Саманта Хант

ИЗОБРЕТАЯ ВСЕ НА СВЕТЕ

Посвящается Джо.

Все, что могло быть изобретено, уже изобретено.

Чарлз Г. Дьюэлл, глава Патентного бюро США, 1899

ГЛАВА 1

Сначала молния, потом гром. А в промежутке между ними я вспоминаю один секрет. Я был мальчиком, и тоже была гроза. Она как будто что-то бубнила. Может быть — «Попробуй, поймай меня!» А потом гроза склонилась к самому моему уху, как это делал брат Дане, когда горячо и влажно шептал мне что-нибудь по секрету. И заговорила со мной. Хотите знать, что сказала гроза? Попробуйте сами услышать.

Такие вещи, вроде говорящей грозы, со мной случаются нередко. Вот, к примеру, пыль в моем номере. Каждая пылинка, плавая в последнем луче солнца, бледным клинком прорезавшим сомкнутые шторы, что-то говорит. Взгляните на эти пылинки. Они повсюду. Вот напоминание о женщине с Бат-Бич, два дня назад делавшей себе укладку и при этом потерявшей несколько чешуек кожи с головы. Пылинке понадобилось два дня, чтобы сюда добраться, но теперь она наконец здесь. Она попала сюда, потому что отель, где я живу, как липкий лягушачий язык, торчит над Манхэттеном, собирая одну за другой странствующие по городу пылинки. Вот сажа из дымохода. Вот частичка муки из португальской пекарни на Минетта-лейн и ворсинка фетра из галантереи за углом. Вот крошечное напоминание о застенчивом инспекторе-взяточнике. Может, он жил на окраине Куинса. Может, легочная форма инфлюэнцы убила его в 1897 году. Так много «может быть» — и все же она здесь. Как и я сам. Никола Тесла, серб, известный всему миру изобретатель, которого в свое время почтили визитами короли, писатели и художники, борцы в полусреднем весе, ученые всех сортов, журналисты с самыми престижными премиями, послы, меццо-сопрано и балерины. А я кричал распорядителю банкета:

— Живо, принесите нам седло молодого барашка! Принесите нам суфле из европейской камбалы и икру «бель менье»! И картофель «раклет» и фасолевый соте. Макадамские орехи! Лучший бурбон, тоник, грушевый нектар, кофе, чай и побыстрей, побыстрей, прошу вас!

Но все это было давно. Теперь, как правило, никто не приходит. Я прихлебываю свой овощной бульон, прислушиваясь, не постучит ли кто-нибудь в дверь или, хотя бы, не прозвучат ли шаги в коридоре. Чаще всего оказывается, что это горничная обходит номера. Меня здесь забыли. Оставили одного беседовать с грозами и изучать таинственные завитки мертвого праха, кружащегося в последнем луче дневного света.

Я прожил в отеле «Нью-Йоркер» куда дольше всех туристов и бизнесменов, приезжающих в город на совещания, так что мой номер понемногу утратил безликость — главное качество гостиничного декора. Десять лет назад, едва поселившись здесь, я соорудил настенный стеллаж. Полки до сих пор закрывают стену от пола до потолка. Стена состоит из семидесяти семи пятнадцатидюймовых ящиков, а также из множества ячеек поменьше, заполняющих свободные места. Верхние полки так высоко, что даже мне при моем шестифутовом росте приходится держать за дверью шкафа стремянку, чтобы добираться до них. Каждый ящичек выкрашен в темно-коричневый цвет и отмечен наклеенной на переднюю стенку карточкой-паспортом. Этикетки пожелтели от клея.

МЕДНАЯ ПРОВОЛОКА. КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ.

МАГНИТЫ. ВЕЧНОЕ ДВИЖЕНИЕ. РАЗНОЕ.

Ящик № 42.

Он застревает и скрипит в сырую погоду. Когда-то я хотел собрать в нем все свои лучшие идеи. В нем нет ничего, кроме арахисовой шелухи. Слишком опасно записывать мои лучшие идеи.

— Вупс! Не тот ящик! Вупс! — повторяю я это слово.

Одно из любимых моих словечек. Если бы мог, я хранил бы «Вупс» в сейфе у кровати, вместе с «О'кей» и «Ясное дело!», и с документами, официально доказывающими мое американское гражданство.

Ящик № 53 пуст, хотя внутри чувствуется легчайший запах озона. Я принюхиваюсь, глубоко вдыхаю. Мне нужен не озон. Я закрываю № 53 и открываю № 62. Внутри вырезка из газеты, со словами, которые кто-то когда-то сказал о моей работе: «Человечество будет похоже на муравейник, который разворошили палкой. Ждите взрыва восторга!» [1]Взрыв, как видно, уже прогремел и затих.

И это — не то, что я ищу.

Где-то, в одном из семидесяти семи ящиков у меня лежит вырезка из «Нью-Йорк таймс». В заметке фотография изобретателя Гульельмо Маркони, которого несут на плечах восторженные почитатели, а в левой руке у него белый шарф, знаменем развевающийся на ветру. Весь день меня донимали мысли о Маркони. Так часто бывает, когда мне особенно грустно, одиноко, или деньги кончаются. Я закрываю глаза и, сосредоточившись, посылаю Маркони сообщение. Сообщение таково: «Маркони, ты вор!». Я достигаю той степени сосредоточенности, которая позволяет получить мысленный доступ к радиоволнам. Когда невидимые волны проходят сквозь мою голову, я прицепляю к каждой несколько слов: «осел», «червяк» и «брюхоногий» — прилагательное, значение которого я узнал совсем недавно, оно означает улитку или слизняка. Удостоверившись, что словечки надежно закрепились на радиоволнах, я посылаю их к Маркони, который украл мои патенты. Он украл изобретенное мной радио. Украл мою славу. Хотя вряд ли кто-то из нас заслуживал ее. Изобретение не может принадлежать одному человеку.

Потому я и не ропщу.

Я вылезаю из окна и сажусь на карниз, свесив ноги над улицей на высоте тридцать третьего этажа. Это не так-то просто сделать. Рост у меня не маленький. Представьте себе долговязый скелет. Невольно задумываюсь, как будет выглядеть скелет, упавший с тридцать третьего этажа. Я опасливо поглядываю вниз. В давние годы провода сплетались перед зданием в безумную паутину, потому что в те годы любая компания, занимавшаяся электрификацией Нью-Йорка, попросту протягивала собственную сеть по всему городу. Потом она быстро разорялась, или ее вытеснял из бизнеса Дж. П. Морган. Теперь того хитросплетения уже нет. Провода прячутся под землей.

Я не затем сюда вылез. Я и не думаю прыгать. Я не смирился со смертью. Ничего подобного. Я смирился только с тем, что люди ведут себя как люди. Умирать? Ни за что! Я всегда рассчитывал перевалить за сто двадцать пять. А мне еще только восемьдесят шесть. Мне еще осталось тридцать девять лет. По меньшей мере.

— Хуу-ху! Хуу-ху!

Птицы отзываются на призыв. Голуби окружают меня, и от мелькания множества крыльев, отливающих радугой или просто сизых, у меня кружится голова. Птицы подлетают и опускаются передо мной, рядом со мной, голуби садятся прямо мне на голову и на плечи. Зачарованный их оперением — какой точный инженерный расчет! — я теряю равновесие. Ширина карниза — примерно сорок пять сантиметров. Мои плечи чуть наклонены вперед — как раз настолько, чтобы заметить, какая твердая внизу мостовая. Отчаянно глотнув воздух, я прилипаю спиной к холодному камню оконного проема. Несколько голубей испуганно срываются и взлетают над Восьмой авеню, над Манхэттеном. Я перевожу дыхание и смотрю, как они летят. Смотрю, как они пренебрегают гравитацией, землей и расстоянием. И лопатки у меня зудят от знакомого ощущения выросших крыльев. Но я не покидаю своего окна. Я уже давно знаю, что не способен летать.

На своем карнизе я устроил маленькую лечебницу для раненых и престарелых голубей. Несколько потрепанных коробок, клочки газеты… Вот новичок на одной ноге — от второй осталась яркая розовая культя. Я вижу, что ему больше не требуется перекись водорода, пузырившаяся вчера на ранке. Я оставляю его в покое и наклоняюсь, чтобы ощупать пальцами крыло другого. Сустав под наложенной шиной наконец вправился, и я с облегчением выпускаю птицу, чтобы накрошить голубиный корм.

— Привет, милые!

Нью-Йорк на такой высоте затянут серой дымкой с легчайшим оттенком синевы. Я втягиваю носом воздух.

— Холодает, а? — спрашиваю я у птиц. — И как вы нынче намерены развлекаться в Нью-Йорке? — Отель всю неделю бурлил, готовясь к праздникам. — Что, никаких планов? Нет, у меня тоже нет.

Я встаю, вглядываясь в темнеющее небо.

— Хуу-ху? — это вопрос.

Я вглядываюсь в небо и гадаю, появится ли Она сегодня.

— Хуу-ху?

Прожив пятьдесят девять лет в Нью-Йорке, я в совершенстве наладил отношения с голубями, а также и с Нью-йоркскими воробьями и скворцами. Но особенно с голубями. С людьми мне гораздо сложнее.

Я долго сижу на карнизе с птицами, ожидая, не появится ли Она. Становится совсем холодно. Последние лучи солнца гаснут в небе, а изнанка облаков светится воспоминанием о них. Потом гаснут и облака, и то, что недавно было ясно, теряет определенность в темнеющем небе. Птицы и камни соседних зданий окрашиваются в более глубокие оттенки цветов. Птица пересекает луч моего зрения. Я не позволяю себе поверить, что это Она.

— Хуу-ху?

«Не смотри», — предостерегаю я свое сердце. Это не Она. И все-таки я смотрю. Яркий щеголь с оперением, отливающим лиловым и зеленью. Не Она.

Она — светло-серая с белыми кончиками крыльев, и Ей на ухо я нашептываю все свои сомнения. За эти годы я рассказал Ей о своем детстве, о прочитанных книгах, об истории сербских боевых песен — пересказал мечты о землетрясениях, о бесконечных застольях и островах, об изобретениях, несбывшихся замыслах, о любви, архитектуре, поэзии — обо всем понемногу. Времени хватало. Как это ни глупо, я считаю Ее своей женой, или чем-то вроде жены, насколько у изобретателя может быть жена, насколько птица, умеющая летать, может любить человека, летать не умеющего.

Она часто позволяет мне погладить себя по головке и шее указательным пальцем. Она даже сама подставляет головку. Я провожу пальцем по оперению и чувствую мелкие косточки головы, тонкую кальцитовую клетку, построенную для защиты кусочка магнетита внутри ее. Чудесный минерал дает силу моей системе переменного тока. Он же дает птицам чувство направления, тянет на север, подобно компасу, позволяя им всегда находить путь домой.

Я не видел дома тридцать пять лет. Дома больше нет. Никого не осталось. Мой бедный разоренный городок Смиляны — в стране, которая когда-то называлась Лика, потом — Хорватия, потом — Югославия.

— У меня нет крыльев, — говорю я птице, примостившейся на карнизе рядом со мной. — И нет магнетита в голове.

Я постоянно страдаю от этих недостатков конструкции, особенно в последнее время, когда я начал стареть и все чаще вспоминаю Смиляны.

Одно изобретение того времени — из первых моих изобретений — показывает, как уходит со временем ясность мысли. Когда-то я был умен. Когда-то мне было семь лет. Вот как пришло мне в голову то изобретение: Смиляны — маленький городок, окруженный горами, реками и деревьями. Мы жили на ферме, где разводили скот и выращивали овощи. Рядом с домом стояла церковь, священником в которой служил мой отец. В этом естественном окружении слух мой был настроен на звуки иного рода: шаги по проселочной дороге, дождевые капли, падающие на горячий круп лошади, желтеющие листья.

Однажды ночью я услышал за окном своей спальни оглушительное жужжание тысяч крылышек насекомых, гудящих в унисон. Я сразу узнал этот звук. Он сопровождал ежегодное возвращение жуков, которых в Смилянах называли майскими, а в Америке зовут июньскими жуками. Движение насекомых, их неиссякаемая энергия всю ночь не давали мне уснуть, и я размышлял, обдумывал и составлял схемы. Я метался на постели, представляя, какие возможности таятся в этих жуках. Наконец, перед самым восходом, я тихонько выбрался наружу, не потревожив спящих родных. Я захватил с собой стеклянную банку из-под тушеных овощей. Банка была почти такого же объема, как моя грудная клетка. Я скинул башмаки — земля была еще сырой. Я босиком обходил улочки городка, останавливаясь у каждого куста и невысокого дерева, кишащего майскими жуками. Их коричневые тела во множестве копошились в листве и тихо гудели. Собирать их было легко. Я снимал урожай жуков, иногда по десятку с одного листа. Их жесткие крылья звонко стучали по стеклу и по спинкам других жуков. При таком изобилии я мигом наполнил свою банку.

Я вернулся в свою сосновую лабораторию и взялся за работу. Сначала, соорудив простую систему передающих колес, я получил двигатель, нуждавшийся в энергии. Потом я рассмотрел насекомых в банке и выбрал самых бойких и сильных с виду. Я прикрепил своих лучших жуков к колесу, капнув им клея на брюшко, и отошел. Клей держал крепко, им было не вырваться из упряжки. Я прождал минуту, и за эту минуту мысли мои омрачились. Может быть, думал я, насекомые в шоке? Я умолял жуков: «Летите!» Не летят. Я щекотал их прутиком. Не летят. Я в досаде топнул ногой и хотел уже утешиться после провалившегося опыта вкусным завтраком, когда двигатель наконец начал вращаться. Сначала медленно, как пробуждающийся гигант, но когда насекомые поняли, что ведут общую борьбу, скорость возросла. Я победно подпрыгнул, и мне тотчас же представилось видение будущего, где человечество избавлено от трудов, а все тяжелые работы выполняет мир насекомых. Я не сомневался, что мое видение сбудется. Двигатель вертелся и жужжал. Ослепительное зрелище, и несколько минут я купался в его сиянии.

За время, которое потребовалось для реализации моего изобретения, мир проснулся. Я слышал голоса животных на ферме и голоса людей, принимающихся за утреннюю работу. Я думал, как обрадуется мама, когда я скажу, что ей больше не придется доить коз и коров, потому что я изобрел систему, в которой обо всем позаботятся насекомые. Я восторженно скакал при этой мысли, когда в лабораторию вошел Вук — мальчик, несколькими годами старше меня. Вук был противный мальчишка, сын военного. Он со мной не дружил, а, как многие городские мальчишки, любил от нечего делать дразнить меня и портить все в лаборатории, которую я устроил среди деревьев. Но в то утро я был так счастлив, что обрадовался даже Вуку. Мне нужен был свидетель моего торжества. Я быстро объяснил ему, какой переворот в истории человечества совершил, как открыл способ использовать энергию насекомых — дешевый и неиссякаемый источник силы.

Вук выслушал, взглянул пару раз на двигатель с майскими жуками, который к тому времени вращался с впечатляющей скоростью. Вук жестко прищурился, скривив толстые губы. Когда я закончил лекцию, он кивнул и подошел к банке. Откручивая крышку, смотрел на меня в упор, словно подначивая его остановить. Вук запустил лапу с грязными ногтями в массу нашего великого будущего и вытащил полную горсть жуков. Я еще не успел осознать грозящей нам катастрофы, а Вук уже поднес кулак ко рту, открыл свою жуткую пасть и начал жевать. Мне никогда не забыть этого хруста. Панцири насекомых лопались у него на зубах, черные лапки скребли по его белому подбородку, сражаясь за жизнь. Варварский конец моих великих замыслов — с тех пор я не мог даже смотреть на майских жуков. Я отбежал к ближайшей сосне, и меня вырвало.

Птицы на карнизе удовлетворенно воркуют, их голоса похожи на рокочущий вдали океанский прибой. Я забываю Вука. Я забываю все размышления о человечестве. Я даже забываю о том, что искал в своей стене ящиков, пока, при взгляде на небо, память не возвращается.

Двенадцатого декабря 1901 года Маркони послал сообщение через океан. Сообщение было очень простым. Всего одна буква — «С». Это «С» добралось из Корнуолла в Англии к канадскому Ньюфаундленду. Оно пролетело по воздуху без проводов, напрямик через горы, дома и деревья, и мир решил, что нет предела чудесам. И мир был прав. То был великий миг. Вообразите — письмо через океан без провода!

Но важнее другая дата, восемью годами раньше, в октябре 1893-го. Молодой Маркони сидел в переполненном кафе и старательно переводил опубликованную и переведенную на многие языки статью, написанную мной. В той статье я точно и подробно описал свою систему для беспроводной передачи энергии и сообщений. Маркони лихорадочно списывал.

Чтобы согреть руки, я ласкаю голубя. Сквозь ткань моего старого костюма просвечивает кожа на колене. Я — неудачник. Я дал миру переменный ток. Я дал ему радары, дистанционное управление и радио и ничего не просил взамен — поэтому ничего и не получил. А вся слава досталась Маркони. Маркони создал вокруг себя шумиху и важничал так, будто невидимые волны, кружащие вокруг Земли — его собственность.

Честно говоря, радио — вредная штука. [2]Я-то знаю. Я — его отец. Я никогда его не слушаю. Радио отвлекает человека, мешает ему сосредоточиться.

— Хуу-ху?

Нет ответа.

Придется идти Ее искать. Уже темнеет, и до Брайант-парка не так легко дойти, как бывало раньше, но я не успокоюсь, пока не повидаюсь с Ней. Просунув ноги вперед, я сползаю с подоконника и возвращаюсь в отель. Беру мешочек арахиса и направляюсь к парку, где часто бывает моя любовь.

Иду я медленно. Улицы заполняются нью-йоркскими гуляками. Я спешу, но на тротуаре полно дурацких ловушек. Какой-то джентльмен останавливается, чтобы высморкаться в грязный платок, и я резко сворачиваю влево, а там хохочет, запрокинув голову, женщина с жемчужными сережками в ушах. От одного взгляда на эти жемчужины у меня сводит зубы и челюсти каменеют. Обходя эти препятствия, я старюсь избавиться от мыслей о Маркони. Сбежать от вопроса, который все повторяется у меня в голове с каждым шагом по плитке мостовой. Вопрос такой: «Если это твои патенты, Нико, почему Маркони отправил слово — нет, не слово, а букву, — почему он раньше тебя отправил букву через океан?» Я ускоряю шаг. Я почти бегу. Проклятые микробы. Я оглядываюсь через плечо — не гонится ли за мной вопрос. Надеюсь, мне удалось от него оторваться.

Нью-йоркские улицы вьются между башнями небоскребов. Большинство заведений на первых этажах уже закрылись на ночь: «Барбизонский трикотаж» и «Салумерия Конте», в которой громадные помидоры прикрывают подсохшие итальянские колбаски. «Канцтовары и табак Сантангло», обувной магазин Вассерштейна, «Морские карты и гравюры Джунга». Универмаг Вэйдсмита. Все закрыто на выходные. Мои каблуки щелкают по мостовой все чаще, в нарастающей панике. Я боюсь, что вопрос настигнет меня, и еще больше боюсь, что меня настигнет ответ на этот вопрос. Я снова оглядываюсь. Обязательно надо сегодня вечером найти Ее.

Я сворачиваю за угол, и вопрос тут как тут, поджидает меня, покуривая и читая газету. Я огибаю закусочную и вижу вопрос, сидящий там в одиночестве над миской куриного бульона.

«Если это твои патенты, Нико, почему Маркони раньше тебя послал через океан беспроволочное сообщение?»

У меня зуд от этого вопроса. Я решаю сосредоточиться на новом проекте, чтобы отвлечься. Двигаясь к северу, я составляю список слов на букву «С» — список слов, которыми можно было расшифровать первую беспроводную передачу Маркони:

1 саблезубый

2 саботаж

3 святотатство

4 серый

5 свинство

6 слюна

7 сырость

8 сражение

9 сок

10 саркома

11 сарказм

12 свирепость

13 сопливый

14 струпья

15 сухотка

16 слямзить

17 свинья

18 скандал

19 скудоумие

20 скудость

21 страх

22 скатология

23 снобизм

24 скорпион

25 скупость

26 скряга

27 скупец

28 скандалист

29 сумасброд

30 совесть

31 свалка

32 сволочь

33 сброд

34 самовлюбленность

35 сквалыга

36 стервец

37 скунс

38 слизняк

39 сухарь

40 себялюбец

41 скудоумный

42 собака

43 своровать

44 скверный

45 самозванец

46 стяжатель

47 скотина

48 стоп

стоп

стоп.

Маркони не виноват. Но если он не виноват, нужно решить — кто виноват.

Около десяти лет назад Брайант-парк перепланировали. Извилистые дорожки спрямили и оградили цветочными бордюрами из многолетников. А когда-то здесь был бассейн, ограниченный пятидесятифутовыми стенами с восточной стороны. Он был наполнен тихой молчаливой водой — маленькое море посреди Нью-Йорка. Проходя через парк, я начинаю мерзнуть. Меня трясет. Как будто я вошел не в парк, а в тот старый бассейн.

Вопрос давит мне на грудь, словно тяжесть сомкнувшейся воды. Я высматриваю над головой Ее, стараясь уловить последние отблески света в небе. Я пытаюсь всплыть на поверхность, но мешает слабость в коленях и вопрос: «Почему честь изобретения радио досталась Маркони?» Бассейна уже много лет как не существует. И все-таки я барахтаюсь, выплывая из глубины. Мышцы онемели, одряхлели. Мне всего восемьдесят шесть. Когда успело состариться мое тело? Ноги у меня дрожат. Мне стыдно за свои колени. Если Она сегодня не появится, ответ станет совершенно ясен. Почести достались Маркони, потому что я их не принял. Да, я изобрел радио, но что толку с изобретения, существующего только у кого-то в голове?

Я выговариваю «Хуу-ху!» и жду в глубине, пока сквозь воду над головой не донесется шорох крыльев, трепет крыльев с белыми кончиками.

— Хуу-ху! Хуу-ху!

Ее появление открывает дверь, впуская свет, и я снова стою на сухой земле Брайант-парка. Она здесь. Я глубоко вздыхаю. В парке мир и тишина. Она опускается на голову Гете, который стоит здесь в бронзе и, кажется, не возражает против прикосновения Ее легких лапок.

Мы одни. Язык у меня связан, я не знаю, как начать. Сердце горит огнем.

— Я ждал тебя в отеле, — говорю я.

Она не отвечает, но поглядывает на меня оранжевым глазком, глазком, который помнит меня еще без седины, помнит время, когда я тоже был красив. Наши встречи начинаются по-разному. Бывает, я Ее не слышу. Она похожа на светлую мысль, когда сидит на макушке у Гете. Грудка у Нее вздувается с каждым вдохом. От волнения мне трудно разобрать, что она говорит.

— Может, хочешь арахиса? — спрашиваю я, вынимая из кармана пакетик. Я осторожно рассыпаю орехи перед пьедесталом статуи и снова сажусь.

Она здесь. Все у меня будет хорошо. Воздух полон Ее восторгом. Все в порядке, даже когда замечаю, что вопрос украдкой выбрался из кустов и уселся рядом со мной на скамью. Теперь в нем нет угрозы — просто назойливый сосед, к которому я давно привык. Я заставляю свои мысли умолкнуть и тогда слышу ее.

— Нико, кто это с тобой? — спрашивает Она.

Я оборачиваюсь к нему. Вопрос занял все свободное место на скамейке и теснит меня, прижимаясь к моему бедру. Вопрос представляется сам.

— Если патенты принадлежат Николе Тесле, почему заслугу изобретения радио приписали Маркони?

— Хм-м, — отвечает Она. — В самом деле, хороший вопрос.

Она расправляет крылья, перелетает через голову Гете, через кончик его здоровенного носа, вниз и опускается туда, где я приготовил для Нее скромный ужин. Она приступает к еде, аккуратно расклевывая один орешек. Она поднимает головку. Воплощение точности.

— На этот вопрос есть много ответов, но что думаешь ты, Нико?

Рядом с ней ответ дается просто.

— Должно быть, это потому, что я это допустил, — говорю я наконец в Ее присутствии, сумев взглянуть правде в глаза. — В то время я не мог тратить месяцы и годы на разработку идеи, о которой я уже знал, что она будет работать. Мне нужно было поразмыслить над другими проектами.

— Да, размышлять ты всегда умел, — говорит Она. — А вот довести идею до ума — для тебя камень преткновения. А мир требует доказательства гениальных изобретений. Думаю, тебе это известно.

Она расхаживает по основанию пьедестала. Я замечаю в Ее походке легкую заминку.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я.

— Нормально. — Она оборачивается ко мне, пристально смотрит и меняет тему: — Но есть еще вопрос о деньгах.

— Да. Я никогда не хотел верить, что изобретение требует денег, но в последнее время обнаружил, что хорошие идеи не приносят дохода.

Она улыбается моим словам.

— Ты уже семьдесят раз мог бы разбогатеть, — напоминает Она.

— Да, — соглашаюсь я, — это верно.

— Ты предпочел свободу. «Я не потерплю вмешательства каких-то там экспертов», [3]— говорил ты.

Теперь мой черед улыбнуться.

— И в самом деле. — Я нагибаюсь к Ней. — Кто может владеть невидимыми волнами, идущими по воздуху?

— Верно, а все же каким-то образом люди то и дело становятся хозяевами неосязаемых вещей.

— Которые принадлежат нам всем! Никому! Маркони, — я сплевываю, чтобы напомнить Ей, — всегда был изобретателем вдвое хуже меня.

Она ерошит перышки и смотрит на меня, не мигая. Я втягиваю голову в плечи, чтобы замять последние слова, грубый промах.

— Маркони, — напоминает Она, — уже шесть лет как умер.

Она уставилась на меня пустым взглядом, и я стараюсь, ради Нее, вообразить Маркони в ситуации, где он проявляет благородство. Ласкает детей или заботится о престарелых родителях. Пытаюсь представить, как Маркони останавливается полюбоваться цветущим полем лилового мышиного горошка. Маркони нагибается, вдыхает аромат, улыбается, но все равно в его левой руке мне видится белый шарф, развевающийся на ветру как знамя победы.

— Прошу тебя, — наконец заговаривает Она, — не будем вспоминать об этой старой истории, милый.

Ее глаза по-прежнему не мигают. Она говорит со мной, и Ее слова как гром, как молния, испепеляющая мои горькие мысли о Маркони.

Брайант-парк похож на сон. Мы одни, вопрос ускользнул прочь от своих ответов. Она заканчивает свой ужин, а я тем временем наблюдаю, как в остывающем воздухе становится заметным пар дыхания.

— Холодает, — говорю я Ей.

— Да.

— Может, ты переберешься в отель? Я могу устроить для тебя на подоконнике отдельную коробку. Там будет теплее. Завтра Новый Год.

Она обдумывает предложение. Она мало похожа на других птиц, толкущихся у меня на подоконнике.

— Пожалуйста. Я беспокоюсь.

— Хм-м.

Она задумалась.

— Возвращайся со мной в отель.

— Прошу прощения? — произносит низкий мужской голос. Голос явно принадлежит не Ей.

Я поднимаю глаза. Передо мной усталый полицейский. Голова у него почти такой же величины, как у бронзового Гете. Плечи втрое шире моих. В руках у него тяжелая дубинка ночного патрульного. Не увидев поблизости других людей, он, как видно, решил, что я обращаюсь к нему. Эта мысль смешит меня.

Любой проходящий мимо человек решил бы, что я, сидя один в пустынном парке, разговариваю сам с собой. Вот что мешает мне иметь дело с большинством людей. Их слух и зрение, да и все их чувства настроены принимать информацию в очень узком диапазоне частот. Я, как могу, собираюсь с духом.

— Глаза в глаза тебе сейчас не я ль гляжу проникновенно, и не присутствие ль вселенной незримо явно возле нас? [4]

— Бога ради, о чем это вы? — спрашивает полицейский.

— Гете, — поясняю я, кивая на статую за его плечом.

— Двигай-ка домой, старикан. Поздно уже и холодно. Ты здесь до смерти простудишься.

Старикан! Она все еще сидит на углу пьедестала бюста. Голову отлил Карл Фишер в 1832 году, затем она какое-то время находилась в Гете-клубе, здесь, в Нью-Йорке, а потом они передали ее в музей искусств Метрополитен. Музею она была ни к чему, потому он несколько лет назад «пожертвовал» ее Брайант-парку. Голову Гете гоняли с места на место почти столько же, сколько меня.

— Я-то знаю, каково тебе, — обращаюсь я к голове.

Гете молчит.

— Давай, старина, — говорит полисмен, нагибаясь, чтобы ухватить меня за локоть.

Кажется, меня выпроваживают из Брайант-парка.

— Этот шут понятия не имеет, кто я такой, — говорю я ей. — Он принимает меня за бродягу.

Она присматривается ко мне, словно мерку снимает. Она одна все видит сквозь наслоения прожитых лет. Она гордится мной.

— Почему ты ему не скажешь? — спрашивает она. — Ты изобрел радио и переменный ток.

Гете наконец вступает в разговор.

— О, да! — произносит он саркастически. — Не сомневаюсь, он бы вам поверил.

Полицейский никого из них не слышит. А если бы и слышал — Гете прав, он не поверил бы ни единому слову.

— Вы, верно, король Англии, — говорит коп. — Мы здесь каждую неделю подбираем с десяток королей Англии.

Он обхватывает мой локоть своей медвежьей лапищей и направляет меня прямо к выходу из парка. Я остро чувствую, что сопротивление бесполезно.

— Ты со мной? — окликаю я Ее, но, обернувшись к пьедесталу, вижу, что Ее уже нет. Единственное, в чем не приходится сомневаться — крепкая хватка полицейского. Голубка моя улетела, захватив с собой все, что я знаю — отель «Нью-Йоркер», Смиляны, голубей, мою жизнь знаменитого изобретателя.

* * *

— Вы меня об этом уже спрашивали.

— Да, но мы просто хотим удостовериться. Итак, вы утверждаете, что не помните, чем занимались 4 января, и в то же время уверяете, что наверняка не заходили в этот день к мистеру Николе Тесле, бывшему в то время постояльцем вашего отеля. Мы хотели бы знать, почему вы так уверены, что не были у него, если вы не помните, чем занимались?

— Понимаю.

— Почему бы вам не рассказать нам все, что вы помните?

— Мистер Тесла не сделал ничего плохого.

— Почему бы просто не рассказать нам, что вы помните?

ГЛАВА 2

Бог сказал: «Да будет Тесла», и стал свет.

Б. А. Беренд

— …Эгей? Эй?

Действие эпизода на этой неделе начинается в Богемии, в глуши, в глубине лесов (скрип),не нанесенных на карту, над рекой (шорох),из которой никто не испил воды, а все следы человеческого жилья поглотили (шелест)заросли. Именно сюда упрямец Франк Дэвис привез молодую жену! Не оборвется ли медовый месяц раньше времени? Ха-ха! Но постойте? Что я слышу? Тук-тук. Тук-тук. Звук долетает из чащи, такой густой, что даже открытые в ней тайны никогда не выходят из нее живыми. Ха-ха-ха-ха! Тук-тук-тук.

— Эй, Франк? — тонкий испуганный голосок Дельфины Дэвис раздался в темноте под деревьями.

Он доносится с поросшего мхом пригорка, где они с Франком устроили пикник. Потом Дельфина задремала, а проснувшись, не увидела рядом Франка. А солнце уже склоняется к горизонту.

— Франк! — Дельфина заорала бы, если бы умела. — Франк!

— Дельфина! — слышит она в ответ. Голос доносится издалека, но теперь хотя бы ясно, куда идти.

Глубоко вздохнув, она шагает в лес и на минуту замирает.

— О, как здесь темно. Я ничего не вижу!

Ву-у-у — у деревьев черные стволы, а густое переплетение странной листвы не пропускает лучей вечернего света. Едва сделав шаг, она тут же спотыкается:

— Ай!

Как будто кто-то хочет сказать ей: «О Дельфина, не ходи одна в лес!» Ха-ха. Чтобы не упасть, она опирается на толстый ствол дерева.

— Как странно, — говорит Дельфина, — у него теплая кора… — Она отдергивает руку, пораженная необыкновенным деревом. В Богемии все не так, как в Цинциннати.

— Дельфина… — вновь слышит она, и на этот раз голос доносит еще и странный звук: — Худдд! — слышится ей.

Что значит: «Худдд!»? Что он хочет сказать?

Дельфина идет вперед, размышляя на ходу:

— Ну почему он вздумал проводить медовый месяц в глуши Богемии? Все мои знакомые девушки покупают круиз в Нассау или проводят неделю в Париже. Но Франк Дэвис — нет, он не такой, как все мужчины, и, наверно, за это я его и полюбила. К тому же, странное дело, этот лес кажется мне очаровательным, хоть и темноват немножко. Ручаюсь, я навсегда запомню его. Навсегда, — снова повторяет Дельфина и вздыхает, потому что именно этот девиз они заказали выгравировать на внутренней стороне обручальных колец. Навсегда! Ха-ха-ха-ха!

Дельфина идет все дальше, и вот уже и она слышит звук: «тук-тук-тук».

— Должно быть, это Франк!

Ш-ш, ш-ш, ш-ш!

Земля под ногами хватает ее за пятки, словно старается удержать. Храбрая и глупая Дельфина идет на шум.

— Давайте, ребята. Живей за работу!

— Нет, хозяин, мы больше на вас не работаем. Наши боятся. Слишком… слишком много… — Здоровенный славянин-лесоруб умолкает, его пробирает дрожь. Дельфина подсматривает из-за большого дерева. Широкие плечи крестьянина поникли, топор падает у него из рук. Когда он наклоняется, чтобы его подобрать, надсмотрщик поднимает над его головой плетеный хлыст.

— Ах! — Дельфина ахает и поспешно зажимает рукой рот.

Крак! Хлыст с треском опускается на спину лесоруба.

— Берись за работу! И чтоб я больше не слышал никаких глупостей об оживающих по ночам деревьях-людоедах. Фу, свиньи! Эти деревья — золото! Чистое золото, говорю тебе. Руби, — давай!

Дельфина замирает. Деревья-людоеды! Она отступает на шаг от ствола и натыкается на другой. Она торопливо отворачивается, и при этом замечает что-то блестящее на земле под корнями. Она хватает вещицу. Знакомая форма…

— Франк!

Это обручальное кольцо Франка. Она сама его подарила всего несколько дней назад. Она ощупывает внутреннюю сторону кольца. «Навсегда». Ха-ха-ха-ха! (Треск.)

Дельфина, вскочив на ноги, мчится сквозь чащу, натыкаясь на деревья. Ветви хватают ее за волосы (скрип)и за одежду. Огромные деревья словно смыкаются, преграждая ей путь, и… Ох, нет, Дельфина! Она спотыкается, и падает наземь в тот самый миг, когда скрывается солнце, и вопит:

— А-а-а-а!

Луиза выключает радио, обрывая вопль и сатанинский смешок чтеца. На мгновенье она застывает, вцепившись в движок настройки, оглядываясь через плечо. Кожа на спине покрывается мурашками, словно крошечная армия с острыми штыками марширует вдоль хребта. Спину покалывает. Луизе хочется слиться с мебелью. Ей страшно двинуться с места — вдруг голодный дуб пробрался в комнату у нее за спиной.

Щелчок переключателя погружает комнату в чудесную плотную тишину. Но Луиза мысленно еще следит за событиями в радиоприемнике. Корни деревьев попытаются затянуть Дельфину в глубь земли, и мерзкий надсмотрщик скоро будет заживо проглочен деревьями в наказание за свою алчность. На глазах у Дельфины земля посыплется в его разинутый в крике рот. Дельфина, скорее всего, уцелеет, а может быть, и Франк тоже — все зависит от того, что у него за роль. Если он останется жив, то явится спасти Дельфину в последний момент, когда деревья-людоеды уже сожмут ее в голодных объятиях, срывая с нее шелковую сорочку.

Луиза всегда знает заранее, чем закончится сюжет. И все же часто она слушает дольше, чем следовало бы. Затерявшись в повествовании, она, как дура, замирает от страха. Боится даже встать с кушетки, чтобы выключить радио, как будто тем самым она подставит беззащитную спину мальчику-пауку, задумавшему затянуть ее в свою паутину, или пришельцам, явившимся на космическом корабле, чтобы похищать молодых женщин, способных продолжить их кошмарный род, или безумному мяснику, который на грани разорения и потому притаился за дверью с топором, готовый превратить Луизу в грудинку, вырезку и лондонское жаркое. Свернувшись клубком на кушетке, она накрывает голову подушкой и тихонько напевает «Выкатывай бочонок, мы будем веселиться», чтобы заглушить все эти вопли, внезапные вздохи органных труб и скрип дверей, что, словно по волшебству, потрясая и ужасая, исходят из маленькой коробочки радиоприемника. Она, обмирая, ждет, пока начнется «Час музыки „Магна мотор“», пока первые такты «Египтянки Эллы» не уверят ее, что комната очищена от всех злодеев.

Это нелепо, и Луиза не так глупа, чтоб этого не понимать. В свои двадцать четыре года она считает себя вполне искушенной особой во всех остальных отношениях. Остроумная молодая обитательница мегаполиса, прямодушная, скептичная и мудрая, с отчаянной слабостью к кошмарным историям, которые передают по радио. Она знает, что скрип двери — вовсе не скрип двери, а просто кто-то на студии старательно водит хлопковой нитью по резинке. И все равно каждый вечер пугается. До мурашек по коже. До озноба. И куда улетает ее здравый смысл — в окно и на улицу, теряется среди городского шума и огней Нью-Йорка.

Эти страхи — досадный побочный эффект любви Луизы к радио. Началось все просто. Маленькой девочкой она спросила отца, каким образом столько людей, столько голосов помещаются в таком маленьком ящичке.

— Думаю, нам нужно потолковать, — сказал отец и провел ее на кухню, где совершались самые серьезные семейные дела. Там, за столом, он стал объяснять, а Луиза слушала, разинув рот, потому что объяснение Уолтера вместо того, чтобы рассеять тайну, заменило ее другой, еще более загадочной. Миниатюрные актеры, втиснутые в радио — это было нелепо, но понятно. Волшебные волны, путешествующие вокруг Земли, неся с собой скрытые звуки и тайные послания, ожидающие, пока их расшифруют в комнате Луизы? Это была настоящая тайна.

И Луиза в детстве проводила часы перед панелью настройки, всматриваясь в воздух и стараясь разглядеть в нем эти неуловимые волны. Она ни разу ничего не увидела, но эти часы у приемника переросли в нечто — в приверженность к радиопостановкам. Ужасы, любовные истории или приключенческие сериалы — все равно. Луиза любила все.

Уолтер часто ее поддразнивал.

— Моя радиодочка, — смеялся он, и не потому что сам не любил хороших историй — любил. Но просто он предпочитал находить их в книгах или в собственной памяти. Так было до 30 октября 1938 года, до того самого вечера, когда сам Уолтер поддался чарам радио.

Леди и джентльмены, я должен сделать важное сообщение. Как ни трудно в это поверить, наблюдения ученых и свидетельство наших собственных глаз ведут к неизбежному заключению, что эти странные существа, опустившиеся сегодня на поля Джерси — авангард армии вторжения с планеты Марс.

Уолтер отложил книгу. Марсиане, по-видимому, двигались на Нью-Йорк.

— Может, мы сумеем добраться до вокзала, — сказала Луиза, — а оттуда уедем на север.

Уолтер в изумлении уставился на дочь:

— Бежать?

— Да? — вопросительно отозвалась она.

Кажется, у него были другие планы.

— И лишиться возможности увидеть, наверно, самое удивительное зрелище на нашем веку? Лу, это ведь пришельцы из космоса!

— Но, папа, — настаивала она, — сообщили, что они мечут огнем в мирных жителей.

— Милая, — отозвался он, явно разочарованный в ней, — возможно, по их обычаям принято метать огонь вместо «Здравствуйте». Ты меня удивляешь. — Он поднял одну бровь, прежде чем изложить ей свой план. — Собери самую теплую одежду. Мы сегодня заночуем на крыше.

Уолтер обладал потрясающим талантом убеждать людей, и в первую очередь свою дочь, одним только взглядом. Когда он был взволнован, глаза у него сияли, как у ребенка или как у Иисуса на церковных открытках.

И они отправились наверх.

Луиза и Уолтер устроили себе гнездышко из одеял и теплых пальто. Уолтер сидел, глядя в небо, а Луиза уютно устроилась, положив голову ему на колени. Над ними кружили птицы, их красавцы голуби — Уолтер устроил на крыше голубятню.

И ничего особенного не случилось. К удивлению Луизы, Уолтер не был разочарован, узнав наутро, что вторжение было выдумкой. Зато было приключение. И неважно, что в тот раз ничего не случилось, сказал он Луизе, все равно когда-нибудь это произойдет. Возможно, очень скоро.

Выключив радио и заглушив вопли Дельфины, Луиза с минуту обводит взглядом комнату, убеждая себя в надежности стен. Ни она, ни Уолтер не наделены особым талантом к ведению хозяйства. В гостиной царит разгром. В одном углу Луиза несколько месяцев назад начала строить карточный домик. Он уже вырос так высоко, что она опасается подходить близко, чтобы не обрушить постройку. Так он и стоит, в окружении разбросанных по полу не использованных карт. У подножия дивана — неряшливая стопка отцовских воскресных газет, скопившихся с сорокового года. «Американское судно „Грир“ атаковано германской подводной лодкой» — гласит один из заголовков, а следом длинный список погибших, продолжающийся изо дня в день в новых газетах. Газеты в зависимости от возраста меняют цвет от бледно-желтого до коричневого. Вдоль стен гостиной разномастные книжные полки ломятся под тяжестью книг. В доме, где вырос Уолтер, имелась всего одна книга — секретное пособие для женатых под названием «Метод ритма», так что теперь он заядлый книгочей и собирает все подряд, от биографий до французских романов, от словарей русского языка до голландских книг по кулинарии. Книги скапливаются стопками на полу, поднимаются крепостным валом вдоль стен. Мебель напоминает миниатюрную цитадель на острове в море книг и всякого хлама. На крышке пианино — кладбище использованных чашек и блюдечек, внутри которых продолжается эксперимент по выращиванию плесени: в одних она покрывает пленкой недопитый чай, в других жидкость просто высыхает и образует растрескавшуюся красноватую пустыню, мини-Сахару, в которой воображение Луизы рисует арабского шейха, переходящего ночами от одного гаремного шатра к другому — от чашки к чашке. Две кушетки цвета карамели набиты конским волосом и в дождливую погоду ощутимо попахивают конюшней. Они стоят по сторонам оконной ниши, выходящей на Пятьдесят третью улицу. Множество пар изувеченной обуви обороняют диван — часовые, оставшиеся навсегда там, где их скинули после работы и забыли Луиза или ее отец. Радио светится золотым глазком, озирая этот пейзаж с высоты секретера, принадлежавшего некогда самому Мелвилу Дьюи, изобретателю десятичной системы Дьюи — во всяком случае, так уверял старый однополчанин Уолтера, от которого они получили этот секретер в оплату давнего долга.

На памяти Луизы здесь почти ничего не менялось, потому что Уолтеру не по силам заставить себя выбросить что-то, связанное с памятью о матери Луизы, Фредди. Лишившиеся ручек кофейные чашечки, ветхие простыни с такими дырами, что ночью в них можно запутаться ногами, одежду Фредди и даже носовые платки, в которые она, быть может, когда-то сморкалась. Дом, кажется, стонет под всей этой тяжестью, а Луиза не знает, что делать с этими реликвиями. Вот она щупает шаль, принадлежавшую когда-то Фредди.

— Мама? — она не слишком хорошо представляет, что значит это слово. Немного тоски, немного страха и острое чувство, что лучше об этом не спрашивать.

В ее собственной комнате стоит кровать, висит картинка в рамочке — сборщики тюльпанов в Голландии, и еще есть письменный стол и стул с прямой спинкой. Это единственная комната в доме, где хоть как-то поддерживается порядок. Но, в сущности, Луизе нравится перебирать домашний хлам, обнаруживая в нем сокровища и диковинки, так что она провела пограничную черту по порогу своей спальни.

— Держись по ту сторону, — приговаривает она, отодвигая подступающие валы мусора.

Уолтер откашливается.

— Ты не спишь? — кричит она снизу и взбегает по лестнице через две ступеньки.

Его спальня в задней части дома, а ее — со стороны фасада. Так что у обоих есть окна — роскошь, которой лишены две маленькие темные и тихие комнатушки, разделяющие спальни.

Он свесил ноги с кровати, но сидит еще в длинных трусах и нижней рубашке.

— Я проснулся, — говорит он, щурясь на дочь.

Из-за всклокоченной шевелюры он напоминает сумасшедшего ученого. Он месяцами обходит парикмахерскую стороной, так что отросшие седые кудряшки свисают ему на затылок. Кожа у него такая пористая, что Луизе вспоминаются церковные мозаики — словно лицо отца составлено из крошечных плиток. На вид Уолтер — полная противоположность Луизе. Он румяный, голубоглазый, конопатый и кудрявый. У Луизы длинные черные волосы, обычно непричесанные. Глаза у нее очень темные, а кожа такая бледная, что незнакомые люди часто останавливаются спросить, не грозит ли ей обморок.

— Привет, милая, — улыбается Уолтер. В нижнем белье он выглядит маленьким и хрупким, как птенец, тянущий головку из гнезда. — С Новым Годом!

— И тебя с Новым Годом!

Луиза целует его в щеку. Им обоим приходится работать в праздничные дни. Он — ночной сторож в публичной библиотеке на Сорок второй улице; Луиза — горничная в отеле «Нью-Йоркер». Она спит ночью, а он днем. Они живут по разные стороны дневного света, а видятся чаще всего в сумерках. Иногда перекусывают вместе, прежде чем распрощаться. Бывает, они сутками не встречаются, и тогда свидание становится радостным сюрпризом. «О, и ты тоже здесь живешь! Как здорово! Пойдем-ка на кухню, выпьем по стаканчику шерри».

Если бы не вечеринка, несколько более роскошная в сравнении с обычными роскошными вечеринками в отеле «Нью-Йоркер», Луиза, пожалуй, и не заметила бы наступления 1943 года.

Она присаживается на кровать рядом с Уолтером, берет его за руку и опускает голову ему на плечо.

— Привет, незнакомец.

Они уже дня два как не виделись. Она опускает взгляд на его ступни. Ужасные лапы, как у тролля, с длинными когтями и шелушащейся кожей. Ступни сторожа, проводящего смену на ногах.

— Ноги у тебя будто в овсяных хлопьях, — говорит она ему.

— Знаю. Подумываю, не съесть ли их на завтрак, — отзывается он и тянет жуткую конечность ко рту. Луиза бросает его руку и спасается от этого зрелища у окна.

— Ты противный, и к тому же тебе пора уходить, а то опоздаешь, — говорит она с безопасного расстояния от кошмарных лап.

Он встает и обеими руками скребет макушку, прежде чем нахлобучить на нее фуражку сторожа. Подходит к окну и становится рядом с ней, оглядывает пожарную лестницу до карниза крыши, потом вдоль веревок для сушки белья переводит взгляд на ряд домов напротив.

— Давай, одевайся, — торопит Луиза.

Уолтер запрыгивает в штаны, натягивает рубаху и втискивает узкие плечи в шерстяное зимнее пальто, которое ему маловато — подарок от бюро невостребованных находок отеля «Нью-Йоркер». Луиза стоит, прислонившись к стене.

— Когда ты так стоишь, ты похожа на свою мать, — говорит он.

«Вечно ему нужно все испортить, — думает Луиза. — Такой приятный был вечер». Верность Уолтера кому-то, кого здесь и нет вовсе, душит Луизу. Она молчит, рассматривая секущиеся кончики своих волос и разделяя их на отдельные пряди. Она устала походить на свою мать.

— Ладно, пока, Лу, — наконец говорит он. — Утром увидимся.

Она остается в его комнате, пока за ним не захлопывается входная дверь. И тогда в доме наступает тишина. Порой безмолвие сводит ее с ума, скребется день и ночь в стену, как ветка дерева по кирпичу. Но чаще это — величайший дар, какой Нью-Йорк может преподнести человеку. Тишина. Закутавшись в одеяло Уолтера, Луиза выходит на площадку пожарной лестницы и с нее — на крышу.

Построенная Уолтером голубятня — маленький сарайчик, только вместо части стен — сетки, и эти сетки открываются. Голубятня одновременно и под крышей, и на свежем воздухе. Насчет голубятни у Луизы с Уолтером полное согласие.

Луиза прищелкивает языком, сообщая птицам о своем приходе.

— Привет, привет!

Несколько голубиных головок выглядывают в окошки из-за сетки. Она открывает дверь голубятни и входит.

— Проголодались? — спрашивает она.

Голуби воркуют.

— Ну, конечно, еще бы! Ладно…

В этот час, в вечернем свете серое оперение птиц с красноватым или зеленоватым отливом окрашивается в густой, дивный синий цвет. Луиза окружена синевой. Синева в тон морозному воздуху. Она вытряхивает пакет семян в маленькие кормушки, чистит и наливает поилки и выходит, оставив дверь отрытой настежь. Она садится. Крыша под ней чуть теплая. Она еще плотнее заворачивается в одеяло Уолтера и откидывается навзничь, чтобы посмотреть, как стая из двух десятков голубей медленно по спирали набирает высоту. Темные птицы на синем небе. Птицы поворачивают все разом, повинуясь древнему порядку почти неслышимых для Луизы приказов.

Потом она сама ужинает консервированным гороховым пюре с солью. Это ее любимое блюдо, и она съедает его под радио. Так она и засыпает, стянув на себя покрывало со спинки дивана. Она не уходит наверх, потому что в окна гостиной светят фонари и Луизе уютно среди теней Нью-Йорка и отцовских вещей.

С утра во рту у нее словно пересохшая резина. Это от гороха. Луиза распахивает дверцу старенького холодильника и заглядывает внутрь. Ни яиц, ни ветчины нет — выдача продовольствия нормирована, — так что Луиза жует кусок тоста, сдобрив его белым маргарином. Масла нет. Махнув рукой на завтрак, Луиза одевается на работу.

Они счастливчики. Уолтер с Луизой живут не в многоквартирном здании, а в маленьком доме, оставшемся Фредди от отца, торговца, нажившего состояние на речных причалах Гудзона в нескольких кварталах отсюда. Он купил этот дом в 1898 году, а потом однажды ночью пропал — стал жертвой конкурентов. Легенда гласила, что наемные громилы разрубили деда Луизы на маленькие кусочки, распихали их по ящикам старого дубового комода и скинули его в реку, где он и сгинул навсегда. Луиза иногда представляла, как он в своем комоде, разделанный на кусочки, считает под водой деньги.

Она не помнила тех времен, когда квартал считался недобрым местом, хотя Уолтер любил рассказывать истории об авеню Смерти, о бойнях, о безнаказанных поджогах, о войне бутлегеров — Голландца Шульца и Колла Бешеного Пса. Луиза не знала, насколько можно верить его рассказам. Уолтер мог часами толковать о банде «крыс», терроризировавшей округу, когда они с Фредди и их другом Азором были молоды. Был там какой-то Мерфи, орудовавший киянкой, и еще Отчаянная Энн Уолш, метко метавшая кирпичи.

— Кирпичи? — переспрашивала Луиза, не находя в кирпичах ничего страшного.

И он отвечал, чуть ли не с пеной у рта, воскрешая свои детские страхи:

— Да, кирпичи! Швыряла их с крыш на головы ничего не подозревающих прохожих. Ты хоть раз видела, как это выглядит?

Разумеется, Луиза отрицательно мотала головой.

Но железнодорожные пути, когда-то тянувшиеся вдоль авеню Смерти, сняли, и теперь она называется просто Одиннадцатой авеню. Бойни по большей части исчезли вместе с запахом крови. Самые ветхие здания в квартале давно снесли, расселив прежних обитателей, ирландцев и немцев, по другим районам. После того как убрали линию надземки, впустив на улицы дневной свет, Адова Кухня, в представлении Луизы, стала вполне приятным местом для ребенка, особенно в сравнении с Адовой Кухней, в которой все еще жил Уолтер. Его Адову Кухню населяли призраки убийц, отбросов и Фредди.

На работу Луиза отправляется через Пятнадцатую улицу, откуда можно подземкой доехать до Восьмой авеню. Чаще всего она ходит на работу пешком. Не так уж далеко, всего двадцать с чем-то кварталов. Но Луиза все еще трепещет перед чудом подземной дороги, поэтому в особенно морозные или непогожие дни она позволяет себе роскошь заплатить пятицентовик и доехать до отеля поездом.

Подходя к станции, она еще наверху ловит запах подземки. Пахнет камнем и пылью. Она ускоряет шаг, заслышав приближение поезда. Он гонит вверх по лестнице теплый воздух, и дыхание туннеля обдает холодную мостовую. Пока Луиза платит за проезд, поезд отходит от платформы. Луиза слышит, как другой пассажир, опоздавший совсем чуть-чуть, протяжно со стоном вздыхает, будто вампир из кино, попавший под первый луч солнца. Когда Луиза выходит на платформу, этот мужчина бормочет себе под нос одно слово: «Чертовпоезд, чертовпоезд, чертовпоезд».

Сводчатый потолок станции выложен миллионами плиток цвета слоновой кости. Отражаясь от них, все звуки становятся холодными, словно они не под Манхэттеном, а в каменных недрах горы, и шум поезда эхом отдается в извилистых скальных тоннелях.

— Чертовпоезд, чертовпоезд, чертовпоезд…

Это звучит беззлобно, почти как молитва.

Движущийся вдали поезд гонит сквозь подземелье непрерывную волну воздуха и приглушенный гул. Луиза старается не обращать внимания на незнакомого пассажира, подозревая, что тот малость не в себе. Она садится так, чтобы не встречаться с ним глазами, и вынимает из сумочки ужасную книжку — «На юте» Ванды Лафонтен. Этот дамский роман кто-то забыл в отеле, и Луиза прибрала его, не сообразив сразу, какой он глупый. Она чувствует на себе взгляд незнакомца и начинает медленно читать, шепотом проговаривая каждое слово. Сосредоточиться на книжке не удается, зато она рада скрыться на ее страницах от чужих глаз. Она снова и снова перечитывает одну и ту же фразу: «Ах! Ой! — вскрикнула пышнотелая девка капитана». Сидящий рядом с ней опоздавший пассажир уставился на ее профиль. Она чувствует его взгляд левой щекой и подбородком.

«Ох, — думает она. — Ох! Может он и сумасшедший, но зато очень хорош собой».

Мужчина примерно одних лет с Луизой. Он отрастил длинные волосы, как у английского поэта. Руки у него большие и грубые. Ногти обкусаны до красных подушечек пальцев и окаймлены черной полосой грязи. Он широкоплечий, а воротник пальто с одной стороны поднят, с другой — небрежно отогнут назад. Он поправляет на переносице очки.

— Луиза Дьюэлл, — говорит он и улыбается. — Привет. Как поживает Мадлен?

— Что? — вырывается у нее. Она впервые видит этого человека.

— Голубка Мадлен. Ты меня не помнишь?

— Нет, извините, не помню.

— Я — Артур Воган. Мы вместе учились в начальной школе. Понимаю, это было давно…

Луиза помнит весь свой класс в начальной школе, но этого мужчину не припоминает. А она бы запомнила такого.

— Вы уверены? — спрашивает она.

— Ты училась в начальной школе Элиаса Хоу на Сорок пятой улице. Твою классную звали мисс Нотт. Так?

— Да, все правильно.

Почему-то от слов этого мужчины Луиза краснеет. Щеки горят. Луиза не привыкла краснеть. У нее солидный опыт в отношениях с противоположным полом, и хотя она не сказала бы, что когда-нибудь была влюблена, но это только потому, что она не хотела влюбляться. Мужчины ее не увлекают; зато ей нравится увлекать их. Она считает себя вполне современной девушкой. Однажды она изумила ухажера, отправившись домой одна, пешком, в десять вечера. Недотрог она не выносит.

— А я никогда не забуду. Тот день, когда ты принесла в класс голубку в плетеной клетке. Для «Покажи и расскажи», — говорит незнакомец на платформе.

— Верно…

Луиза вспоминает, как предупрежденная заранее мисс Нотт кивнула ей, и Луиза взяла стоявшую у задней стены закрытую корзину и поднесла к учительскому столу. Луиза была сама не своя от страха. Она почесала в затылке, прикусила губу. Страшно было стоять перед залом, наполненным не слишком дружелюбными четвероклассниками. Она вспотела и задрожала.

— Начинай, — помогла ей мисс Нотт, и Луиза наконец, с трудом проглотив слюну, сняла с клетки потертую замшу.

Внутри сидела сильная, красивая птица. Оперение отливало радугой, как драгоценный камень.

Кое-кто из ребят зафыркал, потому что голуби в Нью-Йорке так же привычны, как пыль. Луиза открыла дверцу, и птица выпрыгнула на ее подставленный указательный палец. Луиза повернулась с ней к залу.

— Леди и джентльмены, — обратилась она к четвертым классам, как научил ее Уолтер. — Хорошенько рассмотрите эту птицу.

Она постояла, подняв голубку на пальце. Птица была почти вся темно-лиловая, только шейка и лапки необыкновенного нежного темно-розового цвета. Оранжевые глаза окружали тонкие белые колечки. Птичьи глаза смотрели не мигая. Птица взволнованно приседала, вертелась и вытягивала шею, как крошечный ирландец-боксер в драке.

— Леди и джентльмены, — повторила Луиза, хотя перед ней были всего только мальчики и девочки, — пожалуйста, запомните, как выглядит эта птица.

И она повернулась к окну за учительским столом. Сдвинув деревянную защелку, она одной рукой открыла раму, вытянув другую в сторону. Голубь взлетел просто и величественно, как это умеют птицы, а Луиза вернулась забрать клетку. Класс немножко похлопал ей, хотя смысл выступления остался для них загадочным, как радужная шейка голубя.

Он оставался тайной до следующего дня, когда Луиза снова принесла клетку, и в условленный момент мисс Нотт снова кивнула ей, и Луиза, встав перед классом, уже не волнуясь, а с уверенностью опытного фокусника сдернула с клетки замшу. Внутри была та самая птица, которую выпустила накануне Луиза. Она стала объяснять одноклассникам:

— Видите ли, Мадлен — почтовый голубь…

— Как поживает Мадлен? — спрашивал Артур Воган.

— Мадлен умерла, — ответила она.

— О! Извини. — Артур теребит пальцами нижнюю губу. — Хм-м, — произносит он и замолкает.

Луиза ждет. Он еще немножко теребит губу и устремляет взгляд на потолок зала.

— Я все хотел тебя спросить, — наконец заговаривает он, но произносит слова так тихо, что Луизе приходится нагнуться поближе. — С того самого дня я все думал — как голуби находят дорогу домой?

Луиза, покраснев, качает головой. Она понятия не имеет, как голуби находят дорогу домой.

Тоннель наполняется шумом. К платформе подтягивается поезд. Артур и Луиза смотрят, как он останавливается перед ними. Двери шипят, открываясь, и Артур с улыбкой поворачивается к Луизе, предлагая ей войти первой. Она шагает в вагон, с неловкостью ощущая спутника за спиной. Он, будто большой магнит, притягивает к себе ее сердце, легкие, живот.

Поезд трогается рывком. Артур, найдя место для двоих, склоняется к ней, его губы не больше чем в трех дюймах от ее уха.

— Ну, так как же это они? — шепчет он так тихо, что Луиза улыбается.

— Кто? — переспрашивает она, чтобы еще раз почувствовать рядом его губы, его дыхание.

— Голуби. Откуда они знают дорогу домой?

— Я не имею, — выговаривает она как можно медленнее, — ни малейшего представления, Артур.

«Сорок вторая улица! Пересадка с линии „Би-эм-ти на Ай-эр-ти“».

— О! — он садится прямо. — Понятно, — говорит он в полный голос, отстраняясь от нее в разочаровании, словно это он сам хотел найти дорогу домой и надеялся на помощь Луизы. — Ну, по-моему, нам надо это узнать. А ты как думаешь?

Она видит у него в носу темные волоски и восхищается ими. Он взрослый, взрослый во всем: волосы, шрамы, дыхание, очки.

— Как? — спрашивает она.

Он поднимает бровь.

— Пока не знаю. Но я подумаю и расскажу тебе.

Теперь Артур смотрит прямо ей в лицо, и Луиза отвечает таким же прямым взглядом, чуть приоткрыв рот, потому что этот прямой взгляд отличает его от всех знакомых Луизе мужчин, даже от Уолтера. Артур не такой, как другие, он действительно хочет ее увидеть. Она отстраняется, преисполнившись подозрений, как если бы нашла на улице долларовую бумажку. Во всем хорошем, как правило, поначалу подозреваешь ловушку.

Он качает головой, и волосы падают ему на глаза.

«Тридцать четвертая улица. Пенсильванский вокзал. Пересадка на линию „Ай-эр-ти“ и Лонг-Айлендскую железнодорожную линию».

— Моя остановка. Мне выходить, — говорит она.

— Ну, ты подумай об этом. И дай мне знать, если что надумаешь, — просит он.

— Ладно, обязательно, — обещает она и выходит. — С Новым Годом.

— С Новым Годом, Луиза! Еще увидимся! — кричит вслед Артур.

— Как? — оборачивается она, как ей кажется, очень кокетливо, но двери уже закрываются, и она застывает с оставшимся без ответа вопросом, почему-то чувствуя себя обманутой.

Он поднимает руку, машет ей сквозь стекло. Она быстро отворачивается, чтобы он не увидел, и идет к отелю, а взгляд Артура Вогана прожигает ей дыру в затылке.

Луиза выходит на поверхность посреди строительной площадки. С тех пор как снесли «Эль», продолжается строительный бум. Улицы заставлены лесами и кранами. Металлические и деревянные скелеты окружают недостроенные здания, такие высокие, что едва разглядишь верхние этажи. Рабочие с помощью блоков, лебедок и канатов доставляют наверх строительные материалы. Целые плиты поднимаются ввысь, чтобы потом опуститься к протянутым рукам, готовым бережно принять груз.

Луиза представляет, как кран подхватывает ее с мостовой, как вздувается на ветру ее юбка, ткань взлетает выше колен. Она повисла бы на железном крюке, бесстрашно взмыла бы к самому небу, чтобы потом медленно-медленно опуститься в протянутые к ней руки, в жадные руки удивленных и обрадованных строителей, и каждый из них — Артур Воган. Луиза прикусывает губу. Девять Артуров, поправляя очки, готовятся подхватить ее на руки.

Она торопливо проходит стройплощадку. Она опаздывает на работу.

Отель «Нью-Йоркер» на углу Тридцать четвертой и Восьмой авеню в 1930-м, когда его построили, был самым высоким зданием в городе и обошелся в двадцать два миллиона долларов. Высота — сорок три этажа. В нем собственный электрогенератор, производящий достаточно энергии на тридцать пять тысяч человек. Кухня занимает целый акр. В отеле есть даже своя больница с настоящей операционной. И еще пять ресторанов, десять отдельных столовых и два бальных зала, где, как гласит рекламная брошюра, «в исполнении известнейших оркестров мира звучат синкопы современности!» Есть и крытый каток на террасе, где кордебалет исполняет модные танцы на льду — ежедневно в час ленча и в час ужина. Чудесные конвейерные ленты уносят грязную посуду по тайным ходам прямо к полностью автоматизированным посудомойкам. На четвертом подземном этаже как по волшебству, без участия человеческих рук, стирается, сушится, отглаживается и складывается грязное белье. Кроме салона красоты есть еще мужская парикмахерская. В каждом номере — а их две тысячи пятьсот три — собственная радиоточка с вещанием по четырем программам отеля с полудня до полуночи. Здесь постоянно дежурят двадцать портье, двадцать три лифтера и персональный секретарь на каждом этаже, записывающий сообщения для постояльцев, вышедших полюбоваться городом. Две тысячи человек обслуживают отель, и одна из них — Луиза.

Когда Луиза только начинала здесь работать, оказалось, что все ее умение ориентироваться на местности тут не действует. Всякий раз, когда ей приходилось свернуть с изученного маршрута, она терялась в лабиринте переходов. В отеле считалось обычным делом, если новичок, посланный с мелким поручением, возвращался три часа спустя, измученный и встрепанный от долгих странствий среди машинных, котельных и бесконечных коридоров в поисках обратного пути в вестибюль.

Луиза входит в отель через неприметный служебный вход с Тридцать четвертой улицы. Она опоздала на добрых десять минут, но почти никто не заметил.

— Труди заболела. Тебе сегодня тридцать третий и тридцать четвертый, — бросает ей старшая горничная Матильда, когда она нажимает свою кнопку на часах, отмечающих выход на работу. Обычно это не ее этажи.

Сквозь бледные кишки служебных коридоров, мимо желудка прачечной, ежедневно переваривающего тридцать два акра простыней и шестьдесят пять миль полотенец, Луиза попадает в крошечный желчный пузырь женской служебной раздевалки. Комната насквозь пропахла хлоркой.

Здесь все женщины, служащие в отеле, переодеваются в пересменок. Луиза протискивается мимо них к своему шкафчику.

— Привет, Лу! — окликает ее Франсин, она постарше, и грудь у нее так тяжела и объемиста, что потертые лямочки лифчика вот-вот лопнут.

— Привет!

Отслоившаяся краска волнами покрывает стены. Шкафчики двух других горничных, Санни и Аники, расположены по сторонам от места Луизы. Это очень неудобно. Им по восемнадцать, и они подружки. Обе гуляли с моряками, которые теперь за морем. На взгляд Луизы, они слишком юны и надоедливы. Когда они рядом, на них находит неудержимое веселье, поэтому они рады, что Луиза их разделяет. Им есть перед кем выступать и над кем похихикать.

— Анни, я вчера вечером залезала на крышу, — говорит Санни, пока Луиза отпирает свой шкафчик. — И думала: «О Боже, пошли мне знак, ждать мне Люка или пойти гулять с Марио?» Ты знаешь Марио — он шеф по соусам?

— Ах, Марио… — фыркает Аника.

— Чем тебе не нравится Марио?

— От него несет брюссельской капустой.

— Я люблю брюссельскую капусту.

— Ну и что на крыше?

— Да, на крыше! Знаешь, что сделал Господь?

— Нет.

Санни стоит в одних трусиках. На ее бледном пухлом животике отпечаталась лента чулочного пояса.

— Ничего. Господь ровно ничего не сделал. А ты как думаешь? Марио, или уж дождаться Люка?

Аника смеется, а Санни стоит, подбоченившись, глядя на подружку прямо сквозь Луизу. Она повторяет:

— Так что? Марио или Люк?

Аника только головой качает.

— А ты что думаешь, Лу? — Санни кривит губы и вскидывает голову.

— Марио женат, — говорит Луиза, не глядя ни вправо, ни влево.

Санни замирает, уставившись на свой шкафчик. На лице у нее тревога.

Луиза наконец справляется с замком и, открыв дверцу, отгораживается от окаменевшей Санни.

— Вот сукин сын, — выговаривает Санни. — Чертов сукин сын!

Она так хлопает дверцей своего шкафчика, что та гневно звенит, как медный цимбал. Аника опять хохочет.

Луиза почти не замечает толкотни и шума раздевалки. Она старается вспомнить, где встречалась с Артуром Воганом, откуда он ее знает. Вечером спросит Уолтера. Уолтер все запоминает. Луиза раздевается до комбинации, надевает простое черное платье, повязывает белый фартучек с оборками и белый чепец на голову — униформу горничной. Это плащ-невидимка. Ей нравится быть в этой одежде, наедине со своими мыслями и тележкой щеток и моющих средств.

Она повесила в шкафчике осколок зеркала. Глядя в него, пытается прихорошиться, но волосы зимой сохнут, и на голове словно взъерошенный дикий кот устроился. Она поправляет шевелюру, медленно срывает кусочек шелушащейся кожи с губы, стирает засохшую слезинку из уголка глаза и, покончив с наведением красоты, поднимается на служебном лифте на тридцать четвертый этаж.

Отель — ласковое чудовище, спящий гигант, терпеливо сносит непрестанную суету множества гостей. Глаза лезут на лоб от дизайна в стиле арт-деко. Ковры в коридорах рассекают длинные яркие полумесяцы. Настенные лампы похожи на угловатые ирисы. Узоры повторяются, яркие краски словно рвутся с ящиков для сигар и торговых прилавков в вестибюле. Повсюду мир завтрашнего дня. Эффективность! Скорость! Хром и стекло! И Луиза представляет себя маленькой, но необходимой деталью блистающего отеля.

— Обслуживание номеров, — произносит она, тихонько стукнув в дверь.

Подождав, на всякий случай стучит еще раз.

Никто ей не отвечает, и она поворачивает ключ.

— Обслуживание номеров?

Номер пуст, и она вкатывает тележку внутрь, закрывая за собой дверь и вздергивая подбородок. Луизу каждый раз охватывает тихий восторг, когда она закрывает дверь наперекор официальному правилу: «Горничные отеля „Нью-Йоркер“ никогда не закрывают дверь в номера». Но Луиза закрывает. Всегда. Ей хочется быть самым большим секретом Нью-Йорка, и она становится им, скрывшись за одной из двух тысяч пятисот трех дверей.

Тут же прорывается наружу ее альтер эго — наполовину горничная, наполовину сыщик. Она роется в вещах постояльцев, просматривает оставленные бумаги, газеты иностранных городов или дорожные брошюры. Она просматривает счета. Она изучает поднос с посудой, чтобы выяснить, что они едят. Она осторожно открывает ящики шкафов и чемоданы. Осматривает разбросанное на полу грязное белье.

Она никогда ничего не берет. Просто ей любопытно. Она собирает людей по кусочкам, оставленным ими в номерах. И с этими воображаемыми людьми иметь дело намного проще, чем с настоящими постояльцами, капризными и придирчивыми. Она работает в отеле с тех пор, как окончила школу, и за это время отель стал для нее почти домом — домом, который она населила тысячами замечательных гостей, созданных из капронового лифчика, оставшегося в неубранной постели, и пары кожаных туфель со сбитыми каблуками.

Сияние лампочек, хруст пыли под ковриком у двери, рокот котельной, посылающей с этажа на этаж горячий пар в радиаторы ванных комнат — единственные звуки, кроме голосов, временами доносящихся из коридора.

«…Бедняжка родилась со сросшимися ножками, и мать не позволяла их разделить, решила, что родила русалочку. Ну, врачи настояли…» — дверь лифта закрывается и голос пропадает. Наконец Луиза берется за уборку. Меняет постельное белье и полотенца, вытряхивает мусор, наполняет автоматическую мыльницу и выпрямляется. Все очень просто. Трудно только ворочать «защитный луч». Какая-то умная голова в «Дженерал электрик» додумалась, что единственный способ идеально очистить ванные отеля «Нью-Йоркер» — это облучить их ультрафиолетом, после чего запечатать дверь целлофаном. «Защитный луч» стерилизует все. Он больше похож на искусственное легкое, чем на орудие уборщицы. Луизу он и чарует, и ужасает. Она включает аппарат и, усевшись на туалетный бачок, как завороженная следит за его лиловым лучом. Стерильность. Гипноз.

Второй номер в этот день выглядит вполне обыкновенным. Два окна выходят на Тридцать пятую улицу, шумящую далеко внизу, и оба открыты. Занавески развеваются на холодном ветру. Сегодня 1 января 1943-го. Она закрывает окна. Двуспальная кровать смята только с одного края. Женат. Небольшой беспорядок — как видно, постоялец здесь недавно. Но багажа много — приехал надолго. Смахивая пыль с письменного стола, она продолжает исследование — спички из вокзального кафе в Иллинойсе. Одна сигарета прикурена и сразу затушена, как будто курильщик попробовал новый сорт и счел его отвратительным. Возможно, он первый раз в городе. Открыв чемодан, она быстро убеждается, что постоялец — мужчина. С виду все нормально. Она быстро моет ванную, устанавливает луч, а сама тем временем чистит ковер в комнате. Но когда ролик щетки закатывается под кровать, он натыкается на что-то тяжелое и твердое. Что такое? Она падает на колени в поисках новой информации. Там, среди катышков пыли — солдатский сундучок. Зачем в таком просторном номере запихивать сундучок под кровать? Взбудораженная находкой, она вытаскивает ее наружу.

— Эй?

Луиза стучит по крышке сундука. Она готова к ужасному открытию — что мужчина из Иллинойса путешествует вместе с женой, запихнув ее в дорожный сундук. На стук не отвечают, потому она думает: «Она мертва! Он ее убил!» Внезапно перед ней открывается целая бездна вариантов. Что там в сундуке? Орудие убийства: может быть, мачете, или бомба, или аптечный запас ядов. Голуби фокусника или марионетка? Библии коммивояжера и энциклопедии. Бар заядлого пьяницы? Охотничий трофей — голова лося? Собранная моряком коллекция раковин? Она пробует открыть крышку.

— Эй? — снова обращается она к сундуку, приникая к крышке ухом. Ответа нет. — Эй?

Разве можно устоять перед подобной головоломкой? Ей уже кажется, что сундук тихо гудит, испуская в эфир все тайны вселенной, возможно собравшиеся здесь, в отеле «Нью-Йоркер». Что же там внутри?

— Эй? — окликает она в последний раз и стучит по крышке. — Ну и ладно! — ворчит Луиза и грубо запихивает сундук обратно под кровать.

Она поспешно заканчивает уборку и, злясь на неразрешимую загадку, заменяет не все грязные полотенца. Ванную она запечатывает целлофаном, зато жалеет мяты для подушки невыносимо таинственного иллинойсца.

Остальные номера в этот день не приносят урожая. Правда, жильцы одного номера оставили обручальные кольца по сторонам основательно помятой постели. Она усматривает в скомканных простынях обычную ссору, но потом ей вдруг представляется, что смятая постель оставлена ими с Артуром. И вместо обручальных колец она видит на столике у кровати очки Артура.

К тому времени как она заканчивает с тридцать четвертым этажом и переходит к последним оставшимся номерам на тридцать третьем, заходит солнце. Время к пяти. Она открывает номер 3325 универсальным ключом. Номером почти не пользовались и прибирать здесь особенно нечего. Она стаскивает с кровати белье и заменяет его чистым. Закончив, двумя руками захватывает за углы покрывало и встряхивает его над кроватью. В тот самый момент, когда покрывало расправляется во всю ширь, когда у нее напряжены мышцы спины и замерло на миг дыхание, отель «Нью-Йоркер» тоже перестает дышать, погрузившись в полную темноту.

Покрывало падает. Луиза стоит не шевелясь. Все так же темно. Она вслушивается. Ничего. Ни звука. Электричество высосали из воздуха, из проводов, кажется, даже из ее жил. Только что ее окружали звуки, гудение, электрическое сияние. Скользили вверх-вниз по шахтам лифты, гудели лампы и бытовые приборы, бурлил котел, шипели и булькали трубы отопления. И вот в один миг весь отель погружен в полную темноту и полную тишину: исчезли даже звуки, не связанные с электричеством, как будто и они испугались темноты. Затем в коридоре раздаются голоса всполошившихся постояльцев.

— Что такое?

— Кто выключил свет?

И слышна простая тихая мольба какой-то женщины:

— Помогите, помогите, помогите!

Луиза ждет, рассуждая: наверняка это ненадолго. Но она ошибается — это надолго. Через несколько минут Луизе уже чудится, что она заблудилась в темноте, не знает, где север, где юг, где верх, где низ, она как будто плывет в темноте. Она открывает дверь и выходит в коридор. Прислоняется спиной к холодной стене, чтобы унять побежавшие мурашки.

И на что-то натыкается.

— Кто там? — голос пожилой женщины.

— Я, — шепчет Луиза. — Это просто перебой с энергией. Свет сейчас включат.

— Понимаю, — женщина подается ближе к Луизе и начинает смеяться.

Луиза смотрит на нее — и, конечно, ничего не видит. Женщина совсем рядом, Луиза чувствует тепло ее кожи.

— Мне это напоминает молодость, — говорит женщина. — Может, одна я здесь еще помню, как жили без электричества. — Откашлявшись, она понижает голос. — Не так уж было плохо, — продолжает она, словно опасаясь, что электричество ее подслушает. — Вы знаете, я помню первую электрическую лампу, купленную отцом. Мы с сестренками сидели, уставившись на нее как завороженные. Мы пялились на нее целую неделю, после чего пришли к выводу, что она слепит глаза и вообще мешает. Помнится, мы потом накрывали ее пакетом из оберточной бумаги. — Женщина вздыхает. Они с Луизой терпеливо пережидают темноту. — Теперь так никто не делает, да? На электричество никто не обращает внимания.

Кажется, прошло полчаса, хотя на самом деле, наверно, минут пятнадцать, и наконец Луиза слышит на лестнице гулкие голоса. Это швейцар мистер Перини и главный администратор мистер Меллон. На каждой площадке они выкрикивают:

— В отеле временно прервана подача энергии. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Очень скоро дадут свет. Мы просим вас оставаться в номерах и сохранять спокойствие.

Должно быть, отказал дизельный мотор генератора. Наконец они добираются до тридцать третьего этажа и выходят на площадку. Мимо Луизы шелестят очень торопливые шаги двух пар ног. Она так и прилипает к стене. Ноги проносятся мимо нее, к последнему номеру в этом крыле — 3327. Мужчины шумно, тяжело дышат — они поднялись по лестнице на тридцать три этажа.

Она крадется за шумом шагов до конца коридора и там, после полной темноты, начинает кое-что различать — тоненькую полоску, острую как лезвие ножа, светящуюся под дверью номера 3327. Кто-то в этом номере украл все электричество.

Луиза слышит, как двое мужчин дружно вздыхают, прежде чем постучать в светящуюся дверь. Ждут. Не дождавшись ответа, стучат второй раз и по-прежнему не получают ответа.

— Прошу вас, мистер Тесла, — говорит один из них. — Мы знаем, что вы здесь.

Второй вступает:

— Пожалуйста, мистер Тесла, мы…

Дверь открывается.

Видение Бога меньше поразило бы Луизу. Из комнаты в нескольких шагах от нее вырывается сияние, вихрь электрической энергии, ослепительный, как солнце в полном мраке. Швейцар и администратор вскидывают руки, заслоняя глаза. И в этом волшебном сиянии виден человек, не похожий на других. Хрупкий, невероятно высокий, с серебряными волосами, острым клином падающими на лоб. Луиза замечает темные впадины его щек и тонкие длинные пальцы на косяке двери. Он прекрасен. У Луизы дух захватывает. Рот открывается сам собой. Он потрясает, как постаревший Дракула, как холодная черная ветка, покрытая зимним снегом.

Она наслушалась рассказов, но ни разу за все годы работы в отеле не видела его самого знаменитого постояльца. В отличие от всех кинозвезд и политиков, останавливавшихся в «Нью-Йоркере», слава мистера Теслы весьма необычного, порой неприятного свойства. Прежде всего, он не разрешает горничным прибирать свой номер. Во-вторых, он уже два года не может платить по счетам. Рассказывают о нем всякое. Он сумасшедший. Он гений. Он из космоса. Он из Сербии. Он умудряется выжить, питаясь одними овощами. Он пьет кровь. Он требует, чтобы к нему никто не подходил ближе чем на три фута. Он не говорит по-английски. Он добрый. Он ужасный. Просто он одинокий и немного не в себе. Он разрешает городским голубям жить в его номере. Он когда-то сделал какое-то очень важное изобретение, но никто в отеле не помнит какое.

— Мистер Тесла, электричество…

— Ах, простите. — И голос у него древний, с выговором далеких, уже не существующих стран. — Я занимался… а, да. Я проводил небольшой опыт. Понимаю. Электричество. Возможно, если бы ваш генератор работал на переменном токе, а не…

— Мистер Тесла, — начинает администратор, видимо намереваясь выбранить его, но сдерживаясь из уважения к жильцу.

— Простите. Я все сейчас же исправлю, — говорит старик и выходит в коридор.

Он уже собирается закрыть дверь, когда серебряный луч освещает ему Луизу, приткнувшуюся в тени, словно прибитую гвоздями. Она бы, пожалуй, не удержалась на ногах, если бы не прижималась к стене. У нее останавливается дыхание, и кровь застывает в жилах. Он, должно быть, способен вытянуть энергию из нее, как вытянул из целого здания. Она не двигается с места. Она не возражает. Он мгновенье удерживает ее взглядом, а потом закрывает за собой дверь, все еще глядя на нее в залившей коридор темноте. Она побаивается, что истории, которые ей рассказывали, могут оказаться правдой, что он вампир, и она, едва освободившись от его взгляда, чуть дыша, крадется обратно в номер, который прибирала. Запирает дверь на задвижку и вслушивается в шаги трех пар ног, удаляющихся к лестнице.

Шаря в воздухе вытянутыми перед собой руками, Луиза нащупывает кресло, садится в него и ждет. Время течет по каплям, а она ждет возвращения электричества и представляет себе удивительного мистера Теслу. Она представляет, как его тонкие пальцы протягивают по отелю новые провода, — словно птица вьет гнездо. Она представляет, как он тайком улыбается в темноте.

Мир умеет меняться очень быстро, и так же быстро, в одно мгновенье, становится прежним. Она забирается в кресло с ногами, сворачивается клубком. И через несколько минут, так же внезапно, как погас, включается яркий электрический свет. Она встает и, опустив голову, собирает щетки на тележку, затем останавливается перед загоревшейся настольной лампой. «Никто больше не обращает внимания на электричество». Луиза трогает стекло лампочки, пытается разглядеть разряд внутри, ток, это заставляет вспомнить высокий лоб старика в коридоре и колючку, появившуюся у нее под ложечкой после встречи с Артуром Воганом. Поражение электричеством. Поразительные встречи. Какой странный у нее выдался день. Она снова трогает лампочку.

ГЛАВА 3

В коммерции и промышленности воруют все. Я сам немало украл. Но я ворую умело.

Томас Эдисон

Готов, Сэм? Бумаги достаточно? И перьев? Отлично. Начнем с темноты.

Я доставал из кармана крошечный перочинный нож. Подарок моего брата Дане с чеканными жестяными ножнами, напоминающими крошечный пшеничный колос. Я вынимал оружие из ножен: он был не больше моего детского указательного пальца, но, рассекая клинком темноту в коридоре, я пробивался вниз. Когда я был ребенком, темнота представлялась мне дикими зарослями джунглей, а карманный ножик — мачете, которым я каждое утро прорубал себе путь на кухню.

Моя мать, Джука, славилась в нашей местности как великая изобретательница. Ее запомнили по ее усовершенствованным наперсткам, гладильным доскам, сушильным веревкам, лопаткам и приспособлению, помогающему добираться до недоступных уголков в кладовках — она называла эту штуковину «дражаник» — мой дружок.

Я приоткрывал дверь в кухню. Свет спиртовки наполнял комнату. Я жмурил глаза и протирал их, разгоняя темноту. Солнце еще не встало. Я засовывал ножик в карман. Мать нагибалась подложить дров в огонь.

— Который час? — спрашивал я еще полусонным голосом.

Она медленно оборачивалась ко мне, встречала меня взглядом.

— У тебя так ожирели мозги от десертных вин, расстегивания жилета после ужина и спанья днем по углам на скамейках, что ты спрашиваешь совсем не то, что тебя интересует. [5]Какое тебе, черт возьми, дело до времени?

Она была права, на самом деле я хотел только узнать, готов ли уже завтрак.

Джука не училась в школе, не умела читать. Ей и ни к чему это было. Она обладала кое-чем получше. Моя мать умела, раз услышав стихи, запомнить их навсегда: слова словно впечатывались в ее мозг. Она была ходячей библиотекой, хранившей не только стихи, но и историю, романы, Писание и даже подслушанные разговоры — все, что ей хотелось запомнить.

Джука указывала на дедовские часы. Пять часов утра. Она ставила на стол две миски, и я усаживался поесть овсянки с Генрихом IV, сэром Джоном Фальстафом и с матерью: изобретательницей и библиотекой.

Милутин, мой отец, был священником в маленьком приходе: всего около сорока семей. Мы жили у церкви. Не спросив моего мнения, он в день моего рождения дал обет посвятить мою жизнь Богу. Он, можно сказать, отказался от меня. Он мечтал, что я стану великим священником сербской православной церкви.

Только мне, Сэм, хотелось другого.

Когда мне было восемь лет, я думал: наверняка я смогу научиться летать. Я ощущал полет в своих костях. Я чувствовал, как мои кости становятся пустотелыми, готовясь к полету в великую синеву. И я взобрался на крышу амбара. Ветер был слабым. Я подобрался к краю крутой амбарной крыши. Посмотрел вниз. Земля была далеко. Я раскрыл зонтик. Не потому, что он был мне нужен. Просто для страховки.

Свесив одну ногу с края крыши, я набрал в грудь воздуха. Двинул вторую ногу вперед, в пустоту воздуха, встав на след птиц.

Результат оказался не тот, которого я ожидал.

Мой желудок взлетел в волшебной невесомости. Он взмыл вверх. Увы, остальное мое тело повиновалось законам физики.

Вскоре я очнулся на земле, немного побитый. Гусь щипал мне волосы, а зонтик вывернулся наизнанку. Я не заплакал, не стал ныть: «Ах, мои бедные кости!», или «Ах, что я сделал со своим чудесным, совсем новеньким телом!». Вместо этого я, уставившись в небо, думал: «Нужно еще немножко поупражняться, и у меня наверняка получится».

Я рос, и вместе со мной рос список мучивших меня болезней. Однажды, в разгар эпидемии холеры, я слег в постель на девять недель. Я бредил в лихорадке, а придя в себя, обнаружил, что отец, сидя у моей постели, запросто беседует с Господом.

Милутин:

— Мальчик целиком Твой. Если Ты позволишь ему выжить, я обещаю посвятить его жизнь служению Тебе.

Бог:

— Не знаю, не знаю. Он выглядит очень чахлым. Слабоват для меня. Не уверен, что он мне нужен.

Милутин:

— О, нет. Он Твой. Он будет Твоим великим служителем.

Я:

— О, дайте мне умереть!

Мне претила мысль о церкви. Наяву меня преследовали планы и надежды отца. Он впал в отчаяние. Он начал подозревать, что я подцепил заразу из книг, которые читал. Он сам читал запоем, но, заставая меня за книгой, впадал в ярость. «Нет, Нико, нет! Чтение ужасно вредит твоему здоровью. Я не позволю своему ребенку так рисковать жизнью!» Я пропускал его наставления мимо ушей. Я только в книгах находил покой. Действительно, за время той болезни я прочел столько, что хватило бы на каталог целой сельской библиотеки. У моей кровати постоянно лежали три стопки книг. Эти стопки вырастали выше людей, и я, может быть, из-за лихорадки, воображал их тремя мудрыми друзьями. Стопки препирались между собой, но со мной — никогда. Каждая нянчилась со мной, как заботливая сиделка. Если я не спал, то читал: заглатывал романы, иной раз по два в день. И, похоже, эти книги прижимали меня к Земле. Они удержали мое тело, когда оно готово было отправиться куда-то в другое место.

В самый тяжелый момент болезни, на самом краю, я напал на книгу нового автора — молодого американского писателя. Да, Сэм, это была твоя книга. Текст ее был вроде холодного компресса на лоб. Книга советовала: «Я не врач, но послушай моего совета. Пусть тебе станет еще хуже, мальчик, и тогда твой отец, может быть, откажется от замысла отдать тебя церкви. Если перед ним встанет выбор: стать тебе инженером-электриком или покойником, он, пожалуй, выберет первое».

— Блестящая мысль, — сказал я и впал в беспамятство, больше похожее на кому.

Когда много дней спустя я очнулся, родители стояли надо мной. Мать и две сестры плакали, отец смотрел безумным, диким взглядом, и еще там была цыганка, которая с улыбкой облизывала губы и смешивала вонючее снадобье, которое должно было вернуть меня к жизни.

— Папа, — сумел выговорить я прежде, чем проглотить ее зелье, — может быть, если бы у меня было, ради чего жить, я бы поправился.

— Да, дорогой мой, да, все, что угодно.

— Я хочу учиться на инженера.

— Конечно, конечно. Все, что хочешь.

И я почти сразу выздоровел. После девяти месяцев, проведенных в постели, я встал и отправился в школу, где особенный упор делался на преподавание технических предметов.

Не надо думать, что с тех пор я стал воплощением цветущего здоровья. Нет. И в школе, и после, в Будапеште, когда я решил, что от школы мало толку, я оставался ранимым и слабым. Болезненным. Болезнь, кажется, стала основой многих моих идей — бредовых идей. Я видел кольцо, охватившее экватор, удерживающееся на весу силой гравитации. Кольцо оставалось неподвижным, а земной шар под ним вращался. Люди взбирались на него по канатам, чтобы за один день обогнуть мир на моем кольце.

Я жил под ужасным давлением. На меня давила моя юность. Я должен был либо пробить дорогу своим идеям, либо задохнуться в них. Так что, может быть, в ущерб своему телу, я забывал поесть. Я забывал об отдыхе, чтобы не отрываться от работы. В один из тех дней я внезапно проснулся — что было странно, так как чаще я вовсе не спал. Передо мной на столе лежало открытое руководство с азбукой Морзе. Должно быть, я задремал над ним.

Меня разбудил страшный шум.

— Не покидай меня! О я, несчастный. Я червяк! Я пылинка от праха червя!

Шум с такой силой раскатывался по половицам, что мог бы вызвать землетрясение.

Я зажал уши ладонями, но по сравнению со звуком такой силы это было лишь малое облегчение. Я всегда был чувствителен.

— Поклянись, что ты встретишься со мной завтра! Поклянись, не то я перестану дышать! — Звук, казалось, проникал мне в мозг сквозь глазницы, через нос, через рот.

Я жаждал перестать дышать — что угодно, лишь бы прекратился этот шум, пока мой разум и тело не взорвались, пока лопнувшие сосуды не залили кровью мозг, расплескав все знания, приобретенные мною в Граце, по стенам моей комнаты. Вычисления, физика, инженерный курс готовы были залить мой стол, кровать и книги.

Тот, кто вопил, замолк на мгновение и перешел к плачу и стонам, и я, не отнимая ладоней от ушей, воспользовался этим шансом. Я выскочил из комнаты и постучал в соседнюю дверь, в уверенности, что крики несутся оттуда. Войдя, я обнаружил, что мой сосед крепко спит, и двинулся дальше по коридору пансиона, пробуя все двери подряд. Везде я находил одно и то же — спящих.

Голос снова завел:

— Милая, пожалуйста. Сердце мое! Моя радость! Моя единственная!

Я дотащился до входной двери и вышел на улицу в надежде найти спасение от шума, готового разбить меня пополам. Звук нарастал: вибрация отдавалась во всем теле, так что стучали зубы и кости. Я помчался по городским улочкам, думая об одном — найти того, кто вопил, и заткнуть ему рот. Сняв пиджак, я навернул его на голову, как тюрбан, чтобы смягчить вибрацию. Я обхватил голову руками, но «О я, несчастный» прорывалось в уши, пронизывая меня до мозга костей — каждый слог был как лезвие отравленного ножа, которым вскрывали мне кости и жилы.

Я бежал на звук, пересек три проспекта и реку по мосту. Мощность звука возрастала. Я не сомневался, что рябь на воде поднята не ветром, а волной звуковой бомбы, разносившей меня на куски. Я бежал так быстро, что мои ноги и легкие скоро изнемогли. Я все бежал, до самой окраины города — расстояние приблизительно три и две десятых километра от моего пансиона. Я должен был прекратить его вопли. Шум становился громче. Наконец я остановился: звук и расстояние выпили из меня все силы. Я перешел на шаг. Я уже еле тащился, когда наконец на расстоянии 4,1 километра от своей комнаты, увидел юнца, чей голос едва не прикончил меня. Он стоял на улице перед домом, заглядывая в окно, где, надо думать, жила его возлюбленная. В ее окно он и орал:

— Ненаглядная моя, я гибну!

Звуковая волна буквально сбила меня с ног. Меня приподняло в воздух и отнесло на пять футов.

— Сударь, — попытался выговорить я, но он меня не слышал. Я истратил столько сил, что не мог совладать с голосом. — Сударь, умоляю вас, — начал я громче, но этот человек словно оглох.

От его последнего вопля: «Я бы отдал тебе свое сердце, но его уже нет, госпожа моя! Ты разбила его!» — я упал замертво, пораженный звуковой волной. Разбитый и заброшенный как старая тряпка в уличной пыли, я потерял сознание, но прежде успел запомнить две последние мысли, мелькнувшие в мозгу. Первая: в звуковых волнах кроется огромная энергия. Вторая: если я хочу стать изобретателем, я не должен влюбляться.

Да, правда, я всегда был слишком чувствителен.

В последовавшие за этим случаем дни и недели мое восприятие оставалось в том же сверхчувствительном состоянии. Муха, опустившаяся на мою шершавую простыню, производила глухой удар у меня в голове. Телега, проезжающая за мили от пансиона, отзывалась дрожью во всем теле, подобно приближающейся колеснице апокалипсиса, а когда за городом проходил локомотив, у меня чуть кости не выскакивали из суставов. Даже луч солнца давил с такой силой, что голова, казалось мне, вот-вот сплющится, как дыня. Я подложил под ножки кровати резиновые подушечки — барьер, чтобы смягчить донимающие меня колебания, но и они не могли совладать со звуками, осаждавшими меня со всех сторон. Я, как индус, оборачивал голову шерстяным одеялом. Я забился в свою комнату и не выходил из нее. Я не знал покоя, но не от боли — я привык болеть, — а скорее от удивления перед своим состоянием. Что может означать такая повышенная восприимчивость? Как ее можно использовать? Я часто жалел, что не попал в то время под микроскопы медиков, которые могли бы узнать нечто новое о человеческом теле.

Много дней спустя стук в дверь едва не довел меня до рвоты, потому что каждый удар заставлял сжиматься мой желудок. Это пришел мой друг и коллега Анитал Сжигети.

— Хватит. С меня хватит, — прошептал Сжигети и, расшнуровав мои ботинки, напялил их мне на ноги. Зашнуровав оба ботинка, он заставил меня сесть на кровати. — Гимнастика — лучшее лечение от твоих болячек, и ты у меня займешься гимнастикой.

У меня не осталось сил ему сопротивляться.

Я бы совсем зачах, но Сжигети помог мне спуститься по лестнице и вывел за дверь. Там он зашагал — чуть ли не в припрыжку. Он тащил меня к реке. Мы спустились к мосту, и тут я уперся. Я был уверен, что пришла моя смерть. Давление такой конструкции над головой сплющило бы каждую клетку в моем теле. Сжигети держался другого мнения. Его дружба не знала пощады. Я затрепетал. Он уперся плечом мне в спину и силой втолкнул меня под мост. И когда мы вышли живыми с другой стороны, во мне затеплилась надежда. Мы пошли дальше. Жизнь по капле возвращалась к моим членам. Вскоре, когда стало ясно, что звук не убил меня, мы перешли на бег. И очень скоро мы уже прыгали и хохотали.

— Чудо! — во весь голос заорал я, но я не верю в чудеса.

Чудо означает просто, что мир науки более велик и удивителен и охватывает больше измерений, чем считали прежде. Я мчался как ветер, я вопил, и звук не убил меня. Я прыгал от восторга, и в тот миг радостного возвращения здоровья мне явилось прекраснейшее видение, хоть я не верю в бога. Я увидел двигатель переменного тока, бесшумно вращающийся в синапсах моего мозга. Я, наконец, разрешил головоломку, как будто предшествующие недели болезни были своего рода беременностью, и там, на улицах Будапешта, родился величайший труд моей жизни!

— Сжигети, — закричал я. — Смотри скорей!

Я указывал в воздух перед собой. Я ясно видел в нем действующий двигатель.

— Что там? — спросил он. Он ничего не видел.

Я протянул руку:

— Ты что, не видишь?

— Чего не вижу?

— Вот, — сказал я и сухой веточкой начертил механизм, в точности как тот, что вращался перед моими глазами, до последнего витка катушки и магнита.

Он рассматривал чертеж не больше минуты, и тут же затормошил меня:

— Как он действует? Как он действует?

Совсем как ты иногда, Сэм. И я объяснил ему все, начиная с магнита и железного стержня между его полюсами. Затем железный сердечник обматывался витками медной проволоки — превосходного проводника, по которому легко проходит заряд. Проволока наматывалась на железный стержень, создавая электромагнитное поле. В этом поле с постоянной скоростью вращается проволочная петля, при повороте на сто восемьдесят градусов сила тока, естественно, меняет направление, и заряд движется по проволоке в противоположную сторону. Ток меняется. После второго оборота на сто восемьдесят градусов ток снова меняет направление. Так создается переменный ток.

— А! — сказал Сжигети.

Я попытался объяснить, что главное отличие от постоянного тока — то, что электроны движутся по катушке.

— Это лучше постоянного тока, потому что если тебе нужно изменить напряжение, достаточно просто намотать вокруг магнитного сердечника еще несколько витков. А главное, постоянный ток невозможно передать далеко от источника. Если бы мы хотели снабдить мир постоянным током, нам пришлось бы строить силовые станции через каждые две мили.

Сжигети кивал, хотя и понимал не все. Совсем как ты иногда. Наверно, я мог бы еще раз объяснить тебе, как это работает, но ты бы ужасно заскучал, слушая меня, и все равно не понял бы до конца. Но это ничего, мой старый друг. Ты можешь понять мое изобретение гораздо более простым способом. Включи свой фонограф. Включи свой тостер или настольную лампу. Включи вентилятор и холодильник. Это лучший способ узнать, что такое мой переменный ток.

Распродав свою скромную обстановку и прочее имущество, чтобы собрать средства на путешествие в Америку, я прибыл на Восточный вокзал в Париже. Чемодан в одной руке, письмо к Томасу Эдисону и билет на поезд — в другой, на голове — котелок, в мыслях — туман. Сложная металлическая конструкция станции пыталась преподать мне последний урок на прощание. Я не слушал.

— Что? — переспросил я.

— Faites attention! [6]— выдохнула решетка, и я остановился как вкопанный, вызвав завихрение в потоке пассажиров. На меня тут же налетели сзади.

— Excuzes-moi, monsieur! [7]

Я обернулся, и паренек лет на десять моложе меня сунул мне в руку выпавший из нее чемодан.

— Мерси, — пролепетал я и огляделся.

Письмо и билет на поезд были на месте. Ничего страшного не случилось. Я снова обернулся. Мальчишка скрылся в толпе.

— Проходите, мсье, мадам, — выкликал над головами толпы проводник.

Он звал к моему поезду. Поезд должен был довезти меня к судну, которое доставит меня за океан, где я направлюсь прямым ходом в контору героического мистера Эдисона, который, как я с удовольствием воображал, расцелует меня в обе щеки, встречая, словно давно пропавшего сына.

Я увидел перед собой свой поезд. Последних пассажиров приглашали занять места. Я полез в задний карман за бумажником, в котором хранил выручку от распродажи имущества, а также и билет на судно «Сатурина». Бумажник исчез. Паровоз присвистнул, словно сочувствуя моей беде. Колеса устало, натужно повернулись, и поезд тронулся.

«Это мой поезд до Америки, — думал я. — Он уходит».

Я стоял как оглушенный. В последний раз проверил карман. Бумажника нет. Я наткнулся на клочок бумаги, на котором несколько дней назад набросал чертеж летающей машины. При виде этих полных надежды линий я ожил. Я подхватил чемодан и бросился вдогонку за поездом. Я не сводил взгляда с двери и, весь отдавшись рывку, настиг ее, вскочил в вагон, приземлившись на очень удивленную пожилую француженку, которая отшвырнула меня, выплюнув вслед слово: «Cohon!» [8]Я улыбнулся в ответ.

К тому времени, как я оказался в порту, я в мельчайших подробностях мог воспроизвести мысленно пропавший билет. Я, разумеется, любовно запечатлел в памяти каждую его черточку: одиннадцатизначный номер, место, и даже трап, по которому предлагалось взойти на корабль, и имя первого помощника. Я упросил взять меня на борт.

Переводя дух после пережитого испуга, я медленно кружил по палубе, шагая к Америке. Моя койка была ниже ватерлинии, поэтому почти все плаванье я провел на ногах, день и ночь прогуливаясь по палубе. Я был влюблен в свое последнее изобретение и, как всякий любовник, всматривался в океанский простор, рисуя образ возлюбленной — машины, которую я построю, прибыв в Америку. Многофазный генератор переменного тока. Я представлял, как держу его в руках, ощущая каждый изгиб металлической кожи. Он был осязаем для меня. Передо мной лежал океан: бесконечный, невозможный, фантастичный, но я был с ним, был его частицей. Океан был подобен электричеству. Токи, течения… Я доберусь до Америки и там построю машину, которая породит электрический океан. Создавал ли кто до меня океан? Насколько я помнил, нет.

Я перебрал свое скудное достояние:

Один листок бумаги, на котором вычислял особенно сложный интеграл.

Один вышеупомянутый листок с подробным описанием летающей машины.

Четыре сантима.

Несколько написанных мною статей.

Одно рекомендательное письмо от Чарлза Бечлора к изобретателю Томасу Эдисону.

Не так уж много. Я как раз положил четыре сантима обратно во внутренний нагрудный карман, когда из-за угла показались два моряка из команды «Сатурины». Они остановились у борта, глядя в море. Один дошел до того, что встал ногами на нижнюю перекладину планширя, так что бедра оказались над перилами — мало кто рискнул бы встать вот так. Я не расслышал всего, но несколько слов донеслись вполне отчетливо.

— Тупой жирный… — Дальше прозвучало незнакомое мне английское слово.

— Капитан с коровьими мозгами… — Это выражение употребил второй матрос.

Я придвинулся ближе и стал слушать.

— Ручаюсь, мы его одолеем. Нас большинство.

Так уж случилось, что матросы моего корабля затевали бунт. Меня заворожила механика мятежа. Эти матросы были из недовольных. Один невысокий, другой громадного роста, явно способный свалить шестерых. Руки у него были толщиной с мои ляжки. Щетина бороды выглядела такой колючей, что сама по себе могла послужить оружием. Матросы прикидывали доводы, список причин для недовольства команды. Я слушал.

— Крысы! Даже если выдадутся четыре часа свободных, мало кому удается поспать, потому что койка занята крысами.

— Вахты не по силам человеку.

— Живем как собаки.

— Кубрик грязный.

— И чистой воды мало.

— Крысы.

— Тот угольщик, которому руку защемило между зубьями шестерни двигателя, чертовски зол.

— Джон Темплар, — подсказал второй. — Ужасно!

— Натаниель Гриви!

— Упал за борт, а капитан отказался повернуть назад.

— Жратва плесневелая.

— И почти всегда мало.

— Живем впроголодь!

— И хуже всего, жалованье срезают против условленного, а капитан только хихикает: «Так, ребята, действует система!» Я его спрашиваю: «Что за система?» «Капитализм, — смеется, — капитализм! Слыхал о таком?»

Я еще не добрался до Америки, а уже многому научился.

Восстание было подавлено судовой полицией, зачинщиков заперли до прибытия в Нью-Йорк, где, как я слышал, их отправили в ужасную тюрьму, называвшуюся Могилы. Услышав это название, я испугался, что капитализм похоронил их заживо. Этого урока я не забывал никогда.

Когда мы подошли к гавани, я с удивлением узнал, что Манхэттен — остров. Все обитатели судна при входе в порт высыпали на палубу. Пассажиры — их оказались сотни — благоговейно притихли. Мы хранили молчание, пока наше судно приближалось к оконечности острова. Мужчина рядом со мной начал:

— Ou est le… [9]

Но не успел он закончить вопрос, как его жена и множество других пассажиров зашипели: «Тише!» Они хотели, не отвлекаясь, насладиться чудесным зрелищем Нового Света.

Нью-Йорк всплыл перед нами, как извергающийся вулкан. Город извергал из своих легких-фабрик отрыжку черного дыма. Город завопил, когда канат крана, переносившего блок для какого-то портового строения, оборвался, и блок с жутким грохотом рухнул на мостовую. Все здесь менялось, работало, строило планы, смазывало колеса, торговалось, кричало, и я готов был заорать: «Привет, Нью-Йорк! Я здесь. Начнем!» — но боялся рассердить других пассажиров. Я высадился в Касл-Гарден, стрелой сбежал по сходням впереди всех, и мы начали.

Наверняка когда-нибудь кто-нибудь оказывался в более безнадежном положении, чем я тогда, но в тот момент я не мог себе этого представить.

У меня имелось четыре сантима. Я прихватил апельсин с обеденного стола на судне и сунул его в карман. Он болтался там, вспучив карман пузырем. И, хотя мне все больше хотелось есть, я назначил себе строгую диету, решив приберечь две трети апельсина на завтра и послезавтра. Но, проходя по городу, я то и дело доставал его из кармана и подносил к носу, глубоко вдыхая, словно надеялся насытиться одним ароматом.

Еще не потеряв из виду «Сатурину», я подошел к полицейскому и спросил у него, как я полагал, дорогу к лаборатории.

— Простите, сэр, — я считал свой английский превосходным, — не могли бы вы направить меня к Шестьдесят пять пятой авеню?

— К Шестьдесят пять пятой? — презрительно повторил он, словно мой вопрос оскорбил его слух. — К Шестьдесят пять пятой! — снова прорычал он, запрокинув голову в попытке взглянуть на меня сверху вниз.

— Да, — не отступал я. — Мне нужна эта улица.

Тогда он махнул рукой куда-то на север. В этом указании не было смысла, потому что от того места, где я стоял, идти в какую-нибудь другую сторону можно было только по воде. Я пошел на север.

Я по-прежнему чувствовал себя как на вулкане. На улицах рудименты мостовой терялись под слоем людей и тележек, животных и грязи. Все городские запахи — жареной кукурузы, едкий запах конской мочи, жаренного на решетке мяса, засахаренных орехов и крахмального запаха из попадавшихся по дороге закусочных — остро отзывались в моем пустом желудке.

Над домом шестьдесят пять по Пятой авеню кружили стаи голубей. Вывески не было, только маленькая карточка, засунутая за дверной косяк. Увидев ее, я испугался. Кто знает, что может случиться с человеком, чьи мечты исполнились!

ТО-С. ЭД.

Вот и все, что было написано на карточке. Типографская краска посинела от сырости. Сердце мое пело и отбивало барабанную дробь. Я постучал в дверь, но никто не отвечал, и скоро ладони мои стали влажными от волнения. Я протянул руку к дверной ручке. Дверь была не заперта, и я, глубоко вздохнув, вошел. Я был не в себе и в полубреду ожидал найти пустую лабораторию, заполненную мотками тонкой проволоки, катающимися по полу.

Но я ошибся.

Войти в лабораторию Эдисона оказалось все равно что попасть в цирк в разгар представления. Все здесь было в движении. Люди в темных костюмах перебегали с места на место, возились с кислотными батареями, мастерили отливочные формы в металлургической, нарезали крошечные шурупы для усовершенствованных фонографов, печатали на выстроившихся в ряд пишущих машинах «Роял» и горячо препирались друг с другом. Один из таких спорщиков проскочил прямо у меня под носом с криком:

— Ну, какой старый осел закончил проводку для лопастного осциллятора и забыл его включить?

Действительно, цирк! Пусть слоны ходят по канату и рычат львы — все равно всех затмит изобретение — звезда арены!

Мое появление в этом хаосе не осталось незамеченным, кое-кто наморщил лоб, но вторжение мало кого заинтересовало. Люди в темных костюмах смотрели сквозь меня — их головы были заняты цепями, цилиндрами, цимбалами. Поэтому я сумел пройти прямо к столу, где громоздились, угрожая оползнем, бумаги, прямо к человеку, ведущего беседу по меньшей мере с двоими — по одному на каждое ухо.

Его окружали клиенты и ассистенты. Я узнал его сразу. То был То-с. Эд. — красивый, хотя и несколько мрачноватый мужчина. Казалось, губы его изогнуты в вечной угрюмой усмешке. У него была седина в волосах и широкий лоб, который он непрестанно потирал. Я приблизился, и он оторвался от одного разговора, склонив голову так, что между его барабанной перепонкой и потоком оскорблений, изливавшихся из уст рассерженного мужчины, стоявшего слева от него, возникла некоторая дистанция. Оскорбления, по-видимому, совершенно не задевали Эдисона. Он поднял бровь в мой адрес, как бы спрашивая: «И чего же вы хотите?» Я не отвечал, предпочитая подождать, но целиком завладеть его вниманием. И мне пришлось ждать: пять минут, десять минут, пятнадцать…

Я переминался с ноги на ногу двадцать минут и за это время не раз видел, как его помощники врываются в разговор. Тогда я понял, что безраздельного внимания мне не дождаться, и шагнул вперед. Я начал:

— Я Никола Тесла. У меня письмо от Чарлза Бечлора.

С этими словами я вложил развернутое письмо в его свободную руку. Он прочел — или притворился, что прочел: «Я знаю двух великих людей, и один из них — вы. Второй — этот молодой человек». [10]

Мистер Эдисон хмыкнул и пополнил письмом бумажный курган, грозящий опрокинуться на пол.

Я продолжал:

— Сэр, я сделал изобретение, которое, как мне кажется, может оказаться чрезвычайно полезным для вас. Видите ли, — сказал я, — это двигатель, генерирующий энергию переменного тока, так что…

— Ха! — это было первое слово, сказанное мне Эдисоном, хотя я до сих пор не уверен, обращался ли он ко мне. — Минуту, — остановил он одного из ассистентов и повернулся ко мне. — Боюсь, молодой человек, что переменный ток никому не нужен. Он не работает. Он весьма опасен, дорог и невозможен.

— Но, сэр, — начал я, потянувшись за письмом Бечлора, чтобы набросать на обороте чертеж.

Он опять перебил:

— Сейчас мне нужен инженер, способный привести в порядок динамо на судне, которое должно было выйти в море на прошлой неделе. Вы можете?

Я выпрямился и кивнул.

— Да, конечно.

— Отлично. Отправляйтесь на пятьдесят седьмой причал. Судно называется «Орегон», и я надеюсь, что не увижу вас, пока оно не отправится на Азорские острова. — Он повернулся к одному из оравших. По-видимому, это был капитан «Орегона». — Я даю вам лучшего из своих людей, — сказал он и, откусив от толстого, готового лопнуть сэндвича, мановением могучей руки отпустил и меня, и остальных.

Грянула музыка. Я уходил под громкий торжествующий хор, под полковой оркестр, под напевы мюзик-холла, сопровождавшие меня к «Орегону», и шаги мои были легки. Я мигом добрался до судна по шумным улицам, сквозь крики торговцев, политиков и рассерженных мамаш, отчитывающих своих сорванцов — их голоса песней звучали у меня в ушах. Я отремонтирую эти генераторы, и тогда великому Эдисону придется меня выслушать. Я представлял нашу беседу в сопровождении торжественной мелодии, на сей раз — оперной. Я пропою:

— Уважаемый мистер Эдисон, примите во внимание, что мое изобретение перевернет мир. Видите ли, вы поддерживаете технологию постоянного тока, но его невозможно передавать на расстояние больше двух миль, а генератор переменного тока, изобретенный мной, может без потерь посылать энергию в Калифорнию и обратно. И он работает!

— Что вы говорите! — пропел бы он густым баритоном.

— Позвольте, я вам покажу!

Мы шагнем к рабочему столу на краю оперной сцены, и я разложу перед ним свои чертежи и пояснения.

Он с минуту будет изучать мои расчеты и…

— Вы ге-е-е-ений! — пропоет он, раскинув руки.

— Может быть и так, — в тон ему подпою я, и тем закончится первый акт. Эдисон возьмет меня за руку, и мы вместе станем раскланиваться перед публикой, а зрители, вскакивая ногами на сиденья, станут рукоплескать и кричать «Браво!» Упадет занавес, и, вместо роз, зрители осыплют нас долларовыми бумажками, а я благоразумно вложу полученные деньги в собственную лабораторию, столь же продуктивную, как у Эдисона.

Два динамо «Орегона» были в кошмарном состоянии. Изоляция прогорела и по всей системе шли короткие замыкания. Весь корабль погрузился во тьму, только генераторы трещали и искрили — опасное состояние, учитывая, что конденсатор протекал. Я работал при тусклом солнечном освещении, проникавшем в трюм через открытые люки, а когда солнце зашло, велел одному из помогавших мне матросов принести газовые лампы. Конструкция с самого начала была собрана на скорую руку, и я горько разочаровался в изделии «Электрической компании Эдисона». Я работал с командой матросов до восхода. Я отработал пятнадцать часов подряд, мне пришлось сменить всю обмотку, но радость заставила меня забыть об усталости, когда я услышал гудение корабля, в сеть которого снова пошел ток.

Уходя ранним утром с судна «Орегон», я был свеж и легок. Я был доволен своей работой. Я сбросил пиджак и шагал по пустым улицам в одной рубахе, неся Эдисону весть, что работа закончена. Было пять часов утра, солнце едва коснулось крыш Нью-Йорка. Издали я заметил знакомую фигуру. Меня уже не удивляли совпадения, которыми кишел этот город. Я застал Эдисона за разговором с Чарлзом Бечлором, только что вернувшимся из Европы.

— Слушайте, Чарлз, этот ваш молодой человек прогулял ночь напролет, — услышал я слова мистера Эдисона.

Я не стал молча терпеть насмешки:

— Я только что с «Орегона». Оба динамо там великолепно работают.

Эдисон промолчал и только резко втянул воздух. Слух мой еще не утратил повышенной чувствительности, поэтому я услышал, как, отойдя в сторону, он зашептался с Бечлором. Музыка заиграла снова.

— Бечлор, — сказал Эдисон, — ваш человек дьявольски хорош. [11]

Моя работа произвела немалое впечатление на мистера Эдисона. В следующий раз я столкнулся с ним в химическом отделе. Длинный ряд столов был уставлен колбами, ретортами, пипетками и толстостенными стеклянными банками, заполненными удивительными составами. Все это выглядело как во сне, но я подумал тогда, что если мне удастся остаться у мистера Эдисона, мои изобретения обретут дом. Я сделал ему предложение.

— Я многое мог бы здесь изменить. Ваша лаборатория в ужасном беспорядке. Вы много теряете в эффективности. Я уверен, что, кое-что наладив, я сэкономил бы вам целое состояние на деловых расходах, — сказал я, апеллируя к его любви к деньгам.

Он почесал свой выдающийся подбородок и возвел глаза к небу.

— Что вы говорите!

— Я гарантирую результат, сэр.

— Ну что ж, если сумеете, вам причитается пятьдесят тысяч долларов.

— Пятьдесят тысяч долларов! — повторил я.

Я хотел удостовериться, что не ослышался. У меня уже имелось идей на все пятьдесят тысяч и не хватало только средств на их осуществление.

— Да, — сказал он, — пятьдесят тысяч долларов.

И с этим «да» каждая из моих идей обрела крылья и взмыла в небо, затмив его надеждами.

Прошло много недель, и я выгрыз себе место в лаборатории Эдисона. Его заинтриговал мой акцент, и он попытался отыскать Смиляны на карте. Не обнаружив там моего крошечного городка, он с неподдельным интересом спросил у меня:

— Вам случалось когда-нибудь есть человечину?

Не считая того вопроса, нам редко выпадал случай общаться непосредственно, поэтому я удивился, заметив однажды, что он стоит рядом со мной.

— Вы слышите этот звук?

Музыка уже несколько недель как заглохла. Он постоял, устремив палец к потолку.

— Вот! Вот! Вот! — повторял он, каждый раз тыча пальцем в другую сторону. — Вот!

Я много чего слышал. Рядом со мной горячо спорили два грубияна: пожилой венгр, много лет проработавший у Эдисона, и молодой человек, только из колледжа, что делало его мишенью множества едких шуток.

— Будь у вас на унцию здравого смысла, вы бы поняли, что алюминиевые пластины здесь годятся не лучше арахисового масла! — вопил один, в то время как второй, размахивая тяжелым молотком, разносил вдребезги устройство, уже напоминающее кучу старого лома — устройство, на изготовление которого оба работника потратили четыре дня.

Я не так уж долго пробыл в лаборатории, но успел понять, что Эдисон любит объединять в пары людей, которые друг друга не выносят. Он верил, что раздражение, злость, разногласия и ссоры способствуют рождению хороших идей.

Слышались кашель, плевки, чирканье спичек, пыхтенье курительных трубок, шорох коробок с завтраками, отброшенных в сторону теми, кого внезапно осеняла светлая мысль. И ругань, и лязг труб отопления. И постоянный гул работающих машин, а также голос мистера Эдисона, считавшего себя создателем всего этого. Одному молодому балбесу Эдисон поставил задачу превратить фонограф с пластиной из оловянной фольги в машину, способную записывать не только звук, но и изображение. Задача оказалась столь же неразрешимой, как получение золота из соломы. Бедняга на ней свихнулся. Из угла мастерской слышалось его бессмысленное бормотание.

— Это, — провозгласил Эдисон, — голос… — но конец фразы заглушил страшный грохот.

Я нервничал, удивленный его доверием. Великий человек готов открыть мне тайну!

— Чего? — прокричал я, перекрывая гул.

— Голос капитализма! — ответил он. — Слышали о таком?

— Да, слышал, — ответил я, вспоминая матросов на корабле и тюрьму, куда их отправили. — Слышал. Не уверен, что он мне по душе.

— В капитализме нет ничего дурного, — сказал он мне.

— Не считая того, что для того, чтобы продать, надо быть владельцем, а кто может владеть вещами, которые мы изобретаем? Как я могу быть владельцем переменного тока? Это все равно что быть хозяином грома и молнии. С этим я не могу согласиться.

— Люди сплошь и рядом приобретают в собственность гром. Так устроена Америка. И, прошу вас, довольно о вашем переменном токе. Даже если вы в последний раз упомянули эту нелепость, все же один раз вышел лишний. Переменный ток опасен, а главное… — Эдисон нацелил палец прямо мне в грудь, — мои лампы от него не работают. А мои лампы, — напомнил он мне, — это ваш хлеб.

Я трудился день и ночь, и, честно говоря, мысль о пятидесяти тысячах долларов постоянно маячила у меня в голове. Мои собственные изобретения непрестанно роптали, что я о них забыл, что им нужны обещанные деньги. Я приходил на работу в 10:30 утра и уходил в пять утра. Я не нуждался в сне: наоборот, сон, кажется, отнимал у меня силы. То же самое, как я выяснил, относилось к еде и друзьям. Все это отсылало мою жизнь в сторону, а я старался, чтобы моя жизнь направлялась по одному маршруту — обеспечивала работу. Пятьдесят тысяч долларов могли бы далеко продвинуть мои изобретения. Итак, работая чуть ли не круглосуточно, я всего за несколько месяцев выполнил тяжелую и нудную задачу по переоборудованию лаборатории, сделав ее современной и эффективной — самой эффективной. Я присвистнул и отправился за обещанной Эдисоном наградой.

— Я закончил, — сказал я ему.

— Действительно. Впервые вижу такую работу. Возьмите с полки пирожок.

— Я хотел бы получить пятьдесят тысяч долларов, которые вы мне обещали.

— Вы, верно, шутите?

— Но, сэр, вы обещали именно столько.

— Вам еще предстоит познакомиться с американским чувством юмора, [12]— сказал он и захохотал, словно желая продемонстрировать, как забавна его Америка.

Я не смеялся. Я молчал, пока мой гнев не перегорел. Я отвлекся. Моего внимания требовали два варианта действий. Один забился на пыльную верхнюю полку и поглядывал на меня из-за коробок с предохранителями. Другой, трепеща крыльями, стоял в дверях, готовый уйти. Два варианта завели спор — терпеливым, тихим шепотом, словно обсуждая секрет, и оба напоминали голос моего отца, беседовавшего с Богом.

Эдисон еще говорил со мной: шевелил губами, по-птичьи дергал вверх-вниз подбородком, но я не слышал ни слова. Я оглох для всех звуков, кроме шепота голосов внутри меня.

— Пс-с-т, — шептал один, — я вижу, ты готов уволиться?

— Да, — отвечал второй, — именно об этом я и думаю.

— А, понятно. Намерен бороться в одиночку? Хочешь перевернуть мир?

— Именно.

— Ну, так я и думал. Отлично, до свидания. Желаю удачи.

— И тебе того же.

— Только, пока ты еще здесь, можно тебе кое-что сказать?

— Конечно.

— Ничего у тебя не выйдет.

— Неужто не выйдет?

— Не выйдет. Тебе нужен Эдисон. Видишь ли, чтобы идея стала реальностью, ей прежде всего нужны деньги, а деньги здесь на улице не ваяются.

— Обо мне не беспокойся. Обойдусь. У меня полно сил и полно хороших идей. Плюс, сам по себе я смогу продвигаться гораздо быстрее. И вообще, если я останусь, он припишет себе все мои изобретения. Он все испортит — возьмет блестящую идею и превратит ее в ходовой товар.

— Да, верно. Но в чем смысл изобретения? Не в том ли, чтобы делать вещи, которые люди будут покупать?

— Гм, я думал, смысл изобретения в том, чтобы сделать жизнь людей лучше.

Лаборатория надолго затихла, как будто все крикуны, включая самого Эдисона, прислушивались к спору. Обе стороны, казалось, были правы. Молчание затянулось. Пылинки остановились в воздухе.

Я прочистил горло.

— Мистер Эдисон, — сказал я, — я увольняюсь.

Я почти никому не рассказывал, что было потом, Сэм. Я стал землекопом. Копал канавы. Поначалу я был так зол, что мне хотелось поглубже зарыться в землю, как будто мотыгу и лопату мне дали для того, чтобы в глубокой и темной яме можно было скрыть мой позор. Пятьдесят тысяч долларов пропали. Дипломированный инженер с изобретениями, которые, я знал, могли бы изменить мир, роет канавы, чтобы заработать на жизнь. Я не один так переквалифицировался. В рядах землекопов было три доктора — иммигранты, узнавшие, что здесь их знания не нужны. Был человек, объявивший себя видным политиком.

— Вроде мэра, — говорил он, — дома, в Румынии.

Глядя на его тонкую полупрозрачную кожу, я готов был ему поверить. Был еще человек, который владел большой текстильной фабрикой и остался ни с чем, когда его фабрика сгорела от поджога. Были даже люди, успевшие повоевать и навидаться всяких ужасов. Все мы принадлежали канаве. Несчастные или опозоренные, мы рыли глубже и глубже. С каждым днем канава достигала новых глубин, и все оставалось по-старому, кроме только жестокой ломоты в плечах и боли в ладонях.

Пар от дыхания застилал мне глаза так же, как и людям, работавшим справа и слева. Темная земляная стена поднялась нам сперва до бедер, потом выше плеч, потом стала доставать мне до середины лба. Выпрямляясь и глядя перед собой, я видел только грязь с редкими камешками и бурыми булыжниками. Чтобы увидеть поверхность земли, мне приходилось вытягивать голову.

В глубине почва была теплее воздуха. Я чувствовал это тепло, поднимающееся из-под ног, и точно знал, где я. Неподалеку от ада.

Я пытался обдумать план сборки моего генератора переменного тока, но с каждой следующей лопатой земли отбрасывал эту мысль все дальше от себя. В канаве мои изобретения стали неуловимыми, как последние обрывки сновидения, когда ты просыпаешься. Обрывки расползались в руках, и мысль о переменном токе вытеснялась мыслью о голодном желудке.

Мы копали все глубже. Мы даже точно не знали, зачем мы копаем. Дни, недели, месяцы я только и знал, что удары мотыги и ворчание соседей по канаве. Мы редко заводили разговоры. Я скоро перестал замечать рядом с собой людей. Я зарывался глубже и глубже, не думая о времени, потому что времени на дне темной канавы не существовало, а клочок голубого неба над головой съеживался с каждым днем. Я питался черноземом. Я думал об обещанных пятидесяти тысячах долларов, об американском чувстве юмора Эдисона и точил лопату о серый камень. Я зарывался все глубже. Мое несчастье и мои изобретения становились одинаково смутными, неважными и далекими-далекими. Я копал.

Копал до того дня.

— Эй, там, внизу!

Голос успел заржаветь на пути к моим ушам. Я не отозвался.

— Эй, там, внизу. Я ищу инженера по имени Никола Тесла.

Имя показалось смутно знакомым. Я опустил лопату и прислушался.

— Эй, мистер Тесла, вы там?

Я прокаркал что-то в ответ, но я уже много недель ни с кем не разговаривал. Пришлось сначала выкашлять из горла грязь.

— Здравствуйте!

— Да, здравствуйте! Вы здесь, мистер Тесла?

Я потер плечи, отделяя себя от грязи и канавы.

— Да. Да, я Никола Тесла, — сказал я, сам только теперь вспомнив об этом.

— Мистер Тесла, тут кое-кто хотел бы с вами поговорить. Погодите минуту, мы скинем веревку.

Я потер ладони, пытаясь стереть грязь. Напрасные усилия. Я был весь в грязи. Я ждал, пытаясь сосредоточиться на точке света вверху. Я моргал. День слепил мне глаза.

— Сколько я здесь? — крикнул я наверх.

— Около года, — ответил голос, и следом за ним вниз спустился конец веревки с узлом.

Он ударил меня по голове. Я испытал веревку, туго натянув ее, и принялся карабкаться к небу, где мистер А. К. Браун из телеграфной компании «Вестерн юнион», подобный сбывшейся мечте, ждал меня, чтобы основать «Электрическую компанию Теслы» — ждал, пока я выберусь на поверхность и переверну мир.

ГЛАВА 4

Пожалуйста, внимательно следите за моей мыслью. Мне придется опровергнуть некоторые представления, принятые почти повсеместно. Например, геометрия, которой вас учили в школе, основана на заблуждении.

Г. Уэллс. Машина времени

Из-за аварии в сети Луиза возвращается домой позже обычного. На улице уже темно. Девушка отпирает замок, но дверь не подается. Она налегает плечом. Дверь нередко застревает. Но сегодня даже плечом ее не протолкнуть. Она налегает, налегает, а дверь и на дюйм не подается. Что-то удерживает ее с другой стороны. Она отходит немного и толкает дверь с разбега.

— Эй, эй, перестань! — слышится изнутри.

Она останавливается и вслушивается.

— Что ты делаешь?

Как видно, Уолтер забаррикадировался в тесной прихожей и держит дверь.

— Жду тебя, — говорит он сквозь щель для писем.

— Ну, вот и я. Но домой попасть не могу.

— Знаю, — отзывается он. — Погоди минуту. Я тут уснул.

— Ты должен сейчас быть на работе.

— Я сказал, что заболел. Тут важное дело…

Она слышит, как он шаркает ногами по ту сторону двери.

— Почему ты спишь в дверях?

— Боялся тебя пропустить, — говорит он. — Хотел перехватить, пока ты еще не разулась. — Он, наконец, открывает дверь. — Нам нельзя опаздывать.

Он одет в другое зимнее пальто — тоже из невостребованных находок в отеле. Это пальто серое в мелкую коричневую клетку. Моль проела в нем дыру против сердца — как будто сигаретой прожжено. Пальто ему великовато. Плечи топорщатся, а шея прячется в глубине ворота.

— Куда?

— Даже не угадаешь!

— Ладно, — она отступает обратно на площадку. — Ладно.

Луиза не выспрашивает. Она знает, что он скоро сам не вытерпит и проговорится.

Он вслед за ней выходит под нью-йоркское небо: слабо пахнет из пекарни на Десятой авеню. В воздухе отчетливый металлический морозный привкус. Они поворачивают на восток. Начинается снегопад. Луиза молчит. Слышны только их шаги — слишком тихо для Уолтера и его тайны. Не пройдя и полквартала, он сдается:

— Ладно, ладно, я скажу! — вскрикивает он так, словно Луиза выкручивала ему руки. — Это Азор, — говорит Уолтер. — Он вернулся.

Азор Картер с Уолтером стали друзьями в тот день 1896 года, когда десятилетний Азор, войдя в трамвайный вагон, спросил, ни к кому особенно не обращаясь:

— До Юпитера идет?

Шестилетний Уолтер, ехавший с отцом в город, заорал в ответ:

— Идет к Юпитеру до пересадочной на Нептун!

И Уолтер, и Азор были единственными детьми в своих семьях, только у Азора еще имелась кузина в Гарлеме, с которой он виделся пару раз в году. Они очень быстро подружились с Уолтером, несмотря на разницу в возрасте. Казалось, Азор много лет готовился к роли старшего брата, так что, встретившись наконец, они торопились наверстать все упущенное за одинокие годы. Строили крепости на крышах, дразнили кошек, стреляли друг в друга из рогаток сухими бобами, обдумывали способ изготовления фальшивых денег, катались на коньках и на санках, прыгали с веревочных качелей, подбрасывали арбузные корки на трамвайные рельсы, чтобы их размололо в кашу, собирали крылатки кленов, плавали в Гудзоне, распевали непристойные пародии собственного сочинения на «Звездно-полосатое знамя» и «Янки-дудль-денди», ставили ловушки на крыс и, по особым случаям, прихватывали в магазинах плитку шоколада, жвачку или комикс.

Больше всего восхищало Уолтера в Азоре его умение с помощью клейкой ленты и молотка превратить любой хлам в сокровище. Азор был мастером на все руки, причем первоклассным. И Уолтер всей душой полюбил диковатого мальчика со странным именем.

Почти каждое воскресенье они с Азором — то есть, до позапрошлого года — отправлялись вместе погулять по Нью-Йорку. Азор тянул за собой низкую деревянную тележку, переделанную из поддона мусорного бака, и по пути собирал всякий хлам для своих поделок. Рылся в развалинах заброшенных зданий, на свалках, в кучах мусора, в извилистых переулках между богатыми кварталами, на берегах реки, в подвалах, в мусорных баках и на строительных площадках. Он чем-то походил на археолога. А Уолтер шел рядом, радуясь, что есть с кем пройтись. Уолтер говорил, Азор слушал. Они возвращались домой, пропахнув тухлой рыбой или еще каким-нибудь вонючим деликатесом по сезону, выброшенным Нью-Йорком на мостовые.

— Прошлой ночью мне приснился яблоневый сад, и там был человек, вернее, не совсем человек, только голова и туловище, — говорил Уолтер Азору.

Он пересказывал сны или рассказывал о девушке по имени Фредди, а позже, когда они стали старше, напоминал подробности событий их юности: где они стояли, когда мимо проплыла баржа с зоопарком на борту, или как они втроем отметили двадцатый день рождения Фредди. Уолтер никогда не забывал пригласить Азора, который, в отличие от Уолтера, так и не собрался с духом жениться или найти себе девушку.

Однако после сорока пяти лет верной дружбы Азор Картер два года назад вдруг растворился в воздухе, словно провалился в щель решетки канализационного люка. Он исчез без следа. В прошлое воскресенье был здесь — а в следующее его уже нет. Когда Азор не пришел сам, Уолтер отправился к нему домой. У него был запасной ключ. В квартире все было как обычно: ведра с железным хламом и запчастями на месте. Недоделанные изделия Азора на верстаке. Все было на месте, кроме только пачки журналов «Популярная механика», которые Азор усердно копил, начиная с 1902 года, с первого выпуска. Журналы исчезли вместе с Азором.

Уолтер обзвонил больницы и тюрьмы. Расспрашивал всех, кто знал Азора, всех, кого знал хотя бы в лицо. Никто его не видел. Уолтер спускался в подвалы, залезал даже в трубы канализации в поисках друга, рассудив, что он мог поскользнуться, мог застрять там, потянувшись за укатившимся колпачком или монеткой. За два месяца поисков Уолтер исчерпал все возможные места поисков. Ему поневоле пришлось сдаться. Громко вздохнув, он признался Луизе:

— Похоже на то, что Азор просто исчез.

Несколько шагов Уолтер проходит молча. Снег валит все гуще.

— Он будет на радиостудии. Азор будет выступать по радио и пригласил нас.

— Что?

— Его в последнюю минуту пригласил Великий Вождь Эзра. Чтобы заполнить пустое время. Вроде бы президент Сиракузского клуба охотников на крупную дичь и Охотничьего клуба отказался выступать из-за погоды, и тогда Эзра пригласил Азора. На сегодняшний вечер. Он сказал, что хочет видеть нас.

— Нет, я хотела спросить: «что еще?» Где он болтался эти два года?

— Он не сказал, — отвечает Уолтер, и Луиза улавливает в голосе отца чуть заметную нотку обиды — не на Азора, а на Луизу, за то, что спросила. — Он не сказал.

— Ну, а что он будет делать на радио? О чем говорить?

Уолтер, чтобы прекратить расспросы, берет Луизу за плечо.

— Я не знаю, — говорит он, защищая Азора, как беспутного, но любимого старшего брата, на которого позволено сердиться только самому Уолтеру. Уолтер не знает, куда пропадал Азор, и, похоже, его это и не заботит — во всяком случае, не этим вечером. Он просто счастлив, что друг вернулся.

Луиза удивляется себе. Она находит в себе капельку ревности. Азор всегда был лучшим другом Уолтера, однако после его исчезновения она взяла эту роль на себя и справлялась с ней, как ей казалось, гораздо лучше. Уолтер, когда рядом не стало Азора, как-то крепче держался за реальный мир. Нет, она не жалеет, что Азор вернулся — просто считает, что она сама заслужила немножко благодарности за то, что никуда не исчезала.

Они идут по Бродвею на восток. Когда сворачивали за угол, снежинка попала Луизе в глаз, и на мгновенье ей кажется, что она видит ее кристаллическую структуру. Снежинка лежит на ресницах, чуть ближе, чем можно сфокусировать взгляд. Луиза дергает плечом, и снег осыпается с ее плеч, с головы, с ресниц. Но тонкое кружево снежинки, увеличенное, как от фотовспышки, отпечатывается у нее в мозгу голубой сеткой и заслоняет часть улицы, так что на минуту она видит только боковым зрением. За эту минуту она успевает подумать об Артуре Вогане, странном незнакомце из подземки. Некоторое время они с Уолтером идут молча.

— Пап, ты не помнишь у нас в начальной школе мальчика по имени Артур Воган?

— Артур Воган? — переспрашивает он, мгновенно соображая. — Какие-то Воганы жили на Пятьдесят второй, но это было давно, и я не припомню, чтобы кто-то из них учился в твоем классе. Не помню.

— Удивительно.

— Почему?

— Потому что я сегодня с ним встретилась. Он сказал, что помнит меня. Помнит даже, как я приносила в школу голубку. Мадлен.

— Мадлен… Верно, — улыбается Уолтер. — Ну, значит, надо думать, был в вашем классе Артур Воган, — произносит он, словно разрешив задачу. А может быть, ему не хочется отвлекаться от мыслей о возвращении Азора. Он настойчиво тянет Луизу вперед.

— Не хотел бы я опоздать, — говорит он. — Азор просил не опаздывать. Сказал, этот вечер — одна из важнейших страниц в истории Штатов. Он сказал, что об этом вечере будут вспоминать много веков. И он хочет, чтобы мы были там.

Азор до сих пор способен превратить Уолтера в шестилетнего младшего братишку: доверчивого, глупого братишку, во всем полагающегося на старшего брата.

— Азор? — спрашивает Луиза. Азор никогда не казался ей человеком, способным изменить историю Америки. Азору приходилось напоминать, чтобы он сменил рубашку. Он, как и Уолтер, мечтатель. Однажды его сбило такси — он, не глядя по сторонам, шагнул на проезжую часть Пятой авеню. В больнице после столкновения Уолтер отчитывал Азора за рассеянность.

— Того гляди, убьешься!

— Не думаю, — сказал Азор, не глядя на Уолтера. Сиделка перевязывала ему поцарапанное ухо. — Ты видел то такси? Ему при столкновении пришлось много хуже, чем мне.

Азор надел пальто и поблагодарил сиделку.

— Уолтер, — сказал он, поворачиваясь к двери, желая пояснить свою мысль. — Думается, может, существует силовое поле…

Таких нелепых идей у Азора было — хоть лопатой греби.

Великий Вождь Эзра — ведущий местной радиостанции, додумавшийся до еженедельных радиопередач с якобы научно-популярным уклоном. Прошлые передачи касались темы пластмасс и полимеров, вопроса, почему зебры полосатые, и научного освещения крупных выигрышей на скачках. Луизе запомнилась одна его программа. Она была много лет назад, а запомнилась потому, что передача велась из канализационной системы, где они проверяли многочисленные сообщения горожан о встречах с рыбочеловеком, скрывающимся в рукотворных норах Манхэттена в окрестностях Четырнадцатой улицы. В те времена ей казалось, что радио может проникнуть куда угодно, даже к ней в голову, и она представляла себе программу, описывающую извилины ее мозга. Великий Вождь Эзра с репортерским микрофоном в руках уводит свою команду к ней в ухо.

Взрослея, она стала считать его стиль дешевкой. В последние годы Луиза редко настраивалась на его волну, тем более что программа совпадала по времени с часом «Любовных историй». Эзра теперь представлялся ей скорее торговцем, чем серьезным радиоинженером или ученым.

Улица в морозной синеве. На подходе к студии Уолтер принимается вертеть головой.

— Азор! — говорит он, хотя никакого Азора не видно. Уолтер снова прячет подбородок в воротник, поэтому Луиза не может разобрать, о чем он думает. — Я так и знал, что он жив, — бормочет Уолтер.

Луиза с первого дня исчезновения Азора утверждала обратное.

Перед маленькой студией двусторонняя вывеска возвещает: «СЕГОДНЯ ПРЯМОЙ ЭФИР!»

Уолтер выпускает локоть Луизы и устремляется к окошку кассы.

— Два, пожалуйста, — говорит он кассиру, такому высокому, что Луизе не видна его голова, скрытая аркой окошка. — Полагаю, Азор Картер оставил для нас два пропуска. Мы — Уолтер и Луиза Дьюэллы.

Он произносит имена торжественно и напыщенно.

Кассир устраивает небольшое представление, обыскивая свою комнатушку в поисках пропусков.

— Сожалею, — говорит он наконец, — билетов никто не оставлял.

— Невероятно, — говорит ему Луиза.

— Может, и невероятно, но факт. Если желаете, можете купить билеты на вечернюю программу.

— Сколько? — спрашивает Уолтер, понурившись, но не удивляясь забывчивости Азора, и тянется за бумажником.

— За двоих — доллар, — басит кассир.

Это уж очень дорого для Великого Эзры. Но Уолтер не возражает.

— Мы ведь ничего не пропустили?

— Программа только начинается.

Уолтер кивком подзывает Луизу. Прежде, чем пройти за отцом, она осматривает улицу. Насколько видит глаз, с черного неба падают снежинки. Уходя, она бросает хмурый взгляд на кассира.

Дверь студии открывается в узкий коридор. На стенах электрические лампочки под абажурами из резного стекла. Уолтер проходит полутемным коридором, направляясь на гул голосов. Луиза идет следом, жутко волнуясь. Она никогда еще не бывала на радио. Шум голосов впереди журчит, как река. Луиза не разбирает слов в медленном потоке, нарастающем и затихающем, как в церкви, когда священник призывает паству к порядку. Конец коридора отгорожен бархатным занавесом, но Уолтер, подойдя, сдвигает его настолько, что оба они могут протиснуться в щель.

Внутри — крошечный темный зал. Помещение не отделано, похоже на темный грот с резкими тенями и свисающей паутиной. Студия не главная, где-то на задах больших студий — пристроенное наспех помещение человек на пятьдесят. Множество ламп свисает с потолка на проводах длинных, как корни растений, шевелящихся от любого движения в зале. Видимо, этот зал когда-то использовался под склад, и его с тех пор так и не привели в порядок. Места для сиденья собраны разномастные — от тяжелых деревянных стульев с затейливой резьбой на спинках до сбитых в ряд театральных кресел с откидными сиденьями. Под самым потолком крошечные окошки, выходящие на уровень улицы. За одним мелькает в снегу торопливая пара ног. Капельдинер быстро усаживает Луизу и Уолтера на свободные места. В зале холодно, поэтому они не раздеваются. В шерстяных пальто неудобно сидеть. Люди похожи на закутанных детей.

— Добро пожаловать! Добро пожаловать, ученые коллеги, леди и все пришедшие. Сегодня мы выходим в эфир из студии «Литл Люкс» почти на самом Бродвее, на чудесном острове Манхэттен.

Ведущий на сцене — лощеный шоумен с отработанной дикцией. Он красив, а костюм его так жестко накрахмален, что топорщится неуклюже, как и его речь. Роста он невысокого, и вообще, к разочарованию Луизы, не похож на вождя. У него короткие светлые волосы и лоснящаяся кожа. У него тугое мускулистое лицо с ямочками на щеках, проявляющихся при каждой улыбке. Говоря, он жестикулирует, изредка прихлопывает в ладоши.

— Мы начнем сейчас же, как только усядутся мои гости. Итак, кто из вас был прежде на радио? — обращается он к аудитории.

Никто не откликается, хотя зал почти полон.

— Ну, ничего. Просто оставайтесь на своих местах, смейтесь, когда щекотно, и аплодируйте, когда хочется. Но, пожалуйста, постарайтесь не вставать с мест, потому что мы передаем это интервью в прямом эфире на волне K45D в диапазоне FM.

Почти вся сцена заставлена большими разлапистыми пультами и кронштейнами. Переплетение проводов, мигающие лампочки, наушники, кнопки и три микрофона, торчащие, как нескладные аисты, перед тремя высокими табуретами. Ведущий занимает место на одном из них, и тут же на сцене появляется молодая женщина, сопровождающая смущенного, но элегантного и щеголеватого Азора к его месту.

Уолтер вцепляется в спинку переднего кресла и локтем толкает Луизу под ребра.

— Азор, — шепчет он. — Лу, это Азор!

Как будто Луиза сама не видит маленького черноволосого человечка, одетого в деловой костюм: человека, знакомого ей с рождения. Азор идет очень медленно, шаркая ногами, но вот его мягко направляют к высокому табурету. Женщина поднимает руки, усаживая его с подчеркнутой осторожностью, словно имеет дело с дряхлым старцем. Но он улыбается, останавливается, чтобы окинуть взглядом зрителей, и приветливо машет им рукой. У него впалая грудь, редеющие волосы и умное лицо.

— Азор, — тихо повторяет Уолтер.

Усадив Азора и приспособив ему на голову наушники, молодая женщина скрывается за занавесом, а распорядитель начинает отсчет:

— Вещание в прямом эфире: пять, четыре, три…

Он заканчивает отсчет молча, поднимая два пальца, потом один, указательный, которым дает знак ведущему: начинать. Над сценой загорается красная надпись: «В ЭФИРЕ», и Луиза с трудом сглатывает слюну.

— Хай-ай-ай-ай-айя! Привет и добро пожаловать на «Научные открытия Великого Вождя Эзры!» — провозглашает ведущий.

Луиза не сводит с Эзры взгляда. Странно видеть лицо у такого знакомого голоса. Она смущенно ерзает и крепко хватается за локоть отца, сжимая его, чтобы справиться с волнением.

— Мы ведем прямую передачу из сказочного города Нью-Йорк, — продолжает Эзра. — Спонсоры сегодняшней программы — «Ковры Ролл-Эвэй», специализирующиеся на заграничных шелковых коврах ручной работы. Посетите их выставку на Тридцать четвертой улице Манхэттена, где Юрий и его служащие прокатят вас на волшебном ковре-самолете!

Голос Эзры прорезает темный зал тщательно рассчитанным ударом.

— Сегодня в нашей программе, люди, редкая штучка, очень важный гость. Леди и джентльмены, позвольте представить вам Азора Картера, директора фирмы «Эй-джей-си».

Уолтер при упоминании фирмы сводит брови, будто удивляясь, что Азор забыл о нем, не пригасил участвовать в предприятии, в фирме с таким звучным названием. И все ж к обиде Уолтера примешивается гордость. Он громко хлопает, и аплодисменты распространяются по всему залу. Азор на сцене сияет.

— Итак, мистер Картер, в вашем пресс-релизе сказано, что вы изобрели машину времени и за двадцать миллионов долларов беретесь построить такую машину для любого платежеспособного заказчика. Вы утверждаете, что эта машина способна проникать не только в отдаленное прошлое, но и в будущее. Скажем прямо, смелое утверждение! Не расскажете ли вы подробнее о своих планах?

Луиза обращает к Уолтеру вопросительный взгляд.

Уолтер на мгновение оборачивается, смотрит на нее круглыми глазами. Он пожимает плечами, давая понять, что впервые об этом слышит, и снова склоняется вперед, чтобы не пропустить ни слова из сказанного Азором.

Азор медленно, как черепаха, оборачивается лицом к микрофону. Рот у него округлился, словно за щеками полно карамелек. Он — прямая противоположность энтузиазму Великого Вождя Эзры. Он не спешит.

— Все правильно. Как мы сообщили военным Соединенных Штатов… — При слове «мы» Уолтер поднимает бровь, — …за двадцать миллионов долларов мы сможем построить такой аппарат.

— Кто это — «мы»? — еле слышно шипит Уолтер.

— Великолепно… мы оставим свободными несколько телефонных линий на случай, если у кого-то из любителей истории, слушающих нас, найдутся двадцать миллионов, свободных для мистера Картера. Ха-ха. А теперь не расскажете ли вы немного о том, как действует ваше устройство?

— С удовольствием.

Азор на табуретке закидывает ногу на ногу. Он выглядит утонченным, как это удается только мужчинам за пятьдесят — как невзрачный полевой цветок. Речь у него свободная, незаученная.

— Шарообразный жестяной снаряд, который мы сооружаем в лаборатории Фар-Рокуэй, будет снабжен множеством пластин-конденсаторов, так что силовой элемент, первоначально разгоняющийся от электрохимического аккумулятора, согласно нашей теории, как только мы войдем в поток пространственно-временного континуума, переключится на систему свободной энергии вселенной, извлекая заряд из атмосферы.

— Фар-Рокуэй, — одними губами повторяет Уолтер. Приморский поселок далеко за Куинсом. Ему и в голову не приходило искать там. — Почему в Фар-Рокуэй?

Луиза не знает ответа.

— Как я пытался объяснить вам перед передачей, — продолжает Азор, — эвтронный электрический аккумулятор работает на принципе, что минус ноль разделить на плюс ноль равняется нулю. Как я понял, вас беспокоит, что в общепринятой алгебре понятие отрицательного нуля не имеет смысла. Сегодня, стоя… гм, вернее, сидя перед вами — продолжает он и разводит руками в подобии изысканного поклона, — я должен сказать, что мы с моими помощниками не прибегаем к общепринятой алгебре, а пользуемся пространственной алгеброй, действующей за пределами нашей солнечной системы. Я хочу сказать, что мы используем математику, перенесенную сюда… — сделав паузу, он поднимает взгляд к небесам, — из будущего.

В зале кое-кто хихикает, а кто-то и ахает. Луиза смотрит на Уолтера. Тот морщит нос.

— Что еще за помощники? — шепчет он Луизе.

— Из будущего? — подхватывает Великий Вождь Эзра. — И кто же ее сюда доставил?

Но Азора не сбить никакими вопросами. Он продолжает свою увлекательную речь.

— Когда эвтронный электроаккумулятор начинает вращаться, с ним происходит метаморфоза. Представьте себе вписанного в круг человека Леонардо… — Азор слегка запинается, словно осознав, что объяснение непонятно. Он откашливается, возвращая себе уверенность, и продолжает так же медленно и упрямо. — Позвольте, я объясню, — говорит он, как будто до того и не пытался объяснить. — Время и пространство не линейны. Они искривлены. Рассматривая вселенную, мы видим атомы, клетки, озера, медуз, планеты, галактики. И повсюду мы находим круги и кривые линии. Круг — первоначальная форма, в том смысле, что все живое происходит из круга. Вспомните яйцо или живот беременной женщины. Я предполагаю, что мы, ученые и изобретатели, можем воспользоваться этой идеей, воспользоваться кривизной времени, чтобы срезать его изгибы напрямую, отсюда туда, не проходя весь изгиб.

— Пробуравить время насквозь, как кроты? — спрашивает Эзра.

Но Азора уже понесло, и все вопросы и подсказки отскакивают от него. Он продолжает:

— Видите ли, создавая инерционное притяжение, можно достигнуть невообразимых скоростей за счет электромагнитного поля. Поднявшись высоко над землей и проскочив сквозь время, мы через пять часов приземлимся в 1776 году.

— В самом деле? — удивляется Эзра. — Не совсем уверен, что уследил за вашей мыслью. Нельзя ли объяснить так, чтобы поняли и профаны?

Азор, все так же игнорируя вопросы ведущего, продолжает:

— Мы можем рассчитать свое возвращение так, чтобы приземлиться прямо во дворе только что законченного здания Пентагона в Вашингтоне. Его обещают закончить в январе этого 1943 года. Но даже если они выбьются из графика, можно перепрограммировать машину на посадку несколькими неделями позже.

Слушатели смеются.

— Так вы работаете в контакте с военными?

— Да, мы контактировали и вели переговоры с некоторыми представителями армии, имен которых я пока не назову.

Луиза в третий раз оглядывается на отца, чтобы понять, как он относится к откровениям Азора. И третий раз натыкается на его пустой взгляд.

Аудитория разделилась. Кое-кто усмехается, намекая, что не верит ни единому слову, а другие согласно кивают. Молодой человек, сидящий недалеко от Луизы, так прилежно ведет записи, что карандаш у него то и дело ломается, и тогда молодой человек извлекает из нагрудного кармана перочинный ножик. Он скоблит им по дереву, вызывая раздражение неприступно строгой пожилой дамы, сидящей перед ним. Дама прикладывает ладонь к правому уху, словно ей трудно расслышать слова выступающего сквозь оглушительный скрежет ножа по карандашу.

— Это на самом деле, папа? — спрашивает Луиза.

Уолтер только пожимает плечами, не отрывая глаз от сцены.

Луиза поднимает взгляд к окошку под потолком. Снег летит безумными вихрями, словно каждая снежинка сама по себе пробивается к собственной цели сквозь толчею снегопада.

— А теперь мы хотели бы услышать вопросы наших слушателей. Есть вопросы? — обращается Эзра к залу.

Молодой человек поднимает руку.

— Сэр, при всем уважении… — Молодой человек встает.

Луиза оборачивается, чтобы посмотреть на него, но не заканчивает движения. Один взгляд, и путешествия во времени, радио и воскресший Азор забыты, потому что в каких-нибудь пяти рядах за ее плечом сидит человек из подземки, таинственный Артур Воган. Луиза замирает, откровенно пялит глаза, и кровь ее грохочет в ушах первыми раскатами землетрясения. Кончики ушей вспыхивают, и она зажимает их ладонями, чтобы предотвратить пожар. Артур смотрит на сцену. Он барабанит пальцами по виску. Она изучает его движения: каждую лунку ногтей, косточку, мышцу, сухожилие, сустав — будто его движения откроют ей, что он здесь делает. Она изучает темную щетину, красные пятна на щеках, изгибы ушной раковины. Она видит его челюсть, видит ключицу под пальто. Будь это в радиоспектакле, он оказался бы ее давно потерянным братом, страдающим амнезией, или просто немецким шпионом, стремящимся завербовать агента в штате отеля «Нью-Йоркер». Только это, напоминает себе Луиза, не радиоспектакль. Что он здесь делает?

Теперь задает вопрос другой молодой человек.

— Сэр, как вы намерены справиться с парадоксом путешествий во времени: с тем, что оно дает возможность вернуться в прошлое, убить своего прапрадеда и тем самым немедленно исчезнуть, и, следовательно, не иметь возможности убить своего прапрадеда, и потому появиться снова, и убить своего прапрадеда, и опять же исчезнуть?

Луиза заставляет себя повернуться к сцене.

Азор, пока Великий Вождь Эзра повторяет вопрос в микрофон, смотрит прямо перед собой. Не в зал, а в стену над головами зрителей, будто видит над их головами изгибы времени или будто ему хочется провалиться сквозь землю, лишь бы уклониться от этого неприятного вопроса.

Но тут Азор улыбается. Коварный вопрос для него — не более чем назойливая муха, от которой легко отмахнуться. В эфире повисает напряженное молчание. Азор задумывается, и вдруг принимается жевать губу таким знакомым жестом, что Луиза сразу узнает прежнего Азора. Он думает. И молчание длится еще секунду, пока он не поворачивается к микрофону и, остро сощурив глаза, не устремляет их снова к небу, и не выдает спасительную скомканную фразу:

— Сынок, — говорит он, — поток молекул вечен.

Зал с облегчением вздыхает, как будто эти слова что-то объяснили. Только не для Луизы. И, кажется, тот, кто задал вопрос, тоже ничего не понял. Он морщит лоб, изображает на лице недоумение — и сдается. Садится на место. Луиза вертится на стуле, стараясь поймать взгляд Артура.

Руку поднимает женщина.

— Слушаем вас! — восклицает Эзра.

Женщина встает.

— Каковы юридические последствия применения машины времени?

Азор разражается хохотом. Он смеется, дергая плечами, и наконец отвечает:

— Мадам, могу вас уверить — когда я тружусь в своей лаборатории, и рядом со мной гудит эвтронный акселератор, и изобретение обретает крылья, людские законы для меня не более, чем укус блохи.

— Раньше вы говорили: эвтронный аккумулятор.

— Да, мадам. И аккумулятор, и акселератор равно необходимы для моего аппарата. Видите ли, путешествие во времени — это проблема скорости. Проблема гравитации.

Тут встает женщина, сидевшая рядом с первой. У нее тоже вопрос:

— Так вы уже путешествовали во времени? — спрашивает она.

— Мы проводили пробные запуски множества моделей, — говорит Азор. — Да, мы побывали в будущем, мадам. Оно удивительно.

Зал ахает. Азор улыбается.

— А как насчет прошлого? — не унимается женщина.

— Прошлое… — повторяет Азор. — С прошлым несколько сложнее, но мы с каждым днем продвигаемся к решению.

— Что приводит нас к новой проблеме, мистер Картер. Как получилось… — Ведущий вытирает лоб и слегка разворачивается на табуретке. — Что, если путешествие во времени возможно, Америку не заполонили пришельцы из будущего? Люди хотят знать. А ответ мистера Картера на этот вопрос мы услышим после сообщения от нашего спонсора.

Уолтер наконец-то откидывается на спинку кресла и переводит взгляд на Луизу.

— Азор… — Это первое, что он произносит, а потом: — Ты понимаешь, что это значит, Лу? — Он улыбается до ушей, но дочь не отвечает.

Она сидит, уставившись прямо перед собой, чувствуя спиной присутствие Артура Вогана — угрозу или наслаждение, — и сердце бьется у нее в кончиках пальцев.

Уолтер настаивает:

— Я знал, что он добьется. Ты понимаешь, что это значит, Лу?

— Что? — отзывается она, не глядя на отца.

Уолтер потрясен. Он без ума от Азора. Азор — его персональный герой.

— Милая, это же значит — Фредди, — шепчет Уолтер. — Это значит, мы сможем увидеться с Фредди.

Луиза вздыхает и безнадежно качает головой.

— У-у-у-ух! — Великий Вождь Эзра раскатывает звуки на языке. — Восхитительно! Я говорю о смеси жареных орешков Майера. Одной горсти всегда мало. Смесь высшего качества: кешью, пекана, фундука, арахиса и миндаля. На доброе здоровье, на долгую жизнь. Спрашивайте ореховую смесь Майера в вашей бакалее — с солью и без соли!

Великий Вождь Эзра переключается на свой обычный голос и продолжает:

— Итак, мистер Картер, пришельцы из будущего. Они здесь? А если они здесь, почему не заявляют о себе в соответствующие инстанции?

Уолтер опять склоняется к сцене. Азор сидит, уставившись в зал. Открывает рот и закрывает снова. Открывает губы и опять смыкает. Выдыхает:

— Да.

Эзра ожидает продолжения. Продолжения не следует.

— Да? — торопит он.

Азор поворачивается к нему и кивает головой: «Да».

— Вы не могли бы уточнить, сэр?

— Это моя теория. Я не уверен, но думаю, что пришельцы из будущего довольно многочисленны. Вы слышали об этих людях, читали о них в газетах или в учебниках истории, — говорит Азор.

— Кто же они? — интересуется Эзра.

— Ну, Бен Франклин, Луи Пастер, Чарлз Беббидж, Ада Лавлейс… — вы знаете. Никола Тесла. Он живет у нас в Нью-Йорке.

Теперь уже Луиза всем телом подается вперед. Мистер Тесла? Старик из отеля?

— Он еще жив? Мы много лет о нем не слышали, — смеется Эзра.

— О, да. Еще как жив, — серьезно отвечает Азор. — Я использовал в своей работе многие из его идей.

— То есть, вы с ним встречались?

— О, нет. Я собираюсь, но пока не встречался.

Луиза обдумывает, как он высосал электричество из целого здания. Правда, мистер Тесла странный человек, но это не значит, что он из будущего.

— Где же доказательства? — спрашивает Эзра. — Есть у него какая-нибудь членская карточка будущего?

— Нет, — отвечает Азор. — Доказательство — технология беспроволочных передач, которая позволяет сегодня передавать в эфир эту программу. Это изобретение мистера Теслы.

Великий Вождь Эзра ошеломлен.

— Ну, — тянет он, — не знаю, что сказал бы на это мистер Маркони.

Азор и ухом не ведет. Он снова сидит, уставившись в стену над головами.

— Мистер Маркони просто вор.

Помощник режиссера принимается махать руками, и Эзра, заметив его, кивает.

— Ну вот, господа, — говорит он. — Пришельцы из будущего. Существуют ли они? Да — говорит Азор Картер, директор компании «Эй-джей-си». Сожалею, но время, отпущенное «Научным открытиям Великого Вождя Эзры», истекло. Слушайте нас на следующей неделе с вопросом: «Гориллы — друзья или враги?». Спасибо, что настроились на нашу волну. С вами был Великий Вождь Эзра. Хай-ай-ай-ай-айя!

И все заканчивается. [13]

Эзра торопливо пожимает Азору руку и скрывается за сценой. Снова появляется молодая женщина, суетится вокруг Азора, помогая ему слезть с табуретки. Но Азор все сидит, устремив взгляд над головами толпы, начинающей стекаться к выходу. На губах у него хитроватая улыбка, и он как будто разочарованно покачивает головой.

— Идем, — зовет Уолтер. — Пойдем к Азору.

— Одну секунду, — просит Луиза.

Уолтер останавливается и ждет, склонив голову в недоумении: разве может сейчас что-то быть важнее Азора?

— Что такое? — спрашивает он.

— Тот парень, я тебе говорила. Артур Воган. Он здесь.

Уолтер встревоженно спрашивает:

— В самом деле? Зачем?

— Не знаю, но хочу его спросить. Я на одну секунду, — говорит она отцу.

Уолтер понуро опускает голову.

— Ладно, — говорит он и уходит приветствовать Азора в одиночку.

Артур, как видно, высматривает кого-то в зале, но Луизу он не видит. Проход забит людьми, а она боится его упустить и потому весьма невоспитанно подбирает подол и лезет прямо через ряды, пробираясь к Артуру. Все идет хорошо, пока она не добирается до ряда легких складных стульев. Она хочет перелезть и через них, но, взобравшись на спинку, обнаруживает, что стулья не рассчитаны на ее вес. Металлические рамы опрокидываются, и Луиза приземляется на четвереньки. Стулья вместе с Луизой издают оглушительный грохот. Все зрители, чинно покидавшие зал, смолкают и вытягивают шеи, пытаясь высмотреть источник шума — все, в том числе и Артур Воган.

— Привет, — говорит он и машет ей. Перескакивает через несколько рядов, чтобы помочь ей встать. Она встает сама, слишком смущенная, чтобы принять его помощь. Расправляет юбку и пальто.

— Привет, — говорит она. В голове плещется вода, ведро мутной воды. Она смущена и никак не может найти слов, чтобы обратиться к Артуру. У него на лице с тех пор, как она видела его утром чисто выбритым, проросли черные точки щетины. На потемневшей коже губы кажутся еще ярче. Толпа течет мимо, тянется к выходу из зала. Его шея, нос, ресницы… Зал, в котором стоял мороз, быстро превращается для Луизы в раскаленную печь. Она отыскивает одно слово.

— Так, — говорит она и закусывает губу, придумывая, что еще сказать, вспоминая, о чем хотела спросить.

— Что ты здесь делаешь?

Артур озадачен.

— Луиза? — спрашивает он и, понизив голос, повторяет, словно в первый раз он ошибся: — Луиза? Я получил твое приглашение.

Луиза шевелит онемевшими извилинами. Собирает по кусочкам вопрос:

— Приглашение? — изо рта вырывается звук, похожий на шипение проколотого воздушного шарика. — Я не посылала. Я и сама узнала всего час назад. Я даже не знаю, где ты живешь.

— В меблированных комнатах в двух кварталах от тебя, — говорит он.

— Откуда ты знаешь, где я живу? — спрашивает она, всматриваясь в его лицо.

Артур похож на стеклянную вазу, упавшую с подоконника. Он состоит из сотни осколков, и все разные. Он немножко пугает и сбивает ее с толку, отражая лучи света ей в глаза — оттуда, и оттуда, и оттуда, и оттуда. Он засыпал всю землю, и тонкий осколок его, кажется, уже впился ей в пятку, прорезал шершавую кожу и проник в кровь.

— На конверте был обратный адрес. — Он берет ее за руку. — Пойдем? — спрашивает он.

— Я здесь не одна, — объясняет она, и Артур поворачивается к ней. Его лоб прорезает горькая морщина, и даже если ей хотелось этим заявлением пробить брешь в его самоуверенности, Луиза не может продолжать игру. — Я с отцом, — говорит она и показывает на Уолтера, стоящего на сцене с Азором.

Уолтер, подняв указательный палец, качает им в трех дюймах от носа Азора — отчитывает.

— С отцом!

Артур снова распрямляется, оживая после удара.

— Хочешь, познакомлю.

— С огромным удовольствием, — восклицает он, хотя и не совсем искренне.

Артур следует за Луизой к сцене, у которой стоит ее отец. Она идет осторожно, не улыбаясь, а крепко сжав зубы, как будто ей на плечо села бабочка, и она хочет, не спугнув ее, показать Уолтеру и Азору.

Уолтер с Азором сцепили руки, и хотя губы у Уолтера все еще обиженно надуты, он явно счастлив. Оба стоят, прислонившись плечами к краю сцены. Азор одной рукой держит Уолтера за плечо.

— О, Уолтер, глянь-ка на свою девочку! — говорит он и тянется обнять ее, но Луиза отмечает, что Уолтер не смотрит на «девочку». Он поверх ее головы смотрит на Артура. Гадает, что это за молодой джентльмен. Уолтер изучает Артура, потом Луизу, Артура, потом Луизу.

— Папа. Азор, — говорит она и оборачивается проверить, стоит ли у нее за плечом Артур. — Это…

— Артур! — восклицает Азор. — Артур. Ну и дела! Ты получил приглашение. И пришел!

Артур смотрит на Азора долгим взглядом.

— Я не… разве я?.. Разве мы знакомы? — запинается он.

— Ох! Кажется, еще нет, но не волнуйся, будем. Будем. И скоро. Сейчас, дайте вспомнить… 1943-й. Вы уже поженились? — Азор только что не облизывает губы, так он взбудоражен. — Нет, нет, до этого еще около года. Верно, верно. Артур, Луиза, как я рад видеть вас обоих!

Все молчат. Звуки, которые слышны в зале, могли бы издавать дикие звери.

— Поженились? — наконец обращается к Азору Луиза, круто подбоченившись.

— Ох, господи, молчу, молчу. Рот на замок. — Азор поворачивает невидимый ключ перед губами и тихонько смеется про себя. — Мне довольно трудно за всем уследить.

— Азор, я с ним даже не знакома.

— Правда? — удивляется Азор. — Ох, милая, извини. Действительно, виноват, — говорит он и хохочет так, что ему приходится повернуться к сцене. Он колотит ладонями по доскам, как отсчитывающая секунды стрелка часов, только гораздо чаще.

ГЛАВА 5

Мы в Трансильвании, а Трансильвания — не Англия. Наши обычаи не похожи на ваши, и вы увидите здесь много странного.

Брем Стокер

Подходя к номеру 3327, Луиза задерживает дыхание. Она снимает маленькую бумажную табличку на дверной ручке с печатной надписью: «Гости отдыхают. Не беспокоить». Рядом картинка с изображением женщины в такой же, как у Луизы, униформе. Женщина прикладывает палец к губам. Луиза комкает карточку и запихивает ее в карман фартука.

— Обслуживание номеров. — Она стучится в дверь костяшками пальцев. — Здравствуйте. Я пришла прибрать номер.

Она ждет, вслушиваясь. Еще разок стучит и снимает висящий на шее универсальный ключ. Замирает, снова прислушиваясь. Проводит языком по зубам. Ключ в замке поворачивается, и Луиза приоткрывает дверь в темную комнату. Ладони у нее вспотели. «Может быть, — рассуждает она, — он похож на вампира потому, что он вампир и есть, а я вот вхожу в его комнату как раз на закате».

— Здравствуйте! — окликает она, обращаясь к темноте. Любопытство преодолевает страх. Уцепившись одной рукой за косяк, она проводит другой по стене, нашаривая выключатель верхнего света, и вдавливает кнопку цвета слоновой кости.

Все странности, каких она насмотрелась, шаря в вещах постояльцев, в том числе и в номере, где гость заставил свободный край кровати оловянными солдатиками, крошечными танками, пушками и даже командным постом для генералов, расположив его на горном хребте подушки, и у женщины, набившей ящики стола успевшими засохнуть кусками хлеба, и даже в номере, который она застала пустым, с открытым окном и простой запиской постояльца: «Жить не стоит» — все странности, вместе взятые, бледнеют рядом с тем, что она видит здесь. Она переступает порог, оставив дверь открытой настежь.

В комнате необыкновенно чисто, но она нисколько не похожа на номера отеля «Нью-Йоркер». Она переняла черты личности жильца и превратилась в подобие кунсткамеры, в кукольный домик сумасшедшего ученого. Он объединил две комнаты: одну оставил спальней, а вторую превратил в мастерскую. Вся стена застроена темными шкафчиками, а в оставшуюся между шкафчиками крохотную нишу втиснуты опрятный письменный стол и стул. Здесь же великое множество катушек медной проволоки и мотков черных трубок. И повсюду магниты всех размеров и форм. Узкая кровать с аккуратно заправленной постелью, а из-под нее торчат книги. В одном деревянном ящике что-то вроде набора инструментов, только инструменты эти такой странной формы, что Луиза сомневается, действительно ли это инструменты. Вполне могут оказаться произведениями модернистского искусства. Совсем рядом с кроватью маленький запертый сейф, а рядом с ним груда пятифунтовых пакетов с арахисом высотой почти ей до пояса.

Луиза в восторге. Все, что она видит, чудесно и удивительно. Шары, разноцветные провода, непонятного назначения устройства, для которых она, хоть убей, не подберет названия. Любопытство полностью овладевает ею. Начать, решает она, стоит со шкафчиков. Но даже с ними она недалеко продвинулась. В первом же шкафчике ей попадается большая пачка бумаг, рукописных записей. Похоже, разрозненные листки дневника. Она уносит пачку к окну и при свете с улицы начинает читать.

«Уверяю тебя, для акулы-людоеда мы — нежнейший деликатес». Это я, входя в ресторан, подслушал обрывок разговора между чернобородым ресторатором Дельмонико и Томасом Коммерсфордом Мартином, автором научно-популярных книг и хозяином сегодняшнего банкета.

Я пунктуален и потому одиноко сижу за большим круглым столом. Мартин держит пост у дверей, поджидая остальных. Передо мной простирается белая гладь скатерти. У каждой тарелки карточка с именем. Меня поместили между двумя незнакомыми именами: Катарина Джонсон и Роберт Андервуд Джонсон. Я читаю имена, рассматриваю завитушки почерка, но не могу отвлечься от мыслей, оставшихся в лаборатории. Я занимаюсь отлаживанием модели телеавтомата, который намерен продемонстрировать публике в ближайшем будущем в «Мэдисон-сквер-гарден», построенном Стэнфордом Уайтом. В сущности, телеавтоматы — это роботы, повинующиеся тихим командам, переданным по радио в высокочастотном диапазоне — далеко за пределами слышимости человеческого уха. Эти телеавтоматы в точности исполняют мои команды, без проводов и без звука. Поворот налево, поворот направо, поворот кругом, наклон. Эффект поначалу жутковатый. Возможностям применения нет числа.

И вот за столом, разглядывая карточки, я на мгновение вижу места, занятые не людьми, а роботами. Банкет с роботами — восхитительное зрелище!

Обычно я избегаю таких публичных мероприятий, как этот банкет. Публику лучше видеть вдали, как путеводную звезду — на таком расстоянии, где ее легко не замечать. Но с тех пор как мне стало везти — сперва с «Электрическим освещением и производством Теслы», потом с приглашением продемонстрировать мой двигатель на переменном токе в Американском институте электротехники, с предложением от Вестингауза, с получением гражданства, после проникновения в Америку Х-лучей, радио и первых многофазных систем — я обнаружил, что не могу устоять перед искушением подобных банкетов. Мое эго вытаскивает меня из лаборатории. Я заказываю виски, чтобы смягчить удар.

Мальчиком я видел, как горел дом — горел зимой, в самые холода. Меня заворожило рыжее пламя в белом заснеженном городке. Я стоял, дрожал и смотрел. Мороз был такой, что вода, которой пожарные заливали огонь, застывала сосульками. Дом одновременно горел и леденел. Казалось, для него не существует законов физики. Мне нравится выбираться из лаборатории, бывать в обществе, будто расхаживая по коридорам того дома, горя и леденея одновременно. Все, чего я касаюсь, притягивает и пугает меня. Равновесие невозможно. Я пью виски.

Но банкет в мою честь. Тщеславие лишило меня силы к сопротивлению.

Сэм приходит первым. Я не слышу, как он беззвучно подходит ко мне сзади. Я гадаю, какие блюда закажут мои телеавтоматы, и потому вздрагиваю, когда Сэм склоняется к моему уху, царапая шею жесткими как проволока волосками кустистых бровей и усов.

— Нико, — шепчет он с полной серьезностью, словно сообщает дурное известие. — Это говорит Бог. — Ухо теплеет от его дыхания. — Я слышал, ты хочешь украсть мою работу?

— Привет, старый друг!

На самом деле мы знакомы всего пять лет, но счет лет мало значит для меня. Высшие силы веками готовили нашу с Сэмом встречу. Впервые я наткнулся на его книгу в четырнадцать лет. А он немедленно, едва увидев чертежи и рисунки, признал важность многофазной системы переменного тока. Мы сошлись и с тех пор не расходились. Как если бы знали друг друга целую вечность. Старый друг.

— Буду весьма благодарен, если ты воздержишься от упоминаний о моем преклонном возрасте, — говорит он.

Я встаю, чтобы поздороваться с ним. Мы составляем странную пару. Он макушкой как раз достает мне до плеча. Где у него складочки, у меня впадины. Что у него светлое, то у меня темное.

Сэм устраивается в кресле, предназначенном Катарине Джонсон.

— Виски? — предлагаю я.

— Да, пожалуй. Да. Воздержание — такая отличная штука, что я решил воздерживаться от самого воздержания.

Я наливаю ему. Сэм в городе по делам, его жена и семья остались в Европе. Он на прошлой неделе не раз заглядывал ко мне в лабораторию, но я рад на минуту заполучить его в полное свое распоряжение.

— Я пришел пораньше, чтобы с тобой поболтать, — говорит он.

На самом деле он опоздал на десять минут. Официант ставит между нами накрытую крышкой тарелку и, помедлив долю секунды, снимает крышку, открывая взгляду подогретые, фаршированные сыром стилтон фиги в ветчинных трубочках.

— Бе-екон! — орет Сэм. — Бекон. Бекон, бекон, бекон! Да с беконом и ангел сойдет за деликатес! — Он забрасывает одну фигу в рот, и официант исчезает. Сэм облизывает жирные пальцы. — Ах ты, бедняга. Ты мне снился прошлой ночью. Понятия не имею, что сей сон значит, но ты в нем был, так что, может, ты объяснишь?

— Извини, не сумею.

Он игнорирует мою попытку сострить.

— Мне снилось, что я в постели. Опять на Миссури, только эта версия Миссури была развернута на пятнадцать градусов, как в калейдоскопе. С ночным колпаком на голове, завернут в одеяло, под подушкой — томик ужасной Джейн Остен, как будто один из ее жутких романов навеял на меня кошмар. Я даже слышал собственный храп. А ты сидел, преспокойно поглаживая подбородок, будто котенка ласкал. Ты разглаживал складки на брюках и ждал. «Нико», — сказал я, внезапно проснувшись, чтобы спросить тебя, но, едва проснувшись, я забыл, о чем хотел спросить. Ты, увидев, что я не сплю, сразу кивнул в сторону, словно хотел мне что-то сказать, предупредить о затаившейся в углу опасности. Глазами ты указывал на дверь. Ты так сжал губы, что все звуки в мире как будто скрылись за этими губами, и во сне стояла тишина. Вакуум. Я понятия не имел, что там за дверью, и все-таки на лбу у меня выступил холодный пот. Ты двинулся к двери, и когда я понял, что ты тоже боишься, страх набросился на меня, как приближающийся поезд, с каждым мигом набирая силу и мощь. Мой страх заполнил собой комнату. Голова у меня кружилась и гудела. Не было ничего, кроме страха, кроме вопля в ушах. Я держался изо всех сил. Дребезжали дверные петли, дверь готова была сорваться с петель, и в тот миг, когда я понял, что больше не выдержу, страх прошел сквозь меня, прямо как поезд, вывернув наизнанку, ничего от меня не оставив, и потом пропал сам. Понемногу я пришел в себя. В комнате ничего не изменилось. Ты сидел, разглядывая ногти на руке. Я, разбитый, лежал в постели. Я трясся от ужаса и тут снова обратил внимание на тишину. Я моргнул, пошевелил пальцами, задышал понемногу. Прошла целая вечность, пока ты заговорил, сначала откашлявшись. «Сон не существует», — сказал ты, вставая. Ты вышел через ту самую дверь, которая минуту назад, казалось, отгораживала меня от смерти. Ты уже стоял одной ногой снаружи, но все же еще раз обернулся ко мне. «Сон не существует, Сэм». Дверь за тобой закрылась, и я проснулся. Так как же это понимать? — спрашивает Сэм.

— Ну, надо полагать, я хотел сказать, что сна не существует, Сэм, — шутя, отвечаю я.

Он не смеется.

— Да… — Он разглядывает скатерть, сжимает кулаки. — Я этого и боялся. — Лицо у него дергается, он кладет кулак на скатерть, морщит лоб. — Но, Нико, если сна нет, значит, невозможно…

— Приветствую вас! — хрипловатый голос с шотландским акцентом проносится над головами пирующих у Дельмонико.

Мы оборачиваемся. Джон Мюир машет руками над головой и широко улыбается из зарослей белой бороды.

Однажды, когда я представлял Джона компании инженеров как натуралиста и писателя, он меня поправил, сказав, что на самом деле он «поэт-бродяга-геолог-ботаник и орнито-натуралист!» [14]На самом деле он еще и фермер, и овчар, и изобретатель, и исследователь, и отличный собеседник. Незаурядный человек. Я счастлив его видеть. Сэм улыбается ему, но в его глазах еще проглядывает беспокойство. Пока мы обмениваемся приветами, остальная компания ручейками стекается следом за Джоном и поднимает большой шум. Примадонна мадам Милка Тернина. Киплинги. Мэрион Кроуфорд. Игнацы Ян Падеревский и молодой красавец-офицер Ричмонд Пирсон Хобсон, недавно закончивший военно-морскую академию. Я любуюсь, как он входит в сиянии юности.

— Мне лучше найти свое место, — наклонившись ко мне, говорит Сэм.

Остальные уже расселись.

— Сперва скажи, что невозможно? — останавливаю я его.

— М-м?

— Ты не договорил. Если сна не существует, то что невозможно?

— О, видеть сны, только и всего.

Я минуту сижу с этой мыслью, уставившись в никуда. Хобсон, герой в мундире, щупает край льняной салфетки. Мадам Тернина, сидящая рядом с ним, смеется какой-то его шутке. Мэрион улыбается мне через стол, и я сознаю, какая страшная опасность мне грозит. Все солонки и перечницы на местах. Все свечи зажжены. Все так, как надо, каждый из них, как и следует быть, полон жизни, полон нераскрытых тайн. Сегодня вечером я могу влюбиться в каждого из них. Я готов любить весь этот блистательный мир.

Сэм еще рядом, но собирается отойти к своему месту.

— Погоди, — говорю я. — По-моему, ты ошибаешься. Сказать, что сна не существует, это все равно, что сказать, что все есть сон. Разве не так? И каждый видит сны. Удивительное случается все время, даже когда мы бодрствуем. Я хотел только сказать тебе, если в твоем сне в самом деле был я, что существует всего один мир. Этот мир. Сон — это реальность. Обыкновенное чудесно. Чудесное обыкновенно.

Теперь уже Сэм застывает на месте. Он как раз поправлял воротничок и замирает с приподнятой рукой.

— Ты в самом деле так думаешь?

Я берусь рукой за подбородок, поднимаю глаза к потолку.

— Уверен, — говорю я ему. — Уверен.

Он с облегчением улыбается.

— Никогда так об этом не думал. — И, воистину воспрянув духом, негромко запевает что-то про «мужчину моих снов», обходит стол и находит место рядом с Мюиром, унося с собой мою мысль.

Пожар в мороз. Точно.

Кругом заводят разговоры. Думаю, говорят обо мне. Кто-то упоминает магниты. Кто-то — многофазную систему переменного тока, но сам я отсутствую, пока за моей спиной не возникает Мартин. Он разбивает чары.

— Мистер Тесла, позвольте представить вам миссис Катарину Джонсон и мистера Роберта Андервуда Джонсона. Роберт — поэт и редактор «Сэнчури мэгэзин». Катарина его жена.

Мартин возвращается к обедающим. Я оборачиваюсь будто навстречу буре. Дверь на балкон широко распахивается.

Сначала Роберт: узкая бородка на серьезном лице, грустные глаза прячутся за круглыми стеклами в проволочной оправе, на энергичном лице — широкий нос. Его черты — сплав американского производства.

Далее Катарина: задорный дух, но она мягче, чем он. Ее свет труднее заметить. Кроме глаз. Их легко принять за северный остров, омываемый океаном. Блеск. Лед. Далекая буря. Красота.

Приход Джонсонов мгновенно увлекает меня. Я — камень, выхваченный с речного дна. Катарина занимает оставленное Сэмом место справа от меня, Роберт садится слева. Я чувствую их запах. Смятая трава. Холодный гранит.

— Миссис и мистер Джонсон, — говорю я, обернувшись к ней, — мы говорили о магнитах.

Действительно, магниты. Я не из тех, у кого много друзей, но сейчас я чувствую, как будто с двух сторон у меня торчат магниты и притягивают меня к этим людям, словно вместо сердца у меня сердечник, обвитый медной проволокой. Я подкрепляюсь глотком виски. Я не очень-то могу позволить себе чувствовать к людям что-либо, кроме любопытства. Образ жизни не позволяет. Есть, конечно, исключения, вроде Сэма, но они редки. И все-таки сердце у меня от волнения бьется вдвое чаще. Я не знаю, что делать дальше. Я допиваю виски и заказываю новую порцию.

— Магниты… — говорит Катарина и улыбается.

— Да, — выдавливаю я, и беседа продолжается.

Джон Мюир навалился на стол, скрестив руки под подбородком: он перебирает проволоку своей длинной бороды.

— Этой легенде четыре тысячи лет, — говорит он.

Все заинтригованы, и мы дружно склоняемся к нему, слушая рассказ. В тесном кружке я чувствую тепло, исходящее от Джонсонов. Я купаюсь в нем. Мне в голову не приходит спросить, почему меня так к ним тянет.

— Пастух-грек по имени Магнес пас овец неподалеку от города Магнезия в Малой Азии. Обитый железом наконечник его посоха цокал по камням. — Мюир поднимает солонку и перечницу и позвякивает ими друг о друга, подражая звону посоха. — Он зашел довольно далеко и решил вздремнуть. А проснувшись, увидел, что его овцы разбрелись. И тогда он влез на высокий утес, чтобы высмотреть их сверху. Он поставил на каменную вершину одну ногу, за ней другую и наконец свой верный посох. Пастух осмотрел окрестности, но овец не увидел. Тогда он захотел спуститься вниз, но не смог поднять ног. Он застрял. Как он ни старался оторвать ногу от камня, она прилипла, словно по волшебству. Он пробовал оторвать башмаки по одному, пытался подпрыгнуть… — Мюир отводит локти назад, будто сам готовится прыгнуть. — Ничто не помогало, — продолжает он. — И башмаки, и посох пристали к скале. Магнес почесал в затылке. — Мюир повторил жест. — Его овцы, увидев пастуха наверху, стали собираться к нему, но не найдя на скалах свежей травы, двинулись дальше. Он видел, что овцы легко переставляют ноги, а сам все не мог двинуться с места. Но к скале прилипли его башмаки, а не ноги. Он свободно шевелил пальцами ног. И тогда его осенило. Он вытащил ноги из башмаков, выпустил из рук посох, и так, видите ли, люди открыли магниты. — Мюир дважды щелкает в воздухе пальцами.

— Человек по имени Магнес пас овец у города Магнезия и открыл магнит? — хихикает Сэм.

— Неужели вы так недоверчивы? — это говорит Катарина. — Случались и более удивительные вещи.

И я, повернувшись к ней, вижу в ее глазах бледную голубизну камня и восемь миллиардов лет окаменевшей небесной синевы. Восхитительное зрелище!

— Нет, — начинаю я и продолжаю: — Да.

За столом ждут объяснений. Я заикаюсь. Мне нечего объяснять. Тогда все смеются. Я краснею. Я глубоко вдыхаю, всасываю воздух. Я, оказывается, долго не дышал, забыл в приливе незнакомых чувств. Что это? Боюсь, что я знаю. Боюсь, что я слышал об этом на одной окраинной улице Будапешта.

Дельмонико — мастер устраивать банкеты. Гости засиживаются до ночи. Еда великолепна, и над столом царит ощущение благополучия и изобилия. Хохоча, откидывают головы. Склоняют их, чтобы выслушать секреты. Устрицы и шампанское. Я приканчиваю третью порцию виски и, наконец, обретаю голос в обаятельном сиянии Джонсонов. Зал гудит, но я к концу банкета умудряюсь сосредоточить их внимание на себе. Тарелки убирают. Подают кофе, ночь перетекает в утро, и наша троица ускользает от остальных в собственную вселенную.

— Начнем сначала, — говорю я им. Мне хочется знать о них все.

И Роберт отвечает:

— Дом, где я родился, потом снесли и возвели на его месте купол Палаты представителей.

— Подобающее святилище, — вставляет Катарина, — чтобы увековечить столь великое событие. А вы откуда, мистер Тесла?

— Из Смилян. В Хорватии. Должен вас предупредить, я на самом деле серб.

— Кажется, я впервые вижу серба, — говорит Роберт.

— У нас в языке девять слов для ножа и только одно — для хлеба.

Я хватаю столовый нож и с грозной миной тычу его тупым концом в стол. Джонсоны смеются.

Я смотрю на Катарину, ожидая услышать, где она родилась. Она отводит взгляд за плечо Роберта. Она подносит к губам бокал портвейна.

— Я выросла в Вашингтоне, — произносит она довольно равнодушно, как будто это обстоятельство ей давным-давно наскучило.

Рано или поздно женщины будут править миром, и, когда это случится, мозги их окажутся так точно настроены на годы тишины, что они, как я предвижу, окажутся куда лучшими правителями, чем мужчины. Она играет со мной, гипнотизируя голубым светом своих глаз, и наконец продолжает:

— Однако я не понимаю, какое это имеет значение. С тем же успехом я могла бы сказать, что выросла в Тайпе или Торонто. Разве это помогло бы лучше меня понять? Рождение — это случайность. — Она вскидывает глаза на Роберта. — Нет, — говорит она, — нам сегодня нужно что-то особенное. Истории.

Роберт горячо соглашается с женой.

— Да, — кивает он, — конечно, ты права.

Мое дыхание становится хриплым от удивления, прерывистым от восторга. Я поражен тем, что вижу — редчайшим качеством Джонсонов. Это мудрость без гордыни. Смиренное спокойствие. Любопытство, от которого я только набираюсь новых сил. Я обдумываю одну историю, которой еще никогда не рассказывал. Я чувствую, как она ждет, тоскуя взаперти, без света, как ей хочется успокоиться в ушных раковинах Джонсонов. Один резкий вдох — и я сбрасываю ее обратно в темную глубину.

Роберт поддерживает предложение жены.

— Когда застрелили великого человека…

— Какого великого человека? — спрашиваю я. Дыхание у меня уже выровнялось.

— Президента Линкольна. Моя семья, квакеры и аболиционисты, были потрясены.

Роберт рассказывает, прочно поставив подошвы на пол перед собой, сложив руки на коленях — само прямодушие.

— Мне тогда было двенадцать, но я решил, что должен идти в похоронной процессии. У меня остались смутные воспоминания — больше всего об общем горе, о плодовых деревьях, о траве по краям дороги. Была весна, и все возвращалось к жизни. Так странно весной быть среди смерти. Люди в процессии плакали, другие онемели от горя. Пуля пробила мозг их президента. Я видел их лица, ощущал запах горящего угля в топке паровоза и, хотя был очень молод, понимал: что-то очень большое и непредсказуемое потрясло ход истории. Мне становилось легче, оттого что я шел там, как будто это могло сгладить волны, которые, как я наверняка знал, будут расходиться еще сотню лет.

— До тысяча девятьсот шестьдесят пятого? — спрашиваю я.

— Представьте себе, — говорит Катарина, и я стараюсь представить.

— Да, до шестьдесят пятого, — улыбается Роберт и наклоняется к нам, доверяя нам свой секрет. — Я увижусь там с вами обоими.

Как повелела Катарина, наши истории разворачиваются одна за другой. Мы открываем частицы себя, как в танце с веерами. Грац, Будапешт, волна восторга при виде рисунка Ниагарского водопада, который попался мне на глаза в детстве. Наконец я, иссякнув, умолкаю.

— Я расскажу, — говорит Катарина. До сих пор она сидела очень тихо, молчала или задавала короткие уточняющие вопросы. — Это случилось давно, когда я была маленькой и приехала с родителями на летние каникулы к морю. Кажется, дом, в котором мы жили, принадлежал человеку, с которым отец учился в колледже. Это было что-то вроде встречи старых друзей, и дом был полон народу. Я мало что запомнила из той недели и не могу сказать, кто там был, но я никогда не забуду, как моя мать растормошила меня ночью. «Кати, Кати», — сказала она прямо мне в ухо, так что глаза у меня мигом открылись, в страхе, в тревоге внезапного перехода от сна к яви. В доме пахло старыми сосновыми досками и морской солью. «Идем со мной!» — сказала мама и взяла меня за руку. Я побрела за ней и, помнится, подумала, что она похожа на привидение. Ее белая ночная рубашка в темноте светилась голубым светом. Наши босые ноги ступали беззвучно. Трудно было даже понять, проснулась я или еще сплю. Мы жили в величественном старом особняке на краю бухты. Вокруг первого и второго этажа шли просторные балконы, так что можно было все время проводить под открытым небом — да, кое-кто из детей выносил свои постели на балконы, чтобы спать под океанским бризом. Мать вывела меня на балкон второго этажа, и, пожалуй, тогда я вполне поверила, что еще сплю. Потому что, понимаете ли, луна как раз вставала, и была она огромной как дом и невероятного багрового цвета. Ничего похожего на «луну жнецов», не просто красноватый оттенок отраженных солнечных лучей. Луна была темной, красной, как мякоть вишни. В ней не было ничего естественного. Мы с мамой присоединились к другим детям, к другим семьям, разбуженным этой небывалой луной, и стояли в ночных рубашках над морем, ожидая, чтобы кто-нибудь объяснил нам, отчего луна истекает кровью. Все молчали. Никто не представлял, как объяснить это странное зрелище. Там было, наверно, человек шесть или семь взрослых — ученых и опытных взрослых, знавших, как я думала, все на свете. Они стояли, разинув рты, и ошеломленно молчали. Сначала непонимание встревожило меня. Разве может быть, чтобы какое-то явление осталось без объяснения? За всю мою короткую жизнь такого еще не случалось, и твердыня разума, на которой стояла я, пяти- или шестилетняя девочка, дрогнула подо мной. Сначала я испугалась, но чем дольше я стояла, спрятав руку в материнской ладони, тем сильнее стучало мое сердце, взволнованное тайной луны и тем, что в мире еще осталось что-то непознаваемое. Возможность видеть чудо, дивиться и недоумевать представлялась, может быть, величайшей свободой, какую я знала в жизни.

Я наклоняюсь к ней, вытираю руки о штанины.

— Но что же это было?

Катарина улыбается:

— Вы хотите узнать? Действительно хотите?

— Почему бы мне не хотеть узнать?

— Потому что, как только вы получите объяснение, все другие возможности отпадут. Объяснение разрушит тайну. Мне было грустно, когда я узнала, что все объясняется вполне понятными причинами.

— Понимаю, — говорю я и взвешиваю варианты выбора. — Все равно, — заключаю я, — я должен знать.

Катарина кивает. Роберт улыбается. Он, как видно, уже знает. Она медлит, продлевая чудо.

— Пепел, — говорит она. — От извержения вулкана в Мексике.

И ничего больше не добавляет. Все просто. Катарина откидывается назад и улыбается.

Небо просветлело до темной синевы, и наша компания, очнувшись, понимает, что пора расходиться. Официанты зевают и потягиваются, и не сводят глаз с нашего стола — последнего. Томас искусно закрывает вечер, и мы выходим на серую улицу. Птицы проносятся над головами черными кляксами. Все витрины закрыты. Мы прощаемся с остальными, Сэм обещает завтра заглянуть в лабораторию. Уходя, он бросает мне хитрый взгляд. Я знаю, что в нем. Ревность. Предостережение. «Сладких снов!» — кричу я ему вслед, и мы с Джонсонами вместе идем на север, и наши тени болтаются под ногами от фонаря к фонарю.

На улице тихо. Возможно, я пьян. Я в смятении. Я в опасности. Горестная перспектива прощания кружит передо мной. Мои руки, кажется, сделаны из плоти, и мысль о лаборатории оставляет меня холодным. Я обращаюсь к теплу Джонсонов. Мы можем забиться в переулок, оттянуть восход солнца. Не сходить с этого редкостного места, где я, быть может, действительно заслуживаю их нежности. Я хочу удержать их здесь, и дверь темницы распахивается. Разрез, крючок, рана, чтобы привязать их к себе. История для Джонсонов.

— У меня был брат, — так я начинаю историю, которую никогда не рассказывал. — Его звали Дане.

Катарина останавливается и поворачивается ко мне лицом. Останавливается и Роберт. Мы выстроились тесным треугольником, словно чтобы оградить мой секрет своими телами. Я распахиваю пиджак, чтобы выпустить Дане. Он там. Он всегда там — одной рукой обнимает меня за шею, другой сжимает сердце.

— Смиляны — маленький городишко, но мой брат Дане был велик. Поразительная внешность, обаяние, воображение, ум, — я перечисляю качества, из-за которых Дане нельзя забыть. — Не я один хотел походить на него. Мои сестры хотели быть таким же, как он. Все дети хотели быть такими. Да что там, многие взрослые, как бы ненароком, старались коснуться Дане в церкви, но не случайно, а потому что им хотелось стать такими, как он.

Роберт выпрямляет спину, заслоняя разговор от внешнего мира. Катарина просит меня продолжать.

— Дане говорил, — рассказываю я им, — и целые города, царства, демократии и яблочные сады вырастали из его слов. Из ничего. Из простых звуков. Чужие страны. Чужие языки. Французский, немецкий, английский — для него все было проще простого. Когда он рассказывал, я все понимал. Когда он рассказывал, я впервые видел машины, вращающиеся, словно весь мир был кинематографом. Я всюду ходил за Дане. Моя любовь к нему была… — Я замолкаю, подбирая самое точное определение. Я ищу его на улице над головой Катарины. — …Тиранической. Стоило мне оставить его, и меня охватывал страх, что, вернувшись, я услышу от матери: «Ох, Нико, ты не слыхал, какую удивительную историю рассказывал сейчас Дане!» И дыра от историй, пропущенных мной, от того, что я — не мой брат, понемногу углублялась в мой ушной канал, сквозь нос и рот. Зависть и любовь сверлили меня как буравом, — объясняю я. — Бурав прошел сквозь голову в горло и внутренности. Не знаю, можете ли вы вообразить. Я чувствовал дыру в животе, и там она поселилась, — говорю я. — Мой живот стал домом дыры.

Роберт и Катарина слабо улыбаются, но Катарина сейчас же щурит глаза, чтобы я продолжал.

— У Дане был конь, а у меня была дыра. И словами, — говорю я, — не передать, как выглядел Дане на своем арабском скакуне. Это было все равно, что видеть воочию работающий механизм мысли — слишком прекрасно для взора. Темные волосы, бледная кожа. Мускулистые бока коня. Его юность была подобна царству. — Я вижу сейчас только их. — Но дыра не давала мне покоя, дыра глодала и грызла, и я стал искать, чем заполнить ее. Я выучил наизусть «Фауста», всю книгу. Это было легко. Мать научила меня, как заставить слова пробираться через глаза и уши в мозг, где они падали словно в шахту. Выбраться оттуда уже не могли. «И ты допустил, ты скрыл это от меня, ничтожество, предатель! Можешь торжествовать теперь, бесстыжий, и в дикой злобе вращать своими дьявольскими бельмами! Стой и мозоль мне глаза своим постылым присутствием! Под стражей! В непоправимом горе! Отдана на расправу духам зла и бездушию людского правосудия!» [15]Я повторял это перед сном как молитву, глядя на крепко спящего Дане. Помнится, однажды утром конь Дане бил копытом. Коню не терпелось, чтобы Дане вышел к нему и пошептал ему в ухо. Я тоже топнул ногой, и это помогло. Дане отвел назад мои отросшие волосы и прошептал мне в ухо: «Я люблю тебя, братишка». Это была правда. Мы с братом любили друг друга больше всех на свете. И все же. Эта неизбежная горечь. Моя любовь и ненависть. Я знал, что мир и мои родители ожидают чудес и подвигов от Дане, а от меня — не многого. Я вышел за ним из дома. Он ускакал. Я опять топнул ногой, но он уже скрылся, и тогда я подобрал самый подходящий камень, чтобы заполнить дыру. Гладкий и круглый. Именно такой, решил я, мне и нужен. Я пихал и пихал себе в рот гладкий кусок доломита. Я помню вкус земли, вкус погреба, где… — Я запинаюсь. — Где, — заново начинаю я, — скажем, брат может столкнуть брата с лестницы.

Катерина прикрывает глаза веками, она уже готова, уже понимает и уже прощает. Ни она, ни Роберт не разбивают треугольника, понимая, что движение разрушит чары этой ночи.

— Я давился. Камень был слишком велик и не пролезал мне в горло. Я выплюнул его в ладонь. «Идиот!» — сказал я камню. «Идиот!» — повторил я и зашвырнул камень в небо. Помню, я ждал звука падения, звука, которого следует ожидать от силы тяжести. Но не услышал.

— Что же случилось? — спрашивает наконец Катарина очень ровным голосом.

Я обращаю все внимание к ней. Лицо Катарины открыто. Я пробираюсь в него и без удивления вижу Дане, стоящего там рядом с ней и советующего мне вернуться в лабораторию. Он все так же красив. Он все так же ревнив.

— Это был несчастный случай, — говорю я. Дане делает шаг ко мне, кожа у него бледная до синевы.

— Что же случилось? — повторяет вопрос Катарина.

— Камень не упал. Вместо звука падения я услышал другое, — говорю я ей.

— Что? — спрашивает Роберт.

Я опускаю взгляд, чтобы ответить.

— Услышал, как мой камень бьет коня по крупу, услышал, как конь сбрасывает всадника, а через несколько дней Дане умер.

На улице полная тишина.

Катарина переставляет ногу.

— Вы были ребенком, — сразу же говорит она, словно желая смахнуть мое признание с поверхности, дать отпущение.

Это прекрасно. Это хорошо. Так и заведено между людьми. То, что на поверхности — не важно. Я знаю, что сейчас сделал. Я ранил ее и влил в эту рану тьму, как страсть и заразу. Я знаю, как контролировать эту схему. И Катарина чуть откидывает назад голову, открывает рот, и ее наполняет боль и цель, которую даст ей такой человек, как я — ущербный и навсегда чужой. Я точно знаю, что делаю. Вопреки зарокам, которые я давал от любви. Я точно знаю, что делаю.

— Ты не виноват, — вставляет свое слово Роберт.

И, наверное, это правда. Это старая история, и она заржавела без применения. Временами мне трудно вспомнить, как все было. Дане, любимый сын, умер слишком рано, еще подростком. Это правда. Я уже не уверен, как именно он умер, знаю только, что он винил меня.

И винит до сих пор.

Роберт хватает меня за локоть — на первый взгляд кажется, что он ищет опоры для себя. Он глотает воздух и заставляет нас двинуться с места, будто можно уйти от этой открытой раны, пройти мимо. Я счастлив, что обо мне заботится, меня опекает такой человек, как Роберт. Катарина прижимается ко мне с другой стороны. И на миг я ощущаю прощение, облегчение. Я сознательно впутал их. Я действовал безответственно, вел себя так, будто должен был передать кому-то бремя своей души. Как будто я…

— Смотрите, — тихо говорит Роберт.

Из тени возникает человек. Он одет в обычный пиджак со шлицей и проносится мимо нас на механизме, основанном на равновесии и скорости. Он словно вышел из страны снов. Катарина, приоткрыв рот, указывает на странное устройство, словно желая увериться, что ей не привиделось.

— Ну, я слышал о таком, но вижу впервые, — бормочет Роберт прежде, чем мысли его улетучиваются, вытесненные чудом.

Мой мозг приходит в движение. Появление этого устройства моментально оказывает свое действие. Вот где я живу. Дане снова прячется мне под пиджак. Это он послал машину. У нас есть работа, говорит он, и очень мало времени. Зачем ты тратишь его с этими людьми? Магниты, которые представлялись мне недавно — те, что притягивали меня к Джонсонам, — мгновенно исчезают. У меня остается одна мысль — о моей лаборатории.

— Велосипед. Да, я уже видел один. Замечательное изобретение. Так просто и так умно — приделать колеса к нашим шагающим ногам. Заставить законы физики увеличить нашу силу и энергию.

Велосипедист уже подъезжает к повороту и вот-вот скроется за углом. Я бормочу, озвучивая мысли:

— Этот ездок прилагает не больше усилий, чем мы, а может быть и меньше, ведь ему служит и инерция машины, создающая энергию из ничего, из одной силы разума.

Мой язык не поспевает за мыслями. Роберт и Катарина отвернулись от велосипедиста, чтобы послушать меня, но я уже смутно вижу их. Два брата, втиснутые в одно тело, оставляют мало места посторонним. Я обращаюсь к небу:

— Вероятно, и слабый электрический заряд можно усилить, пропустив через механизм соответствующего устройства. Своего рода трансформатор. — Я растираю губы и как будто просыпаюсь. — Создать нечто из ничего. — Я с ужасом осознаю, как много часов не был в лаборатории. Вид этого изумительного изобретения — велосипеда — наполняет меня чувством вины. — Простите, — поспешно говорю я. — Мне пора. Извините. — В моем голосе почти не осталось тепла. — Чрезвычайно приятно было познакомиться.

Как я только не подавился этой заезженной формулой вежливости? Для меня она — только средство побега.

Катарина молча кивает, не понимая, что происходит — крючок, на который я ее подцепил, уже причиняет боль, когда я ускользаю. Роберт стоит за ее спиной, расправив широкие плечи, оторопев от внезапной перемены. Это моя вина. Вот дружба. Вот любовь. Я делаю шаг от них. Велосипед скрылся за углом. Там изобретение. Я должен спешить за ним.

— Доброй ночи! — говорю я и не жду ответа.

Вернувшись в лабораторию, я пытаюсь взяться за работу. Я мою руки, и воспоминания о банкете исчезают в стоке раковины. Я беру катушку, и через несколько минут место Катарины и Роберта в моем мозгу занимает мысль об искрящем проводе, который требует внимания, и веселое тиканье спирального трансформатора.

Так продолжается до следующего утра, когда я решаю поспать часок-другой на кушетке в лаборатории. Едва я закрываю глаза, они встают передо мной. Роберт под одним веком, Катарина под другим. Мягкое трение одеяла о нижнюю сорочку извлекает из моего тела что-то нежное. Я подтягиваю одеяло к щеке и на секунду прижимаю к коже. Еще в детстве мне приходили иногда мысли, мерзкие и зеленоглазые, но ненадолго, и если, вместо того, чтобы повиноваться им, я мог бы связать их, загнать внутрь, чтобы только кончик торчал и держал меня в мучительном искушении, тогда, думал я, я стал бы великим изобретателем. В моих мучениях была радость.

Я отбрасываю одеяло, открываю тело холоду. Лаборатория вокруг меня вершит свой суд. Кожа моя покрывается мурашками, и я царапаю ногтями плечи и грудь, оставляя красные полосы. Я щиплю себя за руку, но ничего не чувствую.

Бесполезно.

Я вскакиваю и бросаюсь к письменному столу.

Я подношу перо к губам. Словами мне, собственно, нечего сказать Джонсонам, но как послать письмо без слов? Я выжимаю из себя: «Счастливое пространство вашего общества оставило меня у гнезда рассерженной крачки, которая клюет и бьет острым клювом, чтобы выжать каплю радостных вестей от вас». Я останавливаюсь. Идиотизм. Слова глупые. Я зачеркиваю их и начинаю заново:

Если вы будете так любезны, я хотел бы показать вам кое-что в своей лаборатории вечером в этот четверг. Ваш приход прольется бальзамом и восстановит мои иссякшие силы.

В предвкушении удовольствия

Никола

Луиза отрывается от чтения и поворачивает голову. Свет из окна потускнел. Грань веков. Мужчина без любви. Все это для Луизы ужасно привлекательно, однако что-то не так. Не только в записках. И в комнате за ее спиной. Ледяная лапа трогает сзади шею, арктический ветер — и ее спина настороженно выпрямляется. Кто-то на нее смотрит. Кто-то стоит в дверях.

Отложив бумаги на ближайший край стола, Луиза, оставаясь спиной к открытой двери, старательно изображает уборку, вытащив из-за лямки фартука тряпку. Она смахивает пыль с лампочки над кроватью, двигаясь так медленно, что слышит удары своего сердца. Она притворяется, будто не сделала ничего плохого. Она полирует оконное стекло в надежде увидеть отражение. И ничего не видит. Вампиры не отражаются в зеркалах. Она не опускает руки, трет и трет. Ждет, чтобы он заговорил. Она знает, что он здесь, прямо у нее за спиной, и ждет, когда же он вонзит острые зубы ей в шею. Его глаза огнем жгут ей спину. Она думает о Катарине и ждет укуса.

«Вампир, вампир!» — звучит у нее в голове. Желудок сводит судорога. Ее поймали за подглядыванием. Воздух становится ледяным. Луиза продолжает медленно стирать пыль, а воздух вокруг нее твердеет, как цемент, насухо выжимая легкие. Она в ужасе. Ей вспоминается мгновенье перед поцелуем: каждый нерв в ожидании. Он все молчит. Она смотрит через Тридцать пятую улицу, через темное пространство в золотое окно, где одинокая женщина курит за кухонным столом, разгадывая кроссворд. Луиза больше не в силах терпеть. Она откидывает волосы вперед и пригибает голову, подставляя шею его зубам.

В конце коридора гудит лифт. Шипит радиатор отопления, и окно перед Луизой вдруг наполняется движением. Шорох крыльев выжимает остатки воздуха из ее груди. Вампиры. Нетопыри. Она готова с визгом отскочить от окна. Кто-нибудь ее услышит. Она успеет добежать до Бельвью. И тут она замечает одну мелочь. Цветную ленточку, радужную полоску.

— Голуби?

— Да, — отвечает голос сзади, — голуби.

Это — последний удар. Колени у Луизы подгибаются, но, как ей ни нравится воображать себя нежной девицей, склонной к обморокам, она не такая. Она остается в сознании, хоть и упала на колени. Обернувшись, она лепечет:

— Вы меня напугали.

С пола ей кажется, что подошедший мужчина высится над ней как башня.

— Простите. Хотя я мог бы сказать то же самое о вас. Как-никак, вы в моей комнате.

Двумя длинными шагами он пересекает номер и оказывается рядом. Протягивает руки, намереваясь подхватить ее под локти руками в перчатках. Она сжимается в комок. Он отстраняется в последний момент, так и не коснувшись ее, как будто в отвращении. Луиза сама встает на ноги и смотрит на него. Он с большой поспешностью отступает назад.

Он очень стар, хотя и в старости не утратил высокого роста и достоинства в осанке. Теперь она может рассмотреть его хорошенько. Ей кажется, что в его глаза можно провалиться. Бедная Катарина. Бедный Роберт.

— Я прибиралась, сэр, — говорит Луиза, предъявляя в доказательство тряпку.

— Вы новенькая в отеле? — спрашивает он, и она снова замечает акцент, порой жесткий, как кремень.

Луиза не отвечает, и он морщится.

«Все тайны, — думает Луиза. — Открой мне все свои тайны!»

— Мою комнату не убирают, если я об этом не прошу, — очень вежливо сообщает он, как бы стесняясь своего особого положения. — Однако я бы взял свежие полотенца. Свежие полотенца всегда пригодятся. — И он поворачивается к ее тележке. — Восемнадцать штук, если есть.

— Конечно, — отвечает она и проходит вплотную к нему, не отводя глаз. Она выходит к оставшейся в коридоре тележке и отсчитывает полотенца. Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать.

— У меня только шестнадцать, сэр. Этого хватит?

Его лицо мрачнеет. Он угрюмо склоняет голову.

— Нет, боюсь, что мне нужно восемнадцать, — говорит он.

Луиза стоит, на вытянутых руках протягивая ему кипу полотенец.

— Я сейчас же принесу еще два, — предлагает она.

— Нет, простите, я не могу. Мне нужно, чтоб было восемнадцать.

Она еще мгновенье протягивает к нему руки, но полотенца становятся тяжелым грузом. Шестнадцати полотенец он не желает. Луиза опускает руки, прижимает полотенца к груди. Кипа достает ей почти до подбородка. Она кладет ненужные полотенца обратно на тележку, но не уходит. Ей не хочется уходить. Ей хочется порыться в его секретных шкафчиках и узнать, чем он занимается в своей странной комнате. Хочется спросить, как он украл электричество, и не опасно ли это, и откуда он, и что сталось с Катариной и Робертом. Ей хочется все это знать, и она стоит перед ним, не двигаясь, не уходя, не заговаривая — просто смотрит, пользуясь последним случаем насмотреться на это удивительное место.

— Голуби? — наконец спрашивает она у него.

— Да. — Он поворачивается к окну. — Вы любите голубей?

— У меня дома голубятня. У нас с отцом.

— Значит, вы понимаете, — говорит он, улыбаясь, и идет к двери, словно хочет проводить ее.

Луиза тоже улыбается и кивает, хотя все совершенно не так. Она очень мало понимает, и даже ощущает непонимание, как пустоту в груди, как вырезанный из нее фрагмент головоломки.

У двери он задерживается:

— Как вас зовут?

— Луиза, — отвечает она, и он кивает.

Она, пятясь, оказалась уже почти за дверью, он почти выставил ее из номера, но на последнем шаге она замирает при звуке его голоса:

— И что вы об этом думаете, Луиза? — спрашивая, он отводит от нее взгляд.

— Об этом, сэр?

— О рукописи, которую читали. Что вы об этом думаете?

— По-моему, страшно увлекательно. — Она и не пытается отпираться. — Это ведь про вас, да?

— Да.

— Она закончена? Вы уже все дописали?

— Как она может быть закончена, если я еще жив?

— Понимаю, сэр. Это автобиография?

— Не «авто». Ее пишет мой друг.

— Ну, мне бы очень хотелось прочитать до конца. То есть, когда ее издадут. — Луиза не хочет, чтобы он думал, что она снова проберется к нему в номер, хотя теперь, когда она знает, что скрывается за дверью номера 3327, она непременно сюда вернется.

— А что вам понравилось больше всего? — спрашивает он, не глядя на нее, как будто стесняясь.

— Я мало успела прочитать, — говорит она, желая внушить ему, что она совсем недолго вынюхивала. — Часть про мистера и миссис Джонсон. Мне нравится, как описана любовь с первого взгляда. Магниты. Сопротивляться, наверно, невозможно.

— Любовь с первого взгляда… — повторяет он.

— Да.

— Вы когда-нибудь влюблялись?

— Нет, но я понимаю.

— Хм-м… — Он улыбается, растягивая губы в узкое лезвие. — Нет, то, о чем вы читали — не любовь. Любовь невозможна.

— Вы не верите в любовь? — удивляется она, потому что, по мнению Луизы, любовь неизбежно приходит ко всем, особенно к таким старым и очаровательным, как этот мужчина.

Он отвечает ей странной гримасой — словно не понимает, о чем она говорит. Он смотрит вниз, забыв о ней или увлекшись узором ковра. Он тянется к ручке, чтобы закрыть дверь, но у Луизы остался еще один вопрос. Она вставляет ногу в щель, не давая двери закрыться.

— Сэр, можно вас спросить?.. Я не понимаю, как вы вчера украли электричество?

Он улыбается, вспомнив об этом, и щеки его краснеют. Он краснеет от мысли об электричестве.

— Украл? — повторяет он. — Я не крал его, милая. — Он шагает к Луизе, как будто какая-то сила выталкивает его в коридор. — Оно всегда было моим, — говорит он и закрывает перед ней дверь.

* * *

— Он боится микробов, и у него какой-то заскок насчет чисел.

— Что вы хотите сказать?

— Я о том, что все должно делиться на три. Номер комнаты, число полотенец, шаги. Он даже ест так аккуратно, как машина, но очень причудливая, удивительная машина. И микробы. Он моет руки восемнадцать раз в день и на каждый раз требует свежее полотенце.

— Спрашивая, не заметили ли вы чего-либо странного, мы имели в виду другое. Не замечали ли вы чего-либо подозрительного. Сомнительные посетители, друзья?

— Нет.

— Нет? Вы уверены?

— Я уверена. У мистера Теслы нет друзей. Не осталось.

ГЛАВА 6

Пока вы спите, вы мертвы, и все равно, остаетесь ли вы мертвым час или миллиард лет.

Марк Твен

Они шли рядом, и ее ладонь покачивалась совсем рядом с его бедром. Сигналила ему: как маяк, как тревожный гудок. Фредди, рассказывая Уолтеру про гнездо, которое птицы торопливо строили под карнизом станции надземки, как видно, совсем не замечала мощных сигналов, которые ее ладонь посылала его ладони. Они с Фредди были женаты уже почти год, но их все еще разделяла какая-то официальность, непонимание и неловкость, расстояние, красота, придававшая их отношениям нервность и напряженность. Он ее не заслуживал и целыми днями дивился, как это она ему досталась. Удивление волнами захлестывало его, когда он к ней прикасался. Ему нравилось оттягивать время, предвкушать, сколько радостей принесет ему ее рука.

Они проходили квартал за кварталом. Нью-Йорк чадил. Топки на угле выдыхали жирный землистый смог. Уолтер с Виннифред миновали бойню Брэй, перепрыгнув ручейки крови, подсыхавшие на мостовой. Они прошли мимо немого кинематографа Барнетта и видели саму миссис Барнетт, сидевшую у стены на вынесенном из зала кресле. Старуха обучала внука игре на пианино — на сосновой доске, на которой кто-то искусно начертил все восемьдесят восемь клавиш клавиатуры. Немая музыка для немого кино. Они прошли конюшни Ло — сравнительно новое предприятие, еженощно отбивавшее атаки ирландских банд, считавших, что конюшни могут содержать ирландцы, в крайнем случае — немцы, но никак не китайцы.

Уолтер мог часами гулять так, прежде чем дотянуться до ее руки. Минуты, проведенные в ожидании, он любил даже больше минут, когда получал то, чего хотел. Время у него было. Время было у обоих. Время было больше вселенной, и они с Фредди были всего лишь муравьишками, ползущими сквозь него — новобрачные.

Они прошли через город, нырнули под мост линии Эль, прошмыгнули перед несущимися машинами. Фредди с Уолтером держали путь к шумным пристаням Гудзона, где, несмотря на деловитую погрузку и разгрузку торговых судов, был покой реки. Стоя на берегу рядом с Фредди, Уолтер представлял, что видит, как струи соленой воды смешиваются с пресной. Он находил в их слиянии много романтики. Он показывал на них Фредди, которая, не вытерпев, наконец брала его за руку. Уолтер, чтобы усмирить биение сердца, устремлял взгляд на тот берег, на Нью-Джерси. И в этот момент, точно усталый ребенок, город засыпал. По-другому не скажешь. Быть может, ему снился сон, или город вспоминал, каково ему было под тенью деревьев — лиственных деревьев и сосен, устилавших землю рыжими иголками. Уолтер с Фредди шли дальше, и он чувствовал над собой тот старый темный лес и вдыхал отяжелевший от росы воздух. Крупные капли зеленого пахучего тумана и дождевой привкус ручейков, текущих по граниту и полевому шпату. Кричали поезда. Кричали люди. Кричали грузовики, тряслись, стонали, и каждый извергал старый или проклинал новый груз, но здесь, в Адовой Кухне на западном краю Манхэттена, держа за руку жену, Уолтер ничего этого не слышал. В лесу стояла полная тишина. Чудо. Ужас.

Каково было бы вдруг проснуться? Или вдруг заснуть? Особенно когда совсем рядом стояла Фредди? Что бы она подумала, если бы он растянулся под толстым сосновым стволом, который на самом деле был не сосной, а фонарным столбом? Снял бы ботинки и окунул ноги в ручеек, который, может быть, и протекал по Манхэттену лет двести назад, но с тех пор был укрощен и заправлен в трубы, превращен в грязную лужу, в подернутую маслянистой пленкой воробьиную купальню? Каково было вдруг проснуться? Потрясающе. «Да, — думал он. — Я потрясен, но не хочу, чтобы это кончилось. Если время такое рыхлое, что взрослый мужчина может провалиться в него, крепко держась за руку жены, на что же тогда можно полагаться? На надежность руки?» Он в этом сомневался.

Старый солдат, живший в одном доме с Уолтером, когда тот был мальчишкой, говорил ему: «Женщины — все равно что пара увеличительных стекол. — Тут солдат отступал на шаг и отворачивался, прежде чем продолжить: — Ты когда-нибудь разглядывал свою кожу в увеличительное стекло?» Уолтер тем временем разглядывал кожу солдата. Она была обработана алкоголем. Поры на его носу и щеках казались бездонными ямами. В них могли скрываться тайны. В них можно было хранить запас орехов на зиму. «Видел когда-нибудь увеличенный язык?» — спрашивал солдат. Заинтригованный Уолтер признавался: нет, он не видывал таких чудес. «Ну, так ты счастливчик, скажу я тебе. Отвратительное зрелище!» — только и говорил в ответ солдат. Тайна его слов обосновалась в молодом мозгу Уолтера. Женщины, увеличительные стекла…

— Милая, — говорил он. Он замедлял шаг. Ему не хотелось никуда приходить. И этот поток, этот лес — он никогда не видел ничего подобного, во всяком случае здесь, на Одиннадцатой авеню. — Фредди, — спрашивал он. — Ты видишь? Чувствуешь запах леса? — Он распахивал глаза.

На этом месте воспоминаний Фредди всякий раз поворачивалась к нему, улыбалась и открывала рот, чтобы что-то сказать. Но проходило много времени, пока возникали слова. Она ушла так давно, что Уолтер с трудом вспоминал, как звучал ее голос.

Глядя из окна в темнеющее небо, Уолтер вспоминал тот день, когда время открылось и Фредди стояла над Гудзоном, шевеля губами, и слова ее были неслышными и невнятными, словно она говорила до изобретения звука. Ему казалось: он вот-вот разберет, что значат ее беззвучные слова. Что-то вроде «Найди меня», или «Чего ты ждешь, Уолтер?». Двадцать четыре года как ее нет. Уолтер прячет лицо в ладонях. Как это может быть, если он в любую минуту может просто закрыть глаза и провалиться в 1918-й?

И Уолтер твердо знает, зачем ему нужна машина Азора.

Возвращаясь к дому от подземки, Луиза считает газовые фонари, которые когда-то освещали дворы перед домами. Солнце заходит. За много лет до ее рождения в это время выходили бы на работу фонарщики. Небольшие и ловкие, они проходили по улицам Нью-Йорка, останавливались у каждого чугунного столба, встав одной ногой на приступку, хватались за перекладину под самым фонарем и, повиснув на ней, зажигали газовую горелку. Теперь почти все фонари заменили на электрические, а часть столбов просто убрали, оставив на их месте круг свежего цемента, заполняющего яму. Уолтер и теперь иногда показывает, как раскачивались на столбах фонарщики. Взгляд у него становится далеким, как Антарктида — до войн, до встречи с Фредди, — таким далеким, что Луиза будто видит отца ребенком, с волнением выглядывающим из-за занавески спальни в доме, где он вырос, поджидающим фонарщика, проделывающего свой каждодневный путь по кварталу и превращающего каждый день в подобие Рождества.

Дом кажется маленьким и теплым, словно кукольный домик. Уолтер на кухне, и Луиза, скинув сапожки, подсаживается к нему за стол — белый блестящий стол с добавочными откидными крыльями и с ящиком посередине, набитым салфетками, открывалками, размотавшимися нитками, спичками, бечевками, старыми письмами, обойными гвоздиками, кривыми рыбными ножами; тут же свидетельство о рождении Луизы, перепутанные армейские документы Уолтера, ножницы, немолотые мускатные орехи, подушечка для иголок и множество других вещей. Ящик открывается так редко, что ни Уолтер, ни Луиза не взялись бы теперь точно сказать, что в нем. На столе — зеленая стеклянная сахарница, и рядом — маленькое керамическое блюдечко, украшенное пейзажем с дюнами. На блюдечке солонка и перечница плюс баночка для горчицы с миниатюрной ложечкой, вставленной в отверстие крышки. Родители Луизы купили этот набор в медовый месяц, который провели на побережье Мэйна — Уолтер, само собой, часто рассказывает о той поездке, словно только позавчера вернулся с моря и до сих пор вытряхивает песок из складок простыней.

Солонка и перечница позвякивают друг о друга, когда Луиза пропихивает ноги под стол.

— А, привет, — улыбается он ей. — Голодная? Хочешь овсяных хлопьев?

Она утвердительно кивает и принимается играть с ложечкой для горчицы, а Уолтер отходит в темную часть кухни. Он достает из шкафа глубокую тарелку, наполняет ее горячей кашей и ставит перед ней. Луиза начинает есть. Она собирается рассказать о своем приключении в комнате мистера Теслы. «Ему понравится», — думает она, но не успевает открыть рта, как заговаривает Уолтер:

— Сегодня пришло письмо.

Луиза перестает скрести ложкой по дну тарелки.

— От Азора, — говорит он, вздернув жесткие брови, как будто письмо внушает подозрения, как будто Уолтер все еще очень сердит на него.

— Где оно? — спрашивает Луиза.

И Уолтер, барабанивший пальцами по столу, останавливается, лезет в карман форменной куртки сторожа и кладет перед ней письмо. Луиза берет его за краешки, рассматривает почтовый штемпель: «РОКУЭЙ», и снова «РОКУЭЙ» — второй штемпель, отражение, двоящийся, слабый отпечаток.

Уолт, Лу.

Я должен кое-что объяснить. Плюс

Я хочу показать вам, как это работает.

Приезжайте ко мне в Рокуэй. Привози своего молодого человека, Луиза.

Ваш Азор

— Он не мой молодой человек, — говорит Луиза Уолтеру. — Правда, пап, не мой.

— Леди не подобает слишком горячо оправдываться, — замечает Уолтер, улыбаясь уголками губ. — Похоже, что он тебе действительно нравится.

Луиза опускает голову, чтобы спрятать улыбку.

— Ну, если не хочешь, чтобы он ехал, не приглашай, — говорит Уолтер и забирает у нее пустую тарелку. — Все очень просто.

Он улыбается, надевает ботинки и уходит на работу.

Ей начинает казаться, что Азор сошел с ума.

Он приехал за ними на автобусную станцию на армейском джипе и, рассказывая обо всех видах птиц, какие встречаются в этих местах: белая цапля, ржанка, кулик, скопа, сорочай и серая цапля — привез их по пустынной заснеженной дороге вдоль берега, через закрытые на цепочку ворота на заброшенный аэродром.

— Что это за место? — спрашивает Уолтер.

— Это, — Азор широко разводит руки, — известно как аэродром Рокуэй, но мы чаще называем его просто Болотина.

— Мы? — повторяет Уолтер, все еще обиженный на Азора и опасающийся, что тот променял его на кого-то другого.

— Да, мы с чайками, — говорит Азор.

— Птицы не разговаривают, — говорит Уолтер, отворачиваясь и обводя взглядом просторный пустырь вокруг джипа. Он только притворяется сердитым.

Пусть он и сумасшедший, думает Луиза, все равно она счастлива его видеть.

— Здесь ты и провел два года, Азор? — спрашивает Уолтер.

— Угу.

— Угу… — только и выговаривает в ответ Уолтер.

— Я расскажу, как это вышло, Уолт, — говорит Азор и замолкает на пару вздохов. — Реклама, — наконец выдает он. — На обложке «Популярной механики». Там говорилось: «Постройте вашу собственную машину времени. Не откладывая!» Я сразу заказал ту брошюру. И стал ждать. Ждал очень долго — два, три месяца. Прошло три с половиной месяца. Брошюра так и не пришла. Я даже на почте спрашивал. Тогда я подумал: ну, можно так сидеть и ждать до скончания века, а можно просто взять и начать самому строить машину времени. Так я и сделал. И уехал в тот же день.

Слушая разговор этих двоих, этих мечтателей, вырастивших ее, Луиза рассматривает свои руки: свои благоразумные, земные руки, и дивится, как это она стала такой, как есть.

— Мог бы послать мне записку, — упрекает Уолтер.

— Записку… да. Наверно, мог бы. Извини, Уолт. Мне, правда, жаль, — говорит он и на этом умолкает. Азор кусает губу, догадываясь, что Уолтер имеет право на более толковое объяснение. Азор вздыхает. Он морщится. — Если совсем честно, Уолтер, я хотел обойтись без помощников. Я хотел все сделать сам. Я знаю, это эгоизм, и не думай, что я о тебе не вспоминал и не беспокоился, но… просто, это было главнее. Изобретатели — как художники, Уолт. Приходится быть немножко эгоистом, потому что шедевры создаются в одиночку. Ты понимаешь?

Уолтер ничем не показывает, понимает он или нет, стоит молча, озирая окрестности, потом спрашивает:

— А Луиза? Чтобы сделать ее, понадобились двое, а она шедевр, тут и спорить не о чем.

— Тут ты прав, — говорит Азор. — Надо думать, Луиза — исключение из правила.

Аэродром — это просто неасфальтированная взлетная полоса, пара построек, будто прижавшихся друг к другу пошептаться, и один маленький ангар.

— Гарри Гордон в свое время устроил здесь летную школу, «Авиаслужбу Гордона», но в августе, когда началась война, армия закрыла все частные аэродромы на двести миль от побережья.

— Тогда что же ты здесь делаешь? — спрашивает Уолт.

На этот вопрос Азор предпочитает не отвечать — вернее, напевает вместо ответа первые строчки «Абадаба, медовый месяц».

Уолтеру этого явно мало.

— Ну, никому, кроме меня, он не нужен, — наконец поясняет Азор.

В самом деле, здесь, как видно, никто не бывает. Луиза не удивилась бы, увидев, как один из великих асов Первой мировой материализовался бы на полосе с бипланом, с шелковым шарфом на шее и, вручную раскрутив пропеллер, отправился в полет через марокканскую пустыню. Азор поселился на призрачном аэродроме.

Его мастерская и узкая раскладушка со спальным мешком притулились в углу большого ангара — раньше здесь прочищали форсунки, а теперь было пусто и безлюдно. Окошко выходило на взлетную полосу. Луиза заметила дробовичок, висевший в чехле на стене. За стеной ветер звенел рифленой жестью.

Все они — ангарные гномы: Азор, Уолтер, Луиза и Артур. Да, и Артур, ее молодой человек. Она поздно вечером прикнопила записку к двери его дома и рано утром обнаружила его на нижней ступеньке своего крыльца с газетой в руках.

— Пора идти? — спросил он, вставая и повернувшись так, что синее небо отразилось в стеклах его очков вместо глаз. Луиза постаралось сделать вид, будто ничего особенного не случилось. Уолтер расхохотался.

Артур сидел прямо напротив Луизы и в подземке, и в автобусе, так, что они чуть касались друг друга коленями, и Артур, с его нечеловеческой способностью не отводить глаз, смотрел на нее в упор. Уолтер, которому сейчас полагалось бы спать после смены, прикорнул головой к окну. Он проснулся только раз, чтобы завести десятисекундный разговор, звучавший так, словно он болтал не умолкая всю дорогу.

— Артур, ты кем работаешь?

— Я механик, сэр, — ответил тот, не удивившись внезапному пробуждению Уолтера.

Артур не страдал той нервозностью, которую проявляли все прежние приятели Лу, имея дело с ее отцом. Артур, по-видимому, сохранял невозмутимость в любых обстоятельствах.

— Механик, — повторил Уолтер. — Фантастика! — И, успев еще пригладить волосы, снова отвернулся к окну и тут же уснул.

Вагон раскачивался, сталкивая их колени. Луиза надела одну из двух своих пар брюк. Она еще не слишком привыкла носить брюки и, чувствуя каждую ногу порознь, проникалась волнующим ощущением силы и свободы. Совсем как Марлен Дитрих!

— Откуда ты? — спросила она Артура, когда Уолтер крепко заснул.

— Из Нью-Йорка. Я же тебе говорил. Мы вместе учились.

— Я не о том. То я тебя никогда не видела, а то, где не оглянешься, ты уже тут как тут.

Он улыбнулся.

— Странное дело. Я-то отлично тебя помню.

— Так и знала, что ты не ответишь напрямик.

— Ну, я еще в четвертом классе понял, что ты понимаешь намеки.

Она не решилась спросить, на что он намекает, потому что, в сущности, поняла. Голуби, радиоволны, невидимые токи, текущие от колена к колену в поезде на Рокуэй. Загадки, намеки.

— Расскажи что-нибудь о себе.

Луизе хотелось услышать обычную историю, которая избавила бы ее от ощущения, будто Артур — призрак, которого ненароком занесло в ее жизнь и так же легко унесет обратно. Ей стало казаться, что она не прочь иметь его рядом.

— Меня зовут Артур Воган.

— Да. Это я уже слышала.

— Терпение, — сказал он, наклоняясь к ней. На нем был тот же синий шерстяной костюм, что и в день знакомства — из плотного сукна, как морской китель. Артур был не высок, но крепок, и в нем была надежность. Луизе довольно было взглянуть на его пальцы — сильные пальцы с жесткими волосами на фалангах. — Я еще не закончил, — сказал он и спросил: — Ты, верно, удивляешься, почему я не за морем?

— Мне это приходило в голову.

— Я был, и всего несколько месяцев как вернулся.

«Несколько месяцев, — подумала Луиза. — Тогда понятно, откуда у него эти романтические кудри».

— Я служил механиком в Англии, в Бартонвуде, когда началась война.

— Ты был в армии?

Луизе трудно представить Артура в форме, неотличимого от других солдат. До сих пор он казался ей ни в чем не похожим на других.

— Да, — кивнул он, — в Бартонвуде. Там большое ремонтное депо, целый городок из разборных бараков, и ребят вроде меня хватает на круглосуточные смены. Чуть не каждый американский военный самолет прошел через Бартонвуд. Я занимался переборкой моторов: «Р-47 Тандерболт» и «В-17».

Он взглянул в окно.

— Я день за днем месяцами смотрел, как садятся и взлетают самолеты. Я все про них выучил, прочел все инструкции, говорил с пилотами, разбирал моторы. — Артур поднял палец к окну. — Но мне ни разу не позволили взлететь — из-за этого. — Он тычет пальцем в стекло своих очков. Уголки губ у него начинают загибаться вверх, и Луиза с тоской предчувствует конец истории. — Потом однажды, в теплый октябрьский денек, как раз когда солнце скрывалось за горизонтом, я заметил «Р-47», присланный на той неделе в ремонт. Его уже подготовили к отправке, и он стоял на полосе без охраны, и…

— Ты угнал самолет? — перебивает она, уже догадавшись, чем кончилась военная карьера Артура.

— Небо в тот вечер казалось таким огромным. Я почти не раздумывал.

— Ты меня разыгрываешь?

— Нет.

— Скажи спасибо, что жив остался.

— Да, спасибо, и за то, что самолет оставили без охраны. — Артур улыбается воспоминанию. — Я нисколько не жалею, Луиза. Я летел, один, над океаном. Обошлось без срока.

— Без срока?

— Ну, с позором выставили из армии. Увольнение с лишением прав и привилегий. Знаешь, что это такое?

— Наверно, догадываюсь.

Но слушая рассказ Артура, Луиза не чувствует в нем ничего позорного. Он улыбается в окно.

— Как это — лететь? — она склоняется вперед, упираясь локтями в колени.

— Ни с чем в мире не сравнится.

— Ни с чем?

— Почти, — говорит он, поворачиваясь, чтобы снова взглянуть на нее.

И Луиза, как он и думал, угадывает, на что намекает слово «почти».

В громадном ангаре у Луизы дрожат и подгибаются колени. А может, это из-за Артура. Что-то отменило закон притяжения, и Луиза опасается, как бы ее не унесло ветром. Старые самолеты выглядят так, будто им уже никогда не взлететь. Они загнаны в один угол ангара и похожи на крошечные игрушки в его просторах. Мысли Луизы витают где-то у нее за плечами. Она поддразнивает Артура, советуя держаться подальше от самолетов.

— Ну вот, это здесь, — говорит Азор и оставляет оторопевших Луизу, Артура и Уолтера гадать, что они видят. Луиза вертит головой, вытягивая шею. Она волнуется, хоть и не вполне понимает, к чему все это.

— Он здесь и спит? — обращается к Луизе Уолтер.

Азор с юношеским проворством носится вверх-вниз по лесенкам, собирая нужные инструменты, и временами бросается к верстаку, чтобы наспех свериться со своими заметками. Он словно мошка перелетает от одного инструмента к другому, совершенно игнорируя тайну, скрывающуюся под заплатанным шатром из десятка с лишним одеял. Трое гостей почти не разговаривают. Только смотрят, не решаясь предложить свою помощь. Они бы рады помочь, но чем поможешь человеку, собирающему машину времени? Луиза поднимает оброненный Азором гаечный ключ. Азор ловит ее взгляд, оборачивается и, словно очнувшись от транса, вспоминает, что они пришли, чтобы увидеть демонстрацию опыта. Он оборачивается к огромной укутанной одеялами тайне посреди ангара.

— Уолтер, — зовет он, — пожалуйста, ты не подхватишь с той стороны?

Мужчины с двух сторон берутся за колючие края одеял и, отходя к двери ангара, стягивают покрывало. Уолтер оборачивается и таращит глаза. Все они таращат глаза. Там, посреди ангара, стоит машина времени. «И как это, — спрашивает себя Луиза, — я поняла, что это машина времени, если я никогда не видела машины времени?» Она слишком удивительная, чтобы оказаться чем-то другим. Собранный, как видно, из металлических обломков, корпус корабля похож на странную шахматную доску, на мозаику из квадратиков разной величины и цвета. Одни блестят, другие тусклые. Они скреплены заклепками. Сама машина напоминает Луизе две трубочки мороженого, положенные на бока и обнимающие большой морозный шар серебристого льда.

— Как?! — спрашивает, не скрывая восторга, Уолтер. — Как ты ее сделал?

— Ну, — отвечает Азор. — Я подолгу пялился в небо, размышляя над проблемами времени. Я разглядывал свои часы, пытаясь что-нибудь понять. А потом брался за сборку, работал понемногу каждый день. Ты не поверишь, но можно собрать почти все, что угодно, имея в запасе два года, пустой аэродром и пачку «Популярной механики». Я бы еще раньше закончил, если бы те военные оставили меня в покое.

— А?

— А, пара армейцев — во всяком случае, они сказали, что представляют армию. Крутились тут, вынюхивали. Мне приходилось прятаться каждый раз, как они приезжали.

— По-моему, вы сказали Великому Вождю Эзре, что работаете с военными? — напоминает Артур.

— Я сказал, что «контактировал и вел переговоры». Это правда. Они приезжали и рылись в моих вещах, а я во весь голос ругал их последними словами из того леска.

Артур улыбается. Луиза улыбается. Уолтер откашливается.

Они все трое закутались в зимние пальто, а на Азоре только пара полотняных штанов и коричневая рабочая рубашка с закатанными рукавами. Он словно вовсе не замечает холода. Даже голова у него почти не прикрыта волосами: редкие пряди отброшены назад и прилеплены к черепу какой-то смазкой.

— Откуда вы знали, что делать? — Артур делает шаг к Азору и обращается к нему полушепотом.

— Хороший вопрос. Кого попросишь научить тебя строить машину времени, если ее до сих пор никто не строил?

— Да, — говорит Артур.

Склонив голову, Азор подходит к машине, словно заново обдумывая ее конструкцию. Он возится с одним из квадратиков корпуса, ощупывает пальцами заклепки.

— Некого попросить, — говорит он с улыбкой и запевает свою песенку про мартышек и горилл.

В холодном ангаре виден пар его дыхания. Луиза, Артур и Уолтер вглядываются в белые облачка, как будто в них скрываются все ответы, все чертежи и схемы. Азор трясет головой, как промокшая собака.

— Хороший вопрос, — повторяет он и машет рукой. — Ну, кто хочет прокатиться?

— Я, — говорит Уолтер и выступает вперед, не дав Азору и рта закрыть.

Луиза осматривает ангар. Она разводит руками, словно желая задержать ход событий.

— Папа, — говорит Луиза, но ей явно недостает решимости. Она не уверена, что хочет отпускать отца в это металлическое сооружение, каким бы чудесным оно не выглядело.

— Что? — спрашивает Уолтер.

А ей нечего сказать, особенно при Азоре и Артуре. И Луиза, подойдя поближе к отцу, бормочет что-то бестолковое.

— Ничего, — говорит она и спрашивает: — Вы надолго?

— Это вообще не займет времени. Мы вернемся прямо в момент отправления, — объясняет Азор.

— Но ты в ней уже куда-нибудь путешествовал?

— Тоже хороший вопрос, — отвечает Азор, вовсе не отвечая.

— Папа, — пытается предостеречь Луиза, но Уолтер смотрит на нее, прищурясь, словно она — надоедливая мысль, от которой хочется избавиться, словно она старается лишить его будущего и — хуже всего — словно она ведет себя как его мать, а не дочь.

Трое мужчин ждут ее решения. Она протяжно вздыхает. Бросает взгляд на Артура. Она не мать Уолтеру. Луиза кивает головой. Она его отпускает. Хотя бы на время.

— Теперь я попросил бы мне помочь. Нам нужно протолкнуть машину в ту заднюю дверь. Видите эти ролики? Она скользит по ним. Она совсем легкая. Вон туда, где у меня испытательная площадка.

— Испытательная? — Луиза снова волнуется. — Азор, ты это уже делал?

— Что? — спрашивает он.

— Путешествовал во времени?

Азор пытается сдвинуть машину с места в одиночку. Она не подается.

— Мы и сейчас путешествуем во времени, милая.

Уолтер и Артур глядят на Луизу, ожидая ее знака. Она тяжело дышит. Она кривит губы.

Что, если машина времени действует? И что, если у нее одной из них из всех есть капелька здравого смысла? Она втягивает голову в плечи и принимается толкать. Артур, Азор и Уолтер следом за ней налегают на корпус и толкают, улыбаясь каждый себе в воротник.

Металл, с удивлением замечает Луиза, на ощупь теплый. Единственное тепло в промороженном ангаре. По команде Азора они налегают, словно выталкивают автомобиль из глубокой грязной рытвины. Несколько дружных усилий, раз-два, и машина сдвигается с места на шатких ненадежных колесиках. Немного разогнавшись, она идет уже легче, хотя корпус высотой в два раза больше Луизы. Они подкатывают сооружение к задней двери, и Азор вскидывает руки над головой, сигналя им: стоп. Запрокинув голову, он осматривается по сторонам, убеждается, что все чисто, и дает сигнал катить дальше. По коротким мосткам они выкатывают машину на деревянный помост, на котором Азор яркой желтой краской вывел знак «X».

«Кто сказал, что это невозможно?» — рассуждает про себя Луиза. Она знает семьи, у которых дома стоит телевизор, а самолеты, куда тяжелее этой хрупкой и легкой конструкции, каждый день грохочут в небе. Самолеты даже перелетают из одного часового пояса в другой. Разве это не путешествие во времени?

Уолтер возбужденно потирает руки в перчатках. Он забирается в брюхо машины, оборачивается, что бы попрощаться. Луиза медленно поднимает ладонь к плечу.

— Счастливо! — кричит она, хотя Уолтер уже скрылся внутри.

Азор напоследок еще раз обходит машину. Он уже готов закрыть люк, но Луиза останавливает его.

— Азор, я забыла сказать, — говорит она. Это не совсем правда. Она просто не хотела говорить раньше. — Тот человек, которого ты вспоминал на радио, Никола Тесла?

— Да?

— Он живет в «Нью-Йоркере». Номер 3327. Я с ним знакома. То есть, я его видела, прибирала его комнату. Говорила с ним.

— Правда? — восклицает Азор, и его маленькая голова загорается, как лампочка, торчащая из воротника.

— Да, и я вовсе не думаю, что он из будущего. Может, он и одинокий, но не потому, что из будущего.

Азор смеется, и его смех сердит Луизу.

— Что я смешного сказала?

— Мне вспомнилось, что ты мне уже это говорила.

— Ни словечка о нем не говорила, ни тебе, ни папе.

— Знаю. Просто, я вспомнил, что этот разговор уже был.

— У тебя дежа вю.

— Нет. Все вовсе не так таинственно, Луиза. Просто путешествие во времени, — говорит он и смеется. Ссутулясь как верблюд, Азор скрывается внутри корабля и закрывает люк прежде, чем она успевает возразить.

Артур снова взбирается по мосткам и приспосабливает деревянный ящик вместо сиденья. У них двоих кресла в первом ряду. Луиза подсаживается к нему на ящик. Они ждут, потягиваясь и временами притопывая ногами. Ждут, когда что-нибудь случится.

Луиза еще раз машет на прощанье, хотя те уже заперлись внутри аппарата и не видят ее. Потом наступает молчание. Долгое молчание. Артур и Луиза все ждут. С океана дует очень холодный ветер. Луиза ожидает, что загудит или заревет двигатель, ждет грохота, но в тишине слышен только звон сосулек, срывающихся с карниза ангара. Стены старого здания временами вздрагивают от холода и с тихим звоном оседают.

— Как ты думаешь, что происходит?

— Не знаю, — говорит Артур. — Может, она не работает.

— Или они передумали.

— А может, уже слетали куда-то и вернулись. Может, она движется так быстро, что мы не заметили.

— Может быть…

Они ждут еще немного. Изнутри корабля не слышно ни звука: ни голосов, ни гула механизмов — только громкий крик голодной чайки, мечущейся над полем в поисках пищи.

— А как же они находят дорогу к дому?

Ровно секунду Луиза недоумевает, потом догадывается, что он говорит не про Уолтера с Азором, а про голубей. Как голуби находят дорогу к дому? Она все еще не знает ответа.

— Может быть, — предполагает она, — они сами как маленькие машины времени. Всегда возвращаются туда, откуда отправились.

— Возможно, — совершенно серьезно соглашается Артур. — Предположение не хуже тех, которые я слышал.

— А ты расспрашивал?

— Да. С тех пор, как встретил тебя в подземке.

— И что ты слышал?

— Они ориентируются по запаху или по звездам. Магнитное поле или какое-то психическое чувство. И даже волшебство. Ни одного по-настоящему толкового ответа. Потому я и хотел узнать, что ты надумала.

— Не знаю, — говорит Луиза, разглядывая свои туфли. — Я всегда думала: просто они это умеют, вот и все.

— Значит, волшебство.

— Это волшебство? — спрашивает она, понимая, что волшебство — никуда не годное объяснение для чего бы то ни было.

Они одни, и машина времени просто стоит рядом и ничего не делает. Луиза оборачивается взглянуть на Артура, и обнаруживает, что он уже смотрит на нее. И долгий взгляд, полный неуверенных слов, связывает их. Каждое слово проступает на лице Артура. Что такое зрачок, радужка, глаз? Что творит воздух, который он выдыхает? Что чувствует кожа? Почему отверстие его рта между полными губами затягивает ее в эту темноту? Каков химический состав его слюны?

— Луиза, — говорит Артур, и все смотрит, и говорит тем же гортанным шепотом. — Насчет того, что сказал тогда Азор.

Она отводит взгляд. Артур встает и начинает расхаживать взад-вперед перед их ящиком.

— Азор много чего говорил.

Луиза разглядывает машину. Артур останавливается. Он на мгновенье останавливается перед ней, прежде чем опуститься на колени, но не в знак отчаяния, а очень собранно, осторожно, обдуманно. Она по-прежнему смотрит в сторону. Она не знает, куда еще смотреть. Она не сомневается, что если столкнется взглядом с Артуром, мозг у нее расплавится.

— Луиза, — заново начинает он и ждет ее взгляда.

Она медленно поднимает глаза навстречу ему.

— Насчет того, что говорил Азор. — Руки у него сплетены за спиной. — Луиза! — Он говорит так тихо, что она чуть не пропускает свое имя. И довольно неожиданно он кладет голову ей на колени.

Луиза смотрит сверху на его затылок. Прямо за ним виден кусок машины времени. Она видит бледный пробор Артура и путаницу его темных волос. Кажется, она даже чувствует запах сна, поднимающийся от этого пробора, тот древний запах тел, еще теплых под одеялами, готовых проснуться. Откуда он? Она наклоняется, принюхивается к пробору. Он пахнет мужчиной.

Дует ветер. Из носу у нее течет. Она поспешно поднимает руку и утирает нос рукавом.

В ангаре тишина. Она сидит, ссутулившись, чувствуя ветер из-за моря, и так они остаются — его теплая голова отдыхает у нее на коленях, разговор не закончен, будущее неизвестно.

Наконец он поднимает к ней лицо, но ничего не говорит. Она отражается в линзах его очков. Луиза стягивает с рук перчатки, подбирает волну его волос, упавшую на лоб, и укладывает на место. Касаясь его, она чувствует, как сорокафунтовая свинцовая труба вываливается у нее из живота прямо на землю — груз, сброшенный перед полетом. У нее есть ответ — хороший ответ.

— Никто не может знать будущего, — говорит она, и он кивает, как бы принимая ее мнение о словах Азора. Артур поднимается на ноги, снова садится рядом с ней и берет ее ладони в свои. Они сидят вдвоем, молча, и мир медленно, как всплывающий пузырь, плывет у нее перед глазами.

«Никто, — уточняет она про себя, — кроме человека, построившего машину времени».

Они сидят рядом и молчат, ожидая чего-то важного. Проходит почти три четверти часа, и Луиза, и Артур начинают нервничать. Нечего и говорить, что они замерзли. Они все еще держатся за руки — синие руки с белыми костяшками. У нее заледенело все тело, кроме тех мест, где нога и бок прижимаются к Артуру.

— Я постучу в дверь, — говорит она ему, сползает с помоста и чувствует, что вернулась на Землю.

Луизе не так легко дотянуться до люка машины времени. Трап они втянули внутрь. Она скатывает три снежных кома и устраивает под люком снежную горку. Встав на нее и поднявшись на цыпочки, она дотягивается до двери люка.

— Эй? — окликает она, постучав, и отступает от люка.

Быть может, он сейчас распахнется, и отец выйдет из машины шестнадцатилетним мальчиком. Или он ушел искать Фредди? Может быть, она сейчас увидит свою мать? Почему-то Луиза в этом сомневается.

Вместо этого люк открывается и изнутри слышится веселый смех. Опускается трап и показывается голова Азора.

— Мы совсем забыли про вас!

Луиза искоса осматривает его.

В люке, все еще смеясь, появляется Уолтер.

— Эй, Лу! — кричит он.

— Да, папочка! — отвечает она. — Что случилось? Куда вы пропали? Она работает?

Уолтер с Азором снова безудержно хохочут, и Артур решается присоединиться к Луизе.

— Нет! — восторженно вопит Уолтер. — Сегодня не вышло, милая.

Снова хохот. Луиза порой чувствует себя нянькой при отце, и это чувство не доставляет ей удовольствия. Со своего места на испытательной площадке ей удается заглянуть внутрь корабля. Там два разных по ширине вращающихся пилотских кресла, в которых сейчас и сидят Уолтер с Артуром. На панели полным-полно всяких кнопок, рукояток и рычажков.

— Что случилось, папа? — спрашивает она.

— Ну, — отвечает он наконец, справившись с припадком смеха, — нам просто не удалось пока завести эту штуку. — Эти слова снова заводят обоих. Азор держится за живот. — Какие-то неполадки в альтимапластикаторе, так Азор?

— Так, — с трудом выговаривает тот сквозь хихиканье.

— Мне подумалось, Артур мог бы нам помочь, он ведь, как-никак, механик, — говорит Уолтер.

— Вот как? Что же ты мне не раньше не сказал? — выкрикивает Азор. — Мне бы не помешала помощь механика. Ты не мог бы задержаться до вечера?

— Конечно, — соглашается Артур, шагая к ним.

— Так чем же вы там занимались? — вмешивается Луиза.

— Просто наверстывали время, милая, — говорит Уолтер.

Глаза у Луизы изумленно распахиваются и лезут на лоб.

— Прости. Совсем забыли о времени, — говорит он, поднимаясь и пролезая в люк.

— Альтимапластикатор?

— Представляешь? — восклицает Уолтер.

— Нет, — отвечает Луиза. Она не представляет и не верит.

— Хм, я никогда прежде не работал с алтимапластикатором, — вставляет Артур. — Честно говоря, даже не слышал о таком.

— Не волнуйся, сынок, я тебе покажу, — обещает Азор.

Луиза заглядывает в люк.

— Можно мне войти? Хочется посмотреть, как выглядит изнутри машина времени, пусть даже неисправная.

— Конечно, милая, конечно!

Азор протягивает ей руку. Луиза оборачивается к Артуру. Делает ему знак лезть за ней.

— Слушай, — говорит Азор, — давай мы с твоим отцом освободим место, чтобы вы с Артуром смогли осмотреться внутри. Выходи, Уолт.

И вот Луиза лезет по трапу, Артур за ней. Она садится в одно пилотское кресло, и Азор захлопывает за ними люк. При закрытом люке лампочки на приборной доске начинают мигать, жужжать и вращаться. Артур занимает соседнее кресло. Цветные блики отскакивают от стекол его очков, и Луиза начисто теряет интерес к технологии перемещения во времени. Будущее и прошлое исчезают. Единственное, что остается для нее — это напряжение между двумя телами. Как его голова лежала у нее на коленях. Как ее ладони скрывались у него в ладонях. Напряжение вытекает через горло. Живот. Мышцы. И что-то выковывается, сплавляется в нежность. Намеки, которые быстро собираются в острие, нацеленное прямо в сердце Луизы.

ГЛАВА 7

Борьба женской половины человечества за равенство полов приведет к новому порядку, где женщины будут главенствовать.

Никола Тесла

Номер проявляется отчетливей — 3327. Луиза стучит. Попасться один раз, может, еще простительно, но два — это уж слишком. Ответа нет, но она медлит, подозревая, что тишина ненастоящая, что она вызвана давлением крови, прихлынувшей в голову. Она кладет ладонь на дверную ручку и задерживает дыхание. Луиза входит и, быстро выложив восемнадцать полотенец на край кровати, закрывает за собой дверь. Она начинает перебирать бумаги у него на столе, пока не находит места, на котором остановилась.

Сначала я молчу. Предоставляю телеавтоматам говорить за себя. Их округлые медные тела двигаются вокруг прудика, расположенного прямо посреди Мэдисон-сквер-гарден. Я издали направляю машины, заставляя их выполнять на берегу танцевальные па. Они танцуют, как водяные жучки. У пруда собирается небольшая толпа. Все смотрят на роботов, так что мне удается незаметно толкаться среди зрителей, зажав в руке коробочку управления.

— Не понимаю, — слышу я голос одного юноши.

— Откуда они знают, куда идти? — вопрошает другой зритель. — Почему они не натыкаются на стену?

Я выжидаю, пока соберется побольше народа, разгуливая вокруг прудика. Телеавтоматы — яркая приманка: они гипнотизируют собравшихся своим движением. Я неторопливо пробираюсь к эстраде.

— Что такое каждый из нас, — удивляю я вопросом толпу, — как не машина из плоти?

Становится тихо. Я выдерживаю паузу, чтобы мысль успела усвоиться. Головы поворачиваются от пруда к эстраде. Я продолжаю:

— Мы по собственным проводам получаем электрические сигналы, которые приказывают нашим телам поднять руку, сжимающую вилку, ко рту. Открыть его и жевать. Мы повинуемся. Устройства, которые вы видите, действуют так же, только кожа у них из металла, а электрические импульсы генерируются маленьким командным центром, который я держу в руке. — Я поднимаю руку, показывая толпе коробочку. Рычажки, антенны и одна маленькая стеклянная лампочка сбоку.

Сегодня открытие Нью-йоркской электрической выставки Электричества. Все места заняты. У меня становится все больше слушателей.

— Эти устройства — представители расы роботов, телеавтоматов, как я их называю. Они готовы к услугам. Однако, — говорю я, — это еще не все.

Чтобы подогреть интерес, я затягиваю паузу, беру стакан воды и делаю глоток, но от волнения у меня перехватывает гортань, и вода попадает не в то горло. Я давлюсь, захожусь кашлем, на глазах выступают слезы.

— Главное, дорогие слушатели, другое… — Горло жжет. Кашель одолевает меня, и мне приходится ограничиться жестом: просто указать пальцем в небо. Я вожу пальцами по сторонам, машу руками. Зрители, пытаясь уследить за моими обезумевшими указательными пальцами, вертят головами, как рой медлительных мух. Я снова кашляю.

— Волны, — наконец хриплю я, открывая им тайну. — Невидимые волны пронизывают воздух, атмосферу, Землю и даже бетон «Мэдисон-сквер-гарден».

Зрители смотрят на меня круглыми глазами в полном недоумении. Некоторые так изумляются, будто я перелез через бортик и шлепнулся в пруд. Некоторые отворачиваются от меня к берегу.

— Каждый миг день ото дня, — продолжаю я, — эти волны переносят все, что способно настроиться на их частоту. С помощью этого устройства, — я снова взмахиваю коробочкой управления, — я посылаю телеавтоматам дискретные электрические сигналы по цепи этих волн, которые, в сущности, выполняют роль нервной системы Земли. Каждый телеавтомат настроен на прием только одной частоты. Как будто каждая машина говорит и принимает сообщения только на своем языке. «Je m'appelle Nikola Tesla», — говорю я и добавляю: — Только никто, кроме них, не знает этого языка. Он их, и только их.

Кажется, именно на этом месте я их теряю. Толпа все молчит. Может быть, я сказал слишком много и слишком быстро — как если бы я уверял их, что намерен взмыть в воздух без крыльев, в то же время читая их мысли. Постепенно люди расходятся к другим участникам выставки.

Я подслушал, как один молодой человек спросил своего приятеля:

— Что это он говорил?

И другой ответил:

— Что-то насчет невидимых волн, которые летают по воздуху, беседуя между собой по-французски.

Толпа рассеивается, оставляя меня наедине с моим изобретением перед стеной.

Луиза переворачивает страницу и читает дальше, но тут же замечает, что это не продолжение. Следующий листок немного другого цвета, и почерк с другим наклоном, как будто эта страничка случайно затесалась в историю, которую она читает, как записка, написанная много лет назад и забытая в кармане старого пиджака, как воспоминание, выплывающее вдруг невесть откуда.

Луиза читает вставную страничку: дневниковую запись, начинающуюся с середины:

…как если бы все возможности существовали в эфире, ожидая случая реализоваться или остаться нереализованными. Времени приходится делать выбор: сделать так или иначе. Оба варианта сразу невозможны. Как я сказал одному журналисту из «Геральд»: «Однажды человек установит у себя в комнате машину, которая будет извлекать энергию не из проводки в стене, и даже не из беспроводного передатчика энергии, но из рассеянной энергии, присутствующей в воздухе. Ее полным-полно. Нам просто нужны хорошие инженеры, или, скорее, инженеры, которые не работают на электрические компании». Я хотел, чтобы Катарина поняла, что атмосфера полна «да» и «нет» в ответ на любой вопрос. Потому я и послал ей один из радиометров профессора Крукса: крошечный ветряк, вращающийся только от солнечного тепла, чтобы сказать: в другой вселенной, в другое время — происходит одно и не происходит другое, Катарина, любимая.

Я знаю, что эта теория верна. Огонь ждал, годами плавая в эфире моей лаборатории, смешиваясь с мыслями, решая, загораться или нет. Возможно, он украл идею у Роберта в тот вечер, когда, засидевшись у меня допоздна, он рассказывал, как в молодости всю ночь просидел на опоре моста, глядя, как Великий Пожар уничтожает Чикаго. Я тогда приставал к Роберту, требуя все новых подробностей. Какого цвета такой огромный пожар, как он звучит, как ощущается. Быть может, моя лаборатория подслушивала.

Думаю, я мог учуять идею огня, но как я мог заранее планировать, если поток идей уже бомбардировал меня? Я каждый день должен был решать, какое изобретение изобрести, а какие оставить на потом. Мне следовало слушать. Огонь сказал: «да». Возможно, 13 марта 1895-го, в половину третьего ночи. Что-то либо случается, либо не случается, но обе возможности существуют. Катарина. Огонь. Вся «Электрическая компания Теслы» погибла из-за пожара. Пламя перекинулось с шестого этажа на четвертый: такое жаркое, что плавился металл, растекались инструменты, лопались кирпичи, и ничего не осталось, все изобретения погибли. Страховки не было. Ничего, кроме потока идей, которые, после гибели лаборатории, натыкались на «нет, нет, нет». Я целыми днями бродил по улицам, пока здание дотлевало. Я не спал больше семидесяти часов, пока оно горело. Катарина с Робертом метались по Нью-Йорку, разыскивая меня. На каком-то перекрестке мы разошлись, а может, нет. «Может быть, — думал я, — я стал невидимкой, невидимым синим пламенем, которое никто не может увидеть».

И все. Первая история продолжается с того места, на котором оборвалась. Луиза пролистывает рукопись, но не находит больше ни одного упоминания о том пожаре, ни одного столь открытого признания любви к Катарине. Она оборачивается к двери и, убедившись, что она плотно закрыта, читает дальше.

Толпа рассеивается, оставив меня наедине с моим изобретением перед стеной спин, отступающей, как волна отлива. Конечно, находятся несколько исключений, среди них кучка журналистов и два человека, которых я ждал.

— Кати! Роберт!

С первой встречи между нами троими создалась близость, похожая на дружбу, только корни ее лежат много глубже, и поддерживает ее общая склонность к неторопливым беседам: искусство, общество, оккультизм, наука, любовь, поэзия. Это не подлежало сомнениям. Мы принадлежали друг другу.

— Мы все видели, — говорит Роберт. — И, честно говоря, английский язык недостаточно богат, чтобы выразить мой восторг.

— О, милый Ник, — говорит Катарина, крепко сжимая ладони.

Кончики моих ушей наливаются краской.

— У нас много вопросов, — говорит Роберт, — но, прежде всего, в какое время можно затащить тебя к нам на ужин? Сейчас?

Я разглядываю расходящихся зрителей.

— Да, — говорю я. На данный момент я определенно сыт изобретательством. — Сейчас самое время. Я к вам приду.

Ландшафт за окном моего экипажа дрожит и подскакивает. Я прижимаюсь лицом к треугольной раме заднего стекла. Там, где недавно были фермы, идет стройка. Строительные блоки, каждый размером с гроб, поднимают на место усилиями лошадей под крики каменщиков. Множество высоченных, двадцати- и тридцатиэтажных отелей и муниципальных зданий вырастают среди кукурузных полей и грядок с бобами как сорные ромашки. Но еще чаще попадаются пустыри, участки, не попавшие в планы застройки Нью-Йорка, заплатки, не замеченные топографами и прогрессом. Я проезжаю узкую полоску поля, заросшего пожелтевшей травой, сухими, обломанными колосками. Тропинка ведет через узкий двор — наверно, ее протоптали собаки, дети или беглые преступники. Я улыбаюсь этой мысли. Куда ведет тропинка? Налево груда неиспользованных строительных материалов, среди них двери и несколько окон, брошенных на произвол стихий. Теперь там, разумеется, поселились местные грызуны и полевки. Разрезая этот голый курган на неравные части тянется разваленная изгородь из камня и обломков рельс — странная археологическая находка в этой пустыне: она говорит о том, что некогда был человек, не пожалевший сил на то, чтобы разгородить ставшие теперь призрачными владения.

Неожиданно я замечаю в поле золото — идею. Моя карета вот-вот оставит ее позади. А он здесь. Долгий свет.

— Остановите, пожалуйста. Я здесь сойду.

Я на четыре часа опаздываю к ужину. Я тихонько стучусь, и слуга проводит меня в гостиную, где Роберт сидит в обитом телячьей кожей кресле, вычитывая гранки для следующего выпуска «Века».

— Да? — отзывается Роберт.

— Привет!

— Ник?

Роберт встает. Глаза у него совсем красные. Я задумываюсь, сколько же сейчас времени.

— Прости нас. Мы поели, не дождавшись тебя, и, боюсь, Кати уже в постели, — говорит Роберт.

Я ничего не говорю. Я успел узнать, что тот, кто имеет дело с дружбой, должен иметь дело с реальностью. Я для этого не гожусь, вот я и стою перед ним. Если он врежет мне от всей души в челюсть, я, может быть, смогу встретиться с ним взглядом. Мы стоим молча.

В доме Катарины и Роберта ни в чем нет недостатка: толстые восточные ковры, пианино и клавесин, перила из черного дерева, лилии хрустальных канделябров, слуги в ливреях, несколько шкафчиков с напитками, тепло поблескивающими из-за дверцы, и сейф с драгоценностями. На полочке над каждым камином светятся рубиновым светом здоровенные лампы «Молния». Джонсоны не богаты. Просто они так живут.

— Извини, — наконец выдавливаю я.

— Не за что. Этот вечер был важен. Ты был звездой и, конечно, был занят.

— Роберт, — говорю я и не знаю, что еще сказать. Я гляжу на него сквозь линзы, которые на глазах становятся все толще, как будто он уходит в темноту. Сколько раз я еще не приду, когда обещал, подведу их? — Я не должен был приходить так поздно.

— Не дури. Тебе здесь рады в любое время, днем и ночью. Ты — наш добрый дух, иногда осязаемый, порой бестелесный, но твое присутствие ощутимо всегда.

— Уже поздно, — говорю я. — Ты устал.

Я поворачиваюсь к двери. Мы с Робертом выходим в переднюю. Он не возражает. Он обижен. Катарина обижена, и я за это в ответе. Из прихожей я смотрю на лестницу, на площадку наверху, откуда, наверное, дверь ведет в ее комнату. Роберт наблюдает за мной. Я больше не приду.

Он продолжает наблюдать за мной, и тогда между нами происходит что-то странное. Вместо того чтобы вышвырнуть меня за дверь, как и следовало бы поступить, он упирается руками в бока, отводя назад пиджак и жилет, как собственную кожу и ребра. Роберт открывает себя.

— Мы сняли на месяц дом. На июнь. Это на Лонг-Айленде, Ист-Хэмптон. Мы пропадем, если на целый месяц останемся без тебя. Но ведь этого не произойдёт?

Его полотняная рубаха прикрывает сердце — но не от моих глаз. Поток жизни, распахнутая грудь — и в этот момент я понимаю, что мне никогда не познать такого огромного великодушия.

— Ты будешь заходить к нам, и хотя я знаю, что сейчас тебя подмывает отклонить приглашение, но это предложение не из тех, от которых возможно отказаться. Вообще нельзя. А теперь — доброй ночи! — Роберт открывает входную дверь и едва не выталкивает меня из дома, так что мне не удается возразить.

Дом, который они сняли, невидимо отражает финансовое положение Катарины и Роберта — былое величие в упадке. Дом назвали когда-то «Золотым полем», и по внешним признакам название ему подходит. К дому гость идет по поляне, покрытой желтой скошенной травой, заросшей полынью, в которой мелькают цветы гелиотропа и кореопсиса. Внутри дома лепная отделка кое-где выщерблена. Краска на стенах местами пузырится. Вода, проникшая сквозь шифер на крыше, оставила коричневые потеки на старинных обоях и темные кляксы на потолке. В кухне при необходимости поместились бы тридцать пять поваров. А за домом цементный плавательный бассейн, когда-то, наверно, соблазнительный, но теперь сухой. В доме есть даже небольшой бальный зал, хотя мы не осмеливаемся им пользоваться: над головой болтается громадная хрустальная люстра, слишком тяжелая для ветхого потолка. Упадок пленителен, во всяком случае, для Катарины и Роберта. Я отношусь к дому с более сдержанным энтузиазмом, хотя в моей спальне, да и за каждым окном дома слышится неумолкающий шум моря.

Я не собирался задерживаться надолго. Я привез с собой три чемодана, но в них была только одна смена одежды, втиснутая между множеством электрических устройств, инструментов и всяких недоделанных штуковин. Я рассчитывал, что за время своего пленения, как мы трое называли мои каникулы, мне удастся немного поработать. И я работаю, выходя из своей комнаты только чтобы поесть, да еще иной раз прогуляться ночью по берегу.

На третий день, едва начинает смеркаться, Катарина устраивает перерыв на чай, пока Роберт вышел погулять — это второй из серии чаев, регулярно доставляемых ко мне в комнату. Она стучит очень тихо. Я слышу, как серебряная посуда на подносе подрагивает, пока она ждет ответа под дверью.

— Надо немного подкрепиться, дорогой, — говорит она, проскальзывая мимо меня в комнату.

Я вижу, что она замечает чайный поднос, принесенный накануне: закуски и сэндвичи остались нетронутыми.

— Заходи, пожалуйста, — запоздало говорю я.

Она уже вышла на середину комнаты и расчищает место для нового подноса. В окно нам обоим видно, как Роберт идет через желтое поле, возвращаясь с прогулки.

Она поворачивается, стараясь выглядеть абсолютно спокойной.

— Как идет работа? — спрашивает она.

Мы смотрим друг другу в глаза и мгновенье молчим. Я сознаю, что мое сердце отстукивает очень громкое сообщение. «Пожалуйста», — говорит оно, но я не уверен, какое это «пожалуйста». Пожалуйста, оставь меня в покое, или просто: пожалуйста! Пожалуйста!

— Я провожу на себе серию опытов и измерений, чтобы оценить благотворное влияние магнитного поля на организм человека — я много думал на эту тему, — говорю я ей, отворачиваясь. — Могу отметить, что чувствую себя великолепно. Хочешь попробовать?

— Пожертвовать свое тело науке? — говорит она, поднимая руку к горлу. Она ощупывает жилы на шее, мочку уха и ключицу. Я чувствую, как моя решимость падает на пятьдесят градусов от отметки непреклонности, на которой она обычно стоит. Я смотрю на мир через чужие очки — через очки близорукого человека. Вот в чем наша беда: треугольник временами рушится, когда притяжение между вершинами A и C становится сильнее других.

— Катарина, я никогда…

Роберт появляется в дверях.

— Привет, — говорит он.

Я поворачиваюсь к Роберту. Медленно поворачиваюсь.

— Роберт, ты подоспел как раз вовремя… — Я неуклюже договариваю: — Чтобы помочь нам провести эксперимент. Катарина, ляг, пожалуйста, на диван. — Я осматриваю ее с головы до ног и прошу: — Сними, пожалуйста, туфли.

Она повинуется. Я понимаю, что завариваю приворотное зелье. Трепет научного любопытства.

Диван стоит между двух окон. Слева письменный стол, куда я свалил свои чемоданы, а перед диваном низкий стол, за которым я работаю. Комната маленькая, и становится еще теснее от трех тел: действительно, свободной остается только кровать справа — пространство, в которое ни один из нас не смеет вторгнуться.

— Секунду.

Я отворачиваюсь, вожусь со своим устройством, настраивая заряд, укрепляя множество проводов на хлопчатых подушечках, смоченных изопропиловым спиртом. Роберт у конца дивана, стоя прямо передо мной, наблюдает за задремавшей женой. Она крошечная, как куколка на широком ложе. Роберт подсаживается к ней на уровне ее пояса. Он трогает лоб Катарины и не убирает пальцы, словно хочет прочитать ее мысли. Она отворачивает голову и скрещивает ноги, чуть выше подтянув ткань юбки. Роберт одной рукой обнимает ее за шею, пока я, встав рядом на колени, занимаю место за пультом управления.

Я, двигаясь очень медленно, подкатываю примитивную батарею, которую смастерил для разъездов, к ложу, где раскинулась Катарина. Они ничего не говорят, но смотрят во все глаза. Батарея похожа на шестикамерное сердце из стекла и металла. Я расправляю контакты на ладони и легонько зажимаю хлопчатую подушечку в другой руке — словно она живая.

— Вот. Не бойся. Может быть чуть больно, но уверяю тебя, это потрясающе улучшает здоровье и настроение. Роберт, может быть, ты мне поможешь? — прошу я, протягивая руку.

Роберт собирает с моей ладони контакты, и я, быстро разматывая провода, отступаю к коробочке с переключателем. Подключив свободные концы проводов к переключателю, я подвожу их к батарее. Я прижимаю крышку банки, чтобы вытеснить пузыри воздуха. Я не тороплюсь, слушая дыхание Джонсонов. Я бережно свиваю медные волоски каждого провода, заново проверяю все контакты и возвращаюсь к рабочему столику за забытым ключом и резиновой изоляцией. Их головы поворачиваются за мной.

— Я обнаружил, что процедура наиболее эффективна, когда производится над самыми чувствительными участками кожи, — говорю я.

Катарина хмыкает.

— Позвольте, я покажу вам, что имею в виду. — С этими словами я снимаю пиджак и закатываю рукава, открывая белую кожу с внутренней стороны локтей с голубыми прожилками вен. — Если я подведу контакт сюда, — говорю я, прикладывая подушечку к запястью, — где кожа тоньше всего, эффект будет самым приятным.

Роберт, закинув ногу на ногу, придвигается ко мне.

Удерживая провод на запястье, я дотягиваюсь до коробочки управления.

— Не беспокойтесь. Звук, и даже запах может быть не из лучших, но уверяю вас, ощущение восхитительное.

Катарина закусывает губу.

Я щелкаю переключателем, и заряд наполняет тело, вздергивая меня к напряженному вниманию. Челюсть у меня отвисает, перед глазами туман, как будто они смотрят в какую-то другую вселенную, просвечивающую как раз над головами Джонсонов, и тысячеголосый хор в золотых одеждах поет на одной ноте — жужжания медоносной пчелы — и эта нота дрожит так напряженно, что угрожает подхватить меня и, пробив облака, унести в солнечную страну электричества.

Я выпускаю рычажок и поднимаю руку ко лбу. Искры, запутавшиеся в волосах, разряжаются мне в ладонь.

— Это минимальная доза, — говорю я, прежде чем обернуться к Катарине. — Ты готова, дорогая?

— Даже если это меня убьет, — шепчет она.

Я снова передаю контрольный провод Роберту. Для этого мне приходится склониться над телом Катарины.

— Самые нежные участки дают самые эффектные реакции, — напоминаю я Роберту, и он прикладывает подушечку с проводом к нежному местечку на шее жены, скрытому за ухом. Кивнув, я подаю самый слабый разряд. Ее глаза закрываются, и голова скатывается набок.

Мы повторяем еще раз. Я наблюдаю, как Роберт касается проводком губ Катарины, впадинки ее гибкой ступни, голубой сеточки под коленом, нежной выпуклости предплечья, верхушки позвоночника, пробора волос, внутренней поверхности бедра. Виска. После каждого перерыва я, стоя поодаль, посылаю электричество в тело Катарины, и ее дыхание тяжелеет, и она дрожит.

Все во имя науки.

В ту же ночь я, как обычно, и не думая спать и застав Роберта над бутылкой виски, затеваю марафонскую беседу: ярмарка изобретений, сербская поэзия, недавно виденная нами пьеса с Сарой Бернар в главной роли, метод сушки листьев шалфея, кальцификация морских раковин. Мы сидим в маленькой буфетной рядом с кухней. Здесь стоит круглая дровяная печка с трубой, выведенной прямо в окно и закрытой медной заслонкой. Здесь два окна, и оба выходят во внутренний двор, на крыло, в котором спит Катарина. Кажется, плющ, оплетающий дом снаружи, успел разрастись за время нашей беседы. В буфетной темно, но мы разгоняем жуть словами, пока, много часов спустя, не замолкаем оба, и в тишине что-то шмыгает из угла к окну.

— Что это было? — спрашивает Роберт. — Привидение?

— Их не бывает, — говорю я и освещаю свечой тот угол. Там пусто. — Роберт, всякий раз, как ты отвергаешь нечто, принадлежащее миру, как сверхъестественное, ты отказываешься от чудес, по праву принадлежащих миру. Привидения — вполне объяснимое с научной точки зрения явление. Бояться нечего, — говорю я, подходя к окну и выглядывая наружу. Просто на всякий случай. Там тоже никого.

Мои слова не слишком успокаивают Роберта, и меня тоже. Он быстро пересекает комнату, садится рядом со мной на мраморный подоконник, и мы сидим с ним, приткнувшись к раме, как мальчишки. Когда глаза наши привыкают к темноте, в окно можно различить силуэт других частей дома на фоне ночного неба. Мы смотрим через двор на флигель напротив. Время к трем часам ночи — опять. Роберт гасит свечу.

Он указывает на окно, за которым спит Катарина.

— Мы очень далеко от всего, что знаем.

— Да. Представь нас на глобусе. Крошечная точка, торчащая в океане. Мы почти забыты.

Роберт поворачивается к оставленной нами комнате.

— Дальше самых дальних мест. Подумай, как путешествует наша мысль. — Мы всматриваемся в темноту ночи, и в моих глазах возникает узор, как будто я вспоминаю сон или, может быть, еще смотрю его.

Я подбираю под себя ноги и разворачиваюсь в оконном проеме лицом к Роберту. Чуть помедлив, Роберт делает то же самое, так что мы становимся похожими на двойную виньетку в книге или на пару горгулий. Мы смотрим друг другу в глаза. Шесть или семь минут — так немного в сравнении с днем, месяцем или десятилетием — собирают и спрессовывают в себе годы. Вообразите, если бы кто-нибудь сумел вскипятить все сложности жизни, выпарить на медленном огне осадок веков, пока не останется одна капля с богатым и терпким ароматом тайны. Ни Роберт, ни я не заговариваем. Может быть, темнота или одиночество позволяют нам смотреть друг на друга так честно и так долго. Может быть, это тишина ночи позволяет нам молчать, или, может быть, все потому, что наши мысли нельзя озвучить.

В конце концов Роберт первым закрывает то, что открылось было, разбирая эмоции, как горсть мелочи. Вот никель — Катарина. Четвертак — ревность. Дайм — ее любовь. Пенни — моя работа. А вот, совсем отдельно, любовь каждого из нас к каждому — совсем другое дело.

— Никола, — говорит он, — ты неимоверно дорог нам обоим.

И при этом признании хорошо знакомая мне стена смыкается вокруг меня. Ему надо было молчать, чтобы я мог не замечать или хотя бы оставить неназванным то, что выросло между нами. Но он заговорил, и я увидел, что Роберт — не мое сердце, не мои легкие. Катарина — не те глаза, которыми я вижу. Я один со сделанной мной работой, и главное, с работой, которая еще не сделана.

— Завтра я уеду, — говорю я ему.

— Так скоро?

— Прости. Я должен.

— Да. Опять. Понимаю.

Роберт поворачивается ко мне, не замечая, что в это время Катарина, которая не спала, а скорее занималась своими ранними утренними делами, входит в буфетную. Она находит нас здесь. Катарина хранит свои секреты от нас обоих. Я оборачиваюсь к ней, и мы спокойны, мы снова — треугольник. Наши глаза, все три пары, переходят от одного к другому, скачут от Катарины к Роберту, ко мне, как руки, шарящие во впадинах, податливых и запутанных.

Я дышу ровно. «У меня всё под контролем, — говорю я себе. — Завтра я уеду». Но сегодня я дышу и смотрю, как они оба, Катарина и Роберт, телеавтоматически повинуются.

Луиза возвращает листки в то самое место, где нашла их — под бумажной папкой с ярлычком: «мысли; „луч смерти“ и потенциал спасения человеческих жизней». Она бережно касается бумаги, чтобы не потревожить выведанного секрета. Он любил. Под этой папкой кипа других. Она перебирает их большим пальцем, читая надписи: «Фотографическая мысль», «высокочастотное излучение», «земной резонанс», «электрический полет», «двигатель с дисковой турбиной», «как сделать молнию», «создание и предотвращение землетрясений», «усилитель электрической энергии с катушкой Теслы», «высокочастотная осветительная система», «трансмиттеры-усилители», «приемники свободной энергии», «антигравитация». Все эти заголовки ей ничего не говорят.

Она начинает беспокоиться, долго ли она читала? Мелькает мысль, что, наверно, пора уходить. Он скоро вернется. Она поправляет папки и уже поворачивается, чтобы сделать то, что нужно — уйти, — когда на глаза ей попадается маленький аппаратик. Не больше тостера, он засунут в одну из ячеек между шкафчиками мистера Теслы. Она впервые видит такое устройство — все из стекла и металла, с множеством контактов, торчащих на крышке, с малюсеньким пропеллером-вентилятором и с разными проводками, подключенными к маленьким медным шарикам, вроде головок гидры. Устройство напоминает Луизе описание из одной радиопередачи. Сюжет назывался «Омар — персидский колдун или Голубой сверчок». Луиза невольно принимается гадать, на что способен этот аппарат. Может быть, исполняет мечты, или превращает в золото все, к чему прикоснешься? Гадать можно бесконечно, и она поворачивает в рабочее положение четко обозначенный выключатель. Она просто не может удержаться. Она щелкает рычажком.

Первое, что она замечает — глухой стук, будто усиленный звук биения сердца. Она отступает и падает на стул. Устройство оживает, стучит по столу. Луиза чувствует удары, отдающиеся через дерево ей в ноги. Теперь она чувствует запах — маслянистое металлическое тепло, как будто аппарат разогревается, готовясь исполнить то, что он умеет лучше всего. Наконец металлические шарики начинают жужжать и вращаться. Множество шариков на привязи проводов поднимаются на дюйм-другой над столом. Зависнув в воздухе, они начинают светиться.

— Светлячки, — восклицает Луиза и, не раздумывая, протягивает руку, чтобы тронуть похожий на жучка шарик. Она хватает его двумя пальцами. Воздух замирает, но не Луиза. Электричество, энергия, извлеченная из воздуха, входит в ее тело через указательный и большой пальцы, и она вскакивает, опрокинув стул. Кости Луизы оживают, все внутри течет и плещется, словно она путешествует сквозь время. Нью-Йорк. Палеоцен. Меловой период. Юра. Пермь. Кембрий. Пока мир не останавливается.

Луиза возвращается, но уже не одна. Раздается голос женщины. Он звучит в потоке энергии из аппарата. Он течет прямо в мозг Луизе. Сознание разваливается пополам, как яблоко. Луиза смотрит прямо в жидкую красную сердцевину Земли, удивляясь беззвучно машущим крылышкам черной мухи, удивляясь этой женщине.

— Эй? — она слышит, как женщина что-то говорит, и Луиза готова ответить, но тут колени у нее подкашиваются, пальцы выпускают шарик, она падает, хватаясь за первое, что подвернулось под руку — за стол.

Многочисленные бумаги и папки мистера Теслы разлетаются по всему полу. Падая, Луиза еще успевает заметить, как поворачивается дверная ручка номера 3327. Успевает увидеть шагнувший в комнату мужской ботинок с узким носком. Она переворачивается в падении. Вот потолок. Вот над ней сверкающие глаза и дышащие ноздри мистера Теслы, и она, наконец, опрокидывается во тьму.

ГЛАВА 8

Я едва ли не с жалостью наблюдал за деятельностью Эдисона, зная, что немного теории и вычислений сэкономили бы ему двяносто процентов усилий. Но он питал неподдельное презрение к книжной учености и математике, целиком полагаясь на свой инстинкт изобретателя и американскую практичность.

Никола Тесла

Улицы Вест-Оранжа кажутся мисс Паломи ужасно тихими.

— Эй, Хуанита, эй! Кис-кис-кис! — зовет она из-за затянутой сеткой задней двери.

Это повторяется чуть не каждый вечер. Она раскрошила в фарфоровую мисочку кусочек гамбургера, оставшегося от ужина, для своей кошки.

— Сюда, Хуанита, — зовет она, вглядываясь в темноту двора. — Хуанита?

Она возвращается на кухню, продолжая разговор с пропавшей кошкой.

— Знаю, чего тебе надо, — говорит мисс Паломи и достает из буфета блюдце. Отодрав крышечку из фольги, она сливает отстоявшиеся сливки из бутылки молока на блюдечко. Выходит в ночь, останавливается на площадке лесенки, ведущей во двор, и снова зовет: — Кис-кис-кис!

Она звенит блюдечком, ставя его на крыльцо — старый фокус, который она приберегает на случай, если ее кошка вздумает поиграть в дикого зверя и спрячется в кустах на краю участка. Надежда на блюдечко сливок до сих пор неизменно возвращала Хуаниту к дому. Мисс Паломи обводит глазами двор и снова звенит блюдечком. Никого. Хуаниты нет.

Разгибаясь, она поднимает взгляд на темные заросли и на большой дом за ними, через дорогу. Она видит очертания здания. Оно сверкает лампами, работающими на электричестве — редкостная новинка. Из нескольких окошек льется желтый свет, и временами мисс Паломи слышит звон проводов, паутиной протянувшихся над зданием — это они подхватывают поданный на них разряд.

Она гадает, чем занимаются изобретатели так поздно ночью.

— Хуанита, — опять зовет она, уже не так уверенно.

Кошка не возвращается.

Томас Альва Эдисон вытирает руки об один из множества полотняных халатов, сшитых для него женой. Халат плотно облегает его тело и застегнут на шее так, что второй подбородок нависает над застежкой. Он крупный человек и с каждым днем набирает вес. Он дотягивается до недоеденной ножки индейки и садится так, чтобы одним глазком наблюдать за ходом последнего эксперимента, а другим видеть черновой вариант листовки.

С набитым ртом он читает вслух, испытывая внушительность бюллетеня:

«ПРЕДУПРЕЖДАЕМ! Система переменного тока никогда не станет безопасной. Эксперименты доказывают, что система, изобретенная Н. Теслой и Д. Вестингаузом, всегда будет убивать невинных. Это факт, достоверный, как сама смерть. Не впускайте Вестингауза в свой дом!»

Он заканчивает чтение.

— Да-да, это должно сработать.

Он доволен выражением «Не впускайте Вестингауза» и намеревается утром послать черновик листовки в типографию.

— Разошлю мальчишек расклеить их на столбы, — орет он через лабораторию одному из своих подручных. — К тому же, похоже, у нас кончаются добровольцы, — добавляет он, кивая подбородком на экспериментальную установку.

Она состоит из длинного плоского металлического листа, поднятого на волосок от пола пробковой прокладкой. Металлический лист проводами подсоединен к маленькому генератору переменного тока. Около десятка мужчин стоят по краям листа: одни с блокнотами для записи измерений, другие просто поглаживая подбородки. Чарлз Бечлор, друг и ассистент Эдисона, стоит у дальнего конца пластины, держа на руках здоровенную рыжую кошку. Он укачивает ее и чешет за ушами, вызывая тихое мурлыканье.

— Ладно, — говорит Бечлор, — заводите машинку.

Щелкает рубильник, и на металлическую пластину подается тысяча вольт.

— Готов? — спрашивает Бечлор у одного из людей с блокнотом. — И-раз, и-два, и-три, — отсчитывает он, раскачивая кошку в руках и подбрасывая ее в воздух так, чтобы она приземлилась на электрическую пластину.

Почти сразу лаборатория наполняется запахом паленой шерсти и барбекю. Котов никогда не хватает надолго, но обычно перед смертью они исполняют короткий танец. Когда ток выключают, Бечлор подходит к пластине, чтобы снять мертвое животное, подняв его за хвост. Труп дымится, и с рыжей шкурки падают несколько искр. Бечлор поднимает животное повыше, чтобы видно было Эдисону, сидящему за столом.

— Ну что, босс? Хватит, а?

— Да-да, — бормочет Эдисон, обгладывая косточку индейки. — Сегодня еще одна проба, и завтра сдаю в печать.

Люди стонут.

Бечлор достает из джутового мешка, висящего на колышке у двери, последнее оставшееся там животное. Это щенок, по молодости еще очень бойкий, особенно после пребывания в темном мешке. Он отбивается что есть сил, и Бечлор выпускает его из рук в надежде, что ему не придется опять забрасывать зверя насильно, что он как-нибудь случайно и сам запрыгнет на пластину.

— Сюда, щен, — зовет он. — Ко мне, малыш.

Он припадает на одно колено, расставив руки, словно собирается поймать щенка, которому никогда не перебраться через электрическую пластину. От первого удара тока песик подскакивает высоко в воздух и так, скачками, выгнув спину, перелетает через пластину прямо в подставленные руки Бечлора. Все происходит так быстро, что никто не успевает и шевельнуться. Пес касается его — пес, заряженный теперь тысячей вольт электричества.

Почему-то жизнь Бечлора на этом не кончается, хотя многие, в том числе и сам Бечлор, думали, что так будет. Удар отбрасывает его на пять футов, и он падает спиной на тяжелый дубовый верстак, где и остается лежать без сознания, но с улыбкой, наводящей страх на ассистентов. Бросившиеся ему на помощь сотрудники останавливаются, заметив, что в теле Бечлора еще остался заряд и оно даже излучает странный свет. Бечлор светится, но не так, как лампочки босса. Он медленно приходит в себя, оттягивая этот момент, пока неприятный запах нюхательной соли не бьет ему в мозг и не приводит в чувство как раз вовремя, чтобы вытошнить.

— Мы уж думали, что потеряли вас, — говорит один из подручных, подавая Бечлору полотенце утереть рот.

Помощники бережно поднимают Бечлора и переносят на кушетку, где в глаза ему светят лучом фонарика, чтобы окончательно привести в сознание после шока. Кажется, средство действует. Луч освещает для Бечлора темные углы электрической казни. Он задыхается, заикается и хохочет, обезумев от боли.

Эдисон за все это время не двинулся с места. Он в последнее время чувствует себя стариком. Его оскорбляют статьи, в которых не упоминают его имени. Он — Американский Изобретатель. Он один. И он сделал хорошую работу: лампы накаливания, фонографы, кинетоскопы — это лишь малая доля, почему же его так раздражают шепотки о переменном токе. Шепотки? Нет, что шепотки, он был бы рад шепоткам — нет, кричат во всю глотку, что переменный ток лучше постоянного! Изобретения Эдисона на переменном токе не работают. Как Америка могла об этом забыть?

Беспокойство за Бечлора заглушает мысль, текущая по катушечным виткам его мозга — мысль, с каждым оборотом набирающая определенность и скоро превращающаяся в жирный, крупный заголовок:

КАК Я НАКОНЕЦ ПОКОНЧИЛ С ПЕРЕМЕННЫМ ТОКОМ НИКОЛЫ ТЕСЛА И ДЖОРДЖА ВЕСТИНГАУЗА, ЗАЩИТИВ МИР ОТ ОПАСНЫХ ПРЕСТУПНИКОВ, ЗАЩИТИВ СЕБЯ, И ЖЕНУ МИНУ, И ДЕТЕЙ: МАРИОН, ТОМАСА, УИЛЬЯМА, МАДЕААЙН, ЧАРЛИ, ТЕОДОРА, И ДАЖЕ НАШУ СОБАЧКУ БЬЮ, В ТО ЖЕ ВРЕМЯ ОКОНЧАТЕЛЬНО ЗАВОЕВАВ АМЕРИКАНСКИЙ РЫНОК ЭЛЕКТРОПЕРЕДАЧ.

Тилли Зиглер изредка вспоминала оставшегося в Филадельфии мужа. Вспоминала, как он поначалу был нежен с ней, как нагибался завязать ей шнурки и, прежде чем разогнуться, гладил ее лодыжку и, подтянув к губам, целовал кожу башмачков. Тилли очень старалась, чтобы далекие воспоминания не отражались в ее глазах, потому что если бы нынешний дружок поймал ее на воспоминаниях о муже, он бы живо выбил их у нее из головы.

Уильям Кеммлер торговал овощами и больше всего на свете любил выпить. Уильям и Тилли жили в Буффало в штате Нью-Йорк с тех самых пор, как она сбежала от мужа.

— Тилли, — говаривал Кеммлер, когда был достаточно трезв для разговоров. — Если ты думаешь меня бросить, так даже не думай. Я тебя не отпущу.

И при одной этой мысли он так стискивал кулаки, что костяшки пальцев дрожали и белели от ярости.

В ту ночь, после того как Кеммлер скатился с Тилли и шумно захрапел, она не смогла заснуть. Что-то за окном отвлекло ее: кусочек металла или лужица отражала лунный свет на потолок спальни. Свет задрожал, и в этот миг Тилли показалось, что бегство возможно, но луна сдвинулась по небу, и отблеск погас.

Весь следующий день Уильям пил, что означало, что с утра он ужасно веселился. Он радовался, что овощной ларек так хорошо торгует, щекотал Тилли, пока она возилась у мойки с оставшимися от ужина тарелками. К полудню он стал раздражителен, утомился и пожаловался на звон в ушах. Тилли никакого звона не слышала.

— Да ты послушай! — велел он.

Она замерла, чувствуя, как страх пробирается вверх по хребту. И ничего не услышала.

— Что, так и не слышишь? Ты меня с ума сведешь!

Уильям распахнул дверцы шкафа в поисках источника звука. Выбросив на пол все, что стояло на полках, и ничего не обнаружив, он повернулся к Тилли и сжал ей виски.

— Слышишь или нет?!

На его бледном лице было отчаяние.

Она снова замерла, прислушиваясь.

— Да, — наконец сказала она. — Слышу, милый. Теперь я слышу.

Она думала его успокоить, хотя, по правде сказать, ничего не слышала.

Уильям уронил руки и склонил голову на бок. Он уставился на нее. Теперь его лицо ничего не выражало.

— Мерзкая врунья! — он плюнул на нее. — Ни звука не слышно!

К обеду он отключился, и Тилли наслаждалась передышкой. За пару часов она успела перебрать свои вещи, хранившиеся в чемодане, и прибраться в доме.

На следующее утро Уильям проснулся с ужасным похмельем. Он до подбородка натянул одеяло, в страхе, что тело расколется надвое. Тогда-то он и заметил чемодан Тилли. Он был аккуратно собран и приготовлен, как будто она куда-то собралась уехать. Он выполз из постели и спустился на кухню, где она готовила ему чай, чтобы успокоить головную боль.

Он остановился в дверях, и она целую минуту не замечала его.

— Уезжаешь, значит?

— Да-да, уезжаю, — буркнула она, устав от вечных подозрений.

— Потому, значит, ты и собрала чемодан к отъезду, а?

— Конечно, Уильям. Именно поэтому.

Она повернулась к вскипевшему чайнику и закончила начатое дело. Когда чай был готов, она оглянулась, думая, что застанет Уильяма на том же месте. Она ошиблась. В кухне она была одна. Пощелкивала горячая духовка. Она отнесла чай наверх, решив, что он вернулся в спальню, но и там было пусто.

— Где ты, Уильям, — позвала она. Ответа не было. — Уильям?

Должно быть, он все-таки решил пойти на работу. Она вернулась вниз и поставила чашку на стол, посластила чай и стала пить сама. Заново планируя день, отрезала себе кусок хлеба на завтрак. В кухне без Уильяма было спокойно и мирно, и она очень удивилась, когда через несколько минут он вернулся оттуда, куда уходил — из дровяного сарая — с топором в руках. Для нее стало полной неожиданностью, что он поднял топор и двадцать шесть раз опустил его на череп Тилли, прежде чем уронить окровавленное орудие и подойти к соседскому дому, чтобы сообщить соседям.

— Я это сделал. Пришлось. Теперь меня повесят.

Но Уильям ошибся. Заголовки газет, подкупленных Эдисоном, гласили: «Кеммлера вестингаузили!», а статьи описывали, как пламя вырвалось у него из головы, как из-под ногтей шел пар, как Кеммлер стал первым человеком, убитым электрическим стулом, действующим на переменном токе и изобретенном Гарольдом Брауном, служащим некого мистера Томаса Эдисона.

ГЛАВА 9

Что касается скрытого смысла этого прекрасного сна, я его не понимаю, но ведь я ничего не понимаю.

Генри Адамс, Всемирная выставка в Колумбии 1893 г.

Она была еще не готова для испытания на людях.

Подошвы ботинок врезаются мне в бедра. Я стою на коленях, раскачиваясь взад-вперед. Пульс. Мне придется притронуться к ней. Я на мгновенье закрываю глаза, собираясь с духом, и сжимаю ее запястье между большим и указательным пальцем. Заряд еще кружит где-то рядом, и что-то меняется от этого прикосновения. Моя голова падает на плечо.

— Луиза.

Она говорила, что так ее зовут. Пульс бьется у нее на запястьи. Девушка жива. Я выпускаю руку и перевожу дыхание, вытирая пальцы, стирая ее микробов на ковер.

Потом я в смертельной тревоге жду ее рассказа. Я готовлюсь услышать ее отзыв об установке. Вероятно, меня тревожат и возможные последствия, если разряд застрял у нее в суставах или обжег ее мысли. Для меня совсем нежелательно внимание дирекции отеля. Финансы мои в полном беспорядке, и если мне придется снова переезжать, работа застопорится.

Ее глаза движутся под веками. Это лучше, чем полная неподвижность, в которой я застал ее. Луиза. Любопытная девица. Два визита за одну неделю. На два больше, чем я получил за последний год, хотя вряд ли взлом комнаты можно официально назвать визитом. Я дотягиваюсь до полотенца и делаю из него подушку ей под голову. У нее чуть подергиваются мышцы щеки: кожа покраснела. Я отключаю аппарат. Рот у нее приоткрывается, и я слышу дыхание. Не могу сказать, что жалею о вмешательстве девушки. Хочется только, чтобы она очнулась и рассказала мне, что с ней произошло, рассказала, что она там видела.

Медленно тянутся минуты. Я трогаю ее за плечо тупым концом карандаша.

— Эй? — говорю я прямо ей в ухо.

Веки у девушки вздрагивают, достаточно, чтобы впустить внутрь немного света. Она шевелится. Я чувствую, как возвращается в комнату ее сознание. Слышу, как она глотает воздух и совсем неожиданно приходит в себя. Садится рывком, с круглыми глазами.

— Пожалуйста, не говорите никому!

Вот первые слова, которые срываются с ее губ.

Я молчу.

— Пожалуйста, — упрашивает она. — Я потеряю работу. Я только посмотрела.

Этого преимущества я не учел. Я думал только о своих неоплаченных счетах и об устроенных мной перебоях в подаче энергии.

— Как вы себя чувствуете? — спрашиваю я.

Она осматривается по сторонам, словно думает найти здесь ответ.

— Все в порядке, — говорит она.

— Что вы чувствуете? — я продолжаю опрос.

— Я очень боюсь, что вы расскажете управляющему о том, что я была у вас в комнате, и я потеряю работу.

— Ваш секрет, — говорю я ей, — останется при мне, пока мой… — Я указываю на аппарат. — Останется при вас.

Она поднимает на меня глаза. Она согласно кивает.

— Аппарат, — говорит она.

— Аппарат, — говорю я.

— Да. — Она немного успокоилась и почти шепчет: — Я чуть не забыла.

— Что произошло, когда вы его включили?

— Я была живой, — говорит она. — Что это?

— Не могу вам сказать. Он еще не готов.

— Но мне вы можете сказать. Я никому не проговорюсь.

— Нет, боюсь, что не могу.

— Почему?

— Слишком опасно.

— Опасно?

— Да.

— Хм-м.

Она поджимает губы, словно ищет способ обойти опасность. Поворачивается ко мне лицом, подтягивает колени, пряча их под пышной юбкой горничной. Несколько прядей ее темных волос прилипло к губам, так что через все лицо протянулись тонкие линии. Она их, кажется, не замечает.

— Но я ведь уже знаю, разве нет?

— Ну, если вы уже знаете, тогда мне и объяснять ни к чему. Ну вот. Вы отдохните здесь, пока не почувствуете себя лучше.

У нее немного озадаченный вид. Она молчит, но в голове что-то просчитывает, перебирает.

— Я не понимаю, — говорит она.

— Да, я знаю, — отвечаю я, пользуясь преимуществом над ее взбаламученными мыслями. Я вскакиваю с коленей на ноги. Должно быть, я перекрыл подачу крови в сосуды ног, потому что, встав, чувствую себя немного неуверенно. Пока она сидит на полу, приходя в себя, я подхожу к окну и закидываю ногу на подоконник. Что-то не так, вены в моей ноге словно залили цементом. Я, не обращая на них внимания, подтягиваю вторую ногу. Я нужен птицам. Вчера вечером у меня появился новый пациент, тоже со сломанным крылом. Его контрабандой доставил мне под ливреей помощник официанта. Когда я уже наполовину за окном, а наполовину внутри, что-то изменяется; онемение сдвигается, бросаясь прямо ко мне в середину.

— Ой-ой-ой!

Да, верно. Я леденею. Вот оно. Отчетливая боль от середины туловища к плечам. Возможно, я что-то подхватил. Не надо мне было трогать эту девушку.

Голубь, увидев меня на подоконнике, опускается рядом, и я держусь, пригнув голову, протискиваюсь под рамой.

— Хуу-ху!

Я делаю отчаянную попытку позвать ее, мою птицу, но дыхание нечистое и слабое.

— Ой-ой! Да.

Вот опять, трепыхание под ребрами и ужасная боль. Трепыхание? Я опускаю взгляд к себе на грудь. Не она ли там бьет крыльями у меня за грудиной? Тридцать три этажа бросаются навстречу моему взгляду. Я нездоров. Ее здесь нет, а я почти не могу дышать.

— Луиза…

Дыхания не хватает. Мне уже не хочется оставаться на оконном карнизе, и я с некоторым трудом перекидываю ноги обратно в комнату, на пол. Я прислоняюсь к кровати.

— Луиза?

Она не смотрит на меня. Я прижимаю руки к груди. Вдох дается с трудом. Что-то изменилось, думаю я. Да. Мое качество. Я болен.

— Мне понадобится ваша помощь.

— Вам нужен врач? — спрашивает она, немного опомнившись.

— Врач? Нет. Мне нужна ваша помощь, чтобы добраться до Брайант-парка. У меня там назначена встреча. С птицей.

Я уже много дней не виделся с моей птицей, с самого Нового года. Неудивительно, что мне не по себе.

— С птицей? Прямо сейчас, сэр?

— Да. Боюсь, что прямо сейчас. Вы можете мне помочь?

Стоять не очень легко, но чувствую, как что-то поддерживает меня.

— Сэр? — говорит она. — Да.

Волосы у нее всклокочены, шапка черных кудряшек и завитушек.

— Пожалуйста.

— Мне вовсе не трудно…

— Я немного нездоров, — объясняю я, не дожидаясь, пока она закончит. — А вы тоже любите голубей, правда? Да. Я подумал, вы могли бы мне помочь.

— Я действительно люблю голубей, только не диких, как ваши.

У меня срывается дыхание.

— Какая разница?

— Никакой. Срок жизни. Дикие птицы не так уж долго живут.

Луиза встает и начинает сгребать лавину бумаг, которую она спустила с моего стола.

Ее слова увеличивают мою панику.

— Я прошу не совета специалиста, а только помощи. Я много лет кормил голубей в Брайант-парке. Не знаю, что с ними станется, если я пропущу день.

— Понимаю, — говорит она. — Я вам нужна, просто чтобы покормить птиц.

— Если бы так просто. Беда в том, что мне нужно туда дойти, а я чувствую некоторую слабость. Вас не затруднило бы проводить меня в парк? Я с радостью оплачу потраченное вами время.

— Проводить вас?

— Да.

Я жду. Беспокойство сменяется на ее лице радостью заговорщика.

— С удовольствием. И не надо мне ничего платить. — Она заправляет прядки волос за ухо. — Где ваше пальто? — спрашивает она.

И, таким образом, медленно-медленно, мы отправляемся в парк. Сердце у меня все еще как будто немножко отдельно от тела, но зато оно счастливо отправиться в путь к птице, которую оно любит.

В одной руке у Луизы пакет с арахисом и зерном. Другую руку она держит твердо, как костыль, на который я могу опереться. Мне противно находиться так близко, но выбора, похоже, нет. Меня шатает.

— Мистер Тесла, — доверительно говорит она, — у вас нездоровый вид. Вы уверены, что вам стоит выходить? Может, вы бы легли?

— Я с каждой минутой чувствую себя сильнее.

В этих словах даже есть доля истины.

Мы продвигаемся медленно, как будто наша противоположность работает против нас. Высокий и маленькая. Старый и молодая. Мужчина и женщина. Холодный воздух мучителен для моих легких. Но мы идем. Она остроумно задрапировалась в длинный красный плащ со свободным монашеским капюшоном.

— Из бюро находок, — поясняет она. — Маскарадный костюм, чтобы выбираться из отеля в рабочее время.

На улице холодный воздух немного оживляет меня. Его свежесть — как приятный шок. Я задерживаю дыхание, когда девушка начинает разговор.

— Что будет дальше? — спрашивает она, когда мы переходим Восьмую авеню.

Я понятия не имею, о чем она говорит.

— Пардон?

— После Катарины и Роберта.

Я довольно шумно выдыхаю. Хотел бы я знать, откуда в Нью-Йорке взялась эта девушка. Я мгновенно оглядываю Луизу в ее красном плаще.

— Вы хотите сказать — в моей жизни?

— Да.

— Кое-что было, — говорю я, догадываясь, как она намерена получить с меня плату — рассказами.

На улице жестокий холод, но воздух у меня в легких расшевеливает то, что там застоялось. Стараясь экономить дыхание, я начинаю.

— В то время шли сражения.

— Война?

— Нет, милая. Сражения между переменным и постоянным током. В сущности, битва за деньги. Может быть, теперь в это трудно поверить, но Эдисон — вы знаете, кто такой Томас Эдисон?

— Конечно.

Она смотрит прямо вперед.

Я ее оскорбил. Прошло много времени с тех пор, как я был так близко от другого человеческого существа. Я забыл, как вытекают из них эмоции, пачкая воздух печалью, злостью, радостью.

— Он отстаивал постоянный ток. Он не верил, что его изобретения могут работать на переменном.

— А кто защищал переменный ток?

Я прокашливаюсь.

— Джордж Вестингауз и я. Я его изобрел. Он его у меня купил.

Она улыбается и крепче вцепляется в меня.

— И кто победил? — торопливо спрашивает она.

— А как вы думаете? — Я вздергиваю подбородок — монумент, озирающий крыши зданий.

Она останавливается, задерживается на углу перед светофором. Я рад передышке. Я глубоко дышу. Она смотрит на меня. Я стараюсь выглядеть выше обычного, когда она устраивает мне тщательный осмотр, с головы до ног, будто я лошадь, на которую она собирается сделать ставку.

Как забавно стареть. Я, осознав свою позу, чуть усмехаюсь, но молчу. Светофор открывает нам проход.

Она снова угадывает, на этот раз тихо:

— Вы?

— Понимаю, в это трудно поверить.

Несколько шагов мы проходим молча. Она могла бы взглянуть на протертый воротник моего пальто и понять, что я не победитель.

— Я имел в виду, что победил переменный ток. А не я. Он работал лучше.

Наши подошвы звенят по тротуару, как по льду пруда. Низкие каблучки лодочек Луизы тихонько щелкают по асфальту.

Бывают дни, когда я забываю, как надежно я забыт.

Я крепче сжимаю ее локоть.

— Мы с Вестингаузом перебили у Эдисона заказ на электрификацию выставки в Чикаго. Всемирной авставки. Это было в 1893-м. В тот год Америка вышла из Темных веков. До ярмарки очень мало у кого было электричество, но двадцать пять миллионов человек приехали в Чикаго и увидели Белый Город — многие из них впервые в жизни ехали поездом. До тех пор они знали только темноту. На выставке не было ничего темного. Двести ослепительно белых зданий, колоннад, куполов, башен, дворцов — и все освещено переменным током.

Минуту я перевожу дыхание. Небо затягивает серым. Я опять вслушиваюсь в наши шаги.

— Президент Кливленд повернул выключатель в день открытия — один выключатель на девяносто шесть тысяч шестьсот двадцать ламп. И не важно, что здания были из парижской известки и пеньки. Совершенно неважно, что ни одно из них не простояло долго. Первое чертово колесо Ферриса и…

— Правда?

— Да, первое колесо Ферриса. Первая застежка-молния, содовая вода, швейная машинка, велосипеды.

Я замолкаю, чтобы отдышаться, но ей не терпится.

— А еще?

— О, всякие глупости. Фигуры рыцарей, выложенные из чернослива, Карта Соединенных Штатов целиком из сыра, еще одна, из канадского чеддера, весом в одиннадцать тон. И разные чудеса. — Я медленно зачитываю список, словно подсчитывая чудеса ярмарки на пальцах. — Был там гавайский вулкан, извергавшийся по расписанию. Движущаяся мостовая. Ожерелье Покахонтас. Немецкие эстрадные оркестры. Венские сосиски. Турецкие мечети. Леденцы. Кухня всех стран. Мальчик-обезьяна. Восемь оранжерей. Тридцатипятифутовая башня из калифорнийских апельсинов, океанский лайнер в натуральную величину. И я установил сто двадцать семь динамо для электрификации выставки, всех машин и экспозиций, даже для эдисоновской башни из лампочек, которые, как выяснилось, прекрасно работают на переменном токе.

— Показали ему, — говорит она.

— Да, — соглашаюсь я.

Мы переходим Геральд-сквер. Она рукой и плечом заслоняет меня от остатков праздничной толпы, все еще кружащей по городу. Мне легко в ее надежных руках. Я вытягиваю шею, глядя на вырастающие в высоту здания в центре города — густеющий лес небоскребов.

Когда мы благополучно преодолеваем Седьмую авеню, я продолжаю:

— Каждый из двадцати пяти миллионов посетителей после выставки захотел провести электричество в свой дом, так что мы с Джорджем получили работу. Мы запрягли Ниагарский водопад, — говорю я, выпячивая губы, потому что это — отдельная история, на которую у меня не хватит дыхания. — Конец истории, — говорю я. — Америка более или менее электрифицирована.

Некоторые старые истории интересны мне до сих пор. Другие, вроде этой, кажутся затертыми: ее столько раз пересказывали, что она потускнела от касавшихся ее множества жирных рук. Ветер подхватывает капюшон Луизы и сдувает его назад. Я останавливаюсь посмотреть, на что способен ветер. Эта история меня все еще интересует.

Она смотрит на меня и тянет за руку. Наша прогулка продолжается.

Я делаю один глубокий вдох.

— После Ниагары мне стало тесно в Нью-Йорке. Мне нужно было место подальше от людей. Нью-Йорк, я думаю, казался слишком опасным, слишком соблазнительным. Видите ли…

На мгновенье я готов объяснить, что произошло между мной и Джонсонами, как я чуть не потерял сердце. Но я останавливаю себя. Прикусываю язык. Что произошло между мной и Джонсонами? Почти невозможно собрать заново столь тонкие эмоции, тайны дружбы, биение сердечной боли.

— И вот в 1899-м я перебрался в новую лабораторию. В Колорадо. В Колорадо-Спрингс.

— В Колорадо, — подтверждает она, — я никогда не бывала.

— Ну, там красиво, хоть и грязновато. В первый день, выйдя из повозки, я тут же провалился в колею, такую глубокую, что там вполне мог потеряться ребенок. Меня с удивительной скоростью засасывало в грязь, а когда я стал выбираться, то понял, что колорадская глина твердо заявила свои права на мой правый ботинок. Унося на себе солидную порцию бульвара, я вырвался, оставив позади свой оксфордский ботинок и вступив в отель «Альта-Виста» босым. Я хочу сказать, там было превосходно. Я закрепил за собой кусок прерий и первым делом выстроил сарай с разборной крышей. Он стоял точно на восток от школы слепых и глухих — самое подходящее место.

— Чем вы там занимались? — спрашивает она.

Я улыбаюсь ее вопросу. Прохожу несколько шагов, прежде чем ответить:

— Молниями.

— Молниями? — в ее голосе сквозит удивление. — Не думала, что их пришлось изобретать.

— Ну, а вы знакомы с кем-нибудь еще, кто делал бы молнии?

— Нет.

— Я так и думал.

— Кроме матери-природы, — быстро добавляет она.

— Ну, да, кроме нее.

— Расскажите.

Мы расходимся с процессией из семи или восьми монахинь: их выдают черные одеяния и простые зимние пальто.

— Это было как будто вырвалась на волю невидимая конница, — говорю я ей. — Земля содрогалась. Я чувствовал ее дрожь. Я крикнул своему ассистенту Зито: «Я готов! Замыкай цепь!» И он замкнул. И медный шар, поднятый высоко над крышей лаборатории, стал собирать посланный Зито заряд, пока не собрал столько, что привлек внимание ионосферы Земли. Вообразите, Луиза. Совершенно роскошная молния ударила в небо над лабораторией и текла, текла, вырезая волшебные светящиеся зигзаги.

— Наверно, опасно?

— Так и было. Ужасно, — уверяю я девушку. — Я принял меры предосторожности: наклеил на подошвы ботинок шесть слоев пробки, так что мог безопасно наблюдать молнию, но волосы у меня встали дыбом от такого количества электричества. Кожа пошла мурашками. Молния выгнулась дугой по небу. Я поднял руки. Молния покачивалась, и я вместе с ней, пока, так же внезапно, как ударила, она не исчезла. Я был в ярости. «Нет, нет, Зито, нет!» — орал я, как никогда еще не орал на беднягу Зито. «Я же сказал, не размыкай цепь!» — и, возвышаясь на своих пробковых каблуках, я отбросил беднягу от механизма. И только тогда заметил — цепь оставалась замкнутой.

— Что же случилось?

— Тут же зазвонил телефон. Я ответил. «Что вы такое делаете, бога ради?» Они были очень сердиты. «У нас здесь перегорели динамо, и весь город остался без света». Ох, что они мне наговорили! Видите ли, это звонили из электрической компании.

— Ага, так тогда в отеле был не первый раз, когда вы оставили без света сотни людей.

— О, небеса, нет. Конечно, не первый.

— Так вы создали молнию?

— Да. И я думал: если я могу сделать молнию, может быть, я смогу управлять погодой, помогать фермерам.

— Очень умная мысль.

— Умная, но неверная. Молния не вызывает дождя. Все гораздо сложнее.

— А, — говорит она. — А все-таки вы сделали молнию. Единственный, кого я знаю, кто может такое.

Воспоминание о близости молнии придает мне силы. Я продолжаю разговор.

— Вскоре после того я стал получать сообщения с Марса, и тогда начались неприятности.

— С Марса? — она выдавливает слово так, будто планета застряла у нее в горле.

— Сначала я хотел поговорить с Парижем, но Париж — это так скучно в сравнении с Марсом. Я уже бывал в Париже. Так что я каждую ночь нацеливал антенну передатчика в небо. В Колорадо такие тихие ночи. Ничто не мешает. Я посылал сообщения к красной планете.

— И что вы им передавали?

По ее тону я чувствую, что ее доверие несколько подорвано. Марс становится камнем преткновения для всех — кроме меня.

— Я посылал им последовательность сигналов, которую, на мой взгляд, можно было распознать как искусственную, в которой даже марсианин мог распознать сообщение. Я посылал эту последовательность каждую ночь и потом, свернувшись у приемника, ждал ответа. Это были удивительные ночи, Луиза, ясные и холодные. Я был как во сне, так что, когда пришел ответ, не могу сказать, чтобы удивился.

— Ответ?

— Да.

— Вы говорили с марсианами?

— Общался. Не могу назвать разговором обмен простыми повторяющимися сигналами.

— Вы общались с Марсом?

— Да, — говорю я ей и не отвечаю на ее улыбку. В воспоминаниях есть свои темные пятна.

— И что сказали марсиане?

— Это было общение другого рода. Более низкого порядка.

— Низкого порядка… — повторяет она.

— Да. Деликатный вопрос. Трудно объяснить.

— О, понимаю, — говорит она.

Я смотрю себе под ноги. Мои руки и уши уже прочувствовали холод. Заголовки гласили: «ТЕСЛА ЗАШЕЛ СЛИШКОМ ДАЛЕКО?» и «ИЗОБРЕТАТЕЛЬ БЕСЕДУЕТ С МАРСИАНАМИ?». Вопросительный знак в заголовках нависал надо мной. Я, когда-то считавшийся лихим холостяком, гением, быстро превращался газетами в вопросительный знак, в расхожую шутку, в сумасшедшего ученого. Я должен был предвидеть, что намек на общение с другой планетой — слишком сложная идея для понимания газетчиков.

— Надо быть осторожней с тем, что слышишь, — предупреждаю я ее.

— Но ведь человек не может не слышать того, что слышит.

— Пожалуй, нет. Я хотел сказать, надо быть осторожнее, рассказывая о том, что слышал. К тем, кто слышит что-то, неслышное другим, относятся без особого снисхождения.

Луиза вдруг останавливается. Наклоняется ближе, крепче сжимает мой локоть. Мне приходится немного выпрямиться, отстраняясь от нее.

— Мистер Тесла, — очень медленно говорит она. Дышит мне в щеку. — Я что-то слышала.

— Что?

— Говорила женщина, — говорит она шепотом, как на исповеди.

Глаза ее широко открыты, под зрачками видны широкие полоски белков. Мы стоим, уставившись друг на друга.

— Аппарат? — спрашиваю я.

Она кивает — да.

Я поднимаю руку к подбородку — так мне лучше думается.

— Кто это был?

— Я вас хотела об этом спросить.

— Ну, что она вам сказала?

— Какую-то бессмыслицу, как обрывки фраз, которые остаются от сна, в них ничего не понять. Не вспоминается.

Я не знаю, что сказать, и снова шагаю вперед.

— Женщина?

— Да, — говорит она, — но, может, я просто слышала голос из коридора.

— Может и так, — соглашаюсь я, хоть и вижу, как она наблюдает за моей реакцией. Я улыбаюсь, давая ей понять, какого я мнения о теории голоса из коридора.

— Почему вы не остались в Колорадо?

— К чему этот вопрос?

Она вздыхает.

— Просто гипотеза о том, что за голос я слышала.

— Чей?

— Сначала скажите, почему вы уехали.

— Я часто сам себя об этом спрашивал. Время, проведенное в Колорадо, было чистейшими годами изобретений. Возможно, это из-за снега или от одиночества. В моих прериях все было идеально.

— Я знаю, почему вы вернулись в Нью-Йорк.

— Вот как? Скажите.

— Ради нее.

— Катарины?

— Да.

— Луиза, вы неизлечимы. — Я скашиваю на нее взгляд. — Хотя в одном вы правы. Когда станут подводить итог моей жизни, наверное, так и скажут. «Он вернулся в Нью-Йорк ради любви». Но позвольте вас заверить, что я вернулся не ради Катарины.

— Вы ее не любили?

— Она была женой моего лучшего друга.

Луиза кусает губы.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Любовь — не обязательно то, что думают о ней люди. Она отвлекает мысли, а я всегда считал мышление гораздо более благодарным занятием, чем любовь. Любовь уничтожает. Мысль создает.

— Любовь тоже может создавать.

— Правда? — я снова поддразниваю ее. — Что знает о любви юная Луиза?

— Много чего.

— Неужто?

Она медлит, прежде чем представить доказательства.

— Мой отец до сих пор любит мою мать.

— Вот об этом самом я и говорю. Вы сказали, что ваш отец любит мать. Но почему вы не сказали: «Мои родители любят друг друга»? Потому что в любви нет равенства. В ней нет науки, нет формулы. Одна сторона любит сильнее, чем другая. Отсюда боль.

— Нет.

— Нет?

— Я сказала, что мой отец любит мать, потому что моей матери больше двадцати лет как нет в живых.

Я оборачиваюсь к ней.

— Вот именно в этом беда любви, Луиза. Именно в этом. Любимые то и дело умирают от нас.

Мы идем дальше, решительно щелкая подошвами. Впереди уже виден парк. Я думаю о своей птице и о том, как она примет чудовищное лицемерие, совершенное мной против любви. Я беспокойно подбираю новую тему для беседы.

— Теперь я хочу вас спросить, — говорю я.

— Вы?

— Разве это не справедливо?

— Хорошо, — соглашается она, серьезно кивая головой.

— Вы всегда суете во все нос, когда убираете комнаты?

— Да.

— Зачем?

— Зачем? — она удивлена. — А вы бы не стали?

— Нет. Мне неприятно даже подумать о том, чтобы дотронуться до чужих вещей. И, наверно, мне просто не интересно. Но вы за столько лет, должно быть, открывали удивительные вещи.

— Ни один номер не был таким удивительным, как ваш.

— А! Потому-то я и дождался повторного визита?

— Да.

— Неужели все остальные действительно так скучны?

— Не то чтобы скучны, но не похожи на вас.

— Теперь мало кто похож на меня, — говорю я.

Когда мы подходим к Брайант-парку, я вытягиваю шею. Что, если ее здесь нет? Как искать одного отдельного голубя в целом Нью-Йорке? Я так мало знаю о том, как она проводит время, когда меня с ней нет. С кем летает, что видит.

— Почему Брайант-парк? — спрашивает Луиза. — В Нью-Йорке много парков с голубями, гораздо ближе.

— Да, — отвечаю я рассеяно, думая о встрече с моей птицей. Я осматриваю небо над головой. — Много.

Мы стоим у юго-западного входа.

— Там работает мой отец, — говорит Луиза, указывая на библиотеку за парком.

Я смотрю.

— Он библиотекарь?

— Нет. Он ночной сторож.

— Еще лучше. Он, значит, бродит среди книг совсем один?

— Один, если я к нему не прихожу.

— Вам повезло. Вот откуда в вас такое любопытство.

— Должно быть, так, — отвечает она, улыбаясь.

Мы входим в парк.

— Вы не могли бы устроить меня на этой скамье? Видите там человека с большим носом?

— Нет. О, это вы о бюсте?

— Да. Оставьте меня там и потом, если вам не трудно, отнесите эти орешки к фонтану. Они любят там кормиться. И, спасибо вам, Луиза. Большое спасибо.

Она подводит меня к скамье рядом с Гете и помогает сесть.

— Спасибо, — опять благодарю я.

Она поворачивается, чтобы отойти, но не успевает. Я останавливаю ее.

— Луиза, голос, который вы слышали — мог это быть голос вашей матери?

— Не знаю. Я никогда не знала своей матери.

— Понимаю. Но мог?

— Все возможно.

— Да, — улыбаюсь я, — почти все.

— Вот как работает ваше устройство? — спрашивает она. — Позволяет говорить с умершими?

— Может быть.

— Но как это возможно? Пожалуйста!

— Вам никогда не рассказывали про бедную кошку, которую сгубило любопытство?

Она смотрит в землю. Ее глаза прожигают щебенку, как будто она отводит от меня свою ярость.

— Пожалуйста, — повторяет она.

Я колеблюсь в поисках выхода.

— Это возможно, то есть возможность существует, вернее, возможно все — ну, например, в некотором роде… ох, не знаю, как объяснить.

Она согласно кивает.

— Ладно. — Я оглядываю парк. — Это старая идея, заимствованная, должен признаться. Идите сюда, я вам шепну, не то мой брат придет в ярость.

— Не знала, что у вас есть брат.

— Мы вместе работали над тем устройством. Ему не понравится, что я о нем рассказываю.

— Расскажите, — снова просит она.

И я сдаюсь. Она склоняется ко мне, подставив ухо. В него я шепчу тайну своего последнего изобретения, нашего последнего изобретения — изобретения, которое снова изменит мир, как только будет закончено. Я старюсь объяснять не слишком подробно.

Проходит минута.

Я сажусь прямо. Она опять кусает губы.

— Правда? — вот и все, что она спрашивает.

— Да.

И она улыбается знакомой улыбкой: что творят с нами чудеса. Она отворачивается, идет к фонтану, откинув голову, следя за птицами в небе. Капюшон соскальзывает с ее головы. В Брайант-парке мороз, и от облаков в небе становится еще холоднее. Мимо меня проходят три одиноких дельца, срезающие через парк дорогу к «Ай-эн-ди» на Шестой авеню. Никто не задерживается в парке. Ветер срывает ледяные кристаллики с наметенных сугробов, так что каждый порыв ветра режет мне щеку словно мокрым стеклом. Я наблюдаю за Луизой. Сперва она рассыпает арахис очень медленно, выпуская из горсти по одному-два орешка зараз, будто Гретель, отмечающая дорожку к дому. Но когда собираются птицы, она начинает сыпать корм щедрее, метать горстями. За несколько секунд она оказывается в центре безумного торнадо, серые и лиловые голуби наполняют воздух. Чем меньше она движется, тем ближе подлетают к ней птицы. Они кивают головками. Почти все собрались. Тот, с покалеченной лапкой, и те, что будто купались в пережаренном масле. И красавцы тоже. Некоторые и не смотрят на корм, танцуют, кланяясь и приседая перед подругами.

Я пробую позвать. Мне не хватает дыхания, и зов разносится не слишком далеко, зато разрывает холодный воздух:

— Хуу-ху. Хуу-ху.

Я жду. Пары и семьи проходят мимо, ускоряя шаг. Я снова проверяю, что у меня за грудиной. Не там ли она? Конечно, нет. Птицы не живут в грудной клетке у людей. Я до того схожу с ума от беспокойства, что пропускаю ее появление.

— Стало быть, любовь уничтожает, а мысль создает? — спрашивает она.

Она застает меня врасплох.

— Я говорил о человеческой любви, само собой, а не об идеальной привязанности между человеком и птицей.

— Никола, — говорит она.

Я отрываю подбородок от ладоней.

— Милая.

Налетает ветер, и парк расплывается у меня перед глазами.

— Я так волновался за тебя, — говорю я.

— Да.

Когда я однажды попытался объяснить ей, что такое «волноваться», она, выслушав мое описание, сказала: «Думаю, птицы этого не делают». Конечно, нет. Птицы не испорчены беспокойством, этим серьезным несовершенством, отягощающим людей, удерживающим нас от полета.

Она снова пристраивается на голову Гете.

— Ты плохо выглядишь, Нико.

Я мог бы сказать то же самое о ней. В ее глазах какая-то усталость, и перья в беспорядке. Я молчу, но это ничего не значит. Она слышит, как я это думаю. И прощает, кивая.

— Так горничная включила новую установку? — спрашивает она.

— Да.

— Я не знала, что она готова.

— Она не готова. Девушке повезло, что ее не убило.

— Я сомневалась, что она будет работать. Если честно, я не была уверена, что она существует.

— Да, наверно, я тоже. Конечно, я допускал такую возможность, — говорю я.

— Все возможно, — напоминает она.

— Все? — спрашиваю я.

— Нет, Нико. Люди все еще не могут летать.

Это наша с ней старая шутка, и никто из нас не смеется ей. Она слетает на скамейку рядом со мной. Позволяет бережно посадить ее на локоть, тот, что у сердца. Мы оба смотрим на поэта, на мощную голову энциклопедиста.

— Отворите пошире ставни, — говорит она, — больше света.

— Откуда это? — спрашиваю я.

Слова кажутся знакомыми.

— Его последние слова.

— Гете?

— Да.

— Верно.

Хотя я начинаю удивляться, зачем она это сказала. Я понимаю, что не стоит этого делать, но все равно задумываюсь над вопросом, ответа на который знать не хочу.

— Зачем?

— Может быть, в комнате было темно.

— Нет. Зачем ты это сказала?

И она отвечает мне, без всякой театральности, как будто вытряхивая песчинку из-под перьев.

— Потому что я умираю.

Она говорит это так, как иной сказал бы другу: «Я тоже люблю купаться».

Снова поднимается ветер, ерошит ей перья, развевает мне волосы. Мне нечего сказать, и потому из меня улетучились все слова. «Нет, не умираешь». К чему это нас приведет? Я прижимаю ее крепче. Занавес падает. Вид, звук, запахи исчезают. Любовь действительно уничтожает, снова и снова. И удивительнее всего видеть, как упряма надежда.

— Но, может быть, новый аппарат?

— Нико, я все еще не уверена, что новый аппарат существует, — говорит она.

— Но Луиза его видела.

Она устраивается поближе ко мне.

— Может быть, ты объяснишь, как он действует. Может быть, я смогу помочь.

— Это затруднительно.

— Потому что он может все, так? Машина возможностей, способная осуществить все, что могло бы прийти тебе в голову, если бы время было бесконечно, если бы жизнь не кончалась. Или, по крайней мере, не было конца Николе Тесле. Я права?

Я не устаю изумляться ее совершенству.

— Изобретение всего остального, — говорит она, срываясь с моей руки и снова опускаясь на голову Гете, так, что мы смотрим друг на друга. — Телефонов, передающих изображение. Магнитной хирургии. Беспроводных печатных станков. Телепортации. Вечного движения. Бессмертия, я полагаю.

— Как ты догадалась? — Я улыбаюсь, хотя она совершенно серьезна.

— Видишь ли, я одна знаю, каким будет мир без тебя, когда ты уйдешь.

И, словно демонстрируя концепцию потери, моя птица взлетает в темнеющее небо, и я уже не могу отличить ее серые крылья от серости мира.

Надо сейчас же возвращаться к работе.

ГЛАВА 10

Из всех своих произведений Природа изобрела лишь простейших микробов.

Можно сказать, что для изобретения птиц уже не потребовалось большого напряжения фантазии.

Генри Дэвид Торо

Где-то над океаном встает солнце, но в Нью-Йорке еще ночь — ночь с чуть заметным голубоватым свечением, отблеском солнца с востока. Луиза открывает в спальне Уолтера окно, выходящее на пожарную лестницу, и поднимается на крышу. Когда-то они держали на крыше две брезентовые раскладушки, но брезент обветшал и порвался: все же иногда они с Уолтером лежат навзничь на толевой крыше, глядя, как кружат над головами птицы. В затейливом полете голубей легко затеряться. И ей, и Уолтеру легко вообразить, что они сами кружатся в воздухе вместе с птицами, выписывая повороты и ныряя вниз. Птицы вызывают головокружение. Птицы заставляют забыть о мире, оставшемся внизу.

— Привет, мои хорошие, — говорит она.

Заметив в руках у Луизы мешочек с кормом, они собираются в углу голубятни, где Луиза наполняет кормушки.

Раз в неделю она увозит несколько голубей на Лонг-Айленд или на джерсийский берег и выпускает их. Ей совершенно все равно, с какой скоростью они летят: ей просто нравится следить за полетом. Луиза выбирает четырех птиц, подхватывает каждого голубя под брюшко и каждый раз удивляется, какие они легкие. Кажется, они состоят из перьев и воздуха. Интереса ради она сжимает их — не слишком сильно, но, наверно, все же сильнее, чем следует.

Она помогает последнему голубю выбраться в окошко клетки.

— Ш-ш, — приговаривает она, успокаивая птицу.

Когда она поднимает взгляд, он стоит на другой стороне Пятьдесят третьей улицы и смотрит на нее. Последняя птица вырывается у Луизы из рук и взлетает, приземляясь на карниз в нескольких фунтах от нее. Они с Артуром следят за ним взглядом, пока голубь не спускается.

Луиза машет рукой. Артур машет в ответ.

Она ставит корзинку и приглаживает волосы. Оправляет на себе мешковатое пальто — рабочее пальто Уолтера, в котором она чувствует себя гориллой, потому что рукава свисают куда ниже ее рук. Артур наблюдает за ней через ущелье улицы. На нем облегающая шерстяная шапочка, обтянувшая лоб. За ухом из-под шапки вырываются темные пряди волос. Артур выглядит выше, чем прежде, и шире, таким прочным и сильным, что первым делом Луизе приходит в голову, как надежно можно спрятать голову у него на груди, если он ее обнимет. Она стоит еще минуту, представляя тепло его сердца, пробивающееся сквозь ее зимнее пальто.

Она старается поменьше думать о словах Азора, хотя они слышатся ей снова и снова: «Вы уже поженились?» Азор не совсем в своем уме, но частица ее, крошечное местечко внутри, гадает, не существует ли способа узнать, кого ты полюбишь, еще прежде, чем ты его полюбишь. Может быть, время действительно разворачивается по кривой, а не прямо. Может, оно не идет отсюда туда, а описывает круги? И тогда, может быть, думается ей, они с Артуром поженятся из-за того, что так сказал Азор, и, значит, Азор сказал это потому, что они поженились из-за того, что сказал Артур, и потому-то он это сказал. Круги. От этой мысли можно сойти с ума.

Она следит через улицу за Артуром, а свет приобретает странное свойство — будто воздух перед рассветом наполняется всеми до единого цветами. В нем голубизна и пурпур, зеленый и розовый. Только цвета этой минуты перед восходом смешаны, будто солнце еще не успело разобраться к своих оттенках. Артур в этих удивительных сумерках похож на импрессионистский портрет с путаницей цветов, и как будто не совсем реальный.

Трудно описать, что происходит с разделяющим их воздухом. Невидимый обмен. Что-то проплывает в пустоте между ними, как электрическая дуга. Она притягивает Луизу к карнизу. Не отрывая взгляда, она ступает на самый край, чуть не свешиваясь с крыши здания. Она представляет, как прыгает. Она представляет, как он подхватывает ее.

Они смотрят друг на друга в полутьме, пока не показывается краешек солнца и Артур становится реальным. Луиза, ясно разглядев его, соображает, как уже поздно.

— Сейчас спущусь, — кричит она через ущелье. Она поднимает корзинку с птицами и помогает последнему голубю устроиться внутри.

Прежде чем уйти, она будит Уолтера. Нащупывает его руку под одеялом в темноте спальни. Голуби воркуют в корзине. Им нравится домашнее тепло.

— Я пошла, — говорит она.

Уолтер переворачивается, не открывая глаз — он всего час, как добрался до постели.

— Сверим часы, — шепчет Луиза и присаживается на край кровати.

Уолтер медленно открывает глаза. В комнате совсем темно. Он спросонья таращит на нее глаза. Протягивает руку к ее щеке, медленно гладит кожу тыльной стороной ладони.

— Пап, — говорит она, — поставь часы по моим.

Луизе все равно, но Уолтеру интересно — он любит замечать скорость. Ему нравится, когда его голуби показывают хорошее время.

Взгляд Уолтера проясняется, и глаза полностью открываются.

— Луиза, — говорит он, как бы удивляясь. Он включает маленькую лампочку над кроватью. — Ох! — Он мотает головой, потом берет ее маленькие часики и ставит свои по ним с точностью до минуты.

— Отлично, — говорит он, прежде чем снова лечь и натянуть одеяло на голову. — Счастливо. Мне на работу к шести. Постарайся добраться домой раньше, тогда мы подсчитаем, за сколько они долетели.

— Постараюсь, — говорит она и на прощанье пожимает ему локоть.

— Доброе утро!

— Доброе утро, — говорит Артур.

Он угощает ее рогаликом, который держал в пакете из оберточной бумаги под мышкой. Рогалик еще теплый.

— Спасибо!

Она отламывает кусочек и жует. Артур берет в ладони ее свободную руку.

Птицы, быстро несущиеся сквозь темноту в знакомой корзине, радуются. Большое приключение — их сняли с насеста, накрыли куском замши, взъерошили перья. Улицы, по которым Луиза с Артуром идут к Пенн-стейшн, [16]пусты.

«Ни снег, ни дождь, ни зной, ни ночная мгла не остановят этих стремительных почтальонов на пути к дому». В этот час и «Джи-пи-о Джеймса А. Фарли», и Пенсильванский вокзал похожи на огромных спящих чудовищ, разжиревших от проглоченных за день толп.

— Мой отец, — рассказывает Луиза Артуру, входя с ним в здание вокзала, — помнит время, когда здесь еще был просто пустырь.

— Правда?

— Он замечательно все запоминает. Это его специальность.

— Бедный вокзал, — говорит Артур.

— Почему это он бедный?

Но тут Артур застывает, уставившись через плечо Луизе. Челюсть у него отвисает, будто за ее спиной возникло что-то ужасное — мохнатое чудовище. Она оборачивается. Там ничего нет.

— Ничего, — говорит он, выпустив руку Луизы и, вскинув свою, закрывает лицо, растирает уголки губ. — Хочешь чашечку кофе перед дорогой?

— Ты в порядке? — спрашивает она.

Он кивает, все еще глядя ей за спину.

— Все в порядке. Так кофе?

— Конечно. Кофе, — говорит она, и Артур, отвернувшись, идет, чуть обогнав ее, высматривая кафетерий и забыв про ее вопрос: почему он жалеет красивое здание Пенн-стейшн?

— Пересадка на Джамайка-Бей! — выкрикивает кондуктор, и они пересаживаются.

Луиза с Артуром решили ехать на северное побережье Лонг-Айленда. Для птиц это привычный маршрут. Артур держит корзину с голубями на коленях. Он обнимает ее руками, а Луиза поворачивается на сидении так, чтобы видеть его. Артур придвигается поближе и шепчет: его обычный фокус. Луиза подыгрывает ему.

— Как, — снова хочет дознаться он, — они находят дорогу к дому?

Конечно…

Луиза мотает головой. Она собиралась спросить мистера Теслу, но забыла. Она смотрит на корзину у него на коленях. Признаться, что она не знает, невозможно, поэтому она заговаривает о том, что знает:

— «Некоторые заимствуют книги, скупясь покупать сами. У них нет ни стыда ни совести. Хорошо бы, какой-нибудь Бербанк скрестил мои книги с почтовыми голубями». [17]

— Это что? — спрашивает Артур.

— Это было написано на обложке. На книге моей матери: «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура».

Артур кивает Луизе.

— Мне нравится, — говорит он, — а кто такой Бербанк?

— Лютер Бербанк. Знаменитый агроном, экспериментировавший со скрещиванием разных растений. Кажется, он вывел нектарины.

— Ага, — кивает Артур, привычно не сводя глаз с Луизы. — Нектарины, — медленно произносит он, и что-то в его голосе заставляет Луизу залиться краской.

Они едут молча. Вагон громыхает под ними. Их головы клонятся друг к другу. Нектарин. Нектарин. Нектарин. И Артур шепчет:

— Расскажи мне про постояльца вашего отеля.

— Про мистера Теслу? — спрашивает она.

— Да, — шепчет он, словно под большим секретом.

— Ты наслушался Азора. — Она знает, что Артур вечерами уезжает в Рокуэй и остается там до ночи. — Он не из будущего, если ты об этом. Не верь ни одному слову, сказанному Азором.

— Откуда ты знаешь, что мистер Тесла не из будущего?

— Он серб.

— Одно не исключает другого.

— Но, право, Артур… — Луиза качает головой.

— Ну, разве он бы тебе сказал?

— Он мне о многом говорил.

— О чем?

— Обо всяком: о своей жизни, о людях, которых когда-то знал, о своих изобретениях.

— Хм-м, — говорит он.

— Больше, чем ты рассказал мне о своей жизни, Артур. Может, это ты из будущего.

— Хорошо бы. — Артур минуту молчит, прежде чем спросить: — Что ты хочешь знать о моей жизни?

Луиза кусает губу. Что она хочет знать? Она опускает взгляд на его пальцы — он запросто может обхватить две ее ладони одной своей — и его пальцы представляются ей тайной, целой вселенной. Как бережно он держит ее птиц. Незнание — даже лучше, чем знание, это желание знать все, когда приходится узнавать очень-очень медленно, как тянут леску, чтобы узнать, что попало на крючок. Старая шина… Сундук с сокровищами…

Он ждет ее вопроса, приоткрыв щелочкой рот. Наконец Луиза вспоминает, что она хотела узнать. Она хотела бы знать, что внутри его темного рта. Она шарит наугад, неуклюже во всех отношениях. Она тянется к нему сквозь чащу неизвестного. Рогалик. Его очки жмут ей щеку. Ее губы на его губах. Луиза в первый раз целует Артура.

— Билеты, пожалуйста. — Их поцелуй прерывает кондуктор, торопящийся собрать плату за проезд. Артур, не сводя глаз с Луизы, лезет в нагрудный карман, достает билеты. Луиза садится прямо, еще чувствуя вкус поцелуя.

У кондуктора на кармашке для часов надпись: «Лонг-айлендская линия — самый быстрый маршрут». Кармашек задевает ее по макушке. Подняв голову, она видит волосатые ноздри кондуктора. Вагон почти пуст. Впереди встает солнце. Кондуктор, пробив билеты, задерживается, чтобы спросить:

— Что в корзинке, сынок?

— Почтовые голуби.

— Голуби? — говорит кондуктор. — Я тоже раньше держал почтовых голубей. Был членом клуба «Крыльев Эксельсиор» и «Фантастических взлетных полос» Северного побережья. Мы никак не могли выбрать названия.

Кондуктор опирается коленом о ручку сидения и склоняется к ним, намереваясь поговорить. Артур протяжно, жалобно вздыхает. Кондуктор, видимо, не замечает его вздоха.

— Особенно запомнился один день — мы шли на рекорд, только на последнем отрезке трассы не слишком хорошо все продумали или не послушали прогноз погоды — теперь-то я понимаю, в чем мы сглупили. — Кондуктор тянет и тянет свое, подробно описывая окраску птиц, сильные и слабые стороны каждой: кто страдал инфекционным катаром, у кого были глисты.

Артур часто и шумно зевает. Отворачивается к окну, вовсе игнорируя рассказчика. Кондуктор не смущается.

— Птицы попали в грозу, — продолжает он. — Их чертовски снесло на запад, и они посходили с ума, — говорит он, поглаживая корзину. — У них все сигналы смешались. Конечно, их здорово снесло. Мы потеряли несколько хороших голубей, другие вернулись побитыми, со сломанными перьями. Одна стайка опустилась на голубятню в Нью-Джерси, на Пойнт-Плезант. То-то голубятник удивился. Я уверен, что… Ох, станция Шорхем, остановка в Шорхем! — спохватившись, выкрикивает он.

— У-уп!

Луиза вскакивает.

— Артур, наша остановка, — говорит она, встав и оттесняя говорливого кондуктора в сторону.

— Но у вас билеты до Вейдинг-ривер, — вставляет кондуктор.

— Я передумала. Мы выйдем здесь.

— Простите, — извиняется Артур, и они с Луизой бросаются к дверям и выскакивают на платформу.

Они опять одни: Артур, Луиза и голуби.

Станционное здание красивое, с плетеной мебелью, тихое. Поселок Шорхем, кажется, еще спит. Это, собственно, не поселок, а несколько тесно поставленных ферм на скрещении узких извилистых дорожек и много деревьев: сосен и других хвойных. Артур вскидывает корзину на плечо, чтобы взять Луизу за руку, и они идут вдоль платформы, не зная куда, но радуясь прогулке и морскому воздуху. День холодный и очень ясный. Запах сосен — почти полная противоположность запаху Манхэттена. Это прекрасная прогулка по сказочной местности. Высокие деревья, узкие извилистые дорожки, темный мох и полевые цветы. Не считая фермерского грузовичка, прокатившего мимо, весь поселок принадлежит только им. Артур молчалив.

Над Шорхемом огромное небо — рябь белых облачков на бледной синеве. Птицы беспокоятся, торопятся на волю. Они копошатся под крышкой. Наверно, чувствуют запах океана.

— Ничего, потерпите еще немножко, — говорит она голубям, и они с Артуром идут дальше. — Я хочу найти самое лучшее место.

Они идут вперед, пока перед ними не вырастает вдруг маленькая заброшенная постройка. Луиза заглядывает сквозь сетку изгороди, сквозь переплетение плюща. Кирпичи постройки затерты дождями, но прежнее величие видно с первого взгляда. Маленький куполок и шпиль — кто-то не пожалел стараний ради красоты. Купол собран из кружевного кованого железа и увенчан флюгером. Кажется, это самое пустынное место в мире для такой красоты. «Прохода нет» — предупреждает шериф Шорхема. Табличка вылиняла, а рядом с ней громоздится куча гнилых досок, будто время снесло здесь что-то очень большое. Птицы хлопают крыльями.

— Здесь, — решительно говорит Луиза.

Она забирает у Артура корзину и ставит ее на дорогу. Сняв замшу, отпирает клетку и смотрит на часы, запоминая точное время.

— Хорошо, милые, хорошо. — Она открывает дверцу и смотрит, как голуби взмывают прямо в небо, устремляясь на запад. Луиза с Артуром стоят у пустого здания, вытянув шеи вслед птицам. Крылья сначала машут неуклюже, словно птицы всплывают с глубины на поверхность, но вот они выравниваются — четыре темные точки в прозрачном воздухе возвращаются домой на Пятьдесят третью улицу, пролетая прямо над руинами маленького здания.

Луиза провожает их глазами, следит за ними, пока не теряет из вида. Они машут крыльями, и она, запрокинув вверх голову, теряет себя. С ней что-то происходит. Ветер с океана бьет ей в грудь, и она чувствует, как на спине прорастают крылья.

— Тебе никогда не казалось, что ты можешь взлететь? — спрашивает она у Артура. — Я имею в виду, не на краденом самолете.

Он тоже не сводит глаз с исчезающих птиц. Медленно склоняет голову, чтобы взглянуть на нее. И улыбается очень хитрой, понимающей улыбкой.

— Да, — говорит он.

— И сейчас так, да? — спрашивает она.

Он опять медленно улыбается. Он не отвечает.

Дорога к берегу идет прямо, широкая дорога. Артур берет Луизу за руку, и, спрятав плетеную клетку в зарослях бурьяна, они бегом несутся к воде.

Они с каждым шагом набирают скорость. Луиза хохочет. Артур подбивает ее бежать все быстрей. Они мчатся прямо к берегу. Их зимние пальто летят за ними, как хвостовые перья. У воды дорога становится песчаной. Ветер подгоняет их. Она видит впереди прекрасное море и ей не терпится взмыть над ним, а может быть, чуть подучившись, нырнуть к самым волнам, чуть не задевая гребни. Она разогревает себя до предела. Дорога впереди кончается. Луиза видит низкую проволочную загородку, перила, предохраняющие сбившиеся с пути автомобили от падения с дюн прямо в море. Они разгоняются еще сильней, их ноги работают как поршни. Отдав все силы в одном отважном прыжке, они перемахивают загородку, приземляясь в траву, и тогда случается невероятное: земля обрывается, и Луиза с Артуром взмахивают крыльями.

Застывшее мгновение: Луиза с Артуром в воздухе, витают в эфире, летят. И, пожалуй, время движется скорее кругами, чем по прямой. На долю секунды они взмывают над миром, стремительные и прекрасные — на долю секунды, прежде чем рухнуть обратно на землю.

Обрыв над берегом немаленький — приблизительно двадцать футов Луиза с Артуром машут в воздухе руками и ногами.

Артур приземляется первым, ударившись боком о мокрый песок. Луиза падает следом, плашмя на спину, и плотный песок пляжа неласково встречает ее, выбивая весь воздух из груди. Она ахает. Ничего не случилось. Двое лежат тихо и смотрят в небо, с которого упали. Жадно глотая воздух, Луиза не сразу замечает боль в левой ноге. Она снова ахает, и воздух врывается в легкие.

— Артур, — окликает она наконец, легонько откашливаясь и не шевелясь.

— Луиза?

— Ты в порядке?

— Еще не разобрался, — говорит он. — А ты?

— По-моему, все будет в порядке, — говорит она, и они лежат молча, переводя дыхание.

— Ого. Больно, — говорит она.

— Ого, — эхом отзывается он. Лежа навзничь на песке, они потирают места, жестче всего соприкоснувшиеся с землей.

— Ой, — повторяет он. — И правда, больно.

— Мы будем все в синяках, — говорит Луиза. Она принимается медленно двигать руками и ногами, проверяя, все ли на месте и действует.

— Кажется, не сработало, — говорит он наконец.

— Похоже на то.

Артур поворачивается к ней. У нее болит нога, и легкие дышат еще неуверенно. Она смотрит в небо. Он смотрит на нее.

— Хотя попытка была хорошая, — говорит он. — Может, в следующий раз.

Он протягивает руку, смахивает песок с лица и волос Луизы. Он проводит пальцем по краешку ее уха и нагибается поцеловать ее, дыша теплом. Перед ее глазами вместо неба появляется его голова, и Луиза тянется навстречу поцелую, двигаясь сквозь Артура, взлетая в его дыхание, в его мозг. Снова птица.

ГЛАВА 11

Вы слышали о переселении душ: а известно ли вам о перемещении эпох — и тел?

Марк Твен

Уважаемый доктор Никола Тесла!

Пожалуйста, просмотрите прилагаемый черновик — первые проблески идей, которые, как я надеюсь, Вы, в Вашей мудрости, оцените. Дорогой доктор, помогите нам взломать технологические и психологические барьеры, которыми мы отгородили свои умы.

Ваша в борьбе,

Маргарет Сторм

Любопытное имя. И прилагаемый черновик начинается еще более любопытным образом:

Никола Тесла — не землянин. Народ космоса установил, что ребенок мужского пола родился на космическом корабле, летевшем от Венеры к Земле, в июле 1856 года. Мальчика назвали Никола.

Венера, Сэм — вторая планета от Солнца. Уточню — 108 200 000 километров от Солнца. Атмосфера Венеры состоит в основном из углекислого газа. Серная кислота образует облака, отчего температура на поверхности колеблется около 470 градусов Цельсия. Вся вода, которая, возможно, когда-то текла в реках, собиралась в морях или подземных пустотах, выпарена Солнцем.

Большая часть приметных деталей поверхности Венеры названы женскими именами.

Но я мужчина.

Я не с Венеры, Сэм. Я, как и говорил тебе, из маленького селения на сербохорватской границе.

Это случилось в тот вечер, когда я получил письмо. Вот, я еще различаю почтовый штемпель: 1903. Кажется, я жил тогда в «Уолдорфе». Чернила немного поблекли, но — да, 1903-й.

Стучат в дверь лаборатории. Сначала я притворяюсь, будто не слышу, но стучащий, как видно, знаком с моей тактикой борьбы с вторжениями. Стук не прекращается. Я выглядываю из окна на улицу. Это Джордж Вестингауз.

— Нико, — кричит он снизу, — нам надо поговорить.

— Ладно, — отвечаю я, — сейчас спущусь.

Я впускаю его, и Джордж тут же откашливается. Я отворачиваюсь. Надеюсь, это не заразно, но на всякий случай все же приоткрываю окно, чтобы микробы могли вылететь в ночной воздух.

Джордж неторопливо прохаживается по лаборатории, совсем как в первый раз, когда я познакомился с ним в 1888 году. К тому времени он уже скупил права на многие системы передачи тока. Ни одна из них не работала. Джорджу очень хотелось заключить со мной сделку. Я продал ему права на свою систему переменного тока за 60 000 долларов, с обещанием, что я буду получать гонорар в два с половиной процента на лошадиную силу электроэнергии, которую он надеялся продать. Это было в 1892-м, одиннадцать лет назад. Я все еще жду процентов.

Джордж обходит лабораторию, как в тот первый вечер, изучая проекты, над которыми я работаю, задерживаясь у маленького резонатора и у наброска конструкции с вертикальной подъемной силой. Он стоит перед каждым устройством, пока не разберется, как оно действует. Он молчит, ходит, то и дело теребя свой шелковый шарф, будто шелк его душит.

Джордж взял мой многофазный двигатель и электрифицировал Америку. Он протянул провода по всей стране — весьма дорогостоящее предприятие, и я когда-то очень гордился, что участвовал в нем, но теперь мысль об этих проводах меня угнетает. Зачем нужны провода, если электричество можно передавать без проводов? За последние несколько лет, получив средства от Дж. П. Моргана, я строю на Лонг-Айленде «Всемирный центр беспроволочных передач в Уорденклифе». Пятнадцатиэтажный белокирпичный монумент прогресса. Меня мало интересуют провода и то, что собирается сказать мне Джордж.

Мы много месяцев проработали бок о бок на его Пенсильванской станции, так что я его хорошо знаю и могу не обращать на него внимания. Я оставляю его шастать по лаборатории. Его молчание позволяет мне вернуться к идее, которую я обдумывал: что еще, кроме информации и энергии, можно передавать без проводов? От обилия возможностей у меня голова идет кругом, и, наверно, поэтому мне удается отключиться от Джорджа, когда он вдруг начинает разговор.

— Нико, я хочу поговорить с тобой напрямик.

— Угу… да… напрямик… — машинально отвечаю я. Пища и вода, думаю я. Возможно, существует способ беспроволочной передачи пищи и, наверняка, воды.

— Ты отлично знаешь, что, когда все начиналось, существовали всего три электрических компании: Эдисона, Томсон-Хьюстона и наша, моя, Вестингауза.

А тепло и свет? Ручаюсь, я одной левой сумел бы передавать тепло и свет без проводов. Эскимосские иглу согреются теплом Гавайев; океанская прохлада будет охлаждать дома в августовскую жару.

— Ты меня слушаешь, Нико?

Я сажусь на деревянный стул с прямой спинкой, поставленный у окна. Я часто сижу там, когда думаю. Джордж нервно расхаживает у меня за спиной. Я не слышал ни слова из того, что он сказал.

— Что?

— Я спросил, слушаешь ли ты.

— Да, да, конечно, слушаю.

— Со времен выставки, когда мы с тобой запрягли Ниагару, многое изменилось. Дж. П. Морган перехватил контрольный пакет у Томсона и Хьюстона, а теперь, кажется, и Эдисону придется продать Моргану свои права. Они называют это «Дженерал электрик». Скажу откровенно, я в большом затруднении.

Что бы ни думал Джордж, известие о неудаче Эдисона меня не радует. Может, Эдисон и капиталист, зато он, в отличие от Моргана, изобретатель. Джордж расхаживает прямо перед моим носом. У него потрясающие усы — немного напоминают рога большого техасского быка. Встав прямо передо мной, эта громадина принимается крутить пальцами кончики усов. «А люди? — думаю я. — Почему бы не попробовать беспроволочную транспортировку людей? В конце концов, мы — не более, чем сгустки энергии».

— Видишь ли, три первые компании сумели ценой больших усилий создать инфраструктуру для электрификации Америки, а теперь Морган хочет влезть в это дело. Он хочет создать монополию на распределение электричества. Теперь, когда вся работа сделана, он хочет ее заграбастать. Я смогу с ним бороться, только если сумею привлечь на свою сторону множество мелких инвесторов. Но, видишь ли, в том-то все дело. Ни один инвестор со мной не свяжется, пока я вынужден платить тебе такие щедрые проценты по нашему соглашению. Я не уверен, что сумею продержаться.

Людей. Да. Отослать Джорджа в эфир в какой-нибудь молекулярной форме. Я мог бы отослать его прямо в Пенсильванию, и тогда мне удалось бы лучше со средоточиться. Я изучаю его лицо, уставившись в упор, словно готовлю к переброске.

— Тебе, вероятно, известно, — говорит он, — что на данный момент твой контракт в процентах насчитывает более двенадцати миллионов долларов.

Названная сумма переключает мое внимание на разговор с Джорджем. Я понятия не имел.

— Двенадцать миллионов долларов… — говорю я.

Я и не знал, что бывают такие деньги. На двенадцать миллионов я легко закончил бы постройку Уорденклифского центра: я создал бы мир без проводов. Как это вовремя — как раз когда Морган стал холодно встречать мои обращения за финансированием.

— Да, двенадцать миллионов долларов, которых у меня нет, Нико. Я на краю банкротства. Я пришел сюда сегодня… — Он складывает ладони шатром, соединив кончики указательных пальцев под подбородком. — С просьбой порвать со мной контракт.

— О… — говорю я.

Да. Людей. В Пенсильванию. Я бы мигом отправил его туда, если бы умел.

— Если ты откажешься, Вестингаузу конец, нам придется запродаться Моргану, и тогда процентов все равно не будет. Ты в любом случае ничего не получишь. Но, если ты разорвешь контракт со мной, Вестингауз, с помощью твоего изобретения, может выстоять.

Я всегда любил Джорджа.

— Ты хочешь сказать, моя многофазная машина останется?

— Да.

Он практически не оставил мне выбора.

До Пенсильванского вокзала идти недалеко. Вечерний час пик давно миновал. Я прибавляю шагу, стараясь обогнать мысль о том, на что только что согласился. «Будут еще, — говорю я себе. — Вот закончу работы в Уорденклифе, и о деньгах можно будет не беспокоиться».

Пенсильванский вокзал — великолепное здание. Кованые готические арки рассекают внутреннее пространство, которое становится еще просторнее сейчас, когда здесь почти пусто. Мои каблуки отщелкивают по мрамору, щелчки становятся чаще после того, как я смотрю на часы. Впереди я замечаю кондуктора, сворачивающего от выхода к поездам. Я выхожу на платформу в последний момент. Паровоз уже дымит вовсю, колеса начинают вращаться. Я поворачиваюсь к окну, собираясь отдохнуть, но вместо того, чтобы уснуть, гляжу, как за стеклом проплывают задворки Бруклина и Куинса, Хиксвиля, Соссета, Гринлоуна и Кингзпарка. Потом линия домов обрывается, и Лонг-Айленд распахивается песком и небом, деревьями и морем.

Я один выхожу на станции Уорденклиф. Поезд, отходя от платформы, забирает с собой все огни и звуки. В Уорденклифе темно. Поселок, принадлежащий какому-то Вардену, малонаселен. Пара ферм, пара садов, а за ними — леса до самой бухты. Темная, сонная деревушка. Кажется, все, кроме начальника станции, уже разошлись, и тот насвистывает, дожидаясь, когда я уйду и он сможет отправиться в постель.

Глаза у меня быстро привыкают к темноте. Я чувствую запах моря и сосен. Слышу, как шуршат иголки, листья, низкая, сухая трава на песке. Вдали видна башня Уорденклифа. Она удивляет меня. Каждый раз удивляет, как чудо архитектуры, последнее строение в своем роде, оставленное некой древней высокой цивилизацией. Ацтеками. Инками. Деревянная башня поднимается над прямоугольной кирпичной лабораторией. Она вздымается над землей на 187 футов и увенчана пятидесятипятитонной грибной шляпкой. С места, где я стою, не видна сеть поземных переходов, подземный город, сложный, как муравейник или улей.

Здесь много работы. Я направляюсь к башне.

Идя по тропинке, я искоса посматриваю на Уорденклиф. Мне не хочется видеть его слишком отчетливо. Башня недостроена, и, что хуже всего, я не вижу способа собрать средства на окончание стройки. Поэтому я скашиваю прищуренный взгляд, и тогда мне становятся видны мощные лучи радиопередач и лучистой энергии. Чистая, свободная сила, собранная с небес. Настанет день, когда Уорденклиф пошлет свою беспроволочную передачу, беспроводной сигнал в Зимбабве, в Калифорнию, в Капистрано. Прищурившись, я вижу, как, со временем и с деньгами, лаборатория понемногу поднимается верх по башне, превратившись в пирамидальное строение, как в древнем Египте, только она превзойдет сфинкса красотой — и важностью. С полузакрытыми глазами я представляю каждый этаж — великолепные лаборатории, акры библиотек, легионы торопливых ассистентов, хаос в комнате администрации. Всемирная беспроводная телефонная и энергетическая переда… — я спотыкаюсь и падаю. Прищуренными глазами я не смотрел под ноги. Ладони, разбитые о тропинку, горят. Я облизываю ссадины на ладонях и открываю глаза. Башня стоит прямо передо мной — деревянная рама, леса. Все внутри нее, даже металлический стержень, поднимающийся на 187 футов вверх и заглубленный на 120 футов в землю, открыто стихиям. Я уже потратил 150 000 долларов, полученных от Дж. П. Моргана. На самом деле я уже вышел далеко за рамки этой суммы, влез в долги со всех сторон — должен за работы, за услуги, за снабжение. Я уже который год не плачу по счетам в «Уолдорфе». Морган больше не отвечает на мои письма. «Кончено», — сказал он. Я все же продолжаю еженедельно умолять его.

— Я добуду деньги, — говорю я башне, растирая ободранные ладони и колени. Я опускаю взгляд и смотрю, обо что споткнулся. Вижу газетный лист: мусор, унесенный ветром и швырнутый им мне под ноги. Я отбрасываю досадную помеху, но тут на глаза мне попадается реклама: «Почему бы не провести это Рождество на двойной розетке? Подарите электричество!»

— Уже подарил, — сообщаю я газете и разворачиваю лист двумя руками. Изучаю объявление. На рисунке семья из четырех человек собралась вокруг двойной розетки, как у горящего камина. Я обращаюсь к счастливому семейству:

— Вы хоть знаете, что такое электричество?

Семья улыбается. Ответа не будет — семья так загипнотизирована успехами техники, что уже не интересуется, откуда берется электричество, которое им так по душе. Я рассматриваю семейство и уже собираюсь выпустить газету из рук, когда нарисованный отец кривит уголок рта и шепчет рекламной мамаше: «Без проводов? Я же говорил, он с Венеры».

Ветер рвет газету из рук. Я отпускаю ее в полет.

Когда налетает следующий порыв ветра, я стою, подняв руки, чтобы поймать бриз в надежде, что он унесет и меня. Кованый флюгер на шпиле лаборатории дрожит под ветром. Мне представляется, как летят по ветру обрывки моего контракта с Вестингаузом, и я вместе с ними. Двенадцать миллионов долларов. Может, я действительно венерианец или марсианин. Здесь меня ничто не удерживает. Даже мои изобретения позабыли, кто их изобрел. Я не опускаю рук, готовясь улететь, но ничего не происходит.

Я стою перед своей башней в Уорденклифе.

— Морган отказался дать мне денег, — говорю я постройке.

— Что-что? — переспрашивает башня, шевеля прочными балками.

— Мало того — он сказал, что вбухал в тебя более чем достаточно денег и спросил, куда ему пристроить счетчик. Мне нужно еще время и еще деньги, прежде чем можно будет считать доходы. Он не заинтересовался и даже настраивал других вкладчиков против проекта. Посоветовал им не финансировать Уорденклиф. Даже в «Таймс» напечатали статью. Они называют тебя моей миллионодолларовой придурью.

Башня морщится под моим взглядом.

— Не волнуйся. Я что-нибудь придумаю, — обещаю я.

Но башня не нуждается в дальнейших объяснениях. Она выдергивает ногу из фундамента, разрывает путы, испускает оглушительный вопль боли и ярости перед лицом подобной несправедливости. Башня, разгневанный гигант, поднимает одну ногу, за ней другую. Каждый шаг вызывает мощное землетрясение.

— Ох, ты!

Мое потрясающее чудище, завывая в бешенстве, отправляется в путь. Ее грибная шляпа — маяк, домашнее устройство, распознающее даже сигарный дымок, быстро вынюхивает вызвавшего ее ярость Дж. П. Моргана, и я боюсь, что мое изобретение мигом разорвет его в клочья.

Но нет. Происходит иное. Вместо этого башня скрипит на ветру. Вместо этого я вхожу в лабораторию. Там темно и тихо. Башня говорит:

— Не сегодня, Нико. Собирается дождь, и я устала.

Нет. Если честно, башня ничего не говорит. Башни не разговаривают. Это недостаток конструкции, мешающий ей действовать как надо. Вместо этого она оседает со вздохом: ветер наносит соль ей в суставы, готовя ее к тому недалекому уже дню, когда этот участок земли будет присоединен к поселку Шорхем, а я передам права на Уорденклиф отелю «Уолдорф» в оплату счетов. И вскоре после того правительство Соединенных Штатов найдет повод разобрать мою башню по косточкам, заподозрив, что в ней скрываются немецкие шпионы. Оставив стоять только маленькую кирпичную лабораторию, они распустят слухи, чтобы иметь повод для уничтожения устройства, которое когда-нибудь обеспечило бы мир бесплатной энергией и поставило бы на колени капиталистов вроде Моргана.

ГЛАВА 12

Пожалуйста, не забывайте, что магия — это наука.

Алистер Кроули

Переменный ток

Нью-Йорк населен призраками костей, волос, ненужных детских колясок, смазки, засохших комков жевательной резинки, забытых серебряных рамок с фотографиями людей, которых уже никто не помнит, и даже призраком мха сфагнум, росшего когда-то там, где теперь стоит биржа. Люди живут в этом городе так давно, что останки вещей проникли в почву, в питьевую воду, даже в воздух, которым дышит Нью-Йорк. Призраки ждут на остановках и прислоняются к дверям. Единственное место, куда они не проникают — этот отель. Здесь, думает Луиза, все по-другому. Это новый мир. Он энергичный. Он современный. Элегантные гости поедают новейшие блюда: омар «термидор», почки барашка «эн броше», суфле «капун» с соусом «сюпрем», жареный цыпленок «жанет», холодное консоме с рисом, десертные тарелки с ломтиками ананасов, сливочный сыр, орехи, пирог «Аляска». Изысканный дизайн — настоящий космический век. Все обтекаемое, функциональное, скрытое. Множество служебных переходов, искусно замаскированных дверей и лестниц для персонала. Горничные проскальзывают в эти потайные ходы. Официанты пробираются за стенами номеров, ловя обрывки разговоров: «В газете пишут, что Эррол Флин оправдан по делу об изнасиловании», или «Дай, я причешу тебя», или «Конечно, милый, можно просто вызвать прислугу».

Луиза взбирается по потайной лестнице, ведущей с самого низа, от главной кухни, на тридцать четвертый этаж. Служебный лифт ходит по тому же маршруту, и потому лестницей редко пользуются, но Луизе нравится стоящая здесь тишина. Она договаривается со старшей горничной и скрывается на лестнице, чтобы подумать о поцелуе с Артуром Воганом. Неторопливо шагая со ступеньки на ступеньку, она представляет себе шею Артура, его ключицу, кончики его пальцев — и тут внизу открывается защелка. Голоса поднимаются вверх по лестнице, и она ступает на цыпочках, прислушиваясь.

— У нас часто бывают странные постояльцы, но он самый странный, и говорить нечего.

Это говорит помощник главного управляющего мистер Хаммонд, внушающий ужас скрупулезным подсчетом расхода продуктов. Его подошвы на каждой площадке звенят по железным перилам.

— Да, сэр.

А это — его секретарь мистер Вербена.

— Вы сами знаете, мистер Вербена, что счета мистера Теслы просрочены уже много месяцев…

Дверь снова закрывается, обрезая конец фразы.

Она хочет задать мистеру Тесле еще один вопрос.

Если бы мистер Тесла был из будущего, разве он не мог бы прочитать биржевые отчеты, которые когда-нибудь будут напечатаны, и вложить деньги куда надо? Да, мог бы, рассуждает Луиза. Если бы он был из будущего, он был бы богачом. Это важно, потому что, если Азор ошибается насчет мистера Теслы, он мог ошибиться и насчет Артура с Луизой.

Луиза взбирается с четырнадцатого этажа до самого тридцать третьего, перешагивая через ступеньку. На тридцать третьем расположена кладовая с чистым бельем, и она вытаскивает ключ из кармана форменного фартука. Она начинает считать. Одно, два, три, четыре, пять, шесть, и так до восемнадцати. Прижав кипу полотенец подбородком, Луиза стучится в дверь к мистеру Тесле.

— Ах ты, озорница! — небольшая компания собралась на улице перед лабораторией. Катарина и Роберт, Сэмюел и писательница Мэрион Кроуфорд. Катарина дергает за шнурок моего звонка. Дергает еще и еще, хотя я уже открываю дверь.

— Входите быстрее, пока представители закона не всполошились.

Они входят один за другим, дружно хихикая. Для полицейских обычное дело появляться у меня в дверях, расследуя жалобы соседей на голубые вспышки или шестифутовые молнии, бьющие с крыши вверх. И, конечно, был случай, когда я чуть не разрушил весь район, нечаянно вызвав миниатюрное землетрясение с помощью маленького карманного резонатора, который серией легких толчков, настроенных точно на нужную частоту, так усилил вибрацию, что задрожала вся улица Малберри. Штукатурка и сталь выгибались. Стены готовы были рухнуть под ударами моего минирезонатора, и меня тогда осенило: с помощью этого изобретения можно расколоть мир пополам, как яблоко. Тогда явилась полиция.

Я оглядываю улицу, прежде чем запереть дверь лаборатории.

Этим вечером Джонсоны заманивали меня поужинать с ними в «Уолдорфе», но я устоял перед искушением. Дане стерег дверь, стоял рядом со мной, пока я работал, хотя теперь, когда они явились, скрылся с глаз.

— Расскажи мне, что вы ели, — прошу я Сэма, разрываясь надвое и тоскуя о пропущенном ужине.

— Да… Дай-ка вспомнить. Прежде всего, финики с ветчиной, потом свежие устрицы, немного испанского хереса, бордо, бедрышко барашка с белой фасолью и пастернаком. Ирландские сыры на выбор, шоколадные тартинки и самовар кофе. Все спрашивали о тебе, — говорит он.

— Кто спрашивал? Барашек?

— Нежные цветы Нью-Йорка, вот кто. Они хотели знать, куда подевался их молчаливый и загадочный холостяк.

— О, — говорю я, — эти…

Катарина отводит взгляд, а Роберт смотрит на нее.

— И еще был целый отряд журналистов. Надеялись получить еще один расплывчатый снимок твоих темных, таинственных сербских очей.

— Нет, — говорю я.

Он дразнит меня, играя на моем тщеславии.

— Ну, ты никогда не узнаешь правды, пока прячешься в своей лаборатории, — говорит Катарина.

— Но сейчас мы требуем демонстрации опыта, — притопывает ногой Роберт, вызывая припадок смеха у Сэма и Мэрион. Подозреваю, что там было выпито немало бутылок вина.

— Да, раз уж ты уклонился от ужина ради работы, мы явились проверить, насколько ты продвинулся. Должны ведь мы убедиться, что ты не улизнул от нас в черным ходом ради более заманчивого приглашения, — добавляет Катарина.

— Более заманчивого не бывает, — говорю я им.

Я подготавливаю устройство, над которым работал в последнее время. Фокус, в некотором роде. Я подключаю маленькую платформу и смотрю, как стрелка подползает к двум миллионам вольт. Показывая своим друзьям необыкновенно высокое напряжение, я не улыбаюсь. Я хочу, чтобы они осознали потенциальную опасность. Малая доля такого напряжения легко может убить человека. Я занимаю место на платформе. И меня мгновенно охватывает огненное силовое поле: ослепительные лучи белого сияния окутывают мою фигуру. Я сам испускаю эти лучи. Я сияю, будто сам превратился в солнце, и зрители, люди, которых я считал закаленными частыми зрелищами, которые я устраиваю для них в своей лаборатории, стоят, разинув рты.

— Как видите, — поясняю я, — такое высокое напряжение облекает поверхность, пляшет по коже объекта, в то время как более низкое напряжение легко проникло бы внутрь тела и мгновенно убило бы меня. Все дело в напряжении, — говорю я, спрыгивая с платформы и стряхивая с себя запоздалые искры света.

— Но откуда ты в первый раз узнал, что это тебя не убьет? — спрашивает Сэм.

— Да, хороший вопрос. Я не был уверен.

Я запускаю вторую маленькую платформу у другой стены лаборатории.

— Пожалуйста, — просит Сэм. — Можно мне?

Он хочет сам провести опыт.

— Пожалуй, только ты должен сойти, когда я скажу.

Эта платформа установлена на механическом осцилляторе — плюс немного резины и пробки. Она производит очень постоянную и приятную вибрацию. Я обнаружил, что вибрация оказывает разнообразное благотворное действие на организм.

Сэм взбирается наверх, и осциллятор начинает раскачивать его. Он дрожит — черно-белый пудинг в вечернем костюме. Контуры его большущих усов расплываются в широкой ухмылке.

— Великие небеса, — говорит он, — никогда не бывал в таком раю. Это же, это… — и, может быть впервые в жизни, великий оратор не находит слов.

Остальных при виде Сэма, выплясывающего на платформе под действием волшебства, разбирает смех.

Выждав несколько минут, я предупреждаю Сэма:

— Теперь тебе лучше сойти. Думаю, уже хватит.

— Хоть полный кувшин посули, не сойду! — восклицает он.

— Сэм, я думаю, тебе лучше оттуда спуститься.

— Ты меня отсюда и лебедкой не стянешь!

— Запомни, я тебе советовал, Сэм.

— Я наслаждаюсь жизнью! Ничто не стянет меня с этой чудесной платформы, хоть целую армию…

— О, господи! Где у тебя, Нико? Где? — спрашивает он с отчаяньем на лице.

— Вот в том углу, за маленькой дверцей.

Теперь уже я хихикаю, указывая на ванную комнату. Сэм только что открыл мощное слабительное действие установки. [18]

— Ах ты, чертовка!

Луиза застывает за дверью, решив, что обращаются к ней.

— Теперь тебе лучше сойти. Думаю, уже хватит.

Дверь распахивается. Даже пачка полотенец, подпирающая подбородок, не мешает Луизе разинуть рот.

— Мистер, — выговаривает Луиза и продолжает: — Тесла. Вот ваши полотенца, сэр, полный набор.

— А, да. Пожалуйста, входите. Можете оставить их… — Он разворачивается. — Здесь, на умывальнике.

И Луиза входит в номер, вертя головой по сторонам в поисках человека, с которым он разговаривал. Комната пуста.

— Луиза, я должен еще раз поблагодарить вас за то, что вы мне тогда помогли.

— Мне было совсем не трудно. И даже приятно.

— Мне тоже, — говорит он.

— Вы намного лучше выглядите.

— Вы думаете?

— Да.

Поверю вам на слово.

На кровати стоит маленькое устройство, похожее на вентилятор. И вокруг разбросано множество инструментов, как будто он что-то мастерил.

— Что это? — спрашивает она, указывая на кровать, но теперь уже остерегаясь к чему-нибудь прикасаться.

— Это, — отвечает он, разглаживая пиджак ладонями, словно старается согнать с него все морщинки, — многофазный преобразователь переменного тока. Он берет электроэнергию и превращает ее в механическую силу. На этом основана большая часть современных электрических устройств.

Луиза таращит глаза, ожидая, что машина что-нибудь сделает.

— Боюсь, на вид ничего особенного.

— Ох, — говорит она.

— Но… о, знаю, у меня для вас кое-что есть.

Он открывает дверцы большого платяного шкафа в дальней комнате — туда она еще не заглядывала. Внутри — потрясающая миниатюрная лаборатория. Катушки проволоки, коробочки с болтами, полотняные мешочки, полные инструментов, о назначении которых Луиза не решается даже гадать.

— Что это? — спрашивает она.

— Довольно большая резонирующая катушка, — отвечает он так, будто она в этом что-то понимает. — Вот сюда.

Он поднимает руку над ее плечом, не прикасаясь, но поднеся довольно близко, и направляет ее к месту, где она должна встать.

— Пожалуйста, оставайтесь там, — говорит он, отходя на другой конец комнаты и открывая еще один шкаф.

Мистер Тесла шарит по комнате. Открывает множество ящичков и роется в них, а Луиза смотрит во все глаза, вцепившись пальцами в ткань фартучка.

— Один, — считает он, доставая из коробки предмет странной формы. — И два, — продолжает он, снимая чехол со второго.

Это что-то вроде электрических лампочек, соображает Луиза, только одна длинная и тощая, скорее трубка, чем груша, а вторая — почти правильная сфера на стебельке контакта.

— Вот, — говорит мистер Тесла, давая ей в каждую руку по лампочке. Проверяет, закрыты ли шторы на окнах.

Они закрыты. Луиза чувствует себя пугалом. Она держит лампочки как можно дальше от себя.

Он выключает весь свет, оставляя номер почти в полной темноте. Только полоска тусклого январского неба виднеется сквозь щель между шторами. Луиза набирает в грудь воздуха, готовая ко всему, что бы он ни готовил для нее — электрический стул, кровь, совместные научные исследования и опыты. Она готова.

— Вы вполне готовы?

— Да, сэр, — отвечает она ему.

— Прекрасно, — говорит он и ненадолго замолкает. — Это старый трюк, — говорит он, стоя неподвижно в темноте.

Луиза слышит только их дыхание и гудение лифтовых кабелей в конце коридора. Наконец раздается щелчок тумблера и нарастающее гудение — что-то начинает вращаться.

— Держите крепче, — велит он ей.

К этому времени Луиза держит их так крепко, что ей кажется, будто каждая мышца тела сделана из хрупкого кварца, окаменела от тревоги и восторга.

— Прекрасно, — повторяет он. — Держи крепче, Катарина, — говорит он, и Луиза, хотя ее зовут Луиза, а не Катарина, держит крепко.

Я щелкаю пальцами, и появляется огненный шар. Я держу его, как раненую птицу, как бьющееся сердце. Я держу его в ладонях и подношу сначала Катарине, потом Роберту. Огненное сияние освещает их лица. Дав посмотреть и Мэрион, я помещаю шар в маленькую деревянную коробку, где он и гаснет. Я даю разнообразные лампочки в обе руки каждому, даже Сэму, который вернулся из уборной. Мы вместе стоим в темноте. В городе очень тихо, должно быть, уже второй час ночи. Я щелкаю выключателем, и лампы, получив переданный без провода заряд, загораются. Комната наполняется светом. Катарина и Роберт размахивают в воздухе сияющими лампами. Сэм просто вертится на месте.

И тут происходит чудо. Сначала она решает, что ей померещилось. Она думает, что из-за напряжения мускулов глаза начинают обманывать ее, но вскоре сомневаться уже не приходится. Лампочки, которые она держит в руках, загораются — вначале слабо, но свет нарастает. Лампочки ни к чему не присоединены. Руки у нее потеют. И все же свет становится ярче.

— Как? — спрашивает она его.

— Это в воздухе. Это даже в вашем теле. Электричество все время невидимо окружает нас. Оно может двигаться через эфир, как радиоволны. Может пройти сквозь вас, не оставив ни царапины. На самом деле, — говорит он, вступая в круг света, исходящего от ладоней Луизы, — я думаю, оно даже полезно для здоровья.

Луиза таращит глаза на лампы. Она понимает, что в это нельзя поверить, это магия, и этот момент кажется ей самым подходящим, чтобы спросить:

— Мистер Тесла, вы из будущего?

— Из будущего? — Он не удивляется, как будто вопрос этот порядком ему наскучил. — Нет, милая. Из Смилян, — говорит он, качая головой и глядя в пол. — Нет.

— Но как же тогда вы это делаете? — Луиза показывает ему две горящие лампочки — лампочки, не присоединенные ни к батарейке, ни к проводам, волшебно сияющие на ее ладонях. — Это магия, — говорит она ему. — Так что получается, либо вы волшебник, либо из будущего.

— Ничего другого мне не остается? — спрашивает он.

Она видит в свете лампочек его профиль. Он качает головой — нет.

— Нет, — говорит он. — Я не из космоса и не из будущего. И это не магия, а просто наука, чистая техника. — Он прямо встречает ее взгляд. — Магия, религия, оккультные знания, все это — все это оправдания для неверия в то, что все возможно здесь, на Земле. Я не желаю быть волшебником. Я хочу, чтобы люди поняли: то, что им никогда и не снилось — возможно. Автомобили, бегущие по воде. Хирургические операции, не повреждающие кожи. Беспроводная передача знаний и энергии. Я хочу, чтобы в это верили, Луиза, — говорит он и, щелкнув тумблером, выключает электричество, погружая комнату во мрак. — Вы мне верите? — спрашивает он.

* * *

— А как насчет подозрительных документов? Записей на иностранном языке?

— Он был когда-то влюблен, но, думаю, очень давно. И он это отрицает.

— При чем тут это?

ГЛАВА 13

Человек — это руины бога.

Ральф Уолдо Эмерсон

Я думаю, пожалуй, Сэм, на этом лучше остановиться. Закругляйся. Конец.

Да, я знаю, между тогда и теперь еще много лет. Но это были плохие годы. Я думаю, если уж тебе так нужно, для описания этих лет просто вставь черную страницу — сплошной черный чернильный квадрат. Это будет самым лучшим описанием темноты, которая наступила — лист черных чернил, отпечатанных на обеих сторонах.

Кто-то уже так делал? Ну что ж, тогда это моя первая неоригинальная мысль. За восемьдесят шесть лет, думается, совсем не плохо.

Но разве я должен тебе рассказывать, что было дальше?

Электрическая хрустальная люстра, развесистая, как крона вяза.

— Люстра, — кричит снизу старшая горничная. — Так не пойдет.

Приходится много раз повернуть скрипучую рукоятку лебедки, скрытую за бархатными занавесями на стене, чтобы люстра опустилась на пол. Вызывают румына-садовника, и он закрывает лампы толстой мешковиной, в которую осенью собирают опавшую листву.

— Превосходно, — объявляет старшая горничная и поворачивается спиной к оскверненной люстре.

Наверху заканчивают одеваться хозяин и хозяйка. Слышно, как мистер Фон Тукер роется в темном углу своей гардеробной.

— Нашел! — кричит он.

— Что нашел, милый? — спрашивает жена, увлеченно разглядывая свое отражение.

Муж не отвечает, но через минуту появляется, волоча большую пыльную коробку. Он роняет коробку на пол у самых ног жены. Падая, она испускает такой свистящий вздох, что крышка открывается и съезжает набок. Хозяин нагибается, отбрасывает ее подальше, вздыхает и вообще всеми способами пытается привлечь внимание жены. Его усилия тщетны. Она занята своим лицом и прической в зеркале.

— Вот он, — повторяет муж и извлекает из коробки старинную шляпу-цилиндр.

Жена наконец оборачивается.

— О, это старье? Я и не знала, что он еще сохранился. Отлично подойдет.

— Секундочку, мадам. Одну секундочку, — уговаривает ее муж.

Нагнувшись, он ставит цилиндр на пол и, подбоченившись, окликает жену. Та оборачивается, уже открыв рот, чтобы спросить, что ему надо, когда он поднимает ногу и, на мгновенье вообразив себя исполнителем русских народных танцев в самый драматический момент выступления, муж опускает подошву на шляпу, превращая ее в лепешку, проламывая тулью, гордо продержавшуюся на высоте пятьдесят лет.

— Боже! — восклицает жена и, повернувшись к туалетному столику, смеется, от души глотнув шерри из стакана, стоявшего перед зеркалом.

— Ну, вот, — хитро подмигивает муж. — Так будет в самый раз.

Жена продолжает хихикать, а он нагибается за смятым цилиндром и водружает его себе на голову.

— То, что надо. Да.

Она разглядывает его костюм, пока он поправляет развалины шляпы на голове.

— Минутку, — говорит она, вскакивая на ноги. — У меня идея!

Жена поспешно подходит к камину. Подобрав подол старой юбки, которую портной по ее заказу расшил коленкоровыми полосками и заплатами, она нагибается и обеими руками зачерпывает остывшую золу из-под железной решетки.

— Дорогой, — зовет она, поднимая перемазанные в золе ладони, — твой наряд еще не закончен.

— Блестяще! — У него загораются глаза.

Он много лет так не наслаждался, одеваясь к праздничному вечеру. Муж быстро подходит к жене, и она пальцами, как кисточками, разрисовывает его свежевыбритые щеки золой и пылью.

Мистер и миссис Фон Тукеры знамениты своими приемами, экстравагантными затеями: то пригласят необыкновенную труппу восточных танцоров с саблями, то устроят выставку тропических растений, включающую плотоядные виды. Впрочем опасность последних попала под сомнение, когда на следующее утро растения были найдены погибшими — они пали жертвой холодного Нью-йоркского климата. На одной вечеринке они подсунули драгоценный камень или жемчужину в салфетку каждой гостье. В другой раз заказали слоненка, которого мистер Фон Тукер провел мимо гостей на поводке, вызывая восторженные вздохи, пока маленькое толстокожее на навалило поразительной величины кучу на персидский ковер. Миссис Фон Тукер тут же потребовала освободить малютку, и слоненка отправили в сад, где два кокер-спаниеля мистера Фон Тукера обалдело взглянули на его морщинистые ножки, гавкнули раз-другой и снова задремали.

На сей раз Фон Тукеры изобрели тему вечера, которая вряд ли кому приходила в голову. Сегодня они дают Бал Нищеты. Всех гостей в приглашениях просили явиться в одежде городских бродяг, милых бедняков, которых можно обнаружить живущими под лестницами или промышляющими себе постный ужин из голов и плавников, найденных в мусорном бачке рыботорговца. Приглашены Вандербильты и Асторы, а также Морганы и Рокфеллеры. Фарфор и хрусталь заменили на оловянные кружки и тарелки, позаимствованные в самом низкопробном городском салуне. Стулья из столовой отправили на чердак.

Идея вскружила голову миссис Фон Тукер. Она неделю готовилась, чтобы на один вечер стать нищей. Ее роскошный особняк на Пятой авеню полон напускной бедности, которая восхищает обоих хозяев. Одну ночь они будут счастливы и беззаботны, как беспризорные мальчишки, которых Фон Тукеры пару раз видели в окно своей кареты.

Я вытаскиваю бумажник из внутреннего нагрудного кармана.

— Боюсь, что мне придется выйти здесь, — говорю я вознице.

На всю поездку денег у меня не хватит, так что часть пути я пройду пешком. Не беда, мне не привыкать.

Я приглашен на очередной прием в доме Фон Тукеров, и, хотя обычно я, когда речь идет о таких событиях, стараюсь сохранить трезвую голову, сегодня я слегка волнуюсь. Дождь приглашений после моего возвращения из Колорадо, когда в газетах появились заголовки насчет Марса, превратился в редкие капли. Раньше, еще в отеле, я увлекся мыслью — вот какой: что может быть более «духовным», чем материя? И впервые за много лет я задал себе вопрос по-сербски, а не по-английски. И вот теперь, поднимая ногу, чтобы сделать последние три шага к дверям Фон Тукеров, я осознаю, почему перешел на сербский. Дух, как и язык, подвижен и переменчив. Оба создают колебания невидимого воздуха — нечто из ничего. Оба полагают себя стоящими над материальным миром. Однако оба сплошь и рядом терпят поражение перед лицом материи. Где, к примеру, были дух и язык, когда стрелки перед поездом, отправившемся в 9:27 из Филадельфии, по ошибке перевели на тот же путь, по которому шел поезд, отправленный в 10:15 из Нью-Йорка? В газетах был снимок. Искореженные тела обоих поездов оставили мало место словам и духу. Слова, даже гордые сербские слова, тяжелы и неповоротливы, просто мусор перед столь доказательным проявлением прочности материи. Жизнь заканчивается материей, а не словами, не броскими заголовками о переговорах с Марсом. Я как раз анализирую эту мысль, когда двойные парадные двери Фон Тукеров распахиваются передо мной. Мой первый порыв — повернуться и сбежать, но, боюсь, уже поздно.

Внутри, в прихожей, темно. Горят только свечи. Два ряда длинных столов вдоль стен уставлены, как видно, подарками, приготовленными для гостей к разъезду. Сколько я могу разглядеть, подарки представляют собой пару кусков угля, завернутых в папиросную бумагу. Любопытно.

— Сюда, сэр. — Слуга проводит меня через зал прихожей, распахивает стеклянные двери, и вечеринка оживает передо мной. Комната, битком набитая высшим обществом Нью-Йорка, темна, и я гадаю, почему бы хозяевам не включить настенные электрические светильники. В мерцании свечей я начинаю различать гостей. Все одеты в лохмотья. Я в ужасе вспоминаю текст приглашения. «Бал Нищеты» — было сказано в нем. Я решил, что это какое-то благотворительное мероприятие. Тогда я не понял. Теперь понимаю.

Одна женщина — в грязной юбке и блузке — проходит мимо со своей дочерью — дебютанткой балов, одетой в костюм цветочницы и с маленьким деревянным ящичком, повешенным на шею. Она предлагает собравшимся маргаритки и увядшие чайные розы. Дальше три члена сената штата в помятых соломенных канотье и в рабочих брюках из саржи, заканчивающихся на лодыжках бахромой лохмотьев.

Я пробираюсь сквозь толпу. Богатейшие члены нью-йоркского общества болтают и пьют пиво из оловянных кружек. Они одеты в свои худшие костюмы, хотя, судя по свежести материй, многие из этих нарядов были куплены специально к этому случаю и искусно изуродованы заплатами и пятнами грязи.

Тут я замечаю хозяйку и хозяина вечера. Фон Тукеры надвигаются на меня. Я подбираю оправдания своей рассеянности за то, что запамятовал тему вечера, но мистер Фон Тукер уже восклицает:

— Дорогой мистер Тесла, вы — само совершенство! Где вы нашли такой заношенный вечерний сюртук? Как это тонко!

— Смотри, милый, — вступает миссис Фон Тукер, — рукава и колени протерты почти насквозь. Как изящно. Несравненно! Вы заслужили приз за лучший костюм! Да!

Я читал статью об одном человеке из Кливленда: он работал над устройством, которое могло бы переводить человеческие клетки в частицы света, способные перемещаться на огромные расстояния, из штата в штат, с планеты на планету, или подальше от голодного тигра, или от брошенной любовницы. Сейчас такой замечательный аппарат был бы очень кстати — больше всего мне хочется провалиться сквозь ковер, ускользнуть от человеческой жестокости назад в свою маленькую лабораторию на Хьюстон-стрит. Я пытаюсь вспомнить, как зовут кливлендского изобретателя, а мои хозяева стоят, разинув рты, ловя пылинки на толстые влажные языки, и дожидаются моего ответа. Я гляжу на них и не вижу их немигающих глаз, их нарастающей неловкости — пока не вспоминаю. Нет никакого изобретателя, работающего над превращением в свет человеческих клеток. Пока нет. Статья, в которой приводилось такое замечательное описание, появилось в приложении к «Сэнчури мэгэзин». Роман «Лучи солнца». Художественная литература. Нет мне спасения от этого унижения.

И слова застревают у меня в глотке.

Я не прочь высказать хозяевам, как отвратительна их затея. Слова уже у меня на языке. После долгих мучительных мгновений, за которые лица Фон Тукеров переполняются ужасом и обидой, я наконец выдавливаю улыбку и два слова, произносить которые так больно, что я только шевелю губами, не тратя сил на произведение звука.

— Благодарю. Вас.

— Ну, — облегченно вздыхает миссис Фон Тукер, — мы слышали, сколько глупостей пишут о вас в газетах. Я рада видеть вас во плоти и убедиться, что вы — все тот же старый добрый мистер Тесла, а не сумасшедший ученый, какого они из вас сделали. Ха. Ха-ха! — это не настоящий смех, а нервно выговоренные слова.

— Чепуха, — говорю я. — Разумеется, я — сумасшедший ученый. Вы имели в виду мое сообщение с Марсом?

— Нет-нет, — объясняется мистер Фон Тукер. — Она говорит о ваших заявлениях относительно бесплатной энергии. — Он прокашливается, прочищая горло. — Мистер Тесла, — говорит он, — если всякий сможет запросто собирать энергию из воздуха, что станется с Морганом? Что будет со всеми нами?

Я возвращаюсь в отель «Пенсильвания» и снимаю свой вечерний костюм и бережно вешаю его. Оставшись в одном исподнем, я гашу весь свет и открываю двери на балкон — на узкий двухфутовый балкончик, где устроил свой госпиталь.

— Стыд и позор, — говорю я птицам на балконе. — Стыд и позор!

Я гляжу поверх городских огней, в небо. «Туда! — думаю я. Я жмурю левый глаз, чтобы лучше проиллюстрировать свою гипотезу. — Сюда». Вдоволь насмотревшись «туда» я снова переключаю взгляд «сюда». Я закрываю правый глаз и открываю левый.

Да. «Туда. Сюда», — думаю я, на сей раз изменяя первый звук, превращающий «сюда» в «туда». И меня осеняет. Звук «Т». Он превращает одно в другое. «Т» — это время. Точно. Сюда плюс немного времени равно Туда. Я снова смотрю в небо.

Если бы я мог превратить Туда в Сюда изменением одного Т, я вернулся бы к началу. Уронил бы камень. Не сделал бы того, что сделано. Последние вести о Катарине и Роберте я получил из Италии. Они туда. А я сюда.

Одиночество после приема ощущается остро как нож.

— Сюда. Сюда, — говорю я, представляя лицо Катарины в своих ладонях, представляя Роберта. Пользуясь этим ножом, чтобы перерезать промежуток между Сюда и Туда. Без проводов.

«Т» пронзает брачные узы, амбиции и разницу в положении, разделяя неразделимое — временем.

— Сюда, сюда, — говорит мне Катарина.

— Сюда, — говорит Роберт.

Я беру в руку карандаш и черчу треугольник, где одна вершина — Катарина, вторая — Роберт, а я образую третью. Хотя я отлично сознаю, что все не так, как на листке бумаги и в наших жизнях.

— Мне нельзя жениться, — все еще твержу я себе и повторяю громко и убежденно, чтобы Дане наверняка услышал меня. — Писателям — да. Художникам — да. А изобретателям нельзя, по крайней мере, мне нельзя.

В этом мы с братом согласны. Мне нельзя иметь даже никого похожего на жену, тем более — на жену моего друга. Птицы — да. Птица, возможно, могла бы меня любить. Я осматриваю госпиталь на балконе, прежде чем повернуться к рабочему столу. Я обвожу кружком вершину Катарины, и кружком — вершину Роберта. Широкие кольца Сатурна. Я переворачиваю карандаш вниз ластиком. Я в который раз пытаюсь стереть линии, соединяющие меня с ними. В темноте я лежу на кровати поверх одеяла, чтобы ветер обдувал кожу. Мои птицы одна за другой влетают в комнату, устраиваются на высоком секретере. В синем полуночном свете я вижу длинные тени голубей на своей стене. Я большую часть жизни прожил в отелях. Попытайся я перечислить все номера, где жил с приезда в Нью-Йорк, получился бы длинный список. Да все и не вспомнить — слишком их было много. Мой соучастник — одиночество. Одиночество, не считая чемодана идей и, конечно, голубей, которые остаются со мной в каждом отеле.

Кроме «Сент-Региса».

Я провожу ладонями по лицу и тихонько улыбаюсь, вспоминая «Сент-Регис», как улыбался тогда, много лет назад, когда, вернувшись в свой номер, нашел его битком набитым начальством отеля и двумя почтенными уборщицами, вооружившимися щетками на длинных палках, какими обычно снимают паутину с высоких потолков, а в тот раз сгоняли пару перепуганных рыжих голубей с насеста под потолком.

— Мистер Тесла, — заявил один из управляющих. — Вы или ваши голуби должны нас покинуть. Сегодня же.

Я выехал. И взял птиц с собой.

Я перелетал с места на место, как пчела, гудящая над клеверным полем. «Уолдорф», когда мог себе это позволить. «Герлах». Отель «Пенсильвания». Отель «Говернор Клинтон». «Мак-Альпин». Отель «Мажори». Каждый номер давал мне возможность запереть дверь, закрыть мир снаружи и раскручивать тайны, каких никто и вообразить не способен.

— Пожалуйста, принесите мне чистое белье!

И какой-нибудь молодой человек исполняет поручение. И мое любимое «Не беспокоить» — и никто не побеспокоит. А все же, вот в такие ночи, я сижу за запертой дверью своего номера и слышу звуки из коридора — кашель, смех, разговор о чьей-то тетушке из Огасты в Джорджии. В отеле всегда кто-нибудь бодрствует. Впервые за много месяцев я засыпаю раньше, чем утреннее солнце наполняет небо голубым светом.

Однако нитроглицерин требует внимания, и потому на следующее утро меня будит резкий стук в дверь.

Альфред Нобель разбирался в нитроглицерине. В 1864 году на их семейном предприятии — химическом заводе в Швеции — случился взрыв. Взрывом убило брата Альфреда — Эмиля. Трагедия привела к двум крупным поворотам на прямом, в общем-то, жизненном пути Альфреда.

Во-первых, Альфред быстро разработал способ приглушать и контролировать взрывчатую силу нитроглицерина, смешивая его с органическими веществами. Альфред изобрел динамит. Во-вторых — французские газеты по ошибке преждевременно опубликовали некролог Альфреда, обвинив его динамит во множестве катастроф и мучений. Альфред, с удивлением прочитав собственный некролог, поскольку был еще вполне жив, был потрясен столь нелестным отзывом. Он немедленно переписал свое завещание. Он предпочитал, чтобы запомнили его щедрость, а не его взрывы. Альфред наткнулся на идею, ставшую Нобелевской премией.

— Алло? — меня вызвали к общему телефону, связь плохая, трубка трещит в ухо.

— Мистер Тесла, Питер Гран… — последнего слога не слышно. — Из «Нью-Йорк таймс».

— Да?

— Надеюсь, я первый, кто спрашивает у вас, что вы чувствуете, получив Нобелевскую премию?

— Простите?

— Вы получили Нобелевскую премию по физике, — повторяет репортер.

Я замираю, но в шумном вестибюле отеля всем не до меня. Люди тащат к вращающимся дверям груды багажа, женщины тянут за руку детей, упрямых, как мулы, оттого что загляделись на солнечные пятна на мостовой. Коридорные стоят, сложа руки, и еще один высокий мужчина, сливающийся с обстановкой холла, застыл с трубкой в руке, разинув рот, услышав новость, что он, после многих лет забвения, награжден Нобелевской премией.

Репортер продолжает:

— Да, я получил предварительное известие из Стокгольма — что вы и Томас Эдисон разделили премию за 1915 год. Двадцать тысяч долларов каждому. Что вы можете сказать?

— Томас Эдисон?

— Да? Слыхали про Томаса Эдисона? — хихикает репортер.

Я не снисхожу до ответа, зато предвижу проблему. Нобелевский комитет кое-чего не продумал.

— Нам предстоит разделить премию? — спрашиваю я.

— Так сказано в предварительном сообщении.

— Тогда вот мой комментарий, — я отворачиваюсь от суеты в темноту телефонной будки. — Меня еще официально не уведомили об этой чести. Я полагаю, честь оказана мне в признание открытия, о котором я объявил некоторое время назад — относительно передачи электроэнергии без проводов. Это открытие означает, что возможно добиваться электрических эффектов неограниченной мощности и интенсивности, так что передачи возможны не только для удовлетворения всех потребностей на Земле, но и для создания эффектов космического масштаба. Мы лишим океан его ужасов, осветив небо, чтобы избежать столкновений судов и других катастроф, вызванных темнотой. Мы сможем извлекать из океана неограниченное количество воды для орошения пустынь и засушливых регионов. Таким образом, мы сделаем плодородной почву и получим сколько угодно энергии от Солнца. Предполагаю также, что все сражения, если они не прекратятся, будут вестись электрическими волнами, а не взрывчаткой.

Слова текут непрерывным потоком. Признание! Наконец-то!

— Нет. — Я останавливаю себя. — Я впервые слышу об этом. Я мог бы назвать дюжину причин, по которым мистер Томас Эдисон заслуживает Нобелевской премии, хотя не знаю, за какое именно открытие комитет решил присудить ему эту награду.

Я снова умолкаю, чтобы перевести дыхание.

— Не уверен, что готов поверить этой новости до официального уведомления. Спасибо за звонок. — Я вежливо прекращаю разговор, вешаю трубку и возвращаюсь к себе в номер.

— Не уверен, что готов поверить, [19]— снова повторяю я.

Я верю каждому слову, сказанному репортером. Я плыву по коридорам отеля на маленьком светящемся облачке.

— Доброе утро. Доброе утро, — я улыбаюсь всем встречным.

Вернувшись в номер, я составляю в уме список прежних нобелевских лауреатов, удостоенных этой чести за развитие тех или иных моих патентов. Список не из коротких. Конечно, я поверил репортеру. Я заслужил Нобелевскую премию.

Но есть проблемы. Приз неуравновешен. С одной стороны — двадцать тысяч долларов, которые мне очень нужны. Но с другой стороны — извинения, оправдание экономной раздачи призовых денег. И Эдисон. Двадцати тысяч долларов хватит на лабораторию. Но Эдисон. Я не могу делить с ним приз. Сидя на кровати, я разрываюсь надвое, прямо посередине. Я наблюдаю, как изнутри выплывают две половинки странной формы, неуклюжие, неуравновешенные, почти увечные. Птенец? Кожа еще мокрая, пупырчатая, но это штука так грохочет и колотится, куда там птенцу. Сердце? Возможно. Мое сердце? Да. Да. Я начинаю узнавать его. Я никогда его раньше не видел, но вот оно, мое сердце, и вот что с ним сталось.

Сообщение оказалось ошибочным. По-видимому, Нобелевский комитет передумал, и 14 ноября 1915 года Нобелевская премия в области физики была вручена У. Г. Брэггу и его сыну У. Л. Брэггу за использование рентгеновских лучей при исследовании кристаллической решетки, а не мне.

ГЛАВА 14

Поскольку мы не участвуем в разделе имущества мистера Теслы, мы не имеем возможности снабдить вас запрошенными сведениями.

Искренне ваш,

Джон Эдгар Гувер, Директор Федерального Бюро Расследований

— У-умм.

На стук Луизы отвечают только приглушенным «у-умм». Она принимает его за разрешение войти. Он сидит в своем единственном кресле, без ботинок, подогнув под себя длинные ноги — изящный усталый кузнечик.

— Здравствуйте!

Она останавливается в дверях, не решаясь нарушить его уединение. Он медленно поднимает голову, отворачивается в сторону, вместо того, чтобы приветствовать ее прямым взглядом. Вероятно, он за обедом съел что-то несвежее. Щеки потускнели, набрякли, как тяжелые грозовые облака.

— Здравствуйте, — отзывается он и смотрит на нее, словно удивляясь, неужели ей больше нечего делать.

— Я принесла ваши полотенца.

На самом деле она пришла спросить его, не хочет ли он встретиться с Артуром. Ей кажется, что если познакомить Артура с мистером Теслой, им найдется о чем поговорить. Плюс это хорошее оправдание, чтобы еще раз повидаться с ними обоими.

— Хорошо. Вот туда, и хорошо, — говорит он, указывая пальцем, дрожащим, как ветка в бурю.

Луиза складывает полотенца на столик и отступает, прижимается спиной к дальней стене, разглядывая его.

— Вы нездоровы? — наконец спрашивает она. — Вам нехорошо? Я могу позвать врача.

Он не отвечает. Вместо этого он обращает взгляд к потолку, уставившись на что-то, чего она прежде не замечала. Там, на карнизе, протянувшемся вокруг всей комнаты в двух футах от потолка, примостилась птица — пестрый голубь. Он забился в самый угол.

— О, — говорит Луиза, как будто он не видит птицы, не видит, что голубь уже выпачкал стену. Он, верно, довольно давно сидит на этом карнизе. — Хотите, я попробую его поймать?

Мистер Тесла, приткнувшись головой к ручке кресла, глядит на Луизу, не отвечая ни «да» ни «нет». Он глядит на нее так долго, что ей начинает казаться, что ее тело сливается с косяком двери и стеной. Он смотрит прямо сквозь нее, как будто ее здесь и нет. Птица пролетает по комнате и опускается на столик у кровати.

— Мистер Тесла, — спрашивает Луиза, — если бы была машина, которая могла бы перенести вас в будущее, вы бы согласились?

— Ох, опять об этом… Будущее, — говорит он.

Облака собираются за окном, будто он — магнит, притягивающий их, натягивающий на себя и ненастье, и стену за спиной у Луизы, как одеяло.

— Думаю, я там уже бывал, — наконец очень тихо отвечает он. — Вот. — Он указывает на свою стену из ящиков. — Здесь была одна дорога, а здесь была другая. — Он смотрит теперь не на Луизу, а в окно. — Я думаю, вы скоро увидите, что я имел в виду. Большой взрыв… Мы выбрали не ту дорогу, милая.

— Вы побывали в будущем? — спрашивает Луиза.

Он смотрит на нее из-под руки.

— Нет. На самом деле, нет. — Тут мистер Тесла распрямляет ноги, как будто он сыт по горло разговором на эту тему. Он встает и шагает через комнату в одних носках, без прежней бодрости. — Простите. Мне нужно пойти накормить птиц.

— Разве вы сегодня еще не ходили?

— Ходил, но Ее там не было. Надо еще раз.

— Кого? — спрашивает Луиза.

— Моей птицы, — отвечает он и стискивает зубы, рассматривая Луизу.

— Вы плохо выглядите. Вы уверены, что вам стоит выходить?

Он достает из одного шкафчика пакет арахиса.

— Они будут ждать меня.

— Я могла бы сходить с вами после смены.

— Нет, — отвечает он с удивляющей Луизу твердостью.

Мистер Тесла надевает ботинки, пальто и шляпу, подхватывает пакет с орехами и, не сказав ей больше ни слова, выходит, оставив Луизу одну в своем номере.

Она стоит с минуту, решая, не нужно ли его проводить. Он выглядит слишком слабым, чтобы выходить в одиночку.

Зеркало над туалетным столиком отражает дверь, приоткрытую в коридор. Отражение создает еще один коридор, зеркальный коридор, протянувшийся за стекло и сквозь боковую стену отеля, как тайный ход через Тридцать пятую улицу.

В этот момент слышится тихое шуршание. Так шуршит мышь или белки, живущие в стенах у нее дома. Луиза оборачивается, наполовину ожидая увидеть какую-то зверюшку, прогрызшую нору из коридора. Она ошибается. Там никого нет. Она ждет и слушает.

Шорох раздается из-за стены между номером мистера Теслы и соседним, номером 3326. Луиза подходит к стене и вслушивается. Кладет на нее ладонь и ощущает легчайшую дрожь, а потом снова слышит звук — очень-очень тихий. Она испуганно отступает назад, всматривается в стену, ждет, что будет. И вот, не более чем в шести дюймах от ее лица из стены высовывается наконечник бурава, просверливший дырочку — маленькую дырочку в комнату мистера Теслы. Сверло исчезает, и вместо него показывается толстый розовый палец, прочищающий отверстие от мусора. Кончик пальца торчит из стены, и Луизе приходит в голову схватить его, как свиной хвостик. Мысль, что кто-то шпионит за мистером Теслой, приводит ее в ярость. То есть кто-то кроме нее. Она ведет ладонью по стене, готовая сграбастать палец, но тут он втягивается обратно в 3326. Она припадает глазом к дырке и смотрит в нее. И ее взгляд натыкается на ужасное зрелище: маслянисто-блестящий, подергивающийся глаз смотрит на нее из-за стены.

Вопль, зажатый в животе, рвется наружу, но Луиза не из визгливых девиц. Волна здравого смысла, как спасательный круг, подхватывает ее. Она снова бесшумно припадает к стене. Начинается ливень, капли стучат, бьют по подоконнику. Она чувствует, как кончается кислород. Луиза пятится к двери, не отрывая глаз от стены, и стремительно разворачивается, чтобы выскочить из номера. Заперев за собой дверь, она бросается бежать по коридору — на сей раз настоящему.

«Надо найти мистера Теслу», — думает Луиза. Ее тележка со всеми принадлежностями уборщицы, включая «защитный луч», осталась между номерами 3326 и 3327. Если мимо пройдет коридорный, у нее будут неприятности. Она еще убрала не все комнаты, а времени почти пять часов. Люди начнут возвращаться в отель и переодеваться к обеду. Они найдут неубранные постели и брошенные на пол использованные полотенца. Луизе, пожалуй, все равно. «Я должна найти мистера Теслу, — опять думает она. — Может, я успею перехватить его еще в отеле». Она откатывает свою тележку за лифтовую шахту и оставляет там. И спускается на лифте на террасу.

Вот-вот начнется ледовое шоу. Несколько танцовщиц в служебном помещении готовятся к выступлению, делают гимнастику, приседания, прыжки. Красивые женщины на коньках возвышаются над Луизой. Сегодня они в костюмах лебедей. На них очень короткие юбочки с бахромой из белых перьев. Юбочки шелестят на добрых полтора фута над коленями. Луиза протискивается между танцовщицами, тюль и перья шуршат по ее плечам. Одна танцовщица исполняет плие, красиво выгнув руки над головой. Она распахнула крылья — каркасы с перьями, укрепленные за спиной. На мгновенье ее крылья загораживают Луизе дорогу. Засмотревшись на костюмы, она натыкается прямо на официанта, несущего огромный поднос чуть ли не с полным набором солонок и перечниц, принадлежащих отелю «Нью-Йоркер». Поднос с грохотом летит на пол, солонки раскатываются во все стороны. Он оборачивается взглянуть, кто его сбил, по лицу, по венам от шеи растекается вулканическая лава. Одного взгляда Луизе более чем достаточно. Она ныряет в море волны белого тюля, под лебедей, и поспешно отступает под прикрытием костюмов. Ей удается сбежать. «Нужно найти мистера Теслу», — думает она.

Она добирается до вестибюля. Гроза уже бушует вовсю. Небо раскалывается от грома и молний. Рабочие снимают украшения с рождественского дерева. Они стоят на шатких лесах и стремянках. Их движения, как движения пауков, выражают некоторое пренебрежение к отсутствию земли под ногами.

Мистера Теслы в вестибюле нет. Она выбегает на улицу, но там льет как из ведра — она ничего не видит. Вернувшись в вестибюль, она надеется, что гроза остановила его, что он еще где-то в отеле.

Закусочная «Под фонарем» — один из ресторанов отеля, расположенный на юго-восточной стороне. Зал в это время почти пуст. Две стены состоят из сплошных окон, и Луиза видит, как хлещет по стеклам дождь. Внезапная вспышка молнии освещает зал, и она, наконец, замечает его, стоящего у окна и глядящего на грозу. Сутулый, немного взъерошенный старик в обветшалом костюме — призрак с запавшими щеками, в шляпе, с пакетом арахиса в руке, зачарованный грозой.

В зале тепло, и ее кожа покрывается испариной от жара посудомоечной машины. Она открывает рот, чтобы позвать, но рот так и остается открытым, не выпустив ни звука, будто она сама — исследователь, впервые наблюдающий редкостное животное в естественных условиях. В зале тихо. У окна стоит Никола Тесла. Положив арахис на подоконник, он поднимает руки, прижимает ладони к стеклу, так что его тело образует букву «Т», она выглядит символом победы, как будто его имя записано молниями, как будто электрический заряд пульсирует во всем его теле.

Из кухни в ресторанный зал выносят в тазу свежевымытое столовое серебро и с ужасающим звоном ставят его на прилавок. Мистер Тесла оборачивается на шум, опускает руки.

— Луиза, — очень ласково говорит он. — Какая великолепная гроза. Вам нравится?

— Мистер Тесла, за вами кто-то шпионит.

Она произносит это спокойным голосом.

— Кто? Вы? — недоумевает он.

— Нет. Кто-то из соседнего номера. Они просверлили дырку в стене, как только вы вышли.

Он смотрит в пол. Он улыбается довольной улыбкой, как будто давно ждал этой новости.

— Дырку в стене? Ага! Эти. Я так и думал, что они, в конце концов, явятся.

— Кто это?

— ОСС, [20]а может, ФБР. Возможно, даже немцы. Точно не знаю. — Он скребет в затылке, уставившись на лампы над головой. — Я рассчитывал, что они появятся, — говорит он, улыбаясь. — Так. Они верят в мои изобретения. — Он снова улыбается, словно это известие оправдывает победную осанку, которую он принял минуту назад. — Зачем бы им иначе приходить? Зачем еще, Луиза? Если я, как они говорят, шут, если я — сумасшедший ученый и они считают, что мои изобретения не будут работать, зачем тогда тратить силы на такого старика?

Она качает головой.

— Спасибо вам, Луиза. Это отличная новость. — Он отворачивается, тут же забыв о ней.

Она стоит у прилавка и смотрит ему в спину. Освещенный со спины, мистер Тесла похож на огромный странный рубильник. Пока она глазеет, он проскальзывает мимо нее в открытую дверь, прямо в грозу, и исчезает в направлении парка, промокший насквозь, улыбаясь буре.

ГЛАВА 15

Мы учимся на поражениях, а не на успехах.

Брем Стокер. Дракула

Пустырный Остров — вовсе не остров. Просто на нем чувствуешь себя как на острове. Груда мусора, осеняющая собой Джамайка-Бей, от самой авеню Флэтбуш. Улицы превращаются в грязные дорожки, большей частью прячущиеся среди тростника и морского овса. Таков был вход на Пустырный Остров, где, пока несколько лет назад городские власти не покончили с ним навсегда, там еще жили несколько семей — изолированная община, зарабатывавшая на жизнь уничтожением домашних отбросов.

В Нью-Йорке что ни день умирают сотни животных — собак, кошек, лошадей, подвальных крыс — и их трупы обычно доставлялись на Пустырный Остров вместе с прочим мусором. Так что эту местность прозвали Бухтой Дохлой Лошади. Обитатели острова собирали кости и мусор, извлекали из них все, что могло пригодиться, и строили из этого свои дома. Остатки закапывали для удобрения, мазут и нитроглицерин — на старой фабрике, когда-то стоявшей на южном берегу Пустырного Острова.

Автобус проезжает через новый мост Марин-паркуэй, и Уолтер прижимается лицом к стеклу, любуясь на Пустырный Остров, восхищаясь его былым смирением, способностью сделать из мусора что-то полезное — почти как у Азора. Он слышит гудение. Возможно, это колеса автобуса гудят на металлическом покрытии моста. Возможно, это его совесть. Он не сказал Луизе, куда отправился. Она, конечно, думает, что он еще спит, как всегда спал после ночных дежурств в библиотеке. Но Уолтер не спит. Спать ему хочется, это верно, он ведь проработал всю ночь, но вместо отдыха Уолтер доехал по линии «Би-эм-ти» до бульвара Рокуэй и сел на автобус, который теперь везет его через мост Марин-паркуэй к Фар-Рокуэй, к крошечному аэродрому в Эджмере, где он собирается встретиться с Азором и Артуром. Азор обещал вернуть его обратно к следующей смене.

«Вспомни того, кого я забыл» — песенка Эла Дабина и Гарри Уоррена засела у Уолтера в ушах. Она повторяется и повторяется под шум колес. Она переносит Уолтера в 1911-й, за двадцать два года до того времени, когда была написана.

Очередь в тот день, 23 мая, должно быть, занимали с шести часов утра. Уолтер встал в хвост за несколько минут до девяти — часа, назначенного для торжественного открытия Публичной библиотеки. Он-то, дурак, воображал, что первым возьмет книгу в новой библиотеке, но к его приходу очередь протянулась вдоль всего здания и уходила в Брайант-парк. Утро было теплым, и розовые лепестки магнолии, вишни и кизила в парке втоптали в бурую грязь. Уолтер слышал сладкий запах умирающих цветов. Он занял место в очереди, пристроился в тени надземки Шестой авеню и надеялся, что все книги не разберут к тому времени, как он переступит порог.

Уолтеру тогда шел двадцать первый год, он жил дома, читал Жюль Верна, валял дурака вместе с Азором, потакал своему возрастающему увлечению почтовыми голубями и зарабатывал, сверля дыры для водопроводной компании.

Очередь продвигалась через Брайант-парк так медленно, что Уолтеру казалось будто он целые геологические эпохи проползает через Нью-Йорк на брюхе. Индейцы, Джордж Вашингтон. Брайант-парк был прежде кладбищем бедняков. Уолтеру виделись груды грудных клеток под тонким слоем земли. Солдаты Федерации. Призывной бунт. Кристал-Палас. А клочок земли такой маленький. Через час Уолтер дополз до парадного крыльца библиотеки и прошел между львами. Р-р-р!

Внутри высокие потолки атриума подчеркивали его рост — или недостаток роста. Но библиотека была единственным местом, где он не прочь был почувствовать себя маленьким. Ему даже хотелось бы стать еще меньше, маленьким как мышка. Тогда он мог бы пробраться на все семь этажей закрытых хранилищ, неторопливо вгрызаться в книги, откусывать по кусочку от каждой страницы. Он поднялся по широкой каменной лестнице на третий этаж, к главному каталогу и читальному залу. Очень ласковая женщина приняла у него заявку на жюльверновский роман «Вверх дном». Он уже читал эту книгу, но перед бесчисленными карточками каталога растерялся и не смог решить, что же ему хочется прочитать.

Перед бесконечными стойками каталога Нью-Йоркской публичной библиотеки, как на берегу океана, мысли улетучивались из головы. В конце концов Уолтер решил выбрать что-нибудь знакомое. То есть он так думал. Когда через несколько минут ему принесли книгу, она оказалась какой угодно, только не знакомой. Он занял место в читальном зале — зал был больше целого городского квартала — и открыл титульный лист. Действительно, вверх дном! «Sans Dessus Dessus» — значилось на титульном листе. Уолтер переворачивал страницу за страницей, пытаясь разобраться в бессмыслице, открывавшейся ему. Тут были все старые друзья Уолтера — A, E, S, T, D, Y, U, N, Z и H, — но как будто руки у них росли из шей, позвоночники тянулись вдоль левой ляжки, глаза смотрели из дыр на ладонях, а ступни росли на макушках, неуклюжим подобием кроличьих ушей. Абсолютно ничего не понятно. Уолтер перевернул несколько страниц, пытаясь выжать смысл из французского текста, но вскоре принялся просто разглядывать читальный зал.

Читатели, сжимающие книги в твердых переплетах, наполняли пространство. Иные спотыкались, зачарованные высотой потолков настолько, что забывали смотреть под ноги.

— Вы знаете французский? — спросила она.

Уолтер уставился перед собой.

— Угу, немножко, — ответил он.

Почему он соврал? Он соврал потому, что она была красивая. Девушка, сидевшая прямо напротив Уолтера за читальным столом, рассматривала книгу у него в руках.

— Хм-м, — сказала она. — Французский…

Как будто в этом было что-то любопытное или подозрительное, или просто она знала, что он солгал. Может быть, она подумала, что он часто приходит в публичные библиотеки и пытается произвести впечатление на девушек, притворяясь, будто читает французские романы. Он присмотрелся к пачке книг на столе рядом с ней. «В поисках ацтеков: путевые заметки», «Геология Аппалачей» и «Волшебник страны Оз» Л. Фрэнка Баума.

— А вы, надо понимать, знаете ацтекский? — спросил Уолтер.

Она без запинки отозвалась:

— Ии. Тала майзи круппор кала хазалайд.

Она с каменным лицом обронила с губ последнее ацтекское слово. Уолтер представления не имел, настоящее или нет. И не знал, как ответить. Он даже не знал, существует ли вообще ацтекский язык. Воздух между ними сгустился. Она ждала реакции Уолтера. Он рассматривал ее черные волосы, закрученные в свободный круглый валик. Одна прядка выбилась из прически и свисала ей за ухо. «Ее ухо», — думал он. Оно было удивительным, как крошечная младенческая ладошка, неотразимым. Она наблюдала за ним, и Уолтер решился:

— Агг, сулеп канту фламмафламма ваину.

Полная чушь, с самыми лучшими намерениями. Он ждал, пройдет или нет.

— Вот именно, — сказала она и улыбнулась, как будто открыла ворота секрету, сдала неприступный город. — Я знала, что вы меня поймете.

«Фью! — подумал он. — Фью!»

— На самом деле я мало читаю, — сказала она. — Просто подумала, что мне может понравиться тот, кто читает много. Понимаете?

Уолтер онемел.

— Меня зовут Фредди, — сказала она.

«Конечно!»

Фредди, точнее Виннифред, вызывала беспокойство. Она захватила его. Уолтер считал, что она из высшей лиги, но счастливые — для него — обстоятельства заставили Фредди взглянуть на Уолтера по-другому. Ее сердце недавно испытало разочарование неким молодым человеком по имени Чарлз. Чарлз обладал многим: темными волосами, здоровьем, любовью к собачьим бегам, холодным темпераментом. К счастью для Уолтера, он ничего этого не имел. «Уолтер, — говорила она иногда изумленно, — ты такой добрый», будто доброта была редким сюрпризом. Фредди было восемнадцать, когда они с Уолтером познакомились в библиотеке. Она к тому времени встречалась с восемью ухажерами (по одному на каждый день недели, плюс утреннее свидание в субботу) и откровенно признавалась Уолтеру: «Мне нравятся мужчины». Но очень скоро между ними выросло что-то быстрое и яростное, что-то вроде тела, извивающегося в джутовом мешке. Она отменила все остальные свидания. Ей нужна была его доброта, а ему нужна была она вся.

Фредди склонялась к самому его уху и шептала: «Уолтер, Уолтер, Уолтер» — потому что им было что сказать друг другу, но для этого не было слов. Странные дела творились, когда Уолтер и Виннифред сходились вместе — дела, которые требовали внимания, которые намекали, что вселенная пытается сказать им: «Не принимайте этого слишком легко».

Их восемьдесят шестое свидание (Уолтер, кажется, все еще не веривший, что эта уверенная красота была рядом с ним, вел счет черточками в маленьком блокноте) застало Уолтера с Виннифред за обычным занятием — они обходили по периметру остров Манхэттен. Во время этих прогулок Уолтер по-настоящему полюбил ее. Эти прогулки совсем не походили на прогулки с Азором, потому что Азор в поисках сокровищ всегда упирался взглядом в землю. Фредди смотрела вверх, вниз, направо, налево. Она замечала вещи, которые большинство людей не замечает, и он был счастлив, что именно ему она указывала на своим маленькие диковинки: «Взгляни на тот голубой пакет, запутавшийся в прутьях забора, Уолтер» или «Смотри, как плывет небо в этих лужах!»

Ничто не было слишком мелким, чтобы удивить ее, и, когда Уолтер бывал с ней, грязный город наполнялся маленькими сокровищами.

— Твоя щетина как крошечный лес, — говорила она, когда Уолтер прижимал ее к себе. И у Уолтера дрожали колени.

В свое восемьдесят шестое свидание они прошли от самого причала у ее дома на Пятьдесят третьей улице до Чэмерс-стрит. Что именно случилось потом, трудно определить — возможно, забытая трубка или искра от керосинки, газеты так и не уточнили — так или иначе, пожар начался на фабрике Джозефа Сталлинга, поставщика «Лучших фейерверков для патриотичных американцев», и подобного фейерверка не знала история Америки. Нижний Манхэттен рокотал и вспыхивал волшебной силой такого количества пушечного пороха. Все дети из Бруклина, Куинса и Нью-Джерси взобрались на крыши или прижали носы к окнам, чтобы полюбоваться распускающимися зелеными цветами, алыми китайскими драконами и лиловыми колесами, взрывавшимися одновременно. Уолтер с Фредди из безопасного местечка на дальнем конце пирса, обнявшись, наблюдали огненное действо, изучая отражения взрывов в темной воде вокруг них. Шоу продолжалось больше часа, поскольку добровольные пожарные дружины, прибывшие на пожар, ничего не сумели сделать. И Уолтер понимал, что это знамение, возможно, недоброе, но Уолтеру было все равно, даже если ему предстояло прожить жизнь, сгорая, и сгорая, и сгорая, и сгорая. Он попросил Фредди выйти за него замуж, и небо взорвалось оранжевым и зеленым, лиловым и алым, когда она сказала ему: да, она будет его женой.

День венчания был отмечен короткой утренней церемонией в церкви Троицы, после чего гостям предложили прогуляться вместе с новобрачными по улицам Манхэттена, через Бруклинский мост, где вся компания села на трамвай до Проспект-парка.

— Уолтер, смотри, из-под стальных колес вылетают искорки!

Молодожены отлично провели день, танцуя в Концерт-грув под музыку оркестра Уильяма Нолана.

— Ты заметил, что у того, который играет на укелеле, усы разные?

К великой досаде Уолтера на венчание были приглашены все восемь отставных ухажеров Фредди, и все они приняли приглашение, надеясь в последнюю минуту отыграть любовь Фредди. Однако Уолтер, осторожный новобрачный, не дал ей шанса принять предложение другого партнера, протанцевав с ней от полудня до десяти минут шестого, когда Нолан объявил последнюю песню перед закрытием. Фредди пришлось ограничиться улыбками, которые она посылала старым приятелям через весь зал, пока Уолтер кружил и кружил ее, а она запрокидывала голову. Он надеялся, что у нее в глазах все пойдет кругом, и она ничего не сможет разглядеть, кроме него.

А потом эрцгерцог Фердинанд был убит по приговору «Черной Руки», и Австро-Венгрия объявила войну Сербии, и, поскольку Россия была союзницей Сербии, Германия присоединилась к Австро-Венгрии, Франция заключила договор с Россией, Британия объединилась с Францией, Италия, единственная из наций, проигнорировала все договоры и союзы, и Соединенные Штаты выразили недовольство действиями германских подводных лодок, угрожавших коммерческому судоходству. Первая мировая раскрутилась и засосала в свой водоворот отчаянно сопротивлявшегося Уолтера, выбросив его на европейский фронт далеко от жены.

Уолтера и других солдат его отделения погрузили на борт такого большого и длинного судна, что его днище подбрасывало одновременно на трех десятках волн. На время двухнедельного плаванья Уолтер сумел укрыться. Он забился в тайник под трапом, и там мог без помех пробиваться сквозь любопытную книгу, которую читал в то время — «Тристрам Шенди» Лоуренса Стерна.

Многое в этой книге казалось Уолтеру вполне разумным, хотя написана она была между 1760 и 1767 годами. Она точно передавала многие чувства, которые он пережил в армии на борту огромного как город судна, уносящего его к тому, в чем он без сомнения видел верную смерть. Он все время думал о Фредди, вел разговоры с отсутствующей женой, забывая о присутствующих рядом людях. Он старался заметить на судне те чудесные мелочи, которые разглядела бы она. Он старался замечать мелкие подробности, но у него не было ее искусства, и он держался более обыденных вещей. «Что ты ела на обед, милая?» — спрашивал он, воображая кушанья, которым посчастливилось коснуться горла Фредди. Он не завел друзей среди других солдат. Его Нью-йоркский акцент и что-то в наклоне его хрупких плеч делало его непопулярным среди вскормленных на говядине и кукурузе ребят, преобладавших в части.

Одиночество Уолтера было наконец нарушено, когда он разговорился с Геши — солдатом из Омахи, подумать только! Геши любил аэропланы и умел отличить «Кертисс JN-D4» — он звал их «Дженни» — от «Ленинга М-8» по звуку двигателя. Он все высматривал «Кертисс F-5L» — флотские аэропланы, умевшие садиться на воду. Уолтер нисколько не интересовался авиацией, но он позволял Геши рассказывать об аэропланах, а потом Геши день за днем терпеливо выслушивал точнейшие описания оттенка ее волос, или как беззвучно шевелились ее губы, когда она читала, и какими веснушками усыпаны ее плечи, и как, если он приносил ей цветы, она всегда анатомировала один из них, отрывая лепестки, чтобы разобраться во внутреннем строении. Эти разговоры оживили и Геши, и Уолтера. Ради них ровно на час в день Уолтер отрывался от размышлений над страницами 33 и 34 в своем издании «Тристрам Шенди», на которых скончался герой Стерна, бедный Йорик, и Стерн отметил его кончину, залив черной краской страницу 33 и — на ее обороте 34 — двумя сплошными прямоугольниками, которые, как втайне считал Уолтер, соединялись сквозь бумагу, создавая дыру во времени, надгробие в томе, столь же бесконечном, как могила, углубляющаяся в ничто и еще раз в ничто.

Уолтер упирался мутным от морской болезни взглядом в эту страницу, в уверенности, что без поддержки других солдат, его боеспособность, и без того невеликая, скоро исчерпается, и эта черная дыра, эта страница, станет его концом.

Когда судно входило в порт, Уолтер стоял у борта с горбом вещмешка за спиной. Он был одним солдатом из миллионной армии. Зеленая солдатская масса на палубе сбилась так плотно, что ряды сливались и щетинились в едином движении, как мохнатая спина гусеницы. Колени Уолтера ослабли и плохо держали. Он сутулился. Он то и дело глубоко вздыхал, и воздух каждый раз обжигал ему грудь. Колышущаяся толпа продвигалась к сходням, и ему ничего так не хотелось, как остаться здесь, на борту судна, которое возвращалось в Америку, но его увлекал напор солдат, которым по большей части смертельно наскучило плавание, и они запросто затоптали бы всякого, кто встал бы у них на пути к твердой земле.

На суше солдат разбили по разным загонам, прогоняя мимо чиновников, выкрикивавших: «Номер?», а потом: «Фамилия?» Он не был трусом, просто он был влюблен. И здесь, в человеческой массе, Уолтер сдался перед судьбой и поверил, что никогда не вернется домой к жене. Армейские порядки почти убедили Уолтера, что он уже умер и попал в ад.

— Номер?

— ЮС55231082, — ответил он.

— Имя?

— Уолтер Дьюэлл.

Он подвергся рутинному опросу, вплоть до последнего вопроса: «Печатать умеешь, солдат?»

— Печатать?..

Он с трудом понял вопрос. Буквы? Да, он умел печатать, мать научила его, когда ему было девять. Он печатал только указательным и средним пальцем, но этими четырьмя работал стремительно. Он решил, что не понял вопроса. Из открытого рта не раздалось ни звука.

— Ладно, дальше, — буркнул вопрошавший.

Но Уолтер не двинулся с места. Он застыл, вспоминая, как сидел на кухне в доме на Одиннадцатой авеню, в котором родился. Мать подрабатывала, печатая письма на машинке, которую они с отцом Уолтера спасли из разорившейся газетной реакции. Это была модель «Шольс и Глидден» — из черного металла, украшенная золотыми цветами и птицами, хотя некоторые накладки успели отвалиться. Уолтер вспоминал, как сидел у матери на коленях. У него самые кончики пальцев торчали из рукавов свитера, и он клал их на материнские пальцы, а она печатала. Понемногу он так хорошо запомнил клавиши, что попросил, чтобы она завязала ему глаза полотенцем и испытала его.

— Напечатай «часы», — велела она.

Это было слово с ловушкой — для него требовалась только левая рука.

— Проходи, солдат.

— Я печатаю. Да, я печатаю, — сказал Уолтер, напрягая голову, шею, голосовые связки, чтобы пропищать ответ из ведра своей каски.

— Печатаешь?

— Да, сэр.

— Выйди из строя, солдат. Через этот проход к тем воротам, оттуда будет транспорт на базу. Получишь приписку.

— Да, сэр.

И Уолтер ушел, не оглядываясь. Он боялся, что если покажет, как он счастлив этим назначением, армия заберет его обратно. Он потупил глаза. Он не смотрел на других солдат, которых загоняли в грузовики, направлявшиеся на фронт. Он не оглянулся на Геши. Вина якорем засела у него в животе. Солдатам раздавали винтовки. Их отправляли в бой, а Уолтер, волей случая, избежал гибели, отвращенной длинными тонкими пальцами, рукой матери, протянувшейся с небес. Он спасся.

В городке было не больше тысячи жителей, и все они проявляли полное равнодушие к американским солдатам и к самой войне. Большинство мужчин и женщин работало канатчиками. Вокруг городка тянулись бесконечные поля конопли, выраставшей до чудовищной высоты — десять, одиннадцать, даже двенадцать футов. Осенью, сняв урожай, горожане проводили зиму на фабрике, превращая конопляное волокно в веревки и канаты для продажи флоту. Именно здесь, в двадцати милях от Лиона, американская армия расположила административный корпус. Достаточно далеко и неприметно, легко замаскировать. А это было важно, потому что работой Уолтера, еще четырех писарей и одного офицера было печатать все до одного приказы: каждый призыв к наступлению, отступлению, атаке, организации медицинской службы, диверсиям на железнодорожных путях, снабжению продовольствием, освобождению пленных, уничтожению командного состава противника, принятию капитуляций и даже к тому, чтобы ничего не делать. Все, вплоть до заказа на десять ящиков консервированной свинины, должно было печататься под копирку в трех экземплярах и отсылаться в Америку, где все это копились в комнате, заполненной металлическими ящиками.

К прибытию Уолтера все писари проработали уже по семь месяцев. Двое рядовых ходили в соломенных шляпах вместо положенной формы. Имелась маленькая книжная полка с картонной табличкой:

БИБЛИОТЕКА ЛАРРИ

Самообслуживание.

5 ц. в неделю за книгу или десять сигарет.

Книги возвращать — Паволек, это к тебе относится!

На полке Уолтер нашел «Идиота» Достоевского рядом с пухлой книжицей под названием «Дворец женщин» — творением некого Тада Блэка. Кроме того, имелось подборка «Сетади ивнинг пост», «Журнала домохозяйки» и сборник рассказов Эдгара Алана По.

Солдаты, оказавшиеся вместе с ним среди конопляных полей Франции, были чудаками различного рода. Это относилось и к офицеру-шифровальщику Горацию Кросби, мечтавшему в один прекрасный день соорудить потрясающе необычный плавательный бассейн для калифорнийской клиентуры. Штат административного корпуса составляли книжные черви, любители наблюдать за птицами, разгадыватели кроссвордов и один миколог, регулярно собиравший обильный урожай изысканных грибов в роще за конторой и жаривший их для рядовых в местном масле.

Контору наполняло щелканье пальцев по клавишам то и дело ломавшихся машинок. Мужчины печатали быстро и сдабривали служебные обязанности более приятными занятиями: плавали в ручейке, на котором поставили запруду, читали, спали и ежедневно писали домой женам. Уолтер держался «Тристрам Шенди». Книга была очень длинная, и между работой и чтением Уолтер думал о Фредди и вымучивал стихи, которые записывал, чтобы развлечь ее. Одни патетические, другие смешные. Вот одно из них:

В лесной глуши или в пустыне дикой

Сойдутся вновь влюбленные сердца.

Их крови гул туманною сиреной

Зовет всех одиноких — надейся до конца!

А вот другое:

Великий мастер — пивовар,

И не дерет за свой товар.

А виски — скажем прямо —

Поруха для кармана.

На виски я не разорюсь —

Я пивом допьяна напьюсь.

Не думайте, что я небрит,

Мне пена щеки серебрит.

Пусть пузырьки в носу бурлят весь день —

Мне носом пузыри пускать не лень!

Лишь только пересохла глотка,

Долой летит тугая пробка!

Берет тоска — пивко хлебай,

И птицей в небеса взмывай!

Так что война шла мимо Уолтера, и он почувствовал себя вполне счастливым, когда в ноябре 1918-го в Компьенском лесу подписали мирный договор, и его отпустили домой к Фредди с коллекцией сомнительных стишков и парой парижских шелковых чулок в вещмешке.

Он стоял перед дверьми их дома. Он столько раз представлял, как это будет, и всегда по-разному. Она будет спать на диванчике, и он склонится, чтобы разбудить ее поцелуем; или она будет стоять у раковины, а он устроит ей сюрприз — обнимет сзади.

Но теперь, когда дошло до дела, он пришел в ужас при мысли, что сейчас увидит ее. Он стоял перед дверью. Постучать? — думал он. Два года — немалый срок, как бы часто не писал письма. После мгновенья колебаний Уолтер решил не стучать. Он вошел в их дом, и, словно жар, ждавший только притока кислорода, чтобы вспыхнуть, Уолтер с Фредди сожгли друг друга дотла, до костей.

Уолтер скоро вернулся на работу в водопроводную компанию, а Фредди почти сразу узнала, что она беременна. Он пришел в восторг, но не прошло и семи с половиной месяцев, когда он, вернувшись с работы, услышал сверху спокойный голос Фредди, сказавшей, что им надо поговорить.

— Вызови врача.

Она медленно выговаривала слова. Она сидела в кресле-качалке, глядя в заднее окно во двор.

— У меня начинаются роды, Уолтер. — Она обернулась к нему. — Должно быть, преждевременные. — Она сказала это шепотом.

Он опешил. Она обхватила себя руками, скрючившись от боли схватки, А Уолтер все пялился на нее, пытаясь разобраться в ереси календаря. Семь с половиной месяцев. Фредди тяжело задышала. Пот выступил у нее над губой, и стало ясно, что схватки начались не сию минуту.

— Уолтер, — отчаянно повторила она, — вызови врача.

Он все стоял, уставившись на нее, взвешивая возможности. Он мог вырвать собственное сердце и оставить его здесь с ней, чтобы она прикончила его, наступив ногой — или он мог поверить ей. Преждевременные. Она опять поморщилась. Схватки шли одна за другой. Наконец ей пришлось заорать:

— Уолтер!

Он послал соседа за врачом, а сам вернулся к ней. Фредди, пытаясь добраться до кровати, упала на пол. Ее живот, казалось, колыхался сам по себе, отдельно от нее.

— Ну-ка, обхвати меня за шею, — сказал он, поднимая ее на кровать.

Напряженный. Добрый. Он бережно расстегнул пуговицы на высоком воротнике блузки и помог ей переодеться в белую ночную рубашку. Очень скоро Уолтер заметил, что роды — куда более сложный процесс, чем ему представлялось. Ночная рубашка, которую Фредди скомкала между ногами, стала ярко-красной от крови.

— Уолтер, — сказала она.

Он не ответил.

— Что-то не так.

Уолтер смотрел на нее. Все время, что они провели врозь, он не отделялся от нее. Два года за морем она оставалась частью его. До сих пор. То, что творилось сейчас с ее телом, пугало его.

Она отделялась. Она становилась собой, отдельной, одной, без Уолтера.

— Пожалуйста, — сказал он, — не надо.

Ему почудилось, будто она хочет в чем-то признаться, объяснить, почему ребенок появляется на свет всего через семь с половиной месяцев.

— С ребенком что-то не так. Я чувствую. Я…

Стук в дверь прервал ее, и Уолтер спустился вниз впустить врача. Лицо Уолтера ничего не выражало.

Доктор поднес ватную подушечку, смоченную в эфире, ко рту и носу Фредди. У Уолтера от запаха поплыла голова. Он был как в тумане. Он, сколько мог вытерпеть, смотрел на Фредди, но ему было мучительно видеть, как она корчится от боли. Он отвернулся к окну спальни. Белка сидела на подоконнике напротив и грызла что-то, а когда он опять обернулся к Фредди, эфир уже подействовал. Уолтер принес все, чего потребовал врач. Он почти ничего не говорил. Он наблюдал за ходом родов. Волосы Фредди разметались по подушке. Все случилось слишком быстро. Куда девалась его жена? Кровь выпачкала половицы под кроватью. Очень много крови. Он коснулся пятна носком ботинка. В доме казалось ужасно тихо. Откуда же так много крови? Но разве кровь вытекает из тела с таким шумом? Нет, рассудил он. Нет, без шума.

А потом кто-то закричал, но это была не Фредди, у которой голова моталась по подушке, а изо рта стекала струйка слюны. Это был ребенок.

— Ваша дочь, — объявил врач слишком спокойно, чтобы поверить в реальность происходящего.

Уолтер протянул руки и взял крошечный комочек, и ему совсем не было дела до его настоящего происхождения. Дочь, он знал это с самого начала, была его.

— Моя дочь? — спросил он у врача, как будто тот, ученый медик, мог с первого взгляда определить отцовство.

— Да. Пожалуйста, возьмите ее и заверните вот в это. Здесь что-то не в порядке.

Врач снова занялся Фредди, а Уолтер смотрел, как кровь, толстая, как боа-констриктор, вытекает из его жены. Он стоял и смотрел. Малышка закричала, и Уолтер прижал ее к себе, хоть и не знал, как это делается.

— Уолтер! — Кто-то заговорил с ним. — Уолтер! — Это была Фредди. Едва-едва — но она.

— Дай мне, — сказала она и не закончила фразы.

Он поднес ей малышку.

— Фредди. Смотри. Девочка!

Кожа Фредди была как бесцветное стекло на свету, а под ней была зелень.

Он нагнулся, держа младенца поближе, чтобы Фредди было видно, как сами собой двигаются ее ручки и ножки. Как она становится человеком. Он чувствовал тепло младенческого тельца. Доктор — так казалось Уолтеру — боролся с огромной змеей крови. Змея обвивала его. Рук уже не было видно.

— Уолтер, я должна тебе что-то сказать. Помоги мне.

— Нет, — сразу ответил он.

Он не хотел знать правду. Он сделает девочку своей, даже если она была не его. Он не верил в наказание — для Фредди или для себя. Ребенок принадлежал ему.

— Я сделаю… — сказала Фредди. — Помоги.

— Что? В чем помочь? — спросил он.

— Да, — сказала Фредди.

— Да? — в этом не было смысла. И Уолтер понял, что происходит. Он опустил голову на грудь, бережно держа малышку между ними. — Нет, Фредди.

— Я сделаю, — сказала она, но фраза оборвалась. Кровь Фредди еще стекала с кровати, а Фредди, двадцати одного года, пробыв матерью только минуту, уплыла по течению этого потока крови, от Уолтера и от своей новорожденной дочери, которую Уолтер скоро назовет Луизой.

Азор позвонил вчера ночью.

— Она готова, — сказал он. — Артур устранил неполадки. Он гениальный механик. Разбирается в вещах, о которых я представления не имел.

Уолтер оценил это заявление, прежде чем спросить:

— А в чем было дело? В альтимапластикаторе, или как там ты говорил?

— А, нет, — отозвался Азор. — В карбюраторе. — Он говорил довольно отрывисто и официально, будто где-то поблизости затаилась опасность. — Так что, если ты собираешься искать Фредди, я готов. Так мне кажется. Можем отправиться завтра, хотя мне это не слишком нравится. Я больше интересуюсь будущим, а не прошлым. И, Уолтер, — Азор шумно выдохнул, — как бы там ни было, тебе, понимаешь ли, не удастся с ней поговорить. Я тебе не позволю. Слишком рискованно. Луиза, — сказал он.

— Мог бы не напоминать, — бросил Уолтер и сменил тон на более легкий, какой может позволить себе только старый-старый друг. — Я буду у тебя, — сказал он и ничего не сказал потом Луизе. Не хотел ее беспокоить. Не хотел, чтобы она думала, что он расскажет Фредди о будущем, предупредит, что ей нельзя рожать. Он этого ни за что не сделает. Не откажется от Луизы, чтобы вернуть Фредди. Он просто хотел еще раз повидать ее, походить за ней еще день, послушать ее голос, спрашивающий торговца, много ли песка в его шпинате.

Плюс он заранее представлял, что сказала бы ему Луиза.

Плюс он вернется к ужину.

Автобус довозит его до деревушки Эджемер. Собирается дождь. С моря идет гроза, поэтому Уолтер поспешно идет самой короткой дорогой к аэродрому. Комья сухих водорослей катаются по песчаной дорожке, как перекати-поле. Уолтер проходит мимо пустого ангара, любуясь двумя-тремя самолетами, которые не перегнали на поле в Линден в Нью-Джерси, когда военные закрыли аэродром Рокуэй. Он замечает старый грузовик пожарной службы, который, судя по всему, больше помешал бы, чем помог, если бы один из самолетов загорелся.

В ангаре Уолтер хихикает. Он чувствует себя так, будто заново собирается на первое свидание с Фредди.

— Привет! — окликает он.

Серьезное лицо Азора выглядывает из-под аппарата.

— Привет!

Артур откидывается назад, чтобы взглянуть на него.

— Здравствуйте, мистер Дьюэлл! — кричит он и снова склоняется над своей работой.

— Привет, Артур! — кричит Уолтер. Он очень возбужден. — Так чем вы занимаетесь, ребята? — спрашивает он.

— Просто последняя настройка вращения парасинтезирующего акселератора. Сегодня с утра эвтронный коллектор коротило при каждом прохождении орбиты, — отвечает из-под машины Азор.

Уолтер кивает. Для него это полная бессмыслица, но ему все равно. У него кружится голова от восторженного предчувствия.

— Не понимаю, что за чертовщину вы оба несете, — говорит он.

Азор отвечает не сразу.

— Дело вот в чем. Мне пришлось как-то назвать детали. Никто до меня таких не делал, поэтому я подобрал названия по своему вкусу. Можешь называть их как хочешь. Можешь назвать их горчичным семечком и кукурузным початком, если тебе так больше нравится.

Если Уолтер на минуту и заподозрил, что ввязывается в дурацкое предприятие, то сомнения тут же рассеиваются. Человек, которому приходится ковать самому себе орудия и давать им имена — такой человек чего-нибудь да добьется. Уолтер стоит, свесив руки, дожидаясь, пока Азор с Артуром закончат работу.

Наконец Азор вылезает из-под аппарата и хлопает его по борту.

— Пожалуй, сойдет, Артур. Теперь осталось только снарядить Уолтера. — Не без торжественности Азор достает старый шлем летчика и пару замызганных защитных очков.

— Ну вот. Теперь ты готов.

— И все?

— И все.

Уолтер медленно надвигает шлем, возится с застежкой подбородочного ремня. Артур бросается на помощь, помогает затянуть пряжку. Уолтер снова чувствует себя мальчишкой, неуверенным в себе, спешащим увидеть Фредди.

— Эй, слушай, Артур, Лу об этом не слова, договорились?

Артур молча, без улыбки, перечеркивает пальцем рот.

В шлеме пилота происходящее приобретает реальность. Уолтер медленным движением натягивает на голову очки. Нелепый костюм обретает завершенность. Уолтер смотрит, как воробей, устроившийся на одной из поперечных балок под потолком ангара, вылетает через окно наружу. Штормовые облака смыкаются.

— Я хотел бы сказать несколько слов по этому случаю, — Азор, тоже в шлеме и пилотских очках, выпячивает грудь, сцепляет руки пониже спины и встает перед аппаратом.

Артур с Уолтером занимают места перед ним и принимают задумчивые позы. Азор начинает свое выступление в пустом ангаре.

— Время, — говорит он, глядя не на Артура с Уолтером, а на призрачную аудиторию, составленную из репортеров и государственных деятелей. — Что такое время? — Азор начинает расхаживать взад-вперед. — Я отвечу вам. — Он замолкает. Он обводит глазами невидимую толпу, заставляя их дожидаться продолжения, гадая, каков же будет ответ. — Сам этот вопрос неподвластен времени.

Азор чешет в затылке под пилотским шлемом. Артур, стерев часть смазки с очков, жадно смотрит на Азора, торопясь узнать ответ.

Азор продолжает.

— Мужчины и женщины, молодые и старые. — Он застывает, улыбаясь в невидимую камеру. — Люди веками спрашивали: что за чертовщина это время? — И тут Азор выдерживает по-настоящему драматическую паузу. В ангаре ни звука, только мороз трещит за проржавевшими металлическими стенами. Он еще затягивает паузу, затем быстро оборачивается и говорит: — Ну, когда мы вернемся, я вам расскажу. — Азор коротко шаркает ногой, и призрачная толпа исчезает, когда он обращается к Уолтеру. — Ладно, поехали. Готов?

— Это все?

— Это все. — Азор кивает головой на дверь ангара. — Ох, нет!

— Что? — спрашивает Уолтер.

— Опять они? — вставляет Артур.

— Боюсь, что так, — вздыхает Азор. — Идем, Уолт. Нам надо поторапливаться.

— Что случилось?

— Те армейские ребята, — объясняет Азор и показывает — там, вдалеке, медленно приближается по полосе армейский джип.

— Постойте, — говорит Артур. — Я не совсем уверен в тепловом трансформаторе. Хотелось бы еще проверить напоследок.

— С ним все в порядке, сынок. Я ночью проверял.

— Но я еще не смотрел, и…

— Не волнуйся. Нам пора отправляться. Сейчас же. Идем, Уолт.

Азор, следя одним глазом за джипом, сворачивающим к машине времени, начинает сдергивать чехол. Уолтер помогает ему, и все втроем выкатывают машину на стартовую площадку.

— Азор, — зовет Артур, но тот притворяется, что не слышит. Он следом за машиной выходит наружу.

Уолтер проходит по мосткам к машине, хотя нервы у него начинают сдавать. Шаги его становятся все короче и короче — младенческие шажки, попытка оттянуть время. Выйдя из-под крыши, он чувствует на щеке первую каплю дождя. Он берется одной рукой за перила короткого трапа и оглядывается назад. Второй воробей вылетает в дверь. Уолтер принимает это за добрую примету и взбирается в машину, обернувшись, чтобы махнуть рукой Артуру.

Азор подмигивает Артуру.

— Тебе лучше спрятаться в той рощице, Арт, — он указывает на деревья за ангаром. — Увидимся сию же минуту, сынок. — И Уолтер слышит, как защелкивается за ним люк.

С того раза, как Уолтер побывал в машине, Азор предусмотрительно приспособил к креслам ремни безопасности. Правда, это всего-навсего несколько обрезков плетеного провода, который надо закреплять тугим узлом на бедре. Уолтер из осторожности затягивает ремень. Джип приближается, поэтому Азор действует торопливо: занимает место и начинает щелкать переключателями. Уолтер пялит глаза на приборную доску. Право же, чудо, что Азор построил такой корабль.

— В прошлое? — спрашивает Уолтера Азор.

И Уолтер кивает.

— Ладно. В прошлое.

На этот раз двигатель заводится мгновенно, и Уолтер чувствует его мощь. Он вцепляется в край приборной доски.

— Я ужасно боюсь, — признается он наконец Азору.

— И я тоже, — говорит Азор, но его это не останавливает.

Он опускает рычаг, присоединенный к какому-то пусковому устройству. Перегнувшись назад, устанавливает показания нескольких шкал. Азор разворачивается лицом к окну, как раз когда джип останавливается перед ангаром. Уолтер видит, как из него вылезают двое молодых солдат. Они подходят к аппарату и застывают, разинув рты. Азор склоняет голову, прислушиваясь к чему-то в приборной доске. Он переключает два рычажка в рабочее положение, вытягивает указательный палец и вдавливает кнопку с простой надписью: «пуск». Уолтер чувствует — машина поднимается в воздух. Азор с Уолтером смотрят прямо вперед, сквозь стекла очков, сквозь лобовое стекло — и не верят своим глазам. Они оторвались от земли. Они летят. Солдаты ладонями заслоняют глаза, глядя вверх.

— Что происходит? — спрашивает Уолтер.

Машина зависает всего в нескольких футах над стартовой площадкой. Он видит, как Артур машет им из-за деревьев. Уолтер спрашивает еще раз:

— Что происходит?

Но уши Азора заняты шумом в приборной доске, прислушиваются к звуку, которого не слышит Уолтер. Совершенно неожиданно Азор улыбается. Он поднимает голову, снова берется за рычаг и опускает его до упора.

И они отправляются. Уолтер подается вперед, упирается ладонью в переднее стекло. От скорости у него в животе все скручивается в комок. Он жмурит глаза и замечает, как часто дышит. Уолтер думает о Фредди.

— Смотри, — сказала бы она. — Открой глаза и смотри, Уолтер.

И он открывает глаза, и страх растворяется. Он расслабляется и поворачивается поздравить Азора. Оба улыбаются до ушей. Они поднялись высоко над Фар-Рокуэй. В этом мире много такого, на что стоит посмотреть, пока это время истории уходит из-под них. На мгновенье, несмотря на грозовые облака, им открывается сверху весь Нью-Йорк: парк аттракционов на Кони-Айленде, весь остров Манхэттен и мосты к нему. И дальше, за городом, зелень штатов Нью-Джерси и Нью-Йорк.

— Какой он маленький, — говорит Уолтер, но за шумом двигателя Азор его не слышит. — Маленький и красивый, если смотреть отсюда, — говорит Уолтер, и чувствует, что в этой малости может произойти нечто великое и грозное.

Он улыбается, хоть и держится рукой за угол панели. Он восхищается видом, свежестью мыслей, мыслями о Фредди, и из этого потока выхватывает одну идею — о важности этой минуты. Клочок кружева, паутины. Уолтер ошеломлен. Все это так прекрасно. Он пытается удержаться, но момент не позволяет, и, как бы то ни было. Уолтер осознает, что это не тот момент, а этот. Идеальная чистота мысли моментально сменяется идеальной чистотой следующей — калейдоскоп, переходящей от одного невероятно красивого сочетания цветов к следующему. Он понимает все до одного клочки красоты, что показывала ему Фредди. Все это сейчас. Вчера и завтра. Вот земля. Уолтер улыбается, понимая, что они именно там, где им должно быть, даже если они оказались между «там» и «здесь».

— Азор, — орет он так, чтобы друг услышал его, и, хотя Уолтер ничего ему не говорит, Азор, может быть благодаря разреженной атмосфере, улыбается и, как видно, отлично понимает все, что на уме у Уолтера.

— Да! Да, я знаю!

Уолтер смотрит бесстрашно, в готовности встретить любое мгновенье. Его глаза широко открыты, так что время, его прекрасное течение, может проходить сквозь него, и там, внутри машины времени, Уолтер сливается с вечностью.

ГЛАВА 16

Уважаемый мистер Тесла!

Получили ли Вы патенты в Англии и в Австрии на свои разрушительные изобретения — и, если да, не согласитесь ли Вы назначить за них цену и комиссионные, для продажи их мне?

Я знаком с кабинетами министров обеих стран — а также и Германии: как и с Вильгельмом II. Я проведу в Европе еще год. Накануне вечером здесь, в отеле, когда несколько заинтересованных лиц обсуждали способы убедить нации присоединиться к царю и разоружению, я посоветовал им обратиться к средствам более надежным, нежели непрочный контракт на бумаге — привлечь великих изобретателей для изобретения оружия, против которого окажутся бессильны флоты и армии, и таким образом война станет невозможна. Я не подозревал тогда, что Вы уже занимались этим вопросом и готовы поставить всеобщий мир и разоружение на практические рельсы. Мне известно, что Вы — весьма занятой человек, но не изыщете ли Вы минуту, чтобы черкнуть мне строчку?

Искренне Ваш,

Марк Твен

Я стою у стены, уставившись на пятнышко — не на дыру, которую они просверлили, а на маленькое пятнышко под ней. Прижав ладони к перегородке, я вслушиваюсь руками, представляя, чем занимаются люди по ту сторону. Что они за люди? Людей какого сорта за мной, наконец, прислали? Когда любопытство пересиливает чувство самосохранения, я трижды стучу в стену, очень медленно. Три удара. Где. Вы. Там. Я прижимаю ладонь к стене. Я чувствую людей сквозь стену, словно она — не более чем японская ширма из рисовой бумаги. Я могу коснуться их. Они дышат. Они не отвечают.

Мои мысли прерывает мелодичное постукивание в дверь. Я не даю себе труда заглядывать в замочную скважину. Этот вдохновенный стук я всегда узнаю, и всегда счастлив принять у себя гостя из прежних дней. Я открываю дверь.

— Мистер Клеменс? Привет!

— Приветствую, старина, — говорит Сэм, входя ко мне в комнату.

— Садись, садись. Я закажу нам что-нибудь поесть. Можем поужинать здесь, в номере.

— Заказывай. Я уже наелся до отвала. Но ты заказывай, прошу.

Сэм садится в единственное в комнате кресло — то, что задвинуто в передний угол прямо под торшером. Он всегда там сидит. Берет в руки блокнот и кивает. Он готов.

— Ну, вперед, — говорит он.

— На чем я остановился? — спрашиваю я. — Кажется, на окончании истории.

— Нет, не на окончании. Фиаско с Нобелевской. Это было в 1915-м, тридцать лет назад.

— А, — говорю я и присаживаюсь на минутку, что бы собраться с мыслями. Снова оглядываю стену. Раз они явились, я, должно быть, сделал что-то стоящее.

— Вот правда, если ты так уверен, что она тебе нужна. С 1915-го, и даже раньше, дела пошли хуже. Я начал стареть, Сэм. Вот уж не думал, что когда-нибудь состарюсь, а все же состарился. Я подписал согласие на передачу Уорденклифа «Уолдорфу» в погашение моих долгов. Я выехал оттуда, и два года спустя власти Соединенных Штатов снесли башню с помощью динамита Нобеля. Подумать только! Налоговое управление предъявило мне иск. Это попало в газеты. Даже старина Джордж Вестингауз грозил предъявить мне иск. Утверждал, что я задолжал ему за множество динамо, которые использовал в Уорденклифе. Он сказал, что я ему должен! Мир обезумел. Когда страна воюет, человеку уже не позволяют действовать свободно и открывать лаборатории. Правительство желает знать, чем ты занимаешься. Бизнес превратился в корпорации, мыслители-индивидуалисты считались плохими патриотами. Мой способ делать изобретения отправился в мусорную корзину. Наступил новый век, в котором мне не было места.

Сэм не записывает. Речи его не интересует. Ему нужны истории, а не речи.

— А потом ввели сухой закон. Лишили меня ежедневной порции виски… — я подмигиваю Сэму. — Ручаюсь, они не на один год укоротили мне жизнь. Я все больше и больше замыкался в себе. Голуби и я. А люди говорили, что я стал чудаком, и сидели в своих домах с проводкой переменного тока, и слушали радио. А потом стало еще хуже — обо мне вообще перестали говорить, и засунули меня куда-то на антресоли, чтобы не видеть, как я старею и дряхлею. В довершение всего, ты, может быть, помнишь, в комиксах о супермене появился персонаж — злодей-ученый, мечтающий погубить Америку. Он говорил по-английски с ужасным акцентом. И звали его Тесла.

— Просто тогда в Европе шла война, — отмахивается Сэм.

— Разве война — причина забыть обо всем, кроме самых жестоких планов? В Америке еще разрешалось быть инженером, но только не сербом. И уж совершенно определенно не дозволялось быть бедным и неженатым, держать в рукаве планы на беспроводной мир и быть сербом. Шла война. Даже Эдисон умер, Сэм, и, я сам не верил, но мне его недоставало. Мир менялся, выжимал из себя изобретателей. Я и теперь часто о нем думаю. Помнишь, поговаривали, что под конец он работал над мегафоном? Это был мегафон для переговоров с умершими.

— Да, кажется, так. Фантастика.

— Электрический усилитель, который мог бы докричаться через границу между жизнью и смертью, какой-то усилитель эфирных волн. Я вспоминаю Эдисона, и мне его недостает, потому что я не могу представить, чтобы кто-то из нынешних набрался дерзости изобретать мегафон для разговора с умершими. Я вспоминаю Эдисона, и иногда, по ночам, представляю, будто говорю через тот его мегафон. Я представляю, как подношу трубку к губам: «Томас! — крикнул бы я в открытое окно над кроватью. — Томас!» Я бы орал во все горло. И потом ждал бы и слушал.

Мы с Сэмом ждем и слушаем. Ни звука.

— Я даже придумываю ответы, Сэм, и мне кажется, будто они приходят от Томаса. Но это из нижнего номера: «Тише! Мы хотим спать!»

— Может быть, — предполагает Сэм, — беда в том, что мегафон Эдисона существовал только у него в голове.

В его словах есть смысл, но я напоминаю ему:

— Мир, Сэм, двигают вперед неудачи. Вспомни Эндрю Кросса. Слышал о таком?

Сэм качает головой. Нет.

— Нет. Конечно, не слышал. Никто не слышал. Он был неудачником. Сэм, но великим. И еще он был чудаком. Он устроил лабораторию в танцевальном зале в Кванток-Хиллс — это в Англии, в Соммерсете. Он наполнил ее вонючими колбами. Он забывал поесть, рвал на себе волосы, растил кристаллы минералов в трубах старого органа и зачастую говорил сам с собой стихами: «Кросс, да, Кросс будет знаменит, когда из электричества он жизнь сотворит!» Кросс верил в самопроизвольное зарождение жизни. До Просвещения, до «ex ovo omnia» [21]— жизнь из ничего, из удара молнии. Крошечное насекомое, «акари электрикус». Он обворожил Фарадея. Он вдохновил Мэри Шелли на «Франкенштейна». Конечно, он заблуждался. Но какое чудесное заблуждение!

Я выдаю жалость к себе, и она опять оставляет Сэма равнодушным. Я все же продолжаю:

— А потом умерла Катарина. Мир отбирал у меня все отдушины, все возможности. Все, кроме мыслей в голове, птиц на подоконнике и полного шкафа старых вечерних костюмов. Перед смертью Катарина заставила нас с Робертом пообещать, что мы станем заботиться друг о друге, и мы старались. Он через месяц присылал мне чек на двести долларов, а на следующий месяц я наскребал денег, чтобы послать ему такой же чек. Еще мы вели переписку, в которой воспоминания о счастье со временем становились все более меланхоличными. Роберт попытался опровергнуть паскалевскую максиму «mourra seul» [22]с помощью книги стихов и молоденькой балерины. А я, по своему обыкновению, остался один. Так что, сам видишь, Сэм, лучше тебе взять карандаш и начать чертить жирные черные лини, которые скоро сольются и заполнят всю страницу и ее оборот, покроют последние тридцать лет моей жизни. Темнота. Конец истории.

— Но это не конец, — протестует он. — Ты еще здесь. Что могут о себе сказать далеко не все. Почему бы не рассказать, над чем ты сейчас работаешь, Нико?

Я мотаю головой.

— У меня больше нет лаборатории.

Он кривит губы и подбородок.

— Ну, я обхожусь тем, что есть здесь, но лучшие проекты и изобретения теперь появляются только в мыслях. — Я стучу себя пальцем по виску. — Больше философии, чем практики.

— Так философствуй, лицемер! Рассказывай, над чем работаешь.

— Тебе расскажу. — Я придвигаюсь ближе к Сэму и чувствую, как кровь приливает к ногам. Я чувствую себя живым. — Ладно. Представь себе вот что, — говорю я ему. — Мозг — не аккумулятор, а скорее память и мышление. [23]Так?

Сэм согласно кивает.

— Более или менее, — говорит он, и упирается обоими локтями в подлокотники, а пальцы составляет шалашиком у рта.

— Когда впервые возникает воспоминание, свет проникает в зрачок и попадает на зрительный нерв, который переносит эту частицу энергии к мозгу, чтобы дополнить образ. Образ, который сохраняется, или, как это ни грустно, ближе к старости чаще не сохраняется. Все равно — память создается энергией, — говорю я.

— Да-да, — соглашается Клеменс, не без труда следя за ходом рассуждения и, похоже, отвлекаясь на птиц за окном.

— Значит, память — это энергетический процесс, естественно, как и мысль. Электрические импульсы, такие же, как свет или звук. Мы постоянно записываем свет и звук. — В возбуждении я упираюсь ладонями в сиденье стула. Было время, когда я мог поднять себя с сиденья, повиснуть в упоре, но сегодня в руках ощущается легкая слабость. — И вот о чем я задумался, пока лежал здесь и старел, и представлял яркие, яркие картины прошлого: почему нельзя сфотографировать эту энергию, эти мысли? Можем ли мы сделать снимок мысли? Сфотографировать воспоминание?

— А что, может быть и можем. Может быть и можем, — бормочет Сэмюел. Он заинтересовался и склоняется ближе.

— Уверен, что можем, — говорю я и, откинувшись назад, закидываю ногу на ногу. — В тех воспоминаниях, которые я старался вызвать для тебя за последние несколько недель, я почти реально переживал прошлое. Я видел Смиляны, «Уолдорф», и Уорденклиф, и Вестингауза так явственно, что готов поручиться: мой мозг проектировал эти воспоминания обратно на сетчатку. Забава для старика, живые картины.

Я минуту наблюдаю за Сэмом, опустив подбородок на ладони.

— Почему бы нам не провести опыт? Я попрошу тебя заглянуть мне в глаза, глубже, чем кажется возможным. А я тем временем вызову зрительный образ прошлого. — Я похлопываю его по плечу. — Твое дело смотреть и сказать мне, какое воспоминание ты увидишь в моих глазах. О! — кричу я и вскакиваю, осененный новой идеей. — Я запишу воспоминание на листке — воспоминание, которое собираюсь вызвать, чтобы ты поверил, что это не просто трюк. — Я бросаюсь к столику у кровати. Скрючившись над ним, я набрасываю на листке несколько слов, вырываю его из блокнота и, сложив пополам, дважды стучу по нему пальцем. — Готов?

— Готов как Вашингтон, — отвечает Сэм и подается вперед в кресле.

В комнате наступает тишина. Мы вглядываемся в резервуары глаз друг друга. Сэм сосредотачивает всю свою энергию. Его взгляд давит на меня, но я не отвлекаюсь ни на его буйную шевелюру, ни на густые брови. Я фокусирую взгляд в его глазах, пока он не начинает говорить.

— Иисус, Мария и… — говорит он. — Я…

— Говори, что ты видишь, — бормочу я, не нарушая сосредоточенности.

— Я… я… — продолжает Сэм. — Там мальчик. В комнате темно и он, кажется, нездоров. У его постели три пачки книг, каждая высотой почти в человеческий рост. Но мальчик с головой ушел в одну. Я как будто даже различаю… нет, ты не поверишь! Это книга Марк Твена, моя! Я даже различаю название. Кажется, «Простаки за границей».

Я еще немного удерживаю взгляд, позволяя ему осмотреть комнату, а потом моргаю. Я сажусь прямо.

— Ты увидел.

Сэм кивает.

— Увидел. Почти наверняка увидел.

— Загляни в листок — он рядом с тобой.

— Ах, да. — Сэм разворачивает листок и читает мою запись: «Как я первый раз читаю книгу Марка Твена». Он кивает и улыбается, и снова в задумчивости складывает ладони шалашиком, говоря:

— Но если ты мальчиком читал уже написанную мной книгу, тогда… — Он оглядывает меня с головы до ног, замечает мое восьмидесятилетнее тело. — Тогда я, должно быть, действительно очень стар.

Я движением плеча отбрасываю мысль о его старости.

— Ты видел, — повторяю я.

Сэм откинулся в кресле и вытирает глаза, недоверчиво качая головой.

— Давай устроим ужин, — говорю я. — Отметим это событие.

— Нет-нет. Мне ничего не надо. Я сыт.

— Ну, тогда твоя очередь. Раз ты не хочешь со мной поужинать, расскажи тогда, над чем ты работаешь. Пожалуйста, я настаиваю. Что за история у тебя в голове? Или журнальный фельетон?

Но Сэм качает головой. С минуту он молчит.

— По правде сказать, настали плохие времена. Я много потерял на проекте наборной машины, и я сейчас почти не пишу. Честно говоря, Нико, я и зашел-то к тебе сегодня в надежде выманить у тебя небольшую ссуду, — говорит Сэм мне на ухо.

— Ни слова больше! Деньги будут у тебя к утру.

— Ты настоящий друг. Я тебя не забуду.

Заручившись моим обещанием, Сэм, как видно, воспрянул духом. Он острит насчет моих «штучек с памятью» и, пообещав еще зайти на неделе, довольно быстро уходит. Я даже не замечаю, как он ушел.

Я забываюсь крепким сном, а на следующее утро первым делом вспоминаю вчерашний разговор. Я выскакиваю из постели и тащусь вниз, чтобы собрать свои финансы. Кассир «Мэньюфекчерерс траст компани» ведет меня в подвал, где я арендую маленький банковский сейф. С грустью вижу, что он почти пуст, но все же достаю оттуда что могу и с наличными в руках возвращаюсь к себе, чтобы упаковать деньги. Я заворачиваю несколько пяти и двадцатидолларовых бумажек в чистый белый лист, кладу их в большой коричневый конверт и четко надписываю на нем: «Мистеру Сэмюелу Клеменсу, 35, Южная Пятая авеню. Чрезвычайно важно! Срочно! Срочно!»

Покончив с этим, я звоню портье с просьбой отправить курьера.

— Пожалуйста, доставьте как можно скорее и, когда вернетесь, получите награду.

— Да, сэр. Сейчас же.

И он уходит.

Успокоившись, я присаживаюсь к столу и начинаю описывать вчерашний эксперимент, озаглавив его: «Глаз памяти». «Ребенком…» — начинаю я и сам не замечаю, как исписываю пять страниц.

В дверь стучат. Официально, строго. Это мой посыльный. Я распахиваю дверь.

— Молодец, мальчик, — говорю я и принимаюсь рыться в кармане, отыскивая для него чаевые, но он качает головой: нет.

— Сэр, — говорит он, — я пытался доставить вашу посылку, — и он протягивает мне конверт, который прятал за спиной, — но такого адреса, как Южная авеню, не существует.

Неужели я ошибся? Я проверяю адрес. Нет, все правильно. Я озадаченно смотрю на посыльного.

— Нет такой улицы, — объясняет коридорный. — Тогда я сходил с вашим конвертом на Пятую авеню, но там нет никакого Сэмюела Клеменса.

— Ну, это глупости. Я прекрасно знаю эту улицу. Южная Пятая авеню. Сходите еще раз, — торопливо прошу я и закрываю дверь перед носом запыхавшегося посыльного.

На этот раз мне не удается сосредоточиться на записках. Нет Южной Пятой авеню! Глупости! Я прожил в этом городе почти… почти… Я сбиваюсь, запутавшись в счете. Словом, очень долго. Нет Южной Пятой авеню. Хм! И я жду нового возвращения курьера с известием, что посылка доставлена, но время тянется мучительно медленно.

Я открываю окно и беру в руки голубя — пестрого сизаря. Я воспроизвожу эксперимент, который провели вчера мы с Сэмом. Поразительное открытие, хотя случай телепатии, с которым я столкнулся, легко объяснить. Никаких оккультных тайн, простой энергетический сигнал — разумеется. Однако какие открываются возможности!

Я успокаиваю птицу у себя на коленях. Потом, подняв ее к лицу, вглядываясь в самую глубину левого глаза. Может быть, думаю я, этот голубь видел мою птицу. Я жду, концентрируюсь, пока световая нить, проблеск энергии, не становится для меня видимым, и тогда я вижу. Ослепительное синее небо, проплывающие в вышине облака и солнце в сердцевине прекрасных воспоминаний птицы. В глазу голубя мы парим в небе. Правда, трудно сказать, действительно ли это память, или просто Нью-Йорк отражается в радужке его глаза, потому что в этот момент в дверь стучат, и этот стук пугает меня, разрывая напряженную сосредоточенность, и птицу тоже пугает, и я от неожиданности выпускаю ее, и она, хлопая крыльями, взлетает и дико бьется о потолок. Снова громко стучат, и я, вообразив, что это Сэм пришел поблагодарить за одолженные деньги и позавтракать со мной, иду к двери, вместо того, чтобы заняться голубем, который теперь в панике бьется о люстру и в оконное стекло.

Я открываю дверь.

— Сэр, — говорит посыльный.

— Кажется, я велел вам доставить посылку.

— Да, сэр, но…

Я поворачиваюсь спиной к комнате, одним глазом следя за голубем, который в ужасе налетел на стену.

— О, боже, — говорю я.

— Сэр, Южной Пятой авеню не существует, — выпаливает посыльный и, не дав мне возразить, продолжает: — И еще, сэр, я спросил управляющего. Сэмюел Клеменс, писатель Марк Твен, двадцать пять лет как умер.

— Сэмюел Клеменс был в этой комнате не далее как вчера вечером, — говорю я пареньку.

— Сэр… — говорит посыльный, как будто со страхом глядя на меня. Он протягивает мне конверт.

— Он мне не нужен. Либо доставьте его, либо оставьте себе. Мне он не нужен, — говорю я и не свожу с парня взгляда, пока голубь раз за разом, раз за разом бьет клювом в оконное стекло, пробивая себе путь из этой комнаты.

ГЛАВА 17

Мой динамит приведет к миру скорее, чем тысячи международных соглашений. Как только люди увидят, что целые армии могут быть уничтожены в одно мгновение, они, несомненно, обратятся к золотому миру.

Альфред Нобель

На кухонном столе рядом с сахарницей рассыпано несколько сахарных крупинок. Луиза прижимает их пальцем и тянет палец к губам. Она никогда не сластит чай. Должно быть, сахар рассыпал Уолтер, когда пил кофе. Сахар растворяется у нее на языке.

Тонкие серебряные нити, паутинки, — думает она. Нити совпадений, которые, кружевом оплетая мир, удерживают его таким, каков он сейчас, сию секунду.

А потом рвутся, и все в секунду меняется.

Артур стоял у Луизы в прихожей, соскребая тонкие стружки, чешуйки дерева с косяка. Он ничего не говорил, а скреб дерево, как будто мог бы вечно продолжать это занятие и так и не сказать ни слова, так и не рассказать ей, что незаконно пилотируемая, незарегистрированная, необъяснимая машина времени с Уолтером и Азором не приземлилась в 1918 году, а разбилась, упав с высоты семь тысяч футов на Пустырный Остров в 1943-м.

Но, наконец, он заговорил, и сказал что-то невозможное:

— Уолтера больше нет, — сказал он.

И слова немедленно возымели действие.

— Да, — отозвалась Луиза, как будто только и ждала, чтобы кто-нибудь ей это сказал. Она поняла.

— Машина времени… — принялся объяснять он.

Но она остановила его, отведя взгляд, уставившись через его плечо на ступеньки переднего крыльца и на улицу, где исчезал Уолтер. Ее отец нырнул в Гудзон и затерялся среди других мертвецов Нью-Йорка. Уолтер утек от нее, и, хотя она всегда подозревала, что однажды она или он покинут дом, ей казалось, что ее собственная кровь утекает через Манхэттен. Она побелела так, что Артур схватил ее за руку и грубо стиснул три или четыре раза, пока она снова не задышала.

— Перестань, — только и сказала она, потому что хотела проследить, как исчезают последние кусочки жизни отца.

Они вместе стояли и ждали. Луиза смотрела за плечо Артуру, пока ничего не осталось, кроме них, ступенек и Пятьдесят третьей улицы.

— Артур, — наконец сказала она, увидев теперь и его.

В кухне он садится напротив нее. Мир затих, словно хочет подсмотреть, что станет делать Луиза, или боится того, что сделает с миром девушка, у которой он отобрал отца, или что она сделает с мужчиной, который принес ей это известие. Она рассматривает рассыпанные крупинки сахара, паутинку, оставленную отцом. И через минуту горе рвет ее дыхание, как кусок полотна, зацепившийся за ржавый гвоздь. Луиза рассматривает сахаринки, пока не сознает, что больше ему нечего ей сказать. «Твоего отца больше нет». Конечно, его нет. Конечно.

— Артур, — говорит она и замолкает, чтобы разобраться в своих мыслях. — Я пойду наверх, прилягу на минутку.

Он кивает и Луиза, обернувшись, добавляет еще одно — короткую фразу, которой она никогда не говорила мужчине, потому что в ней не было нужды.

— Не уходи.

— Не уйду, — говорит он, и она оставляет его на кухне.

Она идет наверх по знакомому дому, такому же, как раньше.

В комнате Уолтера темно. Она садится на отцовскую кровать и, нагнувшись, опускает лицо к самой подушке, чтобы вдохнуть маслянистый запах его волос, его затхлого сонного дыхания. Она не смеет коснуться подушки. Она боится, как бы прикосновением не стереть того, что в ней хранится. Кожи, запаха, слюны, волос, смутных очертаний сновидений. В половину шестого будильник Уолтера пытается разбудить его на ночную смену. Она слушает звон будильника. Он вырастил ее совсем один — заботился о ней, пока она не стала достаточно взрослой, чтобы заботиться о нем. Она выключает будильник. Почему она его не остановила? Дом никогда не бывал таким пустым. Она позволяет голове опуститься на одеяло рядом с подушкой и закрывает глаза, засыпает, и не видит снов.

Просыпается она как от толчка, как будто на грудь ей бросили тяжелый груз. В комнате темно и в доме тихо, только иногда что-то тикает. Она поднимает голову, не зная, долго ли проспала: может, минуты, может, часы. Она снова нюхает воздух над подушкой, и запах Уолтера сразу приводит Луизу к любопытному заключению: смерть, в особенности эта, невозможна. Она ее исправит. Не удивительно, что ей так и не стало грустно.

Луиза сбегает вниз по лестнице.

Артур сидел за кухонным столом, опустив голову на руки. Но теперь его нигде не видно.

— Эй? — окликает она пустой дом. — Артур? — говорит она.

Дом холодно возвращает звук ее голоса, и она решает, что ей некогда его дожидаться. Ее ждет дело, с Артуром или без него.

Впервые увидев планы мистера Теслы, она еще не совсем представляла, что такое «лучи смерти», но теперь, когда они ей нужны, она точно понимает их назначение. Мистер Тесла изобрел лучи, которые могут вернуть жизнь, вернуть энергию телу, которое умерло. Наверно, он использует для этого электричество. Да, думает она. Конечно. Лучи наверняка способны дать смерти обратный ход, потому что, в понимании Луизы, никто, и особенно мистер Тесла, не стал бы создавать лучи, которые причиняют смерть. Какой в этом смысл? Люди и без того слишком легко умирают.

Мысли Луизы раскачиваются из стороны в сторону, словно пьяный или поезд перед крушением. Даже если ей придется самой смастерить этот луч — ничего. Она справится. Мистер Тесла ей поможет. Она направит луч на тело отца, и он снова станет живым, и ей не придется оставаться одной в полном призраков доме.

Она представляет, как будет восхищаться отец, когда она ему расскажет.

— Я был мертвый?

— Да.

— И вот этим ты меня вернула?

— Да.

— Фантастика! — скажет он и расхохочется.

Луиза отправляется в отель в большом волнении. Она верит в мистера Теслу. Она выходит, забыв запереть за собой входную дверь.

В отеле она переодевается в платье горничной. В большом бальном зале идет представление — Джонни Лонг, судя по тому, что она слышит. Его выступление запишут, чтобы передать по радио на всю Америку. Толпа из коридора кажется почти сплошной. Луиза задумывается: где будут все эти люди через четыре дня, когда их голоса прозвучат по всей стране? Может, будут сидеть в одиночестве у себя на кухнях, уставившись на закрывающие луну тучи. Может, их тоже уже не будет. Но куда они уйдут? Где будет через четыре дня Луиза? А Уолтер? Артур? Азор? Она знает. Они все будут сидеть за кухонным столом, размешивая сахар в кофе и чае.

Двое коридорных, которые обычно дожидаются опоздавших в вестибюле, устроились в коридоре между новой террасой и бальным залом. Они слушают первые такты мелодии. Кажется: «Луна над Гангом» Тот, что пониже ростом, танцует фокстрот, держа в объятиях призрачную партнершу. Я понимаю, думает Луиза. Они все в мире, в мире живых. Я здесь одна, но это только на время. Они не замечают проходящей мимо Луизы. Музыка звучит все громче. Она юркает у них за спинами, пока они притопывают ногами в такт оркестру.

Луиза поднимается на лифте на 33 этаж, проходит в конец коридора, поднимает руку, чтобы постучать в дверь, и видит, что дверь уже открыта.

Господи, думает она. Пусть он будет здесь. Если сейчас же начать собирать установку, они, может быть, закончат к утру.

— Мистер Тесла, — шепчет она из-за двери. Ей не отвечают. — Мистер Тесла, — снова зовет она, входя в темную комнату. Она не слишком ясно соображает. Может быть, он спит. Она направляется к кровати, чтобы его разбудить, и тут спотыкается и растягивается на полу. В полоске дневного света, пролившейся из коридора в открытую дверь, она видит, что постель пуста. Она встает. Она потирает колени. Она включает свет, чтобы разглядеть, обо что споткнулась.

Он здесь.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она.

Он широко-широко открывает глаза. Луиза никогда не видела Артура в такой тревоге. Он стоял в темноте у рабочего стола мистера Теслы.

— Что? — повторяет она. — Как ты… — И она замолкает, не понимая, о чем спросить.

Она оглядывает номер. Первое, что приходит ей в голову: здесь что-то взорвалось. Но нет — номер разгромлен, сознательно разгромлен. Все подписанные, аккуратные ящички мистера Теслы выдернуты из стеллажа и все из них выброшено на пол. Бумаги устилают пол у кровати, размотавшиеся катушки проволоки раскатились по комнате, все дверцы шкафов распахнуты, а их содержимое разбросано грубой, небрежной рукой. На полу множество осколков стеклянных лампочек. Кто-то растоптал осциллятор, погнув колесо.

— Что ты наделал? — говорит она.

— Луиза, это не я. Все так и было, честное слово. Я этого не делал. Это не я все разбросал.

— Тогда, — спрашивает она, — что ты здесь делаешь?

Артур минуту стоит в растерянности. Помедлив, он говорит, понизив голос:

— Что, если я тебе скажу, что для будущего бумаги и изобретения мистера Теслы очень-очень важны?

Луиза молчит. Она пытается найти хоть немного смыла, вычислить, что это значит.

— Будущее?

Артур смотрит в окно.

Луиза приоткрывает рот. Она чуть меняется в лице.

Артур смотрит в пол.

— Артур, что ты здесь делаешь?

Он качает головой.

— Дверь была открыта, — говорит он. И делает шаг к Луизе. — Все так и было разбросано, честное слово.

— Не подходи ко мне, — говорит она ему. Ее голос, вплавивший в себя сталь, заставляет Артура застыть на месте.

— Ясно. Понимаю, — говорит она. Все вдруг становится ясно — ясно, как в одной из ее радиопередач. Артур из будущего. Сюжет развивается быстрее, чем она его додумывает. Он вернулся в это время, чтобы уничтожить машину времени Азора. Зачем-то ему это понадобилось. Он убил Уолтера и Азора, а теперь подбирается к мистеру Тесле.

— Что ты понимаешь? — спрашивает он.

Или, думает она, он и есть Азор, только молодой, из прошлого. Может, он хотел предостеречь их, чтобы не испытывали машину времени, но тогда почему у него не вышло? Почему он не предупредил их об опасности? Этого Луиза еще не придумала, но она сообразит. Разве что — она рассматривает его, такого осязаемого растрепу — Артур — просто молодой человек 1918 года рождения, который никогда не бывал нигде, кроме как в настоящем, и однажды познакомился в электричке с девушкой, и теперь у него есть вполне разумная причина стоять здесь перед ней.

— Я просила тебя не уходить, — говорит она.

— Я знаю, Лу. Извини. — Он снова идет к ней, но останавливается, когда она подается назад. — Я надеялся вернуться раньше, чем ты проснешься. Я просто хотел все исправить. Для тебя. Но все равно, извини, что я ушел.

— Все исправить? Что ты здесь делаешь? — она уже визжит.

Артур кусает губы.

— Я должен был встретиться с Азором.

— Артур. Артур. Азор мертв. — Она не знает, что еще сказать.

— Но на прошлой неделе он был жив, и на прошлой неделе он велел мне ждать его здесь. Смотри. — Артур достает из кармана обрывок бумаги. Записка написана рукой Азора. «Отель „Нью-Йоркер“. Номер 3327. 8 вечера, 7 января 1943-й!» — написано в ней. Восклицательный знак и все такое.

Рука Луизы замирает в воздухе, держа записку как тонкую вещицу, как хрупкую косточку.

— Азор, — повторяет она, медленно качая головой, — умер.

— Правда. Но, Лу, он встретится со мной здесь не из сегодня. Он встретится со мной из прошлой недели, когда был жив, и, может быть, еще есть шанс их остановить. Ты в это веришь? — он встряхивает записку. Артур пробивается сквозь ее враждебность. — Он сказал, что встретится со мной здесь, — Артур говорит очень медленно, обдумывая каждое слово. — Он сказал, что заберет с собой мистера Теслу.

— Куда? — спрашивает она.

Артур прочищает горло, защищаясь от ее недоверия.

— В будущее. Азор считает, что мистер Тесла оттуда.

— Ох, Артур. — Она мотает головой, разгоняя туман. Она оборачивается и осматривает разгромленную комнату. Она слышит его дыхание. На окне птица — светло-серый голубь, красивый, с белыми кончиками крыльев.

— Нет, — говорит она. Над столом мистера Теслы висят часы. — И все равно, уже почти девять, Артур. — Она снова заглядывает в записку. — Здесь сказано — восемь.

— Я знаю.

— Даже если бы это было правдой, путешественники во времени никогда не опаздывают. Как они могут опоздать? Никак не могут. Разве ты не знаешь? Ты вообще что-нибудь знаешь?

Он смотрит себе в ноги.

— Да, Луиза. Знаю, — шепчет он. — Я довольно много чего знаю.

Это уж слишком. Сюжет разворачивается совершенно непонятно для нее. Ей надо собраться. Она должна думать об отце.

— Мне нужна твоя помощь, — говорит она.

Он поднимает на нее глаза. Он почти слеп ко всему, что не входит в его план. Луиза приказывает ему:

— Пойди разыщи мистера Теслу. Скажи ему, что это срочно. Скажи, он мне нужен.

— А как же Азор? Я сказал, что буду здесь.

— Он не придет.

У этих слов острые зубы.

— Откуда ты знаешь?

— Артур! — теперь она уже упрашивает его. Еще немного, и она расплачется. — Пожалуйста. — Она говорит это только один раз, совсем тихо.

Артур смотрит в потолок, поправляет на носу очки. Луиза ждет его решения. Он оборачивается к ней, говорит тихо, пряча от нее подбородок. А когда он снова поднимает взгляд, она видит, что он сдался.

— Я никогда не видел мистера Теслу. Как я его узнаю?

— Он в Брайант-парке. Тот, кто кормит голубей.

Луиза оглядывает разгром и понимает: это сделал не Артур. Она оборачивается к дырке в стене, гадая, наблюдают ли за ней сейчас. Она не тратит много времени на поиски папки, которую видела на днях: «Мысли; „луч смерти“ и потенциал спасения человеческих жизней». Папки здесь больше нет. Книги, газеты, катушки провода, резиновые трубки изоляции, меню обслуживания номеров — все осталось. Люди из соседнего номера забрали самое ценное.

— Отлично, — говорит она вслух. Значит, придется украсть папку у воров. Она выходит и закрывает за собой дверь мистера Теслы.

Номер 3326. Она стучит. Ответа нет. Она представляет себе этих людей. Наверняка они спустились в бальный зал полюбоваться редким представлением, высасывают мозговые кости, пока Джонни Лонг протягивает прямо к их ногам свою трубу. На всякий случай она стучится еще раз. «Обслуживание номеров!» Нет ответа. Когда она поворачивает ключ, голос, принадлежащий не ей, бубнит у нее внутри. «Дорогие радиослушатели, — произносит он, — что ждет нашу героиню в номере 3326?»

Кровь гудит у нее в ушах.

Повсюду шпионская аппаратура, магнитофоны, бинокли, штуковины вроде врачебных стетоскопов, чтобы подслушивать через стену. Она замечает, что они сняли рамку с гравюрой, изображающей конькобежцев в Центральном парке — «Зимнюю рапсодию на стальных клинках» — и пробуравили дырочку прямо в штукатурке. Она начинает обыск. Он длится недолго. Вот она, наверху пачки бумаг, словно нарочно для нее оставлена. «Мысли; „луч смерти“ и потенциал спасения человеческих жизней». Папка толстая, в ней, как ей думается, все, что может вернуть жизнь отцу. Если ей и грозила печаль, она справится с этим. Она верит в мистера Теслу. Она отвезет его вместе с папкой в мастерскую Азора. С помощью Артура мистер Тесла легко соберет луч. У Азора материалов и инструментов хватит на двадцать лучей смерти. Через несколько часов отец и Азор снова будут с ней. Кровь стремительно бежит по жилам, от пальцев ног до головы. Ее вера так надежна, что она опирается на нее. Засунув папку под фартук, за пазуху блузы, она поворачивается к двери, и вот тут, застав ее врасплох, дверь с шумом распахивается, и они встают перед ней — люди в серых костюмах. Двое — ФБР, ОСС, отдел учета иностранцев — кто бы они ни были. Они таращат на Луизу глаза и моргают. Моргают. Переглядываются.

— Обслуживание номеров, — наконец пытается выкрутиться она. Время обслуживания номеров давно закончилось. — Заказы в номер? — решается она на вторую попытку.

— Это та, что была у него вчера вечером, — говорит один, а другой шагает вперед, поднимая руку, надвигаясь на нее, как зомби, готовясь ухватить Луизу за плечо.

В тот же миг она ощущает, как что-то ударяет ее в живот — что-то вроде конского копыта или паровозного поршня. Это Уолтер. Это папка. Она подбегает к первому и очень резким, очень сильным тычком локтя в живот — Оу! — сбивает его, и быстрым рывком — Взз! — уворачивается от второго. Она уже в коридоре, летит мимо дверей номеров, не снижая скорости на повороте врезается прямо — Бам! — в тележку с заказами, как нарочно, оставленную у нее на дороге. Цимбалы алюминиевых судков с подогревом обрушиваются на пол. Звуковые эффекты из радиопостановки. Она не останавливается посмотреть, что натворила, а мчится дальше, мимо лифта, к служебной лестнице. Узоры на ковре сливаются в туманные джунгли цветов и лиан, в которых могли бы запутаться ее ноги, не мелькай они так быстро.

Люди-зомби через мгновенье приходят в себя — «Кха-кха!» — и устремляются за ней, гонят Луизу по отелю «Нью-Йоркер», вопят: «Держи вора! Держи вора!» Второй, чуть тяжелее и неповоротливее первого, понемногу догоняет напарника.

Она уже на площадке лестницы и, полагаясь на старый трюк, подхваченный из радиопостановок, Луиза, наперекор земному притяжению, начинает подниматься вверх, а не вниз по лестнице. Она едва успевает добраться до площадки, закрывающей ее снизу, когда слышит, как один из преследователей выбегает на лестницу. Он кричит второму:

— Ты спускайся на лифте. Она могла удрать и на нем.

Луиза замирает как вкопанная, и человек на лестнице тоже замирает, прислушиваясь. Он целую секунду стоит и слушает. Она затаила дыхание, и невыносимая секунда кончается, он срывается с места, сбегая по пролетам лестницы.

Привалившись спиной к стене, Луиза тяжело дышит, вслушиваясь в его шаги. Спустившись на четыре или пять этажей, шаги прерываются. Она слушает, и слышит то, чего боялась. На лестнице тишина. Она снова затаивает дыхание, прижимается к стене. Ни звука, кроме ударов по радиатору парового отопления, оставшемуся без пара.

— Девушка? — зовет он ее.

Кожа Луизы покрывается мурашками, когда его слова шмыгают сквозь лестничные пролеты, ища ее. Слова проползают по позвоночнику к загривку.

— Девушка, — снова зовет он, и теперь принимается хихикать. Он разгадал ее хитрость.

Даже если она сумела бы выбраться на крышу, куда оттуда деваться? Отель «Нью-Йоркер» — отдельное здание, башня в небе. Оттуда никуда не денешься, кроме как прямо вниз — Вушш! — на скорости, о которой Луизе и думать не хочется. Нет. Наверх, соображает она, идти бесполезно, но она слышит, как он поднимается к ней, и Луиза бросается к двери на тридцать четвертый этаж, а мужчина снова начинает погоню. Огибая угол лифтовой шахты, она понимает, что сию секунду решается жизнь ее отца: либо дверь лифта будет открыта, либо нет. Она выскакивает из-за угла. Двери всех шести лифтов закрыты, но пара, стоящая посреди холла, отдыхающие, собравшиеся, как видно, вниз, послушать Джонни Лонга, уже нажали кнопку вызова лифта. Луиза останавливается. Пара улыбается ей. Вечернее платье женщины украшено по лифу вышивкой из крохотных жемчужин.

— Добрый вечер, — говорят они Луизе.

Луиза пялится на них так, будто они не из плоти и крови, а из слов — странные создания, вместе с ней участвующие в радиоспектакле. У Луизы со лба капает пот. Она для полной уверенности еще раз нажимает и без того светящуюся кнопку «вниз», и тут секунды начинают пролетать мимо, оставляя после себя зияющие дыры — каждое мгновенье такое тяжелое, что держит на руках целую вселенную. Луиза ждет, раскачиваясь на наружном ранте туфелек. Каждая пролетающая секунда — жуткая боль: тик-так, тик-так, тик-так — нож, от которого трудно дышать. С каждой секундой она чувствует, что мужчина на лестнице все ближе. Луиза прислушивается, ожидая стука распахнувшейся двери, и следит за движением двух лифтов по световому табло. Один спускается с тридцать седьмого этажа, другой остановился под ними на тридцать втором. Луиза принимается жевать губу, зачем-то теребит ткань форменного платья. Дверь с лестницы распахивается в тот же миг — Бам! — когда прибывает лифт. Пара заходит внутрь, а Луиза слушает приближающиеся торопливые шаги.

— Куда? — спрашивает лифтер.

— К бальному залу, пожалуйста, — отвечает муж.

— Отвези меня к тоннелю, — хрипло шепчет Луиза, и двери лязгают, отсекая звук бегущих шагов — локомотива, надвигающегося по коридору: чух-чух!

Луиза пытается выровнять дыхание. Числа на табло скачут: 33, 32, 31, 30, 29, 28, 27, 26, 25, 24, 23, 22, 21, 20 — и вот, наконец, кабина доставляет их в вестибюль. Лифт останавливается.

— Доброго вечера, — повторяют супруги, выходя, и улыбаются Луизе, словно делят с ней тайную шутку.

— Доброго вечера, — кричит им вслед лифтер, прежде бросив на Луизу довольно кислый взгляд.

— Вообще-то тебе полагается пользоваться служебным лифтом, — сообщает он, отворачиваясь к кнопкам управления. Он не прикасается к ним. — Мне не положено тебя катать. То есть, я не обязан. — Он не закрывает дверей лифта, выказывая намерение просто торчать здесь и ждать клиента с чаевыми, чтобы доставить его на жилой этаж. Лифтер, еще почти мальчишка, вытаскивает из-за пазухи сборник логических головоломок, берет огрызок карандаша и принимается размышлять. Бенджамин, Уильям, Чарлз, Луис и Эндрю — владельцы автомобилей. У одного машина коричневая, у одного зеленая, у одного черная, у одного белая, и у одного — темно-синяя. Раскрасьте машину каждого, соблюдая следующие условия…

Луиза готова завопить. Она потрясена. Хоть и не сразу, она понимает, что никуда он ее не повезет. Углубившись в логические рассуждения, он и не смотрит на Луизу, когда она осторожно выглядывает в дверь, осматривает вестибюль, прежде чем выйти из лифта. Сердце опять пускается вскачь.

— Ты… — начинает она, но, не сумев подобрать достойного оскорбления, закрывает рот и оставляет его в лифте. Она сворачивает налево и снова пускается бегом в направлении главной лестницы.

Корни отеля «Нью-Йоркер» уходят глубоко под Манхэттен. Эти пять подземных этажей всегда казались Луизе чудесными, таинственными и даже пугающими. Парикмахерская, салон красоты, кухни, банковские хранилища, и, пожалуй, самое чудесное — отсюда, чуть ли не с самого низа, отель протягивает руку, щупальце, исчезающее в недрах Пенсильванского вокзала. По нему она собирается сбежать, вынести папку и встретиться с Артуром и мистером Теслой в Брайант-парке.

Луиза пробирается вниз, минуя парковку и площадку банка. Салоны уже закрылись на ночь, и свет в них не горит. Сквозь стеклянные двери она видит темные парикмахерские кресла — пустые, ожидающие завтрашнего дня. Она прислушивается, но ничего не слышит, только временами наверху что-то скрипит и гудит — это стонет отель. Она совсем одна. Даже диктор и звуковые эффекты у нее в голове умолкли. В глубину подвала сигнал не проходит. Она совсем одна.

Несколько искусно расположенных потолочных светильников освещают вход в тоннель, дыру, которая вдруг пугает Луизу. Войти страшно. Она заглядывает в глубину подземного перехода. Там довольно сумрачно, но все-таки она входит. Облицовка из терракотовой плитки украшена рисунками майя. Ревущие драконы, летящие совы — древние чудовища рычат и летают на плитках. Свет как будто все тусклее, Луиза уже не видит, что там впереди. Тоннель резко поворачивает налево. За углом темно, и никак не узнаешь, что за ним скрывается.

Она замирает, одна под шумом Восьмой авеню. Ее трясет от страха перед тем, что ждет впереди. Она делает шаг, за ним другой. Каблучки звенят и отзываются эхом, отражаясь от холодных плиток на полу и на потолке. Она жмется к стене, втягивает голову в плечи, ведет пальцем по плиткам ради ощущения надежности.

— Я сделаю, — сказала когда-то ее мать, а может быть, и не говорила. Может быть, это придумал Уолтер. Придумал сказку, чтобы утешить Луизу. Ни он, ни она не понимали, что это значит, а теперь это и не важно. Швы разошлись, и обратно их уже не стянуть. Все же это единственные слова, оставшиеся от нее Луизе, и она, когда чего-то боится, окружает себя ими, как силовым полем.

— Я сделаю, — шепчет она. — Я сделаю.

С каждым повторением в словах все больше смысла.

В тоннеле Луиза видит не дальше двадцати футов перед собой. Коричневый свет растворен в тумане, будто собирается неторопливая, но ужасная гроза. Каждый шаг требует частицы веры, что на том конце ее ждет спасение, и с каждым шагом эта вера иссякает. Воздух густой, Луиза ощущает легкую слабость, будто эта кислородная каша с трудом проникает к ней в легкие. Поток воздуха меняет картину неизвестности впереди. Медленный сквозняк наполняет тоннель металлическим запахом грязи и камня, ужаса. Каменный ветер.

Что это за тоннель? Тоннель, по которому можно пройти из мира слов в место, для которого слов не существует? Луиза в ужасе. Перед лицом неизвестности, поджидающей ее в конце тоннеля, правительственный агент кажется почти не страшным. На самом деле ей даже хочется, чтобы он подоспел и поймал ее. Она не в силах сделать больше ни шагу, и уже готова повернуть назад, сдаться. Она останавливается, всматриваясь в темноту, вытянув вперед шею. Она роняет голову, чувствуя себя маленькой и потерявшей веру.

Тоннель ждет. Она заставляет себя сделать еще один шажок.

— Лу?

Это ей не показалось. Она слышит свое имя из темного конца. Она перестает дышать.

— Да, — едва шепчет она. — Папа, — говорит она. — Что? — спрашивает она его, и ее голос теряется в темноте. — Что? — спрашивает она чуть громче, хотя сама не знает, что значит это «что»?

Луиза прижимается к плиткам. Она надеется запихнуть сердце обратно в грудную клетку. Она закрывает глаза и сползает по стене, скорчившись на полу, не смея сделать больше ни шагу к повороту тоннеля. Ей хочется остаться в этом мире. Она хочет остаться с Артуром. Луиза прячет голову в пещеру между своих колен, стараясь сделаться как можно меньше. Она так крепко зажмуривает глаза, что в темноте появляются бирюзовые и пурпурные пятна.

— Лу? — снова слышит она. — Лу?

И тут она его видит. Кто-то подходит к ней, окликая ее по имени. Мистер Тесла? Нет. Он гораздо ниже ростом, чем мистер Тесла, и все-таки она узнает его. Это Азор. Азор, который сегодня погиб.

— Ты просто не поверишь, — говорит он, раскачивая опущенными руками.

Он прав. Она не верит.

— Азор, — говорит она. На этот раз она действительно готова упасть в обморок.

— Лу, она действует, — говорит он. — Она действует, Лу.

— Нет, не действует, Азор.

Она медленно пятится от него все дальше и дальше, а он подступает все ближе. Она скользит спиной по стене, отступая.

— А вот действует! Я пришел сюда из понедельника. Помнишь, когда вы с папой ушли, а Артур остался мне помочь? Он все наладил. Она работает, Лу. Она работает. Я как раз сейчас оттуда. Вы с отцом всего несколько часов как ушли. Помнишь, ты мне сказала: «Я вовсе не думаю, что он из будущего. Одинокий, может быть, но не потому, что он из будущего». Помнишь? Это было всего несколько часов назад.

— Что ты здесь делаешь?

— Ты подала мне идею.

— Какую?

— Я хочу взять мистера Теслу с собой в будущее. Его место там. Может быть, там они его оценят.

— Это никуда не годная идея, Азор.

— Артур так не думает.

Она качает головой. Она должна держаться.

— Азор, сегодня кое-что случилось. Я должна тебе сказать.

— Что? Нет, не говори.

— Самое плохое. Самое плохое, Азор.

— Пожалуйста, не надо, Лу. Это все погубит. Из-за этого все может измениться, так что ты даже не родишься, или что-нибудь в этом роде. Понимаешь? Это опасно.

— Азор…

— Это о тебе с Артуром? Зря я тебе сказал. Дай, я угадаю. Он…

— Нет. Это о тебе. Это о тебе и папе, и о том, что случилось сегодня, 7 января 1943-го, Азор.

— Тс-с! Не надо! Пожалуйста, не говори мне! — Азор вскидывает руки и зажимает себе уши. Он уже не приближается к ней, как будто теперь он ее боится — ее, знающую слишком много. Они смотрят друг на друга, оба не дышат, оба боятся того, что будет дальше, пока мгновенье не рассекается стуком поспешных шагов — пары ног, бегущих по тоннелю за Луизой.

— Азор, — снова повторяет его имя Луиза. — Вы сегодня умерли. Вы с папой погибли сегодня в этой машине времени.

И, как она и боялась, сказанное становится действительностью. Азор исчезает, целиком и полностью, мгновенно. Его больше нет, тоннель пуст и Луиза одна.

— Азор? — конец тоннеля, только что скрывавший какую-то тайну, темнеющий проход, уводивший к смерти, сейчас выглядит самым обыкновенным, хорошо освещенным переходом для поставщиков и гостей отеля. — Азор! — кричит она ему вслед, но ее вопль теряет напор на полпути, утонув во множестве страхов. Прежде всего, она пугается, что он был прав, и она изменила будущее, рассказав о нем. Может, она выберется из тоннеля и обнаружит, что немцы стерли Нью-Йорк с лица земли. Она зажимает ладонью рот, еще не дойдя до второй, куда более ужасной мысли. Может быть, ничего этого не было. Может быть, она совсем одна, без машины времени, без надежды на будущее, без Азора, без Артура, без мистера Теслы, без отца.

Две руки — потные жесткие лапы — хватают ее за плечи, разворачивают кругом, спиной к тоннелю.

— Пошли! — ее волочат обратно к лестнице. Ее загоняют обратно в отель «Нью-Йоркер», возвращают в место, где жизнь идет по очень прямой и узкой дорожке — дорожке, которая приводит Луизу и двух правительственных агентов обратно к номеру 3326.

ЯНВАРЬ 1943

ОТЕЛЬ НЬЮ ЙОРКЕР

ЛУИЗА ДЬЮЭЛЛ — ГОРНИЧНАЯ

ДОПРОС

— Пожалуйста, назовите свое имя для протокола.

— Что вы натворили в комнате мистера Теслы?

— Мисс, назовите ваше имя для протокола.

— Что вы натворили в комнате мистера Теслы? Кто вы такие?

— Вы дружите с мистером Теслой?

(Допрашиваемая не отвечает.)

— Вы дружите с мистером Теслой?

(Неразборчиво.)

— Пожалуйста, громче.

— Да, дружу.

— Мистер Тесла показывал вам что-либо из того, над чем работал?

— Он много чего мне показывал.

— Почему бы не рассказать нам, что вы запомнили?

— Что вы ищете?

— Что искали вы?

— Своего отца.

— В нашем номере? Вы искали своего отца?

— Конечно, нет.

— Что вы искали?

— Мистера Теслу.

— Мистер Тесла ваш отец?

— Идиоты.

— Какое отношение ваш отец имеет к мистеру Тесле?

— Мистер Тесла изобрел «луч смерти», который может возвращать людям жизнь. Он был мне нужен для отца.

— «Луч смерти» не возвращает людям жизнь. Он их убивает.

— Нет, неправда.

— Да, правда. Я хочу сказать, он бы убивал, если бы действовал. Мистер Тесла его так и не построил. Он уже много лет не изобретал ничего, что бы работало.

— Я видела папку. Там сказано: «для спасения человеческих жизней».

— Мисс…

— Я вам не верю.

— Почему бы просто не рассказать нам, что вы помните?

ГЛАВА 18

Электричество само по себе бессмертно.

Отис Т. Карр

Что я помню.

Молнии, однажды сказал мне отец, ударяют в землю сто раз в секунду — каждую секунду каждого дня. Я не понимаю, как такое может быть, и, хотя мне хотелось бы поверить его словам, я не поверила. Я видела в жизни так мало молний, что они драгоценны своей редкостью.

Я ничего им не сказала. Нечего было говорить. Он хочет, чтобы ему в номер каждый день приносили восемнадцать чистых полотенец. Ему нравится изобретать. Он любит голубей.

— Будьте умницей, — сказал один из них, когда меня, наконец, отпустили.

Я понятия не имела, что он имел в виду. Выходя, я один раз оглянулась на них. Мне хотелось зарычать, но я сдержалась. Они сидели, копаясь в бумагах, украденных у мистера Теслы. Я подумала о молнии. Я подумала, что хорошо бы, молния ударила прямо в их лысеющие макушки.

Папка все еще врезалась мне в грудь. Что бы они ни говорили, я им не поверила. Когда это правительственные агенты говорили правду? Я не отдала папку. Во время допроса я сидела, выпрямив спину, как Бесс, дочь помещика — черноглазая дочь помещика с пистолетом, спрятанным на груди и готовым выстрелить, если я слишком вольно вздохну. Я отвечала на вопросы, но говорить было почти нечего. Правда, им бы, наверное, интересно было узнать, что я утащила у них бумаги мистера Теслы. Я промолчала, повернула направо и своим ключом открыв дверь, тихо, даже не постучав, вошла к мистеру Тесле.

Пакет с голубиным кормом еще торчал у него из кармана, просыпая на пол ровную струйку зерен и крошеных орехов. Он стоял посреди номера и тяжело дышал, уставившись на свою разгромленную комнату. Он был совсем бледный. В руках он держал красивую птицу, которую я прежде видела на подоконнике — серую с белыми кончиками крыльев. «Его птица, — подумала я. — Наверняка это его птица».

— Мистер Тесла, — тихо сказала я.

Он глянул на меня, как злой зверек, пойманный в ловушку, преданный людьми, которым он, может быть, в мгновенном заблуждении, на время поверил. Он молчал, а потом, наконец:

— Луиза.

Он приходит в себя, вспоминает мое имя, возвращается от своих мыслей, которые были очень далеко.

— Ваш друг Артур сказал, что у вас что-то срочное.

Я заперла за собой дверь; я даже накинула цепочку.

— Мистер Тесла, мне нужно вас спросить.

— Да? — спросил он.

Я сняла фартук и запихнула уголок в дырку, отгородившись от людей в том номере, прежде чем обратиться к нему.

— «Луч смерти»… — я проговорила это шепотом.

— Да, — сказал он, — луч силовых частиц, передающийся на дальнее расстояние.

Он, как мог, расправил сутулые плечи, возвысил голос. Он выпрямился в полный рост, как будто к нему вдруг ворвалась толпа репортеров со вспышками и блокнотами, в готовности записать каждое слово, сказанное им о его последнем изобретении.

— Этот луч действительно убивает людей? — спросила я, уже удивляясь собственной наивности. Конечно, да. Конечно, убивает. Я знала ответ прежде, чем он открыл рот. Что еще может делать «луч смерти»? Остановить смерть? Никто не может остановить смерть.

Репортеры целую вечность не заходили к нему, сколько он ни пялился на дверь, ожидая их возвращения, как будто готовился к последней пресс-конференции. Репортеры ушли навсегда.

— Да, — сказал он, — боюсь, что таково их основное назначение.

Странно, что я подумала прежде не о своем отце, а о Катарине. Что могло случиться с женщиной, любившей человека, который изобрел «луч смерти»? Что бы она делала, оказавшись сегодня в этой комнате?

— Зачем? — спросила я. — Люди и так слишком легко умирают.

Он с трудом осмыслил мой вопрос.

— Да. Но если бы существовало оружие, вполне способное уничтожить весь мир, тогда мы бы, конечно, увидели, как нелепо стремиться к самоуничтожению. Войны прекратились бы навсегда.

Услышав его ответ, я поняла, почему он так любил голубей. Это потому, что людей он совершенно не понимал.

— О, — совсем тихо шепнула я, и почувствовала, как что-то изменилась.

Надежда ушла из комнаты, забрав с собой моего отца. Он даже не обернулся взглянуть на меня и попрощаться. Теперь он ушел насовсем. В моей груди скопилось что-то невозможное и жгучее. Не просто горе, это был гнев. Не на мистера Теслу, а скорее на идею не допускать сердце в мысли. Я проглотила твердый комок.

— Я украла у них это, — сказала я, мотнув головой в сторону соседнего номера. Я вытащила папку из-за пазухи. — Это ваше.

Мне она была теперь не нужна. Это было вовсе не то, что я думала.

Он уставился на папку, словно увидел, как давно пропавший друг выходит из автобуса — друг, которого он не станет окликать по имени, друг, которому он даст затеряться в толпе, снова пропасть. Он не взял у меня папки.

— Мне она больше не нужна. Кроме того, там на самом деле ничего и нет. Я никогда не записывал своих лучших идей. Я хранил их здесь.

Мистер Тесла постучал себя по виску.

— Тогда что же это такое? — я пошуршала бумагами в папке.

— Это всего лишь обшивка. А гвозди у меня в голове, — сказал он и пригладил рукой волосы.

Я еще протягивала ему папку, глядя, как он стоит со своей голубкой, ласкает и любит ее. А моего отца нет, и изобретения мистера Теслы ничем тут не помогут. Я засунула папку обратно в его вещи и нагнулась, начала прибираться. Чтобы не заплакать. Чтобы хоть несколько минут не думать. Я смела осколки стекла в мусорную корзину. Я отцепила множество крошечных пружинок от бахромы коврика. Делая это, я шептала:

— Я знаю, кто это сделал. Мы вызовем охрану отеля. Я знаю, кто это был.

— Да, — ответил он, — я не думал, что она придет так скоро.

— Она? — переспросила я.

— Да, — ответил мистер Тесла, и его взгляд наконец прояснился. Он так и стоял посреди комнаты, разговаривая с птицей, которую держал в ладонях. — Я думал, у меня еще есть время. Я еще не все сделал.

— Мистер Тесла, они заняли соседний номер. Это те люди, про которых я вам уже говорила. — Я встала перед ним.

Он как будто смутился и стал одной рукой поглаживать головку голубя.

— Луч, который обращает вспять смерть, — сказал он. — Это была бы замечательная идея, Луиза. — Он взглянул на птицу. — Может, она тоже встроена в то устройство, а? — спросил он у нее.

Она устроилась у него на руках, и я видела ее отражение в маленьком зеркальце, ее двойника.

— Почему бы вам не лечь в постель? Я закончу уборку завтра, — сказала я ему.

Он выглядел бледным. Он выглядел старым.

— Нет, милая. Не сегодня. Этой ночью я не буду спать. Она нездорова.

— Птица?

— Да, — сказал он. — И мне еще надо закончить работу.

— Закончите завтра.

Но он в ответ покачал головой.

— Надо закончить до утра, — сказал он. Улыбнулся, как будто я с ним кокетничала, а на самом деле понимала, о чем он говорит. — Луиза, — вдруг сказал он, — я внизу, когда выходил, встретился с вашим дядей.

Я похолодела.

— Очень интересный человек. Очень интересная идея. Путешествие во времени. Мы немного поговорили. Обсудили немало вопросов. Невидимость, антигравитацию, телепатию, телепортацию, мое здоровье, даже трансмутацию. Все это очень интересно, и, возможно, когда-нибудь осуществится. Ваш дядя в этом вполне уверен. На самом деле, он уверял меня, что прибыл в сегодня из прошлой недели. Он, очевидно, в этом уверен. Сказал, что теория относительности Альберта Эйнштейна доказывает возможность путешествий во времени. Мне не хотелось сообщать ему, что, к сожалению, теория относительности Альберта Эйнштейна совершенно ошибочна, но, может быть, вы сумеете мягко довести это до его сведения.

— Вы видели его? Азора?

— Да.

— Он был здесь? Маленький человечек, немного похожий на черепаху?

— На черепаху. Да, это он. Он просил меня отправиться с ним.

— Куда?

— В будущее.

— Почему вы остались?

— А почему вы так уверены, что я остался? — сказал мистер Тесла, и только потом улыбнулся.

Я молча занималась уборкой, а он сидел с голубкой, нашептывал ей что-то, неслышное мне. Он пытался помочь мне, собирая обратно в ящик рассыпанные ручки-самописки, огрызки карандашей и скрепки, но скоро отвлекся: сидел, глядя на птицу, словно ждал от нее каких-то слов.

Пока я работала, он сидел в своем кресле и походил на смятую бумажку, ожидающую, когда ее сметут в мусор. Впервые он показался мне маленьким, всего лишь одной из пылинок Нью-Йорка, одним из сотен, тысяч, миллионов чужаков, чьих идей не заметят, кто умрет в одиноких номерах отелей под разными табличками, обозначающими пути эвакуации при пожаре и правила проживания.

Я прибиралась в тишине, пока он, наконец, не заговорил.

— Они скажут, что первой моей ошибкой была беспроводная передача энергии. Но это неправда. Будь у меня чуть больше времени, чуть больше средств… Или, может быть, они скажут — Марс. Скажут, что я свихнулся. Скажут, что в старческом маразме я поверил, будто вел переговоры с Марсом. Скажут, что невозможно получать бесплатную энергию с неба. Скажут, что единственный способ что-то получить — это тот, который приносит им самую большую прибыль. Уголь. Нефть. — Он задрал одну ногу на подоконник и пристроился на нем, глядя на город. — Но не забудьте — когда-то они говорили, что переменный ток невозможен.

Мистер Тесла минуту стоит у окна. Он рассматривает светлую голубку, прислушивается, и снова садится.

— Люди делают прекрасные ошибки, дорогая, и каждая из них — стрелка, блистающая стрела, указывающая верный путь туда.

Он шумно дышал и не встречался со мной глазами. Я не знала, где это «туда», но я поверила ему.

Где-то в коридоре хлопнула дверь. Я подняла взгляд.

Мистера Теслу нашли мертвым в его номере на следующий день, и говорили, что я — последняя, кто видел его живым, но я не уверена, что это правда. Его птица оставалась с ним, когда я уходила. И кто знает — другие могли заглянуть ночью. Правительственные агенты, призраки… Гете мог зайти попрощаться.

Артур ждал меня в вестибюле.

— Я решил проводить тебя домой, — сказал он.

— Мне нужно в морг, опознать отца, — сказала я ему, и он кивнул, как будто уже знал. Мы вместе вышли из отеля, прошли пешком через весь город и, хотя мы почти не разговаривали, я радовалась, что он здесь.

Странно было идти по городу, в котором настоящие живые люди спешили по домам. Было уже поздно. Мы с Артуром шли молча.

В те ночи, когда я заходила к отцу на работу, он оставлял открытой одну из дверей внизу, подложив в щель свернутую газету. Вход с Сорок первой улицы был хорошо скрыт за мусорными баками и решеткой, обвитой миртом. Я проскальзывала внутрь.

— Пап?

Голос отражался от мраморных стен. Я медленно шла по темному залу, поднималась по лестнице, которая приводила меня в зал Астора высотой в три этажа. Голова у меня кружилась, но страшно не было. Отец был здесь, и это была наша с ним крепость, во всяком случае, до восхода солнца.

Обычно я находила его наверху. Он ждал меня на одной из каменных скамей под куполом Макгроу. В библиотеке было темно, света едва хватало, чтобы разглядеть гигантские фрески на стенах, изобретение печатного слова.

— Лу! — он всегда так радовался моему приходу, какой бы я ни была сонной.

Он показывал мне библиотечные сокровища, и мы проводили ночь в читальном зале под нарисованным небом. «Не хватает только летящей по нему пары голубей, верно, Лу?» Или мы ходили по залам, за лучом его фонарика, заглядывали в картохранилища, в зал картин и гравюр, в хранилища редких книг, проверяя, все ли в порядке. Он показывал мне стеллажи, поднимавшиеся на семь этажей, и у меня кружилась голова. Как может быть так много — так много жизней, так много книг, и в каждой полно историй, полно букв, как будто библиотека — нечто вроде неимоверно громадного мозга. Воспоминания, история. Не удивительно, что он любил ее. Каждая книга была дверью в прошлое, к умершим. И мой отец был здесь, стерег все это. Он брал меня за руку.

Вопреки всей нереальности этой ночи, морг оказался на удивление реальным местом, с полом, потолком и стенами. В углу даже стояла швабра — швабра с настоящей тряпкой и из настоящего дерева — дерева, которое когда-то росло в лесу. Картотека, и кофейники, и все прочее было настоящим. Я оставила Артура в приемной и следом за ассистентом прошла по длинному коридору, уставленному закрытыми полками. Он выдвинул верхнюю из двух полок — она располагалась на высоте моих плеч. Ассистент ничего не сказал. Он отвернул простыню, чтобы мне было видно. Настоящую простыню, и даже настоящий металлический поддон, поэтому я удивилась, увидев внутри поддельное мертвое тело, точную копию моего отца.

Я нагнулась к самому его лицу. Ассистент вернулся к письменному столу в конце долгого ряда полок-холодильников, оставив меня наедине с телом.

— Папа, — прошептала я на ухо мертвому.

Поначалу он не отозвался.

Я видела ямки на коже головы, в которых скрывались луковицы волос. Я видела это лицо будто под микроскопом.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я.

Тело все не отвечало, только держало голову ровно посередине металлического поддона, уставившись в потолок.

Сбоку голова была разбита и окровавлена. В коже виднелись мелкие порезы. В порезах поблескивали крошки стекла. Я увидела их, и внезапно, словно рухнув на землю, поняла, что это мертвое тело — не подделка. Это он. Это его кровь.

— Папа, — шептала я. — Папа.

На его волосах запеклась бурая, очень-очень реальная засохшая кровь. Как могло что-то такое нереальное, как машина времени, сделать кровь такой реальной? Я уставилась на него, буравила взглядом его череп, представляла мозг под ним и крошечные комнатки в этом мозгу, где отец раньше хранил воспоминание о том дне, когда, много лет назад, я спросила его, что значит «искрометный». Он тоже не мог точно ответить, так что мы с ним приняли решение: отныне слов «искрометный» будет применяться для тех мгновений, для которых не найти верных слов.

Я сама задвинула полку.

— Это он, — сказала я ассистенту. — Это мой отец, — сказала я и поправилась: — Это был мой отец.

Я не то, чтобы считала верным одно из утверждений, а просто, искрометно, не могла найти правильного слова для того, что лежит между было, и есть, и всегда будет.

Мистер Тесла ошибся в расчетах. Лучи смерти не останавливают смерть. Убийство только умножает смерть. Может быть, он имел в виду другой вариант нашего будущего. Тот, который он предназначал для нас — путь, по которому мы не пошли. Будущее, в котором война и смерть — абсурдные идеи. Будущее, в котором у людей есть крылья, а электричество чудесно и свободно.

Артур отвел меня домой. Мы шли по городу обратно, и он был очень тихим. Казалось, мы единственные, кто не спит. Он, я это чувствовала, ускользал от меня. Он держал меня за руку, но слабо, едва-едва, исчезая.

— Артур, — сказала я, когда мы подошли к моей двери. — Артур. Артур.

— Я вернусь, — сказал он мне.

Но я ему не поверила. Все уходят, и он уйдет. Я смотрела, как он уходит. Я сказала «до свидания», но к тому времени он уже скрылся.

В доме время остановилось. «Так вот, как попался отец», — подумала я. Я вошла внутрь. Его шлепанцы у дверей. Разгаданный наполовину кроссворд, над которым он ломал голову в начале недели. Я представила, как он держал меня на руках в тот вечер, когда я родилась. Когда умерла Фредди. Я не хотела застревать.

В гостиной кто-то оставил включенным радио. Кто? Я уставилась на кнопку, будто могла опознать отпечаток пальца. Отец, или просто я сама? Я сжала в руках приемник. Кэй Кизер тихонько пел: «Он носит два серебряных крыла».

Я еще сильнее, чуть не до боли, стиснула радио. Оно включено в розетку в стене гостиной. Электричество мистера Теслы. Я глазами проследила провод от приемника к стене. Мне представились под штукатуркой скрытые провода, перевитые в шнур, загнанные под облицовку, окруженные стареющим цементным составом и пылью. Под их защитой провода несут свою светлую тайну. Я, наверно, могла бы, прижавшись ухом к стене, расслышать, как они гудят. Ток движется, как в кровь в жилах, как бесконечное море. Электричество проходит тысячи миль: от Ниагарского водопада, или из Канады, а может быть, с Лонг-Айленда. Я понятия не имела, откуда приходит ко мне электричество, знала только, что в самом начале оно идет от него.

Я водила глазами по стене, прослеживая скрытую проводку, представляя, как прижимаю ладони к старой стене, обхожу комнату по периметру вслед за током. Снаружи провода, должно быть, не подвязаны. Они иногда скребут по кирпичу здания. Из окна я могла бы увидеть, где они соединяются с линией электропередач, и проследила бы за ними, насколько достало бы взгляда. На этих проводах наверняка отдыхают голуби — они будто чувствуют его в них.

Закрыв глаза, я могла бы проследить провода еще дальше, до самого начала. В конце улицы я бы свернула направо и промчалась бы через город. Там настоящая паутина проводов высокого напряжения. Я бы отвернула от них. Я бы увидела мысленно дорогу к нему — дорогу, которая скоро станет беспроволочной, как сама мысль. Это была бы долгая дорога: она прошла бы через отель «Нью-Йоркер», через «Уолдорф», и «Сент-Регис», и «Говернор Клинтон». Через Шорхем, когда он еще назывался Уорденклифом. Она прошла бы на судно «Сатурина», неделями плывшее к Америке. Дорога прошла бы до самого маленького городка в Хорватии и там бы растворилась в желтых и бурых оттенках земли. Дорога без асфальта, без машин, без линии проводов — и, пройдя так далеко, я встретила бы на этой дороге высокого и необыкновенно красивого мужчину. Я бы остановилась. «Вы — Никола Тесла», — сказала бы я. И мужчина остановился бы. Одинокий, с острым мыском волос на высоком лбу, отрешенно задумчивый. Весь из острых углов, о которые так легко зацепиться, и в старом вечернем костюме. Он бы медленно кивнул. «Просто не верится, что вы меня узнали». Он бы взглянул мне через плечо на дорогу, по которой я пришла. Он пробежал бы взглядом до самой моей гостиной в 1943 году, к моему радиоприемнику, и сказал бы: «Меня теперь никто не узнает, а если и узнают, так неправильно произносят мое имя».

Стоя там рядом с ним, у самого начала, я бы вздумала спросить: «Не начать ли нам заново? Может быть, на этот раз мы выберем правильный путь?»

Он бы пожал плечами.

«Как? — спросил бы он. — Разве у вас есть действующая машина времени?»

Нет. Не было у меня машины времени. А раз не было, я снова очутилась в своей гостиной, одна, держа в ладонях свое радио, как лицо любимого человека, как будто это был жизненный путь — путь, полный чудес, исчезавших так быстро.

Я рассказываю вам то, что запомнила, потому что воспоминания, из всего что у меня есть, больше всего похожи на машину времени.

Я сидела у окна на улицу, думая, что готовят будущие дни. Не вернусь ли я однажды с работы, чтобы найти дома Азора и отца, сидящих за столом с незнакомой мне женщиной, которая будет вертеть в руках солонку и перечницу, вспоминая медовый месяц и крошечную сувенирную лавчонку, где они купили керамический столовый набор? Или я буду изо дня в день возвращаться домой, поворачивать ключ в замке, кричать: «Привет!» и находить пустой дом? Почему-то это казалось более вероятным.

Близился восход первого дня, который я проживу без отца. В кухне мне пришла в голову мысль, что надо делать. Убраться. Расставить все по местам. Это дело тех, кто остался жить. Есть дом, о нем надо заботиться. Будут, я в этом не сомневалась, бумаги, которые надо подписывать, распоряжения, которые надо сделать. Я взяла кухонный нож и подковырнула ящик кухонного стола, тот, что не открывался годами. Открывать его было все равно, что вскрывать капсулу времени, запечатанную мной и отцом, когда я была еще девочкой. Старинные катушки с размотавшимися, пожелтевшими нитками, спички и ломкий шпагат, повестка из призывной комиссии, письмо от кузины Фредди, рождественская открытка от семьи Маккутенсон. Я понятия не имела, кто такие Маккутенсоны. Копаясь в ящике, я уколола палец об обойный гвоздик — правда, не до крови. Тогда я на всякий случай выложила на стол кривой рыбный нож, весь в ржавчине. Тут было мое свидетельство о рождении. Я развернула его на кухонном столе вместе со свидетельством о браке моих родителей — изящным, украшенным цветочной гравюрой документом, перевязанным шелковым шнурком — из тех времен, когда муниципалитет не ленился нанять каллиграфа, чтобы сделать эти свидетельства красивыми. И тут же, под парой ножниц, под россыпью мускатных орехов и подушечкой для иголок, было демобилизационное свидетельство отца. Я попробовала бережно развернуть его, но бумага слишком долго пролежала сложенной. Листок распался надвое, так что дата его призыва была на месте, а дата окончательного увольнения пришлась на место разрыва ветхой пожелтевшей бумаги. Так я и не узнаю, когда Уолтер вернулся домой с войны.

Мое рождение и их венчание лежали на кухонном столе. Через несколько дней, представилось мне, появится еще одно свидетельство, и я всю жизнь буду хранить его вместе с остальными. Я задумалась, что они напишут в графе «причина смерти». Любопытство… Отвага… Любовь.

Любовь, сказал мне мистер Тесла, невозможна.

— Да, — согласилась я, — сегодня утром кажется, что в этом вы правы.

Я поднялась на крышу. Небо молчало, только Венера сверкала ярче всех звезд. Я откинула крышку голубятни, и на мгновение меня подхватил вихрь плещущих крыльев, когда голуби взвились в ночное небо.

Толь на крыше теплее воздуха, и я легла на спину, чтобы следить за полетом птиц. Они взлетали и поворачивали все синхронно, как будто с начала времен репетировали свой особенный танец. Вот они — черные точки, а потом они мгновенно вырастают, падая вниз по спирали. Вспыхивает белая изнанка крыльев, и на короткий миг, прежде чем повернуть, птицы теряются в прозрачной темноте.

Я ощутила зуд в лопатках, и, встав, почувствовала, какая легкая у меня голова. Множество голубей расселось на карнизе крыши.

— Привет, милые!

Я присоединилась к ним. Я изучала их кости и оперение. Они ныряли с карниза, кружили в темном небе над улицей. Я чувствовала спиной ветер, дыхание, уговаривавшее меня сделать еще шаг вперед, взлететь.

Последняя неделя была волшебной. Артур, Азор, мистер Тесла появились чудом, из ничего. Дул ветер, и я подняла руки. Ветер стал сильней. Я закрыла глаза и увидела узор птичьего полета. Круги. Я выдвинула одну ногу с карниза крыши. Я могла бы взлететь вместе с голубями. Все возможно. Лопатки проросли крыльями. Взмахнув руками, я подалась в воздух над четырьмя этажами и мостовой.

— Луиза!

Воздух — такая любопытная штука — нечто и ничто сразу.

— Луиза!

Я открыла глаза и отшатнулась назад. Он был там. Опять.

— Луиза!

Где живет чудо? Здесь, сказал бы мистер Тесла. Чудо живет прямо здесь, на Земле.

Небо голубело, хотя солнце еще не встало. Я видела его с пакетом из бакалеи в руках. Я подтянула ногу обратно на карниз.

— Ты вернулся.

— Что ты делаешь? — заорал он, вспугнув еще несколько голубей.

Я не ответила. Я вместе с Артуром следила, как голуби взмывают вверх и кружат в воздухе между нами. Лиловые, зеленые, голубые, красные, серые. Птицы держались вместе, повторяя друг за другом каждую петлю — знакомые, неизвестные, долгожданные. Они взлетали и падали. Они поворачивали и исчезали вспышкой чего-то, что так трудно удержать: надежды, прошлого, молнии в небе Нью-Йорка.

БЛАГОДАРНОСТИ

Хотя порой трудно поверить в существование столь фантастического изобретателя, однако Никола Тесла — реальная личность. Книга не документальная, но многие события в «Изобретая все на свете» взяты из его биографии и из отзвука, вызываемого подобными жизнями в будущих поколениях. В этом отношении я обязана многим, кто занимался изучением его жизни до меня. Биографии Теслы, написанные Маргарет Сейни, Джоном О'Нейлом, Иньез Хант и Ванеттой Дрэпер заложили основу моего понимания этого человека и указали на удивительные источники, к которым можно обратиться за новыми сведениями.

Много-много благодарностей Джозефу Кинни, директору отдела имущественных операций и добровольному архивариусу отеля «Нью-Йоркер». Он помог мне воссоздать облик отеля, каким он мог быть в 1943 году. Благодарю мистера Кинни и за экскурсию в закрытые части отеля. Эти старые котельные, машинные отделения, банковские хранилища и облицованный плитками тоннель вошли в мои сны и в самом деле создали для меня переход в 1943 год.

Джон Вагнер, неутомимо трудившийся ради сохранения наследства Николы Теслы, поделился со мной вдохновением. И он же показал мне, как работает коротковолновый приемник Теслы. Спасибо.

Спасибо вам, кинорежиссеры Хелена Булая и Наташа Дракула.

Первый вариант главы 1 публиковался в журнале «Seed». Институт Пратта дал мне академический отпуск, чтобы закончить работу над книгой, за что я его благодарю.

Благодарю всех добрых людей, которые дарили мне поддержку, помощь и любовь, особенно Джо. Вечная благодарность Диане и Уолтеру и моей бабушке Норме Сантаньело, объяснившей, каково было впервые увидеть действие электричества. Благодарю всех Хантов и весь клан Ноланов. Благодарю PJ Марка и Анжали Сингхов за столь тщательную экспертизу. Спасибо вам, Катя Райс и Вилл Палмер. Спасибо всем Хаганам, Дори и Поп-поп, Террилу и Додду Стаей, Лизль Штайнер, Брайну Бланчфилду, Энни Гвин-Воган, Энни Гатри и Аманде Шаффер.

Примечания

1

Цитата из статьи в «Нью-Йорк таймс» от 27 марта 1904 г. — Примеч. авт.

2

Цитата из интервью Н. Теслы, опубликованного «Геральд трибюн» от 10 июля 1932 г. — Примеч. авт.

3

Цитата из интервью Н. Теслы, опубликованного «Нью-Йорк таймс» 8 января 1943 года. — Примеч. авт.

4

Гете И. В.Фауст. Перевод Б. Пастернака.

5

Шекспир У.Генрих IV. Перевод Б. Пастернака.

6

Будьте внимательны! (фр.)

7

Простите, мсье! (фр.)

8

Свинья! (фр.)

9

Где… (фр.)

10

Джон О'Нейл в своей книге «Блудный гений» пишет, что это слова из рекомендательного письма Бечлора, которое Тесла вручил Эдисону. — Примеч. авт.

11

Из книги Джона О'Нейла. — Примеч. авт.

12

См.: О'Нейл Д. Электрический Прометей. — Примеч. авт.

13

Сцена выступления Азора на радио Нью-Йорка возникла в книге в результате знакомства с интервью, взятым «Длинным Джоном» Ниделем на радиостудии у Отиса Т. Карра, утверждавшего, что он построил космический корабль. — Примеч. авт.

14

Архивы «Сьерра-клуба» сообщают, что Джон Мюир однажды отрекомендовался таким образом. — Примеч. авт.

15

Гете И. В.Фауст. Перевод Б. Пастернака.

16

Так нью-йоркцы называют Пенсильванский вокзал. — Примеч. перев.

17

«У них нет ни стыда ни совести…» Пока я писала книгу, произошло много странных событий, но это — наиболее странное. Я слышала о женщине по имени Маргарет Сторм, которая входила в группу, считавшую Теслу венерианцем. Я слышала, что издана ее книга «Возвращение голубя», посвященная этой теории, но что позднейшие биографы и исследователи, пытавшиеся найти ее, упирались в тупик. Она исчезла. Я заказала книгу на сайте редкой книги. Когда книгу прислали, я, к своему великому удивлению, обнаружила, что весь текст напечатан ярко-зеленой краской! Еще более удивительно, что прежняя владелица книги, некая Ла Фэй Фут, надписала на внутренней стороне суперобложки с голубем стихотворение Кэролин Уэллс. Мне пришлось посмотреть, кто такой Лютер Бербанк — еще один ученый, достойный романа. — Примеч. авт.

18

Разговор Теслы с Сэмом на вибрирующей платформе взят из собственного описания Теслы и позднее приводился и Джоном О'Нейлом, и Маргарет Сейни. — Примеч. авт.

19

Большая часть телефонного разговора Теслы по поводу Нобелевской премии извлечена из интервью с «Нью-Йорк таймс», опубликовавшей ошибочное сообщение о его награждении. — Примеч. авт.

20

Отдел стратегических служб — организация, предшествовавшая ЦРУ. — Примеч. перев.

21

«Все из яйца» (лат.).

22

По-видимому, имеется в виду цитата из «Мыслей» Паскаля: «Развлечение — единственная наша утеха в горе и вместе с тем — величайшее горе…» — Примеч. перев.

23

Цитата из статьи Н. Теслы в «Electrical Experimental Magazine» за май 1919 г. — Примеч. авт.

Content

Саманта Хант
ИЗОБРЕТАЯ ВСЕ НА СВЕТЕ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания