Пер Улов Энквист

Визит лейб-медика

Просвещение — это победа человека над им же самим порожденной незрелостью. Незрелость — это отсутствие способности самостоятельно, без чьего-либо руководства, применять собственный ум. Самим же человеком эта незрелость порождена тогда, когда ее причиной является не отсутствие ума, а недостаток смелости, чтобы этот ум использовать. Для просвещения требуется не что иное, как свобода, свобода, дающая возможность во всех обстоятельствах открыто применять свой разум. Ибо призвание каждого человека заключается в том, чтобы мыслить самостоятельно.

Иммануил Кант (1783)

Король доверительно сообщил мне, что существует женщина, которая каким-то таинственным образом правит Вселенной. Равно как и то, что существует некий круг мужчин, избранных, чтобы творить в мире все зло, и что среди них есть семеро, одним из которых является он сам, наделенных особым предназначением. Если он питал к кому-то дружеские чувства, это было вызвано тем, что человек этот тоже принадлежал к кругу избранных.

У. А. Гольштейн. Мемуары

Часть 1

ЧЕТВЕРО

Глава 1

Топчущий точило

1

5 апреля 1768 года Иоганн Фридрих Струэнсе был назначен лейб-медиком датского короля Кристиана VII, а четырьмя годами позже казнен.

Десять лет спустя, 21 сентября 1782 года, — к этому моменту выражение «время Струэнсе» уже приобрело устойчивость, — английский посланник в Копенгагене Роберт Мюррей Кейт доложил своему правительству об одном случае, которому стал свидетелем. Случай этот его озадачил.

Поэтому он о нем и доложил.

Кейт побывал на представлении Придворного театра в Копенгагене. Среди публики находились король Кристиан VII и Ове Хёг-Гульберг, обладавший реальной политической властью в Дании, являвшийся, по сути дела, ее самодержавным правителем.

Гульберг присвоил себе титул премьер-министра.

В докладной записке Кейта говорилось о встрече с королем.

Кейт начинает со своих впечатлений от внешности тридцатитрехлетнего короля Кристиана: «На вид он уже старый человек, очень маленький, исхудавший, с впалыми щеками, а воспаленный взгляд его глаз свидетельствует о душевном нездоровье». «Душевнобольной», как пишет Кейт, король Кристиан бродил перед началом представления среди публики, что-то бормоча, и при этом лицо его странно подергивалось.

Гульберг же ни на минуту не спускал с короля глаз.

Взаимоотношения этих людей были весьма странными. Их можно описать как отношения между санитаром и подопечным, или как отношения между братьями, или же так, словно бы Гульберг был отцом то ли непослушного, то ли больного ребенка; но Кейт называет их отношения «почти нежными».

В то же время он пишет, что эти двое связаны «едва ли не противоестественным» образом.

Противоестественность заключалась не в том, что два этих человека, игравшие, как он знал, столь важные роли во время датской революции, были тогда врагами, а теперь пребывали в зависимости друг от друга. «Противоестественным» было то, что король вел себя, как боязливая и послушная собачка, а Гульберг — как строгий, но любящий хозяин.

Его Величество держался пугающе подобострастно, почти до непозволительности. Придворные же не выказывали монарху никакого почтения, а скорее игнорировали короля или со смехом отходили при его приближении в сторону, дабы избежать чувства неловкости от самого присутствия Кристиана.

Как от присутствия неприятного ребенка, от которого они уже давно устали.

Единственным, кто тревожился за короля, был Гульберг. Кристиан все время держался метрах в трех-четырех позади него, смиренно следуя за ним и заботясь о том, чтобы тот его не бросил. Временами Гульберг жестами или мимикой подавал королю едва заметные знаки. Так было, когда король начинал бормотать чересчур громко, причинял беспокойство окружающим или слишком удалялся от Гульберга.

Увидев знак, Кристиан поспешно и покорно «семенил к нему».

Один раз, когда бормотание короля особенно стало обращать на себя внимание чрезмерной громкостью, Гульберг подошел, мягко взял его под руку и что-то ему прошептал. Король при этом принялся как-то механически вновь и вновь отвешивать судорожные поклоны, словно он был собачкой, стремившейся заверить обожаемого хозяина в полнейшей покорности и преданности. Он продолжал кланяться до тех пор, пока Гульберг, прошептав еще что-то, не прекратил эти его странные телодвижения.

В довершение Гульберг дружески потрепал короля по щеке — и был вознагражден улыбкой столь преданной и благодарной, что на глаза посланника Кейта «навернулись слезы». Сцена эта, пишет он, была полна отчаянного трагизма, и наблюдать ее сделалось просто невыносимо. Кейт отмечает дружелюбие Гульберга или, как он пишет, «чувство ответственности за маленького больного короля», а также то, что презрение и насмешки, которые исходили от присутствующих, Гульбергу были не свойственны. Похоже, он был единственным, кто чувствовал себя ответственным за короля.

Однако в докладной записке повторяется выражение «как собачка». С королем Дании все обращались, как с собачкой. Только Гульберг выказывал нежную заботу.

«Уже то, как они смотрелись рядом, — оба были неестественно маленького роста и тщедушного телосложения, — произвело на меня очень сильное и странное впечатление, поскольку вся власть в стране, формально и по существу, была сосредоточена в руках двух этих странных карликов».

Но основное внимание в докладе уделяется тому, что происходило во время спектакля и после него.

Прямо посреди представления — комедии французского поэта Грессе[1] «Злой человек» — король Кристиан встал со своего места в первом ряду, взобрался на сцену и повел себя так, словно был одним из актеров. Он принимал артистические позы и произносил нечто, напоминавшее реплики; можно было различить слова: «tracasseri»[2] и «anthropophagie». Кейт особо отметил последнее, которое означало «каннибализм». Король был явно поглощен игрой и мнил себя актером; Гульберг же спокойно поднялся на сцену и по-дружески взял его за руку. При этом король незамедлительно умолк и позволил увести себя на место.

Публика, состоявшая исключительно из придворных, была, казалось, привычна к такого рода паузам. Никто не пришел в замешательство. Послышались отдельные смешки.

После представления подали вино. Кейт оказался поблизости от короля. Тот обернулся и, узнав английского посланника, заикаясь, попытался разъяснить ему содержание пьесы. «В пьесе, сообщил мне король, говорилось о том, что зло было настолько распространено при дворе, что люди стали похожи на обезьян или дьяволов; они радовались несчастьям других и горевали по поводу чужих успехов — во времена друидов это называлось каннибализмом, anthropophagie. Поэтому мы словно бы находились среди каннибалов».

Для душевнобольного его речь была на удивление связной.

Кейт почтительно кивнул в знак того, что все сказанное королем было интересным и разумным. При этом он отметил, что такое истолкование пьесы в самом деле не выглядит ошибочным.

Король говорил шепотом, словно доверяя Кейту важную тайну.

Гульберг все это время пристально и озабоченно наблюдал за их беседой, стоя в нескольких метрах. Потом он медленно двинулся к ним.

Кристиан заметил это и попытался закончить разговор. Он громко, почти с вызовом, прокричал:

— Они врут. Врут! Бранд был умным, но одержимым человеком. Струэнсе был хорошим человеком. Это не я их убил. Вы понимаете?

Кейт лишь молча поклонился. Тогда Кристиан добавил:

— Но он жив! Они думают, что его казнили! Но Струэнсе жив, вы знаете об этом?

К этому моменту Гульберг оказался настолько близко, что услышал последние слова. Он крепко взял короля под руку и участливо, но с вымученной улыбкой проговорил:

— Струэнсе мертв, Ваше Величество. Мы ведь это знаем, не правда ли? Разве нам это не известно? Мы ведь об этом договорились. Разве не так?

Его тон был дружелюбным, хотя и укоризненным. Кристиан принялся было за свои странные механические поклоны, потом остановился и спросил:

— Говорят ведь о времени Струэнсе? Разве не так? Не о времени Гульберга. Время Струэнсе!!! Странно!!!

Какое-то мгновение Гульберг молча разглядывал короля, словно не зная, что ответить, или не находя нужных слов. Кейт отметил, что он, казалось, напрягся или рассердился, затем овладел собой и совершенно спокойно сказал:

— Вашему Величеству необходим покой. Нам кажется, что Вашему Величеству вскоре уже можно будет направиться в опочивальню. Мы в этом решительно уверены.

После этого он сделал жест рукой и удалился. Кристиан начал было снова истово кланяться, но вдруг, словно опомнившись, повернулся к посланнику Кейту и совершенно спокойным и ровным голосом сообщил:

— Я в опасности. Поэтому теперь мне необходимо повидаться с моей благодетельницей — Владычицей Вселенной.

Через мгновение он исчез. Так завершился эпизод, о котором английский посланник Кейт доложил своему правительству.

2

В сегодняшней Дании нет памятников Струэнсе.

Зато во время его датского визита было создано множество портретов, как рисованных, так и написанных маслом. Поскольку все они делались при жизни, большинство его идеализирует, а портретов, подчеркивающих недостатки, вообще не существует. Это вполне естественно; до своего визита Струэнсе не обладал никакой властью, и его незачем было увековечивать, а после смерти все стремились забыть о его существовании.

Зачем же было создавать еще и памятники? Или конные статуи?

Из всех правителей Дании, увековеченных подобным образом, он наверняка был самым искусным наездником и самым большим любителем лошадей. Когда его повезли на эшафот, на пустырь Эстре Феллед, генерал Айхштедт, возможно, желая дать волю презрению или изощренной жестокости по отношению к осужденному, прибыл верхом на Маргрете — белой чубарой кобыле Струэнсе, которой тот дал столь необычное для лошади имя[3]. Но если это было задумано, чтобы причинить осужденному дополнительную боль, то замысел не удался; Струэнсе просиял, остановился, поднял руку, словно желая погладить лошадиную морду, и по его лицу пробежала слабая, почти счастливая улыбка, будто бы он решил, что лошадь пришла с ним попрощаться.

Он хотел погладить лошадиную морду, но не дотянулся до нее.

Так зачем же конную статую? Их удостаивались лишь победители.

Можно было бы представить себе Струэнсе, изображенного на лошади Маргрете, которую он так любил, на Фелледе, где его казнили, поле, существующем и поныне для демонстраций и развлечений возле Спортивного парка, — поле для спорта и праздников, так напоминающем те королевские парки, которые Струэнсе когда-то открыл для народа, не испытавшего, впрочем, особой благодарности. Феллед располагается там и поныне, прекрасное и по-прежнему пустое поле, где одним октябрьским вечером 1941 года состоялась знаменитая прогулка Нильса Бора и Вернера Гейзенберга[4]; их загадочная беседа привела к тому, что Гитлер так и не смог создать атомную бомбу, — этакий перекресток истории. Поле по-прежнему на месте, хотя эшафота там уже нет, как нет ничего, что напоминало бы о Струэнсе. Конных статуй в память о проигравших не ставят.

Гульбергу ее тоже не поставили.

А ведь он как-никак был победителем, человеком, подавившим датскую революцию; но не принято ставить конный памятник маленькому парвеню, до принятия фамилии Гульберг именовавшемуся Хёгом, сыну владельца похоронной конторы из Хорсенса.

Слово «парвеню» относится, впрочем, и к Гульбергу, и к Струэнсе, но немногие сумели оставить столь заметный след в истории, как они; конных статуй, если уж иметь к таковым пристрастие, заслуживают оба. «Никто не говорит о времени Гульберга» — это, конечно, было несправедливо.

Гульберг имел все основания, чтобы отреагировать. Ведь именно он был победителем. Следующему поколению действительно пришлось говорить о «времени Гульберга». Оно продолжалось двенадцать лет.

Пришел конец и ему.

3

Гульберг научился принимать презрение спокойно.

Своих врагов он знал. Они говорили о свете, но распространяли тьму. Его враги, несомненно, считали, что время Струэнсе будет длиться вечно. Так они полагали. Это мнение, не имевшее ничего общего с реальностью, было характерным проявлением их несостоятельности. Им хотелось, чтобы так было. Но Гульберг всегда умел сохранять присутствие духа, как, например, тогда, в присутствии английского посланника. Если ты обладаешь невзрачной внешностью, то вынужден поступать именно так.

Гульберг с виду был человеком незначительным. Но его роль в датской революции и в последующее время была, однако, совсем не такова. Ему всегда хотелось, чтобы его жизнеописание начиналось словами: «Гульбергом звался тот человек». В духе исландских саг. А в них о величии человека судили не по внешности.

В Гульберге было 148 сантиметров роста, кожа его была серой и не по годам дряблой, испещренной мелкими морщинками, которые появились еще в юности. Казалось, он преждевременно превратился в старика; поначалу им пренебрегали из-за его незначительности, а потом просто боялись.

Когда он оказался у власти, его внешность научились не замечать. Придя к власти, он велел изображать себя с волевым подбородком. Его лучшие портреты были созданы именно тогда. Они отражают его сущность, сущность великую, да еще и подбородок был волевым. Портреты передают его утонченность, образованность и твердость — не его внешность. Это и была правда. В этом-то, как он считал, и заключалась цель искусства.

У него были холодные серые глаза, как у волка, он никогда не моргал и смотрел на говорящего, не отрывая взгляда. До того, как он подавил датскую революцию, его называли Ящерицей.

Потом об этом прозвище уже не вспоминали.

Гульбергом звался тот человек, роста невеликого, но преисполненный внутреннего величия; это был верный стиль.

Он сам никогда не употреблял выражение «датская революция».

На портретах у них всегда очень большие глаза.

Поскольку глаза считались зеркалом души, их всегда делали очень большими, слишком большими, словно в пол-лица; сверкающие, мудрые глаза, значительный и прямо-таки неотвязный взгляд. Глаза, в которых запечатлена сущность.

А уж истолковывать их выражение предстояло зрителю.

Гульберг сам с отвращением бы отверг мысль о конной статуе. Он ненавидел лошадей и боялся их. За всю свою жизнь он ни разу не сел на лошадь.

Его творчество, его книги, написанные еще до прихода в политику и после этого, были уже сами по себе памятником. На всех портретах Гульберг предстает сильным, цветущим, а отнюдь не преждевременно состарившимся. Обладая властью, он создал канон; ему даже не требовалось раздавать указания. Художники приспосабливались безо всяких распоряжений, как и всегда.

Творцов и художников он считал слугами политики. Они должны были отражать истину, которая в данном случае соответствовала внутренней правде, затемненной внешней невзрачностью.

Его ничтожество, однако, долго приносило ему некоторую пользу. Во время датской революции незначительность служила защитой. Люди выдающиеся погибали и уничтожали друг друга. И вот остался Гульберг, ничтожный и одновременно самый значительный на фоне открывавшейся его взору местности, среди поваленных деревьев.

Образ могучих, но поваленных деревьев его привлекал. В одном из писем он говорит об относительной незначительности высоких растущих деревьев и об их гибели. За многие сотни лет в датском королевстве повалили все большие деревья. Прежде всего дубы. Их вырубали для строительства кораблей. В результате государство лишилось могучих дубов. Он пишет, что произрос на этой опустошенной местности, как куст, который возвышается над пнями, оставшимися от поваленных и уничтоженных высоких деревьев.

Прямо он этого не пишет, но совершенно ясно, чтó имеется в виду. Так из ничтожества возникает величие.

Он считал себя художником, отказавшимся от творчества и избравшим политическое поприще. Поэтому он восхищался художниками и в то же время презирал их.

Его сочинение о «Потерянном рае» Мильтона, опубликованное в 1761 году, когда он был профессором Академии Сорё, — это критика надуманных описаний небес; надуманных в том смысле, что поэт допускает вольности по отношению к объективным фактам, упомянутым в Библии. Мильтон, пишет Гульберг, превосходный поэт, но его следует упрекнуть в умозрительности. Он позволяет себе вольности. Эта «так называемая священная поэзия» допускает вольности. В шестнадцати главах профессор категорически опровергает «проповедников вольнодумства», позволяющих себе «домыслы». Они создают неясность, преступают границы и позволяют грязи творческого вымысла все осквернить.

Художественному творению непозволительно искажать факты. Художественное творение — очернитель фактов. Живопись он, правда, не имеет в виду.

Творцы часто позволяют себе вольности. Подобные вольности могут приводить к волнениям, хаосу и грязи. Поэтому даже благочестивых поэтов необходимо одергивать. Мильтоном профессор, тем не менее, восхищается, хоть и неохотно. Он характеризуется как «превосходный». Мильтон — превосходный поэт, позволяющий себе вольности.

А вот Хольберга[5] профессор презирал.

Книга о Мильтоне принесла ему удачу. Особенно восторгалась набожная вдовствующая королева, высоко оценившая эту острую и в то же время богоугодную критику, поэтому она и распорядилась назначить Гульберга гувернером сводного брата короля Кристиана — принца крови, бывшего слабоумным или, пользуясь часто употреблявшимся тогда словом, дебилом.

Анализ соотношения фактов — четких постулатов Библии и художественного вымысла — «Потерянного рая» Мильтона и положил начало его политической карьере.

4

Нет, никаких конных статуй.

Раем для Гульберга было то, что он завоевал на своем пути от владельца похоронной конторы в Хорсенсе до Кристиансборга[6]. Там он закалился и научился ненавидеть грязь.

Свой рай Гульберг завоевал сам. Не унаследовал. Завоевал.

На протяжении нескольких лет его преследовал недоброжелательный слух; злонамеренно истолковывали его невзрачность, то есть внешний облик, который, в конце концов, все же был приукрашен и возвеличен с помощью художников, после того, как он в 1772 году захватил власть. Распространился слух, что когда ему было четыре года и всех поражал и восхищал его певческий голос, любящие, но бедные родители кастрировали его, узнав, что в Италии для певцов открывались большие возможности. Однако, к их разочарованию и досаде, достигнув пятнадцатилетнего возраста, он отказался петь и переключился на политику.

Все это было неправдой.

Его отец, бедный владелец похоронной конторы из Хорсенса, никогда не слышал оперы и никогда не стремился получить доход от кастрированного ребенка. Эта клевета, как было доподлинно известно Гульбергу, исходила от итальянских оперных певиц при копенгагенском дворе, а они были шлюхами. Все просветители и богохульники, особенно жившие в Альтоне, — змеином логове просвещения, пользовались услугами итальянских шлюх. От них исходила всевозможная грязь, и этот грязный слух — тоже.

Странное преждевременное старение, которое, однако, проявлялось лишь внешне, наступило рано, в пятнадцатилетием возрасте; врачи оказались бессильны. Поэтому он презирал и врачей. А Струэнсе был врачом.

Что касается слуха об «операции», то он разделался с ним только когда обрел власть и, следовательно, перестал казаться незначительным. Ему было известно, что сплетни об «оскоплении» вызывали к нему неприязнь. Он научился с этим жить.

Однако Гульберг фактически подтвердил глубинную правду этого, хоть и неверного, слуха. А правдой было то, что его благочестивые родители уготовили сыну роль владельца похоронной конторы, но он от нее уклонился.

Он сам наделил себя ролью политика.

Характеристика, данная английским посланником королю и Гульбергу в 1782 году, озадачивает, но в то же время правдива по своей сути.

Посланник, похоже, выражает удивление по поводу «любви» Гульберга к королю, чью власть он украл и чью репутацию уничтожил. Но ведь и сам Гульберг не переставал поражаться проявлениям любви! Как можно ее описать? Он без конца задавался этим вопросом. Все эти красивые, высокие, блистательные люди, знающие толк в любви, были такими слепцами! Политика — это механика, ее можно анализировать, конструировать; она в каком-то смысле машина. А все эти сильные, выдающиеся люди, знающие толк в любви, как же могли они наивно допустить, чтобы ясную политическую игру затмила гидра страсти!

О мудрые просветители, вечно мешающие чувства с рассудком! Гульберг знал об этой слабой, уязвимой точке на брюхе чудовища. И однажды он понял, как близок был к тому, чтобы подвергнуться греховной заразе. Зараза исходила от «маленькой английской шлюхи». Ему пришлось стоять на коленях возле собственной постели.

Этого он не забудет никогда.

Именно в связи с этим он и говорит о могучих дубах, о том, как деревья повалили, и только неприметный куст остался стоять как победитель. Он описывает, чтó произошло в вырубленном лесу и как ему, невзрачному коротышке, удалось возвеличиться и править там, где он наблюдал происходившее, среди поваленных стволов этого уничтоженного леса.

Он полагал, что видел только он один.

5

К Гульбергу надо относиться с уважением. Он все еще почти незаметен. Вскоре он сделается заметным.

Он почти сразу увидел и понял.

Осенью 1769 года Гульберг делает запись о том, что молодая королева становится для него «все большей загадкой».

Он называет ее «маленькой английской шлюхой». Порочность двора была ему хорошо известна. Уж историю-то он знал. Фредерик IV был набожен и имел при этом множество фавориток. Кристиан VI — пиетист, но предавался распутству. Фредерик V шлялся по ночам по публичным домам Копенгагена, убивал время за выпивкой, карточной игрой и похабными разговорами. Он умер от пьянства. Вокруг его постели толпились шлюхи. По всей Европе одно и то же. Все началось с Парижа, а затем, как болезнь, распространилось по всем дворцам. Всюду грязь.

Кто же защищал чистоту?

В детстве Гульберг научился жить среди трупов. Его отец, профессией которого было этими трупами заниматься, привлекал его к своей работе. Сколько же застывших, ледяных тел он перетаскал своими руками! Покойники были чистыми. Они не валялись в грязи. Они ждали великого очистительного огня, который должен был принести им либо освобождение, либо вечные муки.

Грязи он навидался. Но такой, как при дворе, не видел никогда.

Когда прибыла эта маленькая английская шлюха, вступившая в брак с королем, первой придворной дамой была назначена фру фон Плессен. Фру фон Плессен была чиста. Это было ее неотъемлемым качеством. Ей хотелось защитить молоденькую девушку от грязи жизни. Долгое время ей это удавалось.

Особенно возмутило Гульберга одно событие, происшедшее в июне 1767 года. Важно заметить, что до этой даты между королевскими особами не было полового контакта, хоть они уже семь месяцев как были женаты.

Утром 3 июня 1767 года к Гульбергу обратилась с жалобой придворная дама фру фон Плессен. Она вошла в комнату, которой он пользовался будучи гувернером, безо всякого предупреждения и с порога стала жаловаться на поведение королевы. Гульберг говорит, что всегда воспринимал фру фон Плессен как существо в высшей степени отталкивающее, но, в силу ее внутренней чистоты, полезное для королевы. От фру фон Плессен пахло. И пахло не конюшней, потом или какими-то иными выделениями, а старой женщиной, как пахнет плесенью.

А ведь ей всего лишь сорок один год.

Королеве, Каролине Матильде, было в это время пятнадцать. Фру фон Плессен вошла, как обычно, в спальню королевы, чтобы составить ей компанию или поиграть в шахматы, или скрасить своим присутствием ее одиночество. Королева лежала на своей огромной постели, уставившись в потолок. Она была полностью одета. Фру фон Плессен спросила, почему королева ее не замечает. Королева долго молчала, не поворачивая головы, не шевеля ни единой складкой своего пышного одеяния. Наконец она проговорила:

— У меня меланхолия.

Тогда придворная дама спросила, что за тяжесть у нее на душе. Королева ответила:

— Он не приходит. Почему он не приходит?

В комнате было прохладно. Фру фон Плессен посмотрела на свою повелительницу долгим взглядом, а потом сказала:

— Король наверняка соблаговолит придти. А пока Ваше Величество может наслаждаться своей свободой от гидры страсти. Вам не следует горевать.

— Что вы имеете в виду? — спросила королева.

— Король, — пояснила тогда фру фон Плессен с той исключительной сухостью, которая так удавалась ее голосу, — король наверняка победит свою робость. А до тех пор королева может радоваться тому, что свободна от его страсти.

— Чему же радоваться?

— Когда она поразит Вас, это будет мукой! — ответила фру фон Плессен с внезапно появившейся в голосе яростью.

— Убирайтесь, — неожиданно произнесла королева после недолгого молчания.

Оскорбленная фру фон Плессен покинула комнату.

Возмущение Гульберга относится, однако, к событию, которое произошло чуть позже, вечером того же дня.

Гульберг сидел в коридоре между левым вестибюлем придворной канцелярии и библиотекой королевского секретаря и делал вид, что читает. Он не объясняет, почему он пишет: «делал вид». Вошла королева. Он встал и поклонился. Она жестом велела ему сесть и села сама.

На ней было розовое платье, открывавшее плечи.

— Господин Гульберг, — тихо сказала она, — можно, я задам вам очень личный вопрос?

Он кивнул, не понимая, что она имеет в виду.

— Мне сказали, — прошептала она, — что в молодости вас освободили от… от мук страсти. Я хотела бы вас спросить…

Она остановилась. Он молчал, но чувствовал, как в нем закипает дикая ярость. Невероятным усилием воли ему все же удалось сохранить спокойствие.

— Мне бы только хотелось узнать…

Он ждал. Наконец тишина сделалась невыносимой, и Гульберг произнес:

— Да, Ваше королевское величество?

— Мне бы хотелось узнать… является ли это освобождение от страсти… великим покоем? Или… великой пустотой?

Он не ответил.

— Господин Гульберг, — прошептала она, — это — пустота? Или мука?

Она склонилась к нему. Ее округлая грудь оказалась совсем рядом. Его охватило «выходящее за всякие рамки» возмущение. Он сразу же раскусил ее, и это оказалось для него в высшей степени полезным во время последующих событий. Ее порочность была несомненна: округлая грудь, гладкость обнаженной молодой кожи, — все это было совсем рядом. Он уже не в первый раз убедился, что при дворе распускают злобные слухи о причине его телесной убогости. Как же он был перед этим беспомощен! Ведь невозможно объяснять всем, что кастраты похожи на жирных быков, раздобревших и тучных, и что в них никогда не бывает такой утонченности, сухопарости, субтильности, какими отличалось его тело!

О нем говорят, и это достигло ушей королевы. Эта маленькая шлюха полагает, что он безопасен и что ему можно довериться. И вот она со всей изощренностью юного порока склоняется к нему, и ему почти полностью видна ее грудь. Она, похоже, испытывает его, проверяет, осталась ли в нем жизнь, и имеет ли ее грудь притягательную силу, способную вызвать в нем еще, быть может, сохранившиеся остатки человеческого чувства.

Да, может ли это пробудить в нем остатки мужчины. Человека. Или же он всего лишь животное.

Вот, значит, кем она его считает. Животным. Она обнажила себя перед ним, словно желая сказать: я знаю. Знает, что он — увечный и презираемый, уже больше не человек, уже больше недостижим для похоти. И делает это совершенно сознательно, со злым умыслом.

Ее лицо находилось в это время возле самого лица Гульберга, и ее почти обнаженная грудь выкрикивала ему оскорбления. Пытаясь вновь обрести самообладание, он думал: да покарает ее Господь, чтоб ей вечно гореть в огне ада. Да вонзится карающий кол в ее порочное лоно, и да вознаградится ее коварное бесстыдство вечными муками и страданиями.

Его душевное волнение было столь сильно, что на глазах у него выступили слезы. И он боялся, что сие не ускользнет от юной распутницы.

Возможно, он все же истолковал ее превратно. Он, в частности, описывает, как она быстро, словно бабочка крылом, провела рукой по его щеке и прошептала:

— Простите меня. О, простите меня, господин… Гульберг. Я не хотела.

Тогда господин Гульберг поспешно встал и вышел.

В детстве у него был очень красивый певческий голос. До этого момента все соответствует действительности. Он ненавидел художников. Ненавидел нечистоплотность.

Окоченевшие трупы запомнились ему чистыми. И они никогда не создавали хаоса.

Величие и всемогущество Господа проявились в том, что он избирал своими орудиями также и маленьких, ничтожных, убогих и презираемых. Это было чудом. Непостижимым чудом Господним. Король, юный Кристиан, казался маленьким, возможно, душевнобольным. Но именно он был избранником.

Ему была дана вся власть. Эта власть, эта избранность исходила от Бога. Этого не дано было красивым, сильным и блистательным; они-то и были истинными парвеню. А избран был самый ничтожный. Чудо Господне. Гульберг понял это. В какой-то степени и король и он сам были именно проявлениями одного и того же чуда.

Это приносило ему удовлетворение.

Он впервые увидел Струэнсе в Альтоне в 1766 году, в тот день, когда туда прибыла юная королева на пути из Лондона в Копенгаген накануне вступления в брак. Струэнсе стоял там, среди толпы, окруженный своими друзьями-просветителями.

Но Гульберг увидел его: высокого, красивого и порочного.

Гульберг сам когда-то прошел сквозь стену.

Тот, кто будучи невзрачным, сумел это сделать, знает, что любые стены могут стать союзниками. Весь вопрос в организации. Политика требует организации, умения заставить стены слушать и рассказывать.

Он всегда верил в справедливость и знал, что зло должно быть повержено маленьким, неприметным человеком, которого никто не принимает всерьез. Это было движущей силой его души. Господь избрал его и сделал серым, как паук, карликом, поскольку пути Господни неисповедимы. Но деяния Господни полны лукавства.

Господь был самым первым политиком.

Очень рано Гульберг научился ненавидеть нечистоплотность и порок. Порочными были распутники, богохульники, транжиры, аристократы, альфонсы и пьяницы. Все они существовали при дворе. Двор был порочен. На лице Гульберга всегда возникала едва заметная, любезная, почти смиренная улыбка, когда он наблюдал за пороком. Все полагали, что он смотрел на их оргии с завистью. Маленькому Гульбергу, наверное, тоже хочется поучаствовать, думали они, но он не может. Не хватает… инструмента. Хочет только посмотреть.

Эти их насмешливые ухмылки.

Но им следовало бы присмотреться к его глазам.

В один прекрасный день, думал он обычно, настанет час проверки, когда это окажется в его власти. И тогда его улыбка уже перестанет быть вымученной. Тогда настанет час оскопления и чистоты, тогда будут обрезаны бесплодные ветви дерева. Тогда, наконец, порок будет кастрирован. И настанет час чистоты.

И времени распутных женщин придет конец.

Что он сделает с распутными женщинами, он, однако, не знал. Их ведь невозможно было кастрировать. Быть может, распутные женщины съежатся и сгниют, как грибы с наступлением осени.

Эта картина ему очень нравилась. Распутные женщины должны были съежиться и сгнить, точно грибы по осени.

Его мечтой была чистота.

Радикалы из Альтоны были нечистыми. Они презирали маленьких и кастрированных и лелеяли те же тайные мечты о власти, против которой, по их утверждениям, они боролись. Он раскусил их. Они говорили о свете. О факеле во тьме. Но их факелы распространяли одну лишь тьму.

Он побывал в Альтоне. Знаменательно, что этот Струэнсе прибыл из Альтоны. Париж был змеиным логовом энциклопедистов, но Альтона была еще хуже. Они, казалось, стремились поколебать основы мироздания: мир пошатнулся, и наружу вырвались смута и удушливый чад. Но Всемогущий Господь избрал одного из своих наименьших, самого презираемого — его самого, чтобы встать на пути Порока, спасти короля и очистить от грязи Господнего избранника. И, как писал пророк Исаия, Кто это идет от Едома, в червленых ризах от Восора, столько величественный в Своей одежде, выступающий в полноте силы Своей? — «Я — изрекающий правду, сильный, чтобы спасать». Отчего же одеяние Твое красно, и ризы у Тебя — как у топтавшего в точиле? «Я топтал точило один, и из народов никого не было со Мною; и Я топтал их во гневе Моем и попирал их в ярости Моей; кровь их брызгала на ризы Мои, и Я запятнал все одеяние Свое; ибо день мщения — в сердце Моем, и год Моих искупленных настал. Я смотрел, — и не было помощника; дивился, что не было поддерживающего; но помогла Мне мышца Моя, и ярость Моя — она поддержала Меня; и попрал Я народы во гневе Моем, и сокрушил их в ярости Моей, и вылил на землю кровь их».

И будут последние первыми, как сказано в Священном Писании.

Это его призвал Господь. Его, маленькую Ящерицу. И великий страх снизойдет на мир, когда самый Ничтожный и самый Презираемый будет держать бразды отмщения в своих руках. И гнев Господень покарает их всех.

Когда порок и распутство будут сметены, тогда он восстановит репутацию короля. И даже если порок нанес королю вред, он снова сделается чист, словно дитя. Гульберг знал, что в глубине души Кристиан оставался ребенком. Он не был душевнобольным. И когда все будет позади, и избранный Господом младенец будет спасен, король станет следовать за ним, как тень, как ребенок, покорный и чистый. Он снова будет чистым ребенком, и один из последних будет одним из первых.

Он должен защитить короля. От них. Ибо король, да, и король тоже, был одним из последних и самых презираемых.

Но топчущим точило не ставят конных статуй.

6

Гульберг был у смертного одра короля Фредерика, отца Кристиана.

Тот умер утром 14 января 1766 года.

В последние годы жизни характер короля Фредерика становился все более тяжелым; он постоянно пил, его руки дрожали; его плоть расплылась и сделалась рыхлой и серой, его лицо было похоже на разложившееся лицо утопленника, и от него, казалось, отделялись кусочки мяса; а где-то глубоко внутри скрывались глаза, блеклые и истекающие какой-то желтой жидкостью, как будто труп уже начал гнить.

К тому же король был охвачен тревогой и страхом и постоянно требовал, чтобы шлюхи делили с ним ложе, надеясь, что от этого его страх пройдет. Со временем это стало возмущать находившихся возле него священников. Те, кому приказывали читать у его ложа молитвы, которые должны были отгонять королевский страх, сказывались больными. Король, в силу телесной немощности, был уже не в состоянии удовлетворять свои плотские желания; тем не менее, он требовал, чтобы присланные из города шлюхи нагими делили с ним ложе. Священники же считали, что молитвы, и особенно ритуал причастия, превращались при этом в богохульство. Король выплевывал Священную Плоть Христову, но пил большими глотками Его кровь, а шлюхи тем временем с плохо скрываемым отвращением ласкали его тело.

Но еще хуже было то, что слух о состоянии короля распространился среди обывателей, и от их разговоров священники начали чувствовать себя запятнанными.

В последнюю неделю перед смертью король очень боялся.

Он называл это простым словом «боязнь» вместо «страха» или «тревоги». У него участились приступы рвоты. В день своей кончины он приказал позвать кронпринца Кристиана.

Местный епископ потребовал, чтобы удалили всех шлюх.

Король сперва долго молча озирал свое окружение, состоявшее из камердинеров, епископа и двух священников, а затем голосом, полным такой глубокой ненависти, от которой все они чуть ли не отпрянули, прокричал, что эти женщины когда-нибудь попадут вместе с ним в царствие небесное, в то время как он надеется, что всем толпящимся сейчас вокруг него, а особенно епископу орхусскому, уготованы вечные муки ада. Однако король не разобрался в ситуации: епископ орхусский еще накануне вернулся к своим прихожанам.

Потом короля вырвало, но он, хотя и с трудом, продолжил пьянствовать.

Через час он вновь впал в буйство и стал звать своего сына, которого хотел благословить.

Около девяти часов к нему привели кронпринца Кристиана. Он вошел вместе со своим швейцарским гувернером Ревердилем. Кристиану было в это время шестнадцать лет. Он с ужасом уставился на отца.

Король в конце концов заметил его и махнул ему рукой, подзывая к себе, но Кристиан остался стоять, словно в оцепенении. Ревердиль взял его под руку, чтобы подвести к смертному одру короля, но Кристиан вцепился в своего гувернера и, по-видимому, вымолвил несколько слов; его губы отчетливо шевелились, он пытался что-то сказать, но звука не было слышно.

— Подойди… сюда… мой любимый… сын… — пробормотал король, резким движением отбросив опустошенный кубок.

Когда Кристиан не повиновался этому приказанию, король начал кричать, дико и жалобно; когда один из священников сжалился над ним и спросил, не угодно ли ему что-нибудь, король повторил:

— Я хочу… черт подери… благословить эту мелкую пичужку… мелкую… пичужку!

Через мгновение Кристиана, почти без применения силы, подвели к смертному одру короля. Он обхватил сына за голову и шею и попытался подтянуть поближе.

— Что же… будет… с тобой, пичужка… ты…

Королю стало трудно подбирать слова, но позднее речь вернулась к нему.

— Ах ты, малыш! Ты должен стать жестким… твердым… ТВЕРДЫМ!!! маленький… ты твердый? Ты твердый? Ты должен стать… неуязвимым!!! Иначе…

Кристиан не мог ответить, поскольку король крепко держал его за шею, прижимая к своему обнаженному боку. Громко пыхтя, как будто ему не хватало воздуха, король с хрипом произнес:

— Кристиан! ты должен сделаться твердым… твердым… твердым!!! иначе тебя проглотят!!! иначе съедят… уничтожат…

Затем он снова откинулся на подушку. В комнате воцарилась полная тишина. Ее нарушали лишь громкие всхлипывания Кристиана.

А король, лежавший теперь с закрытыми глазами, через некоторое время очень тихо и почти совершенно отчетливо сказал:

— Ты недостаточно твердый, бедная пичужка. Я благословляю тебя.

Из его рта потекла желтая жидкость. Через несколько минут король Фредерик V был мертв.

Гульберг все видел и все помнил. Он видел и то, как швейцарский гувернер взял мальчика за руку, как будто новый король был просто ребенком, и повел его, как ребенка, что всех удивило и о чем впоследствии много судачили. Так они и покинули комнату, прошли по коридору, миновали салютовавший им караул и вышли во двор. Было около полудня, солнце стояло низко, ночью прошел небольшой снег. Мальчик по-прежнему отчаянно всхлипывал и судорожно держался за руку швейцарского гувернера Ревердиля.

Посреди двора они внезапно остановились. Многие пристально смотрели на них. Почему они остановились? Куда они идут?

Мальчик был худощавым и низкорослым. Обитатели дворца, до которых донеслась весть о трагической и неожиданной кончине короля, высыпали во двор. Около сотни любопытных стояли молча.

Среди них был и Гульберг, все еще самый незначительный. Он пока еще не занимал никаких должностей. Право присутствовать во дворце давал ему лишь титул учителя дебильного принца крови Фредерика; никаких других прав, никакой власти у него не было, но была уверенность в том, что высокие деревья должны рухнуть, что у него есть время и что он умеет ждать.

Кристиан и гувернер неподвижно стояли, в глубокой растерянности, ничего не ожидая. Они стояли в лучах низкого солнца, посреди двора, покрытого легкой пеленой снега, ничего не ожидая, и мальчик продолжал безутешно рыдать.

Ревердиль крепко держал юного короля за руку. Каким же маленьким был новый король Дании, словно ребенок. Глядя на них, Гульберг испытывал безграничную скорбь. Кто-то занял то место возле короля, которое принадлежало ему. Предстояла большая работа, чтобы завоевать это место. Его скорбь была безграничной. Но он взял себя в руки.

Наступало его время.

Вот при таких обстоятельствах Кристиан получил благословение.

Тем же вечером Кристиан VII был провозглашен новым королем Дании.

Глава 2

Неуязвимый

1

Швейцарский гувернер был худощавым и сутулым, и у него была мечта о просвещении, видевшемся ему словно тихий и прекрасный рассвет; сначало едва заметный, потом уже самый настоящий, за которым — день.

Именно так он представлял себе просвещение. Тихо, спокойно и безмятежно. Просто так должно было быть всегда.

Звали гувернера Франсуа Ревердиль. Он-то и стоял во дворе перед дворцом.

Ревердиль держал Кристиана за руку, совершенно забыв об этикете и чувствуя лишь сострадание к рыдавшему мальчику.

Именно поэтому, после благословения, они и стояли в снегу, посреди двора.

Вечером того же дня с дворцового балкона Кристиан VII был провозглашен королем Дании. Ревердиль стоял позади, наискосок от него. То, что новый король махал рукой и смеялся, вызвало недовольство.

Это сочли неподобающим. Никакого объяснения непристойному поведению короля дано не было.

Когда швейцарец Франсуа Ревердиль в 1760 году получил должность при одиннадцатилетнем наследном принце Кристиане, ему долгое время удавалось скрывать свое еврейское происхождение. Два его других имени — Элия Саломон — в контракте не значились.

В подобных предосторожностях наверняка не было необходимости. Погромов в Копенгагене не случалось уже более десяти лет.

О том, что Ревердиль был сторонником просвещения, в контракте также не упоминалось. Он считал эти сведения излишними и способными повредить. Политические взгляды были его личным делом.

Главным принципом была осторожность.

Его первое впечатление от мальчика было чрезвычайно благоприятным.

Кристиан был «пленительным». Он маленького роста, слабенький, в чем-то даже похожий на девочку, но при этом совершенно очаровательный, как внешне, так и по своим душевным качествам. Он был сообразителен, двигался мягко и элегантно, свободно говорил на трех языках: датском, немецком и французском.

Уже через несколько недель этот образ усложнился. Мальчик, казалось, очень быстро привязался к Ревердилю, перед которым, как он сам выразился уже через месяц, «не испытывал страха». Поинтересовавшись поразившим его словом «страх», Ревердиль, как ему показалось, понял, что боязнь была для мальчика естественным состоянием.

Постепенно он стал отмечать в образе Кристиана не только «пленительность».

Во время обязательных прогулок, предпринимавшихся с укрепляющей целью, когда они оставались одни, у одиннадцатилетнего мальчика обнаруживались чувства и оценки, которые Ревердиль находил все более пугающими. Они получали к тому же весьма странное языковое выражение. Маниакально повторяемое Кристианом пожелание стать «сильным» или «твердым» вовсе не означало стремления стать сильным физически; он имел в виду что-то другое. Он хотел делать «успехи», но и это понятие невозможно было истолковать сколько-нибудь разумным образом. Казалось, его язык состоял из огромного числа слов, созданных по какому-то тайному шифру, разобраться в котором непосвященному было невозможно. Во время бесед, происходивших в присутствии третьего лица, или когда мальчик находился на глазах у придворных, этот зашифрованный язык полностью отсутствовал. Но с глазу на глаз с Ревердилем зашифрованные слова возникали с почти маниакальной частотой.

Самыми странными были: «мясо», «людоеды» и «наказание», употреблявшиеся без сколько-нибудь ясного смысла. Некоторые выражения стали, однако, вскоре понятными.

Когда они после прогулок возвращались к урокам, мальчик мог сказать, что теперь они пойдут на «суровый экзамен» или «суровый допрос». В датской юридической терминологии это выражение означало то же, что и «пытки», которые были в то время разрешены и исправно применялись правосудием. Ревердиль как-то в шутку спросил, неужели мальчик полагает, что его будут пытать каминными щипцами.

Мальчик с удивлением ответил, что да.

Это было само собой разумеющимся.

Только некоторое время спустя Ревердиль понял, что это выражение как раз не было шифром, скрывавшим нечто другое и загадочное, а содержало вполне конкретное сообщение.

Его пытали. Это считалось нормальным.

2

Задачей гувернера было обучение датского самодержца, обладавшего неограниченной властью.

Однако это входило не только в его задачу.

Ревердиль приступил к своим обязанностям день в день через сто лет после переворота 1660 года, который практически лишил дворян власти, вернув единовластие королю. Ревердиль неустанно повторял юному принцу о важности его положения; ведь в его руках будущее страны. Из деликатности он, однако, не рассказывал Кристиану предысторию: что ослабление самодержавия при прежних королях и вырождение династии предоставили всю полноту власти тем людям при дворе, которые теперь контролировали его собственное воспитание, образование и образ мыслей.

Казалось, «мальчик» (Ревердиль пользуется именно этим словом), при мысли о своей будущей роли короля, испытывал исключительно тревогу, нежелание и отчаяние.

Король был самодержцем, но вся власть принадлежала чиновникам. Всем это казалось естественным. Предназначенная для Кристиана педагогика была к этому приспособлена. Власть была пожалована Богом королю. Тот, в свою очередь, не пользовался властью, а передавал ее дальше. То, что король не пользовался властью, не было само собой разумеющимся. Для этого он должен был быть душевнобольным, законченным алкоголиком или просто не желать работать. В противном случае требовалось сломить его волю. Апатия и пороки короля были, таким образом, либо врожденными, либо могли быть в нем воспитаны.

Способности Кристиана внушили его окружению мысль, что безволие в нем надо воспитывать. Ревердиль описывает методы, которые применялись к «мальчику» в качестве «систематической педагогики, использовавшейся, чтобы вызвать бессилие и деградацию с целью сохранения влияния истинных правителей». Он быстро почувствовал, что при датском дворе были готовы пожертвовать душевным здоровьем юного принца ради достижения результата, который можно было наблюдать на примере предыдущих королей.

Их целью было создание из этого ребенка «нового Фредерика». Они хотели, напишет Ревердиль позднее в своих мемуарах, «в результате моральной деградации королевской власти, создать в ней некую пустоту, где бы они безнаказанно могли властвовать сами. В то время они никак не рассчитывали, что в один прекрасный день в эту создавшуюся во власти пустоту нанесет визит лейб-медик по имени Струэнсе».

Выражение «визит лейб-медика» встречается именно у Ревердиля. Едва ли он иронизирует. Он, скорее, просто наблюдает за тем, как ломают мальчика, — осознанно и яро.

О родных Кристиана говорили, что его мать умерла, когда ему было два года, что все знакомство с отцом сводилось к знанию о его дурной репутации, и что занимавшийся воспитанием Кристиана граф Дитлев Ревентлов был человеком праведным.

Ревентлов был натурой сильной.

Его представление о воспитании заключалось в том, что таковое являлось «дрессировкой, на которую был способен даже глупейший из крестьян, если ему дать в руки хлыст». Поэтому в руках у Ревентлова был хлыст. Большое внимание следовало уделять «душевному усмирению» и «подавлению самостоятельности».

Он, не колеблясь, применял эти принципы в отношении маленького Кристиана. В подобных методах воспитания детей не было для того времени ничего необычного. Уникальным же и столь поразительным по своим результатам даже для современников было то, что речь в данном случае шла не о дворянской или буржуазной среде. Человеком, которого следовало сломить дрессировкой и душевным усмирением, чтобы при помощи хлыста лишить его самостоятельности, был избранный Богом одиннадцатилетний правитель Дании.

Сломленный и усмиренный правитель с подавленной волей должен был получить всю полноту власти и отказаться от нее в пользу своих воспитателей.

Уже гораздо позже, через много лет после окончания датской революции, Ревердиль задается в своих мемуарах вопросом, почему же он не вступился.

Ответить на это ему нечего. Он представляется человеком умным, и его анализ предельно ясен.

Но ответа именно на этот вопрос у него нет.

Ревердиль занял должность подчиненного учителя немецкого и французского языков. По прибытии он отмечает результаты педагогики первых десяти лет.

Это правда: он был подчиненным. Принципы утверждались графом Ревентловом. Никаких родителей не было.

«Итак, в течение пяти лет я ежедневно покидал дворец в печали; я видел, как непрерывно пытаются подавлять духовные возможности моего ученика, чтобы он не научился ничему из того, что имело бы отношение к его роли правителя и праву на власть. Он не получал никаких уроков по гражданскому законодательству своей страны; он не имел никакого представления о том, как распределяется работа в правительственных учреждениях или как именно осуществляется управление страной, или как разветвляется исходящая от Короны власть на пути к отдельным государственным чиновникам. Ему никогда не рассказывали, в каких отношениях он окажется с соседними странами; он пребывал в полном неведении относительно сухопутных и морских вооруженных сил своего государства. Обер-гофмейстер, руководивший его образованием и ежедневно контролировавший мои уроки, стал министром финансов, сохранив за собой должность главного надзирателя, но при этом не вводил подопечного в круг его будущих обязанностей. Те суммы, которые страна приносила королевской власти, способ, каковым они попадали в казну, цели, на которые их следовало использовать, — все это оставалось совершенно неведомым человеку, которому предстояло однажды начать всем этим распоряжаться. Несколькими годами ранее его отец, король, подарил ему поместье; но принц даже не нанял сторожа, не заплатил собственноручно ни дуката, не посадил там ни единого дерева. Обер-гофмейстер и министр финансов Ревентлов управлял всем по своему разумению и с полным основанием говорил:

— Мои дыни! Моя смоква!»

Гувернер констатирует, что министр финансов, поместный дворянин и граф господин Ревентлов играл в обучении самую что ни на есть центральную роль. Это обстоятельство способствовало тому, что Ревердиль до некоторой степени научился разгадывать загадки, которые задавал ему шифрованный язык мальчика.

Его все более поражали, в частности, физические странности принца. Казалось, что тот испытывает какое-то телесное беспокойство: он беспрестанно рассматривал свои руки, щупал пальцами живот, постукивал кончиками пальцев по коже и бормотал, что вскоре «добьется успехов». Он достигнет «состояния совершенства», что позволит ему стать таким, «как итальянские артисты».

Понятия «театр» и «Passauer Kunst»[7] сплетаются у юного Кристиана воедино. Никакой логики, кроме той, которую порождают у мальчика «суровые допросы».

Среди многочисленных странных представлений, бытовавших в то время при европейских дворах, была вера в существование средств, способных сделать человека неуязвимым. Этот созданный в Германии во время Тридцатилетней войны миф был мечтой о неуязвимости, которая и стала играть важную роль в особенности среди правителей. Веры в это искусство, именовавшееся «Passauer Kunst», придерживались и отец Кристиана, и его дед.

Вера в «Passauer Kunst» стала для Кристиана тайным сокровищем, которое он скрывал глубоко в себе.

Он постоянно рассматривал свои руки и живот, чтобы увидеть, добился ли он успехов («s’il avançait»)[8] на пути к неуязвимости. Окружавшие его каннибалы были врагами, постоянно ему угрожавшими. Если бы он стал «сильным», а его тело «неуязвимым», он смог бы сделаться невосприимчивым к жестокостям своих врагов.

Врагами были все, но особенно самодержавный правитель Ревентлов.

То, что в качестве божественных образцов Кристиан называет «итальянских артистов», непосредственно связано с этой мечтой. Театральные актеры представлялись ему богоподобными. Боги были твердыми и неуязвимыми.

Эти боги тоже играли свои роли. При этом они были выше действительности.

В пятилетнем возрасте он побывал на гастролях итальянской театральной труппы. Прекрасная осанка актеров, их высокий рост и роскошные костюмы произвели на него такое сильное впечатление, что он стал считать их существами более высокого порядка. Они были подобны богам. А о нем ведь тоже говорили как о Божьем избраннике, и значит, если бы он добился успеха, он смог бы воссоединиться с этими богами, стать артистом и таким образом избавиться от «мук королевской власти».

Он постоянно воспринимал свое предназначение как муку.

Со временем у него к тому же зародилась мысль о том, что в детстве его перепутали. На самом деле он был крестьянским сыном. Это стало его идеей фикс. Его избранность была мукой. «Суровые допросы» были мукой. Если его перепутали, означает ли это, что ему никогда не освободиться от нее?

Ведь Божий избранник не был обычным человеком. И, следовательно, он со все большей лихорадочностью искал доказательства тому, что был человеком. Искал некий знак! Слово «знак» повторяется постоянно. Он ищет «знак». Если бы ему удалось найти доказательства того, что он был человеком, а не избранником, он освободился бы от королевской роли, от муки, от неуверенности и от суровых допросов. Если бы он, с другой стороны, смог сделаться неуязвимым, как итальянские актеры, он, возможно, сумел бы выжить и в качестве избранника.

Так представлялся Ревердилю ход мыслей Кристиана. Но уверенности у него не было. В то же время он был уверен в том, что перед ним образ, созданный воображением истерзанного ребенка.

Кристиан все больше укреплялся в убеждении, что театр был нереален и в силу этого являлся единственным действительно реальным способом существования.

Его мысль, которую Ревердиль прослеживает с величайшим трудом, поскольку логика здесь не совсем очевидна, его мысль заключалась в том, что если реальным был только театр, то все становилось понятным. Люди на сцене двигались подобно богам и повторяли заученные слова; это тоже было естественно. Актеры были реальны. Сам он был Милостью Божьей наделен ролью короля. Это не имело ничего общего с реальностью, это было искусство. Поэтому ему не было надобности стыдиться.

А вообще-то стыд как раз и был его естественным состоянием.

На одном из первых уроков, проходивших на французском языке, господин Ревердиль обнаружил, что его ученик не понимает выражения «corvée»[9]. Пытаясь прибегнуть для перевода к чему-то знакомому, он стал описывать мальчику элементы театра в его собственном существовании. «Мне пришлось тогда объяснить ему, что его поездки напоминали воинские призывы, что повсеместно высылались надзиратели с целью призвать крестьян для участия в представлении, кого с лошадьми, кого лишь с маленькими повозками; что этим крестьянам приходилось часами и днями ждать у дороги и на местах остановок, что они безо всякой пользы теряли много времени, что те, мимо кого он проезжал, были высланы ему навстречу, и ничто из виденного им не было реальностью».

Когда обер-гофмейстер и министр финансов Ревентлов узнал о примененном на уроке приеме, его охватила ярость, и он завопил, что это не приносит пользы. Вопил же граф Дитлев Ревентлов часто. Его поведение в качестве надзирателя за образованием принца вообще удивляло швейцарско-еврейского гувернера, который, однако, по понятным причинам не осмеливался выступать против принципов министра финансов.

Все было лишено какой-либо взаимосвязи. Театральная игра считалась естественной. Надо было заучивать, а не понимать. Он был Божьим избранником. Он стоял выше всех и был в то же время самым жалким. Регулярно повторялись лишь выпадавшие на его долю побои:

Господин Ревентлов славился «праведностью». Поскольку он считал заучивание более важным, чем понимание, он всячески подчеркивал, что принцу следует заучивать отдельные фразы и реплики наизусть, именно как в театральной пьесе. И напротив, совершенно неважным было, чтобы принц понимал то, что выучивал. Цель образования, с использованием, в первую очередь, театра в качестве образца, сводилась к заучиванию реплик. Несмотря на праведность и твердый характер, господин Ревентлов ради этой цели приобретал наследнику костюмы, сшитые в Париже. Когда потом мальчика демонстрировали, и он мог по памяти произносить свои реплики, министр финансов испытывал удовлетворение; перед каждой демонстрацией наследника престола он мог восклицать:

— Смотрите! Сейчас вам покажут мою куклу!

Часто, как пишет Ревердиль, эти представления были для Кристиана мучительными. Когда он однажды должен был продемонстрировать свои способности в танцевальных движениях, он попробовал сделать вид, что не понимает, чего от него ждут. «Это был тяжелый день для принца. Его отругали и побили, и он проплакал до самого начала балета. То, что должно было произойти, связалось у него в голове с навязчивыми идеями: он вообразил, что его ведут в тюрьму. Оказанные ему у ворот воинские почести, барабанная дробь и караул, окружавший его карету, укрепили его в этой мысли и вызвали у него сильный страх. Все его представления пришли в полнейший беспорядок, он на многие ночи лишился сна и непрестанно плакал».

Господин Ревентлов именно «постоянно» вмешивался в преподавание, особенно, когда характер заучивания смягчался до того, что он называл «беседой».

«Когда он замечал, что процесс обучения „вырождался“ в беседу, что он проходил тихо и спокойно и вызывал интерес у моего ученика, он тут же кричал из другого конца комнаты и притом по-немецки: „Ваше Королевское Высочество, если я не держу все под контролем, то просто ничего не делается!“ После этого он подходил к нам, заставлял принца начинать урок заново, добавляя при этом собственные комментарии, сильно щипал его, сжимал его ладони и наносил ему сильные удары кулаком. Мальчик совершенно терялся, пугался и отвечал все хуже и хуже. Упреков делалось все больше, и побои усиливались, то потому, что он все повторял чересчур дословно, то потому, что слишком вольно, то потому, что он упускал какую-то деталь, то потому, что он отвечал правильно, поскольку нередко случалось, что его мучитель сам не знал верного ответа. При этом обер-гофмейстер только все больше распалялся и, в конце концов, кричал через всю гостиную, чтобы ему принесли трость („stok“), которую он тут же применял к ребенку и которой продолжал орудовать еще долгое время. Подобные возмутительные сцены были известны всем, ибо их слышали и во дворе толпившиеся там придворные. Эта толпа, собиравшаяся, чтобы поприветствовать Восходящее Солнце, то есть наказываемого и кричащего ребенка, которого я знал как ребенка красивого и приятного, эта толпа стояла и слушала, пока ребенок, с широко раскрытыми от испуга и полными слез глазами, пытался по лицу своего тирана угадать, чего тот хочет, и какие слова следует употребить. За ужином ментор продолжал требовать внимания и задавать мальчику вопросы, встречая его ответы грубостями. Ребенок, таким образом, выставлялся глупцом перед своими слугами и знакомился с тем, что такое стыд.

В воскресенье ему тоже не давали отдохнуть; господин Ревентлов дважды водил своего ученика в церковь, громогласно повторял принцу в ухо важнейшие умозаключения проповедника, время от времени щипал его и толкал в бок, чтобы подчеркнуть особое значение отдельных фраз. После этого принца заставляли повторять услышанное, и если он что-то забывал или понимал неправильно, его избивали с той силой, каковой требовала каждая конкретная тема».

Это и был «суровый допрос». Ревердиль отмечает, что Ревентлов часто избивал наследного принца так долго, что «на губах графа выступала пена». В дальнейшем вся власть должна была быть, безо всякого посредничества, передана мальчику избравшим его Богом.

Поэтому он ищет «благодетеля». Пока он никакого благодетеля не находит.

Прогулки были для Ревердиля единственной возможностью объяснять что-либо вне всякого контроля. Но мальчик казался все более неуверенным и растерянным.

Все, казалось, было лишено какой-либо взаимосвязи. Во время этих прогулок, которые они временами совершали вдвоем, а временами — в сопровождении камергеров, следовавших «примерно на расстоянии тридцати локтей», растерянность мальчика становилась все более очевидной.

Его язык, можно сказать, начинал поддаваться расшифровке. Ревердиль замечал, что все связанное с побоями и царившим при дворе распутством в языковом сознании мальчика было «праведным».

Упорно пытаясь увязать все воедино, Кристиан объяснял, что королевский двор — это театр, что он просто должен заучить свои реплики, и что он понесет наказание, если не будет знать их дословно.

Но был ли он при этом одним человеком или в нем уживались двое?

У итальянских артистов, которыми он так восхищался, была одна роль в пьесе и другая роль, «вне ее», когда пьеса кончалась. Но считал ли мальчик, что его собственная роль не имела конца? Когда же он находился «вне ее»? Должен ли он был все время стремиться стать «твердым» и делать «успехи», а также пребывать «в роли»? Если все было лишь репликами, требовавшими заучивания, и если Ревердиль говорил, что все было срежиссированно, и что его жизнь следовало только заучить и «исполнять», мог ли он при этом надеяться когда-нибудь оказаться вне этой театральной пьесы?

Артисты — те итальянцы, которых он видел, были, однако, двумя существами: одним — на сцене и другим — вне ее. А кем же был он?

В его рассуждениях не было никакой логики, но в каком-то смысле они все же были понятными. Он спрашивал Ревердиля, что собой представляет человек. И является ли таковым он сам? Господь отправил в мир своего единородного сына, но Господь в то же время избрал его, Кристиана, самодержавным правителем. А эти реплики, которые он теперь заучивал, тоже написал Господь? Была ли Господня воля на то, чтобы крестьяне, которых высылали ему навстречу во время путешествий, становились его партнерами по игре? И какова все же была его собственная роль? Был ли он сыном Господа? А кем же тогда был его отец Фредерик?

Избрал ли Господь и отца тоже, сделав его столь «праведным», почти как господин Ревентлов? А может быть, существовал еще кто-то, помимо Господа, какой-нибудь Благодетель Вселенной, который смог бы сжалиться над ним в минуты крайней нужды?

Господин Ревердиль строго говорил ему, что он не был помазанником Божьим или Иисусом Христом, что сам Ревердиль, конечно же, не придерживался веры в Иисуса Христа, поскольку был евреем; что он ни при каких обстоятельствах не должен был намекать на то, что является сыном Господним.

Это было бы богохульством.

Но наследник престола возражал на это, что вдовствующая королева, которая была пиетисткой и приверженкой секты гернгутеров[10], говорила, что истинный христианин купается в крови Агнца, что раны его подобны пещерам, способным скрывать грешника, и что это — спасение. Какая же тут была взаимосвязь?

Ревердиль просил его немедленно выбросить эти мысли из головы.

Кристиан говорил, что боится наказания, поскольку его грех очень велик: primo, он не знал реплик; secundo, он утверждал, что явился Милостью Божьей, будучи на самом деле перепутанным сыном крестьянина. И тут спазмы обычно снова возвращались: это ощупывание руками живота, движения ног, указующая вверх рука и вырывающееся у него слово, повторяющееся, словно крик о помощи или мольба.

Возможно, это был его способ молиться: слово повторялось, как и движение руки, все указывающей на что-то или на кого-то наверху, во вселенной, казавшейся мальчику столь запутанной, пугающей и бессмысленной.

— Знак!!! Знак!!!

Упорные монологи Кристиана продолжались. Он словно бы ни за что не хотел сдаваться. Освобождает ли наказание от греха? Существует ли Благодетель? Поскольку стыд его был, как он полагал, столь великим, а ошибки столь многочисленными, как же соотносился при этом грех с наказанием? Какому же наказанию он должен был подвергнуться? А все окружавшие его, кто распутствовал, пьянствовал и был праведным, были ли они тоже частью Господнего спектакля? Иисус ведь родился в хлеву. Почему же тогда было столь невероятным, что его самого подменили, и что он мог бы вести совершенно иную жизнь с любящими родителями, среди крестьян и животных?

Иисус был сыном плотника. А кем же тогда был Кристиан?

Господина Ревердиля охватывало все более сильное беспокойство, но он изо всех сил пытался отвечать спокойно и разумно. Однако ему казалось, что растерянность мальчика увеличивалась, становилась все более настораживающей.

Разве Иисус, спросил Кристиан во время одной из прогулок, не изгнал торговцев из храма? Распутствовавших и грешивших!!! И если он изгнал их, таких праведных, кем же был сам этот Иисус?

— Революционером, — ответил господин Ревердиль.

Было ли тогда задачей Кристиана, упорно спрашивал он, задачей человека, избранного Богом самодержавным правителем, сокрушить и уничтожить все при этом дворе, где распутствовали, пьянствовали и грешили? Изгнать, сокрушить… уничтожить… праведников? Ведь Ревентлов был праведником? Мог ли некий Благодетель, бывший, возможно, правителем всей вселенной, сжалиться и уделить этому немного времени? Уничтожить праведников? Не могли Ревердиль помочь ему найти Благодетеля, способного все уничтожить?

— Почему тебе этого хочется? — спросил Ревердиль.

Мальчик заплакал.

— Чтобы добиться чистоты, — в конце концов ответил он.

Долгое время они шли молча.

— Нет, — сказал господин Ревердиль, — твоя задача не в том, чтобы уничтожать.

Но он знал, что ответа он так и не дал.

3

Юный Кристиан все чаще говорил о грехе и наказании.

Малое наказание ему уже было известно. Это была «трость», которой пользовался обер-гофмейстер. Малым наказанием были к тому же стыд и хохот пажей и «фаворитов», когда он совершал проступок. Крупное наказание, должно быть, полагалось за худшие грехи.

Развитие мальчика приобрело настораживающий характер в связи с пытками и казнью сержанта Мёрля.

А произошло следующее.

Сержант по имени Мёрль, с чудовищным вероломством убивший своего благодетеля, в доме которого проживал, и сделавший это с целью ограбления полковой кассы, был, в соответствии с королевским приказом, скрепленным подписью короля Фредерика, приговорен к ужасающей казни с применением методов, которые использовались только при казни за убийства особого свойства.

Многие считали это проявлением нечеловеческого варварства. Приговор был документом чрезвычайного и ужасающего характера; но кронпринц Кристиан, извещенный об этом событии, проявил к нему странный интерес. Все это происходило в предпоследний год правления Фредерика. Кристиану было в ту пору пятнадцать лет. Он обмолвился Ревердилю, что хочет присутствовать при казни. Ревердиль при этом очень разволновался и стал заклинать своего ученика отказаться от этой затеи.

Мальчик — он по-прежнему называет его мальчиком, — однако, прочитал приговор и нашел его на удивление притягательным. Следует также сказать, что перед казнью сержант Мёрль провел три месяца в тюрьме, где было вполне достаточно времени, чтобы преподать ему урок религии.

К счастью, он попал там в руки священника, разделявшего веру графа Цинцендорфа, то есть веру, называемую гернгутизмом, которую исповедовала и вдовствующая королева. В своих беседах с Кристианом — подобные беседы случались, но носили исключительно благочестивый характер, — она, с одной стороны, подробно обсудила приговор и предстоящий способ приведения его в исполнение, а с другой стороны, рассказала, что узник сделался гернгутером. Узник Мёрль стал верить, что именно жуткие мучения, предшествующие особому способу расставания с жизнью, и воссоединят его с ранами Иисуса; что именно истязания, боль и раны позволят ему погрузиться в лоно Иисуса, утонуть в ранах Иисуса и согреться в его крови.

Кровь, раны — все это приобретало в описании вдовствующей королевы такой характер, что становилось для Кристиана чем-то «вожделенным» и начало заполнять его ночные сновидения.

Палаческая телега стала превращаться в триумфальную колесницу. Раскаленные щипцы, которыми Мёрля должны были сдавить, розги, иглы и, наконец, колесо — все это стало превращаться в крест, на котором ему предстояло воссоединиться с кровью Иисуса. Мёрль, к тому же, писал в тюрьме псалмы, которые печатались и тиражировались к полному восторгу общественности.

За эти месяцы вдовствующая королева и мальчик объединились в своем интересе к предстоящей казни самым нежелательным для Ревердиля образом. И он не смог воспрепятствовать тому, чтобы Кристиан тайно понаблюдал за казнью.

Выражение «тайно» имеет здесь особое значение юридического характера. Согласно обычаю, если король или кронпринц каким-либо образом посещал место казни, это означало, что узника должны были помиловать.

Кристиан же наблюдал за казнью из закрытой наемной кареты. И никто его не заметил.

Сержант Мёрль пропел псалмы и громким голосом подтвердил свою пылкую веру и желание утонуть в ранах Иисуса; но когда начались длительные пытки на эшафоте, он не смог сдержаться и разразился отчаянным криком, особенно, когда иглы вонзились в «те части нижней половины его тела, которые могли быть центром величайшего наслаждения, но могли вызывать и величайшую боль». Его отчаяние было настолько лишено благочестия и благоразумия, что псалмы и молитвы собравшихся смолкли; благочестивое желание посмотреть на кончину мученика растаяло, и многие бросились прочь.

Кристиан же оставался в карете все время, пока сержант Мёрль не испустил дух. Затем он вернулся во дворец, вошел к Ревердилю, упал перед ним на колени, сцепил руки и, не произнося ни слова, в отчаянии и растерянности стал всматриваться в лицо своего учителя.

В тот вечер так ничего и не было сказано.

Сюда же относится и происшедшее вечером следующего дня.

Ревердиль зашел в покои Кристиана во дворце, чтобы сообщить об изменениях в уроках на завтра. Он остановился в дверях и оказался свидетелем сцены, которая, как он говорит, «парализовала» его. Кристиан лежал на полу, распластавшись на чем-то, что должно было представлять собой колесо для пыток. Двое пажей были заняты тем, что «дробили его суставы» — они осуществляли колесование при помощи рулонов бумаги, а лежавший на колесе преступник молился, стонал и плакал.

Ревердиль постоял, словно бы окаменев, но потом вошел в комнату и велел пажам прекратить. Кристиан тут же убежал прочь и не пожелал говорить о случившемся.

Месяцем позже, когда он обмолвился Ревердилю о том, что не может спать по ночам, Ревердиль попросил рассказать о причине его страданий. Тогда Кристиан со слезами проговорил, что представляет себе, «что он — это Мёрль, которому удалось вырваться из рук Праведности, и что по ошибке пыткам и казни подвергли фантома. Игра в подражание человеку, которого колесовали и истязали, наполнила его мозг мрачными представлениями и увеличила его склонность к подавленности».

4

Ревердиль постоянно возвращался к своей мечте о том, что свет просвещения сможет разгореться медленно, исподволь: картина приближающегося рассвета, медленно встающего над водой.

Это была мечта о неизбежном. Он, похоже, долго считал переход от тьмы к свету неизбежным, мягким и свободным от насилия.

Позднее он от этого откажется.

Господин Ревердиль пытался с величайшей осторожностью заронить в сознание престолонаследника несколько семян, которые, как он, будучи просветителем, надеялся, принесут свои плоды. Когда мальчик с большим интересом спросил, нельзя ли ему переписываться с кем-нибудь из философов, создавших большую французскую Энциклопедию, Ревердиль ответил, что некий господин Вольтер, француз, возможно, и заинтересовался бы юным наследником датского престола.

Тогда Кристиан написал господину Вольтеру письмо. Ему ответили.

Таким образом и возникла столь удивлявшая потомков переписка между Вольтером и душевнобольным датским королем Кристианом VII; Кристианом, наиболее известным благодаря оде, которую Вольтер написал ему в 1771 году, восславив его как северного монарха — носителя света и разума. Оде, которая попала к нему как-то вечером в Хиршхольме, когда он был уже совсем конченым человеком; но он ей очень обрадовался.

К одному из своих первых посланий господин Вольтер приложил книгу собственного сочинения. На вечерней прогулке Кристиан, — а ему было наказано Ревердилем держать свою корреспонденцию в строжайшей тайне, — продемонстрировал гувернеру эту книгу, которую он сразу по получении прочел, и процитировал отрывок, особенно ему понравившийся.

«Но разве не является высшим проявлением безумия, когда человек полагает себя способным обратить людей в иную веру и принудить их мысли к повиновению, очерняя их, преследуя, отправляя на галеры и пытаясь уничтожить, таща их на виселицы, пыточные колеса и костры».

— Так думает господин Вольтер! — торжествующе воскликнул Кристиан, — он так считает! Он послал эту книгу мне! Книгу! Мне!!!

Ревердиль шепотом велел своему ученику понизить голос, поскольку следовавшие за ними на расстоянии тридцати локтей придворные могли что-нибудь заподозрить. Кристиан тут же спрятал книгу у себя на груди и шепотом поведал, что господин Вольтер рассказал в своем письме, что его как раз привлекли к суду за свободомыслие, и что у Кристиана, как только он прочел книгу, сразу возникло огромное желание послать тысячу риксдалеров, чтобы поддержать господина Вольтера в защите свободы слова.

И теперь он спрашивал своего учителя, разделяет ли он его мнение. Следует ли ему посылать деньги. Господин Ревердиль, придя в себя и подавив удивление, поддержал престолонаследника в этой мысли.

Позднее эта сумма действительно была отослана.

Во время той же беседы Ревердиль спросил Кристиана, почему он хочет объединиться с господином Вольтером в борьбе, которая далеко не безопасна. И которая может быть неверно истолкована не только в Париже.

— Почему, — спросил он, — по какой причине?

И тогда Кристиан очень просто и с удивлением ответил:

— Во имя чистоты! почему же еще? Чтобы очистить храм!!!

Господин Ревердиль пишет, что, услышав этот ответ, он преисполнился счастьем, к которому, однако, примешивались недобрые предчувствия.

Похоже, в тот же вечер его опасения подтвердились.

Сидя у себя в комнате, он услышал страшный шум, доносившийся со двора, какие-то звуки, словно ломают мебель, и крики. К этому добавился звон бьющегося стекла. Он вскочил и увидел, что во дворе стала собираться толпа. Он помчался в покои принца и обнаружил, что Кристиан, в явном приступе безумия, поломал мебель в гостиной, расположенной слева от его спальни, и повыкидывал обломки в окно, что повсюду валяется битое оконное стекло, и что двое «фаворитов», как именовались некоторые придворные, безуспешно пытаются утихомирить престолонаследника и заставить его прекратить эти «извращения».

Но только когда Ревердиль обратился к нему решительным и умоляющим голосом, Кристиан перестал бросать мебель в окно.

— Дитя мое, — спросил Ревердиль, — возлюбленное дитя мое, зачем ты это делаешь?

Кристиан при этом молча уставился на него, словно не понимая, как Ревердиль может задавать такие вопросы. Все ведь совершенно очевидно.

В тот же миг в комнату ворвался приспешник вдовствующей королевы, профессор из Академии Сорё по имени Гульберг, служивший учителем и опекуном принца Фредерика, маленький человек со странно холодными голубыми глазами, не имевший иных отличительных черт и бывший весьма небольшого роста; Ревердиль лишь успел шепнуть Принцу:

— Возлюбленное дитя мое, только не так! Только не так!!!

Мальчик был совершенно спокоен. Во дворе начали собирать в кучу выброшенные обломки.

После этого Гульберг взял Ревердиля под руку, попросив разрешения побеседовать с ним. Они вышли в дворцовый коридор.

— Господин Ревердиль, — сказал Гульдберг, — Его Величеству необходим лейб-медик.

— Зачем?

— Лейб-медик. Мы должны найти кого-нибудь, кто сможет завоевать его доверие и препятствовать его… вспышкам.

— Кого же? — спросил Ревердиль.

— Мы должны поискать, — сказал Гульберг, — поискать с величайшей тщательностью самого что ни на есть подходящего человека. Не еврея.

— Это почему же? — поинтересовался Ревердиль.

— Поскольку Его Величество страдает душевной болезнью, — сказал ему Гульберг.

Возразить на это Ревердиль не смог.

5

18 января 1765 года министр Бернсторф сообщил юному престолонаследнику, что во вторник правительство на своем заседании, после почти двухгодичных переговоров с английским правительством, решило, что он должен вступить в брак с тринадцатилетней английской принцессой Каролиной Матильдой, сестрой английского короля Георга III.

Свадьба должна была состояться в ноябре 1766 года.

При упоминании имени нареченной, Кристиан тут же полностью сосредоточился на своих привычных телодвижениях: стал постукивать кончиками пальцев по коже, барабанить по животу и судорожно подергивать ногами. Дослушав сообщение, он спросил:

— Следует ли мне ради такого случая выучить особые слова или реплики?

Граф Бернсторф не вполне понял смысл этого вопроса, но с любезной улыбкой ответил:

— Исключительно любовные, Ваше Королевское Высочество.

Когда Фредерик умер и Кристиан был благословлен, суровое воспитание прекратилось: молодой король был готов. Он был подготовлен к роли самодержавного и полновластного правителя.

Он был готов. Он мог приступать к своей новой роли. Ему было шестнадцать лет.

Ревердиль проводил его к смертному одру отца, засвидетельствовал благословение и вывел Кристиана на улицу. Держась за руки, они долго стояли в полном одиночестве посреди дворцового двора, окутываемые легкой метелью, пока рыдания мальчика не стихли.

Тем же вечером Кристиан был провозглашен королем Кристианом VII.

Ревердиль стоял на балконе позади, наискосок от него. Кристиан и тут хотел держать его за руку, но Ревердиль заявил, что это было бы неподобающим и противоречащим этикету. Прежде чем выйти, дрожавший всем телом Кристиан спросил Ревердиля:

— Какое чувство я сейчас должен выразить?

— Скорбь, — ответил Ревердиль, — а затем радость от приветствия народа.

Кристиан, однако, запутался, забыл о скорби и отчаянии и все время демонстрировал не сходившую с губ радостную улыбку и приветственно махал народу руками.

Многих это задело. Только что коронованный король не выказал подобающей скорби. Когда ему сказали об этом, он был безутешен; он сказал, что забыл свою первую реплику.

Глава 3

Английское дитя

1

Нареченную королеву звали Каролина Матильда. Она родилась 22 июля 1751 года во дворце Лестер-Хаус в Лондоне и была бесхарактерной.

Именно такое о ней бытовало мнение. Тем не менее, она сыграла в произошедшем важнейшую роль, чего никто не мог предвидеть и что привело всех в замешательство, поскольку было общеизвестно, что она — человек бесхарактерный.

Задним числом все сошлись во мнении, что беда заключалась именно в наличии у нее характера. Если бы ее оценили с самого начала, поняли, что характер у нее имелся, катастрофу можно было бы предотвратить.

Но кто же мог знать.

После того, как она покинула страну, на оконном стекле ее опочивальни во Фредриксбергском дворце обнаружили процарапанный девиз, который, как полагали, она написала в один из первых дней своего пребывания в Дании. Девиз гласил:

«О, keep me innocent, make others great»[11].

Она прибыла в Копенгаген 8 ноября 1766 года, младшая сестра короля Англии Георга III, который в 1765, 1788 и 1801 гг. страдал от тяжелых приступов душевной болезни, но всю свою жизнь был непреложно верен своей жене Шарлотте Мекленбург-Стрелицкой, чья внучка стала впоследствии королевой Викторией.

Отец Каролины Матильды умер за два месяца до ее рождения; она была младшей среди девяти своих братьев и сестер, и единственным следом в истории, оставленным, помимо них, ее отцом, была характеристика, которую английский король Георг II дал этому своему сыну: «Мой дорогой первенец является самым большим мерзавцем, худшим из врунов, величайшим плутом и худшим из живущих на этой земле скотов, и я от всей души желаю, чтобы он с нее исчез». У ее матери был тяжелый и замкнутый характер, и ее единственным любовником был гувернер старшего сына лорд Бьют. Она была очень религиозной, поглощенной соответствующими обязанностями, и держала всех девятерых детей в строгой изолированности от мира, в своем доме, который называли «монастырем». Каролине Матильде крайне редко разрешалось ступать за порог дома, и то лишь под строжайшим надзором.

После обручения датский посол, которому разрешили посетить ее и поговорить с ней несколько минут, сообщил, что она кажется робкой, что у нее прелестная кожа, длинные светлые волосы, красивые голубые глаза и пухлые губы, хоть нижняя чуть полновата, а также, что у нее мелодичный голос.

В основном же он беседовал с ее матерью, которую счел «ожесточенной».

Единственным свидетелем проявления характера Каролины Матильды в то время был, по сути дела, английский придворный художник Рейнольдс, писавший ее портрет перед самым отъездом. Он говорит о работе над портретом как о работе сложной, поскольку она все время плакала.

Это единственные отрицательные черты, отмеченные у нее накануне отъезда. Несколько полноватая нижняя губа и непрерывные рыдания.

2

Известие о предстоящем бракосочетании привело Каролину Матильду в ужас.

Она считала, что ей предначертано было оставаться лишь сестрой короля Англии, поэтому-то она и выдумала себе этот девиз. «О, keep me innocent, make others great».

Она все плакала и плакала. Она представляла собой всего лишь сестру, и больше ничего. Ее попросту не существовало, вплоть до пятнадцати лет. Она и позднее никому ничего не рассказывала об этих первых годах, лишь то, что известие о необходимости вступить в любовные отношения с юным датским королем стало для нее шоком. Она выросла в монастыре. Это было необходимостью, — так решила ее мать. Бытовавшее при дворе распутство не для нее, поскольку у нее было особое предназначение. К чему-то великому или малому, она не понимала.

Ей, однако, было ясно, что она лишь своего рода племенное животное. Ей предстояло снабдить эту странную маленькую Данию королем. Для этого ее должны были спарить. При английском дворе определили, кто станет датским быком. Затем об этом оповестили ее. Она поняла, что быком, которому предстояло ее покрыть, является хрупкий мальчик; она видела его портрет. Он выглядел весьма миловидно. Не как бык. Проблема, как ей сказали, заключалась в том, что он, с известной долей вероятности, был ненормальным.

Если бы он не являлся избранным Богом самодержавным правителем, его бы держали взаперти.

Она знала, что датские принцы были ненормальными. Она видела Дэвида Гаррика в роли Гамлета в театре «Друри-Лейн». Но при мысли о том, что это должно было поразить именно ее, она приходила в отчаянье.

Чтобы как-то подготовить Каролину Матильду, осенью 1765 года из Дании прибыла обер-гофмейстрина фру фон Плессен. Судя по верительной грамоте, она была праведной. Фру фон Плессен напугала ее до безумия, когда, не дожидаясь вопросов, незамедлительно сообщила, что все, что говорилось о наследнике датского престола, было ложью и клеветой. Никаких «отклонений» у будущего монарха не существовало. Он не ломал мебели и не бил оконных стекол. Его нрав был спокоен и ровен. Перемены в настроении не были пугающими. Поскольку об этих опровержениях никто не просил, и сведения эти, тем самым, были излишними, девушка, естественно, испытала страх.

Сама она, в глубине души, считала себя человеком с характером.

Всю дорогу до Дании она проплакала. Никому из ее камеристок не позволили сопровождать ее дальше Альтоны. Считалось, что она будет лучше понимать датский характер и язык, если столкнется с ними непосредственно.

Принцессу, будущую датскую королеву, то есть это избранное английское дитя, звали Каролина Матильда. Ко времени свадьбы ей было лишь пятнадцать лет. Ее брат, английский король, которого она любила и почитала, относился к ней терпимо, но не мог припомнить ее имени. Он считал ее очаровательной, робкой, безвольной и почти незаметной. Поэтому и было решено выдать ее за датского короля, поскольку Дания после «императорской войны»[12] XVII века, когда страной правил постоянно нетрезвый Кристиан IV, совершенно лишилась международного значения, а также большей части своей территории. О Кристиане IV при английском дворе говорили, что каждый раз, когда он думал, что его жена ему изменяет, он впадал в меланхолию. Она изменяла ему часто, и его меланхолия усугублялась. Чтобы справиться со своим горем и одержимостью, он каждый раз начинал войны, которые с такой же регулярностью и проигрывал.

Таким образом, сексуальная ненасытность королевы приводила к постоянному уменьшению размеров страны. Датское государство, стало быть, следовало считать незначительным.

Каролине Матильде это было рассказано. Дания, благодаря постоянно возобновлявшейся меланхолии короля, сделалась очень маленькой. Сохранявшаяся с тех пор слабость страны в международном отношении и объясняла то, что приобретаемая королева вполне могла быть бесхарактерной и не играть никакого значения.

Это она поняла. Она также постепенно стала понимать, что ее будущее в этой скандинавской стране, которую описывали как сумасшедший дом, не станет светлым. Поэтому она непрерывно плакала. Слезы были ее отличительной чертой. И никого не пугали. Ее умственные способности оценивались по-разному. Но, прежде всего, ее считали напрочь лишенной воли. Возможно, и характера. Поэтому та роль, которую она впоследствии сыграла в связанных с датской революцией событиях, привела всех в изумление и замешательство.

Потом она сделалась другой. Это было совершенно неожиданным. Сейчас же, во время бракосочетания, она все еще была бесхарактерной и безвольной.

В юности она как будто мечтала о чистоте. Потом с ней произошла неожиданная перемена.

Мечта эта была совершенно естественной для лишенной характера женщины, так же как и то, что она видела противоречие между невинностью и величием, отдавая предпочтение первому. Всех напугала именно произошедшая с ней впоследствии перемена, а ведь ее принято было считать безвольной и бесхарактерной.

О, keep me innocent, make others great.

3

Ее повезли из Англии в Данию; после мучительного шестидневного морского путешествия она прибыла в Роттердам и 18 октября достигла Альтоны, где распрощалась со всей своей английской свитой.

В Альтоне забота о принцессе перешла к датской делегации. Оттуда ее повезли в карете через Шлезвиг и Фюн, и «повсюду ее с величайшим восторгом приветствовал» специально посланный для этого народ. 3 ноября она прибыла в Роскиле, где ей предстояло впервые встретиться с датским королем Кристианом VII.

Для этой цели на площади выстроили стеклянный павильон с двумя дверьми. Юным влюбленным предстояло войти каждому в свою дверь, пройти к центру, встретиться посередине и там впервые увидеть друг друга. В купеческом доме рядом со «стеклянным дворцом» (как его необоснованно стали называть в те недели, что он просуществовал) уже были завершены все приготовления для будущей королевы; их целью было успокоить принцессу. Обер-гофмейстрина Луиза фон Плессен, отвечавшая за делегацию сопровождения, приложила огромные усилия, чтобы остановить слезы маленькой англичанки (выражение «маленькая англичанка» теперь постоянно использовалось при датском дворе), и всячески заклинала ее не выказывать свой страх публично.

Та отвечала, что испытывала страх не перед датским двором или королем, а, вероятно, перед любовью. При расспросах оказалось, что она не достаточно четко разграничивала эти три понятия, и что двор, король и любовь слились в мире ее представлений воедино и объединились в «страх».

В конце концов, фру фон Плессен была вынуждена в мельчайших деталях репетировать с ней все движения во время церемонии, словно бы само заучивание церемониальных деталей могло успокоить принцессу.

Фру фон Плессен очень спокойно разговаривала с этой растворившейся в слезах пятнадцатилетней девушкой.

— Идите к Его Величеству маленькими неторопливыми шагами, — напутствовала она. — Идите, не поднимая глаз, отсчитайте пятнадцать шагов и поднимите взгляд, посмотрите на него, лучше с легкой, застенчивой, но счастливой улыбкой, пройдите еще три шага, остановитесь. Я буду находиться позади, в десяти шагах.

Девушка, плача, кивнула и, всхлипывая, повторила по-французски:

— Пятнадцать шагов. Счастливая улыбка.

К состоявшейся в начале года коронации король Кристиан VII получил в подарок от своего гувернера Ревердиля собаку, шнауцера, к которому он впоследствии сильно привязался. В Роскиле, на встречу с маленькой англичанкой, он должен был прибыть в экипаже, в сопровождении большой свиты, прямо из Копенгагена.

В королевском экипаже, помимо Кристиана, сидели: бывший профессор Академии Сорё по имени Гульберг, учитель короля Ревердиль, а также придворный по имени Бранд — ему было суждено сыграть важную роль в последующих событиях. Гульберг, которому при обычных обстоятельствах не полагалось бы занимать место в экипаже короля, ибо его положение при дворе было еще слишком незначительным, оказался среди сопровождающих по причине, которая станет ясна из дальнейшего.

В экипаже находилась также и собака, все время сидевшая на коленях у Кристиана.

Гульберг, хорошо знакомый с классической литературой, написал к этой встрече объяснение в любви, в основу которого были положены отрывки из трагедии Расина, и давал в экипаже то, что Ревердиль называет в своих мемуарах «последними успокоительными инструкциями перед любовным свиданием».

— Начинайте мощно, — говорил Гульберг Его Величеству, который, казалось, почти ни на что не обращая внимания, с отчаянием сжимал в объятиях свою собачку. — Принцесса должна почувствовать сильную страсть Вашего Величества уже при первом свидании. Ритм! «Я склоняюсь пред богом любви… я СКЛОНЯЮСЬ пред богом любви…» Ритм! Ритм!

Атмосфера в экипаже была напряженной, а тик и телодвижения короля были временами менее контролируемыми, чем когда-либо. По прибытии Гульберг заметил, что собака не может присутствовать при любовном свидании двух королевских особ и ее следует оставить в экипаже. Кристиан сперва отказался выпустить собаку из рук, но потом его заставили это сделать.

Собака заскулила и позднее то и дело с диким лаем появлялась за окнами кареты. Ревердиль пишет, что это было «одно из самых ужасных мгновений его жизни. Мальчик же под конец казался столь апатичным, словно брел во сне».

Слово «страх» повторяется очень часто. В конце концов, принцесса Каролина Матильда и ее нареченный Кристиан VII все-таки исполнили все почти наилучшим образом.

Перед стеклянным павильоном расположился камерный оркестр. Вечернее освещение было великолепным. Площадь вокруг павильона заполнили тысячи людей; их сдерживали солдаты, в два ряда стоявшие на страже.

В одно и то же мгновение, под звуки музыки, юные королевские особы ступили в павильон. Они приближались друг к другу в точном соответствии с предписанием церемонии. Когда они стояли на расстоянии трех локтей друг от друга, музыка смолкла. Принцесса все время смотрела на Кристиана, но взгляд ее казался безжизненным или таким, словно бы она — и она тоже — брела, как во сне.

В руке Кристиан держал написанный на листе бумаги стих. Когда они, наконец, остановились друг против друга, он сказал:

— Я хочу сообщить Вам о своей любви, дражайшая принцесса.

После этого он ждал, что она произнесет хоть слово, но она только смотрела на него, храня полнейшее молчание. У него затряслись руки, но ему все же удалось собраться с духом, и он прочел данное Гульбергом объяснение в любви, написанное, как и его литературный образец, по-французски.

Я склоняюсь пред богом любви, где бы я ни ступал

весь во власти ее, ей все силы отдал

Красотою я Вашей сражен, обреченный на муки

образ дивный Ваш вечно со мной, невзирая на тяжесть разлуки

И в дремучем лесу образ Ваш мчит за мной, что есть мочи

Средь ясного дня, иль во мраке ли ночи

А любовь моя к Вам — это свет, что вовеки не даст отступленья

Здесь есть, мне поверьте, и повод к иным размышленьям

Тут она пошевелила рукой, возможно, по ошибке; но он воспринял это так, что ему пора заканчивать. Поэтому он прекратил читать и вопросительно посмотрел на нее. Через некоторое время она сказала:

— Спасибо.

— Может быть, уже хватит, — прошептал он.

— Да, хватит.

— Этими словами я хочу заверить Вас в своей страсти, — сказал он.

— Я питаю к Вам ту же страсть, Ваше Величество, — прошептала она, едва заметно шевеля губами. Ее лицо было крайне бледным, ее слезы были присыпаны пудрой, и лицо казалось словно набеленным.

— Спасибо.

— Тогда можно уже завершать церемонию? — спросила она.

Он поклонился. Музыка, по сигналу церемониймейстера, снова заиграла, и обрученные, оба объятые страхом, но двигаясь просто безукоризненно, начали свой путь навстречу главной церемонии, заключавшейся в приветствиях, прибытии в Копенгаген, свадьбе, их кратковременном браке и датской революции.

8-го ноября в 7.30 юная пара вошла в Дворцовую церковь в Копенгагене, где состоялось их торжественное бракосочетание. Празднования продолжались шесть дней. «С очаровательной английской королевой связываются неисчислимые надежды», — пишет в своем донесении в Лондон английский посланник.

Ее поведение все сочли безукоризненным.

Никаких претензий к Кристиану. Никаких вспышек, никаких ошибочных шагов. И полное отсутствие собаки на свадебной церемонии.

4

Кристиан, в своей все возрастающей растерянности, воспринимал жизнь во дворце как театр; то представление, в котором он участвовал вместе с маленькой англичанкой, было некой бытовой зарисовкой. В пьесе говорилось о безнравственности или о «праведности», как называл это Кристиан; но благочестием ли было вызвано распутство или же отвращением?

Какое сладострастие присутствует в тогдашних описаниях разврата и мерзости при датском дворе! Этот замкнутый мир придворных, содержанок, проституток и маскарадов, эти интриги во имя титулов и развлечений, а не работы, этот бесконечно длящийся танец цепляющихся друг за друга нелепых интриг, которые предстают перед потомками лишь в своих официальных версиях: в солидных, ученых и совершенных по форме письмах — естественно, на французском языке, — собранных в роскошные тома. Описание того, как актеры этого сумасшедшего дома в высшей степени натуралистично воплощали в жизнь непристойности, мерзость и распутство.

Сколь же естественно в сценарий этого сумасшедшего дома вписывались, вероятно, в глазах потомков приступы и странные поступки душевнобольного Кристиана.

Как только ни соединялись благочестие, распутство и уничтожение людей.

По поводу половой жизни Кристиана было много волнений.

У современников часто повторяется особое объяснение возникавшим у Кристиана странным вспышкам ярости, меланхолии, необъяснимым приступам отчаяния и, наконец, длившимся целыми днями периодам апатии. Ему было всего лишь тринадцать лет, когда фаворит Сперлинг, который после этого исчезает из истории, приобщил его к пороку, парализовавшему его волю и послужившему причиной его душевной болезни и все возрастающей телесной слабости. Об этом пороке неоднократно говорится в свидетельствах современников. Порок этот редко называется прямо, но в некоторых, более смелых свидетельствах термин все же прорывается; пороком этим был онанизм.

Маниакальная тяга Кристиана к заглушению меланхолии при помощи этого порока постепенно ослабила его позвоночник, поразила его мозг и содействовала происшедшей в дальнейшем трагедии. Часами он маниакально пытался, онанируя, постичь взаимосвязь или устранить сумбур. Но этого, казалось, было мало. Прибытие маленькой англичанки все только усугубило.

Что-то в нем надломилось. Он, казалось, совсем не знал, что ему делать.

Записи Ревердиля выражают скорбь и не только ее. «По прошествии значительного времени я заметил, что то, что я называл „воспитанием“, в мире его представлений состояло из „закаливающих“ переживаний, с помощью которых он должен был добиться „успеха“. Они в значительной степени заключались в протестах против всего, что было связано с его развитием, а может быть, и против королевского двора в целом. В качестве средств он не упускал никаких заблуждений, извращений или жестокостей. Он включал все это в выражение „быть сильным“, то есть свободным от предрассудков, достоинства и педантизма. Я заклинал его, что задача заключалась в том, чтобы поставить государство на ноги. Унаследованное им государство, после восьмидесяти пяти лет мира, было куда более обременено долгами и налогами, чем если бы оно все это время воевало. Он должен был, — заклинал я его, — попытаться разобраться с долгами и облегчить тяготы народа, и цели этой он мог бы достигнуть, упразднив совершенно ненужные расходы своего королевства, уменьшив армию, освободив датских крестьян и поспособствовав, при помощи разумного законодательства, развитию рыболовства, горного дела и лесного хозяйства в Норвегии».

В ответ на это он пошел в свои покои и занялся онанизмом. Посещать королеву он не хотел. Она вызывала у него только страх.

Кристиан был многолик. Одно было исполнено страха, отчаяния и ненависти. Другое было сосредоточенным, спокойным, склоненным над письмами, которые он писал Вольтеру, человеку, который, по его собственным словам, научил его думать.

На пути в Роскиле в королевской карете сидел и Эневольд Бранд.

Когда-то он принадлежал к альтонскому кружку, к кружку просветителей, в начале 1760-х годов образовавшемуся вокруг графа Рантцау и молодого немецкого врача Струэнсе.

Теперь Бранд находился в Копенгагене. Теперь он был карьеристом.

Им двигало необузданное желание нравиться дамам и, в то же время, делать карьеру при дворе, и поэтому он подбирал себе такой титул, который помог бы ему наилучшим образом удовлетворить оба эти стремления. В одном из своих последних писем к Вольтеру Ревердиль пишет, что датский королевский двор, как никакой иной, управляется жадными до титулов людьми. «Есть такая притча. Во Франции спрашивают: он образованный человек? В Германии: он из хорошей семьи? В Голландии: насколько велико его состояние? А в Дании: какой у него титул? Здесь жизнь целиком и полностью подчинена иерархии. Если здесь переходят из одной комнаты в другую, то это происходит согласно иерархии, если садятся за стол — тоже; слуги меняют тарелки в соответствии с титулами, и если вам встречается талантливый и знающий человек, входящий в дверь последним, короче говоря, не имеющий титула, то на ваш вопрос, кто он такой, ответом будет: никто. Следует сказать также, что те, кто являются кем-то, имеют прекрасную репутацию, высокое жалованье и полное отсутствие обязанностей, будучи откровенными паразитами, блюдущими свое место в иерархии».

Эневольд Бранд, однако, считал себя художником, обладал живым характером, играл на флейте и сумел добиться должности директора театра, а позднее — «Maître de plaisir», то есть министра культуры и Главного Гардеробмейстера, с правом именоваться Его Превосходительством.

Роль министра культуры, в отличие от остальных ролей, включала практические задачи, а значит, давала власть. В его задачи входило приглашение французских театральных трупп, а также организация при дворе увеселений и маскарадов. Он имел, к тому же, влияние на дамскую часть театральных трупп и доступ к ней, что для многих становилось вынужденной причиной приобщения к театральному искусству.

Должность «Maître de plaisir» была поэтому особенно вожделенной.

Бранд тоже беспокоился по поводу интимной жизни короля. Следует сказать, что за пять месяцев, прошедших со дня бракосочетания Кристиана VII с Каролиной Матильдой, полового контакта между королевскими особами так и не произошло.

Был только страх.

Тут Бранд как раз организовал во дворе перед дворцом рыцарский турнир. Для этой цели были выстроены деревянные трибуны, на которых, в строгом соответствии с иерархией, разместились приглашенные персоны. Облаченные в доспехи рыцари мчались на конях навстречу друг другу, но были также и разного рода состязания.

Одно из состязаний заключалось в том, что уланы скакали к подвешенным кольцам, которые следовало пронзать копьем. Кольца висели на веревках и раскачивались, что усложняло задачу соревновавшихся.

Одному из состязавшихся не удалось с первых двух попыток пронзить кольцо, но третья попытка оказалась удачной. Он триумфально развернул своего коня и поднял его на дыбы, держа копье под углом вверх.

Королева сидела рядом с королем Кристианом. Позади, наискосок от нее — Эневольд Бранд. За королем сидел гувернер Гульберг; он, казалось, за последние месяцы каким-то странным образом приблизился к центру, но был все еще совершенно незначительным.

Королевская чета взирала на соревнующихся с ничего не выражающими лицами. Кристиан, который при других обстоятельствах, наверняка бы порадовался этой выходке, казался парализованным от смущения и неприязни, вызванными столь тесной близостью королевы; она сидела всего лишь в пяти дюймах от него. Бранд наклонился вперед и прошептал королеве на ухо:

— Я уже предвкушаю то мгновение, когда королевское копье окажется столь же победоносным.

Королева при этом резко поднялась и ушла.

Потом Гульберг стал выспрашивать у Бранда, что тот изрек. Бранд все чистосердечно рассказал. Гульберг не стал порицать его, а лишь добавил:

— В своем великом страхе и смятении Его Величество нуждается в поддержке и помощи.

Бранд воспринял это как указание, бывшее, возможно, и советом. Но ведь Гульберг был человеком незначительным. Как же можно было счесть это советом, исходившим к тому же от кого-то столь незначительного?

Возможно, Бранд увидел его глаза.

На следующий день королева сидела в кресле в дворцовом парке.

Кристиан медленно приближался к ней.

Когда он прошел мимо, не сказав ни слова, а только слегка поклонившись, она тихо произнесла:

— Кристиан?

Он сделал вид, что не слышит.

Тогда она уже громко, почти крича, повторила:

— Кристиан!!!

Он лишь ускорил шаг.

Дело было в страхе. Но не только в нем.

Фру фон Плессен во время своего визита в Англию имела продолжительную беседу с матерью Каролины Матильды. Они обнаружили, что их представления во многом совпадают. Королевский двор был рассадником чумы. Процветала безнравственность. Чистота нуждалась в защите.

По мере того как проходили месяцы, фру фон Плессен проникалась глубокой, быть может, даже пылкой преданностью к этой юной девушке. У них возникла общность, укрепляемая холодностью короля. Фру фон Плессен отношение короля не печалило. Она, напротив, видела, как оно увеличивает привязанность к ней королевы, ее зависимость от нее, а со временем, возможно, придет и любовь.

Фру фон Плессен разработала для королевы стратегию, чтобы «усилить» любовь короля и пробить ту необъяснимую стену холода, которая, казалось, выросла между супругами. Королева должна была казаться неприступной и этим вызвать его любовь. Произошедшее через пять месяцев после прибытия королевы в Данию сыграло решающую роль.

Ко всеобщему удивлению, Кристиан однажды вечером, около десяти часов, пришел в покои королевы и объявил, что хочет повидаться с ней перед ее отходом ко сну.

Его намерения были даже чересчур очевидны.

Фру фон Плессен объяснила, что королева намеревается сыграть с ней партию в шахматы, и что Кристиану придется подождать.

Они начали шахматную партию.

Кристиан бродил по комнате со все более раздраженным видом, что очень веселило обеих дам. Когда в двенадцать часов партия была закончена, заговорщицы обменялись таинственными улыбками, и королева, следуя совету, который прошептала ей фру фон Плессен, сказала, что желает сыграть партию-реванш.

Фру фон Плессен «с торжествующей улыбкой» сообщила об этом королю, который тут же в бешенстве покинул комнату, сильно хлопнув дверью.

После этого король в течение двух недель отказывался разговаривать с королевой. При встрече он отворачивался и ничего не говорил. Королеву охватило отчаяние, а также ярость по отношению к фру фон Плессен.

После этого и произошел описанный Гульбергом случай. Королева лежала на кровати в полной апатии. Она спрашивала, почему не приходит Кристиан. Она попросила фру фон Плессен удалиться. А потом у королевы произошел тот злосчастный разговор с Гульбергом, когда она спрашивала его об освобождении от страсти, о покое и пустоте; и она так вызывающе склонилась к нему, что ее полуобнаженная грудь словно бы прокричала ему свои оскорбления, заставила его разглядеть порочность этой маленькой английской шлюхи и то, какой опасной она сделается; увидеть, что отсюда-то и проистекает греховная зараза.

И он увидел. Источник был именно здесь.

Так и случилось.

5

Человеком, в конце концов заставившим Кристиана победить свой страх, стал Ревердиль.

Он упросил Кристиана преодолеть неприязнь и сделаться твердым. Лишь на один-единственный раз, чтобы прекратить все разговоры и доказать, что он мужчина. Позже, тем же днем, Ревердиль видел, как Кристиан сидел на полу, держа перед собой собаку, и что-то ей бурно нашептывал, словно бы сообщая о какой-то важной проблеме; а собака внимательно всматривалась в лицо своего господина.

В тот же вечер Кристиан посетил опочивальню королевы.

Он ничего не объяснял, но она поняла.

Он совершил половой акт с зажмуренными от страха глазами.

Юная королева беспомощно пыталась ласкать его худощавую белую спину, но он, несмотря на это, просто совершил совокупление. Через девять месяцев она родила сына Фредерика.

Он посетил ее всего лишь раз.

Глава 4

Владычица Вселенной

1

Их изображения, созданные в то время, в какой-то степени обманчивы. На живописных портретах запечатлены вроде бы уже взрослые люди. Но это не соответствовало действительности.

Весной 1767 года, когда конфликт между царственными супругами обострился, Кристиану было восемнадцать лет, а Каролине Матильде — пятнадцать.

Легко забывается, что они все еще были подростками. Если бы их портреты правдиво отражали реальную ситуацию, они бы запечатлели боязнь и страх, а также неуверенность и неопытность.

Ничего еще не определено. Словно бы все еще возможно.

Фру фон Плессен представляла собой проблему.

Что-то в ее преувеличенной заботе заставило королеву, в приступе ярости или растерянности, велеть ей удалиться. Но ведь фру фон Плессен была единственным человеком, принимавшим в ней участие. Что же могло ее заменить? Кроме молчания или господствовавшей при дворе риторики, согласно которой королева была всего лишь предметом. А фру фон Плессен разговаривала, советовала, беспокоилась, слушала.

Фру фон Плессен представляла собой проблему, но, тем не менее, только она вела себя по-человечески. И после временной размолвки они все же вновь вернулись к доверительным отношениям.

Кризис возник в результате одного, на первый взгляд незначительного, происшествия — инцидента, случившегося через три недели после полового контакта между королем и королевой.

А произошло следующее.

Как-то утром Кристиан пришел к королеве, когда та одевалась. Королева была занята тем, что — с помощью фру фон Плессен — укладывала на шее шелковый шарфик. Король тут же «своим лицом» отодвинул шарфик в сторону и прижался губами к ее шее. Фру фон Плессен отвернулась с таким видом, словно бы это было проявлением крайнего неприличия, и подала знак королеве, которая при этом также приняла сердитый вид и заметила, что так вести себя не подобает и что шарфик теперь помялся.

Кристиан испытал унижение. Вся ситуация показалась ему детской и комичной, едва ли подобающей монарху. Его отчитали, как ребенка. Он не обдумывал своих действий заранее, но, возможно, этот любовный жест показался слишком хорошо продуманным, чтобы произвести впечатление естественного.

Он поставил себя в нелепое положение, и его отчитали, как ребенка. Он пытался поцеловать ее в шею. Получилась неловкость. В неловком положении оказался он. Фру фон Плессен торжествовала. Было совершенно очевидно, что женщины действовали сообща.

Разозлившись на то, что он воспринял как оскорбление, Кристиан снял, или, скорее, сорвал шарф с королевы, разорвал его на куски и в сердцах удалился.

Это и был приведший к кризису инцидент. Напомним: им было, соответственно, восемнадцать и пятнадцать лет.

На следующий день король издал приказ, согласно которому обер-гофмейстрина фру фон Плессен впадала в немилость, ее удаляли от двора, и ей предписывалось незамедлительно покинуть Копенгаген. Проследили также и за тем, чтобы у нее не было возможности попрощаться с королевой.

Ей предстояло поселиться в городке Селле.

Королеве сообщили об этой ссылке на следующий день после поспешного отъезда фру фон Плессен.

Королева пришла в страшную ярость, побежала к королю и в бешенстве наговорила своему супругу оскорблений. Кристиана вновь охватила нервозность, проявившаяся в подергивании рук и тике, и он, заикаясь, объяснил ей, что подозревает, что фру фон Плессен, человек злой и порочный, испытывает к королеве противоестественное влечение. Королева прокричала в ответ, что это ложь, что ее вообще не волнует естественность, противоестественность или порочность ее подруги, особенно принимая во внимание сложившуюся при этом порочном дворе ситуацию, но что фру фон Плессен была единственной, с кем она могла говорить. Единственной, кто ее слушал, и единственной, кто разговаривал с ней как с живым человеком.

Ссора была ужасной. Королева покинула Кристиана в ярости, до последней минуты продолжая осыпать его оскорблениями. В последующие недели он встречал с ее стороны лишь презрение и неприязнь.

Все это время она много плакала. Отказывалась есть и только рыдала. Она говорила, что в особенности терзается из-за того, что ей не дали даже проститься с подругой.

Им, однако, суждено было встретиться еще раз, много позже, в Селле.

2

К этому добавились события, связанные с Катрин Сапожок. Все началось поздним вечером 4 мая 1767 года.

Звали ее Анна Катарина Бентхаген, ее отчим шил короткие сапожки, откуда и пошло ее прозвище; одно время она была артисткой, но «от этой деятельности она плавно перешла на путь порока».

Она была проституткой.

Выше среднего роста, крепкого телосложения, с подчеркнуто женственными формами. Когда Кристиан VII с ней познакомился, ей было двадцать четыре года, и она была «самой знаменитой личностью в Копенгагене».

На портретах мы видим красивое лицо с намеком на негроидные черты; говорят, что в жилах ее матери текла креольская кровь. Она была решительной и прославилась тем, что, хоть и терпела унижения, но с удивительной силой расправлялась даже с такими мужчинами, на которых у других женщин не доставало храбрости поднять руку.

К этому времени кризис в отношениях между царственными супругами стал предметом досужих разговоров при дворе. Король, казалось, едва ли не противоестественным образом стремился к уединению; он все больше погружался в меланхолию и в одиночестве сидел на стуле, уставившись в стену и что-то бормоча. Временами его охватывала необъяснимая ярость, он издавал немыслимые указы и впадал в подозрительность даже по отношению к своим близким.

Его, похоже, все больше занимали разговоры с собакой. Он постоянно бормотал ей что-то о «грехе» и «наказании». Однако никто не мог предвидеть того странного наказания, на которое он обрек себя за свой грех.

Этим наказанием суждено было стать самому любимому человеку — Ревердилю.

Когда, после выдворения фру фон Плессен, охлаждение между юными супругами сделалось невыносимым, Кристиан как-то раз во время театрального представления подошел к своему бывшему учителю, швейцарцу Ревердилю, обнял его, заверил со слезами на глазах, что любит и почитает его, что Ревердиль — самый близкий его сердцу человек, и передал письмо, попросив прочитать его позднее тем же вечером.

В письме говорилось, что Ревердиль лишается королевской милости, что ему следует незамедлительно покинуть дворец и королевскую службу и запрещается селиться в пределах Дании.

Это было совершенно необъяснимо. Ревердиль тотчас же отправился в Швейцарию.

На следующий день Кристиан посетил Каролину Матильду в ее покоях и все ей рассказал. Он сел на стул возле двери, зажал ладони между коленей, словно не желая демонстрировать свои подергивания и конвульсии, и сообщил, что выдворил Ревердиля. Потом он умолк и стал ждать. Королева ничего не поняла. Она лишь спросила о причине.

Почему он так поступил?

Он ответил, что это было наказанием. Наказанием за что? — спросила она.

Он повторил только, что это было наказанием, и что наказание было необходимо.

Она уставилась на него, сказав, что он ненормальный.

Они довольно долго просидели каждый на своем стуле в гостиной королевы, уставившись друг на друга. Затем Кристиан поднялся и ушел.

Все это было совершенно необъяснимо. Ничего в их отношениях не изменилось. Она так и не поняла, что означало слово «наказание». Наказание же, однако, ничего не изменило.

3

Ее имя — Анна Катарина Бентхаген, она звалась Катрин Сапожок и была проституткой. Неуравновешенность и меланхолия короля были налицо. И тут Эневольд Бранд и придворный по имени Хольк, известный своим интересом к театру и к итальянским актрисам, подумали, что Катрин Сапожок сможет избавить короля от его меланхолии.

Они решили представить ее совершенно неожиданно, заранее ничего не говоря о ней королю. Однажды вечером Бранд привел Катрин Сапожок в королевские покои.

На ней был мужской костюм, у нее были ярко-рыжие длинные волосы, и первое, что отметил Кристиан, — она была на голову выше обоих придворных.

Она показалась ему красивой, но он что-то испуганно забормотал.

Он сразу понял, что должно произойти.

Его представление о слове «невинность» было очень неотчетливым. Он, казалось, путал его то с «чистотой», то с «неуязвимостью».

Он считал, что, несмотря на опыт, приобретенный им при совокуплении с королевой, он по-прежнему сохранял невинность. При дворе много говорили о неопытности «мальчика», и разговоры эти получили широкую огласку. На маскарадах с королем часто заговаривали дамы — многочисленные любовницы и приглашенные на этот случай кокотки, — без колебаний дававшие ему понять, что они готовы предоставить себя в его распоряжение.

По общему мнению, он был любезен и робок, но в то же время его явно пугала мысль об осуществлении предложенного на практике. Много говорилось о том, что из-за его порока у него поубавилось сил, и многих это огорчало.

Теперь же к нему привели Катрин Сапожок. А это уже серьезно.

У Бранда с собой были кубки с вином, и он пытался шутками разрядить крайне напряженную атмосферу. Никто не знал, как король прореагирует на те предложения, которые ему собирались сделать.

Катрин подошла к кровати, спокойно оглядела ее и приветливо сказала королю:

— Ну, давайте, Ваше Величество.

Затем она медленно подошла к Кристиану и стала раздеваться. Начала со своей курточки, сбросив ее на пол, потом стала по одному снимать все предметы одежды, намереваясь, в конце концов, предстать перед Его Величеством совершенно обнаженной. Она вся была рыжеволосой, у нее были пышные бедра и огромная грудь, раздевалась она медленно и со знанием дела. И вот Катрин уже стояла перед Кристианом в ожидании, а он лишь смотрел на нее во все глаза.

— Кристиан? — произнесла она ласково, — неужели ты не хочешь?

Неожиданная интимность в обращении — она обратилась к нему на «ты» — всех шокировала, но никто ничего не сказал. Кристиан развернулся и пошел было к двери, но, возможно, вспомнив о стоящей за ней страже, снова развернулся и пошел к окну, на котором были плотно задернуты шторы; его перемещения по комнате были совершенно бесцельными. Его руки вновь стали совершать столь характерные для него нервные, постукивающие движения. Он барабанил пальцами по животу, ничего при этом не говоря.

На долгое время воцарилось молчание. Кристиан упрямо не отрывал глаз от шторы.

Тогда Хольк сказал Бранду:

— Покажите ему.

Бранд начал в полной нерешительности фальшивым голосом произносить заготовленную заранее речь, которая теперь, в присутствии Катрин, казалась совершенно неуместной.

— Ваше Величество, если королева, быть может, в виду своего юного возраста испытывает какие-то колебания перед священной благодатью, каковую сулит королевский член, можно припомнить множество исторических эпизодов. Уже великий Парацельс писал в своей…

— Он, что, не хочет? — по-деловому спросила Катрин.

Тогда Бранд подошел к Катрин, обнял ее и, почти откровенно смеясь, начал ласкать.

— А тебе какого черта тут надо? — спросила она.

Она все это время смотрела на стоявшего у окна Кристиана. Кристиан уже повернулся к ним и рассматривал Катрин с никому не понятным выражением лица.

— Я хочу на этом объекте показать Его Величеству, как надо… королеву… если ее охватывает страх при виде королевского члена…

— Страх? — словно не понимая, механически повторил Кристиан.

— Подними-ка задницу, — сказал Бранд Катрин. — Я буду ему показывать.

Но Катрин внезапно пришла в совершенно необъяснимую ярость, вырвалась и, прямо-таки шипя, сказала Бранду:

— Ты что, не видишь, что он боится??? Оставь его в покое!

— Заткнись! — прорычал Бранд.

Хоть он и был на голову ниже, он все же попытался насильно уложить ее на кровать и начал раздеваться; но Катрин яростно перевернулась, резко подняла колено и так точно и ловко угодила Бранду между ног, что он с ревом осел на пол.

— Ты ничего тут не будешь показывать ни на каком проклятом объекте, — злобно скомандовала ему Катрин.

Бранд, скрючившись, лежал на полу полный ненависти, и пытался нащупать какую-нибудь опору, чтобы подняться; и тут все услышали, как Кристиан засмеялся, громко и прямо-таки счастливо. Лишь секунду поколебавшись от удивления, Катрин засмеялась вместе с ним.

Смеялись только они.

— Вон!!! — велел затем Кристиан обоим своим фаворитам. — Пошли прочь!!!

Те молча покинули комнату.

Катрин Сапожок, немного помедлив, стала одеваться. Когда верхняя половина ее тела уже была прикрыта, а нижняя, где рыжий волосяной покров был особенно хорошо заметен, все еще оставалась обнаженной, она остановилась, не говоря ни слова и лишь всматриваясь в Кристиана. В конце концов она голосом, вдруг показавшимся очень робким и совсем не похожим на тот тон, которым она только что разговаривала с Брандом, обратилась к королю:

— Черт побери, — сказала она. — Ты не должен меня бояться.

Тогда Кристиан полным изумления голосом произнес:

— Ты… скинула… его на пол.

— Ну, да.

— Очистила… очистила… храм.

Она вопросительно посмотрела на него, потом подошла, постояла совсем рядом и провела ладонью по его щеке.

— Храм? — спросила она.

Он не ответил, не стал ничего объяснять. Он только смотрел на нее, все еще дрожа всем телом. Тогда она очень тихо сказала:

— Тебе вовсе не нужно думать об этом дерьме, Ваше Величество.

Его не рассердило то, что она сказала «тебе» и «Ваше Величество». Он только смотрел на нее, но теперь уже спокойнее. Его руки постепенно перестали дрожать, и страх, казалось, уже больше не переполнял его.

— Тебе не следует бояться меня, — сказала она. — Бояться ты должен этих свиней. Они — действительно свиньи. Хорошо, что ты велел этим чертовым свиньям убраться. Сильно.

— Сильно?

Тут она взяла его за руку и осторожно подвела к кровати, на которую они оба и сели.

— Ты — такой прелестный, — сказала она. — Как маленький цветочек.

Он уставился на нее прямо-таки с неописуемым изумлением.

— Маленький… цветочек???

Он начал всхлипывать, тихонько, словно стыдясь; но она, не обращая на это никакого внимания, стала его медленно раздевать.

Он даже не пытался ей помешать.

Она снимала вещь за вещью. Он ей не мешал. Рядом с ее телом его фигура казалась такой маленькой, хрупкой и худенькой, но он все же дал себя раздеть.

Они улеглись на кровать. Она долго-долго обнимала его тело, тихо и спокойно лаская, и он, в конце концов, перестал всхлипывать. Она укрылась вместе с ним пуховым одеялом. И он погрузился в сон.

Под утро они занимались любовью, очень тихо и спокойно, и когда она ушла, он заснул, как счастливый ребенок.

4

Двумя днями позже он отправился на поиски Катрин и нашел ее.

Он оделся в серый плащ, полагая, что его не узнают; то обстоятельство, что двое солдат чуть поодаль всегда следовали за ним, и на этот раз тоже, он во внимание не принял.

Он нашел ее в районе Кристиансхаун.

После первой ночи, проведенной с Катрин, он проснулся во второй половине дня и долгое время лежал в постели, не шевелясь.

Он не мог осознать происшедшего. Заучить это казалось совершенно невозможным. Эта реплика была для него новой.

Возможно, это не было репликой.

Ему казалось, что он плавает в теплой воде, словно эмбрион в околоплодной жидкости, и он знал, что это ощущение исходило от нее. Совокупление с королевой оставило у него чувство, что он утратил чистоту, поскольку его страх был столь велик. Он больше не был «невинен», но это, на удивление, не наполнило его гордостью, нет, это была не гордость. Он ведь знал, что потерять невинность может любой. Но кто способен вновь обрести невинность? В эту ночь он вновь обрел невинность. Теперь он был эмбрионом. Поэтому он мог родиться заново, став, быть может, птицей или лошадью или, может быть, человеком и оказаться при этом крестьянином, бредущим по пашне. Он мог родиться, став безгрешным. Он мог воскреснуть из этой околоплодной жидкости. Это было началом.

С Катрин он вновь обрел потерянную с королевой невинность.

Минуты, когда он представлял себе, что королевский двор был миром, за пределами которого ничего не существовало, вселяли в него ужас.

Тогда являлись сны о сержанте Мёрле.

До того, как ему подарили собаку, сколько-нибудь нормальный сон был просто невозможен; с появлением собаки стало немного лучше. Собака спала в его постели, и он мог повторять ей свои реплики.

Собака спала, а он повторял реплики, пока страх не отступал.

За пределами придворного мира дело обстояло хуже. Он всегда боялся Дании. Дания была чем-то, существовавшим за рамками его реплик. Там, снаружи, не было реплик для повторения, и то, что было снаружи, никак не вязалось с тем, что было внутри.

Снаружи все было таким невероятно грязным и непонятным, все, казалось, работали, были чем-то заняты и не соблюдали церемоний; он восхищался тем, что было снаружи, и мечтал туда сбежать. Господин Вольтер рассказывал в своих письмах и трудах о том, как все должно было быть там, снаружи. Снаружи существовало и нечто, что можно было называть добротой.

Там, снаружи, существовали величайшая доброта и величайшее зло, как при казни сержанта Мёрля. Но как бы там ни было, заучить это было нельзя.

Именно отсутствие церемоний манило и отпугивало его.

Катрин же являла собой абсолютную доброту. Доброта была абсолютной, поскольку кроме нее там ничего не было, и поскольку она включала в себя его, исключая все остальное.

Поэтому он и отправился на поиски Катрин. И поэтому он ее нашел.

5

Когда он пришел, она предложила ему молоко и булочки. Это было совершенно необъяснимо.

Он выпил молока и съел одну булочку.

Он подумал, что это было словно причастие.

Мир состоял не из одного лишь королевского двора, но ему показалось, что он нашел рай; рай находился в маленькой комнате за борделем, на улице Студиестрэде, 12.

Там он и нашел ее.

В комнате были голые стены, как и при дворе. Однако была постель; несколько минут, причинивших ему некоторую боль, ему мерещилось то, что происходило в этой постели, и те, кто ею пользовался; все это промелькнуло, как рисунки, которые однажды показывал ему Хольк и которые он оставил у себя и использовал, предаваясь пороку; тому пороку, когда он сам касался своего члена, всматриваясь в картинку. Почему же тогда Всемогущий Господь наградил его этим пороком? Было ли это знаком того, что он входит в число семерых? И как мог человек, являвшийся Господним избранником, обладать пороком, считавшимся еще худшим грехом, чем распутство придворных; эти картинки промелькнули перед ним, когда он увидел ее постель, но он сделался твердым, и они исчезли.

Он ведь предавался пороку только когда волновался и думал о своем грехе. Порок его успокаивал. Он рассматривал свой порок как средство, при помощи которого Всемогущий Господь приносил ему успокоение. И теперь эти картинки промелькнули, но он от них отмахнулся.

Катрин не была частью картинок, являвших собой порок и грех.

Он увидел ее постель, появились эти картинки, и тогда он сделался твердым, и картинки исчезли. Катрин подала ему знак. Молоко и булочки были неким знаком. Когда она взглянула на него, он вновь вернулся в эту теплую околоплодную жидкость, и — никаких картинок. Она ни о чем не спрашивала. Они разделись.

Никаких забытых реплик.

Они стали заниматься любовью. Он вскарабкался на нее, словно тоненький бледный цветочный стебелек лег на ее темное тело. Он ведь помнил то непостижимое, что она сказала ему: будто он был словно цветок. Только Катрин могла сказать нечто подобное, не вызвав у него смеха. Для нее все было чистым. Она в нем и в себе! в себе!!! изгнала торговцев нечистотой.

Значит, она была храмом.

Уже потом, когда он, потный и опустошенный, лежал на ней, он начал шептать и спрашивать.

— Я был сильным? — спросил он, — Катрин, ты должна сказать мне, был ли я сильным, сильным???

— Идиот, — сказала она сперва, но так, что это сделало его счастливым. И он спросил снова.

— Да, дорогой, — сказала она, — а теперь помолчи, ты должен научиться, ты не должен ни спрашивать, ни разговаривать, — вы что, обычно так спрашиваете при дворе? — помолчи и поспи.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он, но она только рассмеялась.

— Я! я! крестьянский сын, родившийся восемнадцать лет назад в деревне Хирсхальс у бедных родителей, и я не тот, не тот, кто ты думаешь.

— Да, да, — прошептала она.

— Разве я не похож на крестьянского сына, ты ведь так многих знаешь?

На долгое время воцарилась полная тишина.

— Да, — сказала она наконец. — Ты похож на маленького крестьянского паренька, которого я когда-то знавала.

— До того?..

— До того, как я попала сюда.

— До того?

— До того, как я попала сюда.

— Катрин, до того…

Пот уже высох, но он по-прежнему лежал на ней и слышал, как она прошептала:

— Я должна была никогда не покидать его. Никогда. Никогда.

Он начал бормотать, сперва неразборчиво, но потом все более отчетливо и негодующе; не по отношению к ней, а к этому «покидать», или он хотел сказать «покинуть навсегда»? Как это тяжело, когда тебя перепутали. Он все бормотал. Что его перепутали, что он не может спать по ночам. И о пороке, и что он видел однажды ночью, как она идет ему навстречу, держа за руку сержанта Мёрля, и что тот требует, чтобы великому наказанию подвергли его, Кристиана.

Который сбежал.

— Ты не знаешь, — спросил он перед тем, как его одолел сон, — существует ли кто-нибудь, кто правит во вселенной и стоит выше карающего Господа? Ты не знаешь, существует ли такой благодетель?

— Да, — сказала она.

— Кто это? — спросил он, уже глубоко погрузившись в сон.

— Это — я, — сказала она.

— И ты хочешь быть моим благодетелем? И у тебя есть время?

— У меня есть время, — прошептала она. — Я располагаю всем временем в целой вселенной.

И он все понял. Она является Владычицей Вселенной. У нее есть время. Она сама — время.

После полуночи послышались удары в дверь. Это заволновалась королевская охрана.

Он скатился с ее тела. Удары все продолжались. Она встала и набросила шаль.

Затем сказала ему:

— Тебя ищут. Прояви же твердость, Кристиан.

Они быстро оделись. Он остановился перед дверью, страх словно бы нагнал его, и он был совершенно подавлен. Тогда она погладила его по щеке. Затем он осторожно открыл дверь.

Двое одетых в ливреи стражников с неприкрытым любопытством разглядывая эту противоестественную пару, почтительно поздоровались с монархом, но внезапно один из них рассмеялся.

Рука Катрин Сапожок едва заметно скользнула в карман, откуда показался узенький ножик, и с неожиданной для всех быстротой Катрин мягко, словно птичьим крылом, полоснула ножом по щеке того, кто усмотрел здесь повод для насмешек.

Человек, одетый в ливрею, отпрянул и сел. Разрез был ярко-красным, и из него ровной струйкой текла свежая кровь; стражник взвыл от изумления и ярости и взялся за эфес. Король Кристиан VII, — а в это мгновение все четверо воспринимали его именно как избранного Господом единовластного правителя, — взял да и рассмеялся.

И тем самым пустить в дело шпагу было нельзя; раз уж король соблаговолил посмеяться.

— Теперь, Кристиан, — спокойно сказала Катрин Сапожок, — теперь-то мы им покажем.

Впоследствии об этом происшествии очень много говорилось. Воля короля была для всех законом, а Катрин была королевой той ночи.

Она сопровождала его до самого дома. Он был пьян до бесчувствия, падал и весь перемазался в глине. Одна рука у него была в крови.

Она же была по-прежнему аккуратно одета. Стоявшая у ворот стража поняла, что идет король, поэтому она смогла передать его в надежные руки и пойти своей дорогой. Стражников нисколько не заинтересовало, куда она направилась, но Кристиан, обнаружив, что ее нет, был, похоже, совершенно безутешен.

Стражникам показалось, что они слышали, как он говорил: «любимая… любимая», но впоследствии они не были в этом уверены.

Они внесли его во дворец.

6

Их связь продолжалась почти семь месяцев. Он был уверен, что она будет длиться вечно.

Однако ей таки пришел конец.

Поворотный момент наступил во время представления в Придворном театре, когда давали комедию Серилла «Прекрасный сад». Король все чаще брал Катрин Сапожок с собой на придворные маскарады; она сидела в его ложе, они у всех на виду играли в карты в «фараон», а потом прогуливались среди придворных. Она при этом снимала маску. Король шел, обняв Катрин за талию, и они доверительно беседовали и смеялись.

Королевский двор был в шоке.

Дело было не в присутствии среди них кокотки. Дело было в зарождавшемся подозрении, что эта женщина, пусть и признанная в качестве королевской любовницы, не будет довольствоваться влиянием на Его Величество в постели, а что у нее более серьезные и опасные амбиции.

Она смеялась им прямо в лицо.

Их так пугала эта ненависть! Какую месть она вынашивает, какие обиды она, молча и с усмешкой, таит, какие прежние переживания вызывают у нее ненависть? Это пугало всех. Что излучают ее глаза, когда она бродит среди них в обнимку с маленьким мальчиком-королем?

Что предвещают ее глаза?

Поскольку вдовствующая королева Юлиана Мария, приходившаяся Кристиану мачехой, но мечтавшая, чтобы трон унаследовал ее собственный сын Фредерик, видела, что предвещают эти глаза, она вызвала Ове Хёг-Гульберга для обсуждения, как она ему собственноручно написала, дела, которое не терпит отлагательства.

Встречу она назначила в Дворцовой церкви. Выбор места Гульберга удивил. Но, как он пишет, «возможно, Ее Величество стремилась к величайшей секретности, а таковой можно было достигнуть лишь под неусыпным оком Господним». Прибыв на место, Гульберг обнаружил, что церковь пуста, если не считать одинокой фигуры, сидевшей на самой первой скамье.

Он подошел. Это была вдовствующая королева. Она предложила ему сесть.

Оказалось, что проблема заключалась в Катрин Сапожок.

Вдовствующая королева быстро, с на удивление грубой прямотой и в выражениях, которые едва ли можно было ожидать от нее услышать, особенно в церкви, изложила свое дело.

— Я обладаю абсолютно достоверной информацией. Он бывает у нее почти каждый вечер. Это известно уже всему Копенгагену. Король и весь королевский дом, весь двор, сделались всеобщим посмешищем.

Гульберг сидел, не шевелясь и рассматривая распятие со страдающим Спасителем.

— Мне это тоже известно, — сказал он в ответ. — Ваша Милость, к сожалению, похоже, что Вас информировали совершенно точно.

— Я прошу вас вмешаться. Юной супруге совсем не достается королевского семени.

Он не поверил своим ушам, но именно так она и сказала, а затем продолжила:

— Ситуация очень серьезна. Он сливает свое королевское семя в грязное лоно Катрин Сапожок. В этом ничего необычного нет. Но его необходимо заставить совокупляться и с королевой. Говорят, что однажды такое уже было, но этого недостаточно. Престолонаследие страны в опасности. Престолонаследие страны.

Он посмотрел на нее и сказал:

— Но Ваш собственный сын… смог бы… его заменить…

Она не произнесла ни слова.

Ведь оба они знали, что это совершенно невозможно. Или она этого не знала? Или не хотела знать? Туловище ее единственного сына — принца крови, сводного брата короля — было каким-то деформированным, его голова была заостренной и криво посаженный, и доброжелатели считали его излишне послушным, а прочие — безнадежным дебилом. Английский посланник в одном из писем Георгу III дал описание его внешности. «У него бесформенная голова, у него то и дело текли слюни, и во время беседы он часто как-то странно похрюкивал, постоянно улыбаясь, с глупым выражением лица». Это было жестоко, но справедливо. И они оба это знали. Гульберг в течение шести лет был его гувернером.

Он знал также и о ее огромной любви к своему уродливому сыну.

Ему доводилось видеть, как эта любовь прощала все, но часто доводилось видеть и ее слезы; ведь не думала же любящая мать, что этот несчастный уродец, «монстр», как его иногда называли при дворе, сможет стать королем Дании?

Знать этого наверняка он не мог.

Но то, другое, что она сказала! Все остальное, сказанное ею, было, в сущности, столь странным, что он был просто не в силах отвечать. Ее волнение по поводу растраченного впустую королевского семени, казалось странным; вдовствующей королеве Юлиане Марии довелось жить в браке с королем, который изливал свое королевское семя почти во всех шлюх Копенгагена. Для нее это не было тайной. Она это терпела. Того короля тоже принуждали совокупляться с ней, и она сама принуждала себя к этому. Это она тоже терпела. И она родила сына, получившегося дебилом, несчастным слюнявым ребенком, которого она любила.

Она не просто «терпела» его уродство. Она любила сына.

— Мой сын, — в конце концов ответила она звучным, металлическим голосом, — был бы лучшим монархом, чем этот… запутавшийся и распутный… мой сын был бы… мой любимый сын был бы…

Внезапно она умолкла. Утратила дар речи. Долгое время оба сидели молча. Потом она собралась с духом и сказала:

— Гульберг. Если вы станете моей опорой. И опорой для… моего сына. Я щедро вознагражу вас. Щедро. В вашем остром уме я вижу защиту для государства. Вы, как и мой сын, с виду… фигура… незначительная. Но ваше внутреннее содержание…

Она не продолжала. Гульберг молчал.

— В течение шести лет вы были учителем принца крови, — прошептала она наконец. — Господь дал ему невзрачную внешность. Многие его за это презирают. Однако я прошу вас — смогли бы вы полюбить его столь же сильно, как я?

Вопрос был неожиданным и казался чересчур сентиментальным. Не дождавшись ответа, она через некоторое время снова повторила:

— Чтобы вы в дальнейшем любили моего сына столь же сильно, как я? Тогда вас вознаградит не только всемогущий и милостивый Господь. Но и я тоже.

Помолчав минуту, она добавила:

— Мы втроем спасем это несчастное государство.

Гульберг ответил:

— Ваша Милость. Да будет так, пока я жив.

Тогда она взяла его руку и пожала ее. Он пишет, что это было великое мгновение в его жизни, навсегда ее переменившее. «С этого мгновения я окружил несчастного принца Фредерика такой безраздельной любовью, что не только он, но и госпожа его матушка вдовствующая королева прониклись ко мне безоговорочным доверием».

Затем она снова заговорила о Катрин Сапожок. И, в конце концов, почти прошипела, но достаточно громко, так что эхо еще долго разносилось по Дворцовой церкви:

— Ее необходимо удалить. РЕШИТЕЛЬНОСТЬ!!!

В крещенский сочельник, 5 января 1768 года, четверо полицейских забрали Катрин из ее жилища в Кристиансхаун. Дело было поздним вечером, шел холодный дождь.

Они пришли около десяти вечера, выволокли ее и потащили в крытый экипаж. Солдаты следили за тем, чтобы вокруг не торчали любопытные.

Сперва она плакала, потом яростно плевала в полицейских; только сев в экипаж, она заметила Гульберга, лично наблюдавшего за арестом.

— Я знала! — закричала она, — злобная ты крыса, я знала!

Тогда Гульберг подошел и швырнул на пол экипажа мешочек золотых.

— Ты сможешь увидеть Гамбург, — сказал он негромко. — И не всем шлюхам так хорошо платят.

На этом дверь захлопнулась, лошади тронули, и Катрин Сапожок отправилась в свою заграничную поездку.

7

Первые дни Кристиан не понимал, что она исчезла. Затем стал догадываться. И очень занервничал.

К удивлению двора, он, без предварительного приглашения, посетил графа Бернсторфа, у которого, не давая никаких объяснений, и отужинал. Во время ужина он в полной растерянности что-то говорил о каннибалах. Это было истолковано как проявление нервозности. Меланхолия, нервозность и бешенство короля всем известны; и всему этому не давалось никаких объяснений. В последующее время он по ночам непрерывно бродил по улицам Копенгагена, и было ясно, что он ищет Катрин.

Через две недели, когда всеобщее беспокойство по поводу самочувствия Его Величества значительно усилилось, короля письмом известили о том, что Катрин предприняла заграничную поездку, не сообщив о ее конечной цели, но попросив передать ему привет.

В течение трех дней король пребывал в своих покоях в полном уединении. Затем однажды утром он исчез.

Его собаки тоже нигде не было.

Его немедленно начали разыскивать. Уже через несколько часов пришло сообщение, что король найден; его обнаружили гуляющим по берегу бухты Кёге, и солдаты стерегли его на расстоянии. Вдовствующая королева послала Гульберга разъяснить ему содержание письма и убедить его вернуться во дворец.

Он сидел на берегу.

Это было патетическое зрелище. Возле него была собака, и она зарычала на Гульберга.

Гульберг разговаривал с королем как друг.

Он сказал Кристиану, что тот должен вновь обрести свое королевское спокойствие, ради страны. Что нет причин для отчаяния и уныния. Что двор и вдовствующая королева — да все! — считали, что благосклонность короля к Катрин стала поводом для волнений. Что эта благосклонность, быть может, могла несколько ослабить несомненно нежные чувства короля к юной королеве и тем самым стать угрозой для будущего короны. Да, возможно, и фрёкен Бентхаген думала так же! Возможно, это и есть объяснение. Возможно, что ее неожиданная поездка была вызвана желанием послужить своей стране, датскому государству, и что она полагала, что препятствует мечте всего государства о наследнике, который упрочил бы будущее трона. Он сказал, что почти уверен в этом.

— Где она? — спросил Кристиан.

Возможно, она вернется, сказал Гульберг, если престолонаследие будет упрочено. Да, сказал он, он почти уверен, что ее неожиданное бегство — это исключительно бескорыстная забота о Дании, что эта ее тревога уляжется. И что тогда она вернется и сможет вновь восстановить свою глубокую дружбу с королем, который…

— Где она? — прокричал король, — вы знаете, что над вами смеются? Такой маленький, незначительный… такой… знаете, что вас называют Золотой ящерицей?[13]

Потом он умолк, словно испугавшись, и спросил Гульберга:

— Меня теперь должны подвергнуть наказанию?

В это мгновение, пишет Гульберг, его охватило чувство великой скорби и великого сострадания.

Он сидел возле Кристиана. Король ведь и в самом деле сказал правду: что он сам, как и король! как и король!!! был внешне незначительным и презираемым, и что король хоть и казался первым, а в действительности был одним из последних. Если бы он не подчинялся требованиям почтения к королевскому достоинству, не следовал правилам церемониала, он бы с удовольствием рассказал этому подростку, что и он, он тоже — один из последних. Что он ненавидит грязь, что все нечистое необходимо отсекать, как отрезают члены, данные человеку для соблазна, и что настанет время отсекновения, когда этот распутный двор со всеми его паразитами будет отсечен от великого творения Господня, и когда все существующие при дворе Кристиана VII бездельники, богоотступники, пьяницы и развратники получат по заслугам. Незыблемость державы будет гарантирована, королевская власть укреплена, и очищающий огонь пройдет по этому зловонному государству. И последние станут первыми.

И что тогда он, вместе с избранником Господним, порадуется той очистительной работе, которую они вдвоем произвели.

Но он сказал лишь:

— Да, Ваше Величество, я — маленький и целиком и полностью презираемый человек. Но все же человек.

Король при этом посмотрел на него с выражением удивления на лице. Затем он снова спросил:

— Где она?

— Возможно, в Альтоне… Гамбурге… Париже… Лондоне… Она — великая и богатая личность, совершенно измученная беспокойством за судьбу Вашего Величества… за ваш долг перед Данией… но она, возможно, вернется, если до нее дойдет весть о том, что престолонаследие упрочено. Спасено.

— Европа? — с отчаянием прошептал король. — Европа?

— Париж… Лондон…

Король спросил:

— Значит, я должен искать ее в… Европе?

Собака заскулила. На воды Эресунда опустился влажный туман, шведский берег стал невидим. Гульберг помахал ожидающим солдатам. Король Дании был вызволен из величайшей беды и заблуждения.

8

Характер короля ничуть не изменился. Но на неожиданно созванном экстренном заседании совета он объявил о своем желании совершить большую поездку по Европе.

На столе в зале заседаний он разложил карту Европы. В помещении находились три министра, а также Гульберг и некий граф Рантцау; король с необычайной решительностью и собранностью описал маршрут. Было почти совершенно очевидно, что он описывает большое познавательное путешествие. Единственным, кто казался странно задумчивым, был Гульберг, но он ничего не сказал. Остальные же сошлись на том, что европейские герцоги, наверняка, с радостью примут юного датского монарха как равного.

Встретив одобрение, король провел пальцем по карте и пробормотал:

— Альтона… Гамбург… Париж… Европа…

Когда король покинул помещение, Гульберг и граф Рантцау немного задержались. Рантцау спросил, почему, как ему показалось, Гульберг пребывал в столь странной задумчивости.

— Мы не можем допустить, чтобы король путешествовал без принятия определенных мер безопасности, — немного поколебавшись, ответил Гульберг. — Риск слишком велик. Его нервозность… его внезапные вспышки гнева… это может привлечь совершенно нежелательное внимание.

— Нам следует раздобыть лейб-медика, — сказал на это Рантцау. — Который сможет за ним наблюдать. И успокаивать.

— Но кого же?

— Я знаю очень искусного врача, — продолжал Рантцау. — Образован, практикует в Альтоне. Специалист по кровопусканию. Он — немец, его родители — благочестивые пиетисты, отец — теолог. Его зовут Струэнсе. Чрезвычайно искусен. Чрезвычайно искусен.

— Ваш друг? — с безразличным видом спросил Гульберг. — Один из ваших протеже?

— Именно так.

— И он находится под влиянием ваших… просветительских идей?

— Совершенно аполитичен, — ответил Рантцау. — Совершенно аполитичен. Специалист по кровопусканию и болезням конечностей. О последнем он написал диссертацию.

— Не еврей, как Ревердиль?

— Нет.

— Красивый мальчик… я полагаю?

Тут Рантцау насторожился; не будучи уверен в смысле этого вопроса, он ответил уклончиво, но с холодностью, подчеркивавшей, что он не терпел инсинуаций:

— Специалист по кровопусканию.

— Вы можете за него ручаться?

— Слово чести!!!

— Слова чести обычно не так уж весомы для просветителей.

Воцарилось ледяное молчание. В конце концов Гульберг нарушил его и с одной из своих редких улыбок сказал:

— Шутка. Естественно. Как его там… Струэнсе?

С этого все и началось.

Часть 2

ЛЕЙБ-МЕДИК

Глава 5

Молчун из Альтоны

1

Друзья называли его Молчуном. Он был не из тех, кто болтает по-пустому. Но слушал он внимательно.

Можно сделать акцент на том, что он был молчалив. Или же на том, что он умел слушать.

Звали его Иоганн Фридрих Струэнсе.

В Гольштейне, в нескольких милях[14] от Гамбурга и находившегося поблизости от него небольшого городка Альтоны, располагалось поместье, называвшееся Ашеберг. В поместье имелись известные в большей части Европы парки, и принадлежало оно роду Рантцау.

Парки были разбиты в 1730-х годах и включали каналы, аллеи и посаженные квадратами кусты в традициях регулярного стиля, характерного для раннего барокко.

Парк Ашеберга был прекрасным образцом ландшафтной архитектуры.

Но своей славой парк был обязан использованию своеобразного природного ландшафта. Природа здесь объединялась с созиданием. Это барочное творение с глубокой перспективой аллей и каналов раскинулось вдоль берега озера. Но за ним располагалась возвышенность, именуемая Горой; возвышенность эта шла мягкими складками, со странными долинами, словно кайма врезающимися в горную поверхность; позади достаточно непритязательной усадьбы местность круто уходила вверх, с природной необузданностью, необычной для мягкого датского ландшафта.

Гора была покрыта лесом, это была природная гора, обработанная человеком и в то же время сохранившая свое естественное состояние.

Мягкие, напоминающие ущелья долины. Террасы. Лес. Совершенная природа, созданная и управляемая человеком, и вместе с тем — свобода и необузданность. С вершины горы видно было далеко. Видно было и то, что смог сотворить человек: умелое воспроизведение дикой природы.

Гора имела выход в парк. Дикое в рукотворном. Это была просветительская мечта о владычестве и — свобода.

В одной из складок Горы, в лощине когда-то обнаружили две очень старых хижины. Возможно, это были жилища крестьян или, — что казалось более предпочтительным, — пастухов.

Одну из этих хижин отреставрировали, и по совершенно особому поводу.

В 1762 году Руссо отправился в эмиграцию, после того как парижский парламент соизволил приказать палачу сжечь его «Эмиля».

Он искал себе прибежища в разных местах Европы, и владелец Ашеберга — граф Рантцау, бывший уже человеком старым, но всю свою жизнь тяготевший к радикальным идеям, пригласил преследуемого там поселиться. В его распоряжение собирались предоставить хижину на Горе, он смог бы там жить; вероятно, предполагалось, что в примитивных условиях, рядом с природой, которую он так превозносил и к которой мечтал вернуться, великий философ сможет продолжить свое великое литературное творчество, и что его жизненные потребности и образ мыслей смогут в этом случае счастливым образом совпасть.

С этой же целью возле хижины устроили «капустный огород».

Здесь он мог бы выращивать свою капусту, возделывать сад. Было ли обустройство капустного огорода связано с известным выражением о человеке, который, «забросив политику, преспокойно выращивает свою капусту», неизвестно. Но, в любом случае, капустный огород был приготовлен. И графу, наверняка, была известна «Новая Элоиза» и пассаж, звучавший так: «Природа бежит от исхоженных мест; свое истинное очарование она открывает на горных вершинах, в лесных чащах, на необитаемых островах. Тот, кто любит природу и не имеет возможности посетить ее в отдалении, вынужден воздействовать на нее силой, заставлять приближаться; сделать же это никогда не удается без определенной меры иллюзии».

Ашебергский парк был иллюзией естественного состояния природы.

Однако Руссо так и не приехал в Ашеберг, но его имя мистическим образом связалось с ашебергским парком и снискало последнему славу среди почитателей природы и свободы. Ашебергский парк занял место среди знаменитых «сентиментальных мест» Европы. Предназначавшийся Руссо «крестьянский дом» стал неким прибежищем; хижина в лощине и со временем все более запущенный капустный огород сделались достойными посещения. И дело тут едва ли было в доме пастуха, скорее, в необходимости культового места для интеллектуалов на их пути от увлечения природой к просвещению. Стены, двери и подоконники были расписаны изящными французскими и немецкими поэтическими цитатами, стихами поэтов-современников, но также и Ювенала.

Отец Кристиана, Фредерик V, тоже предпринял восхождение к хижине Руссо. После этого Гору стали называть «Кёнигсберг» — «Королевская гора».

К этому времени хижина сделалась неким святым местом для датских и немецких просветителей. Они собирались в поместье Ашеберг, поднимались к хижине Руссо и там беседовали о великих идеях своего времени. Их звали Алефельд и Беркентин, Шак Карл Рантцау, фон Фалькенскьольд, Клод Луи де Сен-Жермен, Ульрих Адольф Гольштейн и Эневольд Бранд[15]. Они считали себя просветителями.

Одного из них звали Струэнсе.

Здесь, в этой хижине, он много позже прочтет королеве Дании Каролине Матильде отрывок из «Нравоучительных мыслей» Хольберга.

Повстречался он с ней в Альтоне. Это известно.

Струэнсе видел Каролину Матильду, когда она прибыла в Альтону на пути к своему бракосочетанию, и заметил, что она была заплаканной.

Она же не видела Струэнсе. Он был в толпе. Они стояли в одной комнате. Она его не видела. Казалось, что в то время его не видел никто, описывают его лишь немногие. Он был любезен и молчалив. Он был выше среднего роста, блондин, с красивым ртом и здоровыми зубами. Его современник отмечал, что он среди первых стал пользоваться зубной пастой.

И больше почти ничего. Ревердиль, еще летом 1767 года встретившийся с ним в Гольштейне, отмечает лишь, что юный немецкий врач Струэнсе держал себя тактично и ненавязчиво.

Повторим: молодой, молчаливый, умеющий слушать.

2

Через три недели после того, как король Кристиан VII принял решение о поездке в Европу, граф Рантцау по поручению датского правительства посетил в Альтоне немецкого врача Иоганна Фридриха Струэнсе, чтобы предложить ему стать лейб-медиком короля.

Они хорошо знали друг друга. Они провели много недель в Ашеберге. Они поднимались к хижине Руссо. Они входили в «круг».

Рантцау гораздо старше. Струэнсе еще молод.

В то время Струэнсе жил в маленькой квартире на углу Папагойенштрассе и Райхштрассе, но в тот день, когда пришло предложение, он, как обычно, посещал больных. Рантцау не без труда нашел его в одной из лачуг альтонских трущоб, где он делал кровопускание местным детям.

Рантцау без обиняков изложил свое дело, и Струэнсе сразу же и без колебаний отказался.

Он счел предложение неинтересным.

Он как раз закончил пускать кровь у вдовы с тремя детьми. Он, казалось, пребывал в хорошем настроении, но совершенно не заинтересовался. «Нет, — сказал он, — это меня не интересует». Затем он собрал свои инструменты, с улыбкой потрепал по голове всех троих ребятишек, принял благодарность хозяйки и согласился на ее предложение выпить вместе с высоким гостем по стакану вина на кухне.

Пол на кухне был земляным, а детей тут же удалили.

Граф Рантцау терпеливо ждал.

— Ты сентиментален, друг мой, — сказал он. — Святой Франциск среди бедняков Альтоны. Но подумай о том, что ты — просветитель. Ты должен смотреть далеко вперед. Сейчас ты видишь только находящихся перед тобой людей, но раскрой глаза пошире. Посмотри дальше. Ты — одна из самых светлых голов, встретившихся мне, тебя ждет великое призвание. Ты не можешь отказаться от этого предложения. Больные есть повсюду. Весь Копенгаген болен.

На это Струэнсе ничего не ответил, только улыбнулся.

— Тебе следует ставить перед собой более важные задачи. Лейб-медик короля может обрести влияние. Ты сможешь воплотить свои теории… в жизнь. В жизнь.

Никакого ответа.

— Зачем же тогда я столь многому тебя научил? — продолжал Рантцау уже сердитым голосом. — Эти беседы! Эти штудии! Почему одни лишь теории? Почему бы действительно не сделать что-нибудь? Что-нибудь… настоящее?

На это Струэнсе отреагировал и, после недолгого молчания, очень тихо, но отчетливо заговорил о своей жизни.

Его явно задело выражение «что-нибудь настоящее».

Он был любезен, но с оттенком легкой иронии.

— Мой друг и почитаемый учитель, — сказал он, — я все же полагаю, что кое-что «делаю». У меня есть практика. А, кроме того — кроме того! — я «делаю» и некоторые другие вещи. Кое-что настоящее. Я веду статистику всех медицинских проблем Альтоны. Я патронирую имеющиеся в этом городе с 18 000 жителей три аптеки. Я помогаю раненым и попавшим в беду. Я слежу за лечением душевнобольных. Я присутствую и ассистирую при операциях на животных в Анатомическом театре. Я заползаю в убогие жилища, в омерзительные дыры, где люди лежат в зловонии, и навещаю беспомощных. Я выслушиваю нужды этих беспомощных и больных. Я забочусь о больных в женской тюрьме, в лазарете, в исправительном доме, лечу больных арестантов в караульном помещении и в палаческом доме. Приговоренные к смерти тоже болеют, и я помогаю приговоренным сносно дожить до того, как топор палача поразит их, принесет своего рода избавление. Я ежедневно лечу от восьми до десяти бедняков, которые не могут заплатить, но о которых заботится касса для бедных. Я лечу бедных путешественников, за которых касса для бедных не платит. Я лечу проходящих через Альтону батраков. Я лечу пациентов с заразными болезнями. Я читаю лекции по анатомии. Я полагаю, — сказал он, завершая свое опровержение, — можно утверждать, что я знаю некоторые, не полностью просвещенные, стороны действительности этого города. Не полностью просвещенные! Это к вопросу о просвещении.

— Ты кончил? — с улыбкой спросил Рантцау.

— Да, я кончил.

— Впечатляет, — сказал Рантцау.

Это была самая длинная речь, которую ему доводилось слышать из уст Молчуна. Однако он продолжал уговаривать.

— Смотри дальше, — сказал он. — Будучи врачом, ты смог бы излечить Данию. Дания — это сумасшедший дом. Королевский двор — это сумасшедший дом. Король талантлив, но, возможно… ненормален. Умный просвещенный человек рядом с ним смог бы вычистить датские конюшни.

На губах Струэнсе промелькнула улыбка, но он лишь молча покачал головой.

— Сегодня, — сказал Рантцау, — ты можешь творить добро в малом. И ты это делаешь. Я этим восхищаюсь. Но ты можешь изменить и больший мир. Не только мечтать об этом. Ты можешь получить власть. Ты не должен отказываться.

Они долго сидели молча.

— Мой молчаливый друг, — в конце концов, дружелюбно сказал Рантцау. — Мой молчаливый друг. Что же из тебя получится? Из человека, у которого много благородных устремлений и который боится воплотить их в жизнь. Но ты интеллектуал, как и я, и я понимаю тебя. Мы не хотим замарать наши идеи действительностью.

Тогда Струэнсе посмотрел на графа Рантцау то ли настороженно, то ли так, словно его ударили кнутом.

— Интеллектуалы, — пробормотал он. — Интеллектуалы, да. Но я не считаю себя интеллектуалом. Я — всего лишь врач.

Позже, тем же вечером, Струэнсе дал согласие.

Короткий пассаж в тюремных откровениях Струэнсе проливает странный свет на это событие.

Он говорит, что стал лейб-медиком «по случайности», сам того не желая. У него были совсем другие планы. Он намеревался покинуть Альтону и уехать «в Малагу или Ост-Индию».

Никаких объяснений. Только мечта о бегстве, куда-нибудь.

3

Нет, себя он интеллектуалом не считал. В альтонском круге были другие, кто больше заслуживал это определение.

Одним из них был его друг и учитель граф Рантцау. Он был интеллектуалом.

Он владел ашебергским поместьем, унаследованным от отца. Поместье находилось в одиннадцати милях от Альтоны — города, бывшего в то время датским. Экономической базой поместья было крепостное право, или рабское положение крестьян, но, как и во многих других поместьях Гольштейна, жестокость здесь была меньшей, принципы — более гуманными.

Граф Рантцау считал себя интеллектуалом и просветителем.

Основанием для этого служило следующее.

Будучи тридцати пяти лет от роду, человеком женатым и отцом ребенка, он был назначен командиром полка в датской армии, поскольку уже приобрел военный опыт в войске французском, которым командовал маршал Лёвендаль. Утверждалось, что таковой опыт имелся, но доказать это было трудно. По сравнению с подобным опытом датская армия была, однако, более спокойным пристанищем. Опасаться войны командиру полка там не приходилось. В такой работе ему нравился покой. Несмотря на это, он влюбился в итальянскую певицу, что погубило его репутацию, поскольку он не только сделал ее своей любовницей, но и последовал за ее опереточной труппой в турне по югу Европы. Труппа переезжала из города в город, а он все никак не мог образумиться и прийти в себя. Чтобы сохранять инкогнито, он постоянно менял свой облик; то бывал в «роскошном наряде», то переодевался священником; это было необходимо, поскольку он повсюду делал долги.

В двух городах на Сицилии его пытались привлечь к суду за мошенничество, но тщетно, поскольку к тому времени он уже пребывал на материке, в Неаполе. В Генуе он выдал вексель под поручительство своего отца, «наместника в Норвегии», но отдать под суд его не смогли, поскольку он к тому времени оказался в Пизе, где обвинение было выдвинуто, но застало его уже на пути в Арль. Позднее полиция так и не смогла его разыскать.

Итальянскую певицу он, после стычки на почве ревности, оставил в Арле и спешно вернулся в свое поместье пополнить кассу, что оказалось возможным благодаря выплачиваемому королем дополнительному содержанию. После визита в Ашеберг, где он возобновил знакомство с женой и дочерью, он уехал в Россию. Там он посетил русскую императрицу Елизавету[16], находившуюся при смерти. Он пришел к выводу, что понадобится ее преемнику в качестве эксперта по датскому и европейскому вопросам. Кроме того, поводом для его поездки послужила молва, будто скоро, при преемнике императрицы, между Россией и Данией начнется война, и тогда он смог бы предложить этому преемнику некоторые услуги, поскольку датская и французская армии были ему хорошо известны.

Несмотря на столь выгодное для России предложение, многие испытывали к датскому дворянину неприязнь. Его многочисленные связи с женщинами и тот факт, что война не началась, отразились на его репутации неблагоприятно, и многие питали недоверие к «датскому шпиону». После конфликта при русском дворе, в основе которого лежала борьба за расположение одной высокопоставленной дамы, ему пришлось бежать, и он прибыл в Данциг, где его дорожная касса совершенно опустела.

Там он встретил одного фабриканта.

Тот мечтал поселиться в Дании, чтобы вложить свой капитал и встать под защиту правительства, которое благосклонно относилось к иностранным капиталовложениям. Граф Рантцау заверил этого фабриканта, что благодаря своим контактам при дворе он сможет организовать ему желаемую протекцию. Растратив некоторую часть капитала фабриканта, но так и не добившись протекции датского правительства, граф Рантцау сумел вернуться в Данию, в государство, которое он уже больше не хотел «продавать» русской императрице. При этом он, благодаря своему имени и известности, получил от королевского двора годичное содержание. Он объяснил, что ездил в Россию исключительно в качестве датского шпиона, и что теперь обладал тайнами, которые будут полезны для Дании.

Жену и дочь он все это время держал в своем поместье Ашеберг. Тут-то он и собрал вокруг себя группу интеллектуалов-просветителей.

Одним из них был врач по имени Струэнсе.

Этот жизненный путь и эти широкие международные контакты, а также влияние, которое он по-прежнему имел при датском дворе, и были причиной, по которой граф Рантцау считал себя интеллектуалом.

В дальнейшем он сыграет центральную роль в событиях, связанных с датской революцией, роль, которая во всей своей многогранности может быть понята только в свете приведенного выше жизнеописания.

Роль, которую он сыграет, — это роль интеллектуала.

Первое, что он сделал для Дании, это рекомендовал немецкого врача И. Ф. Струэнсе в качестве лейб-медика для датского короля Кристиана VII.

4

Каким же странным городом была Альтона.

Город располагался в устье Эльбы и был торговым центром с населением в 18 000 человек; городские привилегии он получил в середине XVII века. Альтона разрослась в первую свободную гавань Скандинавии, но стала также и свободной гаванью для различных вероисповеданий.

Свободомыслие было полезно для торговли.

Интеллектуальный климат словно бы притягивал к себе идеи и деньги, и Альтона стала воротами Дании в Европу, следующим по значению городом после Копенгагена. Альтона находилась совсем рядом с крупным немецким вольным городом Гамбургом и получила у реакционеров славу змеиного гнезда радикальной мысли.

Таково было общее мнение. Змеиное гнездо. Но поскольку радикализм оказался экономически выгоден, Альтона смогла сохранить свою интеллектуальную свободу.

Струэнсе был врачом. Он родился в 1737 году и в пятнадцатилетием возрасте был записан в университет города Галле для изучения медицины. Его отцом был теолог Адам Струэнсе, который рано увлекся пиетизмом и позднее стал профессором теологии в университете Галле. Он был благочестивым, образованным, праведным, замкнутым и склонным к меланхолии, в то время как мать Струэнсе описывается как человек более жизнерадостный. Пиетизм этот был в духе Франке[17], с акцентом на важность пользы для общества, и находился под сильным влиянием идеи поклонения разуму, столь характерной в то время для университета в Галле. Дом был авторитарным, путеводными звездами являлись добродетель и нравственность.

Юный Струэнсе, однако, восстал. Он сделался вольнодумцем и атеистом. Он считал, что если человеку дано развиваться свободно, он должен, с помощью разума, избирать лучшее. Позднее он написал, что рано стал придерживаться представления о человеке «как о механизме», — выражение, характерное для мечты того времени о рациональности. Он действительно использует это выражение: лишь организм человека способен создать душу, чувства, добро и зло.

Он, очевидно, подразумевает, что проницательность и духовность не даются человеку каким-то высшим существом, а формируются нашим жизненным опытом. Именно долг по отношению к ближнему является целью всего, вызывает внутреннее удовлетворение, дает смысл жизни и должен предопределять действия человека.

Отсюда и вводящее в заблуждение выражение «механизм», которое наверняка должно рассматриваться как поэтический образ.

Он защитил диссертацию «О риске при неверных движениях конечностей».

Его анализ формалистичен, но безукоризненен. Эта рукописная диссертация имеет, однако, одну странную особенность: на полях Струэнсе другими чернилами нарисовал человеческие лица. Он выказывает здесь двусмысленный и неопределенный образ своего внутреннего «я». Он позволяет человеческим лицам заслонять величайшую интеллектуальную ясность диссертации.

Основная же мысль труда в том, что профилактическое здравоохранение является важным, что физическая тренировка совершенно необходима, но что при болезни или травмах необходима осторожность.

Если судить по диссертации, он был хорошим рисовальщиком. Его человеческие лица интересны.

Его текст — не столь интересен.

В двадцать лет Струэнсе переезжает в Альтону и открывает там врачебную практику. Ему всегда хотелось, и потом тоже, чтобы его воспринимали как врача.

Не как рисовальщика, не как политика, не как интеллектуала. Как врача.

Однако с другой стороны он — публицист.

Просвещение имеет рациональное и суровое лицо, и это — вера в разум и эмпирия в медицине, математике, физике и астрономии, но есть в нем и гуманное — просвещение как свободомыслие, терпимость и свобода.

Можно сказать: в Альтоне он движется от суровой стороны просвещения, касающейся развития наук к рационализму и эмпирии, к гуманной, подразумевающей необходимость свободы.

Первый основанный им журнал «Monatsschrift zum Nutzen und Vergnügen» («Ежемесячный журнал для пользы и удовольствия») в своем первом номере содержит подробный анализ опасности, заложенной в бегстве населения из сельской местности в город. Это — социально-медицинский анализ.

Здесь же Струэнсе наделяет врача ролью политика.

«Урбанизация, — пишет он, — это медицинская угроза, имеющая политические причины. Налоги, риск попадания на воинскую службу, плачевное состояние здравоохранения, алкоголизм — все это ведет к возникновению городского пролетариата, чему препятствовало бы более развитое медицинское обслуживание крестьян». Он дает хладнокровную, но жуткую по своей сути социологическую картину положения в пришедшей в упадок Дании; уменьшающаяся численность населения, непрерывные эпидемии оспы. Он отмечает, что «число нищих в крестьянском сословии сейчас превышает 60 000».

Другие статьи называются: «О блуждании души», «О комарах» и «О солнечном ударе».

Откровенно сатирический текст под заголовком «Хвала собакам и чудесное воздействие собачьего дерьма» стал, однако, его крушением. Этот текст был справедливо воспринят как личный выпад против известного в Альтоне врача, который сделал большое состояние на сомнительном средстве против запора, извлекаемом из собачьего дерьма.

Журнал был закрыт.

На следующий год Струэнсе, однако, основал новый журнал. Он старательно воздерживался от оскорблений и от формулировок, отдающих критикой в адрес государства или религии, но все же потерпел неудачу в статье о коровьем бешенстве, которую справедливо сочли критикой религии.

Этот журнал тоже был закрыт.

В своем самом последнем сочинении, написанном в тюрьме и законченном накануне казни, Струэнсе касается этого, так сказать, журналистского периода своей жизни. «Мои нравственные идеи развивались в то время под влиянием изучения трудов Вольтера, Руссо, Гельвеция и Буланже. Я сделался вольнодумцем и считал, что хоть мир и человек и созданы высшим принципом, но что никакой жизни после этой не существует, и что поступки обладают нравственной силой, лишь если они действенным образом влияют на общество. Я находил, что вера в наказание в следующей жизни нелепа. Человека достаточно наказывают в этой жизни. Добродетельным был тот, кто совершал полезное. Догматы христианства были чересчур строги, и те истины, которые оно выражало, были столь же хорошо выражены в трудах философов. Проявления сладострастия я считал в высшей степени простительными слабостями, если только они не имели пагубных последствий для самого человека или же для других».

Его оппонент в чересчур кратком резюме образа мыслей лейб-медика заключает: «Струэнсе считал, что человек — это всего лишь механизм».

Самым главным для него был, однако, труд Людвига Хольберга «Нравоучительные мысли». После его смерти был обнаружен сильно потрепанный экземпляр этого произведения на немецком языке, с многочисленными пометами.

Одной из глав этой книги суждено было изменить его жизнь.

5

6 мая 1768 года началась поездка короля Кристиана VII по Европе.

Его свита в общей сложности состояла из пятидесяти пяти человек; это должна была быть познавательная поездка, сентиментальное путешествие по образцу Лоренса Стерна (позднее утверждалось, что на Кристиана произвела сильное впечатление седьмая книга «Тристрама Шенди»), но, кроме того, целью поездки было при помощи демонстрируемой королевской свитой роскоши создать за границей твердое представление о богатстве и мощи Дании.

Первоначально планировалось, что свита будет больше, но постепенно она стала сокращаться; одним из тех, кого отослали, был курьер по имени Андреас Йорт. Его отправили обратно в столицу, откуда он был сослан на остров Борнхольм, поскольку однажды вечером, «по болтливости и пьянству», во всеуслышание разгласил, что король поручил ему во время поездки искать Катрин Сапожок.

В Альтоне к ним присоединился Струэнсе.

Их встреча была очень странной.

Король остановился в резиденции бургомистра; когда он вечером послал за курьером по имени Андреас Йорт, ему сообщили, что того отозвали. Никакого объяснения дано не было. Поступок курьера совершенно необъясним, — сказали ему, — но, возможно, он вызван болезнью кого-нибудь из членов его семьи.

Тогда у Кристиана случился приступ его странных конвульсий, и он с яростью начал крушить комнату, швырять стулья и бить окна, а на прекрасных шелковых обоях он вынутым из камина угольком написал имя Гульберга, намеренно сделав в нем ошибки. Во время этого бесчинства король до крови поранил руку, и Струэнсе пришлось, в качестве первого задания в этой поездке, перевязывать монарха.

Иными словами, был призван новый лейб-медик.

Его первое воспоминание о Кристиане: совсем маленький мальчик сидел на стуле, из его руки текла кровь, а он ничего не видящим взглядом смотрел прямо перед собой.

После длительного молчания Струэнсе вежливо спросил:

— Ваше Величество, Вы можете объяснить этот внезапный… гнев? Вы не обязаны, но…

— Да, я не обязан.

Через некоторое время он добавил:

— Меня обманули. Ее нигде нет. А если она где-то и есть, то наш путь туда не ведет. А если ведет, то ее увозят. Возможно, она умерла. Это моя вина. Меня должны наказать.

Струэнсе пишет, что тогда он ничего не понял (впоследствии ему все стало ясно), и что он просто молча продолжал перевязывать королю руку.

— Вы родились в Альтоне? — спросил затем Кристиан.

Струэнсе сказал:

— В Галле. Но я очень быстро переехал в Альтону.

— Говорят, — Кристиан, — что в Альтоне живут одни просветители и вольнодумцы, стремящиеся разрушить общество.

Струэнсе лишь спокойно кивнул.

— Уничтожить!!! Существующее общество!!!

— Да, Ваше Величество, — подтвердил Струэнсе. — Так говорят. Европейский центр просвещения, — говорят другие.

— А что говорите вы, доктор Струэнсе?

Повязка была наложена. Струэнсе стоял на коленях перед Кристианом.

— Я — просветитель, — сказал он, — но, прежде всего, врач. Если Ваше Величество пожелает, я могу незамедлительно оставить службу и вернуться к своему простому врачебному призванию.

Кристиан с пробудившимся интересом посмотрел на Струэнсе, отнюдь не рассердившись или разволновавшись из-за его почти провокационной откровенности.

— А вам, доктор Струэнсе, никогда не хотелось очистить храм от развратников? — совсем тихо спросил он.

Ответа на это не последовало. Но король продолжал:

— Изгнать торгашей из храма? Сокрушить? Чтобы все могло восстать из пепла, как… птица Феникс?

— Ваше Величество хорошо знает Библию, — уклончиво сказал Струэнсе.

— Вы не думаете, что невозможно добиться успеха! УСПЕХА! если не сделаться твердым и… сокрушить… все, чтобы храм…

Он вдруг заходил по комнате, где повсюду валялись обломки стульев и осколки стекла. Он производил на Струэнсе прямо-таки завораживающее впечатление, поскольку его мальчишеская фигура была столь хрупкой и маленькой, что едва ли можно было представить, что он сумел произвести такой разгром.

Потом он подошел совсем вплотную к Струэнсе и прошептал:

— Я получил письмо. От господина Вольтера. Почтенного философа. Которому я дал денег для судебного процесса. И он прославляет меня в письме. Как… как…

Струэнсе ждал. Затем это прозвучало, тихо, словно первое, таинственное сообщение, которому предстояло соединить их. Да, задним числом Струэнсе вспоминает это мгновение и описывает его в своих тюремных записках, мгновение абсолютной близости, когда этот безумный юноша, этот король Милостью Божьей, доверил ему тайну, совершенно невероятную и драгоценную, которой предстояло навсегда объединить их.

— …он прославляет меня… как просветителя.

В комнате стояла полная тишина. И король продолжал, все тем же шепотом:

— У меня в Париже назначена встреча с господином Вольтером. Которого я знаю. По своей переписке. Я смогу взять вас с собой?

Струэнсе, с едва заметной улыбкой:

— Буду очень рад, Ваше Величество.

— Я могу на вас положиться?

И Струэнсе просто и спокойно сказал:

— Да, Ваше Величество. Больше, чем Вы думаете.

Глава 6

Спутник

1

Ехать им предстояло далеко.

Поездка должна была занять восемь месяцев, этим пятидесяти пяти людям предстояло, на лошадях и в каретах, проехать более четырех тысяч километров по ужасным дорогам, ехать и летом, и осенью, и, наконец, зимой; кареты никак не обогревались, и их стенки оказались тонкими, да и цели поездки не понимал никто: лишь что ее следовало предпринять, и поэтому народ и крестьяне — это были две разные категории — должны были стоять вдоль пути их следования, разинув рты, ликуя или же в безмолвной ненависти.

Поездке предстояло длиться и длиться; какая-то цель у нее все же была.

А целью было под проливным дождем везти вперед этого маленького самодержавного правителя, этого, все более апатичного, маленького короля, который ненавидел свою роль и прятался в карете, сдерживая конвульсии и мечтая совсем о другом, а о чем, никто не понимал. Его везли с этим огромным кортежем через Европу, в погоне за чем-то, что когда-то, возможно, было тайной мечтой вновь обрести Владычицу Вселенной, ту, что должна была связать все воедино, было его сокровенной мечтой, которая теперь поблекла, стерлась и лишь болезненно ныла, как ярость, которую ему не удавалось выразить словами.

Под этим европейским дождем они, словно вереница гусениц, двигались вперед, без какой-либо определенной цели. Их путь лежал из Копенгагена в Коллинг, Готторп, Альтону, Селле, Ханау, Франкфурт, Дармштадт, Страсбург, Нанси, Мец, Верден, Париж, Камбре, Лилль, Кале, Дувр, Лондон, Оксфорд, Ньюмаркет, Йорк, Лидс, Манчестер, Дерби, Роттердам, Амстердам, Антверпен, Гент, Неймеген — нет, потом у них уже все перепуталось, разве Неймеген был не раньше Мангейма, а Амстердам — до Меца?

Да, так все и было.

Но в чем заключался смысл этого фантастического шествия под проливным европейским дождем?

Да, совершенно верно: Амстердам шел после Неймегена. Это было в начале поездки. Струэнсе помнил это совершенно точно. Это было в начале той непостижимой поездки и еще до Амстердама. На подъезде к Амстердаму король в карете крайне доверительно рассказал Струэнсе, что «он предполагает вырваться из плена своего королевского величия, этики и морали. Он собирался реализовать мысль о побеге, которую когда-то обсуждал со своим гувернером Ревердилем».

И Струэнсе отмечает: «Он, совершенно серьезно, предлагал мне бежать с ним. Он хотел стать солдатом, чтобы в дальнейшем не быть обязанным никому, кроме самого себя».

Это было на подъезде к Амстердаму. Струэнсе терпеливо слушал. Затем он стал уговаривать Кристиана подождать несколько недель, по крайней мере, до встречи с Вольтером и энциклопедистами.

Кристиан прислушивался, словно к какому-то слабому призывному зову того, что некогда было невероятно существенным, но теперь находилось бесконечно далеко.

Вольтер?

В Амстердам они въехали в полной тишине. Король тупо смотрел в окно кареты, видя многочисленные лица.

— Они пялятся, — заметил он Струэнсе. — Я пялюсь в ответ. Но никакой Катрин.

К плану побега король больше никогда не возвращался.

Об этом во дворец в Копенгагене не сообщалось.

Почти все остальное сообщалось. Депеш было великое множество, и их внимательно читали.

По обычаю все три королевы трижды в неделю играли в карты. Играли они в «тарок». Карточные фигуры наводили на разные мысли; особенно Скиз. В игре участвовали: София Магдалена — вдова Кристиана VI, пережившая Его Величество на двадцать четыре года, Юлиана Мария — вдова Фредерика V, а также Каролина Матильда.

То, что при дворе существовали три королевы, в трех поколениях, считалось естественным, поскольку для королевского дома было в порядке вещей, что король допивался до смерти, не успев овдоветь, а если королева умирала, к примеру, в родах, всегда организовывались повторные браки, которые регулярно, в конце концов, оставляли после себя вдовствующую королеву, словно выброшенную на песок ракушку.

Последующие поколения всегда говорили о пиетизме и сильной набожности вдовствующих королев. Это, однако, ничуть не обедняло их языка. Особенно Юлиане Марии удалось развить необычайную словесную прямоту, часто походившую на грубость.

Можно даже сказать: строгое религиозное требование правдивости и собственные ужасающие переживания придали ее языку своеобразную откровенность, которая могла шокировать.

Во время карточных вечеров ей представлялось много случаев снабжать юную королеву Каролину Матильду информацией и советами. Она все еще считала юную королеву бесхарактерной и безвольной.

В дальнейшем ее мнение изменится.

— Мы получили из поездки, — сообщила она в один из таких вечеров, — вызывающую большое беспокойство депешу. Лейб-медик, которого взяли на службу в Альтоне, добился расположения Его Величества. Они постоянно сидят вместе в королевской карете. Говорят, что этот Струэнсе просветитель. В таком случае, это несчастье для нации. Теперь не поможет и то, что Ревердиля отослали, а ведь это было столь неожиданной удачей. Стало быть, теперь существует еще одна змея.

Каролина Матильда, полагавшая, что понимает причину, по которой Ревердиля столь непостижимым образом выслали, ничего на это не возразила.

— Струэнсе? — спросила только Каролина Матильда, — он немец?

— Я волнуюсь, — ответила вдовствующая королева. — Его описывают как интеллектуала, очаровательного дамского угодника и человека безнравственного, и он из Альтоны, которая всегда была змеиным гнездом. Из Альтоны не может исходить ничего хорошего.

— В депешах, однако, сообщается, — пытаясь возразить, заметила старшая вдовствующая королева, — что король спокоен и не ходит к шлюхам.

— Радуйтесь, — сказала тогда Юлиана Мария королеве, — радуйтесь, что его целый год здесь не будет. Моему супругу, покойному королю, чтобы обрести душевный покой, приходилось ежедневно опорожнять свой пузырь с семенем. Я сказала ему: опорожняйся в шлюх, но не в меня! Я — не какая-нибудь сточная канава! Не бадья для слива помоев! Учитесь на моем опыте, мой юный друг. Нравственность и невинность человек создает себе сам. Невинность отвоевывается сопротивлением.

— Если он просветитель, — поинтересовалась тогда старшая вдовствующая королева, — означает ли это, что мы совершили ошибку?

— Не мы, — ответила вдовствующая королева. — Кое-кто другой.

— Гульберг?

— Он не совершает ошибок.

А юная королева, при имени, которое, как она впоследствии скажет, она впервые услышала именно за карточным столом, лишь вопросительно произнесла:

— Какое странное имя… Струэнсе..?

2

Это было ужасно.

Европа была ужасна. На Кристиана пялились. Он устал. Он испытывал стыд. Он чего-то боялся, сам не зная чего, — наказания? В то же время он жаждал наказания, чтобы освободиться от стыда.

Когда-то у него была цель. Затем он понял, что этой цели не существует. Тогда он взял себя в руки. Это был способ сделаться твердым и неуязвимым. Он стал искать иной смысл этого путешествия. Ведь могло же быть, что поездка по Европе означает развлечения или встречи с людьми. Но все было не так, его развлечения для других развлечениями не были. Встречи его пугали.

Оставались только мучения.

Он не знал, что говорить тем, кто на него пялился. Ревердиль научил его многим репликам, которыми можно было блеснуть. Это были короткие афоризмы, которыми почти всегда можно было воспользоваться. Теперь же он начал забывать эти реплики. Ревердиля с ним не было.

Было так ужасно участвовать в спектакле, не имея при этом реплик.

В одном из писем юная графиня Ван Зейлен пишет, что повстречалась с датским королем Кристианом VII во время его путешествия по Европе, когда он сделал остановку в замке Термер.

Он был маленьким и наивным, «почти как пятнадцатилетний мальчик». Он был тоненьким и худощавым, и его лицо было болезненно бледным, прямо как если бы он пользовался белилами. Он казался парализованным и не мог поддерживать разговор. Перед придворными он выпалил несколько реплик, показавшихся заученными, но когда аплодисменты стихли, он лишь неотрывно смотрел прямо вниз, на носки своих туфель.

Тогда она, чтобы избавить его от неловкости, повела его в парк на небольшую прогулку.

Слегка накрапывал дождь. Из-за этого ее туфли намокли, что стало его спасением. «Его Величество все то время, что мы провели вместе в парке, а это было около получаса, неизменно смотрел на мои туфли, которые могли промокнуть, и, пока мы были вместе, он ни о чем другом не говорил».

Потом она отвела его обратно, к ожидавшим придворным.

В конце концов он почти уверился в том, что был узником, которого, в сопровождении гигантской процессии, увозят прочь для наказания.

Его это больше не пугало. Но на него снизошла бесконечная усталость; ему казалось, что он погружается в печаль, и единственным, что могло заставлять его подниматься, были регулярные вспышки ярости, когда он был способен колотить стульями об пол, пока они не разламывались на куски.

Отчеты и депеши говорили сами за себя. «За время поездки осталось не много гостиниц, где бы не наблюдались какие-либо разрушения, а в Лондоне мебель в комнатах короля оказалась почти вся разломана».

Это было краткое изложение.

Только в обществе Струэнсе он мог чувствовать себя спокойным. Он не понимал, почему. Однажды Кристиан упоминает, что поскольку он «был сиротой» (его мать умерла, когда ему было два года, а с отцом у него не было почти никакого контакта), он и не знал, как ведут себя родители, а Струэнсе, своим спокойствием и молчанием, создавал у него впечатление, что таким и должен был быть отец (как ни странно, он пишет: «отец на небесах»!).

Как-то раз он спросил Струэнсе, является ли тот «его благодетелем». Струэнсе с улыбкой спросил, какими качествами таковой должен обладать, и Кристиан ответил:

— У благодетеля есть время.

Теперь уже все путешественники называли Струэнсе Молчуном.

Каждый вечер он перед сном читал королю. В первой половине поездки он выбрал для чтения «Историю Карла XII» Вольтера.

«Он является, — писал позднее Струэнсе, — одним из самых впечатлительных, талантливых и чутких людей, которых мне доводилось встречать; но во время этой поездки он, казалось, медленно погружался в молчание и печаль, и прерывалось это лишь необъяснимыми вспышками ярости, направленными, однако, исключительно на самого себя и ни в чем не повинную мебель, на которую и обрушивался его необъяснимый гнев».

Когда Струэнсе читал из «Истории Карла XII», он должен был сидеть на стуле, возле постели короля, и держать его за левую руку, а другой рукой — перелистывать книгу. Потом, когда король засыпал, Струэнсе приходилось осторожно высвобождать свою руку и оставлять его наедине с его снами.

Понемногу Струэнсе начинал понимать.

3

В Лондоне Кристиана VII принимал английский король Георг III, который как раз в том самом 1768 году оправился от своей первой душевной болезни, но сделался угрюмым. Ему предстояло править английской империей шестьдесят лет, вплоть до 1820 года; за время своего правления он периодически страдал душевной болезнью, с 1805 года был слепым, а после 1811 года — невменяемым.

Он считался бесталанным, угрюмым и упрямым и хранил верность своей жене, подарившей ему девятерых детей.

Супруга своей сестры он принял по-королевски. Пребывание в Англии продолжалось два месяца.

Дело постепенно шло к полному помешательству.

Вся королевская свита была охвачена волнением. Не было никакого порядка ни в душевном состоянии Его Величества, ни в том, что происходило. Великолепие, истерия и страх того, что болезнь Кристиана всерьез даст о себе знать и сведет на нет великое королевское шествие; и страх этот усиливался.

Болезнь или нормальное состояние — никто не знал, что будет превалировать сегодня.

Именно во время пребывания в Лондоне Струэнсе начал понимать, что взаимосвязи быть и не могло. Долгими утренними часами король мог сидеть, словно парализованный, и только смотреть прямо перед собой, бормотать невнятные тирады и иногда, словно в отчаянии, цепляться за ноги Струэнсе. Но затем он менялся; как в тот вечер, в итальянской Опере, когда Кристиан распорядился устроить маскарад для трех тысяч человек, которых к тому же угощали так, словно он намеревался завоевать себе популярность и стать королем Англии.

И какое царило настроение! Этот невообразимо щедрый маленький датский король, который произнес путаную речь по-датски (и это было удивительным, он, казалось, внезапно выполз из своей робости) и затем с балкона бросал стоявшему на улице сброду золотые монеты.

Этот маскарад обошелся в двадцать тысяч риксдалеров, а Струэнсе, знай он об этом, смог бы констатировать, что его собственное, очень щедрое, годовое жалование лейб-медика короля составляло пятьсот риксдалеров.

В ночь после этой оргии с итальянским маскарадом Струэнсе, по его словам, долго сидел один в темноте, когда король уже уснул, и размышлял над сложившейся ситуацией.

Что-то было кардинально неверным. Кристиан был болен, и его болезнь усугублялась. Его Величеству, конечно, каким-то странным образом удавалось сохранять внешний лоск; но те, кто видел его в моменты слабости, обладали острыми языками. В их комментариях звучало презрение, пугавшее Струэнсе. Хорас Уолпол сказал как-то, что «король так мал, словно он появился из ореховой скорлупки сказочной феи»; говорили о том, что он семенит, как маленькая марионетка. Заученное-то они видели; Струэнсе же огорчало то, что они не видели другого, того, что за этим скрывалось.

Отмечались его конвульсии, а не внезапные блистательные мгновения. Но, в целом, все были в замешательстве. Сэмюэл Джонсон побывал на аудиенции у Кристиана, послушал полчаса и ушел.

В дверях он лишь покачал головой.

Только на улицах Кристиан VII пользовался успехом. Это могло быть связано с тем, что каждый прославляющий его хор, выставленный под королевским балконом гостиницы, получал горсть золотых монет. Казалось, что всякие экономические рамки очень скоро полетят.

Переломный момент наступил в конце октября.

4

Давидом Гарриком звался актер, бывший к тому же и директором театра «Друри-Лейн»; он был великим толкователем Шекспира, и его постановки обновили английскую шекспировскую традицию. Он считался непревзойденным исполнителем как комических, так и трагических ролей, но особый интерес вызывала его постановка «Гамлета», где он сам играл главную роль.

Поскольку Кристиан VII проявлял интерес к театру, для него давался ряд дневных и вечерних спектаклей. Кульминацией должен был стать «Гамлет» — спектакль с Гарриком в главной роли.

Струэнсе сообщили о предстоящем представлении за три дня, и он сразу же посетил Гаррика.

Разговор получился отнюдь не легким.

Струэнсе заметил, что хорошо знает содержание драмы. Гамлет был датским кронпринцем, у которого убили отца. Старое сказание Саксона Грамматика было широко известно, Шекспир же переделал его таким образом, что это, с одной стороны, демонстрировало его гениальность, но, с другой, — создавало определенную проблему. Главный вопрос пьесы заключался в том, сумасшедший Гамлет или нет.

Затем Струэнсе спросил Гаррика, согласен ли тот с таким схематическим толкованием драмы. Гаррик поинтересовался, к чему он клонит.

— Проблема, — сказал Струэнсе, — состоит в том, что существует риск, как бы датские гости, да и остальная публика, не задались вопросом, не является ли выбор пьесы неким комментарием в адрес нашего королевского гостя.

Или, если называть вещи своими именами, многие считают, что датский король Кристиан VII — сумасшедший. Уместно ли в таком случае играть эту пьесу?

Какова будет реакция публики? И какова будет реакция короля Кристиана VII?

— Он знает о своей болезни? — спросил Гаррик.

— Он не знает о своей болезни, но он знает самого себя, и это приводит его в растерянность, — сказал Струэнсе. — Он обладает повышенной чувствительностью. Он воспринимает окружающую его действительность как театральную пьесу.

— Очень интересно, — заметил Гаррик.

— Возможно, — ответил Струэнсе. — Но как он прореагирует, предугадать невозможно. Быть может, он вообразит себя Гамлетом.

Последовало продолжительное молчание.

— Кристиан Амлет, — в конце концов, с улыбкой произнес Гаррик.

Однако он сразу же согласился изменить репертуар.

Вместо «Гамлета» 20 октября 1768 года для датского короля и его свиты сыграли «Ричарда III».

Кристиан VII так никогда и не увидел какой-либо постановки «Гамлета». Но Струэнсе навсегда запомнил реплику Гаррика: Кристиан Амлет.

В ночь после представления король отказывался засыпать.

Он не пожелал, чтобы ему читали вслух «Историю Карла XII». Он хотел говорить о чем-то, что его явно волновало. Он спросил Струэнсе, почему представление «Гамлета» заменили другой пьесой.

Он ведь хорошо знал пьесу «Гамлет». И он со слезами просил Струэнсе быть откровенным. Неужели его самого считают сумасшедшим? Он заверял, что не считает себя сумасшедшим, это было его твердым убеждением и надеждой, и он каждый вечер молил своего Благодетеля о том, чтобы это было неправдой.

Неужели ходят сплетни? Неужели о нем говорят? Неужели они не понимают?

Он никак не мог успокоиться. Он не пребывал в бешенстве, но и не вел себя по-королевски, во время этого приступа королевское достоинство совершенно отсутствовало. Достоинства ему не хватало часто. Но сейчас он впервые коснулся подозрения и мысли о своей болезни, и это глубоко потрясло Струэнсе.

— Ваше Величество, — сказал Струэнсе, — Ваше Величество иногда бывает несколько трудно понять.

Тогда король лишь ничего не выражающим взглядом посмотрел на него и заговорил об увиденном спектакле, о «Ричарде III». Эта жестокость, сказал он. Чтобы король Милостью Божьей проявлял такую неслыханную жестокость. Это невыносимо.

— Да, — согласился Струэнсе. — Это невыносимо.

— Но когда я оказался свидетелем этой жестокости, — продолжал Кристиан, — я ощутил нечто… ужасное. В своей душе.

Кристиан лежал в постели, свернувшись и закрыв лицо простыней, словно желая спрятаться.

— Ваше Величество, — очень спокойным и дружелюбным голосом сказал Струэнсе, — и что же было столь ужасным?

В конце концов король выговорил:

— Наслаждение, — сказал он. — Я испытал наслаждение. Я болен, доктор Струэнсе? Скажите, что я не болен.

Что же он мог сказать.

В ту ночь доктор Струэнсе впервые заплакал в присутствии короля. И тогда Кристиан стал его утешать.

— Мы уедем, — сказал Кристиан. — Мы уедем, друг мой, я завтра прикажу готовиться к поездке в Париж. В Париж. Нам необходимо увидеть свет разума. Вольтера. Мы должны покинуть этот английский сумасшедший дом. Иначе мы все станем психами.

— Да, — согласился Струэнсе. — Нам надо уезжать. Это невыносимо.

5

Сокращение срока пребывания в Англии удивило всех; они очень быстро тронулись в путь, словно это было бегством.

Чего ждал Кристиан от Парижа, неизвестно. Но на него навалились разные церемонии.

На десятый день пребывания в Париже сообщается, что король «нездоров по причине простуды»; правда же заключалась в том, что он провел этот день в совершенной апатии, сидел полностью одетый у себя в комнате и категорически отказывался с кем-либо разговаривать. Струэнсе, который теперь считался человеком, хоть в какой-то степени имевшим влияние на короля, спросили, не существует ли лекарства, способного смягчить королевскую меланхолию. Поскольку ответ оказался отрицательным, стал планироваться незамедлительный отъезд домой. На следующий день, когда необъяснимая подавленность короля не отступила, Струэнсе отправился к Его Величеству.

Часом позже он вышел и сообщил, что Его Величество решил на следующий день принять французских философов, создавших Большую энциклопедию.

В противном случае необходимо было ехать домой немедленно.

Поскольку такая встреча не планировалась, это вызвало большой переполох, и у многих возникли недобрые предчувствия, ибо французские просветители не пользовались благосклонностью при французском дворе; исключением был только Дидро, к которому ранее благоволила любовница Людовика XV мадам де Помпадур, в результате чего он и делил ее с королем.

Встречу поспешно организовали. Нездоровье короля внезапно прекратилось, он, казалось, пребывал в хорошем настроении, и мебельное убранство никоим образом не пострадало.

Встреча состоялась 20 ноября 1768 года в доме датского посланника в Париже — барона Карла Генриха Глайхена.

Пришла вся редакция Большой энциклопедии — восемнадцать человек. Их возглавляли Матран, Даламбер, Мармонтель, Лакондамин, Дидро, Гельвеций и Кондильяк. Но самого желанного для короля гостя — господина Вольтера — среди них не было, он, как всегда, находился в Ферне.

Это было странное сборище.

Маленький, возможно, сумасшедший датский юноша — ему было девятнадцать лет — сидел в окружении философов-просветителей, которым суждено было изменить европейскую историю на несколько сотен лет вперед.

Сперва он был напуган. Затем он, словно каким-то чудом, успокоился, его страх отступил, и его охватило чувство искренней доверительности. Когда Дидро, глубоко поклонившись, поздоровался с Его Величеством, тот почти шепотом произнес:

— Я хочу, чтобы вы сообщили вашему другу, великому Вольтеру, что это он научил меня думать.

Его голос дрожал от глубокого внутреннего волнения. Но это был не страх. Дидро смотрел на него с изумлением и интересом.

После встречи Кристиан чувствовал себя счастливым.

Он держался таким молодцом. Поговорил со всеми французскими философами по очереди, сумел обсудить их труды, он говорил на отличном французском языке и чувствовал их теплое к себе отношение.

Возможно, это был высший миг его жизни.

Краткая речь, которую Дидро, обращаясь к нему, произнес в заключение, преисполнила его радостью. Я полагаю, — сказал Дидро, — что свет просвещения сможет зажечься в маленькой стране Дании. Что Дания, при таком просвещенном монархе, сможет стать образцом для подражания. Что все радикальные реформы, основанные на свободомыслии, терпимости и гуманизме, под руководством такого датского монарха, смогут быть проведены. Что датский король Кристиан VII сможет тем самым вписать свою главу в историю просвещения.

Кристиан был этим глубоко тронут и не мог вымолвить ни слова. А господин Даламбер мягко добавил:

— А мы знаем, что искра может зажечь пожар в прерии.

Струэнсе пошел провожать гостей до экипажей, а король махал им на прощанье из окна. Дидро отвел Струэнсе в сторону для небольшого разговора.

— Король скоро возвращается в Копенгаген? — спросил он, хотя именно это его, казалось, не особенно интересовало, он имел в виду нечто другое.

— Ничего еще окончательно не решено, — сказал Струэнсе. — Это, в некотором смысле, зависит от короля. От здоровья короля.

— А вы — королевский лейб-медик? И из Альтоны?

Струэнсе, с едва заметной улыбкой, сказал:

— Из Альтоны. Вы хорошо информированы.

— А вы, как я слышал, хорошо информированы об идеях французских просветителей?

— О них, но также и о Хольберге — крупном датском философе-просветителе, — сказал Струэнсе с улыбкой, истолковать которую французскому гостю было не дано.

— Говорят, — продолжал Дидро, — что король… болен?

Струэнсе не ответил.

— Неуравновешен?

— Очень талантливый, но впечатлительный молодой человек.

— Да. Я довольно хорошо информирован. Ситуация странная. Но вам он, похоже, полностью доверяет.

— Я — врач Его Величества.

— Да, — сказал господин Дидро. — Во многих письмах из Лондона мне сообщалось, что вы — врач Его Величества.

Это была минута странного напряжения. Лошади нетерпеливо переминались в упряжках, накрапывал дождь, а господин Дидро, казалось, хотел что-то сказать, но сомневался, стоит ли это делать.

Но, в конце концов, он сказал.

— Эта ситуация уникальна, — негромким голосом произнес господин Дидро. — Власть формально находится в руках талантливого, очень талантливого, но психически неуравновешенного короля. Некоторые утверждают — я не уверен, можно ли так сказать, — что он — сумасшедший. Вы пользуетесь его доверием. Это налагает на вас большую ответственность. У просвещенного монарха крайне редко существует, как в данном случае, возможность рассеять тьму реакции. В России у нас есть Екатерина, но Россия — это море тьмы на востоке. В Дании эта возможность существует. Не восстанием черни и масс. А при помощи власти, данной Всевышним.

При этом Струэнсе заулыбался и вопросительно посмотрел на него.

— Всевышним? Я не думал, что вы с такой теплотой относитесь к вере во Всевышнего.

— Королю Дании Кристиану VII дана власть, доктор Струэнсе. Дана. Кто бы ему ее не дал, но она у него есть. Не правда ли?

— Он не сумасшедший, — сказал Струэнсе после некоторого молчания.

— А если все же. А если все же. Я не знаю. Вы не знаете. Но если это все же так… то его болезнь оставляет пустоту в самом центре власти. У того, кто займет ее, будет фантастическая возможность.

Они постояли молча.

— И кто же, — спросил, наконец, Струэнсе, — смог бы ее занять?

— Все те же. Чиновники. Дворяне. Те, кто ее занимают обычно.

— Да, разумеется.

— Или кто-нибудь другой, — заметил тогда господин Дидро.

Он пожал Струэнсе руку, сел в экипаж, а потом высунулся наружу и сказал:

— Мой друг Вольтер обычно говорит, что иногда история случайно открывает уникальную щель в будущее.

— Да?

— И тогда можно протиснуться сквозь нее.

6

Это было 20 ноября 1768 года.

Это был величайший миг Кристиана, а потом продолжились чествования и приемы, и он постепенно стал погружаться обратно в серость, предвещавшую близкий мрак.

Казалось, что все вновь вернулось. По сути дела, Париж был еще ужаснее Лондона. Но теперь казалось, будто его вспышки ярости стали мягче. Он считался любителем театра, и каждый не посвященный приемам вечер устраивались специальные театральные представления.

В то время он чаще всего спал.

Он должен был поехать еще дальше, в Прагу, Вену и Санкт-Петербург, но, в конце концов, ситуация сделалась невозможной. Во избежание крупной катастрофы, было решено, что путешествие следует сократить.

6 января 1769 года король Кристиан VII вновь ступил на датскую землю.

В последние дни своего путешествия он лишь Струэнсе позволял сидеть вместе с ним в королевской карете.

Всем было ясно: что-то произошло. Молодой немецкий врач со светлыми волосами, мимолетной настороженной улыбкой и дружелюбным взглядом сделался фигурой. Поскольку у него не было никакого титула и его невозможно было вписать в четкую иерархию, это создавало беспокойство.

В нем пытались разобраться. Разобраться в нем было нелегко. Он был любезен, сдержан и не стремился воспользоваться своей властью; или, скорее, тем, что воспринималось как власть.

Его было не понять.

Поездка домой была кошмарной.

Неделя сильной пурги, и леденящий холод всю дорогу. Насквозь промерзшие кареты. Все кутались в одеяла. Это напоминало армию, после военного похода отступавшую через русские пустынные земли, в этом отступлении датского королевского двора не было ни великолепия, ни блеска. О том, сколько вся эта экспедиция стоила, уже больше не думали; это было слишком ужасно, но ведь можно же увеличить подати.

Придется прибегнуть к податям. Но это — дело будущего. Сейчас необходимо добраться домой.

Струэнсе сидел наедине со спящим, молчаливым или поскуливающим мальчиком, который считался королем, и у него было много времени для размышлений.

Поскольку в вечную жизнь он не верил, он всегда испытывал страх при мысли о риске загубить ту единственную жизнь, которая у него была. Медицина дала ему призвание. Он внушил себе, что его врачебное призвание было своего рода богослужением, что это было единственно возможным таинством, удостоверявшем святость жизни. Святой была лишь человеческая жизнь, и эта святость отличала человека от животного, в остальном же разницы не было; и говорившие, что его вера заключалась в том, что человек — это механизм, ничего не понимали.

Святость жизни была его мирской религией. Он преподавал в Альтоне анатомию: объектами, на которых он вел свое преподавание, были тела казненных и самоубийц. Узнать казненных было легко: у них часто не хватало правой руки и головы. Самоубийцы же ничем не отличались от умерших в вере, которых разрешалось хоронить в освященной земле; в этом отношении они были одинаковыми. Механизм-человек, лежавший под его ножом, действительно был в этот момент механизмом. Святое — жизнь — исчезло. В чем же тогда состояло это святое?

В том, что ты делал, святое пока еще присутствовало.

Святым было то, что это святым делает. Он к этому пришел. Об этом немного говорилось у Хольберга, но в своей 101-й эпистоле в «Нравоучительных мыслях» Хольберг высказывался неотчетливо; механизмами были животные, говорилось у Хольберга, и от животного человека отличала его святость.

Он прочел это как некое возможное напутствие. Иногда ему казалось, что все, что он думал, было эхом того, что уже думали другие. Тогда дело было в отборе, чтобы не сделаться всего лишь вместилищем для эха; а иногда ему казалось, что у него появлялась мысль, которая была только его собственной. Тогда у него могла закружиться голова, как перед крутым обрывом, и он мог думать: это и есть святое.

Эта мысль, возможно, моя собственная, не чья-нибудь, тогда это и есть то святое, что отличает меня от животного.

Обычно он пробовал свои силы на Хольберге. У Хольберга было почти все, и значит, его надо было подвергать проверке, поскольку призванием каждого человека было думать самостоятельно. Почти всегда Хольберг был прав; но вдруг, иногда, появлялась мысль, которая была только его собственной, которая отсутствовала у Хольберга, принадлежала только ему.

Тогда возникало головокружение, и он думал, что это и есть святое.

Я никакой не механизм.

С Хольбергом к тому же было так: можно было выбирать, брать то, что хотелось, использовать это и исключать остальное. Он исключал иногда вводящее в заблуждение метафизическое смирение Хольберга и сохранял существенное.

И, в конце концов, это начинало казаться ему очень простым и само собой разумеющимся.

Святым является то, что это святым делает. А это означало большую ответственность.

Именно ответственность и была важна.

Ему, собственно говоря, следовало покинуть королевскую свиту в Альтоне, на обратном пути. Он уже получил вознаграждение в тысячу риксдалеров, и мог долго на это жить. И, тем не менее, он поехал дальше. Возможно, дело было в ответственности. Он полюбил этого сумасшедшего, умного, запутавшегося мальчика, бывшего Господним избранником, которого теперь вновь отдадут обитающим при дворе волкам, а те, наверняка, доведут его до еще худшей болезни.

Быть может, это было неизбежностью. Быть может, маленький, слабый Кристиан, с этими огромными испуганными глазами, и был безвозвратно потерян. Быть может, его следовало запереть, сделав обычной королевской падалью, которой воспользуются волки.

Но он его любил. На самом деле, даже больше того; он не знал подходившего для этого слова. Это было чувство, от которого он не мог отделаться.

У него ведь не было детей.

Он всегда представлял себе вечную жизнь как рождение ребенка. Это означало обрести вечную жизнь: жить дальше благодаря своему ребенку. Но его единственным ребенком был сейчас этот дрожащий, ненормальный мальчик, который мог бы быть совершенно замечательным, если бы волки не разорвали его почти что на куски.

Он ненавидел волков.

Рантцау уговорил его в тот раз, девять месяцев назад; это казалось вечностью. В Копенгагене тоже существуют болезни, сказал он тогда. Так оно и было. Но все не так-то просто. Наивным он не был. И если он поехал в Копенгаген, то не для того, чтобы сделаться врачом для бедных в районе Нёрребро и пускать кровь в датских трущобах. Или дворцовому ребенку. Он понимал, что это означало.

То, что он не покинул экспедицию в Альтоне. Не сбежал в Ост-Индию. Это было своего рода ответственностью. И он был почти уверен, что принял ошибочное решение.

Если это вообще было решением.

Или дело было в том, что он сам не решился остановить карету в Альтоне, не решился сойти и тем самым не решился остаться в своей прежней жизни: а просто продолжил путь, в новую жизнь. Просто продолжил путь и, на самом деле, никогда не решался, а просто продолжил путь.

Они сошли на берег в Корсёре и сквозь метель продолжали путь к Копенгагену.

Король и Струэнсе были в карете одни.

Кристиан спал. Он улегся без парика, положив голову Струэнсе на колени, завернувшись в одеяло, и пока они, сквозь датскую метель, медленно ехали на северо-восток, Струэнсе сидел совершенно неподвижно и думал о том, что святым является то, что это святым делает, поглаживая Кристиана рукой по волосам. Поездка по Европе должна была скоро подойти к концу, и должно было начаться нечто совсем другое, о чем он ничего не знал, и о чем ничего знать не хотел.

Кристиан спал. Он тихонько поскуливал, но эти звуки невозможно было истолковать: ему словно бы снилось что-то приятное или ужасное; было непонятно. Возможно, ему снилось воссоединение влюбленных.

Часть 3

ЛЮБЯЩИЕ

Глава 7

Учитель верховой езды

1

14 января 1769 года королевская свита прибыла, наконец, обратно в Копенгаген.

За три километра до городских ворот разбитые и запачканные глиной экипажи остановились и были заменены; новые экипажи уже стояли наготове, с шелковыми пледами вместо одеял, и королева, наконец, заняла место в карете своего супруга — Кристиана VII.

Один на один. Они внимательно вглядывались друг в друга, словно пытаясь усмотреть перемены, на которые надеялись или которых опасались.

К тому моменту, когда процессия тронулась, уже успело стемнеть, было очень холодно, и торжественный въезд происходил через Западные ворота — Вестерпорт. Там была выставлена сотня солдат с факелами в руках. Гвардия прошла торжественным маршем, но без музыки.

Шестнадцать карет подъехали к дворцовым воротам. Во дворе выстроились придворные. Они долго ждали в темноте и холоде, и настроение было мрачным.

Во время торжественной встречи Струэнсе и королеву забыли представить друг другу.

При свете факелов и под леденящим дождем со снегом началась церемония приветствия короля. Тот же, когда кареты остановились, подозвал к себе Струэнсе, шедшего сбоку, позади королевской четы. Последним в ряду ожидавших — торжественно встречавшего комитета — стоял Гульберг. Он, не отрывая взгляда, смотрел на короля и его лейб-медика.

Пристально рассматривали их и многие другие.

Поднимаясь по лестнице, Струэнсе спросил короля:

— Кто был тот человек, который так зло смотрел?

— Гульберг.

— Кто он такой?

Король помедлил с ответом, пошел дальше, потом обернулся и с абсолютно неожиданной ненавистью прошипел:

— Он знает! ЗНАЕТ!!! где находится Катрин!

Струэнсе не понял.

— Злой! — продолжал Кристиан с той же ненавистью в голосе. — Злой!!! и незначительный!!!

— Зато его взгляд был довольно многозначительным, — заметил Струэнсе.

2

В карете, наедине с королем, маленькая англичанка не произнесла ни слова.

Она не знала, ненавидела ли она мысль об этом воссоединении или же мечтала о нем. Мечтала она, возможно, не о Кристиане. Кое о чем другом. О переменах.

Она начала понимать, что у нее есть тело.

Раньше ее тело было чем-то, что придворные дамы, тактично опустив глаза, помогали ей прикрывать, и что она потом, под прикрытием этой брони, водила повсюду на глазах у двора: словно маленький военный корабль. Сперва ей казалось, что она состоит только из этой брони. Ее неотъемлемым свойством была броня королевы. Наделенная этой ролью, она была маленьким бронированным корабликом, озираемым этими поразительными датчанами, которые так отвратительно говорили на ее языке, и чья личная гигиена была столь омерзительной. Они все были пыльными и неприятно пахли плохими духами и старой пудрой.

Потом она открыла для себя свое тело.

После рождения ребенка у нее вошло в привычку, когда придворные дамы вечером уходили, снимать ночной туалет и лежать под ледяными простынями в бесстыдной наготе. При этом она ощупывала свое тело; не из плотских побуждений, нет, это не было развратом, думала она, это делалось для того, чтобы потихоньку распознавать и изучать тело, которое в тот момент лежало свободным от придворных платьев и пудры.

Только ее кожа.

Ее тело начинало ей нравится. Она все больше ощущала его как свое. После того, как ребенок родился, и грудь уменьшилась до своего настоящего размера, ее тело стало ей нравиться. Ей нравилась ее кожа. Ей нравились живот и бедра, и она могла часами лежать и думать: это действительно мое тело.

К нему приятно прикасаться.

За время путешествия короля по Европе она пополнела, и при этом ей стало казаться, что она врастает в свое тело. Она уже чувствовала, что на нее смотрят не только как на королеву, но и как на нечто иное. Ведь наивной она не была. Она знала, что в сочетании ее нагого, под всей этой амуницией, тела с ее титулом, существовало нечто, создававшее вокруг нее некое невидимое поле излучения, состоявшее из половой принадлежности, вожделения и смерти.

Королева ведь была запретной, и при том была женщиной. Поэтому она инстинктивно чувствовала, что мужчины смотрят прямо сквозь ее одежды и видят то тело, которое ей теперь нравилось. Она была уверена, что они мечтают вонзиться в нее, и что привлекает их в этом смерть.

Там находилось запретное. Оно сияло прямо сквозь броню. Она была самой, что ни на есть, запретной и знала, что они просто не могут устоять перед окружавшей ее сексуальной зоной.

Это — самое что ни на есть запретное, это — обнаженная женщина, и это — королева, а следовательно, и смерть. Человек, возжелавший королеву, соприкасался со смертью. Она была запретной и желанной, а прикоснувшийся к самому запретному должен был умереть. Это их распаляло, ей это было известно. Она видела это по их взглядам. И когда она это осознала, все остальные словно бы тоже стали вовлекаться все сильнее в некое безмолвное, интенсивное поле излучения.

Она много об этом думала. Это преисполняло ее каким-то своеобразным восторгом; она была Священным Граалем, и завоевание этого священного грааля должно было принести им величайшее наслаждение и — смерть.

Она это видела. Ее пол все время присутствовал в их сознании. У них он вызывал какой-то зуд. Для них это было мукой. Она представляла себе, как они все время думают о ней, предаваясь блуду со своими любовницами и шлюхами, как они, прикрывая глаза, представляют себе, что вонзаются не в шлюху или жену, а в строжайше запретное тело королевы; и это преисполняло ее сильнейшим чувством власти.

Она пребывала в их телах как сознание того, что это тело — смерть. И Грааль.

Она была, словно зуд в половом члене двора. И они не могли до нее добраться. Ее половая принадлежность, смерть и зуд. И они не могли освободиться от этой одержимости, как бы они ни пытались обрести свободу в блуде, как бы ни пытались освобождаться от зуда со своими женщинами. Одна лишь она была недостижимой, и только она соединяла в себе блуд и смерть.

Это была своего рода власть.

Но иногда она думала: я люблю свое тело. И знаю, что я — словно зуд в половом члене двора. Но разве не могу я тоже воспользоваться своим телом свободно и ощутить смерть в близости со своей собственной плотью, и сама получить от своего тела наслаждение. И иногда, по ночам, лежа обнаженной, она ласкала себя, и наслаждение горячей волной прокатывалось по телу, которое ей теперь все больше нравилось.

И, к своему удивлению, она не чувствовала никакого стыда, только что она — живой человек.

3

А Кристиан, ее худенький супруг, который с ней не разговаривает, кто же он тогда такой? Неужели он не чувствует этого зуда?

Он оставался ко всему этому безучастным. И она пыталась понять, кто же он такой.

В апреле королева присутствовала в Придворном театре на представлении по пьесе Вольтера «Заира».

Господин Вольтер прислал эту пьесу королю с персональным приветствием, и король пожелал сам выступить в одной из ролей. И он выучил свою роль.

В сопроводительном письме господин Вольтер намекал, что в пьесе существовало тайное послание, ключ к деяниям, которые высокочтимому королю Дании, свету Скандинавии и спасителю угнетенных предстояло совершить в самое ближайшее время.

Многократно прочитав пьесу, король объявил, что желает сыграть роль Султана.

Он был отнюдь не плохим актером.

Он произносил свои реплики медленно, со странными ударениями, которые придавали стихам неожиданную остроту. Его поразительные паузы создавали определенное напряжение, будто бы он внезапно улавливал некий смысл и останавливался, словно сдерживая шаг. И Каролина Матильда, видя его на сцене, сама того не желая, испытывала к своему супругу странное влечение.

На театральной сцене он был другим. Эти реплики казались более естественными, чем его собственная речь. Он словно бы впервые показывал себя.

Что знаю я теперь, на что глаза мои открылись,

как если не на то, что ложь и правда столь похожи

как будто капли две одной воды.

Сомненье! Да, сомненье! Все есть сомненье.

И лишь сомненье истину в себе несет.

С одной стороны, он выглядел в своем костюме комично. Это восточное одеяние! Этот тюрбан! И эта изогнутая сабля, казавшаяся слишком большой для его маленького и худощавого туловища! Но, тем не менее: он произносил свои монологи со странной убежденностью, как будто он сейчас, на этой сцене, перед всем двором создавал собственные реплики. Они рождались именно в это мгновение. Да, было такое впечатление, что этот безумный маленький мальчик, который прожил всю свою жизнь, произнося готовые реплики на подмостках двора, сейчас впервые заговорил не по сценарию. Только сейчас заговорил от себя.

Он словно бы создавал свои реплики именно в это мгновение, на театральной сцене.

Я преступленье совершил

со скипетром моим

и силу понапрасну растерял, когда его

нести пытался

Он играл свою роль сдержанно, но со страстью, и казалось, что остальные актеры просто-напросто парализованы его выступлением; они иногда напрочь забывали реплики и лишь застывали в своих позах, неотрывно глядя на короля. Откуда взялись эта подвластная Его Величеству ярость и эта убежденность, которые не были театром?

Я быть хочу один — в этом аду!

Я сам свой стыд в крови — в крови! —

Смыть должен.

Вот мой алтарь, алтарь отмщенья,

и я — его верховный жрец!

Аплодисменты после спектакля были долгими, но едва ли не испуганными. Она отметила, что немецкий лейб-медик, доктор Струэнсе, очень быстро прекратил аплодировать; возможно, не от недостатка восхищения, подумалось ей, а по какой-то другой причине.

Он наблюдал за Кристианом со странным любопытством, наклонившись вперед, как будто собираясь встать и подойти к королю, а на губах его словно бы застыл вопрос.

У нее возникла почти абсолютная уверенность в том, что этот новый фаворит, лейб-медик Струэнсе, является ее самым опасным врагом. И что его необходимо сокрушить.

4

С появлением этого нового врага безмолвие вокруг королевы словно бы постепенно намагничивалось.

Она была совершенно уверена. Что-то опасное должно было случиться, что-то произошло, что-то изменилось. Прежде мир был невыносимо скучным; была сплошная тоска, словно ее жизнь при дворе, в Копенгагене и Дании, походила на один из зимних дней, когда туман с Эресунда плотной и неподвижной пеленой нависал над водой, и она приказывала отвезти ее на берег, стояла на камнях и смотрела, как птицы покоятся на черной, неподвижной, похожей на ртуть, воде; и когда одна птица поднималась, била концами крыльев по водной поверхности и исчезала во влажном тумане, ей думалось, что эта вода — огромное море, и по другую его сторону находится Англия, и если бы я была птицей и имела крылья, но затем холод и тоска загоняли ее обратно.

Тогда ее жизнь стояла на одном месте и пахла смертью и водорослями. Теперь же она стояла на месте, но пахла смертью или жизнью; разница заключалась в том, что эта неподвижность казалась более опасной и преисполняла ее каким-то странным возбуждением.

Что это было? Неужели дело было в новом враге?

Доктор Струэнсе был не похож на остальных и являлся ее врагом. Он хотел ее уничтожить, в этом она была уверена. Он все время находился рядом с королем и имел над ним власть. Все отмечали власть доктора Струэнсе. Но всех, и ее тоже, смущало, что он, казалось, не стремился этой властью пользоваться. Властью он завладевал все большей и большей, это было очевидно. Но с каким-то спокойным нежеланием.

Чего он, на самом деле, добивался?

Он считался красивым мужчиной. Он был еще молод. Он был на голову выше всех придворных, был очень любезен и молчалив, и при дворе его звали Молчуном.

Но о чем же он умалчивает?

Как-то раз она сидела со своим вязаньем в розарии перед внутренним двором, и вдруг ее охватила такая ужасная печаль, что она была не в силах сдержаться. Вязанье упало ей на колени, она склонила голову и спрятала лицо в ладонях, совершенно не зная, что ей делать.

Она уже не впервые плакала в Копенгагене. Иногда ей казалось, что проведенное ею в Дании время было временем непрерывных слез. Но на этот раз она впервые плакала за пределами своей комнаты.

Она сидела в одиночестве, закрыв лицо руками, и не заметила, как появился Струэнсе. Он как-то вдруг оказался рядом. Он очень тихо и спокойно подошел к ней, вытащил обшитый кружевами носовой платок и протянул ей.

Значит, он подчеркнул, что увидел ее слезы. Какое бесстыдство, какое отсутствие такта.

Она, однако, приняла платок и вытерла слезы. Тогда он поклонился и отступил на шаг назад, словно собираясь уйти. Она сочла совершенно необходимым сделать ему выговор.

— Доктор Струэнсе, — сказала она. — Всем хочется толпиться вокруг короля. Но скоро толпиться будете только вы. Чего вы столь горячо желаете? Ради чего вы тут толпитесь?

Он лишь улыбнулся мимолетной насмешливой улыбкой, покачал головой, поклонился и ушел, не сказав ни слова.

Ни слова!

Больше всего ее разозлила его любезная неприступность.

Он, казалось, даже не взглянул сквозь одежды, как другие, на ее запретное тело. Если она была самым запретным, Священным Граалем, зудом в половом члене двора, почему же тогда он казался таким тихим, любезным и безразличным?

Иногда она думала: неужели его не манит даже зов черного, ртутного моря смерти?

5

В апреле настало лето.

Оно было ранним, зелень быстро распускалась, и гулять по Бернсторфскому парку было чудесно. Позади следовали придворные дамы, катившие коляску с ребенком. Сама она предпочитала идти в одиночестве, метров на десять впереди сопровождающих.

С тех пор, как у нее отобрали фру фон Плессен, она не хотела никого к себе приближать. Это было принципиальное решение.

12-го мая она встретила в парке Струэнсе.

Он остановился — он шел один — и почтительно поклонился, со своей легкой, любезной, возможно, ироничной улыбкой, которая ее раздражала и так сильно смущала.

Почему же и она, она тоже, остановилась? Потому что у нее было дело. Причина была в этом. У нее было совершенно законное и вполне определенное дело, и поэтому она остановилась и заговорила с ним.

Поэтому то, что она остановилась, было совершенно естественным.

— Доктор… Струэнсе, — сказала она. — Ведь это… Струэнсе… не так ли?

Он сделал вид, что не заметил ее легкой язвительности, и ответил только:

— Да, Ваше Величество?

— Речь идет о кровопускании кронпринцу. По Копенгагену ходит оспа, говорят, что вы специалист, но я боюсь, я не знаю, стоит ли нам решиться…

Он посмотрел на нее совершенно серьезно.

— В опасениях нет ничего дурного.

— Да???

Придворные дамы с коляской остановились на почтительном расстоянии и ждали.

— Я могу, — сказал он, — если Ваше Королевское Величество захочет и пожелает, сделать кровопускание. Полагаю, у меня большой опыт. Я занимался кровопусканием в Альтоне в течение многих лет.

— И вы… ученый… знаете все о кровопускании?

— Я, — ответил он с легкой улыбкой, — не писал диссертации о кровопускании. Я только применял его на практике. Нескольким тысячам детей. Моя диссертация была не об этом.

— А о чем?

— О риске при неверных движениях конечностей.

Он замолчал.

— И… какие конечности подвергаются особому риску?

Он не ответил. Какое странное напряжение в воздухе, она знала, что он утратил уверенность, это преисполнило ее своего рода торжеством, и теперь она могла продолжать.

— Король хорошо о вас отзывается, — сказала она.

Он отвесил легкий поклон.

— Когда король со мной разговаривает, он отзывается о вас хорошо, — уточнила она и сразу же пожалела об этом; зачем она это сказала? «Когда он со мной разговаривает». Он, конечно же, понял, что она имела в виду, но ведь это его не касалось.

Ответа не последовало.

— Но ведь я вас не знаю, — добавила она холодно.

— Нет. Меня никто не знает. В Копенгагене.

— Никто?

— Здесь — нет.

— А у вас есть другие интересы, кроме… здоровья короля?

Теперь он казался более заинтересованным, словно его неприступность дала трещину, и он впервые посмотрел на нее внимательным взглядом, как будто очнулся и увидел ее.

— Философия, — сказал он.

— Вот как. А еще?

— И верховая езда.

— А-а-а… — сказала она. — Ездить верхом я не умею.

— Ездить верхом… можно… научиться.

— Трудно?

— Да, — ответил он. — Но восхитительно.

Теперь, подумала она, эта короткая беседа слишком быстро сделалась чересчур интимной. Она знала, что он увидел запретное. Она была в этом совершенно уверена; внезапно она разозлилась на саму себя, на то, что ей пришлось добиваться этого. Он должен был увидеть сам. Без помощи. Как остальные.

Она двинулась дальше. Потом остановилась, обернулась и быстро спросила:

— Вы ведь чужой человек при дворе.

Это был не вопрос. Это была констатация. Это должно было определить его место.

И тогда он произнес как нечто совершенно естественное и само собой разумеющееся абсолютно справедливые слова:

— Да. Как и Вы, Ваше Величество.

И тут она уже не смогла удержаться.

— В таком случае, — быстро и равнодушно сказала она, — вам придется научить меня ездить верхом.

6

Граф Рантцау, который как-то раз, всего лишь год назад, высказал Гульбергу идею, что немецкий врач Струэнсе был бы подходящим лейб-медиком для короля, теперь не знал, что и думать.

Каким-то непостижимым образом он чувствовал, что ситуация вышла из-под контроля.

То ли все получилось хорошо. То ли он ошибся в своем друге и ученике Струэнсе. Тот все время находился возле короля, но казался удивительно пассивным. Такая близость с Его Величеством, но вокруг этой пары такая тишина. Говорили, что Струэнсе теперь вскрывает почту короля, отбирает важное и пишет тексты королевских декретов.

Что же это такое, как не намек на власть. И не только намек.

По этой причине он пригласил Струэнсе прогуляться по городу, чтобы разобраться в «деле кровопускания».

Он выразился именно так. Дело кровопускания было, как он полагал, правильной точкой соприкосновения для восстановления былой близости с другом.

Молчаливым человеком из Альтоны.

Они пошли по Копенгагену. Струэнсе, казалось, совершенно не волновали упадок и грязь, словно они были ему слишком хорошо известны, а Рантцау пришел в ужас.

— Эпидемия оспы может достичь двора, — сказал Рантцау. — Проникнуть туда… оставить нас беззащитными….

— Несмотря на датскую оборону, — сказал Струэнсе. — Несмотря на большие ассигнования на армию.

— Необходимо защитить кронпринца, — холодно возразил Рантцау, поскольку он не видел здесь повода для шуток.

— Я знаю, — быстро и, будто обороняясь, сказал Струэнсе. — Королева уже просила меня. Я этим займусь.

Рантцау чуть не онемел, но собрался с духом и сказал то, что нужно, нужным тоном.

— Королева? Уже? Отлично.

— Да, королева.

— Король будет обожать тебя до конца дней твоих, если кровопускание пройдет удачно. Он ведь тебя уже и так обожает. Это потрясающе. Он доверяет тебе.

Струэнсе не ответил.

— Каково вообще… состояние… короля? На самом деле?

— Неоднозначное, — сказал Струэнсе.

Больше он ничего не сказал. Именно так он и думал. Он полагал, что за эти месяцы, прошедшие после возвращения из Европы, сумел понять, что состояние короля было именно неоднозначным.

В Париже был пережит великий миг, когда Кристиан беседовал с французскими энциклопедистами. И в течение нескольких недель он думал, что король излечится; что душа этого маленького мальчика, конечно же, была тронута холодом, но что не все еще потеряно. В те недели Кристиан, казалось, пробудился от спячки и говорил о том, что его задачей было создание государства разума, что королевский двор был сумасшедшим домом, но что он целиком и полностью полагается на Струэнсе.

Он полагался целиком и полностью. Целиком и полностью. Это он постоянно повторял.

Но мотивы этой преданности были весьма загадочными или — угрожающими. Струэнсе должен был стать его «тростью», сказал он; словно бы он снова сделался ребенком, отнял палку у своего жуткого надзирателя и теперь вручал ее в руки новому вассалу.

Струэнсе сказал, что не хочет быть «тростью», а тем более мечом или мстителем. Государство разума нельзя было строить на мести. И они вместе, словно молитву, раз за разом перечитывали письмо, написанное Вольтером Кристиану и сказанное о нем.

Свет. Разум. Но Струэнсе, вместе с тем, знал, что эти свет и разум находятся в руках мальчика, несущего в своей душе мрак, словно огромный черный факел.

Как же из этого сможет родиться свет?

Тем не менее, в образе «трости» было нечто, привлекавшее Струэнсе помимо его желания. Необходима ли «трость» для перемен? Вольтер как-то сказал нечто, крепко запавшее ему в душу; о необходимости — или он сказал: долге? — протиснуться в щель, которая может внезапно образоваться в истории. А он всегда мечтал о том, что перемены окажутся возможными, но полагал, что сам он, неприметный немецкий врач из Альтоны, был лишь скромным ремесленником этой жизни, и его задачей было ножом соскабливать со всех этих людей существовавшую в жизни грязь. При этом ему мыслился не «скальпель»; тот был слишком острым и устрашающим и казался связанным со вскрытиями, когда он анатомировал самоубийц или казненных. Нет, ему представлялся простой нож ремесленника. Вырезать чистое дерево жизни. Как ремесленник.

Скрести ножом ремесленника. Соскребать грязь жизни. Чтобы поверхность дерева становилась чистой, с прожилками-венами, и живой.

Но переданное Дидро послание Вольтера подразумевало нечто иное.

Он не сказал — долг. Но имел в виду именно это. И Струэнсе мог, просыпаясь по ночам в своей комнате, в этом леденяще холодном, кошмарном дворце, неподвижно лежать, смотреть в потолок и внезапно приходить к мысли, что, быть может, это о нем, и это — миг, который никогда не повторится; но, если я окажусь в плену власти, я пропал и обречен на гибель, а я этого не хочу, и это заставляло его дышать чаще, словно в испуге, и он начинал думать, что это — ответственность, что это — невероятная ответственность, и что этот миг уже никогда не повторится. И мигом этим был Копенгаген.

Что именно ОН!!!

И он словно бы видел, как в истории открывается щель, и знал, что это — щель жизни, и что только он мог протиснуться в эту щель. Что это, возможно, возможно, было его долгом.

И его охватывал жуткий страх.

Ему не хотелось описывать Рантцау состояние короля. Это вдруг показалось чем-то нечистоплотным. Рантцау был нечистоплотен. Раньше он этого не замечал, ни в ашебергском парке, ни в те замечательные летние вечера в хижине Руссо, но сейчас он отчетливо ощущал эту нечистоплотность.

Он не хотел вводить его в курс дела.

— Неоднозначное? — спросил Рантцау.

— Он мечтает создать вокруг себя свет, — сказал Струэнсе. — И государство разума. И меня пугает, что я мог бы ему в этом помочь.

— Пугает? — спросил Рантцау.

— Да, я боюсь.

— Очень хорошо, — со странной интонацией в голосе сказал Рантцау. — Государство разума. Разум. А королева?

— Странная женщина.

— Только бы разум не оказался умерщвленным гидрой страсти, — легкомысленным тоном сказал Рантцау.

Здесь же следует упомянуть и о том, что произошло тремя днями раньше.

По прошествии времени Струэнсе боялся, что истолковал случившееся неверно. Но именно неоднозначность ситуации занимала его мысли в течение нескольких дней.

Возможно, именно из-за этого происшествия он и употребил при Рантцау слово «неоднозначное».

А произошло следующее.

Кристиан со Струэнсе находились вдвоем в рабочем кабинете короля. Собака, как обычно, сидела у короля на коленях, и тот одной рукой подписывал ряд документов, которые Струэнсе уже выправил по его просьбе.

Так между ними было договорено. Струэнсе писал все. Однако он настаивал на том, что это была чисто языковая обработка. Кристиан медленно и тщательно выводил свою подпись и все время бормотал про себя.

— Какую ярость это должно будет вызвать. Бернсторф. Гульберг. Гульберг! будет знать, где его место. Узнает, где его место!! Я сокрушу. Кабинет министров. Всё.

Струэнсе бдительно наблюдал за ним, но ничего не говорил, поскольку ему были хорошо известны маниакальные тирады короля о разрушении, птице Фениксе и очистке храма.

— Разрушить! Все без остатка!!! Не правда ли, Струэнсе, я мыслю верно, не правда ли!!!

Струэнсе на это тихо и спокойно сказал:

— Да, Ваше Величество. С этим пропащим государством что-то необходимо делать.

— Свет! Из Скандинавии!

Он поцеловал собаку, что часто вызывало у Струэнсе отвращение, и продолжал:

— Храм будет очищен! Полное разрушение!!! Вы согласны, не так ли!!!

Пока все было хорошо знакомо. Струэнсе, который в какой-то момент почувствовал своего рода усталость от этой королевской вспышки, тихо и, по сути дела, про себя пробормотал:

— Ваше Величество, Вас иногда не совсем легко понять.

Он полагал, что это ускользнет от внимания короля. Но тот положил перо и посмотрел на Струэнсе взглядом, выражавшим глубокую печаль или страх, или желание заставить Струэнсе понять.

— Да, — сказал он. — У меня много лиц.

Струэнсе внимательно посмотрел на него, поскольку услышал новую для себя интонацию.

Потом Кристиан продолжил:

— Но, доктор Струэнсе, в государстве разума, которое вы хотите создать, есть, быть может, место только людям цельным?

И через некоторое время добавил:

— Но тогда есть ли там место для меня?

7

Они, казалось, ждали.

Королева, после встречи со Струэнсе в парке, испытывала странную ярость; она четко определила это как ярость.

Она лишилась покоя. Это была ярость.

Ночью она снова разделась донага и стала бурно себя ласкать. Наслаждение трижды захлестывало ее мощной волной, но на этот раз не принесло ей успокоения, а оставило после себя именно ярость.

Я начинаю терять контроль, подумала она. Я должна вновь добиться контроля.

Я должна вновь добиться контроля.

Кристиан, Каролина Матильда, Струэнсе. Эти трое.

Они, казалось, присматривались друг к другу с любопытством и недоверием. Королевский двор к ним тоже присматривался. Они присматривались ко двору. Все, казалось, ждали.

Иногда к ним присматривались и извне. Поздней осенью было написано письмо, которое в какой-то степени предвещает то, чему суждено было произойти. Зоркий наблюдатель, шведский кронпринц Густав, впоследствии король Густав III, совершал в тот год поездку в Париж и сделал краткую остановку в Копенгагене. Он кое-что подметил. Что-то, что, возможно, еще и не произошло, но чему, возможно, предстояло случиться.

В нескольких своих письмах он сообщает матери о ситуации при датском дворе.

Он недоволен датским двором, находит дворец безвкусным. Золото, золото, всюду золото, покрытое золотом. Никакого стиля. Их парады жалки. Солдаты идут не в ногу, поворачиваются медленно и нечетко. Разврат и безнравственность при дворе «даже хуже, чем у нас». Дания едва ли может представлять для Швеции военную угрозу — такова его оценка.

Плохой вкус и медленные повороты.

Главное его внимание привлекают, однако, королевская чета и Струэнсе.

«Но самым странным из всего являются хозяин дворца и все, что его окружает. У него хорошая фигура, но он такой маленький и худощавый, что его можно с легкостью принять за тринадцатилетнего ребенка или за девочку, переодетую мужчиной. Мадам Дюлондель[18] в мужской одежде была бы на него очень похожа, и я полагаю, что король совсем не на много крупнее нее.

То, что делает его совсем непохожим на короля, так это то, что он не носит никаких орденов, и мало того, что он уклоняется от ношения Серафимского[19] ордена, так он не носит даже орденскую звезду. Он очень походит на нашу шведскую кронпринцессу и говорит, как она, с той разницей, что он говорит больше. Он кажется робким и, сказав что-нибудь, поправляется в точности, как она, и, похоже, боится, что сказал какую-то глупость. Его походка несколько отличается от обычной, под ним словно бы подкашиваются ноги.

Королева же — нечто совсем иное. Она производит впечатление предприимчивой, сильной и крепкой. Она держит себя очень непринужденно и раскованно. Говорит оживленно и остроумно, и очень быстро. Она ни красива, ни дурна; роста такого же, как и большинство людей, но полноватая, хотя и не толстая, всегда одета в костюм для верховой езды, в сапогах, и все дамы ее свиты вынуждены одеваться так же, как и она, в результате чего в театре, да и повсюду, дам из ее окружения всегда можно отличить от других».

Он также внимательно понаблюдал и за Струэнсе. За столом тот сидел напротив королевы. Он «косился» на королеву таким образом, что это не понравилось шведскому кронпринцу. «Но самое странное то, что Струэнсе сделался хозяином дворца, и что он управляет даже королем. Недовольство этим невероятно велико и, похоже, с каждым днем нарастает. Если бы у этой нации было столько же сил, сколько на данный момент существует недовольства, дело могло бы принять серьезный оборот».

Дело происходит осенью. Шведский кронпринц, впоследствии король Густав III — он унаследует трон в тот же год, но позднее — полагает, что кое-что подметил.

И кое-что действительно произошло.

Глава 8

Живой человек

1

Гульбергу часто казалось, что он видит историю, как реку, которая, неумолимо расширяясь, течет к морю и там соединяется с большой водой, представлявшейся ему прообразом Вечности.

Перемещения этих вод были волей Господней. Сам он — лишь неприметным наблюдателем на берегу.

Это, по всей видимости, отводило ему не такое уж большое место в историческом процессе. Но в то же время он думал, что этот маленький неприметный наблюдатель, Гульберг, то есть он сам, со своими ясными, холодными голубыми глазами, благодаря своей незначительности, выносливости и своим зорким, никогда не мигающим глазам, был наделен некой ролью. Он был не только наблюдателем неумолимой власти Господней, но и толкователем водоворотов. Река эта по своему характеру была непостижимой. Но кое-кому было дано видеть подводные течения, овладевать логикой непостижимого и проникать в тайны Господней воли.

Именно поэтому он, на всякий случай, и организовал себе осведомителей.

После свидания со вдовствующей королевой в Дворцовой церкви, он понял, в чем заключается его задача. Не только в роли толкователя. Ведь толкование должно иметь какое-то направление. Его задачей было любить ее маленького сына, этого маленького уродца; и через любовь к нему, самому ничтожному, Господня воля, в конце концов, воплотится в Дании.

Но Господня воля заключалась, прежде всего, в том, чтобы выжечь всю грязь и спалить просветительские мысли в великом Господнем огне.

Свидание в Дворцовой церкви имело очень большое значение. Но он не сделался каким-то нанятым подручным. Эта задача, это призвание не были результатом жажды вознаграждения. Его нельзя было купить. Он хотел сказать это вдовствующей королеве во время свидания в церкви, но так и не смог. Слово «вознаграждение» его обидело. Она не понимала, что его нельзя купить. Он не стремился к получению титулов, вознаграждений, власти; он хотел оставаться неприметным человеком, чьей задачей было истолкование великих и непостижимых вод Господних.

Развитие ситуации вызывало у него большое беспокойство. Связано это было с тем, что он полагал, будто Струэнсе тоже нельзя было купить. Если на самом деле купить его было можно, то Гульберг пока еще не знал чем. Возможно, купить его было нельзя. Возможно, это большое дерево следовало валить иначе; но тогда ему необходимо было раскусить Струэнсе, понять, где у него уязвимое место.

Струэнсе был парвеню и в этом отношении походил на самого Гульберга. Они оба были маленькими кустиками среди больших, поднявшихся высоко деревьев. Эти образы он обожал. Кустик, дерево, поваленный лес. И финальный триумф. Иногда он мог ненавидеть Струэнсе с любовью, почти с сочувствием, быть может, с нежностью. Но он знал, что его задача заключается в том, чтобы его раскусить.

Он боялся, что Струэнсе не был обычным интеллектуалом. Но он догадывался, где находится его уязвимое место. Только Гульберг, стоящий на берегу реки, понял это. Как не парадоксально, но слабость Струэнсе состояла в том, что он не жаждал власти. Что его лицемерный идеализм был искренним. Возможно, Струэнсе не хотел давать власти захватить себя, сделать себя продажным. Возможно, он уклонялся от большой игры. Возможно, он был абсолютно чистым человеком, но служившим злу. Возможно, он питал наивную надежду, что чистота реальна. Возможно, он не хотел мараться о власть. Возможно, ему удастся противостоять грязи власти, не убивать, не уничтожать, не играть в большую игру власти. Суметь остаться чистым.

И что именно поэтому Струэнсе был обречен на гибель.

2

Гульберг следил за большой поездкой по Европе на расстоянии, почти день за днем, благодаря своим информаторам. Никак не меняясь в лице, он читал письма об этом сумасшедшем расточительстве. Тем не менее, он совершенно не волновался, пока не пришли первые письма из Парижа.

Тогда он понял, что появилась новая угроза.

Кто мог это предвидеть. Предвидеть мог Рантцау. Он рекомендовал Струэнсе и должен был знать. Сообщение о встрече короля с энциклопедистами переполнило чашу. Поэтому в июне он имел с графом Рантцау продолжительную беседу.

Она прошла в деловом тоне. Гульберг воспроизвел выдержки из curriculum vitae Рантцау, включая утверждения о его шпионаже в пользу русской императрицы и то, как важно было забыть об этом незначительном инциденте, учитывая невероятно жестокие наказания за государственную измену. Он кратко набросал условия игры. В некоторых вещах они сошлись: что Струэнсе был парвеню и что он смертельно опасен.

Рантцау, со своей стороны, в основном молчал или проявлял нервозность.

Гульберг получил подтверждение всему. Рантцау был человеком совершенно бесхарактерным.

Кроме того, у него большие долги.

Во время разговора Гульберг принуждал себя к величайшей сдержанности, чтобы его презрение оставалось незамеченным. Высокие, красивые деревья можно было покупать, и тогда они будут повалены.

А маленькие кустики — нет.

В мае ситуация стала непонятной и потому опасной. В июле ему пришлось особым образом отчитываться перед вдовствующей королевой.

Встречу они назначили в Придворном театре, где едва ли могли быть заподозрены в том, что их беседы в ее ложе носят конспиративный характер, и поэтому, благодаря высокой степени публичности, это место прекрасно подходило для ведения секретных разговоров.

Кроме того, оркестр настраивал инструменты.

Он быстро и подробно изложил основное. В мае маленькому кронпринцу было сделано кровопускание, которое прошло успешно. Это укрепило позиции Молчуна. Интрига заключается в том, что Хольк — в немилости, Рантцау — в милости, но бесхарактерный и неопасный человек. Бернсторфа осенью должны отправить в отставку. Струэнсе уже больше не протеже Рантцау и скоро завладеет всей властью. Поэтому Рантцау его ненавидит, но считает себя единственным и ближайшим другом Струэнсе. Бранд — в милости. Король, абсолютно бесконтрольно, механически подписывает декреты. Струэнсе на следующей неделе должны назначить конференц-советником с годовым жалованием в тысячу пятьсот риксдалеров. Послание, касающееся запрещения, или «прекращения» выдачи орденских знаков и вознаграждений, которое король подписал на прошлой неделе, было написано Молчуном. Ожидается поток «реформ».

— Откуда вы знаете? — спросила вдовствующая королева. — Струэнсе, вероятно, вам об этом не рассказывал.

— Но, быть может, Рантцау, — ответил Гульберг.

— Разве он не единственный друг Струэнсе?

— Струэнсе отказался дать распоряжение о списании его долгов, — кратко объяснил Гульберг.

— Интеллектуал с долгами столкнулся с просветителем, имеющим принципы, — задумчиво, словно про себя, сказала вдовствующая королева. — Трагедия для обоих.

Тогда Гульберг стал развивать свой анализ ситуации. То, что Струэнсе еще недавно называл «языковой обработкой» королевских декретов, является теперь неприкрытым осуществлением власти. Король подписывает все, что предлагает Струэнсе. Реформы текут рекой. Планы, которые вскоре реализуются, включают: неограниченную свободу печати, свободу вероисповедания, то, что таможенные сборы с Эресунда[20] пойдут теперь не двору, а государству; решение крестьянского вопроса и отмену крепостного права, отмену выплат не окупающим себя предприятиям, принадлежащим дворянству, реформу здравоохранения, а также длинный перечень мелочей, как, например, конфискацию церковных помещений на Амалиегаде и превращение их в детский приют.

— Детский приют для ублюдков, — с горечью вставила вдовствующая королева.

— А также, естественно, запрет на применение пыток при допросах.

— Этот пункт, — возразила вдовствующая королева, — будет, во всяком случае, определенно отменен, когда эту крысу поймают и обезвредят.

Тут музыканты закончили настраивать инструменты, и вдовствующая королева, наконец, шепотом спросила:

— А что думает о Струэнсе королева?

— О ней, — тоже шепотом ответил Гульберг, — никто ничего не знает. Но когда кто-нибудь что-то будет знать, мне станет об этом известно первому.

3

Она все чаще приказывала везти ее вдоль берега. Она выходила и в ожидании стояла возле самой воды. Запах был тот же — море и водоросли — и все же не тот. Сперва это была только тоска. Потом — сочетание желания и смерти. Потом — что-то другое.

Возможно, это было как-то связано со Струэнсе. Ей хотелось узнать, что это такое.

Она спросила, где он находится, и все разузнала; поэтому она перенесла свою послеобеденную прогулку к королевским конюшням, откуда доктор Струэнсе по вторникам и пятницам обычно совершал выезды верхом.

Он действительно был там. Поэтому-то она и отправилась туда без сопровождения придворных дам. Она отправилась туда, чтобы понять, что именно вызывает у нее ярость, и чтобы поставить его на место.

Он как раз седлал свою лошадь, и поскольку она решила поставить его на место и пребывала в ярости, она сразу перешла к делу.

— Доктор Струэнсе, — сказала она, — вы заняты верховой ездой, я не хочу вам мешать, вы ведь так заняты.

Он лишь растерянно поклонился, продолжая седлать лошадь, но ничего не сказал. Это было неслыханно. Малейшее знакомство с придворным этикетом говорило, что он обязан отвечать, и предписанным, почтительным образом; но он ведь был плебеем.

— Вы оскорбляете королеву Дании, — сказала она, — я к вам обращаюсь, а вы не отвечаете. Какая наглость.

— Я этого не хотел, — сказал он.

Он, казалось, даже не испугался.

— Вечно заняты, — добавила она. — Что вы, собственно говоря, делаете?

— Я работаю, — сказал он.

— И что же это за работа?

— Я нахожусь на службе у короля. Готовлю документы. Беседую. Иногда даю советы, если это угодно королю.

— Вы обещали давать мне уроки верховой езды, я позволила вам это обещать, и после этого у вас нет времени! нет времени! но берегитесь, вы можете впасть в немилость! НЕМИЛОСТЬ!!!

Тогда он перестал седлать лошадь, повернулся и только посмотрел на нее изумленно, а возможно, и с раздражением.

— Могу ли я спросить, — добавила она настолько вышедшим из-под контроля голосом, что в какое-то мгновение услышала это сама и преисполнилась стыда, — могу ли я спросить, так ли уж необходима эта РАБОТА, могу ли я об этом спросить? ведь могу!!! И что…

— Я должен ответить? — спросил он.

— Отвечайте, доктор Струэнсе.

Это произошло так внезапно. Она этого не ожидала. Он ответил ей с какой-то внезапной яростью, поразившей их обоих.

— Ваше Величество, при всем уважении, я действительно работаю, — сказал он, сдерживая гнев, — но не так много, как следовало бы. То, над чем мне следовало бы работать, требует времени, а у меня его нет, спать я тоже должен, меня не хватает, но никто не может сказать, что я не стараюсь. Я прекрасно знаю, чего я не делаю, к сожалению, Ваше Величество, к сожалению; мне следовало бы работать над тем, чтобы привести эту проклятую Данию в порядок, работать над правами крестьян, а я этого не делаю; над тем, чтобы сократить королевский двор наполовину, как минимум! как минимум!!! этого я тоже не делаю; над тем, чтобы изменить законы и чтобы матерей незаконнорожденных детей не подвергали наказанию, НЕ ПОДВЕРГАЛИ НАКАЗАНИЮ!!! этого я не делаю, работать над тем, чтобы отменить эти лицемерные наказания за неверность, этого я тоже не делаю, глубокочтимая моя Королева, я не работаю! не работаю!!! над таким безумным множеством вещей, над которыми следовало бы, но я не могу, я долго могу продолжать примеры того, над чем я не работаю!!! я могу…

Внезапно он оборвал свою речь. Он знал, что зашел слишком далеко. На долгое время воцарилось молчание, потом он сказал:

— Я прошу прощения. Я прошу Вас… простить меня. За эту…

— Да?

— Непростительную оплошность.

Она вдруг почувствовала себя совершенно спокойной. Ее ярость исчезла, не потому, что она поставила его на место, не потому, что ее саму поставили на место; нет, просто ярости больше не было.

— Какая красивая лошадь, — сказала она.

Да, лошади были прекрасные. Как замечательно, должно быть, работать среди этих прекрасных животных. Их кожа, их ноздри, их глаза, так тихо и спокойно ее разглядывающие.

Она подошла к лошади, погладила ее круп.

— Какое красивое животное. Как вы думаете, лошади любят свои тела?

Он не ответил. Она продолжала гладить: шея, грива, голова. Лошадь стояла неподвижно и ждала. Королева не повернулась к Струэнсе, а только тихо произнесла:

— Вы меня презираете?

— Я не понимаю, — сказал он.

— Вы думаете: юная красивая девушка, семнадцать лет, глупая, совсем не видела мира, ничего не понимает. Красивое животное. Ведь так?

Он только покачал головой.

— Нет.

— А какая же я тогда?

Он начал медленно чистить лошадь, потом остановился.

— Живая.

— Что вы хотите сказать?

— Живой человек.

— Так вы это увидели?

— Да. Я это увидел.

— Как хорошо, — сказала она очень тихо. — Как… хорошо. В Копенгагене не так уж много живых людей.

Он посмотрел на нее.

— Этого Ваше Величество знать не может. За пределами двора тоже существует мир.

Она подумала: это правда, но подумать только, что он смеет говорить это. Быть может, он увидел что-то еще, кроме бронированного военного корабля или тела. Он видит что-то другое, и он смелый. Но он это говорит, потому что видит во мне маленькую девочку, или он это говорит, потому что это правда?

— Я понимаю, — сказала она. — Вы думаете, что она совсем не видела мира. Не так ли? Ведь так вы считаете? Семнадцать лет, никогда не жила за пределами двора? Ничего не видела?

— Дело не в годах, — сказал он тогда. — Некоторые доживают до ста лет и все равно ничего не видят.

Она посмотрела на него в упор и впервые почувствовала, что не боится, не ощущает ярости, а лишь спокойствие и любопытство.

— Это ничего, что вы рассердились, — сказала она. — Так прекрасно видеть кого-то, кто… горит. Кто живой. Я такого прежде не видела. Это было замечательно. Теперь вы можете отправляться в путь, доктор Струэнсе.

4

Кабинет, в виде исключения, собрался в полном составе, когда король изволил сообщить, что доктор медицины И. Ф. Струэнсе назначается королевским докладчиком и ему присваивается титул конференцсоветника.

Этого ждали. Никто и бровью не повел.

Далее он сообщил, что не видит необходимости в каких-либо еще заседаниях Кабинета до конца сентября, и что королевские декреты, которые он за это время подпишет, утверждения Кабинетом не потребуют.

Воцарилась леденящая, парализующая тишина. Этого никто не ожидал. Что же это означало на практике?

— Одновременно с этим я хочу всемилостивейше сообщить, — сказал в заключение король, — что сегодня соблаговолил назначить свою собаку Витрия государственным советником, и отныне с ней следует обращаться с подобающим данному титулу почтением.

Тишина длилась очень долго.

Потом король, не говоря ни слова, поднялся, все последовали его примеру, и зал опустел.

В коридоре перед залом на несколько минут стали образовываться маленькие группки, которые тут же расходились. За это короткое время Гульберг, однако, успел обменяться несколькими словами с гофмаршалом графом Хольком и министром иностранных дел графом Бернсторфом.

— Страна, — сказал он, — стоит на пороге самого ужасного за всю свою историю кризиса. Встречаемся вечером у вдовствующей королевы, в девять часов.

Ситуация была странной. Гульберг, казалось бы, пренебрег титулами и нарушил этикет. Но ни одного из этих двоих это не задело. И потом он, как ему позднее подумалось, «безо всякой необходимости», добавил:

— Строжайшая секретность.

На следующий день на утренней встрече присутствовали только трое.

На ней был король Кристиан VII, его собака — только что назначенный государственный советник шнауцер Витрий, лежавший и спавший на ногах короля, а также Струэнсе.

Струэнсе документ за документом передавал королю, который, однако, через некоторое время движением руки показал, что желает сделать в работе перерыв.

Король упорно смотрел в стол, он не барабанил пальцами, у него не было никаких конвульсий, но на его лице, казалось, лежала печать такой великой скорби, что Струэнсе в какой-то момент испугался.

Или, может быть, это было несказуемое одиночество?

Потом король, не поднимая взгляда, голосом, свидетельствовавшим об абсолютном спокойствии и большой концентрации, сказал:

— Королева страдает меланхолией. Она одинока, она — чужая в этой стране. Я обнаружил, что не могу облегчить эту меланхолию. Вы должны снять эту ношу с моих плеч. Вы должны взять королеву на себя.

После недолгой паузы Струэнсе сказал:

— Мое единственное желание — чтобы из отношений между супругами ушла напряженность.

На это король лишь повторил:

— Вы должны снять эту ношу с моих плеч.

Струэнсе уставился на лежащие перед ним бумаги. Кристиан не подымал глаз. Собака крепко спала на его ногах.

5

Он никак не мог в ней разобраться.

Струэнсе видел ее в Альтоне, во время остановки перед прибытием в Копенгаген, и едва ли он тогда ее разглядел. Было совершенно очевидно, что тогда она была ребенком, и ребенком испуганным.

Он возмутился. С людьми нельзя было так обращаться. Но тогда он ее не разглядел.

Потом он ее разглядел. Он вдруг понял, что она таит в себе огромную опасность. Все говорили о ней как о «прелестной» и «очаровательной», но ведь именно это и требовалось говорить о королевах. Это ничего не означало. Все исходили из того, что она была безвольной и очаровательной, и что жизнь ее сделается адом, хотя и рангом выше, чем у жен бюргеров, и просто как на другой планете по сравнению с женами из народа. Но что-то в ней заставляло его думать, что маленькую англичанку недооценивают.

У нее была потрясающая кожа. У нее были очень красивые руки. Однажды он поймал себя на том, что представляет себе, как ее рука смыкается вокруг его члена.

Ее желание научиться верховой езде было обескураживающим.

Она почти всегда обескураживала его, в те немногие разы, когда они встречались. Ему казалось, что он видит, как она вырастает, но не знал, к чему это приведет.

Организовать первый урок верховой езды было несложно. Но когда условленный час настал, она прибыла одетой в мужской костюм; ни одна женщина из королевского дома никогда не ездила на лошади по-мужски, то есть верхом.

Это считалось непристойным. Тем не менее, она пришла одетой в мужской костюм для верховой езды.

Он оставил это без комментариев.

Он мягко взял ее за руку и подвел ее к лошади для первого урока.

— Первое правило, — сказал он, — осторожность.

— А второе?

— Смелость.

— Второе мне нравится больше, — сказала она на это.

Лошадь была тщательно подобранной и очень спокойной. Они катались в Бернсторфском парке час.

Лошадь шла очень спокойным шагом. Все получалось очень хорошо.

Она ехала верхом, впервые в жизни.

Открытые поля. Заросли деревьев.

Струэнсе ехал рядом с ней. Они разговаривали о животных.

Как животные передвигаются, умеют ли животные мечтать, существует ли у них представление о собственной жизни. Присуще ли их любви нечто особенное.

Могут ли они сами ощущать свои тела, как они относятся к людям, о чем может мечтать лошадь.

Королева сказала, что в ее представлении лошади отличаются от других животных. Что они рождаются неказистыми, с чересчур длинными ногами, но что они очень быстро начинают осознанно относиться к своей жизни, к своему телу, и мечтать; что они могут испытывать страх или любовь, что у них есть тайны, которые можно прочесть, если заглянуть им в глаза. Необходимо заглядывать им в глаза, тогда понимаешь, что лошади мечтают, когда спят, стоя, окруженные своими тайнами.

Он сказал:

— Я понимаю, что никогда в жизни не осмеливался заглянуть в мечту лошади.

И тогда королева засмеялась, впервые за свое почти трехгодичное пребывание в Копенгагене.

Уже на следующий день распространились слухи.

Проходя под сводами дворца, Струэнсе встретился с вдовствующей королевой; она его остановила.

Ее лицо было словно каменное. Строго говоря, у нее всегда было каменное лицо; но сейчас за этой маской чувствовалась ярость, делавшая ее почти устрашающей.

— Доктор Струэнсе, — сказала она, — мне сообщили, что королева ездила на лошади в мужском костюме, и к тому же верхом. Это верно?

— Верно, — сказал он.

— Это нарушение этикета и это непристойно.

— В Париже, — ответил он, — дамы всегда так ездят. В континентальной Европе это не считается непристойностью. В Париже это…

— В Париже, — быстро возразила она, — полно безнравственности. Нам незачем импортировать все это в Данию.

Он отвесил поклон, но не ответил.

— Только еще один вопрос, доктор Струэнсе, об этих континентальных… мыслях.

Он слегка поклонился.

— В чем заключается конечная цель этих… просветителей? Я просто… интересуюсь?

Он стал тщательно подбирать слова.

— Создать на земле небо, — сказал он, чуть заметно улыбнувшись.

— А что тогда произойдет… с настоящим… небом? Я имею в виду небеса Господни.

Он с той же мягкой улыбкой ответил:

— Тогда оно сделается… по их мнению… не столь необходимым.

Вдовствующая королева очень спокойно произнесла:

— Я понимаю. Именно поэтому этих богохульников и необходимо уничтожить.

Потом она развернулась и ушла.

Струэнсе долго стоял, не двигаясь и глядя ей вслед. Он думал: «Вообще-то я совсем не сильный человек. Я могу ощущать леденящий приступ боязни, когда ко мне обращается старая женщина. Если в истории виднеется щель и в нее следует протиснуться, — правильно ли, чтобы эту задачу брал на себя человек, способный ощущать страх перед старой женщиной?»

Потом он подумал: «Противники начинают проявляться. Не только эта старая женщина. Дворянство. Гульберг. Их много. Круг противников скоро очень отчетливо обозначится.

Тех, кто „против“, я, пожалуй, могу выделить. Но, кто же, „за“»?

Глава 9

Хижина Руссо

1

Все труднее понять, что происходит.

Конус света, кажется, сужается вокруг нескольких стоящих на сцене актеров. Однако они пока стоят, отвернувшись друг от друга.

Совсем скоро они будут готовы подать реплику. Их лица еще не видны. Тишина.

Когда Кристиан как-то вечером, уже не в первый раз, начал рассказывать Струэнсе о своих ночных кошмарах, связанных с мучительной смертью сержанта Мёрля, и запутался в деталях, тот неожиданно принялся расхаживать по комнате и гневно велел ему прекратить.

Кристиан изумился. Пока еще был Ревердиль, до того, как его выслали в качестве наказания, ему можно было об этом говорить. Струэнсе же, похоже, потерял самообладание. Кристиан спросил, почему. Струэнсе сказал:

— Ваше Величество не понимает. И никогда не давали себе труда понять. Хотя мы уже так давно знаем друг друга. Но я отнюдь не сильный человек. Я испытываю страх перед болью. Я не хочу думать о боли. Меня легко напугать. Дело обстоит именно так, о чем Ваше Величество знали бы, прояви Ваше Величество интерес.

Кристиан с удивлением наблюдал за Струэнсе во время его вспышки и потом сказал:

— Я тоже боюсь смерти.

— Я не боюсь смерти!!! — нетерпеливо сказал Струэнес. — Только боли. Только боли!!!

Существует рисунок, сделанный в конце лета 1770 года, изображающий негритенка и принадлежащий руке Кристиана.

Вообще-то он рисовал очень редко, но сохранившиеся рисунки выполнены с большим талантом. Этот рисунок изображает Моранти — негритенка-пажа, которого Кристиану подарили для облегчения его меланхолии и «чтобы ему было, с кем играть».

Никому не следовало так выражаться. Меланхолия была подходящим словом, а не приятелем для игр. Но Бранд, которому пришла в голову эта идея, выражается именно так: приятель для игр для Его Величества. Вокруг короля распространилась атмосфера глухого отчаяния. Найти приятеля для игр среди придворных было трудно. Король, казалось, концентрировал отпущенную ему на день энергию на том часе, когда он подписывал документы и деловые письма, которые ему предлагал Струэнсе; но как только они расставались, на него нападала апатия, и он погружался в свое бормотание. Бранд устал от общества короля и купил ему в качестве игрушки пажа-негритенка. Когда он запросил разрешение, Струэнсе лишь с неодобрением покачал головой, но согласился.

Положение Струэнсе при дворе было теперь столь очевидным, что его согласие требовалось и для покупки негров-рабов.

Усталость его была вполне объяснимой, заявил Бранд, поскольку развлечение Его Величества не могло считаться входящим в непосредственные задачи директора театра. На самом же деле Бранд был обессилен и взбешен. Общение с Его Величеством становилось все более однообразным, поскольку тот часто целыми днями сидел на стуле, размахивал руками, бормотал про себя или тупо смотрел в стену. Король, кроме того, имел привычку ставить стул возле стены, повернув его таким образом, чтобы не видеть ничего вокруг.

Что было делать Бранду? Разговаривать трудно. Он ведь не мог становиться между стулом и стеной, объяснял он Струэнсе.

— Делайте, что хотите, — сказал Струэнсе. — Все равно это сумасшедший дом.

Негритенка-пажа назвали Моранти.

Моранти суждено было сыграть определенную роль в дальнейших событиях, также, как и в одном дипломатическом донесении.

Позднее, той же осенью, когда ситуация обострилась, и тревожные сведения о власти Струэнсе достигли иностранных держав, французский посланник попросил аудиенции у короля. Но когда посол прибыл, в комнате оказался только Струэнсе, который объявил, что король Кристиан VII нездоров, но что он хотел бы заверить посланника французского правительства в своем почтении и преданности.

— Доктор Струэнсе… — начал было французский посланник, но Струэнсе его немедленно поправил.

— Конференц-советник.

Атмосфера была напряженной и враждебной, но благопристойной.

— … до нас дошли слухи о почти… революционных планах датского монарха. Интересно. Интересно. Мы ведь хорошо знакомы с подобными настроениями в Париже. И относимся к ним критически. Как вам, наверное, известно. Мы хотели бы, со всем уважением, удостовериться в том, что темные… революционные… силы по недоразумению! по недоразумению! не вырываются на волю. У вас. И в Европе. И что зараза просвещения… да, именно так я, пожалуй, и хотел бы выразиться, зараза! не распространяется. И поскольку мы знаем, что юный монарх к вам прислушивается, мы хотели бы…

Вопреки этикету, Струэнсе не предложил французскому посланнику сесть; оба они стояли друг против друга, на расстоянии около пяти локтей.

— В Париже боятся? — спросил Струэнсе с легкой иронией в голосе. — Боятся этой маленькой, незначительной страны Дании? Вы это хотите сказать?

— Возможно, нам просто хотелось бы знать, что происходит.

— То, что происходит, — дело Дании.

— Которое не касается…?

— Вот именно.

Посланник посмотрел на Струэнсе ледяным взором и запальчиво, словно бы на мгновение утратив самообладание, произнес:

— Просветителям, к каковым относитесь и вы, доктор Струэнсе, не пристало быть дерзкими!

— Мы просто реалисты.

— Но если королевская власть в опасности…

— Она не в опасности.

— Мы слышали иное.

— Тогда перестаньте слушать.

Внезапно с дворцового двора послышались дикие крики. Струэнсе вздрогнул и подошел к окну. Его взору предстал король Кристиан VII, игравший со своим пажом. Кристиан изображал скаковую лошадь, маленький негритенок сидел у него на спине, с диким криком размахивая кнутом, а Его Величество полз вперед на четвереньках.

Струэнсе обернулся, но было поздно. Французский посланник последовал за ним к окну и все видел. Стиснув зубы, Струэнсе задернул шторы.

Но ситуация была предельно ясной.

— Господин Струэнсе, — сказал французский посланник с презрением и яростью в голосе, — я не идиот. Как и мой король, как и другие правители Европы. Я говорю это с прямотой, которую вы так цените. Вы играете с огнем. Мы не позволим, чтобы в этой поганой маленькой стране вспыхнул большой, все истребляющий революционный пожар.

Затем — аккуратный поклон, как и подобает.

Ситуация там, во дворе, была предельно ясной и очевидной. От этого было никуда не деться.

Был ли это самодержавный правитель с факелом разума в руке? Или безумец? Что ему было с ним делать?

Нет, что ему было делать с Кристианом, он не знал.

Проблема все время росла. В конце концов, это сделалось вопросом, ставившим, казалось, под сомнение и его самого. Был ли он именно тем человеком? Или же в нем самом тоже горел черный факел?

За неделю до появления при дворе маленького негритенка-пажа Струэнсе охватило отчаяние. Быть может, должен был заговорить голос рассудка. Быть может, разумнее было бы предоставить Кристиана болезни, позволить тьме поглотить его.

Мог ли из тьмы черного факела возникнуть свет? Ведь разум должен был стать тем рычагом, который следовало подвести под основы мироздания. Но при отсутствии твердой уверенности? А если разум не найдет точки опоры?

Но он ведь любил этого ребенка. Он не хотел бросать Кристиана, который, возможно, был одним из лишних, одним из тех, кому не было места в этом великом плане. Но разве лишние не были тоже частью этого великого плана?

Разве не ради лишних этот план создавался?

Он много размышлял над своей нерешительностью. Кристиан был ущербным, его душа была тронута холодом, но в то же время его власть была совершенно необходима. Чего же он сам жаждал или чем, во всяком случае, сейчас пользовался? Болезнь Кристиана создавала пустоту в самом центре власти. Туда-то он и явился с визитом. Должна была существовать возможность спасти и мальчика, и мечту об измененном обществе.

Так говорил он себе. Не зная при этом, защищает ли он в первую очередь Кристиана или же самого себя.

Образ черного факела, излучавшего тьму, не оставлял его. В душе юного монарха горел черный факел, это он теперь знал, и свет этого факела, казалось, гасил разум. Почему этот образ не оставлял его в покое? Возможно, и в нем самом тоже существовал черный факел. Нет, наверное, нет.

Но что же там тогда было?

Свет, пожар в прериях. Это были такие красивые слова.

Но Кристиан был светом и возможностью, и одновременно черным факелом, тьма от которого распространялась по всему миру.

Неужели таков и есть человек? Возможность и в тоже время черный факел.

Когда-то, в одно из своих светлых мгновений, Кристиан говорил о цельных людях; сам он цельным не был, сказал он. У него было много лиц. Потом Кристиан спросил: есть ли в государстве разума место таким, как я?

Такой простой, наивный вопрос. Но он внезапно опечалил Струэнсе.

Должно было быть место и для Кристиана тоже. Разве не ради этого все делалось? Разве не именно поэтому перед Струэнсе должна была открыться щель в истории; разве это не было частью доверенного ему?

В чем же тогда заключалась его задача? Он так и видел себя в глазах потомков немецким врачом, нанесшим визит в сумасшедший дом.

Врачом, которому выпала миссия?

«Визит» было более подходящим словом, чем призвание и поручение. Да, именно так он и начинал думать. Это созревало в нем. Визит, выполняемое им поручение, поставленная перед ним задача, открывавшаяся в истории щель; и он должен был протиснуться туда и затем исчезнуть.

Об руку с Кристианом. Быть может, важным было как раз это. Не бросить Кристиана. Человека, у которого было много лиц, который не был цельным, и в чьей душе все сильнее горел черный факел, распространяя повсюду тьму.

Мы вдвоем, думал иногда Струэнсе. Великолепная пара. Он, со своим черным факелом, распространяющим тьму, и я, с моим пониманием и жуткой боязнью, которую я так ловко скрываю.

И эти двое должны подвести рычаг под основы мироздания.

2

Он знал, что ему не следовало разрешать делать этот подарок.

Маленький негритенок был игрушкой. Королю были нужны не игрушки; это придавало ему неверное направление, как плохо направленный удар — биллиардному шару.

Причиной, по которой — как ему позднее думалось — он «сдался», было событие, произошедшее в первую неделю июня 1770 года.

Кристиан начал ходить за ним, как собака: непрерывно болтающая, преданная или просто молчаливо взывающая. Необходимо было что-то сделать, чтобы вырвать Кристиана из этой летаргии. Поэтому Струэнсе решил, что они предпримут поездку, небольшую, не по европейским королевским дворам, а в действительность. Действительность вызволит Кристиана из его меланхолии. Поездка пройдет по датской сельской местности и создаст королю представление о положении датских крепостных крестьян; но настоящее и без прикрас, без «придворщины», без предварительного оповещения этих крепостных о том, что король находится поблизости и изучает их жизнь.

Поэтому поездку следовало предпринять инкогнито.

Накануне поездки, план которой был принят королем без возражений, поскольку об истинной цели его не проинформировали, да она и едва ли его заинтересовала бы, слухи об этом плане все-таки просочились наружу. Это привело к бурному разрыву с Рантцау, который к тому времени, похоже, вновь отвоевал себе положение при дворе, вновь пользовался благосклонностью короля и считался одним из ближайших друзей Струэнсе.

В то утро Струэнсе находился возле конюшни, чтобы совершить раннюю прогулку верхом; дело было сразу после восхода солнца. Он оседлал лошадь и выехал из ворот, но здесь его, ухватившись за уздечку, поймал Рантцау. Струэнсе с некоторым раздражением спросил, чего он хочет.

— Насколько я понимаю, — с трудом сдерживая ярость, сказал Рантцау, — многого хочешь как раз ты. Но что это такое? Что ЭТО такое? Короля потащат к крестьянам. Чтобы посещать не влиятельных особ и тех, кто понадобится нам для наших реформ. А крестьян. Чтобы увидеть… что?

— Действительность.

— Ты пользуешься его доверием. Но ты на пути к тому, чтобы совершить ошибку.

На мгновение Струэнсе чуть было не вспылил, но взял себя в руки. Он объяснил, что летаргию и подавленность короля необходимо лечить. Король так долго пребывал в этом сумасшедшем доме, что он лишился рассудка. Король ничего не знает о Дании.

— Что говорит королева? — спросил Рантцау.

— Я ее не спрашивал, — ответил Струэнсе. — Отпусти лошадь.

— Ты совершаешь ошибку, — закричал Рантцау так громко, что его могли слышать все находившиеся поблизости, — ты наивен, скоро все будет в твоих руках, но ты не разбираешься в этой игре, оставь этого психа в покое, ты не можешь…

— Отпусти, — сказал Струэнсе. — И я не потерплю, чтобы ты называл его психом.

Но Рантцау не отпускал, продолжая что-то говорить громким голосом.

Тогда Струэнсе пришпорил коня, Рантцау отбросило назад, и он упал, а Струэнсе ускакал прочь, даже не оглянувшись.

На следующее утро король со Струэнсе начали свою познавательную поездку к датским крестьянам.

Первые два дня прошли очень удачно. На третий день разразилась катастрофа.

Это случилось вечером, где-то около Хиллерёда. Из кареты они издали увидели группу крестьян, вокруг чего-то собравшихся. Словно на невинную встречу. Потом карета подъехала ближе, и ситуация стала проясняться.

Люди столпились вокруг какого-то предмета. Когда карета приблизилась, возникло волнение, толпа расступилась, кто-то бросился бежать к усадьбе находившегося рядом поместья.

Карета остановилась. Король и Струэнсе увидели человека, сидевшего на какой-то деревянной конструкции. Король приказал подъехать поближе, и теперь фигура стала видна отчетливее.

На деревянной кобыле, составленной из двух козел с грубо отесанной балкой посредине, сидел молодой крестьянский парень, голый, со связанными за спиной руками и перехваченными под балкой ногами. У него была окровавлена спина, его, похоже, били кнутом, но кровь уже запеклась.

Его дико трясло и он, казалось, вот-вот потеряет сознание.

— Я предполагаю, — сказал Струэнсе, — что он пытался бежать. Тогда их сажают на деревянную кобылу. Те, что выживают, больше никогда не убегают. Те, кто умирает, обретают свободу. Так обстоит дело в Вашем государстве, Ваше Величество.

Кристиан с широко раскрытым ртом, исполненный ужаса, неотрывно смотрел на мученика. Маленькая группка зрителей тем временем ретировалась.

— Все крестьянское сословье сидит на деревянной кобыле, — сказал Струэнсе. — Такова действительность. Освободите их. Освободите их.

Когда в 1733 году ввели крепостное право, оно стало средством, помогавшим дворянству контролировать передвижение рабочей силы, или, вернее, этому передвижению препятствовать. Если ты был крестьянином, родившимся в каком-то поместье, то ты не мог покинуть это поместье до сорокалетнего возраста. Заработная плата, условия труда и жилье определялись владельцем поместья. После сорока лет разрешалось переезжать. Но, в действительности, большинство крестьян делались столь пассивными, сильно пьющими, обремененными долгами и физически измотанными, что какие-либо перемещения случались редко.

Это был датский вариант рабства. Оно обеспечивало благосостояние дворянства; в южной Ютландии условия были лучше, чем на севере, но все равно это было рабство.

Иногда рабы сбегали. В этом Струэнсе был прав. И поэтому их следовало наказывать.

Но Кристиан, похоже, не понял; эта сцена словно бы лишь напомнила ему о чем-то другом, что ему довелось пережить раньше. Он, казалось, не внял объяснениям Струэнсе, стал дико жевать и молотил челюстями так, будто слова не хотели выходить наружу; и буквально через несколько секунд он истерически завел бессмысленную словесную тираду, которая, в конце концов, вылилась в бормотание.

— Но этот крестьянский парень, быть может, перепутан — как я!!! почему меня наказывают? Таким образом!!! Струэнсе!!! что я сделал… неужели это справедливое наказание, Струэнсе… меня сейчас наказывают…

Бормотание Кристиана становилось все громче.

— Он бежал, наказанием является деревянная кобыла, — попытался объяснить Струэнсе, но король продолжал свои все более неясные и бесцельные истерические тирады.

— Вам надо успокоиться, — настойчиво сказал Струэнсе. — Спокойствие. Спокойствие.

Но нет.

Спустились сумерки, спина привязанного была черной от запекшейся крови, он, похоже, сидел на этой деревянной кобыле долго. Струэнсе, которому, в конце концов, пришлось оставить попытки успокоить короля, смотрел, как замученный мальчик медленно падает вперед, скользит вокруг деревянной балки и повисает, уронив голову.

Кристиан просто кричал, дико и без слов. Мальчик на деревянной кобыле молчал. Ситуация полностью вышла из-под контроля.

Короля было не успокоить. Из усадьбы к ним бежали люди. Король все кричал и кричал, пронзительно, душераздирающе, и не давал себя успокоить.

Мальчик на деревянной кобыле висел молча, почти доставая лицом до земли.

Струэнсе велел кучеру поворачивать карету. Король был нездоров, необходимо было возвращаться в Копенгаген. Но как раз когда карета с большой поспешностью развернулась, Струэнсе подумал о висящем на деревянной кобыле мальчике. Они не могут его оставить. Тогда он умрет. Он выскочил из кареты, чтобы, по возможности, добиться помилования; но карета тут же тронулась с места, отчаянные крики Кристиана делались все громче.

Мальчик висел неподвижно. Приближающиеся люди казались враждебными. Струэнсе испугался. Он ничего не мог с этим поделать. Он ведь находился в датской глубинке. Разум, правила, титулы или власть здесь ничего не значили. Люди здесь были животными. Они разорвут его на части.

Он чувствовал, как его наполняет невероятный страх.

Поэтому Струэнсе отказался от мысли спасать мальчика на деревянной кобыле.

Лошади и карета с вывесившимся из окна и продолжающим кричать королем удалялись в сумерки. Прошел дождь. Дорога была глинистой. Струэнсе бежал, крича кучеру, чтобы тот подождал, спотыкался в глине и снова бежал за каретой.

Так закончилась поездка к датским рабам.

3

Кристиан все чаще играл с негритенком Моранти.

Никого это не удивляло. Во время игры король успокаивался.

В начале августа у Моранти внезапно сделалась горячка, он три недели пролежал в постели и поправлялся очень медленно; король от этого страшно разволновался и снова впал в меланхолию. В те два дня, что болезнь, казалось, угрожала жизни Моранти, состояние короля было неуравновешенное. Обер-секретарь Б. В. Люксдорф, наблюдавший за происходившим из окна здания канцелярии, кратко записал в своем дневнике, что «между 11-ю и 12-ю с дворцового балкона были выброшены фарфоровые куклы, книги, книжные полки, ноты и т. п. Под балконом собралось 400 человек. Все разбегались, кто с чем».

После выздоровления Моранти король стал спокойнее, но эта сцена, однако, повторилась еще раз, с одной немаловажной разницей: на балконе он был уже не один. Это происшествие в деликатных формулировках описывается в отчете одного из дипломатов. «Король, который молод и любит пошутить, вышел в пятницу утром на балкон в сопровождении своего маленького негритенка и забавлялся тем, что бросал вниз все, что ему попадалось под руку. Одна из бутылок попала в ногу секретарю русской миссии и сильно его поранила».

О том, в какой степени Моранти принимал участие в процессе бросания, не говорится ни слова.

Эти вспышки описываются как совершенно необъяснимые.

Они двигались кругами, круги все сужались. Они двигались друг к другу.

Королева Каролина Матильда и лейб-медик Струэнсе общались все теснее.

Они часто гуляли по лесу.

В лесу они могли беседовать, в лесу случалось, что сопровождавшая их свита внезапно отставала; прогулки по лесу со Струэнсе забавляли Королеву.

Это был буковый лес.

Струэнсе говорил о том, как важно укреплять физическими упражнениями конечности маленького кронпринца; тому было уже два года. Королева говорила о лошадях. Струэнсе подчеркивал, что малышу важно научиться играть, как обычные дети. Она рассказывала о море и о лебедях на воде, похожей на ртуть. Он считал, что малышу необходимо рано учиться всем тонкостям дипломатии; Королева снова спрашивала, могут ли деревья думать.

Он отвечал: только в ситуации крайней опасности. Она возражала: только когда дерево совершенно счастливо, оно может думать.

Когда они шли по лесу, где был густой кустарник, свита часто вообще не могла сопровождать их. Ей нравилось ходить по лесу. Она полагала, что буки способны любить. То, что деревья умеют мечтать, она находила само собой разумеющимся. Достаточно было лишь посмотреть на лес в сумерках, чтобы узнать об этом.

Она спрашивала, может ли дерево испытывать страх.

Она вдруг осознала, что способна сказать ему почти все. Нет, не все. Она могла спросить, почему все так возмущаются, когда она ездит на лошади в мужском костюме; и он мог ответить. Но она не могла спросить, почему ее избрали той королевской коровой, которую следовало случать. Она не могла сказать: почему я должна телиться правителями. Почему я — первая и высочайшая, если я являюсь племенным животным, нижайшим и последним.

Ходила она быстро. Иногда обгоняла его, следила за тем, чтобы оказываться впереди него. Некоторые вопросы было легче задавать, когда ему не было видно ее лица. Не оборачиваясь, спиной к нему, она спросила:

— Как вам хватает терпения с этим сумасшедшим дураком? Я не понимаю.

— С королем?

— Он болен.

— Нет, нет, — сказал он. — Я не хочу, чтобы Вы говорили так о Вашем супруге. Вы ведь его любите.

Тут она внезапно остановилась.

Лес был густым. Он увидел, как начала сотрясаться ее спина. Она плакала, беззвучно. Далеко позади себя он слышал придворных дам, их голоса доносились оттуда, где они осторожно пробирались сквозь заросли.

Он подошел к ней. Безутешно всхлипывая, она прислонилась к его плечу. Несколько мгновений они стояли совершенно неподвижно. Голоса все приближались.

— Ваше Величество, — сказал он тихо. — Вы должны соблюдать осторожность, чтобы не…

Она взглянула на него, будто внезапно успокоившись.

— Почему?

— Вас могут… неправильно понять…

Голоса были уже очень близко, она по-прежнему стояла совсем рядом, прижавшись к его плечу; она подняла глаза и, с почти полным безразличием, сказала:

— Ну и пусть. Я не боюсь. Ничего. Ничего.

И тут он увидел, что между ветками деревьев и кустов уже показались первые всматривающиеся лица; скоро они будут близко, слишком близко. Но королева еще несколько мгновений совершенно ничего не боялась; она тоже видела лица сквозь ветки, но не боялась.

Он знал: она не боится, — и его внезапно охватил страх.

— Вы бесстрашная, — сказал он тихо.

Потом они продолжили свой путь через лес.

4

Столь регулярные прежде карточные вечера с участием трех королев прекратились; никакого объяснения по этому поводу вдовствующей королеве дано не было. Каролина Матильда просто не хотела. Не объясняя, почему. Карточные вечера просто прекратились.

Вдовствующая королева знала, в чем причина. Она уже перестала быть центральной фигурой.

Чтобы все же получить объяснение или чтобы раз и навсегда прояснить ситуацию, вдовствующая королева посетила Каролину Матильду в ее покоях.

Садиться вдовствующая королева не пожелала. Она стояла посреди комнаты.

— Вы, — ледяным тоном сказала вдовствующая королева, — изменились с вашего прибытия в Данию. Вы уже не столь очаровательны. Вы уже не столь милы, как прежде. Так считаю не только я, так считают все. Вы отдалились. Вы не понимаете, как надо себя вести.

Нисколько не изменившись в лице, Каролина Матильда лишь ответила:

— Это правда.

— Я прошу вас — настоятельно — не ездить верхом в мужском костюме. Женщины королевского происхождения никогда прежде не пользовались мужским костюмом. Это шокирует.

— Меня это не шокирует.

— И этот доктор Струэнсе…

— Его это тоже не шокирует.

— Я прошу вас.

— Я буду поступать, как захочу, — ответила на это Каролина Матильда. — Я буду одеваться, как захочу. Я буду ездить на лошади, как захочу. Я буду разговаривать, с кем захочу. Я — королева. Следовательно, правила создаю я. То, как буду себя вести я, и будет считаться хорошим тоном. Вы мне завидуете?

Вдовствующая королева не ответила, а лишь посмотрела на нее, онемев и оцепенев от ярости.

— Да, разве это не так? — добавила Каролина Матильда. — Вы мне завидуете.

— Берегитесь, — сказала вдовствующая королева.

— Я, — с улыбкой сказала Каролина Матильда, — безусловно, буду остерегаться. Но только когда я этого захочу.

— Вы забываетесь.

— Скоро, — сказала Каролина Матильда, — я буду ездить верхом без седла. Говорят, это очень интересно. Вам не завидно? Что я знаю о том, что собой представляет мир? Я полагаю, вы мне завидуете.

— Берегитесь. Вы еще ребенок. Вы ничего не знаете.

— Некоторые доживают до ста лет, но так ничего и не узнают. Ничего не узнают. А за пределами королевского двора тоже существует мир.

Вдовствующая королева ушла в ярости.

Каролина Матильда осталась. Она думала: значит, он был прав. Некоторые доживают до ста лет, а так ничего и не узнают. За пределами двора тоже существует мир; и если я это скажу, оболочка лопнет, возникнут страх и ярость, и я буду свободна.

5

26-го сентября королевская чета, дабы отдохнуть, предприняла, в сопровождении Струэнсе и достаточно скромной свиты, небольшую поездку в Гольштейн. Они должны были посетить Ашеберг, и Струэнсе хотел показать королеве знаменитую хижину Руссо.

Стояла великолепная осень. Несколько холодных дней уже окрасили листья в желтый и светло-малиновый цвет; когда они к вечеру подъехали к Ашебергу, Гора светилась всеми красками осени, а воздух был теплым и свежим.

Это было бабье лето 1770 года. Уже на следующий день они начали свои прогулки.

В то лето он стал читать ей вслух. Она пожелала, чтобы для поездки он выбрал книгу, особенно его увлекавшую. Он должен был выбрать книгу, которая бы ее развлекла, заинтересовала бы ее содержащимися в ней новыми знаниями, рассказала бы ей что-нибудь о самом Струэнсе и подходила бы для того места, которое им предстояло посетить.

Выбрать нетрудно, сказал он, но больше не сказал ничего. Он собирался сделать ей сюрприз, когда они уже будут на месте, в хижине Руссо.

Тогда она все поймет.

На второй день они вдвоем поднялись к хижине. Она сохранялась заботливо и с пиететом, в ней имелись две комнаты, в одной из которых философ должен был работать, а в другой — спать. Кухню там устроить забыли; считалось, что примитивные условия жизни будут немного облегчены, если еду станут приносить слуги из ашебергского поместья.

Она с большим интересом прочла написанные на стенах и потолке стихотворные цитаты, а Струэнсе рассказал ей о Руссо.

Она чувствовала, что совершенно счастлива.

Потом он достал книгу. Они уселись на прекрасный барочный диван, который стоял в рабочем кабинете и который старший Рантцау купил в Париже в 1755 году, а потом велел поставить в хижине, в ожидании визита Руссо. Книгой, которую он собирался ей читать, был труд Людвига Хольберга «Нравоучительные мысли».

Почему он выбрал именно эту книгу?

Она сказала сперва, что его выбор кажется ей слишком мрачным; тогда он попросил ее на мгновение забыть не особенно вдохновляющее заглавие и позволить ему прочесть ей заголовки эпистол, которые, — намекнул он, — создадут совершенно иную картину.

— Чего-то запретного? — спросила она.

— В высшей степени, — ответил он.

Заголовки, действительно, вызвали у нее большой интерес. «Не тратьте время на пустые занятия». «Счастливы только сумасшедшие». «Я не хочу вступать в брак». «Откажитесь от точки зрения, если она уже опровергнута». «Не все преступления и грехи одинаково тяжки». «Только несведущие полагают, что знают все». «Ты будешь счастлив, если вообразишь себя счастливым». «Некоторые грешат и молятся попеременно». «Что нравственно, а что нет, определяется временем и местом». «Добродетель и порок со временем меняются». «Откажись от рифмы в поэзии». «Поэт живет в почете и нищете». «Реформы легко выходят из-под контроля». «Тщательно взвешивай последствия реформ». «Учитель должен не поучать, а хорошо отвечать на вопросы». «Согласие глушит, конфликты стимулируют». «Плохой вкус приносит много пользы». «Больше всего нам хочется запретного».

Здесь, на этом последнем заголовке, она его остановила.

— Это верно, — сказала она. — Это очень верно. И я хочу знать, что Людвиг Хольберг говорит об этом.

— Как Вам угодно, — сказал он.

Начал он, однако, с другой эпистолы.

Она предложила, чтобы он сам выбирал последовательность, с тем чтобы чтение завершилось текстом о запретном. Он начал с № 84, озаглавленного «Что нравственно, а что нет, определяется временем и местом». Он начал читать этот текст во второй вечер после прибытия в хижину Руссо, в последнюю неделю сентября, в Ашеберге — поместье, которое он так хорошо знал, которое принадлежало его прошлой жизни — той жизни, которую он уже почти забыл, и с которой теперь пытался вновь воссоединиться.

Он пытался заставить свои жизни слиться воедино. Он знал, что связь между ними существует, но еще не управлял ею.

В третий вечер он читал эпистолу, которая начиналась с высказывания: «Нравственностью называется то, что соответствует принятой в данное время моде, а безнравственностью — то, что ей противоречит». Потом он прочел эпистолу № 20 в четвертой книге, ту, что начинается высказыванием: «Самое странное качество человека состоит в том, что он сильнее всего жаждет того, что наиболее запретно».

Ей казалось, что у него удивительно красивый голос.

Людвиг Хольберг ей тоже нравился. Голоса Струэнсе и Хольберга словно бы сливались воедино. Это был низкий, теплый голос, говоривший с ней о мире, который прежде был ей неведом; этот голос завораживал ее, она будто бы покоилась в теплой воде, а двор, Дания, король и все остальное оставались за ее пределами; словно в воде, которая несла ее в теплое море жизни, и ей было не страшно.

Ей казалось, что у него удивительно красивый голос. Она сказала ему об этом.

— У вас удивительно красивый голос, доктор Струэнсе.

Он продолжал читать.

На ней было вечернее платье из легкой ткани, поскольку стояло теплое позднее лето, а эта очень легкая ткань идеально подходила для летнего вечера. В ней она чувствовала себя свободнее. Платье было декольтированным. У нее очень молодая кожа, и иногда, когда он отрывал глаза от книги, его взгляд скользил по этой коже; потом взгляд останавливался на ее руках, и ему вдруг вспоминалась мысль о ее руке, державшей его член, мысль, которая когда-то у него возникала, но он продолжал читать дальше.

— Доктор Струэнсе, — внезапно сказала она, — вы должны во время чтения касаться моей руки.

— Почему? — спросил он после очень небольшой паузы.

— Потому что иначе слова делаются сухими. Вы должны касаться моей кожи, тогда я смогу понять значение этих слов.

Он коснулся ее руки. Рука была обнаженной и очень мягкой. Он сразу же почувствовал, что она очень мягкая.

— Проведите рукой, — сказала она. — Медленно.

— Ваше Величество, — сказал он, — я боюсь, что…

— Проведите, — сказала она.

Он стал читать, его ладонь мягко скользила по ее обнаженной руке. Тогда она сказала:

— Я думаю, что Хольберг говорит, будто самой запретной является граница.

— Граница?

— Граница. И именно на границе возникают жизнь и смерть, а потому и наивысшее наслаждение.

Его рука шевельнулась, она взяла ее в свою, подвела к своей шее.

— Наивысшее наслаждение, — прошептала она, — находится на границе. Это правда. Хольберг пишет правду.

— Где же эта граница? — прошептал он.

— Поищите, — сказала она.

И тут книга выпала у него из рук.

Дверь заперла она, не он.

Она не боялась, не стеснялась, когда они снимали одежду; ей по-прежнему казалось, что она пребывает в этой теплой воде жизни, что ей нечего опасаться, что смерть совсем рядом, и потому все так возбуждающе. Все казалось очень приятным, неспешным и теплым.

Они легли рядом, обнаженными, в постель, которая находилась во внутренней части хижины, и где когда-то должен был возлежать французский философ Руссо, но так и не возлежал. Теперь там лежали они. Это наполняло ее возбуждением, это было священное место, и им предстояло перейти границу, это было самым что ни на есть запретным, самым что ни на есть. Место было запретным, она была запретной, это было близко к совершенству.

Они начали прикасаться друг к другу. Она коснулась рукой его члена. Он ей понравился, он был твердым, но она выжидала, поскольку близость к границе была очень возбуждающей, и ей хотелось задержать время.

— Подожди, — сказала она. — Еще не пора.

Он лежал рядом с ней и ласкал ее, их дыхание сливалось, совершенно спокойно и вожделенно, и она тут же поняла, что он такой же, как она. Что он может дышать, как она. Тем же дыханием. Что он пребывает в ее легких, и что они дышат одним и тем же воздухом.

Он захотел войти в нее, чуть-чуть, он был уже очень близок к этому, она погладила его шею и прошептала:

— Не до конца. Еще не пора.

Она чувствовала возле себя его член, как он немножко входит, то удаляется, то приближается.

— Не совсем, — сказала она, — подожди.

Он приостановился, уже почти в ней, выжидая.

— Здесь, — прошептала она. — Еще не пора. Любимый мой. Ты должен помедлить у границы.

— Границы? — спросил он.

— Да, здесь. Ты чувствуешь границу?

— Не шевелись, — сказал он. — Не шевелись.

Он понял. Они должны подождать, принюхаться друг к другу, как касаются друг друга мордами лошади, все должно произойти очень спокойно, он понял.

И ее охватила волна счастья, он понял, он подождет, скоро она подаст знак, скоро; он понял.

— Граница, — вновь и вновь шептала она, пока желание медленно, медленно поднималось в ее теле, — ты чувствуешь… наивысшее наслаждение… еще больше… здесь граница.

Снаружи спускались сумерки. Он лежал на ней, почти не шевелясь, едва заметно скользя внутрь и обратно.

— Здесь, — прошептала она. — Теперь скоро. Переходи границу. Входи. О, переходи же.

И он, наконец, очень тихо скользнул прямо в нее и миновал самую запретную границу, и все было так, как и должно было быть.

Сейчас, думала она, прямо как в раю.

Когда все закончилось, она лежала с закрытыми глазами и улыбалась. Он уже тихонько оделся и какое-то время стоял, глядя в окно.

Спустились сумерки, и он смотрел на огромный парк, вниз, вдоль долины, на озеро, канал, деревья, на укрощенное и дикое.

Они находились на Горе. И это свершилось.

— Нам надо спускаться вниз, к остальным, — тихо сказал он.

Здесь была совершенная природа. Здесь было дикое и рукотворное. Он вдруг подумал об оставленном ими позади, о дворе, о Копенгагене. Как все было, когда легкая влажная дымка нависала над Эресундом. Это был другой мир. Вода в этот вечер там, наверняка, была совершенно черной, лебеди лежали, свернувшись, и спали, он думал о том, что она ему рассказывала, о похожей на ртуть воде и птицах, которые спали, завернувшись в свою мечту. И как вдруг одна птица поднималась, кончики крыльев били по воде, как она обретала свободу и исчезала в водянистом тумане.

Влажная дымка, вода и птицы, которые спят, завернувшись в свою мечту.

И дворец, словно грозный, полный страха древний замок, ожидающий своего часа.

Часть 4

НЕСРАВНЕННОЕ ЛЕТО

Глава 10

В лабиринте

1

Передача власти произошла быстро, чуть ли не сама собой. Просто появилось сообщение. Оно лишь подтвердило нечто уже свершившееся.

Формальным подтверждением датской революции явился декрет. Никому не известно, кто написал или надиктовал документ, которому суждено было изменить историю Дании. Появился королевский указ о некоторых изменениях в составе правящей верхушки; можно было бы назвать их конвульсиями в непосредственной близости от темного и непостижимого сердца власти.

И. Ф. Струэнсе назначался «тайным кабинет-министром», и далее в королевском приказе говорилось: «Все распоряжения, которые я буду отдавать в устной форме, ему надлежит оформлять, в соответствии с моим замыслом, в указы и, утвердив, предлагать мне на подпись или же издавать указы от моего имени, скрепляя печатью кабинета». Далее, в качестве уточнения, говорилось, что, конечно же, королю раз в неделю должен был предоставляться «экстракт» изданных Струэнсе декретов, но подчеркивалось, пояснялось, на случай, если кто-нибудь не уяснил основного смысла вступительной сентенции, что декреты с подписью Струэнсе «имели такую же силу, как если бы на них стояла подпись короля».

Сам по себе титул «тайный кабинет-министр», бывший новым и оказавшийся совершенно исключительным, поскольку только что назначенный Струэнсе оставался в единственном числе при наличии многих отстраненных, значил, вероятно, не так уж много. Главным было право издавать законы без подписи короля. «Или издавать указы от моего имени, скрепляя печатью кабинета», как гласил текст.

На практике это означало, что самодержавный король Кристиан VII передавал всю полноту власти немецкому врачу И. Ф. Струэнсе. Дания оказалась в немецких руках.

Или в руках просвещения; при дворе никак не могли решить, что было хуже.

Передача власти стала фактом. Потом уже никто не понимал, как это получилось.

Возможно, они оба сочли это удобным. О революции не было и речи.

Удобная реформа. Ее удобство заключалось в том, что властью будет распоряжаться Струэнсе.

Когда решение было принято, Кристиан, казалось, испытал облегчение; его тик уменьшился, вспышки агрессии на некоторое время совершенно прекратились, и в какие-то краткие моменты он казался абсолютно счастливым. Собака и негритенок-паж Моранти отнимали у короля все больше времени. Теперь он мог посвятить себя им. Струэнсе же мог посвятить себя своей работе.

Да, это было удобно.

После этого декрета настало время, когда практическая сторона дела функционировала прекрасно, и они стали еще больше сближаться. Они сближались на очень практичных и совершенно безумных условиях, часто думал Струэнсе. Ему казалось, что Кристиан, он сам, негритенок Моранти и собака были тесно спаяны: как заговорщики, участвующие в тайной экспедиции к темному сердцу разума. Кругом были сплошная ясность и разум, но осененные душевной болезнью Кристиана, этим странным черным факелом, с любопытством и беспощадностью пробивающимся наружу и исчезающим, окружающим их своей мерцающей тьмой каким-то абсолютно естественным образом. Они постепенно стали сближаться, словно укрывшиеся в надежной горной пещере, успокаиваться, возвращаться к своего рода семейной жизни, которая выглядела бы совершенно нормальной, если бы не сопутствующие обстоятельства.

Если бы не сопутствующие обстоятельства.

Случалось, что он сидел в отведенной кабинету министров комнате, с запертой дверью и стоящей снаружи стражей, с горами бумаг на столе и лежащими наготове письменными принадлежностями, а мальчики и собака играли вокруг него. Мальчики были такой хорошей компанией. Ему было так легко концентрироваться, когда мальчики играли. Это были долгие вечера в абсолютном покое и почти счастливом одиночестве; невзирая на то, что мальчики, как он их обычно называл, то есть король и негритенок, находились в той же комнате.

Мальчики, молча и спокойно, играли под столом. Собака — шнауцер — всегда была с ними.

Пока он писал и работал, он слышал, как они перемещаются по комнате, как они шепчутся; не более. Он думал: они воспринимают меня как отца, которому нельзя мешать. Они играют у моих ног, слушают скрип моего пера и шепчутся.

Они шепчутся из уважения. Как мило. И иногда он чувствовал, как в нем поднимается спокойная волна тепла; комната была такой тихой, осень за окнами — такой красивой, городские звуки — столь отдаленными, дети — милыми, собака — забавной, все было так замечательно. Они с ним считались. Они играли под гигантским дубовым столом, который уже больше не окружали могущественные люди государства, а за которым сидел лишь один Могущественный человек. Но они видели в нем не Могущественного человека, а лишь человека дружелюбного, тихого, присутствие которого, как некой фигуры отца, проявлялось только в скрипучих звуках пера.

Молчун. Vati. Lieber Vati, ich mag Dir, wir spielen, liber liber Vati[21].

Возможно, других детей у меня никогда и не будет.

Неужели такой и должна быть жизнь, думал он иногда. Спокойная работа, скрипящее перо, неслыханные реформы, совершенно безболезненно проникающие в реальную жизнь, мои мальчики, играющие с собакой под столом.

Замечательно, если так.

Однако за этим столом бывали и мгновения, содержавшие крупицу страха.

Кристиан вынырнул из своих тихих игр под столом. Он уселся на край стола и стал смотреть на Струэнсе задумчиво, робко, но с любопытством. Его парик лежал брошенным в угол, одежда была в беспорядке; он, однако, благодаря этому, выглядел мило.

Он просто сидел и смотрел, а потом робко спросил, что Струэнсе пишет, и чтó ему самому затем следует подписать.

— Ваше Величество в данный момент сокращает армию, — сказал тот с улыбкой. — У нас нет никаких внешних врагов. Это бессмысленное войско станет теперь меньше и дешевле — экономия в 16 000 риксдалеров в год.

— Это правда? — спросил Кристиан. — У нас нет никаких внешних врагов?

— Это правда. Россия нам не враг, Швеция — тоже. И мы не собираемся нападать на Турцию. Разве мы в этом не единодушны?

— А что скажут генералы?

— Они сделаются нашими врагами. Но мы с этим справимся.

— А враги, которые появятся при дворе?

— Против них, — ответил Струэнсе с улыбкой, — трудно использовать эту огромную армию.

— Это правда, — очень серьезно сказал Кристиан. — Значит, мы хотим сократить армию?

— Да, именно этого мы и хотим.

— Тогда я тоже этого хочу, — все так же серьезно сказал Кристиан.

— Это не всем понравится, — заметил Струэнсе.

— Но вам, доктор Струэнсе, это нравится?

— Да. И мы сделаем еще намного, намного больше.

И тогда Кристиан попросил. Этого Струэнсе не забыть; это было всего лишь месяц спустя после того, как книга выпала у него из рук, и он перешел границу самого запретного. Кристиан придвинулся вплотную к нему, слабое октябрьское солнце заглянуло в комнату, образовав на полу большой четырехугольник, и тогда он это сказал.

— Доктор Струэнсе, — сказал Кристиан тихим голосом и так серьезно, словно он никогда не был тем безумным мальчиком, который играл под министерским столом со своим пажом и собакой. — Доктор Струэнсе, я вас настоятельно прошу. Королева одинока. Позаботьтесь о ней.

Струэнсе просто остолбенел.

Он положил перо и через некоторое время сказал:

— Что Ваше Величество имеет в виду? Я Вас не совсем понимаю.

— Вы все понимаете. Позаботьтесь о ней. Я не в силах нести эту ношу.

— Как я должен это понимать?

— Вы все понимаете. Я люблю вас.

Возразить на это Струэнсе было нечего.

Он понял и не понял. Неужели король знает? Но Кристиан лишь слегка коснулся его руки, посмотрел на него с улыбкой, столь болезненно неуверенной и одновременно столь прекрасной, что Струэнсе ее уже не забыть, и потом он, едва заметным движением, соскользнул со стола и вернулся к маленькому негритенку и собаке под стол, где боль была невидимой, и черный факел не горел, а существовали лишь собака и негритенок.

И где все являло собой тихое счастье и преданность в той единственной семье, которая досталась Кристиану VII.

2

Гульберг присутствовал при том, как разоружалась лейб-гвардия, и, к своему удивлению, увидел, что граф Рантцау тоже пришел понаблюдать за этой новой, предпринимаемой в целях экономии, мерой.

Сбор оружия, предметов одежды. Роспуск по домам.

Гульберг подошел к Рантцау и поздоровался; вместе и в полном молчании они наблюдали за этой церемонией.

— Преобразование Дании, — выжидающе сказал Рантцау.

— Да, — откликнулся Гульберг, — сейчас происходит много преобразований. Все делается в очень быстром темпе, как вам известно. Насколько я понимаю, вас это радует. Ваш друг, Молчун, чрезвычайно расторопен. Я сегодня утром прочитал еще и декрет «О свободомыслии и свободе слова». Как неосторожно с вашей стороны. Упразднять цензуру. Очень неосторожно.

— Что вы имеете в виду?

— Этот немец не понимает, что свобода может быть использована против него самого. Если этому народу дать свободу, начнут писать памфлеты. Возможно, и против него самого. То есть против вас. Если вы его друг.

— И что же, — спросил Рантцау, — будет содержаться в этих памфлетах? Как вы полагаете? Или вы знаете?

— Народ так непредсказуем. Возможно, будут написаны откровенные памфлеты, рассказывающие правду и распаляющие несведущие массы.

Рантцау не ответил.

— Против вас, — повторил Гульберг.

— Я не понимаю.

— Массы, к сожалению, не понимают благодати просвещения. К сожалению. Для вас. Массы интересуются лишь грязью. Слухами.

— Какими слухами? — спросил Рантцау, на этот раз очень холодно и настороженно.

— Вам, вероятно, это известно.

Гульберг посмотрел на него своими немигающими волчьими глазами и на мгновение ощутил нечто похожее на триумф. Только такие, совершенно незначительные и всеми пренебрегаемые люди, как он, ничего не боятся. Он знал, что Рантцау — это пугало. Этот Рантцау, с его презрением к чести, обычаям и к парвеню. Как же должен он был, в глубине души, презирать своего друга Струэнсе! Парвеню Струэнсе! Это было совершенно очевидно.

Он презирал всех парвеню. Включая Гульберга. Сына владельца похоронной конторы из Хорсенса. Хотя разница между ними заключалась в том, что Гульберг мог не испытывать страха. И поэтому они стояли здесь — парвеню из Хорсенса и глупец-просветитель граф, — как два ненавидящих друг друга врага, и Гульберг мог говорить все это спокойным голосом, словно бы опасности и не было. Словно бы власть Струэнсе была лишь забавным или пугающим эпизодом в истории; и он знал, что Рантцау известно, что такое страх.

— Какими слухами? — повторил Рантцау.

— Слухами о Струэнсе, — сухо ответил Гульберг, — говорят, что эта юная распутная королева уже раскрыла перед ним свое лоно. Нам не хватает только доказательств. Но мы их добудем.

Рантцау, лишившись дара речи, уставился на Гульберга, как будто был просто не в силах осознать, что кто-то способен выдвигать столь неслыханные обвинения.

— Как вы смеете! — сказал он в конце концов.

— В этом-то и разница, граф Рантцау. В этом-то и разница между нами. Я смею. И я исхожу из того, — совершенно нейтральным тоном сказал Гульберг, прежде чем повернуться и уйти, — что вам очень скоро придется выбирать сторону.

3

Он совершенно неподвижно лежал в ней, ожидая ударов пульса.

Он стал понимать, что наивысшее наслаждение наступало тогда, когда он дожидался ударов пульса, глубоко проникнув в нее, когда их плевы дышали и двигались в такт, мягко пульсируя. Это было самым потрясающим. Ему понравилось дожидаться ее. Ей не требовалось ничего говорить, он научился почти сразу же. Он мог совершенно спокойно и подолгу лежать, заведя свой член глубоко в нее, и прислушиваться к ее слизистым оболочкам, будто бы тела их куда-то исчезали, и существовали одни лишь гениталии. Он лежал спокойно, почти не шевелясь, ни тел, ни мыслей у них больше не было, и они оба целиком концентрировались на том, чтобы слушать удары пульса и ритм. Существовали лишь ее влажные, мягкие слизистые, она, почти незаметно, бесконечно медленно, пошевеливала нижней частью своего живота, он осторожно ощупывал ее изнутри своим членом, словно это был что-то ищущий кончик языка; он спокойно лежал и ждал, ожидая ударов пульса, словно пытаясь отыскать ее пульсирующие поверхности, которые должны были начать биться в такт с его собственным членом, потом он тихонько шевелился и ждал: скоро должно было настать мгновение, когда он сможет почувствовать, как она сжимается и расслабляется, сжимается и расслабляется; его член все лежал, выжидая, в ее узком влагалище, и тогда ему удавалось ощутить некий ритм, некий пульс. Если он выжидал, то пульс появлялся, и когда он его обнаруживал, то все могло происходить в том же ритме, что и удары ее внутреннего пульса. Она лежала под ним, прикрыв глаза, и он чувствовал, что она дожидается ударов пульса, они оба ждали, он — глубоко в ней, но их тела уже словно бы не существовали, а все концентрировалось в ней: плева к плеве, плевы, которые медленно, незаметно разбухали и снова опускались в ожидании ударов пульса, которые медленно приспосабливались друг к другу и совершали совместные движения, очень медленно, и когда он ощущал, что ее слизистые и его член обретают одно дыхание, он мог медленно начинать двигаться, в ритме, который иногда пропадал, и тогда ему приходилось снова лежать спокойно, пока он не обнаруживал удары пульса, и тогда его член мог снова дышать в такт с ее слизистыми, медленно; именно этому медленному ожиданию пульса потаенных слизистых она его и научила, он не понимал, откуда ей это было известно, но когда этот ритм появлялся, и их плевы начинали дышать в такт, они могли медленно начинать двигаться, и возникало это неслыханное наслаждение, и они растворялись в едином долгом, неспешном дыхании.

Очень спокойно. Дожидаясь этих внутренних ударов пульса, этого ритма, а потом их тела исчезали, и все концентрировалось только внутри нее, и он дышал своим членом в такт с ее слизистыми, и никогда прежде он не испытывал ничего подобного.

Женщин у него было много, и она не была самой красивой из них. Но никто еще не учил его дожидаться ритма слизистых оболочек и глубинных ударов пульса своего тела.

Они устроили так, что местоположение их комнат облегчало им возможность потихоньку проникать друг к другу, и в ту зиму любовью они занимались уже с меньшей осторожностью. Они также все чаще совершали совместные поездки верхом, в мороз, под легким снегом, по замерзшим полям. Они начали ездить верхом вдоль берега.

Она скакала на лошади по воде, проламывая прибрежный лед, волосы у нее были распущены, и ничто ее не заботило.

Она весила три грамма, и только тяжесть лошади не давала ей взлететь. Зачем ей было защищать лицо от летящего снега, раз она была птицей. Теперь она была способна видеть дальше, чем когда-либо прежде, мимо дюн Зеландии, мимо норвежского берега, к Исландии и до самого высокого айсберга северного полюса.

Эта зима запомнится ей навсегда; и Струэнсе на своей лошади следовал за ней вдоль берега, почти вплотную, в полном молчании, но рядом с каждой ее мыслью.

Шестого февраля 1771 года она сообщила Струэнсе, что ждет ребенка.

Они занимались любовью. Потом она ему об этом рассказала.

— У меня будет ребенок, — сказала она. — И мы знаем, что он — твой.

Она обнаружила, что хочет заниматься любовью ежедневно.

Каждое утро ее желание начинало нарастать, и к двенадцати часам оно становилось очень сильным; именно в это время оно было настоятельным и достигало своей наивысшей точки, и она требовала, чтобы он прерывал свою деятельность и проводил с ней небольшое совещание, информируя ее о проделанной за утро работе.

Постепенно это сделалось само собой разумеющимся. Раньше ничего само собой разумеющегося не было, теперь же само собой разумеющимся сделалось это.

Он к этому подстроился. Сперва с удивлением, потом с огромной радостью, поскольку обнаружил, что его тело разделяло ее радость, и что ее вожделение рождало вожделение и у него. Так оно и было. Раньше он даже и представить себе не мог, что ее вожделение сможет порождать у него такое же. Он полагал, что вожделенным было лишь запретное. Этот момент тоже присутствовал. Но это вожделение с его запретностью, ставшее для нее теперь естественным и ежедневно нараставшим настолько, что к двенадцати часам делалось жгучим и неуправляемым, то, что это естественное оказывалось способным рождаться ежедневно, его удивляло.

Страх он стал ощущать уже гораздо позднее.

Они занимались любовью в ее опочивальне, и потом она, прикрыв глаза, с улыбкой лежала у него на руке, будто маленькая девочка, которая, оплодотворив его вожделение и родив его, теперь лежала с ним в руках, словно бы это было ее дитя, которым она владела целиком и полностью. Страх он стал ощущать уже гораздо позднее. Тем не менее, он сказал:

— Нам надо соблюдать осторожность. Я знаю, что идут разговоры. И о ребенке тоже будут говорить. Нам надо соблюдать осторожность.

— Нет, — сказала она.

— Нет?

— Потому что теперь я уже больше ничего не боюсь.

Что он мог на это ответить?

— Я это знала, — сказала она. — Я все время совершенно точно знала, что это ты. С первого раза, когда увидела тебя и испугалась, подумав, что ты враг, которого необходимо уничтожить. Но это был знак. Знак в твоем теле. Который выжег во мне свое клеймо, как клеймят животных. Я это знала.

— Ты не животное, — проговорил он. — Но нам надо соблюдать осторожность.

— Ты завтра придешь? — спросила она, не слушая. — Ты придешь завтра в это же время?

— А если я не приду, потому что это опасно?

Она зажмурилась. Ей не хотелось открывать глаза.

— Это опасно. Ты это знаешь. О, представляешь, если бы я сказала, что ты меня изнасиловал. О, если бы я позвала их. И зарыдала и сказала бы, что ты меня изнасиловал. И они казнили бы тебя и колесовали, и меня тоже. Нет, меня нет. Меня бы они сослали. Но я не закричу, мой любимый. Потому что ты мой, а я — твоя, и мы будем заниматься любовью каждый день.

Он не захотел отвечать. Она, не открывая глаз, повернулась к нему, стала ласкать его руки и грудь и, в конце концов, скользнула рукой к его члену. Когда-то он видел в своих тайных мечтах, как ее рука обвивает его член, и теперь это было правдой, и он знал, что рука эта обладает невероятной притягательностью и силой, о которой он и не догадывался, что ее рука сжималась не только вокруг его члена, но и вокруг него самого, что она казалась сильнее, чем он мог предполагать, и что это преисполняло его вожделением, но вместе с тем и чем-то, что пока еще не напоминает, но, возможно, скоро станет напоминать страх.

— Любимая моя, — пробормотал он, — я никогда даже не мог предположить, что твое тело обладает… таким…

— Таким…?

— … таким огромным талантом любить.

Она открыла глаза и слегка улыбнулась ему. Она знала, что это правда. Это произошло с невероятной быстротой.

— Спасибо, — сказала она.

Он почувствовал прилив вожделения. Он не знал, хочет ли он. Он знал только, что находится в ее власти, что у него возникает вожделение, но что-то его пугает, и он пока еще не знает, что именно.

— Любимая моя, — прошептал он, — что нам делать?

— Вот это, — сказала она. — Вечно.

Он не ответил. Вскоре ему предстояло снова перейти запретную границу, правда, в другом смысле, и он не знал, в чем заключалась разница.

— И ты никогда от меня не освободишься, — прошептала она так тихо, что он едва услышал. — Потому что ты выжжен во мне. Как клеймо на животном.

Но он услышал. И, быть может, именно в этот раз — именно когда она снова позволила ему скользнуть в себя, и им предстояло слушать таинственные удары пульса, которые, в конце концов, должны были соединить их в своем невероятном ритме, — он и почувствовал первые признаки страха.

Однажды она долго лежала рядом с ним обнаженной, перебирала пальцами его светлые волосы и потом, улыбнувшись, сказала:

— Ты будешь моей правой рукой.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

И она игриво, но твердо, прошептала:

— Рукой. Рука делает то, чего желает голова, разве не так? А у меня так много идей.

Почему он испытывал страх?

Иногда он думал: мне следовало выйти из кареты Кристиана в Альтоне. И вернуться к своим.

Однажды утром, очень рано, когда он направлялся работать, король, облаченный в халат, с растрепанными волосами, без чулок и туфель, бегом догнал его в Мраморном коридоре, схватил за руку и стал заклинать выслушать его.

Они уселись в пустой гостиной. Через некоторое время король успокоился, его прерывистое дыхание пришло в норму, и он поведал Струэнсе то, что назвал «тайной, явившейся мне этой ночью, когда я терзался муками».

Рассказал он следующее.

Существовал тайный круг из семи человек. Господь избрал их, чтобы увековечить в мире зло. Они были семью апостолами зла. Сам он был одним из них. Ужас заключался в том, что он мог испытывать любовь лишь к тому, кто также принадлежал этому кругу. Если он испытывал к кому-то любовь, это означало, что человек этот принадлежал к семи ангелам зла. Ночью он это отчетливо понял и страшно испугался, и поскольку к Струэнсе он питал любовь, то хотел спросить, так ли все это, и действительно ли Струэнсе принадлежит к этому тайному кругу зла.

Струэнсе попытался его успокоить и попросил рассказать о его «сне» еще. Кристиан при этом, как обычно, забормотал, сделался невнятным, но вдруг сказал, что, благодаря этому, убедился в том, что вселенной таинственным образом правит некая женщина.

Струэнсе спросил, какая между ними связь.

На этот вопрос король ответить не мог. Он лишь повторил, что некая женщина правит вселенной, что некий круг семи злодеев отвечает за все деяния зла, что он является одним из них, но, что его, быть может, сумеет спасти женщина, управляющая всем во вселенной; и что тогда она станет его благодетельницей.

Потом он долго и пристально смотрел на Струэнсе и затем спросил:

— Но вы ведь не являетесь одним из этой «семерки»?

Струэнсе лишь покачал головой. Тогда король, с отчаянием в голосе, спросил:

— Почему же я вас люблю?

Один из первых весенних вечеров апреля 1771 года.

Король Кристиан VII, его супруга королева Каролина Матильда и лейб-медик И. Ф. Струэнсе пили чай на маленьком балконе Фреденсборгского дворца, выходящем в дворцовый парк.

Струэнсе заговорил о философском смысле этого парка. Он принялся восхвалять это потрясающее творение, дорожки которого образовывали лабиринт, а живые изгороди скрывали присущую парку симметрию. Он заметил, что лабиринт был устроен таким образом, что существовала лишь одна точка, откуда была видна логика в системе парка. Там, внизу, все казалось сплошной путаницей, загадками, дорожками, ведущими в никуда, тупиками и хаосом. Но из одной единственной точки все становилось понятным, логичным и разумным. Именно с этого балкона, где они теперь сидели. Это был балкон Повелителя. Только с этого места связующие нити становились отчетливыми. И сюда, в эту точку разума и взаимосвязанности мог ступать лишь Повелитель.

Королева спросила, что это значит. Он пояснил.

— Точка Повелителя. Принадлежащая власти.

— Это кажется… заманчивым?

Он ответил улыбкой. Через минуту она наклонилась к нему и прошептала прямо на ухо, чтобы король не мог этого услышать:

— Ты забываешь одну вещь. Что находишься в моей власти.

4

Этот разговор ему запомнится, и угроза тоже.

Балкон Повелителя был точкой, откуда открывался прекрасный вид, и выявлял в симметрии лабиринта логику, только и всего. Другие связующие нити оставались запутанными.

Дело шло к лету, и это лето было решено провести в Хиршхольмском дворце. Уже начали упаковывать вещи. Струэнсе и Королева были единодушны. Короля не спрашивали, но ему предстояло их сопровождать.

Он считал естественным, что его не спрашивают, но позволяют ему сопровождать их, быть того же мнения.

А накануне отъезда произошло следующее.

С балкона, где он сидел в полном одиночестве, Кристиан увидел, как двое молодых влюбленных исчезают на своих лошадях, отправляясь на ежедневную прогулку, и внезапно почувствовал себя очень одиноким. Он позвал Моранти, но того нигде не было.

Он вошел в помещение.

Там была собака, шнауцер; собака спала на полу, в углу комнаты. Тогда Кристиан улегся на пол, положив голову на туловище собаки; но через несколько минут собака встала, перешла в другой угол комнаты и улеглась там.

Кристиан последовал за ней и снова лег, положив голову на собаку, как на подушку; собака вновь поднялась и перебралась в другой угол.

Кристиан остался лежать, уставившись в потолок. На этот раз он не последовал за собакой. Он с улыбкой рассматривал потолок; на потолке были херувимы, украшавшие переход от стены к потолку. Он старался, чтобы его улыбка не была кривой, а спокойной и дружелюбной; херувимы смотрели на него вопросительно. Из другого угла комнаты раздался голос собаки, в бормотании которой он явственно расслышал приказ не сердить херувимов. Он перестал улыбаться.

Он решил выйти в парк; он был полон решимости отыскать центр лабиринта, поскольку там его ожидало некое сообщение.

Он был уверен, что оно находится в центре лабиринта. Он уже долгое время не получал никаких известий от «семерки»; он спрашивал об этом Струэнсе, но тот не желал отвечать на его вопрос. Но если Струэнсе тоже принадлежал к «семерке», то тогда они оба принадлежали к заговорщикам, и ему было, кому довериться. Он был уверен, что Струэнсе был одним из них. Он ведь его любил; это был знак.

Быть может, Моранти тоже принадлежал к «семерке», и собака; тогда их было уже четверо. Тогда он уже установил четверых.

Оставалось трое. Катрин? Но она ведь является Владычицей Вселенной, нет, остаются трое, но он никак не мог обнаружить еще троих. Троих, кого бы он любил. Где же они? Кроме того, относительно собаки полной уверенности у него не было; он любил собаку, и когда собака с ним разговаривала, он был уверен, но собака, казалось, проявляла только любовь, преданность и безразличие. Насчет собаки он уверен не был. Но ведь собака с ним разговаривала; это делало ее уникальной. Вообще-то собаки говорить не умеют. Говорящие животные представлялись чем-то невероятным, абсурдным: но поскольку эта собака разговаривала, это был некий знак. Знак, почти явный, но лишь почти.

Насчет собаки он уверен не был.

«Семерке» предстояло очистить храм от скверны. И тогда он сам восстанет, как птица Феникс. Это и было горящим огнем просвещения. Отсюда эта «семерка». Зло было необходимо, чтобы создать чистоту.

Было не совсем ясно, как все это взаимосвязано. Но он верил, что это так. Эти семеро были свергнутыми с небес ангелами. Ему было необходимо знать, что делать. Какой-то знак. Какое-то сообщение. В центре лабиринта, наверняка, было какое-то сообщение от «семерки» или от Владычицы Вселенной.

Он мелкими шажками, вперевалку, вбежал в лабиринт из подстриженных кустов, пытаясь припомнить картину дорожек, картину, которую он видел с балкона, где хаос обретал смысл.

Через некоторое время он пошел медленнее. Он тяжело дышал и знал, что ему необходимо успокоиться. Он свернул налево, направо, картина системы лабиринта была ему совершенно ясна, он был уверен, что она ему совершенно ясна. Через несколько минут он зашел в тупик. Кустарник стоял перед ним, как стена, он повернул обратно, свернул направо, снова направо. Теперь картина в его памяти сделалась менее отчетливой, но он попытался взять себя в руки, снова вдруг перешел на бег. Снова запыхался. Когда у него выступил пот, он сорвал парик и побежал дальше, так было легче.

Картина полностью исчезла из памяти.

Никакой ясности не было. Стены вокруг него были зелеными и колючими. Он остановился. Он должен был уже находиться совсем близко к центру. В центре должна была быть ясность. Он стоял совершенно неподвижно, прислушиваясь. Никаких птиц, никаких звуков, он посмотрел на свою руку, он поранил ее до крови и не понимал, как это могло произойти. Он знал, что находится совсем рядом с центром. В центре должно было находиться сообщение… или Катрин.

Полная тишина. Почему даже птицы не поют.

Вдруг он услышал шепчущий голос. Он застыл на месте. Он, конечно же, узнал этот голос, доносившийся с другой стороны зеленой изгороди, с того места, которое должно было быть центром.

— Это здесь, — сказал голос. — Иди сюда.

Это был, вне всякого сомнения, голос Катрин.

Он попытался пробраться сквозь кусты, но это оказалось невозможным. Теперь наступила полная тишина, но никаких сомнений уже больше не оставалось, это был голос Катрин, и она находилась по другую сторону. Он сделал вдох, он должен быть совершенно спокоен, но ему необходимо пробраться сквозь изгородь. Он шагнул в кусты, стал отгибать ветки. Они были колючими, и он вдруг понял, что ему будет очень больно, но теперь он был спокоен, это должно произойти, он должен сделаться сильным и твердым. Он должен быть неуязвим. Другого выхода нет. Первые мгновения все шло легко, потом стена кустарника стала очень плотной, и он наклонился вперед, словно желая провалиться внутрь. Он действительно упал, но сопротивление было очень сильным. Колючки полосовали его по лицу, словно маленькие мечи, причиняя боль, он попытался поднять руку, чтобы высвободиться, но только провалился еще глубже. Теперь кустарник сделался сплошным, и он, должно быть, находился совсем рядом с центром лабиринта, но ему так ничего и не было видно. Он стал отчаянно бить ногами, его туловище продвинулось еще немного вперед, но внизу ветки были значительно толще, их невозможно было отодвинуть, это были уже не ветки, а стволы. Он попытался подняться, но сделать это ему удалось только наполовину. Руки у него горели, лицо горело. Он механически дергал за более тонкие ветки, но на них повсюду были колючки, в его кожу теперь непрерывно вонзались маленькие ножи, в какое-то мгновение он закричал, но потом взял себя в руки и снова попытался подняться. Но у него не получилось.

Он оказался в плену. По его лицу текла кровь. Он начал всхлипывать. Стояла полная тишина. Голоса Катрин больше было не слышно. Он находился очень близко к центру, он это знал, но был пленен.

Придворные, видевшие, как он заходил в лабиринт, заволновались, и через час его начали искать. Они нашли его, лежащим в кустарнике; наружу торчала только нога. Призвали помощь. Короля освободили, но он отказался подниматься.

Он казался совершенно апатичным. Однако слабым голосом распорядился позвать Гульберга.

Гульберг пришел.

Кровь на лице и руках короля высохла, но он неподвижно лежал на земле, и взгляд его был устремлен вверх. Гульберг распорядился, чтобы принесли носилки, и чтобы свита удалилась, дав ему возможность поговорить с королем.

Гульберг сел рядом, накрыл верхнюю часть его туловища своим плащом и, пытаясь скрыть свое волнение, стал шепотом разговаривать с Кристианом.

Сперва он, так сильно волнуясь, что его губы страшно дрожали, шептал настолько тихо, что Кристиан не мог его слышать. Потом его стало слышно.

— Ваше Величество, — шептал он, — не бойтесь, я спасу Вас от этого унижения, я люблю Вас, все эти развратники (и тут его шепот сделался увереннее), все эти развратники унижают нас, но месть покарает их, они презирают нас, они смотрят на нас — незначительных — свысока, но мы срежем эти греховные члены с тела Дании, настанет время топчущего точило, они смеются и издеваются над нами, но они поиздевались над нами в последний раз, месть Господня покарает их, и мы, Ваше Величество, я буду Вашим… мы…

Тут Кристиан вдруг очнулся от своей апатии, посмотрел на Гульберга и сел.

— Мы?!! — закричал он, глядя на Гульберга, как безумный, — НАС??? о ком вы говорите, вы что, с ума сошли, с ума сошли!!! я — Божий избранник, а вы смеете… вы смеете…

Гульберг содрогнулся, как от удара плетью, и молча склонил голову.

Тогда король медленно поднялся; и Гульбергу было не забыть этого зрелища: мальчик, с покрытыми почерневшей запекшейся кровью головой и лицом, с торчащими в разные стороны космами и в изорванной одежде, внешне выглядел абсолютно безумным человеком, перепачкавшимся в грязи и крови; и, тем не менее, тем не менее, он, казалось, обрел такое спокойствие и силу, будто бы он был не безумцем, а Божьим избранником.

Быть может, он все-таки был человеком.

Кристиан жестом велел Гульбергу подняться. Он отдал Гульбергу его плащ. И сказал, очень спокойным и твердым голосом:

— Вы единственный, кто знает, где она находится.

Не дожидаясь ответа, он продолжил:

— Я хочу, чтобы вы сегодня же составили документ о помиловании. И подпишу его я. Сам. Не Струэнсе. Я сам.

— Кого же следует помиловать, Ваше Величество? — спросил Гульберг.

— Катрин Сапожок.

Его голос исключал какие-либо возражения и какие-либо вопросы; и тут появились придворные с носилками. Но использовать их не пришлось; Кристиан вышел из лабиринта сам, без посторонней помощи.

Глава 11

Дитя революции

1

Кристиану промыли и перевязали раны, отъезд в Хиршхольм отложили на три дня, злосчастному падению в розовый куст было дано объяснение; все постепенно нормализовалось. Снова начались сборы и подготовка, и к десяти часам утра все было готово к отъезду.

Двор выезжал не в полном составе. Отправлялась лишь очень небольшая, хоть и солидная его часть: это был огромный обоз, в общей сложности из двадцати четырех экипажей, свита считалась небольшой и насчитывала восемнадцать человек, к этому добавлялась горстка солдат (нескольких, похоже, отослали домой после первой недели), а также кухонный персонал. Ядро составляли королевская чета, Струэнсе и маленький кронпринц, которому к этому моменту было три года. Это была очень маленькая группа.

А также Эневольд Бранд. Он был, по выражению злых языков, «няней короля». К этому добавлялись несколько любовниц для нижестоящих должностных лиц. Два столяра.

При отъезде по фигуре королевы с легкостью читалось, что она в положении. Весь двор только об этом и говорил. Никто не сомневался в том, кто отец.

Четыре экипажа уже стояли во дворе перед дворцом в то утро, когда граф Рантцау навестил Струэнсе, как он выразился, для «крайне необходимого разговора».

Сперва он спросил, предполагается ли, что он будет их сопровождать. Струэнсе, с любезным поклоном, ответил:

— Если тебе этого хочется.

— А ты хочешь, чтобы я вас сопровождал? — тут же последовал вопрос Рантцау, казавшегося каким-то странно напряженным и сдержанным. Они пристально смотрели друг на друга.

Ответа не последовало.

Рантцау посчитал, что правильно истолковал это молчание. Он спросил, «без обиняков», разумно ли будет проводить с такой маленькой компанией лето, а возможно, и осень, в Хиршхольме. Струэнсе поинтересовался, почему он об этом спрашивает. Рантцау ответил, что в стране неспокойно. Что поток декретов и реформ, изливавшийся теперь из-под руки Струэнсе (он, несомненно, сознательно употребил это выражение — «из-под руки Струэнсе», — поскольку прекрасно знал о душевном состоянии короля, и вообще не считал себя идиотом) — что эти реформы были полезны для страны. Что они часто были умными, замысленными во благо, и порой отвечали наивысшим принципам разума. Это совершенно точно. И, выражаясь кратко, — прекрасно сформулированными. Но, выражаясь столь же кратко, — многочисленными! Прямо-таки бесчисленными!

Страна была к этому не готова, и уж, во всяком случае, ее администрация! ergo это было смертельно опасным для самого Струэнсе и всех его друзей. Но, — продолжал Рантцау, не давая Струэнсе ни малейшей возможности себя прервать или ответить, — к чему такая упорная неосмотрительность! Разве не был этот поток реформ, эта воистину революционная волна, вздымающаяся над датским королевством, разве не была эта внезапная революция прекрасным основанием, или, во всяком случае, прекрасным тактическим основанием для Струэнсе и короля, но, прежде всего, для Струэнсе!!! чтобы держаться поближе к лагерю врагов.

Чтобы в какой-то степени присмотреться к своим врагам. То есть к мыслям и действиям вражеского войска.

Это было поразительным излиянием.

— В двух словах, разумно ли уезжать? — резюмировал он.

— Это было не в двух словах, — возразил Струэнсе. — И я не знаю, говорит ли это мой друг или враг.

— Это говорю я, — сказал Рантцау. — Друг. Возможно, единственный.

— Мой единственный друг, — сказал Струэнсе. — Мой единственный друг? Это звучит, как угрожающее предостережение.

В таком тоне это и было сказано. По форме и по сути своей враждебно. Последовало длительное молчание.

— Ты помнишь Альтону? — тихо спросил Струэнсе.

— Помню. Это было очень давно. Как мне кажется.

— Три года назад? Это так давно?

— Ты изменился, — холодно ответил Рантцау.

— Я не изменился, — сказал Струэнсе. — Изменился не я. В Альтоне мы, в основном, были единодушны. Я ведь тобой восхищался. Ты все читал. И ты многому меня научил. Я за это благодарен. Я ведь был тогда так молод.

— Но теперь ты стар и мудр. И, конечно же, никем не восхищаешься.

— Теперь я претворяю в жизнь.

— Претворяешь в жизнь?

— Да. Именно так. Не просто теоретизирую.

— Мне кажется, я слышу презрительную интонацию, — сказал Рантцау. — «Не просто теоретизирую».

— Если бы я знал, с кем ты, я бы ответил.

— Что-нибудь «настоящее». Никаких теорий. Никаких застольных спекуляций. И что же такое это последнее — настоящее?

Это был неприятный разговор. А экипажи ждали; Струэнсе медленно протянул руку к лежавшим на столе кипам бумаг, взял их, словно собираясь показать. Но не показал. Он лишь посмотрел на бумаги в своих руках, молча и без радости, и на какое-то мгновение ему показалось, что им овладевает безмерная печаль или всепоглощающая усталость.

— Я работал этой ночью, — сказал он.

— Да, говорят, ты интенсивно работаешь по ночам.

Он сделал вид, что не услышал инсинуации.

Он не мог быть с Рантцау откровенным. Он не мог сказать ему о нечистоплотности. Но кое-что из сказанного Рантцау привело его в дурное расположение духа. Возникло старое чувство неполноценности по сравнению с блистательными товарищами из ашебергского парка.

Молчаливый врач из Альтоны среди своих блистательных друзей. Тогда они, возможно, не понимали истинной причины его молчания.

Теперь они, быть может, поняли. Он был незаслуженно и необъяснимо превознесенным практиком! — на это-то и намекал Рантцау. Ты не способен. Ты молчал, потому что тебе было нечего сказать. Тебе следовало оставаться в Альтоне.

И это было правдой: ему иногда казалось, что он видит жизнь как некую серию точек, выстроенных на бумаге в ряд, как длинный перечень снабженных номерами заданий, который составил кто-то другой, кто-то другой!!! жизнь, пронумерованная по степени важности, и номера с первого по двенадцатый, как на циферблате, были там самыми важными, потом с тринадцатого по двадцать четвертый, как часы суток, и затем следовали номера с двадцать пятого по сотый в длинной циклической кривой со все более мелкими, но важными заданиями. И после каждого номера он должен был, по окончании работы, ставить двойную галочку, пациент вылечен. И когда жизнь закончится, будет составлен итоговый журнал, и наступит ясность. И он сможет пойти домой.

Изменение отмечено галочкой, задание выполнено, пациенты вылечены, потом — статистика и описание, обобщающее опыт.

Но где же здесь пациенты? Они пребывают снаружи, и он никогда с ними не встречался. Ему приходилось полагаться на теории, выдуманные кем-то другим: людьми блестящими, более начитанными, великими философами; на теории, которыми столь блистательно владели его друзья из хижины Руссо.

Пациенты датского общества, того, в котором ему теперь предстояло проводить революционные преобразования, — их ему приходилось себе воображать: в виде маленьких головок, которые он когда-то рисовал, когда писал диссертацию о вредных телесных движениях. Это были люди внутри механики. Ибо ведь должно же было быть возможно, всегда думал он, лежа по ночам без сна и ощущая этот чудовищный датский королевский дворец словно свинец на своей груди: возможно! возможно!!! разобраться в механике и овладеть ею, и увидеть людей.

Человек не был механизмом, но находился внутри механизма. В этом-то и был фокус. Овладеть механизмом. Тогда те лица, что он рисовал, благодарно и доброжелательно ему улыбнутся. Но трудным, действительно трудным, было то, что они, казалось, не были благодарны. Что маленькие, злые головки людей между точками, теми, что уже были отмечены галочками, — уже выполнены! решены!!! — что эти выглядывавшие лица были озлобленными, недоброжелательными и неблагодарными.

Они, прежде всего, не были его друзьями. Общество было механизмом, а эти лица — недоброжелательными. Нет, пока никакой ясности.

Он смотрел на своего последнего друга, Рантцау, сознавая, что тот, возможно, был врагом. Или, что было еще хуже, предателем. Да, Альтона действительно была очень далеко.

— «Настоящее», — медленно начал он, — это, на этой неделе, отмена закона о супружеской неверности, а также снижение избыточных пенсий чиновникам, запрет на пытки; далее я готовлю перевод таможенных пошлин с Эресунда из королевской казны в государственную, создание кассы для содержания незаконнорожденных детей, которых будут крестить согласно церковным церемониям, далее…

— А крепостное право? Или ты удовольствуешься обеспечением законодательной базы для морали?

Тут снова между параграфами возникло лицо Рантцау, подозрительно и недоброжелательно улыбающееся. Крепостное право ведь было главным! самым главным! относящимся к тем двадцати четырем, нет, к двенадцати! двенадцати!!! точкам, находившимся среди цифр на часах. Он предоставил мальчика на деревянной кобыле неумолимой смерти и побежал в сумерках за каретой; он испугался. В каком-то смысле он убежал от своего главного задания, от крепостного права. В карете он упрямо повторял про себя: главное, что он выжил.

И со всей решимостью мог. Издавать декреты. Снова мог. Со всей решимостью.

Теперь же он занимался лишь малым, моралью; он писал законы с целью улучшения морали, своими законами он создавал хорошего человека; нет, он думает неверно, все как раз наоборот. Нельзя было законодательно уничтожить человека злого. Ведь написал же он сам, что «нравы нельзя улучшить полицейскими законами».

Тем не менее — и он знал, что это было его слабостью, — он так надолго задержался с нравами, моралью, запретами и духовной свободой.

Потому ли, что то, другое, было столь трудным?

— А крепостное право? — снова неумолимо прозвучал вопрос.

— Скоро, — ответил он.

— И как?

— У Ревердиля, — начал он медленно, — который, до того, как его выслали, был гувернером короля, существовал план. Я написал ему и попросил вернуться.

— Этот маленький еврей, — деловито, но с ненавистью в голосе, сказал Рантцау, — этот маленький отвратительный еврей. Стало быть, он должен освободить датских крестьян. Ты знаешь, сколько у тебя при этом появится врагов?

Струэнсе снова положил документы на стол. Продолжать разговор было бессмысленно. Рантцау молча поклонился, повернулся и пошел к двери. И прежде, чем он захлопнул ее за собой появилось еще одно недоброжелательное лицо: лицо Рантцау, который говорил, что он его последний друг и, возможно, действительно был им, в какой-то степени, лицо великого учителя-теоретика, смотревшего на него теперь так неодобрительно, лицо его друга, или бывшего друга, если он когда-либо таковым являлся.

— У тебя теперь уже немного друзей. И ехать при этом на все лето в Хиршхольм — безумие. Но твоя проблема в другом.

— В чем? — спросил Струэнсе.

— Ты не способен правильно выбирать врагов.

2

Это было вовсе не бегство, будут они думать позднее, но зачем же тогда эта безумная спешка, эти быстрые движения, этот смех, это хлопанье дверьми?

Это было вовсе не бегство, просто отъезд навстречу замечательному лету в Хиршхольме.

Все погрузили. В первый день должны были отправиться только четыре экипажа. На следующий день — оставшаяся часть огромного обоза. Предстоящая простая сельская жизнь требовала масштабной организации.

В первой карете — королева, Струэнсе, король Кристиан VII, негр-паж Моранти и собака короля.

Ехали они в полном молчании.

Кристиан был очень спокоен. Он смотрел на своих попутчиков с таинственной улыбкой, для тех совершенно необъяснимой. В этом он был уверен. Он думал, что если бы среди них сейчас не сидела все слушавшая королева Каролина Матильда, то четверо из «семерки» находились бы в этой карете совершенно одни. И тогда он мог бы, безо всякой опасности, спросить у Струэнсе, Моранти или собаки, тех троих, кого он любил, совета в преддверии времени невероятных трудностей и лишений, которое, он был уверен, должно было наступить.

Он это знал. И что советов и указаний от его благодетельницы, Владычицы Вселенной, придется еще какое-то время подождать.

Здесь когда-то находился дворец. Следует сказать так: здесь он находился и здесь был поглощен датской революцией. И от него ничего не осталось.

Хиршхольмский дворец был построен на острове, дворец окружала вода, он располагался посреди озера, и по ночам водная поверхность была покрыта спящими птицами, которых она так любила, особенно, когда они спали, завернувшись в свои мечты. Дворец строился в течение половины столетия и, по большому счету, был готов не ранее 1746 года; он был роскошен и прекрасен, этакий северный Версаль, но с этим дворцом получилось, как с мимолетными снами: он прожил только одно лето, лето 1771 года. Потом сон кончился, и дворец остался стоять одиноким и необитаемым, постепенно приходя в упадок.

Он не сгорел. Его не разрушили. Он просто умер от горя, и его больше не было. Поскольку это, бесконечно счастливое, лето словно бы заразило дворец чумой; это был дворец Каролины Матильды и Струэнсе, и когда произошла катастрофа, никто уже больше не хотел ступать на эту землю, пропитавшуюся греховной заразой.

Уже в 1774 году во дворце прекратились все работы, на рубеже веков упадок был уже полным, и когда случился пожар в Кристиансборге, было решено снести Хиршхольм и использовать материал для восстановительных работ. Разломано было все. «Гостиные с роскошным и изысканным убранством» разграблены и вывезены, потрясающий огромный Рыцарский зал в центре дворца разрушен, каждый камень, каждый мраморный блок увезены, — всякий след этих любовников должен был быть уничтожен. Комната Каролины Матильды походила на кабинет раритетов; она страстно увлекалась китайщиной, и в то лето заполнила свои покои китайскими вазами и куклами, доставленными ей Ост-Азиатской Компанией. Она раздобыла и прекрасную изразцовую печь для аудиенц-зала в Хиршхольме, ту, что «изображала китайскую женщину с зонтиком», — все было снесено.

Дворец был позорным пятном, был заражен этим бастардом и королевой-любовницей, дворец было необходимо уничтожить, как стирают с фотографии нежелательное лицо, чтобы освободить историю от чего-то неприятного, чего никогда не было, никогда не должно было существовать. Остров следовало очистить от этого греха.

В 1814 году все следы дворца были уничтожены; он прожил, следовательно, человеческую жизнь, с 1746 по 1814 год, дворцу было шестьдесят восемь лет. В результате Хиршхольмский дворец стал единственным дворцом, который полностью отождествляется с летом любви, с любовью и смертью, и крайней гранью запретного, и который поэтому был обречен на смерть и уничтожение; и сегодня на острове, где находился дворец, существует лишь маленькая, возведенная в XIX веке, церковь в стиле ампир.

Как мольба. Как последняя мольба о милости, обращенная к великому Богу; мольба о прощении за те грехи, в которых были повинны эти двое порочных людей.

А кроме этого — лишь трава и вода.

Но птицы, конечно же, по-прежнему есть, птицы, которых она увидела поздним вечером по прибытии в Хиршхольмский дворец и расценила как знак того, что она, наконец, дома и в безопасности, среди птиц, которые спят, завернувшись в свои мечты.

Здесь когда-то находился дворец. Сюда она прибыла. Она ждала ребенка. И она знала, что ребенок его.

И знали все.

— У меня будет ребенок, — сказала она. И мы знаем, что он твой.

Он поцеловал ее, но ничего не сказал.

Все произошло так быстро. Он совершил датскую революцию за восемь месяцев; реформы были подписаны и будут и впредь продолжать подписываться в этом греховном гнезде, именуемом Хиршхольмским дворцом, и поэтому позднее их необходимо будет уничтожить, как сжигают постельное белье умершего от чумы.

За этот первый год он уже издал 564 распоряжения. Под конец казалось, что не существует никаких преград. Все было естественным и шло легко. Революция продвигалась хорошо, его перо скрипело, все исполнялось, и он занимался любовью с этой странной девушкой, называвшей себя королевой Дании. Он занимался любовью, писал и подписывал. Подписи короля больше не требовалось. Он знал, что канцелярии и присутственные места гудят от бешенства, но обратиться к нему никто не осмеливался. И он все продолжал и продолжал.

Революционер от письменного стола, — думал он иногда. Это выражение он всегда презирал. Но сейчас, тем не менее, казалось, что все происходит от письменного стола. Именно от письменного стола. И становится реальностью.

Он ведь никогда не покидал своего кабинета, а революция, тем не менее, осуществлялась. Быть может, все революции должны бы были происходить именно таким образом, — думал он. Не требовалось никакой армии, никакого насилия, никакого террора, никаких угроз; только сумасшедший король, обладающий всей полнотой власти, и документ о передаче прав.

Он сознавал, что полностью зависит от этого сумасшедшего мальчика. Зависел ли он в такой же степени и от нее?

Когда она рассказала о ребенке, он обрадовался и сразу понял, что конец, возможно, уже близок.

Они давно занимались любовью, не соблюдая осторожности.

Он никогда не встречал такой женщины, как эта юная девушка; это было непостижимым, она, похоже, была лишена боязни и робости, она была неопытной, но научилась всему прямо на одном дыхании. Она, похоже, любила свое тело и любила пользоваться его телом. В первую ночь в Хиршхольме она восседала на нем и медленно, с наслаждением раскачивалась, словно каждую секунду прислушиваясь к тайным сигналам в глубине его тела, подчиняясь им и контролируя их; нет, он не понимал, где эта двадцатилетняя маленькая англичанка всему этому научилась. И под конец она мягко, как кошка, скатилась к нему под бок и сказала:

— Ты счастлив?

Он знал, что счастлив. И что катастрофа очень близка.

— Мы должны соблюдать осторожность, — ответил он.

— Это уже давно слишком поздно, — ответила она в темноте. — Я жду ребенка. И это твой ребенок.

— А датская революция? Они будут знать, что это мой ребенок.

— Я зачала дитя революции с тобой, — ответила она.

Он встал, подошел к окну, посмотрел на воду. Темнело теперь раньше, но было тепло и влажно, и озеро вокруг дворца было полно растительности и птиц, и в воздухе стоял запах озера, тяжелый, сладостный и насыщенный смертью. Все произошло так быстро.

— Мы зачали будущее, — донесся до него из темноты ее голос.

— Или убили его, — сказал он тихо.

— Что ты хочешь этим сказать?

Он не знал, почему он это сказал.

Он знал, что любит ее.

Дело было не только в ее теле, в ее фантастическом таланте любить, как представлялось ему — таланте эротическом; но и в том, что она так быстро росла, и он каждую неделю видел, что она уже другая; дело заключалось в этой прямо-таки взрывной способности к росту этой маленькой невинной английской девушки, благодаря которой она уже вскоре могла дорасти до него, а возможно, и перерасти, стать такой, что он даже и представить себе не мог; он никогда не думал, что это возможно. У нее действительно было много лиц, но безумного, как у Кристиана, не было. У нее внутри не было черного факела, способного излить на него свою смертоносную тьму, нет, она была незнакомкой, влекущей его именно в тот момент, когда он полагал, что видит ее, но внезапно осознавал, что еще не разглядел.

Он помнил ее выражение: «как клеймят животных».

Неужели такой и должна быть любовь? Ему не хотелось, чтобы это было так.

— Я ведь всего лишь врач из Альтоны, — сказал он.

— Да? И что из этого?

— Иногда возникает такое чувство, что чистосердечного, ни к чему особенно не стремящегося и недостаточно образованного врача из Альтоны наделили слишком великой миссией, — сказал он очень тихим голосом.

Он стоял к ней спиной, потому что впервые осмелился сказать ей это, и ему было немного стыдно, поэтому он и стоял к ней спиной, не осмеливаясь на нее посмотреть. Но он это сказал и стыдился, хотя то, что он сказал это, казалось ему правильным.

Ему не хотелось зазнаваться. Зазнайство было чуть ли не смертным грехом, это он знал с детства. Он был всего лишь врачом из Альтоны. Это было основополагающим. Но к этому добавлялось самонадеянное: он понимал, что получил некое задание и не счел себя слишком ничтожным, хотя ему и следовало бы так считать.

Высокомерные придворные никогда бы не сомневались. Те, кто не был парвеню. Они считали самонадеянность совершенно естественной, поскольку все, что у них было, они унаследовали, а не заработали своими силами. Но он был не высокомерным, а напуганным.

Этого-то он и стыдился. Они звали его «молчуном». Это их, возможно, пугало. Он был молчалив, он был высок, он умел молчать, и это их пугало. Но они не понимали, что в глубине своей он был лишь врачом из Альтоны, который самонадеянно полагал, что у него есть некое призвание.

Другие никогда не стыдились. Поэтому-то он и стоял к ней спиной.

Однажды, в конце лета, когда уже родился ребенок, она вошла к нему и сказала, что Бернсторфа, который был изгнан и удалился в свое поместье, необходимо было призвать обратно.

— Он нас ненавидит, — возразил Струэнсе.

— Это неважно. Он нам нужен. Его необходимо умилостивить и вернуть. Враг он или нет.

И она сказала еще:

— Нам нужно защитить фланги.

Он лишь пристально посмотрел на нее. «Защитить фланги». Откуда она взяла это выражение? Она была непостижимой.

3

Это было удивительное лето.

Они отменили всякий этикет, они читали Руссо, они изменили стиль одежды, они жили просто, они жили на природе, они занимались любовью, они, казалось, были одержимы желанием добиться такой концентрации счастья, чтобы не пропадал понапрасну ни единый час. Посещавшие их были шокированы свободой нравов, которая, однако, с удивлением отмечали они в своих письмах, не проявлялась в непристойной речи. Все правила были отменены. Лакеи часто, но не всегда прислуживали во время трапезы. За приготовление еды отвечали все по очереди. Устраивались прогулки и пикники, затягивавшиеся порой до позднего вечера. Однажды, во время прогулки по берегу, королева увлекла его в дюны, распахнула свои одежды, и они стали заниматься любовью. Свита заметила песок на их одежде, но не выказала этому удивления. Все титулы были отменены. Иерархия исчезла. Все называли друг друга по имени.

Это было, словно во сне. Обнаружилось, что все стало проще и спокойнее.

В Хиршхольме им открылось, что все возможно, и что существует возможность выйти из этого сумасшедшего дома.

Кристиан тоже был счастлив. Он пребывал, казалось, очень далеко, и вместе с тем близко. Как-то вечером, за трапезой, он со счастливой улыбкой сказал Струэнсе:

— Уже поздно, королю Пруссии пора посетить ложе королевы.

Все опешили, а Струэнсе спокойно спросил:

— Король Пруссии, кто это?

— Но ведь это же вы? — с удивлением ответил Кристиан.

Ее беременность становилась все более заметной, но она настаивала на том, чтобы ездить по лесу верхом, и не прислушивалась к беспокойству и возражениям своего окружения.

Она стала очень искусной наездницей. Она не падала. Она ездила быстро и решительно, он следовал за ней с беспокойством. Однажды вечером падение все же произошло. Сброшен лошадью оказался Струэнсе. Лошадь сбросила его, он упал и долго лежал, ощущая сильную боль в ноге. В конце концов, он с трудом поднялся.

Она поддерживала его пока не прибыли вызванные на помощь.

— Любимый мой, — сказала она, — ты думал, что я упаду? Но я не упала. Я не хочу потерять ребенка. Поэтому упал ты.

Он лишь сказал:

— Кажется, мое счастье мне изменило.

Он сам принимал у нее роды.

На костылях, у постели королевы, Струэнсе засвидетельствовал рождение своей маленькой дочки.

Он вытащил ребенка, ему казалось, что это было именно так, он вытащил своего ребенка, и это внезапно его совершенно ошеломило; детей он извлекал и раньше, но этого, этого!!! Он оперся на костыль, но костыль упал, и его поврежденной ноге, должно быть, стало очень больно, хотя потом он этого уже не помнил, и он заплакал.

Таким его прежде никто не видел, и об этом долго говорили; для некоторых это стало доказательством.

Но он плакал. Это был ребенок. Он вытащил из нее вечную жизнь, их девочку, которая была его вечной жизнью.

Потом он взял себя в руки и сделал то, что должен был сделать. Он вошел к королю Кристиану VII и сообщил, что его королева, Каролина Матильда, родила ему наследницу, разрешилась девочкой. Король казался совершенно безразличным и видеть ребенка не захотел. Позже, тем же вечером, у него снова сделался приступ нервозности, и он вместе с негритенком Моранти забавлялся тем, что переворачивал в парке статуи.

Девочку окрестили Луизой Августой.

4

При дворе в Копенгагене в течение двадцати четырех часов стало известно, что ребенок Струэнсе и королевы родился. Вдовствующая королева немедленно призвала Гульберга.

Она сидела вместе со своим пускающим слюни и лепечущим сыном которому она в эту минуту опасности не уделяла ни взгляда, но которого все время крепко держала за левую руку. Она начала с того, что сказала, что этот ублюдок является позором для страны и королевского дома, но что сейчас ей хотелось бы иметь целостную картину.

Она потребовала анализа ситуации и получила его.

Гульберг доложил.

После алжирской авантюры, когда датская флотилия была направлена в Средиземное море и значительная ее часть была разбита, возникла серьезная необходимость восстановления флота. Проблему изложили Струэнсе, и он ответил на это двумя документами. Один из них запрещал производство спиртного на основе зерна и частное самогоноварение. Второй оповещал о том, что он собирался не только наполовину урезать штат придворных, но и сократить военную часть флота. Это означало, что верфь на Хольмене должна была прекратить свою работу. Рабочие, особенно призванные из Норвегии матросы, были вне себя. Гульберг несколько раз сносился с ними. Его также посетила их делегация.

Они спрашивали, верны ли слухи, утверждающие, что Струэнсе держит короля под арестом и намеревается его убить.

Гульберг на это «мимикой и жестами» намекнул, что это правда, но что необходимо тщательно спланировать и продумать меры по защите государства и королевского дома. Он сказал им, что разделяет их возмущение по поводу того, что они лишились работы на верфи. Что касается блуда Струэнсе, то он каждый вечер молил Бога, чтобы того поразила молния, ради Дании.

Они готовят восстание. Рабочие намереваются двинуться на Хиршхольм.

— А там, — спросила вдовствующая королева, — они собираются его убить?

Гульберг на это, безо всякой улыбки, сказал:

— Восстание недовольного народа против тирана всегда непредсказуемо.

И, как бы между прочим, добавил:

— Его можно лишь инициировать и направить.

Новорожденная девочка спала, и ее дыхание было ему слышно лишь когда он прикладывал к ней ухо. Ему казалось, что она прекрасна. Значит, у него, в конце концов, все-таки появился ребенок.

Все было так спокойно в это лето.

О, как бы ему хотелось, чтобы так могло быть всегда.

Но около девяти часов вечера 8 сентября 1771 года через ведущий на остров мост к Хиршхольмскому дворцу прибыла карета; это был граф Рантцау, немедленно пожелавший поговорить со Струэнсе. Рантцау был взбешен и сказал, что хочет «выяснить отношения».

— Ты окончательно сошел с ума, — сказал он. — Копенгаген полон памфлетов, открыто обсуждающих твою связь с королевой. Всякий стыд уже отброшен. Запрет на самогон их просто взбесил. На некоторые подразделения армии, однако, еще можно полагаться, но как раз эти подразделения ты и распустил по домам. Почему вы сидите здесь, а не в Копенгагене? Я должен это знать.

— На чьей ты стороне? — спросил Струэнсе.

— Я бы тоже хотел задать этот вопрос. Ты знаешь, что у меня есть долги. Поэтому — поэтому!!! — ты вводишь закон, который говорит, что «юридическое право во всех долговых тяжбах должно осуществляться, невзирая на сословную принадлежность или личные заслуги дебитора», что звучит красиво, но введено, как я полагаю, только чтобы разорить меня. Твой главный умысел! Умысел! На чьей же стороне ты? Я хочу это знать сейчас, прежде чем… прежде…

— Прежде, чем все рухнет?

— Сперва ответь.

— Я не пишу никаких законов ради тебя. И никаких ради тебя не изменяю. Мой ответ — нет.

— Нет?

— Нет.

Последовало долгое молчание. Потом Рантцау сказал:

— Струэнсе, со времен Альтоны ты проделал долгий путь. Невероятно долгий. Куда ты собираешься идти теперь?

— Куда собираешься идти ты сам?

Тогда Рантцау поднялся и кротко ответил:

— В Копенгаген.

С этим он ушел и оставил Струэнсе в одиночестве. Тот пошел в свою комнату, лег на кровать и стал смотреть в потолок, стараясь вообще ни о чем не думать.

Тем не менее, он раз за разом думал то же самое. И это было: я не хочу умирать. Что мне делать.

«Защитить фланги», сказала она.

Но сколько же этих флангов надо защищать. И эта усталость.

Он не покинул королевский кортеж в Альтоне. Он избрал визит в действительность. Как ему было с этим справиться?

Глава 12

Флейтист

1

Из группы юных просветителей, собиравшихся когда-то в Альтоне, в окружении Струэнсе остался теперь один. Это был Эневольд Бранд.

Он был его последним другом. Он был флейтистом.

«Маленький отвратительный еврей», как выразился Рантцау, Элия Саломон Франсуа Ревердиль, высланный в свое время из страны, был вызван из Швейцарии. В течение лет, проведенных в ссылке у себя на родине, он усердно переписывался со своими друзьями в Дании, и происходившее там его очень огорчало и приводило в отчаяние, он не понимал, о чем думает его любимый мальчик, он совершенно ничего не понимал; но когда пришло предложение вернуться, он не колебался ни секунды. Ему предстояло представить когда-то приостановленные планы отмены крепостного права.

Его, однако, ждали совсем другие задачи. Все получилось не так, как он предполагал.

Причиной того, что его задачи оказались другими, было странное происшествие, в результате которого Эневольд Бранд больше не мог оставаться компаньоном Кристиана. Случившемуся — происшествию с указательным пальцем — суждено было стоить Бранду жизни.

Правда, на полгода позже.

После «происшествия» Ревердиль стал телохранителем короля. Прежде он был его учителем и другом, теперь же он сделался охранником. Положение было отчаянным. Волкам удалось растерзать его любимого мальчика, Кристиан был теперь другим. Все было не так, как прежде. Кристиан поприветствовал своего старого учителя, но без теплоты, он что-то говорил и бормотал, словно сквозь корочку льда. Привлекшее Ревердиля обратно представление о том, что будет осуществлена великая реформа, связанная с крепостным правом, развеялось.

Политическому влиянию Ревердиля пришел конец, а крепостное право осталось.

Во время этого происшествия король слегка пострадал.

В тот день, когда произошел этот возмутительный инцидент, «происшествие с указательным пальцем», как его стали потом называть, — в тот день Струэнсе отправил в Копенгаген с нарочным декреты о районных пунктах кровопускания и о финансировании Общества найденышей, частную директиву, распространявшую предписание свободы вероисповедания и на реформатов с католиками, закон о разрешении сектам гернгутеров свободно селиться в Шлезвиге, а также директиву с планами создания датского аналога немецкой «Real-Schulen».

С нарочным была отправлена вся проделанная за эту неделю работа. Было собрано все за целую неделю. Обычно же нарочные посылались каждый второй день.

Малое каким-то совершенно естественным образом вписалось в большое. Малым были реформы. Большим же, как оказалось, был указательный палец.

Бранд был флейтистом.

Струэнсе встречался с ним во времена Альтоны и особенно в Ашеберге. Это было время, когда они поднимались к хижине Руссо, читали вслух и говорили о том времени, которое должно было настать: когда руководство и власть возьмут на себя хорошие люди, гидра реакции будет изгнана и утопия станет реальностью. Бранд с энтузиазмом внимал всем идеям нового времени, но они, казалось, усаживались на него, словно бабочки; они блистали, улетали прочь и снова возвращались, похоже, оставляя его совершенно равнодушным. Они его украшали. Он, к своей радости, обнаружил, что они очень нравятся дамам из его окружения, что, возможно, и было для него по-настоящему существенным. То есть он был художественной натурой, считал Струэнсе, бесхарактерной, но достойной любви.

Просвещение было для него сексуальной приманкой и расцвечивало его существование, делало его ночи волнующими и разнообразными. К просвещению Бранд относился, как к итальянским артисткам, но, прежде всего, как к игре на флейте.

Именно флейта, думал Струэнсе во времена хижины Руссо, с ним и примиряла.

В тихой одержимости своей флейтой было что-то, заставлявшее Струэнсе мириться с его поверхностностью. Флейта говорила о каких-то других качествах Бранда; и со времен Альтоны и вечеров в хижине ашебергского парка ему запомнился не столько легкий флирт Бранда с «политикой» и «искусством», сколько то одиночество, которое игра на флейте создавала вокруг этого юного просветителя.

Который, по какой угодно причине, мог принимать какую угодно точку зрения.

Был бы только блеск.

Возможно, именно флейта Бранда наложила особый отпечаток на это удивительное лето 1771 года. И какая-то часть ее звуков получала распространение в Хиршхольме. Звуки легкомыслия, свободы и мелодия флейты, неким сладострастным призвуком, присутствовали в это теплое и полное страсти лето и в Копенгагене. Огромные королевские парки, благодаря декрету Струэнсе, открылись для публики. Развлечений прибавилось; в известной мере это было связано с тем, что полиция лишилась разрешения на досмотр борделей. Вышел декрет, лишавший полицейских привычной возможности после девяти часов вечера «осматривать» бордели и кабаки и, вторгаясь туда, проверять, наличествует ли там разврат.

Подобные принципы осмотра регулярно использовались как средство вымогательства денег у клиентов. Это едва ли уменьшало разврат, но увеличивало доходы полицейских. Чтобы избежать ареста, приходилось платить на месте.

Но для населения главным было открытие парков.

«Осквернение парков короля», то есть половое сношение в ночное время в копенгагенских парках, до этого каралось потерей фаланги пальца, если человек не мог заплатить на месте, и такая возможность, в конце концов, всегда находилась. Теперь парки открылись: особенно Росенборгский парк становился в эти теплые копенгагенские летние ночи потрясающим местом для эротических игр. На газонах и среди кустов, в скрывавшей и манящей темноте, возникало бормочущее, смеющееся, стонущее и игривое эротическое сборище, даже притом, что парк Росенборга вскоре не выдержал конкуренции Фредериксбергского парка, освещавшегося по ночам только частично.

Три вечера в неделю этот парк был открыт специально для пар в масках. Было провозглашено право народа на маскарад, и в общественных парках, и по ночам. На самом же деле это означало право свободно совокупляться на природе, при известной анонимности (маски).

Маски на лицах, открытые лона и шепот. Раньше в королевских парках безраздельно господствовали придворные дамы, которые бесконечно медленно фланировали по ним под своими зонтиками от солнца. Теперь парки были открыты для публики, и по ночам! По ночам!!! Волна похоти захлестнула прежде священные и закрытые парки. Этот перенаселенный Копенгаген, где забитые до отказа трущобы приводили к тому, что любое телесное вожделение теснилось в перенаселенных комнатах, где похоть была слышна и терлась о похоть и стыд других, это спрессованное копенгагенское население получило теперь для своей похоти доступ к новым, королевским местам.

Парки, ночь, семя, аромат похоти.

Это было распутно, шокирующе, до невозможности возбуждающе, и все знали, что это была греховная зараза, шедшая от королевского блуда. Всему виной Струэнсе и королева. Как возмутительно! как притягательно!!! Но сколько же это будет продолжаться??? Над Копенгагеном словно бы повисло тяжелое, возбуждающее и горячее дыхание: время! скоро выйдет!!!

Надо было пользоваться случаем. Пока снова не начнутся наказания, запреты и законное возмущение. Это была словно бы погоня за временем. Скоро распутство будет выжжено карающим пожаром.

Но до тех пор! эти короткие недели!! до тех пор!!!

Тон задавала флейта Бранда. Был отменен запрет старого пиетистского режима на балы, представления и концерты по субботам и воскресеньям, в периоды поста и адвента. Когда же, вообще, было что-нибудь позволено? Все запреты исчезли, как по взмаху волшебной палочки.

И теперь в парках эти тени, тела, маски, эта похоть; и все это на фоне таинственной флейты.

2

Бранд прибыл в Хиршхольм через три дня после остальных и, к своему ужасу, обнаружил, что был назначен адъютантом короля.

Как все говорили, няней. Он оказался помещенным во дворец, на остров, вдали от балов-маскарадов и театральных интриг, его роль сводилась к наблюдению за играми и маниакальными тирадами Кристиана. Все это было бессмысленным и вызывало у него ярость. Он ведь maître de plaisir! Министр культуры! Где здесь была культура? В королевской люльке? Выезды на природу он находил утомительными. Любовь королевы и Струэнсе его раздражала, она исключала проявление всякого интереса к нему самому. Его отослали от итальянских артисток. Игру Каролины Матильды и Струэнсе с этим маленьким мальчиком и их восхищение малышкой он находил нелепыми.

Ему не хватало двора, Копенгагена, театра. Он чувствовал себя бессильным. Его задачей было развлекать короля, чье поведение, как и всегда, было комичным. Он оказался сторожем сумасшедшего монарха.

У него были более серьезные амбиции. Это привело к конфликту.

По сравнению с теми последствиями, которое это происшествие имело, случившееся было просто забавным пустяком.

Однажды, во время обеда у королевы, король, не принимавший участия в общей беседе, а по своему обыкновению что-то бормотавший себе под нос, вдруг встал и каким-то странным, искусственным тоном, будто бы он был стоящим на сцене артистом, прокричал, указывая на Бранда:

— Я сейчас основательно пройдусь по вам палкой, поколочу вас, поскольку вы это заслужили! Я к вам обращаюсь, граф Бранд, вы поняли?

Стало очень тихо; через минуту Струэнсе и королева отвели короля Кристиана в сторону и стали ему что-то оживленно говорить, но так, чтобы остальным этого слышно не было. При этом король расплакался. Потом он жестами, но все еще сотрясаясь от рыданий, подозвал своего старого учителя Ревердиля; они вместе вышли в вестибюль, где Ревердиль стал успокаивающе беседовать с королем и утешать его. Быть может, он к тому же поддержал и подбодрил Кристиана, поскольку Ревердиль всегда презирал Бранда и, возможно, считал выпад Кристиана в каком-то смысле весьма своевременным.

Во всяком случае, Ревердиль короля не выбранил, за что его впоследствии подвергли критике.

Остальные участники трапезы решили, что короля следует проучить, дабы воспрепятствовать подобным оскорбительным выступлениям в дальнейшем. Струэнсе строго сообщил королю, что Бранд требует извинений и сатисфакции, поскольку он подвергся публичному издевательству.

Король на это только заскрежетал зубами, пощипал свое тело руками и отказался.

Позднее, после ужина, Бранд зашел к королю. Он потребовал, чтобы Моранти и паж королевы Феб, игравшие с королем, удалились. Затем он закрыл дверь и спросил короля, какое оружие он предпочитает для той дуэли, которая сейчас должна будет состояться.

Объятый ужасом король в смертельном испуге замотал головой, после чего Бранд сказал, что кулаки, пожалуй, сойдут. Тогда Кристиан, любивший играть в борьбу, подумал, что сможет отделаться таким, возможно, шутливым образом, но Бранд, охваченный совершенно необъяснимым и неожиданным бешенством, безжалостно сбил Кристиана с ног и стал осыпать плачущего монарха ругательствами. Борьба переместилась на пол; и когда Кристиан попытался защититься руками, Бранд укусил его за указательный палец так, что потекла кровь.

Затем, оставив рыдающего Кристиана на полу, Бранд пошел к Струэнсе и сказал, что получил сатисфакцию. Потом поспешно вызванные придворные перевязали Кристиану палец.

Струэнсе запретил всем об этом распространяться. Следовало говорить, если кто-нибудь спросит, что жизнь короля не была в опасности, что граф Бранд не пытался убить короля, что король привык играть в борьбу, что это — полезное упражнение для конечностей; но следовало соблюдать строжайшее молчание о том, что произошло.

Королеве Струэнсе, однако, очень озабоченно сказал:

— По Копенгагену распространяются слухи, что мы хотим убить короля. Если эта история просочится, будет плохо. Я просто не понимаю Бранда.

На следующий день Бранда в должности первого адъютанта сменил Ревердиль, и у Бранда стало больше времени для игры на флейте. Ревердиль же, тем самым, лишился времени для доработки своего плана по отмене крепостного права. Больше времени для флейты, что отразилось на политике.

Бранд вскоре забыл об этом эпизоде.

Позднее у него будет повод вспомнить.

3

Осень в тот год наступила поздно; вечера были тихими, и они прогуливались, пили чай и ждали.

В тот раз, год назад, в конце прошлого лета, в ашебергском парке, все было таким волшебным и новым; теперь они пытались возродить это чувство. Они словно бы пытались накрыть это лето и Хиршхольм стеклянным колпаком: они предчувствовали, что там, снаружи, в темноте, в датской действительности, число врагов увеличивается. Нет, они это знали. Врагов было больше, чем в то бабье лето в ашебергском парке, когда еще существовала невинность. Теперь они словно бы находились на сцене, и конус света постепенно сужался вокруг них; маленькая семья в луче света, а вокруг них — темнота, в которую им не хотелось ступать.

Самым главным были дети. Мальчику было три года, и Струэнсе осуществлял на практике все те теоретические принципы воспитания детей, которые он раньше только формулировал: здоровье, естественная одежда, купание, жизнь на открытом воздухе и естественные игры. Девочка тоже должна была скоро к этому присоединиться. Пока она была еще слишком маленькой. Она миловидная. Она — любимица. Девочка вызывала всеобщее восхищение. Эта маленькая девочка была, однако, и все это знали, но никто об этом не говорил, самой сердцевиной, куда теперь направлена ненависть датчан против Струэнсе.

Ублюдок. Они ведь получали донесения. Все, казалось, знали.

Струэнсе с королевой часто сидели на узкой, поросшей деревьями, полоске перед левым крылом дворца, куда была вынесена садовая мебель, и где зонтики защищали их от солнца. Отсюда хорошо просматривался расположенный на другом берегу парк. Однажды вечером они с расстояния наблюдали за Кристианом, которого, как всегда, сопровождали Моранти и собака; Кристиан бродил по другую сторону озера, занимаясь скидыванием статуй.

Это было в той части парка, где стояли статуи. Статуи были постоянным объектом его бешенства или шутливого настроения.

Статуи попытались было получше закрепить веревками, чтобы их было не перевернуть, но из этого ничего не вышло. Это было бессмысленно. Статуи приходилось поднимать после опустошительных набегов короля, у них даже не пытались восстанавливать повреждения и отбитые части: деформации, появлявшиеся, когда на короля находила меланхолия.

Струэнсе с королевой долго сидели, не говоря ни слова и просто наблюдая за его борьбой со статуями.

Все это было им хорошо знакомо.

— Мы к этому привыкли, — сказала Каролина Матильда, — но мы не должны позволять кому-нибудь, кроме придворных, видеть его.

— Все ведь знают.

— Все знают, но говорить об этом нельзя, — сказала Каролина Матильда. — Он болен. В Копенгагене говорят, что вдовствующая королева с Гульбергом планируют поместить его в лечебницу для душевнобольных. Но тогда нам обоим конец.

— Конец?

— Сегодня этот Божий избранник скидывает статуи. Завтра он скинет нас.

— Он этого не сделает, — сказал Струэнсе. — Но без Кристиана я — ничто. Если до датского народа дойдет, что Божий избранник — всего лишь сумасшедший, то он уже не сможет протянуть ко мне свою руку и, указывая ею, говорить: ТЫ! ТЫ будешь моей рукой, и ТЫ будешь собственноручно и единовластно подписывать декреты и законы. Он передоверяет право Божьего избранника. Если он окажется не в состоянии, остается только…

— Смерть?

— Или побег.

— Лучше смерть, чем побег, — после некоторого молчания сказала королева.

Через озеро до них донесся громкий смех. Это Моранти гонялся за собакой.

— Такая прекрасная страна, — сказала она. — И такие гадкие люди. У нас еще остались друзья?

— Один или двое, — сказал Струэнсе. — Один или двое.

— Он действительно сумасшедший? — спросила она тогда.

— Нет, — ответил Струэнсе. — Но он не цельный человек.

— Как это ужасно звучит, — сказала она, — цельный человек. Как памятник.

Он не ответил. Тогда она добавила:

— А как насчет тебя?

Она стала сидеть со Струэнсе, когда он работал.

Сперва он думал, что ей хочется быть рядом с ним. Потом он понял, что интересовала ее его работа.

Ему приходилось объяснять, чтó он пишет. Сперва он делал это с улыбкой. Потом, поняв, что она настроена очень серьезно, стал стараться. Однажды она пришла к нему со списком лиц, которых хотела удалить; он сперва засмеялся. Потом она объяснила. Тогда он понял. Она произвела оценку структуры власти.

Ее анализ его удивил.

Он предположил, что ее очень ясный и очень жестокий взгляд на власть зародился при английском дворе. Нет, сказала она, я жила в монастыре. Где же тогда она всему этому научилась? Она не была одной из тех, кого Бранд обычно презрительно называл «интриганками». Струэнсе понял, что она видит взаимосвязь другого рода, нежели он сам.

Мечта о хорошем обществе, базирующемся на справедливости и разуме, была его прерогативой. Ее занимали инструменты. Именно использование инструментов она называла «большой игрой».

Когда она заговорила о большой игре, он почувствовал неприязнь. Он знал, что это было. Это был отзвук бесед блистательных просветителей в Альтоне, когда он осознавал, что он — всего лишь врач, и молчал.

Теперь он тоже слушал и молчал.

Как-то вечером она прервала его чтение «Нравоучительных мыслей» Хольберга и сказала, что это абстракции.

Что все эти принципы правильны, но что он должен разобраться в инструментах. Что он должен видеть механизм, что он наивен. Что его сердце слишком чисто. Чистосердечные обречены на гибель. Он не умеет использовать дворянство. Он должен расколоть своих противников. Что лишение города Копенгагена его административной самостоятельности было безумием и создавало лишних врагов; он только с изумлением и молча смотрел на нее. Реформы, считала она, должны быть направлены и против чего-то, и к какой-то цели. Его декреты струились из-под его пера, но им не хватало плана.

Ему следует выбирать себе врагов, сказала она.

Он узнал это выражение. Он его уже слышал раньше. Он опешил и спросил ее, разговаривала ли она с Рантцау. Я узнаю это выражение, сказал он. Оно не возникло на ровном месте.

— Нет, — ответила она, — но, возможно, он увидел то же, что и я.

Струэнсе пришел в растерянность. Английский посланник Кейт сказал Бранду, будто хорошо знает, что «Ее Величество королева теперь безо всяких ограничений правит страной через министра». Бранд передал это дальше. Неужели это была правда, которую он всячески от себя гнал? Однажды он издал декрет о том, что церковь на Амалиенгаде следовало освободить и превратить в больницу для женщин; он даже вроде бы и не заметил, что это было ее предложение. Это было ее предложение, и он его сформулировал и подписал, полагая, что оно принадлежит ему. Но это было ее предложение.

Неужели он упустил смысл происходящего и утратил контроль? Он толком не знал. Он это от себя гнал. Она сидела напротив него за письменным столом, слушала и комментировала.

Я должна научить тебя большой игре, время от времени говорила она ему, поскольку знала, что он ненавидит это выражение. Тогда он как-то раз, будто в шутку, напомнил ей о ее девизе: «О keep me innocent, make others great».

— Тогда это было так, — сказала она. — Это было при прошлом. Это было так давно.

«При прошлом», часто имела обыкновение говорить она, на своем странном языке. Многое теперь было «при прошлом».

4

Каким немыслимо спокойным сделался этот дворец. Казалось, спокойствие дворца, озера и парков стало частью душевного спокойствия Струэнсе.

Он часто сидел около кровати малышки, когда она спала, и всматривался в ее лицо. Такое невинное, такое красивое. Как долго это будет продолжаться?

— Что с тобой? — однажды вечером нетерпеливо спросила Каролина Матильда. — Ты сделался таким спокойным.

— Я не знаю.

— Не знаешь?!!

Он не мог этого объяснить. Он так мечтал обо всем этом, иметь возможность все изменить, обладать всей властью; но теперь жизнь вокруг стихла. Быть может, так бывает, когда умираешь. Просто сдаешься и закрываешь глаза.

— Что с тобой? — повторила она.

— Не знаю. Иногда мне хочется просто спать. Просто заснуть. Умереть.

— Ты мечтаешь умереть? — сказала она с незнакомой ему резкостью в голосе. — А я нет. Я еще молода.

— Да, извини.

— Я ведь, — сказала она с какой-то сдерживаемой яростью, — как раз только начала жить!!!

Ему было нечего ответить.

— Я тебя просто не понимаю, — сказала она тогда.

В этот день между ними произошла небольшая размолвка, которая, однако, сгладилась, когда они удалились в опочивальню королевы.

Они предались любви.

Когда они в это позднее лето занимались любовью, его часто потом охватывало непонятное беспокойство. Он не знал, в чем дело. Он покидал постель, раздвигал занавески, смотрел на воду. Он слышал флейту, и знал, что это Бранд. Почему ему после любви всегда хотелось выглянуть наружу, посмотреть вдаль? Он этого не знал. Он прижимался носом к окну; может быть, он был птицей, которой хотелось на волю? Этого допускать нельзя. Он должен довести все до конца.

Остались один или два друга. Один или два. Побег или смерть. Господин Вольтер тоже был наивен.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

Он не ответил.

— Я знаю, — сказала она. — Ты гордишься собой. Ты знаешь, что ты потрясающий любовник. Об этом ты и думаешь.

— Некоторым это удается, — деловито сказал он, — мне это удавалось всегда.

Он слишком поздно услышал, что сказал, и пожалел об этом. Но она услышала, поняла смысл сказанного и сперва ничего не ответила. Потом она сказала:

— У меня был только ты. Поэтому мне не с чем сравнивать. В этом вся разница.

— Я знаю.

— За исключением этого сумасшедшего. Об этом я забыла. В каком-то смысле я его люблю, ты это знаешь?

Она всматривалась в его спину, чтобы увидеть, обиделся ли он, но ничего увидеть не могла. Она надеялась, что он обидится. Было бы забавно, если бы он обиделся.

Никакого ответа.

— Он не столь совершенен, как ты. Не такой потрясающий. Но он был не таким плохим любовником, как ты думаешь. Тебе это обидно? Он был, в тот раз, как ребенок. Это было почти… возбуждающе. Тебе это обидно?

— Я могу уйти, если ты хочешь.

— Нет.

— Я хочу уйти.

— Когда я захочу, чтобы ты ушел, — сказала она тем же тихим, любезным голосом, — тогда ты захочешь уйти. Не раньше. Ни минутой раньше.

— Чего ты хочешь? Я слышу по твоему голосу, что ты чего-то хочешь.

— Я хочу, чтобы ты подошел сюда.

Он продолжал стоять на месте и знал, что не хочет двигаться, но что ему, возможно, все-таки придется уступить.

— Я хочу знать, о чем ты думаешь, — сказала она после долгого молчания.

— Я думаю, — сказал он, — что раньше полагал, будто держу все под контролем. Теперь я больше так не считаю. Куда это ушло?

Она не ответила.

— Господин Вольтер, с которым я тоже переписывался, — начал он, — господин Вольтер надеялся, что я смогу быть искрой. Которая зажжет пожар в прериях. Куда это ушло?

— Ты зажег его во мне, — ответила она. — Во мне. И сейчас мы будем гореть вместе. Иди сюда.

— А знаешь, — сказал он в ответ, — знаешь, ведь ты сильная. И иногда я тебя боюсь.

5

В лучшие моменты Кристиану предоставлялась полная свобода для игр.

Полная свобода для игр предоставлялась Кристиану, негритенку Моранти, маленькому Фебу и собаке. Они играли в опочивальне короля. Кровать была очень широкая, и места хватало всем четверым. Кристиан обматывал Моранти простыней, полностью его скрывавшей, и они играли в королевский двор.

Моранти был королем. Он должен был сидеть в головах кровати с полностью скрытым простыней лицом, его следовало заматывать в простыню, как в кокон, а в ногах кровати сидели Кристиан, Феб и собака. Они должны были изображать придворных, и к ним следовало обращаться с приказаниями.

Моранти раздавал приказания и распоряжения. Двор склонялся в поклонах.

Это было очень весело. Они сбрасывали парики и одежду и сидели в одном лишь кружевном нижнем белье.

От обмотанного простыней доносились глухие слова и приказания. Придворные при этом так смешно кланялись. Все было так забавно.

В лучшие моменты это бывало так.

17-го сентября, когда Кристиан со своими товарищами днем играл в короля и забавных придворных, в Хиршхольм из Копенгагена прибыл курьер, доставивший пакет из Парижа.

В нем содержалась ода господина Вольтера королю Кристиану VII. Она будет впоследствии опубликована как послание № 109, станет очень знаменитой и будет переведена на многие языки. Но тогда эта поэма была еще написана от руки, содержала 137 строф и имела заголовок «О свободе печати».

Она была обращена к Кристиану и являлась написанной в его честь хвалебной одой. Поводом к поэме послужило дошедшее до Вольтера сообщение о том, что датский король ввел в Дании свободу слова. Ему едва ли было известно, что Кристиан уже перешел к другой великой мечте, не о свободе, а о побеге, что мальчик, игравший со своими маленькими живыми куклами, едва ли знал о проведенной Струэнсе реформе, и что только что достигнутая свобода слова вылилась лишь во множество памфлетов, направляемых и инициированных той реакцией, которая сейчас планомерно занималась очернением Струэнсе. В этой свободной теперь атмосфере памфлеты нападали на распутство Струэнсе и подливали масла в слухи о его развратных ночах с королевой.

Свобода предназначалась не для этого. Но Струэнсе от реформы не отступился. И поэтому весь этот поток грязи обратился на него самого. А поскольку господин Вольтер всего этого не знал, господин Вольтер написал поэму о Кристиане. Говорившую о превозносимых Вольтером принципах, которые были правильными и служили украшением датского короля.

Этот вечер в Хиршхольме удался на славу.

Проследили за тем, чтобы Кристиан прервал свои игры и был одет; потом все собрались на декламацию. Сперва Струэнсе прочел поэму. После этого все зааплодировали и с теплотой смотрели на Кристиана, который был смущен, но доволен. Потом Кристиана стали уговаривать лично прочитать поэму. Сперва он не хотел. Но потом согласился и прочел поэму Вольтера на прекрасном, изысканном французском языке, медленно и со своими особыми интонациями.

Monarque vertueux, quoique né despotique,

crois-tu régner sur moi de ton golfe Baltique?

Suis-je un de tes sujets pour me traiter comme eux,

Pour consoler та vie, et me render heureux?

Это было так красиво написано, Вольтер выражал радость по поводу того, что в Скандинавии позволялось теперь писать свободно, и что человечество теперь благодарит Кристиана его устами.

Des deserts du Jura та tranquille vieillesse

ose se faire entendre de ta sage jeunesse;

et libre avec respects, hardi sans être vain,

je mejette à tes pieds, au nom du genre humain.

Il parle par та voix.

И эта прекрасная поэма продолжалась, повествуя о нелепости цензуры и важности литературы, и что она могла внушать властителям страх, а, с другой стороны, о беспомощности цензуры, которая сама не могла додуматься ни до какой мысли. И о том, что невозможно убить всепобеждающую мысль. Est-ilbon, tous les rois ne peuvent l'ecraser! (Коль книга хороша, всем королям ее не уничтожить!) Если мысль подавляют, она обязательно победоносно возникнет еще где-нибудь. Если ее не приемлют в одной стране, ею будут восхищаться в другой.

Qui, du fond de son puits tyrant la Vérité,

a su donner une âme au public hébété?

Les livres ont tout fait[22].

Когда Кристиан добрался до конца, его голос дрожал. И тогда они аплодировали, очень долго.

И Кристиан снова сидел среди них и был так счастлив, и они смотрели на него с теплотой, почти с любовью, и он был очень доволен.

С дворцового балкона в то лето, почти каждый вечер, доносились звуки флейты.

Это был Бранд, флейтист.

В то лето это были звуки свободы и счастья. Флейта в Хиршхольмском дворце, в этом потрясающем дворце, который прожил только одно лето. Что-то, возможно, должно было произойти, но еще не сейчас. Все было в ожидании. Флейтист, этот последний друг, играл для них, их при этом не видя.

Король забавляется. Королева, склонившаяся над ребенком с каким-то любовным жестом. Струэнсе, спокойный и замкнутый, — птица, прижавшаяся крыльями к окну, птица, которая уже почти сдалась.

Глава 13

Восстание матросов

1

Нет, в хвалебной оде Вольтера не было ничего смешного. Это было одно из самых прекрасных произведений, написанных во славу свободного слова.

Но почему именно Кристиану? Да потому что искру, способную зажечь пожар, искали повсюду. Еще в 1767 году Вольтер написал ему, что «за мыслями, достойными подражания, следует отныне отправляться на север; и если бы только мое хрупкое здоровье и слабость не препятствовали мне, я последовал бы стремлению сердца моего, поехал бы к Вам и бросился бы к ногам Вашего Величества».

Вольтер — к ногам Кристиана. Ситуация была именно такова. Так сложилось. Юный северный монарх был озадачивающей, но соблазнительной возможностью. Энциклопедисты поддерживали контакты и со шведским кронпринцем, будущим королем Густавом III. Густав восхищался Дидро, читал всего Вольтера; эти маленькие королевства на севере были странными маленькими очагами просвещения. Скорее, могли ими стать.

На что могли надеяться философы-просветители, пребывая в ссылках в Швейцарии или Санкт-Петербурге. Со своими сожженными книгами и постоянно цензурируемыми произведениями. Ведь ключом были свобода слова и свобода печати.

И вот появились эти удивительно заинтересованные юные монархи в этих маленьких, отсталых государствах на севере. В Дании вдруг ввели свободу слова. Почему же этому постоянно гонимому и преследуемому господину Вольтеру было не написать полную отчаяния и надежд хвалебную оду?

Он ведь не мог знать реального положения вещей.

2

Осенью 1771 года дала о себе знать реакция. Она давала о себе знать волнами.

Первой волной стало восстание норвежских матросов.

Все началось с того, что этот сутулый, худощавый швейцарский гувернер Ревердиль дал Струэнсе совет по поводу решения алжирской проблемы. Ревердиль был, невзирая ни на что, человеком разумным, думал обычно Струэнсе. Но как использовать разумных людей в этом сумасшедшем доме? Как сторожей для безумцев?

Поручить Ревердилю наблюдать за Кристианом было ошибкой. Но Бранда король теперь ненавидел. Кто-то должен был наблюдать. Что было делать?

Этим пришлось заниматься Ревердилю.

Ревердиль, однако, обладал знаниями об этом сумасшедшем доме, которые могли пригодиться, даже в это хиршхольмское лето 1771 года. Он получил задание «четко и ясно» доложить о проблеме с алжирской авантюрой и предложить ее возможные решения. Но проблемы вокруг «алжирской авантюры» нарастали в последние месяцы с угрожающей быстротой, и ясным было только то, что тут сумасшедший дом.

Эту катастрофу Струэнсе унаследовал. Задолго до его времени в Алжир была направлена хорошо вооруженная датская флотилия. Была объявлена война. Шли годы. Катастрофа стала под конец очевидной всем. Когда лейб-медик прибыл с визитом, катастрофа уже свершилась, он ее унаследовал. Ясный свет разума померк в сиянии сумасшедшего дома. И Струэнсе понимал, что бессилен.

В сумасшедшем доме сочли логичным, что Дания объявила войну Алжиру и послала в Средиземное море флотилию. Логика была уже давно забыта, и это было просто как-то связано с большой игрой за власть, а также с Турцией и Россией. То, что это безумное предприятие провалилось, тоже было логичным.

Сообщения Ревердиля по данному вопросу, — а вопрос этот был ему знаком еще с давних времен, и он был счастлив на несколько дней освободиться от компании Кристиана, — были мрачными. Что было делать?!! Помимо потопленных кораблей, потерь личного состава, огромных трат, грозивших резко увеличить государственный долг и подорвать всякие реформы; помимо всего, тут присутствовала еще и горечь, что это унаследованное безумие подорвет все.

Четкие выводы Ревердиля были невыносимы.

Ситуация такова, что в Средиземном море осталась маленькая датская эскадра под командованием адмирала Хогланда. Это остатки отправленной флотилии. У флотилии теперь имелось приказание преследовать алжирских корсаров и ждать подкрепления. Подкрепление, которому предстояло спасти честь датского флота, должно было отправиться из Копенгагена, но сначала его надлежало создать. Строительство должно было происходить на верфи Хольмена. Эта вновь построенная эскадра должна была состоять из больших линейных кораблей, а также из галиотов с мощными пушками и бомбометателями для бомбардировки Алжира. Эскадра, по мнению руководства флотом, должна была состоять из девяти линейных кораблей, помимо фрегатов, шебек и галиотов.

Для строительства кораблей из Норвегии были выписаны шестьсот матросов. Они уже некоторое время болтались без дела в Копенгагене, ожидая стартового выстрела. Постепенно они стали возмущаться. Жалование задерживалось. Шлюхи стоили дорого, а без жалования — никаких шлюх. Бесплатное спиртное не успокоило их, а лишь нанесло большой ущерб копенгагенским трактирам.

Кроме того, норвежские матросы были ярыми приверженцами короля, они по традиции называли датского монарха «Батюшкой» и научились употреблять это слово в Норвегии почти как заклинание, угрожая местным правителям вмешательством центральной власти.

Норвежских матросов возмутили сообщения о том, что Батюшка Кристиан был захвачен немцем Струэнсе. Эти новые, свободно распространявшиеся и бурно процветавшие памфлеты сделали свое дело. Священное ложе Батюшки осквернено. Одна сплошная катастрофа. Никакой работы. Шлюхи отказывают. В конце концов, начал подступать голод. Никаких шлюх, никакого жалования, никакой работы, Батюшка в опасности; возмущение нарастало.

Ревердиль высказался однозначно, посоветовав прекратить алжирскую авантюру. Струэнсе послушался. Никаких линейных кораблей строиться не будет. Но матросы остались и не дали отправить себя обратно в Норвегию.

С ними-то и имел дело Гульберг. В октябре они решили двинуться на Хиршхольм.

Никаких сомнений по этому поводу не существовало: донесения были мрачными, конец казался близким.

Донесения о выступлении мятежных матросов сразу же достигли Хиршхольма. Струэнсе выслушал их молча и потом отправился к королеве.

— Они будут здесь через четыре часа, — сообщил он. — Они убьют нас. Для защиты у нас есть пятнадцать солдат, красивые мундиры, но не больше. Они, вероятно, уже сбежали. Никто не помешает матросам нас убить.

— Что же нам делать? — спросила она.

— Мы можем бежать в Швецию.

— Это проявление трусости, — возразила. — Я не боюсь умереть, и я не умру.

Она посмотрела на него взглядом, от которого между ними возникло напряжение.

— Я тоже не боюсь умереть, — сказал он.

— Чего же ты тогда боишься? — спросила она.

Он знал ответ, но промолчал.

Он заметил, что слова «боязнь» или «страх» теперь постоянно возникали в их разговорах. «Страх» каким-то образом связывался у него с его детством, с давними временами, «при прошлом», как она обычно говорила на своем странном датском языке.

Почему слово «страх» возникало столь часто именно сейчас? Может быть, это было воспоминание о сказке, которую он читал в детстве, о мальчике, отправившемся по белу свету, чтобы познать страх?

Была такая сказка, он это помнил. В ней рассказывалось об умном, просвещенном и гуманном человеке, которого парализовал страх. Но у этого умного мальчика был брат. Что же там случилось с братом? Брат был глупым и энергичным. Но он не умел чувствовать страх. Он был лишен чувства страха. Он-то и был героем сказки. Он отправился в путь, чтобы познать страх, но ничто не могло его напугать.

Он был неуязвим.

Чем же был «страх»? Способностью видеть, что возможно, а что нет? Щупальцами, внутренними предупредительными сигналами или тем парализующим ужасом, который, как он предчувствовал, разрушит все?

Он сказал, что не боится умереть. И сразу увидел, что она разозлилась. Она ему не верила, и в этом недоверии была какая-то доля презрения.

— На самом-то деле ты к этому стремишься, — совершенно неожиданно сказала она Струэнсе. — Но я не хочу умирать. Я слишком молода, чтобы умирать. И к этому не стремлюсь. И я еще не сдалась.

Он счел это несправедливым. И знал, что она коснулась болезненной точки.

— Нам необходимо быстро принять решение, — сказал он, поскольку не хотел ей отвечать.

Страха не ощущают только люди цельные. Тот глупый брат, который не мог испытывать страха, победил мир.

Чистосердечные же обречены на поражение.

Она быстро приняла решение за них обоих.

— Мы остаемся здесь, — коротко сказала она. — Я остаюсь здесь. Дети остаются здесь. Ты можешь поступать, как хочешь. Беги в Швецию, если хочешь. Ты ведь уже давно хочешь бежать.

— Это неправда.

— Тогда оставайся.

— Они нас убьют.

— Нет.

Затем она удалилась, чтобы подготовиться к встрече с мятежными матросами.

3

Потом Струэнсе думал, что это было самым унизительным из всего, что ему довелось пережить. Ничто из произошедшего позже не было столь ужасным.

Все, тем не менее, прошло замечательно.

Королева Каролина Матильда со своей свитой перешла через мост и приветствовала мятежных матросов у спуска на берег. Она поговорила с ними. Она произвела необыкновенно приятное и удивительное впечатление. Тепло поблагодарила их за внимание и указала на короля Кристиана, безмолвно стоявшего в трех шагах позади нее, сотрясаясь от страха, но совершенно молча и без обычных конвульсий или ужимок; она от его имени извинилась за его болезнь горла и высокую температуру, мешавшие ему обратиться к ним.

Она ни единым словом не упомянула о Струэнсе, и была совершенно очаровательна.

Она заверила их в благосклонности и милости короля, решительно опровергнув злобные слухи о том, что корабли строиться не будут. Король уже три дня назад решил, что на верфи Хольмена будут строиться два новых линейных корабля, чтобы укрепить флот для борьбы с врагами страны, остальное было ложью. Она высказала сожаление по поводу задержки с выплатой жалования, посочувствовала их голоду и жажде после такого долгого пути, объявила, что в амбарах для них уже приготовлена трапеза, состоящая из зажаренных целиком свиней и пива, пожелала им приятного аппетита и заверила их в том, что самым большим ее желанием было посетить прекрасную Норвегию с ее, как говорят, восхитительными (это слово она произнесла по-норвежски) горами и долинами, о которых ей так много рассказывали прежде.

Или, как она выразилась, «при прошлом».

Матросы прокричали мощное «ура!» в честь королевской четы и перешли к трапезе.

— Ты сошла с ума, — сказал он ей, — два новых линейных корабля, ведь у нас нет денег даже на их жалование. Это просто сотрясение воздуха, это невозможно. Ты сошла с ума.

— Я в своем уме, — ответила она на это. — И становлюсь все умнее.

Он сидел, спрятав лицо в ладони.

— Я никогда не чувствовал себя столь униженным, — проговорил он. — Неужели тебе обязательно надо унижать меня.

— Я тебя не унижаю, — ответила она.

— Унижаешь, — сказал он.

С другого берега до них доносились дикие вопли все более пьянеющих мятежных норвежских матросов, теперь уже не мятежных, а преданных королю. Струэнсе они так и не увидели. Может, его и не было. Предстояла долгая ночь. Пива было вполне достаточно, завтра они двинутся обратно, восстание было подавлено.

Она села рядом с ним и медленно провела рукой по его волосам.

— Но я ведь люблю тебя, — прошептала она. — Я так сильно люблю тебя. Но я не собираюсь сдаваться. И умирать. И отказываться от нас. Только и всего. Только, только это. Только это. Я не собираюсь отказываться от нас.

4

Гульберг сообщил об исходе восстания вдовствующей королеве, слушавшей с каменным лицом, и принцу крови, пускавшему слюни и что-то лепетавшему.

— Вы потерпели неудачу, — сказала она Гульбергу. — И мы, возможно, ошиблись в оценке. Эта маленькая английская шлюха тверже, чем мы рассчитывали.

Говорить было нечего, и Гульберг лишь уклончиво сказал, что Господь на их стороне и наверняка им поможет.

Они долго сидели молча. Гульберг смотрел на вдовствующую королеву и вновь поражался ее непостижимой любви к своему сыну, которого она всегда держала за руку, словно не желая выпускать на свободу. Это было непостижимо, но она его любила. И она действительно, с пугавшим его холодным отчаянием считала, что этот недоразвитый сын станет Божьим избранником и обретет всю полноту власти над страной, что можно было закрыть глаза на его никудышную внешность, его деформированную голову, его дрожь, его нелепые, заученные тирады, его пируэты; она словно бы совершенно не принимала во внимание это внешнее и видела какой-то внутренний свет, которому до сих пор не дали пробиться наружу.

Она видела, что в этой невзрачной оболочке горел свет Божий, что ее сын был Божьим избранником, и что их задачей было лишь расчистить дорогу. Чтобы свет мог вырваться наружу. И, словно бы услышав и поняв его мысли, она провела рукой по щеке принца, обнаружила, что она липкая, достала кружевной носовой платок, вытерла слюни у него вокруг рта и сказала:

— Да. Господь поможет нам. И я вижу свет Божий и в этом невзрачном образе.

Гульберг тяжело вздохнул. Свет Божий в этом невзрачном образе. Она говорила о своем сыне. Но он знал, что это относилось и к нему самому. Самые последние, самые невзрачные, они несут в себе свет Божий. Он вздохнул, это прозвучало так, словно он всхлипнул; но ведь быть этого не могло.

Он взял себя в руки. И начал докладывать о двух планах, которые он придумал и которые следовало испробовать, один за другим, если восстание матросов не принесет результата, что, к сожалению, уже произошло; и что в этом случае самые невзрачные и незначительные, но все же имеющие внутри свет Божий, должны продолжать борьбу за чистоту.

5

В тот же вечер в Хиршхольм был послан Рантцау, для осуществления того маленького плана, который должен был вступить в силу после восстания норвежских матросов.

План этот был очень простым; Гульберг считал, что маленькие планы иногда удаются, те, что включают очень малое количество людей, никаких скоплений войск, никаких масс, лишь нескольких избранных.

Этот простой план включал двух друзей Струэнсе — Рантцау и Бранда.

Они тайно встретились на постоялом дворе, в двух километрах от Хиршхольма. Рантцау объяснил, что ситуация критическая и необходимо действовать. Запрет на самогоноварение должен был бы быть умным, но оказался глупым. Народ вышел на улицы с демонстрациями. Свержение Струэнсе было лишь вопросом времени. Царил хаос, повсюду памфлеты, сатира, насмешки над Струэнсе и королевой. Все вокруг кипело.

— Он думает, что он — друг народа, — с горечью сказал Бранд, — а они его ненавидят. Все, что он сделал, он сделал для них, а они его ненавидят. Народ съедает своего благодетеля. И все же он это заслужил. Ему хотелось сделать все сразу.

— Нетерпение хороших людей, — ответил Рантцау, — страшнее терпения плохих. Всему, всему я его научил! А этому — нет.

Потом Рантцау рассказал о плане. Бранд должен был сообщить королю, что Струэнсе с королевой хотят его убить. Поэтому его необходимо спасать. Ключом ко всему был король. Если бы он оказался в Копенгагене, вне контроля Струэнсе, остальное было бы просто.

— А потом?

— Потом Струэнсе должен умереть.

На следующий день этот план провалился; происшедшее было столь абсурдно комичным, что такого развития событий предвидеть не мог никто.

А произошло следующее.

Около пяти часов вечера король подвергся необъяснимому приступу гнева, выбежал на мост и закричал, что хочет утопиться; когда прибежал Струэнсе, он вдруг опустился на колени, обхватил ноги Струэнсе и, рыдая, спросил, правда ли, что он должен умереть. Струэнсе попытался его успокоить, погладив его по макушке и по лбу, но Кристиан от этого еще больше разволновался и спросил, правда ли это.

— Что Ваше Величество имеет в виду? — спросил Струэнсе.

— Это правда, что вы хотите убить меня? — жалобно простонал король. — Разве вы не один из «семерки»? Ответьте мне, вы не один из них?

С этого все началось. Они вдвоем стояли на мосту. И король все называл и называл его по имени.

— Струэнсе? — прошептал он, — Струэнсе… Струэнсе… Струэнсе?

— Что случилось, друг мой?

— Это правда, то, что мне поведал Бранд?

— Что он Вам поведал?

— Он хочет тайно увезти меня в Копенгаген. С наступлением темноты. Сегодня вечером!!! Чтобы помешать вам убить меня. Потом они хотят убить вас. Это правда, что вы хотите меня убить?

Вот так и вышло, что этот маленький, очень простой план потерпел неудачу. Они не понимали, что Струэнсе принадлежит к «семерке». Они также не понимали и еще одного нюанса; поэтому они потерпели неудачу, поэтому они показали свою ограниченность, поэтому воля короля расстроила их покушение.

Понял лишь Струэнсе, но только после того, как спросил.

— Зачем Вы это рассказываете, если Вы думаете, что я хочу Вас убить?

Тогда Кристиан сказал лишь:

— Бранд был врагом Катрин Сапожок. Он очернял ее. А она — Владычица Вселенной. Поэтому я его ненавижу.

Вот так и вышло, что второй план не удался.

Он вызвал Бранда на допрос, и тот сразу же сознался.

Бранд, безо всякого приказания, упал на колени.

Вот какая сцена разыгрывалась в левой гостиной, рядом с рабочим кабинетом Струэнсе в Хиршхольмском дворце. Был конец ноябрьского дня: Бранд стоял на коленях, склонив голову, а Струэнсе стоял, повернувшись к нему спиной, словно был не в силах видеть позу своего друга.

— Мне следовало бы приказать убить тебя, — сказал он.

— Да.

— Революция пожирает своих детей. Но если она уничтожит и тебя, то у меня больше не останется ни одного друга.

— Да.

— Я не хочу тебя убивать.

Последовало продолжительное молчание; Бранд по-прежнему стоял на коленях и ждал.

— Королева хочет, — сказал затем Струэнсе, — как можно скорее вернуться в Копенгаген. Никто из нас не питает особых надежд, но она хочет вернуться. Королева этого желает. У меня нет других желаний. Ты поедешь с нами?

Бранд не ответил.

— Вокруг нас сделалось так тихо, — продолжал Струэнсе. — Ты можешь покинуть нас, если захочешь. Ты можешь поехать к… Гульбергу. И Рантцау. И я не буду тебя осуждать.

Бранд ничего не ответил, но разразился рыданиями.

— Это распутье, — сказал Струэнсе. — Распутье, как обычно говорят. Как ты поступишь?

Воцарилось очень долгое молчание, потом Бранд медленно поднялся.

— Я последую за тобой, — сказал он.

— Спасибо. Возьми с собой флейту. И поиграй нам в карете.

Прежде чем следующим вечером разойтись по экипажам, они собрались для краткой беседы, за чаем, в дальней гостиной.

Они разожгли камин, но свечей не зажигали. Они были готовы к поездке. Король Кристиан VII, королева Каролина Матильда, Эневольд Бранд и Струэнсе.

Свет исходил только от камина.

— Если бы нам довелось прожить вторую жизнь, — спросил, наконец, Струэнсе, — если бы нам дали новую жизнь, новую возможность, кем бы мы тогда хотели быть?

— Художником-витражистом, — сказала королева. — В каком-нибудь соборе в Англии.

— Актером, — ответил Бранд.

— Человеком, который засевает поле, — сказал король.

Потом воцарилась тишина.

— А ты? — спросила королева Струэнсе, — кем хочешь быть ты?

Он долго всматривался в лица своих друзей в этот последний вечер в Хиршхольме, потом встал и сказал:

— Врачом.

И затем:

— Карета подана.

В ту же ночь они уехали в Копенгаген.

Они сидели вчетвером в одной карете: король, королева, Бранд и Струэнсе.

Остальные должны были последовать за ними позже.

Карета, словно силуэт в ночи.

Бранд играл на своей флейте, очень тихо и мягко, то ли траурную мелодию, то ли жалобную песнь, или — для одного из них — хвалебную песнь Владычице Вселенной.

Часть 5

МАСКАРАД

Глава 14

Последняя трапеза

1

Теперь Гульберг видел это все более отчетливо. Водовороты этой реки теперь поддавались толкованию.

Ему пригодился опыт анализа «Потерянного Рая» Мильтона. Это научило его толковать образы и, вместе с тем, подходить к ним критически. Образ факела, распространяющего черную тьму, представление Струэнсе о болезни Кристиана, этот образ можно было, primo: отбросить, поскольку в нем не хватало логики, но secundo: принять как образ просвещения.

Он пишет, что такой взгляд на метафору выдает разницу между поэтом и политиком. Поэт создает ошибочный образ, сам того не подозревая. А политик смотрит в корень и открывает неожиданную для поэта сферу применения образа.

В результате политик становится помощником и благодетелем поэта.

Поэтому черный свет от факела можно было рассматривать как образ врагов чистоты, говоривших о просвещении, говоривших о свете, но создававших тьму.

Из недостатка логики создается, таким образом, критика недостатка логики. Грязь жизни — из мечты о свете. Так он и истолковывал этот образ.

Он мог привести примеры из собственного опыта.

То, что греховная зараза была способна поразить и его самого, он уже знал. Это была зараза похоти. Его вывод: быть может, черным факелом являлась маленькая английская шлюха.

В Академии Сорё Гульберг преподавал историю скандинавских стран. Он делал это с большим удовольствием. Он рассматривал иноземное влияние при дворе как болезнь, презирал французский язык, которым сам владел в совершенстве, и мечтал, что когда-нибудь сделается объектом жизнеописания. Оно будет называться «Время Гульберга» и начинаться формулой, заимствованной из исландских саг.

«Гульбергом звался тот человек». Так должно было звучать первое предложение.

Объяснялось это тем, что вступительные слова должны были задать тон. Им предстояло рассказать о человеке, завоевавшем свою славу. Но он возвысился не благодаря захвату чужой славы, как в исландских сагах. А благодаря тому, что защищал славу героев, героев великих. Того, кто был избранником Божьим, он считал героем, одним из великих. Даже если его облик и был невзрачным.

Честь короля следовало защищать. Это было его задачей. Гульберг служил в Академии Сорё до того момента, как там укоренилась пиетистская зараза. Когда вонь от гернгутеров и пиетистов сделалась совершенно невыносимой, он оставил свое учительское призвание; к тому времени диссертация о Мильтоне создала предпосылки для его политической карьеры. Он оставил также и свою миссию историографа, успев, однако, написать ряд исторических сочинений. Особого внимания удостоился его перевод «Панегирика Траяну» Плиния, который он снабдил вступительным рассказом о римском государственном строе.

Он начал от истоков истории и дошел до Плиния. Плиний был человеком, создавшим славу Траяна и защищавшим ее.

Плинием звался тот человек.

Гульберг был, однако, человеком страстным. Он ненавидел эту английскую шлюху с невероятной силой, которая, возможно, была проявлением плотской страсти. Когда его достигла новость о ее развратном поведении, его охватило такое дикое возбуждение, какого он никогда прежде не испытывал. То тело, которое предназначалось королю, избраннику Господнему, пронзалось теперь каким-то грязным немецким членом. Величайшая невинность и чистота соединились с величайшим развратом. Ее тело, бывшее священным, стало теперь источником величайшего греха. Это возбуждало его, и он ненавидел это свое возбуждение. Ему казалось, что он теряет контроль. В нем соединились ненависть и страсть, такого он прежде никогда не испытывал.

Внешне, однако, ничего не изменилось. Он всегда говорил тихим и спокойным голосом. Все растерялись, когда он, при обсуждении переворота, вдруг заговорил громко, почти пронзительно.

Он должен был, как в исландских сагах, защитить честь короля. Но когда же этот факел начал проливать свою тьму в его собственную душу? Это стало для него поворотным моментом его саги. Быть может, это произошло в тот раз, когда маленькая английская шлюха склонилась к нему и шепотом задала свой бесстыжий вопрос о страсти и муках. Словно бы он был отрезан от страсти и мук! Но с тех пор ему помнились ее кожа, казавшаяся такой белой и притягательной, и ее грудь.

Как-то ночью он так напряженно думал о ней, о ее предательстве по отношению к королю и о своей к ней ненависти, что он коснулся своего члена и преисполнился при этом такого всепоглощающего желания, что семя остановить не удалось; его охватил прямо-таки невыносимый стыд. Он, рыдая, упал на колени возле своей кровати и долго молил всемогущего Господа сжалиться над ним.

В тот раз он понял, что существует только один путь. Греховная зараза поразила и его. Теперь ее необходимо было искоренить.

Очагом заразы был не Струэнсе. Очагом была эта маленькая английская шлюха, королева Каролина Матильда.

Его маленький план дал осечку. Большой, третий по счету, права на осечку не имел.

2

Карета королевской четы прибыла в Фредериксбергский дворец около полуночи, и поскольку они заранее не сообщали о своем приезде, то это поначалу не вызвало никакого переполоха. Потом слухи быстро распространились, и переполох возник.

Когда все улеглось, наступило полнейшее и настораживающее спокойствие.

Вдовствующая королева вызвала Рантцау и Гульберга.

Сперва она подробно расспросила о том, какие имеются доказательства; не просто слухи о порочности королевы, а доказательства.

Гульберг доложил о результатах.

Две камеристки, ежедневно убиравшие в покоях королевы, начали шпионить еще до поездки в Хиршхольм. Они засовывали воск в замочные скважины и, иногда, клочки бумаги между створками двери. Утром они обнаруживали, что воск исчезал, а клочки бумаги оказывались на полу. Поздно вечером они сыпали муку перед дверью в опочивальню королевы и на ведущей туда лестнице. Следующим утром они рассматривали обнаруженные отпечатки ног и констатировали, что это, вне всяких сомнений, были следы Струэнсе. Они осматривали постель королевы и обнаруживали страшный беспорядок, скомканные простыни и то, что ночью в постели лежал не один человек. Имелись доказательства, что вторым человеком не мог быть Кристиан. В постели обнаруживались пятна, давать название которым запрещала их женская порядочность. На носовых платках и салфетках обнаруживались пятна такого же рода, от вытертой жидкости. Однажды утром они нашли королеву в постели совершенно нагой, еще в полусне, а ее одежды — разбросанными по полу.

Доказательств было бесчисленное множество.

Случившееся было, в своем роде, достойным удивления. Одну из этих придворных дам охватило раскаяние или фальшивое сострадание, и она, со слезами, рассказала королеве, что все знает, и почему, и что она проделывала. Королева пришла в ярость, стала грозить немедленной отставкой, разрыдалась, но — это-то и было обескураживающим — намеками признала свое греховное деяние и после этого попросила ее хранить молчание. Потом королева расчувствовалась и открыла камеристкам свое сердце. Ее Величество спросила их, испытывали ли они сами к кому-нибудь любовь или слабость; «ибо, если испытываешь подобные чувства, ты должен следовать за таким человеком повсюду, если понадобится, на муки колесования, да, если на то пошло, и в ад».

В остальном же разврат продолжался, словно бы ничего и не случилось, или словно бы королева, со свойственным ей высокомерием, полностью пренебрегала той опасностью, о существовании которой она теперь не могла не знать. Это удивляло.

Тем не менее, продолжала. Тем не менее, пренебрегала опасностью. Это было, по-своему, непостижимым.

Гульберг предполагал, что она не рассказала об этом своему немецкому любовнику. О чем все-таки думала эта маленькая хитрая английская шлюха? Понять было трудно. Величайшая наивность, и величайшая сила воли.

Она должна бы была понимать, что произойдет. Через неделю та же придворная дама действительно доложила обо всем Гульбергу, и тоже со слезами.

Доказательства, следовательно, были. И был свидетель, готовый выступить на суде.

— Это означает, — задумчиво сказала вдовствующая королева, — что его можно судить в полном соответствии с законом.

— А королеву? — спросил Гульберг.

Она не ответила, словно бы этот вопрос ее не касался, что удивило Гульберга.

— В соответствии с законом он будет казнен, — задумчиво продолжала она, словно смакуя слова, — в соответствии с законом мы отрубим ему руку и голову, разрежем его на части, отрежем тот член, что осквернил Данию, колесуем его тело и поднимем на колесе на столб. И я сама…

Рантцау с Гульбергом смотрели на нее с изумлением, и Рантцау, в конце концов, вставил вопрос:

— Будете тому свидетелем?

— Буду тому свидетелем.

— А королева? — снова повторил Гульберг, поскольку его удивляло, что вдовствующая королева поглощена судьбой Струэнсе, но игнорирует маленькую английскую шлюху, которая ведь была всему началом. Но вдовствующая королева вместо этого повернулась к Рантцау и со странной улыбкой сказала:

— С королевой мы поступим так: вы, граф Рантцау — человек, бывший близким другом Струэнсе со времен Альтоны и разделявший там его взгляды, бывший также и другом королевы, втершимся к ней в доверие, но перешедший теперь в другую веру и признавшийся в своем грехе против Бога и чести Дании, вы получите это деликатное задание — арестовать королеву. И вы должны будете глубоко заглянуть в ее прекрасные и грешные глаза, как старый друг, и сказать ей, что это конец. Так вы и скажете. Это — конец.

Рантцау просто промолчал.

— И вам, — добавила она, — это будет неприятно. Однако это будет вашим единственным наказанием. А вознаграждений будет много. Вы ведь это знаете.

3

Кристиан посещал Струэнсе все реже.

Вошло в практику, что подписи короля больше не требовалось. Вполне хватало подписи Струэнсе. Одни раз за это время Кристиан все же посетил Струэнсе для того, чтобы, как он выразился, сделать важное сообщение.

Тот предложил королю сесть и выделил время, чтобы его выслушать.

— Сегодня утром, — сказал Кристиан, — я получил сообщение от Владычицы Вселенной.

Струэнсе посмотрел на него с успокаивающей улыбкой и спросил:

— Откуда пришло это сообщение?

— Из Киля.

— Из Киля?? И что же Она сообщила?

— Она сообщила, — ответил Кристиан, — что Она — моя благодетельница, и что я нахожусь под Ее защитой.

Он был совершенно спокоен, не щипал себя, не бубнил, не дергался.

— Друг мой, — сказал Струэнсе, — у меня сейчас очень много дел, и я с удовольствием бы обсудил все это, но нам придется повременить. Мы все находимся под защитой Всемогущего Господа.

— У Всемогущего Господа, — ответил Король, — нет на меня времени. Но моя благодетельница, Владычица Вселенной, сказала мне в своем сообщении, что если ни у кого нет времени, или если Господь слишком занят своими делами, то у нее всегда есть на меня время.

— Как хорошо, — сказал Струэнсе. — А кто же эта Владычица Вселенной?

— Она — человек, у которого есть время, — ответил король.

4

Окончательный план, тот, что не имел права на осечку, требовал еще и юридического обоснования.

Чтобы сокрушить «кровавый и порочный режим» Струэнсе, заявил Гульберг вдовствующей королеве, было необходимо раскрыть план государственного переворота, созданный Струэнсе совместно с маленькой английской шлюхой. План Струэнсе включал убийство датского короля Кристиана VII.

Этого плана в действительности, конечно же, не существовало, но его можно было теоретически сконструировать и вдохнуть в него жизнь.

Поэтому Гульберг сочинил этот план. Потом он сделал его заверенную копию и уничтожил оригинал; этот документ должен был использоваться для убеждения сомневающихся. Речь шла о предупреждении постыдного государственного переворота.

Этот сочиненный Гульбергом план, который приписывался Струэнсе, отличала четкая и подкупающая логика. Из него следовало, что 28 января 1772 года Струэнсе собирался осуществить государственный переворот. В этот день короля Кристиана VII должны были вынудить отказаться от престола, королеву Каролину Матильду назначить регентшей, а Струэнсе — правителем Дании.

Это была основная канва.

Свой план, производивший впечатление подлинного, Гульберг снабдил комментарием, который должен был, для сомневающихся, объяснить необходимость скорейших контрмер.

«Нельзя терять ни минуты, — написал Гульберг, — ибо тот, кто не останавливается перед тем, чтобы силой добиваться регентства, не остановится и перед еще более страшным предательством. Если короля убьют, то Струэнсе сможет силой захватить постель королевы Каролины Матильды, и тогда кронпринца либо уберут с дороги, либо изведут строгим воспитанием, в результате чего он уступит место своей сестре, которая совершенно очевидно является плодом их бесстыдной любви. Ведь зачем же иначе Струэнсе было отменять закон, запрещавший разведенной жене вступать в брак с тем, кто был вместе с ней повинен в нарушении супружеской верности?»

Времени, однако, было мало. Важно было действовать быстро, и план было необходимо держать в тайне.

15-го января они собрались у вдовствующей королевы; Гульберг к этому времени составил ряд приказов об арестах, и требовалось заставить короля их подписать.

Утром 16-го планы заново проработали, внесли несколько незначительных изменений и приняли решение осуществить переворот следующей ночью.

Ночь предстояла долгая. Сначала ужин. Потом чай. После этого маскарад. Затем государственный переворот.

5

Ревердиль, этот маленький швейцарский учитель, маленький еврей, скрывавший свое имя, когда-то столь любимый Кристианом, удаленный от королевского двора, но затем призванный обратно, автор записей, писатель-мемуарист, этот очень осторожный просветитель, достойнейший гувернер, Ревердиль каждое утро несколько часов сидел за своим рабочим столом, чтобы завершить великий план освобождения датских крестьян от крепостного права.

Он делал это по поручению Струэнсе. Это должно было стать кульминацией реформаторской деятельности.

Многие из изданных Струэнсе до этого дня шестисот тридцати двух законов и директив были важными. Шестьсот тридцать третий должен был стать самым важным. Но пером водила рука Ревердиля; об этом не будет сказано в книгах по истории, но сам он будет это знать. Этого достаточно.

В то утро, в последнее утро времени Струэнсе, он тоже сидел и работал над великим текстом об освобождении. Он еще не закончил. Ему так и не удастся закончить. Он пишет, что в то утро чувствовал себя совершенно спокойным, и у него не было никаких предчувствий. Он не пишет, что был счастлив. В своих мемуарах он не употребляет слова «счастливый», во всяком случае, применительно к самому себе.

Он — анонимный автор, чей великий текст, текст об освобождении, останется незаконченным.

Пока он этого не понимал, в последний день перед крушением, но все же был счастлив. Проект ведь был столь велик, мысль столь верна. Работа над этим проектом казалась такой правильной, и в утро перед крушением тоже. Пока он работал, он был счастлив.

Много лет спустя он напишет свои воспоминания, и там не станет употреблять слово «счастье», во всяком случае, применительно к самому себе.

Он очень застенчив.

Он постоянно критикует Струэнсе, который «идет вперед слишком быстро». Сам он, однако, считает возможным постепенное освобождение. Он застенчив, осторожен, никакая тьма от внутреннего черного факела не застилает его мечту. Задним числом он полагает, что знал, как все должно бы было произойти.

Следовало соблюдать строжайшую умеренность.

6

В это утро «он не чуял неладного». Он, похоже, редко чуял неладное, но беспокоился за тех, кто шел вперед слишком быстро.

В четыре часа, в тот день, он ужинает с узким кругом, к которому, несмотря ни на что, принадлежит. «Никогда королева не производила более жизнерадостного впечатления или не участвовала в беседе с большей обходительностью».

Это была последняя трапеза.

Об этом ужине существует множество документов. В нем участвовало одиннадцать человек: королевская чета, супруга генерала Геллера, графини Хольштейн и Фабрициус, Струэнсе и Бранд, обер-гофмаршал Бьельке, шталмейстер Бюлов, полковник Фалькенскьольд, а также Ревердиль. Ужинали в Белой гостиной королевы. Комната получила свое название из-за белых панелей, но некоторые стены были затянуты красным бархатом. Резной позолоченный орнамент. Столешница из норвежского гранита. Над камином картина специализировавшегося на исторической живописи французского художника Пьера[23] «Воздержанность Сципиона», в четыре локтя высотой. Комнату освещали двадцать две стеариновых свечи. В отличие от прежнего этикета, предписывавшего, чтобы господа сидели справа от монарха, а дамы слева, все были рассажены вперемешку. Это было радикальным новшеством. Места распределялись по жребию. Прислуживали в соответствии с директивой Струэнсе о «новом устройстве» от 1 апреля 1771 года, по которой число прислуги сокращалось наполовину. Несмотря на это, им прислуживало двадцать четыре человека. Трапеза происходила, однако, «en retraite»[24], что означало, что прислуга находилась в соседней комнате или на кухне, и в гостиную впускалось только по одному лакею, несшему блюдо. Еда состояла из девяти блюд, четырех салатов и двух «добавок» (relèves) — альтернативных основных блюд.

Королева была, как отметил Ревердиль, очаровательна. В какое-то мгновение разговор перешел на «беспутную» прусскую принцессу, которая развелась со своим мужем и теперь содержалась под стражей в Штеттине. Королева кратко констатировала, что эта принцесса в своем плену все же «благодаря тому, что создала себе внутреннюю свободу», могла ходить с гордо поднятой головой.

И это все. Когда они сели за стол, уже стемнело. Стеариновые свечи освещали комнату лишь частично. Бранд и Струэнсе оба были какими-то странно молчаливыми. Ревердиль замечает, что они, возможно, что-то предчувствовали или получили какое-то сообщение.

Однако из этого не делалось никаких выводов. Никаких действий, только ожидание, и изумительная трапеза. В остальном же все было, как обычно. Узкий круг, становившийся все уже. Свет, и темнота кругом. И королева, совершенно очаровательная или в полном отчаянии.

В семь часов, в тот же вечер, но уже после трапезы, Ревердиль, как ни странно, нанес визит вдовствующей королеве.

Они беседовали в течение часа. Во вдовствующей королеве он не заметил ничего, что бы его встревожило, хотя несколькими часами ранее она отдала приказ о том, что переворот должен был осуществиться в ту же ночь, переворот, включавший и арест Ревердиля. Они сидели, очень дружелюбно беседуя, и пили чай.

На улице было холодно, поднялась буря. Они молча наблюдали из окна за чайками, которых ураганным ветром сносило назад. Вдовствующая королева сказала, что испытывает к ним сострадание, коль скоро они не понимают безнадежности своей борьбы с бурей. Впоследствии Ревердиль истолковал это как метафору. Она хотела, полагал он, предостеречь его: буря унесет и его, если он своевременно не прекратит борьбу и не полетит в одном направлении с неотвратимым.

Не навстречу.

Он не понял. Он лишь сказал, что восхищается чайками в их положении. Они не сдаются, а продолжают бороться, хотя ураганный ветер и сносит их назад.

Возможно, впоследствии, в своих мемуарах, он и своему ответу тоже придал оттенок образности. Он ведь был застенчив. Он был не из тех, кто противоречит. Он был человеком тихим, склоненным над своими бумагами, то высылаемым, то вновь призываемым, человеком, с молчаливой печалью наблюдавшим, как волки раздирают на части его возлюбленного мальчика, и человеком, полагавшим, что просвещение должно было походить на очень медленный и робкий рассвет.

За ужином Струэнсе с королевой сидели рядом друг с другом и, не стесняясь, держались за руки. Король не возражал. Король казался парализованным размышлениями.

У Ревердиля, сидевшего напротив короля, было достаточно времени, чтобы понаблюдать за ним. Это привело его в «великую печаль». Он вспоминал, как тот когда-то принял его, доверился ему; молоденький, впечатлительный и в высшей степени талантливый мальчик, которого он когда-то знал. Теперь же он видел серую, апатичную тень, очень старого человека, явно парализованного страхом, причины которого никто не знал.

А ведь Кристиану было всего лишь двадцать два года.

Потом они разошлись после ужина, чтобы готовиться к маскараду. Ревердиль покидал комнату последним. Перед ним шел Бранд. Он повернулся к Ревердилю и со странной, едва заметной, улыбкой сказал:

— Я полагаю, что сейчас мы вплотную приблизились к концу нашего времени. Теперь уже, наверняка, осталось недолго.

Ревердиль не потребовал никаких объяснений. Они расстались.

7

План был очень прост.

Гульберг всегда считал, что именно простота сложных планов и делала их успешными. Надо было завладеть персоной короля. Надо было также завладеть персоной Струэнсе. Предполагалось, что эти двое не способны оказать сопротивление или вызвать трудности.

И потом уже завладеть персоной королевы.

Это, однако, вызывало беспокойство, объяснить которое было труднее. Захватить ее не представляло никаких трудностей. Но ей нельзя было, ни при каких обстоятельствах, давать вступать в контакт с королем. Нельзя было допустить, чтобы король подчинился ее влиянию. Его надо было заставить понять, что он подвергается ужасной опасности, что Струэнсе с королевой хотят его убить. Но под взглядом прекрасных глаз этой маленькой английской шлюхи Кристиан, быть может, и засомневается.

Главная опасность заключалась именно в этой маленькой английской шлюхе. Все ведь начиналось и кончалось этой молодой женщиной. Гульберг был единственным, кто это понимал. Поэтому ему надо было ее уничтожить; и тогда его никогда больше не поразит зараза похоти, и ему больше не придется в ночной тьме, плача, с размазанным по телу семенем желания, стоять на коленях.

Сильный холод.

Ураганный ветер, налетевший днем с востока, к вечеру стих. Влага смерзлась, и Копенгаген покрылся коркой льда.

Во всех мемуарах и воспоминаниях говорится о полнейшем спокойствии этой ночи.

Никакой бури. Никаких звуков от стоящих на своих постах солдат. Никаких птиц не сносит ураганным ветром.

Сохранились списки заказанных для той последней трапезы продуктов. Шесть гусей, тридцать четыре угря, триста пятьдесят улиток, четырнадцать зайцев, десять кур; накануне, кроме того, заказали треску, камбалу, а также разную мелкую птицу.

В течение тех часов совершенно обычным образом вкушалась, в изобилии, последняя трапеза периода датской революции, в присутствии лишь двадцати четырех слуг.

Они вернулись в свои комнаты во дворце. Переоделись в маскарадные костюмы.

Кристиан, Струэнсе и королева ехали на маскарад в общей карете. Струэнсе был очень молчалив, и королева обратила на это внимание.

— Ты неразговорчив, — заметила она.

— Я ищу решения. И не нахожу.

— Тогда я хочу, — сказала она, — чтобы мы завтра составили от моего имени письмо русской императрице. В отличие от остальных правителей, она просвещенная. Она стремится к прогрессу. Она — возможный друг. Она знает, что было сделано в Дании за последний год. Она это одобряет. Я могу написать ей как одна женщина-просветительница другой. Возможно, нам удастся создать альянс. Нам необходимы крупные альянсы. Мы должны мыслить масштабно. Здесь у нас одни враги. Екатерина может стать мне другом.

Струэнсе быстро взглянул на нее.

— Ты смотришь слишком далеко, — сказал он. — Вопрос, есть ли у нас время, чтобы туда смотреть.

— Нам пора перестать быть близорукими, — сказала она тогда, как отрезала. — Иначе мы пропали.

Когда Их Величества, в сопровождении Струэнсе, прибыли в Придворный театр, танцы уже начались.

Глава 15

Пляска смерти

1

Струэнсе вдруг вспомнился спектакль «Заира» с Кристианом в роли Султана.

Это тоже было в Придворном театре. Разве не сразу по возвращении из путешествия? Возможно, месяц спустя, он забыл; но ему вдруг вспомнился Кристиан в той роли. Эта худенькая, хрупкая детская фигурка, которая с такой четкой дикцией, с удивительно естественными, хорошо продуманными паузами, перемещалась в стилизованных декорациях, среди французских актеров, словно в каком-то медленном ритуальном танце, со странно движущимися руками, казавшимися совершенно естественными на этой сцене, в этой пьесе, в то время как в ужасной настоящей жизни Кристиана они производили впечатления искусственных.

Он был тогда абсолютно убедительным. Собственно говоря, лучшим из всех актеров. Удивительно спокойным и достоверным, словно бы эта сцена, эта пьеса и эта профессия — профессия актера, были для него совершенно органичными и единственно возможными.

Он ведь никогда, по сути, не умел отличать действительность от лицедейства. Не из-за бесталанности, а из-за режиссеров.

Стал ли Струэнсе для Кристиана режиссером? Он прибыл с визитом и получил некую роль, и наделил Кристиана другой. Этот бедный напуганный мальчик был, возможно, достоин лучшей роли. Возможно, Струэнсе следовало тогда прислушаться повнимательнее, возможно, у Кристиана была некая важная мысль, которую он хотел передать именно как актер, посредством театра.

Это было так бесконечно давно. Почти три года назад.

Теперь, 16 января 1772 года, Кристиан танцевал менуэт. Он всегда был хорошим танцором. Тело у него было легким, как у ребенка, в танце ему приходилось двигаться, согласно предопределенным танцем репликам, но все же свободно. Почему ему не дали стать танцором? Почему никто не видел, что он был актером, или танцором, или кем угодно — только не избранным Богом самодержавным правителем.

Наконец, танцевать стали все. Все были в костюмах и в масках; танцевала и королева. Именно здесь, в Придворном театре, во время маскарада, она когда-то подала Струэнсе первый сигнал.

Это, вероятно, было весной. Они танцевали, и она все время смотрела только на него, и лицо ее выражало такое напряжение, словно она собиралась что-то сказать. Возможно, причиной было то, что Струэнсе говорил с ней как с человеком, и она была благодарна. Возможно, было и нечто большее. Да, было. После этого она повлекла его за собой, и они вдруг оказались в одном из коридоров. Она быстро огляделась и потом поцеловала его.

Ни единого слова. Просто поцеловала. И еще эта легкая, загадочная улыбка, которая, как он сперва думал, была выражением очаровательной детской невинности, но которая, как он тогда сразу понял, была улыбкой взрослой женщины, и улыбка эта говорила: я люблю тебя. И ты не должен меня недооценивать.

Тут были все, кроме вдовствующей королевы и Рантцау.

Все было совершенно как обычно. Через некоторое время Кристиан прекратил танцевать и сел играть в лу[25] с компанией, в которую входил и генерал Гелер. Король, оставив танцы, еще минуту назад вдыхавшие в него жизнь, казалось, внезапно погрузился в рассеянность и меланхолию. Он играл, не задумываясь, у него, как обычно, не было денег, и он проиграл триста тридцать два риксдалера, которые пришлось выложить генералу и которые он после катастрофы, к сожалению, так и не получил обратно.

В другой ложе сидел полковник Кёллер, ему предстояло руководить военной частью предстоящего в эту ночь переворота. Он играл в тарок с гоф-интендантом Бергером. Лицо Кёллера было непроницаемым. На нем нельзя было прочесть никакого волнения.

Все были на месте. Кроме вдовствующей королевы и Рантцау.

Маски были обычными. У Струэнсе была полумаска плачущего шута. Впоследствии говорили, что на нем была маска, изображавшая череп.

Но это было не так. Он представлял плачущего шута.

Танцы закончились около двух часов.

Позже все сошлись на том, что этот маскарад можно было считать совершенно лишенным каких-либо событий. Это было странным, учитывая, что потом о нем будут так много говорить, и он сделается таким важным, а все ведь сошлись на том, что там ничего не произошло. Ничего. Все были такими, как всегда, танцевали, и никто ничего не ждал.

Струэнсе с королевой протанцевали три танца. Все отметили их спокойно улыбавшиеся лица и их беззаботную беседу.

О чем они говорили? Потом им было уже не вспомнить.

У Струэнсе весь вечер было какое-то странное ощущение отстраненности, или сна наяву, словно бы он уже пережил все это раньше, а теперь это ему снова снилось, короткими, повторяющимися отрывками. Все в его сне двигались бесконечно медленно, рты у них открывались и закрывались, но беззвучно, и это походило на какие-то медленные движения в воде. Они будто скользили в воде, и единственным, все возвращавшимся и возвращавшимся, были воспоминания о короле в роли Султана из «Заиры» и о его движениях, и каких-то странно взывающих жестах, напоминавших жесты актера, но более естественных, как у утопающего, и о том, как его рот открывался и закрывался, будто он хотел что-то сказать, но ничего не выходило. И потом другая часть этого сна наяву: королева, чье лицо приближалось к нему, и которая совершенно спокойно его целовала, потом отступала назад, и эта легкая улыбка, говорившая, что она любит его, и что он не должен ее недооценивать, и что это было началом чего-то потрясающего, что они вплотную приблизились к границе, и что там, на границе, были и величайшее наслаждение и самая заманчивая смерть, и что он никогда в жизни не пожалеет, если они перейдут эту границу.

И казалось, что эти двое — Кристиан-актер и Каролина Матильда, обещавшая наслаждение и смерть, — слились воедино в этой пляске смерти в Придворном театре.

Он проводил ее.

Их сопровождали две придворные дамы. В коридоре перед опочивальней королевы он поцеловал ей руку, не говоря ни слова.

— Этой ночью мы будем спать? — спросила королева.

— Да, любовь моя. Сегодня сон. Сегодня сон.

— Когда мы увидимся?

— Мы будем видеться всегда, — сказал он. — Во веки веков.

Они посмотрели друг на друга, и она подняла руку и коснулась его щеки с легкой улыбкой.

Это был последний раз. Больше он ее никогда не видел.

2

В 2.30, через полчаса после того, как перестала играть музыка, 2-ой гренадерской роте Фальстерского полка были выданы боевые патроны, и ее солдаты были выведены на указанные позиции.

Все выходы из дворца были перекрыты.

Оперативный руководитель переворота, полковник Кёллер, час назад закончивший партию в тарок с гоф-интендантом Бергером, ознакомил двух лейтенантов с письменным приказом вдовствующей королевы, в котором предписывалось арестовать ряд поименно перечисленных лиц. В нем, в частности, говорилось, что «поскольку Его Величество король желает обезопасить себя и государство и покарать определенных лиц из своего непосредственного окружения, осуществление этого Он доверил нам. Поэтому мы приказываем Вам, полковник Кёллер, именем и властью короля, привести в эту ночь волю короля в исполнение. Король желает далее, чтобы у всех выходов из покоев правящей королевы была выставлена надлежащая охрана». Послание было подписано вдовствующей королевой и принцем крови, но составлено Гульбергом.

Ключ к операции состоял в том, чтобы быстро захватить короля и королеву и содержать их по отдельности. Решающую роль в этом предстояло играть Рантцау. Его, однако, нигде не было.

У графа Рантцау сдали нервы.

Рантцау жил в королевском дворце, который отделялся от Кристиансборгского дворца каналом, и который сегодня носит название «Принсенс Палэ», и в течение всего этого дня графа никто не видел. Но пока маскарад еще продолжался, у входа в Придворный театр был остановлен нарочный; он производил странное впечатление, ужасно нервничал и сказал, что у него важное сообщение для Струэнсе от графа Рантцау.

Нарочного задержала стража заговорщиков, вызвали Гульберга.

Гульберг, не спрашивая разрешения и невзирая на протесты нарочного, схватил письмо и вскрыл его. Прочел. В письме говорилось, что Рантцау хотел поговорить со Струэнсе до двенадцати часов, «и помните, что если Вы не устроите этой встречи, Вы горько об этом пожалеете».

И это было все. Однако все было ясно. Граф Рантцау пытался найти решение дилеммы, другой выход из лисьей норы.

Гульберг прочел и улыбнулся одной из своих редких улыбок.

— Маленький Иуда, который в качестве вознаграждения наверняка захочет стать ландграфом Лоланда. Он им не станет.

Он сунул письмо в карман и приказал увести посланника и содержать его под стражей.

Тремя часами позже все заговорщики были на месте, войска наготове, но Рантцау отсутствовал. Тогда Гульберг с шестью солдатами поспешил к Рантцау домой и нашел того в полном одеянии сидящим в своем кресле за чашкой чая и покуривающим трубку.

— Нам вас не хватает, — сказал Гульберг.

Рантцау положил ногу на скамеечку и с взволнованным и несчастным лицом показал на свою ступню. С ним, сказал он, запинаясь, приключился приступ подагры, у него сильно распух палец, он едва может ступить на ногу, он ужасно сожалеет и совершенно безутешен, но из-за этого не сможет выполнить свое задание.

— Трусливая тварь, — спокойным голосом проговорил Гульберг, даже не пытаясь смягчить непристойность своего обращения к графу. — Ты пытаешься уклониться.

Гульберг последовательно обращался к нему на «ты».

— Нет, нет! — отчаянно запротестовал Рантцау, — я не нарушаю договора, но моя подагра, я в отчаянии…

Тогда Гульберг велел остальным покинуть комнату. Когда те вышли, он достал письмо и, держа его большим и указательным пальцами, будто от него дурно пахло, сказал лишь:

— Я прочел твое письмо, паршивая крыса. В последний раз. Ты с нами или против нас?

Мертвенно бледный Рантцау уставился на письмо и понял, что выбор у него невелик.

— Разумеется, я с вами, — сказал Рантцау, — быть может, меня могут отнести для выполнения задания… в портшезе…

— Хорошо, — сказал Гульберг. — А это письмо я сохраню. Его не обязательно кому-нибудь показывать. Но только с одним условием. Что ты, после того, как очистительное деяние будет завершено, и Дания будет спасена, не станешь меня сердить. Но ты ведь не станешь в дальнейшем меня сердить, не так ли? Чтобы вынудить меня показать это письмо другим?

На некоторое время воцарилось молчание, потом Рантцау совсем тихо сказал:

— Разумеется, нет. Разумеется, нет.

— Никогда в жизни?

— Никогда в жизни.

— Хорошо, — сказал Гульберг. — Тогда мы знаем, как будут складываться наши отношения в будущем. Приятно иметь надежных союзников.

Потом Гульберг вызвал солдат и приказал двоим из них отнести графа Рантцау на исходную позицию в северной галерее. Они перенесли его через мост, но потом граф объявил, что хочет попытаться идти сам, несмотря на невыносимую боль, и похромал к своему командному пункту в северной галерее.

3

В 4.30 утра 17 января 1772 года они перешли к действию.

Две группы гренадеров, одной из которых командовал Кёллер, другой — Берингскьольд, одновременно ворвались к Струэнсе и Бранду. Струэнсе обнаружили спокойно спящим; он сел в постели, с удивлением оглядывая солдат, и, когда полковник Кёллер объявил его арестованным, попросил показать ему приказ об аресте.

Приказ ему не показали, потому что такового не существовало.

Тогда он вяло посмотрел на них, медленно надел на себя самое необходимое и последовал за ними, не говоря ни слова. Его посадили в наемную карету и повезли в тюрьму крепости Кастеллет.

Бранд даже не спрашивал приказа об аресте. Он только попросил разрешения взять с собой свою флейту.

Его тоже посадили в карету.

Коменданта Кастеллета, которого не предупреждали заранее, разбудили, и он сказал, что с радостью примет обоих. Все, казалось, удивились, что Струэнсе сдался так легко. Он просто сидел в карете, уставившись на свои руки.

Он словно был к этому готов.

Один из сделанных впоследствии многочисленных рисунков, изображающих арест Струэнсе, воспроизводит гораздо более энергичную сцену.

Один из придворных освещает комнату канделябром с тремя свечами. Через выломанную дверь врываются солдаты, со вскинутыми ружьями, держа наготове штыки, направленные на Струэнсе. Полковник Кёллер стоит у кровати, властно держа в левой руке приказ об аресте. На полу лежит маскарадная маска — маска черепа. Одежды разбросаны по полу. Часы показывают четыре. Загроможденные книжные полки. Конторка с письменными принадлежностями. И Струэнсе — в постели, сидящий в одной ночной рубашке, отчаянно подняв руки, в знак капитуляции или моля того всемогущего Бога, которого всегда отрицал, сжалиться в эту скорбную минуту над несчастным грешником, оказавшимся в крайней нужде.

Но эта картина не правдива. Он покорно, как овца на бойню, дал себя увести.

Короля, разумеется, арестовывать были не должны.

Короля Кристиана VII, напротив, должны были спасти от покушения на его жизнь, и поэтому ему лишь предстояло подписать документы, которые юридически узаконили бы аресты.

Легко забыли о том, что он — избранный Богом самодержавный правитель.

Людей, ворвавшихся в его темную опочивальню, было много. Вдовствующая королева, ее сын Фредерик, Рантцау, Эйхстед, Кёллер и Гульберг, а также семь гренадеров из лейб-гвардии, которым, однако, из-за истерической реакции короля и его безудержного страха перед солдатами и их оружием, было приказано выйти и ждать за дверьми.

Кристиан подумал, что его собираются убить, и начал пронзительно кричать и плакать, как ребенок. Собака шнауцер, спавший в эту ночь в его постели, дико залаяла. В конце концов, ее пришлось выставить. Негритенок-паж Моранти, спавший, свернувшись, в ногах короля, в испуге спрятался в углу.

На мольбы Кристиана оставить собаку рядом с ним в постели никто внимания не обращал.

Под конец короля удалось успокоить. Его жизни опасность не угрожает. Они не собираются его убивать.

То, что ему затем рассказали, вызвало у него, однако, новые приступы рыданий. Причиной этого ночного визита, объяснили ему, был заговор против персоны короля. Струэнсе и королева покушаются на его жизнь. Его хотят спасти. Поэтому он должен подписать ряд документов.

Черновики этих документов составлял Гульберг. Одетого в халат Кристиана подвели к письменному столу. Там он подписал семнадцать документов.

Он все время всхлипывал, его тело и рука дрожали. Только при виде одного документа он, казалось, просиял. Это был приказ об аресте Бранда.

— Это — кара, — пробормотал он, — за желание опорочить Владычицу Вселенной. Кара.

Никто, кроме разве что Гульберга, не смог понять, что он имеет в виду.

4

Арестовывать королеву должен был Рантцау.

У него были пятеро солдат и один младший лейтенант, и он, с подписанным королем приказом об аресте в руках, направился к опочивальне королевы. Одну из придворных дам послали разбудить королеву, поскольку, как он пишет в своем отчете, «уважение запрещало мне появляться у постели королевы»; но младший лейтенант Бек дает более живое описание того, чтó происходило. Придворная дама разбудила королеву. Та выбежала, в одной сорочке, и гневно спросила Рантцау, что происходит. Он лишь протянул ей приказ короля.

Там говорилось: «Я считаю необходимым отправить Вас в Кронборг, поскольку к этому меня вынуждает Ваше поведение. Я очень сожалею об этом шаге, в коем повинен не я, и желаю, чтобы Вы чистосердечно покаялись».

Подписано: Кристиан.

Она скомкала приказ, закричала, что Рантцау об этом пожалеет, и спросила, кто еще арестован. Ответа она не получила. Потом она бросилась в свою опочивальню в сопровождении Рантцау и младшего лейтенанта Бека, а также нескольких солдат. Продолжая яростные нападки на Рантцау, она сорвала с себя сорочку и голой забегала по комнате в поисках одежды; Рантцау же, раскланиваясь, со свойственным ему изяществом сказал:

— Ваше Величество должны пощадить меня и не подвергать колдовским чарам Ваших прелестей.

— Не стой тогда и не пялься, проклятая, льстивая жаба, — выкрикнула королева на сей раз на своем родном английском языке; но в этот момент камеристка фон Аренсбах вбежала с нижней юбкой, платьем и парой туфель, и королева впопыхах стала набрасывать на себя эту одежду.

Тем временем она продолжала гневные выпады против Рантцау, который в какой-то момент был вынужден защищаться своей тростью, поднимая ее, исключительно в целях защиты, чтобы сдерживать удары королевы той тростью, которую он взял с собой, чтобы ему было легче опираться на ногу, именно в эту ночь страдавшую подагрой, чего королева в своем гневе во внимание не принимала.

В своем отчете Рантцау утверждает, что он, из скромности и чтобы не осквернять Ее Королевское Величество своими взглядами, пока королева не оделась, все время держал перед своим лицом шляпу. Младший лейтенант Бек, однако, утверждает, что он сам, Рантцау и четверо солдат внимательно рассматривали королеву в ее растерянной и безумной наготе и наблюдали весь процесс одевания. Он докладывает также, какие предметы одежды королева надевала.

Она не плакала, а все время поносила Рантцау и, что он особо подчеркивает в своем отчете Инквизиционному комитету, его возмущало то, «с каким презрением она говорила о короле».

Как только она оделась — просто сунула босые ноги в туфли, не надевая чулок, что всех шокировало, — она вылетела из комнаты, и ее было не остановить. Она побежала вниз по лестнице и попыталась проникнуть в комнату Струэнсе. Перед комнатой, однако, стояла стража, известившая ее о том, что граф Струэнсе арестован и увезен в тюрьму. Тогда она, продолжая искать помощи, побежала к покоям короля.

Рантцау и солдаты ей не препятствовали.

Она, казалось, обладала неслыханной силой, и отсутствие у нее всякой скромности, ее обнаженное тело и гневные выпады их тоже пугали.

Но она сразу поняла, что произошло. Они запугали Кристиана до безумия. И все же Кристиан оставался ее единственным шансом.

Она распахнула дверь в его опочивальню, сразу увидела маленькую фигурку, заползшую в изголовье кровати, и все поняла. Он обмотался простыней, спрятался полностью, спрятал лицо, тело и ноги, и если бы не эти неуверенные, раскачивающиеся движения, можно было бы подумать, что тут была выставлена упакованная статуя, белая и завернутая в мятую простыню.

Словно белая мумия, нерешительно и нервно раскачивающаяся, вздрагивающая, спрятанная, но все же ей предоставленная.

Рантцау остановился в дверях и дал солдатам знак оставаться снаружи.

Она подошла к этой лежащей на кровати, белой, содрогающейся мумии.

— Кристиан, — закричала она, — я хочу поговорить с тобой! Сейчас!

Ответа не последовало, лишь нерешительные подергивания под белой простыней.

Она села на край кровати и попыталась говорить спокойно, хотя дыхание у нее сбивалось, и ей было трудно контролировать свой голос.

— Кристиан, — сказала она настолько тихо, чтобы стоявший у дверей Рантцау не мог ее слышать, — меня не волнует то, что ты подписал, это все равно, тебя обманули, но ты должен спасти детей! Ты должен, черт возьми, спасти детей, о чем ты думал? Я знаю, что ты меня слышишь, ты должен послушать, что я скажу, я прощаю то, что ты подписал, но ты должен спасти детей! иначе они заберут их у нас, и ты знаешь, что это значит, ты же знаешь, что произойдет, ты обязан спасти детей!

Она вдруг повернулась к стоявшему у дверей Рантцау и почти проревела: ИСЧЕЗНИ, ПРОКЛЯТАЯ КРЫСА, С ТОБОЙ ГОВОРИТ КОРОЛЕВА!!! А потом стала вновь, умоляюще, шепотом говорить Кристиану: о-о-о, Кристиан, шептала она, ты думаешь, что я тебя ненавижу, но это неправда, ты ведь мне всегда нравился, это правда, это правда, послушай меня, я знаю, что ты слышишь! я бы могла полюбить тебя, если бы нам дали хоть малейший шанс, но это было невозможно в этом проклятом сумасшедшем доме. В ЭТОМ БЕЗУМНОМ СУМАСШЕДШЕМ ДОМЕ!!! — прокричала она Рантцау, а потом снова зашептала: у нас все могло бы быть так хорошо, где-нибудь в другом месте, только мы, все могло бы получиться, Кристиан, если бы только они не заставили тебя совокупляться со мной как со свиноматкой, это была не твоя вина, это была не твоя вина, но ты должен подумать о детях, Кристиан, и не прячься, я знаю, что ты слушаешь! НЕ ПРЯЧЬСЯ, но я — человек, а не свиноматка, и ты должен спасти девочку, они хотят ее убить, я это знаю, только потому, что это ребенок Струэнсе, и ты это тоже знаешь, ТЫ ЗНАЕШЬ, и ты никогда не возражал, ты тоже хотел этого, ты сам этого хотел, мне же хотелось только немного уколоть тебя, чтобы ты увидел, что я существую, чтобы ты хоть немного это увидел, тогда бы мы смогли, Кристиан, тогда бы мы смогли, но ты должен спасти детей, ты ведь мне, действительно, всегда нравился, у нас все могло бы быть так хорошо, Кристиан, ты слышишь, что я говорю, Кристиан, ОТВЕЧАЙ ЖЕ, КРИСТИАН, ты должен ответить, КРИСТИАН, ты всегда прятался, тебе не спрятаться от меня, ОТВЕЧАЙ ЖЕ, КРИСТИАН!!!

И тут она сорвала простыню с его тела.

Но это был не Кристиан. Это был маленький черный паж Моранти, смотревший на нее большими, широко раскрытыми от страха глазами.

Она смотрела на него, словно парализованная.

— Забирайте ее, — сказал Рантцау солдатам.

Когда она проходила мимо стоявшего в дверях Рантцау, она остановилась, посмотрела долгим взглядом ему в глаза и совершенно спокойно сказала:

— В нижнем круге ада, где обитают предатели, тебе придется мучиться вечно. И это меня радует. Это единственное, что меня по-настоящему, по-настоящему радует.

И ответить на это он не смог.

Ей разрешили взять с собой малютку в направлявшуюся в Кронборг карету. Было девять часов утра, когда они выехали через северные ворота Нёррепорт. Они поехали по дороге Конгевейен мимо Хиршхольма, но мимо.

В карете, в качестве стражи, сидела та придворная дама, которую она больше всего не любила.

Каролина Матильда дала девочке грудь. Только теперь она смогла заплакать.

Слухи распространились быстро, и чтобы придать слухам о том, что короля спасли от покушения, официальную силу, Гульберг распорядился, чтобы король показался лично.

Была заложена стеклянная карета, запряженная шестью белыми лошадьми, ее сопровождали двенадцать придворных, скакавших по бокам. В течение двух с половиной часов эта карета ездила по Копенгагену. И сидели в ней лишь Кристиан и принц крови Фредерик.

Принц был безумно счастлив, пускал слюни, привычно разевал рот и махал рукой ликующим массам. Кристиан же сидел, забившись в угол кареты, был мертвенно бледен от страха и неотрывно смотрел на свои руки.

Восторг был безумным.

5

В ту ночь Копенгаген прорвало.

Толчком послужило триумфальное шествие, с шестью белыми лошадьми и перепуганным, спасенным и до крайности униженным королем. Всем вдруг стало очевидно: произошла революция, и ее подавили, краткий визит лейб-медика в пустое пространство, образовавшееся во власти, закончился, датская революция миновала, немец был арестован, немец был закован в кандалы, старый режим — или это был новый? — опрокинут, и все понимали, что находятся на пороге переломного момента в истории; безумие сделалось безудержным.

Все началось с простых выступлений «черни»; норвежские матросы, которые когда-то, несколько месяцев назад, столь мирно промаршировали в Хиршхольм и, после встречи с очаровательной маленькой королевой, обратно, эти норвежские матросы обнаружили, что никаких правил и никаких законов больше не существует. Полиция и военные, казалось, исчезли с улиц, и путь к борделям и кабакам был открыт. Начали с борделей. Считалось, что причина заключалась в том, что Злые Люди, руководимые Струэнсе, которые были так близки к тому, чтобы лишить Батюшку жизни, являлись Покровителями Борделей.

Режим Борделей миновал. Настал час отмщения.

Поскольку ведь Батюшка, Король, Добрый Правитель, на которого они всегда уповали у себя в Норвегии как на высшего защитника, Он-то ведь и был спасен. Теперь Батюшка спасен. У Батюшки открылись глаза, и он отверг своих злых друзей, и теперь предстояло очистить бордели. Во главе шли именно эти пятьсот норвежских матросов, и никто им не препятствовал. Потом огонь вспыхнул повсюду, и на улицу повалила масса, бедняки, никогда и не мечтавшие о революции, которым теперь предлагалось приятное время насилия, совершенно безнаказанно, совершенно необъяснимо. Можно было устраивать мятежи, безо всякой цели, просто ссылаясь на чистоту. Нужно было совершить насилие над грехом, и тем самым чистота будет восстановлена. Окна борделей разбивались, двери выламывались, их утварь вышвыривалась, нимф совершенно бесплатно насиловали, и они, полуголые, с криком бегали по улицам. За одни сутки более шестидесяти борделей было разгромлено, уничтожено, сожжено, впопыхах пострадало и несколько абсолютно приличных домов и приличных женщин, по ошибке, как часть того потока коллективного безумия, который в эти сутки захлестнул Копенгаген.

Казалось, что пиетистская порядочность достигла коллективного оргазма и разбрызгала семя возмездия над падшим Копенгагеном Струэнсе. Начали, что характерно, с немца Габеля, отвечавшего за продажу спиртного в Росенборгском парке, открытом Струэнсе для публики и долгим летом и теплой осенью 1771 года являвшимся для копенгагенского населения средоточием распутства. Решили, что дом Габеля был его сердцевиной, что именно оттуда исходила греховная зараза, что там, наверняка, предавались блуду Струэнсе и его приспешники, и его следовало очистить. Габель остался в живых, но храм действительно очистили от торгашей. Сам дворец почитался священным, его нельзя было ни касаться, ни штурмовать, но нападению подвергались места соприкасавшиеся с дворцом и королевским двором. Следующей целью стал дом итальянских актрис; его очистили, но нескольких артисток все же не изнасиловали, поскольку было сказано, что ими пользовался Батюшка, и, следовательно, они были в какой-то степени предметами священными. Нескольких из них, однако, изнасиловали специально, в знак прославления Батюшки; но причина всего этого насилия была уже не столь явной, отнюдь не столь явной. Казалось, что ненависть ко двору и почтение ко двору вызвали масштабное, яростное и сумбурное изнасилование Копенгагена; там, наверху, среди правителей произошло нечто постыдное и безнравственное, и теперь была дозволена чистка, и они чистили, им дали позорить и чистить, и спиртное было бесплатным и потреблялось; требовалось отомстить за что-то, возможно, за тысячелетнюю несправедливость или за несправедливость Струэнсе, ставшую символом всех несправедливостей. Дворец Шиммельмана был очищен по неясным причинам, которые, однако, имели некоторую связь со Струэнсе и грехом. И внезапно весь Копенгаген превратился в пьющий, крушащий, насилующий ад, во многих местах пылали пожары, улицы были усыпаны битым стеклом, среди сотен трактиров не было ни одного не пострадавшего. Никаких полицейских было не найти. Никаких солдат не присылали. Казалось, заговорщики — вдовствующая королева и победители — хотели сказать: грех в датской столице должен быть выжжен большим, разгульным праздником отмщения.

Господь должен был это позволить. Господь должен был использовать эту выпущенную на волю необузданность народа как средство для очистки борделей, трактиров и всех прибежищ разврата, использовавшихся теми, кто уничтожал нравственность и благовоспитанность.

Это продолжалось двое суток. Потом уличные беспорядки постепенно стихли, словно в изнеможении или в печали. Что-то закончилось. Тому, что было раньше, отомстили. Время просветителей-предателей прошло. Но в этом изнеможении присутствовала и великая печаль: больше не будет никаких открытых и освещенных парков, театры и развлечения запретят, воцарятся чистота и богобоязненность, так, скорее всего, и будет. Больше никогда не будет так весело. Но это необходимо.

Своего рода печаль. Именно так. Своего рода справедливая, карающая печаль. И этот новый режим, режим добропорядочный, не станет наказывать народ за эту мстящую, но странным образом приводящую в отчаяние печаль.

На третий день на улицы вышла полиция, и все кончилось.

Королеву под надежной стражей из восьми конных драгун везли в Кронборг. В карете только королева, малышка и единственная придворная дама, составлявшая теперь ее свиту.

На козлах рядом с кучером сидел офицер, все время державший саблю наголо.

Коменданту фон Хоху пришлось поспешно протапливать несколько комнат в старом замке Гамлета. Зима была очень холодной, с частыми ураганными ветрами с Эресунда, а комендант не был предупрежден. Королева ничего не сказала, но все время держала ребенка тесно прижатым к своему телу и куталась вместе с ним в шубу, снимать которую так и не стала.

Вечером она долго стояла у южного окна и смотрела в сторону Копенгагена. Лишь единожды что-то сказала своей придворной даме. Она спросила, что это за странный, слабо мерцающий свет на небе с южной стороны.

— Это, — сказала придворная дама, — светится Копенгаген, и народ празднует там освобождение от угнетателя Струэнсе и его приспешников.

Тогда королева быстро повернулась и дала придворной даме пощечину. Потом она разрыдалась, попросила прощения, но снова вернулась к окну и, прижимая к себе спящего ребенка, долго смотрела в темноту на слабый свет украшенного иллюминацией города.

Глава 16

Монастырь

1

Если он сгибал колени и осторожно опускал ноги вниз, то звенья цепей почти не чувствовались; сами цепи были около трех локтей в длину, так что он мог шевелиться. Собственно говоря, они едва ли были необходимы, ибо как же он мог сбежать, куда бежать нам от лица Твоего, и где искать мне, Господи, прибежище мое в день скорби — эти старые строки из тех времен, когда мрачный отец Адам Струэнсе беседовал с ним о Библии, стали вдруг, как это ни абсурдно, всплывать: как он мог это помнить? разве это не было невероятно давно? Но цепи доставляли куда больше мук его разуму, ему потребовалось совсем немного времени, чтобы привыкнуть к физической боли. Струэнсе усиленно старался соблюдать учтивость. Было важно сохранять спокойствие и не выказывать отчаяния или недовольства. К нему, утверждал он решительно и многократно, относились почтительно, по-деловому и обращались с ним хорошо, это он всячески стремился подчеркнуть, но по ночам, когда откуда-то изнутри подкрадывался холод, словно это был страх, смерзшийся у него внутри в некий айсберг, по ночам он был не в силах сохранять оптимизм и доброжелательность. Тогда он был не в силах притворяться. Такое случалось и днем, когда он смотрел в совершенно бессмысленный потолок, наблюдая, как собираются, готовясь к наступлению, капли влаги, а потом отрываются и атакуют, тогда у него начинали совершенно бесконтрольно дрожать руки, тогда давала знать о себе пытка, которая была еще хуже незнания: что случилось с Каролиной Матильдой и ребенком, сможет ли она его спасти. О, Господь, которого не существует, которого не существует, я спрашиваю тебя, подвергнут ли они меня тяжкому испытанию, будут ли иглы втыкаться в мою мошонку, и выдержу ли я, но в остальном, все было вполне удовлетворительным, еда была хорошей и вкусной, обслуживание заключенных — крайне доброжелательным, и у него не было ни малейшего повода для критики или жалоб на то, как с ним обращаются, и он скорей бы высказал руководству свое удивление таким гуманным обхождением, тем, как с ним обращались, но вот что не состоялась та поездка, которая должна была перенести меня в далекую Ост-Индию, где так не хватает врачей, и если бы я только покинул их в Альтоне, и это пережевывание одного и того же, и то же самое по ночам, стали возникать ночные кошмары про сержанта Мёрля, как у Кристиана, он начал понимать то, что снилось Кристиану, кошмарные сны про Мёрля, кошмары, не получилось никакого отдыха в ранах Агнца, вместо этого они втыкали в него иголки, и он кричал в безумном отчаянии, говорил Кристиан, но он был очень спокоен и предупредителен и иногда отпускал при стражниках легкие шутки, которые, как он полагал, ими ценились.

На третий день его посетил Гульберг.

Гульберг спросил, всем ли он доволен, и получил на свой вопрос утвердительный ответ. Гульберг принес с собой список того, что было у него конфисковано, и попросил его удостоверить, что все правильно. Это был список, начинавшийся с «тридцати пяти штук датских дукатов» (по-немецки), продолжавшийся «тюбиком зубной пасты» (по-датски!) и завершавшийся «одним гребнем для волос» (по-немецки), со странным комментарием: «Струэнсе почти всегда заплетает свои волосы, укладывая их в прическу и скрепляя сзади гребнем, как женщина»; он сделал вид, что не заметил этого комментария, а просто подписал и удовлетворенно кивнул.

Он мало что взял с собой при аресте. Вдруг появились люди в этом мерцающем свете, и он лишь подумал: это ведь было неизбежно. Так и должно быть. Он даже не помнил, как это произошло. Его просто оглушил страх.

Гульберг спросил, откуда у Струэнсе на голове рана. Тот не ответил. Тогда Гульберг повторил свой вопрос. Потом он сказал, что, согласно сведениям стражи, Струэнсе пытался лишить себя жизни, бросившись головой вперед на каменную стену.

— Я знаю способ, — сказал Гульберг, — укрепить вашу волю к жизни в новой ситуации.

Он дал ему книгу. Это было «Жизнеописание Вольнодумца, обращенного в новую веру», написанное Ове Гульбергом, и опубликованное в 1760 году.

Струэнсе поблагодарил.

— Зачем? — спросил он после долгого молчания.

Потом добавил:

— Мне ведь все равно предстоит умереть. Мы оба это знаем.

— Знаем, — сказал Гульберг.

— Зачем же тогда вы приходите?

Это было очень странное свидание.

Гульберг, казалось, добивался благосклонности Струэнсе, его волновала появившаяся у узника апатия. Он расхаживал по этой тюремной дыре, словно принюхиваясь, как собака, взволнованная и озабоченная, да, прямо как если бы очень любимая собака получила новую конуру, а хозяин инспектировал ее и волновался. Для Гульберга был принесен стул, на который он потом и сел. Они смотрели друг на друга.

Беззастенчиво, думал Струэнсе. Он «беззастенчиво» меня рассматривает.

— Скромное произведение, — дружелюбно сказал Гульберг, — написанное во время моего пребывания в Академии Сорё. Но в нем содержится интересная история обращения в другую веру.

— Я не боюсь смерти, — сказал Струэнсе. — И меня довольно трудно обратить.

— Не говорите так, — ответил Гульберг.

Перед тем, как уйти, он передал Струэнсе гравюру. Это была гравюра на меди, изображавшая маленькую дочку Каролины Матильды и Струэнсе, принцессу, которой было около четырех месяцев.

— Чего вы хотите? — спросил Струэнсе.

— Подумайте над этим, — сказал Гульберг.

— Чего вы хотите? — повторил Струэнсе.

Через два дня Гульберг пришел снова.

— Дни короткие, а свет очень слабый, — сказал Струэнсе. — Я не успел прочитать вашу книгу. Я еще даже не начинал.

— Понимаю. Вы собираетесь начинать?

— Повторяю, меня трудно обратить в другую веру.

Дело было к вечеру, камера была очень холодной, изо рта у обоих шел пар.

— Мне бы хотелось, — проговорил Гульберг, — чтобы вы подольше смотрели на изображение этой малышки. Ублюдка. Но очень хорошенького и привлекательного.

Потом он ушел.

Чего он хочет добиться?

Эти регулярные краткие посещения. И тишина. Стражники ничего не рассказывали, окно камеры было высоко, полученная им книга была единственным, кроме Библии, что он мог читать. В конце концов, он, чуть ли не с яростью, начал читать мысли Гульберга. Это была трогательная история, почти невыносимая в своем сером убожестве, язык — как в проповеди, содержание лишено всякой напряженности. В ней описывался исключительно хороший человек, талантливый, праведный, компанейский и всеми любимый, и то, как он поддался свободомыслию. Потом он понял свое заблуждение.

Это все.

Он с трудом преодолел эти сто восемьдесят шесть страниц на таком датском языке, который давался ему с огромным усилием, и ничего не понял.

Чего хочет Гульберг?

Через четыре дня он снова пришел, сел на принесенный ему маленький стул и посмотрел на сидящего на постели узника.

— Я прочел, — сказал Струэнсе.

Гульберг не ответил. Он лишь совершенно спокойно сидел, и потом, после долгого молчания, очень тихо, но четко произнес:

— Ваш грех велик. Ваш член осквернил престол страны, вы должны бы были отрезать его и с отвращением выбросить, но у вас на совести имеются и другие грехи. Страна оказалась ввергнутой в волнения, нас уберегли лишь Господь и Его Всемогущая Милость. Теперь Дания спасена. Все ваши декреты отозваны. Управление страной в надежных руках. Вы должны будете, письменно, сознаться в имевшей место постыдной и греховной близости между вами и королевой, признать ваш грех. Потом вы должны будете, под руководством пастора Бальтазара Мюнтера, тоже, как и вы, немца, составить письменное заявление, в котором вы опишете свой переход в другую веру и скажете, что вы теперь отрекаетесь от всех еретических идей Просвещения и признаетесь в любви к Спасителю Иисусу Христу.

— И это все? — спросил Струэнсе, как ему казалось, со сдержанной иронией.

— Это все.

— А если я откажусь?

Гульберг сидел перед ним, маленький и серый, и неотрывно смотрел на него, как и всегда, не моргая.

— Вы не откажетесь. И поскольку вы согласитесь на это обращение и станете, тем самым, благочестивым примером, подобным описанному мною в моей непритязательной книге, я лично прослежу за тем, чтобы ваш маленький ублюдок не пострадал. Не лишился жизни. Чтобы многие — многие!!! — кому хочется помешать ей претендовать на датский трон, не добились своего.

Тогда Струэнсе, наконец, понял.

— Ваша дочь, — дружелюбным тоном добавил Гульберг, — является вашей верой в вечность. Разве не в этом заключается вера вольнодумца в вечную жизнь? Что таковая существует только при посредстве детей? Что ваша вечная жизнь только в этом ребенке?

— Они не посмеют убить невинное дитя.

— Мужества им не занимать.

Они долго сидели молча. Потом Струэнсе с пылом, удивившим его самого, воскликнул:

— А во что верите вы сами? В избранного Богом Кристиана? или в этого слюнявого принца крови???

И тогда Гульберг совершенно ровно и спокойно сказал:

— Поскольку вы умрете, знайте, что я не разделяю вашего представления о том, что эти «королевские твари» — таков истинный смысл ваших слов! истинный смысл! — лишены милости Божьей. Я верю, что у этих маленьких людей тоже есть миссия, вверенная, быть может, именно им. Не таким высокомерным, распутным, почитаемым и красивым существам, как вы. Которые считают их тварями.

— Я не считаю!!! — пылко вставил Струэнсе.

— И что Господь поручил мне защищать их от представителей зла, одним из коих являетесь вы. И что моя, моя задача — спасти Данию.

В дверях он сказал:

— Подумайте над этим. Завтра мы покажем вам механизмы.

Его отвели в помещения, где хранились механизмы, используемые во время «суровых допросов».

Капитан караульного отряда был чичероне и подробно доложил о действии различных инструментов. Он рассказал также о нескольких случаях, когда преступник после всего лишь нескольких минут обработки был согласен на сотрудничество, но предписание требовало продолжения сурового допроса в полном объеме. Таковы правила, и важно, чтобы обе стороны их знали; в противном случае всегда существует риск, что допрашиваемый будет полагать, будто сможет мгновенно прекратить свои мучения, как только он того пожелает. Но продолжительность сурового допроса определяет не допрашиваемый. Если допрос начался, то его нельзя сократить, даже полным признанием; на это существует решение комиссии по допросам, а оно принимается заранее.

После демонстрации инструментов Струэнсе отвели обратно в камеру.

В ту ночь он лежал без сна, временами рыдая.

Длина цепей не позволяла ему с разбегу удариться головой о стену.

Он был полностью у них в руках, и он это знал.

На следующий день его спросили, может ли его посетить некий пастор Мюнтер, духовный наставник, согласившийся руководить им и записать историю его обращения в новую веру.

Струэнсе ответил согласием.

2

В камеру к Бранду доставили пастора Хи, и он сразу же выразил готовность составить вместе с пастором документ о переходе в другую веру и описать для общественности свое полное отречение, свою греховность и то, как он теперь припадает к ногам Спасителя Иисуса Христа.

Он, кроме того, хотя его об этом и не просили, выразил готовность отречься от идей Просвещения и особенно от мыслей, которые отстаивал некий господин Вольтер. О последнем он, кроме того, мог высказываться с большим знанием дела, поскольку когда-то, еще до путешествия короля по Европе, посетил Вольтера и прожил у него целых четыре дня. Правда, они обсуждали тогда не просветительские идеи, а театрально-эстетические вопросы, что интересовало Бранда больше политики. Пастор Хи не пожелал слушать об этих разговорах о театре, сказав, что его больше интересует душа Бранда.

Бранд вообще-то полагал, что его едва ли осудят.

В письме к своей матери он заверял, что на него «никто не может гневаться долгое время. Я простил всех, как и Господь простил меня».

Первые недели он занимался тем, что насвистывал и напевал оперные арии, полагая это естественным, поскольку он обладал титулом «maître de plaisir», или, по более позднему наименованию, «министра культуры». После 7-го марта ему вернули флейту, и он очаровывал всех своей умелой игрой.

Он считал, что его выход на свободу — только вопрос времени, и в письме, написанном из заключения королю Кристиану VII, он выпрашивал себе, «пусть и незначительную», должность губернатора.

Только когда его адвокат сообщил ему, что важнейшим, а возможно, и единственным, пунктом предъявляемого ему обвинения будет то, что он нанес телесные повреждения королю и, тем самым, провинился перед королевской властью, он, похоже, заволновался.

Это была история с пальцем.

Она была столь курьезной, что сам он о ней почти забыл; но он ведь тогда укусил Кристиана за указательный палец так, что образовалась кровавая рана.

Теперь это вышло наружу. Поэтому он прилагал все больше усилий к тому, чтобы вместе с пастором Хи выразить свой отход от свободомыслия и свою ненависть к французским философам, и это описание обращения в другую веру было очень быстро опубликовано в Германии.

В одной немецкой газете рецензию на это признание Бранда написал молодой франкфуртский студент по имени Вольфганг Гете, которому тогда было двадцать два года и который с возмущением счел все это религиозным лицемерием и исходил из того, что обращение явилось результатом пыток или какого-то иного давления. В случае с Брандом это, однако, было не так; но юный Гете, которого позднее также возмутила и судьба Струэнсе, снабдил свою статью рисунком тушью, изображавшим закованного в цепи Бранда в камере и стоящего перед ним пастора Хи, который, активно жестикулируя, учил его необходимости обращения.

В качестве подписи под иллюстрацией было напечатано короткое сатирическое стихотворение, или драматический эскиз, возможно, самое первое из опубликованных Гёте стихотворений, которое полностью звучало так:

Propst Нее:

— Bald leuchtest du О Graf im engelheitern Schimmer.

Graf Brandt:

— Mein lieber Pastor, desto schlimmer[26].

Однако все было под контролем.

Физический контроль за заключенными был эффективным: левая нога соединена с правой рукой цепью в полтора локтя длиной, и цепь эта очень тяжелым звеном крепко прикреплена к стене. Юридический контроль тоже быстро наладился. 20 января был создан инквизиционный суд, а потом и верховная инстанция — Комиссия по инквизиции, которая под конец стала включать сорок два члена.

Существовала только одна проблема. То, что Струэнсе должны были приговорить к смерти, было совершенно очевидно. Но главной оставалась дилемма, связанная с престолонаследием.

Дилемму заключала в себе маленькая английская шлюха.

Она была заперта в Кронборге, ее четырехлетнего сына, кронпринца, у нее отобрали, ей все еще разрешалось держать при себе малышку, «пока она кормит ее грудью». Но королева была из другого теста, нежели остальные арестованные. Она ничего не признавала. И она была сестрой английского короля.

Предпринимались попытки произвести некоторые подготовительные допросы. Они не были обнадеживающими.

Королева действительно представляла собой проблему.

Гульберг вместе с делегацией поддержки из трех членов комиссии был направлен в замок Гамлета, чтобы посмотреть, что можно сделать.

Первая встреча была очень краткой и формальной. Королева категорически отрицала, что состояла со Струэнсе в интимных отношениях и что этот ребенок его. Она была разгневана, но предельно официальна, и требовала возможности поговорить с английским послом в Копенгагене.

В дверях Гульберг обернулся и спросил:

— Я спрашиваю Вас еще раз: это ребенок Струэнсе?

— Нет, — ответила она коротко, словно ударила хлыстом.

Но вдруг этот страх в ее глазах. Гульберг его увидел.

Так закончилась первая встреча.

Глава 17

Топчущий точило

1

Первые допросы Струэнсе начались 20-го февраля, они продолжались с десяти до двух и ничего не дали.

21-го февраля допросы продолжились, и на этот раз Струэнсе сообщили о дополнительных доказательствах того, что он имел порочную связь с королевой. Свидетельства эти были, как утверждалось, неоспоримыми. Показания дали даже самые преданные слуги; если раньше он полагал, что окружен неким внутренним кругом принимающих в нем участие существ, стоящих на его стороне, то теперь он должен был понять, что такого круга не существует. К концу продолжительных допросов третьего дня, когда Струэнсе спросил, не распорядится ли вскоре королева прекратить этот постыдный фарс, ему сообщили, что она арестована и помещена в Кронборг, что король желает начать переговоры о разводе, и что Струэнсе в любом случае, если это то, на что он надеялся, не может рассчитывать на ее поддержку.

Струэнсе смотрел на них, словно в оцепенении, и потом все понял. Он внезапно разразился дикими, безудержными рыданиями и попросил, чтобы его отвели обратно в камеру, чтобы он мог обдумать свое положение.

Инквизиционная комиссия ему, разумеется, в этом отказала, поскольку был сделан вывод, что Струэнсе сейчас не в себе и что признание уже близко; комиссия решила в этот день продлить допросы. Рыдания Струэнсе не прекращались, он был безутешен и внезапно признал, «в полном отчаянии и изнеможении», что действительно находился в интимных отношениях с королевой, и что половое сношение (Beiwohnung) имело место.

25-го февраля он подписал полное признание.

Эта новость быстро распространилась по всей Европе.

Комментарии характеризовались возмущением и презрением. Действия Струэнсе осуждались, то есть не его интимные отношения с королевой, а то, что он их признал. Один французский аналитик написал в своем сообщении, что «француз рассказал бы об этом всему свету, но никогда бы не признался».

Ясно было также, что Струэнсе подписал себе смертный приговор.

В Кронборг была послана комиссия из четырех человек, чтобы известить королеву о письменном признании Струэнсе. Согласно указанию, королеве должны были дать прочесть только заверенную копию. Оригинал должны были взять с собой, ей следовало дать возможность удостовериться в подлинности копии, но ни при каких обстоятельствах не давать физического доступа к оригиналу; его следовало держать перед королевой, но ни за что не давать королеве в руки.

Ее решительность была хорошо известна, и ее ярости опасались.

2

Она все время сидела у окна и смотрела на пролив Эресунд, который впервые за прожитые ею в Дании годы замерз и покрылся снегом.

Снег то и дело разметало по льду узкими полосками, и это было довольно красиво. Она решила, что снежные заносы на льду красивы.

Теперь мало что в этой стране казалось ей красивым. По сути дела, все было уродливым, холодным и враждебным, но она цеплялась за то, что могло быть красивым. Снежные заносы на льду были красивыми. Во всяком случае, иногда, особенно в тот единственный день, когда солнце вдруг выглянуло и сделало все — да! — красивым.

Но ей не хватало птиц. Она научилась любить их еще до Струэнсе, в то время, когда стояла на берегу и смотрела, как они лежат, «завернувшись в свои мечты», — это было выражение, которое она позднее использовала, рассказывая о них Струэнсе, — и иногда поднимаются и исчезают в низко нависающем тумане. То, что птицы мечтали, сделалось очень важным: что у них имелись тайны, что они мечтали и умели любить, как умели любить деревья, и что птицы «ожидали», питали надежды и внезапно подымались, били кончиками крыльев по ртутно-серой поверхности и исчезали навстречу чему-то. Чему-то, другой жизни. Это казалось таким прекрасным.

Но сейчас никаких птиц не было.

Это был замок Гамлета, а она видела представление «Гамлета» в Лондоне. Сумасшедший король, который довел свою возлюбленную до самоубийства; посмотрев пьесу, она плакала, и когда она впервые посетила Кронборг, этот замок показался ей огромным. Теперь он огромным не был. Он был лишь ужасной историей, в которой пленницей оказалась она сама. Она ненавидела Гамлета. Ей не хотелось, чтобы ее жизнь диктовалась какой-то пьесой. Ей думалось, что эту жизнь она хочет писать сама. Офелия умерла «пленницей любви», пленницей чего была теперь она сама? Так же, как и Офелия, любви? Да, любви. Но она отнюдь не собиралась сходить с ума и умирать. Она намеревалась, ни при каких обстоятельствах, не становиться Офелией.

Она не хотела превращать свою жизнь в театр.

Она ненавидела Офелию и ее цветы в волосах, и ее жертвенную смерть, и ее безумную песню, которая была всего лишь нелепицей. Мне только двадцать лет; она постоянно повторяла это про себя, ей было двадцать лет, и она не была пленницей датской пьесы, написанной каким-то англичанином, не была пленницей чужого безумия, она была еще молода.

О keep me innocent, make others great. Это было в духе Офелии из «Гамлета». Как нелепо.

Но птицы ее покинули. Было ли это каким-то знаком?

Она ненавидела и все, что было монастырем.

Королевский двор был монастырем, ее мать была монастырем, вдовствующая королева была монастырем, Кронборг был монастырем. В монастыре человек лишался характера. Хольберг не был монастырем, птицы не были монастырем, верховая езда в мужском костюме не была монастырем, Струэнсе не был монастырем. В течение пятнадцати лет она жила в монастыре своей матери и была бесхарактерной, теперь же она снова сидела в своего рода монастыре, а в промежутке существовало время Струэнсе. Она сидела у окна, смотрела на снежные заносы и пыталась понять, чем было время Струэнсе.

Это был рост, от ребенка, которым, как ей казалось, она была в течение пятнадцати лет, до столетнего возраста, и — познание.

Все произошло за четыре года.

Сперва этот ужас с маленьким безумным королем, совокуплявшимся с ней, потом двор, такой же сумасшедший, как и Кристиан, которого она все же временами любила; нет, неправильное слово. Не любила. Она отбросила это слово. Сперва монастырь, потом эти четыре года. Все произошло так быстро; она поняла, что не была бесхарактерной, и, самое потрясающее из всего, она доказала это им — им!!! и поэтому научила их испытывать страх.

Девочка, сумевшая научить их испытывать страх.

Струэнсе рассказал ей однажды старую немецкую сказку. О мальчике, который не умел испытывать страх; он отправился по миру, «чтобы научиться чувство страха испытывать». Именно таким, немецким, застывшим и загадочным, это выражение и было. Эта сказка показалась ей странной, и она ее почти не помнила.

Но она помнила название: «Мальчик, сумевший научиться чувство страха испытывать».

Он рассказывал ее по-немецки. Мальчик, сумевший научиться чувство страха испытывать. При его голосе и по-немецки это выражение было красивым, почти магическим. Зачем он рассказал ей эту сказку? Может быть, это был рассказ, которым он хотел сообщить что-то о себе? Какой-то тайный знак? Впоследствии она думала, что он рассказывал о себе самом. В сказке был еще и другой мальчик. Он был умным, талантливым, хорошим и всеми любимым; но он был парализован страхом. Перед всем, перед всеми. Его пугало абсолютно все. Он был полон хороших качеств, но страх парализовал их. Этот талантливый мальчик был парализован страхом.

А его глупый брат не знал, что такое страх.

Победителем оказался именно глупец.

Что же за историю хотел рассказать ей Струэнсе? О себе самом? Или он хотел рассказать о ней? Или об их врагах и о том, что такое жизнь; об условиях, об условиях, которые существовали, но к которым они не хотели приспосабливаться? К чему эта нелепая доброта на службе добра? Почему он не уничтожал врагов, не высылал из страны, не подкупал, не приспосабливался к большой игре?

Может быть, потому, что он боялся зла, так боялся, что не желал марать руки и поэтому теперь все потерял?

Прибыла делегация из этих четверых, рассказала ей, что Струэнсе брошен в тюрьму и что он сознался.

Вероятно, они его пытали. Она была в этом почти уверена. И тогда он, разумеется, во всем сознался. Струэнсе не требовалось отправляться по миру, чтобы научиться чувство страха испытывать. В глубине души он всегда боялся. Ей было видно. Ему не нравилось даже обладать властью. Этого она не понимала. Она ведь испытала радость, когда впервые поняла, что сама может внушать страх.

А он нет. С ним было что-то, по большому счету, не так. Почему для того, чтобы творить добро, всегда избираются неправильные люди? Не может быть, чтобы это было дело рук Бога. Должно быть, орудия добра избирал Дьявол. И он брал благородных, умевших испытывать страх. А раз хорошие не умели убивать и уничтожать, добро оказывалось беспомощным.

Как ужасно. Неужели так действительно и должно быть? Может быть, она сама, лишенная боязни, любящая власть и испытывающая счастье, когда знает, что ее боятся, может быть, именно такие люди, как она, и должны бы были совершать датскую революцию?

Никаких птиц там, снаружи. Почему нет никаких птиц именно сейчас, когда она в них нуждается?

Он рассказывал ей историю о мальчике, у которого было все, но который испытывал боязнь. Героем этой сказки был другой мальчик. Победителем был плохой, злой, глуповатый и лишенный боязни.

Как же можно победить мир, если ты просто хороший и тебе не хватает мужества быть злым? Как же можно при этом суметь подвести рычаг под мироздание?

Бесконечная зима. Снежные заносы на Эресунде.

Когда это кончится?

Она жила четыре года. На самом деле меньше. Все началось в Придворном театре, когда она решилась и поцеловала его. Разве это было не весной 1770 года? Это значит, что она жила только два года.

Как быстро можно расти. Как быстро можно умереть.

Почему она должна была так ужасно полюбить именно Иоганна Фридриха Струэнсе, раз добро обречено на гибель, а побеждать должны те, кто не умеет испытывать страх?

«О keep me innocent, make others great».

Как бесконечно давно.

3

Делегация ничего не добилась.

Четырьмя днями позже снова приехал Гульберг.

Гульберг пришел один, дал знак страже оставаться за дверьми, сел на стул и стал неотрывно смотреть на нее в упор. Нет, этот маленький человек — не какой-нибудь Рантцау, не трусливый предатель, его нельзя недооценивать, с ним шутки плохи. Раньше она считала, что он чуть ли ни смешон в своей убогой незначительности; но он словно бы переменился, что же произошло? Он не был незначительным. Он был смертельно опасным противником, а она его недооценила, и теперь он сидит на стуле и неотрывно на нее смотрит. Что у него такое с глазами? Говорили, что он никогда не моргает, но не было ли тут чего-то другого? Он говорил с ней очень тихо и спокойно, холодно констатировал, что Струэнсе уже сознался, о чем она только что получила сообщение, что король хочет развода, и что теперь необходимо ее признание.

— Нет, — ответила она ему так же спокойно.

— В таком случае, — заметил он, — Струэнсе оболгал королеву Дании. Тогда его наказание следует ужесточить. Тогда мы будем вынуждены приговорить его к смерти медленным колесованием.

Он смотрел на нее совершенно спокойно.

— Грязная свинья, — сказала она. — А ребенок?

— За все надо платить, — ответил он. — Платить!

— И это означает?

— Что бастарда и ублюдка придется разлучить с Вами.

Она знала, что должна сохранять спокойствие. Речь шла о ребенке, и она должна была держаться спокойно и мыслить трезво.

— Я не понимаю только одного, — произнесла она, изо всех сил контролируя свой голос, который все же показался ей тонким и дрожащим, — я не понимаю этой жажды мщения. Кем создан такой человек, как вы. Богом? Или Дьяволом?

Он посмотрел на нее долгим взглядом.

— Распутство имеет свою цену. И моя задача состоит в том, чтобы убедить Вас подписать признание.

— Но вы мне не ответили, — сказала она.

— Я действительно должен ответить?

— Да, действительно.

Тогда он совершенно спокойно вынул из кармана книгу, задумчиво поискал в ней, полистал ее и начал читать. Это была Библия. Вообще-то у него красивый голос, подумалось ей вдруг, но в этой невозмутимости, в этом спокойствии и в тексте, который он читал, было что-то жуткое. Это, сказал он, Книга пророка Исайи, тридцать четвертая глава, можно я прочту фрагмент, сказал он: Ибо гнев Господа на все народы, и ярость Его на все воинство их. Он предал их заклятию, отдал их на заклание. И убитые их будут разбросаны, и от трупов их поднимется смрад, и горы размокнут от крови их. И истлеет все небесное воинство; и небеса свернутся, как свиток книжный; и все воинство их падет, как спадает лист с виноградной лозы, и как увядший лист — со смоковницы, и он перевернул страницу, довольно медленно и задумчиво, словно прислушиваясь к музыке этих слов и к Богу, подумала она, как я могла полагать, что этот человек незначителен, Ибо упился меч Мой на небесах; вот, для суда нисходит он на Едом и на народ, преданный Мною заклятию. Меч Господа наполнится кровью, утучнеет от тука, от крови агнцев и козлов, от тука с почек овнов, да, его голос медленно набирал силу, и она не могла не смотреть на него с какой-то зачарованностью или страхом, или и с тем, и с другим вместе, и упьется земля их кровью, и прах их утучнеет от тука. Ибо день мщения у Господа, год возмездия за Сион. И превратятся реки его в смолу, и прах его в серу, и будет земля его горящею смолою: не будет гаснуть ни днем, ни ночью; вечно будет восходить дым ея; будет от рода в род оставаться опустелою; во веки веков никто не пройдет по ней. <…> Никого не останется там из знатных ея, кого можно было бы призвать на царство, и все князья ея будут ничто. И зарастут дворцы ея колючими растениями, крапивою и репейником — твердыни ея; и будет она жилищем шакалов, пристанищем страусов. И звери пустыни будут встречаться с дикими кошками, и лешие будут перекликаться один с другим; там будет отдыхать ночное привидение и находить себе покой, да, продолжал он все тем же спокойным, сильным голосом, это — слова пророка, я читаю лишь для того, чтобы создать фон словам Господа о той каре, которая постигает тех, кто стремится к нечистоплотности и гнили, к нечистоплотности и гнили, повторил он и твердо посмотрел на нее, и она вдруг увидела его глаза, нет, не то, что они не моргали, но они были светлыми, холодными и прозрачными, как у волка, они были совершенно белыми и опасными, это-то всех и пугало, не то, что он не моргал, а то, что они были такими невыносимо холодными, словно волчьими, а он продолжал все тем же спокойным голосом: теперь мы подходим к тому пассажу, который вдовствующая королева, по моему совету, распорядилась читать в церквях страны в ближайшее воскресенье, в благодарность за то, что Дании не пришлось разделить участь Едома, и теперь я прочту из шестьдесят третьей главы Книги пророка Исайи; он откашлялся, снова устремил взгляд в раскрытую Библию и стал читать тот текст, который датскому народу предстояло прослушать в ближайшее воскресенье. Кто это идет от Едома, в червленых ризах от Восора, столько величественный в Своей одежде, выступающий в полноте силы Своей? «Я — изрекающий правду, сильный, чтобы спасать». Отчего же одеяние Твое красно, и раны у Тебя — как у топтавшего в точиле? — «Я топтал точило один, и из народов никого не было со Мною; и Я топтал их во гневе Моем и попирал их в ярости моей; кровь их брызгала на ризы Мои, и Я запятнал все одеяние Свое; ибо день мщения — в сердце Моем, и год Моих искупленных настал. Я смотрел, — и не было помощника; дивился, что не было поддерживающего; но помогла Мне мышца Моя, и ярость Моя — она поддержала Меня: и попрал Я народы во гневе Моем, и сокрушил их в ярости Моей, и вылил на землю кровь их».

Тут он кончил читать и взглянул на нее.

— Топчущий точило, — проговорила она, словно про себя.

— Мне был задан вопрос, — сказал Гульберг. — И я не захотел уклоняться от ответа. Теперь я ответил.

— Да? — прошептала она.

— Именно.

В какое-то мгновение она подумала, наблюдая топчущего точило за этим медленным, методическим чтением, что Струэнсе, возможно, нужен был рядом именно топчущий точило.

Спокойный, тихий, с холодными волчьими глазами, в запятнанном кровью одеянии и со вкусом к большой игре.

Когда она об этом подумала, ей чуть не сделалось дурно. Струэнсе никогда бы не прельстила такая мысль. Ей было дурно оттого, что это прельщало ее самое. Неужели она была ночным привидением?

Неужели у нее внутри сидел топчущий точило?

Хотя она и уговаривала себя, что никогда. Куда бы тогда все пошло? Куда же все пошло?

В конце концов, она подписала.

Ничего о происхождении малышки. Но о неверности; и писала она твердой рукой, с яростью и без деталей; она признавала по этому вопросу «то же, что признал граф Струэнсе».

Она писала твердой рукой, чтобы его не доводили до смерти медленными пытками за то, что он обвинил ее во лжи и, тем самым, нанес оскорбление королевской власти, и поскольку она знала, что его страх перед этим велик; но единственное, что она могла думать, было: но дети, дети, ведь мальчик уже большой, но малышка, которую я должна кормить грудью, а они заберут ее, и вокруг будут волки, и что же будет, и малышка Луиза, их у меня отнимут, кто же будет тогда ее кормить, кто же окружит ее своей любовью среди этих топчущих точило.

Она подписала. И она знала, что больше уже не была той храброй девочкой, которая не знала, что такое страх. Страх, наконец, посетил ее, страх нашел ее, и она, в конце концов, узнала, что это такое.

4

В конце концов, английскому посланнику Кейту разрешили посетить арестованную королеву.

Проблема вышла на более высокий уровень. Начало большой игре было положено; большая игра касалась, однако, не двух плененных графов и не более мелких грешников, арестованных одновременно с ними. Последние были отпущены, сосланы, попали в немилость или получили небольшие лены и были прощены и снабжены пенсиями.

Мелкие грешники исчезли незаметно.

Ревердиль, этот осторожный реформатор, гувернер Кристиана, нянька и, пока еще можно было давать советы, любимый советчик мальчика, тоже был выслан. Он неделю находился под домашним арестом, но сидел спокойно и ждал, приходившие депеши были противоречивыми; и вот, наконец, преувеличенно любезное послание о высылке, предлагавшее ему как можно скорее отправиться на родину, чтобы обрести покой.

Он все понял. Он уезжал из центра шторма без лишней поспешности, поскольку, как он пишет, не хотел создавать впечатления бегства. Так он и исчезал из истории, перегон за перегоном, неторопливый в своем бегстве, еще раз высланный, худощавый и сутулый, печальный и проницательный, сохранивший свою упрямую мечту, исчезал, как очень медленная вечерняя заря. Это — плохой образ, который, однако, подходит Элие Саломону Франсуа Ревердилю. Возможно, он так и описал бы это, если бы воспользовался еще одним из тех образов медлительности как добродетели, которые он так любил: об осторожных революциях, о медленных отступлениях, о рассвете и сумерках просвещения.

Большая игра не касалась фигур второстепенных.

Большая игра касалась маленькой английской шлюхи, маленькой принцессы, коронованной королевы Дании, сестры Георга III, просветительницы на датском престоле, столь высоко ценимой императрицей России Екатериной; то есть маленькой, плененной, рыдающей, совершенно сбитой с толку и разъяренной Каролины Матильды.

Этого ночного привидения. Этого дьяволова ангела. Но — матери двоих королевских детей, что наделяло ее властью.

Анализ Гульберга был кристально ясным. Признание в неверности получено. Развод был необходим, чтобы помешать ей и ее детям претендовать на власть. Правящая группа вокруг Гульберга пребывала теперь, — это он признавал, — в точности, как когда-то Струэнсе, в полной зависимости от юридической власти душевнобольного короля. Эта власть была дана Богом. Но Кристиан был по-прежнему перстом Божьим, наделявшим искрой жизни, милости и власти того, кто обладал силой для завоевания той черной пустоты во власти, которую создавала болезнь короля.

Лейб-медик, в свое время, вошел в эту пустоту и заполнил ее. Теперь его не было. Пустоту теперь заполняли другие.

Ситуация, по большому счету, не изменилась, хотя и обернулась своей противоположностью.

Большая игра касалась теперь королевы.

Кристиан признал маленькую дочку своей. Объявление ее бастардом было бы оскорбительным по отношению к нему, уменьшило бы силу узаконивания им нового режима. Если девочка была бастардом, ее можно было отдать матери; никаких причин оставлять эту девочку в Дании. Этого допускать было нельзя. Кристиана нельзя было объявлять сумасшедшим по той же причине; тогда власть переходила бы к его законному сыну и косвенно — к Каролине Матильде.

Ergo ее неверность нужно узаконить. Должен произойти развод.

Вопрос был в том, как отреагирует на такое оскорбление сестры английский монарх.

Наступил период неясности: война или нет? Георг III приказал снарядить большую морскую эскадру для нападения на Данию в случае, если будут попраны права Каролины Матильды. Но одновременно с этим английские газеты и памфлеты начали воспроизводить отрывки из признаний Струэнсе. Пресловутая английская свобода печати была совершенно восхитительной, а история о немецком враче и маленькой английской королеве — просто завораживающей.

Но война из-за этого?

По мере того, как проходили недели, становилось очевидно, что вступить в большую войну из-за оскорбления национальной чести, делается все труднее. Неверность Каролины Матильды ставила общественную поддержку под сомнение. У многих войн были куда менее значительные и более странные предпосылки, но Англия заколебалась.

Был достигнут компромисс. Королева должна была избежать планировавшейся пожизненной ссылки в Ольборгхус. Давалось согласие на развод. Ребенка у нее забирали. Ее навсегда высылали из Дании, и она была обязана свободно, но под контролем, пребывать в одном из замков английского короля в его немецких владениях, в Селе, в Ганновере.

Титул королевы за ней сохранялся.

27 мая 1772 года в гавань Хельсингёра прибыла маленькая английская эскадра, состоявшая из двух фрегатов и одного шлюпа — королевской яхты.

В тот же день у нее забрали ребенка.

Накануне ей сообщили, что на следующий день состоится передача ребенка, но она все поняла уже давно, только дата оставалась ужасающе неопределенной. Она не оставляла малышку в покое, а постоянно расхаживала с ней на руках; девочке было к этому времени девять месяцев, и она могла ходить, если ее держали за руку. Девочка постоянно пребывала в хорошем настроении, и королева в эти последние дни не позволяла никому из придворных дам ею заниматься. Когда девочке надоедали те довольно примитивные игры, которыми королева развлекала ее и тем самым самое себя, важную роль начинали играть переодевания. Они принимали чуть ли не магический характер, я признала все свои ошибочные поступки, только чтобы мне разрешили сохранить девочку, и, Господи, неужели ты — топчущий точило, я вижу, как они приходят в кровавых одеждах, и эти волки будут теперь заботиться, но часто казалось, что то, как она одевала и раздевала ребенка, — иногда по необходимости, часто же при полном отсутствии таковой, — приобретало характер своего рода церемоний или заклинаний, чтобы навеки завоевать благосклонность этой малышки; утром 27-го мая, когда королева увидела, как три корабля встают на якорь на рейде, она десятки раз поменяла малышке одежду, безо всякого смысла, и ответом на возражения придворных дам были только вспыльчивость, вспышки гнева и слезы.

Когда прибыла посланная новым датским правительством делегация, королева совсем потеряла голову. Она голосила и отказывалась отдавать ребенка, и только решительные призывы делегации не пугать невинного младенца, а соблюдать достоинство и твердость, заставили ее прекратить непрерывные рыдания, но это унижение, о, если бы я в этот миг была топчущим точило, но девочка…

В конце концов, им удалось вырвать у нее ребенка, не поранив ни девочку, ни ее саму.

После этого она, как обычно, стояла у окна, внешне совершенно спокойная, с ничего не выражавшим лицом, и неотрывно смотрела на юг, в сторону Копенгагена.

Сплошная пустота. Никаких мыслей. Маленькая Луиза была отдана датской стае волков.

5

30-го мая в шесть часов вечера произошла ее выдача. Чтобы забрать Каролину Матильду, на берег сошли английские офицеры, эскортируемые охраной в пятьдесят человек вооруженных английских матросов.

Встреча с отрядами датской военной охраны в Кронборге была весьма примечательной. Английские офицеры не поприветствовали, как это было принято, датскую охрану, не обменялись ни единым словом с датскими придворными или офицерами, но встретили их холодно и крайне презрительно. Они образовали почетный караул вокруг королевы, поприветствовали ее с подобающими почестями, с кораблей были произведены залпы салюта.

Через гавань она шла по коридору из английских солдат с винтовками на караул.

Потом ее проводили на борт английской шлюпки и отвезли к фрегату.

Королева была очень собранна и спокойна. Она любезно беседовала с соотечественниками, которые своим презрением к датской охране хотели продемонстрировать отрицательное отношение к тому, как с ней обошлись. Они окружили ее, скорее всего, любовью, но описанию в военных терминах это не поддавалось.

Они, вероятно, решили для себя, что она была их малышкой. Примерно так. Все описания ее отъезда это отражают.

Ее обидели. Они хотели выказать датчанам свое презрение.

Она шла между шеренгами приветствовавших ее английских матросов, спокойная и ожесточенная. Никакой улыбки, но и никаких слез. В этом отношении ее отъезд из Дании отличался от ее прибытия. Тогда она плакала, сама не зная, почему. Теперь она не плакала, хотя причины у нее были; но она так решила.

Они увозили ее с воинскими почестями, с презрением к тем, кого она покидала, и с любовью. Вот так эту маленькую англичанку забирали после ее визита в Данию.

Глава 18

Река

1

Наставал день мщения и Топчущего точило.

Но что-то в этом, столь притягательном, казалось ошибочным. Гульберг не понимал, что именно. Текст проповеди был прочитан в церквях, с толкованиями, бывшими одно страшнее другого; то, что это делалось именно так, Гульберг находил правильным, он ведь сам выбрал этот правильный текст, текст тоже был правильным, вдовствующая королева с ним согласилась, настал суд и день мщения, и попрал Я народы во гневе Моем, и сокрушил их в ярости Моей, и вылил на землю кровь их, это были правильные слова, и правосудие должно было свершиться. Но когда он читал этот текст маленькой английской шлюхе, это все же было ужасно. Почему она так на него смотрела? Она привнесла греховную заразу в датское государство, — в этом он был уверен, — она была ночным привидением, и звери пустыни будут встречаться с дикими кошками, и лешие будут перекликаться один с другим; там будет отдыхать ночное привидение и находить себе покой, она это заслужила, он ведь знал, что она была ночным привидением, она заставила его стоять на коленях возле постели, и власть ее была велика, о Господи, как защититься нам от этой греховной заразы.

Но он видел ее лицо. Когда он поднимал взгляд от этого справедливого и правильного библейского текста, он видел только ее лицо, и потом оно заслонило ему все, и он уже видел не ночное привидение, а лишь ребенка.

Эту совершенно внезапно обнажившуюся невинность. И ребенка.

Через две недели после второй встречи с королевой Каролиной Матильдой, еще до того, как был вынесен приговор, Гульберг впал в отчаяние. В его жизни это было впервые, но он определил это как отчаяние. Другого понятия ему в голову не приходило.

А произошло следующее.

Допросы Струэнсе и Бранда близились к завершению, вина Струэнсе была очевидна, приговор мог быть только смертным. В это время Гульберг посетил вдовствующую королеву.

Он говорил ей о том, что было наиболее благоразумным.

— Наиболее благоразумным, — начал он, — наиболее благоразумным с политической точки зрения был бы не смертный приговор, а какой-нибудь более мягкий…

— Русская императрица, — перебила его вдовствующая королева, — хочет помилования, об этом меня оповещать не требуется. Равно как и английский король. Равно как и некоторые другие монархи, пораженные заразой просвещения. У меня, однако, имеется на это ответ.

— И каков он?

— Нет.

Она была неприступна. Она вдруг начала говорить о том огромном пожаре в прериях, который охватит весь мир и уничтожит все, что было временем Струэнсе. А значит, здесь нет места милосердию. И она продолжала, а он слушал, и все это казалось ему эхом сказанного им самим, но, о Господи, неужели нигде действительно нет места любви, или она всего лишь грязь и распутство, и ему оставалось лишь соглашаться. Хотя он потом и начал снова говорить о благоразумном и дальновидном, о том, что русская императрица, и английский король, и риск больших осложнений, но, возможно, имел он в виду совсем не это, а почему мы должны отрезать себя от того, что называется любовью, и неужели любовь топчущего точило может быть только карающей, но вдовствующая королева не слушала.

Он чувствовал, что внутри него растет нечто, похожее на слабость, и приходил в отчаяние. Это и было причиной.

Ночью он долго лежал без сна, уставившись прямо в темноту, где находились и отмщающий Бог, и милость, и любовь, и справедливость. Тут-то его и охватило отчаяние. В этой темноте не было ничего, не было ничего, только пустота и великое отчаяние.

Что же это за жизнь, думал он, если справедливость и отмщение побеждают, а я в темноте не могу увидеть любовь Господню, а только отчаяние и пустоту.

На следующий день он взял себя в руки.

В тот день он посетил короля.

С Кристианом дело обстояло так, что он, казалось, отрешился от всего. Он всего боялся, сидел, дрожа, в своих покоях, неохотно ел только ту еду, которую теперь всегда приносили прямо к нему, и разговаривал только с собакой.

Негритенок-паж Моранти куда-то исчез. Быть может, в ту ночь отмщения, когда он пытался укрыться под простыней, как его научил Кристиан, но так и не смог спастись бегством, быть может, он в ту ночь отрекся или пожелал вернуться к чему-то, чего никто не знал. Или был убит в ту ночь, когда Копенгаген прорвало, и всех охватила непостижимая ярость, и все знали, что что-то закончилось, и что следует на что-то направить свой гнев по причинам, которых никто не понимал, но что этот гнев существует, и нужно отомстить; после этой ночи негритенка никто не видел. Он исчез из истории. Кристиан велел его отыскать, но поиски оказались бесплодными.

Теперь у него оставалась только собака.

Донесения о состоянии короля беспокоили Гульберга, и он захотел лично определить, что происходит с монархом; он пришел к Кристиану и дружелюбным и успокаивающим тоном заверил его, что все покушения на жизнь короля теперь предотвращены, и что он может чувствовать себя в безопасности.

Через некоторое время король начал шепотом «поверять» Гульбергу некоторые тайны.

У него раньше, сказал он Гульбергу, существовали некоторые заблуждения, как например то, что у его матери, королевы Луизы, был английский любовник, ставший его отцом. А иногда он думал, что его матерью была императрица России Екатерина Великая. Однако он был убежден в том, что его каким-то образом «перепутали». Он мог быть «перепутанным» сыном крестьянина. Он постоянно употреблял слово «перепутанный», которое, казалось, означало либо, что произошло какое-то недоразумение, либо, что его обменяли сознательно.

Теперь он, однако, обрел полную уверенность. Его матерью была королева, Каролина Матильда. Больше всего его пугало то, что она теперь находится в плену в Кронборге. То, что она является его матерью, было, однако, совершенно очевидно.

Гульберг слушал со все большим испугом и смятением.

В свою теперешнюю «уверенность» или точнее, в свое совершенно твердое, безумное представление о самом себе, Кристиан теперь, похоже, вплетал элементы из легенды Саксона Грамматика об Амлете; пьесу англичанина Шекспира «Гамлет», хорошо известную Гульбергу, Кристиан видеть не мог (ее ведь так и не сыграли во время их остановки в Лондоне), поскольку ее датских постановок пока еще не существовало.

Эта путаница в голове у Кристиана и его странное, ложное представление о своем происхождении были не новы. Начиная с весны 1771 года это представление стало проявляться все более отчетливо. То, что он воспринимает действительность как театр, было теперь всем хорошо известно. Но если он сейчас полагает себя участником театрального представления, в котором его матерью является Каролина Матильда, то Гульберг был вынужден со страхом задаваться вопросом, какой же ролью он наделяет Струэнсе.

И как собирается сам Кристиан действовать в реальной пьесе. Какого текста он намеревается придерживаться и как его истолковывать? Какой ролью он предполагает наделить себя самого? В том, что человек с помутившимся рассудком полагал себя участвующим в неком театральном представлении, не было ничего необычного. Но этот актер смотрел на действительность не символически или образно, и к тому же обладал властью. Если он считает себя участвующим в неком театральном представлении, то в его власти превратить этот театр в реальность. Ведь приказам и директивам, выходящим из-под руки короля, все были по-прежнему обязаны повиноваться. Он обладал всей полнотой формальной власти.

Если он получит возможность навестить свою любимую «мать», и она этим воспользуется, то произойти может все, что угодно. Убить Розенкранца, Гильденстерна или Гульберга совершенно ничего не стоило.

— Мне бы хотелось, — сказал Гульберг, — получить позволение дать Вашему Величеству совет по этому крайне запутанному вопросу.

Кристиан при этом лишь уставился на свои босые ноги — туфли он снял — и пробормотал:

— Если бы только здесь была Владычица Вселенной. Если бы только она была здесь и могла. И могла.

— Что, — спросил Гульберг, — могла что?

— Могла уделить мне время, — прошептал Кристиан.

С этим Гульберг ушел. Он к тому же приказал, чтобы охрана короля была усилена, и чтобы тому ни при каких обстоятельствах не позволяли вступать с кем-либо в контакт без письменного разрешения Гульберга.

И он с облегчением ощутил, что его временная слабость отступила, что его отчаяние исчезло, и что он снова способен действовать совершенно разумным образом.

2

Пастор немецкого прихода Санкт Петри, доктор теологии Бальтазар Мюнтер по поручению правительства впервые посетил Струэнсе в тюрьме 1 марта 1772 года.

Прошло шесть недель с той ночи, когда Струэнсе арестовали. И он постепенно падал духом. У него произошло два нервных срыва. Сперва маленький, перед Инквизиционной комиссией, когда он признался и принес в жертву королеву. Потом большой, внутренний.

Поначалу, после срыва в Инквизиционном суде, он вообще ничего не чувствовал, только отчаяние и пустоту, но потом пришел стыд. Им, словно какое-то ракообразное, завладели вина и стыд и начали разъедать его изнутри. Он сознался, он подверг ее величайшему унижению; что теперь с ней будет. И с ребенком. Он не видел никакого выхода и не мог ни с кем поговорить, у него была только Библия, а ему была ненавистна мысль о том, чтобы прибегать к ней. Книгу Гульберга о счастливо сменившем веру вольнодумце он прочел уже три раза, и с каждым разом она казалась ему все более наивной и напыщенной. Но поговорить ему было не с кем, и по ночам стоял ужасный холод, и образовавшиеся у него на лодыжках и запястьях раны от цепей сочились; но дело было не в этом.

Дело было в тишине.

Его когда-то называли Молчуном, поскольку он слушал, но теперь он понял, что такое молчание, что такое тишина. Она была неким подстерегавшим грозным зверем. Все звуки кончились.

В это время к нему и пришел священник.

С каждой ночью он, казалось, уносился все дальше в воспоминания.

Он унесся далеко. Обратно в Альтону, и даже дальше: обратно в детство, о котором ему почти никогда не хотелось думать, но теперь это стало всплывать. Он перенесся обратно к неприятному, к своему набожному дому и к матери, которая была не строгой, а полной любви. На одну из первых встреч пастор принес с собой письмо от отца Струэнсе, и отец выражал в нем их отчаяние: «твое возвышение, о котором мы знали из газет, нас не радовало»; теперь же, писал он, наше отчаяние бесконечно.

Мать приписала несколько слов о скорби и сочувствии; но главный смысл письма был в том, что спасти его может только полное отречение от его веры и повиновение Спасителю Иисусу Христу и Его милости.

Это было невыносимо.

Пастор сидел на стуле, спокойно наблюдал за ним и мягким голосом раскладывал по полочкам его проблемы. Делалось это не бесчувственно. Пастор увидел его раны, посетовал на жестокое с ним обращение и дал ему поплакать. Но когда пастор Мюнтер заговорил, Струэнсе вдруг испытал странное чувство собственной неполноценности, то самое, что он был никаким не мыслителем, не теоретиком, а лишь врачом из Альтоны, всегда желавшим только молчать.

И что он оказался несостоятелен.

Утешительным было то, что этот маленький пастор, с внимательным худощавым лицом и спокойными глазами, сформулировал проблему, вытеснившую самое страшное. Самое страшное — не смерть или боль, или то, что его, возможно, доведут до смерти пытками. Самым страшным был вопрос, не дававший ему покоя ни днем, ни ночью.

Какую же я совершил ошибку? Это был самый страшный вопрос.

Однажды пастор, почти мимоходом, коснулся этого. Он сказал:

— Граф Струэнсе, как же вы могли из вашего рабочего кабинета, в такой изоляции, знать, что было правильным? Почему вы думали, что владеете истиной, если вы не знали действительности?

— Я многие годы, — ответил Струэнсе, — работал в Альтоне и знал действительность.

— Да, — сказал пастор Мюнтер после паузы. — Как врач из Альтоны. Но эти шестьсот тридцать два декрета?

И после недолгого молчания он, почти с любопытством, спросил:

— Кто делал подготовительную работу?

И тогда Струэнсе, почти с улыбкой, сказал:

— Преданный делу чиновник всегда безукоризненно исполняет эскиз как план своего собственного расчленения.

Пастор кивнул, словно нашел это объяснение и правдивым, и само собой разумеющимся.

Он ведь не совершал никакой ошибки.

Он из своего кабинета осуществил датскую революцию, тихо и спокойно, никого не убивал, не арестовывал, не принуждал, не ссылал, он не поддавался коррупции, не вознаграждал своих друзей или создавал преимущества себе, или хотел этой власти из темных, эгоистических побуждений. Но все же он, должно быть, совершил какую-то ошибку. И в его ночных кошмарах вновь и вновь возникала поездка к угнетенным датским крестьянам и происшествие с умирающим на деревянной кобыле мальчиком.

Дело было в этом. В этом было что-то, что никак его не отпускало.

Дело было не в том, что он испугался бежавшей к нему толпы народа. Скорее в том, что это был единственный раз, когда он был около них. Но он отвернулся и по глине побежал в темноте за каретой.

Он, по сути дела, обманывал сам себя. Ему часто хотелось, чтобы та поездка по Европе завершилась в Альтоне. Но, на самом деле, он уже в Альтоне эту поездку прервал.

На полях своей докторской диссертации он рисовал человеческие лица. В этом было нечто важное, о чем он, казалось, забыл. Видеть механику и большую игру и не забывать человеческих лиц. Может быть, дело было в этом?

Было необходимо это вытеснить. Поэтому маленький логичный пастор сформулировал ему другую проблему. Это была проблема вечности, существует ли она, и он с благодарностью протянул этому маленькому пастору руку и принял подарок.

И при этом он избавился от того, другого вопроса, который был самым страшным. И он испытывал благодарность.

Пастору Мюнтеру предстояло посетить Струэнсе в тюрьме двадцать семь раз.

Во время второго посещения он сказал, что узнал, будто Струэнсе точно будет казнен. При этом возникают следующие интеллектуальные проблемы. Если смерть означает полное уничтожение — ну, тогда так тому и быть. Тогда не существует ни вечности, ни Бога, ни небес или вечной кары. Тогда не имеет значения, как Струэнсе будет рассуждать в эти последние недели. Поэтому, primo: Струэнсе следует сосредоточиться на единственной возможности, а именно, что существует жизнь после смерти, и, secundo: исследовать, какие существуют способы извлечь из этой возможности наилучшее.

Он смиренно спросил Струэнсе, согласен ли он с этим анализом, и Струэнсе долгое время сидел молча. Потом спросил:

— А если так, будет ли пастор Мюнтер приходить достаточно часто, чтобы мы смогли совместно проанализировать эту вторую возможность?

— Да, — сказал пастор Мюнтер. — Каждый день. И каждый день надолго.

Так было положено начало их беседам. И так было положено начало истории обращения Струэнсе в другую веру.

Более двухсот страниц документа об обращении состоят из вопросов и ответов. Струэнсе прилежно читает свою Библию, находит проблемы, хочет получить ответы, и эти ответы получает. «Но скажите мне тогда, граф Струэнсе, что же кажется вам в этом отрывке возмутительным? — Ну, когда Христос говорит своей Матери: Жено, что мне за дело до Тебя, то это все же жестокосердно и, не побоюсь этого слова, возмутительно». И далее следует очень подробный анализ пастора, делается ли он прямо тут же для Струэнсе или составлен заранее, неясно. Но существуют многочисленные страницы с подробными теологическими ответами. То есть, короткий вопрос и подробный ответ, а в конце дня и записи протокола — заверение, что граф Струэнсе теперь понял и полностью осознал.

Краткие вопросы, длинные ответы и завершающее взаимопонимание. О политической деятельности Струэнсе — ни слова.

Признание было опубликовано на многих языках.

Никто не знает, что было сказано на самом деле. Пастор Мюнтер сидел там, день за днем, склонившись над своими записями. Потом все это будет опубликовано, и получит широкую известность: как повинная знаменитого вольнодумца и просветителя.

Писал все это Мюнтер. Потом, прежде чем текст публиковался, его оценивала вдовствующая королева, кое-что меняла, и правила некоторые части.

После этого давалось разрешение на его печатание.

Юный Гёте был возмущен. Возмутились и многие другие. Не самой переменой веры, а тем, что ее добились под пытками. Хотя это и было неправдой, и он никогда не отрекался от своих просветительских идей; но, похоже, он с радостью бросился в объятия Спасителя и спрятался в его ранах. Хотя говорившие об отступничестве и ханжестве, выжатых под пытками, едва ли могли представить себе, как это происходило: со спокойным, анализирующим, негромким, участливым пастором Мюнтером, который на своем мягком, мелодичном немецком языке — на немецком, наконец-то, в конце концов, на немецком! — разговаривал с ним, избегая трудного момента, почему он потерпел в этом мире неудачу, и говорил о вечности, что было легким и щадящим. И все это на том немецком языке, который временами, казалось, возвращал Струэнсе к исходной точке, надежной и уютной: которая включала университет в Галле, и мать с ее наставлениями и набожностью, и письмо отца, и то, что они узнают, что он теперь обрел покой в ранах Христа, и их радость, и Альтону, и кровопускание, и друзей из Галле, и все, все то, что теперь, казалось, было потеряно.

Но что когда-то существовало и что воскрешалось в эти дни сидящим перед ним на стуле пастором Мюнтером, в этом ледяном, кошмарном Копенгагене, который ему вообще не следовало посещать, и где теперь только многочасовые логично построенные интеллектуальные теологические беседы могли освободить Молчуна, врача из Альтоны, от того страха, который был его слабостью, а под конец, возможно, и его силой.

3

Приговор Струэнсе был подписан комиссией в субботу 25-го апреля.

Обоснованием было не то, что он предавался блуду с королевой, а то, что он целенаправленно работал на удовлетворение своих властных амбиций и упразднил совет министров, и что по его вине Его Величество, всегда искренне любивший свой народ, утратил доверие к своему совету, и что Струэнсе затем создал целую цепь, включавшую насилие, корыстолюбие и презрение к религии, морали и добрым обычаям.

Ни слова о неверности, лишь туманная формулировка: «не считая злодеяния, в результате которого он является виновным в преступлении против Его Величества самого высокого порядка». Ни слова о душевной болезни Кристиана.

Ни слова о малышке. Но все же «crimen laesae majestatis», преступление против Его Величества, «самого высокого порядка». Мера наказания была сформулирована согласно первому параграфу 4-й главы 6-й книги датского законодательства:

«Граф Иоганн Фридрих Струэнсе должен, в качестве им самим заслуженного наказания и для примера и предостережения другим, его суждения разделяющим, быть признан преступившим законы чести, жизни и имущества, и быть лишен графского и всех других пожалованных ему титулов; его графский герб должен быть сломан палачом; далее Иоганну Фридриху Струэнсе следует живому отрубить его правую руку, а потом и голову; его тело должно быть расчленено и растянуто на колесе, а голова и рука должны быть насажены на шест».

Бранд получил такую же меру наказания. Рука, голова, расчленение, выставление частей тела.

Причина его приговора была, однако, совершенно иной; причиной его смертного приговора и форм казни стало то странное происшествие с указательным пальцем.

Он покушался на персону короля.

Через сутки, вечером 27 апреля, приговор должен был утверждаться королем Кристианом VII. Его подпись была необходима. Это вызывало большое волнение, существовал риск помилования. По этой причине Кристиана усиленно занимали, его словно бы хотели изнурить, оглушить церемониями, или, по обычаю, ввести в мир театра, где все действия, а особенно смертные приговоры, не имели отношения к реальности.

Вечером 23 апреля был дан большой маскарад, на котором король и вдовствующая королева соблаговолили лично принимать всех приглашенных. 24-го был концерт в Датском театре, в присутствии королевской семьи. 25-го был вынесен приговор Струэнсе и Бранду, а вечером король посетил оперу «Адриан в Сирии»[27]. 27-го короля Кристиана — согласно свидетельствам, в полном изнеможении и сильном смятении, — привезли вместе со всем двором на ужин в Шарлоттенлунд, откуда он вернулся в семь часов вечера, подписал приговоры и сразу же был снова увезен в театр, где он в полудреме или почти сквозь сон, прослушал какую-то итальянскую оперу.

Опасения, что король может их помиловать, были очень велики. Всех волновала возможность контрпереворота, при котором могло бы полететь множество голов. Беспокойство по поводу вмешательства других держав, однако, улеглось, когда 26 апреля прибыл курьер из Санкт-Петербурга с письмом к датскому королю.

Письмо внимательно прочли.

Екатерина Великая была опечалена, но не угрожала. Она призывала короля, чтобы «сочувствие к ближнему, столь естественное для каждого честного и чувствительного сердца», позволило бы ему «предпочесть решение милосердное решению строгому и жесткому» по отношению к тем «несчастным», которые навлекли на себя его гнев, «каким бы справедливым он не был».

Кристиану, разумеется, это письмо не дали. Тон письма был мягким. Россия вмешиваться не будет. Английский король тоже. Можно было спокойно очищать страну от развратников.

Последней проблемой был сам Кристиан.

Только бы теперь он, в своем смятении, подписал, не создавая никаких сложностей! Без его подписи приговор не имеет юридической силы.

Все, тем не менее, прошло очень хорошо. Кристиан сидел за столом совета в полном смятении, что-то бормоча и подергиваясь; он, казалось, лишь на какое-то мгновение очнулся, посетовав при этом на странный и сложный язык очень длинного приговора, и вдруг воскликнул, что тот, кто пишет на таком странном языке, «заслуживает сто ударов кнутом».

Потом он продолжил свое беспомощное бормотание и подписал безо всяких протестов.

После этого, по дороге к карете, которая должна была отвезти его в Оперу, он остановил Гульберга, оттащил его в сторону и шепотом ему кое-что «по секрету поведал».

Он поведал Гульбергу, что не уверен в том, что Струэнсе хотел его убить. Но, полагал он, если он сам — Кристиан — является не человеком, а Божьим избранником, то ведь для помилования приговоренных к смерти не требуется его непосредственного присутствия на месте казни! Разве не достаточно будет, если он прикажет помиловать Богу, чьи поручения он выполняет? Разве ему обязательно показываться там лично? И, поведал он далее Гульбергу, поскольку он уже давно не уверен, что он человек, человек из плоти и крови, возможно, перепутанный, чьими настоящими родителями являются ютландские крестьяне, не может ли эта казнь стать доказательством для него самого; доказательством! что если! если!!! он одной лишь силой своей мысли, независимо от своего присутствия при казни, сможет вызвать помилование, это доказало бы, да, доказало!!! что он — не человек. Но! если это не удастся, то он все равно! все равно! получит доказательство, что он — действительно человек. Таким образом эта казнь станет тем знаком, о котором он так давно мечтал, знаком от Бога, указывающим на его собственное происхождение, и ответом на вопрос, действительно ли он — человек.

Он говорил это Гульбергу шепотом и с упорством, и под конец лишь выдавил из себя:

— Знак!!! Наконец-то, знак!!!

Гульберг слушал этот сбивчивый поток мыслей с неподвижным лицом, ничем не выдавая своих чувств. Он отметил, что король ни единым словом не обмолвился о том, что Каролина Матильда является его матерью. Кристиан-Амлет, казалось, на данный момент исчез.

— Правильный и гениальный анализ, — только и сказал Гульберг.

После этого Кристиана отвезли в Оперу. Гульберг долго задумчиво смотрел ему вслед, а потом начал принимать, в преддверии казни, меры предосторожности, которые, как он теперь понимал, были совершенно необходимы.

4

Место для казни строили в виде театральной сцены.

Сразу после того, как приговор был подписан королем, начались работы по строительству эшафота на пустыре Эстре Феллед. Его делали в форме четырехугольного деревянного здания, около пяти метров высотой; на его крыше была выстроена дополнительная платформа — возвышение, благодаря которому палач и жертвы были бы очень хорошо видны, а деревянные колоды, на которых должны отрубать головы и руки, были еще особо приподняты.

Строили очень быстро, и был откомандирован небольшой оркестр, чтобы во время работ создавать некую церемониальную рамку вокруг этого театра смерти. Новость распространилась очень быстро; казнь должна была состояться 28 апреля в девять часов утра, а уже двумя часами раньше стал появляться народ. Около тридцати тысяч человек покинули Копенгаген в эти утренние часы, чтобы дойти пешком, доехать верхом или в карете до пустыря Феллед, расположенного к северу от городских валов.

По случаю этой казни были выведены все находившиеся в Копенгагене войска. Согласно подсчетам, вокруг Фелледа было дислоцировано порядка пяти тысяч человек, часть из них предназначалась для охраны самого лобного места, а часть была сгруппирована вокруг пустыря, чтобы вмешаться в случае возникновения беспорядков.

Оба пастора, Мюнтер и Хи, в эти ранние утренние часы находились у смертников. Узники должны были покинуть Кастеллет в 8.30 в сопровождении процессии из экипажей, охранявшейся двумя сотнями пеших солдат, державших наготове штыки, и двумястами тридцатью четырьмя конными драгунами.

Узники — каждый в своей наемной карете.

В последние часы своей жизни Бранд играл на флейте.

Он казался веселым и отважным. Он прочел приговор и его мотивировку с улыбкой; он сказал, что хорошо знаком с церемониалом вокруг этой комедии, его, разумеется, помилуют, поскольку обвинения абсурдны, и наказание совершенно не соответствует этим обвинениям. Когда у него перед отъездом отбирали флейту, он лишь сказал:

— Я продолжу свою сонату вечером, когда эта комедия закончится, и я буду помилован и свободен.

Когда ему сообщили, что его казнят раньше Струэнсе, он какое-то мгновение казался изумленным, возможно, взволнованным; он считал, что для процесса помилования было бы естественным, чтобы сперва казнили более страшного преступника, то есть Струэнсе, а потом, уже после этого, вполне естественным могло бы стать помилование невиновного, то есть его самого.

Но теперь он исходил из того, что помилуют их обоих.

Он бы предпочел, сказал он по пути к карете, чтобы известие о помиловании пришло по дороге на эшафот, тогда бы он не рисковал подвергнуться насилию со стороны толпы. Он полагал, что его должность maître de plasir, ответственного за культурные увеселения двора и столицы, то есть министра культуры, вызывала у значительной части населения неприязнь. У «черни» была сильна враждебность по отношению к культуре, и если его помилуют на эшафоте, существует риск, что толпа на это как-нибудь отреагирует, «тогда я рискую, что толпа сдерет с меня шкуру живьем».

Его, однако, успокоило сообщение о том, что защищать его от народа откомандировано пять тысяч солдат. Он был одет в праздничный зеленый костюм с золотыми позументами, а поверх него — в свою белую шубу.

Кареты ехали очень медленно.

Возле эшафота, у подножья лестницы, стояла та подруга и любовница, с которой Бранд проводил все последнее время; Бранд поприветствовал ее с веселым и бодрым видом и спросил стражу, действительно ли ему придется подыматься на эшафот перед помилованием, но ему велели подыматься.

Пастор Хи последовал за ним вверх по лестнице.

Поднявшись наверх, он отпустил Бранду грехи. Потом прочитали приговор, и палач — Готшальк Мюльхаузен — вышел вперед, показал графский гербовый щит Бранда, сломал его и произнес традиционные, предписанные слова: «Это происходит не без причины, а по заслугам». Потом пастор Хи спросил Бранда, раскаивается ли он в преступлении против Его Величества, и Бранд ответил утвердительно; это ведь было предпосылкой помилования, которое должно было сейчас последовать. Пока оно еще не последовало, ему велели снять шубу, шляпу, зеленый праздничный костюм и жилет; он проделал и это, хоть и с раздражением, поскольку счел это излишним. Потом его заставили преклонить колени и положить голову на деревянную колоду, а вытянутую правую руку на другую колоду, находившуюся рядом. Теперь он был бледен, но все еще полон отваги, поскольку это было то самое мгновение, когда должны были выкрикнуть слово «pardon».

В тот же миг палач отрубил ему своей секирой правую руку.

Только тут он понял, что это всерьез, завертел головой, словно в судорогах, посмотрел на отрубленную руку, откуда теперь хлестала кровь, и в ужасе закричал; но его крепко держали, прижимая его голову к колоде, и следующий удар отделил голову от тела. Голову подняли и продемонстрировали.

Среди зрителей царила полная тишина, что многих удивило.

Затем его тело раздели, отсекли гениталии и сбросили их в телегу, стоявшую под пятиметровым эшафотом. Потом вспороли живот, вытащили кишки и сбросили их вниз, а тело расчленили на четыре части, которые затем сбросили в телегу.

Бранд ошибся. Никакого помилования, во всяком случае, для него, не планировалось никем из обладавших властью.

Не исключено, что такая возможность существовала. Но этой возможности воспрепятствовали.

Накануне вечером король Кристиан VII распорядился, чтобы его разбудили рано; и в восемь часов утра он в одиночестве, ни единым словом не уведомив о том, что он собирается делать, вышел во двор и направился к конюшням.

Там он приказал подать карету с кучером.

Он производил нервозное впечатление, дрожал всем телом, словно бы боялся того, что намеревался предпринять, но ему не противоречили и не препятствовали; карета была и в самом деле готова, лошади оседланы, и отряд из шести солдат под командованием офицера лейб-гвардии стоял рядом. Король никоим образом не выказал по этому поводу подозрительности и приказал отвезти его к месту казни на Эстре Феллед.

Никто ему не возразил, и карета, с эскортом, двинулась в путь.

Во время поездки он сидел, забившись в угол, как обычно, упершись взглядом в свои ноги; он был бледен и казался растерянным, но поднял глаза только через полчаса, когда карета остановилась. Тогда он выглянул и обнаружил, где находится. Он был на острове Амагер. Он бросился к дверям и, обнаружив, что обе двери кареты заперты, открыл окно и стал кричать эскорту, что его отвезли не туда.

Ему не ответили, но он все понял. Его отвезли на Амагер. Его обманули. Карета стояла, не двигаясь, в ста метрах от берега, и лошади были выпряжены. Он спросил, что это значит; но командовавший эскортом офицер подъехал к карете и сообщил, что им придется поменять лошадей, поскольку эти лошади выбились из сил, и что поездка продолжится, как только прибудут новые лошади.

Затем он быстро ускакал прочь.

Двери кареты были заперты. Лошади выпряжены. Драгуны расположились на своих лошадях метрах в ста от кареты и, выстроившись в линию, ждали.

Король в одиночестве сидел в своей карете без лошадей. Он уже перестал кричать и в нерешительности опустился на сиденье кареты. Он смотрел на пустынный берег и на воду, которая была совершенно спокойной. Он понимал, что как раз настало время для помилования осужденных. Ему было не выйти из кареты. Его криков никто не слышал. Драгуны видели, как он через открытое окно производит какие-то странные, указующие жесты руками куда-то вверх; он словно бы протягивал руку к небу, к Богу, который, быть может, избрал его когда-то своим сыном, который, быть может, существовал и имел власть, который, быть может, обладал властью миловать; но через некоторое время его рука, похоже, устала, или он просто пал духом; его рука опустилась.

Он снова забился в угол кареты. С востока на Амагер накатывала дождевая туча. Драгуны молча ждали. Никакие лошади не прибывали. Никакой Бог не являлся.

Возможно, он уже все понял. Возможно, он уже получил свой знак. Он был всего лишь человеком, и не больше. Начал накрапывать дождь, потом все сильнее и сильнее, и скоро, возможно, прибудут лошади, и они, возможно, поедут обратно, возможно, во дворец, и, возможно, милосердный Бог существует, но почему же Ты тогда так и не показал мне Твое лицо, не дал мне напутствия и совета, не уделил мне Твоего времени, Твоего времени, не уделил мне времени, а леденящий дождь лил теперь все сильнее.

Никто не слышал его крика. Никаких лошадей. Никакого Бога. Только люди.

5

Шведский король Густав III короновался в 1771 году, посреди того времени Струэнсе, которое он наблюдал со столь смешанными чувствами и с таким большим интересом, и его коронация изображена на известной картине, написанной Карлом Густавом Пилу[28].

Она так и называется: «Коронация Густава III». Пилу был учителем рисования юного Кристиана, жил при датском дворе во время Струэнсе, но в 1772 году был выслан и вернулся в Стокгольм. Тогда-то он и начал писать свою большую картину, изображавшую коронацию Густава III, картину, которую ему так и не удалось завершить, и которая стала его последней работой.

Возможно, он пытался рассказать о чем-то, что было слишком болезненным.

В центре картины — шведский король, еще молодой, он светится подобающим достоинством и образованностью, но он, как мы знаем, тоже был полон просветительских идей. Пройдет много лет, прежде чем он изменится, и прежде чем его убьют на бале-маскараде. Его окружают его столь же блистательные придворные.

Поразительным является фон этой картины.

Король и придворные изображены отнюдь не в тронном зале; они находятся в темном лесу, их окружают мощные темные стволы деревьев, и создается впечатление, что сцена коронации разыгрывается посреди многовекового дремучего леса, в пустынных землях Северной Европы.

Нет никаких столбов, никаких церковных колонн. Темные, загадочные стволы деревьев, погруженный в угрожающую тьму дремучий лес, и в центре — это блистательное собрание.

Является ли эта тьма светом, или же это блистательное — тьмой? Выбирать надо самому. Так же обстоит дело и с историей: надо выбирать, что видеть, и что является светом, а что тьмой.

6

В эту ночь Струэнсе спал безмятежно, а, проснувшись, был совершенно спокоен.

Он знал, что должно произойти. Он лежал с открытыми глазами и долго смотрел вверх, на серый каменный потолок своей камеры, целиком и полностью сконцентрировавшись на одной единственной мысли. Она была связана с Каролиной Матильдой. Он цеплялся за то, что у него было хорошего, за то, что он любит ее, и что до него дошло ее сообщение о том, что она простила его за то, что он все рассказал; и он думал о чувствах, испытанных им в тот раз, когда она рассказала ему, что ждет ребенка и что этот ребенок его. Собственно говоря, он уже тогда понимал, что все пропало, но это не имело никакого значения. У него родился ребенок, и этот ребенок будет жить и даст вечную жизнь ему, и этот ребенок будет жить и рожать детей, и в этом-то и заключается вечность, а тогда все остальное не имеет никакого значения.

Именно об этом он и думал.

Придя к нему в камеру, пастор Мюнтер дрожащим голосом стал читать текст из Библии и был совсем не таким логичным, как обычно, а поддался какой-то неожиданной буре чувств, которая, казалось, намекала на то, что он отнюдь не относился к Струэнсе с неприязнью, а, напротив, испытывал к нему большую симпатию; но Струэнсе очень любезно сказал ему, что в это последнее утро хочет окружить себя тишиной и целиком и полностью сконцентрироваться на значении вечной жизни, и что он был бы рад, если бы пастор смог это понять.

И пастор решительно закивал, и понял. И они провели этот утренний час в тишине и покое.

Затем — отъезд.

Мюнтер не поехал вместе со Струэнсе в карете, а вошел в нее только возле эшафота; карета остановилась совсем рядом с эшафотом, и им было видно, как поднимается по лестнице Бранд, и через открытые окна были слышны слова Хи и палача и затем крик Бранда, когда ему неожиданно отрубили руку, а потом тяжелые глухие удары, когда происходило расчленение, и части тела сбрасывали в телегу у подножия эшафота.

От Мюнтера было не особенно много помощи. Он начал было читать из Библии, но стал совершенно бесконтрольно дрожать и всхлипывать, Струэнсе принялся его успокаивать, но ничего не помогало. Пастор сотрясался всем телом и всхлипывал, пытаясь сквозь слезы бормотать слова утешения из Библии, и Струэнсе помогал ему своим носовым платком, а уже через полчаса расчленение Бранда закончилось, звуки падения разрубленного тела прекратились, и настал час Струэнсе.

Он стоял наверху и смотрел на людское море. Как много пришло народу! Людское море было бесконечным: к этим-то людям он и прибыл с визитом, им-то и должен был помочь. Почему же они не благодарили его? но это был первый раз, когда он их видел.

Теперь он их видел, если я видел, о Боже, который, быть может и существует, щель, протиснуться в которую было моим призванием, и если это было ради них, и раз все это оказалось напрасным, не следовало ли мне спрашивать их, о Боже, я вижу их, и они видят меня, но это слишком поздно, и мне, быть может, следовало говорить с ними, а не замыкаться, и им, быть может, следовало говорить со мной, но я же сидел у себя в комнате, и почему мы впервые встречаемся вот таким образом, когда уже слишком поздно, и тут сломали его гербовый щит, и произнесли слова. Его раздели. Колоды были сильно испачканы Брандом, и он подумал: это Бранд, эти куски мяса, эта кровь и эта слизь, что же тогда такое человек, когда святое исчезает, если лишь эти лохмотья мяса и кровь и есть Бранд, что же тогда такое человек, его схватили за руки, и он, покорно, как жертвенная овца, поместил свою шею на одну колоду, а руку — на другую, неотрывно глядя прямо перед собой, на бесконечное множество бледных и серых лиц, которые с открытыми ртами смотрели прямо на него, и тут палач отрубил ему своей секирой правую руку.

Его тело при этом так сильно задергалось, что палач, намереваясь отрубить ему голову, промахнулся; Струэнсе встал на колени и открыл рот, словно желая заговорить с этими тысячами, которые он теперь впервые увидел, предо мной один лишь образ, Господи Боже, и это образ моей малышки, но если бы я мог еще и говорить со всеми теми, кто не понял, и перед кем я согрешил тем, что не и тут его опять прижали к колоде, и когда палач во второй раз занес над ним свою секиру, лишь взметнулись сказанные им ей последние слова во веки веков, и секира наконец попала в цель и отрубила голову немецкого лейб-медика; и его датский визит завершился.

С востока накатила дождевая туча, и, когда началось расчленение тела Струэнсе, пошел дождь; но уйти отсюда массу заставило не это.

Они покидали место этого действа, словно бы им было уже достаточно, словно бы они хотели сказать: нет, мы не хотим этого видеть, здесь что-то не так, не так, как нам бы хотелось.

Неужели нас ввели в заблуждение?

Нет, они не убегали, они просто стали уходить, сперва несколько сотен, потом несколько тысяч, потом ушли все. Как будто бы с них уже хватило, в увиденном не было ни радости, ни злорадства, ни мести, все было просто невыносимым. Поначалу они были бесконечной массой, которая молча смотрела на происходящее наверху, почему же в таком молчании? а потом они начали уходить, сперва медленно, потом все более поспешно, будто скорбя. Они шли и бежали в сторону города, дождь шел все сильнее, но к дождю-то они привыкли; казалось, что до них, в конце концов, дошло, что означало это зрелище, и они не хотели продолжения.

Может быть, они не выдержали жестокости? Или почувствовали себя обманутыми?

Гульберг велел остановить свою карету в ста локтях от эшафота, и из кареты не вышел, но приказал, чтобы около нее, в качестве охраны, осталось двадцать солдат. От чего они должны были его охранять? Все шло по плану. Но внезапно что-то стало казаться угрожающим и вышедшим из-под контроля, что это с народом, почему они покидают место действа, что же такое в их усталых, печальных и изнуренных лицах внушало ему чувство беспокойства; они двигались мимо него, словно некая серая, ожесточенная масса, некая река, какая-то молчаливая траурная процессия, лишенная слов и чувств, но выражавшая, казалось, лишь — да, скорбь. Это была скорбь, абсолютно безмолвная и никак не контролируемая. Они засвидетельствовали безоговорочный конец времени Струэнсе, и однако же, у Гульберга возникло чувство, что опасность не миновала. Что греховная зараза распространилась и на них. Что черный свет факела Просвещения не был погашен. Что эти мысли каким-то странным образом заразили их, хотя они едва ли умеют читать и уж, во всяком случае, не понимают и никогда не смогут понять, и что поэтому их необходимо держать под контролем и направлять; но эта зараза там, быть может, все-таки существует. Возможно, время Струэнсе не кончилось; и он знал, что теперь надо проявлять предельную бдительность.

Голова его отрублена, но мысли остались, и народ не захотел смотреть дальше, и почему же они уходят?

Это был какой-то предостерегающий знак. Неужели он совершил какую-то ошибку? Что он мог вычитать на этих изнуренных, печальных лицах, было ли это изнеможение? да, возможно. Если бы так. Он сидел в своей карете, а эта огромная людская процессия окружала его, словно река, — не на берегу реки! посередине! посередине! — и он не знал, как это истолковать.

Предельная бдительность теперь просто необходима. Время Струэнсе кончилось. Но эта зараза.

Эти тридцать тысяч не приветствовали отрубленную голову ликованием. Они удирали, бегом, хромая, волоча маленьких детей, которых притащили с собой, удирали прочь от эшафота, отделенного теперь стеной дождя. Они больше не хотели смотреть. Что-то было сделано не так. Гульберг совершенно неподвижно сидел в своей карете, под надежной охраной. Но он навсегда запомнит то, как перемещалась бесконечная людская масса, храня при этом полное молчание; как эта людская масса была, словно река, обтекавшая его карету, и что он сидел там, нет, не на берегу, как толкователь, а посередине этой реки. И в первый раз сознавал, что не способен истолковать ее водовороты.

Чем были заняты их умы? Неужели время Струэнсе все-таки не закончилось?

Ведь их единение, совсем недавно, всего три месяца назад, было так велико. Он помнил те радостные январские беспорядки. Народный гнев был велик. А теперь они молчали, и шли, и покидали поле, не выражая никакого восторга, в некой гигантской скорбной процессии, исполненной молчания, которое впервые заставило Гульберга испытать страх.

Неужели что-то осталось, и это нельзя было отсечь?

Телега стояла под эшафотом.

Когда повозка, которая должна была отвезти части трупов на Вестре Феллед, где головы и руки предстояло надеть на шесты, а гениталии и кишки выложить на колеса, когда эта повозка, в конце концов, наполнилась и могла отправляться в путь, поле уже опустело: не считая тех пяти тысяч солдат, которые молча и неподвижно, под сильным дождем, охраняли пустоту, оставшуюся от тридцати тысяч, которые уже давно покинули место, где, как полагали, было отсечено и завершено время Струэнсе.

Эпилог

Ей сообщили на следующий день после казни.

30 мая три английские корабля, забрав Каролину Матильду, отвезли ее в Селле, в Ганновер. Расположенный в центре города дворец был возведен в XVII веке, но все это время никем не использовался, теперь же он стал местом ее пребывания. Говорили, что она сохранила свой живой характер, с большим интересом занималась благотворительностью среди бедняков Селле и требовала уважения к памяти Струэнсе. Она часто говорила о нем, называя его «покойным графом», и вскоре в Селле ее очень полюбили, придерживаясь мнения, что с ней обошлись несправедливо.

Многих интересовала ее политическая роль в будущем. Кристиан, теперь полностью погрузившийся в свою болезнь, был по-прежнему королем, а их с Каролиной Матильдой сын — наследником. Болезнь короля теперь, так же, как и прежде, создавала некую пустоту в центре, которую заполнял на этот раз уже не Струэнсе.

Истинным правителем был Гульберг. Он сделался настоящим самодержцем с титулом премьер-министра; однако в некоторых кругах Дании возникло недовольство и вынашивались планы посредством переворота восстановить в правах Каролину Матильду и ее детей и свергнуть Гульберга и его сторонников.

10 мая 1775 года этому, уже почти подготовленному, заговору, однако, пришел конец, когда Каролина Матильда совершенно внезапно и необъяснимо скончалась от некой «заразной горячки». Слухи о том, что ее отравили по поручению датского правительства, так никогда и не подтвердились.

Ей было тогда всего лишь двадцать три года. Ей так никогда больше и не довелось увидеть своих детей.

Та революция, которую начинал Струэнсе, была быстро отменена; потребовалось лишь несколько недель, чтобы все вернулось к старому или к еще более старому. Казалось, что его шестьсот тридцать два декрета, подписанные за те два года, которые назывались «временем Струэнсе», были некими бумажными ласточками, некоторые из них приземлились, в то время как другие продолжали парить над самой поверхностью земли, еще не успев найти себе место в датском ландшафте.

Последовало время Гульберга, продолжавшееся до 1784 года, когда он был свергнут. То, что в его время все восстановили, было совершенно очевидным. Как и то, что времени Гульберга потом пришел конец.

Необыкновенная политическая продуктивность Струэнсе была удивительной. Какая же часть всего этого стала реальностью?

Представлять его себе просто прикованным к письменному столу интеллектуалом, облеченным поразительной властью, было бы, однако, едва ли справедливо. После времени Струэнсе Дания уже не вернулась к прежнему состоянию. В своих опасениях Гульберг оказался прав; зараза просвещения пустила свои корни, слова и мысли невозможно было обезглавить. А одна из тех реформ, которые Струэнсе не успел провести — отмена крепостного права, — стала реальностью уже в 1788 году, за год до Французской революции.

Жизни Струэнсе суждено было продолжиться также и в другом отношении.

Маленькая дочка Струэнсе и Каролины Матильды, Луиза Августа, так и воспитывалась в Дании; ее брат, единственный ребенок Кристиана, активно участвовал в перевороте 1784 года, свергшем Гульберга, и в 1808 году сменил на троне своего душевнобольного отца.

Девочку ожидала другая судьба. Девочку описывают как очень красивую и обладающую «настораживающей» жизненной силой. Она, похоже, разделяла основные политические убеждения Струэнсе, очень внимательно следила за событиями Французской революции, симпатизировала Робеспьеру, а об отце говорила, что его единственная ошибка заключалась в том, что у него было «больше души, чем лукавства».

Этот анализ, возможно, был верным. Красота и жизнестойкость делали Луизу Августу привлекательным, хоть и не всегда самым спокойным и надежным партнером в любовных отношениях. Она вышла замуж за герцога Фредерика Кристиана Августенбургского, который во многом ей уступал. Однако она родила от него троих детей, и ее дочь Каролина Амалия в 1815 году вышла замуж за принца Кристиана Фредерика, наследника датского престола, а позднее — монарха; и при дворе в Копенгагене все вернулось на круги своя. В результате этого многие потомки Струэнсе проникли в те странные и загадочные, находящиеся на грани развала европейские королевские дома, где он когда-то был столь нежеланным и кратковременным гостем. Его праправнучка Августа Виктория стала супругой немецкого императора Вильгельма II и родила восьмерых детей; на сегодняшний день едва ли существует какой-нибудь европейский королевский дом, включая шведский, который бы не вел свое начало от Иоганна Фридриха Струэнсе, его английской принцессы и их маленькой дочки.

Возможно, это не имело значения. Если у него в тюрьме временами и возникала мечта о вечности, основанная на биологии и заключавшаяся в том, что вечная жизнь — это дальнейшая жизнь твоих детей, то мольбы его были услышаны. Он так никогда до конца и не разобрался с этой своей мечтой о вечности и взглядом на человека — с тем, что он, со свойственной ему теоретической невнятностью, пытался описать как «механизм-человек». Но чем же на самом деле был человек, человек, труп которого можно было вскрыть или расчленить и вывесить на колесе, а он все равно каким-то образом продолжал жить. В чем же было это святое? «Святое — то, что это святым делает», — думал он: человек как сумма своих реальных выборов и поступков. Но, в конечном счете, от времени Струэнсе все же осталось нечто другое и более важное. Не биология, не одни лишь поступки, а мечта о возможностях человека, это самое святое и самое трудноуловимое, то, что со времени Струэнсе витало в воздухе, словно упрямая мелодия флейты, и что невозможно было отсечь.

Английский посланник Кейт, побывав сентябрьским вечером 1782 года в Придворном театре, доложил английскому правительству об одном инциденте.

Это была его встреча с королем Кристианом VII и премьер-министром Гульбергом. Кристиан дал понять, что Струэнсе жив; и Кейт отметил ярость, хоть и сдерживаемую, которую это вызвало у Гульберга.

Все говорили о времени Струэнсе. Это было несправедливо. Это было несправедливо!!!

Позднее, тем же вечером, Кристиан исчез.

Куда он пошел именно тогда, нам неизвестно. Но известно, куда он обыкновенно исчезал, и что исчезал он часто. И к кому. И поэтому можно представить себе, как это было и в тот вечер: он пошел из Придворного театра короткой дорогой к дому в центре Копенгагена, на улице Студиестрэде. И что он и после описанного Кейтом происшествия вошел в этот дом на Студиестрэде и был встречен той, которую он с таким упорством называл Владычицей Вселенной, которая теперь вернулась и которая всегда была единственной, на кого он мог положиться, единственной, кого он любил своей странной любовью, единственной благодетельницей, оставшейся под конец у этого королевского ребенка, которому теперь было тридцать три года, и с которым так жестоко обошлась жизнь.

Это была Катрин Сапожок, которая после многих лет, пожив в Гамбурге и Киле, вернулась в Копенгаген. Теперь она была, согласно описаниям современников, седовласой, более полной и, возможно, более мудрой.

Можно предположить, что и в тот вечер были исполнены те же ритуалы, что и прежде, те любовные церемонии, которые в течение столь многих лет позволяли Кристиану выживать в этом сумасшедшем доме. Что он уселся у ее ног на ту же маленькую скамеечку, которой всегда пользовался, и что она сняла с него парик, намочила мягкую тряпочку и стерла с его лица пудру и грим; и что потом она расчесывала его волосы, а он, совершенно спокойный, с прикрытыми глазами, сидел на своей скамеечке возле ее ног, положив голову ей на колени.

И он знал, что она — Владычица Вселенной и его благодетельница, что у нее есть для него время, что она располагает временем, и что сама она — время.

П. У. Энквист и его роман «Визит лейб-медика»

Романист, драматург и эссеист Пер Улов Энквист занимает центральное место в современной шведской литературе. Его произведения неоднократно отмечались почетными премиями и переведены на множество языков.

Родился Энквист в 1934 году в провинции Вестерботтен, на севере Швеции. В 1955–1964 годах обучался в Упсальском университете, который окончил со степенью магистра. К этому времени он уже был известен как литературный критик, печатающийся в солидных периодических изданиях.

Собственно литературный дебют Энквиста состоялся в 1961 году, когда он опубликовал роман «Хрустальный глаз» — проникновенный рассказ молодой женщины о пережитом, о поиске своего места в жизни.

Признание пришло к писателю тремя годами позже, с выходом в свет романа «Пятая зима магнетизёра» (переведен на русский язык в 2001) История жизни целителя, Фридриха Мейснера, в личности которого угадываются черты создателя теории «животного магнетизма» Ф. А. Месмера, излагается фрагментарно и дополняется дневниковыми записями врача, наблюдающего за действиями магнетизера в маленьком немецком городке в конце XVIII века. Драматизм ситуации заключается в том, что врач обнаруживает обман, на котором строятся «медицинские» успехи Мейснера, но его собственной дочери чудодей-целитель смог вернуть зрение. Благодаря этому роман обретает философское звучание. Врач задается вопросом: где граница между правдой и ложью? Правомерно ли отнимать у людей иллюзию, если она помогает им в жизни? Ответа Энквист не дает — не случайно повествование заканчивается еще до вынесения судебного приговора обвиненному в шарлатанстве Мейснеру. В постскриптуме к роману автор сообщает, что описанные события, во всяком случае, частично, основаны на документальном материале. Роман имел большой успех как у критики, так и у читателей. В 1999 году он был экранизирован.

Следующее произведение Энквиста носит ярко выраженный экспериментальный характер. «Гесс» (1966) — это история о человеке, работающем над книгой об одном из главарей фашистской Германии. Попутно в повествование вовлекаются исторические и вымышленные персонажи, композиционно роман являет собой, на первый взгляд, сплетение фрагментов, и читательской фантазии открывается широкое поле деятельности. Критики склонны определять это произведение Энквиста как «метароман».

Конец 1960-х годов отмечен в Скандинавии большим интересом к документальной прозе и по общей оценке исследователей вершиной этого жанра в шведской литературе стала книга Энквиста «Легионеры» (1968). В основе этого произведения — нашумевшие в свое время события, связанные с передачей шведским правительством советским властям жителей Прибалтики, воевавших на стороне фашистской Германии. Сочетая документальный материал с собственными размышлениями, Энквист подвергает серьезным сомнениям истинность принятой в Швеции трактовки этого акта. И вновь возникает вопрос о правде и лжи, о самой возможности объективных суждений и оценок. Книга вызвала неоднозначную реакцию и стала предметом политических дискуссий. Переведенный на добрый десяток языков роман принес автору премию Северного Совета и в 1970 году по нему был поставлен фильм.

В начале 1970-х годов Энквист обращается к спортивной теме. Интерес к спорту не был для писателя случайным. В свое время он активно им занимался и даже входил в число пяти лучших в стране прыгунов в высоту. Избранная Энквистом тема — связь между спортом и политикой. В романе «Секундант» (1971) рассказывается о метателе молота, который из политических соображений идет на фальсификацию рекорда, воспользовавшись снарядом, вес которого уступает норме. «Собор в Мюнхене» (1972) представляет собой собрание репортажей о проходившей в этом году Олимпиаде, сопровождавшейся трагическими происшествиями политического характера. К спортивной теме Энквист позднее вернулся, опубликовав в 1986 году «Два репортажа о спорте».

Следующий роман — «Выступление музыкантов» (1978) — обращен в прошлое: в нем повествуется о зарождении рабочего движения на родине писателя, в Вестерботтене, в начале XX века и о противодействии этому со стороны местных религиозных деятелей.

Повесть «Низверженный ангел» (1985, русский перевод 2001) заключает в себе размышления о сущности любви. В причудливо переплетающихся фрагментах развиваются три сюжета. Первый представляет взаимоотношения супружеской пары и ее непостижимую любовь к психически больному юноше, убившему их малолетнюю дочь. В другом перед читателем предстает «монстр», две головы которого — мужская и женская — связаны между собой нерасторжимой любовной привязанностью. В третьем — безумная жена Брехта переносит свои противоречивые чувства к мужу на гипсовый слепок его головы.

В 1991 году Энквист публикует роман «Библиотека капитана Немо» (русский перевод 1994), сюжет которого основан на реальном событии: в родильном доме перепутали двух младенцев. Через несколько лет, после выяснения недоразумения, мальчик, оказавшийся в непривычной для себя обстановке, находит утешение в чтении Жюля Верна.

После выхода романа Энквист заявил, что не собирается в дальнейшем обращаться к этому жанру. Однако через восемь лет появляется «Визит лейб-медика», а в 2001 году — «Путешествие Леви», повествующий о поездке главы шведских «сектантов-пятидесятников» в США, где зародилось после Второй мировой войны это религиозное течение.

Известности Энквиста-прозаика не уступает его популярность как драматурга. Им создан ряд пьес, трактующих судьбы выдающихся деятелей литературы. Первая из них — «Ночь трибад» (1975) — посвящена истории болезненных взаимоотношений Августа Стриндберга с его первой женой Сири фон Эссен. Пьеса имела широкий международный успех, она переведена на десятки языков и ставилась во многих странах, в том числе, и в России. В пьесе «Из жизни дождевых червей» (1981) героями являются X. К. Андерсен и супружеская пара — актриса Йоханна Луиза и драматург Йохан Лудвиг Хайберг, которых с великим сказочником связывали также достаточно сложные отношения. Эта пьеса неоднократно переводилась, а в 1994 году была поставлена в Москве, в МХАТ. В 1998 была написана пьеса «Создатели картин» об отношении Сельмы Лагерлёф к страдавшему алкоголизмом отцу. В качестве повода для рассуждений на эту тему использованы съемки знаменитого фильма Виктора Шёстрёма «Возница» (1920), основанного на одноименной новелле писательницы. Первая постановка пьесы была осуществлена Ингмаром Бергманом. К 2000 году относится создание Энквистом пьесы «Сестры», в которой возникают ассоциации с «Тремя сестрами» Чехова. Энквисту принадлежат также сценарий телевизионного сериала «Жизнь Стриндберга» (1985) и фильма «Гамсун» (1996), поставленного режиссером Яном Трёллем и посвященного последнему периоду жизни знаменитого норвежца.

Роман «Визит лейб-медика» воскрешает весьма значительные страницы истории Дании. Немецкий врач Иоганн Фридрих Струэнсе (1737–1772), приобретший неограниченную власть благодаря влиянию на психически больного короля Кристиана VII и любовной связи с королевой Каролиной Матильдой, предпринял попытку превратить Данию в «просвещенную монархию», в соответствии с идеями, почерпнутыми им из трудов французских просветителей. Струэнсе действительно удалось осуществить ряд прогрессивных реформ, но в результате дворцового заговора деятельность реформатора была пресечена, а сам он подвергнут жестокой, даже по меркам того времени, казни. Такова историческая основа романа. Задаваясь вопросом, почему Энквист обратился к датской истории, некоторые шведские критики ищут объяснения в том факте, что в период с 1978 по 1993 годы писатель по семейным причинам жил в Дании. Однако думается, что дело не в этом биографическом обстоятельстве. Скорее можно предположить, что события «эпохи Струэнсе» и судьбы их участников привлекли писателя возможностью углубиться в анализ движущих сил личности, раскрыть сущность человеческих характеров. «Визит лейб-медика» — роман не только исторический, но и психологический, а в каком-то отношении и философский. Проблема роли личности в истории несомненно занимает в нем не последнее место. Чрезвычайно важен в этом смысле эпизод разговора Струэнсе и Дидро. Французский просветитель приводит слова Вольтера о том, что «иногда история случайно открывает уникальную щель в будущее». Но может ли человек, подобно Струэнсе, «протиснувшийся» с самыми благими намерениями в эту «щель», воздействовать на ход исторического процесса? Герой романа жестоко расплачивается за свою «дерзость», но сделанное им не проходит бесследно. «Его голова отрублена, но мысли остались», — констатирует враг Струэнсе, Гульберг, встревоженно глядя на толпы людей, в молчании расходящихся с места казни. «Время Струэнсе» нельзя отсечь топором палача.

Энквист последовательно достоверен в изложении подлинных исторических фактов и событий. За страницами романа ощущается глубокое знание эпохи, касается ли это экономических и политических условий или моральных представлений и примет повседневного быта. В романе воспроизводятся не только общеизвестные факты, такие как упразднение королевского совета, присвоение Струэнсе права издавать указы без подписи короля, изменения, внесенные им в административное управление и т. п., но и, казалось бы, незначительные эпизоды и обстоятельства, зафиксированные в свое время датскими историками. Это, например, странный эпизод «поединка» между Кристианом и сподвижником Струэнсе Брандом, во время которого последний укусил короля за палец, что, в конечном счете, повлекло за собой казнь Бранда. Сюда же можно отнести и упоминание о том, что Бранд в тюрьме не расставался с флейтой. Резко отрицательная реакция окружающих на то, что королева ездила верхом в мужском костюме, также не является авторским вымыслом. Встречается в исторических работах и указание на то, что Кристиан вместе с пажом-негритенком неоднократно выбрасывал из окон дворца мебель и другие предметы. Перечисление подобных примеров можно было бы продолжить.

Описание детства Кристиана и применявшейся к нему системы воспитания также имеет под собой документальную основу: Энквист использует воспоминания гувернера будущего короля, швейцарца Ревердиля, к которым часто обращаются и историки. По их общему мнению, в детстве Кристиан обладал хорошими способностями, в частности, к языкам, и именно порочная система воспитания способствовала постепенному развитию в нем симптомов психического расстройства. В исторических трудах мы встречаем и упоминание о сомнениях Кристиана в своем происхождении, превратившихся у него в дальнейшем в болезненную манию.

Образ Кристиана в романе чрезвычайно сложен. Его неуравновешенность, внезапные приступы бешенства, перепады в настроении мотивируются не только болезнью, но и постоянным ощущением своего одиночества, стремлением обрести некую прочную основу бытия. Так трактуется Энквистом история отношений короля с проституткой Катрин Сапожок. Её роль приобретает в романе особое значение, и реально существовавшая женщина, претендовавшая на положение официальной фаворитки, становится символом безнадежных поисков Кристиана душевного покоя под покровительством Владычицы Вселенной.

Глубиной психологической разработки отмечен и образ жены Кристиана, Каролины Матильды. Исторические сведения о ней представлены очень скупо. Исследователи уделяют фигуре королевы мало внимания. Упоминается о том, что она не отличалась красотой, чувствовала себя одинокой в окружении придворных, особенно после удаления фру фон Плессен (по-видимому, действительно, препятствовавшей сближению королевской четы), и о ее безоглядной любви к Струэнсе. Энквист щедро дополняет своей фантазией эти скудные сведения. Образ Каролины Матильды дан в развитии: из наивной испуганной девочки она вырастает в сильную личность, уверенную в себе и способную на мужественные поступки. В эпизоде с взбунтовавшимися норвежскими матросами ей отводится решающая роль, именно ее вмешательство останавливает их. В действительности известно, что в это время она, вместе со Струэнсе, покинула дворец Хиршхольм и они вместе намеревались укрыться за стенами Кронборга.

Неоднозначно представлены в романе чувства королевы к мужу. Она питает ненависть не к Кристиану, а к навязанной ей унизительной роли производительницы королевских потомков. Своему любовнику она признается даже, что по-своему любит мужа. Знаменательна сцена, когда в момент свершающегося переворота она ищет защиты у Кристиана, заклинает его спасти детей и говорит о том, что могла бы полюбить его, «если бы им дали шанс». Горькая ирония заключена в том обстоятельстве, что слова ее обращены не к мужу, как она полагает, а к прячущемуся в его постели негритенку. За исключением эпизода первой встречи Кристиана с невестой, когда оба они поставлены в жесткие рамки этикета, мы ни разу не присутствуем непосредственно при каком-либо разговоре между ними, и этим подчеркивается искусственно созданная разобщенность между людьми, которые, быть может, могли бы понять друг друга.

Фигуре Струэнсе уделено в романе наибольшее внимание. Он предстает не как политический авантюрист и интриган, а как человек идеальных устремлений. Проникнувшись идеями просветителей, он видит свою миссию в том, чтобы, воспользовавшись «пустотой в центре власти», образовавшейся из-за болезни короля, претворить эти идеи в жизнь. Сознание тяжести принятой на себя ответственности заставляет его сомневаться, колебаться, мечтать о возвращении к врачебной практике в Альтоне. Связь с королевой для него не путь к укреплению своего положения, как считают историки, а результат искреннего и глубокого чувства, скорее мешающего ему в его действиях. Отношение Струэнсе к Кристиану временами окрашивается почти отцовской привязанностью, он видит в короле больного ребенка. Тем больше его удивление, когда тот вдруг обнаруживает неожиданную проницательность, поручая заботам лейб-медика свою жену.

В политической деятельности Струэнсе Энквист не подчеркивает специально его плохое знание условий датской действительности, что является историческим фактом. Но о многом говорит эпизод, когда, став свидетелем истязания беглого крестьянина, лейб-медик не решается вмешаться, мало того, обращается в паническое бегство. Благое дело — введение свободы печати — не случайно обращается против самого Струэнсе: он не имеет представления об умонастроениях датчан, об их реакции на проводимые им реформы. Лишь перед лицом смерти, стоя на эшафоте, он осознает, насколько далек был от народа, который пытался облагодетельствовать. Поражение реформатора предрешено не только дворцовым заговором, но и поспешностью, неподготовленностью производимых им перемен. Именно поэтому его пребывание у власти оборачивается кратковременным «визитом» и имеет трагический финал.

В романе немало других исторических фигур, обрисованных психологически тонко. Таков образ Гульберга с его философией «высоких деревьев», которым предназначено «быть поваленными», и «незначительных кустов», наделенных несгибаемой жизненной устойчивостью. Гульберг действительно был одним из организаторов заговора и после падения Струэнсе удерживал в своих руках власть, пока его в 1784 году не отстранил сын Кристиана, будущий король Фредерик VI. Таков легкомысленный Эневольд Бранд, в обязанности которого входило развлекать Кристиана. Он не играл сколько-нибудь серьезной роли в политике, но был казнен по обвинению в «покушении на персону короля». Энквист подчеркивает недалекость Бранда, его беззаботность в трагических обстоятельствах, приметой чего становится игра на флейте, которой он в тюрьме развлекает стражу. Писатель не грешит против истины: не только сам Бранд, но и многие другие были уверены в предстоящем помиловании. Интересна и фигура Рантцау, искавшего милостей при русском дворе и изгнанного из Петербурга после воцарения Екатерины. Поначалу поддерживавший Струэнсе Рантцау вовремя сориентировался в ситуации и вошел в круг заговорщиков. Энквист рисует образ политического приспособленца: сперва Рантцау играет роль покровителя Струэнсе, его единомышленника, затем — «последнего друга» и, наконец, предает его. Очень красочно изображено поведение Рантцау в ночь переворота — не будучи до конца уверен в результате, он пытается в последний момент предостеречь Струэнсе, симулирует болезненное состояние, чтобы уклониться от прямого участия, однако под нажимом Гульберга вынужден явиться во дворец и арестовать королеву. По некоторым сведениям, отношения между Рантцау и Струэнсе обострились после того, как последний отказался уплатить его долги из государственной казны. Известно, что после падения Струэнсе Рантцау получил пост министра и место в Государственном Совете, однако уже через полгода был отправлен в отставку (причем ему была назначена большая пенсия) и навсегда покинул Данию. Ярко обрисован и образ вдовствующей королевы Юлианы Марии, одержимой ненавистью к Струэнсе и Каролине Матильде и обожающей своего больного сына, принца Фредерика.

Стиль романа чрезвычайно разнообразен. Иногда автор ограничивается внешне беспристрастной констатацией фактов, в других случаях дает эмоционально насыщенные описания. Книга подобна музыкальному произведению. Несколько основных тем, переплетаясь, придают ей ее полифоническое звучание, обогащенное вариациями и богато нюансированное.

Драматический сюжет в сочетании с психологической глубиной, исторической достоверностью и несомненными художественными достоинствами позволяют говорить о романе «Визит лейб-медика» как о выдающемся достижении одного из крупнейших писателей современной Швеции. Через год после выхода романа Энквисту была присуждена премия шведского Союза книгоиздателей, носящая имя Августа Стриндберга. С большим интересом роман был воспринят в Англии, где в 2003 году он был удостоен специальной премии, присуждаемой лучшим прозаическим произведениям иностранных авторов, и где к этому времени было продано более 20 000 экземпляров книги. По данным шведской прессы, число проданных экземпляров немецкого издания еще более внушительно — около 270 000.

Теперь «Визит лейб-медика» выходит в русском переводе, что позволит читателю заглянуть в отдаленное прошлое одной из скандинавских стран и по достоинству оценить незаурядный талант автора этого увлекательного романа.

И. П. Куприянова

«Как ни склонны исторические романы к затертым выражениям и истасканным сюжетным ходам, будьте уверены, Энквист знает, как их избежать. Ему чужда ретроспективность — пусть прошлое хранит свои тайны. Люди у него — отнюдь не марионетки в напудренных париках <…>. Персонажи Энквиста любят и ненавидят, и плетут интриги с необузданной энергией, разрушающей все эмоциональные барьеры».

«Индепендент»

Задача Энквиста — «не столько перенести нас в Данию XVIII века, сколько помочь нам увидеть в исторических лицах наших современников».

«Нью-Йорк Таймс»

Примечания

1

Грессе Жан Батист Луи (1709–1777) — французский поэт, член Французской академии. Здесь и далее примеч. пер.

2

Tracasseri — придирки, козни (фр.).

3

Это имя носила датская королева Маргрета I (1353–1412), в правление которой была заключена Кальмарская уния, подчинившая Дании Швецию и Норвегию.

4

Гейзенберг (Хайзенберг) Вернер (1901–1976) — немецкий физик-теоретик, один из создателей квантовой механики.

5

Хольберг Людвиг (1684–1754) — датский писатель и историк, крупный деятель Просвещения.

6

Кристиансборг — королевский замок в Копенгагене.

7

«Искусство Пассау» (нем.) — возникшее во время Тридцатилетней войны (1618–1648) в г. Пассау искусство составления «волшебных» писем с заклинаниями.

8

«Продвинулся ли он вперед» (фр.).

9

«Неприятная обязанность» (фр.).

10

Религиозно-общественное движение гернгутеров возникло в 1727 г. в местечке Гернгут в Саксонии.

11

«О, сохрани меня в невинности, сделай великими других» (англ.).

12

Война 1625–1629 гг., в которой Дания воевала против императора Священной Римской империи Фердинанда II (1578–1637) и потерпела поражение.

13

Фамилия Гульберг означает «Золотая гора».

14

1 шведская миля = 10 км.

15

Все названные просветители — реальные исторические личности. Фон Беркентин Кристиан Август (1694–1758) — датский государственный деятель, посол Дании в Стогольме (1721–22, 1743) и в Вене (1722–40). Сен-Жермен Клод Луи (1707–78) — французский офицер, датский военный министр (1763–66, 1767). Фон Фалькенскьольд Сенека Отто (1742–1820) — полковник и камергер. Был осужден во время процесса над Струэнсе и до 1784 г. находился под арестом в крепости Мулкхольм. Гольштейн Ульрих Адольф и Алефельд — представители аристократических родов, в нескольких поколениях игравших важную роль в политической жизни Дании. Остальные — герои книги.

16

В датской истории есть упоминание о том, что Рантцау в 1762 г. посетил Санкт-Петербург и встречался с Екатериной.

17

Франке Август-Герман (1663–1727) — немецкий теолог и педагог, один из руководителей пиетистского движения.

18

Французская актриса, с 1753 г. игравшая на сцене Стокгольмского Королевского театра и пользовавшаяся особым расположением Густава III.

19

Серафимский орден — самый почетный шведский орден, учрежденный Фредериком I в 1748 г. С 1975 г. им награждаются только главы иностранных государств.

20

Имеется в виду пошлина за проход через пролив Эресунд.

21

Папенька. Милый папенька, я люблю тебя, мы играем, милый, милый папенька (нем.).

22

Монарх, ты справедлив, хоть и рожден деспотом.

Твой ветр балтический да будет мне оплотом!

Предметом милостей твоих могу ли стать,

Чтоб свет и счастие вернуть себе опять?

Отшельнику Юры, что мне еще осталось?

Прислушаться к тебе моя дерзает старость;

Склонюсь перед тобой: ты мудр не по годам.

Род человеческий припал к твоим ногам —

Я ныне глас его…

Кто знает, Истину терзая и пытая,

Как образумить мир, мечтой его питая?

Все в книгах сказано…

(Пер. с фр. М. Яснова).

23

Пьер Жан-Батист Мари (1713–1789) — французский художник и гравер.

24

Здесь: уединенно (фр ).

25

Название игры в переводе с французского означает «волк» (Loup).

26

Пастор Хи:

— Сиянье ангелов, о граф, окружит скоро праведного мужа.

Граф Бранд:

— О, милый пастор мой, тем хуже.

(Пер. с нем. И. С. Алексеевой).

27

Опера Джованни Батиста Перголези (1734).

28

Пилу Карл Густав (1711–1793) — шведский художник.

Content

Пер Улов Энквист
Визит лейб-медика

Часть 1 ЧЕТВЕРО

Глава 1 Топчущий точило

1

2

3

4

5

6

Глава 2 Неуязвимый

1

2

3

4

5

Глава 3 Английское дитя

1

2

3

4

5

Глава 4 Владычица Вселенной

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть 2 ЛЕЙБ-МЕДИК

Глава 5 Молчун из Альтоны

1

2

3

4

5

Глава 6 Спутник

1

2

3

4

5

6

Часть 3 ЛЮБЯЩИЕ

Глава 7 Учитель верховой езды

1

2

3

4

5

6

7

Глава 8 Живой человек

1

2

3

4

5

Глава 9 Хижина Руссо

1

2

3

4

5

Часть 4 НЕСРАВНЕННОЕ ЛЕТО

Глава 10 В лабиринте

1

2

3

4

Глава 11 Дитя революции

1

2

3

4

Глава 12 Флейтист

1

2

3

4

5

Глава 13 Восстание матросов

1

2

3

4

5

Часть 5 МАСКАРАД

Глава 14 Последняя трапеза

1

2

3

4

5

6

7

Глава 15 Пляска смерти

1

2

3

4

5

Глава 16 Монастырь

1

2

Глава 17 Топчущий точило

1

2

3

4

5

Глава 18 Река

1

2

3

4

5

6

Эпилог

П. У. Энквист и его роман «Визит лейб-медика»

Примечания