Кирилл Казанцев

Бей первой, леди!

Глава 1

На первый взгляд ничего подозрительного поблизости не усматривалось — дверь как дверь, тысячи их в пятиэтажках, что понатыканы на окраинах городов по всей нашей необъятной родине. И все же что-то тут было не так, но что именно — Макс сказать затруднялся. Что-то вторглось в обычные декорации, переставило их, добавило или, наоборот, — ликвидировало: черт знает. Но дверь определенно выглядела не как полчаса назад, когда он вышел из дома, кое-что было по-другому. И хоть прожил в этом доме Макс всего ничего, какие-то полгода, но к обстановке все же успел привыкнуть, и теперь сам понять не мог, что ему тут не нравится.

Если придираться, то не нравилось все: и сам дом, старая панельная хрущевка, выкрашенная на закате социализма в желтый и зеленый цвета, а теперь бледная, как несвежая курица. И раскуроченная лавка у подъезда не нравилась, и ступеньки, все в выщерблинах, и чахлые кусты, закиданные окурками, и газон под окнами, усыпанный пустыми бутылками и банками из-под пива и «энергетиков». Занесла же сюда нелегкая, не дом — гадюшник, от одного вида тоска берет, как и от улицы, как и от самого города, депрессивного райцентра в сотне километров от столицы. А деваться было некуда, денег хватило только на эту халупу, как бывший хозяин ему сказал — еще в хорошем районе. Да что он знает про хорошие районы, что он видел-то в своей жизни кроме этого двухкомнатного курятника? Вот у Макса в Москве квартира реально в хорошем районе была, и парк рядом, и метро недалеко, и тоже двушка, отцовская, единственному сыну завещанная. Но все продать пришлось, причем задешево, лишь бы побыстрее из дома родного уехать куда подальше, бросить все, забыть о прошлом, крест на нем поставить, да пожирнее. Не было в этом прошлом ничего такого, о чем, как о детстве, вспоминать хотелось, ничего, кроме боли, безысходности и предательства.

Но на новом месте лучше не стало: по-другому было, по-новому — это да. Все изменилось, и жизнь вроде бы новая началась, как и хотел, но Максу на новом месте не нравилось. То ли не привык еще, то ли… Хотя что тут может понравиться, сами посудите: тоска и депрессия за душу берут от этого пейзажа, а все ж подвоха он не обещает, только попахивает от него, прямо скажем, похабно. Ну, запах — это полбеды, это не смертельно, а вот дверь…

Все, дошло наконец, где сбой системы приключился: закрыта она, причем наглухо, хоть стоит обычно дни и ночи круглый год нараспашку. Только зимой, в лютый мороз, он сам лично приспособил на место тугую пружину и для верности приколотил ее гвоздем, да и ту выдрали, когда потеплело. А теперь нате, пожалуйста, — на улице лето в разгаре, а тут прихлопнул кто-то дверку и держит ее изнутри, иначе с чего бы ей дергаться туда-обратно?

Макс свернул газету трубочкой, положил ее в карман, постоял, присматриваясь к двери в подъезд, и поднялся по ступенькам. Прислушался — точно, есть там кто-то, дышит тяжко, точно стометровку пробежал, и топчется на одном месте. Там, за дверью, небольшой предбанник имеется, темный и грязный, как положено, и превосходно этот предбанник подходит для действа, что Уголовный кодекс именует «разбой, совершенный с применением насилия, опасного для жизни и здоровья». Было уже, проходили, не раз и не два, когда в окрестностях таджики с ближайшей стройки промышляли. Хорошо, что без увечий тогда обошлось, да жертвы, тетки в основном и деды, сами мобильники и кошельки отдавали, дабы от последствий встречи себя оградить. Впрочем, нашелся кто-то, написал заявление — и полицаи в два счета налетчиков отловили. Но это когда было — зимой еще, а сейчас лето, новое зверье могло на районе завестись.

Макс потянул дверь на себя, и та открылась неожиданно легко, даже не скрипнула, но ощутимо покачнулась, что объяснимо: висела она на одной петле, верхней, и держалась на честном слове. Отвалилась вбок, из подъезда пахнуло сыростью и кошками, в темноте что-то громоздилось — белесое, бесформенное, как медуза, звякало чем-то и смачно сопело.

Макс присмотрелся и шагнул в подъезд. Эту «медузу», точнее, оплывшего усатого мужика в трениках и серой майке-«алкоголичке» он знал давно и превосходно. Сосед это его был, сосед по площадке, Вова Алтынов, любитель поучить окружающих жизни и выпить. Последнему увлечению он предавался ежедневно, нализавшись, принимался орать на жену — она ему, дескать, всю жизнь поломала. Он ее с ребенком взял, чужого выродка пригрел, а Маринка — так звали его благоверную, — курва этакая, только и делает, что бегает налево, в чем был отчасти прав. Маринка эта мимо Макса спокойно пройти не могла, как в той частушке про тещин дом. То глазки состроит, то всплакнет, пожаловавшись на свою тяжкую жизнь, то в гости набивается. И так повернется жирным боком, и этак встанет, достоинства свои демонстрируя, да только зря — не звал ее Макс к себе, вежливо здоровался и проходил мимо, чувствуя: еще одно такое приглашение, и он не выдержит. Согласится и позовет Маринку к себе. В голодный год с мешком картошки.

Вова набычился, шевельнул усами, пригладил лысину и преградил Максу путь. Резво так шагнул, легко, даже тапками не шаркал, что тоже настораживало. Точно и не Вова это был, а некто, чертовски на него похожий, Макс даже отступил на всякий случай и осмотрел соседа с ног до головы. И все встало на свои места: тапки Вова где-то посеял и переминался на холодном полу босиком. Маринка его из дому выгнала, не иначе — достал, поди, ее вечно пьяный муженек, вот и выставила за дверь, считай, в чем мать родила.

Вова вытянул шею и пристально всмотрелся Максу в лицо. Смотрел и не узнавал — на алтыновской роже недоумение читалось без труда. Поглядел, нахмурился… и вдруг выдал низким приятным баритоном:

— Пароль. Скажи пароль — и проходи.

— Чего? — оторопел Макс. Вот чего угодно ждал, ей-богу, только не игры в казаки-разбойники с босым и крепко выпившим соседом. Перегаром от него разило зверски, пил он, видимо, не первый день, устал и, вспомнив пионерское детство, решил развеяться.

— Пароль, — повторил Вова, — знаешь пароль — свой, нет — чужой. Говори!

И снова звякнул чем-то, шумно выдохнул и наклонил башку. В подъезде было довольно темно: и сторона северная, и окна с момента постройки дома никто не мыл, и паутины на них слои накопились, вот и приходилось идти к себе домой как через пещеру. Вонючую, темную, грязную. Да черт бы с ней, главное — до квартиры добраться, а тут этакое чудо поперек дороги растопырилось, прохода не дает.

— Да отвали ты, — сказал Макс, — какой, на фиг, пароль? На горшке сидит король! Доволен? Пропусти.

Алтынов поднял лысую башку, двинул усами и выдал:

— Ответ неверный. Ты не наш, ты чужой. И тебе не дамся, понял? Не дамся, не получишь ты душу мою бессмертную, не видать тебе ее, тварь нечистая, ненасытная! Не получишь, ясно?

Меньше всего на свете Максу была нужна гнусная и мелкая алтыновская душонка. Сейчас ему всего-навсего требовалось добраться до дома и позвонить. Такой шанс нарисовался, что упускать его ну никак нельзя, а мобильник, как назло, остался на кухонном столе — Макс забыл его, когда уходил из квартиры. Звонить надо срочно, пять минут назад уже поздно было, а тут нате вам — воин света нарисовался! И точно воин — Алтынов уже не шифровался, двинул Макса пузом назад к ступенькам и вытащил из-за спины… топор. Хороший такой топор, увесистый, им только дрова колоть, реальный инструмент, уважение вызывает и некоторую опаску, ибо не просто так его Вовчик с собой прихватил.

И вот теперь все прояснилось — и дверь, и пароль, и неверный ответ. Допился Вова до чертей, по научному говоря, до галлюцинаций или до делирия, что в народе именуется «белочка». И главные симптомы налицо: весь в поту, рожа красная, руки дрожат, но дрожащими руками, если в них топорик, пусть даже тупой, зажат, можно столько дел понаделать, только держись…

У Вовы слова с делом не расходились, и на чужого, что пришел по его душу, обрушился он со всей отвагой, на которую был способен. Макс мельком подумал, что там, на небесах, кто-то все же есть — и этот кто-то послал навстречу охотнику на чертей Алтынову не старика, что раз в день сползал с пятого этажа и брел в магазин, не одинокую тетку, что жила на третьем этаже, не ребенка, а его, Макса Еланского.

Присесть он успел в последний момент — топор врезался в дверной косяк, застрял в нем, а во все стороны полетели щепки. Вова, как Геракл, одной левой выдрал топор из старого сухого дерева, ухватился за оружие обеими руками, занес его над головой, одновременно напоминая силам ада, что просто так сдаваться не намерен и душу свою продаст дорого, так дорого, что князю тьмы всех богатств мира не хватит. Занес, обрушил на дверь подъезда, вернее, на то место, где только что стоял Макс.

Он увернулся, ушел вбок и с силой пнул Алтынова ногой в отвислое брюхо. Вова охнул, выдрал топор из раскуроченной двери, разогнулся и ударил в ответ, держа топор плашмя. Макс отпрыгнул к стене, топор просвистел в паре сантиметров от живота и снова врезался в косяк. Дерево хрустнуло, от стойки отвалился хороший кусок, упал Вове под ноги, тот отшвырнул деревяшку и примеривался к следующему удару.

— Вова! — крикнули сверху. — Вовочка, не надо! Иди домой, Вовочка!

Это надрывалась Маринка — в длинном пестром халате она суетилась на площадке первого этажа аккурат напротив почтовых ящиков с выдранными дверцами и напоминала Максу сейчас полезное в хозяйстве приспособление, именуемое «баба на чайник». Нескладную тряпичную игрушку, что, оживши, скачет бестолково на одном месте, трясет подбородками и призывает потерявшего разум мужа опомниться и вернуться в лоно семьи.

— Дурак ты, Вова, — сказал Макс, не сводя с алкоголика глаз, — кто ж так чертей ловит? Их много, ты один — силы не равны, сам посуди. Их картечью надо или сеткой, как плотву. Пока одного ловишь, десяток тебя дома ждет, водку твою допивает.

Разумный довод не помог, Вова вошел в раж, ринулся на Макса с поднятым оружием, заревел что-то вроде: «Сгинь, нечистый!», налетел, грохнул топором по стене. И сам повалился, как старый шкаф, рухнул всей тушей на пол, крепко, до нехорошего гула и стука, приложившись затылком об пол. Макс успел присесть и дернуть горячечного на себя за коленки — старый прием, еще по армии известный, и действовал всегда безотказно. Обычно противника шокировал необъяснимый факт: только что оппонент был здесь, и вот его уже нет. Но разбираться некогда — пол, или что там внизу окажется, больно бьет по затылку, на том все обычно и заканчивается.

Так вышло и в этот раз, Алтынов затих, неподвижно громоздился на полу и слабо ворочал башкой точно до приезда полицаев и немногословных людей в белых халатах. Те поняли все без слов, Вову перевернули на живот, скрутили руки и утащили в карету «Скорой», следом шел мрачный, уставший полицай с топором в руке, за ним семенила Маринка, ревела в голос и причитала:

— Как же так, он же заслуженный человек, инженер-механик, конструктор! У него образование высшее, стаж работы двадцать пять лет начальником цеха был, он людьми руководил! У него звание «заслуженный машиностроитель», по указу президента присвоено! Отпустите, он больше не будет!

Максу вдруг показалось, что Маринку саму надо спеленать и отвезти следом за муженьком в отделение для буйных. Только не тех, кого «белочка» накрыла, а других, с манией величия, и даже поразился, как ловко на ходу она сочинила легенду для своего супружника. Как с листа читала и врала при этом — знал он эту семейку, недолго, но хорошо знал, этот заслуженный за полгода водки столько выжрал, сколько Макс за все свои прожитые тридцать пять лет не успел, а случаев и возможностей было — завались. Но ничего не сказал, посмотрел «Скорой» вслед и пошел по стертым грязным ступенькам к себе, на четвертый этаж, благо путь был свободен.

До квартиры добрался без приключений, вошел, закрыл дверь на ключ. Появилась у него эта привычка только здесь, раньше не думая хлопал дверью и шел по своим делам. А теперь подергал даже, убедившись, что не откроется сама или от сквозняка, разделся и пошел в кухню.

Мобильник лежал там, где его Макс полчаса назад и забыл, — на столе. И ни звонка за это время не было, ни эсэмэски, ни единой весточки из внешнего мира не прилетело. И ни радовало это, ни огорчало, Макс по этому поводу никаких эмоций вообще не испытал. Открыл помятую газету, нашел нужное объявление, взялся за телефон и принялся набирать номер. Попытка не пытка, как говорится, и за спрос денег не берут, он просто поговорит с человеком на том конце линии. Может, что и выгорит, а может, и нет, как не выгорело и месяц назад, и полтора, и неделю назад, когда ту же самую газету, только свежий номер правда, без приключений домой доставил.

Выходила она раз в неделю и помимо отредактированных сплетен, выдаваемых журналистами за местные новости, содержала в себе и кое-что полезное, а именно объявления из разряда «требуются на работу». Макс эти страницы регулярно и вдумчиво изучал, бывало, что и звонил по одному-двум, но разговор быстро заканчивался, и до собеседования дело не дошло ни разу. Но надежды Макс не терял, оставшиеся от продажи московской недвижимости копейки тратил более чем осмотрительно, но и те уже подходили к концу. За полгода он успел проесть почти все накопления, хоть и покупал самую простую еду и на машине редко куда выезжал. Поставил ее под окнами и смотрел из окна третьего этажа, смотрел и ждал, когда все изменится. Работа была нужна позарез, как и деньги, да и сидя дома в одиночестве он порядком одичал. Не в полном одиночестве, впрочем, но дела это не меняло.

В трубке звучали длинные гудки, Макс решил досчитать до семи и отбиться. Бывало и так, что указанный в газете телефон не отвечал или абонент оказывался вне зоны действия сети. Макс держал трубку и посматривал в газету, в который раз перечитывая объявление: «Требуется водитель на своей машине». Нормальное предложение и работа нормальная, не сидеть целыми днями в офисе, пялясь в пыльный монитор. Хорошая работа — дорога, события, перемена места и деньги предлагаются неплохие, да вот только не про его честь эта благодать, как сейчас выяснится.

Трубка ответила неприятным мужским тенорком, Макс поздоровался и сказал, что звонит по объявлению. Дальше пошел ряд обязательных вопросов: сколько лет, есть ли опыт и машина, что является необходимым условием. Возраст, опыт и все остальное работодателя устроили, и Макс сам себе не поверил, когда услышал:

— Приезжайте, поговорим. Можете сегодня?

От радости аж горло перехватило, Макс кашлянул, прикрыв ладонью трубку и в темпе соображая: сказать сейчас или при встрече? Потом вспомнил, что денег осталось в обрез, что ехать — это тратиться на бензин, и, решив не делать лишних движений, сказал, уже зная, что услышит в ответ:

— Могу, не вопрос. Но сразу предупреждаю: я судим, меньше года как освободился…

Обычно на этом его диалог с нанимателем заканчивался. С той стороны торопливо прощались, а иногда сразу нажимали «отбой», Макс к этому привыкнуть успел и сейчас гадал, как все закончится на этот раз.

Да, завтра будет девять месяцев, как он вернулся в Москву из Мордовии, где провел два года за хранение и сбыт наркотических средств. Статья двести двадцать восьмая, часть третья, предусматривает в этом случае срок до двух лет. Макс эту двушку и получил, хоть и заявил на следствии, что покупал наркоту не для себя, не для личного употребления, но это не помогло, а потом стало все равно. Отец уже умер, слава богу, не узнав, что сына посадили за те самые ампулы, что Макс ему привозил. Болел отец, и болел сильно, боли такие были, что сознание терял. И химиотерапия не помогла, и операция — выписали старика домой умирать, чтобы койку в стационаре не занимал.

По рецепту Макс покупал ему в аптеке опиаты и сам колоть научился, а в те злосчастные новогодние каникулы лекарств им не хватило. Не завезли в аптеку нужного количества: то ли забыли, то ли остатки со складов выгребали — но осталась у Еланских одна ампула фетанила на десять дней новогоднего безумия. У людей праздник: куранты бьют, шампанское рекой, оливье тазами, фейерверки, президент в телевизоре, а Макс последнюю ампулу ломает, чтобы старик зубами от боли не скрипел и хоть на два-три часа боль его отпустила…

Помогло, отец заснул, а Макс посидел еще немного рядом с ним, оделся и пошел пройтись по новогоднему городу. И нашел в праздничной пьяной толпе то, что искал, уже под утро купил у дилера три ампулы с наркотическим анальгетиком. Последнее выгреб, но отдал сколько попросили. И потом еще раз пришел, через несколько дней, и потом еще. А потом их всех под облаву и загребли.

Отец умер через два или три дня после того, как Максу предъявили обвинение, хоронили старика чужие люди из соцзащиты, а сыну с отцом проститься не довелось. Вот поэтому на все остальное Максу было наплевать: и на следователя, и на своего адвоката, и на Ритку, что развелась с ним через полгода после суда, заочно развелась, о чем его официальным письмом оповестили. И не было от нее за эти два года ни ответа ни привета, как и от тех, кого Макс считал своими друзьями, — о нем забыли все. И уже потом, когда вернулся в отцовскую двушку — до зоны-то он у жены жил, в ее квартире, — звонил кое-кому, о себе напоминал, но разговор быстро заканчивался. Люди, как когда-то казалось, близкие и дорогие, попросту наплевали на него, для них он стал уголовником.

Пару месяцев Макс послонялся по квартире, едва не сойдя с ума от одиночества и безделья, попытался было трудоустроиться, но безуспешно. Оставалось два пути: спиться или что-то изменить, изменить кардинально, полностью, вырвать себя из прежнего круга, из привычной обстановки, перекроить свою жизнь заново. Продал все, уехал из Москвы в этот богом забытый городишко, что привлек редкой красоты сосновым бором по берегам широкой реки, что делила город надвое. Выбрал, приехал, нашел жилье и… на этом все застопорилось. Ни знакомств новых, ни приятелей, ни работы — ничего, да и откуда их взять в этом захолустье? Правда, с Лариской познакомился, моложе его на два года, замученная жизнью бездетная разведенка, но еще вполне себе во всех смыслах. И вот они уже третий месяц ходят друг к другу в гости, а с работой беда, хоть плачь: нет в городе работы, даже за копейки, если только охранником в супермаркет полки с макаронами стеречь, но в охрану судимых не берут. Круг замкнулся.

В трубке было тихо — ни коротких гудков, ни дежурного «до свидания» Максу в этот раз не досталось. Только тишина, чуть разбавленная сопением: собеседник переваривал услышанное. Понятное дело, дядя туго соображает, так бывает. Странно, что пока не отбился.

— Я понял, — голос в телефоне был чуть озадаченный, — но сейчас-то…

— Претензий со стороны правоохранительных органов ко мне нет. И паспорт я тоже получил, — отчеканил Макс.

Паспорт он получил еще в Москве, перед самым отъездом: новый, чистый, без штампа о браке — то, что надо для новой жизни, а она складываться ну никак не желала.

— Понятно, — повторили с той стороны, — полгода, значит. Ну, вы все равно приходите, поговорим.

Он назвал улицу и номер дома, где располагалась контора. Макс поклялся, что будет через полчаса.

И успел, выжал все из старой «Тойоты», благополучно миновал зарождавшуюся в центре города пробку и приехал вовремя. Хозяин конторы, пузатый спокойный мужичок с узкими глазками и залысинами надо лбом, неторопливо разъяснил Максу его обязанности. Три раза в неделю возить в Москву документы, а из Москвы — товар, плюс поездки по месту куда скажут — водитель, экспедитор и курьер: три в одном. Рабочий день получался ненормированный, и зарплата под конец собеседования упала почти на треть, и амортизация машины и «горючка» тоже подешевели почти наполовину, но Макс все равно согласился. Условия были почти людоедскими, но дома сидеть еще хуже. Тут хоть какое-то разнообразие, и денежка капнет, и вообще жизнь, что застыла, точно вода в пруду, кое-как, но двинулась вперед. «Посмотрим», — подумал Макс и договорился, что на работу он выйдет послезавтра: бухгалтер приготовит документы, а он отвезет их в Москву. На обратной дороге заберет кое-что по мелочи из двух-трех адресов, и Макс не сомневался, что кататься придется по всему городу и домой он вернется за полночь.

Он понимал, что только что продался в рабство, в собственности оставались квартира, «Тойота» и душа, бессмертная и воспрявшая на радостях. Макс все прекрасно понимал: хозяин лавочки рад до смерти, что заполучил себе почти бесплатного сотрудника и три шкуры с него, с судимого, сдерет за свою «доброту». «Ничего, свет клином на нем не сошелся, найду что-нибудь… — Макс выруливал от офиса на проспект и подкатил к светофору, — а деньги, если дурить вздумает, я из него выбью, не отвертится».

И вроде день был рабочий, и не вечер, а слегка за полдень, но пробка скопилась основательная. Машины ползли под двадцать, постоянно тормозили, над дорогой стоял чад от выхлопов, голова гудела от гула и гудков. Светофор бесполезно мигал, пробка ширилась и крепла, машины встали наглухо, Макс включил радио и достал мобильник. Даже забитая дорога, даже гарь и чад, что сочились в окна, не могли испортить ему настроение. Не сказать, что было особенно весело, но какая-то перспектива появилась, что ли, мутная, правда, и при ближайшем рассмотрении мало хорошего в ней было, и все же. Не радость это была, а облегчение — точно из капкана вырвался, и это дело требовалось отметить, но пить в одиночку — дурной тон. Макс подумал, посмотрел в окно и набрал Ларискин номер.

Они не виделись уже неделю — поцапались, как ему казалось, из-за мелочи, а Лариска устроила скандал и не звонила. Упрямая, зараза, сама первой ни за что мириться не станет, это проверено, придется самому мосты наводить.

Поток машин дернулся и прополз пару метров вперед, во главе пробки раздался истошный гудок, Макс привстал в кресле и увидел там всполохи спецсигналов. ДТП, стало быть, это надолго, этак он до вечера простоит, а времени нет, он теперь при деле.

— Слушаю, — чуть раздраженно ответила Лариска. Все еще дуется, хоть и времени навалом прошло, вот как кошка, ей-богу. И вот-вот трубку бросит, если что не понравится, и так бывало, с нее станется. Но не бросила, выслушала, помолчала для порядка, сделав вид, что глубоко задумалась, и под конец согласилась — сказала, что будет ждать его через час. Насчет часа он, конечно, погорячился: пробка тут затевалась основательная и надолго, поэтому Макс свернул на первую же прилегающую дорогу, решив поехать к дому по объездной. Таких умных, как он, оказалось навалом, но все же ехали, а не стояли, как на проспекте, и на окраине города Макс оказался через четверть часа. Заехал в супермаркет, взял там, как полагается, к столу и коробку конфет Лариске прихватить не забыл, заправился, чтобы завтра не таскаться, и поехал к дому.

Путь по объездной дороге занимал полчаса, и это при хорошем раскладе — когда и машин мало, и мост свободен. А сейчас из-за ДТП в центре все, кто успел постоять в пробке, ринулись сюда. Движение было плотное, но ехали под сорок, Макс встал в правый ряд и ехал рядом с синей «Приорой», что дисциплинированно катила вдоль обочины. Да по-другому тут бы и не вышло — не место и не время сейчас, чтобы лихачить, транспорта полно, и это белый день, а что тут будет вечером… Или в пятницу с утра, когда москвичи прут из загазованного мегаполиса за город, на природу, тут и санитарная зона между столицей и их городком в сотню километров не спасает. В эти дни хоть дома сиди — на дорогах ад, и длится он до утра понедельника, когда запоздавшие менеджеры спешат от реки прямиком в офисы. Зато места красивые: река с песчаными берегами, бор сосновый, и в глубине его, как говорили местные, имеется поселок для обеспеченных господ. С дороги этого поселка не видно, что объяснимо — не желают господа выхлопными газами дышать, им чистый воздух подавай, за него деньги плачены.

Дорога вильнула и теперь шла мимо городского кладбища — старого, заросшего, за забором из белого кирпича росли столетние липы и березы, в глубине просматривался блестевший на солнце крест кладбищенской часовни. Макс проехал мимо, пристально глядя на дорогу впереди: скоро мост, за ним несколько прилегающих дорог, ему поворачивать на предпоследней, минут десять мучиться осталось или чуть больше. Обзор впереди загородила здоровенная фура. Макс выдохнул и взял чуть левее — там поток двигался быстрее.

И тут же сдал назад, вернее, попытался, но, глянув в зеркало заднего вида, передумал. За ним сунулась и «Приора», и еще пара иномарок, что шли следом и почуяли возможность вырваться и побыстрее проскочить нехорошее место. И едва все разом не столкнулись: навстречу по разделительной катилась белая «бэха» — новенькая, сияющая, плоская, она скользила через поток машин. Фуру мотнуло вбок, она загородила обзор и взяла левее, справа образовался просвет, Макс сунулся в него и едва успел затормозить. Машину точно вкопали в асфальт, Макса бросило вперед, и он только и успел заметить белый бок проплывавшей навстречу «бэхи» и услышать глухой треск и скрежет. Передняя фара разлетелась на осколки, полуоторванный бампер тащился за «Тойотой» по земле меж передних колес, на белоснежном крыле «бэхи» точно кто углем жирную полосу прочертил. Жирную и, как разглядел Макс, глубокую — след от бампера его машины. «Твою ж маму». Он не сразу сообразил, что происходит: машины шарахались от них, как от прокаженных, теснились к обочинам, аккуратно объезжали, и он остался с «бэхой» один на один. «Приора» и фура давно сгинули за мостом, остальные старались побыстрее проехать мимо и даже нарушали безбожно, пересекая две сплошные, впрочем, так делали почти все, и зарождавшаяся было пробка рассосалась сама собой. «Бэха» не двигалась, включила «габаритки», передние дверцы синхронно открылись, и из машины вышли два молодых человека.

Молодых, крепких, примерно одного роста, одетых неброско и удобно — в темное, немаркое, вышли и двинулись ему навстречу. Намерения ребят читались заранее, Макс выскочил из машины и оказался лицом к лицу с первым. Роста они были примерно одинакового, только юноша в плечах малость пошире и конопатая рожа у него подозрительно спокойная, точно заранее уверен в исходе диалога. Второй, ростом малость пониже напарника, обходил Макса со спины, руки оба держали в карманах, что малость нервировало и могло обернуться нехорошим сюрпризом, а сюрпризы Макс не любил, причем с детства.

— Куда лезешь, — через губу проговорил конопатый, — не видишь: люди едут. Какого хрена… Теперь платить придется.

— А шел бы ты… — Макс в долгу не остался и предложил юноше на выбор несколько направлений, куда тот мог пойти вместе со своим напарником. Предложение отклика не нашло, молодые люди насупились — они явно ждали чего-то другого. Макс воспользовался паузой и заявил:

— Я по своей полосе ехал, вы по встречке. Ты мне машину помял, ты и плати, я тебе счет пришлю!

А самого аж пробрало до печенок: накрылась работа, как есть накрылась. Пока деньги с этих молодцев стрясет, пока машину отремонтирует — неделя пройдет в лучшем случае, а то больше. Дядя объяснений слушать не будет, он другого водилу себе найдет, благо желающих — завались, а Макс Еланский снова останется не при делах.

Юноши переглянулись, ухмыльнулись одновременно, тот, что стоял позади, сказал:

— Ты с коня, что ли, упал? За что тебе платить, за это корыто? Мозги у тебя есть? Плати…

И неспешно двинул вдоль капота, на ходу вытаскивая руки из карманов. Что у него там припасено, Макс ждать не стал, диспозицию прочел точно с листа. Подстава, понятное дело, когда дорогую машину бьют об авто попроще, плавали, знаем. Денег вам, говорите? Сейчас сделаем.

Дать конопатому под дых и пнуть его навстречу второму было делом одной секунды. Макс отшвырнул его пинком в живот и отскочил назад, прикидывая расклад. Надо сматываться, пусть даже с рваным бампером, черт с ним, это дома разобраться можно. Ребята такого отпора не ожидали, пока в шоке, но он сейчас пройдет, а «бэха» так и стоит поперек дороги. Пока в машину сел, пока вырулил — времени не хватит, назад сдавать — тоже не вариант, поворот там и канава придорожная, как бы не свалиться…

А те уже в себя малость пришли, даже конопатый разогнулся и что-то там такое орет, поминая родственников Макса недобрыми словами. И снова прет навстречу, покраснев рожей и побелев глазами, а второй куда-то подевался.

Макс подпустил нападавшего близко, почти на расстояние вытянутой руки, ушел вбок и вниз, присел и разогнулся пружиной, перехватывая занесенную для удара руку. Перехватил, выкрутил ее в запястье, дожал, услышав сдавленный крик, дернул на себя и развернул оппонента, как в страстном танго, прикрылся им от второго, что обогнул «Тойоту» и торопился навстречу. В руке у него Макс заметил что-то вроде короткой дубинки с двумя рожками на концах. Шокер, как мило с вашей стороны, изящно и законно, отличный выбор…

Второй выставил шокер перед собой, попрыгал вправо-влево, Макс следил за ним, продолжая держать конопатого за выкрученное запястье. И, видимо, малость перестарался — тот уже еле держался на ногах, вис всей тяжестью на руках и вообще всячески мешал маневрам. Макс перехватил его за локти и швырнул навстречу напарнику, тот нажал кнопку на шокере — и заряд прилетел конопатому в живот. Тот вздрогнул, Макс ринулся следом и, не давая им обоим прийти в себя, от души врезал второму снизу в челюсть. Зубы клацнули, голова запрокинулась, Макс вырвал шокер у него из рук, нажал кнопку на ручке и вдавил сопернику под ребра. «Раз, два, три…» — Шокер летит в придорожную канаву, два оглушенных человека лежат на обочине, а задняя дверца «бэхи» медленно открывается.

«Третий!» — Макс метнулся вбок, потом в другую сторону, точно уходя с линии предполагаемого огня, подбежал к «бэхе» и рванул дверцу на себя. Сопротивления ему почти не оказали, из машины никто не выпал, как предполагалось, — вообще ничего не последовало, точно и не было никого внутри, а движение ему померещилось в горячке драки. Мелькнула где-то фоном мысль, что час давно прошел, что Лариска ждет и, наверное, звонила уже, но как появилась мысль, так и пропала. Макс оглянулся: двое молодых людей ворочались в пыли, один — издалека непонятно, кто именно, — сел и прижимал ладони к животу, второй стоял на коленях. И оставался еще третий.

Макс заглянул в салон — оттуда пахло кожей, дорогими духами и, как ему показалось, коньяком. В полумраке от затонированных стекол он не сразу разглядел сидящего внутри, а разглядев — опешил. Женщина, блондинка с коротким каре, в обтягивающем платье и туфлях на шпильках, сидела у противоположной дверцы. Сидела спокойно, не кричала, вырваться не пыталась, рассматривала Макса с любопытством и интересом, пристально рассматривала, откровенно оценивающе и так цепко, что ему стало малость не по себе. Он и сам уже успел разглядеть ее: женщина ухоженная, стройная, выглядит потрясающе, улыбается и молчит. Просто улыбается, точно ей весело, и это не дежурная улыбка, а настоящая, искренняя.

Женщина положила ногу на ногу, еще раз осмотрела Макса, потом посмотрела через лобовое стекло. Макс глянул туда — идут, голубчики, топают, страдальцы, еле ноги передвигая. Один за челюсть держится, второй за живот, ползут, а сами на Макса таращатся, да так, что еще немного — и взглядом испепелят, но тут руки, как говорится, коротки.

— Великолепно, — услышал он и снова посмотрел в салон. Женщина сидела рядом с открытой дверью и смотрела на Макса снизу вверх. При ярком свете он сразу увидел, что тетка в возрасте, лет ей под сорок или немногим больше. Серые глаза, светлые волосы, макияж, фигура, лицо, ноги — полный порядок, и по всему видно, при деньгах, в отличие от него.

— Дура! — заорал Макс, глядя на нее, — овца тупорылая! Ты на дорогу смотришь или в косметичку? Разделительная для кого нарисована?

Понятно, что не для нее, — кто-то из этих двоих, что только-только в себя пришли, за рулем был, и не родственники они ей. Иначе давно бы из машины выскочила и орала почем зря, но нет — со стороны смотрела. Один водитель, понятное дело, а второй кто? Тоже водитель? Хрень какая-то…

— Великолепно, — повторила женщина спокойным низким голосом, — я давно так не наслаждалась. Брависсимо, молодой человек. Думаю, нам с вами есть что обсудить, но пока мне надо ехать. Полицию я уже вызвала.

И захлопнула дверь. Двое плюхнулись в машину — один за руль, другой на переднее сиденье, — «бэха» взяла с места, вильнула на свою полосу и поехала, не торопясь, прочь от моста. А навстречу ей, как черти на помеле, летели аж два экипажа дэпээсников.

Впрочем, один быстро свинтил, зато парни из второго отработали по полной. И документы едва ли не обнюхали, и в трубочку Макса два раза подуть заставили, и протокол накатали аж на два листа — ну просто глаз радуется. Один писал, а второй вокруг шарился, пнул рваный бампер, потрогал выбитую фару и полез в салон.

— Опа! — Он ткнул пальцем в пакет, откуда торчали горлышки винных бутылок, — что я вижу! Да ты ж пьяный. Давай-ка дунь еще разок…

— Я к подружке ехал… — сказал Макс, снова чувствуя, как безысходность и тоска, из которых, еще два часа назад казалось, выбрался, снова тянут к себе. Обхватили липкими лапами и волокут в омут, не давая ни вздохнуть толком, ни как-то оправдаться, да оно и бесполезно. Подул, конечно, и результат снова гайцов огорчил, но расстраивались они недолго. Состряпали протокол, сунули на подпись, и старший, когда усаживался в машину, отпуская Макса восвояси, сказал:

— Дурак ты, Еланский. Вот чего ты на рожон полез? Пропустил бы, как все делают, и ехал себе. Век теперь не расплатишься. Мне тебя даже жалко, вот ей-богу!

И перекрестился небрежно.

— Да ладно… — отмахнулся Макс, прикидывая, во что ему обойдется ремонт «Тойоты», — с чего это я ее пропускать должен? Я по своей полосе ехал, а она по встречке. Ничего, разберусь.

— С Левицкой? Ну-ну, флаг тебе в руки. Разберется он…

Гайцы укатили, Макс обошел «Тойоту», оторвал бампер и сел за руль. Выждал немного, чтобы успокоиться и смириться с мыслью: работы у него как не было, так и нет, деньги скоро закончатся, и ему останется только таксовать, возить на вокзал и с вокзала через реку тех, кто каждый день ездит на заработки в Москву. С транспортом в городе проблемы, зато такси дешево стоит, особенно если в машину несколько человек набьются. Но и это не все, есть еще кое-что…

Мобильник молчал, лежал себе в бардачке, помигивая синим. Макс взял его, посмотрел на экран — так и есть, Лариска звонила четыре раза, и последний раз — десять минут назад. Не час ей ждать пришлось, а почти три, надо объяснить все, он же не виноват.

Но объяснял не он, а она — без истерики, без криков и обвинений. Он негодяй, и он ей надоел, если ему вздумалось пошутить, то получилось очень смешно, она оценила. И с этого момента он может катиться к черту или еще куда подальше. И пусть найдет себе другую дуру, что будет ждать его часами.

— Уже нашел. — Макс положил мобильник в карман и завел машину. Ехал медленно, тащился в правом ряду до дома почти полчаса, потом поставил помятую «Тойоту» перед домом, поглядел на повреждения и достал из салона пакет. Бутылки мелодично звякнули, зашуршала обертка на конфетной коробке. «Надо было виски взять…» Макс пошел к подъезду. Все как обычно: двери настежь, пахнет кошками и сыростью. Он поднялся к себе и принялся искать ключи. Пакет мешал, Макс повесил его на перила и один за другим обшарил карманы. Вылетал-то в эйфории, и куда ключи запихнул — забыл, хорошо, что дверь закрыл, хотя и брать-то в квартире нечего.

Открылась соседская дверь, и на пороге показалась Маринка. В том же халате, глаза красные, подбородки подрагивают, как холодец, физиономия бледная. Осиротела тетушка на месяц, а то и больше — черт его знает, сколько там «белочку» лечат. Ну ничего, вернется к ней ее Вова, и заживут они краше прежнего…

Маринка смотрела то на Макса, то на пакет с винными бутылками, сопела обиженно, но помалкивала. Макс кивнул ей, нашел наконец ключ и открыл дверь. Взял пакет, постоял и спросил зачем-то:

— Вы случайно не знаете, кто такая Левицкая? Она еще на белом «БМВ» ездит.

— Левицкая? — колыхнулась Маринка. — На белом «бмв»? Так это ж вдова миллионера, банкира московского, у него тут дача и конный завод. Бизнес в Москве, а живет здесь, вернее, в поселке. Он сам, правда, умер в прошлом году и жене все оставил. Богатая женщина, полицию купила, депутатов, живет в свое удовольствие, только денежки считает и по заграницам катается. Богатая, красивая… — Маринка говорила это так, точно проклятье читала, чтобы ненавистную Левицкую уморить и завладеть ее активами. И использовать их, разумеется, по своему усмотрению.

«Богатая вдова банкира». Макс поблагодарил Маринку и ушел к себе. Протопал в кухню, сгрузил пакет на стол, плюхнулся на табуретку. Вот теперь все просто замечательно: работы нет, с Лариской поссорился и в довершение всего влип по полной.

— Вдова она, мать вашу, ментов купила! — Он нашел штопор и открыл первую бутылку вина. Налил в стакан, выпил, как воду, добавил, закусил конфетой. Потянулся за ножом, чтобы нарезать колбасы, благоразумно купленной в супермаркете, и закусил как полагается.

Допил первую бутылку, отнес на балкон, посмотрел на «Тойоту», на небо, на собиравшуюся грозу и вернулся — приканчивать вторую. В голову дало незамедлительно, тоска сгустилась, на улице стало темно и противно грохотало над головой, на подоконник шлепнулись первые тяжелые капли.

— Вдова, — повторил Макс, держа стакан с вином на ладони и глядя через него на просвет, — черная вдова… Сука какая, чтоб ее! Откуда только взялась на мою голову…

Из коридора понеслась знакомая трель — надрывался мобильник. Макс выпил половину стакана, бросил в рот кружок колбасы и побрел на звук. Номер определился незнакомый, Макс посмотрел-посмотрел и решил ответить — плевать, что там его ждет, уже не важно.

— Господин Еланский? — уточнили из трубки. Говорил мужчина, ровным деловито-собранным голосом. Услышал «ну да» и представился сам: — Я адвокат госпожи Левицкой. Сегодня произошел инцидент с вашей машиной, в результате чего автомобиль моей клиентки получил ущерб, и вам необходимо его компенсировать. Вы готовы обсудить детали?

Что-либо обсуждать Макс был категорически не готов, в чем честно и признался, предложив адвокату засунуть свое предложение в любое удобное для него место. От выпитого, духоты и переживаний тянуло спать, голова гудела, болели содранные костяшки пальцев, а тут еще этот дядя зудит над ухом.

— Советую вам быть дальновиднее, — брюзжал тот, — если госпожа Левицкая подаст в суд, вам придется компенсировать ей ущерб плюс судебные издержки. А пока дело можно решить в досудебном порядке, поэтому советую вам хорошенько все обдумать.

Макс пообещал, что так и сделает, но адвокат не отставал, вцепился в него, как клещ в собаку:

— Прекрасно, господин Еланский, вы благоразумный человек. Предлагаю завтра встретиться и все обсудить. Позвоните мне завтра в любое время, когда будете готовы.

И отбился, не дослушав заверений, что Макс непременно ему позвонит. А мысль пока была только одна — мало напитков он взял, и градус не тот. Надо бы одеться, дойти до ближайшего магазина, но сил нет, да и порыв как вспыхнул, так и улегся и больше о себе не заявлял. Макс допил бутылку, вынес ее на балкон и стоял под дождем, пока не промок. Вернулся в комнату, плюхнулся на диван и закрыл глаза. Погано-то все как, надо бы хуже, да некуда. Работа, Лариска, деньги… А тут еще эта вдовушка, чтоб ее черти взяли, и адвокат, что и от мертвого не отстанет. И ведь придется идти, надо сходить и поговорить хотя бы для того, чтобы знать, к чему готовиться. Денег она захочет, понятное дело, да ему и самому любопытно, почем сегодня крыло у новой «бэхи».

Адвокат оказался типом назойливым и липким, как ловушка для мух. Позвонил сам в десять утра, когда Макс только-только оторвался от подушки. Пожелал доброго утра и с налета заявил, что через полчаса приедет в гости. И приехал, и ровно через тридцать минут трезвонил в дверь — Макс едва успел одеться и привести себя в порядок.

На пороге квартиры стоял очкарик лет под пятьдесят с аккуратной лысинкой и венчиком каштановых волос вокруг нее.

— Господин Еланский? Максим Сергеевич? — уточнил он, оглядывая полутемную прихожую.

Ростом дядечка доходил Максу точно до подбородка, однако нимало этим не смущался. Оглянулся подозрительно, точно его преследовали, повел носом, вдыхая утренние запахи подъезда, и вошел в квартиру. Причем двигался, как заметил Макс, так осторожно, точно боялся задеть что-либо плечами и испачкаться ненароком. В кухне вдумчиво исследовал сиденье предложенной табуретки и поверхность стола, провел по ней пальцем и уселся, положив на колени свой портфель из светлой кожи. Макс обосновался между мойкой и холодильником и ждал, когда посетитель заговорит. Ничего хорошего ждать от очкарика не приходилось, хоть вид тот имел самый безобидный, однако от его портфеля веяло чем-то нехорошим и тоскливым. И предчувствие, как обычно, не подвело.

Мужчинка представился Ильей Борисовичем, адвокатом госпожи Левицкой, и вытащил из портфеля прозрачный файл с бумагами. Макс глянул на них и перевел взгляд за окно, на тополь, что уже начал облетать, терял первые бронзовые от жары листья. Адвокат потрогал пальцем столешницу и принялся раскладывать на ней свой «пасьянс».

— Вот, полюбуйтесь: это схема ДТП, это объяснения — ваши и моего клиента, это справки, это протокол о привлечении вас, Максим Сергеевич, к административно-правовой ответственности.

— С какой стати? — ожил Макс. — Я ничего не нарушал. Твоя Левицкая сама на встречку выехала, я тут при чем? Ну, не сама, а кто там за рулем сидел… короче, не важно. Она мне в лоб въехала, а я еще и штраф плати?

Распинаться он мог сколько угодно, с таким же успехом он мог объяснять все столу или холодильнику. Адвокат безмолвствовал и смотрел на плиту, смотрел так, точно видел впервые в жизни и не догадывался, что этот агрегат тут делает и каково его назначение. Потом, когда Макс выдохся, спросил, не отводя от грязноватой, надо признаться, плиты глаз:

— Вы можете это доказать? У вас есть свидетели, которые подтвердят в суде, что автомобиль госпожи Левицкой двигался по встречной полосе движения и совершил наезд на вашу машину? Кстати, это ее я видел во дворе? Серая «Тойота»?

— Она самая, — буркнул Макс. Крыть ему было нечем, никаких свидетелей у него, понятное дело, не было и быть не могло. Даже если случится чудо и он найдет водителя той «Приоры», что терлась вчера рядом, или водителя фуры, то толку все равно не будет. Не подтвердят они ничего, наоборот, отбиваться будут руками и ногами от того, что видели собственными глазами, ибо Левицкая — вдова банкира, а Еланский — недавно освободившийся уголовник, что сидел за хранение и сбыт наркотических средств, и вообще против лома нет приема.

— Сколько? — спросил Макс, и адвокат отлично его понял. Переложил бумаги на столе, орудуя как карточный шулер, взял за уголок один лист и подал его Максу.

— Вот, извольте сами посмотреть, там все написано.

Листок — обычный перечень документов для страховой компании — был исписан до половины и содержал стандартный набор пунктов. Копия протокола, вынесенного виновной стороне, номер и серия паспорта, копия постановления и отчет эксперта. Сам отчет скобой степлера крепился с другой стороны, Макс прочитал его два раза и все равно мало что понял. Суммы, заявленной в отчете, хватило бы на покупку новой недорогой иномарки.

— Чего? — вырвалось у него. — За одно крыло?! Да вы с ума сошли…

— Верно, это не вся сумма. Суда добавьте оплату услуг экспертов, почты, эвакуатора, стоянки. Итог будет позднее, и я вам незамедлительно сообщу. Итак, ваше решение? Вы готовы компенсировать материальный ущерб, нанесенный госпоже Левицкой?

«Нет, конечно!» — едва не сказал Макс, но сдержался. Он все еще держал листок в руках, читал и перечитывал строчки, стараясь не смотреть на цифры в конце каждой из них. Подстава ведь, как есть подстава, но зачем это Левицкой, вдове богатого человека? Она на косметику, поди, в месяц больше тратит, или помада внезапно закончилась? Но если не подстава, что тогда: бабья дурь, блажь, каприз? Она сама ведь ехала по встречке, и не в первый раз, видимо: недаром местные шарахались от нее, как от прокаженной, а он попался — и теперь не отвертеться. Странный способ заработать, или врут сплетники и муж ей ни черта не оставил? Хотя личный адвокат — дорогое удовольствие, или они в доле?

— Не готов, — сказал Макс и положил лист на стол. — Денег у меня нет, и работы тоже. По вине вашей клиентки, между прочим.

О том, что зарплата на новом месте предполагалась такая, что Левицкой своих денег пришлось ждать бы лет десять, а то и больше, Макс решил умолчать. И это еще при условии, что он перестал бы есть, пить и платить за квартиру.

Адвокат совершенно не расстроился, собрал со стола бумаги и убрал их в портфель. Положил его себе на колени и принялся постукивать пальцами по столу, глядя то на Макса, то на полузасохшую фиалку на подоконнике. Ее подарила Лариска, заявив, что в доме должны быть цветы, хоть один, — они придают уют, создают домашнюю атмосферу и все такое. Макс фиалку честно поливал аж две недели, потом реже, потом и вовсе раз в месяц, когда на пол уже падали сухие листья. Фиалка сопротивлялась как могла, жила и цвела из последних сил крохотными сиреневыми цветочками, и выкинуть ее рука не поднималась.

На улице орали воробьи, дрались в пыли у дороги, загавкала собака, и птицы разлетелись во все стороны. Один взъерошенный драчун примостился на подоконнике и заглядывал в кухню одним глазом, встряхиваясь и неодобрительно посматривая на адвоката. Тот брезгливо махнул рукой, птица упорхнула, и адвокат сказал:

— Не удивлен. Признаться, другого ответа я от вас, господин Еланский, и не ждал.

«А чего тогда притащился?» Макс набрал в бутылку воды и полил несчастное растение, оторвал сухой лист и бросил его в ведро. Перспективы рисовались самые мрачные: машину придется продавать, и кому она битая понадобится — это вопрос. И даже если удастся загнать ее кому-нибудь, то по дешевке, и денег не хватит даже на половину долга. А если еще и проценты пойдут, вовек не расплатишься…

— Долг, как вам должно быть известно, можно отдать несколькими способами, — сказал адвокат, продолжая постукивать пальцами по столу. В новой обстановке дядечка уже неплохо освоился, рискнул прислониться дорогим пиджаком к стене и закинул ногу на ногу.

Макс молчал, сдерживаясь, чтобы не послать Илью Борисовича куда подальше — до того опротивела эта круглая загорелая рожа, дорогой костюм и запах хорошей туалетной воды.

А тот еще улыбнулся вдобавок препротивно и покровительственно и продолжал:

— Можно, как вам предлагалось, оплатить ущерб, можно восстановить повреждения, можно предоставить пострадавшему взамен утраченного другой транспорт. Ни первый, ни второй, ни третий варианты вам не подходят. Но, — адвокат, видя, что терпение Макса на исходе, вытянул указательный палец к потолку, — есть еще кое-что. Долг можно отработать. Как вам такой вариант?

Макс с ответом не торопился, прикидывая, где и в чем может быть подвох. И, как ни старался, ничего похожего усмотреть в предложении адвоката Левицкой не мог. И все же было тут что-то, от чего хотелось круглого дядю взять за шкирку и выставить вон, но Макс сдержался. Выкинуть можно, это минутное дело, — визгу, конечно, будет на весь дом, но это детали и проблему этим не решить. Отработать… Может, не все так страшно?

— И что надо делать? — поинтересовался Макс.

Адвокат точно только этого и ждал, поднялся на ноги и вышел из кухни, прихватив с собой свой замечательный портфель. Макс шел следом и на всякий случай заложил руки за спину: слишком велик был соблазн взять пухлого дядю за плечи, развернуть и хорошенько приложить разок-другой к стенке, чтобы и спесь с него сбить, и вытрясти все, что тому приказала Левицкая.

А лысый поганец молчал, он явно добился своего и теперь, довольный, бежал на доклад к своей госпоже, однако о предстоящей работе и словом не обмолвился, получив от Макса предварительное согласие. Того этакий расклад не устраивал категорически, поэтому Илью Борисовича он аккуратно придержал за локоток и спросил, глядя на адвоката в упор, когда тот обернулся:

— Что за работа? Что делать надо?

Адвокат моргнул и попытался освободить руку, но Макс держал его за рукав кончиками пальцев и отпускать не собирался. Адвокат дернулся сильнее, но попытка вырваться не удалась, Макс смотрел на него сверху вниз и встал так, чтобы преградить тому путь к двери. Это подействовало, Илья Борисович дергаться прекратил и спросил, глядя на Макса поверх очков:

— Простите, я забыл упомянуть, что госпожа Левицкая сама все вам расскажет при личной встрече. Она состоится… об этом я сообщу вам дополнительно. Всего доброго.

Протиснулся мимо Макса к двери, кое-как справился с замком и выскочил на площадку, заторопился вниз.

— И тебе не хворать. — Макс захлопнул дверь и вышел на балкон. Господин адвокат уже выскочил из подъезда, отряхивая по дороге рукав пиджака, вытащил из кармана брелок и побежал к черной новенькой «Ауди», припаркованной на детской площадке. Уселся, дал по газам и промчался мимо «Тойоты», обдав ее облаком пыли.

Позвонил он уже поздно вечером и сообщил, что завтра в десять утра госпожа Левицкая ждет Макса у себя.

— Конкретнее можно? — стараясь говорить вежливо, уточнил Макс, не боясь показаться невежей. Вот не знает он, где богатые вдовы нынче обитают, простите великодушно, сами мы не местные, как говорится, объясните, не сочтите за труд…

Адвокат упираться не стал и подробно, в деталях, вплоть до каждого поворота, расписал Максу его завтрашний путь от города до поселка, в сердце того самого соснового бора, что обступал реку с обеих сторон.

Местечко и впрямь было райское, от смолистого воздуха кружилась голова, роскошные сосны уходили в голубое с белыми облачками небо. Никаких признаков жилья поблизости не наблюдалось, хоть Макс и топал по лесу уже почти четверть часа. Добираться пришлось на перекладных: до моста ехать на маршрутке, а дальше ловить попутку и путано объяснять водителю дорогу. Макс уже решил, что ошибся или водила, что подвозил до съезда с шоссе, перепутал повороты, но нет — дорога по лесу вела такая, что глаз радовался: ни ямки, ни выбоинки, асфальт ровный, как стекло, засыпан желтыми длинными хвоинками… сказка, а не дорога.

И заканчивалась она, как и положено сказке, у забора: высоченного, метра под три, глухого и бесконечного, уходившего за сосны и пропадавшего там. Дорога привела точнехонько к автоматическим воротам с будкой на въезде и трем охранникам внутри, что, услышав: «Я к Левицкой», пропустили без проблем, изучив, правда, предварительно паспорт и зачем-то скопировав его. Макс не возражал, забрал документ и вышел из будки. Идти он мог на все три стороны сразу: позади был забор и лес, и делать там было нечего, зато впереди и по сторонам сказка продолжалась. Чисто, тихо, только ветер в верхушках сосен шумит, скачут по веткам и дороге белки, бабочки порхают, не жарко, в отличие от города, ветерок теплый и ароматный. И домики вдоль безупречной дороги тоже как из сказки — новенькие, нарядные, основательные, один другого краше. Это не замки из красного кирпича, что громоздятся на окраинах города, обитаемые и заброшенные, они все на одно лицо, все по единой мерке скроены. Но то местная «элита», чиновники да торговцы каменных курятников себе понатыкали, а здесь каждый дом по отдельному проекту построен. Сразу видно, что тут живут люди со вкусом, с возможностями и при деньгах.

Охранник — молодой, чуть сонный на вид парень — показал Максу дорогу и пояснил:

— В самом центре, считай, у пруда. Прямо пойдешь, потом правее, после желтого дома, как лодки на пруду увидишь — пришел. Я уже предупредил, тебя ждут.

«Направо пойдешь — коня потеряешь. Налево пойдешь — жизнь потеряешь. Прямо пойдешь — жив будешь, да себя позабудешь. Машины у меня уже нет, жизнь — это фиг вы угадали… Прямо тоже не сахар. Зараза!» Макс потопал по главной, надо думать, улице поселка в указанном охранником направлении. Шел, шел и почти никого не встретил, точно вымер поселок: попался по дороге велосипедист да пара собачников, и все — ни машин больше не встретилось, ни людей. И не отпускало жутковатое ощущение, что следят за ним, что ведут и фиксируют каждый его шаг, каждое движение, того и гляди глас небесный грянет: «А какого, собственно, тебе тут, Макс Еланский, понадобилось?» Понятное дело, что камер слежения на каждом заборе по десятку понатыкано, а все ж не по себе стало, и Макс невольно ускорил шаг. Повернул, как и было сказано, направо после желтого, с белыми колоннами особняка, точь-в-точь как с картинки из дореволюционной жизни, точно выдернули домик волшебным образом из центра Питера или старой Москвы и перенесли в бор сосновый, вкопали, огородив ажурным забором. Повернул — и оказался точно напротив пруда, размерами походившего на небольшое озеро.

На берегу имелся причал с лодками, что качались на воде — яркие, нарядные, новенькие, они напоминали дорогие игрушки, на которые можно только смотреть, и то со стороны. И боязно в руки взять — вдруг деталька какая мелкая отвалится. Макс прудик обошел, косясь на лодочки и на будочку, что стояла у воды, но из будочки никто не вышел, а чувство пристального взгляда в спину усилилось. И по-прежнему поблизости никого, даже вороны не каркают, а ворона — птица ушлая, везде проникнет, и вот поди ж ты, нет их тут. Может, вывели, а может, сами брезгуют…

Макс стоял спиной к лодкам и смотрел на забор, что простирался напротив и уходил в обе стороны, теряясь за соснами. Хороший забор, почти как у въезда в поселок: глухой, высокий, мощный — такой с налету не взять. «В самом центре», — сказал охранник, и Макс решился. Подошел к калитке у закрытых ворот и нажал кнопку домофона. Мигнул диод, включилась камера, и Макс, глядя точно перед собой в одну точку, сказал:

— Это Еланский. Я пришел, как договаривались, — и толкнул калитку.

Она медленно поддалась, створка поехала вглубь, Макс шагнул через порог и едва не столкнулся нос к носу с молодым человеком в темном костюме. Опешил слегка, разглядывая парня, решив, что это кто-то из вчерашних вышел посчитаться с обидчиком, но нет. Парень был похож на них и ростом, и осанкой, и манерой держаться — спокойной и в то же время чуть напряженной, и напряг этот был заметен лишь опытному взгляду. В остальном — парень как парень, стоит себе и даже делает вид, что рад гостю.

— Прошу, — он отступил вбок, пропуская Макса на выложенной плиткой дорожке вперед, — вас ждут. Но вы опоздали…

— Я знаю, — оборвал его Макс, — хозяйка твоя вчера постаралась.

Вот и поговорили, называется: юноша точно воды в рот набрал и помалкивал, пока шли от ворот по тропинке вдоль клумб и аккуратно подстриженных кустарников к дому. Двухэтажный особняк роскошью не поражал, все было просто, надежно, добротно и очень дорого, как снаружи, так и внутри. Натуральный камень, дерево, стекло преобладали как в строительных материалах, так и в отделке, холл был просторный и огромный, как каток, весь уставленный кадками с роскошной зеленой растительностью, наверх вела лестница из светлого мрамора с коваными перилами.

На втором этаже коридор разбегался в обе стороны, провожатый осторожно тронул Макса за локоть, показал налево. Оба строем двинули туда, причем юноша, как и всю дорогу, держался чуть поодаль, примерно на шаг позади, но лишних движений не делал, и Макс немного успокоился, хоть и понимал, что камер тут тоже видимо-невидимо и пульт, расположенный где-то в глубине дома, фиксирует каждый его шаг. Прошли почти до конца, до торцевой стены с огромным, от пола до потолка, панорамным окном, откуда виднелись сосны и берег реки, остановились напротив последней двери. Юноша постучал, с той стороны раздалось приглушенное «войдите», и Макс толкнул дверь.

В кабинете тоже все было просто: мебель из темного дерева, огромный монитор на столе, кожаные кресла, люстра из матового стекла, камин, темный и бездействующий по случаю теплого времени года, паркетный пол и много зелени. Первым, кого заметил Макс, был адвокат, он сидел за столом и кивнул Максу как старому знакомому. Дальше, у окна, стоял еще один человек — высокий, поджарый, но не худой, скорее, жилистый и сухой. Он повернул голову на звук, моментально оценил обстановку, и юноша-провожатый сгинул с глаз долой, закрыл за Максом дверь и пропал в коридоре. И — сто очков — стоит, стенку подпирает, ждет дальнейших указаний, ну да пусть ждет, это его работа. Кстати, о работе…

Тот, что стоял у окна, мельком глянул на Макса и отвернулся, смотрел в сад, на сосны или на небо, нечто его там заинтересовало больше, чем вошедший. Макс решил пока не обращать на него внимания, тем более что были дела поважнее.

— Добрый день. — Левицкая одарила его улыбкой, точно такой же, как тогда, у моста. Повернулась в кресле, положив ногу на ногу, и рассматривала с ног до головы, пристально и неотрывно, точно сканировала взглядом. Сегодня на ней был светлый брючный костюм, надетый, как показалось Максу, прямо на голое тело, туфли на высоком каблуке в тон и много золота, от украшений на темную столешницу падали белые и желтые отблески.

— Добрый, — отозвался Макс, глянул на широкую спину мужика у окна, на кругломордого адвоката и на Левицкую. Смотрел дольше, чем требовали приличия, но там было на что посмотреть. Выглядела она потрясающе, возраст скрывали и стрижка, и макияж, и осанка, и поднятый подбородок, и голос. Вблизи Макс дал ей сороковник с лишним, а сейчас уже сомневался — вдова точно полтора десятка лет скинула, и вид у нее был такой, что хоть сейчас под венец. И понятно, что муж оставил ей все, что нажил на банковском поприще, не станет она из-за помятого крыла мелочиться, что ей это крыло — она новую «бэху» себе купит, краше прежней. Ей копеек, что Макс должен, на неделю жизни не хватит. Но на кой черт тогда он ей понадобился? Отработать… Пора бы и к делу, но вдова не торопится.

Не торопится, разглядывает, как тигру в клетке, того гляди повернуться попросит или пройтись, как на кастинге. И что тогда прикажете делать? Но до этого не дошло, Левицкая покачивала ногой, откинувшись на спинку кресла, и не сводила с Макса глаз, что начинало раздражать. И вдруг он поймал себя на мысли, что смотрит Левицкая почти как Маринка, только что не подмигивает и глазки не закатывает, как зобатая соседка, а так очень похоже. И ни в какое сравнение со вдовой не идет, это и кошке ясно, хотя Левицкая годами Маринки постарше будет, но при таких деньгах на свой возраст выглядеть просто неприлично…

— Господин Еланский готов выслушать ваше предложение, — прекратил игру в гляделки адвокат, выпрямился и придал себе деловой вид. Левицкая повернулась в кресле и показала Максу на стул рядом с собой, и только человек у окна не шелохнулся. Макс сел, вдохнул терпкий и сочный запах духов вдовушки, положил ладони на стол и посмотрел на адвоката, потом на Левицкую. Илья Борисович любовался на свое отражение в столешнице, а Левицкая смотрелась в зеркало. Отложила, постучала бордовыми ногтями по столешнице и сказала, глядя на Макса в упор:

— Хорошо. Итак, Максим Сергеевич, вы должны мне крупную сумму денег. Выплатить ее по ряду причин вы не можете, в суд я обращаться не хочу: это долго и нудно. В любом случае вопрос решится в мою пользу и вам придется платить. Поэтому я предлагаю вам сделку — вы работаете на меня, отрабатываете долг, и после того, как он будет погашен, мы расстаемся.

И все это деловым холодным тоном, без усмешки, без намека и подвоха — она просто высказала свои пожелания и ждала ответа. Макс глянул на свое отражение в столешнице, на окно, на сосны за ним и сказал:

— Согласен. Что за работа и когда приступать? И сразу предупреждаю: добираться мне далеко и неудобно, буду опаздывать.

Он решил сразу обозначить свои условия: или так, или никак, хоть понимал, что банкует сейчас вдова. Та удивленно повела бровью в сторону адвоката, Илья Борисович встрепенулся и поспешно сообщил:

— Максим Сергеевич не в курсе. Я не стал озвучивать ему все… параметры, если можно так выразиться. По вашей просьбе, Елена Анатольевна.

Последние слова он произнес с нажимом, человек у окна обернулся, и Макс заметил, как он перебросился со вдовой коротким взглядом. Та некоторое время смотрела в монитор, теребя в длинных тонких пальцах авторучку, и сказала, глядя на Макса:

— Опаздывать не получится. Вы будете жить здесь, в поместье, в отдельной комнате. Она удобная, там есть все необходимое. Ваша работа потребует постоянного присутствия в доме, так что можете вернуться к себе ненадолго, собрать вещи и сегодня же приехать назад. После того, как я вас кое с кем познакомлю.

Макс из сказанного понял только одно — его собираются запереть в этой роскошной клетке, и вдова будет распоряжаться им по своему усмотрению. В голове разом возник целый ворох предположений, как именно Левицкая собирается его использовать, и ничего путного не придумалось.

Он посмотрел на всех по очереди: Левицкая глядела в монитор и щелкала мышью, адвокат сидел паинькой, сложив руки, как школьник, и рассматривал свои ногти, а тот, у окна, точно прилип к подоконнику и в разговоре не участвовал. Минута, две — ничего не происходило, у Левицкой зазвонил мобильник, она глянула на экран, скинула вызов и поднялась с кресла.

— Пойдемте, я вам покажу…

— Стойте, — остановил ее Макс, — погодите. Я одного не понял: что за работа и зачем мне здесь жить? Вам дворник нужен? — ляпнул первое пришедшее в голову дикое предположение. Следом родилось второе — поместье огромное, счет идет на гектары, и вряд ли тут одному управиться, тут помощник нужен…

— Да бог с вами, Максим Сергеевич, — засмеялась Левицкая и подошла к Максу вплотную, и тут он понял, что не ошибся: под облегающим светлым пиджаком у вдовы ничего не было. Длинная цепочка с огромной подвеской в виде солнца с кривыми лучами спадала в вырез, и от верхней пуговицы трудно было отвести взгляд.

— Я разве не сказала? — Левицкая обернулась к адвокату, и тот беспомощно развел руками: нет, знаете ли, вот такая незадача… И тоже вскочил с запоздалым рвением, одернул пиджак и воинственно поправил очки.

— Мне нужен личный охранник, — вдова смотрела на Макса чуть снизу вверх и теребила цепочку, подвеска позвякивала о пуговицу, и одуряюще пахло духами, — человек вроде вас, что всегда будет рядом.

— Зачем я вам? — хрипловатым от волнения голосом сказал Макс. — У вас тут и без меня целый взвод…

— Не мне, — поправила сама себя вдова, — моей дочери, Юле. Она живет здесь, со мной, и… В общем, я нанимаю вас для нее. Или вы согласны, или отдавайте мои деньги, и немедленно. Можете не сомневаться, я устрою так, что судебные приставы обдерут вас до нитки, но мое вернут мне, и в кратчайший срок. Решать вам.

И отошла, стерва, на шаг назад, вернулась к столу и взяла мобильник, точно ей было безразлично, что скажет Макс. Тот за событиями не успевал, пораженный своим карьерным взлетом от дворника до личного охранника дочки вдовы, и не совсем понимал суть предложения.

— Предупреждаю: я судим, отсидел два года, — ухватился Макс за последнюю соломинку, полагая, что Левицкая сейчас поведет себя, как и все его предыдущие наниматели, а именно немедленно откажется от его услуг, но чуда не произошло. Показалось, или Левицкая на миг застыла от неожиданности, потом улыбнулась еле заметно, вернее, сдержала готовую прорваться улыбку, точно обрадовалась известию. Но ничего не ответила, продолжала смотреть на экран мобильника. И вообще все молчали, только птицы вовсю орали за окном и слышался отдаленный собачий лай. И Макс понял, что его судимость ему не поможет, вдове то ли безразлично, то ли… Ее сам черт не разберет.

— Почему я? — повторил он. — Что, больше некому?..

— А это не ваше дело, господин Еланский, — встрял адвокат, — вам делают предложение, хорошее предложение, заметьте. Вчера вы показались мне более благоразумным человеком.

«Не выделывайся!» — вот как это звучало в переводе на человеческий язык. Макс только собрался задать еще один уточняющий вопрос, как заговорила Левицкая:

— Охрана у нас имеется, как вы могли заметить, и серьезная, но тут особый случай. Мне нужен человек вроде вас, и вы должны поладить с Юлей, это обязательное условие. Остальным… кандидатам это плохо удавалось, возможно, в силу обстоятельств, которые над вами не властны. Вы вполне устраиваете меня своими… кондициями, на что вы способны, я видела недавно. Итак, или вы соглашаетесь немедленно, или убирайтесь и готовьтесь платить.

Вот так, ни больше ни меньше, третьего не дано. «Прямо пойдешь — себя позабудешь…» — сказка ложь, как говорится, да в ней намек, Максу Еланскому урок. Взяла вдова его в оборот и держит так, что и не продохнуть. И отказаться нельзя, и соглашаться страшно — что там за Юля, еще неизвестно, если с ней специально обученные люди поладить не могли. Может, монстр какой или чудище лысое и толстое, в очках.

В голове моментально нарисовался образ потенциального «объекта», и против воли Макса нарисовался самыми темными, даже черными красками. Хотя если с другой стороны посмотреть… Эта Юля — дочь Левицкой, а сама вдовушка еще хоть куда и смотрит так, что сердцу тревожно становится. Может, дочке хоть часть мамашкиных генов передалась? Если да, тогда не так все и плохо, можно рискнуть.

— Согласен, — сказал Макс, — поработаю. Где она?

— Я покажу. — Все трое обернулись на голос. Тот, у окна, оторвался от созерцания сосен и вышел на середину кабинета. Высокий, чуть выше Макса, резкий, с короткой стрижкой и серыми глазами — внимательными, цепкими. Одет свободно: рубашка, джинсы, удобная обувь — все добротное и дорогое, одни часы наверняка хороших денег стоят.

— Пошли. — Он шагнул к двери, но Макс не шелохнулся, посмотрел на вдову, и та покровительственно улыбнулась.

— Это Леонид… Леонид Рогожский, мой заместитель по общим вопросам. Вы будете подчиняться ему и мне лично, больше никто вами командовать не будет.

И снова переглянулась с Рогожским, только «держали» они друг друга взглядами уже дольше.

«Заместитель по общим вопросам. Вот как это теперь называется. А вдовушка-то у нас не промах», — подумал Макс, укорил себя за неподобающие случаю мысли и вышел следом за Рогожским в коридор. Там их ждал молчаливый юноша, он пропустил Левицкую и адвоката вперед и пошел следом, замыкая процессию.

— Запомните: вам надо ей понравиться, — повторила Максу вдова, обогнала Мелехова и пошла к лестнице, застучала по мрамору каблуками.

Так строем и вышли в холл, где прислуга — две тетушки в сине-коричневой униформе — едва не вытянулись по струнке, поприветствовали госпожу Левицкую только что не земным поклоном. Адвокат по дороге откланялся и смылся, хозяйка только кивнула ему, и тот точно провалился.

Рогожский и вдова шли рядом и переговаривались, по сторонам не глядя, Макс шел за ними и, наоборот, смотрел в оба. Как-никак ему тут поселиться придется, посему декорации надобно в деталях изучить, мало ли как карта ляжет. Но много увидеть ему не довелось: лестницу, холл, откуда в обе стороны разбегался коридор, и все. Через распахнутые настежь двери вышли на крыльцо, оттуда на дорожку и пошли по саду, что больше походил на парк. Имелись тут и аккуратно подстриженные кусты, и клумбы немыслимой красоты, и дорожки, посыпанные песком и выложенные плиткой, и лавочки, и беседки… И много чего чудесного и глазу приятного по дороге им попалось, Макс только успевал осматриваться и фиксировал в памяти каждый поворот, каждый изгиб тропинки. Поплутали слегка в лабиринте из живой изгороди, чистой, точно на кустах каждый листочек с шампунем вымыли, и оказались на лужайке, такой зеленой и ровной, что невольно закрадывались сомнения в натуральности ее происхождения. Однако нет — трава тут росла самая настоящая, она окружала сосны плюшевым покрывалом, а чуть поодаль обнаружился пруд.

Не такой, конечно, как тот, с лодками, а покомпактнее, и альпийская горка рядом — настоящее чудо из камней, мха и ярких низкорослых цветов. На садовнике госпожа Левицкая не экономит, как и на дворниках: куда ни глянь — чистота и благодать, даже сосновых иголок раз-два и обчелся, точно кто пылесосит этот газон два раза в день, а может, так оно и есть…

Горка закрывала собой обзор, и Макс только собрался обойти ее следом за Левицкой, как юноша, что до сих пор не отвязался, тронул его за локоть. Макс сбавил шаг, пропустил вдову и ее заместителя далеко вперед и принялся рассматривать изысканную груду камней. Левицкую он видел краем глаза: та с Рогожским стояла к нему спиной, юноша топтался поблизости, но Макс на него внимания не обращал, подошел к прудику и заглянул в воду.

Рыба в нем водилась самая настоящая — сомики и огромные золотые рыбки, размером с хорошего карася. Они плавали неспешно, похлопывали хвостами по воде и ловили комаров, выпрыгивали из воды и хватали насекомых. Карась сцапал даже здоровенную стрекозу, но та, треща крыльями, вырвалась и, заваливаясь на один бок, улетела куда подальше. Макс усмехнулся и двинулся дальше вокруг пруда, обошел толстенную сосну на самом его берегу и успел остановиться в последний момент.

Он едва не сшиб с ног девушку — взлохмаченную, довольно высокую, серьезную, но какую-то нескладную, как та стрекоза, что пару мгновений назад едва не рассталась в жизнью. Присмотрелся и понял: это оттого, что девушка сутулится, поднимает плечи и смотрит на незнакомца и по сторонам исподлобья и даже, как ему показалось, затравленно, что ли. Понятное дело — кто-то из прислуги помешал господскому уединению и теперь бежит куда подальше, чтобы не вызвать еще больший гнев вдовы, недаром та чешет по дорожке, покрытой плиткой, так, что каблуки грохочут. Прислуга, конечно, одета черт знает во что: джинсы какие-то немыслимые, мятая футболка висит на костлявых плечах, на ногах кроссовки, через плечо переброшена сумка на длинном ремне, на среднем пальце мелькает широкое золотое кольцо с небольшими камнями, большое кольцо, точно мужское. На вид девчонке лет двадцать с небольшим, глаза за очками полны ужаса, точно змею увидела, — того гляди в обморок грянется или заплачет.

Ни того, ни другого не произошло, девушка так же настороженно смотрела на Макса и теребила ремень бесформенной сумки, больше похожей на вещмешок. Отвела взгляд, обернулась, махнув длинной каштановой гривой, снова посмотрела на Макса, на юношу за его спиной.

— Юля! — запыхавшись, выкрикнула вдова. — Юля, подожди! Мне надо показать тебе…

Девушка не слушала, мрачно взглянула на Макса, на вдову, на Рогожского, что отсекал ее от леса, обойдя Левицкую сбоку, и поняла, что попалась: бежать ей было некуда, если только в пруд прыгнуть.

Девушка задрала голову, прикусила нижнюю губу, ее лицо на мгновение перекосила гримаса отчаяния и досады. Вдова была уже на подходе, бежала по траве, девушка обернулась и крикнула так, что рыбы шарахнулись в пруду и забили хвостами по воде:

— Ну что тебе еще? Что? Чего ты ко мне привязалась? Отстань, мне никто не нужен!

Левицкую точно под дых ударили, она остановилась и оперлась ладонью на сосну, тяжело дыша и поправляя волосы. Рогожский остановился в паре шагов от вдовы и следил за Юлей, та заметила это и усмехнулась. Посмотрела на Макса презрительно и, как ему показалось, с отвращением, что ли, оглядела с ног до головы и выкрикнула:

— Еще один надсмотрщик! Сколько можно, я же просила тебя…

Ей не хватило воздуха, голос прервался, и притихшие птицы вновь зачирикали на сосновых ветках. Макс смотрел на девушку, на ее мать, искал и не находил ничего общего, вот ни капельки: они не были похожи даже близко. Левицкая роста невысокого, что скрывают каблуки, лицо у нее круглое, хоть умело наложенный макияж создает иллюзию высоких скул, и глаза не те, что у девушки, и волосы. Но это ничего не значит, может, Юля пошла в отца, который, как сказала Маринка, умер. И все же женщина и девушка, что стояли перед ним, — в них не было кровного родства, хоть Левицкая и назвала ее своей дочерью. Да какое там: от матери глаз не отвести, а на «дочку» без слез не взглянешь. Нескладная, несуразная, не толстая, правда, но в очках.

«Да кому она нужна, чудо в перьях?» — Макс уже вдоволь насмотрелся на дочку вдовы и теперь не сводил глаз с рыб. Созерцать их было гораздо приятнее — и двигались они плавно, и не орали, как некоторые.

— Юля, — вдова уже справилась с собой, — это Максим… Сергеевич. Он будет сопровождать тебя…

Макс повернулся к Юле, но та на него даже не взглянула. Подлетела к матери и заорала ей в лицо:

— Пошла вон! Отстань от меня, отвали! Ты мне надоела, вы все мне надоели, мне ничего не надо!

Снова затихли озадаченные птицы: Юля орала так, что ее легко и свободно могли слышать и за забором, до которого отсюда было метров тридцать. Если бы кому-то вздумалось в этот момент прогуляться мимо, то он был бы в курсе семейных дел Левицкой и познакомился бы с лексиконом, что использовала ее дочка.

— Юля, — упрашивала ее вдова, — Юля, подожди. Ты же знаешь, тебе нельзя выходить из дому одной, а Леонид не может сопровождать тебя постоянно. Хочешь, чтобы все повторилось?

В голосе Левицкой мелькнула угроза, но Юле море было по колено, плевать она хотела на недовольство матери. Отскочила, едва не врезалась в Макса, отшатнулась, глянула в сторону невозмутимого Рогожского и выкрикнула:

— Плевать мне на тебя и на твоего дружка, понятно?! Куда захочу, туда и пойду, ты и не узнаешь! Лучше отпусти меня, или я сбегу! Я тебя ненавижу, я вас всех ненавижу! И тебя тоже!

Это уже досталось Максу. Он молча смотрел на девушку и прикидывал мысленно: ей сейчас успокоительное вколят или приступ сам рассосется? Вроде никто не дергается, все смирно стоят и смотрят, как беснуется эта несчастная. У нее с головой проблемы — это и без монокля видно: психопатия, буйное помешательство или что-то вроде того. Неудивительно, что предыдущие кандидаты с ней сладить не смогли. «Вдруг сделает над собой что-нибудь, а я виноват буду? Меня Левицкая тут, в садике, и закопает, рядом с рыбками. На фиг… — Макс смотрел на покрасневшее от злости лицо Юли, на ее растрепанные волосы, на пальцы, что сжимали ремень сумки. — Точно больная. Вот сейчас кинется и укусит, и ей ничего не будет, а мне что — сорок уколов в живот делать?»

— Понял? — выкрикнула Юля так резко, что Макс непроизвольно отшатнулся. Понял, конечно, чего тут непонятного: квартиру придется продавать, переезжать в однушку. Разницы хватит и чтобы вдове долг отдать, и «Тойоту» восстановить.

— Понял? — визжала та, и вид у нее сделался вовсе уж неприглядный, она даже старше выглядела, чем еще пару минут назад, когда они едва не столкнулись лбами. Видеть этакое безобразие было тошно и невыносимо, Макс поколебался мгновение, что выбрать, и, вместо того чтобы окунуть ее башкой в воду, отвесил Юле пощечину.

Та аж побелела, сжала зубы, прищурилась и стянула с носа очки, аккуратно убрала их в сумку и вдруг замахнулась, попыталась дать Максу сдачи. Он перехватил тонкое — пальцами можно обхватить — запястье девушки и ударил ее по второй щеке. Вдова охнула, Рогожский подался вперед, но так и замер на старте. Юноша безмолвствовал, точно его и вовсе не было поблизости. Стало очень тихо, даже птицы пока не решались вновь завести свои трели, и рыбы в пруду сбились к противоположной стенке и повернулись к людям хвостами.

— Не ори, — держа Юлю за руку, сказал Макс, — рот закрой, или еще получишь. Дура.

Разжал пальцы, развернулся и, не глядя на вдову и Рогожского, вышел на дорожку и зашагал по ней к воротам.

— Без разрешения выпустить не могу, — заявил было охранник, что вышел из будки на входе, — сотрудников только по разрешению хозяев выпускаем.

— Я уволился, — буркнул Макс, толкнул тяжелую, точно бронированную, калитку и вышел на улицу.

Пока топал мимо лодок по чистым до тошноты гладким тротуарам, пока добрался до главных ворот, пока шел по лесу, мысль в голове крутилась только одна: Левицкая даст ему время на продажу квартиры или вцепится немедленно и не успокоится, пока не ошкурит до нитки? По всем признакам выходило второе, да и черт с ним, пусть в суд подает, разберемся… Главное — от ее бесноватого отродья подальше держаться, а там — куда кривая вывезет, не так все плохо.

В кармане зазвонил мобильник, Макс глянул на экран — номер был незнакомый. Нажал отбой и, держа трубку в руке, пошел быстрее по ровной гладкой дороге на шум машин, что доносился из-за сосен с трассы. Телефон тут же зазвонил снова, и на экране определился тот же номер. Можно отбиться, можно ответить и послать куда подальше, но ведь не отвяжутся. И вообще, чего тут непонятного — вроде он все доходчиво объяснил. Ну, раз не поняли, то не грех и повторить.

Звонил Рогожский — он назвался, помолчал пару мгновений и сказал как-то очень спокойно:

— Возвращайся. Она передумала.

— Я не передумал. Отвали. А хозяйке своей скажи — деньги я ей отдам. Будь здоров.

И не слушая, что там втолковывает ему «заместитель по общим вопросам», нажал отбой.

Разозлился, конечно, но быстрая ходьба и свежий воздух сделали свое дело. Макс шел, постепенно успокаиваясь, вдыхал теплый смолистый воздух, смотрел на высоченные, подсвеченные солнцем сосны и не думал вообще ни о чем, мечтал только поскорее добраться до дома и плюхнуться спать. Устал он за эти дни, как от тяжелого физического труда или кросса километров в пятнадцать, что так любили устраивать новобранцам сержанты. И по ощущениям выходило, всяко лучше час или полтора бездорожье месить, чем вопли истерички слушать. Ничего, прорвемся, хуже, чем было, быть уже не может.

С дороги пришлось сойти — кто-то гнал по ней со стороны поселка, гнал так, что машину заносило в поворотах. Макс загодя освободил лихачу путь, сошел на обочину и топал по мху, засыпанному длинной сухой хвоей. Прикинул, что можно не торопиться, взять в сторону метров на сто и поискать там чернику: она сухие светлые места любит, да и сезон уже подходящий.

Машина — черная приземистая «Мазда» — просвистела мимо, но Макс даже не глянул на нее, высматривал по сторонам невысокие кустики с круглыми листочками. На кочках она должна расти, а кочек тут…

Иномарку развернуло едва ли не поперек дороги, она затормозила и остановилась, открылась водительская дверца. И на дороге оказался господин Рогожский собственной персоной — вышел, огляделся, глянул на Макса и пошел тому навстречу. «Вдовушка прислала. За деньгами». Макс сорвал с кустика несколько темно-синих ягод и бросил их в рот, огляделся, оценивая обстановку. Они тут одни, никто их не видит, и мало ли что у Рогожского на уме? Но не бежать же от него через лес, надо подойти и поговорить, а там как получится.

Они шли навстречу друг другу и, не дойдя пары-тройки шагов, остановились. Рогожский внешне был спокоен, руки держал на виду, двигался уверенно и неторопливо. Взгляд только был странноват: злой, что объяснимо, и в то же время растерянный, что тоже не сразу, но понять можно. Не по своей воле прискакал, по приказу Левицкой, а той Еланский пока живым нужен.

— Чего тебе? — спросил Макс, перекатывая на ладони остатки черники.

Рогожский как смотрел чуть снисходительно, так и смотрит, и снова этот взгляд оценивающий, точно прикидывает, по силе ему этот соперник или нет. Выходило, что весовые категории у них примерно одинаковые, «заместитель», правда, ростом малость повыше, но это мелочи, и в поединке еще неизвестно, чья возьмет. Макс противника оценил и стоял неподвижно, кидая в рот одну ягоду за другой.

— Поговорить, — сказал Рогожский.

— Говори, — Макс доел чернику и демонстративно посмотрел на часы, — я тороплюсь. Если про деньги базар — сказал, отдам, значит, отдам. Пусть мне Борисыч ваш завтра позвонит, у меня к нему вопросы есть.

— Борисыч стоит дорого, не расплатишься, — ухмыльнулся Рогожский и добавил: — Не дергайся, Еланский. С тобой поговорить хотят.

— Так давай, начинай, — торопил его Макс, — мне еще деньги искать, я спешу.

Рогожский отступил вбок и показал в сторону машины:

— Там поговорим, если ты не против.

Макс был категорически против, к черной, противно блестящей иномарке ему и близко подходить не хотелось, чувствовался в словах и тоне Рогожского какой-то подвох, а какой именно, Макс понять пока не мог. Но все же пошел к машине, вышел на дорогу и остановился у капота.

— Валяй, начинай, — сказал он, Рогожский устало глянул на Макса и отвернулся. А на задней дверце машины опустилось стекло, и в окне показалась Юля. Бледная, но улыбается, глаза за стеклами очков чуть прищурены, смотрит весело и виновато. Макс молчал, смотрел поверх ее головы на лес, на темнеющее от грозовой тучи небо. Рогожский тоже помалкивал. Вдали глухо ухнул гром, по верхушкам сосен пробежал ветер, на крышу машины со стуком посыпались иголки и маленькие шишки. Одна угодила Рогожскому по голове, он подхватил шишку на лету и принялся подкидывать ее на ладони.

— Извини, — услышал Макс и глянул на Юлю. Улыбается, но из последних сил, истерика вымотала ее, от недавнего запала и злости не осталось и следа. Смирно сидит, руки на коленях сложила, уродской сумки нет, волосы причесаны и собраны в хвост.

Макс ничего не ответил, он так и стоял около дверцы, Рогожский глядел то на него, то на девушку, то на небо, что заволокли тучи. В лесу стало темно, как осенью.

— Прости меня, пожалуйста, — сказала Юля и открыла дверцу, — я больше так не буду. Возвращайся, я буду слушаться тебя, обещаю.

Ну вот кто ее сюда притащил, спрашивается, и зачем она ему? Нет, деньги, конечно, нужны, кто ж спорит, но есть, как сказал тот же адвокат, множество способов их заработать. И не обязательно для этого вытирать сопли взбалмошной дочке местной миллионерши, без него желающие найдутся. Хотя стоп — желающие были и все куда-то подевались, и что теперь: ему за всех отдуваться?

— Пожалуйста, — повторила Юля, — не обижайся на меня. Я дура, признаю. Только не бей меня больше.

И подвинулась на сиденье, освобождая Максу место рядом с собой.

— Ладно, уговорила. Но если будешь дурить, сам тебя убью! — За него эти слова точно кто-то другой произнес, Макс только и успел подумать, что надел себе на шею здоровенный хомут и будет таскать его, пока Левицкой не надоест. Хотя хомут этот, если приглядеться, очень даже ничего: и ноги длинные, и глаза красивые, и прочее, наверное, в наличии, но под безразмерной футболкой ни черта не рассмотреть.

— Куда, — Рогожский вытянул руку, преграждая Максу дорогу, почти что оттолкнул от машины, сам уселся рядом с Юлей и скомандовал: — За руль давай. Я, что ли, тебя обратно повезу? И привыкай заодно, с завтрашнего дня тебе на ней кататься. — И хлопнул дверцей.

Макс сел на водительское сиденье, развернул машину, выровнял ее на шоссе. И поймал в зеркале Юлин взгляд — веселый, хитрый, как ему показалось. Состроил серьезную физиономию и погнал «Мазду» обратно к поселку.

Глава 2

Их возвращения никто не заметил, или все дружно сделали вид, что так и надо. Левицкая вела себя словно ничего и не произошло: глянула на Макса мельком и отвернулась, не сказав ни слова. Понятное дело, он теперь для нее что-то вроде прислуги, поиграется, пока не надоест, и выгонит. Да оно и к лучшему, пусть не смотрит и вообще держится подальше. Вдова поговорила с Юлей и ушла вместе с ней в дом, Макс остался наедине с Рогожским.

— Пошли, — скомандовал тот, — жилье тебе покажу.

И двинул от гаража, куда загнали «Мазду», в глубь участка, по тропинке, что вела вдоль забора. Тут все было просто, без изысков и вывертов вроде прудиков и беседок, как на «барской» территории. Просто сосны, просто подстриженная трава, усыпанная мелкими шишками и иголками, просто чисто выметенная тропинка, уложенная плиткой, что привела к двум одноэтажным домикам. С каждой стороны имелся отдельный вход, Максу достался самый дальний. Забор тут шел углом, деревья росли тесно и таинственно шумели над головой, и, что особенно радовало, со стороны особняка не доносилось ни звука.

Однако в комнате был телефон без диска или кнопок, что предполагало одностороннюю связь, скорее всего внутреннюю: похоже, что поместье располагало своей АТС. В остальном все было отлично. И комната просторная, и мебель необходимая есть, и окно во всю стену. Правда, оно выходило на забор, но Макса это не расстроило, он осмотрелся, заглянул в пустые шкафы, в санузел и решил: пойдет, жить можно. В доме было так тихо, точно он был тут один или соседи, та же прислуга, еще не вернулись с работы.

Рогожский остался в небольшой прихожей и оттуда следил за своим новым подчиненным — Макс несколько раз ловил на себе его взгляд, но делал вид, что не замечает. Пусть смотрит, это нормально — к новому человеку присмотреться, и это еще цветочки, ягодки будут позже.

— Нормально, — сказал Макс после осмотра и повернулся к двери, — годится. Мне за вещами съездить нужно.

— Съездишь. — Рогожский положил ключ на полочку под зеркалом, что висело напротив входной двери, и вышел на крыльцо, крикнул оттуда Максу: — Пошли погуляем.

Можно и погулять, с чего бы отказываться? Макс закрыл дверь и вышел из комнаты. Грозу унесло в сторону города, и оттуда сейчас грохотало, и довольно активно, а здесь остался только ветер, гулявший в соснах, и тучи над головой. Серо было и неуютно, зато дождь так и не начался, и неизвестно, к лучшему это или наоборот: тогда бы прогулка получилась короткой, а сейчас они сделали круг по периметру и заходили на второй.

— Зарплата два раза в месяц, — сказал Рогожский после того, как перечислил все обязанности Макса.

— Зарплата? — искренне удивился тот. Вот уж не ожидал, что Левицкая ему еще и заплатит, чудо, граждане: это кто ж кому должен, а?

— А как же, — с довольным видом сообщил Рогожский, — ты что думал: тебя тут за еду работать заставят? Кстати, о еде — это на кухне, завтра утром спросишь, я предупрежу. А работать за зарплату, конечно, из нее твой долг вычитать будут, но тебе хватит.

И назвал сумму, такую, что дяденька из конторы, где Макс побывал до аварии, сам бы к Левицкой в дворники побежал, напрочь забыв про понты и «собственный бизнес». Рогожский помолчал еще немного и перешел к главному:

— Ты не смотри, что Юлька ведет себя малость… как дура себя ведет, чего уж там, — сказал Рогожский и выдал Максу мобильник, по которому звонить следовало только в самом крайнем случае.

Что это может быть за случай, Макс пока решил не уточнять, он вообще больше помалкивал, задал лишь пару вопросов, и все. Оставался еще один, последний, и он пока ждал своей минуты. Макс события не торопил и слушал заместителя Левицкой.

— Это не истерика, как ты подумал, это она так на нового человека реагирует. Мать уже устала ей охранника искать — каждый раз одно и то же. Боится Юлька, очень боится, ей проще, чтобы рядом вообще никого не было, чтоб на выстрел никто не подходил, даже мать. Юльке волю дай — она бы в пустыне какой жила или в тайге, где на сотни километров вокруг никого, мне кажется, она и волка не испугается. Я ей заранее звоню, если выехать куда надо, и договариваюсь, что ждать буду. Но, сам понимаешь, дел у меня полно, и не могу я Юльке все время уделить. Но если Лена… Елена Анатольевна просит меня куда-то отвезти или сопровождать Юльку, то отказать я не могу, а мог бы другим заниматься.

У Макса насчет виденного недавно были свои мысли, но озвучивать их он не собирался. Не похоже, что Юлька боится: затравленные, запуганные люди так себя не ведут. Хотя если присмотреться к ней, то в словах Рогожского истина есть: и одета она, и выглядит так, точно старается не выделяться, прячется от посторонних взглядов. Так себя закомплексованные подростки ведут, а у этой с внешностью порядок, даже очки ей идут.

— Лет ей сколько? — спросил Макс.

— Двадцать четыре.

Ну конечно, дело тут не в комплексах, года уже не те — по поводу прыщей переживать, Юльке замуж пора. А ведет себя точно как истеричка, только не запуганная, а задерганная чрезмерной опекой матери и того же Рогожского.

— А боится чего? — Главный вопрос Макс пока держал при себе и задавал наводящие, чтобы лучше понять ситуацию, в которой поневоле оказался.

Рогожский пнул носком ботинка сосновую шишку, та откатилась к бордюру. Справа на стволе сосны мелькнуло что-то, Макс поймал движение краем глаза и повернулся туда. Белка, рыжая, с огромным хвостом, вцепилась лапами в кору сосны и смотрела на людей глазами-бусинками, ждала, когда они пройдут, и даже недовольно цокала.

— Этого добра тут полно, — пояснил Рогожский, — обнаглели, даже еду воруют, как вороны. А боится… В общем, тут такое дело. Ее убить пытались. Она ж у Левицкой единственная дочка, следовательно, наследница. Были два эпизода…

«Убить?» — едва не сорвалось у Макса с языка. Весь Юлькин облик ну никак не вязался у него с богатой наследницей, что злоумышленники похищают с целью выкупа. А вот гляди ж ты. Убить!

— Два раза, — повторил Рогожский, — первый раз — сразу после того, как ее отец умер. Мой помощник Юльку вез, она верхом покататься ездила. Завтра, кстати, ты ее туда повезешь, это я тебе гарантирую. Так вот, они уже обратно ехали, когда их машину протаранили, столкнули на обочину. Юлька тогда голову разбила и чуть сознание не потеряла. А эти, что столкнули, разбили в нашей машине все стекла и пытались вырвать двери, орали: «Выходи, сука, все равно достанем, сама выходи!» Про деньги еще чего-то там орали, у меня запись есть, но тогда все обошлось, их менты спугнули. Юлька потом месяц из дома не выходила.

Они снова шли вдоль забора к одноэтажным домикам, Макс покосился на окна своего жилья и прошел следом за Рогожским мимо. Сказка становилась все интереснее, да и незаданный вопрос так и рвался наружу, требовал ответа, и от этого ответа зависело очень много, особенно на фоне новых подробностей. У Рогожского зазвонил мобильник, заместитель Левицкой отошел в сторонку, быстро переговорил и вернулся к Максу. Снова оглядел того с головы до ног, и Макс снова промолчал, хотя эти гляделки уже откровенно бесили. Но вида не подал и рта не открыл, дождался, когда начальство само заговорит:

— И достали, как обещали, прошлой зимой дело было. Юльку похитили с территории поселка и увезли, держали две недели в каком-то подвале. И кололи чем-то вроде кетамина, как я потом с ее слов понял, или подобной дряни, чтобы та не соображала и говорила все, что ей велят. Елена Анатольевна чуть с ума не сошла, когда с дочерью по скайпу говорила.

Кетамин — та еще зараза, применяется для наркоза, отцу как-то делали перед госпитализацией, плавали, знаем. Врачиха со «Скорой» тогда с этим пузырьком как курица с яйцом носилась, не знала, куда положить, чтоб не потерять, не дай бог, — подотчетное же средство, пустые ампулы сдавать надо. Но это по закону, а если на закон наплевать, то девчонку можно запросто психоделической дрянью накачать. Может, у нее те «мультики» до сих пор перед глазами… Но было еще кое-что, резанувшее слух.

— По скайпу? — не выдержал Макс. Сам эпизод похищения почему-то не вызвал в нем столько эмоций, сколько факт разговора заложника с родней посредством Интернета. Хотя, говорят, это сейчас обычное дело, но чтобы нескладная Юлька… Подвал, наркотики и скайп… Не вязалось это все, хоть убей, но с чего бы Рогожскому врать? Он и рожей слегка изменился, чуть побледнел, и кулаки сжал непроизвольно. Психует, понятное дело, обскакали его похитители, плюха господину заместителю, и хорошая плюха. Полгода… Тогда ясно, с чего Юлька так дергается, тут любой бы заистерил.

— Да, — кивнул Рогожский, — две недели, через день. Она повторяла требования похитителей, те, разумеется, хотели денег. И им заплатили, хорошо заплатили, можешь мне поверить. И Юлька вернулась домой.

А вот это очень странно — редкий случай, чтобы похитители, даже получив выкуп, отпускали своих жертв, во всяком случае невредимыми. Живыми-то не всегда, обычно семью в условленном месте ждал труп, который, как известно, лишнего не скажет. Страховка, обычное дело: заложник может запомнить лица похитителей, особенности речи, их повадки, да много чего можно запомнить за две недели. Хотя наркота… Хорошая доза и мужика с ног свалит, что уж тут говорить о хлипкой девчонке. Любой бы на ее месте после такого от собственной тени шарахался.

— Еще ей сволочь какая-то по мобильнику названивала, с угрозами, и предложения всякие делала, с извращениями. Номера меняли — без толку, я тогда весь персонал уволил, вплоть до дворника, неделю сами есть готовили, Елена Анатольевна за продуктами ездила. Зато сработало, звонки прекратились.

Они прошли мимо беседки и остановились у пруда с рыбами. Сомики и золотые караси ушли на глубину и поблескивали оттуда чешуей и пятнистыми спинами, пережидали, когда уйдет туча. Рогожский молчал, и тут Макс решился. Слишком много он узнал нового и не оговоренного в контракте. Адвокат ему толком ничего не сказал, Левицкая тоже, видимо, предоставив своему заместителю ввести Макса в курс дела. Все всплывшие подробности требовали немедленного разъяснения, и Макс задал наконец терзавший его вопрос:

— Я вам зачем? Сами, что ли, разобраться не можете? Вас тут как собак нерезаных, псов твоих в смысле. Приставь к Юльке парочку — и к ней близко никто не подойдет, я тебя, что ли, учить должен?

Рогожский дернулся, подался вперед, но сдержался. Дернул ртом и сказал:

— Это не мое решение. Ты мне тут на фиг не нужен, не знаю, что на нее накатило. Догадываюсь, конечно, но не уверен. Сидел за что? — резко переменил он тему разговора.

— За наркотики, — кратко ответил Макс, не собираясь посвящать Рогожского в детали.

— Торговал, употреблял? — На все вопросы Макс покачал головой, давая понять, что развивать эту тему не намерен, и заместитель Левицкой перевел разговор на другое.

— Кстати, комплимент тебе: ловко ты парней моих на дороге сделал, я запись с видеорегистратора видел. Красиво, грамотно и результативно. Можешь, хвалю. Служил где, когда? В каком звании? Поучаствовать довелось? Награды имеешь?

Он говорил и сам наступал на Макса, оттеснял его к воде, где ожили рыбы, засуетились, зашевелили хвостами и принялись нарезать под водой круги. Макс сделал один шаг назад, второй и уперся на одном месте, чуть наклонил голову и чуть согнул руки в локтях.

— Служил, — глядя в глаза Рогожскому, сказал он, — поучаствовать не довелось, но готовился. Наград нет, навыки есть. Хреново ты своих помощников дрессируешь, неудивительно, что они девку упустили, дилетанты. Сам-то служил?

И шагнул вперед, едва не сбив Рогожского с ног. Тот отступил вбок и полез в карман штанов, зазвенел там чем-то.

— Служил, — спокойно ответил он, — после училища. Долго служил, не то что ты, салага… Ладно, ладно, я пошутил, — он примирительно поднял руки ладонями вперед, — извини, беру свои слова назад. А дрессирую… так говорю же: времени на все не хватает, сам за всех не справляюсь. Вот тебе, солдат, и карты в руки, смотри, девку не упусти, или мало тебе не покажется. Держи! — Он бросил Максу ключи от «Мазды», тот поймал их на лету и зажал в ладони. — Давай домой по-быстрому, вещи собери и сразу назад. Вечером Юлька тебе скажет, какие у нее планы на завтра, я вам встречу организую. И чтобы выглядел прилично! — это крикнул он уже Максу вслед.

Родная пятиэтажка встретила тишиной и привычной вонью из подъезда. Макс обошел покореженную «Тойоту», что так и стояла под окнами, и вздохнул. Куковать машинке тут незнамо сколько времени. Хотя вроде как зарплата обещана, есть шанс, что побегает еще старушка после сервиса, побегает как миленькая, ей и годков-то всего ничего. Хотя с новой «Маздой», конечно, не сравнить.

Как и квартиру: раньше она казалась Максу довольно уютной и просторной, две комнаты, как-никак. А теперь глянул по сторонам и затосковал: тесно, темно, да еще и пахнет как-то тоскливо.

Он достал из шкафа спортивную сумку и принялся собирать вещи, придирчиво оглядывая каждую — было велено выглядеть прилично, надо соответствовать. Костюма в хозяйстве не нашлось, зато имелись новые джинсы и еще кое-что вполне достойного вида. Макс сложил все в сумку и пошел на кухню. Открыл холодильник, придирчиво изучил содержимое, выгреб все в пакет, решив выкинуть по дороге, а сам агрегат отключить. Черт его знает, когда Рогожский даст новому подчиненному выходной, если у них вообще выходные предусмотрены, так что холодильник в ближайшее время не понадобится. Макс постоял еще, посмотрел по сторонам и наткнулся взглядом на фиалку. Та повесила сухие листья, цветки опали и валялись на полу. Макс постоял, подумал и вынес цветок в коридор, чтобы отнести его на помойку. Подумал мельком, что Лариска ему так ни разу больше не позвонила и вряд ли позвонит. Да и бог с ней, подуется-подуется — и забудет, нового кавалера себе найдет, умного и богатого, как и мечтала, теперь не до нее. Макс собрал вещи, прихватил горшок с засохшим цветком и вышел из квартиры.

— Вы переезжаете? — донеслось в спину. Макс обернулся на ходу, засовывая ключ в карман. Маринка, чтоб ее, торчала в дверях и смотрела тоскливо, точно брошенный под дождем спаниель. Заметно похудевшая, без косметики — от нее веяло такой безнадегой и даром прожитой жизнью, что Макс едва не сбежал, бросив все на площадке: при одном взгляде на соседку хотелось повеситься.

— Нет, — зачем-то сказал он правду, — просто уезжаю ненадолго. На месяц или на два, потом вернусь.

— Ой, как хорошо, — расцвела Маринка, и Макс явственно ощутил, что от нее попахивает водочкой. Вот те раз — следом за муженьком собралась, не иначе. И надо бы ей сказать, что плохой способ утешения она выбрала, что женский алкоголизм неизлечим и что скоро она, как незабвенный Вовчик, побежит по подъезду, спасаясь от чертей. Хорошо, если с пустыми руками побежит, а если нет? Или к бабам «белочка» не приходит, и они просто спиваются втихую? В любом случае сейчас не до Маринки с ее малость усохшими подбородками.

Макс быстро попрощался и сбежал по ступенькам вниз, избавился на ближайшей помойке от всего лишнего и ненужного и поехал в поселок. После моста, съехав в лес, притормозил, открыл окна и вдыхал теплый, кружащий голову смолистый запах. Ехал не торопясь, растягивал удовольствие, и в поместье Левицкой оказался уже в сумерках. Охранник, открывший «Мазде» ворота, сообщил, что хозяйка уехала в Москву, что Юлька здесь, а Рогожский отлучился, не сказав куда. И когда вернется, тоже не сказал, поэтому выкручиваться пришлось самому.

Первым делом Макс отнес вещи к себе, потом вернулся к дому. Постоял немного в холле, поджидая, не пройдет ли кто из прислуги, но дом точно вымер: ни звука, ни шороха, точно нет в нем никого. Даже охраны не видно, но это хорошо, так и должно быть, главное, чтобы она все видела. И точно — через минуту Макса окликнул молодой человек в темных джинсах и толстовке. Он появился откуда-то сбоку, и Макс решил, что пульт слежения находится на первом этаже. Окликнул и предложил пройтись по саду — Юлька слонялась где-то там.

Было уже темно, горели разноцветные фонарики, и гнусно пищали комары, пикировали со всех сторон, летали перед носом и лезли в глаза. Макс отмахивался от них, топал по тропинке и засмотрелся на крупную бабочку, что стучала крыльями о бок плафона. Фонарик наполовину прятался в траве, выглядывал из нее, как грибок, бабочка металась рядом, скользила и снова пыталась уцепиться лапками за матовый пластик. Макс постоял, посмотрел и пошел дальше, не быстро, но и не медленно, и за десять минут обошел все поместье. Юльки нигде не было, в саду вообще было темно и пусто, только ослабший к ночи ветер слабо покачивал ветки сосен, и прыгали по ним черные тени — то ли белки, то ли птицы. Второй заход тоже результатов не дал, Макс шел уже медленно и нащупывал в кармане мобильник, что дал ему Рогожский. «Для экстренных случаев» — и вот черт его знает, экстренный это случай или нет и надо уже звонить или пока подождать и для начала обшарить дом? Хотя охранник сказал, что Юлька погулять пошла. «Тогда она тоже гулять ходила, правда, по поселку». Внутри появился тугой ледяной комок, появился и медленно растекся, пропал, Максу стало малость не по себе. Полное ощущение, что он по кладбищу темной ночкой погулять вышел: тоже темно, тихо, деревья кругом, только луны да крестов на могилках не хватает.

Он выругался вполголоса, чтобы прогнать наваждение, и повернул к дому, решив хорошенько потрясти юношу и вообще всех, кого встретит по дороге. И, чтобы скоротать путь, двинул прямиком по лужайке на свет окон особняка Левицкой. Шел-шел и притормозил — впереди показалось нечто странное, неподвижное, черное на темно-сером фоне подсвеченного фонарями сада. Макс всмотрелся в темноту, подошел ближе и услышал тихий смех — Юлька сидела на берегу пруда и помалкивала, одной рукой водила в воде, второй зажимала рот. И давно, наверное, тут сидела, глядя, как ее телохранитель мечется по саду, хихикала и наслаждалась местью. Вот поганка!

— Ты чего тут сидишь? — Макс бесцеремонно взял ее за локоть и поднял на ноги. — Домой топай, поздно уже.

— Как скажешь, — издевательским тоном проговорила Юлька и не тронулась с места. Стоит, голову задрав, смотрит пристально. В глазах девушки, как Максу показалось, были слезы. Он подался вперед, чтобы удостовериться, но Юлька отшатнулась и едва не свалилась в воду. Макс подхватил ее в последний момент, обнял за талию, рывком притянул к себе и поставил на землю. Девушка не шевелилась, не сопротивлялась, но смотрела уже в сторону, на красиво подсвеченный темный скелет беседки.

— Домой иди, — повторил Макс и отпустил девушку. Та кивнула, развернулась и пошла к дому, Макс постоял немного и направился следом. Смотрел Юльке в спину и думал, что черт с ними, с деньгами, особенно с такими, за которые похищают и держат в подвале, накачав психотропами. Что за жизнь — шарахаться от каждой тени, вечно ждать угрозы, жить как под прицелом… И все же почему ее отпустили? Почему не прикончили, получив хороший куш, или оставили для второго захода, решив поживиться еще разок? Но это последними идиотами надо быть и мозга не иметь, кроме спинного.

Он довел Юльку до особняка, убедился, что та вошла в дом, и уже пошел к себе, когда его окрикнули.

— Завтра после обеда в конюшню поедем! — заявила Юлька и помахала ему рукой. Макс кивнул и мысленно обругал себя: за этим ведь и шел, чтобы спросить, чего она завтра пожелает. Хорош телохранитель, дилетант, как и все предыдущие! Макс ругнулся на собственную бестолковость и пошел к «дому».

То ли нагулялся он досыта по свежему воздуху, то ли произошло слишком много всего за этот длинный день, но заснул Макс мгновенно и дрых без снов, как под наркозом. Вскинулся пару раз: сначала от резкой вспышки, осветившей комнату до малейшей пылинки в углу, потом от грохота — гроза-таки добралась до поселка и теперь отрывалась на нем за все обиды. Но и ей не под силу было поднять Макса с постели, очнулся он от трезвона, назойливого и резкого. Сел на кровати, не сразу сообразив, где находится и вообще, что происходит, потом дошло — вскочил, нашел в кармане оба мобильника и смотрел на них пару мгновений: оба молчали. А трезвон продолжался, доносился откуда-то из окна, как Максу сначала показалось, потом понял: это звонит обычный, внутренний, без диска и кнопок. Макс схватил трубку и не успел ничего сказать, как услышал голос Рогожского, спокойный и отрывистый, без тени волнения и даже намека на него:

— Юлька пропала. Бегом сюда, у тебя три минуты.

И отбился, не объяснив, сюда — это куда. И вообще ничего не объяснив, отчего ситуация сделалась вдвойне нехорошей. «Пропала. Да ерунда, вчера она тоже пропадала!» — Макс все еще держал трубку в руке и смотрел в окно, на близкий забор. Потом опомнился и принялся одеваться.

В три минуты, конечно, не уложился, но хватило пяти — именно столько понадобилось, чтобы кое-как привести себя в порядок и добежать до особняка. В холле его встретил серьезный и сосредоточенный охранник, показал наверх, добавил уже в спину: «В кабинете ждут» — и следом не пошел, остался внизу. Макс взбежал по мраморной лестнице, промчался по коридору и оказался в кабинете Левицкой.

Она, как и вчера, сидела за столом — бледная, прямая, пальцы сцеплены так, что аж побелели, глянула на Макса краем глаза и даже головы не повернула. Рогожский наоборот — оценил моментально, осмотрел снизу доверху, но промолчал. Видок у него тоже, мягко говоря, неважнецкий: глаза красные, небрит, даже с лица схуднул. Сидит справа от вдовы, постукивает телефоном по столешнице и смотрит то в стену, то на свое отражение. Мобильник зазвонил так резко, что все вздрогнули, Левицкая аж за сердце схватилась, а ее заместитель не сразу нашел на телефоне нужную кнопку. Молча выслушал сообщение, отбился и кивнул Максу на ряд стульев, что стояли у стены, сядь, дескать, не маячь, и без тебя тошно. Макс сел у двери и принялся припоминать вчерашний день, вернее, вечер, но ничего стоящего в голову не лезло. Вспомнилось, как Юлька издевательски хихикала над ним, и все. Потом пожелала в конюшню поехать, на том и расстались. Она точно в дом уходила, это он хорошо помнит, если только ночью не вынесла ее нелегкая. Ну, тут уж охрана в холле и на воротах виновата, что прошляпила, с них и спрос.

— Дом и парк обыскали, ее нет, — негромко сказал Рогожский, вдова кивнула, сложила руки на столе, как школьница на парте. Макс смотрел на вдову украдкой: видно, как та психует, но держится и выглядит при этом как муха замороженная, да еще и некрашеная вдобавок: видно, новость из постели выдернула и Левицкая только и успела, что джинсы с длинной клетчатой рубашкой на себя натянуть, до косметики дело не дошло. И, странное дело, выглядела она еще моложе, чем с тщательно наштукатуренной физиономией, как старшеклассница, что грозный директор школы отловил на перемене и заставил всю красоту смыть. Она и смыла, а теперь переживает, не знает, куда руки девать, затравленно и беззащитно смотрит на Рогожского, а тот бубнит себе под нос:

— Никто не видел, как она выходила. Окно в ее комнате открыто, внутри порядок, следов нет.

— А записи с камер? — спросил Макс. Рогожский тяжело посмотрел на него и пояснил:

— Ночью гроза была, свет во всем доме вырубился, камеры отключились. Пока резервный генератор включился, пока разобрались — время прошло. А потом выяснилось, что у одной камеры провод перерезан, у той, что на калитку смотрит.

Интересное кино. Грозу-то он слышал, сам пару раз подрывался от грохота и всполохов, и пока спал, выходит, все и произошло. Но как удачно карты легли: и электричество отключилось, и провод. Хорошей подготовкой пахнет, длительной и тщательной — надо ж было так и место и время выбрать, что пропажи девчонки никто не заметил, общий шухер по другому поводу объявили, а ее выкрали под шумок. И тут же шелохнулось неприятное, скользкое чувство — не страха, а неуверенности какой-то и собственного бессилия: за Юльку-то он отвечал, именно со вчерашнего дня. И так все складно: новый телохранитель — и тут же пропажа, ну кто поверит, что это совпадение? С другой стороны, ему приказа на коврике около Юлькиной двери спать не было, он свое дело сделал.

— Снова? — тихим, мерзко шелестящим голосом спросила Левицкая. — Снова как в прошлый раз?

Ответ на свой вопрос она знала сама, посему Рогожский помалкивал и смотрел в стол. Пауза затянулась, Макс определенно чувствовал себя третьим лишним, но продолжал сидеть на одном месте, гадая, чего они — вдова и ее заместитель — ждут.

— Они снова позвонят? — настаивала Левицкая, и Макс припомнил рассказ Рогожского про разговоры по скайпу. Невольно глянул на монитор, что отбрасывал на бледное лицо вдовы синеватый оттенок, делая его и вовсе неживым, отвел взгляд. Вот тебе и пожалуйста, накаркал, называется: «Почему отпустили?..» По кочану, для второй серии берегли, и вот она, получите.

Сидели, молчали, и Максу все не давал покоя перерезанный провод камеры наблюдения. Гроза грозой, но тут не стихия, а человек постарался, и не посторонний, что первый раз в поместье попал, а свой, который знал, куда смотреть и что резать. Свой, но кто из них?

Предположения и догадки Макс решил пока придержать при себе, смотрел то на Рогожского, то на вдову, то за окно. Погодка там разгулялась на славу, грозу давно унесло, и между сосновыми стволами просматривалось голубое небо: денек обещал быть жарким во всех смыслах.

Рогожский с таким грохотом отодвинул стул, что тот едва не свалился на пол, а вдова снова вздрогнула. Макс поднялся на ноги и встретился с Рогожским взглядом — усталым и жестким, вдова смотрела на обоих снизу вверх, пыталась что-то сказать, но голос подвел ее.

— Пошли, — сказал Рогожский, — надо поселок обыскать, может, кто-нибудь что видел. Машину чужую или людей. В прошлый раз мы так и делали.

Как будто это в прошлый раз сильно помогло… с похитителями им повезло, вот и весь сказ. Как именно тогда дело закончилось, было бы интересно узнать, но ситуация не та, чтобы с расспросами лезть.

Вдова тоже встала с кресла и стояла, придерживаясь за стол. Ее только что ветром не мотало, Максу даже показалось, что она похудела килограмма на два за одно утро. Стояла и смотрела в окно, и кажется, не заметила, как они вышли из кабинета.

В коридоре Рогожский, как предполагал Макс, событиями вчерашнего вечера не интересовался, в курс дела не вводил, дополнительными подробностями не делился. Или не было их, как и сил у заместителя хозяйки, но Рогожский молча сбежал по ступенькам и остановился в холле. Посреди построилось его войско числом десять человек — все настороженные, невыспавшиеся и хмурые. Люлей они, понятное дело, уже получили, поэтому Рогожский, время зря не тратя, начал распоряжаться. Поделил охранников на тройки, одного, самого здоровенного, с простецкой рожей, оставил при себе и приказал прочесать поселок и опросить всех, кто откроет им двери, не важно, в какой части поселка расположен дом. Охранники немедленно отправились исполнять распоряжение, Рогожский с подручным двинули следом, Макс шел последним, не понимая, что ему делать.

Заместитель Левицкой его точно и не замечал, вел себя так, точно Макса тут и не было, переговаривался с подручным и постоянно хватался за телефон: то ему звонили, то он сам кого-то набирал. И все без толку, через четверть часа побледнел он еще больше, глаза стали темнее, щеки запали так, что обтянули скулы. Макс бестолково слонялся по холлу, не выпуская из виду начальство, а то поговорило с кем-то, грохнуло кулаком по кованым перилам и заявило подручному:

— Пошли, еще раз запись посмотрим. Не нравится мне там одно место…

Оба двинули куда-то за лестницу, где, как только что заметил Макс, в дальней стене имелась небольшая дверь. Постоял и крикнул Рогожскому уже в спину:

— А мне что делать? Тоже по поселку…

Рогожский обернулся, глянул на Макса, шевельнул губами и не совладал с собой — лицо его перекосила гримаса злости и отвращения. Но ненадолго, исчезла вмиг, стоило Рогожскому прикусить губу, крепко прикусить, едва ли не до крови. Привел лицо в порядок и процедил сквозь зубы, точно одолжение делал:

— Валяй, займись чем-нибудь, только на глаза мне не попадайся. Толку от тебя ноль, навязался на мою голову…

И ушел в комнату с пультом, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Макса точно кипятком с ног до головы облили, стало жарко так, что аж дыхалку перехватило, как в парную с мороза влетел. Пару минут пришлось рассматривать оказавшийся поблизости красивый куст с мелкими бело-зелеными листьями, что рос в мозаичной кадке у лестницы, и созерцание ухоженного растения помогло. Сердце перестало стучать в горле, вернулось на место, кулаки разжались, и марево перед глазами малость рассеялось. «Займись чем-нибудь!» — вот сука этот Рогожский, отшил, точно несмышленыша, и с таким видом, точно от обузы надоевшей избавлялся. С другой стороны, его понять можно: Макса своему заместителю Левицкая навязала по одной только ей ведомой причине, вот Рогожский и бесится. Да тут еще ситуация такая, что все под подозрением, кроме нового человека — его, буквально на дороге подобранного, мало кто в причастности к исчезновению дочери Левицкой заподозрит, если только уж конченый параноик.

Наверху раздались звуки шагов, Макс поднял голову и увидел вдову. Та медленно, держась за перила, спускалась по мраморным ступеням и смотрела перед собой в одну точку. И кажется, ничего перед собой не замечала и плохо соображала, куда идет. Нога у нее подвернулась, Левицкая едва не упала и вцепилась в перила обеими руками. Макс дернулся сначала ей на помощь, но наткнулся на остановившийся взгляд вдовы, передумал и вышел из дома. Пересек лужайку, дошел без приключений до калитки и оказался на улице.

Вдохнул, посмотрел по сторонам — никого, как и в доме, но там понятно, прислуга попряталась до следственных действий, что ей еще предстоят, а здесь-то куда все подевались? Ровная чистая дорога вела на три стороны сразу, впереди был пруд с лодками и заборы других домов, сосны за ними и яркие крыши, что прятались в зелени.

Макс постоял, прикидывая, как развивались события. Похитители могли увезти Юльку куда угодно, но в поселке их передвижения ограничены забором и воротами, вроде бы единственными. Теми самыми, через которые он вчера проехал, когда привез Юльку и Рогожского в усадьбу. Получается, что сама она ушла или ее увезли — ворот не миновать, вот и начинать надо с них, хотя там и без него уже побывали люди Рогожского. Не беда, придется опросить охранников второй раз.

Макс сначала быстро шел, а потом перешел на бег — подгоняло нетерпение. Обогнул пруд с лодками, миновал дом с колоннами и нарвался на велосипедиста: они едва разошлись на довольно широкой дороге — до того неожиданной была встреча. Недовольный жилистый мужик в лайкровых шортах и яркой майке обогнул Макса по длинной дуге и бодро закрутил педали дальше. Макс только и успел подумать, что надо бы спросить мужика, не видел ли тот чего подозрительного, как впереди показался выезд из поселка: автоматические ажурные ворота и будка охраны. Макс наддал еще, выложился как мог и в будку почти влетел, ухватился руками за дверные косяки и, запыхавшись, выложил одним духом:

— Машина чужая не проезжала? Часа два или три назад, во время грозы?

Охранники — два парня лет под тридцать и неповоротливый седой медведеообразный дядя — переглянулись между собой и дружно помотали головами, а один, самый молодой из них, сказал:

— Нет, никого не было, всю ночь тишина.

Макс тяжело дышал и смотрел по очереди на всех троих. Плохо дело, раз машину они не видели. Здесь тоже камеры имеются, номер и марку могли зафиксировать, но похитители к этому были готовы. Похоже, где-то в заборе дырка есть, и через эту дырку Юльку ночью и увели с территории поселка, придется весь периметр прочесывать. А что толку — найдут дырку, найдут следы, а время-то упущено, Юлька уже далеко… Остается только звонка ждать и деньги готовить, как сама Левицкая сказала, как в прошлый раз.

— Точно никого? — допытывался Макс, и троица дружно кивала. Понятно, здесь дохлый номер, надо топать вдоль забора, где он рано или поздно столкнется с людьми Рогожского. А тот молодец, первым делом начал этот вариант отрабатывать, ведь не первый раз замужем, в смысле, что повадки похитителей ему хорошо известны. И, может, нашел уже и дырку в заборе, и следы от колес, и даже прошел по ним до трассы, уперевшись в тупик.

— Девушка выходила, — проурчал седой мужик, — еще не рассвело, только-только дождь закончился. И все, больше никого.

Макс ему явно надоел, и он поглядывал на него с намеком: топай отсюда, не до тебя, у нас своей работы по горло. Вслух не заявил только потому, что знал, что имеет дело с человеком Левицкой, и пока остерегался открыто послать Макса куда подальше.

— Девушка? — переспросил он. — Какая девушка? Высокая, волосы длинные?

— Да, да, и одета как пугало, — подтвердил дядя.

И тот, самый молодой, тоже активно закивал:

— Я ей калитку открыл, мы ее на ночь запираем…

Макс его не дослушал, вдохнул-выдохнул, успокаивая рванувшееся из груди сердце: не похищение, слава те, господи, сама ушла, но давно. Потянулся было к мобильнику, но отдернул руку: прежде чем звонить Рогожскому, надо во всем удостовериться, или, если ошибочка вышла, заместитель Левицкой Макса Еланского сгоряча и пристрелить может. Нервы у всех ни к черту, знаете ли, и ситуация ну очень нехорошая.

Седой дядя отпирался как мог, но Макс таки дожал его и заставил показать запись с камеры наблюдения. Пока тот возился с компьютером, пока грузились картинки, стоял над охранником, сжимая в руке телефон. Наконец пошло изображение, и Макс уставился в монитор.

Картинка оказалась четкой: камеры были высокого качества, работали при хорошем освещении, и Юлька вышла на съемке превосходно. Идет, почти бежит, оглянулась пару раз и шмыгнула на крыльцо, постучала в дверь. Секунда, две, три — ей открывает заспанный даже на съемке парень, и девушка исчезает за дверью. Одета в свои любимые лохмотья, длинные и бесформенные, через плечо та самая мешкообразная сумка, но основательно набитая. «Куда ж тебя понесло?» — Макс выдернул из кармана телефон и нажал вызов.

— С той стороны камера есть? — спросил он охранника, слушая длинные гудки.

— Есть, — отозвался тот и тяжело повернулся в кресле, оно даже скрипнуло под ним, — две штуки. А девка твоя по дороге пошла, точно тебе говорю, можешь не смотреть. Зуб даю. Точно по дороге, никуда не сворачивая, ни вправо, ни влево.

Длинные гудки оборвались, пошли короткие, Макс снова набрал номер и в темпе соображал, что делать дальше. Юлька ушла сама — уже легче, но одновременно добавляет проблем: похитители рано или поздно позвонили бы, озвучили свои требования и предъявили бы девушку, пусть обколотую, но живую. А раз она ушла сама, да еще и ночью, то вряд ли позвонит, чтобы сообщить о своем местонахождении. Вот же овца, прости господи, ну чего ей не хватает, спрашивается? С жиру бесится, других вариантов нет.

— Спросила, не знаю ли я, когда электричка на Москву, — сказал парень, что открывал Юльке дверь.

Неплохо, совсем неплохо, хоть примерно известно, куда ее понесло. На вокзал девушка направлялась, а оттуда в столицу нашей родины, и найти ее там нереально, если не знать, где искать, но хоть какой-то след. И похоже, что люди Рогожского охранников не опрашивали, а это плюха господину заместителю, и хорошая плюха.

Из телефона понеслись короткие гудки, Макс набрал номер Рогожского в третий раз, но с тем же результатом. И только сейчас в запале сообразил, что заместитель Левицкой сбрасывает вызов, попросту не желая слышать Еланского, или некогда ему. Ну, раз такое дело…

Макс убрал телефон, осмотрелся, переводя дух. Время съемки зафиксировалось в углу кадра — прошло два с половиной часа, как Юлька удрала из дома, и уже запросто катит в Москву. Хотя стоп, если подумать, то шанс есть: вряд ли она знает, где вокзал, и пока доберется до него, пока сообразит, куда идти, часа два пройдет точно, а там и дневной перерыв в расписании, а другого пути в Москву нет, если только попутку поймает.

От последнего предположения стало малость не по себе, и Макс решил пока проверить свою первую версию. Покрутил бесполезный мобильник в руках, огляделся еще раз, прикидывая: бежать ли в поместье Левицкой или звонить до победного, пока Рогожский не соизволит ответить, но это потеря времени. Впрочем, есть еще вариант.

— Чья машина? — Он показал на припаркованную у забора «Приору». Троица переглянулась, и второй, сутулый рыхлый охранник в мешковатом комбезе, протянул:

— Моя. А что?

— Ключи давай, — потребовал Макс, — и не телись, времени нет.

— Чего? — Охранник от удивления едва дара речи не лишился, изъяснялся междометиями и предлогами. — Моя, а, не… Да пошел ты! — родил он знакомую комбинацию и приосанился.

Макс подошел к нему, аккуратно взял за ворот комбинезона и свел концы воротника крест-накрест, слегка придушив охранника. Скручивал и говорил тихо и почти что по слогам:

— Эта девушка — дочь Левицкой. Единственная дочь, она пропала, ее ищут. Никому из вас не надо объяснять, что будет, если с ней что-нибудь случится? С вами будет, — уточнил Макс, глядя в перепуганные зеленые глазенки охранника, — а не со мной. Я сейчас вернусь, доложу руководству, и вас в лучшем случае с работы выкинут. В худшем…

— Ключи в куртке! — не выдержал охранник и взглядом показал на шкафчики вдоль дальней стенки. — В третьем!

Макс моментально оказался там, обхлопал джинсовую ветровку и нашел брелок с ключами. Нажал на кнопку, «Приора» пискнула и замигала фарами, Макс подкинул ключи на ладони и вылетел за дверь. Ворота уже ползли вбок, он сел в машину, завел, развернул так, что взвизгнули покрышки, и крикнул через опущенное стекло, пролетая мимо будки:

— Не боись, верну машину в лучшем виде! А ты премию получишь…

И дал по газам, не сбрасывал скорость, даже входя в поворот. Подумал мельком, что насчет премии погорячился, но тут же выкинул из головы. От поселка до трассы просвистел за несколько минут, глядя и на дорогу перед собой, и по сторонам. Юльки, понятное дело, не было, не было вообще ничего подозрительного, все как всегда: сосны, мох с черникой, небо и нараставший гул машин: впереди был мост. Макс притормозил, прежде чем вырулить на трассу, повертел головой по сторонам, но без толку. Нет тут ее, и спросить-то не у кого, лес да дорога, да камыш в канаве у обочины. И всплыла вдруг в памяти картинка вчерашнего дня: Левицкая стоит у дерева, Рогожский топчется неподалеку, а Юлька орет на мать, только что не последними словами ее кроет. «Я сбегу!» Вот и сбежала, знать бы еще куда… «А если она не в Москву собралась?» — кольнула подленькая мыслишка. Макс послал ее куда подальше, выехал на трассу и погнал к вокзалу.

Город проскочил как никогда раньше, точно черт сегодня ворожил или другие потусторонние силы, — минут за пятнадцать. И светофоры работали, и пробок не было, даже в центре, что вовсе объяснению не поддается. Зато у поворота на вокзал встали наглухо — в ДТП маршрутка столкнулась с «бычком». Полиция, «Скорая», любопытствующие — массовка собралась основательная, движение встало в обе стороны, оставалось только ждать. Макс поминутно смотрел на часы, потом не выдержал, кое-как сдал назад, лавируя между оказавшимися в хвосте машинами, нахально выехал на газон, пересек его и остановился у школы. Ходу до вокзала отсюда было минуты две, он закрыл машину и рванул к перекрестку, проскочил под носом у автобуса, миновал несуразное строение еще советской эпохи, со множеством входов-выходов, и оказался на привокзальной площади. Постоял, переводя дух, покрутил головой туда-сюда и пошел, поглядывая по сторонам.

Первым делом зашел в здание вокзала, но, кроме небольшой очереди у кассы и двух храпящих на лавках бомжей, никого не обнаружил. Мелькнула мысль опросить кассирш, Макс немного поколебался и передумал. Была бы у него Юлькина фотография — это другое дело, а тут описывать придется, времени много уйдет. Вместо опроса подошел к стене с расписанием, изучил, задумался — последняя перед перерывом электричка на Москву ушла сорок минут назад, и Юлька вполне могла на ней уехать, если не сделала этого раньше. «Могла, могла…» — вертелась в голове подленькая мысль, Макс ругнулся вполголоса и достал мобильник, покрутил его в руках. Собственно, все, он в тупике, он свое дело сделал. Ну, налетят сюда люди Рогожского, ну, вытряхнут из кассирш или из тех же бомжей все, что те видели, предъявят Юлькино фото, а Левицкая тем временем полицию на уши поставит, если уже этого не сделала. Хотя стоп — в прошлый раз они без ментов обошлись, с чего бы в этот раз сообщать им об исчезновении человека? «Интересное кино». Макс убрал мобильник обратно и вышел из здания вокзала. Постоял на крыльце и пошел неспешно вдоль забора у путей, поглядывая по сторонам.

Магазины, палатки, лотки с книгами, газетный киоск, ларек с пирогами и хлебом — довольно вкусным, в отличие от магазинного, надо сказать, — еще палатка с сигаретами, за ней «Союзпечать». Дальше целый ряд продуктовых магазинчиков и пара забегаловок, туалет, за ним еще кафе с изысканным названием «Дорожное», дальше поворот, за ним контейнер с мусором. Воняло здесь отвратно, между контейнерами шмыгали крысы, на бортах металлических ящиков сидели вороны, в помойке деловито рылись довольно крупные псы. Макс глянул на это безобразие, поморщился и пошел обратно, по дороге забирая вправо, к другому забору, вдоль которого сидели бабки и торговали зеленью и кабачками с собственного огорода. Макс притормозил было рядом с одной — подумал, что, может, бабка видела Юльку, уже собрался спросить, но снова передумал. Перешел дорогу, оказался у ворот рынка, заглянул внутрь. Народу полно, покупатели ходят от одного прилавка к другому, и пахнет вкусно — кондитеркой и свежим творогом, так пахнет, что слюнки текут. Понятное дело, позавтракать-то он не успел и без ужина вчера обошелся, вот организм свое и требует.

Макс не удержался, купил себе мягкую свежайшую булку, выгреб из кармана мелочь и, держа булку в зубах, принялся отсчитывать деньги.

— Осторожно, — сказали сзади, — деньги держите, или отнимут. Налетят как вороны, я видела.

Макс отдал деньги продавщице, обернулся, но никого рядом не оказалось. Догадался глянуть вниз — там стояла бабулька в выцветшей плетеной шляпе и пестром халате. Бабулька смотрела на Макса снизу вверх, подняла указательный палец к небу и говорила предостерегающим учительским голосом:

— Здесь цыганок много, ходят, высматривают, что плохо лежит. Осторожнее надо.

— Спасибо, — сказал бабке Макс, откусил от булки хороший кусок и отошел, делая вид, что рассматривает товар, а сам думал, как быть дальше.

Рогожскому надо позвонить, это понятное дело, рассказать все, что узнал, но это сейчас не имеет значения. Наверняка в дом Левицкой охранники уже позвонили и наябедничали на самоуправство Еланского, что именем миллионерши конфисковал машину и смылся на ней черт знает куда. Хотя почему черт знает — на вокзал, он этого не скрывал, и Рогожский уже наверняка в пути, летит, как ведьма на помеле… Ведьма. Вот они, голубушки.

С дальнего конца прохода, что вел от палатки с курицами, шла пестрая, горластая и довольно большая толпа. Цыганки орали, как вороны на помойке, то разбегались во все стороны, то снова сходились в толпу и при этом не переставали орать. Клянчили деньги, предлагали погадать на будущее, призывали проклятья на голову тех, кто отвечал отказом. Поэтому люди, в основном среднего и пожилого возраста тетеньки, что пришли на рынок за дешевыми (а местами и просроченными) продуктами, предпочитали молча отворачиваться и прижимать к себе сумки. Цыганки злились, пронзительно орали, тянули к женщинам грязные руки в дешевых кольцах и делали вид, что хотят вырвать сумку. Женщины разбегались от них куда подальше, побежала и бабушка в шляпе, просеменила мимо и скрылась в палатке с конфетами, даже дверь за собой закрыла, и Макс остался с пестрой, орущей и неопрятной толпой один на один.

Цыганок он, однако, не заинтересовал, те лишь косились на него, скалились золотыми зубами и неуверенно предлагали погадать «на невесту», получив в ответ молчание, попросили денег. Толпа попрошаек, как он заметил, состояла из баб старше сорока — толстых, неповоротливых, но странно грациозных, движения их были плавными, а говор речитативом завораживал, вгоняя в транс.

— Дай денежку на хлеб ребенку, — прогундосила седая черноглазая баба в ярком платье и платке на голове, — дай денежку, и я невесту тебе покажу, красивую, молодую, богатую. Богат будешь, счастлив будешь с молодой женой, красавец, дай денежку, — крутилась она рядом, Макс молча жевал булку и смотрел в другую сторону. Брать у него было нечего, если только ключи от «Приоры», но он зажал их в ладони, а руку засунул в карман джинсов. Цыганка не отставала, и Макс сказал с набитым ртом:

— Я тебе сейчас сам погадаю. На мужа. На старого, злого, нищего больного импотента. Давай руку.

И сделал вид, что хочет схватить цыганку за запястье, все в тонких, противно звенящих браслетах из потемневшего серебра. Та отшатнулась, прищурила глаза, прошептала что-то и сплюнула Максу под ноги, он в ответ сплюнул через левое плечо и принялся дожевывать булку.

Цыганки прошли мимо, направились к выходу с рынка, по пути тащили с лотков всякую мелочь и громким хохотом отвечали на вопли продавцов. Одна задержалась, торопилась следом за своими, почти бежала, подобрав юбку и придерживая тяжелую сумку, что висела у нее на плече. Макс глянул на тетку, отвернулся, постоял так мгновение и повернул голову — показалось или нет, но вещь была ему знакома. «Что за черт…» — Он догнал цыганку, пошел следом за толпой: та уже затесалась в середину, перекинула сумку на живот и принялась копаться в ней. На ходу делать это было неудобно, цыганка застегнула «молнию» и перекинула сумку на спину, потопала дальше, переговариваясь с товарками на своем языке. Макс всмотрелся и понял, что не ошибся: эту самую сумку он видел вчера у Юльки в руках и сегодня на записи с камеры, когда девушка подходила к будке охраны.

Сердце нехорошо екнуло, в голову полезла сразу туча мыслей и предположений, нарисовалось множество путей и возможностей, каким образом Юлькина вещь оказалась в руках у немытой побирушки. И от каждого варианта по хребту бежал холодок, сердце снова билось где-то в горле, и накатывало поганое чувство слабости и собственного бессилия.

— Стой! — крикнул он цыганке, но голос подвел, сорвался, получился не крик — невнятный шепот, Макс откашлялся и заорал во все горло: — Стой! Стой, курва!

Чем только все испортил. Цыганки мигом почуяли, что дело — дрянь, что не бабушка — божий одуванчик им в спину орет и не рыхлая торговка, что ни на шаг от лотка с рыбой не отлучится. Мигом заткнулись, подобрали юбки и кинулись бежать, ловко преодолели толпу на входе и бросились в разные стороны. Макс не отставал, в воротах, правда, малость подзатерялся, не выдержал, пнул оказавшегося на пути кривоногого жирного дядю в спину и вылетел на дорогу, закрутил головой по сторонам. Цыганки бежали в сторону переезда. Макс прищурился, высматривая Юлькину сумку, заметил бивший цыганку по спине холщовый вещмешок с надписью по-английски и рванул следом. Больше не орал — чтобы дыхание не сбить и добычу не спугнуть, хоть чего там пугать: бежали они, несмотря на свои габариты, резво. Не в первый раз, видимо, от преследования уходили, оглядывались на бегу, щерились, сверкая золотыми зубами. Макс наддал еще, но видел, что не успевает: переезд близко, да еще и закрывается вдобавок, и сирена орет, и шлагбаумы опускаются, машины уже встали в очередь. И все, кто есть на вокзале, пялятся на Макса, на цыганок: кто смеется, кто советы подает, кто с дороги убраться спешит, и спасибо ему за это.

Толпа цыганок поредела, от их стаи откололись еще трое, резко взяли вбок и смылись в сторону старого заброшенного барака. Макс мельком глянул на них — черт с вами, валите, не до вас, — и побежал дальше, не выпуская из виду Юлькину сумку и тетку, что летела с поразительной скоростью и легкостью.

К переезду подбежали почти одновременно, тетка притормозила на бегу, оглянулась, оскалилась и, сбросив сумку с плеча, ринулась на рельсы. От рева тепловоза заложило уши, Макс подхватил сумку и едва успел проскочить прямо под носом товарняка. Волна горячего, пахнущего металлом воздуха, рев, грохот колес за спиной, визг сигнала — это водители с той стороны переезда то ли приветствовали его, то ли поражались его идиотизму. А цыганка брела вдоль череды машин, она стянула с головы платок и вытирала лицо, оглянулась — и Макс заметил испуг на ее смуглом лице. Даже не испуг — ужас, она точно покойника ожившего узрела, дернулась было бежать, но Макс моментально оказался рядом. Схватил ее за руку, сжал с силой и даже чуть вывернул запястье, отчего браслеты погнулись, а смуглое лицо цыганки точно мукой припорошило.

— Что тебе, — бормотала она, — что надо? Сумку бери, деньги бери, только отпусти…

Она полезла куда-то под многослойную юбку и вытащила небольшой кошелек: черный, из хорошей дорогой кожи, с золотыми заклепками, сунула его Максу. Тот пихнул его в карман джинсов, дернул тетку на себя и проорал, перекрывая грохот товарняка:

— Где взяла, сучка? У кого выманила, говори, или под поезд кину! Пошли, тварь!

И потащил ее к рельсам.

Цыганка завизжала — протяжно, пронзительно и высоко, ей даже воздуха набирать не приходилось, визжала на одной ноте и заткнулась только тогда, когда Макс толкнул ее на пути рядом с теми, где еще грохотал товарняк. Цыганка не удержалась, споткнулась, Макс схватил ее за волосы и дернул назад, крикнул в ухо:

— Где взяла, спрашиваю? Когда, у кого?

Сквозь слезы и грохот колес расслышал что-то вроде: «Девушка подарила, молодая, красивая, сама подарила и ушла». Лицо у Макса при этом сделалось такое, что цыганка заткнулась и пробормотала уже совсем другое, какой-то бессвязный набор слов, и Макс разобрал в нем «теплотрасса».

— Пошли, покажешь, — приказал он и, едва мимо проскочил последний вагон товарняка, поволок цыганку через рельсы обратно к вокзалу и рынку, не обращая внимания ни на любопытные взгляды, ни на сигналы машин и скабрезные шуточки, что неслись со всех сторон.

Идти пришлось минут десять — обогнули рынок, вышли к старому, еще дореволюционной постройки дому с кучей угля у единственного подъезда, прошли мимо его облезлой стены и повернули за угол. И еще раньше Макс заметил остальных цыганок — они шли поодаль, но молчали, приближаться не рисковали, но и не отставали. Он пару раз глянул на них, давая понять, что все видит, те останавливались, но ненадолго, тащились следом за ревущей товаркой, однако отбить ее не пытались.

За домом обнаружился огромный пустырь, заваленный строительным мусором и прочим хламом с ближайшего рынка: коробками, ящиками, мятыми банками и битым стеклом. И показались толстенные, обмотанные драной стекловатой трубы теплотрассы, они уводили в заросли крапивы и полыни. Макс встряхнул цыганку за шкирку пестрого платья, и та показала рукой влево:

— Там была. Может, ушла, не знаю. Отпусти.

— Ушла — искать будешь. Не найдешь — тут закопаю, — пригрозил Макс, разглядывая окрестности. Ржавые трубы уходили в обе стороны, терялись в траве, он толкнул цыганку вперед, к тому месту, что она показала, сам шел по тропинке следом. А что — хорошо тут, удобно: тихо и вокзал рядом, самое место, чтобы доверчивых потрошить. В переносном смысле, конечно.

И увидел Юльку. Она сидела спиной к нему на трубе, сидела, опираясь локтями на колени и опустив голову. Волосы растрепаны, как и вчера, висят лохмами, но красиво отливают на солнце каштановым и золотым, острые лопатки шевелятся под футболкой, джинсы того гляди свалятся, если бы не толстый кожаный ремень, что держит их на бедрах. И сразу легко стало на душе и спокойно: жива, слава богу, жива и здорова, а с остальным сейчас разберемся!

Юлька услышала шаги за спиной и обернулась, посмотрела на Макса странно: то ли узнавала его, то ли нет, щурилась, закрывалась ладонью от солнца. Посмотрела, отвернулась, потом снова повернула голову и спрыгнула с трубы: то ли бежать собиралась, то ли черт знает почему.

Макс толкнул цыганку перед собой, та сделала еще несколько шагов и уперлась, не желая идти вперед. Макс кинул сумку Юльке, та поймала ее, прижала к груди и так застыла, бестолково хлопая глазами за стеклами очков.

— Проверь, все ли на месте, — скомандовал Макс, и Юлька принялась перерывать содержимое «вещмешка».

— Кошелек… — Макс не дал ей договорить, кинул на трубу черный с золотом кошелек, Юлька открыла его, заглянула внутрь и бросила в сумку. И снова схватила ее, прикрылась, точно ожидая нападения, и смотрела на Макса вовсе уж бессмысленным взглядом. Цыганка, воспользовавшись заминкой, попыталась удрать, Макс бесцеремонно схватил ее за волосы, дернул, заставляя поднять голову.

— Она? — только и спросил. Юлька кивнула, едва не уронив очки, подхватила их и напялила кое-как, криво, но надежно.

— Все? — спросил он.

Девушка сказала:

— Еще кольцо было, я ей отдала. Пусть вернет, оно не мое.

— Слышала? — Макс пнул цыганку коленом пониже спины. — Кольцо гони, сучка, и проваливай. Еще раз тут увижу — и всю свору вашу перестреляю, на фиг, как собак! Я сидел, мне плевать, а тебя закопают, ребеночек сиротой останется.

Цыганка всхлипнула, потом разревелась и вытащила из-под юбок маленький узелок, размотала тряпку и подала Максу широкое золотое кольцо с маленькими бриллиантами. Не девичье украшение, скорее, мужику подойдет, даже ему впору будет, он не любитель. Он обручальное только носил, недолго, правда, но уж так ему карта легла.

— Это? — Он показал Юльке кольцо, та схватила его и нацепила на средний палец, сжала руку в кулак. Смешно на нее было смотреть и жалко до невозможности: попалась девчонка на цыганскую разводку, жениха, поди, посулили, богатого и красивого, она и купилась, деньги и золото отдала. Ничего, урок ей будет. А то: в Москву, в Москву… Все, баста, домой пора.

— Катись, курва. — Макс толкнул цыганку в спину, та пробежала по тропинке, споткнулась, грохнулась на колени. Охнула, вскочила, оглянувшись, подобрала юбки и помчалась к своим товаркам, что кучковались поодаль. Макс глянул на них, убедился, что они убрались куда подальше, подошел к Юльке и помог ей перелезть через трубу. Та дрожала, как промокший под дождем щенок, без конца поправляла очки и шмыгала носом, но не плакала.

— Я ей денег дать хотела. Она сказала, что ребенку есть нечего. Я достала кошелек, они все меня окружили и сказали, что мне будет счастье, что я добрая. Как здесь оказалась — не помню, потом ты пришел, — бормотала она, не смея поднять глаза.

Макс молчал, глядел в сторону на жирную полынь и роскошную крапиву. «Выпороть бы тебя, дрянь такая!» — Он вспомнил и лицо Левицкой, и перекошенного Рогожского, вспомнил, что так и не позвонил ему, и взял Юльку за руку, сжал, как цыганку недавно. Юлька пискнула и подняла голову, и Макс увидел, что глаза у нее красные и полны слез.

— Ревешь? Это хорошо, это правильно, — безжалостно сказал он, — так тебе и надо. Люди за тебя волнуются, а ты… Дура ты, Юлька, просто дура. Ладно, это не мое дело. Пошли отсюда.

И повел Юльку за руку к брошенной у школы «Приоре».

Чувство такое, что стрекозу на цепочке держит, даже не стрекозу — кузнечика, больно Юлька на него сейчас похожа. Только лохматого и бледного, еще дрожащего с перепугу, длинные пальцы дрожат, вцепилась в ремень сумки так, что они побелели. Но идет смирно, послушно, только по сторонам глазеет так, что очки сверкают. «Точно стрекоза». — Макс ухмыльнулся незаметно, достал брелок и нажал кнопку.

Юльку задвинул на заднее сиденье — та слушалась беспрекословно, даже не спросила, что за машина и откуда. Села, обхватила сумку и уставилась в окно, пока ехали через город, так и сидела, прикусив губу. Макс изредка поглядывал на девушку в зеркало заднего вида, убедился, что реветь она не собирается, и сказал:

— Юль, зачем? Зачем ты это сделала, объясни. Я никому не скажу, вот зуб даю.

Девушка чуть улыбнулась, откинула волосы с лица, но продолжала молчать. Глянула мельком, как звереныш, и снова отвернулась, намотала ремень сумки на ладонь. Максу вдруг показалось, что она сейчас выскочит из машины и сбежит, уже окончательно и навсегда, тем более что в пробке встали, поток еле ползет, и «Приора» постоянно спотыкается. Поэтому Макс в зеркало смотрел больше, чем на дорогу, и продолжал:

— Ну и чего ты добилась? Сбежать хотела? Помню, вчера слышал. Добегалась, дуреха? Как ты хоть до вокзала-то добралась?

— Попутку поймала, — проговорила девушка, не отрывая взгляд от окна.

О, заговорила, это хорошо, дальше легче пойдет.

— Молодец, сообразила, — искренне издевался над ней Макс, потом глянул в зеркало и решил, что с юмором, пожалуй, пора заканчивать. Юльке и так досталось по полной, урок она хороший получила, и вообще уже все закончилось. Хотя стоп — это вряд ли, у нее теперь опыт имеется. Кстати, насчет опыта…

— Камера — твоя работа? — спросил Макс, девушка помедлила и кивнула. Неслабо, выходит, она готовилась и в грозовую ночь свой план осуществила. Но зачем? Просто до вокзала прокатиться или до Москвы? Ей только пальцем шевельнуть — Рогожский ее лично как на крыльях домчит. А тут вокзал, бомжи, электричка… Странный выбор.

— Зачем… — снова начал Макс, но сменил тактику, вспомнил вчерашний разговор и решил зайти с другой стороны. — Мне тут сказали, что… в общем, я слышал, что тебя похитили зимой. Держали в подвале, кололи какой-то дрянью, и что мать заплатила за тебя кучу денег. Ты хочешь, чтобы это повторилось? — решил он понагнетать обстановку.

Это сработало, девушку точно морозом обдало, она поежилась и тихо ответила:

— Нет, не хочу. Я чуть не умерла тогда. Из-за этих проклятых денег. Я думала, что мне конец. — Она говорила так просто и обыденно о самом, наверное, жутком событии в своей жизни, что Максу стало стыдно. Такое и для взрослого мужика бесследно не пройдет, а тут задохлик, глупая девчонка, стрекоза. Но, по логике, она теперь безвылазно за забором сидеть должна и радоваться, что забор высокий, а вокруг полно охраны, а вот поди ж ты! Сбежала — и сразу вляпалась, ну, это ладно, это проехали, не в этом дело.

Пробка наконец тронулась, Макс смотрел вперед, прикидывая, как бы это безобразие объехать, и пока другого пути, кроме прямого, не видел. Подумал, что надо бы Рогожскому позвонить, предупредить, что везет их сокровище, но решил сначала кое-что для себя разъяснить, сам, а не с чужих слов.

— Хорошо, — сказал он, не забывая посматривать в зеркало заднего вида, — допустим, что ты чуть не умерла. Нет, я верю, верю, — торопливо добавил он, перехватив на себе полный злости и отчаяния Юлькин взгляд. Тут полегче надо, а то и правда из машины сиганет, с нее станется. — Так вот, я что сказать хотел, — начал он, осторожно подбирая слова, — ты зачем сбежала из дома, раз тогда так страшно было? Просто причину мне назови, и все, я никому не скажу. Человек я у вас новый, попал случайно и вряд ли надолго задержусь, так что не переживай, мне ваши дела без надобности, а болтать я не буду. Ну, валяй, колись, мне же интересно.

Юлька теперь смотрела строго перед собой, на дорогу, на встречные машины и дома, на людей, что шли по тротуарам, на собак, на ворон. Потом принялась разглядывать собственные пальцы, крутила вокруг среднего толстое золотое кольцо, подышала на него и потерла о коленку. Потом снова отвернулась к окну и сказала:

— Я ее боюсь.

— Мать? — с полоборота сообразил Макс. Все понятно, Левицкая следит за каждым шагом девушки, и это объяснимо: она тоже боится, боится нового кошмара с подвалом и разговорами по скайпу. Любой бы на ее месте боялся….

— Она мне не мать, — резко сказала Юля, — а мачеха. Это жена моего отца, он умер в прошлом году, и Левицкая убила его, чтобы забрать его деньги. А теперь от них ничего не осталось, и ей нужны мои. Но она их не получит, я постараюсь, можешь мне поверить.

Макс слегка обалдел от признания, но виду не подал. Зато получил подтверждение собственным домыслам: не зря он еще вчера заметил, что мать и дочь не похожи, думал, дело в другом, а оказалось совсем не так. Мачеха, значит, но падчерицу Левицкая любит как родную — такие эмоции, что он утром видел, подделать невозможно, да и незачем, если разобраться. Мачеха… Ну что ж, теперь многое понятно.

— Да ладно тебе, — примирительно сказал Макс, — она тебя любит, а ты…

— Она мои деньги любит, — оборвала его девушка, — это целое состояние, мне оставил его отец, когда я еще была маленькой. Счет в швейцарском банке, вклад с процентами, что набежали за это время, дом в горах, квартира в Цюрихе — это все мое, и Левицкая этого не получит.

Дорога вывела их за город, и скорость тут можно было запросто прибавить, даже выжать из «Приоры» все, на что та была способна, но Макс этого делать не спешил. Наоборот — съехал в правый ряд и неспешно катил там, переваривая услышанное. Вот кто настоящая миллионерша — сидит на заднем сиденье и глазищами из-за очков сверкает, а Левицкая по сравнению с ней так, мелко плавает и вообще рядом не стояла. Счет в банке за границей — это ж обалдеть сколько денег, и папаша у Юльки, судя по всему, был не промах. Жаль, что умер, а так бы еще дочке миллион-другой подкинул, и совсем бы хорошо было.

— Да ерунда, — свернул он разговор на другое, — с чего ты взяла, что твоя мачеха виновата? Как он умер, твой отец?

Вопрос прозвучал резко и даже грубо, но голос девушки не дрогнул, и ответ поразил Макса еще больше. Он ожидал услышать историю в духе славных девяностых: про расстрел машины, например, или поджог дома, а ему негромко сказали: «Самоубийство», и все, думай теперь что хочешь.

— Тем более, — уже не так, но все еще уверенно сказал Макс, потихоньку набирая скорость, — видишь, он сам…

— Левицкая довела его, — спокойно сказала Юля, — довела до самоубийства. Он был крещеный, и в церковь ходил, и знал, что самоубийство — это грех. Он не сам, его довели или помогли. Это Левицкая, это она, сука, я ее ненавижу и боюсь. Она забрала себе отцовские деньги, а теперь подбирается к моим. Тварь!

— Что за выражения! — растерянно бросил Макс. Он окончательно растерялся и Юльке, конечно, не верил, но было в ее словах что-то, что отвечало его собственным ощущениям. Деньги, деньги, куда ни глянь в этой истории — везде деньги, и Юлька еще нахлебается в своей жизни бед из-за «желтого дьявола», уже нахлебалась, вот и сидит как пришибленная.

— А что — она может пользоваться твоим наследством? — спросил Макс. Познания его в этой области равнялись нулю, и с каждым Юлькиным словом у него крепло желание сегодня же уехать из поместья, завтра продать квартиру, отдать вдове долг и забыть об их существовании. Пусть сами со своими миллионами разбираются.

— Может, — сказала девушка, — если я умру. Тогда все мое перейдет ей. По условиям завещания, что вскрыли в Швейцарии после смерти моего отца, все имущество и деньги переходят моим ближайшим родственникам в случае моей смерти. Но при условии, что смерть будет расследована агентами банка, те проведут свое, независимое расследование, и в случае сомнений в естественности моей смерти все перейдет швейцарскому государству.

— Ну, это вряд ли, — пробормотал вновь потрясенный Макс, — чего тебе бояться, видишь, как отец все предусмотрел…

— Это еще не все, — сказала девушка, — деньгами я могу распоряжаться, когда мне исполнится двадцать пять, если я умру до этого дня рождения, то Левицкая тоже ничего не получит — все останется в Швейцарии.

«С ума сойти…» — Макс осторожно вел машину и пристально смотрел на дорогу, объезжал все ямки и выбоины так, точно вазу хрустальную вез. Сдуреть, как все у них запутано, а папаша Юлькин хорошо соображал, защищая дочку от всяких случайностей. Теперь понятно, почему ее отпустили тогда — годками не вышла, денежки свои в банке истребовать не могла, решили подождать, пока подрастет. А банкиры, ясное дело, в случае трагического исхода землю будут рыть, чтобы деньги из страны не ушли, и каким боком тут Левицкая — непонятно. Просто Юлька в себя пока после подвала не пришла, вот и мерещится ей всякое нехорошее.

— Поэтому я и хотела уйти из дома, дождаться своего дня рождения, улететь в Швейцарию и остаться там. И больше никогда не видеть ни Левицкую, ни ее любовника Рогожского, вообще никого и никогда. Понятно теперь?

Последние слова она почти выкрикнула, Макс глянул на девушку в зеркало: бледность у нее прошла, девушка раскраснелась, сняла очки, и вид у нее при этом стал вовсе уж беззащитный.

— И когда у тебя день рождения? — спросил Макс.

— В августе, через месяц, — сказала Юля, откинулась на спинку сиденья и отвернулась к окну, давая понять, что разговор закончен.

До моста ехали молча, Макс все никак не мог прийти в себя от услышанного, и более того: в душе крепло желание довезти Юльку до ворот поселка и там оставить, а самому смыться, уволиться по собственному и больше близко к забору не подходить. И до того это желание стало нестерпимым, до того нехорошие появились предчувствия, что Макс невольно стал продумывать, как бы этот план реализовать. А что — все просто: подъехал, охрану вызвал и свалил, пока его хватятся, он уже дома будет. И все бы хорошо, но с квартирой расстаться придется, а деваться некуда, тут уж не до жиру, как говорится…

Зазвонил, задрожал в кармане мобильник, Макс достал его, ухмыльнулся, глядя на экран: херр Рогожский собственной персоной. Выждал еще пару гудков и ответил, но его голос пропал в начальственном рыке:

— Еланский, я не понял! Ты где шляешься до сих пор, мы на вокзале давно! Я тебя сколько ждать должен…

Долго же заместитель Левицкой соображал или нарочно время тянул — черт его знает. Смешно получилось: его подручные обшаривают вокзал, он сам слоняется между палатками с шаурмой и пирогами, бесится, пеной, поди, плюется, и все впустую. Не знает, что птичка уже в клетке и клетка на скорости под сотню катит к поселку.

— Я домой еду, — отрапортовал Макс, — Юля со мной, все в порядке. Можешь поговорить с ней.

Юлька отозвалась с заднего сиденья такой витиеватой фразой, послала Рогожского в такие далекие дали, что Макс едва не покраснел. Зато Рогожский заткнулся, помолчал и сказал уже нормальным голосом:

— Понял, мы тоже выезжаем. Как там?

— Нормально, — повторил Макс и свернул с трассы на прилегающую дорогу, что вела через сосновый бор к поселку.

И вроде ехал быстро, скорость не снижал, и пробки в городе образовались нешуточные, но уже у ворот в зеркало заднего вида Макс заметил две машины. «Мазду» и «Ровер», что одна за другой летели следом и едва успели затормозить, чуть не впечатав «Приору» в ворота. Те уже поехали в сторону, Макс выругался сквозь зубы и завел машину на территорию поселка. План побега рухнул к чертовой матери, за рулем «Ровера» сидел лично Рогожский и не отставал от «Приоры» ни на сантиметр, тащился как приклеенный, «Мазда» ползла следом, отрезая путь.

«Вот зараза!» Макс остановил машину у ворот усадьбы, створка поехала вбок, а Юлька, молчавшая до этого, вдруг ожила:

— Ты обещал, что никому не скажешь.

— Обещал — значит, не скажу, — огрызнулся Макс. Злость неожиданно накрыла его, злость от чувства собственного бессилия: вот как получилось, что он теперь себе не хозяин и попал в прислуги к чертовой бабе? Вон она, на крыльце маячит, растрепанная, не хуже Юльки, бежать вроде порывается, но держится. Угодил как в гадюшник в этот особняк, и не выбраться теперь, пока вдове не надоест. А со смертью Юлькиного отца дело мутное и пахнет от него плохо, но когда деньги хорошо пахли? Макс бы последнее отдал, чтобы оказаться подальше от этого змеиного клубка, но так звезды встали, что деваться ему было некуда. Остановил «Приору» на лужайке и, глядя на Левицкую, что не выдержала и сорвалась с места, на Рогожского, что напролом пер к машине, сказал:

— От меня они ничего не узнают. Договоримся так: ты не сбежала, а решила сама съездить в Москву на электричке. Зачем, почему — ври сама, тут я тебе не помощник. И складно ври, чтоб не догадались.

— Спасибо, — Максу показалось, что Юлька сейчас заплачет, — спасибо тебе, ты мне очень помог.

И неизвестно, что она там им обоим наплела, но весь день и вечер было тихо, подробностями и деталями никто не интересовался. Ни Рогожского, ни Левицкой Макс в тот день больше не видел, наелся на кухне до отвала, поплелся к себе и упал на кровать. И не сон пришел, а забытье, от которого болит тяжелая голова, как с похмелья, и хочется снова заснуть, чтобы эта гадость прекратилась. Мысли одолевали самые разные, под конец Макс просто запретил себе думать о тайнах господ Левицких, решив, что не его это дело и с наследством они сами как-нибудь разберутся. С такими деньгами любой дурак жизнь свою устроит в любой точке мира, ему про долг думать надо и про обязанности, что на него Рогожский навесил. Он объявился уже ближе к вечеру, позвонил и сказал, что на сегодня отбой, а завтра в девять утра ждет Макса к себе. «Ничего, недолго осталось, и закончатся мои мучения». — Макс вышел из дома. Он решил пройтись перед сном, чтобы окончательно успокоиться и заснуть, желательно побыстрее, и ни в коем случае не думать, что принесет завтрашний день.

Утром ничего ужасного не случилось: телефоны молчали, завтрак был потрясающим, а Рогожский выглядел значительно лучше, чем вчера. Макса он ждал в той самой комнате, дверь в которую помещалась под лестницей, и внутри, как и ожидалось, находился пульт наблюдения с полутора десятка камер, расставленных по территории усадьбы. Два молчаливых молодых человека не сводили с мониторов глаз, на Макса внимания не обратили, и Рогожский отвел его в небольшой закуток, где стоял письменный стол с огромным монитором.

Закрыл дверь, предложил присесть, сам устроился напротив и после паузы сказал:

— Молодец. Быстро ты сообразил. Пока мои олухи телились, ты уже вопрос решил. Куда она ехать собиралась, не знаешь?

— Не сказала, — уверенно соврал Макс, — да я и не спрашивал. Не до того было.

Рогожский покивал, глядя в монитор, повозил по столу мышью и сказал:

— Ладно, будем считать, что испытательный срок ты прошел успешно. Я с Левицкой насчет премии тебе поговорю, думаю, она не откажет.

«Премия — это неплохо», — подумал Макс, мысленно прикидывая ее размер и сколько он получит на руки после вычета части долга. В любом случае деньги лишними бы не были: в выходной, если такое чудо случится, можно отогнать «Тойоту» в автоцентр и снова оказаться «в седле». Грустно без машины, как ни крути…

Рогожский принялся копаться в бумагах, давая понять, что разговор окончен. Макс встал со стула и смотрел на начальство, ожидая распоряжений. А их не было, заместитель Левицкой непонимающе глянул на подчиненного раз, другой, потом не выдержал:

— Все, топай и продолжай работать в том же духе.

— А что делать? — глупо спросил Макс, в самом деле даже не представляя, как, собственно, продолжать.

— Иди и спроси ее сам, — вдруг разозлился Рогожский, — почем я знаю, что тебе делать? Иди и спроси, и мне потом доложить не забудь.

Доклада Рогожскому пришлось ждать два дня — Юлька не торопилась высказывать свои пожелания. Больше того: она, кажется, вообще не выходила из дома, сидела в своей комнате как мышь под веником и, по словам прислуги, что жила в доме рядом с Максом, поесть-то забывала, зато успела несколько раз поругаться с матерью. Левицкую Макс тоже не видел, он и сам-то из дома почти не выходил — постоянно ждал звонка. Выбирался только вечером, пройтись по территории, да на небольшую спортивную площадку за гаражами наведывался, когда там никого не было. И уж совсем было решил, что про него забыли, предположил даже, что Левицкая наигралась в нового телохранителя, когда утром на третий день зазвонил мобильник. Это был Рогожский, он вызвал Макса к себе, что тот незамедлительно и исполнил.

Снова говорили в кабинете под лестницей, но на этот раз не в закутке, а напротив пульта. За столом, не сводя с мониторов глаз, сидел охранник, и Макс над его стриженой рыжеватой макушкой видел изображения с полутора десятка камер. Периметр усадьбы, ворота снаружи и изнутри, сад, холл с лестницей — под наблюдением держали почти все поместье. Макс видел, что сейчас делается на кухне и в гараже, видел, как по улице за забором идет человек с большой собакой на поводке, как проезжает мимо машина и пес рвется к ней, тянет поводок, облаивает на ходу. Отголоски лая сюда не доносились, но камера была качественной, с высоким разрешением, и Макс отлично видел, как пес вытянулся в струнку и разевает пасть, как человек тянет псину за ошейник и собака нехотя подчиняется и замолкает.

— Держи, — Рогожский подал Максу ключи от машины, — возьмешь «Мазду», отвезешь Юльку в конюшню. Маршрут в навигаторе забит, тебе остается просто ехать, и все. Никаких отклонений, никаких объездов и прочего: дорога проверена, место известное. Отвезешь и будешь ждать Юльку, не в машине, разумеется: ходишь следом, сопровождаешь, следишь за обстановкой. Если что-то произойдет — тащишь ее в машину и звонишь мне. Возвращаешься по тому же маршруту. Все, выполняй.

Макс зажал в ладони ключи и спросил, поглядывая на мониторы:

— И на лошади мне за ней ехать?

Лошадей он не то чтобы не любил — опасался, они не внушали ему доверия своими размерами и непредсказуемостью. Прочитал когда-то, что эмоции у лошадей превалируют над рассудком, и без крайней нужды к этим истеричным существам теперь не приближался, а вот все ж-таки довелось.

— Было бы неплохо, — сказал Рогожский, — совсем неплохо. Может, и тебе научиться придется, но потом. Я подумаю. Но пока и так сойдет: Юлька будет ездить в манеже, там стены со всех сторон, сам увидишь. В общем, твое дело — не отходить от нее ни на шаг, ждать, пока накатается, и привезти обратно. Все, выполняй.

И показал Максу на правый угловой монитор: по лестнице спускалась Юлька.

Макс и не сразу ее узнал, девушку точно подменили: волосы убраны в тугой хвост, очков нет, одета в светлые брюки в обтяжку и футболку в тон, сапоги из тонкой кожи до колен. Опознал по сумке, что висела через плечо, — все тот же бесформенный «вещмешок», только полупустой на этот раз. Девушка сбежала по ступеням вниз и остановилась в холле, оглянулась, Рогожский показал Максу на дверь, и тот моментально оказался снаружи.

Девушка стояла напротив окна и смотрела в сад. В холле было пусто, поэтому шаги Макса она расслышала превосходно, обернулась, и Макс увидел, что девушка улыбается. Без очков вид у нее был совсем другой, она словно пару лет вместе с ними скинула и выглядела совсем девчонкой. Да еще и в светлых брючках в обтяжку… Макс заставил себя не глазеть на девушку, отвел взгляд и сказал, подойдя поближе:

— Привет. Извини, что задержался. Сейчас поедем.

Он шагнул к входной двери, открыл ее и чуть сбавил шаг, пропуская девушку вперед. И все ж не сдержался, смотрел на нее, как та идет впереди, но ничего поделать с собой не смог.

В машине Юлька уселась на заднее сиденье и принялась копаться в сумке, шуршала чем-то и не обращала на Макса внимания. Тот завел машину, включил навигатор, и на нем сразу появился маршрут от поселка по объездной дороге мимо города до небольшого лесочка на берегу реки, где, судя по всему, и помещалась эта конюшня. Перехватил в зеркале заднего вида какой-то странный, мечтательный и теплый, Юлькин взгляд и выехал за ворота.

Так и оказалось, через четверть часа они подъехали к глухому забору и деревянным воротам, что аркой поднимались над дорогой. Красивые, покрытые резьбой, они оказались наглухо закрыты, и Макс уже собрался выйти из машины и постучать в янтарного цвета створку, когда обе они поехали им навстречу.

— Въезд по пропускам, — впервые за всю поездку подала голос Юля, — но наши машины тут знают, поэтому сразу открыли. Это конюшня Левицкой, ей отец подарил, на свадьбу.

И притихла, смотрела в окно, пока «Мазда» ехала по аллейке между густых кустов к светлому зданию, чья крыша виднелась над ними. Макс медленно вел машину и думал, тоже поглядывая по сторонам, что Юлька тогда, на вокзале, беззастенчиво наврала ему. На кой черт женщине убивать богатого и щедрого мужа, что делает вот такие подарки? С какого перепугу? Любовников она может иметь сколько угодно и развлекаться на стороне как ее душа пожелает, но зачем при этом избавляться от мужа-миллионера? Это надо либо вовсе мозгов не иметь, но у Левицкой они имеются, либо… Додумать он не успел — кусты закончились, дорога тоже, и перед ними оказалась парковка, почти пустая, справа — тот самый открытый манеж, о котором говорил Рогожский, а точно по курсу — двери конюшни, длинного одноэтажного светлого здания.

Юлька выбралась из машины и чуть ли не бегом направилась туда, Макс едва поспевал следом. Машину он не закрыл, рассудив, что на собственность Левицкой здесь вряд ли найдутся охотники, убрал ключ в карман и шел за девушкой по длинному, чисто выметенному коридору. Пол приятно пружинил под ногами, пахло сеном, конским потом и кожей, было очень светло и тихо. Юлька здоровалась с людьми, что попадались им на пути и пропускали ее вперед, а заодно и Макса, посматривали на него украдкой, но вопросов не задавали. Понятное дело, что он не просто так сюда притащился, а, придав себе невозмутимое и сосредоточенное выражение, топает следом за Юлькой, а та уже далеко, почти в самом конце конюшни.

Макс прибавил шаг и опасливо поглядывал по сторонам, но лошади пока тревоги не внушали. Они стояли за решетчатыми стенками и с любопытством в глазах разглядывали нового человека, мотали гривами и гулко топали по засыпанному опилками полу. Вороные, рыжие, гнедые — их было тут десятка полтора, и все, судя по виду, стоили как дорогая машина. Каждой полагался отдельный денник с узким оконцем под потолком, кормушка с овсом и ворох сена. Попадались и пустые денники, но в них убирались служащие, грузили на небольшие тачки грязные опилки и увозили их, заменяли свежими. Макс пропустил одного рабочего вперед и догнал Юльку.

Та стояла перед денником, где помещался здоровенный рыжий, как прочитал Макс на табличке, конь по кличке Кристалл. Весь вид Кристалла говорил о том, что от него надо держаться подальше — в холке он был ростом под два метра, голова рыжего помещалась и вовсе под потолком. Будь его воля — он Юльку к этому монстру и близко бы не подпустил, но та уже отодвинула дверь денника и оказалась внутри.

— Юль, может, не надо? — Макс остановился на пороге и разглядывал скотину. Кристалл не оставался в долгу, повернул к нему свою длинную худую морду с белой проточиной через весь храп до ноздрей и настороженно смотрел на незнакомца. Насторожил уши и застыл, точно сканируя Макса взглядом. Но быстро успокоился и отвлекся на шорох пакета — Юлька вытащила из сумки яблоко и положила его на ладонь. Кристалл аккуратно прихватил угощение губами и принялся с хрустом жевать.

— Да ладно, — Юлька вытащила из сумки пакет с чищеной морковью и принялась кормить рыжего, — он тихий и смирный, самый спокойный из всех и хорошо выезжен. Я на нем сто раз ездила, и он прыгает отлично, у него ноги длинные.

Ноги у Кристалла действительно были длинные, с белыми отметинами и заканчивались здоровенными подкованными копытами. Рыжий грохнул об пол задней ногой так, что загудели доски, и боднул Юльку. Та погладила Кристалла по морде, потрепала по шее и вышла из денника. Макс закрыл дверь — скотина сунулась следом за ними — и, встав между конем и Юлькой, щелкнул Кристалла по морде. Тот мотнул башкой и недовольно проржал, глухо и коротко.

— Веди себя прилично, — еле слышно сказал Макс, понимая, что тут от него мало что зависит. Обращаться с лошадьми он не умел, а Юлька была всерьез настроена оказаться на спине этого рыжего чудовища. Оставалось только смотреть со стороны и ждать, когда все закончится.

— Сейчас его оседлают, и я поеду. — Девушка смотрела в конец коридора, где уже показался невысокий тощий человек, он нес на согнутой в локте руке седло, поверх которого лежало оголовье.

Глава 3

Азиат, ростом Максу до плеча, просочился между ним и стенкой, открыл дверь и вошел в денник Кристалла. Девушка пошла к выходу, Макс топал следом, посматривал то на лошадей, то, стараясь не особенно пялиться под взглядами персонала, на «объект», то есть на Юльку. А та не пропускала ни одной лошади, просовывала руку через прутья, гладила их и давала каждой то морковку, то яблоко. Накормила наконец всех, вышла на улицу и повернулась к двери.

— Тебе нравится? — Макс не сразу понял, что она имеет в виду, потом сообразил, что девушка говорит о лошадях.

— Ну, я даже не знаю. Красивые, — пробормотал он, чтобы сказать хоть что-то. Не нравились ему эти звери, вот не нравились — и все. Дерганые, неуправляемые, и неизвестно, чего от них ждать в следующую минуту: что тут может понравиться? А Юлька, судя по ее виду, в полном восторге, даже раскраснелась, бледность враз куда-то подевалась, и глаза блестят так, что смотрел бы и смотрел. А та улыбнулась, махнула хвостом и отвела Макса в сторонку: по коридору шел тот самый азиат и вел в поводу Кристалла.

На солнце его шерсть блестела еще ярче, проточина на морде стала и вовсе белоснежной, Юлька чмокнула зверюгу в переносицу и мигом оказалась в седле. Макс и моргнуть не успел, а Юлька уже смотрит на него сверху вниз и с сосредоточенным видом разбирает поводья. Она толкнула Кристалла пятками в бока, тот тряхнул гривой и пошел рядом с азиатом, что пока еще держал его под уздцы. Отпустил только у въезда в манеж, отошел в сторонку, и девушка медленно поехала дальше. Макс осмотрелся: рядом никого, манеж пуст, песок перерыт копытами, всюду виднеются отпечатки подков. На длинных лавках, что располагались вокруг манежа, тоже пусто, если не считать двух или трех работников вроде уже пропавшего с глаз долой азиата, то ли подметают между рядов, то ли бумажки подбирают. Но они были далеко, Макс повернулся к ним спиной, перебрался через невысокую ограду и сел на лавке в первом ряду. Отсюда было удобно наблюдать и за Юлькой, и за входом: двери манежа открыты настежь, мелькают мимо рабочие, но внутрь никто не суется: хозяйкина дочка приехала, близко не подходи. Никто и не подходил, что радовало, и Макс принялся смотреть на Юльку.

Управлялась она с почти двухметровой зверюгой запросто и совсем его не боялась. Даже не так, она точно играла с конем, нарезая круги по манежу. Макс почувствовал что-то вроде зависти: ему-то самому слабо, а Юлька крутит этой тушей как хочет, и вид у нее при этом довольный и сосредоточенный одновременно.

Девушка проехала шагом еще пару кругов — и началось, Макс сначала заволновался, а потом успокоился: Юлька знала, что делает. Он откинулся на спинку лавки и наблюдал за здоровенным конем, что легко, точно и не замечая ее веса, носил на себе по манежу девушку. То рысью пойдет, то галопом, и не прямо, а больше кругами, огромными «восьмерками», а Юлька лишь покачивается в седле: спина прямая, голова поднята, локти прижаты к бокам, поводья держит ровно — загляденье.

Он и смотрел, не отрывая глаз, смотрел и вовсе расслабился, точно кино доброе старое глядел, положил подбородок на ладони и следил за Юлькой. А та уже примеривалась к двум барьерам, что один за другим метрах в трех друг за другом стояли у стенки манежа. Тут Макс малость напрягся, но все прошло гладко: Кристалл легко и непринужденно перемахнул препятствия, Юлька чуть привстала в седле, наклонилась вперед, и Макс даже глаза отвел, ибо смотреть на все на это без душевного волнения было невозможно.

У ворот манежа мелькнула тень, Макс глянул туда, и ему показалось, что это маячит тот самый азиат, что седлал Юльке коня. Тоже ждет, поди, пока девушке не надоест, а та только входила во вкус. Проскакала мимо вдоль стенки, потянула внутренний повод на себя, и Кристалл послушно повернул, не сбившись с ровного мерного галопа. Повернул и двинул всей тушей, да еще и ускоряясь вдобавок, на барьеры, летел к ним, вытянув по ветру роскошный расчесанный хвост, Макс видел, что Юлька подобралась и приготовилась к прыжку.

Что-то перелетело через глухую стенку манежа и упало под ноги коня. Мгновение — и грохнуло так, что у Макса даже уши заложило. Он сначала решил, что это выстрел, вскочил, закрутил головой, но рядом никого не было, в манеже он был один. Стрелять сверху тоже было не с руки, рядом ни одной возвышенности, если не считать крыши конюшни, но она низкая, неудобно. Или тут уж все равно, и кто-то палил в белый свет, как в копеечку, надеясь, что зацепит девушку. Хотя со стороны и сверху стреляют из такого оружия, что и звука-то лишнего не издаст, не грохот получится, а щелчок, точно зажигалкой щелкнули, а тут точно в упор палили…

Но через пару мгновений сообразил — не пуля это, а петарда, и взорвалась она под копытами Кристалла, засверкала, заискрила и рванула очередями. Кристалл затормозить не успел, он лишь шарахнулся вбок, прыгнув на всех четырех ногах, присел на задние копыта, прижал уши и заржал. Испуганно, зло и оглушительно, опустил голову и ринулся куда глаза глядят, не слушая ни повода, ни Юлькиных криков. Он вообще ничего не слушал, пер вперед, снес грудью барьер, снова шарахнулся вместе с Юлькой на спине, и та едва удержалась в седле. Дернула поводья на себя, но без толку, Кристалл тащил ее по манежу, вывернув набок шею так, что поводья провисли.

Юлька вцепилась Кристаллу в гриву и почти лежала у него на спине, Макс перемахнул ограду и выскочил на песок. Конь несся прямо на него, Макс видел его покрасневшие белки глаз и пену, что падала с губ. Все верно, не наврал автор той статейки — скотина смертельно напугана, и вместо того чтобы встать и подумать хорошенько, чешет, не глядя перед собой, и ладно бы сам по себе, но на спине-то у Кристалла Юлька! Обняла его за шею, бросила поводья, и как держится — непонятно, зато очевидно одно: сил ей надолго не хватит, а у Кристалла их полно, и ему надо убежать от обидчиков.

А бежать некуда, кругом стены, высокие, глухие, и ничего не остается, как метаться вдоль них. Макс отскочил вбок, пропуская Кристалла вперед, попытался схватить провисший повод, но не успел. Зато поймал взгляд Юльки, полный ужаса и слез, ей было очень страшно, но девушка молчала, хвост свалился ей на лицо, закрыл его, и Юлька даже не пыталась поправить волосы. Она ничего не видела перед собой, держалась обеими руками за гриву, повод болтался почти на ушах Кристалла, и девушка тянулась к ремню, но тут конь резко остановился, точно его вкопали в землю.

Юлька снова удержалась, каким-то непостижимым образом она не свалилась в песок, а точно прилипла к спине взбесившегося Кристалла. Тот поднялся на дыбы, глухо проржал и грянулся о землю передними копытами. Макс почти успел догнать его, когда конь плавно повернулся на месте и пошел боком, рот у него был оскален, и стало понятно, что Кристалл закусил трензель и больше неуправляем, остановится он, только когда устанет. А вот Юлька уже на грани, она держится из последних сил, сжала одной рукой повод и тянет его на себя, но Кристаллу это все равно что слону дробина. Плевал он на поводья, вот будь в руках у нее хлыст, тут можно было бы попробовать остановить зверя, но он же «самый смирный», зачем нам хлыст…

Кристалл поскакал дальше, Макс следил за ним, прикидывая направление, прикинул и кинулся наперерез. Лошадь неслась к воротам, выпускать ее из манежа нельзя — она умчится в лес или еще куда подальше и шею там себе свернет. И плевать бы на ее шею, если бы не Юлька.

Девушка снова попыталась ровно сесть в седле, поводья она уже поймала, набрала, намотала на ладони и с силой тянула их на себя. Вернее, не на себя, а вбок, в сторону от ворот, за которыми по-прежнему никого не было. Точно вымерли все, хотя народу тут прорва, и хоть бы один показался — крикнуть, чтобы помог, чтобы с другой стороны зашел, тогда бы они эту тварь в два счета отловили. Но пусто, черт бы их побрал, видно, Рогожский постарался, приказал к манежу, когда Юлька там, никому близко не подходить. Перестраховывался, и вот нате, болт в томате, перестраховщик хренов…

Кристалл остановился так резко, что Юлька перелетела к нему на шею, но не упала, хоть тот и наклонил голову, едва не ткнувшись мордой в передние копыта. «Горка» ему не удалась, Юлька держалась на лошади как клещ на собаке и по-прежнему молчала, пыталась справиться с озверевшей от испуга тушей. Макс понял тактику Кристалла — тот пытался избавиться от всадника, Юлька мешала ему спасаться от опасности, в его куриных мозгах билась одна мысль: бежать подальше отсюда. А эта расселась, понимаешь, повод дергает и вообще мешается, когда жизнь висит на волоске… Поэтому, когда маневр не помог, Кристалл снова прыгнул вбок, ударил в воздух задними копытами и двинул со всей мочи к дверям манежа.

Последние выходки помогли: Юлька снова потеряла поводья и лежала на шее Кристалла, закрыла глаза и отвернулась. Макс успел в последний момент, когда обезумевшая лошадь проносилась мимо: подождал, не делая резких движений, прыгнул вперед и схватился за поводья.

И даже удержался на ногах еще секунду или две, но дальше сбило с ног, потащило по песку. Макс прикрыл глаза и тянул поводья вниз, повис на них всем телом, чувствуя, что скорость падает: трюк «волочение за лошадью» удался. Бежать с опущенной и свернутой набок башкой было неудобно, Кристалл храпел, дергал головой, но умерил бег, перешел на рысь, а потом и вообще остановился. Но не успокоился, дрожал всем телом, всхрапывал и приплясывал на месте, ржал, а белки его глаз налились кровью.

Юлька сползла с седла, отошла на пару шагов, плюхнулась на песок и так сидела, глядя с безумным видом то на Макса, то на Кристалла, что норовил подняться на дыбы. Макс намотал поводья на руки и повис на них, удерживая лошадь.

— Смирный, говоришь, — пробормотал он, отплевываясь и понимая, что выглядит, мягко говоря, некрасиво, но сейчас было не до приличий.

— Да, — выдавила из себя Юлька и отползла подальше, — его просто кто-то напугал. Ты не видел, кто стрелял?

Макс только хотел сказать, что это был не выстрел, а петарда, как заметил в воротах манежа людей. Три человека бежали им навстречу, Юлька уже кое-как поднялась на ноги и покачивалась, едва удерживая равновесие. Вид у нее был такой, точно не Макса, а ее Кристалл протащил по песку через полманежа.

— Стойте, стойте! — кричал бегущий первым высокий парень в заправленных в сапоги джинсах и черной футболке, — стойте так, я вам помогу!

Кристалл точно понял его, легко, как бабочка, крутанулся на месте и снова лягнул воздух обеими ногами. Парень шарахнулся назад, решив обойти лошадь вдоль стенки манежа, еще двое, разойдясь, подходили к Кристаллу и Максу с боков, а Юлька так и стояла столбом, глядя на них.

— Уйди отсюда! — рявкнул на нее Макс. — Катись, кому сказано! Без тебя разберемся!

Уж вчетвером-то они как-нибудь эту груду мяса усмирят, хочется верить. И все так и было, парень подошел уже близко, и Кристалл его не видел, а тот крался, как лев, намереваясь схватить лошадь под уздцы. Макс дернул повод на себя, заставил Кристалла развернуться, но тот почуял неладное. Заржал так, что Макс едва не оглох, вырвал из рук поводья, рванулся в сторону и вверх и встал на «свечку», высоко оторвав передние ноги от земли.

— Шухер! — заорал парень и метнулся назад, Макс глянул над собой, присел и перекатился по песку вбок. Рядом что-то тяжело ухнуло, песок полетел в глаза, и его было столько, что он затмил собой белый свет, тот как-то незаметно померк, и стало тихо.

Но ненадолго, свет снова включили, только серый и дерганый, такой, точно лампочка перегорела. Макс смотрел перед собой, но видел лишь очертания предметов, фигуры людей, слышал звуки, но не мог разобрать ни слова, понял только, что лежит на песке и что очень холодно. Кто-то присел рядом на корточки, что-то сказал, но Макс не разобрал ни одного слова. Грудь сдавило, перед глазами снова стало темно, и Макса вырвало на песок.

Снова тьма и тишина, ледяная и липкая, потом она понемногу рассеялась, и Макс увидел над собой Юльку. Та сидела рядом и держала его за руку, по щекам девушки катились слезы, но она не замечала их.

— Макс, ты жив? Жив? — бормотала она. — Скажи, что жив, скажи, пожалуйста!

Провела ладонью по лицу, на нем остался песок, но Юлька и этого не заметила.

— Жив, — кое-как проговорил Макс, попытался сесть, но снова затошнило, липкий ледяной комок рванулся из желудка к горлу, и Макс решил пока не дергаться. Знакомые ощущения, кстати, так уже было когда-то в его жизни, и называлось это сотрясением. Но тогда он в хоккей без шлема играл, и так головой о бортик приложило, что сознание враз отлетело, как и сейчас. Снова-здорово, что ли?

— Лежите, лежите, — услышал он незнакомый голос и увидел над собой сразу троих. Того парня, что шарахнулся от Кристалла, и еще двоих, и того самого азиата заодно, только глаза у него были не узкие, а огромные, с расширенными зрачками.

«Лежу». — Макс повернул голову и посмотрел на Юльку. Сидит: чумазая, зареванная, но руку его не выпускает, вцепилась, как недавно в гриву Кристалла, губы трясутся.

— Что это было? — спросил Макс. Сам он не очень хорошо соображал: до того было тошно, и перед глазами все качалось, что он решил догадок не строить, а уточнить у очевидцев. Должно же быть этой дряни, что с ним приключилась, какое-то объяснение.

И нашлось — разумеется, простое, странно, что сам не догадался, но не до того было: тошнота и сонная одурь не давали сосредоточиться.

— Он на дыбы встал, а ты уйти не успел. Копытом по голове зацепило, — сказал вместо Юльки тот парень, что сидел рядом с девушкой и откровенно пялился на нее. Остальные трое держались поодаль, слышался хруст песка, глухое ржание и храп: Кристалл уже угомонился, но его пока не увели.

Макс приподнялся на локте и посмотрел на лошадь: мокрая от пота, вся в пене, седло перекошено набок, но уже не бесится, роет копытом песок. А копыто-то подковано, а подкова толстая, и летело с высоты метра, а то и двух. «Странно, что он голову мне не проломил». — Макс потрогал затылок, лоб и виски, посмотрел на ладони — крови на них не было. Он перевернулся на спину и сказал Юльке:

— Рогожскому позвони, пусть тебя заберет, а я попозже подъеду.

Сказал, хоть и чувствовал, что не то что сесть за руль — идти самостоятельно не может, но вид у Юльки был такой, что знать об этом ей не следовало. В глазах снова тоска и ужас, и черт бы с ними, это понятно, это сейчас объяснимо, но кроме этого еще и решимость, упрямая решимость, как тогда, при их первой встрече в саду.

— Позвони, — повторил Макс и сел так, чтобы оказаться между ней и парнем. Тот все понял, отошел в сторонку и сказал:

— Я «Скорую» вызвал. Сказали, что сейчас приедут.

Перед глазами снова потемнело, Макса мотнуло, но он удержался, уперся ладонью в песок и ничего не видел. Было жутко: что открой глаза, что закрой, видишь одно и то же, то есть ничего. Да еще и правый бок зверски болит, точно под ребро нож всадили.

— Больно? — шептала рядом Юлька. — Больно тебе? Где, скажи? Ну, говори же!

— Ты Рогожскому позвонила? — Он хотел заорать, но сил не хватило. Снова вывернуло, но уже не так, как в первый раз, Макс лег на песок и закрыл глаза.

— Сейчас, подожди, сейчас они приедут, — плакала рядом девушка, кто-то подошел к ней, попытался увести, но она огрызнулась так, что этот кто-то мигом исчез из виду. Кристалла увели, больше никто не храпел, не топал поблизости, осталась только Юлька. Она сидела рядом и все говорила что-то, но уже спокойно, без слез, спрашивала и, не дождавшись ответа, говорила дальше, не отставала от Макса, не давала отключиться и впасть в забытье, пока в манеже не появились врач и фельдшер.

— Сотрясение, — с налету заявил тот, подтверждая худшие подозрения Макса, — черепно-мозговая, в больницу надо.

Макс хотел сказать, что ему нельзя в больницу, но снова стало так плохо, что слова застряли в горле. Да и слушать его никто не собирался, с помощью врача и оказавшегося рядом парня он кое-как доковылял до «Скорой» и плюхнулся на кресло в салоне. Юлька стояла рядом, смотрела испуганно, но не плакала, попыталась тоже сесть в машину, но врач решительно закрыл дверь, крикнул через приоткрытое окно:

— В ЦРБ приходите, в травматологию! С пяти до семи вечера!

«Скорая» резко взяла с места, Макс прикрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. Потом нашарил в кармане джинсов мобильник и набрал номер Рогожского. Тот ответил моментально, точно ждал звонка.

— Я в больницу попал, — стараясь говорить своим обычным голосом, произнес Макс, — Юлька в конюшне осталась. Ее забрать надо…

— А сам ты где? — как-то очень спокойно поинтересовался Рогожский, но по фону Макс понял, что тот говорит уже на ходу.

— В «Скорой», в ЦРБ везут, — доложил он, и из трубки понеслись короткие гудки. Все, дело сделано, теперь можно и отдохнуть. Юлька на своей территории, ей ничего не грозит, Рогожский уже едет за ней. И все бы ничего, но петарда… Она ж точно с неба упала в буквальном смысле, перелетела через забор. Чья-то шутка или?.. Не похоже на шутку, если вспомнить, что было дальше. Вспоминать было больно и неприятно, Макс закрыл глаза, откинулся на спинку продавленного кресла и, еле ворочая языком, отвечал на вопросы врача, сжимая в пальцах ватку с нашатырем.

Палата досталась шестиместная, и все койки, кроме одной, были заняты. Макс сам добрался до крайней, у окна, свалился на нее и, полежав пару минут и придя в себя, принялся осматриваться. Душно, серо, потолок и линолеум ободранные, рамы в окнах деревянные, все в ошметках облупившейся краски, под кроватью напротив стоит «утка». На кровати лежит мужик с загипсованной от бедра до ступни ногой, дальше еще один, с перевязанной головой, третьего не видно, койка пустует. Рядом толстый, голый по пояс молодой человек с ноутбуком на животе и ногой на «вытяжке», та висит над постелью, прикованная цепью к перекладине над кроватью. Шестой спит, повернувшись к Максу спиной, а те, кто не спит, украдкой разглядывают нового соседа. Надо бы познакомиться, пообщаться, но пока не до того, в голове мутно, бросает то в жар, то в холод и зверски болят ребра, так болят, что не продохнуть.

Макс задрал футболку, осторожно повернул гудящую голову и посмотрел на себя — так и есть, по правому боку, по ребрам расползался здоровенный кровоподтек. «Кристалл постарался», — подумал он, припоминая, в какой именно момент лошадь врезала ему копытом по ребрам. Макс кое-как устроил голову на жесткой больничной подушке и закрыл глаза. А когда открыл, рядом стояла Левицкая.

В черном платье в обтяжку, волосы заколоты, в ушах и на пальцах сверкают бриллианты, через локоть перекинута крохотная блестящая сумка на толстой золотой цепи. В театр дамочка собралась, да адресок попутала, стоит в провонявшей хлоркой, лекарствами и пригорелой кашей облезлой общей палате, стоит рядом и молча смотрит на Макса. Тот сначала решил, что ему померещилось, моргнул раз, другой, но Левицкая не исчезала. То, что на нее пялились не только обитатели этой палаты, но еще и в дверях замаячила парочка любопытствующих на костылях, вдову не смущало, казалось, она ничего не видела вокруг себя.

Левицкая убедилась, что Макс ее увидел, и вышла из палаты, грохоча каблуками. Парочка на входе раздалась в стороны, вдова пропала из виду, и Макс снова закрыл глаза. И так бы и считал Левицкую галлюцинацией, если бы не запах ее духов: сладких и терпких, от которых сама собой начинает кружиться голова.

— Охренеть, — пробормотал сосед, глядя то на Макса, то на дверь, — это кто?

Ответа не дождался — не было у Макса настроения и желания рассказывать свою историю знакомства со вдовой, спать хотелось до чертиков, да и голова не соображала и язык не слушался. Макс отвернулся к окну, задернул шторку и закрыл глаза — и заснул было, но поспать не дали.

— Еланский! — крикнула от двери полная крашеная медсестра в зеленой спецухе, — Еланский, выходите! Вас в другую палату переводят!

Макс сел, спустил на пол ноги, нашел кроссовки и кое-как натянул их. Зашнуровать не получилось, от малейшего наклона тошнило, и голова шла кругом. Тогда оставил все как есть, побрел по коридору за толстенькой тетенькой, что оглядывалась на ходу и остановилась только у двери в конце коридора. Распахнула ее перед Максом и убралась в сторонку, остановилась поодаль, точно ждала чего-то. Макс шагнул через порог и остановился, ухватившись за косяк, — у окна стояла Левицкая.

Вдова повернулась, осмотрела Макса с ног до головы и приказала:

— Немедленно ложитесь и делайте все, что вам скажет врач. Вас будет лечить лично завотделением, я договорилась. И я все знаю, Юля рассказала мне, не надо мне ничего объяснять. Здесь, — она показала на объемистый пакет, что стоял на небольшом, покрытом одеялом диванчике рядом с кроватью, — все необходимое. Немедленно ложитесь и ждите врача. Я приеду завтра.

— Юля как? — спросил Макс, не решаясь двинуться вперед, хоть и снова замутило, но падать на кровать он не спешил.

— С ней все в порядке, она дома. Леня… мой заместитель привез ее. Отдыхайте.

Она прошла мимо, и Макс посторонился, пропуская ее, вдохнул запах дорогущих духов, закрыл дверь и слышал, как по коридору стучат, удаляясь, ее каблуки. Постоял еще немного, осматриваясь: отдельная палата со своим санузлом, удобной кроватью, холодильником и телевизором. Дорогое удовольствие, надо думать. «Надеюсь, зарплаты мне хватит». Макс сел на кровать и потянулся к пакету. Действительно, все необходимое, и кроме этого полно еды, есть все это одному можно было неделю. «В меня столько не влезет…» — Макс перегрузил продукты в холодильник, переоделся, лег на кровать и заснул, наконец в тишине и покое.

До вечера его никто не тревожил, потом пришла медсестра, сделала два укола: в мышцу и в вену, пожелав напоследок спокойной ночи. А утром пришел обещанный завотделением, невысокий лысеющий мужчина в очках и зеленом халате. Пришел со свитой из врачей и медсестер, те сгрудились у двери, пока начальство осматривало больного и изучало вчерашние снимки. А тот осмотрел Макса, выслушал, осмотрел еще раз, скороговоркой перечислил препараты, что требовалось колоть и принимать, и сказал молчавшему до сих пор Максу:

— Сотрясение. И трещина на ребре. Но последнее пока под вопросом, завтра сделаем повторный рентген, а пока лежите, отдыхайте, больше спите. Читать и смотреть телевизор вам нельзя.

— Надолго это? — спросил Макс, врач прикинул что-то, глядя на идеально ровный потолок, и сказал:

— Неделю лежать, не меньше. А там поглядим.

Это «там поглядим» получилось у него столь многозначительно, что Максу захотелось бежать отсюда куда подальше. Но сил не было, голова зверски кружилась от каждого резкого движения, и снова затошнило. Поэтому Макс врача поблагодарил, лег на спину и занялся единственным, что было разрешено: стал думать. Спал, думал, вспоминал вчерашний день, снова засыпал и снова прикидывал в уме так и этак. Потом мысленно вернулся на неделю назад, снова заснул и, проснувшись, видел уже не горсть пазлов, а почти полную картинку.

Для начала заставил себя вспомнить в деталях все, что произошло в манеже, минут десять лежал с закрытыми глазами, пока картинка полностью не восстановилась. И как Кристалл разворачивается у стенки, и как мчится на барьер, и как что-то падает в песок, падает и взрывается у лошади под ногами. Беспроигрышный ход: если кто-то хотел лошадь напугать, то круче шутки не придумать. Полтонны мяса и жил на полном разгоне в этом случае поведут себя вполне предсказуемо: будут метаться как ошпаренные, а всаднику и вовсе не поздоровится. Счастье, что Юлька ездит хорошо и удержалась на осатаневшем от ужаса Кристалле, а могла ведь и свалиться ему под копыта. И этот «кто-то» именно на такой исход и рассчитывал.

Макс лег на живот и стал смотреть в окно, на больничный забор, на дорогу за ним и стену огромного супермаркета, что закрывала дальнейший обзор. Просто смотрел, а мысли уже не надо было подгонять, они ложились ровными витками, как нити на веретено, одна к одной, и мысли эти были нехорошие, но не их вина, а событий, что им предшествовали. И авария, когда машину с Юлькой протаранили какие-то придурки, и похабные телефонные звонки с угрозами, и похищение, когда девушку две недели продержали под наркотиками в каком-то подвале. А теперь петарда под ногами Кристалла — это следующий эпизод, и, скорее всего, не последний. И совсем плохо, что произошло это на территории, что считалась безопасной и где Юльке ничего угрожать не может. Однако те, кто охотился за ней, в этот раз снова подошли очень близко, но непонятно, на что рассчитывали: выкрасть ее хотели? Убить? Или просто напомнить о себе и припугнуть в очередной раз, чтобы помнила?

От мыслей Макс устал настолько, что не заметил, как заснул, а разбудил его стук в дверь. Она открылась, не дождавшись ответа, и в палате появился Рогожский. Поздоровался, осмотрелся, глянул на Макса и сел напротив, на тот самый диванчик, и принялся крутить в пальцах мобильник.

— Ну, как ты? Голова и все остальное?

В голосе начальства Максу послышались участие и забота, он кое-как сел на кровати, подождал, пока голова перестанет кружиться, и сказал:

— Нормально вроде. Болит, но терпимо.

— Это хорошо, — отозвался Рогожский, не сводя с Макса глаз, — хорошо, что терпимо. Я по просьбе Левицкой лекарства нормальные привез, у врача оставил. Скоро как огурец у нас будешь, выздоравливай, а я пойду.

А сам сидел, постукивая мобильником по ладони и глядя в стену над головой Макса. Понятное дело, подробности его волнуют, что нормально и объяснимо, Макс сосредоточился и сказал:

— Я все видел. Юлька через барьер прыгать собралась, когда петарда прилетела и сразу взорвалась. Лошадь испугалась и пошла вразнос, Юлька держалась, пока я Кристалла не остановил. Потом по голове копытом получил, дальше не помню.

Рогожский его не перебивал, выслушал молча, поглядел на экран мобильника и снова на Макса.

— Видел, кто кинул? — негромко спросил он.

— Нет, конечно. Я через стенки видеть не обучен, — неожиданно для себя зло ответил Макс. Что за вопрос, в самом деле: кто кинул? Знал бы кто, давно бы нашел и башку оторвал, а лучше трюк повторил, посадив шутника на самую нервную лошадь в конюшне, и со стороны полюбовался бы, как тот в джигитовке упражняется.

— Да понятно все. Это я так, машинально спросил, — сказал Рогожский. Взгляд у него сделался задумчивый и отрешенный, он точно сам сейчас сквозь стену смотрел и даже что-то там такое видел. Минут пять молчали, не меньше, потом Максу это надоело, и он решился:

— Еще эпизод? Попытка покушения? Уж больно все складно получилось. Одного не учли — Юлька хорошо в седле держится. Правда, надолго бы ее все равно не хватило…

— Пожалуй, — проговорил Рогожский, — пожалуй, так и есть. Я сам полночи голову ломал, сразу тебя спросить хотел, но Юлька сказала, что ты сознание терял и вообще чуть не умер. Я уж ей врача вызывать хотел, ее так трясло, что зубы стучали. Левицкая ей коньяка налила, та стопку выпила и спать свалилась. Но не ревела, что странно.

Новость об этой маленькой странности в Юлькином поведении Макс пропустил мимо ушей, решив пока сосредоточиться на основном. Времени сейчас полно, пока лежит без дела, может, и придумает что-нибудь путное, но для этого факты нужны, факты, о которых он пока не знает. Поэтому помолчал еще, формулируя вопрос, и, собравшись с духом, спросил:

— А как все в тот раз было? При похищении, в смысле. Как она пропала, где искали, когда шантажисты на вас вышли? И закончилось все чем: Юлька сама домой вернулась, ее кто-то привез, вам условленное место назвали? И кто с угрозами звонил — выяснили? И с машиной не совсем понятно, когда ее протаранили — такое чувство, что девушку просто напугать хотели, как и вчера. Но какой смысл?..

Рогожский снова смотрел сквозь стенку, но уже по-другому: напряженно, так, точно искал написанный где-то там ответ. Глаза сузил, свел брови к переносице, провел ладонью по губам и сказал:

— Ладно, лежи, а я пойду, дел полно. Отдыхай, лечись, ты мне скоро здоровый понадобишься. Молодец, все правильно сделал, мне там очевидцы рассказали. Все, пока.

Он так быстро вышел из палаты, что едва не сбил с ног медсестру, что пришла делать Максу укол. Лекарство, что привез Рогожский, подействовало моментально: голова перестала кружиться, тошнота враз прошла, и Макс заснул. Дрых так крепко, что даже гроза за окном не мешала, он точно заново рождался под шум ливня и всполохи молний, а проснувшись, чувствовал себя почти человеком: и слабость поганая прошла, и голова хоть и медленно, но все же соображала.

Макс смотрел в потолок и прокручивал в памяти разговор с Рогожским, и поведение того казалось не то чтобы странным — необъяснимым. Логично было бы примчаться в больницу или позвонить еще вчера и вытрясти из Макса все подробности, ведь он — единственный свидетель. Девушку Рогожский слушать бы не стал, не тот случай, однако нет — ждал почти сутки и только сегодня пожаловал. Может, Юльку расспросил? Да какое там, она и не видела почти ничего, пока Кристалл ее по манежу таскал. А в жалость и человеколюбие Рогожского Макс верил ровно столько же, сколько в существование русалок и домовых. Нестыковка получается, и разговор их недавний из той же обоймы: Рогожскому точно неприятно было говорить о прошлом, ведь похищение, как ни крути, прокол, и прокол серьезный…

В дверь снова постучали и на этот раз открыли, только услышав «войдите». Левицкая, собственной персоной, вошла в палату, по-хозяйски осмотрелась и села напротив Макса на диванчик.

— Как вы? — после приветствия спросила она, и во взгляде ее читалась искренняя забота и даже участие. Одета она сегодня была в тот самый светлый костюм, что произвел на Макса огромное впечатление, и сегодня эффект повторился. Голова, правда, малость заныла, но общего эмоционального настроя это не портило.

— Все в порядке, — довольно бодро сказал Макс, — заживает как на собаке.

Левицкая улыбнулась, положила на колени белую сумочку из тонкой кожи и сказала:

— Спасибо. Большое спасибо вам, вы спасли мою дочь. Не знаю, что это было…

— Возможно, еще одна попытка, — оборвал вдову Макс. — Уж больно складно все получилось. Петарда прилетела очень вовремя, когда лошадь набрала скорость и не смогла бы остановиться, даже если бы и захотела. Нашли того, кто это сделал?

Вдова чуть отстранилась, в глазах ее мелькнул холодок, Макс подобрался, прикидывая, не позволил ли он себе чего-то лишнего. Но вроде все звучало корректно и обоснованно, он просто высказывал свои предположения, как недавно Рогожскому, то есть делал свою работу. Лицо у Левицкой на мгновение изменилось: она то ли испугалась, то ли Макс ошарашил ее своей версией — изменилось, но тут же стало обычным: оживленно-деловым.

— Возможно, — как-то быстро отозвалась вдова, — а нашли или нет… Я не знаю, этим Леонид занимается. Но вроде пока никого, я бы знала.

Улыбка пропала с ее лица, вдову, казалось, тяготит этот визит, и она сидит здесь только из вежливости. Но ведь могла вообще не приходить, прислать кого-нибудь из подчиненных или просто ограничиться звонком. Так нет, сидит, крутит тонкое, с огромным камнем кольцо на среднем пальце, смотрит, как и Рогожский недавно, в стену, и пахнет от нее по-другому: цветами и чем-то острым, сладковатым.

— Возможно, я ошибаюсь, но за Юлей кто-то охотится, — осторожно сказал Макс. Рисковал, конечно, мог навлечь на себя хозяйский гнев, но желание во всем самому разобраться не давало отмалчиваться. В конце концов, после того, что он сам вчера видел, ему надо хотя бы знать, к чему готовиться. Звонки с угрозами, таран машины, похищение, петарда под ногами лошади — некто подбирается к Юльке, проявляя максимум фантазии, этого не отнять. И все же: почему ее тогда отпустили, так не бывает, не должно быть? Здесь запросто мог сработать принцип: если не мне, то никому. Юлька пока не может воспользоваться своими деньгами, так и черт с ней, не прятать же ее до означенного в завещании дня рождения. И швейцарское государство стало бы на несколько миллионов евро богаче. Кстати, может, все это — их рук дело? Да ну, бред какой-то…

— Так и есть, — тихо сказала вдова, — вы все верно поняли. Юля это тоже понимает и старается пореже выходить из дома. На территории усадьбы она в безопасности, а все, что за забором, внушает ей ужас.

«А почему тогда она сбежать пыталась?» — Вопрос был готов сорваться с языка, но Макс прикусил его. И понял, что вообще перестал что-либо соображать: и дома ей страшно, и на улице тоже. Рогожский и Левицкая носятся с ней, как с самым дорогим, а Юлька только что с кулаками на вдову не кидается, сама честно призналась, что боится мачехи. Цыганок не испугалась, бешеного Кристалла, а мать, пусть не родную, покусать готова. Голова уже не от боли пошла кругом, Макс смотрел в окно и хотел одного: снова лечь поспать, уже ни о чем не думая, но Левицкая не уходила. И тоже молчала, как до нее Рогожский, потом заговорила, но как-то неуверенно:

— Юле угрожает опасность, теперь вы тоже это видите и понимаете мое беспокойство. Она очень напугана, очень, и снова не выходит из дома. Поэтому я прошу вас…

— Те случаи, что были раньше, — их расследовали? — перебил вдову Макс. — Звонки, таран машины и похищение. Почему шантажисты отпустили вашу дочь? Как она вернулась домой?

Левицкая даже не моргнула, она смотрела на Макса в упор, а волнение выдавали только побелевшие от напряжения пальцы. Вдова вцепилась в ремень сумки и молчала несколько мгновений, потом справилась с собой.

— Я не готова пока ответить на ваши вопросы. И я спешу, у меня мало времени. Я вот что хочу сказать: Юля просила, чтобы вы не оставляли ее. Она верит вам как никому другому и очень переживает за ваше самочувствие, даже считает себя виноватой. И я тоже прошу вас остаться. Лечение я оплачу, не сомневайтесь, зарплата у вас будет хорошая…

— Я вам еще больше должен, — напомнил Макс, мигом помрачнев и прикинув расходы вдовы на врачей и лекарства. Прибавим сюда помятое крыло белого «БМВ», и Макс Еланский переходит в пожизненное пользование госпожи Левицкой. Хотя не так все плохо, выход есть: продать квартиру, машину, расплатиться с долгами и вернуться в Москву, бомжевать на трех вокзалах. Холодно и негигиенично, зато на свободе…

— Забудьте про машину, — отмахнулась Левицкая, — Юлька мне дороже помятого крыла, поверьте. Я не пожалею никаких денег на ее безопасность. Вы согласны?

Она еще спрашивает, как мило с ее стороны! Как будто у него есть выбор: отказаться или принять предложение. И говорит она с ним как с равным, а не как с прислугой — и тон другой, и интонации, в них звучит просьба, а никак не приказ. «Уйти нельзя остаться» — вот из чего приходится выбирать. Еще вчера он сбежал бы, нимало не задумавшись, просто использовал бы возможность, и все, но это вчера. До петарды под ногами Кристалла, до Юлькиного взгляда, когда она сидела рядом и не давала ему отключиться, держала за руку. Пусть несла всякую чушь при этом, но ничего уместнее в тот момент он и представить себе не мог. Юлька… Чувство такое, что ее все кинули, даже папаша от души поиздевался, оставив дочке такое наследство, что ей почти не принадлежит. Глупость, конечно, но раз просит, куда ж деваться. И слава богам, что между ним и девушкой пропасть размером с Марианскую впадину или Большой каньон, что чертовски облегчает задачу. Скоро Юльке исполнится двадцать пять, и она навсегда уедет в свою Швейцарию, позабыв и о вдове, и о Рогожском, и о своих страхах. И уж точно ни разу не вспомнит про Макса Еланского.

— Хорошо, — сказал Макс, — я приеду, как только меня выпишут. Передайте Юле, что я вернусь.

Вдова поднялась, одернула короткий пиджак с глубоким вырезом, слегка наклонившись при этом, но этого было достаточно, чтобы рассмотреть волнующие подробности под тонкой тканью.

— Все, Максим Сергеевич, мне надо идти. Выздоравливайте, и если что понадобится, звоните Леониду, я распоряжусь.

Макс даже слова сказать не успел, а вдова уже выплыла из палаты и стучала каблуками по коридору, в палате остался только запах ее духов. Макс открыл форточку, впуская свежий после грозы воздух, и подумал, что неплохо бы прогуляться, но отсюда его выпустят не раньше чем через неделю, из которой прошло всего два дня.

От разговора остался какой-то неприятный осадок. Максу казалось, что Рогожский, а затем и Левицкая используют его, причем втемную, и чувство это крепло с каждой минутой. От него становилось тяжело и муторно, но горечи добавляло не это: Макс был уверен, что Юлька не может чувствовать себя в безопасности даже дома. Почему — толком объяснить сам себе не мог, просто положился на то, что называется интуицией, когда мозг просто собирает и фиксирует все относящиеся к делу мелочи, не торопится выдать итог, и от этого на душе становится тревожно. Опасность близка, просто ее пока не видно, она удачно маскируется, прячется до поры. Ведь если рассудить — кто такая Юлька? Дочь богатого отца, что оставил ей миллионное наследство, правда, с условиями, но от всего застраховаться нельзя. На такой куш найдется прорва желающих, и обойти швейцарскую полицию имеются охотники, и кто сказал, что они далеко от усадьбы? Предателем может оказаться любой, даже дворник, к примеру. Дворник, повар, горничная. Не надо считать их безмозглыми существами, они имеют глаза, уши, они многое видят, слышат и понимают. Вот откуда надо копать, если он хочет во всем разобраться. Эти люди тоже были в доме, когда все происходило, и кое-что должны запомнить. С них и начнем, сразу после того, как завотделением выпустит его отсюда.

Тот оказался мужиком сговорчивым, да и лекарства помогали. На очередном обходе, осмотрев начавший желтеть кровоподтек на ребрах Макса, врач сам предложил покинуть больницу.

— Но на домашний режим, исключающий физическую активность и нагрузки. Спать, лежать, гулять тихим шагом, не пить, не курить, — наставлял его травматолог. Макс клялся, что выполнит все назначения, пообещал пить таблетки и колоться по часам и после обеда ушел из больницы. Хотел сначала позвонить Рогожскому и попросить машину, но передумал, решив, что обойдется сам. Вызвал такси, доехал до моста, расплатился и пошел по лесу тихим, как и было предписано, шагом, обдумывая еще раз план на завтра, а если повезет, то и на сегодня.

Пока дошел, пока добрался до дома — уже наступил вечер, сосны таинственно высились в ранних сумерках, шумели ветками и роняли на голову иглы. Было очень тихо, и этот шум убаюкивал, а смолистый теплый воздух, от которого Макс порядком отвык, проведя взаперти неделю, действовал не хуже снотворного. Макс сонливость героически преодолел, вышел из леса и остановился на дорожке, что вела к усадьбе, раздумывая, как лучше поступить. Надо найти Юльку, расспросить ее кое о чем, только аккуратно, чтобы не напугать лишний раз. Но это позже, сначала надо переговорить кое с кем, а поблизости, как назло, ни души, только осмелевшие белки скачут по соснам, прыгают по дорожке, насторожив острые ушки. Одна, самая нахальная, почти вплотную подобралась к Максу, села на задние лапы, распушила хвост и вытянула острую мордочку, принюхиваясь к человеку. Макс не двигался, тогда зверек подобрался еще ближе, и теперь были хорошо видны и черные бусинки глаз навыкате, и острые коготки на лапках. А уж хвост был вне всяких похвал, не хвост — опахало, рыжее, с черной кисточкой на хвосте. Белка недовольно помахивала им, она требовала угощения, а глупый человек вышел из дома с пустыми руками.

Белка принялась недовольно цокать, точно требовала чего-нибудь вкусненького, и немедленно, и вдруг насторожилась, замерла, прижав лапки к белой грудке, и пружиной рванула вверх по сосновому стволу, только хвост мелькнул. Но зря пугалась — это возвращалась одна из работниц Левицкой, бодрая пожилая черноглазая женщина в белом халате поверх пестрого платья. Макс с ней давно успел познакомиться, узнал, что работает та на кухне, что работа тяжелая, хозяйка привередливая, но платит так хорошо, что грех жаловаться и можно потерпеть.

Женщина издалека заметила Макса, ускорила шаг, поздоровалась и принялась пристально рассматривать его.

— Живой, слава богу, — с облегчением сказала она, — а нам тут сказали, что тебя бешеная лошадь чуть не убила. И чего ты к ней полез, у нее ж в башке солома…

Макс усмехнулся про себя: тезисы той, когда-то еще в прошлой жизни прочитанной, статьи получали очередное подтверждение.

— Не дождетесь, — уклончиво ответил он, женщина вздохнула понимающе и пошла дальше, но Макс точно невзначай преградил ей дорогу. — Я вот что хотел спросить, — начал он, нарочито смущаясь, — я тут человек новый, две недели поработал и в больницу угодил. Я вот что спросить хотел, про хозяев… — на ходу сочинял он легенду, одновременно кляня сам себя, что не выдумал ее раньше. Но женщина оказалась сообразительная и с полоборота поняла его.

— Ничего, ничего, в порядке все будет, — принялась она успокаивать Макса, — хозяйка требовательная, заместитель ее тоже орел тот еще. Работы много, на каждый день свое меню, свои порядки. Девчонки, что в доме работают, рассказывают: и розы два раза в неделю в комнатах менять надо, кабинеты проветривать, мух и комаров выгонять, если залетят. Одежду только дорогую покупает, Нинка как-то ценник нашла, так от платья за сто тысяч. А шуба у Левицкой вообще за миллион, я слышала. Из продуктов много чего покупать запрещено, я себе по первости списочек составила и с собой на работу брала: что она ест, а чего ни в коем случае нельзя. Мясо, рыбу красную, спаржу, супы сливочные… Масло только оливковое, рыба только белая и речная, никакого майонеза, чай только зеленый, кофе без сахара.

— Фигуру бережет? — попытался Макс перевести разговор ближе к теме. Женщина кивнула, запахнула халат и продолжала просвещать его относительно порядков, установившихся в поместье:

— Сладости нельзя, соусы всякие ни-ни, питьевая вода только в поллитровых бутылках, свою сим-карту сдать, забрать можно только на выходные. Но они редко, раза два в месяц, раньше, говорят, чаще было…

— Говорят? — ухватил Макс кончик ниточки и дернул за него. — Когда — раньше? В прошлом месяце, полгода назад…

— А бог его знает, — вздохнула «информатор», — я тут всего два месяца работаю, полгода дома сидела, пока из агентства не позвонили.

Она говорила что-то еще, жаловалась на неустроенную личную жизнь безработной беременной дочери и первого внука-шалопая, но Макс особо не прислушивался. Два месяца всего, маловато будет, она вряд ли видела или слышала что-то важное, Юлькины кошмары начались гораздо раньше. Надо искать другой источник, этот не годится, и Макс вежливо распрощался с женщиной, сказав, что ему надо найти Рогожского.

А сам двинул в другую сторону, по саду, зашел сначала в гараж, потом в подсобку, где отдыхали дворник и садовник, поговорил с уборщицей и по совместительству посудомойкой. Везде отвечал на вопросы о здоровье, интересовался порядками и обычаями, заведенными в усадьбе. И от каждого слышал одно и то же: «Я здесь недавно, всего два месяца».

Дальше продолжать опрос не имело смысла, впрочем, оставались еще женщины, что работали кем-то вроде горничных и официанток, но для этого, во-первых, потребовалось бы войти в дом, чего он делать пока не собирался, а во-вторых, Макс подозревал, что услышит от них то же самое. Первый блин получился комом: Левицкая два месяца назад полностью сменила персонал, и ничего по делу новые люди сказать ему не могли. Оставался еще один путь, тут Максу прикидываться не пришлось. Он запросто пересек холл, постучал для приличия и вошел в комнату под лестницей, где помещался пульт наблюдения.

Сейчас тут сидели двое, и обоих Макс уже неплохо знал, поэтому разговор завязался свободно. Максу только стоило поинтересоваться, где Рогожский, как ему тут же доложили, что тот повез куда-то Левицкую, а Юлька сидит дома, выходит изредка прогуляться, и вид у нее при этом сосредоточенный и отрешенный.

— Точно сквозь стены смотрит, — поделился молодой плотный парень с жирным затылком, — как не своя. Может, у нее с головой проблемы? Вот хозяйка дочку и не выпускает никуда, чтобы та на людей не бросалась.

— Может, — сделав вид, что задумался, сказал Макс и тут же добавил: — А она всегда такая была? Ну, дочка ее?

Охранник потянулся к кружке с остывшим чаем, отпил немного и скривился так, точно спирта отхлебнул.

— А черт ее знает, — прогудел он, — я тут всего два месяца. Может, и не всегда. Я не знаю.

Круг благополучно замкнулся: охрану и прислугу сменили в одно и то же время. Ловить здесь больше было нечего, Макс принялся смотреть на мониторы. Дом, двор, сад, подсобные помещения, гараж, улица, домик для персонала — вся усадьба как на ладони. И не только жилые помещения, но и забор, почти весь по периметру, ни одного «слепого» угла. Наблюдение на отлично поставлено, не подкопаешься, у Рогожского не забалуешь, тут и муха не пролетит, что радует и настораживает одновременно. С одной стороны, дом в полной безопасности, а с другой стороны — вокруг тюрьмы тоже крепкие стены и охрана с собаками. До псов Рогожский пока не додумался, но все равно очень похоже, только «егозы» по верху забора не хватает, и не простой «егозы», а под током. И смотреть на эти картинки малость жутковато: нет на них ни одной живой души, даже белки не мельтешат, даже ворон не видно. То ли не водятся они здесь, то ли брезгуют соснами за забором вдовы. Тут бы и собаки сгодились, какое-никакое, а разнообразие…

— Ладно, пойду я. — Макс попрощался с охранниками и уже собрался выходить, как одна из картинок ожила. По роскошной бело-кремовой лестнице кто-то шел вниз, вернее, собирался: он показался на верхней площадке, остановился, точно его окликнули, и чего-то ждал. Голосов слышно не было, картинка чуть подрагивала, человеку на площадке надоело стоять на месте, он пошел по ступенькам вниз, и Макс узнал Юльку.

Та медленно спускалась по лестнице, на ходу собирала волосы на затылке. Скрутила их в хвост, помотала головой, спрыгнула через две ступеньки и направилась к выходу. Мелькнула на дорожке перед домом и исчезла из поля зрения камеры — выходит, что «слепые» зоны здесь все-таки имеются. Понятное дело, что невозможно охватить обзором всю усадьбу, да это и не нужно: ключевые точки под присмотром, а Юлька, как и любой человек на территории, никуда не денется, появится рано или поздно под одним из «прицелов». Так и оказалось, девушка обнаружилась на дорожке и неторопливо шла по ней, как показалось Максу, в сторону пруда с рыбами. Он шагнул было к двери, и тут его осенила ценная мысль. Он уже взялся за ручку, но тянуть на себя не спешил, прикидывал, как бы замаскировать свой интерес и задать вопрос так, чтобы тот не прозвучал, что называется, в лоб.

— Я думал, что только я один тут новенький, — сказал Макс, — но меня через агентство устроили. Я в «Бастионе» работал, — произнес он наобум первое пришедшее в голову название ЧОПа, одного из многих в городе. Благо газеты местные читал в недавнем времени часто и название это успело примелькаться своей навязчивой и аляповатой рекламой. — Думал найти «коллегу», но ошибся, — охранники дружно покачали головами.

— Мы из «Стража» — ответил юноша с жирным затылком, — как и предыдущие вроде, но я не уточнял.

Тоже название на слуху, знакомая лавочка. Туда, кстати, постоянно люди требуются, о чем регулярно извещает местная газетка. Но судимых не берут ни в «Бастион», ни в «Страж» этот, в чем Макс успел давно убедиться.

Зато теперь все понятно, дальше говорить было не о чем. Макс кивнул на прощанье и вышел в холл. Постоял немного, стараясь не попадать в сектор обзора одной из двух камер, что сторожили вход и выход из дома, и двинул следом за Юлькой. А что — все в порядке, ничего необычного: телохранитель идет за своим объектом, как и положено телохранителю, ни одна собака не подкопается.

Уже стемнело, ночь была теплой и свежей, даже прохладной, но комаров это не пугало, они вились рядом, лезли в лицо, и Макс едва успевал отмахиваться от самых назойливых. Прошел по той дорожке, где недавно бродила Юлька, поозирался в темноту, но зря — вокруг было пусто. Девушка как сквозь землю провалилась, и Максу вдруг стало жутковато: а ну как снова ей что в голову взбрело? Ведь только что здесь была, куда ей деваться, спрашивается, и главное — зачем? Но чужая душа — потемки, а если учесть все, что она пережила… У здорового мужика проблемы с психикой начнутся, не то что у хрупкой девчонки. Подруг у нее нет, родственников тоже, одна она на этом свете, одна со своими деньгами, вокруг которых закручивается нечто мутное, насквозь нехорошее, и этому нехорошему надлежит быть вскоре. Когда у нее там день рождения?..

Свет фонарей перед глазами померк, исчезли тропинка и сосны, даже запах хвои, как показалось Максу, исчез, или это дыхалку перехватило? Он пригнулся, развернулся в полуприседе и перехватил Юльку за руки, сжал запястья, да так сильно, что та вскрикнула.

— Ты чего? — Ее голос дрожал от обиды, Макс опомнился и отпустил девушку. Та отскочила назад и принялась тереть запястья, и даже в темноте Макс видел, что кожа на них покраснела.

— Извини, — сказал он, — привычка, вернее, рефлекс. Больше никогда так не делай, это плохая шутка. Я вообще шуток не люблю.

Однако ловко она его обманула — подошла со спины и закрыла ладонями глаза. Обычный, невинный жест, казалось бы, но он и правда таких сюрпризов не любил и реагировал всегда одинаково. К захвату рук полагается бросок, но до этого, к счастью, не дошло. Откуда только она взялась, ходит, как белка, неслышно, где только научилась…

Юлька внимательно смотрела на него и, кажется, понимала, что с ним происходит. Подошла, встала напротив и тихо сказала:

— Это ты меня прости. Я так больше не буду. Я не знала.

— Ладно, проехали, — отозвался Макс и пошел по дорожке, придерживая девушку за локоть. Странно было гулять в темноте среди сосен: вроде и в лесу, а дом — вот он, рукой подать. И на свободе, и за забором… и этот диссонанс начинает действовать на нервы. Девушка молчала, послушно шла рядом, и Макс все никак не решался начать разговор — слишком много вопросов появилось за эти дни, и он все не мог решить, с какого начать.

— Как ты? — тихо спросила Юлька. — Как голова? Болит?

И снова тот же взгляд, полный неподдельной, искренней заботы, от которого становится тепло и спокойно. Вот смотрела бы так, не отрываясь, и далеко не уходила, а большего и желать не надо, ибо все уже есть, чего же боле… Комар впился в переносицу, Макс согнал его, наваждение исчезло, и он ответил:

— Нормально все, уже прошло. Ты лучше вот что, — он подвел девушку к лавке, усадил, а сам стал напротив так, чтобы свет от круглого фонарика падал на ее лицо, — мне вот что скажи…

И запутался в словах, малость потерялся даже: Юлька смотрела так, что становилось не по себе. Ему вдруг показалось, что оба они знают какую-то тайну, общую для них, и оба пока молчат: то ли проговориться боятся, то ли время еще не пришло говорить о ней.

— Что потом было? — кое-как собрался он с мыслями. — После того, как меня «Скорая» увезла?

— Рогожский приехал, — моментально ответила Юлька, — сразу, минуты через две или три.

Да ладно, через две минуты. Он что — на помеле летел? Хотя с него станется… Это ей, разумеется, померещилось, не мог сердечный друг вдовы домчаться от усадьбы до конюшни с такой скоростью. Ну, это не важно, есть вещи поважнее.

— А дальше что было? Дальше? — спросил Макс. — Приехал, и дальше что?

— Ничего. — Юлька зябко поежилась. Неудивительно, на ней только футболка, впрочем, не бесформенная, а красивая, белая, со стразами и в обтяжку, и тонкие джинсы. А на дворе холодает, и от пруда сыростью потянуло, и не только сыростью, там уже туман собирается, и его легкие лапы тянутся к дорожке.

— Что значит — ничего? — не отставал Макс. — Он опрашивал рабочих, место осмотрел? Петарду нашел, в конце концов?

И почему-то не удивился, видя, как Юлька мотает головой. Нет, нет и еще раз нет, Рогожский примчался через две минуты после «Скорой», затолкал девушку в машину и увез домой. По дороге выслушал ее рассказ, сказал, что разберется, сдал вдове на руки и куда-то уехал. Все, больше ничего в тот день не происходило, не считая поездки Левицкой в больницу.

— Ничего, — повторил Макс вслед за Юлькой. Ничего, что и требовалось доказать. Рогожский не рыл землю, не строил персонал, не искал злоумышленника или хотя бы его следы, он не сделал ровным счетом ничего, он просто увез Юльку домой, как простой водитель или охранник! То ли хотел ее побыстрее убрать из опасного места, то ли… То ли здесь что-то нечисто, и это что-то начинает попахивать неприятно и отчетливо.

— А ты сама что видела? — спросил Макс и сел рядом с девушкой. Та снова вздрогнула, как от холода, и он решил, что пора заканчивать эту прогулку. Конец лета, ночи становятся холодными, а еще туман, будь он неладен. И прудик-то размером с блюдце, а вот поди ж ты, мороку напустил, точно от большой реки.

— Мне показалось, что с той стороны манежа, за забором, был человек, — неуверенно сказала Юлька и, опередив следующий вопрос, добавила: — Из рабочих, невысокий такой, волосы черные. Он, кажется, Кристалла седлал, я этого человека в первый раз видела.

Макс тоже видел его впервые, но запомнил прекрасно. Для многих азиаты-гастарбайтеры были на одно лицо, но не для Макса. Того, с седлом, он узнал бы легко и непринужденно, и пока взял себе эти слова на заметку, решив подумать, как их можно использовать. Но Юльке ничего не сказал, оба молчали и отмахивались от комаров, где-то далеко лаяла собака и слышался шум поезда.

Туман окончательно завладел дорожкой, стлался им под ноги, Юлька поджала колени и уперлась пятками в скамейку. Дернула плечами и помотала головой, отгоняя назойливо гудящих комаров, Макс поднялся и подал Юльке руку. Та глянула на него и протянула свою, Макс сжал ее ладонь и поднял со скамейки.

— Испугалась? — спросил он тихо, глядя Юльке в глаза.

Та кивнула и прошептала:

— Очень. Особенно за тебя. Я думала, что ты умрешь, тебе было так плохо…

Отвернулась, сжалась, как от порыва ветра, того гляди заплачет, что совсем никуда не годится. Еще не хватало, чтобы из-за него такие красотки слезы проливали, хотя приятно, конечно, чего уж там…

— Не дождетесь, — наигранно-мрачно сказал Макс, — у меня, как у кошки, девять жизней.

Юлька улыбнулась, потом захихикала, а через мгновение рассмеялась в голос, пугая комаров. Те враз куда-то подевались, Макс повел Юльку к дому. Та освободила ладонь и взяла Макса под руку.

Они шли по дорожке к дому, Макс городил вовсе уж несусветную чушь, и при этом ему казалось, что они с девушкой стоят на краю обрыва, и оба делают вид, что не замечают этого, а земля уже сыплется из-под ног, и чтобы не слышать жуткого стука комьев, его надо чем-то заглушить. Юлька веселилась от души, Макс не отставал, они вышли на лужайку с клумбами перед крыльцом, и в темноте Макс заметил два силуэта. Они стояли в тени, стояли так, что любой, кто шел быстро, вряд ли бы заметил их, да и Макс сам случайно наткнулся на них взглядом. Пригляделся — точно, не обознался, Рогожский и Левицкая, хозяйка и заместитель, притаились между кустами и стеной, точно прячутся в своем доме. Максу даже показалось, что он видит, как в отблеске фонаря посверкивают бриллианты в ушах и на пальцах вдовы, а Рогожский весь подался вперед, намереваясь достойно встретить возможные проблемы.

Макс прикинулся, что ничего не видит, а Юльке и вовсе в этом не было нужды, она веселилась напропалую. Макс провел девушку мимо парочки в кустах, оглянулся на ходу — позади никого не было, силуэты исчезли в темноте. Похоже, ко второму выходу пошли: то ли от камер решили ускользнуть, то ли что другое в голову взбрело, ну да бог с ними. Макс проводил Юльку до крыльца, остановился так, чтобы на них смотрели камеры три, не меньше, подвел к распахнутой двери в холл.

— Все, иди спать. Завтра утром жду тебя здесь.

Но девушка уходить не спешила, глянула на Макса снизу вверх, и лицо у нее снова стало, как сказал тогда охранник, сосредоточенным и отрешенным, точно это не она так заразительно смеялась пару минут назад. Макс аккуратно освободил руку, легонько сжал Юльке пальцы и сказал вполголоса:

— Ничего не бойся. Поняла меня? Ничего они тебе не сделают, руки коротки. Ясно тебе?

Девушка кивнула и пошла к лестнице, часто оглядываясь назад. Макс дождался, пока та поднимется наверх и пропадет из виду, развернулся и потопал к себе — спать и думать, или наоборот, как получится.

Вырубился поначалу, но через час или полтора проснулся от духоты, поворочался и понял, что заснуть не получится. Полежал немного, глядя на тени, что перечеркивали потолок, потом открыл окно. Кондиционера в комнате не было, полезным приспособлением оснастили только «барский» дом, прислуге полагалось обходиться открытыми окнами. Тут же налетели комары, загудели, закружили, норовя впиться в кожу, Макс отмахивался от них и смотрел в окно. Через несколько минут стало окончательно ясно, что сон прогнала не только духота, хотя и она постаралась, но кроме нее спокойно спать не давали мысли, крутились в голове, не хуже голодных комаров, что вот прямо сейчас вьются поблизости. Макс задернул тонкие шторы, прихлопнул парочку кровопийц, натянул джинсы и вышел во двор, обошел толстую, пахнущую смолой сосну и привалился к ней спиной, поднял голову.

Небо было мутным, низким, звезды прятались за тучами, но дождя пока не было. Дело шло к грозе, ночной, яркой, шумной, когда от всполохов молний и грома поневоле становится жутковато — стихия все же, как ни крути. И невольно радуешься, глядя на это безобразие из окна, что укрыт от нее надежно, что крыша и стены выдержат удар. Так, наверное, радовался и пещерный человек, если успевал до начала грозы спрятаться в свое вонючее логово, и опасливо высовывал нос в дыру в стене, что парой веков позже стали именовать дверью.

Тучи стали и вовсе уже черными, высоко за ними раскатисто погромыхивало, точно гроза пробовала силы, как артист, что распевается перед спектаклем. Макс присел на корточки, нашел в траве сосновую шишку и принялся подкидывать ее на ладони. Все равно не уснуть, слишком много всего произошло и многое требует объяснения. А самое поганое, что все это идеально стыкуется с Юлькиным рассказом о мачехе, об отношениях с ней, о желании Левицкой прикарманить деньги падчерицы. В последнем Макс ничего странного не усмотрел — нормальный порыв, нормальная зависть, если хотите. Ну кто из вас не позавидует девчонке, что скоро станет миллионершей, причем не рублевой? Понятное дело, что Левицкой и завидно и тоскливо одновременно: у Юльки вся жизнь впереди, обеспеченная жизнь, заметим, а денежки пройдут мимо вдовы. Но эти самые денежки под такой защитой, как под заклятьем, и вдова, как бы зубами ни скрипела, обязана Юльку охранять и защищать даже от комара, не говоря уж про наемных убийц. Что и делает, исправно и старательно, и это можно объяснить: замучается она представителям банка доказывать, что смерть падчерицы наступила от естественных причин. Нет, в жизни все бывает, и молодые люди умирают, но в совпадение швейцарцы вряд ли поверят, у них своя цель.

Громыхнуло уже основательно и сурово, Макс поднял голову, но ничего, кроме черных на черном сосновых лап, не увидел. Те шевелились и таинственно шуршали иголками, с дерева упала упругая шишка, стукнула по плиткам дорожки и откатилась к бордюру. Макс рассеянно следил за ней, не переставая думать о своем.

Вдова старается, это понятно, Рогожский тоже рвения исполнен, но это на словах, а на деле… Одно странное нежелание немедленно разобраться в случае с петардой чего стоит. Понятно, что он хотел поскорее доставить Юльку домой, но мог бы поручить это любому охраннику, уж те как-нибудь девчонку бы довезли. А тут следы еще горячие, свидетели, пусть косвенные, имеются, та же Юлька, например, она же сама сказала, что видела за оградой манежа гастарбайтера. Может, Рогожский потом на место вернулся и следствие учинил, но у девушки ничего не спрашивал, что странно. А нежелание Левицкой говорить на эту тему, ее подчеркнутое безразличие: «Леня занимается…» И тут же пафосная речь о том, как дорога ей приемная дочь. И странное похищение, и смена охраны и прислуги аккурат после нападения на машину и телефонных звонков с угрозами… Люди-то тут при чем, не они же звонили и на машину с битами кидались? Не кидались, не звонили, но видели и слышали много лишнего, за что их и выкинули вон. «Елена Анатольевна за продуктами ездила», — пришли на память слова Рогожского. Обалдеть, какая жертва — выехать раз или два в неделю в супермаркет. Зато по телефону угрожать перестали…

По верхушкам сосен пробежал быстрый ветер, деревья мотнуло в одну сторону, их макушки колыхались, как трава в поле. Мелькнула зарница, вторая, и в небе точно кран повернули — хлынуло мощно и сокрушительно, Макс мигом вымок до нитки и едва успел удрать в дом. Ливень хлестал по окнам, барабанил по крыше и подоконникам. Макс снова лег и слушал шум дождя и гром, что изредка заглушал ливень. Вспышки молний становились все ярче, гроза набирала обороты, и тут вдруг накатила сонливость. То ли усталость сказалась, то ли восстановиться после больницы еще не успел — непонятно. Или найденный ответ к загадке, над которой битый час ломал голову, даже не ответ — путь к ответу, кривой, как положено, и неблизкий, но единственный.

После завтрака Макс первым делом отыскал Рогожского. Господин заместитель вдовы выглядел блестяще, был гладко выбрит, настроение имел отменное, несмотря на серость и туман за окном. После грозы погода нахмурилась, и то и дело с неба сыпался мелкий дождик, однако Рогожский встретил Макса в отличном расположении духа.

— Мне к врачу надо, — с порога заявил Макс.

Рогожский помолчал, сделал серьезное лицо и сосредоточенно уставился в окно, точно прикидывая, не нарушит ли временное отсутствие Макса покоя в доме. Думал ровно минуту, потом милостиво кивнул:

— Валяй, езжай. Только быстро и сразу назад, я за тебя твою работу делать не собираюсь. И если ей что понадобится — извини, я тебя хоть под наркозом, но сюда вызову.

Разумеется, Макс спешил, и, понятное дело, не к врачу, а в «Страж», что поставлял Рогожскому охранников. По-хорошему, надо бы еще и в кадровое агентство заглянуть, что прислугу для Рогожской вербовало, но на это времени нет. И что самое неприятное, он так и не придумал себе официальный и правдоподобный предлог для похода в этот самый «Страж», как ни крутил — ничего путного в голову не лезло. И уже по дороге, проскочив пробку у моста, решил, что действовать будет по обстоятельствам, то есть импровизировать.

«Страж» помещался в старой, еще дореволюционной двухэтажной постройке из красного кирпича. Основательное, под новой крышей здание располагалось в самом центре города, фасадом выходило на проспект. Макс оставил «Мазду» на парковке у магазина и немного прогулялся назад, по дороге купил необходимый реквизит — местную газету. Она не подвела: объявление находилось на прежнем месте, и в «Страже» по-прежнему требовались «отслужившие в ВС мужчины до сорока лет». Макс даже что-то вроде радости испытал, увидев объявление на хорошо известном месте, обрадовался почти как старому знакомому: зря, что ли, несколько месяцев на него глядел, вот оно и пригодилось. И так, постукивая сложенной газетой по ладони, Макс вошел на территорию «Стража»

— Я насчет работы, — с порога заявил он охраннику, что сидел за турникетом. Набыченный мужик в сине-черной форме понимающе кивнул и пропустил Макса дальше, в длинный, узкий и чертовски холодный предбанник. Махнул рукой в сторону лестницы, буркнул что-то вроде «второй этаж, по коридору до конца, направо, первая дверь слева, там написано» и вернулся на пост: разглядывать входную дверь, толстую и массивную. Ни кроссворда, ни книжки или прочих отвлекающих от службы посторонних вещей Макс не заметил. Похоже, что с дисциплиной в «Страже» дело обстояло строго до невозможности, начальство «посторонку» на посту не поощряло, а может, и карало материально и морально, так что охранник не сводил с двери глаз.

Макс поднялся по узким истертым ступенькам, прошелся по коридору мимо наглухо закрытых белых дверей. За одними слышалась голоса и телефонные звонки, за другими было тихо, Макс миновал их все и оказался на распутье. У глухой стены коридор раздваивался, слева он заканчивался дверью, чем-то напоминавшей входную: тоже мощную и массивную и закрытую, разумеется. Направо помещалось окно с узким подоконником и дверью напротив, как раз той самой, куда и отправил Макса охранник. На двери висела табличка «Отдел кадров». Промежуточная цель была успешно достигнута, Макс убрал газету в карман и постучал в дверь.

За ней обнаружился довольно просторный кабинет, заставленный шкафами, их полки были до отказа забиты папками, на каждом корешке красовался четырехзначный номер, вдоль шла надпись «Личное дело». Увидев этакое изобилие документов, Макс слега приуныл: тут до утра не разобраться, а времени у него немного, хорошо, если четверть часа урвет, а еще с добычей уйти надо, и желательно незаметно.

Кроме шкафов, в кабинете находились две барышни лет под сорок, они пили чай, но Макса встретили приветливо: предложили присесть, выслушали и дали анкету. Макс принялся заполнять ее, добрался до строки «Имеете ли судимость?» — и уверенно поставил в ней жирный минус. Врать так врать, чего уж там, он сюда не на работу наниматься пришел, как эти две клуши подумали. Он и фамилию, имя-отчество себе новые сочинил, и место рождения, и прочее, на ходу состряпал легенду и отдал анкету пухлой улыбчивой сотруднице. Та внимательно изучила ее и убрала в папку, на которой Макс успел прочитать «На собеседование».

— Вам перезвонят, — сказала барышня, — сначала будет первичное собеседование, потом тесты по физподготовке и на профпригодность. Паспорт взять не забудьте и военный билет. Нам подготовленные сотрудники нужны, работы много…

Она покосилась на открытую коробку с зефиром в шоколаде. Зефир был свежий, пахло вкусно, и оставалось от него немного: коллега барышни времени не теряла. Макс их обеих задерживать не стал, распрощался и вышел в коридор. Сделал вид, что заблудился, повел себя так, чтобы тот, кто сидел за пультом наблюдения с камер, что висели с обеих сторон коридора, в это поверил, и нашел, что искал, — туалет. Поспешно скрылся внутри, словно резко приспичило, убедился, что оказался в заведении один, и осмотрелся. Нашел, что искал, хоть и не сразу: датчик пожарной сигнализации. Отлично, «Страж» и здесь держит марку: курить в помещениях запрещено — в коридорах и кабинете сделаны такие же, желающим подымить просьба пройти на свежий воздух. А что, правильно, молодцы они, хозяева славного ЧОПа.

Макс достал из кармана припасенную зажигалку, поджег газету и поднял ее к потолку. Пришлось постараться, даже подпрыгнуть пару раз: в позапрошлом веке строить умели, и какой-нибудь купчина, что возводил этот домик для своего семейства, жить в тесноте не пожелал. Не «сталинский» дом, конечно, а все ж метра три будет.

Датчик упорно отказывался реагировать на дым, Макс подпрыгнул еще раз и ткнул концом тлевшей газеты в белый пластиковый конус. Отдышался, приготовился к следующему прыжку, когда началось: конус замигал красным, завыла короткая сирена, и раздался механический голос с неживыми интонациями.

— В помещении возгорание. Всем покинуть помещение, — равнодушно, после пауз повторяла «железная девочка», в промежутках ее сменяла сирена, похожая на сигнал воздушной тревоги. Макс бросил горящую газету на пол строго под датчиком, зажигалку утопил в унитазе и выглянул в коридор: сработало. Сотрудники «Стража» торопливо, но дисциплинированно и без паники покидали здание. Выла сирена, мигали красные отблески сигнализации, над дверями зажглись таблички «Выход», голос над головой механически твердил об угрозе жизни.

Времени не оставалось, Макс выскользнул в коридор и под прикрытием толпы добрался до двери отдела кадров. От души понадеявшись, что барышни первыми сбежали из охваченного огнем здания, потянул дверь на себя. Открыто, что радует, и внутри никого, что вообще прекрасно. Расчет оказался верным: кадровичками обычно работают нерасторопные пугливые тетушки, медлительные и въедливые, других тут не держат. Зато инстинкты у таких включаются с полоборота, особенно инстинкт насыщения — они постоянно пьют чай — и инстинкт самосохранения. От анализа остальных базовых потребностей сотрудников кадровых служб Макс отказался — было не до того. Он захлопнул дверь, повернул задвижку, подергал для уверенности — нет, закрыто, можно приступать. Обежал заставленное шкафами помещение еще разок и ринулся к компьютеру, одновременно поглядывая на наручные часы. «Пятнадцать минут», — отвел он сам себе время на поиски, плюхнулся в кресло перед монитором и схватился за мышь. Копаться в папках, что забивали шкафы сверху донизу, он не собирался: перерыть тут все суток не хватит. Компьютер — друг человека, тем более что кадровички выключить его позабыли, смылись, прихватив с собой сумки и косметички, даже зефир в панике бросили. Макс отодвинул коробку на край стола, чтобы не мешала, и взялся за мышь.

База нашлась, окно помещалось внизу рабочего стола, Макс обнаружил его, открыл и выдохнул: знакомая игрушка, еще по прошлой жизни. Сам, бывало, пользовался, только не кадровой, а управленческой, но принцип построения тот же, благо производитель один, производитель с замашками монополиста. Справочники — вот что нам надо, Макс мигом нашел их и принялся изучать, не забывая смотреть на часы и прислушиваться. Сирена и механический голос вещали наперебой, и так будет длиться то тех пор, пока в туалете не догорит газета, хорошо, что она толстая — полос много, бумага рыхлая, дыма от нее завались. «Надо было две брать…» Макс нашел справочники и пытался вникнуть в их структуру. Сообразил, перешел в раздел «контрагенты» и принялся искать от противного, от собственно заказчика.

Таковых оказалось десятка три, в основном торговые конторы и сеть местных ювелирных магазинов. Точек у нее по городу было штук восемь, работали они без выходных по двенадцать часов, охрана там требовалась постоянно. Макс быстро пробежал список, ничего для себя в нем не обнаружил, вернулся в справочник и пролистал его до конца. Там помещалась скромная желтая папочка, поименованная «физлица», Макс соображал пару мгновений, открыл ее и понял, что попал в точку. Вот оно, логово, всего одно, проходит в «Страже» под кодовым названием «коттедж». И адресок указан, тот самый поселок в сосновом бору, ошибки быть не может. «А если это не она, не Левицкая?» — Мысль испарилась так же быстро, как и пришла. Дата увольнения с объекта «коттедж» у всех одна — весна этого года, и это не совпадение, он угодил в точку. Да и если подумать хорошенько, то кроме вдовы содержать такую, как у нее, охрану мало кому из соседей под силу, да и незачем. Многие вообще в Москве живут, под сосны только на выходные приезжают или на праздники или пользуются услугами других контор, но обычно им хватает охраны на въезде. А остальные просто живут в тишине и комфорте и не подозревают, какие страсти кипят за соседним забором.

«Коттедж. Посмотрим, кто тут у них…» — Макс быстро составил небольшую сводную таблицу за последний год. Появился список фамилий — их было десятка полтора, что облегчало задачу. Макс глянул на часы в правом нижнем углу экрана — прошло уже семь минут, половина времени из того, что он отвел себе на поиски. Правда, сигнализация еще продолжала орать, и Максу показалось, что он чувствует запах дыма. До чего ж славная газета попалась, горит себе, дымит на славу и тухнуть не собирается. Хорошая дымовуха получилась, а в коридоре тем временем послышались голоса. Макс прислушался, но ничего не разобрал, посмотрел на дверь, на окно и снова уставился в монитор, потом распечатал табличку и, пока принтер собирался с мыслями, пока загудел, пока выдал распечатку, нашел в другом справочнике людей из списка.

Как мог быстро скопировал адреса и телефоны в отдельный файл, когда в дверь постучали.

— Оля! Катя! Вы там? — глухо, как из-под воды, прокричал мужик, но ответа не дождался. Барышни эвакуировались одними из первых и теперь отсиживаются где-то. На их месте он бы радовался: рабочий день идет, зарплата капает, а делать ничего не надо, благодать! Дядя еще раз грохнул в дверь и пропал, Макс выдернул из принтера листок, удалил файл, подумал пару мгновений и выключил компьютер. Причем сделал это грубо, просто выдернул шнур из розетки и под писк упээски вскочил, спрятал листки и подбежал к окну. Сигнализация точно этого и ждала, заткнулась на полуслове. Макс открыл окно, вскочил на батарею, с нее на подоконник и перешагнул пластиковый профиль, посмотрел вниз и по сторонам.

Этаж вроде бы и второй, а фактически как третий, прыгать не вариант, если не шею сломаешь, то обе ноги запросто. На счастье, купец из прошлого оказался человеком с фантазией, и здание со всех сторон украшали и карнизы, и выступы, и ниши из кирпича, местами осыпавшегося, но все еще крепкого. По узкому, в ступню шириной карнизу Макс прошел спиной к стене до следующего окна, пригнулся и спрыгнул на козырек, что помещался над крышей запасного входа. Повезло, что окна выходили во двор, а не на проспект, иначе уже с полдесятка зевак тыкали бы в него пальцем и снимали на мобильник. Зато впереди показался бетонный забор, глухой и целый, без единой дыры, он упирался в глухие ворота, и даже с козырька Макс видел зависшие над обеими створками камеры наблюдения. Работают — не работают? Черт знает, но лучше не рисковать, хоть карниз уже и закончился, оставался другой путь.

По уложенным на ребро вмурованным в стену кирпичам Макс поднялся до окна второго этажа, втянул голову и проскочил опасное место. По голосам, что раздавались изнутри, он понял, что тревоге объявлен отбой, что сотрудники уже вернулись в кабинеты, и только кадровичек поджидает сюрприз в виде открытого окна. Ничего, это мелочи, других следов он не оставил, не будут же они отпечатки пальцев с мыши и клавиатуры снимать, не тот случай, как ни крути. Решат, что сами позабыли, а тут еще и с компьютером проблемы гарантированы: база данных — штука нежная и резких отключений электричества может и не пережить, восстановления потребует, да оно и к лучшему: тетеньки отвлекутся и забудут о последнем претенденте на вакантное место.

Еще выступ, пошатнувшийся под ногой, второй, малость повыше, третий — и до забора рукой подать. Еще выступ, что раскрошился, не выдержав веса, но Макс успел прыгнуть вперед и повис животом на заборе. Подтянулся, посмотрел, что там внизу, и перемахнул преграду, спрыгнул в крапиву почти с себя ростом, постоял, прислушиваясь. Все тихо и спокойно, никто не орет, сирена не воет, преследователей нет, да и откуда им взяться, кто его видел… Охранник на входе за общим шухером и забыл давно, что приходил тут некто, работой интересовался, а что не вышел обратно — да кто ж теперь вспомнит? Макс выбрался из крапивы и осмотрелся: что-то вроде территории предприятия, большого и заброшенного, одни пустые провалы окон величиной от пола до потолка в длинных строениях чего стоят. Гадюшник внутри, наверное, тот еще, как и его обитатели, бомжи да собаки бездомные, и встречаться с ними не с руки: и противно, и некогда. Макс быстро пошел вдоль забора прочь от «Бастиона», миновал здания цехов, или чем они там были раньше, и обнаружил прекрасную дыру в бетонном заборе — здесь не хватало ровно половины плиты и вход был открыт для всех желающих. Перешагнул покрытые травой обломки и оказался на узкой улице, прикинул, где находится, и пошел направо, к проспекту и парковке, где оставил машину. Прошел мимо «Стража», глянул через забор — все окна открыты настежь, хоть и ветер нешуточный поднялся, точно снова грозу нагоняет.

В машине Макс первым делом достал список сотрудников, что полгода назад работали у Левицкой. Пробежал его, прикидывая, с кого бы начать, сосредоточился на тех, у кого, кроме мобильников, были указаны и домашние номера. Вообще список по сравнению с табличкой оказался короче раза в два — многие уволились, и вызвать их на разговор было бы затруднительно, вся надежда оставалась на пятерых, что еще трудились в «Страже», и домашние номера имелись у троих. Мобильник — дело такое: сегодня один номер, завтра другой, послезавтра третий — все эфемерно и ненадежно, стационарный телефон — другое дело. Макс набрал первый же, подождал немного и после серии длинных гудков узнал, что некто Гальченко Игорь сегодня на сутках в Москве и вернется завтра. Набрал второй, но там упорно отказывались отвечать, Макс посмотрел на часы и перешел к третьему. Вся операция заняла у него сорок минут, от захода в дверь до выхода через окно отдела кадров, а с того времени, как он уехал из поместья, прошло больше часа, и Рогожский пока не звонил. Макс набрал третий номер, и через несколько мгновений чуть заспанный женский голос ответил, что сотрудник «Стража» Вишняков О. К. находится на боевом посту, а именно караулит полки с консервами и макаронами в супермаркете на привокзальной площади, и вернется только завтра.

— Благодарю вас. — Макс был готов расцеловать женщину на том конце провода, судя по голосу — молодую. Жена, сестра, подружка — какая разница, главное, что этот Вишняков полгода назад работал у Левицкой, потом его выкинули вместе со всеми, но память-то не стерли, и с ним надо сегодня же поговорить.

— Надеюсь, амнезией он не страдает. — Макс бросил список на соседнее сиденье и завел машину. Выехал с парковки, прикидывая на ходу, сколько займет дорога, да и сам разговор. В городе снова образовались нешуточные пробки, но это были мелочи по сравнению с предстоящим разговором. Может, этот Вишняков и говорить-то на эту тему не захочет и пошлет Макса куда подальше. И Рогожский пока не звонит, что особенно радует: значит, Юлька так и сидит пока в поместье и никуда не собирается. И правильно, пусть сидит, пока он не вернется.

Вишнякова удалось найти с помощью коллег: два здоровенных молодых скучающих мужика встречали покупателей на входе, осматривали на предмет наличия больших сумок и прочего габаритного багажа и ненавязчиво предлагали сдать его в камеру хранения. Больше мужикам заняться было нечем, и они охотно объяснили Максу, где искать Олега Вишнякова. Тот сегодня сторожил отдел бытовой химии и прилегающие к нему полки с собачьими консервами. Макс быстро нашел его и постоял в сторонке, присмотрелся и на ходу придумал, с чего начать разговор. Сосредоточился, придал себе тревожно-деловой вид и двинул напрямик к высокому полноватому человеку в черной с красными нашивками форме. Вишнякову было под сорок, ростом он был чуть пониже Макса, короткие волосы отливали рыжим, бледную кожу покрывали веснушки. Понижение по службе Вишняков воспринял стоически и бдительно прохаживался вдоль полок, осанки при этом не терял, ногами не шаркал и вообще смотрел орлом. Глянул недовольно на Макса, оказавшегося поблизости, и слегка обалдел, когда тот заговорил.

— Привет, — сочинял на ходу Макс, — меня Слава зовут, я в «Страж» недавно устроился. Мне у Левицкой предложили поработать, а я даже не знаю, соглашаться или нет. Ты вроде работал там, мне Игорь сказал.

— Какой Игорь? — пришел в себя Вишняков, и Макс еле сдержал улыбку, видя, как меняется его лицо — от полных непоняток через отдаленное понимание предмета разговора к полному, да и слово «Страж» сыграло свою роль. На что Макс, собственно, и рассчитывал, но этого ему показалось мало, и он решил развить и закрепить успех.

— Ну, Игорь, Игорь Гальченко, ты же с ним работал, должен помнить, — как о чем-то незначительном сказал Макс, и Вишняков расслабился, кивнул и смотрел на Макса уже почти как на своего, на «коллегу».

— Работали, — протянул он, следя за пенсионеркой, что копалась в консервах и близко подносила к глазам каждую банку, — было дело. А тебе-то что?

— Так мне к ней предлагают, — напомнил Макс и перебил сам себя: — Слушай, может, покурим? Или запрещено? Я куплю, только скажи какие…

Перспектива вырваться из полуподвального, провонявшего кошачьим кормом помещения манила и звала, дразнила глотком свежего воздуха и никотина, да еще за чужой счет, и Вишняков сдался. Подумал для приличия, но недолго, и сказал, что выйдет через минуту, только подмену себе найдет. Макс двинул к кассе, купил пару пачек заказанных сигарет и направился в обход супермаркета на стоянку фур, что ждали очереди на разгрузку. Вишняков появился ровно через минуту, взял сигареты, с нескрываемым удовольствием затянулся, выпустил в небо дым и сказал:

— Спрашивай, что интересует. Только быстро, меня ненадолго отпустили, а скоро обед.

Макс глянул на часы — и правда, уже скоро. Он второй час катается, и если Рогожскому взбредет в голову позвонить врачу, то пиши пропало. Но не взбредет, плевал он на здоровье подчиненного, что сейчас только на руку.

— Ты же работал у нее, — продолжил Макс прерванный покупкой сигарет диалог, — что скажешь? Как тебе вообще… ну, впечатления?

Говорить он старался быстро и по возможности косноязычно, старательно делал вид, что волнуется перед принятием сложного решения. Вишняков ободряюще кивнул и сказал:

— Да нормально все было, платили хорошо и вовремя. Работа как работа, работали, пока дурдом не начался.

— Что за дурдом? — живо заинтересовался Макс.

— Да ерунда всякая, черт знает что. — По голосу было понятно, что Вишняков раздосадован, что воспоминания ему неприятны, и Макс боялся, как бы тот не оборвал разговор. Хотел было денег за информацию предложить, но вовремя одумался, чтобы не вызвать подозрений. Поэтому дальше действовал осторожно, больше слушал, чем говорил, и не отрываясь смотрел на Вишнякова. А тот помолчал, скурил полсигареты и продолжил:

— Хрень какая-то непонятная, а я этого не люблю. У Левицкой дочка есть, так вот, из-за нее все и началось. Повезли ее на лошадях кататься, а обратно вернулись на разбитой машине. В хлам разбитой, понимаешь, — толковал информатор, а Макс старательно кивал, изображая удивление. Так, один эпизод подтверждается: на машину с Юлькой действительно напали и разбили, как выразился Вишняков, в хлам. Кто напал, почему — тот не уточнил, похоже, не знал, едем дальше. А тот в понуканиях уже не нуждался и вываливал благодарному слушателю все, что запомнил, перемежая собственными комментариями. — Потом она начала телефоны ломать, я сам видел: идет по дорожке, мобильник у нее зазвонит, она ответит и хрясь — швырнет на плитки так, что только осколки летят. Или об дерево, парни видели, как она новый мобильник грохнула, но тот потом еще долго работал. Или просто под ноги себе швырнет, пнет или наступит — пацаны уж подбирать замучались, один раз даже в пруд лезть пришлось, она его в воду кинула…

Вишняков трепался без перерыва, Макс не забывал «держать» удивленное лицо и поддакивать, а сам думал о том, что это, пожалуй, уже эпизод два. Мобильники Юлька истребляла, когда ей с угрозами звонили, это понятно, с нее станется. «Вот характер», — удивился Макс, получая дополнительные подробности всего, что происходило до него в доме Левицких. И одновременно почувствовал не жалость даже, а скорее потрясение какое-то: вот Юлька молодец, сколько всего ей вынести пришлось, а держится! Нервишки у нее, правда, пошаливают, так это нормально, тут кто угодно бы озверел.

Вишняков замолк, вытащил из пачки вторую сигарету и закурил, пуская дым. То ли выдохся, то ли сказать больше было нечего, но охранник молчал, тогда пришла очередь Макса.

— И что, — заинтересованно спросил он, — что дальше было?

И едва сдержался, чтобы не покрыть последними словами грузчика — на тележке разорвалась коробка, и банки с грохотом валились из нее, катились по полу и звенели так, что заглушили все другие звуки. Впрочем, Вишняков по-прежнему молчал, лишь глянул на Макса и пожал плечами. И снова затянулся, зажмурился от удовольствия, даже глаза прикрыл.

Разговор пошел наперекосяк, Макс ждал другого продолжения, ожидаемого и предсказуемого, но его не было. Вишняков недвусмысленно глянул на экран мобильника и стряхнул с сигареты пепел. И опять молчал, вопросительно смотрел на Макса.

— А что потом? — задал тот наводящий вопрос, ожидая рассказа о дальнейших событиях.

— Да ничего, — буркнул Вишняков, — ничего хорошего. Овца она, эта Юлька, с жиру бесится.

О, уже ближе, уже что-то такое вырисовывается, и Макс решил продолжать в том же духе, только осторожно, чтобы не спугнуть информатора.

— Она что — сбежать пыталась? — спросил он, и Вишняков помотал головой, снова затянулся.

— Нет, какое там бежать! В больницу она попала, мы хоть от девки этой две недели отдохнули. Благодать была: хозяйка в Москву сразу уехала, хахаль ее, командир наш, тоже куда-то провалился. Увез девку в больницу и смылся.

— Две недели? — вырвалось у Макса. — Зимой?

Он уже пожалел, что показал свою осведомленность, но услышанное ошеломило не хуже копыта по темечку. Юлька попала в больницу, вот что сказали охране, про похищение— ни слова. В больницу, значит… Интересное кино получается: девушка лежит в больнице, мать уезжает в Москву, а Рогожский просто сваливает из дома, оставляя охранников и прислугу валять дурака. Вишняков кивнул, не заметив, как изменилось лицо Макса, отбросил окурок и теперь просто стоял, подставив лицо солнцу. Загорал, пользуясь случаем, а Макс в темпе соображал, что бы все это могло значить. Две недели, зимой: все сходится, именно зимой Юльку две недели держали в подвале. Больница, значит. Это что же получается…

— В психушке она лежала, — не открывая глаз, уверенно сказал Вишняков.

— С чего ты взял? — опешил Макс.

— Телефонами кидалась, на мать орала, истерила постоянно, от людей шарахалась, — загибал пальцы охранник, — в психушке ей самое место. Туда-то ее Рогожский и увез, я сам видел утром, как Юлька в его машине спала. Вколол ей, поди, успокоительного, чтобы не дергалась, и отвез. Отдохнули мы тогда… — мечтательно протянул он и тут же, без перехода, загрустил: — И сам привез через две недели, дня три тихо было, потом снова началось. А потом нас уволили…

У Вишнякова зазвонил мобильник, охранник глянул на экран, опомнился и принялся торопливо распихивать пачки сигарет по карманам.

— Все, прости, братан, некогда, на работе я, — пробормотал он, — ты мне лучше позвони, я завтра сменюсь, тогда и поболтаем. У Игорька телефон возьми, он знает.

Макс сказал, что так и сделает, распрощался и пошел к парковке, где оставил «Мазду». Шел медленно, смотрел под ноги и по сторонам, уступал дорогу прохожим, перешел улицу на зеленый свет. Чего там звонить, болтать — и так все понятно, сказанного хватит с лихвой. Охрана ничего не знала про похищение, для них Юлька была в больнице, а потом всех уволили к чертям, набрали новых. «Сам увез, сам привез. Хозяйка в Москве, начальник наш неизвестно где…» Почему же неизвестно, сейчас как раз все понятно, где ошивался Рогожский те две недели! Все понятно, просто и незатейливо, как грабли.

«Суки, — крутилось у Макса в голове одно, — вот суки, прости господи. Рогожский и Левицкая… Твою мать, что же делать…» Юлька ведь по краю ходит, и осталось ей недолго, ровно до дня рождения, а потом… Тактика мамаши и ее хахаля понятна: запугать до смерти, чтобы девушка даже не помышляла о том, что может одна выйти за ворота усадьбы. И не только одна, если вспомнить разбитую машину и петарду под копытами Кристалла. Кстати, о петарде: теперь все объяснимо, почему Рогожский не стал устраивать следствие. Азиата он, понятное дело, подослал, не убить хотел, а запугать, в очередной раз напомнить, что безопасно только дома. И напрасно он думает, что Юлька в это верит, не зря же она из дома бежать пыталась, и если бы не цыганки, то бог знает, где бы сейчас была, но не в Швейцарии — это точно.

И тут вместо апатии накатила такая злость, такая лютая ненависть к мерзавцам, что того гляди и правда доведут Юльку до психушки. Кстати, что там на этот счет в завещании говорится — если наследник недееспособен, кому переходят его миллионы? Недееспособный — это почти что мертвый, значит, все снова достается небольшому альпийскому государству. Круг замкнулся, Макс сжал пальцы на «баранке», сжал до боли, не в силах понять и что происходит, и что он сам делает в этом, как сказал Вишняков, дурдоме. Уж явно не помятое крыло отрабатывает, тем более что о нем Левицкая благополучно забыла. Но что тогда, что? Зачем он им?

Злость захлестнула с головой, повесила перед глазами мерцающую сетку, пальцы побелели и дрогнули. Макс разжал их, положил ладони на колени и ждал, когда эмоции спадут. Вишняков ему точно глаза открыл, много стало понятно, а много запуталось еще больше, и свести воедино все концы он мог, только оказавшись в усадьбе. Значит, придется возвращаться, и слава богам, если Юлька еще там. Хотя Рогожский так и не позвонил, точно наплевать ему было, где подчиненный на служебной машине третий час шляется, за это время не то что к врачу — в Москву и обратно смотаться можно…

«Надо возвращаться». Макс почти успокоился, завел двигатель и аккуратно тронул машину с места. Ехал тихо в правом ряду, пропускал особо торопливых и смотрел на дорогу, а в голове все кружилась въедливая мысль: «Зачем я им?» И поганое чувство собственного бессилия, непонимания ситуации, зависимость от воли двух тварей, что едва не сломали Юльке жизнь, заставляло сжимать зубы. А от предчувствия, что скоро все это закончится самым препоганым образом, хотелось выть, как волку в августе, тем более что до него и осталось всего ничего, три дня. И в августе Юльке исполнится двадцать пять лет, и конец всему, конец им обоим — умом Макс это постичь пока не мог, здраво объяснить тоже, но был уверен, как уверен в том, что на светофоре после красного сигнала загорится желтый.

Глава 4

Пока Макс ехал через город, все прокручивал мысленно и рассказ Вишнякова, и то, что услышал от Рогожского и Левицкой, все, что сказала ему Юлька. Так крутил и этак и в итоге получал одно: девушка права, она ведет себя адекватно ситуации, пытается спасти свою жизнь, и ей некому помочь. Вообще некому, она одна, совсем одна, в любой момент с ней может случиться что угодно, и за стенами усадьбы этого никто никогда не узнает. Одна, брошенная, сирота…

Макс подрезал неторопливую тяжело груженную «Газель», резко взял влево и, оказавшись в крайнем ряду, не слушая воплей в спину и раздраженных гудков, полетел к реке и мосту, за которым начинался сосновый бор.

В поселке тоже скорость малость превысил, благо пусто тут было и безлюдно — ни собак, ни машин, ни людей. Быстрее, чем обычно, заехал в ворота поместья Левицкой, глянул на крыльцо, на дорожку перед домом и первым делом заметил там незнакомую женщину. Не из персонала, явно: во-первых, он уже всех знал и давно со всеми перезнакомился, а во-вторых, одета она была по-другому. В деловой костюм, туфли на невысоких каблуках, а к боку прижимает локтем здоровенную сумку, даже не сумку — портфель. В таком документы таскать удобно или ноутбук, благо размеры позволяют. И ходит с этой ношей туда-сюда, нет бы на лавочку поставить, а она вцепилась как в самое дорогое. И видно, что ждет чего-то: как обернулась на шум подъехавшей машины, так и стоит, щурится, с «Мазды» глаз не сводит.

Макс женщину мигом с ног до головы оглядел, прикинул, что лет ей под сорок, что тетенька полновата и косметикой не пользуется, и потерял к ней интерес. Однако охранника, что вышел из будки у ворот, спросил точно невзначай:

— Кто такая?

— Секретарь Левицкой, — ответил тот, — уже час тут ползает, надоела. Хозяйка и Рогожский в Москву уехали, что-то у них в банке случилось, я толком не понял. Рогожский тут с утра метался как ошпаренный, потом тетку эту привез, они в кабинете полчаса сидели, потом все с документами какими-то носились, потом укатили, даже обед не заказали. И неизвестно, когда вернутся, — доложил охранник обстановку.

Вот теперь понятно, почему Рогожский не звонил: в Москве шухер у них приключился, вот и повез вдову на разборки. Проблемы в банке… Да и черт бы с ними, но, видать, Левицкую крепко припекло, раз они вот так с места сорвались. У вдовы распорядок дня железный, это всем и каждому в доме известно: подъем, завтрак, косметолог, бассейн, лошади, обед… А эту здесь бросили — зачем, спрашивается? Но Макс про тетку и думать забыл, пошел к дому, стараясь не бежать и придумывая на ходу благовидный предлог, чтобы увидеться с Юлькой. Та не показывалась, в холле было тихо и пусто, вся прислуга куда-то подевалась, но Макс знал, что его видят, и не ошибся. Открылась дверь за лестницей, из нее показался охранник и махнул Максу рукой. Тот вошел, посмотрел на мониторы — секретарь Левицкой так и ходила туда-обратно по дорожке, портфель она держала под мышкой и украдкой вытирала вспотевший лоб.

— Видел? — показал охранник на монитор. — Ее в город отвезти надо. Она сегодня без машины, Рогожский недавно звонил, сказал — как вернешься, чтобы ее отвез и сразу назад.

— Отвезу, — сказал Макс, глядя на мониторы через приоткрытую дверь, видел садовника, что стриг кусты, пару белок на дорожке и на спинке лавки, пустой холл и коридоры второго этажа. Пробежал взглядом все мониторы, но девушки ни в доме, ни в саду не было.

— Юля где? — спросил Макс.

Охранник ткнул пальцем в потолок:

— Дома сидит, я ее с утра не видел. Спит, наверное.

Ага, спит, половина первого дня, между прочим. Спит… Тогда она тоже, по словам Вишнякова, спала на заднем сиденье машины Рогожского. А тут еще этот внезапный отъезд… Надо проверить.

Макс взбежал по лестнице на второй этаж и остановился на распутье. Налево кабинет Левицкой, почти в самом конце коридора, направо… Там бывать еще не доводилось, и, как назло, поблизости никого не было, поэтому Макс просто пошел мимо дверей, прислушиваясь на ходу к звукам из-за них. Везде тишина, аж жутко делается и не по себе, и хочется уйти отсюда побыстрее. Ну зачем Левицкой такой дом, тут полсотни человек запросто разместить можно, обалдеешь ведь от тишины и безмолвия!

Дальше коридор резко раздвинулся в обе стороны. Макс оказался в небольшом зале с панорамными окнами с обеих сторон. Чисто, тихо и много зелени — пышной, яркой, и видно, что кустам и деревцам в кадках хорошо и удобно, они радуют глаз и шевелятся под ветерком. Макс тут оказался впервые, огляделся, заметил в торце коридора дверь, шагнул туда и прислушался: оттуда доносилась музыка, потом стихла, и раздались шаги. Быстрые, легкие — кто-то перемещался по комнате. Макс слышал, как хлопнуло что-то, потом раздался Юлькин голос. Девушка то ли вскрикнула, то ли испугалась чего-то, Макс выдохнул облегченно и постучал в дверь.

Юлька открыла сразу, точно только этого и ждала. Дверь распахнулась, и Макс даже отшатнулся — Юлька стоит на пороге в легком халатике, босиком, волосы мокрые, висят ниже плеч и закрывают ей лицо. Потом сообразил, что та просто голову вымыла, а заметив Юлькину улыбку, и вовсе расслабился. Жива, слава богам, и выглядит так, что… Так, что об этом лучше не думать. Макс отвел взгляд и сказал, глядя на ноутбук, что стоял на столе у окна:

— Привет. Я хотел спросить…

Юлька втащила в комнату, закрыла дверь. Сама схватила со стула расческу и принялась расчесывать мокрую гриву.

— Привет, — ответила девушка, — нормально все.

И снова улыбнулась, но уже по-другому, и Максу снова показалось, что они оба знают одну тайну на двоих, знают отлично, только пока не говорят об этом. То ли время не пришло, то ли что там говорить, когда и так все понятно?

— Юль, ты никуда не поедешь? — спросил Макс, стараясь не смотреть на девушку. Вместо этого он разглядывал комнату — большая, просторная, светлая, в дальнем углу еще одна дверь. Мебель деревянная, добротная, дорогая, кровать под пестрым покрывалом, много цветов, и окно от пола до потолка. На стене рядом фотография — Юлька верхом на Кристалле, только не в манеже, а в лесу, и дело было зимой: на фоне и елки заснеженные, и сосны в снегу, и сугробы. И дата внизу — зима прошлого года, как раз те дни, когда, по словам Рогожского, ее похитили.

«А ведь она должна что-то помнить, — мелькнула у Макса мысль, — не может быть, чтобы она не видела и не запомнила вообще ничего. Голоса, лица, повадки… две недели — большой срок». Но спрашивать об этом девушку было бы вовсе жестоко, поэтому вопрос он так и оставил при себе.

— Не знаю, — сказала Юлька, водя расческой по волосам, — некуда. Если просто так покататься, а то я с тоски помру. Давай после обеда?

— Давай, — согласился Макс и добавил: — Я уеду ненадолго, мне тут кое-кого надо в город отвезти…

Юлька его не дослушала, подбежала к окну и отодвинула штору, посмотрела в сад.

— Иди сюда, — поманила она Макса к себе, и тот подошел, глянул вниз над Юлькиной мокрой макушкой. От волос девушки пахло цветами и свежестью, точно от весенних цветов, запах кружил голову, от него перехватывало дыхание. Но Макс собрался, сосредоточился и принялся смотреть в окно.

Секретарь Левицкой так и ходила по дорожке, только портфель она теперь прижимала к животу. Но, видно, умаялась, сердечная, и не выдержала — уселась-таки на скамейку, но с портфелем не рассталась, поставила его на колени.

— Эту? — прошептала Юлька, точно снизу ее могли услышать, и Макс кивнул.

— Да, я быстро….

— Это Света, я ее немного знаю, — Юлька говорила и смотрела вниз, — это помощница Левицкой, ведет все ее дела. Я слышала сегодня, как Левицкая по телефону орала на нее, что-то в таком духе: почему раньше молчала, почему сразу не сообщили, и все такое… А потом Рогожский ее сюда приволок вместе с документами, у него такая рожа была, я уж думала, что Светке конец. Потом они над документами почти час сидели, потом Левицкая их в сейф убрала и в Москву умотала. Так ей и надо, — шептала Юлька, глядя на замученную секретаршу, — так Левицкой и надо. Отнимут у нее банк — и черт с ней, может, от меня наконец отстанет. Ненавижу.

Макс осторожно взял ее за плечи и повернул к себе. Девушка вздрогнула и выронила расческу, Макс наклонился, едва не ткнулся лбом Юльке в коленки и зажмурился. Нашарил расческу на полу, подал девушке и сказал негромко:

— Я скоро приеду. Жди меня здесь, никуда не выходи. Поняла?

Юлька кивнула и снова прикусила губу. От радости и хорошего настроения у нее не осталось и следа. Надо ее и правда куда-нибудь вывезти прогуляться, зачахнет она здесь одна. Благо Левицкой и Рогожского след простыл, отпрашиваться не у кого.

— Через час приеду, собирайся, — сказал Макс, вышел из комнаты и едва ли не бегом направился к лестнице. Сбежал по ступенькам, проскочил через холл и оказался на крыльце, посмотрел влево. Помощница Левицкой сидела на лавке, задрав голову к небу, и смотрела на белок, что качались на сосновых лапах. Макс быстро пошел по дорожке и, не дойдя до женщины десятка шагов, широко улыбнулся и крикнул:

— Светочка! Простите, что заставил себя ждать! Готов немедленно доставить вас куда скажете!

Светочку точно кипятком ошпарили, она только что не подпрыгнула на скамейке, вцепилась короткими пальчиками в портфель и испуганно смотрела на Макса. Тот понял, что взял с места слишком резко, и решил сбавить обороты:

— Простите, я не представился. Максим Еланский, сотрудник госпожи Левицкой. Рогожский попросил отвезти вас в город, я готов хоть сейчас, но могу и подождать.

Это сработало, Светочка тяжеловато поднялась с места, ухватилась за портфель и сняла его с лавки.

— Вам помочь? — предложил Макс, но секретарь помотала крашеными волосами.

— Нет, спасибо, я сама. Где машина? — В ее голосе Максу послышались слезы. Переживает, понятное дело, конец банку — конец ей самой, Левицкая ее в два счета выгонит, тут бы любой запереживал. Надо хорошенько потрясти эту Светочку, она много знает и может быть полезной. Макс показал в сторону ворот, где ждала «Мазда», вежливо пропустил помощницу Левицкой вперед, а сам пошел следом. По дороге глянул на окна второго этажа, заметил Юльку — та махнула ему рукой и спряталась за шторой.

По дороге в город Макс на этот раз не торопился, ехал медленно, соблюдая ПДД, и даже пристегнулся. А сам все поглядывал в зеркало заднего вида на секретаршу, прикидывая, как бы вывести ее на разговор. Но тетенька попалась необщительная, забилась в угол и сидела в обнимку со своим портфелем, глядя в окно. Макс следил за ней и за дорогой одновременно, нарочно выбрал маршрут, где пробка в этот час была гарантирована, с удовольствием обнаружил ее на известном месте и встал последней машине в хвост. Помощница Левицкой поерзала на сиденье, посмотрела в окно, потом на часы — она явно куда-то опаздывала, и глаза при этом у нее были на мокром месте. Хоть и слез на лице не видно, но того гляди появятся, и Макс тут же ухватился за эту возможность начать разговор.

— Что-то случилось? — участливо спросил он, и женщина предсказуемо помотала головой. Ясное дело, делиться с чужим человеком она своими бедами не собирается, как и любой другой бы на ее месте. Но это с какой стороны подойти…

— С банком проблемы? — добавил Макс, показывая свою некоторую осведомленность в этом вопросе, женщина глянула на него и кивнула, отвела взгляд. Так, уже теплее, он для нее свой, поэтому едем дальше.

— Да уж давно все началось, следовало ожидать, — с умным видом произнес Макс, — теперь-то вообще непонятно, как выкручиваться.

И угодил в точку — тетеньку точно прорвало. Ей не терпелось поделиться с кем-нибудь своей тоской, а Макс, хоть и видела она его в первый раз, был с ней как бы заодно. И тоже пострадает, если банку придет конец, Левицкая обоих выгонит с работы, а этого страсть как не хочется! Привыкла уже тетенька к хорошим, а по местным меркам, огромным деньгам, и одета хоть не в платье за сто тысяч, а попроще, но все равно уровень заметен. И обувь хорошая, и некрашеная физиономия ухоженная, на пальцах и в ушках камешки поблескивают. Пусть мелковаты, по сравнению с бриллиантами Левицкой, но все же. И дома наверняка дите, а то два имеются, которых, как когда-то говорили, «поднимать надо». Выражение это Макс с детства ненавидел, сразу представлял себе перевернутый вагон, груженный почему-то шпалами, и орду теток в оранжевых жилетках, что этот вагон поднимают. Поднимают-поднимают, а он, подлый, снова валится, и шпалы из него сыплются… Но сейчас было не до аллегорий, и Макс внимательно слушал помощницу Левицкой.

— Я Елену Анатольевну предупреждала: и отчеты ей присылала, и анализ финансово-хозяйственной деятельности, как в динамике, так и прогнозный. И тренд составила, и уровень рисков… И я же теперь виновата, — тараторила Светочка, Макс сочувственно кивал, почти ничего не понимая. Тетенька исповедовалась дальше, из ее слов получалось, что Левицкая переложила заботу о банке на плечи управляющего, а тот вдову крепко подвел.

— На звонки не отвечает, дома его нет, жена полгода как за границу уехала и детей увезла. А теперь и этот пропал, а в банк сегодня люди в масках пришли, а с ними человек, и он заявил, что это его собственность…

Ух ты! Макс едва сдержался, чтобы не присвистнуть. Угодила вдовушка, вляпалась по самое некуда. Маски-шоу ей сегодня показали, вернее, не ей, а сотрудникам, что отдувались и за сбежавшего управляющего, и за вдову. Макс представил себе офис банка, набитый вооруженными людьми, перепуганными клерками и посетителями. Получилось красиво и зловеще, он знал, что после таких вот визитов дни конторы сочтены: налоговая, ОБЭП (или как он теперь правильно называется?) от Левицкой не отстанут, вытряхнут все до копейки, и теперь вопрос в том, будет ли вдова бодаться за свой банк или сдаст его без боя. Но Светочка говорила дальше, и Макс понял, что ситуацию он малость не так понял.

За людьми в масках стоял конкретный человек по имени Волошин Михаил, и все, в том числе и Левицкая, отлично знали, что наезд рано или поздно состоится, весь вопрос был во времени. У человека за спиной ОМОНа были давние счеты со вдовой, он уже пытался раньше договориться с ней по-хорошему, но Левицкая мало того, что уперлась, так еще и выставила потенциального покупателя полным… парнокопытным. От предложения Волошину тогда пришлось отказаться, он на время отступился, о его существовании позабыли, зато он хорошо помнил о Левицкой.

— Управляющий от имени Елены Анатольевны сделки с ценными бумагами оформил, а они ничем не обеспечены, — шептала секретарь, — а Волошин их скупил, и теперь хозяйку в мошенничестве обвиняет, а это статья. Банку денег не хватит, чтобы с ним расплатиться, придется или активы продавать, или… — Светочка наконец всхлипнула, но так и не решилась произнести главное: «отдать захватчику банк».

— Волошин утверждает, что управляющий действовал по доверенности, Елена Анатольевна говорит, что ничего такого не подписывала…

«Ага, и подпись ее подделали злодеи», — Макс эту мысль озвучивать не стал, думал о другом. «Мазда» еле ползла по забитой машинами дороге, Макс молчал, позади Светочка деликатно сморкалась в бумажный платочек. Если бы ее там не было, Макс сдерживать бы эмоции не стал, а вслух бы восхитился находчивостью мужика и пожелал бы Левицкой всяческих неудач. Но эмоции быстро схлынули, едва Макс добрался до сути: вдове сейчас позарез нужны деньги, чтобы отбиться от рейдера, много денег, а их у нее нет, все на шубы и бриллианты ушло. Но выход есть — Юльке скоро исполнится двадцать пять, она получит доступ к своим швейцарским счетам. И последнее, что сделает, — это одолжит мачехе денег. И что у нас получается…

Получалось паршиво: вдове нужны деньги, взять их негде, если только воспользоваться Юлькиными. Та, естественно, откажет, и вдова останется ни с чем, и ей придется распрощаться с банком, да еще и Волошину этому должна останется. Крепко он ее за жабры взял, хорошо поддел, основательно, но Левицкая удар держит, так просто ее не взять. Доверенность существует, это ясно как день, вдова играла в свою игру, она не из тех, кто забывает о врагах, но Волошин где-то опередил ее. Может, и управляющий тут ни при чем, и не на Канарах он сейчас кости греет, а плавает в московской канализации, возможно, даже и фрагментами. Играла и просчиталась, а если учесть, что с Волошиным сцепилась она давно, то… Готовилась, сучка, это ты, Светочка, ошибаешься, готовилась твоя хозяйка, и дело у нее того гляди выгорит. И от Волошина избавится, и банк сохранит, и рыбку, как говорится, съесть, и на елку влезть… Все, вот теперь точно все понятно, больше сомнений нет. Один только вопрос остался: как она Юлькину смерть перед швейцарцами оправдывать собралась? И ведь придумает что-нибудь, гадина, придумает, к гадалке не ходи, если уже не придумала…

От резкого звонка мобильника Светочка вздрогнула и едва не выронила платочек, Макс потянулся к телефону, глянул на номер — звонил Рогожский. О, принесла нелегкая, уже из Москвы прилетел или летит, по пути указания раздает.

Макс нажал на зеленую кнопку, но сказать ничего не успел, из трубки донесся голос заместителя вдовы, негромкий, но полный плохо скрываемого бешенства. Заместитель Левицкой даже малость заикался, что водилось за ним только в минуты крайнего душевного волнения, и сейчас он переживал одну из таких минут.

— Еланский, — почти задушевно сказал Рогожский, — тебя где носит, мать твою? Быстро ко мне, у Юльки в комнате две гадюки или три, я не знаю. Или вообще десяток! Бегом, кому сказано!

Последние слова не сдержался — выкрикнул, рявкнул еще на кого-то, оказавшегося поблизости, и фоном Макс слышал Юлькин голос и крик Левицкой, потом что-то разбилось.

— Что с ней? — Максу тоже пришлось орать, чтобы перекрыть шум, но Рогожский до ответа не снизошел, отбился. Но Юлька там, она жива, тоже орет, но от испуга, и вообще до ее дня рождения еще две недели, так что ничего ей не угрожает. Не считая гадюк. «Ловко…» — Макс сжал руль, открыл дверь и, выглянув из машины, посмотрел вперед-назад: глухо, но слева есть просвет, можно вырваться. Позади засопели и всхлипнули, Макс глянул в зеркало заднего вида — Светочка терла глаза платком и испуганно смотрела на Макса. Черт, еще эта клуша привязалась, вот что с ней делать прикажете?

В спину загудели машины, но Макс кое-как вырулил к правой обочине, перегнулся через спинку соседнего кресла и открыл заднюю дверь.

— Выходите, — потребовал он, и секретарь Левицкой вытаращилась на него мокрыми глазами.

— Быстро, быстро, — торопил ее Макс, — мне некогда, обстоятельства изменились. Да иди ты уже отсюда! — рявкнул он на отупевшую тетку, и та вздрогнула, как от удара. Зато ожила, шевельнулась тяжко и поползла к двери, жалобно поглядывая на Макса и не забывая про портфель. Кое-как выбралась, захлопнула дверь и принялась топтаться на газоне, обнимая портфель и озираясь по сторонам. Машины катили мимо, водитель из красной «Тойоты» высунулся из окна и покрутил пальцем у виска, крикнул что-то, но Макс не расслышал. Он развернулся через две сплошные и, наплевав на вопли и гудки в спину, вылетел на соседнюю полосу и погнал обратно к поселку.

Машину бросил у крыльца, выскочил и пулей пролетел через холл на второй этаж, промчался по коридору к Юлькиной комнате. Ворвался в небольшой зал с цветами и затормозил на ходу, едва не врезавшись в спины охранников. Те стояли у двери полукругом, один держал в руках топор, второй — длинную палку, и при ближайшем рассмотрении Макс опознал в ней ручку от швабры. Третий охранник стоял почему-то с ведром на изготовку, точно готовился метать его в цель, Рогожский распоряжался из комнаты. Ни Левицкой, ни Юльки поблизости не было.

Макс отодвинул охранника и вошел в комнату, быстро огляделся. Бардак потрясающий: мебель отодвинута от стены, шкаф нараспашку, окна настежь, одна штора полуоторвана, вторая валяется на полу, и под ней шевелится что-то, извивается, скручивается кольцом под тонкой тканью. Рогожский стоит поблизости, зажав в руке монтировку, и внимательно смотрит на эти кольца. Макс подошел было ближе, но запнулся, остался на месте, глядя на коврик у кровати. Хороший коврик, толстый, пушистый, приятного бежевого цвета, как и сбитое покрывало. На коврике лежала угольно-черная гадюка с размозженной башкой и пачкала коврик кровью и чем-то бурым, она еще дергалась, била хвостом в агонии, шкура змеи неприятно шуршала по полу.

К горлу подкатила тошнота, Макс отвернулся и встретился взглядом с Рогожским. Тот отвлекся от созерцания змеи под шторой, окатил Макса взглядом с ног до головы и спросил негромко:

— Где шлялся, телохранитель хренов? Тебе что было сказано?..

— Я помощницу Левицкой домой отвозил. По твоему приказу, между прочим. — Макс не сводил со змеи глаз. Она крутилась, извивалась, как в каком-то диком танце, попыталась сунуться под складку ткани, но Рогожский наступил на гадину через штору, и гадюка точно в штопор скрутилась. Светлая ткань заколыхалась, под ней раздался тошнотворный шорох, Рогожский выдохнул, нагнулся и врезал по полу монтировкой. Не угадал немного, змеища точно чувствовала свой конец и видела сквозь ткань. Успела отпрянуть и угадала — монтировка со звоном и грохотом врезалась в пол, охранники у двери дружно выдохнули, Рогожский матюгнулся и ударил еще раз.

Попал на этот раз, змея вытянулась во всю длину и замерла, потом дернулась, но уже от следующего удара. И так раз за разом, билась об пол как в агонии, хотя на самом деле давно сдохла, а по светлой шторе расползалось багровое с черным пятно.

Макс глубоко вдохнул-выдохнул, посмотрел в окно, потом на пол, на Рогожского. Тот вытирал со лба испарину и по-тихому крыл всех ползучих тварей скопом. Потрогал дохлую гадину носком ботинка, обернулся, посмотрел на вторую и швырнул монтировку на пол.

— Помню, приказывал, — пробормотал он, подходя к Максу, — было дело. И как все удачно получилось: ты сюда перед отъездом зашел, потом Светку повез, а Юлька в ванную пошла… Двух я видел, двух грохнул. Сколько их еще, ну? — Он наступал на Макса, тот шагнул назад раз, другой и остановился.

— Почем я знаю, — так же тихо ответил Макс, глядя Рогожскому в глаза, — тебе лучше знать. Хотя какая тебе разница, ты ж не стал искать того, кто петарду в манеж кинул. Лень или знал…

Рогожский замер, подался вперед, и Максу показалось, что еще мгновение — и тот схватит его за горло. Быстро покосился вправо-влево, прикидывая, куда бы уйти и вообще как бы без разрушений обойтись. Зафиксировал на полу место, где валялась монтировка — хорошая вещь, между прочим, в ближнем бою самое то, — и чуть согнул руки в локтях. Пауза длилась с полминуты, Рогожский дышал очень тихо и спокойно, рожей не краснел, глаза не выпучивал, он просто смотрел, и все, а Макс ждал, не сводя с того глаз. Из коридора послышались голоса — спорили, вернее, орали друг на друга две женщины, и Максу стало легче, когда он услышал Юлькин голос. Вдова тоже была где-то поблизости, раздался и ее крик с истерическими, каких раньше слышать не доводилось, нотками. Рогожский мельком глянул туда и шагнул назад, наступил на дохлую гадюку, что протянулась через коврик, покачнулся и едва удержал равновесие. Охранники у дверей сошлись было в «стенку», но Юлька плевать на них хотела.

Ворвалась в комнату, растолкав охрану, глянула на коврик у кровати, на штору и здоровенное пятно на ней, на Макса и пошла к шкафу.

— Юля, не надо! Там могут быть еще!.. — крикнула вдова, да так, что ее слышали, наверное, и на первом этаже. Девушка молча открыла шкаф, вытащила из него свою несуразную сумку, накинула куртку и направилась к двери.

— Поехали, — махнула она Максу и вышла в коридор. Охрана расступилась перед ней, но больше никто не двигался. Юлька оказалась точно среди восковых фигур, что умеют дышать и водить глазами. Макс не двигался, Рогожский тоже, Левицкая шагнула было к Юльке, но замерла, наткнувшись на ее взгляд.

— Не подходи, — жутко спокойным голосом произнесла Юлька, — стой где стоишь, дрянь. Ты мои деньги не получишь, поняла? Поняла, сука подзаборная? Мой отец тебя на помойке подобрал, а ты, ты… Поехали, чего стоишь?! — это уже относилось к Максу. Он шагнул к двери, но его опередил Рогожский, подвинул с дороги, стал между Юлькой и телохранителем.

— Тебе лучше остаться дома, — сказал он, — выходить опасно, могут быть еще… эпизоды. Сейчас здесь все уберут, а ты пока посиди в кабинете…

Ответить Юлька не сочла нужным, она вернулась в комнату, взяла гадюку за хвост, подняла, посмотрела на ее разбитую башку и швырнула в лицо Левицкой. Вдова заорала не своим голосом, отшатнулась, налетела спиной на растение в кадке, оно немедленно грохнулось, горшок разбился, по полу рассыпалась земля, припорошила и гадюку, и туфли вдовы.

— Жри, гадина! — Юлька улыбнулась и снова махнула Максу: — Поехали, мне тут надоело. Да не стой ты, иди уже!

И вышла в коридор, пошла дальше, даже не взглянув на бледную, враз постаревшую лет на пятнадцать вдову. Макс глянул на Рогожского и пошел следом за девушкой, шел и чувствовал спиной устремленные на себя взгляды. Было не то что неприятно — некомфортно, но Макс не торопился, да и девушка не спешила. Обернулась, убедилась, что Макс идет следом, улыбнулась, но не своей, а какой-то восторженной улыбкой, как улыбаются люди на пике счастья или в эйфории, и пошла дальше, закинув сумку на плечо.

— Юля! — крикнул им в спину Рогожский. — Вы куда? Мне знать надо, скажи, куда поедешь?

— Не твое дело, пес! Сиди и сторожи свою суку! — повернув голову, крикнула Юля. — Куда прикажу, туда он меня и повезет! Не твое дело!

И побежала по лестнице вниз.

Полдороги она с ним не разговаривала, буркнула у съезда на трассу «направо» и уставилась в окно, точно впервые видела и лес, и город, и машины, что проносились мимо. Макс не торопился, ехал в правом ряду, никого не обгоняя, и все посматривал назад. Юлька сидела к нему в профиль и не двигалась, только часто моргала, но плакать не собиралась. И молчала, молчала упорно, точно еще раз переживала про себя всю недавнюю боль и страх, держала в себе, копила, и Макс знал, что такие вещи до добра не доводят. Истерикой это закончится или еще чем похуже, поэтому не выдержал и спросил:

— Как все было? Расскажи мне.

Юлька повернула голову и теперь смотрела на дорогу перед собой, накручивала на ладонь ремень сумки. Глянула на Макса в зеркало заднего вида, слабо усмехнулась и сказала:

— Ты уехал, вернулись Левицкая и Рогожский, почти сразу. Я думала, что вы встретились по дороге.

Макс покачал головой — он отлично помнил, что ехал медленно, не торопился, чтобы развести секретаря вдовы на беседу, и дорогу в город выбрал самую длинную. Может, тут он с начальством и разминулся, но это уже не имеет значения.

— Она вызвала меня к себе, говорила какую-то чушь о том, что должна быть осторожной, не должна никому доверять, кроме нее, что она любит меня как родную и все такое. Я послала ее куда подальше и ушла собираться и ждать тебя. Зашла в ванную, а там они… ползают, две сразу. Я выскочила из комнаты и побежала к охране, в коридоре столкнулась с Рогожским, рассказала все ему. Он вызвал охрану, а мне приказал не соваться, пошел в мою комнату. Все, дальше ты знаешь.

Она снова смотрела в окно, ссутулилась, опустила голову и стала похожа на ту Юльку, что он увидел первый раз, только сейчас ему хотелось увезти ее далеко отсюда, в такие дали, где и сотовая связь не работает. Подальше от Левицкой, от Рогожского, от Швейцарии, от всего, что не просто угрожает, а хотя бы намекает на возможную опасность.

— Испугалась? — спросил он, и Юлька вдруг помотала головой. — Да ладно, — не поверил Макс, и девушка снова улыбнулась, но уже зло.

— Я все думаю, что они придумают на следующий раз, — сказала она, поправила волосы и в упор посмотрела на Макса в зеркало на лобовом стекле. — Ты разве не видишь, что Левицкая хочет избавиться от меня? А Рогожский, ее любовник, выполняет все приказы моей мачехи. Звонки по телефону, петарда, змеи — это все его рук дело. Им нужны мои деньги, Макс, я им мешаю, понимаешь? Что мне делать?

Хороший вопрос: что ей делать? И ответ она знает сама. Бежать, разумеется, куда подальше от поселка под соснами и близко к нему не подходить. Сматываться в эту самую Швейцарию и сидеть там, пока не стукнет двадцать пять, а потом весь мир к ее услугам. Она сама себе такую охрану наймет, что Рогожского и вдову на выстрел из «Тополя» не подпустит.

Макс съехал на обочину и остановил «Мазду», стучал пальцами по «баранке» и смотрел в окно. Камыш в этом году уродился на загляденье, так и прет изо всех канав, так и колосится приятными на ощупь бархатистыми «цветами», что поздней осенью разлетятся в пух. Юлька молчала, но, судя по взгляду, все еще ждала ответа, и Макс сказал:

— С чего ты взяла, что это Рогожский притащил тебе змей в комнату? И при чем тут петарда?

— Я видела его машину, — почти выкрикнула Юлька, — видела, когда прыгала через барьер. У Кристалла хороший прыжок, он берет два метра и больше, и я видела, что происходит за манежем. Рогожский был здесь, он следил за мной и кинул петарду через забор, чтобы Кристалл испугался и убил меня.

«А я на азиата грешил…» — Макс обернулся и встретился с Юлькой взглядом. Та смотрела тяжело, исподлобья и, казалось, была готова к отпору, приготовилась защищаться, но в этом не было нужды — Макс знал, что она права. Юлька мешает Левицкой одним своим существованием, но на пути к деньгам девушки много барьеров, и, кажется, вдова нашла способ их обойти. А вот Макс пока эту лазейку не видел, отчего и психовал не по-детски, а время шло, и ситуация была против них.

— Почему ты мне раньше не сказала? Про Рогожского? — спросил Макс, и Юлька усмехнулась беспомощно и ядовито.

— Зачем? Что бы это изменило? И что бы ты сделал?

«Морду разбил, например», — Макс сдержал эти слова при себе. Морду разбить господину Рогожскому не просто можно — нужно, это необходимый минимум, что с ним надо сделать. Но одной мордой вопрос не решить, к сожалению. А с Левицкой тогда что делать? По морде ей не дашь, тут другой подход нужен…

— Разворачивайся, — сказала Юлька и откинулась на спинку сиденья, — поехали, я покажу куда.

Двигаться пришлось в обратном направлении, к городу, и на мосту предсказуемо встали в пробке. «Мазда» еле ползла в потоке, Юлька делала вид, что все нормально, то смотрела в окно, то сидела, закрыв глаза. Макс украдкой поглядывал на нее, а сам все пытался придумать, как им быть дальше. Они наконец заговорили о той тайне, что знали оба, но облегчения это не принесло, напротив — она стала тяжелее в два раза, почти непосильным грузом легла на плечи обоих. Макс чувствовал, что как-то причастен к тому, чему надлежит случиться вскоре, но не видел себя в этой истории. Не было ему тут места, хоть ты тресни, однако он сидел за рулем дорогой машины и вез девушку, богатую наследницу, куда… Да куда ее душа пожелает, куда скажет, туда и повезет.

— Хороший мост, — сказала Юлька, — высокий. Удобно.

— Что — удобно? — не понял Макс. Перед капотом «Мазды» маячил юркий «Форд», совался то вправо, то влево, то сдавал назад и вообще не обращал внимания на остальных участников движения, вернее, плевал на них. Макс уже дважды посигналил ему, а третьего раза решил не ждать, а выйти и в доступной форме объяснить водителю, что на дороге так себя вести нельзя.

— Прыгать вниз удобно, — спокойно отозвалась Юлька, — полминуты кошмара — и конец всему. Хороший мост.

Макса аж до печенок пробрало, он забыл про «Форд», обернулся и с чувством покрутил пальцем у виска, глядя на Юльку. Та улыбнулась во весь рот и подняла очки на лоб, приподняв волосы, раскинула руки на спинке сиденья.

— На дорогу смотри, — сказала она, не переставая улыбаться, — а то въедешь в кого-нибудь, Левицкая не переживет. Денег у нее теперь нет, так что за ремонт сам платить будешь.

«Снаряд два раза в одну воронку не попадает», — хотел сказать Макс, но от греха отъехал в правый ряд и поплелся в хвосте у «бычка». Пробка почти рассосалась, впереди была граница города, Юлька сказала ехать налево, помолчала и добавила:

— Думаешь, зачем я тогда на вокзал уехала? Я под поезд броситься хотела, чтобы сразу со всем покончить. Я на форуме одном прочитала, что это быстро и почти не больно, зато наверняка. Там еще писали, что травиться или вешаться — это ненадежно, могут откачать и навсегда дураком останешься…

— Рот закрой! — не выдержал Макс, у него от Юлькиных слов по хребту аж мурашки побежали. А та не рисуется, не пугает, не угрожает, а просто говорит, воспоминаниями, можно сказать, делится, прости господи.

— А цыганки тебя спасли, выходит, — вдруг осенило Макса, и Юлька кивнула.

— Ага, я тоже об этом подумала. Они меня уже около путей перехватили, у переезда. А дальше как под гипнозом все было, ничего не помню, в себя пришла без денег и телефона, потом ты появился…

Да уж, появился, прилетел почти как Бэтмен. Макс ухмыльнулся про себя, вспоминая гонки по вокзалу, и подумал, что если выкрутится, то цыганку надо найти и поблагодарить материально. Если, конечно, она захочет его слушать, а не сбежит, издалека завидя.

— Поди, нагадали тебе всего хорошего за твои деньги, — сказал Макс, и Юлька засмеялась.

— А как же, обязательно! Мужа нагадали, красивого и злого, богатство, ребенка и дом свой.

— Ну прямо как мне, — в тон ей ответил Макс и остановил машину: они стояли перед воротами кладбища.

Юлька выбралась из машины и направилась к открытой настежь калитке. Макс отогнал «Мазду» в сторонку, закрыл и догнал девушку.

— Ты меня в машине подожди, — сказала она, но Макс и ухом не повел.

— Еще чего, — пробормотал он, — ждать я тебя буду. Только этого сейчас не хватало. Иди уж куда собралась, я тебе не помешаю.

И не помешал, как обещал, шел на пару шагов позади, смотрел на старые неохватные березы и липы, что росли вдоль чисто выметенной дорожки, на ухоженные могилы, на цветы, на небо, в спину Юльке. Та шла уверенно, она явно хорошо знала дорогу, потом свернула раз, другой и остановилась напротив ограды из темного металла, за которой стоял невысокий памятник из темно-красного гранита. Макс, как и договорились, держался в сторонке, на девушку если и смотрел, то изредка, остановился шагах в десяти от нее и ждал.

Юлька уже вошла за ограду, села на низкую скамейку, тоже из камня, поджала колени и положила подбородок на сжатые кулаки. Время шло, она так и сидела, Макс соскучился стоять и принялся ходить туда-сюда по дорожке, поглядывая на редких посетителей. Кладбище, он знал, было старым, на нем давно никого не хоронили, но для некоторых, видимо, делали исключение. Памятник и ограда были новыми, участок не успел зарасти травой, и Макс догадался, что здесь похоронили Юлькиного отца.

А та уже поднялась с лавки, постояла перед памятником и вышла, аккуратно прикрыв за собой калитку, накинула на штыри толстую цепь. Девушка прошла мимо Макса, опустив глаза, и дальше, до машины, шла молча, смотрела то вверх, то по сторонам. Спокойно шла, не бежала, двигалась плавно, поправила волосы, потом сняла перекинутую через плечо сумку и бросила ее на заднее сиденье, уселась и захлопнула дверь. Макс вывел машину на дорогу, и так, в молчании, они ехали до моста, пересекли его, и перед съездом к поселку Юлька вдруг заявила:

— Я домой не поеду.

Макс слегка опешил, посмотрел на нее, решив, что это была шутка, но Юлька смотрела серьезно и с таким видом, точно готовилась к драке. Глазища горят, губы поджаты, нижняя прикушена, сама вся подалась вперед — того гляди вцепится.

— А куда тебя везти? — растерялся Макс. — Ты сама понимаешь, что говоришь?

— А ты? — еле слышно сказала Юлька. — Ты сам понимаешь? Да они же прикончат меня или объявят сумасшедшей, я умру в больнице от естественных причин, врач напишет диагноз, и Левицкая получит мои деньги. Ты этого хочешь?! — крикнула она точно так же, как тогда, в первый момент их знакомства, и Макс понял, что дело дрянь. Домой ее не затащишь, она или снова сбежит, улучив момент, или… Да что там «или», права она, нельзя ей домой, но ему-то что делать?

— Куда тебя везти? — повторил он. — Говори…

— Ты мой телохранитель, ты и думай, — заявила Юлька уже спокойно и предупредила: — Если повезешь в поселок, я на ходу выпрыгну и скажу, что это ты меня выкинул. Макс, пожалуйста, я не хочу туда, я боюсь их, боюсь их всех! Помоги мне, пожалуйста!

Вот теперь она разревелась, крупно и по-настоящему, как и положено реветь в таких ситуациях, когда выхода нет, не просто выхода, а даже махонькой лазейки, и весь мир против тебя, и помочь некому, потому что всем плевать, у всех свои заботы. И тогда только и остается, что под поезд или в реку с моста.

— Ладно, не реви, — сказал Макс и сдал назад, вывел машину на трассу, поехал прочь от прилегающей, ровной как стекло, дороги в поселок, — хорош сырость разводить.

К дому он решил поехать дальним и кружным путем, в объезд всего города. Лишних выходило минут двадцать, зато без пробок и проволочек. Лес закончился, пошли пустыри, за ними дачки простого люда с огородиками и кустами смородины, но кое-где мелькали довольно крепкие домики, в которых при наличии навыков и некоторого пренебрежения к комфорту можно было и перезимовать. Но местный народ игрой в выживальщину не увлекался, в октябре-ноябре домики закрывал на ключ и перебирался в город, зато сейчас здесь было многолюдно.

Но и дачки закончились, пошел забор промзоны, потом оборвался, являя глазу неприглядные разрушенные ангары и заросшие полынью и лопухами железнодорожные пути локального значения. Последний состав прошел по ним лет двадцать назад, на заре демократии, аккурат перед тем, как оборонный завод сделался банкротом и прекратил свое существование. Но закончились и они, снова пошел лесок, приятный, березовый, появился знак, оповещающий о наличии впереди прилегающей дороги.

— Куда мы едем? — спросила Юлька.

— Ко мне, конечно, — сказал Макс. Ну а куда еще ее везти прикажете? В двух комнатах как-нибудь ночь перекантуются, а там, глядишь, и раньше ей надоест, домой запросится. Но сейчас туда ей точно нельзя, Рогожский не дурак, как и вдова, все они поняли, и поняли отлично, и сами знают, что ходят по краю, но доказательств-то нет. А это значит — снова ждать, со страхом открывая дверь в собственную ванную. Такого кошмара врагу не пожелаешь, и сейчас Юльке действительно лучше оставаться в стороне.

Они как раз проезжали место стыка основной и прилегающих дорог, и на развилке, лицом к трассе, а к лесу, соответственно, задом, располагался теремок, мотель с дивным названием «Ария».

Почему «Ария» — Максу никто толком объяснить не мог, но этот мотель был один из самых приличных на трассе, по крайней мере из тех, что знал Макс. Пару раз он останавливался здесь, когда мотался из Москвы в город, пока продавал и покупал жилье, пока вещи перевозил, и, чувствуя, что уснет за рулем, платил за койку в отдельной комнате. Впрочем, были тут и номера «повышенной комфортности», а именно с санузлом в номере, а не на этаже, тараканов и прочей живности не водилось, кормили сносно, а вот контингент был обычный. Водилы, проститутки, а также их залетные и постоянные клиенты. В общем, та еще публика, и Макс даже не посмотрел в ту сторону, но Юлька вдруг сказала:

— Я к тебе не поеду, там меня сразу найдут. А здесь и искать не будут, не догадаются. Останови.

— Да ты что, — не принял ее слова всерьез Макс, — что ты там забыла? Это ж гадюшник…

— Останови, — тихо повторила Юлька, и голос у нее при этом был такой, что Макс решил не спорить. Ничего, сейчас выйдет, посмотрит, сама все поймет, и он повезет ее к себе.

Макс завел «Мазду» на парковку, и поставить машину он постарался так, чтобы ее не видели с дороги. Ну, если и заметили бы, то не с первого раза. Подумал, что Юлька опять права, что теперь они с ней точно перешли на нелегальное положение, что ситуация закручена до упора и того гляди рванет. И детонатором станет Юлькин побег, ведь именно так расценят ее отсутствие дома Левицкая и Рогожский, а он, Макс Еланский, отныне соучастник.

На «ресепшен» их поняли без слов: бойкая кудрявая тетенька предложила на выбор аж два номера на втором этаже, и Юлька выбрала самый дальний по коридору, с двумя окнами, плотными шторами на них, телевизором, собственным санузлом и двумя кроватями через тумбочку.

— Эта, — заявила девушка дежурной и тут же расплатилась с ней, причем крупной купюрой, забыв потребовать сдачу. Женщина вмиг исчезла, пожелав им обоим всего хорошего. Макс подошел к окну и посмотрел вниз, на припаркованную под прикрытием кустов и дальнобойной фуры «Мазду». Стоит, родимая, и с дороги ее не видно. Если их будут искать, то люди Рогожского промчатся мимо, и вообще на улице серо, мрачно, того гляди дождик пойдет: затяжной, летний, скучный, но это сейчас только на руку.

Макс обернулся на скрип и шорох — Юлька сидела на кровати, скрестив по-турецки ноги, и разглядывала потолок. Ее сумка и деньги валялись рядом, на полосатом покрывале.

— Убери все, — сказал Макс, — не свети без надобности. И вообще, откуда у тебя столько? Ты что — заранее готовилась? — подозрительно спросил он, но Юлька помотала головой.

— Нет, я не ясновидящая, я не знала, что у себя в комнате сегодня гадюк найду. Это я у Левицкой стащила, пока в кабинете ее ждала. Та побежала смотреть, как ее любовник со змеями управится, а я ей в сумку залезла.

И сказала все это так спокойно, точно не в краже признавалась, и довольно крупной суммы, между прочим, а меню на завтра с поваром обсуждала. Макс задернул шторы, сел в продавленное кресло, что стояло у окна, и сказал:

— Юлька, ты воровка. Если вдова узнает, что это твоя работа…

— Ничего она мне не сделает, — перебила его Юлька и принялась скручивать волосы в тугой жгут, — ничего. А наоборот, еще мне заплатит, лишь бы я ей кое-что вернула.

Макс уже ничему не удивлялся, просто смотрел на девушку так, точно впервые ее увидел. Та изменилась и выглядела уже совсем по-другому, это было не затравленное озлобленное существо — она просто преобразилась за те несколько минут, что провела в этом номере. Свободная, почти счастливая, она казалась Максу настолько притягательной, что он отвел взгляд. «Даже не думай!» — Он смотрел на пыльный телевизор, на пустую чистую пепельницу, куда угодно, только не на Юльку. А когда снова глянул на девушку, та держала в руках довольно большой черный ключ.

— Это еще что? — вырвалось у Макса, и Юлька засмеялась, подкинула ключ на ладони, но не поймала, и он упал на покрывало.

— Ключ от сейфа. Левицкая хранит в нем все ценное: документы, деньги, свои бриллианты, пистолет Рогожского, мой паспорт. И ту самую доверенность, из-за которой весь шум поднялся, тоже туда убрала, я сама видела. А теперь не может ее достать, как и все остальное, потому что ключ у меня.

«Сдуреть…» — Макс представил себе физиономии вдовы и ее заместителя, когда те обнаружат пропажу. Скорее всего, уже обнаружили, а теперь рвут и мечут. Странно, что мобильник еще не звонил, наверное, обоим сейчас не до Юльки, они сейф вскрывают.

— Подумаешь, — сказал он нарочито небрежно, — им таких ключей в любой мастерской десяток наштампуют. И вообще, сейф можно вскрыть ломом и отверткой, плевое дело.

Снова посмотрел на Юльку, на ее тонкие лодыжки под задравшейся штаниной и отвел взгляд.

— Этот нельзя вскрыть, — сказала девушка, — это не простой сейф, его отцу на заказ делали. Он с секретом, его только взорвать можно, мне так отец сказал. Думаю, что не врал мне.

— Как он умер? — спросил Макс.

Юлька несколько мгновений смотрела на него, потом сказала:

— Он застрелился. У него был небольшой пистолет, настоящий, он стрелял боевыми. Отцу поставили диагноз, потом подтвердили, сразу несколько врачей независимо друг от друга. Отец решил, что дальше жить ему незачем, и ушел от нас. Сам, а не от болезни.

Знакомая история, вернее, ее часть. От таких болезней одно лекарство — пуля в лоб: опухоль, раз поселившись в организме, сожрет его рано или поздно, и врачи всех стран тут бессильны. И лекарства не помогут, даже самые дорогие, дадут лишь отсрочку на время, иллюзию исцеления, но не более. Отец Макса, как ему потом сказали, умер во сне — то ли сердце остановилось, то ли дыхание, так бывает, он знал. А Юлькин отец решил уйти в самом начале, не дожидаясь операции, ее последствий, химиотерапии и прочих «радостей», хоть и мог позволить себе больше, чем Еланский-старший. Но это его выбор.

— Его Левицкая довела, — Юлька подбросила ключ, поймала его в воздухе и зажала в ладони, — это ее работа. Отец не болел, она сама придумала ему диагноз…

— Да ладно тебе, — не выдержал Макс, — уж я-то в этих вещах разбираюсь, можешь мне поверить. Придумать такое… Зачем? — Он неожиданно разозлился на Юльку. Тоже мне, берется рассуждать о том, чего не знает, молчала бы лучше…

— Отец больше всего на свете боялся онкологии. Не разорения, не нищеты, только этого. Постоянно ездил за границу, проверялся. А Левицкая знала все это и таскалась вместе с ним. Она попросту купила врачей, и те написали то, что ей было надо, вот и все.

«Бред какой-то», — подумал Макс, поднялся и снова подошел к окну. Так и есть — пошел мелкий дождик, небо заволокло тучами, а пыль на дороге постепенно превращалась в грязь. Хотя, с другой стороны, если разобраться… За деньги люди пойдут на многое, а Левицкой светил такой жирный куш, что вдова не устояла. Но платить врачам за «верный» диагноз, да еще и за границей — это ж бешеные деньги. Хотя прибыль, что та получила, покрыла все расходы. А что — в словах Юльки есть резон, а Левицкая совершила идеальное убийство, даже не прикоснувшись к оружию, Юлькин отец все сделал сам. «Вот же курва!» — Макс почувствовал злость и бессилие: он явно недооценивал Левицкую. Если Юлька права и смерть отца девушки на совести вдовы, то загрести деньги падчерицы она сумеет, она уже приводит в действие свой план, и самое поганое, что Макс Еланский — часть этого плана, только до сих пор непонятно какая.

— Есть хочу, — сказала Юлька, уронила на пол ключ и свесилась с кровати, нашаривая его на полу. Макс подошел, присел на корточки и оказался с девушкой лицом к лицу. Та смотрела серьезно и без улыбки, но без испуга, а как-то изучающе, что ли. И так застыла, Макс коснулся ее холодной руки, нашел на полу ключ, поднял и положил Юльке в ладонь, сел на кровати напротив, не выпуская руку девушки. Юлька села нормально, но по-прежнему не двигалась, руку не отнимала, только вздрогнула, точно от холода, и Макс отпустил ее.

— Тут кафешка есть, — сказал он, — только обычная, все очень просто. Пошли, если хочешь.

Поесть действительно не мешало, завтрак давно закончился, а обед и ужин сегодня под большим вопросом, и надо его как-то решать. В ресторан не пойдешь, в магазин если только сгонять, недавно на вокзале очередной супермаркет открыли, можно по-быстрому смотаться, но тогда придется оставить Юльку тут одну. С собой взять? А если псы Рогожского налетят? Не вариант, а вот местная забегаловка — пожалуй что и выход.

— Пошли. — Макс поднялся, Юлька сгребла с кровати деньги, кинула их и ключ в сумку и первой оказалась за дверью. Макс захлопнул ее, подергал по привычке и пошел следом за девушкой на первый этаж, где и находилась местная столовка.

Впрочем, это он ее так обозвал, заведение пользовалось популярностью и даже сейчас, средь бела дня, не пустовало. В правом углу за сдвинутыми столами сидела большая и теплая компания — водилы и их временные подружки, изрядно потасканные размалеванные девки. Слева помещалась пара индивидуалок, в компанию их то ли не позвали, то ли кавалеров не хватило, то ли у девушек был обеденный перерыв, и они пили шампанское. Причем давно пили, на полу стояли уже две пустые бутылки из темно-зеленого стекла, третья, ополовиненная, красовалась на столе. Еще пять или шесть столиков тоже были заняты, за ними торопливо ели случайные посетители, те, что остановились перекусить и заправиться на соседней АЗС. Девками они не интересовались, что тех весьма расстраивало — придется барышням топать под дождь работу искать, раз сама работа к ним не идет.

В кармане зазвонил мобильник, но Юлька этого не слышала, она первым делом направилась к стойке и уже изучала меню. Макс чуть отстал, пропустил трех посетителей вперед, причем все трое уже находились в изрядном подпитии. Видимо, откололись от той компании, что непринужденно употребляла водку с пивом за столиком слева, и выходили по нужде, ибо собственным санузлом кафе не располагало, предлагая гостям воспользоваться тем, что находился при входе.

Троица закрыла спинами дверной проем, из зала понеслась музыка: дело шло к танцам. Макс отошел немного в сторону и ответил: звонил, разумеется, Рогожский.

— Где она? — спокойно спросил он, и было в его тоне что-то угрожающее. Даже не так, он, точно кобра, в стойку встал и готовится к броску, да цель далековато, язык и руки коротки.

— Все в порядке, — сказал Макс, — мы в городе. Сейчас поедим, и я привезу ее домой. Там все нормально?

— Разумеется, — уже другим голосом ответил Рогожский, помолчал и добавил негромко: — Еланский, ты за нее головой отвечаешь. Если что…

— Все в порядке, — повторил Макс, пропустив угрозу мимо ушей, — мне надо идти. Я привезу ее вечером, она уже успокоилась.

И отбился, убрал мобильник и пошел на звуки тошнотворной попсы, что слышались из кафе.

В зале уже дым стоял коромыслом, пьяная компания курила, невзирая на запрет, но ряды ее основательно поредели. Как и предполагалось, перешли к танцам, пьяные девки визжали, висли на кавалерах, те лапали подружек, задирали им юбки и ржали, воняло перегаром, дешевым табаком и горелым маслом.

Есть сразу расхотелось, обстановка как-то к этому не располагала. Макс подумал, что сглупил следом за Юлькой — они могли просто заказать пиццу или что-то вроде того прямо в номер, благо контор, что доставляют готовую еду, развелось в городе предостаточно, и были среди них довольно неплохие. Дело было за малым — убедить в этом девушку и увести ее отсюда, но, как Макс ни оглядывался по сторонам, Юльки не было нигде.

Стало не то чтобы страшно, а тревожно, он помнил, что вход, он же выход, в кафе один, значит, она здесь, деваться ей некуда. И точно, высмотрел ее наконец в толпе: Юльку держал в объятиях один из тех, с кем Макс столкнулся в дверях, здоровенный, под два метра ростом, детина с джинсовом комбезе на голое тело, он прижимал девушку к себе — типа танцевал с ней.

Юлька танцевать не желала и вообще всем видом показывала, что этот кавалер ей неинтересен — отвернулась, зажмурилась и пыталась вырваться, но лишь слабо трепыхалась в его лапищах. А тот держал девушку за руки и что-то шептал ей. Юлька морщилась и озиралась по сторонам. Заметила Макса, рванулась к нему, но ее дернули обратно, и, видимо, слишком резко — лицо девушки на миг перекосилось от боли. Она вскрикнула, выкрикнула что-то невнятное, детина застыл на месте, изумленно вытаращился, соображая, что бы это значило. В суть Макс вникать не стал, двинул к ним через зал, подошел и взял детину за локти.

— Девушку отпусти, — сказал он негромко, — она со мной.

Повторять дважды не пришлось, тот, хоть и пьяный, мигом оценил соперника, сделал верные выводы и разжал лапы. Юлька вырвалась, отшатнулась, врезалась в танцующую пару и оступилась, неловко плюхнулась на свободный стул.

— Извини, — послышалось за спиной бормотание детины, — я не понял. Я думал, бляди общие, но раз так… Слушай, мужик, ты ей сколько обещал? Я больше дам, точно тебе говорю. Я ее тут раньше не видел, она новенькая? На остальных не похожа…

У Макса аж перед глазами все поплыло, он даже Юльку на миг из виду потерял, а когда зрение восстановилось, заметил, как та внимательно слушает речь изрядно выпившего дяди и, кажется, готовится сделать ему встречное предложение. Даже со стула поднимается, глаза щурит так знакомо, что еще малость — и пиши пропало. А дядя решил, что та согласна, сунулся к ней, облапил и на радостях поцеловал взасос. Впрочем, радость его длилась недолго, Юлька ногтями вцепилась ему в рожу, и дядю точно током шибануло, он вздрогнул и заорал, перекрывая музыку:

— Сучка, дешевка подзаборная! Я к тебе по-хорошему хотел, курва!..

И снова заткнулся, и снова вынужденно — Макс от души врезал ему кулаком под дых, потом добавил, потом, слегка потеряв контроль над собой, дал ребрами ладоней по ушам, отчего дядю повело набок, он упал на колени, схватившись за голову. «Да ладно прикидываться, я вполсилы». — Макс толкнул Юльку вперед и пошел следом. Та обернулась раз, другой, потом застыла, посмотрела на Макса и куда-то назад и так стояла столбом. Тишина, потом глухой тяжелый удар, звон, протяжный визг за спиной, Юлькин безумный взгляд — и Макс обернулся. Точно, последний удар был вполсилы, а надо было огреть дядю по полной, и не лез бы он сейчас через толпу с «розочкой» в руках, а «розочка», заметим, из бутылки зеленого стекла, в них шампанское продают.

Инструмент дядя смастерил неудачно, руки порезал себе конкретно, и горлышко тяжелой бутылки скользило из него в ладони. Однако он был преисполнен решимости, рвался получить свое, лез напролом всем весом под сотню, а то и поболе, и тормоза в тот миг дядю подвели.

— Сука! — проревел он, ринулся на Макса. Тот успел отпихнуть Юльку в сторону и сам ушел вбок, перехватил руку с разбитой бутылкой, вывернул ее от себя и, пачкаясь в чужой крови, дожал соперника.

«Розочка» упала на пол, покатилась под столик и успокоилась там у ножки стула. Дядя в комбезе стоял на коленях с заломленной за спину рукой и крыл Макса последними словами. А после пинка в живот заткнулся, покачался и повалился мордой в пол, к нему кинулись собутыльники. Макс вытолкнул Юльку из зала и пошел следом.

— Поели, называется, — бормотал он, пока поднимались по лестнице и шли по коридору, — дурдом на выезде. Ты почему ушла, я тебе что сказал? — рыкнул Макс в спину Юльке, та обернулась, споткнулась на ходу и едва не упала.

— Извини, — прошептала девушка, — прости, пожалуйста. Я могу сходить в магазин и купить тебе что-нибудь…

— Смешно. — Макс достал из кармана ключ от номера и только сейчас заметил, что руки и рубашка у него перемазаны кровью. «Вот зараза, может, он больной». Макс открыл дверь, зашел в номер следом за девушкой, закрыл замок и пошел в ванную. Отмывался минут десять, кое-как застирал подол рубашки, осмотрел ее пристально, но других пятен не заметил. «Сойдет». Он посмотрел на себя в зеркало, умылся, пригладил волосы и облизнул слегка ободранные костяшки пальцев — старая привычка, еще из армии осталась, так их старшина делал, когда молодняк дрессировал. И вот привязалась на всю жизнь.

Макс вышел из ванной, прикидывая, как бы убедить Юльку поехать домой. Да, там опасно, да, там ее ждет Левицкая и Рогожский, они уж землю перерыли в поисках ключа. И вообще к Юльке будет слишком много вопросов, как и к ее водителю. «Ничего, выкрутимся.» Он вошел в комнату и замер на пороге. Все слова и доводы враз куда-то подевались, испарились, как дымок над догорающим костром, — Юлька лежала на кровати в чем мать родила. Девушка подвинулась и сказала:

— Иди сюда.

Макс не сразу понял, что это она такое говорит, он даже слова вымолвить в ответ не мог, просто стоял и смотрел, как Юлька улыбается ему, как поправляет волосы, откидывает их назад и опирается локтями на подушку. Снова улыбается и повторяет, уже нетерпеливо:

— Иди, не бойся, я тебя не укушу. Надо же соответствовать, раз в борделе оказались, или сразу будет понятно, что мы не те, за кого себя выдаем.

Макс шагнул к ней, но остановился, еще не очень хорошо понимая, что происходит, а сам глаз не мог отвести от девушки и выглядел при этом, должно быть, донельзя глупо: Юлька рассмеялась и села на кровати.

— Ты что, в первый раз видишь голую женщину? — спросила она. Макс молчал, чувствуя, что слова тут уже явно лишние, еще пару мгновений назад он мог сказать что-то связное, но сейчас было не до них.

Юлька поняла его молчание по-своему, перестала улыбаться, встала с кровати, подошла, остановилась напротив.

— Я тебе не нравлюсь, — тихо спросила она, — совсем? Вот нисколько?

Она стояла очень близко, от ее запаха кружилась голова, дурман проник в каждую клеточку тела, напрочь отшиб способность соображать, заставил забыть, кто он и кто она. Они одни в этом номере, дверь закрыта, никто не увидит, не узнает, не услышит никогда, потому что нечего говорить, все понятно и старо как мир, и нет ничего нового под солнцем, все это было уже в веках, бывших прежде нас.

Юлька поцеловала его в губы, неумело, но так нежно, он уж и забыл, как это бывает, и принялась расстегивать на нем рубашку. Макс стащил ее через голову, бросил в кресло, обнял девушку и сам поцеловал ее так, что у обоих дыхание перехватило, подтолкнул к кровати. И тут мелькнула дикая мысль, от нее аж жарко стало, он прошептал Юльке на ухо:

— У тебя был кто-нибудь? До меня?

— Конечно, — выдохнула та, легла на покрывало, потянула его за собой.

И наврала, как оказалось через несколько минут, и призналась в этом обалдевшему Максу, да с таким довольным видом, и смотрела при этом так, что он был готов убить и ее, и любого, кто не то что подойдет близко, а просто посмотрит, даже издалека.

— Убью тебя, — так и сказал он, глядя на подушку сквозь сетку ее волос, — сам убью, честное слово.

Юлька фыркнула, обхватила его руками и коленками и предложила:

— Давай, убивай. Посмотрю, что у тебя получится. Если как до этого, то мне понравилось.

Кажется, за окном снова была гроза, кажется, шел дождь, он весело стучал по подоконнику, но все это было лишь фоном, неважным, ненужным, лишним. Значение имело только время, его было слишком мало, его не хватало, оно ускользало, как песок сквозь пальцы, поэтому Макс спешил, очень спешил, как и Юлька, отдать друг другу, подарить, сделать все, что не успели до этого дня, и бог знает, когда снова им доведется остаться наедине. И не успели, влечение чуть ослабло от усталости, но не схлынуло. Макс крепко прижимал Юльку к себе, и та не сопротивлялась, вся горячая, раскрасневшаяся, родная, единственная, лежала рядом и гладила его по волосам. И оба молчали, ибо знали, что первый, кто решится нарушить тишину, скажет одно, что мучило сейчас обоих: что дальше?

Даже сама эта мысль была невыносима, но ее момент приближался, Макс поцеловал Юльку в шею, уложил на спину и сказал, глядя сверху вниз:

— Тебе надо сегодня вернуться домой.

Девушку точно по лицу ударили, она даже задохнулась от возмущения. Макс закрыл ей ладонью рот и повторил:

— Тебе надо вернуться. Ненадолго, так надо. Они тебе ничего не сделают, ты сейчас в безопасности, а потом тебя не найдут.

Его план был безупречен, и он искренне верил в то, что говорил: все получится, все будет очень просто и легко. Они вернутся вместе, она пойдет к себе, а он выкрадет из сейфа доверенность, чтобы передать ее Волошину.

— Он та еще сволочь, — сказала Юлька, — но Левицкая в сто раз хуже. Мне ее не жалко, пусть они между собой грызутся. Я слышала, как они разговаривали по телефону — Левицкая аж визжала, что не отдаст банк, а Волошин ничего никогда не докажет. Плевать на них обоих, лишь бы от меня отстали.

— Отстанут, — пообещал Макс, — если будешь слушаться меня, то все получится.

Ему казалось, что он продумал все — и встречу с рейдером, и условия их сделки, прикинул, как повезет Юльку в аэропорт, пока Левицкая будет оправдываться, когда Волошин предъявит ей доверенность. И как Юлька встретит свой двадцать пятый день рождения в Швейцарии, свободная, одинокая и богатая.

— А ты как же? — спросила она. — Останешься здесь? Мне кажется, тебе тоже нужно уехать…

— У меня загранпаспорта нет, — сказал Макс, — меня не выпустят, я невыездной.

— Почему? — не отставала Юлька, она твердо решила докопаться до сути проблемы, и было понятно, что не отвяжется.

— Я сидел. За наркотики. — Макс решил, что этого будет достаточно, но ошибался. Девушку сообщение не шокировало, скорее, удивило, и она потребовала подробностей.

— Наркотики, — переспросила она, — ну и как? Понравилось?

— Я не себе покупал, а больному человеку. Ему не хватило обезболивающих, он умирал от боли. Я купил у дилера, а тот сдал меня полиции, — кратко пояснил Макс и вдаваться в подробности не собирался, освободился от Юлькиных объятий и сел на кровати.

— Но можно же что-то придумать, — вскинулась Юлька, — я не хочу уезжать без тебя.

«А придется». Макс поднялся и пошел в душ, а когда вернулся, Юлька сидела, закутавшись в одеяло. Она протянула руку, Макс сжал ее пальцы, потянул на себя, девушка оказалась напротив и что-то положила ему в ладонь.

— Это подарил мне отец, теперь оно твое. Кажется, оно очень дорогое, но я не разбираюсь. Попробуй, надень.

Макс разжал руку и обнаружил на ладони толстое золотое кольцо с камнями во всех гранях. Они переливались даже в полумраке номера, светились таким чистым огнем, что сразу становилось понятно: вещь и правда дорогая.

— Я не возьму, — отказался Макс, но Юлька приложила палец к его губам.

— Возьмешь, — тихо сказала она, — и будешь носить. Надевай.

Он послушался, и кольцо пришлось впору, село на безымянный палец как по его мерке сделанное. Юлька улыбнулась, чмокнула Макса в щеку, скинула одеяло и пошла в душ.

Пока оделись, пока спустились вниз, совсем стемнело, зато дождик пошел сильнее, и снова громыхало где-то над городом. А тетенька за стойкой, когда Макс возвращал ключ от номера, так глянула на него на прощанье, что стало ясно: все здесь все поняли правильно, и обстановке они с Юлькой сегодня соответствовали на сто процентов.

На обратной дороге остановились только один раз, у большого магазина на окраине. Макс вышел, запер Юльку в машине и вернулся через четверть часа с двумя новыми телефонами и сим-картами. Один отдал девушке, второй оставил себе, и в памяти каждой трубки осталось по одному номеру.

— Звони только мне и отвечай тоже. Если звонок с чужого номера — сразу отбивайся, а лучше выключись ненадолго, — сказал он. Юлька пообещала, что так и сделает, убрала мобильник в сумку, села сзади и обняла Макса за плечи.

— Сделаю все, как ты скажешь, — вздохнула она и провела ладонью по его волосам. Потом подалась вперед, прижалась щекой к его виску и так сидела до тех пор, пока «Мазда» не оказалась у ворот поселка.

Дальше все прошло гладко, Юлька, как и договаривались, вышла из машины с недовольным, даже злым лицом, от души грохнув при этом дверью. На Макса она не поглядела, тот шел на шаг позади ее и смотрел по сторонам. Снова никого, только охранник, что открыл им ворота, кивнул Максу из-за окна и отвернулся, да в холле попалась им женщина из прислуги. Она поздоровалась с Юлькой, но та сделала вид, что ничего не слышит и не видит вокруг, топала по лестнице, сумка на длинном ремне колотилась о ступеньки.

На площадке повернули направо, двинули по коридору, Юлька обернулась к Максу, хотела что-то сказать, но тот отвел взгляд и остановился. Навстречу им шел Рогожский, шел неторопливо, чуть ли не вразвалочку, точно ему было лень ноги передвигать. Но впечатление это было обманчивым. Макс видел, что заместитель вдовы напряжен, собран и очень зол, что держится исключительно на морально-волевых и что любое неосторожно сказанное слово может таким штормом отозваться, что только держись.

Юлька недовольно дернула плечом и прошла мимо Рогожского, тот проводил ее взглядом до дверей, подождал, когда девушка хлопнет ею так, что, будь на потолке штукатурка, она бы непременно посыпалась на пол. Но разрушений не воспоследовало, лишь колыхнулись ветки зеленых кустов, и земли на полу не было, и гадюки дохлой — чисто было, как всегда.

Макс остановился в центре зала, дождался, когда Юлька скроется в комнате, перевел взгляд на Рогожского. Он подошел, встал напротив, так и не вытащив руки из карманов, осмотрел подчиненного с ног до головы и спросил негромко:

— Нагулялись?

Макс не ответил, он смотрел в стену за плечом Рогожского. Тот отошел на шаг назад и повторил:

— Нагулялись, спрашиваю? Где были?

— Катались, — сказал Макс, почти не приврав при этом. Господин заместитель, если пожелает, может пойти и лично проверить спидометр «Мазды», сверить с утренними показателями и убедиться в истинности слов Еланского. А что машина почти пять часов у мотеля простояла, так это не его ума дело.

— Где катались? — не отставал Рогожский, он снова подошел вплотную и только что не принюхивался, точно чувствовал, как что-то изменилось, но что именно — угадать не мог, хоть и старался. И от этого зверел все больше, побледнел, вытащил руки из карманов и заложил их за спину, смотрел на Макса в упор, точно мысли его силился прочитать, да зря старался, по телепатии у Рогожского была твердая «двойка».

— Ты у нее сам спроси, — предложил начальству Макс, — мне что сказали, я то и делал. Все строго по должностной инструкции. Не нравится — увольняй.

Тут Рогожский с собой малость не совладал, его аж перекосило от бешенства, он уже и рот открыл, но сдержался и даже отошел в сторонку, давая понять, что инцидент исчерпан. Макс, ни слова не говоря, развернулся и пошел по коридору к лестнице, на площадке чуть сбавил шаг, глянул влево. Дальняя дверь по коридору открыта настежь, у нее стоит Левицкая, повернув голову в сторону лестницы. Заметила Макса и шагнула внутрь, закрыв за собой дверь, даже не поинтересовалась Юлькиным самочувствием или чем там в таких случаях принято интересоваться. Впрочем, ей сейчас все доложат, Рогожский уже чешет к ней по коридору почти что строевым шагом.

Ждать, пока заместитель вдовы окажется поблизости, Макс не стал, сбежал по ступенькам вниз и вышел из дома, пошел к себе. Было уже темно и довольно поздно, сосны махали ветками и сердито шумели под ветром, небо заволокло еще гуще, тучи, казалось, касаются макушек деревьев. В комнате Макс включать свет не стал, улегся на кровать и едва не заснул под шум ветра. Но опомнился, достал новый мобильник и набрал единственный номер, что был забит в память. Юлька ответила сразу, причем говорила очень тихо, и фоном к ее голосу, как показалось Максу, была вода, что бежала из кранов.

— Все нормально, — сказала девушка, — он ко мне даже не подходил и ни о чем не спрашивал. Левицкой на меня тоже наплевать. — При этом Юлька улыбнулась, и Макс точно увидел ее перед собой. И сам почувствовал, как тревога и неизвестность чуть отпустили, тоже улыбнулся и сказал строгим голосом:

— Отлично. Сиди в комнате, никуда не выходи, жди звонка. Часа через три или даже позже я скажу, что тебе делать. Сегодня все закончится.

Не врал при этом, не сочинял сказки, не рисовался перед девушкой, он просто знал, что так и будет. Сегодня, потому что завтра уже поздно, что Рогожский и вдова на грани, что они тоже ситуацию видят и ходы считают, им обоим понятно, куда подевался ключ. Правда, оба пока считают, что Юлька стащила его из вредности, и не догадываются, что он давно в чужих руках.

Макс достал ключ из кармана джинсов, покрутил в пальцах, подкинул на ладони. Довольно тяжелый и весь какой-то колючий, что ли, сразу видно, что не штамповка, а ручная работа. И сейчас это для них с Юлькой золотой ключик, что откроет им дверь к свободе: ей — за границу, а ему — в квартиру с соседкой-алкоголичкой.

Макс глянул на часы, потом включил на телефоне будильник: он должен сработать через три часа. Ночь — лучшее время, чтобы провернуть что затеял, а перед этим можно и поспать, ибо выдохся за сегодняшний день он изрядно. Макс положил мобильник и ключ на тумбочку у кровати и моментально заснул под далекий глухой гром — к поселку снова шла ночная гроза.

И к полуночи она только разыгралась, только вошла во вкус, гремело так, что закладывало уши. Макс и проснулся-то от вспышки молнии за пару минут до звонка будильника, сел на кровати и глянул в окно. Темно, тихо, только всполохи сверкают да гром грохочет, дождя, вроде, пока нет. И время самое подходящее, час ночи, пора на выход. Он проверил карманы и содержимое небольшого рюкзака, что собрал, как только вернулся, и вышел на крыльцо.

Особо осторожничать не пришлось: погода, что называется, благоприятствовала. В мешанине теней, что падали на дорожки и крыльцо у дома, Макса разглядеть было мудрено. Он и бежал, стараясь не попасть в пятно света, пусть даже небольшое, жался к стенам и стволам сосен и скоро оказался напротив входа в дом. Отсюда отлично просматривался пустой холл и уходившая вверх беломраморная лестница, виднелась дверь в дальней стене, которую почти закрывали раскидистые кусты и деревца в кадках, расставленных вдоль стен. Макс ждал, смотрел то на часы, то на Юлькино окно — оно было темным, но Макс знал, что девушка не спит. Ждет, а ждать — это всегда невыносимо, нет ничего на свете хуже ожидания, особенно когда от тебя ничего не зависит. Ну, им обоим мучиться недолго осталось.

Макс вытащил из кармана заранее припасенный увесистый камешек, примерился и швырнул его в ближайший к крыльцу фонарь. Промазал, достал второй, взял левее, и снова случился перелет. Тогда Макс дислокацию сменил, перебежал к сосне, что росла поближе, достал еще один снаряд, метнул и попал. Плафон разлетелся вдребезги, а вместе с ним и лампа, в углу под домом сразу стало темно, Макс ринулся туда, добежал до стены и вжался в нее спиной, перевел дух. Прислушался — все в порядке, охранники заметили неладное и уже топают сюда, вернее, топает. Один, с недовольной рожей, что хорошо заметно даже в полумраке, вышел на крыльцо, осмотрелся и двинул к фонарю. Пока он там соображал, что бы это значило, пока трогал пальцем осколки, Макс прошмыгнул у него за спиной, оказался в холле и вдоль по стеночке, путаясь в ветках кустов, пошел к той самой двери, за которой и помещался пульт наблюдения за домом.

Шел-шел, да не дошел, остановился в двух шагах от двери, прослушал приглушенные голоса из-за нее, дождался, когда выйдет посланный на разведку охранник. Тот постоял, покрутил головой в темноте, осмотрел осколки, поднял и отбросил кстати оказавшуюся поблизости сосновую ветку и убрался обратно в помещение. Макс проскочил мимо двери и оказался в самом углу. Здесь на стене помещался электрощиток, куда Макс и стремился. Он открыл дверцу, мельком осмотрел ряд автоматов, насчитал девять штук и вырубил их в два взмаха. Глухие щелчки, тонкое гудение, тишина и темнота, да такая, что ни черта не видно. Разом вырубился и свет в доме, и фонарики во дворе, и холодильники, и камеры наблюдения, дом ослеп и оглох.

Макс закрыл дверцу и мигом убрался куда подальше, ринулся в густые заросли и затаился там, и на этот раз ждать долго не пришлось. Охранники ломанулись из двери толпой, и ни один не догадался захватить фонарик, зато мобильники были у каждого. Неверное сине-белое свечение, мельтешение черных фигур, мат, топот — Макс заставку к главному действию пропустил, пулей метнулся в комнату, на ходу нашаривая в кармане маленький фонарик. Нашел, включил и мигом нашел что искал — розетку над плинтусом. Вогнал с размаха в нее гвоздь и тут же вылетел из каморки, успев в последний момент разминуться с кем-то из охранников. Разошлись как самолеты, что шли по одному курсу: Макс шарахнулся в кусты, охранник пролетел мимо. Кажется, он человека и не заметил или принял его за одного из своих, тоже одетого в темное, и значения встрече не придал. Макс присел за здоровенным вазоном, в котором росло самое большое и кривое дерево, и ждал.

Охранники, надо отдать им должное, суетились недолго, быстро сообразили, что делать и куда бежать, и скоро самый догадливый уже открывал щиток. Макс слышал, как щелкают, включаясь, автоматы. Один, два, три, пять, семь — свет появился сначала наверху, потом в саду, потом ничего не изменилось, потом включился фонарь над воротами, а потом из комнаты раздался треск, шипение, завоняло горелой пластмассой, потом сухо и громко щелкнуло, и снова стало темно, только за дверью в комнату что-то продолжало светиться синим.

Охранники скопом бросились туда, кто-то влетел первым, увидел сноп искр, еще бивший из розетки, шарахнулся назад, был послан, но скоро все закончилось. Проводка качественно и надежно сгорела во всем доме, камеры выключились, путь свободен. Макс выбрался из укрытия и, почти не скрываясь, побежал наверх, чуть притормозив на площадке. Глаза уже малость привыкли к темноте, Макс покрутил головой по сторонам, глянул на дверь в Юлькину комнату в дальнем конце коридора и повернул налево. Добежал до последней, взялся за ручку, и дверь легко открылась ему навстречу. Правильно, от кого тут запирать, когда все свои, он другого и не ждал. Снизу донесся рык Рогожского, Макс оглянулся — ему почему-то показалось, что тот идет сюда, но никого не заметил. Нет, тут заместителю вдовы делать нечего, у него сейчас других забот полон рот, но все равно надо поторапливаться. Рогожский быстро сообразит, что тут нечисто, учинит дознание, и к этому моменту лучше оказаться подальше отсюда. Макс вошел в кабинет Левицкой и закрыл за собой дверь.

И сразу же бросился к столу с монитором, пригнулся, подлез под столешницу и открыл дверь, как раньше казалось, тумбочки из светлого дерева. А за ней обнаружилась дверца из темного металла — сейф находился там, где и сказала Юлька. И ключик к нему имелся, и повернулся он легко, и толстая тяжелая дверка распахнулась точно сама собой. Макс ухватил фонарик зубами и принялся перебирать содержимое.

Первым делом в глаза бросилось множество разноцветных бархатных коробочек, они стояли вдоль стен одна на другой и образовывали что-то вроде поленницы. Коробочек было штук двадцать, Макс открыл одну, обнаружил внутри огромный цветок с лепестками из разноцветных камней, самый большой был в центре, а вся конструкция крепилась на толстой золотой цепи. Камни сверкнули так, что аж глаза заслезились. Макс закрыл футляр, положил на место и потянулся к кобуре из темной кожи. Не пустой, как Юлька и предупреждала, внутри обнаружился небольшой тяжелый пистолет с коротким стволом, от него пахло порохом и смазкой, в кармане кобуры торчал запасной магазин, полный, из девяти патронов. «Серьезная игрушка». Макс отложил кобуру и добрался наконец до бумаг. Они лежали на дне, и довольно толстая пачка, в обычной прозрачной пластиковой папке с кнопкой. Макс вытащил ее, открыл и принялся перебирать наскоро, читая только заголовки документов. Договор, еще один, расписка в получении денег, подписанная Левицкой и ее адвокатом, незабвенным Борисычем, его же отчет о проделанной работе, еще договор, Юлькин паспорт, даже два: внутренний и заграничный. Макс просмотрел оба, задержался на одном — в нем красовалась пятилетняя швейцарская виза, и срок ее истекал через два года. Ну, хоть с этим все нормально, у Юльки проблем с выездом из страны не будет и с въездом тоже. Он убрал паспорта в карман рюкзака и принялся рыть дальше.

Доверенность лежала самой последней, как и полагается по закону подлости, да еще и свернутая пополам. Макс расправил лист, быстро прочел, убедился, что нашел то, что искал, отложил бумагу в сторону и принялся наводить порядок в сейфе. Сложил все как было, сверху придавил бумаги кобурой, расставил коробочки с драгоценностями и только взялся за доверенность, чтобы убрать ее, как в коридоре послышались шаги. Макс замер на месте, выключил фонарик и полез под стол — шаги затихли, кто-то остановился напротив двери. Постоял, потом взялся за ручку, потянул на себя, дверь открылась, и в кабинет вошла Левицкая. Макс едва успел прикрыть дверцу сейфа и тумбочки, сунул доверенность под футболку и пролез под столом почти до самого конца, замер там, стараясь дышать через раз. А вдова прошла мимо него, налетела в темноте на кресло, чертыхнулась и плюхнулась на сиденье. При этом раздался странный стук, довольно громкий и гулкий, как стучит о дерево толстое стекло. Макс прислушался и понял: точно, вдова притащила с собой бутылку и только что приложилась из горлышка, сделала, судя по звукам, хороший глоток, выдохнула, прокашлялась и с силой пнула сейф острым носком туфли.

— Сука. Сучье отродье, дрянь, гадина, — вдова пинала открытый сейф, — тварь, мерзавка. Надо было давно ей башку свернуть, а я пожалела! Дура, жалостливая дура.

Она отхлебнула еще немного, врезала по сейфу и успокоилась, Макс слышал тонкий, еле уловимый писк — вдова жала кнопки на мобильнике.

— Привет, ворюга, — произнесла она абсолютно трезвым голосом, — привет, сволочь. Как ты там, не сдох еще? Искренне сожалею, Миша, а я уж венок тебе купила… Что? Деньгами предпочитаешь? Да мне похеру, что там предпочитаешь, моего банка тебе не видать. Понял, сволочь? Повтори, кому сказано…

Она визжала что-то еще, колотила бутылкой по столу, Макс сидел на полу, зажав рот, и боялся вздохнуть лишний раз. Левицкая поорала еще немного и успокоилась, бросила на стол мобильник так, что он пролетел над головой Макса через всю столешницу, и принялась возить бутылкой по столу.

— Чертова маленькая сучка, когда ж ты подохнешь, когда я смогу жить как человек, — бормотала вдова, опустошая емкость. По звукам, что доносились сверху, Макс догадывался, что бутылка уже почти пустая и что ждать ему осталось недолго — скоро вдова напьется и устанет. Лишь бы прямо здесь не заснула, хотя какая разница, можно и здесь, главное, чтобы свет не зажегся — вот что волнует больше всего. Рогожский внизу, поди, рвет и мечет, гвоздь давно обнаружен, и кто-то наверняка уже в город за новыми автоматами погнал, но это время…

Вдова снова пнула дверцу сейфа, выругалась так, что Макс решил эту фразу запомнить, чтобы блеснуть при случае, поднялась на ноги и немедленно оступилась. Одна туфля на небольшом каблуке оказалась на полу, вдова оттолкнула ее, сняла вторую и поковыляла к двери босиком. Та открылась ей навстречу, на пол упало желтое пятно света, и Макс услышал Рогожского:

— Вот ты где, я тебя искал…. Лена, ну сколько можно, зачем ты столько выпила, завтра трудный день…

— Плевать мне, — спокойно заявила вдова, — Волошин ничего не получит, и он сам прекрасно это знает, вот и бесится. Пока доверенность у меня, волноваться не о чем. Ты о другом думай, неделя осталась…

Неделя. Все верно, до Юлькиного дня рождения осталась неделя, Левицкая уже ждет не дождется. «Зачем я ей?» — в сотый раз подумал Макс, дождался, когда закроется дверь и стихнут шаги по коридору, и вылез из-под стола. Первым делом закрыл сейф, положил ключ под коврик для мыши, потом взял брошенный вдовой мобильник. Подумал, что еще одну проблему можно решить немедленно, а не как планировал, — уехать с Юлькой в Москву и найти Волошина там, а тут такой случай, что упускать грех. Макс нашел в телефонной книге последний набранный номер и нажал вызов.

Не отвечали долго, Макс решил уже отбиться и вернуться к первоначальному плану, когда гудки оборвались, и трубка заговорила голосом уставшего и злого мужика:

— Ну что тебе еще, вдовушка моя? Не наиграешься никак, али климакс обострился? Уймись, дурочка, я ж тебя все равно достану…

— Не стоит беспокоиться, — оборвал его Макс, — я думаю, что все решится в вашу пользу, и решится скоро.

В трубке стало так тихо, что было слышно, как пищит залетевший в дом комар.

— Простите, — пришел в себя Волошин, — с кем я говорю? Мне звонили с номера госпожи…

— Левицкой. Все верно, я ее… представитель. Она просила передать, что готова завтра встретиться с вами, чтобы передать вам весьма ценную для вас вещь. Но у нее будет ряд условий…

Волошин помолчал, приходя в себя, но собрался и ответил уже спокойным и деловым голосом:

— Я вас понял. А что, она сама не могла мне это сказать? Она звонила недавно…

— Она собиралась, но ей было… затруднительно. Она попросила меня.

— Понятно, — в голосе Волошина появилось ехидство, — Леночка, когда пьет, не может сама остановиться, ей внешний тормоз нужен. Ничего, к утру она будет как огурчик, вот увидите. Я приеду, но мои условия вам должны быть известны.

— Разумеется, — сказал Макс, даже не представляя, о чем может идти речь, — но у нас встречные. Вас они устроят, не сомневайтесь.

— Посмотрим, — протянул Волошин, — завтра в «Дворике», жду вас в полдень. Жду полчаса, не приедете — ваши проблемы. Больше встречаться я с вами не буду.

— Приедем, — сказал Макс, — это в наших интересах.

И нажал «отбой», припоминая, что это за «Дворик» такой. И вспомнил, что это название довольно дорогого по местным меркам, но реально приличного заведения в хорошем районе города, в центре, напротив старой церкви. Завтра в полдень… значит, так тому и быть, он приедет.

Макс положил телефон на край стола, вышел из кабинета и побежал по коридору. Добрался до площадки, глянул по сторонам и двинулся влево, к двери в Юлькину комнату. Та точно сквозь стену видела, сразу открыла, едва он оказался рядом, втащила к себе, щелкнула замком.

— Все нормально. — Макс достал из-под футболки доверенность, аккуратно ее сложил и убрал в рюкзак, отдал Юльке ее паспорта. И едва удержался на ногах: девушка повисла у него на шее, только что не визжала от радости, и целовала так, что он почувствовал, что еще немного — и далеко им не уйти. Кое-как оторвал Юльку от себя, прикрикнул шепотом, и та притихла, перекинула ремень набитой сумки через плечо и следом за Максом вышла в коридор.

— Все взяла? — спросил он на ходу, и Юлька шепотом сказала:

— Да, все. Даже карточку к отцовскому счету. Он сделал мне вторую, чтобы я могла пользоваться, Левицкая о ней не знает. Правда, там стоит лимит, но если ты решишь поехать со мной, на два билета хватит.

— Я не поеду, — оборвал ее Макс, — мне там делать нечего. Отвезу тебя, как договаривались, в аэропорт. Сама доберешься, не маленькая.

Расположение дома оба знали отлично, поэтому одновременно пробежали мимо лестницы, свернули и оказались у второго выхода, обычного, служебного, которым пользовалась прислуга. Сбежали вниз, выскочили на улицу и в полной темноте под шум сосен и грохот с неба, прижимаясь к стенке, побежали к воротам. Обесточенный замок не работал, калитка легко открылась, кто-то выглянул из темной будки, но беглецы были уже далеко. Макс держал Юльку за руку, тащил за собой, и только они пробежали мимо пруда, как с неба хлынул дождь. Прямой, отвесный, сильный, он не оставил ни единого шанса, оба вмиг вымокли до нитки. Юлька уронила с носа очки, наступила на них, те хрустнули у нее под подошвой, но Макс уже тащил ее дальше. Пока дом обесточен, искать их никто не будет, сообразят только утром, когда они будут далеко. Вернее, в полдень, как только Волошин получит вожделенную доверенность и обрушит на вдову неопровержимое доказательство ее мошенничества. После этого о Юльке и Максе Еланском никто и не вспомнит.

Добежали до будки охраны на входе, пролезли между прутьями ворот, никого не побеспокоив, и рванули дальше, по ровной и блестящей от дождя дороге.

— Не могу больше! — Юлька остановилась, переводя дух. Макс тоже сбавил ход, помотал мокрой головой, разбрасывая брызги. Юлька выглядела потрясающе — в мокрой футболке, в штанах в облипку, хвост на затылке намок и висел у нее на плечах тяжким грузом. Полыхнула зарница, осветила девушку с ног до головы, выхватила ее всю из темноты, как фотовспышка. И тут же тяжко громыхнуло, над деревьями прокатился низкий гул, Юлька кинулась к Максу, вцепилась в него обеими руками, точно это помогало ей не бояться грозы.

— Трусиха, — Макс поцеловал ее на ходу, — как же ты одна в Швейцарию полетишь?

Юлька не ответила, она подняла лицо к небу и принялась выжимать воду из волос.

Гроза уходила, гремела уже поодаль, когда они выбрались к шоссе. Попутку удалось поймать быстро, над ними сжалился водитель грузовой «Газели», пустил их, мокрых и замерзших, в салон и высадил у той самой «Арии», даже денег не взял, да еще и фарами помигал на прощание.

Тетенька на «ресепшен» еще не успела смениться и сделала вид, что не узнала их, и дала ключ от той же самой комнаты. Юлька ворвалась в нее первая, принялась стягивать с себя мокрую одежду и первой же закрылась в ванной, откуда вышла минут через пятнадцать, завернутая в полотенце.

— Твоя очередь. — Она боком проскользнула в комнату, пропуская Макса вперед, и он долго стоял под струями горячей воды, успокаивался, переводил дух и в который раз повторял мысленно алгоритм завтрашнего дня. Днем встреча с Волошиным, а Юлька подождет его здесь, безопаснее места сейчас не найти, потом они на попутках едут в Москву, там он везет ее в Шереметьево, и они расстаются. Навсегда. Расстаются, чтобы больше не встретиться. Ничего, это нормально, у каждого из них своя жизнь, своя дорожка, своя судьба. Через неделю Юльке исполнится двадцать пять, а еще через месяц она забудет Макса Еланского, и правильно сделает. Он на ее месте поступил бы так же.

Когда Макс вышел из душа, девушка уже спала, отвернувшись к стене и закутавшись в одеяло. Окно в номере, оказывается, плохо закрывалось, и из него ощутимо сквозило, а вчера они этого и не заметили. Макс улегся, закрыл глаза и только начал засыпать, как послышался шорох, кровать под ним прогнулась, и Юлька улеглась рядом, обняла, боднула в висок.

— Ты спишь? — невинным голоском спросила она. Макс сделал вид, что не слышит, Юлька приподнялась, всмотрелась в его лицо. Он рывком сел, обхватил девушку, повернул и оказался сверху.

— Сплю, — сказал он, убирая ей волосы с лица, — крепко сплю и вижу сон. И надеюсь, что проснусь не скоро.

Так оно и вышло, проснуться, вернее, заснуть ненадолго им удалось уже на рассвете, когда из мотеля начали разъезжаться первые постояльцы.

Глава 5

«Дворик» открывал свои резные, «под старину», двери, а заодно и окна ровно в одиннадцать утра, приглашая желающих на бизнес-ланч. Желающих не находилось, что объяснимо: место было пафосное до невозможности, цены тут ломили безбожные, и местные жители обходили «Дворик» стороной. Существовал он за счет туристов, в том числе и иностранных, залетевших полюбоваться старинной архитектурой, представленной единственной уцелевшей церковью и фрагментом крепостной стены. Наведывались в ресторан, удачно расположенный в центре города, и москвичи, что следовали через город проездом к своим дачам.

Макс пришел через сорок пять минут после открытия и был встречен до безобразия любезным официантом, рослым белобрысым юношей лет двадцати. Парень проводил Макса к столику, принес меню и отошел на почтительное расстояние, чтобы не мешать выбору.

Макс сделал вид, что сосредоточился на блюдах, а сам поминутно поглядывал на часы. Волошин должен появиться через десять минут, надо как-то занять их, и придется заказывать немыслимую по цене еду — в обычное время ему бы этих денег хватило на неделю.

Официант подлетел, едва Макс отодвинул от себя меню, записал заказ, повторил, махнул длинной светлой челкой, падавшей на глаза, и торопливо удалился, оставив Макса в полном одиночестве. Кроме него, желающих отобедать в «Дворике» не оказалось, и он малость неловко чувствовал себя в пустом зале. Впрочем, недолго — в ресторан ввалилась группа то ли китайских, то ли японских туристов, шумные, горластые, как стая сорок, они сбились в специально отведенный для них угол и загалдели, защелкали затворами фотоаппаратов, фотографируясь в обнимку с чучелом медведя. Пока Макс разглядывал радостную толпу узкоглазых путешественников, ему принесли обед — затейливо украшенный салат из редиски с помидорами, крохотную миску супа и наструганные ломтики куриного филе под каким-то соусом. Напитки предлагались за отдельную плату, Макс ничего заказывать не стал и сосредоточился на одном — как бы не слопать весь обед за пару минут. Снова глянул на часы — ровно полдень, Волошина нет, а ведь обещал, даже клялся, что приедет. Странно, это в первую очередь ему нужно, может, вдова, протрезвев, снова звонила ему или он ей, чтобы уточнить детали, и Левицкая послала его куда подальше. Ну, если так, то дело поправимо, Волошина он найдет в Москве, возможно, уже завтра. Какая разница: днем раньше, днем позже — Левицкой должно быть все равно, ей уже не уйти от ответа.

Макс, медленно и тщательно пережевывая пищу, разделался с салатом, отвратительной смесью сырых овощей и горстки зелени, и приступил к первому блюду, когда в зале появился новый человек. Довольно высокий, плотный, с упругим брюшком, что торчало под безупречным серым костюмом, с аккуратной бородкой, в золотых очках, он вошел совершенно по-хозяйски, мановением руки пресек попытку официанта предложить ему столик и первым делом оглядел зал. «Он? Не он? Черт их, банкиров, разберет». Макс сделал вид, что поглощен супом, смотрел строго в миску, где плавала вареная морковка и еще что-то донельзя диетическое и полезное, на вошедшего вообще не обращал внимания, точно не замечал его. Сам украдкой глянул на часы — первый час, опоздал господин Волошин, или, правильнее сказать, задержался. А тот тоже посмотрел на часы, заметно расстроился и позволил официанту увести себя к столику у окна, подальше и от интуристов, и от Макса.

А тот неторопливо ел суп, стараясь не замечать его вкус, чуть подвинул пузатый бокал, что стоял перед ним, и теперь смотрел на его выпуклый бок, где отражалось все, что происходило позади. Волошин вольготно расселся на диванчике, расстегнул пиджак и читал меню. Официант бдил неподалеку, Макс одним движением смел с тарелки куриные ломтики, проглотил и поднялся из-за стола, направился в коридор.

Там его настиг белобрысый официант, Макс понял того с полуслова: достал деньги, отдал, что причиталось по счету, и даже немного сверху, потом придержал рванувшегося бежать юношу за рукав белой рубашки и сказал:

— Есть дело. Отойдем. Где тут поговорить можно?

Парень попался сообразительный, отвел Макса к окну, украшенному резными наличниками опять же под столь любимую иностранцами русскую старину, и спросил:

— Что делать надо?

Макс, подивившись такой расторопности, достал из нагрудного кармана рубашки вдвое сложенный заклеенный конверт без надписей и показал его официанту:

— Вот это надо отдать человеку, что сидит у окна. Подойдешь, спросишь господина Волошина Михаила. Если это он, отдашь ему конверт и уходишь. На все вопросы отвечаешь одно: ничего не знаю, просили передать. Кто просил — сразу ушел, я его впервые видел. Сделаешь — денег заработаешь. Давай, я тебя тут жду.

Повторять не было нужды, юный халдей усваивал все на лету. Забрал у Макса конверт и двинул в зал, подошел, остановившись на почтительном расстоянии от важного дяди в сером костюме, переговорил и положил конверт на стол. Макс все это прекрасно видел из-за стеклянной двери, наполовину закрытой расписной «под хохлому» шторой, он чуть отодвинул ткань и наблюдал за Волошиным. Тот осторожно взял конверт, открыл его, вытащил доверенность и обалдел: по-другому назвать выражение его лица было бы затруднительно. Волошин едва очки в тарелку не уронил, стащил их, неаккуратно бросил на стол и вцепился в доверенность обеими руками. Прочитал наскоро, осмотрел зал, снова уставился в бумагу, потом снова оглянулся. Предсказуемо подозвал официанта, и Макс видел, как парень старательно мотает головой, отрабатывая легенду — не знаю, впервые видел, сразу ушел, чего еще изволите…

У Волошина враз пропал аппетит, он даже отодвинул тарелку и все крутил в руках конверт и саму доверенность, все оглядывался, даже на потолок зачем-то посмотрел, точно бумага оттуда свалилась. Официант потихоньку смылся, выскочил в коридор и подошел к Максу.

— Он, — сказал парень, — Волошин Михаил. Обалдел до невозможности, точно миллион долларов выиграл. Все спрашивал — кто передал, но я молчок, как договаривались, — докладывал официант. Он явно напрашивался на вознаграждение и честно заработал его. Макс выдал парню пятьсот рублей и еще раз поглядел в зал: Волошин сидел, прижав к уху мобильник, что-то диктовал, как показалось издалека, и одновременно сам писал что-то на обороте конверта. Макс вернул штору на место и вышел из «Дворика».

Все, дело сделано, Левицкой не сегодня завтра придет конец, у Волошина теперь в руках аргумент убойной силы, вдова полностью в его власти, и банк он оттяпает, это к гадалке не ходи. О Юльке Левицкая теперь забудет надолго, и та будет уже далеко, когда вдова опомнится. Еще одну часть плана можно считать успешно реализованной, теперь пришло время позаботиться и о себе.

Как быстро банки меняют хозяев и переходят из рук в руки, Макс не знал, но решил, что меньше месяца, а то и двух этот процесс вряд ли займет. Посему в городе ему пока лучше не показываться и вообще держаться от вдовы и Рогожского подальше. Потом, когда все уляжется, может, в начале зимы, вернуться по-тихому, продать квартиру и купить новое жилье. А может, и не придется, может, вдова сама уедет из города, и это было бы совсем хорошо. В любом случае придется ждать, и жить на что-то, и снова придется вернуться в Москву: где еще можно затеряться, как не в этом муравейнике? Только на другом ее конце, подальше от бывшего родного дома. Снять недорогую квартиру, переждать бурю, а для этого нужны деньги. Дома оставалась последняя заначка, лежала на самый черный день, Макс берег ее, как старики берегут «гробовые» деньги, не разрешал себе прикасаться к ней, и вот пришло ее время.

Он глянул на часы — половина первого, времени впереди полно, они с Юлькой уезжают вечером, и водитель небольшого фургона, что вез товар из Вологды в Москву, согласился подбросить попутчиков до Московской кольцевой. А там до Шереметьева рукой подать. Макс достал телефон и набрал Юлькин номер. Та ответила сонным голосом — отсыпается, понятное дело, ночью-то оба не сны смотрели.

— Все в порядке, — сказала она, — ты скоро?

— Да, уже еду, — ответил Макс, — сиди в номере и никуда не выходи. Я сейчас буду.

Еще раз глянул на часы и решил, что успеет, от «Дворика» до дома минут пятнадцать быстрым шагом, и в квартире он не задержится: заберет деньги и сразу назад, в эту «Арию». Может, перед дорогой еще и поспать удастся…

У дома все было по-прежнему, и «Тойота» тоже никуда не делась, стояла себе, покрытая пылью, вся в следах от кошачьих лап. Макс обошел машину, подумал, что поездить на ней доведется не скоро: ремонт ей только снится, так и не сподобился машинку в сервис отогнать. Но теперь времени будет полно, зато денег… «Выкручусь как-нибудь…» Макс направился к подъезду, на первом этаже сбавил шаг, прислушался — все спокойно, только слышатся обычные звуки из-за дверей: музыка, голоса из телевизора, звон посуды, телефонный звонок.

Макс поднялся к себе, по пути нашел ключ от квартиры, поднес его к скважине и остановился. Что-то тут было не то, и что именно, он понял не сразу. Дверь немного отошла от косяка, хотя была плотно закрыта — Макс убедился в этом, подергав за ручку. И все же он хорошо помнил, когда закрывал ее в последний раз, что все было в порядке, никаких щелей и зазоров не наблюдалось.

Макс вытащил ключ из замочной скважины и осмотрел дверь. Да, так и есть, в просвет между створкой и косяком можно палец просунуть. Дверь точно фомкой открывали, но аккуратно, других внешних следов взлома не наблюдалось. Но тогда двери полагается быть открытой, а не запертой на замок, иначе что это за грабители, которые, унося добычу, не забывают и дверь за собой закрыть? Хотя чего там уносить, брать внутри нечего. Значит, это не воры…

— Добрый день! — Макс обернулся на голос. Маринка, будь она неладна, выползла из своей квартиры и смотрит страдальчески, точно ждет чего-то. Похудела, побледнела, за собой следить перестала: голова у нее неделю как немыта, и запашок из квартиры такой тянется, что понятно: мусорное ведро давно не выносили. Или канализацию у нее там прорвало, черт знает, но выглядит Маринка едва ли краше вокзальных бомжих, только что рожа не синяя, хотя к этому все идет. Тухлятину перебивает запах водочки, даже, скорее, перегарчика. Пьет Маришка с горя, и крепко пьет, и как быстро она скатилась, ведь и двух месяцев не прошло, как Вовчика на лечение сдали!

— Привет, — буркнул Макс, все еще раздумывая, что бы значил фокус с дверью. Ничего путного в голову не лезло, да и соображала она неважно после почти бессонной ночи. Может, ее не взломали, а только пытались и воров кто-то спугнул? Та же Маринка, например, ходила за водкой, вернулась, а те и сбежали. — Вы не видели, ко мне никто не приходил? — спросил тетку Макс, та заулыбалась рефлекторно, нацепила завлекательную, как ей казалось, улыбочку, сложила синеватые губки бантиком и сказала:

— Приходили, сегодня утром. У двери вашей стояли, Максим Сергеевич. Я спросила, что им надо, они сказали, что друзья ваши, что день рождения у вас сегодня и поздравить вас хотят. И я вас поздравляю.

— Спасибо. — Макс соображал в темпе, что все это могло значить. Утро, люди у двери, следы взлома, день рождения какой-то выдумали… И тут кольнула дикая, до печенок пробравшая мысль, даже не мысль — догадка, интуиция не просто подсказывала, она орала: беги, беги быстрее и подальше отсюда, пока цел. Обыграли тебя, опередили, обставили, сматывайся, или конец тебе!

И он побежал, сунул ключи в карман и кинулся вниз, но на пути топталась Маринка, изливала ему свои пожелания всего наилучшего в этот светлый и радостный день, а сверху грохотали шаги, там бежал кто-то, и еще один летел снизу, прыгая через ступеньку. Макс успел сдвинуть оплывшую Маринку с дороги и оказался лицом к лицу со здоровенным бритым парнем, и тут же узнал его — двухметровый любимчик Рогожского собственной персоной, и позади еще один. Верзила шагнул вверх сразу на три ступеньки, чуть сдвинул вбок полу пиджака, и Макс увидел у него в руке пистолет. Тот самый, скорее всего, что лежал в сейфе Левицкой.

— Здорово, друг! — спокойно и даже радостно выдал детина. — С днем рождения! Сюрприз, сюрприз! — Он наступал на Макса, теснил его к двери, а позади стоял еще один, Макс обернулся и увидел его непробиваемую рожу. Тоже «коллега», из той самой «Стражи», крепкий, тренированный, резкий — Рогожский выбирал лучшее из того, что предлагал местный ЧОП, вторым сортом не интересовался.

— Пойдем выпьем! — Детина пер на Макса, тот отступил, услышал, как с легким скрипом открылась дверь его квартиры. Попробовал уйти в сторону, но там ждали, незаметным со стороны коротким ударом в поясницу вернули на прежний курс, детина легко взлетел по ступенькам и втолкнул Макса в коридор. Второй ввалился следом, грохнула дверь, стало темно и жарко — Макс не заметил, кто его ударил, пропустил еще удар в живот, потом под дых, потом по шее, потом свалился на пол и успел закрыть голову руками. Это помогло, но слабо, его били сразу несколько человек — в квартире был кто-то еще, и этот кто-то пока оставался в тени. Двое уже устали, отошли в сторонку, а этот все не мог успокоиться, бил так, что перехватывало дыхание, что свет мерк перед глазами, и Макс ничего не видел. Следующий удар пришелся в висок, боль захлестнула, поднялась, точно вода в половодье, выше ординара, и стало совсем темно.

А потом боль вернулась, вместе с ней свет и голоса, что звучали где-то высоко. Макс смотрел туда, но видел только очертания, смутные фигуры, они шевелились и размахивали руками, как ему показалось. Потом все изменилось, тени исчезли, вернее, обрели плоть и объем — в лицо плеснули водой, и Макс увидел, что сидит у стенки в коридоре, что на полу кровь и перед ним стоит человек. Потом рывком за волосы его заставили поднять голову, и Макс увидел Рогожского.

Спокойный, бледный, весь в черном, как эсэсовец, он посмотрел на Макса, выдернул из кобуры на поясе пистолет и приставил дульный срез ко лбу Макса.

— Где она? — услышал он, отвел взгляд и провел рукой по щеке — на пальцах осталась кровь. Она текла из носа и разбитой брови, губам тоже досталось, Макс вытер их ладонью и запрокинул голову.

— В Москве, — сказал в ответ, — утром уехала.

Рогожский склонил голову набок, чуть скривился и сказал:

— Врешь. Где Юлька и где доверенность? Считаю до трех. Раз…

— Три. Стреляй, — перебил его Макс и снова задохнулся от боли: Рогожский врезал ему ногой по ребрам. И, не давая прийти в себя, ударил еще раз, но тут Макс успел увернуться, и ботинок заместителя вдовы врезался в стенку.

— Ублюдок, — тихо сказал Рогожский, — тебе не жить. Где она? — На этот раз Макс едва не оглох от крика. Таких воплей от Рогожского он за все время их знакомства не слышал и не подозревал, что тот умеет так визжать. Не просто визжать, а с пеной у рта, с покрасневшими белками глаз, с содроганиями вроде конвульсий. Пистолет дергался, холодил кожу, Макс извернулся и врезал Рогожскому ногой по голени.

Того швырнуло назад, аккурат в дверь ванной, та распахнулась под натиском, заместитель вдовы улетел внутрь и чем-то загрохотал там. Два охранника кинулись на помощь начальству, но с тазиком и шваброй Рогожский справился сам, вылез из ванной бледный аж до синевы, опустил предохранитель и передернул затвор:

— Убью, мразь, наркоман паскудный. — Он даже говорил с трудом, от бешенства сводило губы и язык плохо слушался. Макс ухмыльнулся во весь рот, сплюнул на пол кровью и сказал:

— Валяй, стреляй. Только не промажь, а то неловко выйдет, подчиненные не поймут.

Рогожского аж затрясло, он двумя руками, как на стрельбище, вскинул пистолет, прицелился, Макс смотрел в черный глазок дула без страха, скорее с любопытством — первый раз довелось по эту сторону оказаться, до того все больше с другой стороны смотрел. «Надо было тогда пистолет с собой прихватить. Дурак я, не догадался», — мелькнула чертовски своевременная мысль, к горлу подкатила тошнота, и Макс прикрыл глаза. А когда открыл, напротив стояли уже двое, Рогожский и тот самый детина в черном, он накрыл ладонью ствол и опустил его к земле.

— Может, не здесь? — разобрал Макс, и Рогожский опомнился, убрал оружие и кивнул. Макса подхватили под руки, вздернули на ноги, стены качнулись, выгнулись волной, но сразу вернулись в исходное. Голова немного кружилась, болели ребра и затылок, детина открыл дверь и первым вышел на площадку, побежал вниз. Макса вытащили следом, хоть он и мог идти сам, но заломленные за спину руки не давали разогнуться.

— Ой, — сказали над головой, — что случилось? Максим Сергеевич, что с вами? — это суетилась рядом Маринка, Макс видел ее толстые ноги в рваных тапках и подол халата расцветки «огурцы».

— Лишнего выпил, — сказал Рогожский, — не рассчитал на радостях. День рождения у него сегодня, вот и расслабился.

— День рождения! — снова развеселилась Маринка, она выскочила вперед, преградив им дорогу, и предложила: — А давайте вместе выпьем! У меня есть, я вчера купила… Ну, мальчики, ну давайте по чуть-чуть…

Макса замутило, желудок скрутил спазм, горло раздирало от кашля. Из разбитых губ на пол закапала кровь, его рванули, потащили вниз, но он успел обернуться. Маринка приплясывала на пороге своей квартиры, полы халата разошлись, обнажив жирные ляжки. Рогожский боком прошел мимо, спустился немного вниз и сказал:

— Попозже, сейчас некогда. Мы его к врачу отвезем и вернемся. Мы быстро, а ты без нас пока начинай.

И пошел неторопливо вниз.

У подъезда поджидал черный «Ровер», за рулем сидел тот самый верзила. Макса втолкнули на заднее сиденье, второй охранник оказался рядом, Рогожский сел впереди, и машина тронулась. Макс откинул голову на подголовник и прикрыл глаза. В окно можно не смотреть, и так все понятно — минут через пятнадцать, если дорога будет свободной, он вернется в поместье вдовы.

Получилось даже быстрее, псам Рогожского точно черт ворожил. И светофоры зеленым горели, и пробок не было, да что там пробок — машины куда-то подевались, точно не рисковали соваться на одну полосу с «Ровером», что пер едва ли не по разделительной. Как всегда, впрочем, по-другому ни вдова, ни ее заместитель себе перемещение по городу не представляли, и спецсигнал был им без надобности. Мост проскочили моментально, свернули на прилегающую дорогу, да так лихо, что машину занесло. Но она быстро выровнялась и полетела дальше, притормозила перед воротами и проскочила в просвет между створкой и столбом, едва не чиркнув по нему боковым зеркалом.

В поместье их уже ждали, ворота были открыты настежь, «Ровер» ворвался в них, промчался по дорожке, снова заложив нехилый вираж, и Макс сообразил, куда его везут, и оказался прав. «Ровер» остановился у гаража, охранник на ходу открыл дверцу, Рогожский выскочил первым, и Макс успел заметить, что заместитель вдовы отбежал в сторонку, прижимая к уху мобильник. Доклад даме сердца, понятное дело, она ждет, поди, весточки, не дождется, и вот наконец принеслась благая весть.

Макс сам выбрался из машины, и его перехватили у дверцы, заломили руки за спину и потащили к гаражу. Так и есть, не ошибся, разговаривать там будем, да какая, в сущности, разница, где? И никого поблизости, ни одной живой души, чувство такое, что поместье разом опустело и, кроме них троих, тут никого нет.

Голова еще гудела, дышать было тяжело, перед глазами то и дело всплывала искристая серая муть, от нее тошнило, и Макс пару раз сплюнул на дорожку, а потом на бетонный пол. Стало темно и холодно, его протащили в самый конец, мимо «Мазды», мимо белого «БМВ» вдовы, проволокли за стеллажи и швырнули к стене. Макс удержался на ногах, сел на трубу, что шла вдоль всего помещения, осмотрелся. Справа стеллажи с коробками, ящиками и канистрами, слева стол, заваленный всяким хламом, полки над ним, воняет маслом и бензином. Знакомое местечко, темное и грязное, отличный выбор.

Из-за стеллажей показался Рогожский, охранники расступились перед ним, он встал напротив Макса, осмотрел того с головы до ног и сказал:

— В последний раз спрашиваю — где она? И не ври, что не знаешь, вас видели, как вы уходили через калитку.

Да ладно, где ты мог это видеть, не бери на понт, как говорится! Видел он… Что он там видел, когда весь дом был обесточен! Как Левицкая коньяка, или чего она там тогда, налакалась, это он видел, а остальное…

Рогожский точно мысли Макса прочитал, скривил губы в нехорошей гримасе и сказал:

— Думаешь, ты самый умный, а остальные дураки. Это хорошо, с такими всегда проще. Над воротами была беспроводная камера с автономным источником питания, ее повесили после того, как Юлька в первый раз сбежала.

Толково, что уж там, молодец херр Рогожский, после той плюхи выводы сделал и на совесть предохранился. Против съемки не попрешь, отпираться бесполезно. А как все хорошо было задумано…

— Хороший вы тогда концерт устроили, — проговорил Макс и облизнул разбитую губу, — я даже поверил, так вы волновались. За деньги, в смысле, не за Юльку, она ж внезапно для вас исчезла, не по плану, и могла навсегда со своими деньгами пропасть…

Рогожский коротко размахнулся и врезал Максу кулаком в живот. От удара перехватило дыхание, стало жарко и темно, звуки и краски чуть померкли, но не исчезли. Заместитель бил вполсилы, особо не старался, да он и так недавно по полной выложился и берег «объект» для дальнейших следственных действий. От следующего удара в переносицу Макса отбросило назад, он врезался затылком в стену и едва не свалился с трубы. Удержался, хоть мотнуло основательно, поехал было вбок, но не упал. Муть перед глазами понемногу рассеялась, Макс видел и охранников, что громоздились у стен, и Рогожского в паре шагов от себя, и Левицкую, что стояла напротив.

Худая, аж скулы кожей обтянуло, с бледной физиономией, глаза подведены черным, как у шахидки, сжимает кулаки и смотрит в упор, без злости или ненависти, с недоумением смотрит, точно он ей в суп плюнул. Неприятное было это молчание, тошно от него становилось, и хоть ничего хорошего Макс для себя не ждал, но так вот сидеть и ждать, когда его прикончат, желания не было.

— Привет, черная вдова, — сказал он, и Левицкая посмотрела ему в глаза, — мужа своего до могилы довела, сучка, а вот до Юльки не дотянулась. И не получишь ты ее, она уже далеко. Плакали твои денежки, абзац твоему банку, на пособие по безработице жить теперь будешь — тыща в месяц тебе в самый раз.

Рогожский дернулся, шевельнулись охранники, но Левицкая остановила их, вытянула в сторону ладонь, и все остались на своих местах. Она посмотрела на Макса, поправила на среднем пальце огромное кольцо, покрутила его, полюбовалась со стороны и сказала:

— Ага, все так и было. Я положила пистолет на видное место, я слышала выстрел и ждала до утра, потом вошла в его кабинет и увидела все сама. Я даже траур носила, как и положено, ровно год. Мой муженек имел небольшую слабость — он очень боялся умереть от болезни. Не важно какой, — поморщилась она, — он боялся немощи, страданий. Физических, — уточнила Левицкая, сложила руки на груди, и по потолку и стенам запрыгали разноцветные отблески.

— Ты купила ему диагноз? — Макс повторил Юлькины слова, и вдова кивнула, ухмыльнувшись при этом.

— Да, мне пришлось потратиться на врачей. Дело было не в деньгах, мне едва удалось убедить их поставить моему мужу «правильный» диагноз. Им, видите ли, этика не позволяла. Но деньги решили эту проблему, и с этикой было покончено… Я потратила на это почти год, даже немного больше, и теперь намерена наверстать упущенное. Это Юлька тебе рассказала, да? — Вдова улыбнулась, как деревенская сплетница, и подошла к Максу очень близко, снова нагнулась, демонстрируя безупречное декольте в вырезе черного пиджака. — Ты молодец, времени не терял. Ну и как она тебе? Каково это — быть первым? Я ж ее на коротком поводке держала, она мужиков только со стороны видела и набросилась на тебя с голодухи…

От Левицкой душно и тошно пахло духами, тяжелыми и сладкими, как ладан, от которого кружилась голова и к горлу подступали спазмы. Макс отвернулся, посмотрел на канистры с антифризом, на ящики с инструментом, и это помогло, тошнота отпустила.

— Не твое дело, сука старая. На коротком поводке… Звонки, похищение, петарда, змеи — это и есть твой поводок? Чтобы дома сидела и от тени собственной шарахалась? А ты, красавец, гадюк не испугался.

Макс глянул на Рогожского, и тот снисходительно ответил:

— Это были ужи, если ты не заметил.

Мудрено было заметить, когда одна лежала с раскроенной башкой, а вторая пряталась под шторой. Ужи, значит, мелко как и банально, откуда Юльке знать, что уж отличается от гадюки лишь желтым пятном на голове? Да если бы знала, вряд ли бы она стала их рассматривать, сбежала — и правильно сделала.

— Да, — кивнула вдова, — это был мой поводок. Я держала Юльку при себе, а чтобы у нее и мысли не было покинуть меня, устраивала ей иногда… развлечения. Если ты не заметил, то она ни разу не пострадала — разгромили только машину, с лошадью ты героически справился, змеи были неядовитые. Мне нужен был ее страх, страх перед людьми, городом, миром, и я его получила.

— Делала вид, что охраняешь ее, чтобы потом было сподручнее угробить, — сказал Макс, Рогожский при этом передернулся, а Левицкая улыбнулась, потрепала Макса по щеке.

— Умница, — сказала она, — сообразил наконец. Конечно собиралась, о чем тут можно говорить. Или ты решил, что я дам ей возможность получить свои деньги и уйти от меня? Да ты даже не представляешь, о какой сумме идет речь, этого состояния хватит на несколько поколений.

Ну, вот, собственно, что и требовалось доказать. Все дорожки привели в одну точку, картинка сложилась и обрела контуры, цвет и объем. Все, что подозревал, что от других узнал, о чем сам догадался, подтвердилось, да только ему теперь от этого ни жарко, ни холодно. Ему вообще никак, честно говоря.

— Как ты ее смерть докажешь? — спросил Макс. — Швейцарцы не дураки. Они же землю рыть будут, чтобы деньги в стране остались. Ты их в любом случае не получишь…

— Кто бы сомневался, — оборвала его Левицкая, — тебе уже говорили, что не надо считать меня дурой? Нет? Так вот, послушай. Докажу, легко и непринужденно. Тебя им подсуну, случайного человека, которому я хотела помочь. Он разбил мою машину, платить ему было нечем, и я взяла его на работу, допустим, дворником, чтобы тот отработал свой долг. А он убил мою дочь, убил из-за денег или… вот из-за этого кольца, — она показала на руку Макса, — платина, бриллианты, красное и белое золото. Куплено на аукционе в Швейцарии, обручальное кольцо моего мужа. Все подтвердят, что его носила Юлька и что оно очень дорогое, стоит больше денег, чем ты мне должен. Чем не мотив? Эти доказательства получит полиция и представители банка. Доволен, дурачок? Думаешь, почему я так тебя берегла? Ты — мой ключик к деньгам, и я их получу, не сомневайся.

Снова стало жарко, но уже не от боли — от стыда и чувства собственного бессилия. Мог ведь и сам сообразить, в чем тут дело, но не до того было. Хотя куда ему до Левицкой, до ее извращенной фантазии, до ее изворотливого ума. Это ж надо было — обернуть банальную аварию себе на пользу, и дернул же его черт тогда через мост поехать… Да, он случайный человек, нищий, должник, он позарился на дорогую вещь — этот мотив годится для полиции любой страны, тем более и доказательства налицо. Подарок… Кто поверит, да и говорить об этом смысла нет, он в ловушке. Сука, черная паскудная сука!

— Сегодня мы найдем Юльку, и она умрет сразу после дня рождения, осталось меньше недели. Я подожду, я умею ждать, можешь мне поверить. Ее сначала изнасилуют, потом задушат, потом снова изнасилуют. И это будешь ты, я найду десяток свидетелей, которые видели, как ты ломился к ней и как душил, и следы твои организую, сдам тебя полиции, и ты снова сядешь, да по такой статье, что не проживешь и месяца. А я тебе помогу — зачем мне свидетель, сам посуди?

Вдова улыбалась, и Макс уже примеривался, как бы врезать ей, врезать от души, собрав все силы, врезать так, чтоб она заткнулась, желательно навсегда. Он даже злости не чувствовал, только желание уничтожить эту тварь, наплевав на брезгливость, что возникла вдруг. Макс выпрямился на трубе, собрался, уже зная, что будет делать дальше, наплевав при этом на последствия для себя лично, но Рогожский следил за ним, моментально оказался рядом, почуяв неладное, и стал между Максом и вдовой.

— Доверенность у Волошина, — через паузу сказал Макс, стараясь говорить спокойно и скрыть, как колотится сердце. Получилось вроде, только жилка на виске запульсировала, и было это и неприятно, и раздражало одновременно, она мешала ему сосредоточиться. — Он получит твой банк, ты там больше не хозяйка. Ты мошенница, а за это полагается срок. Готовься, дорогуша. — Максу даже удалось улыбнуться, когда он увидел, как гримаса перекосила лицо вдовы.

— Еще посмотрим, — сквозь зубы сказала та, побледнела еще больше и повернулась к Рогожскому: — Заканчивай, мне надо идти. Потом зайди ко мне. А ты, — она снова осмотрела Макса с головы до ног, — ты веди себя хорошо. Сейчас тебе сделают укольчик, и ты станешь шелковый и послушный, будешь много спать и все забудешь, а потом я отдам тебя полиции.

Она развернулась на каблуках, ушла, пропала за стеллажами, но запах духов остался. Тяжелый, плотный, он еще висел в воздухе, смешивался с «ароматами» машинного масла, бензина и металла, от него становилось нехорошо и тянуло в сон. Охранники обступили Макса, подняли на ноги, Рогожский остался в стороне, и в руках у него Макс заметил свой мобильник. Рогожский глянул на Макса, на экран, открыл список звонков и нашел, конечно, ряд цифр: Юлькин номер, последний набранный с этого телефона, последний и единственный.

— Я, конечно, могу ошибаться, — начал с издевкой Рогожский, — но по-моему, это номер нашей с тобой знакомой, и ее мы ищем. Надо позвонить ей. Давай, и я уговорю Левицкую изменить тебе статью, по которой ты сядешь. Это будет просто убийство, обещаю, без половых извращений. Звони.

Он протянул Максу мобильник, ждал ровно минуту и опустил руку. Макс молчал, он боролся с болью и с самим собой, чтобы не заорать — здоровенный детина выкручивал ему запястье и дожал уже почти, Макс был на грани потери сознания, когда боль ослабла.

— Как хочешь, — Рогожский точно ничего и не заметил, — дело твое. Давай.

Детина отпустил Макса, и тот едва удержался на ногах, плюхнулся на трубу и перевел дыхание, смотрел на невесть откуда взявшийся в руках Рогожского шприц.

— Ты судим, и как раз за наркотики. Какое совпадение! А вот и они: кетамин, хорошая вещь. Сейчас сам попробуешь.

Он ловко сломал ампулу, втянул бесцветную жидкость в шприц и подошел к Максу.

— Кетамин? — переспросил тот. — Как же, слышал. Доводилось. Это ты его Юльке колол, когда ее похитили?

Рожа заместителя вдовы пошла пятнами, он до хруста сжал зубы, аккуратно переложил шприц в левую руку и дважды с оттяжкой ударил Макса наотмашь по лицу. Из носа снова пошла кровь, дернулись и поплыли в стороны и вверх стены, стало холодно, и Макс понял, что лежит на полу, что его держат двое, а Рогожский уже всадил ему иголку в вену на локтевом сгибе и сейчас жмет на поршень. Шприц опустел, Макса отпустили, он смотрел в потолок и на Рогожского, что оказался рядом.

— Сейчас начнется, — уверенно сказал тот, и в руках у него Макс снова увидел свой телефон. Мог бы и сам давно позвонить, к чему такие церемонии… но после того как сел и огляделся, все понял. У одного из охранников в руках был то ли планшетник, то ли что-то похожее, охранник и Рогожский смотрели на экран, переговаривались между собой. Все просто, они хотят определить координаты абонента, а на это надо время. Юлька, не услышав Макса, просто отобьется и больше не ответит, а то и выкинет телефон, так что рисковать они не могут. Время, время, им нужна минута или чуть больше, и тогда они найдут эту «Арию», найдут девушку — и им обоим конец. Юльку ждет могила, а Макса — зона, где с такими, как у него, статьями долго не живут.

Макса снова подняли на ноги, кинули к трубе, он сел, кое-как удерживая равновесие. Кетамин уже действовал, Максу казалось, что каждую мышцу, каждую жилку и сустав точно тянут в разные стороны, тянут, что называется, на разрыв и тут же скручивают, и кости послушно гнутся вопреки законам анатомии.

— Звони. — Перед лицом замаячила трубка, но Макс видел ее смутно. Выросла перед глазами стена из разноцветных кирпичей, шевелилась, то выгибалась дугой, то втягивалась обратно, и по ней текла краска, текла не вниз, а во все стороны, точно гигантский разноцветный спрут разбросал по стене свои щупальца, извивался на кирпичах, и те шевелились от его движений.

— Звони, кому говорю! — ухнуло над головой, телефон висел перед глазами и тоже колыхался, менялись его очертания и цвет, он становился по очереди то зеленым, то розовым, то малиновым, то круглым, то треугольным, сам по себе перемещался в пространстве. Голоса слились в монотонный гул, появилась музыка — тягучая, медленная, точно дрожала струна, что протянули через голову от уха до уха. Ощущения были мерзкие, Макс мотнул головой и повалился вперед, его подхватили, и он врезался коленками в пол. Бетон покрылся текучими разноцветными кляксами, они кружились в адском хороводе и пели на разные голоса, и вообще звуков было слишком много, они раздражали, лезли в голову, от них хотелось избавиться, и немедленно.

Снова рывок, снова стена за спиной, и снова впереди маячит Рогожский, держит в руке мобильник и орет Максу в лицо.

— Звони! Звони, паскуда, или я сам это сделаю! — визжал он совершенно по-бабьи.

— Давай, — проговорил Макс, сконцентрировавшись на роже заместителя вдовы, — звони. Ты ее не найдешь, расслабься…

И осекся — экран мобильника в руках Рогожского замигал, раздалась паршивенькая мерзкая музычка, и это уже не было галлюцинацией: Юлька звонила ему сама. Странно, что ее так надолго хватило, ведь после «Дворика» часа два прошло, если не больше, он же сам сказал ей: «Сейчас буду» и пропал.

Рогожский оказался рядом, схватил Макса за горло, сжал пальцы над кадыком и проговорил еле слышно:

— Отвечай. Отвечай, поговори с ней, или до суда не доживешь, все извращения на тебя повешу, с подробностями. Отвечай, скажи, что сейчас приедешь, пусть она ждет тебя. — Он сжал пальцы еще сильнее, и кирпичная стенка исчезла, ее съела тьма, холодная и липкая, она забивалась в рот и горло, как паутина, душила, не давала дышать. И разом все исчезло, Макс снова сидел на полу и держал дрожащий мобильник в руках: Юлькино упрямство было безграничным. Она будет звонить, пока он не ответит, и Рогожский прав, надо поговорить с ней и все объяснить, или они оба от него не отвяжутся. Макс нажал зеленую кнопку, поднес телефон к уху и услышал:

— Макс! Макс, наконец-то! Где ты? У тебя все в порядке? Надо ехать!

Она в своем репертуаре, задает кучу вопросов и не ждет ответа, она волнуется, ей страшно, она ждет, но все получилось не так, как им хотелось. «Прости меня. Я не хотел, они оказались сильнее». Макс облизнул сухие губы и проговорил, надеясь, что получилось хорошо:

— Я не могу приехать. Извини. Так получилось.

Юлька умолкла на полуслове, Макс успел нажать кнопку отбоя и рухнул на пол от удара по голове. Телефон отлетел к стене и развалился, отвалилась крышка, выпал аккумулятор, Макс зажмурился и закрыл голову руками. Второй удар, третий, четвертый — и наконец пришло забытье, накрыло, точно черной пленкой, но не плотной, ажурной, как решето. И сквозь него Макс слышал и голос Рогожского, и охранника, что выкрикнул: «Есть!» — и даже видел, как все склонились над планшетом.

— Это недалеко, километров пять от города. Там дачный поселок и два мотеля, — взахлеб докладывал охранник, Рогожский хмурился, смотрел то на часы, то на Макса.

Тот поднялся на ноги, вытер с виска кровь и сел на ящик у стены, привалился к ней спиной и улыбнулся. Руки и ноги слушались плоховато, зато голова соображала прекрасно, и музыка исчезла, ползающие кирпичи тоже. То ли доза была небольшой, то ли отрава быстро выветривалась, но он уже был почти сам собой, почти прежним, сидел и улыбался, глядя перед собой, чем до невозможности взбесил Рогожского. Тот глянул на Макса раз, другой, потом оторвался от планешта, подошел и наклонился.

— Чего лыбишься, урод? Чего ты лыбишься, спрашиваю? — слишком спокойно поинтересовался он, и Макс решил больше не интриговать.

— Ее там нет, — сказал он, глядя Рогожскому в глаза, — мы договорились на этот случай. Она ушла, уехала в другое место. Телефон ей больше не нужен, вы ее не найдете. Но я вам покажу, если ты сделаешь что обещал.

Рожа у Рогожского не дрогнула, он все выслушал, отошел и вернулся к подчиненным. Совещаются, ясное дело, тычут пальцами в карту на планшете. Пеленгатор дает круг радиусом с полкилометра, и телефон может находиться в любом месте. Ах, как хорошо, что есть эти дачные участки, где летом черт ногу сломит, обыскивать эти площади — им недели не хватит! Юлька может быть где угодно, в одном из этих домишек, хотя есть риск, что они первым делом кинутся в мотель. А может, и нет, у дачного поселка приоритет: он большой, и там есть где спрятаться, вероятность выше. Мотель проверят, конечно, но надо сделать так, чтобы туда наведались в последний момент.

Рогожский все это просчитал, обдумал и повернулся к Максу. Тот сидел, упираясь ладонями в колени, и улыбался, глядя на охранников. Бешеные все, злые, оно и понятно: ночь не спали, а тут еще скачки по пересеченке предстоят, а силенок почти и не осталось. Это, кстати, тоже аргумент и дает Юльке шанс, и Рогожский опять же все понимает, и противопоставить ему нечего.

— Покажешь, еще как покажешь, — сказал он, — куда ж ты денешься. Как миленький покажешь. — Он буркнул что-то неразборчивое, к Максу направились двое, но он сам поднялся им навстречу. Постоял так, прислушиваясь к себе: в голове еще гудит, болят ребра и ноет в правом подреберье, но крови уже не видно, и, главное, соображалка снова включилась. Рогожский двинул к стеллажам, Макс пошел за ним, иногда придерживаясь за стенку — в поворотах пока заносило. Так строем вышли из гаража под тихий дождик. Макс поднял голову, вдохнул глубоко, но насладиться дождем ему не дали, втолкнули в синий «Форд», что стоял напротив гаража. Макс поначалу таким переменам малость удивился, а потом, когда уже из ворот выехали, сообразил: страхуется Рогожский. Юлька же и машину, и трех его подручных издалека узнает и сбежит моментально. Молодец заместитель, зачет ему по конспирации. Машина, похоже, кого-то из охранников, что пожертвовал начальству личный «Форд» добровольно, а может, и по приказу. Макс откинулся на спинку и прикрыл глаза, сидел тихо и неподвижно, пока ехали по поселку до основной трассы.

— Стой, — сказал он у съезда на шоссе, — я за руль сяду.

— А ты не обалдел? — с усмешкой спросил Рогожский.

— Как хочешь, — ответил Макс, — но Юльке рожи твоих псов давно примелькались. Она, как их завидит, сразу смоется, и правильно сделает.

Рогожский с полминуты молчал, потом приказал охраннику остановиться. Поменялись местами, Макс сел за руль, и тут же ему в затылок уперся холодный дульный срез пистолета.

— Не дури, — проговорил Рогожский, и Макс тронул машину с места. Выехал на дорогу, перестроился в левый ряд и поехал со скоростью потока, затылком чувствуя холодный металл. Ехали не быстро, но и не медленно, катили под сорок, причем встречная полоса была пустая, машины шли в основном в город, а через него — в Москву. Макс взял немного влево, выехал на две сплошные, посмотрел вперед: мост уже близко, и машин навстречу нет. Отличный момент, отличный день, отличное место, Юлька была права. «Двум смертям не бывать», — крутанулось у него в голове, Макс надавил на газ, вывернул руль влево и вылетел на встречную полосу. Рогожский заорал что-то невнятное, попытался врезать Максу рукоятью пистолета по голове, но тот пригнулся, увернулся и резко вывернул руль. Охранник высунулся с заднего сиденья, попытался перехватить руль, но было поздно — «Форд» на скорости влетел бампером в ограду моста, пробил ее и свалился в реку.

Машина клюнула вниз, ее развернуло в полете, последнее, что Макс успел, — это включить блокировку дверей и набрать в грудь побольше воздуха. Рогожский дергал ручку, орал что-то, охранник лез к приборной панели, попутно заехал Максу локтем в висок, получил ответку в челюсть и повис брюхом на спинке переднего сиденья. Машина тяжело плюхнулась в воду и пошла ко дну, Макс вдавил кольцо в стекло, перечеркнул крест-накрест, потом крутанул несколько раз по спирали, и на стекле появились бороздки, оставленные выпуклыми бриллиантами на гранях кольца. До Рогожского дошло, он уже не орал, он хватал Макса за шею, за волосы, Макс врезал ему локтем в переносицу, развернулся и добавил в лоб, потом в кадык костяшками пальцев. Тот повалился набок, Макс выбил локтем стекло, и в салон хлынула мутная холодная вода. Она моментально заполнила машину, та упала на дно и встала на все четыре колеса. Макс вдохнул последний раз, вылез в окно машины и поплыл вверх, вынырнул, осмотрелся — на мосту уже собрались зеваки, они опасливо смотрели вниз, не решаясь подойти к дыре в ограде. Макс нырнул еще раз, открыл глаза под водой, но увидел только помятую морду «Форда» и застрявшего в окне охранника, он висел неподвижно, и его волосы красиво шевелило течением. Макс проплыл чуть дальше, увидел на заднем сиденье Рогожского, тот точно спал, откинувшись на спинку, второй охранник так и висел животом на переднем кресле. Макс развернулся и поплыл вверх, оказался на поверхности и, услышав издалека вой спецсигналов, поплыл к другому берегу реки, широкому и песчаному, красивому, как на старом пейзаже.

Выбрался и лежал на песке минут десять, не в силах заставить себя подняться, успокаивал и рвущееся из груди сердце, и тяжелое прерывистое дыхание. Отошел кое-как, сел и почувствовал, что замерз до чертиков, сделал шаг, другой и пошел от реки к лесу. На ходу обернулся, посмотрел на мост — там уже образовалась традиционная пробка, и во главе ее поперек полосы стояли полицейский «уазик» и «Скорая».

Макс дал большой крюк по лесу прежде, чем оказался на дороге, пошел краем, на обочину не совался, старался держаться в стороне. Шел без остановок, хоть и кружилась голова, подкашивались ноги, и пару раз он едва не упал. Держаться на ногах помогал холод, облепившая тело мокрая одежда и понимание того, что если он сейчас остановится, то уже не сможет сделать ни шага. Три километра до «Арии», два, один… он прошел их как в тумане и думал только об одном: ждет ли его Юлька. Хорошо, что она уедет, ничего не узнав, не надо ей этого, обойдется. Сейчас главное — дойти и хоть немного отлежаться перед Москвой, сегодня они будут далеко. Он глянул на часы: погружение они пережили благополучно, только циферблат чуть запотел изнутри, и по времени получалось, что с последнего разговора с девушкой до этой самой минуты прошло всего сорок с небольшим минут. Он успеет, она еще там, в мотеле, она ждет его, и скоро он снова ее увидит.

Тетенька на «ресепшен» «Арии» вытаращила на Макса глаза, но ничего не сказала. Оглядела с ног до головы, но сдержалась от лишних вопросов, и Макс был ей за это благодарен.

Девушки в номере не было, впрочем, в шкафу лежала ее сумка, а на тумбочке — расческа и заколка для волос, и Макс почувствовал что-то вроде облегчения: она здесь, она ждет его и сейчас вернется. Вечером они будут далеко отсюда, а сейчас, пока есть время, надо привести себя в порядок. Лицо, конечно, само за себя все скажет, но тут можно соврать что-нибудь типа «защищал старушку от грабителей». И хорошо, что сейчас рано темнеет и никто не будет разглядывать его в упор.

Макс стянул с себя мокрые тряпки и пошел под душ, отмылся и даже почувствовал что-то вроде прилива бодрости. Оглядел себя в зеркало, подумал, что с таким лицом надо долго и тихо сидеть дома, и вернулся в комнату, но Юлька все еще не вернулась. Болели ссадины, кружилась голова, ныли ребра, Макс лег на кровать, закрыл глаза и подумал, что девушка непременно разбудит его, когда вернется. И проснулся от стука в дверь.

Долбились настырно и громко, по голосу было понятно, что там двое. Макс посидел на кровати, соображая, что происходит, поднялся и открыл дверь. Это оказалась вчерашняя тетенька и ее сменщица, та самая, что он видел первый раз, когда приехал с Юлькой в этот мотель. Тетеньки притихли, и кудрявая пенсионерка заявила, что номер оплачен только по сегодняшний день, что расчетный час уже минут пятнадцать как наступил и Макс может выметаться на все четыре стороны.

— Хорошо, — сказал он и только сейчас сообразил, что проспал почти сутки, что Юльки нет, что ее сумка так и стоит в шкафу со вчерашнего дня и что девушка не вернулась. И уже не вернется, что она все поняла правильно и ушла, немного не дождавшись его, и где она сейчас — кто знает? И что бы там с ней дальше ни произошло — она свободна, она сама себе хозяйка и сама выбирает, как жить. Вернее, уже выбрала.

Макс немного посидел на кровати, приходя в себя и привыкая к новому чувству, знакомому и забытому одновременно: он снова свободен, снова один и никому не нужен на этом свете. На душе было пусто и паршиво, болели ребра и голова, хотелось пить. Макс оделся и спустился вниз, отдал женщине ключ и уже собрался выйти, как передумал. Попросил у пенсионерки телефон и по памяти набрал Юлькин номер, ни на что, по большому счету, не надеясь. «Аппарат абонента выключен», — донеслось из трубки. Макс положил ее и попрощался с женщиной. Та кивнула — ей было некогда, она смотрела маленький телевизор: показывали сериал.

Макс вышел из мотеля и остановился на дороге. Идти он мог куда угодно, снова без работы и без денег, свободный и ничей, снова мог возвращаться к жизни, лишенной смысла и предсказуемой, как дождливый день. Дождь, кстати, снова пошел, в пыль падали тяжелые холодные капли, поднимался ветер. Макс перебежал дорогу и пошел по обочине к городу. По пути проверил карманы, и в них, разумеется, ничего не оказалось. Все имущество, считай, было на нем: одежда, обувь, часы и кольцо, что, по словам Левицкой, стоило бешеных денег. Макс снял его и убрал в карман джинсов, чтобы не мешалось и не мелькало перед глазами — смотреть на него почему-то было неприятно и тоскливо одновременно.

* * *

Участковый не торопился, он основательно устроился за столом, положил на него свой портфель, бумаги и теперь перебирал их, перекладывал так и этак и даже сверял написанное. И в сотый раз оглядывал кухню, не оценивающе и вовсе без интереса, а просто тянул время. Макс подпирал стенку между мойкой и холодильником и молча ждал, когда и, главное, чем все это закончится. Цель визита была более чем благовидной — искали Маринку. Безутешные родители алкоголички, давно не получавшие от доченьки вестей, всполошились, накатали заявление, и полиция вяло отрабатывала версии исчезновения. А чего тут отрабатывать, когда все понятно, и Макс сам рассказал, что видел, правда, немного. Допилась-таки Маришка до чертей и сбежала из дому, бежала быстро, в том самом халате и резиновых сапогах, убежала и больше не вернулась. То ли рогатые ее достали, то ли люди «добрые» постарались, но уже почти два года не было от Маринки ни слуха ни духа.

Квартира соседей пустовала месяца полтора, потом в ней появился Вовочка: смиренный, исхудавший, без усов и волос, с умиротворенным выражением лица. Он первым делом затеял в квартире ремонт, выкинул кучу старья, а потом на место Маринки привел себе таджичку. Та, как мышка, тенью сновала по подъезду и всегда подглядывала в глазок, когда Макс уходил или возвращался домой. Но жили соседи теперь тихо, если и пили, то совершенно бесшумно и почти не напоминали о своем существовании.

— Так когда, вы говорите, видели гражданку Алтынову в последний раз? — рассеянно спросил участковый.

И Макс добросовестно повторил:

— Давно, еще в прошлом году. Она ушла из дома, и больше я с ней не встречался.

— Хорошо. — Участковый взял со стола исписанный от руки лист, перевернул его, сравнил с предыдущими показаниями и положил обратно. Макс ни словом, ни видом не выдал своего нетерпения, благо времени у него было полно. Сегодня суббота, народ массово отдыхает, работа начнется в понедельник с пяти утра, ведь самая востребованная электричка на Москву уходит в половине шестого, и многие, не доверяя безобразной организации движения общественного транспорта, предпочитают вызывать такси. Едут компаниями, заранее договорившись, машина обойдет несколько адресов, прежде чем поедет на вокзал. Два-три рейса можно успеть сделать, потом поток желающих резко схлынет — и можно отдыхать до вечера, аж до девяти часов, когда офисный люд двинет обратно по домам, чтобы назавтра повторить все сначала. И так пять дней в неделю почти два года — Макс прикинул в уме срок и удивился сам себе. Это ж надо, как быстро они пролетели, он и не заметил! Зато заработок постоянный, хоть и небольшой, и клиентами постоянными оброс, уже без звонка каждое утро их от подъезда забирает. А один мужик даже с работой, хоть и временной, помог, пристроил Макса на лето в бригаду шабашников, что дачные домики строили. Правда, лето уже закончилось, но на заработанное можно запросто протянуть до весны, до нового сезона, и электричку на Москву опять же никто не отменял.

А вот Маринку он, если по-честному, в последний раз видел немного раньше, чем ментам сказал. После того как домой вернулся, пришлось к себе в окно лезть, по газовой трубе и балконам, чем Маринку чуть ли не до смерти напугал. Она вечерком подышать на балкон вышла, выпить рюмочку-другую на свежем воздухе, а тут он, злой и грязный, с разбитой физиономией. Вот тогда у Маришки в голове что-то и замкнуло, когда она соседа увидела, но, судя по выражению лица, не признала. «Богатым буду», — подумалось тогда Максу, а тетка решила, что это за ней курьер из преисподней пожаловал. Поорала, сколько положено, рюмку с балкона уронила, в комнату спряталась, наглухо дверь за собой закрыв. Потом еще поорала, когда Макс стекло у себя разбил и в квартире оказался, потом затихла. А потом пропала, тело бренное утратив, зато душу бессмертную сохранив.

— Понятно, — сказал участковый, — и после этого ни разу не встречались?

— Ни разу, — ответил Макс, — вот зуб даю. Не видел.

И посмотрел на второго, что стоял в дверях кухни. Представился тот капитаном Артемьевым, но почему-то уступил место младшему по званию старшему лейтенанту и остался стоять. Молча стоял, причем давно, минут сорок уже, просто слушал, проникаясь трудной судьбой Маринки Алтыновой, но не вмешивался. И выглядел малость по-другому, чем-то отличался от плотного чернявого участкового, и не только тем, что был без формы, в отличие от коллеги. Среднего роста, подтянутый, волосы короткие, на висках седина пробивается, но видно, что себя в форме держит, и спокойный, не дерганый, одет просто. Но только смотрел чуть более внимательно, чем требовал обычный в общем-то визит, и хоть в разговоре не участвовал, но Макс чувствовал, что тот ловит каждое его слово.

— Понятно, — еще раз повторил участковый, потянулся к бумагам, что лежали на краю стола, и Макс понял: беседа заходит на новый круг. Он не то чтобы занервничал, скорее, расстроился — так бездарно прожит день. Ни отдохнуть толком не успел, ни дела поделать, стоит, как дурак, в углу и отвечает на одни и те же вопросы. Может, сейчас все изменится, и менты, чтобы работу с себя свалить, возьмут да и повесят на Еланского Максима Сергеевича убийство соседки. А что — кандидатура подходящая, ибо одна судимость и срок у него уже имеются, а между первой и второй, как говорится, перерывчик небольшой. «Да ладно, ерунда все это. Хотели бы ее исчезновение на меня повесить, давно бы так и сказали». Макс, не скрываясь, глянул на часы. Участковый перехватил его взгляд и — о чудо! — принялся сгребать со стола бумаги.

— У Левицкой работал? — вдруг подал голос Артемьев. Макс вышел из-за холодильника и сел на подоконник, глядя на второго мента.

— Работал, — подтвердил он, — два месяца. На нее многие работали.

— Ну и как она тебе? — не отставал капитан и смотрел при этом так, что руки аж зачесались — так хотелось выкинуть его отсюда, но Макс сдержался.

— Стерва та еще, — ответил он, — но платила хорошо. Жалко ее.

На самом деле, если выбирать из двоих, то скорее Макс пожалел бы Маринку, несчастную тетку, жену пропойцы, загнанную жизнью в эту дыру. У нее, как только что от ментов узнал, высшее образование было и курсы какие-то крутые бухгалтерские, и жила она в Москве, пока муж до чертей не допился и с работы его не выкинули. Квартиру им из-за долгов продать пришлось, и занесла их нелегкая в эту дыру, так что Макс тетку понимал и даже сочувствовал, а вот о Левицкой не то что говорить или вспоминать — думать не хотел. Поделом получила, курва, бог реально не фраер, хоть и на земле кое-кто из грешных руку к этому делу приложил. Макс, после того как дома оказался, первое время вот таких визитов ждал и даже готовился, но не было их. Никто его не искал, не спрашивал, вопросов не задавал, точно и не было его в том «Форде» и много чего другого не было. Месяц, а то и больше при каждом звуке шагов на лестнице звонка в дверь ждал, но не дождался, не до него было госпоже Левицкой. Следил он за новостями, чего уж там, и недели через две промелькнула новость о крупном мошенничестве с ценными бумагами, в которых обвиняли хозяйку банка. А потом дня два местные газеты да ТВ новость трепали: самоубийство в коттеджном поселке. «Известная в городе госпожа Левицкая покончила с собой в собственном доме. Ее тело обнаружили утром. Полиция склоняется к версии, что причиной самоубийства стала неудача в бизнесе — госпоже Левицкой предъявили обвинение в мошенничестве». Макс тогда телевизор выключил и обо всем, что было, напрочь забыл — для него наступила другая жизнь. От старой только кольцо осталось, и с той поры Макс по привычке таскал его с собой, но не на пальце, а в кармане, точно талисман или, скорее, оберег. Было дело — продать хотел, когда с деньгами совсем лихо было, но рука не поднялась: все ж вещь ему жизнь спасла, грех ее на деньги менять.

— Понятно, — следом за участковым повторил второй, Макс перехватил его взгляд и демонстративно отвернулся, давая понять, что развивать эту тему не намерен.

— Сейчас работаете? — спросил участковый, заполняя какой-то бланк.

— Да, таксистом. — Врать Макс не стал: незачем, да и к чему скрывать то, что всем известно? Да, таксует помаленьку, да, налоги не платит и не собирается, и что теперь? «Предъявишь мне что-то? Ну-ну, давай», — подумалось со злостью, но участковый предъявлять ничего не стал. Вежливо попросил Макса расписаться на бланке с шапкой «объяснение», где неаккуратным острым почерком была изложена скорбная история Маринки Алтыновой, убрал бумагу в портфель и распрощался. Коллега его выходил последним и больше на Макса не смотрел, в основном интересовался обстановкой, глазел по сторонам, но опять же помалкивая при этом.

Осадок от беседы остался не то чтобы неприятный или тревожный: мутный какой-то и непонятный. Макс никак не мог разобраться в себе, понять, что тут недавно происходило. Нет, с пропажей тетки все понятно, но ее уж больше года дома нет, а менты только проснулись, получается? Хотя черт его знает, все бывает, может, Вован квартиру продавать надумал и желает свою супружницу выписать, а для этого сначала мертвой признать? Но на кой черт тогда Левицкую поминать, чтоб ей и на том свете пусто было? Показать, что Макс на крючке и дернуть за него в любой момент можно? Дернуть, подцепить и любоваться, как тот выкручиваться будет. Но ведь если рассудить, то нет у полиции доказательств. Левицкая сама себе пулю в голову пустила, а Рогожский с управлением не справился и на встречку вылетел, так бывает, знаете ли. Но самым паршивым было не это — отчего-то засела в голове мысль, что встреча эта не последняя, что участковый наведается еще к нему не раз и не два, а уж тему для разговора он всегда найдет, работа такая.

Всякая пакость всегда сбывается, в отличие от чего-то хорошего или долгожданного. Уж сколько раз в этом убеждался, сколько раз на себе проверял, и все мало, не вырабатывает организм иммунитет, хоть ты тресни. Вот и екнуло сердце, когда через две недели Макс увидел около своего подъезда полицейского. Не участкового, а второго, капитана, что молча таращился тогда от дверей и всего один вопрос за час задал. Но бежать или делать вид, что не узнал мента, Макс не собирался, вышел из «Тойоты» и пошел к подъезду. Полицай двинул ему навстречу, они остановились друг напротив друга. Макс молчал, выжидая, что будет дальше.

— Здорово, — сказал Артемьев, — дело есть. Заработать хочешь?

Хороший вопрос, причем ответ заранее известен. Деньги всегда нужны, чего скрывать. Только предложение какое-то странное, как и сам дядя, непонятный он какой-то, от таких лучше держаться подальше, да вот не сложилось.

— Что делать надо? — спросил Макс.

Тот полез в сумку, что висела у него на плече, извлек оттуда небольшую, обмотанную скотчем коробку. Легкую, почти невесомую. Артемьев показал ее Максу и сказал:

— Это надо завтра отвезти в Шереметьево. Там к тебе подойдет человек, передашь ему посылку. Человек летит транзитом, он заберет у тебя коробку и сразу улетит в Хабаровск. Человек — мой родственник, так что можешь не волноваться. Половину плачу сейчас, половину завтра, когда родственник позвонит мне. Согласен?

Артемьев достал из нагрудного кармана деньги, положил на коробку и прижал купюры пальцем. Макс смотрел мужику за плечо и думал, как быть. До Шереметьева ехать часа три, он несколько раз туда клиентов возил и встречал опять же. Если выехать сразу с вокзала, то можно успеть и часам к девяти быть на месте. Передать коробку, вернуться и получить вторую половину. Хорошие деньги, между прочим, можно устроить себе выходной. Хотя нет, какой выходной? Клиенты не поймут.

— Что в коробке? — спросил Макс, Артемьев быстро глянул на него и сразу отвел взгляд.

— Там часы, дорогие. Это подарок моему родственнику на юбилей. Я сам встретить его не могу, дела. Но позвоню сегодня же в любом случае. Ты не согласишься — другого найду, — добавил он.

«Ищи», — едва не вырвалось у Макса, но деньги были нужны: и за квартиру платить время подходило, и «Тойота» снова барахлила, и много еще чего, несколько тысяч лишними не будут. Да и в Москве он давно не был, отчего бы не прокатиться, да еще и не бесплатно?

— Согласен, — сказал Макс, — но предупреждаю: целый день я ждать его не буду, мне потом еще обратно ехать.

— Целый день не надо, — ответил Артемьев, — завтра в десять утра он будет ждать тебя. Ровно в десять утра, терминал F. Я ему тебя обрисую в лучшем виде, так что мимо не пройдет. Держи.

Он протянул Максу деньги и коробку. Та оказалась очень легкой, он почти не чувствовал веса, внутри что-то шуршало и переползало от стенки к стенке, если повернуть коробку набок. Но ничего подозрительного Макс в ней не усмотрел и договорился, что завтра они встретятся в три часа дня на вокзале и Артемьев отдаст остальные деньги.

Аэропорты Макс любил всегда, хоть самолетов не то чтобы побаивался, но относился к ним с опаской. Физика физикой, но при виде отрывающегося от земли «Боинга», в брюхе которого сидели полтыщи человек, Макс испытывал легкий ужас и восторг. Ну не может эта груда металла оторваться от земли, вот не может — и все, а вот поди ж ты: летит, да как красиво! Переваливается с крыла на крыло, потом выравнивается и уходит за облака, оставив за собой черные полосы, выхлопы сгоревшего керосина. Огромные гулкие залы, толпы людей, попавших в полосу отчуждения и коротавших время за ерундой вроде кроссвордов или сидящих в кафе, объявления на нескольких языках о начале регистрации и посадке, запахи парфюма из дьюти-фри, немыслимое количество дорогой выпивки — он уж и забыл, как это выглядит. Летал последний раз лет пять или шесть назад, уж и забыл, куда именно, и вот те чувства снова вернулись, восторг какой-то, помноженный на тревогу: дорога все-таки впереди, и путь неблизкий, мало ли что может приключиться.

В зале Макс бродил уже минут двадцать. Смотрел на табло вылета, наблюдал за оживленными людьми, что тащили сумки, или катили чемоданы, или сидели на скамейках, уткнувшись в планшеты или ноутбуки, — аэропорт предоставлял пассажирам беспроводной Интернет. Ходил туда-сюда с коробкой в руках, поглядывал по сторонам, высматривая в толпе артемьевского родственника, даже приблизительно не представляя, как тот может выглядеть. Уже несколько раз смотрел на часы, на экран мобильника, точно ждал звонка. Но телефон молчал, люди спешили мимо по своим делам, время шло, и Макс начал понемногу психовать.

Этот артемьевский родственник, где бы он ни был, мог хотя бы позвонить своему братцу (или кем там они друг другу приходились) и предупредить, что задерживается. А может, он вообще не прилетел и не счел нужным об этом сообщить, или… «Жду еще полчаса и ухожу». Макс нашел свободное место в ряду металлических кресел, плюхнулся на него и стал смотреть через панорамное окно на цистерну с горючим, что стояла точно напротив. Посидел так минут пять, соскучился, поднялся на ноги и снова пошел нарезать круги по залу, поглядывая на табло вылета и на часы в его верхнем углу. Рейсы отправлялись строго по расписанию, строки мерцали зеленым, появлялись и пропадали из виду, телефон не звонил, к Максу никто не подходил, коробка так и лежала в небольшом пакете, что мерзко шуршал при каждом движении.

Полчаса прошли, Макс стоял напротив табло и оглядывался по сторонам. Нет, без толку, встреча не состоится, о причинах его не сочли нужным предупредить. О второй части суммы речь уже, понятное дело, не идет, Артемьев за несделанную работу платить не будет, целый день вылетел псу под хвост. «Твою ж мать…» — Макс развернулся, пошел к выходу, лавируя в толпе, и увидел двух полицейских. Обычных аэропортовских полицейских: толстых, ленивых, снисходительно-хамоватых — они шли через толпу, и люди сами расступались перед ними. Оба шли точно навстречу Максу, и когда тот ушел чуть в сторонку, повторили его маневр, остановились напротив.

— Чего ждем? — сквозь зубы поинтересовался конопатый коротышка. Ростом он едва доходил Максу до подбородка, но вид имел донельзя наглый, щурился презрительно, только что на пол пока не плевал.

— Мне человека встретить надо, — сказал Макс, стараясь скрыть раздражение.

— Встречают в зале прилета, — процедил второй, ростом напарника повыше и пузом пообъемнее, — а ты тут уже почти час трешься. Зачем, спрашивается?

«Зараза!» — До Макса только сейчас дошло, что встречать артемьевского родственника надо в зале прилета, а он по привычке притащился на вылет. Просто к терминалу надо было подъехать с другой стороны, а он забыл и потерял кучу времени. А там человек, наверное, уже ждет, нервничает, у него же транзитный рейс…

— Черт! — вырвалось у Макса. — И правда, мужики! Это я чего-то не сообразил, спасибо! Я побегу, меня там человек ждет!

Он шагнул было вбок, но конопатый опередил его, оказался напротив, а второй стоял чуть позади и сбоку. Макс рыпнулся в другую сторону, но с тем же результатом: полицаи преграждали ему путь. «Да что такое?» — Он непонимающе смотрел на обоих, и конопатый, в звании сержанта, сказал:

— Документы ваши попрошу.

— Да ты что? — обалдел Макс. — Какие документы, мне человеку подарок передать надо! Я и так прорву времени потерял, у него рейс транзитный, я не успею!

— Документы, — уже с угрозой сказал сержант, и Макс решил не спорить, достал паспорт и права, отдал их полицаю. Тот все вдумчиво изучил и спрятал документы себе в нагрудный карман, посторонился, пропуская Макса вперед:

— Пройдемте.

Спорить было бесполезно, да еще и на глазах у людей, что уже сбавляли шаг, посматривая в их сторону. Да тут еще и камер понатыкано кругом, он сейчас как на ладони, дергаться бесполезно. Поэтому ничего не оставалось, как идти за полицейскими, причем второй топал позади, и Макс слышал его шаги за спиной.

Пересекли зал, поднялись на эскалаторе на второй этаж и пошли мимо кафе, магазинчиков, сувенирных и газетных лавок, мимо кресел с пассажирами, чемоданов и прочего багажа. Справа показались стойки регистрации на рейсы, там было многолюдно, стояли длинные очереди, носились дети, и даже тявкала крохотная собачка на руках у длинноволосой девицы. Прошли мимо, повернули, остановились перед дверью с надписью «Полиция». Конопатый по-хозяйски открыл ее, пропустил Макса перед собой, вошел следом. Дверь грохнула за спиной, но Макс не обернулся, он рассматривал комнату, где оказался. Довольно большая, у стены письменный стол, много чего повидавший, когда-то полированный, а теперь ободранный до безобразия, стул за ним, еще стулья у стены, сейф в углу, еще какой-то шкаф. Очень светло, лампы горят вовсю, свет бьет в глаза, отражается от белых стен, окон нет, и чувство такое, точно снова в камере оказался. Из-за стола поднимается дядя с погонами майора, мельком смотрит на Макса и берет у сержанта его документы.

— Еланский Максим Сергеевич, — прочитал он, сверил оригинал с фотографией и спросил: — Ваша цель приезда в аэропорт?

— Встречал знакомого, — сказал Макс. Голос, к счастью, не выдал злости, разочарования и бешенства, что кипели внутри. Без толку потратить почти час и так нарваться… эти орлы теперь долго не отвяжутся, и денег-то нет, чтобы заплатить им, если только из артемьевского аванса…

— Что в коробке? — Майор смотрел на пакет в руках Макса.

— Часы, — сказал тот, — дорогие. Мне их передать надо.

— Родственник твой? — Майор все смотрел на пакет.

— Нет, попросили…

— Вещи на досмотр. — Майор подался вперед, и стул под ним скрипнул. Макс положил пакет на стол, отошел к стене. Сержант и его напарник принялись потрошить коробку. Затрещал под канцелярским ножом скотч, треснул картон, что-то негромко звякнуло. Майор привстал на стуле, подтянул к себе коробку, глянул внутрь, потом на подчиненных, потом на Макса.

— Часы, говоришь, — протянул он с улыбкой, — часы, значит? Не вижу я тут часов, хоть убей. Что это? — Он двинул коробку на край стола.

Макс шагнул вперед, отодвинул край обертки и остолбенел: в коробке лежали ампулы с бесцветной жидкостью, штук десять или пятнадцать, они весело блестели под лампами, жидкость в них еле заметно подрагивала. «Часы… Ах ты сука!» — Макс не верил своим глазам. Сердце глухо стукнуло, кровь ударила в виски. Черт, как же так, неужели снова… Это уже было, этого не может быть. Ампулы, облава, обыск. «С какой целью приобретали наркотические вещества?» — камера, СИЗО, приговор. И опять все по новой? Но как? Кому это надо на этот раз? И, главное, зачем?

— Это не мое, — тихо сказал Макс, — меня просили отвезти в аэропорт и передать часы, мне заплатили.

— Кто? Имя назвать можешь? Внешность описать? — сыпал вопросами майор, сержант с коллегой стояли у двери и смотрели на Макса исподлобья.

— Могу. — Он говорил уже громче, вместо временной слабости от шока пришла злость, лютая, бесконечная, на несправедливость, на собственную глупость, на всех разом на свете ментов. Подстава, понятное дело, Артемьев, сука, постарался, но зачем? Зачем ему это — такой огород городить, когда можно было легко и непринужденно подкинуть Максу в карман сверток с героином, например. На кой черт было гнать его в аэропорт и бросить одного на целый час? Что за комедия, что за бред?

Но это не было бредом, майор уже звонил куда-то, прижимая трубку плечом к уху, вытащил из ящика стола бумаги и готовился заполнять их. Макс обернулся — полицаи так и стояли у двери, она открылась, те обернулись, и Макс услышал знакомый голос. Он приподнялся на носки и увидел Артемьева — тот с мобильником в руке смотрел на Макса и улыбался, тварь, скалился едва ли не во всю пасть, но до его рожи было слишком далеко, отсюда не дотянуться.

— Вот он! — крикнул Макс. — Он мне коробку передал! Сказал, что в ней часы, наврал мне! Я не знал, что внутри!

Орать он мог сколько угодно, майор молча смотрел на него, полицаи загораживали довольного Артемьева. Тот стоял у двери, правда, уже без своей паскудной улыбки, у него зазвонил телефон, и полицай немедленно ответил, заговорил быстро, точно объяснял кому-то дорогу.

— Сука! — не выдержал Макс. — Скотина, мразь! Что тебе от меня надо?! — И рванулся к Артемьеву, сам не заметил, как отодвинул с дороги пузатого полицая, как отбил занесенную руку конопатого, опомнился, когда схватил Артемьева за грудки. Встряхнул с силой, рванул на себя, одновременно локтем заехал кому-то, сунувшемуся разнять их, по скуле, приложил Артемьева затылком о стену — и тут дверь открылась. Все дружно обернулись, причем свалка едва не выкатилась в общий зал. Макса схватили за локти, он врезал ногой кому-то по голени, развернулся и тут увидел… Юльку.

Узнал ее моментально, точно и не было между ними этих двух лет, точно вчера только расстались. Она словно выше стала, и волосы другие, светлее и короче, ровно подстрижены, длиной до подбородка. Очков нет и в помине, глаза прищурены, и так знакомо, что руки у Макса разжались сами собой, он замер от неожиданности. Его швырнули на стул, тот загрохотал, закачался под его весом. Макс едва усидел и не сводил с Юльки глаз. Та вошла, полицаи расступились перед ней, майор поднялся со стула и протянул Артемьеву документы Макса.

— Извините, накладка вышла, — сказал Юльке Артемьев, — так получилось. Я за ним из города ехал, а в аэропорту потерял, думал, он в зал вылета пойдет, но там его не оказалось, поэтому ждать пришлось. Я коллег попросил, они его нашли, привели, как вы просили. Но малость переиграли.

— Я просила, чтобы все было тихо и незаметно, — сказала Юлька, и Артемьев поник, пробормотал что-то вроде «непредвиденные обстоятельства» и покаянно посмотрел на Юльку. Та достала из большой кожаной сумки конверт, подала его Артемьеву, он вернул Максу его документы, одновременно швырнул коробку с ампулами в мусорку у стола.

— Это кофеин, — сказал Артемьев, не глядя Максу в глаза, — я две коробки купил, они большие и легкие. Да какая разница, что там было! — почти выкрикнул он, но Макс промолчал, он смотрел на девушку. Та мельком глянула на него и пошла к выходу, остановилась на пороге и махнула рукой. Полицаи не шевелились, Макс убрал паспорт и права в карман и вышел из комнаты, догнал Юльку у небольшого магазинчика. Она повернулась ему навстречу, улыбнулась и сказала:

— Привет. Я тебя сразу узнала. Ты не изменился.

— Я тоже, — ответил Макс. Больше сказать было нечего, слов не было, не находились подходящие. Или он не знал их, вот и стоял столбом. Юлька поняла его состояние, повесила сумку на плечо и предложила:

— Пойдем кофе выпьем. Я тебе все объясню.

Мест в ближайшем ресторанчике не нашлось, пришлось тащиться через весь зал. Юлька взяла Макса под руку, стучала каблуками рядом, а он все никак не мог прийти в себя, косился на девушку, словно сомневаясь: она это на самом деле или ему кажется, узнавал и не узнавал ее. Старше стала и серьезнее, смотрит уже по-другому, не так доверчиво, точно спросить о чем-то хочет и не решается. Но вот место нашлось, они уселись друг напротив друга, Юлька заказала два кофе и посмотрела на Макса.

Тому стало неловко, он не знал, как вести себя и что говорить. Понятное дело, что вопросов было много, но не вывалишь же их вот так все скопом. А судя по всему, у Юльки все получилось, выглядит она потрясающе: высокие сапоги, короткая юбка, свитер в обтяжку, скромные украшения, волосы до плеч — на нее оглядываются, между прочим, и ни один мужик еще мимо спокойно не прошел. И вот сейчас какой-то кудрявый олень за столиком напротив того гляди сигарету проглотит, так и пялится, зараза.

Макс пересел к оленю спиной, закрыл от него Юльку, та улыбнулась и сказала:

— Артемьева наняла я. Я заплатила ему, он нашел тебя и привез сюда, как мы и договаривались. Только сделал все это…

— …по-уродски, — подсказал ей Макс, и девушка засмеялась.

— Ну, да, он же бывший мент, что с него взять. Как привык, так и работает, зато профессионал, и не зря берет деньги за свои услуги. Мне рекомендовали его, и я не пожалела. Правда, гонорар пришлось урезать, но он сам виноват, что потерял тебя.

— Да ладно, — сказал Макс и почувствовал, что стало вроде как полегче: одна часть головоломки разъяснилась, зато неотвратимо нависла вторая, и он боялся ее и готовился одновременно.

Принесли кофе, довольно неплохой, надо сказать, Юлька отпила крохотный глоток и спросила негромко:

— Как ты? Как живешь, как твои дела?

— А то ты не знаешь! — неожиданно разозлился Макс. Чего она спрашивает — подослала к нему этого Артемьева, тот все разнюхал и доложил, а она интересуется, дурочкой прикидывается.

— Я от тебя хочу услышать, — сказала девушка, — а не из отчетов. Но не хочешь — можешь не говорить, я не настаиваю.

И отвернулась к окну, за которым взлетали и садились самолеты. Не настаивает она, как же, так он ей и поверил! Только она так молчать умеет, точно тонкой рукой за горло держит, знакомо это нам, проходили. И чтобы не дать тем чувствам, что давно сам в себе убил, голову поднять, Макс сказал:

— Нормально все. Живу, работаю. Машину починил, таксистом стал. На жизнь хватает.

Здесь по правилам этикета полагалось задать встречный вопрос, поинтересоваться, как поживает Юлька, но чего тут спрашивать, когда и так все понятно. У нее все не просто хорошо, а замечательно, и даже более чем. Левицкая давно в могиле, Рогожский тоже червей кормит, поместье продали, лошадей, кажется, тоже. Он слышал что-то такое полгода примерно назад, что аукцион был и у конюшни теперь новый хозяин. А за границей хорошо, там жизнь другая, размеренная и спокойная, и точно известно, что с тобой будет завтра, с поправкой на форс-мажор, конечно, но с Россией ни в какое сравнение не идет. Хорошо Юлька живет, чего ее спрашивать, один только вопрос: чего она сюда притащилась и весь этот цирк затеяла?

— Я тоже. Живу, но не работаю. Некогда, — сказала Юлька и посмотрела на Макса. — Да, некогда, — повторила она, — у меня другие заботы.

Ага, какие у нее заботы — папашины деньги тратить, по курортам разъезжая, или на драгоценности их спускать. Тут большого ума не надо.

— Бедненькая, — пожалел ее Макс, залпом выпил кофе и поставил чашку на крохотное блюдце, — тяжело тебе.

Он полез в карман за деньгами и наткнулся на кольцо. Камни сверкнули в свете ламп, когда оно оказалось на столе, рядом Макс бросил деньги, надеясь, что на два наперстка кофе этого хватит.

Юлька посмотрела на кольцо, взяла свою чашку и сделала небольшой глоток.

— Зря ты так, — без обиды сказала девушка, — ты же ничего не знаешь.

«И знать не хочу!» — едва не вырвалось у Макса. Ну вот чего она притащилась, на кой черт старые раны бередить? Радостно ей от этого, что ли? А вот ему как раз наоборот.

— Так расскажи, расскажи, чтоб я знал, — огрызнулся он.

Юлька села рядом с ним, взяла за руку и сжала тонкими горячими пальцами, посмотрела в глаза.

— Хорошо, только кратко. У меня самолет через сорок минут, посадка скоро закончится. Я расскажу, я за этим и приехала. В город возвращаться мне не хотелось, так что ты прости, пришлось вытащить тебя сюда. Я все расскажу, и ты сам решишь, как быть дальше.

Макс высвободил ладонь, запихнул руки в карманы и откинулся на спинку кресла. На взлетку выруливал здоровенный самолет, он катился, набирая скорость, готовился оторваться от земли, и Макс не сводил с самолета глаз. Взлет и посадка были для него чем-то на грани волшебства, хоть и знания о преодолении земного тяготения были получены и усвоены еще в средней школе.

— Мне тогда пришлось уехать одной. Извини, но я не могла ждать, и ты знаешь почему. Я все поняла и ушла сразу после звонка, даже вещи забирать не стала, чтобы решили, что я еще здесь, если их найдут.

«Именно так я и подумал».

Макс следил за следующим самолетом, а Юлька продолжала:

— Я приехала в Шереметьево, купила билет и улетела в Женеву, а через три дня пришла в банк и получила свои деньги. Потом продала старый дом, что оставил мне отец, купила новый поближе к озеру, потом узнала о смерти Левицкой, потом мне стало плохо. Так плохо, что я решила, что умираю, что чертова вдова зовет меня за собой с того света, я была совсем одна там, почти не знала языка. Я жила тогда в отеле, персонал вызвал мне врача, он отправил меня в больницу, где я узнала, что беременна.

Макс отвлекся от созерцания очередного «Боинга», мчавшегося по взлетке, глянул на Юльку. Та тоже смотрела в окно и теребила большой кулон, что висел на толстой, матово блестящей цепочке, смотрела и говорила дальше.

— Мне пришлось провести в больнице почти девять месяцев, потом я родила, и все прошло благополучно. Я вернулась в свой дом, наняла няньку, выучила язык, и теперь мы живем втроем: я, Алекс и женщина, что присматривает за ребенком. Есть еще несколько человек, что работают по дому, и водитель, я боюсь сама садиться за руль.

Что и требовалось доказать — у нее все в порядке. И дом есть, и семья какая-никакая, и водитель, и охранник, наверное. Хотя на кой черт в Швейцарии охрана, кому она там нужна, там и без охраны жить можно!

— Алекс уже спрашивает меня про отца, и я не знаю, что сказать. Я обещала, что он приедет, что позову его к нам. И вот приехала за тобой. Макс, это твой ребенок, если не веришь, мы можем сделать тест на ДНК…

Она говорила что-то еще и по-прежнему смотрела в окно. Макс сжал кулаки в карманах куртки и смотрел перед собой. События развивались слишком быстро, он не успевал за ними и совершенно потерялся в этом потоке. Посмотрел на часы, прикинув, что пора выезжать, чтобы успеть вернуться в город и завтра везти пассажиров на электричку, и тут же плюнул на эту электричку, захваченный другой мыслью. Юлька родила от него, родила в Швейцарии, ребенку уже почти два года, и он хочет видеть отца. И что прикажете с этим делать, когда женщина заявляется вот так, без предупреждения, и в лоб говорит тебе, что ты, оказывается, отец? Убить ее, что молчала так долго, или взять в охапку, утащить отсюда куда подальше, чтобы никто не видел, и там с пристрастием допросить? Но вместо этого он буркнул недовольно, как могло показаться, а на самом деле растерянно:

— Алекс… что за имя? Как в дурацком боевике… Кто его так обозвал?

Юлька повернулась к нему, улыбнулась, поправила волосы и положила сумку на колени:

— По паспорту она Сашка, Александра. Алекс зовет ее нянька, она сама придумала ей такое имя. Сашка — гражданка Швейцарии, как и я, нам не хватает только тебя. Ты поедешь со мной?

— Я невыездной, — напомнил Макс, — у меня и паспорта-то нет, куда я поеду? Может, ты привезешь ее сюда, в Москву?

Юлька достала из сумки толстый конверт и подала его Максу. Он глянул на девушку, на конверт и осторожно, точно внутри было битое стекло, открыл его. Там лежали два паспорта: российский и заграничный, на чужое имя, но с фотографией Макса. Выглядел он на ней самым зверским образом: набыченный, злой, смотрит исподлобья, страх божий, а не рожа. Смотрел-смотрел и догадался: это Артемьева работа, заснял, когда с участковым приходил, на фото даже край футболки виден. Ловко он все обстряпал, за две недели, значит, управился. Но все равно чистая работа, и документы настоящие, не подкопаешься.

— Ну что? — торопила его Юлька. — Что тебе еще надо? Билет твой у меня, регистрация закончится через десять минут. По квартире своей соскучился, по клиентам? Вернуться хочешь? И что ты там делать будешь? Сопьешься, как соседка твоя?

— Все-то ты знаешь… — Макс потихоньку приходил в себя. Она права, черт ее возьми, права тысячу раз. Но документы, но дочка…

— У тебя фото ее есть? Покажи, — попросил Макс.

Но Юлька как-то по-особенному улыбнулась и сказала:

— Нет, я специально не стала брать с собой ее фотографию. Либо ты увидишь Сашку живьем, увидишь ее в нашем доме, либо не увидишь никогда. Решай сейчас, у тебя пять минут.

И постучала ногтем по стеклу больших часов, что красовались у нее на запястье. Макс открыл паспорт, полюбовался на себя, прочитал фамилию, имя — все незнакомое, чужое. И другое, новое, незнакомое пока, но хуже уж не будет, это точно. «Сам решишь» — ага, как же, она снова не оставила ему выбора, да и времени у них тоже нет.

— Шантажистка. — Он закрыл паспорт, забрал со стола кольцо, поднялся с кресла и подал Юльке руку. — Пошли. Где тут твой самолет?

И пошел за девушкой к стойке регистрации.

Content

Кирилл Казанцев
Бей первой, леди!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5