Виталий Орехов

Демиургия

Моему свету – с любовью моей Марии

Вместо предисловия

Демиургия

Не стоит пояснять, что значит жить прошлым или будущим. Каждый автор – уже творец, но он создатель настоящего, который пишет в прошедшем времени о том, что никогда не произойдет. Так создаются миры. Мир, который я создаю, не имеет материального выражения, ни одной песчинки из него не ощутить, не почувствовать ни одного дуновения ветра. Но он может быть реальнее завтрашнего восхода солнца, потому что он сейчас.

Редко удается по-настоящему взглянуть в лицо реальности. Она ускользает. Задумайтесь. Даже то, что мы видим – лишь ее дагерротип, совсем недавнее, но отражение, фотонный свет, фотография. Мы так устроены, что всегда отделены от реальности временем. Я тоже отделен от него, и никогда не могу приблизиться к ней. Почти никогда.

Вы когда-нибудь видели солнечный свет, когда он искрится в капельках росы? Представим на мгновение эту картину. Вы стоите, смотрите на зеленый, яркий листик, на нем чистейшей воды бриллиант – утренняя капелька росы, в ней есть сердце – преломляющиеся лучи солнечного света. Вы видите его биение, оно переливается всеми цветами радуги, посмотрите, вот же оно – свет, даже больше, свет, как он есть, сразу и белый и цветной. Вы заглядываете в него, и видите небо, видите себя, видите… Может, достаточно неба и вашего образа. А сердце бьется все чаще. Но уже ваше, биологическое сердце. Вы знаете почему. Мгновение.

Теплые руки у вас на глазах. Не знаю, мне не нравится писать для женщин. С ними сложно, как их понимать? Поэтому вы, как и автор, далеко не самое совершенное творение Божье – мужчина. Теплые руки на глазах. И легкий смех позади. Вы ничего не видите, потому что свет больше не проникает в ваш головной мозг. Впрочем, он вам и не нужен, ваше сознание быстро перестраивается, ему не сложно, мы все-таки, венец, пусть и жалкий, творения. Вам достаточно звука и кинестетики. Головной мозг сам дорисует все изменение мира. Он сосредотачивается позади. Еще несколько моментов идут сложнейшие биохимические реакции, их описание формулами потребовало бы куда больше листов, чем этот рассказ, чем эта книга. И вот, время опять пошло так, как и должно было идти. Я возвращаю вас «в вас». Вы улыбаетесь.

– Это ты?

Конечно, она не ответит. Но нельзя не слышать, как она сдерживает смех. Обратим внимание на ваш мир. Его больше нет. Вы же прекрасно понимаете, его нет, потому что вас выдернули из него. Свет больше не виден вам. С трудом, но все же вас лишают слуха. И все, что есть у вас – теплые руки на глазах. Это насилие над вашим естеством, борьба с натурой. Так не должно быть. Но, черт возьми, для вас сейчас это явственнее, чем не-пересечение параллельных прямых.

Когда-то люди умели не знать многих вещей. Мне сложно, я знаю не так много. Я ничего не знаю о вас, но я знаю, что вы сделаете. Вы возьметесь за эти теплые руки у вас на глазах, повернётесь, откроете глаза и посмотрите на совершенство мироздания. Говорите, что угодно, но у него карие глаза.

Вы опять видите свет. Странно, да? Вас только что вернули из небытия в мир, но этот переход вам кажется таким естественным, таким простым, как будто бы вы просыпаетесь каждое утро так. Но просыпаетесь вы не так. Из сказки Психеи вы попадаете в реальность, которая не прекраснее и не страшнее, чем вы сами. Это банально, просто, и со временем может надоесть, особенно если ваш Харон – будильник. Но сейчас из ниоткуда вы в центре мира. Думаю, выражение «с корабля на бал» – довольно точно передает общую интенцию. Только все равно все иначе. Это как… Я не знаю, возможно, так ощущал бы себя снег, там, наверху, в зимнем небе, если бы обладал разумом.

Вы видите центр мира, который как пылающий янтарь теперь не только центр мира, но и мир весь. Опять, простите меня, опять еще один переход. Как это все сложно, и мгновенно, и почти не существует, но еще один переход. Вы в новой вселенной, которой нет. Трудно описать ваше состояние. Вы ведь падаете. У вас нет опоры, все, что существовало – исчезло, есть только янтарная бесконечность, золотой рай, где нет ничего, кроме этого наполнения. Оно вас обволакивает. Мгновение.

Вы закрываете глаза. Я никогда не понимал, почему. Видимо, есть какая-то рефлекторная дуга, которая чрезвычайно солидно отвечает за эту сферу жизнедеятельности организма. Вопреки красоте вы закрываете глаза и… Все.

Миры, в которых вы побывали, и которых больше не существует, становятся прошлым, и вы опять в действительности. Теперь самая суть существования изменилась, как двинулась минутная стрелка на часах. Небольшая калибровка, которая позволила вам ощутить изменение. Почти никогда вы ее не заметите. Если я вам не указал бы на нее, вы бы так и оставались в неведении, что вы, именно вы сдвинули только что минутную стрелку вселенских часов. Конечно, не совсем добровольно, я бы даже сказал, посредством насильственных действий. Это же не было вашим намерением, ведь правда?

Сколько прошло времени? 5 секунд? Минута? Час? Не важно, для вселенной изменилось что-то. Что-то на субматериальном уровне, который чувствуете только вы. Вы и только вы были в центре мира, вы, и только вы видели своими глазами omphalos mundi. И в этом месте, хотя, простите, слово «место» так же немыслимо в данных категориях, как и слово «время», и тамгда, когда время и место нераздельно, вы сдвинули, почти случайно задели стрелку времени. Поймите меня правильно, не каждому это дано, если вы этого не чувствуете, подумайте, зачем тогда все? Без этого мир застыл здесь и сейчас. И навсегда.

Проблема состоит в том, что за последнее время все больше людей теряют это мироощущение. Я скучаю по временам, когда люди знали немногое. При всей моей любви к прогрессу Amicus Plato, sed magis amica veritas. Одна из немногих вещей, вокруг которых крутится мир. Не зная это, человек теряет себя. Мир, в котором человек себя потерял, это, в общем, похоже на бесконечный кошмар Вишну.

Создавая вселенную, прежде всего, именно этого надо опасаться. Любая демиургия уже заражена этим с самого начала. Любая вселенная имеет этот вирус отчуждения в себе. В том числе и та, в которой пишет автор. Возможность его побороть – вот та суть жизни, которая является одним из двигателей. Совсем не единственным. Я не знаю всех, только некоторые. К сожалению, а может, и к счастью, я не знаю всего. Но вот эта энергия, которая противостоит отчуждению во всем – ее существование я только что вам доказал. Не я ее дарил, у меня нет на то полномочий, но я вместе с вами обладаю ею. Я тоже делаю так, чтобы мир существовал. Без нас он – ничто, лед времени.

Рассвет

Я поднимаю глаза и вижу рассвет. Так выглядит солнце, когда оно встает в небе над Ипанемой в ясную погоду. Розоватое небо с легким запахом персиков ласкает взор… Я вижу этот рассвет и не могу смотреть на него. Перечитывая письмо в третий раз я спрашиваю ее: «Почему?», но письмо молчит и нестройный ряд букв продолжает властно смотреть на меня, презрительно и без жалости к страданиям моим. Листок тревожит мои руки, им чуждо его механическое прикосновение, им странно дотрагиваться до воодушевленного душой нежной и прекрасной, которую я так люблю, клочка бумаги. Но буквы портят все. Они слишком нестройны, слишком не вписываются в общее мое восприятие мира и действительности и потому особенно враждебно настроены ко мне, я же не жалую их ни в коей мере, это будет непозволительно и слишком роскошно для них, для листка и, что греха таить, для меня тоже. Я кладу листок.

Я кладу листок на деревянный стол, лакированный еще три года назад, и требующий, причем настоятельно и назидательно новой лакировки. Но листок давит на стол, пальцы, к которым стол привык, как привыкают к старым знакомым, с которыми не замечаешь их присутствия, но чувствуешь что-то постороннее в душе, когда уж слишком явно они о себе напоминают, пальцы глупо тарабанят по старому лаку и думают о листке. Я вспоминаю.

Я вспоминаю отчетливо и ясно, как такси, почему-то в дождливый день одиноко стоящее более у дороги, нежели у выхода из аэропорта, познакомило меня с принцессой, сидящей в нем и отдающей приказание экипажу следовать в Хотель «Апроадор», на восточной границе мыса, недалеко от Костакабаны. Принцесса давала наказ водителю медленно и тихо, как и позволительно принцессе, как только и могут давать наказы коронованные особы голубейших кровей. Она нисколько не ожидала увидеть меня, в пальто цвета дождя в Осло, на другом конце земного шара, который за столько времени перестал казаться мне огромной версией глобуса из класса в детстве, но ставшим мне пристанищем на отпуске под названием жизнь, с глазами, полными любви к кофе и ненависти к самолетам, а потому стремящимися в Хотель «Апроадор» не меньше принцессы. Ее взгляд сразил невежду, так рьяно ворвавшегося в ее покои, нарушившего священное таинство наказа слуге, не ожидавшего увидеть никого, кроме слуги, собственно, в такси. Выученные «Hotel Aproador, por favor» вырвались из моих губ до того, как я заметил принцессу, до того, как я заметил, что я нарушил, возможно, древнейший закон в мире, о том, что такси должно принадлежать одному человеку, имеющему важное подтверждение и в нашем материальном мире, ведь в каждом теле есть лишь одна душа. Так и таксист, Харон шоссе, не позволяет вмешиваться нам, когда мы желаем совершить то, что по незнанию кажется логичным и правильным. Слишком много кажется нам логичным и правильным, когда есть возможность использовать бессмысленный инструмент, данный нам от рождения, который некоторые называют умом, большинство же даже и не предполагают, что он нужен не только для складывания налоговых чеков. Взгляд принцессы сразил мое невежество, я понятия не имел, как будет по-португальски «Извините, я и не мог предположить, что это такси уже занято», а потому бездушным «Excuse me» не только осложнил ситуацию, но практически должен был сам себя повесить, чтобы хоть частично оправдать свое бессмысленное существование в этом, как мне тогда казалось, в этом бессмысленном мире.

В этом бессмысленном мире есть, однако же, что-то, что дарит надежду, что завтрашний день будет лучше сегодняшнего, который, несомненно лучше вчерашнего и уж с позавчерашним ни в какое сравнение и идти не может. Это движение надежды для многих является мотивом жить, для избранных является самим смыслом существования души, несомненно, бессмертной. Принцесса, которая относилась к избранным из избранных, относится к ним и сейчас и будет относиться и после конца времен к сословию, чья суть выше понимания, выше всех категорий и выше небес над Ипанемой, оценила мгновенно, меньше, чем за время, что мое невежество не будет исправлено никакими орудиями, насколько искусны они бы не были, что любое движение ее будет воспринято не только не верно, но и нарочито напротив, что увещевания о том, что такси занято, будет не идти ей и что ехать нам с принцессой предстоит в одно сторону, идет дождь, а у невежды нет зонта, при том, что вокруг больше нет ничего, похожего на такси хотя бы отдаленно, позволили произойти чуду, которое называется счастьем, хотя это наиболее неподходящее название для ощущения счастья. На английском, которые британцы зовут «языком белых воротничков» принцесса провела аудиенцию, в которой сообщила, что готова разделить со мной такси, если я своим влажным видом не испорчу ее августейший наряд. Невежда и помыслить не мог о подобной удаче и согласился (хотя о понятии «соглашение» не могло быть и речи, это следовало бы означить капитуляцией) с принцессой и вошел в экипаж, который тут же помчался в сторону восточной границы мыса, недалеко от Костакабаны.

Недалеко от Костакабаны, не далее, чем в полумиле вы найдете укромное место, которое благодаря причудливому своему расположению освещается лишь два раза в день – утром, когда солнце встает приветствовать холод ночи, чтобы, однако, незаметно, подобно разрушительной болезни уничтожить его, и вечером, перед самым заходом красного, устающего солнца, когда оно пахнет персиками, словно фруктовый рынок во время продажи урожая. Там какой-то плотник, видимо, один из немногих своих коллег догадавшихся о смысле своей работы, поставил беседку, раскрасил ее в свой любимый цвет – изумрудный, и лакировал куда более тщательно, нежели был лакирован мой стол. В этой беседке почти никогда никого нет, поскольку добраться туда можно только зная путь, а он как тайна мастера, которая передается от отца к сыну, хранится лишь несколькими людьми, большинство из которых никогда не воспользуются своим тайным знанием. Так мы учим тригонометрию в классах, чтобы потом с трудом отнимать суммы денег друг от друга. Так мы постигаем, что значит любить, а потом дарим розы три раза в году, по определенным числам. Принцесса, которая являлась избранной из избранных, знала, что секунда стоит того, чтобы прожить ее, умело обходила условности мира и я виделся с ней в этой беседке, сначала редко, потом часто, а потом я забывал, что такое редко и часто, потому что я видел принцессу. Мы не замечаем, что здоровье – это здоровье, что книга – это Книга, что Деньги – это деньги. Так я не замечал до поры, что принцесса, с которой я имел возможность, счастье, случай, судьбу, что в принципе, есть один и тот же перевод слова, которое мы правильно и назвать не можем, познакомиться – Принцесса. Забывая о времени, иногда о пространстве, а потом обо всем, что было в мире кроме Принцессы, я забывал о мире самом. Он терял смысл, становился невесомым и посему просто испарялся в моем сознании. А она так любила цветы…

Она так любила цветы только того сорта, и того цвета, которые ей дарил я, и в этом заключалась для меня загадка, потому что какие бы цветы не дарил Принцессе влюбленный невежда, она называла их лучшими и красивейшими на Земле, и невежда и помыслить не мог чего-то другого. Так получалось, что все лучшие и красивейшие цветы на Земле дарил он ей, и потому другим оставалось довольствоваться тем, что есть. Принцесса знала все, она была умнее невежды просто потому, что она принцесса, а он невежда, и этим только начинался список, содержащий все превосходства Принцессы над невеждой. Ее смех можно было сравнивать лишь со звоном ангельских колокольчиков, которые слышат только дети, но он был слаще и приятнее. Только тот, кто слышал голос принцессы, знал, что такое катарсис, и знал, зачем жить. Я знал, зачем жить. Беседка в полумиле от Костакабаны стала для меня Меккой, а я – самым правоверным мусульманином в мире. Я приходил задолго до того, как принцесса назначала мне туда прийти, и готов был не уходить оттуда никогда. Принцесса никогда не приходила в назначенное время, но ее взгляд мог перевести стрелки часов назад на столько, сколько будет нужно, и потому невежда забывал о времени, пространстве, о себе, о жизни, о мире, обо всем. Я видел и слышал только Принцессу. Я любил.

Я любил, когда вечером Принцесса смотрела мне в глаза, потому что я готов был утонуть, раствориться в ее взгляде, я и сейчас готов бросить этот мир навсегда, только бы увидеть эти глаза вновь. Все сокровища мира блекнут, Кох-И-Нор ничтожен, а Шах бесцветен и тускл, когда Вы смотрите в эти глаза. Нет ярче ничего, и самый яркий из света, который вы видели, сделает незрячими Вас, но никогда не согреет Вашу душу. Принцесса умела это. «Она Совершенство», – говорил я себе и боялся моргать, я не мог пропустить ни атома ее взгляда. Иногда она грустила и я смотрел в небо, и спрашивал, чем виноват я перед ним, кроме того, что родился невеждой из невежд, но Принцесса опять улыбалась и я забывал все, я был готов носить ее на руках от Северного полюса к Южному и обратно, только бы видеть, как она улыбается… Я продолжаю вспоминать…

Я продолжаю вспоминать, она улыбается, я смеюсь, с нами сидят родители Принцессы, они тоже смеются, они видят, что такое цепочка поколений и от этого укрепляется их звено, в этой бесконечной веренице истории рода, где начало и конец утеряны… Принцесса улыбается так тепло, что от этой улыбки можно согреть руки в холодную погоду, особенно в сезон дождей. Кажется, я счастлив. Она прекрасна.

Она прекрасна, она Принцесса, не может быть иначе, она одна, и то, что она у Вас делает Вас не только самым счастливым, но и самым богатым человеком на Земле, ответственность сохранить такое сокровище, ценность которого измерена быть не может. У Вас на руках Принцесса, Вы чувствуете, она Ваша, она счастье, она жизнь. Никто не будет счастлив так, как счастливы Вы. Никто ни будет счастлив так, как счастлив я. Никогда.

Никогда не видел я в ее глазах что-нибудь, что бы можно было назвать предвестником этих литер, синих чернильных, живых и, увы, несвободных литер, которые освещаются розовым солнцем молодого дня. Перечитывая письмо в третий раз я спрашиваю ее: «Почему?» и не нахожу ответа. Я думал, я задаю неправильный вопрос, я курю, тарабаню стол пальцами, и не понимаю. Я не люблю не понимать, меня беспокоит это состояние, я трачу слишком много энергии на беспокойство, но я ничего не могу с собой поделать. Земля не виновата, что она крутится вокруг своей оси, и не виновато Солнце, что освещает Землю, дает жизнь розам, Ипанеме, Принцессе и мне. И я не виноват, что не могу перестать спрашивать себя, задавать бессмысленнейший из вопросов «Почему?», пожалуй, самый глупый из всех, после вопроса «Зачем?», и думать. Мысли рождаются в моей голове как Гольфстрим у Либревиля, не умирают по дороге, и продолжают инициировать новые и новые мысли. «Почему?». Я поднимаю глаза и вижу рассвет. Скоро совсем светает…

Светает… Я сижу за столом. Открывается дверь. Входит Принцесса.

– Ты прочитал?

– Почему?

– Ты много вспоминал?

– Да, очень много, а ты?

– Да я согласна…. Дорогой, так было надо. Теперь я навсегда твоя. Навсегда.

Без слов я бросаюсь к ней. Из рук падает клочок бумаги, на котором читаются только остатки слов, уже не имеющие ни смысла, ни роли, не цели…. Так теряется смысл, читаются лишь некоторые слова «женой», «нет», «расстаться»… Мгновение спустя теряются и они в пучине забвения… Их не слышно, не возможно прочитать никак. Я закрываю глаза. Я с Принцессой. Навсегда.

Победа

Было холодно, потому что февраль не пускал март согреть мир. Тогда я не знал почему, потому что никто не знал. Соседняя страна, с которой мы разорвали всяческие отношения обвинила нас в агрессивной политике за Монте-Эрматр, кусок земли в три на четыре километра. Странно, мы приехали с Марлен из соседней страны только полгода назад, у нас был отпуск и это было замечательное время, мы отдохнули на побережье, наслаждались лучами солнца, освещавшего курорт Сан-Актуан де Рьию, купались в море и считали, сколько дней осталось нам не думать ни о чем, кроме заказа ужина в ресторане. Марлен тогда сказала, что беременна и что рада, что я узнаю это в Сан-Актуан де Рьюи, который, конечно, является Раем на Земле, а мы, конечно, Адамом и Евой в этом Раю. Кажется, это было после того, как мы на новом Бьюике отправились любоваться закатом в местечко под названием Хуассто-эль-Эспадроме. Прекрасный вечер, было ощущение, что солнце собиралось бухнуться в воду, но оно вошло в горизонт так незаметно и медленно, как нож входит в теплое масло, не нарушая внутренней структуры брикета. Она сказала, что беременна, и что счастлива. Я не помню, что ответил, и не мог запомнить, потому что я был весь погружен в счастье, я чувствовал его буквально повсюду, и особенно рядом с собой, оно материализовалось в Марлен, оно стало Марлен, и только когда я это понял, я осознал, как сильно я люблю ее.

Когда мы приехали из отпуска, Марлен сидела по большей части дома, я же служил в войсках, и мы проводили учения в свете напряженности отношений между странами, приходилось уезжать ненадолго, испытывая угрызения совести перед беременной женой, оставляя ее на попечение Анны, которой, я хотя и доверял, но не мог до конца отдать заботу о тогда уже двух самых дорогих существах на Земле. Но потом я возвращался, иногда ночью, и смотрел, как спит Марлен, хотя я был страшно изможден, но не мог позволить себе пропустить чудо ее пробуждения, это не передать никакими словами на Земле, рассвет над водной гладью или в горах просто меркнет перед тем, как светятся ее темно-янтарные глаза, когда она их приоткрывает и видит меня рядом с собой. Я тихо говорил: «Я с тобой, любимая. Я всегда с тобой», целовал ее и только потом позволял себе закрыть глаза и забыться. Просыпался я только во второй половине дня, пил кофе и тогда мы рассказывали друг другу все, что произошло за эти семь, десять, одиннадцать дней, что мы были в разных частях света. Я рассказывал о маневрах, об охвате и отступлении, артподготовке и офицерском быте, и хотя я знал, что Марлен ничего не смыслит в маневрах, охвате и отступлении, артподготовке и офицерском быте, я знал, что она была со мной все это время, и вспоминала обо мне, и считала дни, когда я приеду. И ей было чрезвычайно важно знать, какой ерундой я занимался, пока она ждала меня. Потом рассказывала Марлен, конечно, ее жизнь была наполнена несравненно большим смыслом, нежели моя, она вынашивала ребенка, нашего ребенка, и потому каждая ее секунда стоила больше, чем год моей жизни.

Когда наступила зима, я очень беспокоился, не будет ли Марлен холодно, и не простудится ли она. Во время учений я почти каждый день телеграфировал Анне, чтобы она позаботилась о том, чтобы Марлен было комфортно и тепло. К счастью, все обошлось. Я только, в декабре, кажется, простудился и нарочно пробыл вдали от Марлен лишнюю неделю, чтобы не заразить ее. Она, конечно, страшно ругалась потом, когда узнала, почему меня не было, но где-то сердцем понимала, что так было нужно. Уже тогда мы слышали. Начали мы слышать раньше, но в декабре мы грелись у камина и слышали. Я слышал, как мой ребенок говорил со мной. Ради этого стоит жить.

К январю учения участились, мне приходилось почти каждые три недели уезжать на позиции, покидая Марлен. Наш Бьюик был реквизирован и, в общем, Бог с ним, теперь у меня появился личный автомобиль с водителем-рядовым. Хорошим парнем, но слишком уж молчаливым, иногда было бы приятно, особенно во время долгих поездок завязать долгий разговор, а с Тором, как звали моего водителя, получалось обмолвится лишь парой-тройкой слов. И ладно. Я думал о Марлен.

К марту стало ясно, что войны не избежать, были отозваны посольства, на мирное разрешение ни у кого не оставалось надежды. Я часто читал в газетах лозунги квасного патриотизма, убеждающие, что завтрашняя победа – результат сегодняшних дел и прочий политиканский бред, мне было все равно, я надеялся только, чтобы Марлен не стала переживать. Иногда приходилось говорить с ней о предстоящей войне, хотя мне и совсем не хотелось этого, убеждать, что нет ничего страшного, потому что я старший лейтенант, я не солдат, что я буду в безопасности в бункере, даже если по нему будет вести огонь прямой наводкой «Большая Берта». Конечно, это было не так. Я врал Марлен. Но Вы не можете меня судить. Марлен верила и тогда она жалела солдат и грустнела, переживала и думала… Я не давал ей этого делать, мы шли гулять по весенней погоде. Странно, почему-то запомнилось, что всегда была необходимость уговаривать Марлен теплее одеться. Это было особенно трудно.

Летом я однажды спросил Марлен, знает ли она, что такое самосбывающийся прогноз. Она ответила, что нет, не знает. Хотя она сказала не так, она никогда не признавалась, что не знает чего-то, я должен был поверить ей: она знает, но объяснить, чтобы Марлен убедилась, что права. Я сказал, что правые победили на выборах в парламент в прошлый раз, потому что все знали, что правые победят. Потому что все газеты писали, что правые победят. Потому что правые побеждали уже в 4 раз и контролировали все газеты. Люди понимали, что у них нет выбора, и ставили галочку напротив названия правящей партии. Это и есть самосбывающийся прогноз. Я вынужден признать, что это отвратительный пример. Потом я вспомнил о нашей соседке в деревне, Кларе, но не стал о ней рассказывать, потому что Марлен все поняла. Потом я сказал, что война случится. Впервые в жизни, я увидел, как моя жена плачет.

Война началась в июле, когда Марлен тихо спала. Всю прошлую ночь она ворочалась под одеялом и не могла уснуть, я несколько раз бегал на кухню принести ей горячего молока, оно успокаивало ее. В ту ночь, когда войска перешли границу, Марлен спала тихо и нежно, как, должно быть, спят ангелы. Я не знаю этого, но если они и есть, то они спят так, как спала Марлен в ту ночь. Нарочный пришел в два, а в три. пятнадцать Тор уже стоял у подъезда к дому, когда я только решился разбудить Марлен. Я сказал ей, что это ненадолго, может быть, опять учения, что, может, уже через два дня мы вновь увидимся с ней, я ее обниму, как всегда, и все будет хорошо. Я ее обнял крепко, поцеловал, как в последний раз и уехал, оставив завещание Анне, сказав ей не говорить об этом Марлен даже под страхом смертной казни.

В сентябре я получил письмо, у нас с Марлен родилась девочка, нотариус сказал, что подождет с именем, военное время это позволяет, пока я не соглашусь с именем моей дочери. Я получил письмо от фельдфебеля, когда мы впервые шли на прорыв. Главное командование предприняло попытку атаки еще в августе, но она провалилась. В сентябре наш участок должен был стать плацдармом для прорыва. Но наши войска захлебнулись в контратаке армии соседней страны. Но в общем, это все мне было все равно. Я не думал о победе. Я думал о Виктории.

Мы проиграли. Я вернулся через тринадцать месяцев. Меня ждали Марлен и Виктория. Я победил.

Так бьется сердце

Она говорит, что ничего страшного, что операция прошла успешно, что сердце не задето. Только надо будет немного полежать в больнице. Она говорит, что через месяц я смогу ходить, а через два танцевать с ней. «Ты здорова?» «Да так, ерунда, пара царапин». Она говорит, что про машину, правда, придется пока забыть. Ездить она мне не даст…. «Виктория..» Я ее увижу, как только поправлюсь. Она сейчас у бабушки с дедушкой. Она думает, что мы уехали отдыхать. Она очень обиделась, что без нее. Надо будет привести ей подарок. А теперь мне надо поспать. «Устал спать»… «Будешь ты у меня капризничать… Спи». Она целует меня. Я засыпаю. Впервые за много времени я засыпаю сам, зная, что мне есть, зачем просыпаться.

…

Постепенно я открываю глаза. Марлен сидит рядом. Она все так же прекрасна, как в первый раз, когда я ее увидел. Она, кажется, давно не спала. На правой щеке я вижу шрам. Его раньше не было. Я поднимаю руку к ее лицу. Он берет мою руку. «Я с тобой, любимый, ты поправишься, я обещаю». Я верю ей….

…

Я просыпаюсь. Кто-то держит мою руку. Я знаю, кто это. Я узнаю эти руки из тысяч. Это Марлен, она жива. Она сидит рядом со мной. Я шевелю рукой, она отвечает. «Сестра!» Как я соскучился по ее голосу. Кажется, основная проблема разрешена. Кажется, мне есть, зачем жить. «Сестра! Кэролайн!!! Он проснулся!» Входит Кэролайн. Я слышу, они переговариваются. «Месяца 3—4. Что скажет доктор Фриц». «О, Господи!», «Нет, все хорошо…» Засыпаю… все хорошо…

…

Тьма потихоньку отступает. Новый день. Я теперь знаю, что в палате я не один. Я пока не очень разбираю речь, но тут еще два или три человека. Они переговариваются. Шутят. Смеются. Они же не могут смеяться, зная, что с моей женой что-то не так, ведь верно? Значит, она должна быть жива. Надо попытаться… «Марлен….» «Сестра!! Он лапочет чего-то! «Судя по акценту, они флемандцы. Значит, мы проехали полдороги от Ле-Шателье… «Марлен…» «Так, он жену зовет» Это Кэролайн. «Позови доктора, Франсин». Мне тревожно на сердце. Еще раз, последний, на больше сил не хватит. «Марлен…» «А… «– мужской голос, доктор. Я теряюсь… Нет, нужно знать, нужн…

…

Гудит вокруг. Гудит в голове. Гудит мотор. Дождь идет, бьет по окну. Бьет по стеклу. Лобовое стекло залито водой. Вдруг спереди я вижу что-то. Нет, это не дерево. Это… Почему я резко свернул… Это… Так больно в голове… Это что-то живое… Вижу. Кто-то лежит. Пьяница, конечно, он упал, он в грязи, лучшего камуфляжа в такую погоду и не придумать. Я не видел его. Его заметила Марлен. Я резко повернул. Потом удар. Я въехал прямо в дерево. Я помню каждый звук. Я помню крик Марлен, когда она увидела пьяницу. Помню шум дождя. Помню скрип колес, помню звук торможения о грязь. Он мягче. Помню каждую милисекунду разворота. Помню резкий удар. Звук тяжелый очень, он давит. Затем только звук треснувшего стекла. Очень-очень тонко. Кажется, я могу даже вспомнить и разделить звук трещания, когда стекло медленно сжимается и как лопается на тысячи осколков. Потом звуков нет. Только тьма.

…

Я вижу что-то белое. За долгое время я опять что-то вижу. Уже не так больно в груди, кажется, я могу пошевелить и пальцами ног. Только голова гудит от лекарств. Чем меня пичкают. Теперь я понимаю, что, должно быть, я пострадал сильнее, чем Марлен. Но я жив, значит, должна быть жива и она. Ненавижу логику, она бессердечна и бездушна, когда я не прав, ей все равно, даже если речь идет о жизни и смерти. Мы столкнулись с… А почему мы столкнулись? Может, мы ехали по узкой дороге. Да, точно, дорога была проселочная, и автомобиль свалился в канаву? Нет, я помню удар. Лобовое столкновение. О! Треск стекла. Что-то… что-то… Кажется, я помню последние доли секунды. А… Дерево. Мы врезались в дерево, точно. Основной удар пришелся на мою сторону. Почему мы врезались в дерево?… Столько вопросов. Боже, как болит голова…

…

Боль в груди очень сильная. Острая боль. Зато уже не давит. Мне кажется, я был в отключке дня три. Видимо, мне провели операцию. То, что я сделал такое суждение, уже свидетельствует о том, что мыслительная функция восстанавливается. Вернемся назад. Мы ехали. Шел дождь. Проселочная дорога. Да, помню. Мы выехали из Ле-Шателье. Домой. Мы оставили Викторию у родителей Марлен… «Такой сильный дождь для июля, можете, подождете, пока он кончится, и потом поедете?» «Подождете… Поедете «Боже, где Марлен…

…

Не знаю, сколько я уже лежу так. Кажется, я уже могу говорить шепотом. «Пить…» Почему все просят именно воды? Потому что правда очень хочется пить. Как это я забыл о жажде? Мысли путаются. Кто-то подходит. Каблуки, тук-тук-тук-тук. Значит, женщина. «Кэролайн! Во второй палате сделай укол тригидрола! Наш с Форда заговорил». «Так вколи ему еще снотворного». Не надо, Кэролайн, что с моей женой, Кэролайн… Что с Марлен… тяжело не уснуть… Тяж… Марлен…

…

Я начинаю вспоминать, кто я, и что произошло. Это была авария. Наш автомобиль. Кажется, было светло, значит, был день. Нет, я помню дождь и тучи. Дождь хлестал и бил по лобовому стеклу. Дворники носились как угорелые. Туда-сюда, туда-сюда… Начинает болеть и кружиться голова. Мне кажется, что-то колют, чтобы я не чувствовал боли. От этого мысли немного путаются. Что было потом? Было, бело. Было потом…

…

Я не умер. Я сужу о том, что мыслю. Я не умер. Кажется, я могу пошевелить пальцем правой руки. Я где-то в теплом помещении. Что-то гудит. Похоже на генератор. Только света не вижу. Мне до сих пор темно. Пахнет спиртом и йодом. Кроме гудения нет звуков. Я лежу на чем-то, что я могу ощутить рукой. Появилась тупая боль в груди. Дышу, спокойно и тихо. Я слышу запахи, значит, уже без кислородной маски. Рядом со мной ехала Марлен. Марлен!!!…

…

Не могу открыть глаза. Что-то очень давит на грудь. Нет. В груди. Пытаюсь позвать Марлен. Я не слышу своего голоса. Боли нет. Только очень давит сильно… Вокруг темно. Тьма находит на меня….

…

Бело. Вокруг бело… Что-то красное… в груди больно. Где Марлен?…

Купе

Гудок паровоза вывел меня из состояния задумчивости, в которое я погрузился, засмотревшись на горные пейзажи за окном. Я сидел в своем купе с Марлен и думал о том, что это был первый раз за долгое время, когда мы с ней вместе поехали отдыхать. После аварии я около полугода не мог ходить без помощи трости, пока, наконец, не встал на ноги. Ни о какой службе на долгое время не могло быть и речи, и мы решили, наконец, отдохнуть ото всего, и на две недели поехать отдыхать на юг, в горы и озера. Шестичасовой поезд из Тремо, а именно там мы провели какое-то время, когда я лежа на берегу смотрел, как Марлен купается, отправлялся во второй половине дня, а приходил около полуночи, так что мы следовали за солнцем, которое сначала долго летело вместе с нами вдоль изрезанной береговой линии, а потом окрашивало каким-то удивительно нежным розовым цветом поднимающиеся над горизонтом горные вершины Санти-Эклара. Марлен тихо спала у меня на плече, она не хотела на самом деле ложиться на купейной кровати, по той простой причине, что не хотел ложиться я, а позволить себе лечь одной она не могла. Я пил чай из серебрянных подстаканников, которые принадлежали паровозному товаришеству Гершера, так же, как и все в поезде и в вагонах и думал о том, что еще пройдет некоторое время, прежде, чем я увижу свою дочь, по которой соскучился, думал о том, что Марлен очень идет нежный морской загар, и что она не так легко устает, как кажется, должна бы была.

Удивительно, как она умела резвиться в море, превращаясь в бойкую девочку, брызгающуюся во все стороны. Она хорошо плавала, и когда она медленно выходила из воды на закате, казалось, что ее тело плавится в лучах краснеющего солнца. Но смотреть на это можно было бесконечно… В Тремо мы жили в гостинице одной старой вдовы, потерявшей мужа еще во время Первой войны, и которая всю оставшуюся жизнь вспоминала о том, как хорошо он управлялся со слугами и каким честным человеком был. Каждые год в апреле она носила глубокий траур, а летом становилась предпринимательницей с хваткой истинной фанатички прибыли. При всем при том она была очень набожной женщиной и каждый год на Рождество отдавала Церкви десятую часть своего дохода.

Госпожа Валери любезно предоставила нам номер на первом этаже, в котором так же была и кухня, так что Марлен иногда готовила, когда мы не хотели есть гостиничный ужин. Большую часть, однако, своего времени мы проводили на пляже. Марлен первый раз увидела море еще в далеком детстве, и потом зачастую отдыхала на нем, для меня же оно не представляло ничего особенного, кроме как источника радости для нее.

Сейчас же мы ехали в вагоне-люкс, ожидая встречи со служащими отеля в Сюр-Сантиэкларе. Мы остановились на какой-то станции, очевидно, это была граница, и экипажу нужно было зарегистрировать переезд границы в участке пограничной службы на вокзале. Я искренне надеялся, что к нам в купе не подсядут попутчики, потому что в той особенной атмосфере уюта, которое может появиться только в поезде с любимым человеком, никогда не хочется, чтобы кто-то вторгался в пространство столь незаконно тобой оккупированное… К тому же мне очень не хотелось будить Марлен. Увы, моим желаниям не суждено было сбыться, и к нам в поезд зашел господин, который, как я надеялся, должен был вскоре выйти, поскольку в той местности, через которую мы проезжали, многие путешествовали таким образом в соседний городок к родственникам или друзьям, садясь в ближайший следующий в нужном направлении поезд. Наш попутчик имел коричневый клетчатый костюм и усы и более, в целом, примечателен не был.

Мне пришлось разбудить Марлен, как бы мне этого и ни не хотелось. Она смотрела на меня потом некоторое время обиженными глазами, тем взглядом, что дети смотрят на вас, когда вы им не даете играть на площадке, потому что темнеет и пора домой.

Попутчик, так неудобно вторгшийся в наш мир, представился господином Клемо, и сразу протянул мне визитку (тоже коричневую), на которое черными буквами было выведено буквально следующее: «Анрэ Клемо. Шляпы и головные уборы по очень выгодным ценам». По той причине, что ни я, ни, насколько я знаю, Марлен, в шляпах не нуждались, мы вынуждены были заговорить на совсем иные темы. Выяснилось, что Анрэ Клемо – брат знаменитого на всю округу певца Анри Клемо, который однажды даже выступал в столичном театре, которому потом чиновники не дали развиваться. Анри вернулся домой, а Анрэ, оставив дом, ушел в шляпные дела буквально с головой. Впервые в жизни и я, и, уверен, Марлен слушали, с каким упоением можно рассказывать про шляпы. Как я ни старался увести его от этой темы, мне ничего не удавалась, пока через некоторое время, методом проб и ошибок я, наконец, нашел, что интересует в этой жизни Анрэ более всего, а именно – деньги. Когда я назвал сумму, которую мы с Марлен заплатили за пансион у госпожи Валери, он присвистнул, назвав это грабежом и сказал, что ни за что не позволил бы себе так отдыхать. Он уверен, что только в постоянном накоплении капитала человек может достичь уверенности в завтрашнем дне, а значит, спокойствия, а значит, счастья. Только тогда я заметил, что у Анрэ была какая-то разновидность тика, когда он долго говорил, его левый глаз как-то странно подергивался.

– А что же делать с накопленным капиталом? – спросила Марлен, с любопытством до этого времени наблюдавшая за нашей беседой.

– Я полагаю, лучшее решение – это сохранить в ячейке в Sicherheitsbank. Их проценты наиболее выгодны для накопления вкладов.

– И все?

– И все… – Как-то успокоившись ответил Анрэ.

На мой вопрос, куда он держит путь, Анрэ ответил, что едет в Денев, потому что шляпошник из этого городка готов был продать свое дело Анрэ, и тот едет на переговоры о покупке его предприятия. Господин Клемо уверял, что эта сделка окупится быстрее, чем за три месяца, а за два года, если он правильно все посчитал, стоимость его дела удвоится. Я уже хотел спросить, когда Анрэ последний раз отдыхал, был в музее, с женщиной или вообще делал что-то помимо продажи шляп, но Марлен меня остановила.

Поезд остановился в Денев, когда уже почти совсем стемнело, и оставив визитку еще и Марлен, Господин Клемо, вежливо попрощавшись, сошел с поезда.

– Интересно, как он будет покупать дело ночью? – спросила меня Марлен.

Я не нашелся, что ответить.

– А ведь он, как и все мы – дитя Французской революции. Не будь ее, не было бы всего этого. Не было бы ни поездов, ни телеграфа, ни Клемо со шляпами, ничего этого. Мы бы жили в мире, где все расписано, а для суетности просто не остается времени. Все, что заняла суетность, занимала бы праздность. А значит, и ты сама это знаешь, культура.

– Как бы праздность стала культурой?

– Очень просто. Нам бы ничего не оставалось, кроме как читать и писать. Король бы жил в роскошном дворце, а мы бы переписывались бы с кем-нибудь, пока крестьяне пахали наши поля. Мы бы читали Светония, пока в цехах шилась одежда. Мы бы спорили с кем-то, вроде Аруэ, пока за нас выращивали хлеб. А теперь ничего этого нет, приходится самому выращивать хлеб… Ну или вот, – я повертел в руках визитку Клемо, – продавать шляпы.

– Но это не так плохо…

– Для Клемо не так плохо, но для Светония и уж тем более короля – весьма, ладно, кажется, мы подъезжаем к Сюр-Сантиэклару, милая. Собираемся, хорошо?

– Хорошо, конечно, любимый.

Когда поезд приехал, мы с Марлен вышли на перрон, я повертел в руках визитку господина Клемо, посмотрел на нее и со спокойным сердцем выкинул в урну. Я взглянул на улыбающуюся мне Марлен. Есть в этой жизни что-то, что гораздо важнее шляп.

Секунда

Как всегда, в темном, она идет навстречу и мне и через секунду наши губы сомкнутся в порыве нежности. Ее янтарные глаза смотрят на меня, и в них отражается смысл и суть ее мироздания – я. Уверен, в моих отражается Марлен. Смысл и суть моего мира. Время вокруг перестает идти, я останавливаю его своей волей, обращая свой взор в глубину ее глаз. В этом янтарном свете я вижу отражение остановившегося времени, переплетенную суть веков и жизни человечества, и единственное стремление последнего, которое можно было бы назвать доказательством души, умея мы правильно понять, что она есть. В ее глазах, так же как и в моих, светится любовь.

Та самая любовь, от которой сердце теплится и перестает быть пламенным мотором в грудной клетке, но лучезарным огнем, за которым можно идти, и факелом, и светочем пути. Кажется, протягивается какая-то остановившаяся музыка, мотив которой помнишь, она проносится в сознании стремительной фразой за мгновение, и остается только ощущение счастья, легкого нейронного огонька в голове, мысли становятся легче, как наполненные гелием цеппелины, они роятся в голове, и незаметно исчезают, потому что превращаешься в чувство – самую суть познания мира, и единственное средство, которое может обеспечить способность стоять на ногах, постигать, что творится вокруг, даже если мир катится в тар-тарары.

Но даже если мир катится в тар-тарары нет и не может быть ничего важнее, чем возможность смотреть в янтарный блеск в паре сантиметров от тебя. Она говорит, что мои глаза зеленые, должно быть, это все совсем по-другому, но когда видишь ее, весь мир озолачивается, небо светится бронзой, камедью идет дождь или шелестом сусального золота дует ветер. Ты ступаешь по латунной земле и чувствуешь легкий аромат золотистых груш, корицы и шафрана. И все это только цвет ее глаз, пожалуй, самый глубокий из всех, что мне известны. Пытаешься как можно скорее переступить через время, но оно держит тебя, держит из всех своих сил и понимаешь, насколько мощно его течение, если каждое движение не только члена, но и мысли зависит от времени.

Чувствуешь аромат, который перекрывает все другие запахи в мире. Это ее духи. Парфюмеры всех стран мира трудятся только ради того, чтобы я вкушал аромат ее духов, конечно, при этом 99,9 процентов теряются, поскольку их продукция становится объектом использования других женщин, но это не важно, и в данный момент остановившегося времени их не существует ни в моем мире, ни, если так поразмыслить, в чьем-либо еще, поскольку их не существует для меня. Для смысла существования, увы, все это не играет никакого значения, мир сосредоточился между моими глазами и глазами Марлен, сжавшись до размеров, в сотни раз меньше размеров дробинки, но полнее и глубже Андромедовой Туманности.

И время не может идти в такие моменты, оно останавливается вопреки своему существованию, по воле существования моего, так до конца и не понимаешь, что первично, время или я, и тут осеняет, догадываешься ровно в тот момент, что первична Марлен, вызвавшая своим появлением все это многообразие красок вокруг, остановив и очаровав время и меня, нет, не очаровав, пленив.

Только, кажется, опять начинаешь слышать, сначала медленно, потом громче и отчетливее удар секундной стрелки в наручных часах, который перебивает то впечатление от божественно-вдохновенной музыки, только что прозвучавшей в сознании, и время, очухиваясь, словно извиняясь за остановку опять поражает своей уверенностью в правоте хода, но оно не идет все время с одной скоростью, нет, ни в коем случае, правильно созданные часы имели бы разное расстояние между гранями циферблата, оно ускоряется, и поначалу кажется, что нельзя вынести такого быстрого хода, время хочется остановить, как Фаустово мгновение, но боишься, потому что несмотря на свою простоту оно дарует иногда такие моменты, которые иначе как божественными не назовешь, и счастье не в том, чтобы переживать одно из них, но в том, чтобы видеть и чувствовать на себе постоянно все их многообразие. А оно поистине захватывает, заставляя забывать и вновь вспоминать каждую из прожитых секунд.

Но вот, случается то, ради чего это мгновение было создано временем, подобно тому, как ради катарсиса писалась «Медея», происходит важнейшее событие в жизни этого момента. Вся та идиллия, вся прочность янтарно-золотой прекрасности рушится, воспламеняется и сгорает в одно мгновение, потому что только ради этого и был создан этот прекрасный мир. Я целую Марлен. Сначала губы, потом сознание, а потом и весь мир, и все, что вокруг мира, и все созданные, возможные и невозможные вселенные сгорают в пламени, колыхание которого заставляет сердце биться. А время, только сейчас, кажется, на мгновение ожившее, умирает окончательно, так же сгорает в этом пламени всепоглощающего огня поцелуя. Огонь колоссальной, разрушительной силы, однако становится Рагнарёком нашего бытия, мир возрождается, и время, новое, уже очищенное, стремительно рвется вперед, прорывает плеву бытия, и за ним уносимся мы, теперь уже точно не контролируя его. Остается верить, хотя, скорее речь идет о знании, остается знать, что каждый новый вздох приближает еще один момент, который вмещает в себя всю вселенную, и который разрушает ее, создав же ее потом в первозданной ее чистоте.

Самое опасное покушение

В ночь на 13 апреля 1814 г. через семь дней после отречения император всех французов остается в комнате один на один с сами собой. Дворец Фонтенбло, в который Наполеон был доставлен, охраняется стражей маршальского командования. Комната, роскошно украшенная красной бахромой, только злит «маленького капрала». Его злит и бездарность командования, всех этих маршалов Удипо, Нея, Бертье, Макдональда, герцога Босса… Злит его малодушие… Он отказался прощаться со своей Старой гвардией, с солдатами, что стояли за него в Египте и Италии, Пруссии и России… О, Россия… самая глупая ошибка императора. Бонапарт вспоминает, как тогда, у города с непонятным и непроизносимым названием Малоярославец он считал, что все потеряно. Он стоял в раздумье… долго стоял, поцеловал портрет сына – римского короля… Он не молился Деве Марии, как, наверное, поступил бы Александр в схожей ситуации. Он боялся. Великий Император боялся и боялся за свою жизнь страшно. Ему всюду виделись казаки с палашами, виделась Красная площадь… Дикие медведи… И в этой стране всегда холодно, всегда. Он ненавидел Россию… Тогда, под Малоярославцем, он попросил своего придворного медика Ювана дать ему смертельную дозу опиума. Но тогда все обошлось… Чудом Наполеон избежал плена. Чудом вырвался из кольца… Он знал, что это чудо стоило ему тысячи солдат, и сотни офицеров, но он верил в то чудо.

Сейчас чудес не случилось. Да, были победы при Вошане и Монмирайне, но по сравнению с «битвой народов» под Лейпцигом, это были мелкие удачи на фоне полного провала. И самое главное, он начинал замечать какую-то безучастность в глазах своих маршалов, «самых честных своих солдат», как он считал… Еще неделю назад, он вспоминал, ходя по комнате, как он смотрел на них, стоя над картой захваченного Парижа. Как он просил их пойти на Париж, освобождать великую столицу великой империи. Они молчали… Даже «храбрейший из храбрых» Мишель Ней отказался поддержать своего императора. «Оставьте меня одного»… Зачем он сказал это тогда, неделю назад? Чтобы только не видеть их. Он больше не их император, а они не его подчиненные. Он попросил бумагу. Только бумагу, он хотел написать отречение, извиняясь перед народом Франции, оправдывая свой поступок. Но ему принесли уже заранее составленное за него отречение, в которой не было только одной детали – роспись императора. Бывшего. Неслыханная дерзость, но он ничего не сказал… Потом стража… Фонтенбло и это вынужденное заточение. Стоило ему только объявить, «Я снова император, идем на Париж!» и тысячи солдат ринулись бы за ним выбивать русских и пруссаков из горячо любимой столицы. И многие бы так поступили на его месте, но только не он. Маленький капрал был верен себе. Он достал пузырек из саквояжа. «Как мало, – подумал он, – неужели так мало надо, чтобы убить меня… МЕНЯ?… Так недавно мое имя наводило ужас на народы, в моих руках были судьбы десятков, нет, сотен тысяч людей. И теперь я один на один с порошком, в котором может быть моя судьба… Кто я такой? Зачем создан, если я утопил Францию в крови, если в моей армии теперь одни старики и дети, если я сеял смерть… Не надо ли было принять его еще давным-давно?» Он вспомнил свою молодость… Академия, Египет, Директория… «Нет, не тогда… Тогда я спас Францию» Он вспоминал и вспоминал… Аустерлиц, Тильзит… И всегда он шел впереди, а народ за ним. Всегда он вел Францию к победе…

Как же он оказался здесь, запертый, бессильный и не желающий жить? У него не было ответа. Только один раз он сомневался в том, прав ли он. 14 лет назад, о, как давно это было… 14 лет назад, под Рождество, 24 декабря 1801 г… нет, не так, 3 Нивоза IX г. республики,… так точнее,… на него было совершено покушение. Сторонники Бурбонов Жозеф Пьер Пико и Робино де Сен-Режан взорвали бочонок с порохом, припрятанный в тележке на улице Сен-Никез, по которой Бонапарт следовал в карете в Оперу… Кажется, ставили что-то Гайдна… ммм… «Сотворение мира»… Тогда он думал, что творит мир человек. Один человек. По разным сведениям, погибли от 4 до 13 человек, а ранения получили, видимо, около полусотни. Он, Первый Консул республики, не пострадал, его супруга Жозефина отделалась обмороком.

Это было страшное потрясение для его мира. Уверенный в своей безгрешности, он и подумать не мог, что кто-то может быть им недоволен. Только не им. Как и сейчас, он заперся в комнате и думал, прав ли он, правильно ли поступал… Но в тоже время он остался невредим, и это его убедило в том, что он прав. Тогда, именно тогда, 14 лет назад он окончательно уверился в своей исключительности и правоте.

В зал постучали. Бонапарт быстро спрятал ампулу назад в несессер.

– Мой император, Вам что-нибудь нужно? – Вошел Коленкур.

– Иди с миром, друг мой. Мой последний друг. Я уже не твой Еmpereur.

– Вы всегда останетесь им в моем сердце, мой Император. – генерал ушел…

– Ушел… Что ж… За Францию! – Он поднес пузырек к губам и остановился. – Нет! За французского императора Наполеона Бонапарта! – и выпил содержимое до дна.

Дыхание сразу схватило. Какой-то холод сковал конечности. Руки начали трястись. «Боже, как неприятно, – появилась мысль у Бонапарта, – не думал, что это так больно» Меж тем судороги усиливались. Отреченный император лег на кровать. Руки тряслись все больше и больше и ему становилось холодно. Хотелось спать, но паралич в конечностях отдавал адскими страданиями. «Юван, мерзавец, что за гадость мне подсунул этот подлец? Он хотел, чтобы я помучился? Подлый предатель, не важно, к чертям, все равно скоро умру… Боже… Как больно… Ааааа!»

На крик вбежал генерал Коленкур.

– Мой император, что с Вами?! Вы весь дрожите!

– Закрой дверь и не впускай никого! – сквозь зубы произнес Бонапарт.

– Но мой император!

– Закрой дверь, пес! Ааа… – страдания становились сильнее и сильнее. Адский холод добирался до сердца. В животе все крутило. Ноги дрожали так, что слетали сапоги. Ааа… – Озноб сковывал челюсти…

– Я приведу Ювана.

– За… Закрой дверь!

Коленкур ушел и вернулся через несколько минут. Лейб-медик французского императора Юван уже спал, и Коленкур разбудил его:

– С императором что-то не в порядке, ему плохо.

– Ха, – пошутил, впрочем, весьма неудачно и не к месту, Юван, – он же теперь не император.

– Он весь дрожит!

– О, нет… Только не это. – Врач начал что-то подозревать. Быстро оделся и с генералом Коленкуром побежал к Наполеону.

В это время Наполеон испытывал страшную боль: «Боже… за что? Как… как… тяжело… Нет, это не… не выносимо… Дерьмо, дерьмо, дерьмо!».

В это время в зал вошли Юван с Коленкуром. Как только Юван увидел пузырек на столе, он сразу все понял.

– Что Вы наделали? – вскричал Юван.

– Мерзавец, что ты… ааа… надела… л…? Что это? Дай мне яду!

– Никогда, я не буду повинен в Вашей смерти. Коленкур, позовите слуг, пусть принесут марганцовки, надо срочно промыть желудок Бонапарту.

– Никогда! – бешено взглянув, рявкнул бывший император всех французов. Сегодня я… вот дерьмо… сегодня я должен умереть!

Бонапарт не принимал лечения Ювана, и приказывал оставить его одного или дать еще опиума. Все это время он выкрикивал страшные ругательства в адрес всех, кого знал. Проклинал даже свою мать, родившую его на свет. «Боже… Как… трудно умирать! Ааа… Как легко было бы…. умереть…. умереть, – у императора начался приступ отдышки, который душил его около получаса – яд попал в легкие… на поле битвы!..А а… аах!… Почему не был убит… не был убит… я… в Арси-сюр-Об!»

Через несколько часов конвульсии ослабли. Наполеон хотел заснуть, но Юван не давал ему этого сделать. Сон при отравлении считался опасным. К рассвету судороги почти прекратились. Наполеон лежал на кровати обессиленный, в его голове снова и снова несколько тысяч раз повторялась только одна фраза: «Я не могу умереть…»

Революционер

В старое обветшалое здание Цюрихской публичной библиотеки вошел человек средних лет в сером пальто, засаленные обшлаги которого позволяли судить о непритязательном вкусе и небольшом достатке его обладателя, но в чистой сорочке и начищенными, но не до блеска, осенними туфлями. В его голубых глазах светился едва заметный огонек, придававший его взгляду какой-то особенный блеск, который неизменно замечали все, кто с ним сталкивался в жизни. Светлые кудрявые волосы вились из-под картуза европейского покрова. Он уверено прошел в гардероб, разделся и направился в галерею, обставленную со всей швейцарской точностью именно так, как должны выглядеть публичная библиотека. Посетитель направился к библиотечной стойке.

– Ah, Herr Iljin[1], – с воодушевление заметил библиотекарь-администратор, – Wir haben uns lange nicht mehr gesehen. Sie hatten wohl viel zu tun, nicht wahr? Ja, ich verstehe, ein beschäftigter Mensch hat keine freie Zeit… [2]Библиотекарь был типичный бюргер, швейцарец до мозга гостей, всегда обходительный, всегда любезный, но никогда ничем всерьез не интересовавшийся, как и все швейцарцы.

Посетитель не имел особого желания говорить, однако, ему необходимо было соблюсти все правила европейского приличия, поскольку постольку ему необходимо было жить здесь пока и работать.

– Ja, wissen Sie, ich habe für einige Zeit wegfahren müssen, wie Sie schon bemerkt haben, dienstlich… [3]– на прекрасном немецком ответил иностранец.

– Нoffentlich nicht nach Russland? [4]– как будто бы даже и испугался швейцарец, хотя ему, конечно, было абсолютно все равно, где был Herr Iljin, хоть на краю света.

– Nein, nein. Mit einer Reise nach Russland muss ich auf einige Zeit noch abwarten. Aber es gibt doch in dieser Welt andere schöne Orte, nicht wahr? Ich habe einige Zeit in München verbracht, dort betrieben meine Freunde ein wichtiges Geschäft, und ich musste einfach Ihnen helfen. Und dann fuhr ich nach Zürich, ich musste eine Bank besuchen. Finanzen spielen jetzt… Also, Sie verstehen wohl, welche Rolle jetzt die Finanzen spielen…. [5]– Русский собеседник взглянул на стеллаж, стоящий неподалеку, – M—m-m… ich sehe, Sie haben neue Periodika erhalten?[6]

– Die dort? Ah ja, die haben unsere russischen Freunden mitgebracht, Sie dürfen sie durchblättern.[7]

– Durchblättern… Durchblättern… – cначала как будто заинтересовался Herr Iljin, – Ja… Ah nein, danke, ich bin an Ihnen eigentlich aus anderem Anlass vorbeigekommen.[8]

– Was könnte ich für Sie tun? [9]– спросил наконец-то библиотекарь то, что он говорит по сотне раз в день, и всегда с улыбкой, и всегда безразлично.

– Ich brauche das Werk Jean Batist Sejs «Der Katechismus der politischen Ökonomie». Anscheinend ist so der Titel seines Werks, wenn ich mich nicht täusche, aber so was kommt sehr selten vor…. 1831.[10]

Библиотекарь-администратор пошел к шкафчику с карточками посетителей библиотеки. Он немного порылся там и вышел с несколько разочарованным лицом к русскому посетителю Цюрихской публичной библиотеки.

– Ich furchte, ich habe Ihre Lesekarte nicht, Herr Iljin. Haben Sie bestimmt keine Literatur auf dem Abonnement?[11]

– Wieso?… – как бы очнулся русский, он долгое время не спал и иногда впадал в небытие, как и все уставшие люди, – Ja, natürlich habe ich etwas, machen Sie sich bitte keine Sorgen, alles ist in Ordnung, ich kehre die Ihnen später zurück, bei mir liegen einige Bände von Engels, einige von ihnen habe ich sogar mit, aber ich benötige sie vorläufig. Würden Sie bitte die auf Herrn Uljanow, Wladimir Uljanow notieren. Ich bringe sie zurück, Sie wissen schon, ich gebe alles immer zurück.[12]

– Offen gestanden erlauben unsere Regeln so was kaum, aber unter Berücksichtigung Ihrer Pedanterie, können wir eine Ausnahme für Sie tun. Wir kämpfen doch für das Komfort unserer Kunden. Ihren Pass, bitte…[13]

– Ja, sicher, und rechtschönen Dank.,[14] – сказал Владимир, протягивая паспорт.

– Gut. Sie müssen einige Zeit warten, nehmen Sie bitte Platz.[15]

Владимир присел в мягкие кресла. Его очень клонило ко сну, но он вполне еще мог держаться некоторое время. Пока он ждал, он наблюдал за суетящимся швейцарцем, который был со всеми столь же любезен, как и с ним несколько минут назад.

– Herr Uljanow, haben Sie Sej bestellt? Hier, nehmen Sie. Den Weg in den Lesesaal kennen Sie schon…[16]

Ульянов (Ильин) взял книгу и отправился в читальный зал. Здесь он был уже далеко не первый раз и знал библиотеку как свои пять пальцев. Он присел за свободный столик, достал перо, чернильницу и тетрадку и принялся записывать, сопоставляя с принесенным им Рикардо.

«Так,…, – мыслил Владимир, читая Сэя – Производитель, который думал бы, что его потребители состоят не только из тех, которые сами производят, но и из многих других классов, которые материально сами ничего не производят, как, например, чиновники, врачи, юристы, духовенство и прочие, и вывел бы из этого то заключение, что есть еще и другие рынки, кроме тех, которые представляют лица, сами производящие что-нибудь, – производитель, рассуждающий таким образом, доказал бы только, что он судит по одной внешности и не умеет проникнуть в сущность дела. В самом деле, вот священник, который идет к торговцу, чтобы купить себе эпитрахиль или стихарь; ценность, которую он несет в лавку, это сумма денег. Откуда он взял ее? От сборщика податей, который получил ее от плательщика их. Откуда же взял ее плательщик налога? Она произведена им самим. Cамим ли? Эта самая ценность, произведенная плательщиком налога и примененная на деньги, а потом переданная священнику, и дала ему возможность сделать свою покупку. Священник стал на место производителя, а производитель мог бы и сам на ценность своего продукта купить если не эпитрахиль или стихарь, то какой-нибудь другой, более полезный для себя продукт. Что же на этот счет полагает Рикардо, ну-тка, взглянем,… ага, вот-вот, именно это и нужно, но почему тогда Маркс полагает об изменении природы продукта для нетрудовых классов? Необходимо принять его мысли, как верные, да-да, как верные, и с их точки зрения критиковать все остальное, хотя в данном случае критиковать не приходится.… Продукт, продукт… На практике еще не было никогда такого примера, чтобы какая-нибудь нация была совершенно лишена продуктов, которые она могла бы производить и потреблять. Но мы можем мысленно распространить последовательно на все продукты то, что наблюдали над некоторыми из них. За известными пределами трудности, которые сопровождают каждое производство и обыкновенно преодолеваются производителями, возрастают в такой быстро увеличивающейся пропорции, что превосходят удовлетворение, доставляемое пользованием таким продуктом. И тогда можно произвести какую-нибудь полезную вещь, но ее полезность не будет стоить того, во что она обошлась, и не будет удовлетворять существенному условию всякого продукта – чтобы ценность его по крайней мере равнялась издержкам его производства. Если труд 30 дней может прокормить работавших только в течение 20 дней, то невозможно продолжать такое производство: оно не побуждало бы к деятельности новых лиц, которые вследствие этого не увеличивали бы спроса на новую одежду, на новые жилища и т. д. Так, так, вот это стоит отметить, хотя, вроде, у Курно похожая мысль была, нет, там не так, там об обеспечении аппарата, Курно – дурак, капиталист, у него не так, у него про полезность как про благо… благо,… Производство зависит от полезности как А от В в пропорции и измении, в зависимости от показателя Q – рабочей силы, Q, вот это странно всего лишь Q – рабочая сила, какой-то коэффициент в формуле благ, да, так ведь и есть… Так и есть»

Вдруг его мысли прервались… «Ну вот зачем ты сейчас Курно дураком назвал?» – перед ним стоял молодой человек, собирающийся присаживаться с другой стороны стола. Он был одет в русскую арестантскую шинель, на вид ему было лет двадцать, глаза его, однако, выражали вселенскую мудрость. Владимир Ульянов никогда не видел таких глаз.

– Entschuldigung…, то есть, Вы по-русски говорите,.. Извините, мы, разве, знакомы? – непонимающе смотрел Владимир на незнакомца.

– Не узнаешь, что ли? А леталки в деревне не помнишь? Я ведь еще приезжал к Вам, ух как мы играли… Леталки-то, леталки… Не помнишь, что ль?

– Но…, но, – на лице Владимира появился ужас, – это-то-го никак не может быть-ть. Я помню, я все помню, восемнадцать лет уже как, как же так?

– Ну вот так… – как-то даже смущенно ответил арестант.

– Саша? – очень недоверчиво посмотрел прямо в глаза брату Ульянов.

– Ну, признал наконец, я уж думал, уходить придется, не признает уж, думаю. – Он улыбнулся, – а нет-таки, признал, брат, признал. Могу даже крикнуть. – И он громко закричал: «Меня брат признал, ура!!!»., – Да, давненько не кричал так, еще со студенчества.

– Постой, но, как же так? Как? Ты же…, м,… тебя же,… еще, тогда,… восемнадцать лет назад… тебя и еще троих,… я помню, тебя…

– Ну так и скажи, повесили. Что ты все не решаешься никак, Володя?

Теперь у Владимира появилось время лучше разглядеть брата. Он сидел перед ним как и тогда, он сам не видел, но ему рассказывали. Их завели на плац, они взошли на виселицу, отказавшись от священника, им надели на голову черные мешки, надели петли, и открыли яму. Все было очень просто, и Владимир сотни раз представлял это все. Именно таким он представлял брата, таким он и сидел здесь рядом с ним. В арестантской шинели, небритый, но при этом он не оставлял впечатления небрежного человека, волосы были аккуратно заглажены, лицо даже как будто вымыто было. Но это был его брат, брат, повешенный в мае 87—ого, вот что было самое странное.

– Как же так? – спросил Владимир брата, – Ты что, видишься мне?

– Тут есть три варианта, Володя, выбирать тебе. Вариант номер один: я пришел к тебе после смерти, чтобы сказать что-то важное, за какой-то целью, о которой известно мне и еще Богу, в которого, если ты выберешь этот вариант, тебе непременно придется поверить. Ты ведь не объяснишь привидение с помощью диалектического материализма, ведь так? Или объяснишь? Да, нет, с помощью философии тебе тут далеко не уехать. Вариант второй, самый простой, на мой взгляд, но тут бы я тебе бритвой Оккама пользоваться не советовал, можешь порезаться, так вот, сам вариант: ты сошел с ума. Видишь как просто, один заучившийся до сумасшествия русский революционер говорит в Цюрихской публичной библиотеке сам с собою. И наконец, третий вариант, несколько похожий на второй: за последнюю неделю ты спал в общей сложности не более двух ночей и у тебя легкое помутнение нервов, вызванное бессонницей и постоянным чтением экономической литературы. Ты ведь любишь думать, вот и решай, почему я здесь.

– Какое-то безумие, какое-то… Что со мной? – Владимир в самом деле решил, что он сошел с ума, он быстро пытался сообразить и проанализировать ситуацию, но где-то самым краешком своего разума он понимал, что анализу и соображению эта ситуация не поддается. Перед ним сидел его брат. Мертвый.

– Ну вот почему я так и думал, что ты сначала все-таки решишь, что свихнулся? – Несильно ты изменился.

– Так, постой, но если я понимаю, что я сошел с ума, значит, я не сошел с ума, правильно?

– Хорошо, – улыбнулся брат, – и что из этого значит?

– Я не знаю. – Твердо и уверенно ответил Владимир.

– И что же делать будешь?

– Знаешь, брат, если ты жив был и сейчас жив, то я тебе не прощу. Мама из-за тебя чуть не убилась тогда.

– Я знаю, Володя, но, к сожалению, меня казнили. – Грусть отразилась на его молодом и странном лице.

– Так почему же я тебя вижу?

– Решать тебе, брат.

Они помолчали.

Тут Владимир заметил, что в библиотеке, в читальном зале кроме него и брата никого не было.

– Брат, Саша, а где все?

– А ты успокоился и готов к диалогу?

– Я думаю, что я еще не все понимаю, но что я точно могу, так это говорить с тобой. Так что давай поговорим. Скажи, ты знаешь, где все?

– Нет, Володя, не знаю. – Признался Александр Ульянов.

– Отлично. – Прыснул Володя. И тут же улыбнулся.

– Ты чего это? Что смешного?

– Я, я никогда бы, нет…, никогда не мог подумать, что сойду, знаешь, с ума сойду.

– Знаешь, Владимир, по-моему это не так уж смешно. – серьезно и тихо сказал Саша.

– Да, что ты, посмейся, ты чего такой угрюмый. Пришел и угрюмый сидишь тут, мертвый ведь, мертвый? Вам веселиться можно? Можно? Меня с ума свел… Кстати, сколько у нас с тобой времени?

– Ну, я могу сказать ответ, но тебе он не понравится.

– Сколько, мне уже все равно.

– У меня бесконечность, а у тебя, извини, не знаю, от тебя зависит.

– Да, – он опять рассмеялся, – Ха, если ты игра моего воображения или воспаленного сознания, а скорее всего так и есть, то что-то у моего воображения не очень хорошо с юмором и фантазией. Ничего-то и сказать не может.

– Володь, а если нет?

– А если да? Ты докажи, что я не сошел с ума, тогда тебе поверю.

– А ты докажи, что сошел.

– А чего тут доказывать, я вижу своего покойного брата и говорю с ним.

– Ты материалист. Как это скверно, у нас в семье одни материалисты. – Быстро и на выдохе парировал Александр.

– Мы о чем говорить будем? – через некоторое время спросил Владимир.

– Расскажи о себе, что есть твоя цель?

– Зачем мне тебе рассказывать? Поскольку из любого варианта, которыми ты объясняешь свое присутствие здесь, следует, что ты знаешь обо мне все. Так что обо мне нечего и говорить.

– Логично и правильно. Но о тебе как раз и есть, что говорить.

– Ну есть у меня задумка одна…

– Да знаю я твою задумку,…

– Мало того что ты все знаешь обо мне, ты еще меня и перебиваешь.

– А ты еще «задумка», это целое «задумище», эх ты, да если бы ты, хоть где, написал, что у тебя есть «задумка», разве б за тобой люди пошли? Скажи, что не задумка. Скажи, зачем все?

– Брат, я пытаюсь сделать то, что ты не смог. Исправить твои ошибки, сделать твою работу, отомстить за тебя!

– И это я слышу от материалиста, от социалиста, от революционера. Да как же отомстить за меня, если»… Суровый для себя, он должен быть суровым и для других. Все нежные, изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены в нем единою холодною страстью революционного дела…». Узнаешь? – вскричал неожиданно Александр, тут он неожиданно начал говорить голосом металлическим, медленным, четким, проникающим в сердце – узнаешь свою библию, написанную убийцей?! Да как же человек может лишиться родства и дружбы, как заменить может это все бездарным механическим словом «товарищ», до глубины души всякой отзывающей металлом?! Как отказаться от любви и благодарности, если на свете ничего нет лучше, чем любовь и благодарность?! Да что это за страсть такая холодная революционного дела, страсть всепоглощающая, душащая в человеке все святое, все ради чего он создан, ради чего рожден был на этой земле? Для чего, Володя, для чего надо падать, а потом вставать и убивать, убивать, убивать, для чего надо забыть себя, чтобы отдать свой разум и тело на дело революционной борьбы, смысл которой не понимает и тысячная, миллионная часть человечества, а душу, душу отдать на растерзание самому себе, забыть о душе, стать машиной? И ты, революционер, ты можешь мне объяснить для чего? Нет! И это ответ, который также очевиден, как и то, что революция – самое грязное из дел, как и политика, придуманная для освобожденного от всех условностей убийства, которое есть просто бледный всадник, стремглав скачущий на мертвом коне, разрушающем на своем пути, все созданное человеком за жизнь его. Пусть все плохое, но и все хорошее. Да для чего, в конце концов, люди отдают себя на растерзание делу, которое в основе своей имеет разрушение?! Ради идеи, свободы, счастья? Может быть, равенства?! Да нет это всего, и ты сам это знаешь, Володя, так же очевидно, как знаешь и то, дело, которому ты служишь – дело зверское, огненное, убивающее. Надо научиться прощать, Володя. Что, если ты не прав?! – Пока Александр это говорил, его глаза горели, действительно горели огнем, он несколько раз вставал и садился, он нервничал, но все это было настолько странно и необычно, что Владимир слушал его очень внимательно и не обращал внимания на его жесты, до него доносилось содержание слов брата.

– Я прав. – спокойно и тихо ответил Владимир. – Ты ведь тоже был одним из революционеров, народником. Почему ты сейчас так говоришь?

– Знаешь, я видел его там. – Как-то тоже спокойно ответил брат.

– Кого «его» и где «там»?

– Я видел его, на чью жизнь я, покушался, царя я видел, Императора Российскаго, мы говорили с ним, много говорили о смысле бытия, бытия моего, твоего и общего с открытием, невозможность которого понять также очевидна, как и отсутствия смысла в моих действиях тогда, 1 марта, 18 лет назад, когда я, студент, революционер, стремящийся показать миру правду, доказав ее ложью страшной, как… как это было отвратительно. Нельзя понять того, что скрывается за ложью. Ложь не скрывает правду, она уничтожает ее полностью, полностью ведет смысл к погибели. Он, Александр III, он простил меня и товарищей, он лишил себя возможности держать зло на меня, при том, что я и товарищи почти убили его, из-за нас он умер. Такова его воля была, а мы боролись с нею… А он простил.

– Какая же польза от этого прощения, если он простил тебя «там», а не тут? – спросил Владимир брата.

– А ты почем знаешь, какой мир главнее, тот или этот? Ты примитивен и похож на ребенка, не знающего, что за домом, но полагающего, что все действия его в доме наиважнейши и играют первостепенную роль в мироздании.

– Ты странно говоришь, раньше ты не так говорил. – Как-то задумчиво парировал Владимир.

– Раньше я не знал, что есть жизнь…

– Так что? Что есть жизнь? – в глазах живого человека заиграл огонь. Он спрашивал у казненного, что есть жизнь.

– Я не имею права тебе говорить, но ты узнаешь, ты узнаешь, что есть жизнь еще до смерти, учти, очень малой доли людей становится известно это до смерти. Ты таков.

– Что говорили Вы с Александром Романовым обо мне? – спросил Ульянов

– Это неважно для тебя сейчас. Ты узнаешь, потом, просто будь терпелив, но есть то, что я должен тебе сказать.

– Я слушаю, – сказал Владимир. И он действительно слушал своего мертвого брата.

– Борьба, которую ты только начал, которую тебе еще предстоит вести очень долго, в случае если ты выберешь путь борьбы, будет самым великим делом в твоей жизни. У тебя сейчас есть два пути. Путь отказа от борьбы и путь ее продолжения. От этого зависит так много, что мне даже страшно говорить об этом. Этот выбор ты должен сделать и мир, весь мир, за освобождение которого ты борешься, будет помнить тебя веками, но не это главное, и ты это знаешь, ты не тщеславен, в отличие от нас. Твой выбор будет зиждиться на анализе ситуации, в которую ты, брат, попал и которую ты не можешь понять, как не могут ее понять никто из людей. Ты возразишь мне, что веришь, а я же скажу тебе, что нельзя верить в материализм, поскольку это всего лишь оболочка, не покрывающая и сотой части мира, но закрывающей лишь ее видимую часть, а оттого кажущейся столь логичной, и ты должен это понять сейчас, как не упрямься, ты должен и в этом твоя задача и цель, которую я должен до тебя донести. Если ты борьбу продолжишь, то ты добьешься своей цели,..

– Есть! – воскликнул Владимир.

– Не перебивай меня, брат, ты добьешься своей цели, или ее внешней стороны, ты сделаешь, то, что страшнее войны, а точнее берет свое начало и завершается в войне. Я не буду говорить, что будет потом, но да, революция уничтожит все порядки, против которых ты будешь бороться, ты построишь новое государство, но всех целей ты не добьешься и никто не добьется в жизни, ибо они недостижимы, и это ты также должен понять, как и то, что за тобой придет он… Тот, который разрушит идею, самое важное и единственное, что есть у тебя, кроме желания разрушить предыдущее, полагающее основы. Он, он разрушит все, что построил ты и создаст новое царство тьмы, тьмы, которая будет жить независимо от тебя, этот Цезарь будет жесток и зол на мир, в котором ему не нашлось места, но он, слабое по сути своей создание, окунет мир во тьму, пронзающим страхом задевающую каждое сердце человеческое. Он сделает мир своим! И это, это после стольких трудов, которые ты и товарищи, – это слово Александр произнес с ненавистью, – вложили в дело свое, после крови наступит новая кровь, отдающая резонансом по всему свету! Ты, брат, ты не освободишь мир и народы! Чтобы ты не делал, человеческая природа, нелогичнейшая по сути своей, возьмет верх и все, ради чего ты боролся, обернется мраком. Он подчинит себе мир, но и он уйдет, и твое государство, созданное на крови просуществует одну лишь жизнь человека, не более,.. все остальное не зависит от тебя, ты должен лишь сделать выбор! Продолжишь ли ты борьбу, которую начал? – Александр говорил удивительно медленно, внушительно четко и отрешенно.

– Если нет?

– А если нет, то порядки разрушатся все равно, ты ведь этого хочешь? Ненавидимая тобой монархия будет свергнута в любом случае, но царство равенства построено не будет, ведь человек… человек, он, понимаешь, такое существо, которое не может бороться за равенство не имея своей мысли. Таких, как ты – единицы. Ты знаешь это, но веришь, что люди, идущие за тобой изменятся, ты к чему их ведешь?! Знаешь ли ты это? Сделанный тобой выбор будет настолько важен, что это будет оказывать свое влияние на миллиарды людей после тебя, но ты целей не добьешься, Володя, приняв борьбу, ты не будешь счастлив уже никогда… Ты понял меня?

– Да. – сухо и коротко ответил Владимир.

– Отлично. Тебя удивляет наш разговор?

– Нет, уже нет. – Владимир стал чрезвычайно серьезен.

– Значит ты уже понимаешь.

– Понимаю что?

– Мы связаны, мы очень похожи с тобой. – Александр говорил четко.

– Нет, и никогда. Я не делаю ошибок.

– Там я многое понял и изменился. Сейчас это уже не имеет значения, важно другое: все, что произошло и происходит, не является случайностью. Когда-то я умирал, как будто я мог наблюдать свою смерть со стороны, но там я изменился. Я, так же как и ты сейчас, был уверен, что это невозможно, что «там» не существует, но, тем не менее, это произошло. Я не умер. Никто не умирает здесь. Я пришел к тебе, – каждое его слово чеканилось маршевым стуком, – и сейчас я здесь не так просто. Володя, ты виновен в том, что я после смерти столько понял, и я должен был умереть, чтобы понять, понять все и прийти к тебе. Свободен ли я?

– Поздравляю, – сказал Володя, при этом, в его словах не было ни радости, ни усмешки, ни эмоции, он говорил, как брат.

– Поздравляешь?!. – Александр замолчал и сделал паузу, – Тебе хорошо известно, как обманчиво внешнее благополучие и внешность вообще, поэтому я скажу тебе, почему я здесь. Я здесь, не потому что свободен, а потому что ты связан условностями, которые ты же и придумал. Не замечать и не видеть, мы никто не видим этого, пока не придется… – Опять пауза. – Я здесь из-за тебя! Я должен тебе все сказать, что будет побуждать или усмирять тебя. Что будет вести к действию или бездействию, что должно влечь или отвлекать. Что должно определять цели. Цели, связавшие нас. Меня привел сюда ты, Володя, и ты должен осознать и понять это! Я должен… Ты сам решишь, когда все кончится. Только тебе решать, избежать ли этого…

– Я сам сделаю верный выбор.

– Я знаю это, я верю в это. Важно, какой выбор ты сделаешь. Ты чувствуешь ответственность, Володя? От этого решения зависит все. Это решение принять сложнее, чем ответить на бездарный по сути своей вопрос, в чем смысл этой жизни.

– Ты прав. Я сделаю выбор. Ты знаешь, какой. – Володя был серьезен, его глаза выражали чрезвычайную сосредоточенность.

Александр изменился в лице, он не ожидал такого, он верил.

– Почему, Володя? Что ты делаешь?! Зачем именно так ты все решаешь? Зачем? Неужели есть какая-то идея, или тебе просто страшно проиграть?! Так в чем же идея? Это свобода?! Правда? Может, счастье?! Или ты борешься за равенство? Иллюзии, Володя, все неправда, тлен! Попытки лишь! Все это, столь же искусственно! Володя! Ты не можешь победить. Есть ли смысл в борьбе?! Почему, Володя, брат, почему?

– Я…. – Твердо, но тихо ответил брат.

– Что?!

– Я выбрал так. – Володя сказал почти шепотом.

– Это мир, где нет правды, нет правды! – Вскричал Александр.

– Ты прав, Александр. Но у меня есть выбор и я его сделал.

– Будь по-твоему… – Александр сказал это удивительно смиренно и тихо.

Он повернулся и неслышно ушел. Владимир как будто не заметил, как он удалялся…

– Herr Iljin, Herr Iljin, entschuldigen Sie mich bitte, ich bin gezwungen, Sie zu wecken. Ist mit Ihnen alles in Ordnung?[17]

– Что?… Что? Как… а, Ja, ja, in Ordnung. Alles ist in Ordnung.[18]

– Wir werden geschlossen, ich sehe, wie müde Sie sind, aber es ist schon Zeit…[19]

– Ja, sicher. Ich muss weg, ich muss, ich muss ein bisschen bummeln.[20]

Владимир встал, быстро взял вещи в гардеробе и ушел навстречу Цюрихскому закату.

Горизонты

Будущее – туманный горизонт

Святополк Мирский

– На 17—й… Под упреждением полсекунды… Пли! – прозвучал суровой голос, выработанный у артиллериста за годы службы, и снаряд с приданной огневой мощью пролетел в направление вражеских диспозиций.

– Бух! – разнес он какую-то сельскохозяйственную постройку…

– Заряд на 24—ую… без упреждения… дробью… Пли! – произнес тот же голос, и смертельный дождь понесся сеять смерть.

– Бу-Бух! – где-то совсем рядом взорвалась австрийская граната.

Легким, но так не выносимым аккомпанементом вступили музыканты с винтовками – второй взвод вступил в огневую схватку в метрах 800 отсюда.

– Фью.. Фью.. – уже совсем над ухом Зеркалова проносились пули.

– Это еще хорошо у них чего-то пулеметы молчат. Видать перебросили, мы не то для них… – заметил ассистент и почему-то усмехнулся.

– Зажим! – приказал Зеркалов, игнорируя последнюю реплику ассистента. Ассистент Котоев достал из зеленой сумки с красным крестом зажим и вложил в протянутую руку врача.

– Убирай кровь, пока я буду зашивать. У офицера венозный катарсис. Работать надо быстро, если хотим, чтобы он не умер. Возможен сепсис, кликни сестру, прикажи камфорный аякс…

– Это.., Вадим Михалыч, мож до обоза? Тут перестрелка, а мы тут с вами катарсис лечить будем…

– Выполнять, Котоев.

– Есть, – с неохотой ответил ассистент и, позвав сестру, принялся убирать кровь.

Пока шла эта незамысловатая операция бойцы второго взвода, теснимые силами противника, отступали, все ближе приближая силы врага к сестре, Котоеву и Зеркалову. Кавалерийская атака с фланга, предпринятая Ротмистром Есауловым провалилась, захлебнувшись во встречной контратаке немецкой пехоты, во много раз превышающей численность русской кавалерии. Еще держался правый фланг, обеспеченный поддержкой артиллерии, почти всей переведенной в режим ближнего боя. Это не давало вражеским войскам прорвать полосу первой заставы и ворваться к штабу, который уже давно был эвакуирован, но об этом знало только высшее командование участка и несколько фельдфебелей по особым поручениям…

Зеленоватое небо Галиции, кое-где затянутое свинцовыми тучами начало смеркаться, но не только солдаты обоих армий не замечали этого, но на это не обратила внимание и сама природа. Редко залетавшая в эти места в последнее время птица как ошалевшая металась между снарядами, пытаясь выжить и проклиная все и вся, а главное саму себя, за то, что очутилась здесь. Деревенские дома стояли совершенно пустынны, но не потому, что заброшены (местные жители ушли отсюда еще за месяц и переселились в тыл, тем же, кому некуда было идти, оставались здесь до последнего, пока не услышали выстрелы, а потом и вовсе сгинули неизвестно куда, таких, впрочем, было меньшинство), но потому, что даже расквартированные здесь военные были на поле боя и либо сражались, либо ждали приказа к бою, либо уже больше никогда в бой не вступят. Сформированные Оппелем медобозы изредка увозили раненных в тыл, и еще реже возвращались. Госпиталь стоял в 35 километрах к востоку, за окопами, и основная забота полковых врачей была обеспечить раненным возможность выжить, пока их будут перевозить до госпиталя. Обеспечивать медицинскую помощь тем, кто до госпиталя не дотянет, было категорически запрещено. К счастью для солдат четко не оговаривалось, кого считать «безнадежным» и это оставалось на совести врачей, которые помогали всем, кому было возможно. Для критических случаев существовали сестры милосердия, подготавливавшие солдат к последнему пути.

– 17 взвод, огонь! – прозвучал где-то в километре сдавленный голос пехотного командира; на всей полосе первого отчуждения оставалась с натяжкой взвода четыре, многие из которых уже отступали. 17—й, под предводительством штабс-капитана Рохлина шел на подмогу левофланговой кавалерии, полностью уже потерявшейся в австрийских штыках.

– За царя! За Родину! За Веру! – кричали солдаты, спеша в бой по приказу Рохлина. Первый ряд сразу был срезан шальными пулями.

Зеркалов с Котоевым и сестрой милосердия заканчивали операцию, так неожиданно предпринятую полковым врачом.

– Забирай, готов к транспортировке!

Солдаты с носилками подбежали к раненому офицеру и погрузили его на матерчатые, наспех сделанные носилки, и повезли как можно дальше от линии фронта, стараясь избегать рвавшихся в нескольких метрах от них снарядов… Арьергард отступал.

…

Лето 1906 года выдалось на удивление суетливым. Еще бы, в семье Зеркаловых, потомственных дворян, царило смятение. Наследник рода, Вадим Зеркалов только что с отличием закончил реальную гимнасию и готовился к поступлению в университет. Еще давно было предопределено, что молодой человек пойдет по врачебной части, но, экая оказия, в стране два учебных заведения готовили профессиональных врачей. То есть, их, конечно, было не два, был Дерптский университет, была Харьковская Академия, но только в двух местах студент мог получить лучшее медицинское образование: В Императорской медико-хирургической академии и в Московском университете. Разница между ними была принципиальная: от выбора зависела карьера студента. Пойдя в Медико-хирургическую академию, он мог претендовать на великолепное хирургическое образование и не беспокоиться за свою будущую жизнь. С большей вероятностью он будет врачом в достославной непобедимой и благородной русской армии. Если же молодой человек выберет Ломоносовское гнездо, то карьера земского, а то и губернского врача ему обеспечена. Более того, может статься, что студент останется в Москве, будет замечен, а там и до лейб-медика недалеко, и, несмотря на то, что в Петербурге находилась Военно-медицинская академия, лейб-медиков оттуда не брали, все русские лейб-медики пошли из Москвы, о чем не без гордости сообщала табличка на дверях медицинского факультета Московского университета.

Вот в примерно такого рода рассуждениях проводил молодой Вадим Зеркалов свой путь домой, где его ожидали родители. Но все его мысли разом отпали, когда он увидел отеческий дом, где провел свое детство до отправки в Москву. Целый год он не был дома и возвращался уже закончившим с отличием гимназистом первого класса Московскую гимназию Гирье. На крыльце уже стоял старый Гаврилыч, готовый вновь прислуживать молодому барину. Родители Вадима, Катерина Осиповна и Михаил Алексеевич, уже ждали дорогого гостя к столу. Следует сказать, что в доме его ждала еще и сестра, Мария Михайловна, девушка 16 лет, которая с нетерпением ждала рассказов брата про Москву и, как выражался Михаил Алексеевич, ее «нехорошие излишества». В общем, гость Вадька был желанный, и из Москвы в Курскую губернию добирался 3 дня, несмотря на хорошую погоду и приятную дорогу. Что же задержало Вадима Михайловича на пути остается загадкой, но, как бы то ни было, он приехал, и уже, облобызавшись с домашними, садился к столу.

– Вадька, какой же ты стал большой! – заметила Катерина Осиповна, статная женщина, лет сорока отроду, с благородным воспитанием и вообще со всеми атрибутами петербургской «институтки», много лет прожившей в провинции. Одна из тех барышень, которых теперь совсем нет у нас, которые потеряв столичный «блеск», никогда не потеряют столичную гордость. – Теперь, что сказать, врачом будешь?

– Да маменька, видимо врачом, как и собирались. Давно известно было, что врачом. Так что, следует заметить, я ненадолго. Так, повидаться, по-родственному и опять на экзамены. Необходимо продолжать обучение, ибо, как сказано, «Ученье – свет, а…

–… неученье – тьма», – продолжил отец. – Врачом, это ты сын хорошо придумал. Говорил я вам, что врачом будет? Говорил? Еще когда маленький был, травинки тут всякие собирал, кошек лечил, ясно было, что медицинской части пойдет. Только вот куда теперь стопы свои ученые направишь, Вадим? – как бы невзначай задал Михаил Алексеевич свой вопрос. Надо сказать, что вопрос, куда их сын пойдет учиться, волновал чету Зеркаловых не меньше самого сына. И хотя много споров вышло у них меж собой, а также и с соседями, но все-таки они как есть постановили попытать его отправить в Москву, непременно в Москву. Поскольку видеть своего сына военным Михаил Алексеевич, сам отставной полковник, не желал. Но, безусловно, последнее слово оставалось за самим Вадимом.

– Это вопрос непростой, еще подумать надо, – сконфузившись, проговорил дорогой гость. – Но что это мы все об учебе, да об учебе, будет еще время подумать, до экзаменов еще много чего решить надо. Вы расскажите, как у вас тут все? Много, чего за год изменилось? Может, чего нового для меня? – с улыбкой закончил он, надеясь, что ему удалось-таки перевести тему разговора.

– Вадька, а расскажи про Москву что-нибудь, – робко попросила его сестра.

– Про Москву? А можно и про Москву, – задорно заметил Вадим. – Ну так слушайте, в Москве сейчас появилась новое развлечение – Синематограф. Дело происходит вот как… – вот примерно в таком роде Вадим потянул свой рассказ про московское бытье, а семья слушала его, ловя каждое слово.

…

Арьергард отступал. Австрийские войска теснили отступавших русских пехотинцев. Отступлением командовал Рохлин. По всем направлениям было приказано оставлять раненных на милость завоевателей. Все медицинские обозы были перегруппированы для сохранения легкой техники. Все, что увезти нельзя было, уничтожалось по приказу командования, несмотря на удивление со стороны солдат и офицеров. Вечерело.

– Вадим Михалыч, отступаем? Так и оставим раненых? – спрашивал Котоев у идущего рядом Зеркалова.

– Пока да, если кто будет звать врача, сообщи мне. Всех не спасем, но некоторые, способные передвигаться самостоятельно, которым нужна лишь легкая помощь, будут ждать оказанной помощи, и я сделаю все возможное и от нас зависящее.

– Ну тогда, посмотрите вон там, слева, офицер артиллерист ползет, похоже лишь легкая воздушная контузия, – указал Котоев на офицера, действительно, ползшего и, видимо, не понимавшего некоторое время что происходит. – Предлагаю оказать помощь.

– Молодец, Котоев, доведи до обоза и прикажи доставить в госпиталь штаба. Скажешь, что я приказал, перечить не станут и предоставят транспорт. Дай Бог, госпиталь уже эвакуирован и обстрелу не подвергался.

Котоев взял офицера под руки и громко крича, сообщил ему, что он сейчас препроводится в госпиталь, а потом будет отослан домой по ранению. Офицер что-то пытался возразить, но первый шок еще не прошел и опершись на врачебного ассистента, они вдвоем пошли к обозу…

Артиллерия врага не смолкала. Эта «техническая» война уже всем надоела. В отличие от войн предыдущего века, да даже и Японской, здесь людей не считали. До солдат уже доносились слухи о Вердене и Ипре. Пока до России этот ужас не дошел. Но то ли еще будет. Эта война стала по-настоящему мировой. Мировая война – это, прежде всего, война. И именно таковой стала эта бойня для миллионов, вступивших в бой.

Зеркалов шагал позади обозов, стараясь помогать каждому, кого увидит и кому мог помочь. Он довольно долго уже не спал и не ел, и устал порядком. Но его цель была поставлена четко: дойти до госпиталя, а там и спрятаться за окопами, которые австрийцы сегодня точно штурмовать не станут. Он уже был дважды георгиевский кавалер, и у сослуживцев оставалось впечатление, что он просто не знает, что такое страх. Бывало, еще в самом начале войны он вместе с солдатами шел в первых рядах, когда война не приняла этот странный окопный характер, и тащил раненных на себе назад. Однажды он спас какого-то полковника и был за это пожалован отпуском домой, но домой не поехал. У него в полковой хирургической лежал больной, которому он пообещал, что тот выздоровеет, и свое обещание сдержал. Потом перебросили на юг, и тут началась его теперешняя врачебная практика. Раз за разом он ходил на крупные операции на поле и раз за разом возвращался. Иногда на него было страшно смотреть, после некоторых таких «операций» он приходил весь в крови, сам зачастую раненный, но никогда еще серьезно. Возможно, это вселяло в него уверенность, что так и дальше будет, что ни пули, ни гранаты на этой войне никогда не убьют его, и может даже, не свалят с ног. Хирург он был талантливый, и если раненный был направлен к нему, то этот раненный был чудом попавший в хирургическую «безнадежный», который вероятно, ни у кого бы во всей Галиции не выжил, но у Зеркалова он выживал.

Эта операция ничем не отличалась от остальных, но уж что-то больно она затянулась. Австрийцы долго не могли выбить русских с Мавошенской высоты, а когда выбили, то направили на них такую военную мощь, что, кажется, такое долгое отступление было чудом со стороны русской армии. До окопов оставалось меньше километра, когда вдруг что-то прожужжало у уха Зеркалова и взорвалось совсем рядом. Ноги подкосились и все тело перестало слушаться голову. Через мгновение стало очень больно, больно до шока, до слез. Зеркалов всеми силами старался не потерять сознание и из последних сил крикнул: «Врача! Осколочное ранен..» далее он ничего не смог сделать и отключился. И тьма накрыла горизонт.

…

– Ну куда, решил, Вадим? – уже серьезно спросил у сына Михаил Алексеевич на третий день его пребывания в имении.

– В Петербург, папенька, я поступать буду и учиться в Военной Академии. – твердо сказал Вадим, ожидая любые возражения со стороны отца.

– Неужто в Петербург? Так лямку тянуть охота? Это ты, брат, глупости затеял. В Москву поедешь, на медика выучишься и там в Москве и останешься, а нет, так я тебя самым главным врачом у нас устрою. Губернатор лечиться будет, состояние сколотишь, и я спокоен буду.

– Нет, папенька, я твердо решил, в Петербург. Еще вчера сомневался, а сегодня сон увидел, как наяву, будто бы, война идет, а я нужен солдатам, и, знаешь, бегаю, снаряды рвутся, а я помогаю страждущим. И так меня это задело, что решил, в военную академию пойду, образование там недурное, еще вопрос, где лучше-то, и потом врачом в армии буду. И ты, как не отговаривай, решения своего не переменю. – Закончил Вадим с придыханием. Видно было, что сам он очень нервничал, говорить, меж тем, старался спокойно и размеренно, не сбиваясь.

– Да ты в своем ли уме? В армию он пойдет! Неблагодарный! А коли война? Коли опять с японцами воевать придется?! Или не знаешь, как сейчас наша армия воюет? Чтоб тебя на мясо пустили? Не позволю и точка!

– Папенька, при всем моем уважении к Вам, я решил и буду врачом полковым, будь то война или мир. Кто помогать будет раненным, если война? Кто вены шить будет? Сами говорили, армия сейчас какова, так вот и исправлять надо, один человек еще знаете, что сделать может! Один в поле – воин. Я не идеалист, и только я знаю, что могу. И винтовку держать могу, и корпий наложить смогу.

– Строем шагать?!

– И строем шагать тоже. Не горячитесь, папенька. Я решил. А японской воны не будет боле,… как бы пострашнее чего не было. – совсем тихо закончил Вадим.

– Воля твоя, сын. В Москве ты будешь человеком большим, ты таких дел сможешь устроить, премию получать будешь сотнями, полный пенсион, врач столичный! А так в чине унтерском отправят в Сибирские губернии, и будешь солдат от плоскостопия лечить.

– Очень боюсь, что не буду.

– Как знаешь, Вадим, как знаешь… Только жесткий ты человек какой-то. Ты решений своих не меняешь и как сказал, так и сделаешь. – заметил, погодя, Михаил Алексеевич.

– Что ж,… может, что и жесткий. Только знаете что? Я, пожалуй, последний из жестких-то людей и есть.

– Как так? – удивился отец.

– Да не будет дальше жестких людей, а… а мягкие люди будут. И раньше жестких почти не было, а теперь вообще, все люди сплошь мягкие будут. Дальше не будет людей жестких.

– Странно. Всегда люди были жесткие и будут. И немало их. – Возражение Михаила Алексеевича было понятным – он не вполне понимал про жестоких и мягких людей, что говорит его сын, а потому пытался узнать поподробнее что же у него на уме.

– Нет. Не было их много, а дальше вообще не будет. Я последний жесткий человек, может быть, на всем белом свете. – Твердо сказал Вадим.

– Да какие это люди такие? Жесткие, мягкие, в чем разница-то?

– Ну это как будто внутри жесткие. У которых жесткость в крови. Может это как-то физиологически связано? Я не знаю, но жестким и на свете жить жестко. Они многого редко добиваются, однако оставляют хорошее впечатление, и все как бы их любят, но никогда не принимают близко, как иных. Если же чего жесткий человек поставил достичь, он непременно все будет делать для того, чтобы цели своей добиться и переубедить его очень сложно, практически невозможно, все зависит от цели, которую он решит поставить себе. Многим он пожертвует, чтобы только прийти к ней. Один жесткий человек почти сто лет назад до Москвы дошел, не считаясь ни с тысячами убитых и раненных, ни с советами ближайших ему людей. Он компромиссов с совестью своей не делал – вот еще одна характерная черта всех жестких. Потому и жить им нелегко. Большинство же людей – мягкие, у них, вероятно, этой жесткости в крови и нет, и они, безусловно, большая часть человечества. Среди них и министры есть, и короли… Но что может сделать один жесткий и тысяча, и сто тысяч мягких не сделают. Вот в том-то и суть всех их различий на всех уровнях. Поэтому и чувствуют себя жесткие одиноко, потому как не только с мягкими людьми ничего общего не имеют, но и с такими же как они. Потому что каждый жесткий человек – это как произведение природы, Бога, если хотите. Они уникальны, а потому одиноки, и, можно сказать, единичны. Среди великих мира сего, кого мы считаем великими, почти мягких-то и нет. Они не злые, они целеустремленные и в этом их беда. Мягкий человек скажет себе, мол, ладно, прогнусь-ка немного перед этим, может статься и должностюшку-то его потом и получу. Если думает так человек, то он, безусловно, мягкий. Жесткий же может и убьет начальника, но «прогнуться» себе никогда не скажет. И не потому что у него принципы какие есть, а просто он решил так и все, так природа его устроена. Чтобы жестким быть сила нужна и немалая, вот потому-то их, может, и не будет дальше. Что-то силы-то сейчас ни у кого нет, как…, – Вадим смутился, – как в Конце времен, когда упала звезда-то та самая и отравила все реки и озера. И неоткуда черпать людям силы. Может, и прав был Фердыщенко, когда говорил, что железные дороги человека расслабят. Я даже больше сказать могу, не железные дороги, а сам человек себя расслабит, а расслабив, сильного человека никогда не получит, но, может, так ему и хочется?

– Да ты, брат, философ! – не без удивления выслушал Вадим Михаил Алексеевич. – Ладно, делай, как знаешь, а еще сегодня свидимся, вот хотя бы и за ужином. Там и объявишь свое решение.

– Спасибо, папенька, сегодня за ужином и объявлю…

…

Очнулся Зеркалов на носилках. Была ночь. Нестерпимо болело в боку, и левая рука не слушалась. Зеркалов попытался определить, куда его несут. «Так, Полярная слева, – Слава Богу, на восток… Солдат, – окликнул он несущего. – Сколько времени?»

– Не знаю, время уже позднее. – последовал ответ.

– Почему не слышно артиллерии? Мы за окопами или австрийцы прекратили огонь? – поинтересовался Зеркалов.

– Да зачем ж артиллерия, Ваше благородие, ночь ведь. – Не спеша и как-то нараспев, сказал солдат, несший Зеркалова сзади.

– А да, точно… ночь. – и сам сообразил врач, даже удивившись, как это он не понял раньше.

Он попытался определить, что у него ранено и до какой степени. «Рука, видимо, сломана, лучевая, открытая… – рассуждал он про себя. – Что же в боку? Печень? Нет, печень по-другому болит, да и очаг локализован, скорее ранение в двенадцатиперстную. Зашивать необходимо». Он взглянул на бок. Он был аккуратно перевязан женской рукой, сестрой милосердия, подумал Вадим.

– Сколько до госпиталя? – спросил врач, понимая, что госпиталь был, вероятно, уже близко, так как в округе не было трупов, и Зеркалов, как он понял, находился за окопами.

– До госпиталя километра 3 еще, но что Вам госпиталь? Его эвакуировали, а Вас несем в хирургическую за второй заставой.

Зеркалов решил, что там по крайней мере будет находится Котоев, который, если не был эвакуирован в числе госпитального персонала, то непременно, остался в хирургической, так как помимо него самого, наверняка, после этой операции были раненные, которым была нужна безотлагательная хирургическая помощь. Он, видимо, мог и ожидать его в госпитале, но так как Зеркалов там не появился, то должен был понять, что ранен, и уже послал за ним. Значит, в хирургическую.

Когда пришли, было уже за полночь. Хирургическая второй заставы представляла из себя бывшую купеческую избу, галицийскую хату, в которой в свете керогаза врачи проводили операции раненным. Зеркалова там узнали сразу. Опытные врачи сразу сообразили, что операция необходима незамедлительно. Вот и все, что запомнил врач, опять впавший в небытие.

Зеркалов очнулся на следующий день, было светло и около часа пополудни. Голова жутко болела от эфира. Он спросил у ближайшего ассистента Котоева.

– А, доктор теперь Котоев. Он, может, на операции сейчас.

– Так позовите доктора Котоева, как освободится.

– Хорошо.

Зеркалову принесли попить, и пока он пил, пришел Котоев.

– Вадим Михалыч, боюсь, дело серьезно, кишечник вам зашили, за него не беспокойтесь, но с рукой… С ней дела плохи. Она у Вас в трех местах сломана, в двух перелом зарастет и будет культя уродливая, но внешняя кость остеосемургии не поддается. Не проведем ампутацию – риск сепсиса 50—60%. Прогноз внешний ужасный, видите, так что, при всем моем уважении, нужна ампутация. – Со всей серьезностью проговорил бывший ассистент.

– Котоев, а ты когда врачом стал? – не без улыбки спросил врач.

– Вадим Михалыч, хватит шутить, нужна операция, но без вашего согласия мы ее проводить не смеем.

– А все-таки, то ассистентом был, вены шить боялся, полтора года назад, помню, вообще расплакался, а тут вот уже, доктор Котоев! Слушай, да ты на войне карьеру сделаешь.

– Приказ еще не поступил, но здесь не хватает рабочих рук, а у меня опыта достаточно, я же с Вами работал, Вадим Михалыч… Вадим Михалыч, руку ампутировать? – Котоев очень нервничал. Сейчас перед ним лежал его учитель и ждал операции, но вместе с тем, он не мог заметить, что ему было приятно ощущение собственной гордости за то, что он теперь врач, а не просто ассистент.

– Я боюсь, что да. Сам чувствую, что не могу рукой пошевелить. Ампутируй кисть, не больше.

– Да как же? А операции ваши? – все-таки спросил бывший ассистент, он до последнего верил, что может и обойдется без операции.

– Ну вот! Какой же ты врач, я же сказал тебе, про операции забудь, видимо, я… отоперировался. Ты теперь сам врач, сам операции и проводи. Ампутация сейчас действительно необходима.

– Вы жесткий человек, Вадим Михайлович, очень как-то к себе жесткий. – Сказал Котоев, когда Зеркалова уже несли в операционную.

– Может, и жесткий… – сказал Зеркалов, засыпая в эфире.

…

Зеркалов уехал поздно вечером. Когда уже стемнело. Расставания с семьей не были долгими, все уже были готовы к тому, что Вадим уедет, он сам их готовил к этому с самого своего приезда. Поужинав, Михаил Алексеевич приказал готовить лошадей. Когда подали чай, лошади были уже готовы. Отужинав, Зеркалов попрощался с семейством, со слугами и со всеми. Он пробыл в поместье около месяца, вспомнив детство, отдохнув и набравшись сил. Поездка в Петербург, где ему надлежало учиться, предстояла долгая. Но все вопросы были уже решены.

– До свиданья, родные, как поступлю, напишу. – Крикнул Вадим уже с брички.

Впереди его ожидало новое, к чему стремится каждый человек, его будущее, закрытый туманом горизонт, который очень скоро, через десять с лишним лет он будет вспоминать, забываясь в эфире.

Ваня

Дождь. Последний луч сквозьоблачного солнца и дождь. Дождь не может говорить. А даже если мог – не сказал бы. Ибо и стихии не чужды чувства человеческие. Даже такой сильной, как дождь.

Когда ночью не можешь заснуть – вспоминаешь о тех, кто тебе близок. Как быть тому, у кого никого нет? Кому не о ком вспоминать? Им остается только слушать грозу. Ее и слушал Ваня. Он поехал в Чечню, потому что ему нечего было терять. А жизнь в долг надоела. Как обычно она надоедает. Он не знал, почему именно у него никого не было. Даже здесь, в Чечне молодые парни обычно сходятся, находят общий язык, а он… кто с детдома был один, и здесь себе никого не нашел. Всегда ел и спал один, как и всю свою жизнь. Это не объяснить, но некоторым суждено быть одним. Таким был и Ваня.

Когда он приехал в Чечню, он понял, что значит испытывать сильные эмоции, ему никогда не приходилось делать этого ранее. Эмоцией, которая в первые недели захлестнула его, был страх. Это не тот страх, который испытывали другие ребята, когда впервые услышали выстрелы. Не страх за жизнь, или получить ранение. Наверное, он бы не смог объяснить, чего он боится. Добросовестно выполняя приказы, он, однако, никогда не лез на передовую. Но и за спины никогда не прятался. Странная война. Никогда он не думал, что зачистка горного аула может обернуться потерей трех рот. Для него это война оставалась непонятной. Страшной войной.

В детдоме был у него, в детстве еще, человек, с которым он говорил больше обычного. Не друг, не было у него друзей, а что-то другое. Он был поваром в столовой и дежурил раз в неделю. Сергей Макарыч. Ваня помнил его имя. Но все равно не вспоминал. Умер Сергей Макарыч. Когда они познакомились, Ване было семь, а Сергей Макарычу уже шестьдесят девять лет. Сергей Макарыч тоже был одинок. Советской пенсии хватало на скромную жизнь, но слишком тяжко было по вечерам одному вспоминать жену и неродившегося ребенка. Оттого, наверное, и пошел в детдом работать. К ребятам, многие из которых тоже были одни. Как и Ваня.

– Слышь, малой, на, поешь чутка. Тут с тефтелями. – Ваня сидел в столовой один, вокруг никого не было. Он сам не знал, зачем зашел туда. От скуки, наверное.

– Спасибо. – спокойно и отречённо. Как обычно.

– Как звать-то?

– Ваней.

– Ну давай, Ванюха, шамай. Только никому, мне ж тоже попадет. – Сергей Макарыч почти улыбнулся.

– Хорошо.

Сергей Макарыч отошел. «Неразговорчивый мальчонка, – подумал он, – понятно…». Ваня сам не знал почему, на следующий день опять зашел в столовую. Но тогда дежурила Клара Васильевна.

– Пшел отсюда!

– Извините.

«Надо в четверг, – подумал Ваня, – в четверг…». Но в следующий четверг он не пришел. И через четверг. Только через месяц зашел он в столовую.

– А, Ванюха! Привет, давно не видел! Ну что? Пельмешки будешь?

– Да, спасибо.

Конечно, никаких пельменей не могло быть в детдоме. Сергей Макарыч носил их просто по четвергам. Так, на всякий случай.

– Ну как живешь тут? Не голодаешь?

– Нет, спасибо, Сергей Макарович.

– Ну славно, славно. – Теперь Сергей Макарыч точно улыбнулся. Ваня почему-то тоже раздвинул уголки рта в ответ.

– Вкусно? Я-то не знаю, любишь ты пельмени, или нет…

– Люблю, спасибо.

Они много не говорили. Так, иногда приходил воспитанник Ваня к повару Сергею Макарычу, и говорили они редкие, ненужные слова. Но бывало, Сергей Макарыч рассказывал, редко, тише, чем обычно, когда очень грустно было, или в годовщину какую. Например, смерти брата. Рассказывал немного, самое важное. О войне рассказывал, о том, как страшно было. Что немца не боялся, и умереть не боялся. Но все равно, страшно было, очень страшно. Рассказывал, как плакал, когда взяли Берлин. Все радовались, пили, и ликовала страна Советская, а он плакал. 2 мая 1942 г. умерла его беременная жена. И пожить-то вместе не успели. В 38 расписались. Рассказывал, что война для тех, кому терять нечего, вроде Гитлера или Сталина. А людям есть что терять. Каждому человеку.

Вспомнил Ваня Сергея Макарыча и пожелал ему земли пуховой. Умер Сергей Макарыч. А на следующий год вышел Ваня из детдома. Два года армии. Срочная служба. Также тихо, без друзей. Бывалоче, тоже, сержант посмотрит на Ваню, сплюнет, и пойдет дальше. Нелюдимым он был.

После дембеля пошел на маляра. Учиться просто было. И работать просто. Так просто, что он запил. И денег стало сразу не хватать. Пить в одиночестве глупо, но никто никогда Ване об этом не говорил. И работа перестала получаться. И наступили 90—е.

Однажды, когда шел дождь, ограбили Ваню. Так ограбили, что он месяц в больнице пролежал. И решил тогда, что уйдет, как Сергей Макарыч, уйдет на войну.

После выписки еще чего-то месяца два по Москве суетился. Ни с кем не прощался: не с кем, и пошел на войну. Тогда воевать никто не хотел, людям было, что терять. Денег не было, а терять что – было. У Вани не было ни того, ни другого. Когда пришел к военкому, документы подал, спросил его военком только:

– Сынок, уверен?

– Сирота я. Да.

И записан был в 58—ую Кавказскую. Уже тогда в Чечне неспокойно было. Выбили федеральные войска. Уже артиллерия что есть мочи била по Грозному. А Ваня боялся. Не знал чего, но боялся страшно, аж кровь стыла. Стрелял – боялся, нес караул —боялся. Даже ночью в полевой палатке боялся. И никто бы не заметил, если бы Ваня не сказал однажды рядовому, что рядом лежал.

– Страшно.

– Да, брат, всем страшно. Давай спать.

В эту дождливую ночь солдаты уже храпели. Сторонний человек даже бы сказал, что в палатке уютно. Конечно, это не так. И конечно, не для Вани, он вообще не знал, что значит уют.

Когда только из армии дембельнулся, с девушками пытался отношения наладить. Да как-то все не получалось. И опять никто не мог сказать, почему. И он девчонкам нравился, и они ему, а так все не получалось. Как-то и говорить, вроде, не о чем было. Девчонкам скучно становилось, и они его бросали. Одна даже, как бросила его, назвала тихо «дебил». Ваня слышал, но ничего не сказал в ответ. Так и бросил он попытки личную жизнь наладить. И все как-то забыли о существовании Вани. Кроме одного человека.

Это в июне, уже в Чечне было. Старлей приказал занять Джагуршийскую высоту. А там две деревни были, с боевиками. Одну сразу взяли, почти без потерь. А со второй так не получилось. И для снайперского обстрела неудобная позиция была. Вроде кое-как, потеряли полроты, но на подступы подошли. Начали переговоры. Безуспешно. Опять выстрелы. Опять переговоры. Полковник поставил ультиматум: вертолетный обстрел через 30 минут, если боевики не оставят позиции. Прошло 25. А в деревне помимо боевиков были мирные жители. Они оказались заложниками, многие из них поддерживали боевиков. Полковнику было на это насрать. И девочка там была, лет восьми, ее Ваня еще до выстрелов увидел. Через пять минут ее ожидала верная гибель.

Выстрелы продолжались. Время шло. Ваня вдруг почувствовал такой страх, который был сильнее всех его страхов раньше. Он встал, и прямо под пулями пошел в аул. Никто этого не ожидал: ни боевики, ни сослуживцы. А Ваня шел, подошел к дому с девочкой, вошел в него, взял раненную девочку на руки, и ни слова не говоря пошел с ней обратно. Ваню тоже ранили, один раз наши, другой – боевики. Но он дошел и отдал девочку старлею. Упал. Он уже не видел, как две «Акулы» срезали деревню пулеметным огнем. Получил нагоняй от старлея, этим делом и окончилось. Даже на губу не сел. Старлей ведь тоже все понял. Потом два месяца в лазарете и снова в строй. От отпуска отказался.

Ни единой награды у него не было. Не за что. Полно таких же ребят, как и он, которые тоже служат не за ордена и медали.

Дождь прекратился. Где-то вдали квакнула лягушка и тоже замолчала. Уснула.

На следующий день отбивали Гвадахский квартал Грозного. Сложно бой шел, потери превосходили допустимые. Ваня стрелял как мог, тоже двоих, вроде, застрелил. Потом вдруг стало страшнее, чем обычно. Через мгновение боль где-то в центре головы сковала тело. Ваня упал. Выстрелы почему-то прекратились. Перед ним, в грязном квартале Грозненской улицы стояли Сергей Макарыч и маленькая чеченская девочка. Сергей Макарыч держал ее за руку.

– Вы же умерли, Сергей Макарович.

– Умер, Ваня, умер. Пойдем со мной.

– А я жива, – сказала по-русски девочка, – и уже скоро снова пойду в школу. Стану врачом и цветы на твою могилку класть буду.

– А ты знаешь где?

– Знаю. Буду знать. Спасибо тебе, Ваня. Ты не зря жил. Ты больше не будешь одинок.

– Пойдем, Ваня, пора, – сказал Сергей Макарыч.

– Прощай Ваня.

– Прощай. И… Будь счастлива. – Впервые кому-то пожелал Ваня.

– Буду.

Пошел дождь.

Полковник

– Офицер, встань.

Выстрел. Еще один. В воздух. Короткая очередь. В воздух.

– Офицер, встань. Мы нашли удостоверение. Вставай.

Щелк затвора АК.

Полковник Семенов встает с 14 ряда кинотеатра. Место 17. Рядом место пустое.

– Я офицер.

– Звание!

– Полковник Семенов.

– Ты один?

– Так точно.

– Врешь?

– Никак нет.

– Отлична.

Конечно, это было не сложно – найти офицерское удостоверение в документах. Оно отличилось от паспортов и водительских прав. Документы террористы собрали сразу, как все началось. Еще до того, как женщин увели.

Подходят. Двое. На одном маска, у другого лицо скрыто темными очками и бородой.

– Ты офицер?

– Я.

Удар прикладом по голове. Слегка. Главное – сохранять спокойствие. На первом ряду дети.

– Ты будешь нас представитель. Будешь говорить, что мы скажем, будешь говорить, что они скажут. Общаться будем только с тобой. Иди!

Слава Богу, жена заболела. Слава Богу… Благослови грипп, Господи.

Ведут. Перед первым рядом трое с АКМ. Еще по двое в проходах. Едрить, как ж они столько людей перевезли… Не знаю, сколько в вестибюле. Больно ударили. Заходим в какую-то комнату. Какая-то женщина лежит без сознания. Нет, убита. Вот главный.

– Я Сумбек Хасанов. Скажешь так. Чтобы освободить всех заложников, пусть дают 10 миллионов долларов и освободят наших братьев из всех тюрем и лагерей. Все понял?

– Да.

– Убежишь, мы убьем 10 человек. Солжешь – 5. Все понял?

– Да.

– Ты офицер российской армии. Страдай за свою страну, как мы страдали. Иди.

Семенов выходит из кинотеатра с поднятыми руками. К нему сразу подходит заместитель премьера Михайлов, официальный переговорщик. Руки так же подняты.

– Заложников захватил Сумбек Хасанов. Им нужно 10 миллионов и освобождение всех мусульман из тюрем и лагерей России. Теперь я должен возвращаться.

– Вы можете пригнуться, мы обеспечим Вашу безопасность.

– Нет.

Разворачивается, идет назад. Михайлов смотрит под ноги. На мокром асфальте кусок ткани. Осторожно наступает ногой. Идет назад.

…

– Ты все сказал?

– Да. Они сказали, что им необходимо время.

– Мы дадим время. Иди скажи, что у них 32 часа. Мы воины Аллаха, мы умрем за него, если придется. Рашид!

Из-за двери выходит террорист в маске. Хасанов взводит курок ПМ и стреляет ему в голову.

– Так из нас каждый готов погибнуть в священной войне. Я отец этих людей, я отвечаю за них перед Аллахом. Иди и скажи. 32 часа.

…

Михайлов за автобусом осторожно снимает ботинок, отдает бойцу «Альфа». Это носовой платок. На нем написано «17 ак».

– Полковник.

…

– Они говорят, что есть 32 часа, потом они расстреляют всех заложников и уничтожат себя.

– Скажи, что мы готовы выплатить 20 миллионов долларов и предоставить самолет в аэропорту с экипажем, с условием, что они отпустят экипаж после приземления куда угодно, если они освободят всех заложников.

Разворачивается. Идет к террористам.

…

– Они предлагают 20 миллионов долларов и самолет.

– А освободить братьев?

– Нет.

– Скажи, что деньги – не главное. Пусть освободят братьев.

…

– Они говорят, что главное – выпустить из тюрем.

– Мы не можем на это пойти.

– Я так не могу им сказать.

– Скажи, пусть отпустят детей в знак согласия к сотрудничеству.

Во время разговора Семенов руками показывает, так, чтобы не было видно со спины, что на первом ряду – дети.

…

– Они просят отпустить детей, в знак согласия к сотрудничеству.

– Нет! Пусть подтвердят, что отпустят братьев. Пусть скажет это премьер. Иначе мы сейчас застрелим двоих.

…

– Нужно время. Премьер Иванов уже выехал.

…

Выстрел. Второй.

…

– Скажи, пусть торопятся. Осталось 20 часов.

…

К Семенову подходит Михайлов.

– Скажи, что мы согласны. Пусть отпустят детей.

…

– Они согласны и требуют отпустить детей.

– Пусть сначала покажут это в СМИ. И в зарубежных.

– Они говорят, сначала надо отпустить детей. Тогда они отпустят заложников.

– Это я ставлю условия, а не неверные псы! Пусть покажут в СМИ. В течение 40 минут.

…

– В течение 40 минут Вы должны сделать заявление в СМИ, что отпустите заключенных.

…

– Прошло 42 минуты, полковник. Почему телеканалы молчат?

Хасанов нервничает. Он бьет прикладом ПМ по столу.

– Они нам лгут! Эти псы нам лгут!

– Я могу пойти спросить.

…

Полковник последний раз выходит к Михайлову. Показывает жестами, что перед первым рядом – трое террористов. Михайлов предлагает Семенову лечь.

– Я офицер российской армии. Они убьют 10 человек, если я не вернусь. Честь имею.

…

…

…

– Холодно сегодня…

– Да, что-то впервые, сколько помню, в ноябре снег такой.

– Ничего, пойдем.

– Да пойдем, Сергей Васильевич. Вы гвоздички-то купили?

– Да, вот, под пальто, чтоб не замерзли.

– Ага, да, я вот тоже взял. Смотрите, там уже собрались наши.

– Как там, чистенько?

– Да, вроде ухаживают… Министерство Обороны взяло заботу.

– Да, я вот Мариночкиных детишек, кстати, учиться устроил. Вы же беспокоились в прошлый раз. Хорошие такие ребята, старшенький так на папу похож. Сейчас в Финансовой Академии на бесплатном. Там у меня ректор Финашки в друзьях.

– А вот и Миша.

– Здравствуй, Миша. Спасибо тебе.

Падает слеза.

1969—2013

Полковник российской армии

герой России

Михаил Антонович Семенов.

Упокой, Господи, души героев…

Родина будет помнить всегда.

Мы будем помнить.

Всегда.

Музыкальная

Марта Иффэ вышла из своей ланчии на тротуар напротив Карлского императорского театра. Меховое манто слегка прикрывало ее плечи, белокурые волосы развевались на ветру, сильно подведенные глаза смотрели безразлично, как сквозь сон, на Гроссштрассе. Водитель услужливо предложил сигарету в мундштуке, но она отказалась.

– Не сегодня, Фриц. Я пойду погуляю. Стой здесь, тот, кто должен был меня встретить, не придет.

– Да, мадам.

Марта накинула манто на плечи, посмотрела на переулки, в которых рабочие переносили какие-то грузы, но смотрела невидящим взглядом. Серые глаза ее не задерживались ни на одной фигуре. Она шла дальше, по направлению к старому городу. В заветных лучах заходящего солнца ее вечернее платье блистало как Млечный путь. Старо как мир утверждение, что вечернее платье лучше всего выглядит ночью. Оно создано для заходящего солнца. О чем думала Марта? Она думала о прошествии моментов, о той весне в лунном сиянии, в толпе людей, о лицах, о белой фате, о бокалах, о другой женщине. Больше всего о лунном сиянии. Идя вдоль по дороге, Иффэ слышала уличный шум, но не прислушивалась к нему. Она слышала, как началась партия альтов. Звук доносился из большего зала императорского театра. Это было все, что она слышала. Музыка старалась вырваться из зала, хотела накрыть собой весь мир, как это было раньше, когда Марта была маленькой девочкой, а ноты были универсальными. Сейчас для нее все изменилось, и вторая партия сольной скрипки только подчеркивала это. Марте начинало казаться, что скрипка – это она. Она спорит с альтами, которые на фоне ее мелодичности, ее печали казались однообразным творением машинного композитора. Альты били почти что марш, но играли на три четверти. Венская сила скрипки утихала, пока окончательно не умерла, перейдя на второй план, а альты играли так же, как и прежде, они торжествовали, они покорили скрипку. И вот скрипка поет так же, как и альты, полностью вторит им. Марта чувствовала, что и она должна подчиниться, как все. Но разве можно подчинить скрипку? Ее сила не в умении отличать свет от тьмы, и не в умении подчеркивать это. Скрипка очень печальна, и она знает это. Это то, что убивает ее и делает бессмертной. Марта очень долго смотрела на окна большого зала театра.

Она начинала злиться, и ее чувства были понятны. Он не пришел. И больше не придет никогда. Злость не была чем-то осязаемым, чем-то, что можно почувствовать, как игра на клавесине она просто раздражала внутреннюю гармонию, так давно не видевшую потрясений. Это вызывало напряжение. То напряжение, что люди не показывают другим. То расстройство, что ведет к отчаянию безмолвия. Но Марта не такая. Ее скрипка звучит иначе. Она может кричать в тишине и это будет самое чистое, что может случиться в тишине, самое надежное и самое верное. Единственное, что может приказывать ее скрипке – она сама. И Марта знала это. Она прекрасно понимала, что звучание клавесина сильно, но недостаточно, чтобы разрушить полифонию стабильности. Душу Марты. Скрипка больше не казалась одной из альтов. Скрипка теперь определяла, как играть альтам, и этот совместный консонанс заглушал клавесин. Так было всегда. Только одна скрипка может вести за собой сонм бездушных альтов. И Марта знала это. Первая симфония подходила к кульминации, оркестр надрывался изо всех сил, каденс сломал сопротивление. Аплодисменты.

Марта закрыла глаза, но тут же открыла. Она знала, что если она будет долго стоять с закрытыми глазами, она увидит лицо Франца. Она увидит, как он заботился о ней, увидит его цветы, увидит, почти почувствуют его мечты, надежды, его чаяния. Она не хотела этого. Меньше всего она хотела знать, что такое истинная любовь сейчас. Солнце скрывалось в ожидании ночи. Гроссштрассе столь вытянута с Запада на восток, что кажется, будто она идет до горизонта – творение архитектуры эластичного модерна.

Проходя мимо ювелирного магазина, она остановилась напротив витрины и увидела себя в отражении в зеркале. Она даже не подправила прическу, она знала, что выглядит идеально. Из булочной напротив доносился запах теста, который Бекерманн готовил на утро. Пьяный запах окружил Марту, она забылась. Ей захотелось оказаться голой в своей шелковой постели и курить. Она вспомнила, что отказалась от мундштука Фрица и тут же пожалела об этом. Шансы закурить скоро были минимальными. В целом, нулевыми. Ей показалось, что она голодна. Она зашла в ресторан. Села у окна и смотрела в окно, пока к ней не подошел официант и не принес ей меню и винную карту. Несмотря на то, что ей еще несколько мгновений назад хотелось есть, она ничего не заказала, только Дон Переньен, один бокал. Странно был видеть, как молодая дама, в сияющем вечернем платье, в бриллиантах, стоимость которых покрыла бы половину цены всего ресторана, заказывает бокал не самого лучшего вина. Однако хозяин понимал, что перед ним Иффэ, и принес бокал сам, он хотел спросить, не желает ли она еще чего-нибудь, но воздержался. Ее взгляд и так говорил достаточно. Марта привыкла, что ее оглядывали, она знала, что это так. И так будет всегда.

Представляя, кого она любила, и с кем была счастлива, кому говорила, что они принадлежат только ей, она постепенно пьянела. Одного бокала было достаточно, чтобы перестать чувствовать внутреннюю борьбу, дать свободу своему нутру, которое страдало от этого чувства, когда другой человек, которого любил, говорит другой то, что говорить не должен. Некоторые называет это ревностью, но это неверное слово. После бокала Дон Переньена Марта чувствовала это. Больше похоже на звук клавесина. Она попросила кельнера счет, оплатила и вышла. Вино ударило в голову, но охлажденный воздух столичной ночи, звуки моторов и крики рабочих ночных смен мгновенно внесли трезвость в реальный мир, что опять сиял в ночи кристаллами света и звука. Она не хотела возвращаться к Фрицу, она знала, это старый шофер не самый лучший собеседник, а ей хотелось общества. Но ехать к кому-нибудь было бы бессмысленно, уже поздно, а дома поговорить не с кем. С другой стороны, идя вдоль по Гросштрассе можно было отвлечься.

Голубая ночь опускалась на город. Первый муж Марты торговал валютой еще со времен первого краха и интересовался женой не больше, чем курсом гульдена к марке. Второй был владельцем шахт, нуворишей последней волны, носил безвкусный галстук и спал со всем женским составом варьете. Потом был он. Первый, с кем Марта говорила о ребенке, и с кем улыбалась так, как улыбалась ее мать, а не как улыбаются актрисы кино. Она смеялась с ним по-настоящему. «На крыше мира» – так называлась его любимая песня, которую он постоянно насвистывал. Для Марты, которая все детство провела в окружении музыки Кара Мио, свист его стал самым ценным. Он знал это, подлец, и пользовался этим. Он играл Шопена, и смотрел на звезды, а Марта смотрела на него.

Марта открыла глаза. Нет. Не важно. Она шла дальше, но слышала Шопена внутри. Кто-то играл на беззвучном рояле ее души. И она знала, кто на нем играл. Бессмысленная память не умела вырезать то, что хотелось, из воспоминаний, она, даже не хотя думать о нем, слышала его игру. Переливы и трели. Вот, что заставляло ее улыбаться. И даже сейчас, идя по уходящей на Запад Гроссштрассе, вспомнив его музыку, она улыбнулась.

Поехать за океан? А безопасно ли там? Глупые, игнорирующие реальности риторические вопросы успокоения загорались и гасли в ее голове. Несмотря на идеологию, образ мысли, положение дел в философии, вероисповедания все были равны. Не было прецедента глупости в этом мире большего, чем уверенность в своей безопасности. Марта верила, что любовь – универсальная ценность мира, бесконечный банк ликвидности, что альфой и омегой уравнивает всех. Сейчас она знала только, что солнце село за горизонт и на небе горела полярная звезда, восходя над Воротной башней.

Дыхание ветра заставило ее глубже закутаться в манто, закрыть плечи, грудь, почти скрыть платье и перестать думать о холоде. Ночь в этой части города была временем цыганской музыки. Ярко, почти как русские платки, нищие бродяги, гадалки, воры и дешевые таксисты пели. «Ты мой воздух, ты мой ветер». Рома, Марта не могла не слышать голос вечной юности и беззаботности. Купюру в 50 марок она бросила в сторону оркестра. Бородатый старик, игравшей на скрипке, совсем не такой, чье пение доносилось из окон императорского театра, улыбнулся странной даме в черной шубе.

Марта казалась одержимой безразличием. Сколько себя она помнила, она была безразлична ко всему. К боли, к войне, к революции, к валюте, деньгами, любви, сексу, вечности и мгновению. Единственное, что она знала и чувствовала в этой вселенной, – была музыка. И он. Черт, он ворвался в ее мир ножом в полотнище и разрушил почти невозмутимую стабильность ее жизни. Сердце не сбивалось ли с ритма? Не ставила ли она себя, впервые в жизни, ниже кого-то? Не крутила ли себе перед зеркалом у виска? Теперь злость поглощала ее. Хотелось сжечь громом все ничтожество его существования, хотелось завалить его его же подарками. Объявить войну его жизни, а заодно и своим чувствам. Хотелось оглохнуть навсегда. Эта гражданская война была бы вечным расставанием со смыслом жизни.

Она не желала смерти или победы. Ей нужна была возможность участвовать в разрушении, возможность стать частью силы, единственной силы в этом мире, сильнее, чем искусство складывать ноты. Уничтожение, разрушение, сжигание. Вот чего ей сейчас хотелось. Это была бы самая короткая, но самая разрушительная война в мире.

Когда взошла луна, над окутанной светом фонарей Гроссштрасе, стали собираться тучи. Марта подумала о дожде. Но дождя не было. А он бы не помешал, смыть потоком вечной, бесконечно струящейся с неба воды все, что окружало ее душу. За шумом капель легко услышать самое ценное. Все гениальные произведения, Травиата, Девятая, Реквием, были написаны во время дождя. И Марта была уверена, что только захлебывающаяся душа композитора, душа, которая не может вздохнуть из-за нот, что переполняют ее, может написать что-то, что трогает другую душу.

Колокол над ратушей возвестил о полночи. На улицах становилось пустынно и тихо. Спокойствие тишины окружало Марту плотным сукном, и ей нравилось это.

Остаться? Остаться жить – вот и все. Мир бы не выжил без Марты. Чистота улицы только доказывала это. А ее тишина кричала об этом во все горло. Нельзя нарушать баланс вселенной.

Надо было возвращаться. Фриц ждал Иффэ у машины, говоря о чем-то с другими шоферами. Концерт давно закончился, но таксисты курсировали по главной улице столицы, останавливаясь то здесь, то там.

– Фриц. Поехали домой.

– Да, мадам.

– Дома Марта взяла патефон, поставила его в ванной на столике, завела, набрала воды, пены, добавила розового масла. Самой большой проблемой стал выбор пластинки. Но она поставила Шопена. Коллекционное издание, с росписью директора Венской оперы. Музыка заиграла, Марта легла в ванну и закрыла глаза. Звуки наполнили ее, а вселенная перестала существовать. Марта Иффэ заснула.

Кап-кап-кап

Кап-кап-кап. На белом снегу очень отчетливо, очень ярко видны капли крови. Пистолет падает из рук. Звука нет, только в лесу токует тетерев. Горизонт опускается, и вот, уже виден только белый небосвод. Падают снежинки, медленно, по голубой лазури скользя, они проносятся от одного края мира к другому. Темный зимний лес ушел вниз, вслед за горизонтом, осталось небо. Солнце слепит глаза, но нет сил зажмуриться, потому что очень болит рана. Если повернуть голову, видно, как кто-то бежит – Магрицкий, секундант. И еще видны капли красной крови на белом снегу. Он садится на лошадь и уезжает. Вслед за ним – его секундант. Я его не знаю.

…

В больнице светло. Очень болит рана, доктора не говорят, сколько мне осталось. Сестра милосердия, Тамара… Она каждые два часа меняет мне бинты. Я теряю силы, а кровь не останавливается, и запах хлорофора все сильнее. Скоро мне будет нечем дышать. Доктор, поляк, хмурит брови. В коридоре жандармы, хотят поговорить со мной. Дуэли запрещены, а он уехал. Обида удовлетворена. Немного чувствую правую руку, от нее до сих пор пахнет порохом. А если закрыть глаза, то видно, как капает кровь.

…

Третий месяц в больнице, сегодня смог поесть сам. Разговаривал с людьми из третьего отделения. Общие знакомые, друзья в коллегии, замяли. В бюрократии есть один замечательный момент – в любой момент времени, любому человеку можно доказать очевидную чушь. Если знаешь, где подписать справление. Я знаю. Родился тогда-то, в такой-то губернии. Такие-то отец и мать, тогда-то служил в армии, тогда-то пошел в коллегию. Если знать это как Отче наш, то любые желания исполнятся. До сих пор не могу ходить, а страшно хочется. Я не знаю, что делать дальше.

…

Навестил папенька, принял у себя. Видел его слезы. Кап-кап-кап. Почти незаметны на черном индийском паркете. Очень болел бок, но виду не показал, не хотел, чтобы он видел. Он тяжело добирался, долго ехал, очень устал. Мы долго говорили, он передал мамино письмо. Последнее. Кап-кап-кап. Иногда очень долго нельзя уснуть, даже если слез не видно.

…

Надо идти на службу. Вернулся в коллегию. Сразу попросился далеко, чтобы не видеть ни этого города, ни этих людей. Пусть будут дома другие. И люди. И пусть долго идет дождь. Кап-кап-кап. Направляют в Бомбей, город тысячи дождей и великой засухи. Не был там очень давно. Никого из знакомых не осталось, все сменились, уехали. Нужно возглавить миссию. Долго думал. Бомбей – это очень далеко. Поехал.

…

В Индии не бывает грустных людей, каждый смотрит на тебя и счастлив, что ты смотришь в ответ. Немного странно это все. Все тут очень странно. И еда, и природа. Замечательный черный бук, я отправлю себе, пусть выложат паркет в гостиной. Каждый день что-то новое. Забываюсь в работе. То прием Махараджи, то дела купеческие. Многих знаю лично. Выезд такой, что завидует Норпуа, глава французской миссии. Я буду здесь, пока не забудусь совсем.

…

Приехали два нарочных. Одно письмо о папеньке. Другое – должен ехать в Пруссию, удостоился чести возглавить миссию в Европе. Очень болит сердце. Нужно за что-то схватиться. Я уронил стол, разлилось вино. Красное вино на песке. Пятна темнеют и осы прилетают на них. Не могу оторваться. Рядом прозрачные.

…

Очень похоже на город, которого я бежал. Те же светлые угрюмые люди, те же лошади, тот же угрюмый камень. Дожди промозглые и серые, редкое холодное солнце. Много работы, некогда отдыхать. Ночью не могу уснуть, тяжело и больно. Ворочаюсь с бока на бок, а сна нет. А на утро опять на службу, и так каждый день. Некуда идти, все приемы наводят скуку, а свет приелся в первый месяц. Нечем забыться, и я стал теряться в работе. Одно и то же, каждый день. Если удается заснуть, то снится Бомбей.

…

Магрицкий тут, старый приятель, уже не тот, как раньше, остепенился, возмужал, серьезный человек государевой службы. Вытащил меня к какому-то графу на прием. Я думал появиться и уехать, но был бал, и была она. Маргарэт. Грэта фон Ляйб. Грэта. Теперь я не могу спать из-за другой причины. Грэта… Грэта… Грэта…? Ответишь ли ты на мое письмо…. Грэта?

…

Я вижу ее каждый день. Это игра и сон, я улыбаюсь больше, чем в Индии, я вижу ее, и не слышу каплей дождя по стеклу. Грэта любит меня. Я буду писать об отставке, я напишу родителям, я женюсь. Скоро, очень скоро… я еду домой.

…

Венчались по-православному. В Пруссии, но в нашей церкви. Собираемся уезжать, я счастливый дурак, муж прекрасной жены. Мне ничего не нужно, есть будущее, настоящего больше нет. Я готов забыть прошлое, пусть все исчезнет, мне много уже лет, но у меня есть только будущее. Скоро мы уедем, уедем навсегда. Больше не будет ни песков Бомбея, ни дождя по Йенскому стеклу, я хочу зиму и ток тетеревов, хочу снега на кустах калины и теплую печь в опаловых изразцах. Я наконец-то еду домой.

…

Мы живем, мы вместе, и мне больше не щемит сердце от одиночества. Я теперь не один. Я каждый день засыпаю с улыбкой, я как житель Бомбея счастлив, что есть люди, которые смотрят на меня. Что есть она, моя Грэта. Она немного говорит по-русски, она немного готовит, она немного грустит по Пруссии. Но это пройдет, потому что это всегда проходит. Я знаю, я жил не дома. Я очень много жил не дома.

…

У Грэты гости. Ее друзья из Европы. Они напоминают мне о прошлом, которое я силился забыть. Я в своем кабинете, пишу. Я очень много пишу теперь и читаю. Я не знаю, что происходит в мире, кажется, я даже забыл, который сейчас месяц. За окном снег, вечер, свечка догорает, надо сказать Тамаре, чтобы принесла еще. Грэта в гостиной, на светлом полу отплясывает немецкие танцы, шампанское льется рекой, повсюду будут капли, надо будет оттирать. Мне не хочется улыбаться. Самое дорогое, что есть сейчас – снег за вечерним окном.

…

Грэта сказала мне, что уезжает. Ее друг, Миних, обещал ей дом в Нассау, обещал ей шикарные выезды и графские балы. Она говорила мне, что она не создана для России. Она говорила мне, что Россия не создана для нее. Она говорила мне, что я не создан для нее. Она говорила мне, что… Она очень долго говорила. Мои глаза, сухие как пепел, черные как сажа смотрели на нее. Я не видел ее слез. Я не видел ее. Миних, я убью его!

…

Кап-кап-кап. На белом снегу очень отчетливо, очень ярко видны капли крови. Пистолет падает из рук. Звука нет, только в лесу токует тетерев. Горизонт опускается, и вот, уже виден только белый небосвод. Падают снежинки, медленно, по голубой лазури скользя, они проносятся от одного края мира к другому. Темный зимний лес ушел вниз, вслед за горизонтом, осталось небо. Солнце слепит глаза, но нет сил зажмуриться, потому что очень болит рана. Если повернуть голову, видно, как кто-то бежит – Магрицкий, секундант. И еще видны капли красной крови на белом снегу. Миних садится на лошадь и уезжает. Вслед за ним – его секундант. Я его не знаю. Снег падает бесшумно.

Приговор

В классах как всегда было шумно. Мальчики бегали туда и сюда, до уроков было еще около пяти минут и это время нельзя было использовать иначе, как порезвиться. В школах царского времени, после образовательной реформы Александра II, учиться стали приходить не только дети дворян и мещан, до сих пор во многих случаях занимавшихся отдельно друг от друга, но и крестьянских детишек, которые в большинстве своем учиться хотели, поскольку это освобождало их хоть на некоторое время от рабства крестьянского труда, и позволяло получать какие-то знания. Безусловно, в силу природы своей, дети крестьян ни блистали знаниями, но были и исключения. Одним из них был Матвей Соргин, маленький светленький мальчик одиннадцати лет отроду. Он происходил из крестьян средней руки, не богатой, но и не бедствующей, крестьян, выросших в первое поколение не крепостных. Они еще помнили свое детство, помнили, как их родители отрабатывали барщину, как секли за провинности, помнили и объявление царского манифеста, почти разорившего их. Но мало-помалу хозяйство было восстановлено, крестьяне жили-не тужили, простое крестьянское бытие шло своим чередом.

«В 1877 году от РХ, Петр Соргин, крестьянин Тверской губернии был венчан на Матрене Соломатиной, крестьянке Тверской губернии», – значилось в церковной метрике. А через год у них родился сын и назван был в честь деда Матвеем. Петр Матвеев. Был хороший работящий мужик, редко пьющий, всегда знавший цену работе, и оттого получавший по крестьянским меркам неплохую выгоду со своего надела. Вот почему он несказанно обрадовался рождению сына, а не дочери. «Помощник растет, – хвастался он жене и всем, – вот тогда заработаем. Вся волость, держись!» Но, вопреки мечтам и видением отца, Матвей никогда к крестьянскому труду особенного желания не испытывал. Но его, как говорится, особенно никто и не испрашивал. Надо было по воду сходить – шел по воду, по ягоды – шел по ягоды, хвороста зимою натаскать – и хворост таскал. Но все это делалось как-то лениво, правда, к чести Матвея надо заметить, никогда не скверно, работу свою выполнял правильно. Больше же всего Матвея привлекали книжки с картинками, хранившиеся у соседа – церковного настоятеля. Однажды отец Амвросий пригласил соседей на чай, зная, что соседи у него – люди хорошие, добрые, в самом русском смысле этого слова, и вместе с ними пришел и их пятигодовалый сын. Взрослые, как ведется, заговорились, о жизни, о ценах на зерно в этому году, о новом земском начальнике и обо всем о том, о чем взрослые говорят. А маленький Матюша загляделся на открытую книжку с картинками, лежащую открытой на столе у хозяина. Отец Амвросий это заметил и рассказал о картинке, нарисованной на развороте. Там был изображен человек в бедной одежде, медленно и грустно бредущий в сторону богатого белого строения, а навстречу ему бежал пожилой человек с двумя молодыми людьми. То была притча о блудном сыне. Настоятель рассказал о ней Матвею. Но больше всего Матвея поразили маленькие значки на другой странице, и он с удивлением для себя обнаружил, что эти значки имеют важный смысл и по ним можно многое узнать. Ни отец его, ни мать грамотными не были, ровно, как и их отцы и матери. Отец Амвросий предложил соседям научать их сына грамоте и арифметике. Конечно, тут следовало все тщательно обдумать. Перво, воспитывать троих детей, было трудно, необходимо было терпение и особенное родительское чутье чтобы всех троих: двух сыновей и дочь – приучить к работе, но если их старший сын сможет обучиться грамоте, то может, чай и добьется чего более в жизни существенного. На том и порешили, пускай учится. Матвей проявил способности учебе, потому что любое дело, производимое с желанием, получается. Через год он уже свободно читал Священное Писание на гражданском и на церковно-славянском. Еще через год знал основы латыни и умел производить в уме и на бумаги чисельные вычисления до тысячи со всеми четырьмя основными действиями. Так ему стукнуло семь лет, и родители, ничтоже сумняшеся отдали сына в местную школу, где помимо Матвея учился еще один крестьянский ребенок – родители сельчан неохотно отдавали детей в школу, в семьях нужны были рабочие руки.

Таким образом, попал Матвей Петров Соргин в гимназию. Состав классов был совершенно для земской школы ординарный. Два крестьянича, как уже было сказано, один сын церковного дьячка, почему-то пошедший в гражданскую школу, а не в духовную семинарию, двенадцать из мещан и трое ребятишек – представители беднейших слоев благородного сословия, не сумевших отдать свое чадо в привилегированное училище. Таким был класс, в котором уже четвертый год учился Матвей.

Школа была построена на земские деньги стараниями местных властей, радевших за высокий уровень образования. Между тем, в стране происходили странные процессы именно в области образования. Для иллюстрации ситуации с уровнем культуры в Российской империи можно привести один действительно имевший место случай, весьма характерно отображавший курс Александра III по отношению к данному слою человеческой деятельности. Однажды на заседании в Государственном Совете, на котором присутствовал и Государь, представитель Тобольской губернии пожаловался на низкий уровень образования в их губернии, на что Государь недвусмысленно заметил: «И слава Богу…» Так что это еще вопрос, выгодно ли для себя поступали земские начальники, выделявшие финансовые средства на образование народа. Здание школы стояло на отшибе села, или можно было сказать на отшибе местного города, так как село, где жил и учился Матвей, было бы по Московским понятиям пригородком, а школа располагалась прямо посередине двухверстовой дороги из города в село. Оно представляло собой деревянное срубленное строение о двух этажах. На первом располагались младшие классы для первой ступени обучения, а на втором предакадемические классы для второй ступени. Матвей был в предпоследнем классе первой ступени. Учитель был немец, как это нередко бывает у земских учителей, Карл Иванович Бе. Типичный сын типичного немецкого бюргера приехавшего в Россию еще при Николае. Карл Иванович был тогда еще ребенком, но даже в России, в провинции, Карлуша воспитывался в немецком бюргерском духе. Так он прожил некоторое время, не испытывая никакой тоски по исторической Родине и после жизни в столице он, как когда-то и его отец, провинциальный доктор, посвятил свою жизнь служению русскому народу. Свое же служение он видел в преподавании младшим классам основ наук. Помимо Карла Ивановича в младших классах работал еще только один учитель, один раз в неделю читавший Слово Божие. Такая учеба не была исключением из каких-то правил, примерно так и функционировали некоторые земские школы.

Матвей, как уже было сказано, был способным учеником с раннего возраста, показавший исключительную тягу к знаниям. Он оспаривал первое место по знаниям и по способностям с одним из тех дворян, учившихся с ним в классах, родители которого по дворянским меркам были разорены, но все равно затрачивали относительно крупные средства на обучение их единственного сына, поскольку считали образование неотъемлемой частью дворянского сословия. Александр Каховцев был так же, как и Матвей, одиннадцати лет, был высокий, темноволосый и дружил, в отличие от Матвея, имевшего хорошие отношения со всеми одноклассниками, только с барчатами.

Веселье, развернувшееся сейчас в классах, было вызвано одним чрезвычайно важным спором. Мальчики спорили о социализме в его самых разных проявлениях и ипостасях. Среди ребятишек был один из мещан, Сережа Марков, славившийся тем, что он знавал когда-то одного социалиста, и даже, однажды, держал в своих руках настоящий номер «Колокола». Так вот, Сережа уверял своих сотоварищей, что социализм – это будущее не только Европы, но и России, он уверял, что землевладение должно быть общее у всех, а частная собственность на землю – пережиток прежних времен. Спор был в самом разгаре.

– Да как же это? – говорил один из его друзей-мещан, с удивлением обнаруживший, что его друг – социалист, – Марков, Вы утверждаете, что России нужен социализм?

– Именно нужен, – с гордостью и твердо парировал Сережа, отнюдь не понимавший ничего не только в социализме, но и вообще во владении землей, – бесспорно нужен, как единственный путь развития нашей отчизны.

– То, есть, Сергей, – говорил Саша Каховцев, – сейчас, или когда-нибудь Вы предлагаете всю землю поделить между всеми поровну?

– Боже Вас, Александр, убереги…

– Как же, Боже, – спросил еще один мальчик, Миша Погорохин, – социалисты ведь не верят в Бога.

– Первое, Михаил, – холодно начал Марков, – Вам бы следовало помолчать, пока Вас не спрашивают. Второе, я еще не заверял, что я социалист, а третье, чтобы я Вам заметил, это бы очень не посоветовал разбирать каждое мое слово, тем боле, сказанное для красоты речи, чего Вам, видимо, не понять.

Погорохин покраснел и замолчал, и больше ничего в классах не говорил, хотя Марков и не понимал ничего в социализме, но говорил довольно убедительно. Достаточно для того, чтобы убедить мальчика.

– Ну так продолжим, – действительно продолжил Сережа, – разделение сейчас земли невозможно, поскольку не только наше, но и самые наипросвещеннейшие американские и европейские общества не готовы к такому перераспределению. Но, господа, прошу обратить ваше внимание на следующий факт, представленный еще классиками социализма, – разгорячился мальчик, – что, когда общество изменится, а это, несомненно, произойдет, перераспределение земли будет возможно.

– Как же возможно, – опять начал говорить Саша Каховцев, – как же, Марков, возможно? Это значит, что я, потомственный дворянин, из семьи бывших помещиков, как и присутствующие тут мои друзья из благородного сословия, мы, мы будем владеть земельными наделами совместно с семьей, допустим… – он замялся, ну,… ну допустим Соргина? – Каховцев завидовал Соргину, он понимал, что Матюша – мальчик крестьянский, а знает столько же, а может даже, и больше, в чем он, конечно, никогда себе не признавался, сколько и сам Каховцев. Это злило, раздражало барчонка, воспитанного дворянами, необходимо заметить, с трудом пережившими реформы.

Последнее не могло не задеть Матвея, тем паче, что его самого это задевало самым прямейшим образом.

– Сашка, – начал было Матвей.

– Александр.

– Ладно, пущай Александр. Так вот, Александр, негоже Вам, как дворянину и барину, сравнивать со мною, у нас, может, и земли немного, но мы ее обрабатываем сами. Это перво, чего сказать бы хотел, еще надо, ребята, всем сообразить, что вопросы о социализме так просто не решаются. И прямо сейчас этого мы с вами не порешим. Но, только, думается мне вот что: делить-то землю, может, и действительно нельзя-то. Потому как издавна заведено, что есть дворяне и есть крестьяне, и нарушать порядок такой негоже. Что до социализма, то вроде как, и замысел-то неплохой, что все вроде как все общее, но токмо, народ-то на это не согласится никогда, конечно, если его совсем не застращать и не довести до последней стадии терпения. Ребята, народу, может идея общих владений и прельститься поначалу, но только, все равно, откажутся потом, так как также издавна еще заведено, что богатые есть и бедные, и вот если бедных и поболе будет, то сила-то пока еще у богатых, и может еще долго у богатых-то будет. – Эта меленькая речь, выражавшая глубокие по своей сути идеи, сказанная с причудливым мужицким крестьянским говором тверичей произвела на мальчиков впечатление. Так бы они может и продолжали свои гуманитарные и разумные споры, которые всегда тревожат умных мальчиков, собравшихся вместе.

Еще у Федора Михайловича Достоевского есть глубокая мысль, высказанная Иваном Карамазовым в «рассуждении у русских мальчиках», говорит он Алеше:»… я ведь и сам точь-в-точь такой же маленький мальчик, как и ты, разве только вот не послушник. Ведь русские мальчики как до сих пор орудуют? Иные то есть?… Всю жизнь прежде не знали друг друга, а выйдут из трактира, сорок лет опять не будут знать друг друга, ну и что ж, о чем они будут рассуждать, пока поймали минутку…? О мировых вопросах, не иначе: есть ли Бог, есть ли бессмертие? А которые в Бога не веруют, ну те о социализме и об анархизме заговорят, о переделке всего человечества по новому штату, так ведь это один же черт выйдет, всё те же вопросы, только с другого конца. И множество, множество самых оригинальных русских мальчиков только и делают, что о вековечных вопросах говорят у нас в наше время. Разве не так?..» Разумеется прав брат Иван, но куда правее брат Алеша, который ответил ему на это: «Да, настоящим русским вопросы о том: есть ли Бог и есть ли бессмертие, или, как вот ты говоришь, вопросы с другого конца, – конечно, первые вопросы и прежде всего, да так и надо». Так и в земской школе, мальчики рассуждали о вопросах, главных, о вопросах, о которых и надо рассуждать. Которые главные. И, известно, что и сейчас так. И всегда так у нас будет. А мальчики продолжили бы свое рассуждение, если бы не вернулся Карл Иванович.

– Так-с, господа, прошу начинать занятие. Приветствую, приветствую, – сказал он, когда дети встали у своих парт, – проведем перекличку.

Дальше пошла перекличка. Все дети оказались на месте.

– Вот и gut. – Он иногда вставлял в свою речь характерные, немецкий словечки, которые знают абсолютно все. А «Вот и gut» – было вообще его любимым высказыванием и он вставлял его всюду, где только можно и нельзя, даже если дела шли и не совсем gut. За это Карла Ивановича некоторые детишки и прозвали господином Вотыгутом.

Теперь, давайте посмотрим, на чем остановилось наше изучение в прошлый урок.

– Ага, – нашел он, – мы изучали с вами расположение небесных тел, итак, кто может нам напомнить, как расположены небесные тела в Солярной системе?

В классе этот вопрос вызвал смятение. Мало, кто учился в воскресенье и повторял уроки. Но Матвей поднял руку.

– Да, да, Соргин, Вы знаете? Так расскажите, пожалуйста, как в нашей системе расположены планеты.

– Меркурио, – смело начал Матюша, – Венус, Гея, или Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уранус и Нептун.

– Правильно. Gut, gut. Первые семь планет были известны с древнейших времен людям. Кто же открыл Уран и Нептун? Вопрос к классу.

Как и следовало ожидать, этот вопрос еще труднее первого также поверг ребят в сомнения, хотя сомневаться, в общем, было не чему, дети просто не знали ответ на вопрос, но не все. В классе тянулись две руки.

– Лес рук, господа, я вижу лес рук. Все же, ответьте, кто открыл Уран и Нептун, господин Каховцев.

– Уран был открыт еще в осьмнадцатом столетии европейским астрономом Уильямом Гершелем. Нептун же был открыт по арифметическим исчислениям в 1846 г., а вот кем, я господин Карл Иванович, я не помню.

– Gut. Кто знает, кто же все-таки открыл этот загадочный Нептун? Господа, этот человек внес мировой вклад в развитие астрономии, а вы не знаете, кто он. Это не есть хорошо, – на немецкий манер он заметил, – имена таких людей надо знать, может опять нам ответит господин Соргин?

– Нептун был открыт астрономами Иоганном Галле и Генрихом д’Арре по расчету французского астронома Урбена Леверье,… вроде бы.

– Gut! Gut, Мэтью, совершеннее верно, и не вроде бы, а точно. Именно так все и было. Я знавал одного профессора, знакомого Иоганна Энке, под предводительством которого работали д’Арре и Галле, он мне рассказывал, уже тогда совсем grauhharig[21], какую детскую и восторженную радость испытывал Энке. То ли подумать господа, более, чем через полвека после открытия Урана, когда почти сразу было замечено отклонение его орбиты мэтром русской астрономии Андреем Лекселем еще в 1783 г., ученые немецкой обсерватории открывают ту самую тайную планету, координаты которой были вычислены на бумаге. Невиданное дело, господа! Это как сбить муху над рекой, вычислив ее местоположение математически.

Ребятишкам нравилось, как учит Карл Иванович. Он действительно много знал и умел рассказать это детям. Сам он бывало говаривал «Если ученый не может объяснить десятилетнему мальчику самую сложную научную теорию, то это schlecter[22] ученый».

Классы длились полдня. Потом, после полудня дети шли по домам. До летних вакаций оставалась еще неделя, и эта последняя неделя была посвящена зачетам и экзаменам, на которых проверялись знания школьников, полученных за год. Почти по всем предметам о Соргина были отличные оценки, лишь по русской словесности он получил «хорошо», поскольку даже сейчас, через три года учебы никак не мог избавиться от своего говора, потому что, просто, любил его. Писал, однако, он грамотно, почти никогда не путал «ять» и «ер» и мысль свою доносил в сочинениях всегда изрядно. Нравились ему и уроки богословия, он начал свое обучение со Священного Писания и уже довольно неплохо знал Божественный Закон, в этой дисциплине значительно оставляя позади своего главного соперника Каховцева.

Когда летние каникулы начались, родители, порадовавшись за своего старшóго сына, однако объяснили ему, что в поре страда, и семье нужны его руки, хотя зачем было объяснять, он и сам прекрасно понимал, что лето значит для русского крестьянина. Чтобы облегчить заботы семьи он даже устроился подпаском в общинное стадо, за что ему, как свободному крестьянину даже полагался оклад в 20 копеек за месяц, всегда, правда, брал с собою книгу, полученную в библиотеке. Он вообще набрал на лето много книг для летнего прочтения, желая лучше подготовиться к предакадемическим классам. Он даже взял учебник латыни, но вскоре его забросил и читал стихи. Ему очень нравились стихотворения А. Некрасова, и он некоторые из них заучил наизусть.

Однажды, а именно 7—ого июля того же года он как всегда после рыбалки пришел домой к полудню пообедать простой крестьянской еды. Пришедши домой, он увидел у родителей за столом Карла Ивановича. Родители с учителем пили чай, припасенный как раз для гостей. Завидев в дверях Матвея, он ласково сказал: «А, господин Соргин, да-да, проходите, я тут к вам по важному делу пришел». «Да, Матюх, заходи, Карл Иванович тебе должен сказать что-то важное», – пригласил отец, он был серьезен.

– Вот и gut. Итак господин Соргин, – медленно начал Карл Иванович и глаза его отчего-то стали грустными, – на той неделе министр просвещения господин Делянов направил, а Его Императорское Величество подписал один указ, как бы Вам сказать, да Вы присаживайтесь, господин Соргин, присаживайтесь, – Матюша сел, – один циркуляр…, вносящий некоторые коррективы в государственные законы об образовании. Этот циркуляр, он…, он предписывает ограничить в обучении некоторые категории подданных России, в частности, – он запинался, – в частности и Вас. Мы и раньше-то нарушали закон, оформив Вас как сына лавочника, позволило это сделать только то, что Ваша семья – не член крестьянской общины, а живете обособленным частным хозяйством, да, впрочем, зачем Вам вникать во все эти тонкости. Это далеко не значит, что Вам нельзя более продолжать учиться,… нет, не думайте, что это приговор какой-нибудь Вам, тем боле, у Вас есть и таланты к образованию, но, – тут ему особенно тяжело стало говорить. – Вы вполне сможете продолжить получать образование, но несколько… несколько другого рода, если Вы, конечно, захотите. Вам всегда будут открыты двери духовной семинарии, в которую по прежнему будут принимать детей крестьян, а после, возможно, даже и получение высшего академического образования, хотя бы в Киевской духовной академии, если Вы пожелаете.

Матвей серьезно, не по-детски посмотрел на учителя.

– Спасибо, Карл Иванович, – начал серьезно Матвей, я все понял. Я благодарен Вам, что Вы сообщил мне. Мы, крестьяне, люди подневольные, и как сказано, так и будет, спасибо.

Карл Иванович встал, поблагодарил Соргиных за чай, попрощался и ушел.

– Ну чего, Матюх, – спросил отец, – ты чего, сильно расстроился, что ли? Да ладно, тебе, а пахать кто будет? Ну хочешь, сынок, хочешь, и в семинарию пойдешь, тоже ведь образование, а потом, вишь куда, в Киев аж! Хочешь? Ну не молчи, Матюха, ну чего ты так расстроился что ли? А этот учитель, он хороший человек, да? Вроде неплохой, ему тоже, – он осекся, – ему жалко, как быть, что нельзя учиться просто.

– Как он сказал, – спросил неожиданно Матвей, – Далянов?

– Министр-то? Вроде, Делянов.

– Делянов…

– Да ладно тебе, ну чего он, министр и министр, ну нельзя больше в гимназиях учиться, и раньше такого не было, никто и не учился, и хорошо жили, и даже неплохо, а это уж потом образование деревенским-то, сельчанам то бишь давать стали, а раньше и не было никогда такого. Ну, сынок, ну чего ты, сильно расстроился?

– Я не пойду в семинарию, не надо.

Весь остаток дня он был чрезвычайно серьезен. Сидел на завалинке, даже не читал, тем более не играл с деревенскими ребятами, а все о чем-то думал.

…

17 октября 1921 г.

Приговор

ВЧК

По делу о контрреволюционной пропаганде №12– Б3 Революционным военным советом Тверской губернии и революционным военным судом в соответствие с законами военного времени приговорены к высшей мере наказание через расстрел следующие преступники против народной власти:

Марковцев Александр Семенович 1867 г. р.

Капинос Владимир Сергеевич 1894 г. р.

Делянов Сергей Сергеевич, князь 1875 г. р.

Каховцев Александр Дмитриевич 1877 г. р.

….

Приговор привести в исполнение в течение дня на усмотрение Чрезвычайной комиссии.

Ответственным за исполнение назначить сотрудника ВЧК Марцева Сергея Борисовича.

Приговор рассмотрен и подписан в строго установленном порядке

Соргин Матвей Петрович, ВЧК

3

I

Над Испанским кварталом Неаполя сгущались ночные сумерки. В воздухе разносились звуки проезжающих мопедов, выкрики местных завывал в ночные клубы (которые по совместительству служили и борделями) и пряные запахи южной кухни. Мы с моей супругой, которая, была моложе меня на 29 лет, как-то отстали от группы туристов и решили гулять самостоятельно, но, кажется, заблудились, о чем моя молодая жена не уставала мне напоминать:

– Я же говорила, что в другую сторону надо идти! Что теперь делать? Скоро ночь уже, и я даже понятия не имею, где находится наш отель, – возмущалась она.

– Ну погоди, сейчас, выйдем, кажется этот дом мне знакомым.

– Конечно! Мы в третий раз вокруг него проходим!

Примерно в таком ключе развивался наш диалог. Когда мы устали блуждать, я решил позвонить нашему гиду, благо телефон его я благоразумно взял. Но, увы, телефон был разряжен, а жена оставила свой мобильный в номере. Паниковать было рано, но ситуация становилась напряженная. В чужом городе, в не самом благополучном квартале, мы не знали куда пойти. Мы нашли какую-то более-менее приличную забегаловку, сели за столиком на улице, и решали, что нам делать.

– Слушай, нас наверняка уже ищут! – пытался я успокоить жену.

– Ага, конечно, ищут. Ты видел, у гида 3 группы по 50 человек, нас хватятся только в аэропорту!

– Да что ты вечно все так драматизируешь?

Пока мы препирались, к нам незаметно подошел какой-то мужчина средних лет, а точнее сказать, неопределенного возраста. На нем был белый костюм и белая же фетровая шляпа. Судя по всему, он довольно давно подслушивал наш разговор, поскольку как только выдалась первая пауза, он подошел к нам и заметил на русском:

– Простите, что вмешиваюсь. Вы заблудились?

Моя супруга сразу оживилась, поднялась ему на встречу, энергично пожала руку и ответила:

– Да, так вышло, что мы не можем найти дорогу к отелю. А вы тоже турист?

Незнакомец как-то странно улыбнулся, и сказал, почему-то, с небольшим акцентом: «Ну, можно и так сказать. У меня в Италии филиал открывается, а когда я не занят делами, люблю прошвырнуться по ночному Неаполю. Вот моя визитка».

И он протянул мне свою визитную карточку. На ней был изображен какой-то трезубец, и всего четыре слова. МЕФОДИЙ ИСАЕВИЧ ТОФФЕЛЬ. ЗЕРКАЛА.

– Мефодий Исаевич? Какое у вас имя интересное, – не смог удержаться я.

Незнакомец еще раз улыбнулся и ответил:

– Что-то подобное я слышу уже, наверное, полуторатысячный раз, и где-то раз 8—й за неделю. Мои родители были филологами-славистами, из поволжских немцев, отсюда такое странное сочетание.

– Извините моего мужа! – вмешалась моя супруга, – он от жары и усталости немного не в себе. Скажите, а вы знаете этот район? – опять он обратилась к незнакомцу.

– Конечно, знаю! Я вообще весь Неаполь знаю, а этот квартал – особенно! – при этом он довольно неприятно подмигнул мне.

– Скажите тогда, пожалуйста, а где тут можно поймать такси?

– В это время? Ну, разве только в Риме. Послушайте, я тут все знаю, у меня знакомый занимается тут небольшим автобизнесом. Пойдемте к нему, у него наверняка есть ребята, которые доставят вас домой.

Я внимательно посмотрел на жену. Мне почему-то было страшно верить незнакомцу в Италии, который обещал, что его «ребята» куда-то нас доставят. Но, кажется, Мефодий Исаевич покорил мою супругу, и мы отправились с ним.

Действительно, через некоторое время мы пришли в какую-то мастерскую, где толстый, небритый, и, кажется, сильно поддатый итальянец с жирными разводами от пиццы на майке листал какой-то эротический журнал при свете лампы. Все это было похоже даже больше на крупный гараж, чем на мастерскую. Наш новый проводник с порога обратился к нему

– Хэй, Винченцо! Кэ…

Дальше я ничего не понял, поскольку, видимо, господин Тоффель довольно бегло говорил на итальянском, судя по всему, он еще и знал и неапольский диалект. Винченцо ответил Тоффелю уже не так бодро. И нельзя было сказать, что он был рад нашему визиту.

После серии переговоров и реплик между ними, Тоффель обратился к нам и сказал:

– Ну смотрите, у Винченцо есть одна свободная машина, и племянник, который по его просьбе отвезет вас в отель. Проблема в том, что это кабриолет, и там только одно пассажирское кресло. Винченцо спрашивает, помните ли вы название отеля?

– Санта Клара! – сказала моя жена, смотря на Винченцо.

Винченцо присвистнул. Он что-то пробурчал Тоффелю и тот улыбнулся.

– Не удивительно, что Вы никому не могли объяснить, где вы. Винченцо сказал, что это далеко за чертой города. Минут сорок езды. Но все же. Согласны вы поехать порознь? То, что с вашей супругой ничего не случится – я ручаюсь головой., – обратился он уже непосредственно ко мне. – На всякий случай запишите мой телефон, – сказал он жене. – Как будете в отеле, сразу же позвоните. Насколько я знаю, у Вашего мужа в телефоне батарейка села.

Мне крайне не улыбалась перспектива отправлять мою жену одну с племянником какого-то Винченцо в кабриолете за город. Но у нас не было иного выхода, жена была не против, да и я уже порядком устал. Мы договорились, что она мне позвонит через 20 минут, как выедет, и когда будет в отеле. А потом машина сразу вернется за мной.

Как только племянник Винченцо (почему-то жутко похожий на юного и прыщавого Микеле Плачидо) уехал с моей женой из гаража, тон Тоффеля как-то сразу повеселел.

– Послушайте, а чего бы нам с вами не пропустить по стакану вина? Винченцо угощает.

Я отказался, сказав, что и так мы пользуемся его услугами, да и завтра рано вставать.

– Да ладно Вам! Винченцо мне на самом деле очень должен за одну услугу. А от вина, я гарантирую, что от вина голова на завтра болеть не будет. Пойдемте! Тут в трех шагах замечательная остерия-клуб. Одна из лучших в Неаполе… В своей ценовой категории. – По-деловому добавил он.

Отказываться от приглашения было не очень удобно. «Какая безумная ночь!» – пронеслось у меня в голове. В любом случае, это ненадолго, да и жена скоро позвонит, еще через некоторое время приедет юный Коррадо Каттани, и я смогу ни о чем не думать. Да в конце концов, чего бы и не пропустить по бокальчику!

– Хорошо, но только по бокалу вина, не более!

– Как скажете, дорогой друг!

И правда, в нескольких шагах, почти в том же здании располагалась остерия, о чем свидетельствовала красная вывеска и сложенная в виде бокала красная неоновая дуга. Мы вошли туда втроем (Винченцо недовольно и молчаливо плелся сзади). Кажется, Тоффеля и здесь прекрасно знали, потому что как только он вошел, ему навстречу выбежал, видимо, хозяин или управляющий ресторана и пригласил нас в отдельный кабинет, где мы сели втроем на диване перед столиком с какой-то рыбой и вином. Я сделал пару глотков, как вдруг у Тоффеля зазвонил телефон.

– О, это кажется, ваша жена. Поговорите.

Как оказалось, моя супруга уже была в отеле не меньше 15 минут и все никак не могла дозвониться. Это было весьма странно, потому что, на мой взгляд, только 15 минут, вроде как, и прошло. Ну ладно, подумал я, скоро приедет племянник Винченцо, и я поеду тоже в отель.

После того, как я выпил первый бокал вина, я спросил у Тоффеля, знает ли племянник, где нас искать. Тот передал мои слова Винченцо на что-то утвердительно и все также угрюмо кивнул. Я не заметил, как еще один бокал вина оказался полным, его я выпил уже с меньшим сомнением. После третьего откуда не возьмись появились женщины, которые сидели у Винченцо и Тоффеля на коленях (у Винченцо по одной на каждой ноге) и одна увивалась около меня. Поначалу я старался сохранять приличия, но, кажется, под взглядом Тоффеля «моя» вела себя так активно, что я потихоньку начал ей уступать. Я не очень помню, как я встал, и куда пошел. В каком-то сизом тумане я оказался на кровати. Краем глаза заметил на стене портрет племянника Винченцо, или Плачидо, черт его разберет. Сам я раздеться после полутора бутылок вина, кажется, не мог, хорошо, все сделали за меня. Поначалу все шло просто прекрасно. Кажется, девушка даже извивалась, но потом какая-то резкая боль пронзила мое сердце, и тело свело судорогами. Такое странное впечатление, в глазах все начало сужаться, как это раньше было в телевизорах, когда они выключаются. Боль не прекращалась, а усиливалась. Девушка очень испугалась, но я уже не думал ни о ней, ни о моей жене. Мне хотелось на воздух. Я схватился рукой за грудь. Что-то выкрикнул, кажется, последнее, что помню – Счет, или что-то вроде того, какая-то подобная бессмыслица. И умер.

II

Когда я была с мамой на Украине, а это было не так давно, еще до свадьбы, у меня была одна задача. Я говорю это честно и откровенно, а чего скрывать-то – найти жениха. Желательно, побогаче. Мы с мамой остались одни, когда мне было что-то около 4—х, и отца я не помню, но с тех пор я не очень люблю мужчин. Ну, как не люблю, просто не считаю их людьми в полном смысле этого слова. Еще в школе я поняла, насколько они ведомы, и как слабы перед женщиной. Особенно, если у тебя подходящая фигурка, а хоть этим меня природа не обделила.

Мы отдыхали где-то под Одессой, или Николаевым, я уж точно не помню, у мамы там сестра двоюродная жила, вот и пригласила в гости. Это был не первый мой выезд на море, но первый, который был НАСТОЛЬКО скучным. Нет, действительно, не происходило ничего. Поначалу, конечно, весело визжать и убегать от волны, но это скоро надоедает. Особенно если ты на пляже одна, да еще какие-то дети босоногие. В общем, мне уже хотелось домой, в Москве хоть не бедствующих мужчин побольше. Я как-то у мамы даже спросила, потом пожалела, что вслух, «и для кого я такой открытый купальник купила!».

Тетя тоже не особенно нас развлекала. У нее был киоск на рынке, она там торговала всякой гадостью, вроде квашенной или морской капусты. Днем она работал, а вечером пила с мамой чай. Выбраться ни в какой клуб я не могла, потому что в этой глуши не было клубов, разве что сельский. Так и проходил мой отпуск. Я уже думала о том, как буду подружкам с работы показывать, как хорошо загорела, и какой замечательный курортный роман выдумаю.

Однажды утром, я как обычно, пошла с утра купаться. Мама еще спала. Ну а что мне еще оставалось делать?

Плавала я, плавала, выхожу из воды, а тут гляжу, смотрит на меня какой-то мужик. Но совсем, точно не мой тип. В шитой льняной рубахе, с усами и в соломенной шляпе. Разве что не в лаптях. Я на него внимания не обращаю, лежу, загораю. Он подходит, и шляпу так снимает и говорит:

– Здоровенько, барышня! Загораете? Не отвлекну?

– А чего вам надо?

– Да просто, красивая вы шипко. Меня Федором зовут… Федором Люцинкó. Я тут живу, давно за вами наблюдаю.

Я думала, что на извращенца какого-то напала. Этого только не хватало.

– И чего Вам надо, Федор?

– Романыч! Романыч! Ты чего пристаешь к девке?! – Это я услышала как какая-то баба, мужику под стать, его зовет.

– Да ничего, не видишь, я по делу говорю! Отстань! – так же мило он ей ответил, потом мне говорит – Так вот, у нас праздник будет, у моего знакомого именины. Пойдемте? А то вам тут скучно.

– Я вообще-то к незнакомым людям на именины не хожу!

– Да где ж незнакомым! Он у вашей тетки капусту каждую субботу покупает! Та вы шо! Я сам бы и не предложил!

Поразмыслив немного головой, я подумала, что делать все равно нечего. Пошла вечером на этот день рождения. Ну колхоз колхозом, отовсюду самогонной горилкой несет, бабы толстые пляшут, старичье одно, либо какая-то быдлота. Я у Федора спросила, кто тут кто. Ну он что-то рассказал, я уже сейчас не помню. Только одно мне запомнилось. Одного старика (лет 55 или около того) там как будто что-то выделяло. Так Федор и рассказал, что это брат именинника. Тоже из Москвы. У него там как будто бизнес какой-то. Потом выяснила, что туристический. Я спрашиваю:

– А женатый?

– Да какой там! Все в работу ушло. Говорят, и сам стал здоровьем слаб. Непонятно, кому оставит капиталы свои.

Ну вы догадываетесь, какая идея мне пришла в голову.

– А если он из Москвы, и не женатый, почему бы мне с ним не познакомиться?

– А давайте! Я, кажется, знаю, к чему вы клоните. Просто самое то.

– А ты, Федор, гляжу, не промах. Давай, веди меня, знакомь.

Так-то я со своим будущим муженьком и познакомилась. Ну, год пожили вместе, ну полтора. Ко мне он почти не лез, так, даже ничего припомнить и не могу. А как в Италии умер, когда я все из себя вдову безутешную строила, какую же он мне подлянку, свинья, подложил! Оказывается, у него не то, что капиталы, у него квартира-то съемная! У него весь бизнес не понятно на чем держится! Прогорел давно, гол, как сокол. Я думала, хоть заживу нормально… А теперь, в свои годы, уже вдова, живу в квартире с мамой. Да и та съемная. С работы я тогда сразу уволилась, теперь не берут. Манекенщиц и так везде полно. Да и не пойду я за их зарплату. Пусть в зеркале дур ищут.

III

Из всей моей юности, которую я провела, можно сказать, на задворках цивилизации, по ту сторону культуры, о которой благородные сеньоры и слышать не хотят, в Испанском квартале Неаполя, мне запомнилось только одно лицо. Я не помню его имени, как-то на М… Мелецио… Меланио… Меркурио, не, все не то. Имени я не помню, зато лицо помню очень хорошо. Когда я первый раз согрешила с мужчиной, а это было, когда мне было 14, я долго плакала. Я думала, что моя жизнь разрушена и собиралась сказать матери, что пойду в монастырь. У нас была, несмотря на ужасные условия, хорошая католическая семья. Отец любил и заботился о нас с братьями, а мать дарила все свою любовь. Кажется, она бы не расстроилась, была бы только рада, если бы я отдала свою жизнь служению.

В голове я придумывала разные слова, как скажу о том, что на мне лежит грех, и как пойду к матери и объявлю о своем решении. Только одна вещь меня смущала. Мне безумно, просто до дрожи понравился акт любви. Мне подружки говорили, что в первый раз будет жутко и больно и страшно, но я ничего этого не почувствовала. Ничего, кроме бесконечного наслаждения. Я думала, вот оно, счастье. Осознавая все это, я краснела, ведь это удовольствие мне доставил человек, которые разрушил мою жизнь. Но как же, черт побери, хотелось еще!

Я плакала, сидела на ступеньках какого-то каменного здания и тут подошел он. Человек в черных очках, в черной шляпе и с черной тростью.

– Встань деточка. Я знаю о твоей беде.

– Кто вы?. – спросила я.

Он представился, но, как я уже говорила, его имя вылетело у меня из головы. Он снял очки. У него были очень красивые глаза. Но они были очень пустые, и как будто… смешно сейчас так говорить, но он были как будто бездушными. И эта лукавая улыбка… Вот это я не забуду никогда.

– Я тот, что пришел помочь тебе. Не надо ничего говорить маме. Зачем расстраивать старушку, правильно? У нее и без тебя забот хватает.

– Вы друг того человека, который надругался надо мной?

– Ну-ну, надругался… Мне известно, что ты сама вешалась ему на шею. Ты же знала, что он женат. Знала?

– Да… – это было правдой. Но я ему верила. Он дарил мне цветы, и водил в кино. Зачем бы он водил меня в кино, если не любил.

– Да уж… Так вот, деточка, у меня есть к тебе предложение. Давай забудем эту историю. Вот тебе миллион лир, – и он действительно выписал мне чек на миллион лир, – возьми их. И дело с концом. А когда тебе будут нужны еще деньги, ты будешь делать кое-что, что тебе так нравится, и получать их.

Моим первым порывом было расплакаться и убежать. Мне стало страшно. Конечно, нельзя жить в Испанском квартале и не знать о проституции. Но миллион лир! Один миллион лир! Я бы смогла младшим братьям купить солдатиков к Рождеству!

Я взяла деньги. А потом еще раз. И еще. И еще. И еще много-много раз. Я больше никогда не получала более 100 тысяч лир за раз, да и то, очень редко. Нужно ли говорить, что так мои братики и не увидели игрушек, да и вообще моя семья меня больше не видела. Это произошло как-то само собой, ни они, когда узнали, чем я промышляю, не захотели со мной знаться, ни я уже не имела с ними ничего общего. Так продолжалось несколько лет, пока этот злосчастный господин, который двух слов по-итальянски связать не мог, не угодил ко мне в койку. Кто же знал, что он умрет? По итальянским законам я должна была сесть в тюрьму за непредумышленное убийство. Хороший адвокат вытянул бы дело, как у нас говорят, но у меня не было на него денег. А в нашем «пансионе» не нужны проблемы, поэтому все от меня отказались. И тут я вспомнила про это лицо. Не потому, что хотела обратиться к нему за помощью. А потому, что в тот момент, когда молоток судьи занесся над обвинительным приговором, я взглянула в лицо одному из обвинителей от республики. Даже под козырьком его фуражки я увидела эти глаза. Больше я его никогда не видела, да и много ли я видела, сидя в тюрьме…

Кое-что об угрызениях совести

– Знаешь, мы его не спасем, – сказал ангел ангелу. – Слишком много зла он причинил людям.

– Да, смотри, опять считает чего-то.

– Да что он считает, вон, сводит дебет с кредитом. Наплюсовочка у него бухгалтерская, как думаешь, куда пойдет?

– Да куда-куда, ясно дело, в карман к нему. Вон-вон. Заметил, он всегда как-то странно озирается, когда денежки прикарманивает, даже если никого рядом нет.

– Может, он нас боится, высматривает?

– А он верующий, разве?

– Да, вроде, я вчера его с женой в церкви видел.

– Ну не с женой, допустим, жена его на сохранении лежит… Да и что с того, что в церкви? Может, он со своей… хм, спутницей туда зашел. Надо будет в архив обратиться, наверное…

– Ах вот оно что… Да знаешь, нас уже никто не почти не боится. Да и не должны бояться, в теории вопроса.

– Ну ладно-ладно. Ну так что с его спасением?

– Я не хочу опять с весами возиться, давай так посмотрим, если что, обратимся к Нему.

– Давай попробуем.

– По Заповедям?

– Ой… думаешь, с ним получится? Ну сам подумай, как к нему с «Блаженны плачущие, ибо они утешатся», «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы тебе было хорошо и чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, даёт тебе», если он с матерью последний раз три месяца назад по телефону говорил, она ж живет на даче, он ее почти что не выпускает оттуда. Давай с ним лучше по делам его.

– Сколько он украл уже?

– Он присвоил около… слушай, тут много нолей…

– М-да, понятно… А пожертвовал?

– 742 рубля 32 копейки, с учетом старых. Давно уже не жертвовал, кстати.

– Кается?

– Бывает, не спит по ночам. Думает… И не только о том, как бы побольше присвоить.

– М? О чём еще?

– Ну вот давеча у него старший ногу сломал. Сам его в клинику отвез, уходить от него не хотел, дома всю ночь не спал. Кажется, даже плакал.

– Ну это же сын его, так что, ничего удивительного. Так что про покаяние говорить нечего. Страдал?

– Было дело. Еще при Советах их. Ох, чего только себе не напридумывают. Не хотел в партию вступать. «Не буду, – говорит, – я как все Вы, под одну гребенку». Это ему запомнили. Да и вообще, с начальством спорил. В общем, долго карьеры не было, таксерил даже… ну потом перестройка, 90—е… Устроился.

– Если это можно так назвать. Ну а в детстве?

– Пионер, он и есть пионер.

– Ясно. Что еще есть у нас, к чему стоит присмотреться?

– Ну вот, в деле есть у нас золотой листик.

– Да-а-а-а? Вот как?… И за что же?

– Да, когда 19 было ему, зима, на даче отдыхал с отцом. Рыбачили. И там исток был, женщина по воду пошла да в воду и провалилась, лед тонкий. Наши-то уже приготовились, а он раз, полушубок сдернул и в воду за ней. В общем, ведра на дне, женщина на льду. Оба по воспалению схватили, но спаслись, выжили.

– Да, это он молодец. Был. А сейчас?

– Да даже не вспоминает. Говорит, дурак был, но в тайку гордится…

– С вышкой, надеюсь, дела не имел?

– Прямо – нет.

– А косвенно?

– Нууу….

– Что ну? Было?

– И да, и нет.

– Поясни.

– Ну сам посуди, деньги, которые… не его. Не в больницы же шли они.

– Это и так понятно, уже обсудили. Больше нечего?

– В детстве подругу курить научил. Пять лет с нее у нас сразу сняли.

– Тяжелый случай… Если бы не его листик, можно бы и отдать сразу в нижний отдел дело его. А теперь прямо не знаю… Сколько ему еще?

– Ну по подсчетам, вот у меня тут есть, около полугода. Потом, скорее всего, автокатастрофа. Не с болезни слетит, нет. Здоровье-то у него неслабое.

– Ну посмотрим давай, что будет, это еще бабушка надвое сказал. Отложи пока во времянку…

…

– Михаил Семенович, Вам кофе как делать, с сахаром, или без? – секретарша вошла в кабинет главного бухгалтера «Микс групп», Михаила Семеновича Ставрыгина.

– Как обычно. – не хотя, оторвавшись от документов промямлил он. У него все утро голова болела не известно почему. Да и сын в клинике пока, не оклемался. Только от него приехал.

– Да у Вас же всегда по-разному. – недоумевала секретарша.

– Людочка, ну положите две чашки, тьфу, – он оговорился, – две ложки.

– Будет сделано, Михаил Семенович. – Она вышла.

В просторном кабинете главного бухгалтера «Микс групп» было светло и солнечно. Новое здание – башня «Рация» в комплексе Сити блистало яркими красками из окна его кабинета, а на душе было отчего-то неспокойно. То ли из-за Сережки, так не вовремя сломавшего ногу, то-ли еще из-за чего… В общем, работать точно не хотелось. И новый проект совсем не лез в голову.

Через некоторое время Людочка принесла кофе. Михаил Семенович сделал несколько затяжных глотков.»… ооо, Вроде полегчало», – подумал он. Но зря. Он опять поработал с документами, позвонил в банк, пригласил в кабинет своего заместителя, дал ряд указаний, а на душе легче не становилось.

– Людочка, – он вызвал секретаршу, – скажите Валентину Петровичу, что я приболел чуток, сегодня пораньше домой пойду.

– Конечно, Михаил Семенович, выздоравливайте.

Михаил Семенович взял легкое осеннее пальто из шкафа, быстро накинул его и пошел на стоянку. Его «мерс» стоял там, где он его оставил.

– Надо бы масло проверить, – подумал Михаил Семенович, сел за руль и поехал по Кутузовскому.

Неожиданно, у метро «Киевская» он остановился. Вышел из машины, даже не закрыв ее. Подошел к какой-то старушке-попрошайке у метро, достал кошелек и положил бабушке в руку «пятитысячную».

– Помилуй тебя Господь, милок. – Округлившимися глазами сказала бабулька и перекрестилась.

– Спасибо… – растерянно прошептал Михаил Сергеевич и побрел назад к машине.

…

Он улыбнулся.

Мотивация

Семен Аркадьевич, младший научный сотрудник, сидел и играл в «Косынку» на компьютере. Его плешивая физиономия, уже переставшая чего-либо ждать от жизни, тупо уставилась в экран монитора. Солнечный свет играл на его блестевшей лысинке, а редкие темные волосы шевелились на сквознячном ветру. Было лето и жарко, и делать ничего не хотелось. Он медленно потягивал кофе из кружки с надписью «SCIENCE RULES!» и передвигал старой колесной мышкой карты. По идее, этому обладателю еще с субботы не стиранной клетчатой рубашки было задание от начальника лаборатории Михаила Кознышева (ныне в отпуске), провести анализ последних показателей по вирулентности штаммов. Но делать очень ничего не хотелось. Было жарко, вентилятор работал едва-едва, а солнышко так сильно пекло…

Семен Аркадьевич догадывался, что сегодня завтра Кознышев нагрянет, хотя его ни Семен Аркадьевич, ни его коллеги по лаборатории особенно видеть не хотели. Так было хорошо, когда Кознышев в отпуске. И лаборантка Маша отдыхала (сегодня вообще не пришла), и заместитель Коляскин тоже сидел и болтал по телефону с какой-то женщиной. При этом Семен Аркадьевич заметил, что не с женой, но ему было настолько ленно, что он даже сплетничать не стал. Он сидел среди чашек Петри и играл в «Косынку». Почти бил рекорды, и по скорости и по успехам, как вдруг дверь открылась. В помещение лаборатории, белое, в кафеле, с выключенными кварцевыми лампами вошел, можно сказать, въехал Кознышев. Дверь открылась настежь.

Надо сказать, что Кознышев был единственный человек, во всем отделе НИИ, который очень хотел заниматься тем, чем заниматься был призван весь отдел. А она был призван заниматься поиском средств-ингибиторов ВИЧ-инфекции. Все в лаборатории, в принципе, получали бюджетные (не такие высокие, чтобы их называть) зарплаты и приходили на работу отбыть свое, чтобы не уволили.

Не смотря на то, что Кознышева видеть раньше из отпуска не очень хотели, его любили в отделе, по-настоящему любили, и за то, что гранты выбивал для всех, даже для аспирантов Коляскина, и за то, что никогда не злился, не ругался, не кричал, как бывало еще при советской власти, но очень-очень старался убедительно доказать, что надо работать, а не, допустим, ставить рекорды в пасьянсе или играть в офисный футбол.

В этот раз Кознышев вошел в отдел, со всеми поздоровался, но он был угрюм, хотя все старались улыбаться ему, а незаметно вызвавший на работу Машу, Коляскин даже спросил, как Кознышев отдохнул.

– Я много думал, Максим Иванович… – только промямлил что-то Кознышев и закрылся в кабинете, сказав Кларе Сергеевне, полноватой секретарше начальника, что его ни для кого нет, он еще в отпуске.

Все странно переглянулись, Семен Аркадьевич пожал плечами, закрыл «Косынку» и открыл выкладки. Маша прибежала, полунакрашенная, натянула белый халат и уселась отмывать чашки Петри от всяческих реагентов, она знала, что Кознышев, когда не в духе, любит, чтобы все было чисто.

В напряжении прошло два-три часа, но жара потихоньку опять взяла свое, и к 5 вечера уже никто прямыми обязанностями не занимался. Удивителен поток мыслей, который проносился в это время в голове Кознышева. Если бы сторонний наблюдатель смог прочесть мысли Кознышева, ничего бы он не понял.

А мысли были такие: «Нет, я не могу на это пойти, у меня жена и дети. Я все делаю, что бы все получилось, я не просто так ездил в Швейцарию, не на лыжах я туда кататься ездил, я смотрел, как у них. Ни хера у них! Ни хера, они еще дальше, чем мы! Блин, ну головастые ведь у меня ребята, ну что ж, черт возьми, они такие ленивые, что же так лгут мне…. Я-то все для них, работайте только, ведь благое дело, не для себя, для всего человечества делаем, я уж им и симпозиум в Греции обещал, и зарплаты обещал повысить, и Маше-лаборантке помочь с ипотекой… Но ленятся все. Нет у них какого-то как будто желания всем этим заниматься. Боюсь, очень боюсь, что везде так. Везде у нас так. Но все равно, я не могу. Что со мной будет? А если и их тоже?, – такая идея особенно прельщала Кознышева, но он ее и очень боялся и постоянно старался увести поток своих мыслей от нее, – нет. Меня посадят, кому лучше-то будет? Блин, но это так поможет… А все-таки нельзя…. Да и себя нельзя, по-хорошему то… Но надо, я вижу, что мы сейчас просто сидим и время тратим, когда можем. И Семен Аркадьевич и Коляскин знают, что могут. Все знают, но приходят сюда как на пост встать. У меня весь отдел кандидаты и доктора, таких светлых умов во всей России не сыскать, те, кто не уехал, у меня работают, но что же они ничего не делают…» И все в таком ключе.

Постепенно солнышко стало освещать лабораторию уже не белым ярким и прозрачным светом, а желтым, и все уже потихонечку стали собираться домой. Маша уже почти ушла, как вдруг кабинет руководителя отдела открылся. И из него вышел Кознышев, у которого на лбу были испарины, руки дрожали, а рукава были закатаны по локоть. С одного из рукавов капала кровь, что было очень странно, потому что Кознышев был первый во всей лаборатории, кто следил за биологической санитарией.

– Михаил Львович, что с Вами? – спросила первой Клара Сергеевна, секретарша.

– Только что я заразил себя штаммом С-505. Анализы уже через три месяца будут положительны.

Короткий вздох непонимания пронесся по лаборатории, Маша села на ближайший стул.

…

Через 18 месяцев бессоных ночей и упорнейшего труда все газеты мира вышли с заголовками «Русские ученые нашли лекарство от СПИДа».

Выбирать

Я видел глупый сон.

Пустынная площадь Сан Марко, рассвет. Я стою один и смотрю на Залив. Мне одиноко. Ко мне подходит старик. Я не могу понять, сколько ему лет. Я не вижу его лица. Он расстилает передо мной белую как мрамор простынь и по одному выкладывает из своей темной сумы несколько предметов. Он хочет, чтобы я выбрал. Он позволяет мне один раз дотронуться до каждого из них. Я вижу кинжал, пистолет, лампочку, игрушку, кусок хлеба, горсть золотых монет и человеческий череп. Каждый из предметов я вижу очень отчетливо, но я совсем не вижу лица старика. Я должен выбрать.

Меня зовут Горацио, я вижу датского короля, и вижу, как он наносит смертельный удар последнему воину. Кажется, это где-то в Норвегии. Передо мной неожиданно разворачивается все, что произойдет с последним из династии. Каждый день я вижу злую усмешку старого короля, и его радость при виде крови. Все, что я хочу – забыть всех своих друзей.

Кажется, это подо Ржевом. 42—й. Я – сержант Артамонов, Волховский. Завтра я умру, я знаю это. Об этом я не решаюсь написать моей Машеньке. Я знаю, что она будет плакать. Она не забудет меня. Я могу бежать со фронта, меня не найдут, это тоже я знаю совершенно отчетливо. Но если я бегу, Маша меня забудет. Я проверяю свой ППШ в последний раз. Я не увижу завтрашний вечер, а мою печень будут клевать вороны. Через 20 лет мне дадут звезду героя. Посмертно. Все, что я хочу – увидеть Машу.

В лаборатории темно, последние 7 секунд. Том напряжен, как никогда, я вижу его, моя рука на его плече. Он сумасшедший, мы с Милдред знаем это, но мы любим старого ворчуна. 6 секунд. Генераторная машина построена по моим чертежам. Том оглянулся на меня, на его лбу выступили капельки пота, я вижу, что он улыбается, кажется, он думает о новом проекте. Он весь – надежда. 5 секунд. Он берет латунный держатель и поворачивает ключ. Он никогда не делал этого так медленно, как сейчас, его рука дрожит. Меня охватывает нетерпение. 4 секунды. Воздух в комнате наполняется запахом озона, генераторная машина шумит, проводка напряжена потоком электронов. Том никогда не узнает этого. Он сумасшедший. 3 секунды. В комнате темно, горят только 2 свечи в дальнем углу, другой свет Том сейчас не приемлет. Все, что ему нужно – это темнота. 2 секунды. Том окончательно доворачивает латунь. Стрелки показывают 100 ампер и машина вся трясется. Мисс Клейн будет спрашивать, что мы опять творим наверху. Странно, что именно эта мысль пришла мне в голову. 1 секунда. Ток пробегает положенное расстояние, я крепче сжимаю плечо Тома в своей руке. Он, кажется, готов отдать все, чтобы увидеть это. Сейчас. Мы видим свет. Первые в мире. Все, что я хочу – чтобы Милдред это видела.

Опять Россия, где-то на Урале, кажется, Север. Зима. Солнечный свет играет на снегу. Я вижу вокруг детей. Они играют на фоне серых зданий. Воздух весь светится. Я вижу молодую маму и дочь. Они спокойно идут. Где-то в этом городе я уже слышал выстрелы. Это 90—е, говорят мне, тут бывает так. Я принимаю это как должное. Заводы, которые я никогда не видел, не работают уже 18 месяцев. Никто не получает зарплату. Унылые люди проходят мимо меня. Но мне все равно, я вижу детей, играющих в солнечный день в снегу и молодую маму с ребенком, улыбающимся мне. Все, что я хочу – чтобы дети не знали, что такое 90—е.

Недалеко от Гринвуда. Открыли 66 трассу. Первые машины едут неуверенно и очень медленно, в них разворачиваются диалоги о политике и сельском хозяйстве. Люди едут по своим делам, все стремятся на Запад. В одной из машин едет бедная семья. Они разорились в Оклахоме. Их дочь станет проституткой, а внук от другой дочери известным актером. Я не понимаю и никогда не пойму эту страну. От пыли мне больно смотреть на шоссе, я отворачиваюсь и иду в пустыню. Все, что я хочу – никогда не познать нищеты.

Я вижу, как Рим разрушается, я вижу варваров, насилующих дочерей римских матрон. Дикие племена наводнили город, по улицам течет кровь. Мне 17 лет и я должен был получить место в Сенате. Я решаю уходить из Рима. Я беру свою возлюбленную, и мы с ней навсегда покидаем вечный город. Я знаю греческий, мы поплывем на Корфу, если сумеем найти судно. Мне кажется, я вижу Апокалипсис. Все, что я хочу – жить.

Это нескоро. Достигнуто счастье мира. Развитие остановилось. Мир пребывает в бесконечном благоденствии. Мы можем все и чувствуем себя всемогущими. Я один из триллиона людей, заселивших этот мир. Система стабилизовалась. Мне почему-то скучно. Все, что я хочу – умереть.

Я вижу старика, его лукавые глаза дьявола смотрят на меня. Он ждет выбора. Но трудность в том, ВСЯ трудность в том, что я не хочу ничего выбирать.

Удивительный

Прошло какое-то время, прежде чем секундная стрелка снова ожила и продолжила свой ход. Для Энн МакМиллан процесс просыпания всегда, с самого детства был сложной процедурой. Еще когда она ходила в школу Св. Андрея, а это было не так давно, ее матери стоило определенных усилий добудиться до нее. Зачастую она опаздывала, не успевала выпить чай, что портило ее настроение на весь день (особенно в колледже), и за это многие считали ее врединой. В глубине же души она была на редкость отзывчивая и приветливая женщина, только не высыпалась зачастую.

После свадьбы обязанность вести вечную борьбу со сном Энн перешла к ее мужу, лейтенанту ВВС Ее Величества, Джону МакМиллану. Для него этот бой был гораздо более интересным процессом, чем тренировочные полеты над Эдинбургом. Если бы кто-нибудь внимательно наблюдал за этой, в общем, милой молодой семейной парой, он бы не без удивления заметил, что когда Энн особенно хотелось спать, у Джона всегда было хорошее настроение на полетах, потому что в бою со сном своей супруги он применял самые различные виды вооружения, маневры и тактики.

К сожалению, так сложилось, что в это утро Энн пришлось просыпаться одной, как впрочем, и прошлое, и вот уже полтора месяца как. Все это вылилось в постоянные опоздания Энн на работу, выговоры и даже одному далеко не приятному разговору с шефом. А Энн, надо сказать, работала переводчицей в бюро мистера Симонса, известного на всю Принсес-стрит, потому что на вывеске у мистера Симонса был один из самых красивых родовых гербов этой улицы. Но это уже мелочи, в которые нам не стоит вдаваться.

Итак, время пошло, а Энн не открыла глаза. Однако какие-то зачатки воли, жившие в этом милом существе, заставили ее встать, снять с себя всю одежду, хотя на ней и так не было практически ничего (иначе все попытки проснуться и сделать завтрак были бы неимоверно тщетными), и принять душ. Это ее несколько взбодрило, так же как мистер Флаффи, домашний любимец, ласкавшийся у ног Энн, что значило только одно: она забыла покормить его вчера вечером, и для мистера Флаффи было крайне необходимо просто позавтракать. Иначе он мог умереть с голоду. Во всяком случае, именно таково было его искреннее кошачье убеждение.

– О, дорогой, прости меня, пожалуйста, мурлыка, я больше так не буду… – лениво проговорила Энн и сочный шмат паштета упал мистеру Флаффи на тарелку.

Начав с завтрака, который был составлен из хлопьев, чая и кекса, Энн, взглянув на часы, поняла, что ее вечное проклятье опять медленно к ней подкрадывается, и что необходимо поспешить. Решив, что сегодня краситься необязательно, она уже приготовилась снять халат и начать одеваться по-серьезному, чтобы не опоздать в бюро, она вдруг увидела на стуле мужчину средних лет, но с чрезвычайно седыми волосами, в светлом костюме, который сидел и смотрел на Энн. Сначала она не очень поняла, что происходит, ибо время для нее еще не набрало обычного дневного темпа, но осознание пришло, и пришло довольно быстро, так, что она решила вскрикнуть. Не решила, конечно, просто вскрикнула.

– Прошу Вас, не кричите и не ругайтесь, мэм, у нас не так много времени, а мне надо Вам кое-что объяснить.

– Чтооооо Вы делаете в моем доме?! Я вызову полицию, сейчас же! – и она бросилась к телефону.

– Прошу Вас не делать этого, мэм. Послушайте, я не причиню Вам никакого вреда, выслушайте меня, я отниму у Вас не более 5 минут, после чего Вы можете вызывать кого Вам угодно.

– Что Вам надо? Тут нет денег, а мой муж сейчас в армии, но он вернется очень скоро!

– Мне не нужны Ваши деньги. Просто скажите, какое Ваше большое желание сейчас, я его исполню, и мы больше никогда не увидимся. Меня зовут Удивительный и я исполняю желания. Больше от меня Вы ничего не добьетесь, и пока Вы не скажете свое желание, я не покину этого дома, хотя и очень спешу.

– Что?! – Энн совсем ничего не понимала.

– Самое мое не любимое – это объясняться по утрам. Хотя и эту фразу я говорил уже, кажется, несколько тысяч раз. Давайте так, Вы просто, очень честно скажите, чего Вы сейчас хотите, а я пойду и сделаю это. И все.

– Все-все-все?

– Да, только пожалуйста, поскорее… У меня правда очень мало времени. Но уйти без Вашего желания я не смогу.

– Вы все равно не исполните, но ладно…

– Вот это другой разговор, – мужчина встал.

– Пусть мой муж вернется из армии и опять будет со мной. И чтобы с ним ничего не случилось.

Энн закрыла глаза, а когда открыла, никого уже не было. Единственная мысль, которая крутилась в ее голове – что об этом ни в коем случае нельзя рассказывать мистеру Симонсу, и что она опять опоздает.

…

Когда звенит старомодный будильник своим пронзительнейшим «дррррыыыынннь», хочется застрелиться. Тем более, что герру Штайнмайеру действительно этого хотелось. Несмотря на то, что он спал на шелковом белье ручной выделки, а будильник его был из золота процентов, наверное, на 80, он был очень беден.

Он узнал об этом вчера, когда к нему в офис приехал (а не позвонил), его ассистент по южному финансовому направлению Пьер Сюрзи. Штайнмайер, хоть и был выдержанным швейцарцем до мозга костей, не мог выдержать так долго ревущего навзрыд взрослого мужчину, который полчаса ему доказывал что «все пропало» и «нет перспектив». К сожалению, это единственное, что удалось выяснить от месье Сюрзи. Штайнмайер открыл окно с таким видом на Альпы из своего шикарного офиса, описывать который не берусь (ни вид, ни офис), ибо зависть возьмет даже меня, и Сюрзи уж подумал, что сегодня он не один покончит со своей финансовой карьерой и с жизнью, что для него было одно и то же, но Штайнмайер только впустил свежего воздуха, глубоко вздохнул и вызвал секретаршу, попросив воды. Он попросил ее увести Сюрзи, предварительно напоив его, а скорее – выплеснув холодной воды ему в лицо, чтобы успокоить, и вызвал своего старшего ассистента. Как оказалось, старший ассистент не явился сегодня на работу, а дома сказали, что он очень серьезно заболел, и его не будет еще несколько дней. Тогда герр Штайнмайер вошел в свой аккаунт на Евростоксе и довольно долго и внимательно читал про свое положение дел в мире больших и очень больших финансовых возможностей.

Когда он закончил чтение, он, параллельно считая и ведя записи на бумажке пришел к выводу, что вчерашняя операция 7—го авиакорпуса Коалиционных сил в Северной Африке стоила ему больше, чем он мог бы оплатить, даже если бы продал все свое имущество и информацию. Материальная часть его богатств осталась неизменной, это он знал почти наверняка, потому что концессионная железная дорога, в которую он вложил столь много, что в клубе его стали звать Бен Гур, пролегала сильно южнее ударов авиации, но всем держателям акции было все равно. И их сложно было убедить в том, что железная дорога будет функционировать, как и было намечено – клепая деньги не хуже нефтяных месторождений, которые Штайнмайер продал, чтобы осуществить этот африканских проект. А каких он нашел соинвесторов! Но говорить об этом было грустно. Опционы Бен Гура горели у него на глазах, о фьючерсах он забыл и думать. Весь оставшийся вчерашний день Штайнмайер провел в горах, гуляя по альпийским лугам и наблюдая бабочек. Люди, знающие его говорят, что это он делал за последние 20 лет второй раз. Первый – когда умерла его мать.

Герр Штайнмайер очень не хотел вставать с кровати, потому что сон, который прервал золотой будильник, был почти полностью посвящен бабочкам, которые летали по лютикам луговым и подснежникам европейским. Открыв глаза и выключив «дррррыыыынннь», Штайнмайер вновь закрыл глаза в надежде поспать еще немного. Но так как за последние 20 лет он ни разу не засыпал после того, как зазвенит будильник, а смиренно ехал на свою рабскую работу, заснуть не получилось и ему пришлось подняться с кровати. Его решением было все делать чрезвычайно медленно, чтобы не видеть ничего, а в первую очередь – биржевых сводок. Он медленно поднял свое уже совсем не молодое туловище и сел на кровать. В пижаме было так уютно сидеть и Штайнмайер даже подумал, не посидеть ли ему так еще полчаса (для него ранее – непозволительно долгое время), но тут он увидел за своим письменным столом мужчину в белом костюме. Он сидел к нему спиной.

– Господин, прошу прощения, что Вы делаете?

– Герр Штайнмайер, – обернулся и сидел к нему теперь в полоборота незнакомец, позвольте мне попросить прощения у Вас, что я так рано оказался в Вашем доме. Уверяю Вас, через минуту Вы меня уже не увидите.

– Почему же? Разве Вы куда-нибудь спешите?

– Увы, да. Я знаю, что никуда не спешите Вы, поэтому позвольте попросить у Вас… Вам покажется моя просьба странной, однако же ответьте честно, извините еще раз, что все так резко, просто у меня действительно мало времени, чего бы Вы хотели?

– Я?

– Да герр Штайнмайер, это чрезвычайно важно.

– Я бы хотел… Знаете, я бы хотел, чтобы больше мне не пришлось ходить и наблюдать бабочек, это для меня очень много значит. Хотя бабочки такие красивые!

– Мне не сложно понять, о чем Вы говорите, герр Штайнмайер. Еще раз прошу прощения.

Швейцарский Бен Гур сладко зевнул, потянулся, хотел уже что-то ответить незнакомцу, но тот исчез.

– Весьма удивительный человек, – сказал Штайнмайер вслух и завалился опять спать. На этот раз ему удалось заснуть.

…

– Дети, скорее, вставайте, бежим!

Дети открыли глаза на полсекунды раньше, чем Надиа прокричала им. Невероятный грохот сотрясал всю комнатенку, на улице не было слышно лая собак. Надиа кричала что есть мочи, пытаясь растолкать и собрать двух своих сыновей и дочь. Младшего Каддура она уже держала на руках, когда грохот на мгновение усилился, а потом наступила тишина, и только какой-то звон стоял в ушах. Надиа видела, что Мерием плачет, а Суад оглушен так же, как и она. Потом опять наступило время грохота и рева турбин «Еврофайтеров» и «Торнадо». Бежать из дома надо было сейчас, а не через секунду, в любой момент трясущиеся стены могли рухнуть. Сама она встала не ранее, чем за секунду до детей, но успела подняться и прокричать, чтобы дети тоже вставали. Вся сцена длилась около 5 секунд, но для Надии время просто не существовало, осталось только пространство, в котором не было ничего, кроме Мерием, Суада и Каддура.

Очень жестко схватив Мерием за руку, она быстрее, чем когда-либо в жизни что-либо делая, вывела их через сени на улицу. Прошло еще 2 секунды, и опять стало страшно, потому что Еврофайтеры заходили на третий заход. Это очень хорошо слышно по реву турбин.

В доме остался Суад. Прокричав что есть мочи Мерием, чтобы она держала Каддура и НИКУДА не уходила, она рванула назад в сени. Бежать среди почти ощущаемого всем телом грохота было очень тяжело, как будто Надиа пробиралась сквозь жесткую вату. Из левого уха у нее потекла кровь – лопнула барабанная перепонка и опять стало тихо и одновременно звеняще невыносимо. Она увидела Суада, лежащего на животе около циновки. Она подбежала к нему, подняла, сердцем матери ощущая, что он жив, схватила на руки и с тяжелой ношей побежала к сеням. Путь ей преградил какой-то человек во французском костюме и с европейской внешностью. Ничего не соображая Надиа выхватила нож из-за пазухи и захотела нанести удар, потому что он стоял прямо перед дверью.

– Надиа, чего ты хочешь?

– Чтобы, во имя Аллаха, не было войны! Пусть он примет твою душу! – почти в нечеловеческой ярости прокричала Надиа и нанесла удар, но мираж рассеялся и она чуть не упала. Суада она держала одной рукой, выбежав на улицу, она увидела Мерием с Каддуром, бросила нож и побежала вместе с ними в сторону от города. Там они просидели несколько часов, пока не закончилось авианаступление. Когда ракетная артиллерия сметала последние постройки очагов сопротивления демократическим повстанцем (а именно в этом месте жила семья Надии), Надиа уже ехала с детьми в сторону границы, молясь, чтобы ее дети выжили.

…

Вечером этого удивительного дня состоялось экстренное заседание Совета Безопасности ООН, на котором в ходе конструктивного обсуждения повестки дня было решено прекратить наступление и сформировать коалиционное правительство. Как представители официального Алжира, так и оппозиционеры согласились сформировать до созыва Нового учредительного собрания правительство национального доверия, при условии, что Коалиция выведет все войска в кратчайшие сроки, а все финансовые и юридические обязательства, которые были взяты на себя обеими сторонами до начала выступлений, будут выполнены как с государственной стороны, так и со стороны рынка. К тому же было решено оказать максимальную поддержку восстановлению государства. Все страны-участники коалиции обязались взять на себя издержки по строительству разрушенной инфраструктуры.

Энн, Штайнмайер и Надиа никогда не виделись и не знали о существовании друг друга. Никто никогда ничего не слышал и не услышит об Удивительном.

Цитадель

– Вы знаете, где Вы?

– Я в цитадели. Теперь я в безопасности. Я полностью свободен и защищен. Защитники цитадели сделают все, чтобы не допустить зло внутрь. За стенами цитадели очень много зла. Зло там повсюду, оно буквально пронизывает каждую деталь, каждую вещь. Там невозможно жить, там ужасы и убийства, смерти и болезни, моровые язва, жестокие цари, проституция, опиатные мальчики… До того, как я попал сюда, я тоже был частью зла. Я чувствовал зло во мне. Я не мог спать ночами, потому что зло проникало в меня, оно будоражило меня, я кричал и буйствовал, но был беспомощен, поскольку зло сильнее. Я сойду с ума, если узнаю, что зло проникло и сюда…

Здесь неплохо, в цитадели живут отличные люди. Все в белом, это признак доброты. Белые люди – добрые люди. Доброе – значит белое. Это утопия, общество, построенное по всем канонам Томаса Мора. Здесь нечего бояться.

– Томаса Мора? Кто это, Вы знаете?

– Конечно, доктор, это английский писатель, он написал книгу об идеальном обществе, и его сочли сумасшедшим.

– Его разве сочли сумасшедшим?

– Конечно, умных людей очень часто считают сумасшедшими. По-моему его еще лично казнил Наполеон, но я не уверен. Надо будет провериться… У Вас в цитадели есть библиотека? Конечно, есть, причем, наверно лучшая библиотека в мире. Если это можно назвать миром… Ну, в смысле, одним миром. Теперь цитадель – мой мир. Спасибо Вам, что Ваши защитники привели меня сюда, я готов на все, только не пускайте зло вовнутрь, я готов сам стать защитником цитадели.

– Как Вы узнали, что Вы в… цитадели?

– Я почувствовал это, как только меня привели сюда. Здесь нет того зла, доктор, которое все пронизывает за стенами цитадели. Атмосфера какая-то очень спокойная, здесь все идеально. Вот все люди в белом, нет ничего лишнего. Да, утопия! Как же Вам удалось построить цитадель среди этого мира, или она была всегда? Потом зло распространилось по миру, а цитадель обошла. Я уверен, что зло не проникнет сюда никогда, я не допущу. Я сделаю все.

– Почему Вы сопротивлялись, когда Вас сюда приводили?

– Я не знал, что это за место, я думал меня ведут на казнь. Ваши стражи почему-то носят очень страшную одежду. Теперь я понимаю, что это для того, чтобы не выделяться среди зла, иначе зло сразу поглотит их. Но я сразу не понял это. Мне очень стыдно, что я хотел вырываться, но как Вы узнали?

– Что узнали?

– Что я тогда не был еще полностью поглощен злом? Я рассказывал про зло своей семье, но они не понимали меня и только плакали. Почему они плакали? Я не знаю, это до сих пор я не понял. И не могу объяснить, это так неприятно, ну, Вы знаете, как неприятно, если что-то не можешь объяснить. Точно знаете, я не сомневаюсь, Вы, доктор, такой умный.

– Вы знаете, кто я?

– Конечно, Вы психиатр. Цитадель, верно, заботится о психическом здоровье своих постояльцев. Нет, не постояльцев, постояльцы на время, своих жильцов. Я это понимаю прекрасно, поэтому и не сержусь, что Вы со мной беседуете. За стенами цитадели так много сумасшедших, поэтому нет ничего удивительного, что и здесь находится психиатр, который беспокоится о душевных болезнях своих пациентов. Сумасшествие – одно из худших проявлений зла. Когда человек не может бороться со злом, он сходит с ума, и зло проникает в него. Оно принимает при этом самые страшные формы. Кликушество – кричащее зло, паранойя – молчащее зло. Пинель говорил об этом, ну Вы знаете, конечно.

– Спасибо, завтра мы с Вами еще побеседуем.

– До завтра, доктор.

…

– Здравствуйте, Вы не жел…

– Доктор, скажите, а зло точно не проникнет сюда? Я очень переживаю по этому поводу, Вы же знаете, что такое зло? Мы теперь с Вами оба, как и прочие, – части цитадели. И забота о не-проникновении сюда зла – наша главнейшая задача. Я очень переживаю, доктор.

– Нет, поверьте, Вам не стоит так беспокоиться. Я Вам гарантирую, что зла здесь не будет. Вот Вам мое честное слово. Так Вы не желаете рассказать немного о себе?

– Да что обо мне рассказывать… Там, в том мире был обычным чиновником, жил во зле, женился… Я думал, это будет хорошо, а ничего хорошего не вышло… Откуда-то жена брала деньги, потому что я больше тратил на всякое зло… Детей у нас не было, да и откуда? Я даже не знаю, любили ли мы с женой друг друга или просто жили вместе. Но однажды ночью я проснулся, и я прозрел! Я узрел, насколько зол мир, сколько в нем зла. Я понял, что зло одушевленно, что оно почти живо. Оно проникает в людей, живет в них, разрушает мир и людей. Здесь этого нет. Здесь добрые люди, бывают и не хорошие, вот один вчера драться лез, но это не ото зла, я точно видел в нем, что это не ото зла. Честно говоря, мне показалось, что он сумасшедший, но потом я развеял эту мысль, потому что сумасшествие – одно из самых страшных проявлений зла… Вот Вы знаете, у нас раньше юродивых блаженными считали, с ними даже цари считались, от как у Пушкина, Вы помните?

– Да помню, это из Бориса Годунова.

– Правильно, это царь, он разрушил Новгород, он казнил детей, опричников, стрельцов… А юродивого послушался, как-то так… Пушкин не может врать, Пушкин – это наше все! Кстати, Пушкин похоронен в цитадели?

– Знаете, давайте я Вам, как психиатр посоветую одно средство. Вы должны перестать думать о зле. Совсем. Как только появляются мысли о зле, открывайте книгу и читайте ее, я Вам дам книгу. Вы говорили о Пинеле, поэтому я дам Вам его труд «Медико-философский трактат о мании». Читайте его только, когда вдруг появятся мысли о зле. А так, гуляйте, беседуйте с Вашими коллегами, поверьте среди них много интересных людей…

– Не думать о зле? Это… это как же? Там, за стенами никто как раз о зле и не думает, и все его творят!

– Поверьте совету опытного психиатра, здесь Вам о нем нечего беспокоиться. И помните, как только появятся такие мысли – читайте книгу.

– Хорошо, доктор. Я Вам верю. У Вас хорошие глаза. В них нет зла. До свиданья.

…

– Здравствуйте, ну как Ваши дела?

– Я прочитал Вашу книгу.

– Как, уже?

– Да, я следовал Вашему совету. Я постоянно думаю, о том, что зло близко, что оно войдет в цитадель и разорвет его в клочья. Мы все сойдем с ума, если увидим зло. И Вы, доктор, сойдете, Вы понимаете это? Вы проникнитесь злом, станете его частью, составляющей, маленькой пружинкой, которая также вершит зло, и Вы забудете, что Вы – часть зла, Вы никогда об этом не вспомните, но будете проживать свою жизнь, как проживают ее тысячи других, за стенами цитадели, не ведающие, как они живут, и как можно жить… Ваша душа, если хотите, почернеет, и Вы никогда не очиститесь, и если выйдете за стены, то не увидите. Насколько черные души других, Вы сами будете частью зла, и Вы не будете чувствовать смрадного его воздуха, Вы будете думать, что так и должно быть, что зла не существует. Если чистого человека коснется зло – он сойдет с ума, если же у человека ко злу есть предрасположенность – он ничего не почувствует. Зло лишь вольется в него и станет его частью. И немотря на то, что мир для этого человека навсегда изменится, он сам станет частью мира зла, это ничего не изменит во зле, поскольку зло является сущностью абсолютной, великой и способной уничтожить и погубить все вокруг. Я не хочу зла…

– Поверьте, зло не проникнет сюда. Мы все для этого сделаем.

– Позвольте мне рассказать Вам историю, как я узнал про зло…

– Вы рассказывали.

– Ах, да, точно. Тогда можно я расскажу, что будет в будущем?

– Что ж, любопытно, я слушаю.

– В будущем не будет ни войн, ни насилия, ни жестокости, ни прочего зла, которыми полон наш несовершенный мир. Весь мир будет усеян красивыми цветами, и все будут любить цветы, потому что не любить их – невозможно, а тех, у кого аллергия на маки – не будет. Дальтоников тоже не будет, поэтому все смогут насладиться красотой красных маков и желтых георгинов. Люди будут петь и танцевать и любить друг друга. Каждому дню они будут радоваться, как новой возможности поблагодарить жизнь за то, что она есть. Люди будут жить до ста лет, и умирать тихо и умиротворенно всвоих постелях, в окружении родных и близких, и никто не будет огорчаться, и скажут «Этот человек много пожил и много хорошего сделал. Он был хороший человек».

Не будет ни налогов, ни зарплаты, не врагов. Люди будут с радостью трудиться и с радостью отдыхать. Не будет ни бедных, не богатых. Все будут щедро делиться друг с другом всем, что у него есть. Люди будут трудиться на своей земле и рассказывать своим внукам и правнукам о времени, когда они были молоды, и как радовались своей жизни. Они будут встречаться и говорить друг с другом о жизни, рассуждать на философские темы, и благодарить друг друга за беседу. Все будет добывается честным натуральным трудом, поэтому не будет ни загрязнения окружающей среды, ни болезней, связанных со злом городов. Люди научаться ценить и понимать природу, и никто не будет жалеть о содеянном, потому что жалеть будет не о чем.

Человек полюбит человека в независимости от расы и цвета кожи. Родители будут счастливы воспитывать детей, а дети благодарны родителям за то, что произвели их на свет. Не будет ни пошлостей, ни грязи, а только солнечный день, когда человек может петь и танцевать на открытом воздухе и дождливый день, когда в уютном кругу семьи или друзей собирается компания поговорить по душам. Кто-нибудь откроет свое варенье и заварит теплый чай, который все будут пить, и рассказывать свои истории.

Зимой люди будут ходить в лес, гулять, кататься на лыжах и санках, а дома их будет ждать горячий борщ со сметаной и чай с жасмином.

Мужчина будет встречаться с женщиной и они образуют счастливую семью, в которых каждый будет благодарен другому, за то, что они есть в их жизни. Никто не посмеет посмотреть на чужую жену, потому что дома его будут ждать счастливые дети и любящая супруга, которая будет доверять своему мужу больше, чем себе. Люди будут стареть, но будут уверены, что их дети проживут такую, же добрую и славную жизнь, как они сами. А их потомки будут хранить память поколений и радоваться тем, что они живут в этой семье.

Каждый день будет лучше, чем предыдущий, каждый миг будет прекраснее, и жизнь с каждым мгновением будет становиться все совершеннее. И не будет зла и вреда, которые люди причиняют друг другу, а будет добро, помощь и взаимопонимание. Тогда уйдут все ненужные ценности, которые кажутся такими важными, а на самом деле ничего не приносят, кроме вреда другим людям. У людей будет все, что им нужно, чтобы сделать свою жизнь прекрасной. И это будет хорошо.

– Вы наизусть выучили этот этюд?

– Нет, я все это сочинил сам, только что, пока лежал в кровати. Вы знаете, здесь нечем заняться… Зло снаружи, оно сюда не пройдет… Или пройдет? Доктор, Вы знаете, если оно пройдет, я сойду с ума…

– До завтра. Советую Вам поменьше думать…

…

– Как наши дела?

– Сегодня. Или завтра. Скорее сегодня. Все-таки, да, сегодня ночью. Скорее всего. Нет. Это точно.

– Вы о чем?

– Зло. Сегодня оно преодолеет стены цитадели, чтобы поглотить меня. Я сам стану злом сегодня.

– Что? Вы же за стенами крепости, Вы не забыли?

– Ему все равно. Я чувствую, зло стало сильнее. Те опасения, которые были раньше, – теперь действительность. Вы не боитесь? Вы же знаете, что такое зло… Вы не можете не бояться! Я не верю, что оно уже поглотило Вас. У Вас добрые глаза. Зло их меняет. И я чувствую, что нет в Вас зла. Вы мне не верите… Ааааа!

– Успокойтесь-успокойтесь, пожалуйста. Мы примем все меры, Вам нечего бояться! Санитары!

– Все, я спокоен, не переживайте. Просто… Я не знаю, может мне застрелиться?

– Вы же говорили, что убийство – это зло?

– А точно… Я и забыл. Оно уже очень близко.

– Не переживайте, пожалуйста. Все будет хорошо…

– Не будет… Прощайте.

…

– Да, доктор, можно к Вам?

– Да, конечно, как Ваши дела? Вы вчера были так взволнованны…

– Вчера? Забавно, совсем не помню… Я здоров. Сегодня ночью я проснулся и осознал себя совершенно здоровым человеком. Я не чувствую никакой необходимости больше находиться в Вашей лечебнице.

– Где? Где, Вы сказали?

– В лечебнице. Это же психиатрическая клиника, правильно я понимаю?

– Да… д-да. Все верно. Вы правы. А зло?

– Что простите?

– Зло. Вы не боитесь его?

– Извините, я Вас не понимаю. Ну… как? Все боятся зла, и все его совершают… нн-н… творят. На философские мысли, видите, меня наталкивают беседы с Вами.

– Да, я вижу, Вы абсолютно здоровы. Вы проходили сегодня психофизические тесты?

– Да, конечно, с утра, хотя и не видел в них необходимости. Довольно сложно попасть к Вам.

– Работа, сами понимаете. Я отдам выписку из клиники в регистратуру. Можете быть свободны.

– Желаю здравствовать.

– И Вам… не болеть.

Февраль

Стоял февраль. Шла война.

Снег сметал все на своем пути. Уже несколько месяцев в этой стране шел какой-то странный снег. Снег серого цвета. Небо тоже серое, как и все вокруг. Ничего не видно. Никого не видно. Уныние проникает даже в ряды тех, кто уверен, что их дело свято. В принципе, обе стороны уверены, что их дело свято. Только одни почему-то решили называть себя красными, а другие – белыми. Красный цвет не разбавлял уныние в сердцах, белый цвет не освещал его. Смятение поддерживалось лозунгами, которые ничем не гарантировались, обещаниями, которые никогда не сбывались, приказами, которые никогда не выполнялись. Добровольно. Сколько среди красногвардейцев было тех, кто верил в светлое будущее? Сколько среди деникинцев было тех, кто верил в белую республику? Сколько среди солдат армии КомУЧа было тех, кто верил в демократическую справедливость? Кто не просто делал карьеру, пусть и в такое страшное время, а боролся за идею? Идею, имя которой назвать никто не решался, ибо имя ее всякий понимал по-своему, и нельзя называть то, чего не существует. Или можно? Коммунизм? Монархия? Единая и неделимая Россия? Эти слова настолько далеки от идеи, но отлично ее заменяли. Солдаты оставались довольны. Война шла.

Английский винтовки были готовы к погрузке. Новенький грузовик французского производства блестел в русском снеге. В мире, где британцы создают оружие, а французы – машины, Россия могла произвести только снег. Солдаты, 4—ого отряда Гельсингфорсской армии с приписанным экспедиционным корпусом генерала Юденича грузили винтовки в грузовик. Шел снег. Один из солдат, невысокого роста, но коренастого телосложения обронил несколько винтовок на землю. На беду, все они оказались заряжены, и одна выстрелила в фельдфебеля. Фельдфебель Меркулов схватился за живот. Ноги подкосились, и он рухнул всем своим весом на землю, не издав ни малейшего звука. Может, просто его не было слышно из-за завываний северного ветра… Солдата, так неудачно грузившего винтовки, звали Александр (по-простому Сашка) Морозов. Все знали солдата Сашку из 4—ого отряда, он умел играть на гармошке, и громко пел стихи про красных. Теперь же Сашке было непросто. Скорее всего, его ожидал трибунал и расстрел, даром, что оплошность. Первая мысль была – бежать. Так он и сделал.

Прежде, чем его сослуживцы сообразили, что случилось, он уже успел отбежать на достаточное расстояние и скрыться в северных лесах. Наспех сформированый розыскной отряд ничего не изменил. Дезертира Морозова и след простыл. Белая армия понесла потерю в размере одного бойца. Шел снег.

В оперотряде полка Петергофского совета шла подготовка к обороне рубежов. Сформированный в Финляндии Русский Политический Комитет угрожал наступлению на сердце революции, и необходимо было защитить его всеми силами, имеющимися в стане рабочих и крестьян. Немедленного наступления не последовало сразу, однако был проведен инструктаж, на места выехали комиссары с соответствующими инструкциями, линия обороны передвинулась дальше на северо-запад. «Грудью на защиту Петрограда» – гласил плакат, расспрастроняемый по штабам красногвардейских частей. Петроград должен был до весны, когда по данным большевистского командования, должно было начаться наступление частей Юденича, превратиться в настоящую крепость, бастион пролетарской власти. Но, конечно, ничего подобного произойти не могло по причине острой не хватки

а) фуража,

б) стрелкового оружия,

в) людей,

г) лояльности со стороны солдат.

Работа по преодолению всего этого велась, надо заметить, активная, но безрезультатная. Приходилось переводить части из резерва и с центра, что было чревато прорывом фронта. На передней заставе был выставлен караул, получивший приказ открывать огонь по всем, кто подойдет к заставе более, чем на оружейный выстрел. Фронт располагался на 150 километров северо-западнее, поэтому открывать огонь было необходимо, поскольку любой подозрительный субъект мог быть послан врагом советской власти для рекогносцировки. Как минимум дважды солдаты заставы петергофского полка красной гвардии подобное задание уже выполнили.

Морозов пробирался через чащобу ночью. Днем он переждал в овраге, пока закончатся его поиски, и отправился на юго-восток. Он твердо решил перейти к красным. Все равно, среди белых его ожидает расстрел, а солдаты везде нужны, тем более —сейчас. Хотя, – думал он, – большевики так и так проиграют, стоит ли к ним идти? В общем, он ничего придумать не мог, кроме как все свалить на русский авось. До фронта было бы летом рукой подать, но зимой, среди заброшенных деревень, лесов, в плохо знакомой местности выжить было очень трудно. Но другого решения на ум не приходило, а замерзать и помирать сейчас тоже не хотелось. Ночью он пошел по направлению к ближайшей деревне к юго-западу от белых. Ее расположение он запомнил, поскольку ездил туда однажды на разведку с солдатами сводных частей. До деревни было 15 километров. Пройти их за ночь, голодным было неимоверно сложно, однако Морозов был крепким солдатом, и преодолел это расстояние. В крайней избе он осмотрелся – не было ли здесь преследователей, однако, как он и считал, они сюда не дошли, а если и дошли, то поджидать его тут не стали бы. Необходимо было решить проблему голодного желудка. Но для начала поспать хоть некоторое время. Он разбил стекло в бане, рассыпал осколки у двери, Накрылся как можно теплее всем, что было в доме, лег на полати и заснул.

Когда он проснулся, были уже сумерки, в дом никто не заходил, но было холодно, сон не согревал. Достать еду было очень непросто среди пустой деревни, а потому необходимо было провести тщательную разведку с целью обнаружения запасов продовольствия. Морозов обшарил всю избу, но в ней ничего не оказалось. В следующей также. В третьей тоже ничего съестного обнаружено не было. Морозов стал отчаиваться. «Неужели большевики или, пускай даже наши, мне от этого не легче, все забрали?» Но интуиция заставила искать дальше. В четвертом доме была обнаружена полный горшок крупы. Одному Богу известно, как он туда попала, но не воспользоваться подарком судьбы было глупо. Морозов развел на дворе костер (на проулке его могли заметить издалека, а лишнее внимание было ему пока ни к чему), нашел кастрюльку какую-то поменьше, почистил снегом, натопил из снега воды, засыпал крупы и сварил кашу. Большей гадости он в жизни не ел, но на этот раз она показалась ему вкусней амброзии. Он съел всю кастрюлю, запил горячей водой. Скоро начиналась ночь. Он сделал из ткани небольшой узелок, насыпал в него остаток крупы, и отправился дальше на юг. К его счастью эта ночь была безоблачной и он, ориентируясь по звездам, прошел еще километров двадцать до очередной деревни. Так он пробирался восемь дней, точнее ночей, покрывая за сутки по 15—20 километров обезлюдевшего пространства. Шел снег. Правильно сбалансированные силы, четкая самоорганизация и постоянный контроль за собой позволил ему продвинуться к Петрограду насколько это было возможно близко. Начинался пригород, и теперь в белогвардейской шинели надо было вести себя осторожнее.

Необходимо было остановиться и подумать, что делать дальше. Он был, в общем-то, изможден этим анабасисом, и, в общем-то, дезертиром вражеской армии. Никому такие бойцы не нужны. Усталые и ненадежные. «Надо дать им сразу понять, что я свой» Для этого он раздобыл белый флаг, точнее не флаг, а простыню, отломал от ивы палку, привязал к простыне и, перекрестившись (ведь возможно, он делал это последний раз в жизни), пошел сдаваться. Можно было бы скинуть белую солдатскую шинель, но под шинелью был солдатский китель белой армии, а это еще хуже. «Не повязать ли красную ленту на руку?…, – Морозов был в сомнениях, – нет, это только хуже. Что ж, я в белой шинели, с красной повязкой и белым флагом. Так ничего не понятно… Тем более, где сейчас я красную ткань возьму?»

Так Морозов и двинулся, размахивая белым флагом в сторону первой заставы.

У товарищей Соколова и Вацетиса была инструкция: стрелять незамедлительно, после ликвидации угрозы телефонировать в штаб. Когда к заставе подходил Морозов Соколов спал, дежурил Вацетис. Было еще часа 4, но зимой на севере в это время уже довольно темно, и Вацетис сначала увидел только белый флаг, освещенный светом прожекторов. «Стрелять или не стрелять, – размышлял он в голове… Нет, сначала надо определить, кто, или что это такое…» Но на всякий случай взвел винтовку системы Льюиса на изготовку и подозвал Соколова к «Максиму». Соколов нехотя встал, потянулся, подошел к Вацетису и спросил, в чем, собственно, дело.

– Да вон там кто-то к нам идет, товарищ Соколов, с белой тряпкой какой-то, что ли… Что делать-то? – спросил Вацетис с латышским акцентом.

– Что делать, что делать… И ради этого ты меня поднял? Действовать согласно инструкции… Кончай его, и телефонируй, я тебе зачем?

– Так, а это… Если сдается он, вроде как белый флаг-то… – Вацетис не решался.

– Ну и что? Тем более, наши с белыми флагами не ходят, а этот… А если провокатор? Тройку захотел, что ли, товарищ Вацетис?!

– Не-не, ладно, сейчас все устроим…, – он замешкался, – а как? Из винтовки или с пулемета?

– А тебе не все равно?

– С пулемета легче, но патронов на одного его жалко, товарищ комиссар может втык дать.

– Я тебе дам, товарищ Вацетис, втык. А товарищ Самойлов тебе выговор сделает, хватит болтать, стреляй уже, вон, он чего-то свою тряпку бросил, под шинель лезет, может, за маузером…

Морозов действительно положил свой флаг-простыню на землю, но не для того, чтобы достать маузер, которого у него не было, а чтобы поднять обе руки и идти с поднятыми руками, это было бы больше похоже на сдачу, чем флагом махать.

– Я сдаюсь, това…. – докричать он не успел, его срезало пулеметом на полуслове.

Он замертво упал, также беззвучно, как неделю назад Меркулов от одной пули, кровь растеклась по белому снегу.

– Ты ничего не слышал, – приказал Соколов Вацетису, сплюнул и пошел дальше спать.

Шел снег. Стоял февраль. Шла война.

Ночь

Понятно было, что идти этим путем ночью опасно. Кто же… по-моему, Салия рассказывала, как с нее сорвали Хиджаб, когда она так же возвращалась ночью. Да, бедняжка, она долго это переживала. А ведь это было всего месяц назад. Зачем пошла сегодня Элия этим путем? Она сама не могла дать ответ на этот вопрос. Хотя, конечно, могла. Лень. Обходить через Караваевку – это на полтора километра длиннее, а уже поздний вечер, она и так задержалась, и ей очень хотелось домой в уютную квартиру, где мама и папа. Страшно, ночь, гаражи. Вот он. Крест с крючками, и надпись на «Русь для русских». Затем еще флаг. На стене хрущевки вульгарно были нанесены, видимо, аэрозолем, три цвета: черный, желтый, белый. Странно, как все мешается. Символ России – цвета Габсбургов. Кто же это все рисует? Хотя нет, Элия, определенно, не хотела с ними встретиться. Когда террористы захватили кинотеатр в Москве, она плакала. Она молила, чтобы никто не пострадал. К несчастью, Аллах, позволил этим свиньям, подонкам рода человеческого, убивать людей, убивать детей! Но кому это интересно. До дома надо было идти еще несколько кварталов, улица была пустынна. Стояла коричневая ночь.

…

«Уже поздно» – с тревогой в голосе и со внутренним сознанием опасности, сказала мужу Мария.

Он и так это знал. Эльмар никогда не позволял дочери так поздно гулять по городу. Рассказы и сюжеты по телевидению как будто специально наэлектризовывали атмосферу. Еще недавно в Петербурге троих оправдали по обвинению в разжигании национальной розни, осудили лишь за разбойное нападение, и то, досрочно – дети. Когда они выходили из здания суда, в римском приветствии поднимаю руку и крича в камеры «Зиг хайль!» – становилось не по себе. Дети. Кто же вырастет из таких детей?

Эльмар полюбил Марию во времена Перестройки, когда казалось, что придет новая свобода, свобода кричать «Бей жидов – спасай Россию!»? когда счастье для всех было так близко. Близко. Близко?

– Где ее телефон? Звонила?

– Она его опять дома оставила. Ты же знаешь Элию. Она тебе расскажет про экономику Франции во время Второй империи, но забудет одеть шапку зимой.

В этом она вся. Это у нее от матери. Хотя внешне она моя. Папина дочка. Мария такая же как и Эля, нет, наоборот за это я ее, наверное, полюбил. Тогда это было нормально, русская девушка, студентка филфака МГУ, красавица. Да, я ее и сейчас люблю. У Эли характер жены. Лучше бы наоборот. Нет, лучше, как есть

– Знаешь, Маш, я пойду до библиотеки. Туда пройду по прямой, обратно – через Караваевку. Я возьму телефон.

Мария, конечно, не стала останавливать мужа.

…

«Как дела, Фатима? – пьяный голос из-за гаражей. Вот и лицо. Бритый, еще один. Двое. Отвечать? Нет, не стоит, пока не вынудят. Я не заметила, идти дальше.

– Хэхэй, ты чего этого? Отвечай, когда тебе русские спрашивают. Ты че это? Думаешь лучше нас, Фатима?

Они подошли к ней и перегородили ей путь. Вот сейчас действительно страшно. Один протянул к ней руку. «А ты ничего… Даже для хачинки…» Хачинка… Как это слышать не приятно. Но они не знают. Только бы не били. Очень боюсь боли…

«Ну-ка, что тут у тебя? Ого, история Кавказа, Ну я тебе расскажу. Мы вас ****или, ****им и будем ****ить!»

– Пожалуйста, не трогайте меня. Отдайте книгу. Я россиянка. Я родилась и выросла в этом городе.

– Ага, конечно. Ты с гор приперлась к нам со своими баранами. Вон из России! Россия для Русских, ***ка!

Но внезапно двое скинов развернулись и побежали в сторону, бросив книгу.

– Папа!

– Эля, с тобой все нормально? Все в порядке? Они тебе что-нибудь сделали?

– Нет-нет, все хорошо, пойдем домой.

– Погоди, я их догоню, сейчас.

– Не надо! Все, правда, хорошо, пойдем домой. Я тебе по пути расскажу.

…

Через несколько десятков метров они уже спокойно шли к дому, и Эльмар слушал историю Элии.

– Я запомнил их лица, я позвоню знакомым в ГУВД, у них, наверняка, эти ублюдки на счету уже.

– Да нет, не надо, они же ничего плохого не сделали, все хорошо.

В этом она вся – мать. Почему у нее мой цвет кожи? Будь она такая же белокурая, как и Мария, у нее было бы меньше проблем. Она их не заслужила. Эльмару было страшно осознавать, как быстро и в какую сторону изменился мир. Он вырос в стране, где цвет кожи и национальность не имели значения, где с детства прививались основы, что в многонациональной стране, все народу равны, и нет «плохих» и «хороших» народов. Его родители так же, как и дедушка с бабушкой Марии воевали в Великой Отечественной войне против фашизма. Против этого креста, навеки запятнавшего древний смысл. Смысл восходящего солнца над миром, где все равны. А сейчас он ведет свою дочь, едва успевши предотвратить что-то страшное. А можно ли уже что-то предотвратить? Просто так полегли миллионы советских солдат? Просто так пролились реки крови за мир и за будущее?

– Все будет хорошо, Эль. Ты можешь не бояться. Все будет хорошо.

Элия была умной девочкой, она знала, что можно изменить гражданство, религиозные воззрения, идеологическую принадлежность. Можно изменить многое, но цвет кожи поменять нельзя. Она и не хочет.

Письмо

Шел второй год войны. Восьмая пехотная дивизия девятой армии стояла под Барановичами вот уже два месяца. Командование в лице генерала Эверта решило не предпринимать серьезных наступательных операций, ограничиваясь малочисленными вылазками, да и то с разведывательной целью. Солдаты жили в окопных землянках, по три, четыре человека в «хатке», как презрительно они называли свое жилище. Нары из материи и соломы кололи спину, постоянно было сыро, и уже многие солдаты оставляли расположения, уезжая в санитарных обозах с крупозным воспалением легких. Каждые пять дней предпринимались вылазки за линию фронта. В вылазках участвовали обычно три человека из числа солдат и один провожатый-разведчик. Зачастую солдаты возвращались ни с чем, и, отметив в отчете, что «ситуация не изменилась», уходили отдыхать. Но, случалось, что патруль обнаруживал группу, и если та не сдавалась в плен, то стрелял на поражение. Немногим выжившим после перестрелки, и дошедшим до своего окопа, начальство присуждало Георгиевский Крест 4—степени, торжественно вручая его на плацу, подальше в тылу, дабы не быть обнаруженным вражескими аэропланами.

I

В это время, в тысяче верстах от линии фронта, жизнь шла своим сельским чередом. Война как будто не коснулась патриархального уклада жизни русской деревни, складывавшегося веками. Все также день начинался с криков петухов и заканчивался закатом. Все также проходили рекрутские наборы, правда, теперь они назывались «всеобщей мобилизацией и общеобязательной воинской повинностью для свободных сельских обывателей», забирая сыновей у крестьян. Те же чиновники на тех же местах также брали взятки, как это было и в 5—ом году, и в 81—м, и в 61—м. Как это будет в 28—м, 69—м, и 13—м.

В приемной земской управы сидело много народа: крестьяне, жаловавшиеся на полицейский произвол, чиновники, вызванные к начальству, сельские старосты, приехавшие для получения новых распоряжений. Из-за большого количества народа в небольшой комнатушке бывшей школы, еще в 87—м переделанной под здание управы, было тесно и душно. На стенах висели портреты выдающихся деятелей ярославской губернии, государственные мужи. Посередине стоял стол, с расставленными на нем шахматами, но в них никто не играл, и, судя по всему, давно, так как на фигурках тонким слоем лежала пыль. Вообще никто и некогда здесь, похоже, не убирался, даже люди, работавшие в управе, казались какими-то запыленными и неживыми, что никак не состыковывалось с их резкостью в движениях и стремительностью, с какой они перебегали из кабинета в кабинет.

Среди всего народа, желавшего увидеть председателя управы, особое внимание привлекала крестьянка лет сорока. Стояла она в углу, опершись на поручень. Одета она была бедно, на ней были валенки, серая юбка, кофта с шерстяным платком и красный платок на голове. В очереди стояла женщина довольно давно, и по всему ее виду было заметно, что она порядком устала. Она ни с кем не спорила и терпеливо ждала своей очереди. Вдруг, вышел член управы, высокий и тонкий, одетый в зеленый вицмундир, с выражением лица недовольного человека, которого отвлекли от важного для него дела, и спросил:

– Масова Пелагея Матвеева присутствует? – при этом он осмотрел всех в приемной управы, косясь куда-то влево, и повторил свой вопрос, – Масова Пелагея Матвеева присутствует?

– Да, – сказала крестьянка.

– Пройдите, Алексей Петрович ждут Вас.

– Да, да, уже иду, – ответствовала крестьянка и побрела в кабинет, на двери которого было означено «Рачковский Алексей Петрович. Председатель земского собрания Ильинского уезда. Дворянин.».

II

В кабинете председателя было относительно убрано, напротив дверей, одна в приемную, другая, в «канцелярию», были расположены окна, занавешенные бардовыми шторами и гардинами того же цвета. В углу стояла печь, украшенная сине-розовыми изразцами, и покрытая кафелем. Стены были выкрашены в светло-зеленый цвет, на одной из них, прямо над письменным столом висел портрет Государя Императора в военной форме. По центру комнаты, ближе к окну стоял письменный стол, и стул, обтянутый кожей, ближе к двери стоял деревянный стул посетителя. В углу стояло бюро с откинутой крышкой. Председатель смотрел в окно, скрестив руки за спиною, видно было, что стоял он театрально, чтобы произвести впечатление на посетителя. Он всегда так делал. Он медленно повернулся и сурово сказал:

– По какому делу?

На глаз ему было лет сорок пять, он был невысокого роста, но и нельзя сказать, чтобы он был низок. На лице его глаза были посажены глубоко, нос был средних размеров, его щеки окаймляли начинающие рано седеть, но еще пока темные баки, уходящие прямо в густую, но тоже с редкой проседью шевелюру.

– Я с прошением, мне сказали, что Вы рассмотрите, Ваше благородие, – сказала крестьянка, переминаясь с ноги на ногу.

– Ваше высокоблагородие! – сказал он, а потом как-то тихо, так чтобы она не услышала, – неграмотная баба.

– О, простите, пожалуйста, это по незнанию, не грамотности, люди темные.

– Фамилия? – фыркнул он, садясь за письменный стол.

– Масова Пелагея Мавтвеева, одна тысяча восемьсот семьдесят седьмаго года рождения, вдова крестьянина и раб…

– Ты что мне говоришь, я тебя только фамилию спросил, зачем ты мне заслуги свои перечисляешь?! – затем, остыв, сказал: «Садитесь», – и указал на стул.

Она, присаживаясь, хотела что-то ответить, но он перебил ее:

– О, нашел, – сказал он. Бегло пробежав листок глазами, и несколько раз с силой вдохнув воздух, спросил:

– Так Вы хотите, чтобы Ваш сын, Масов Павел Васильевич, вернулся из действующей армии домой?

– Да, да, сыночек чтоб домой приехал, – ответила она, окая.

– Какое право Вы имеете требовать подобное, и на каком основании? – говорил он, морщась; у него начинала болеть голова, и это отражалось на его лице очень явственно.

– Да, я не требую, куда уж нам, – она вздохнула. – Я прошу, вот у меня и в документе написано, что прошу, а не требую.

– Это нисколько не важно, какие основания прошения, на которых я бы мог рассмотреть дело? – быстро спросил он.

– А, там, в законе, написано, что если один кормилец в семье, то нельзя его забирать, оставляя мать одну, – говорила она, напрягаясь, пытаясь вспомнить трактовку и объяснения.

«Где ты этого нахваталась, старая? – думал он про себя, все более раздражаясь, – Тебе б чулки шить, а не законы учить.»

– Да, положим, но когда мы забирали у Вас солдата, у Вас оставался еще один сын. Мы: правительство, земство, волость, думаем о своем человеке, и не оставляем его без защиты.

– Так ведь ваше же правинтельство его в острог и посадило, сына моего. – Опять вздохнув выговорила крестьянка. – А за что? За то, что он книжки какие-то читал. – Ответила она на свой собственный вопрос.

– Это не Ваше и не текущее дело. Масов Андрей Васильевич занимался революционной пропагандой и состоял в подпольной организации эсэров, за что и был сослан в Сибирь на поселение на пять лет. С ним еще мягко обошлись.

– То дело былое, не будем ворошить, – сквозь выступавшие слезы проговорила она.

– Именно, а закон предписывает возвращение солдата к крестьянской избе лишь в случае смерти кормильца, – ему надоел этот разговор, и, он хотел его скорее закончить. – У меня еще целая приемная народа, есть еще что?

– Но ведь там убивают! – в слезах громко, но в то же время как-то приглушенно сказала она, не отвечая на вопрос председателя.

– И что? У меня тоже сын служит в действующей армии, в инфантерии капитан по интендантской части, – не без гордости он ей ответил. – Я же не требую его возвращения. Сейчас у страны трудные времена, Австрия и Германия хотят захватить Россию, стране нужны солдаты, без них – никак. Ладно, ты грамотна? – спросил он, объяснив, по его мнению, смысл войны и набора солдат в армию.

– Нет, но сыночек у меня грамоте обучен, вот, он мне письма пишет, – и она, достав из своего кулечка сложенный вчетверо исписанный лист, с любовью, очень аккуратно расправила его, и положила на стол.

– Что это? Убери свои бумажки, если неграмотна – иди к регистратуру, он все укажет, где крест поставить тебе положено.

– Неужели никак нельзя там, чтоб вернуть мне сына, одна я старая уже, да и ему безопаснее будет? – она уже вставала со стула, но не могла потерять надежды.

– Что безопаснее, у юбки держаться? Он не маленький, чай не убьют. – Он показал ей жестом, чтобы она ушла, а сам принялся за бумаги и кликнул секретаря.

III

Выйдя, крестьянка, не заходя к регистратуру, пошла к выходу из управы, пройдя через деревню, она вышла в поле, и, не сдерживая слез, все думала, о сыновьях, о тяжелой судьбе своей, о председателе, о том, что сын давно не пишет…

Идти ей было семь верст до своего села, и много думала она. А, придя домой, упала на колени и заплакала, заплакала так, что ей время казалось бесконечным, она ничего не могла поделать со своей судьбой, и оставалась ей только горько плакать…

IV

А в это время, в маленькой землянке, в Барановичиских окопах, солдат Павел Масов писал матери письмо:

Дорогая, любимая матушка

Вот уже два месяца мы ничего не делаем, живется нам хорошо, даже уютно. Мы, со л даты, очень дружны между собой. Да и офицеры к нам очень хорошо относятся. Кормят сытно и вкусно, почти как дома, но, конечно, не так вкусно, как у тебя. Жалко, что ты не можешь мне писать. Мне кажется, что соседей зовешь ты слишком редко. Ты что, стесняеш ь ся что ли? Ладно, не обижайся, пожалуйста, это я так, шучу. Скоро, говорят, разобьем немца и выиграем войну. Вот, солдаты шутят, что нам и воевать-то не приходится. Лежим, да существуем, а враг как-то сам собою уничтожается. Ты не грусти. Вон, у тебя там Андрюшка есть, с ним разговаривай, он ведь у нас умный, в городе жил, читает много, передавай ему привет от брата-солдата. Маруське тоже передавай привет, скажи, чтоб не шалила, приеду – женюсь. Я часто о ней думаю здесь. Как там она? Не знаю, сколько еще будем здесь лежать, но мне перемен не хочется, все равно ничего не делаю, а так еще погонят куда-нибудь, а ты пехай. Тут у меня новые знакомые появились – пулеметчики из второй роты. Косят людей сотнями, а в общении – добрые-добрые, как котята, вообще очень приятные люди. Тут много всякого народа, есть и земляки мои – ярославцы, главное, как услышу, окает кто-то, все, пойду поздороваюсь, поболтаю.

Тут деньги выплачивают, я тебе пришлю, немного, все не пришлю, самому нужны, да и говорят тут люди умные, читают которые, что скоро деньги все обесценятся, это значится, их больше станет, а купить на них меньше можно будет. Служат все с удовольствием, командование у нас умное, образованное, тут послужишь полгодика и сам немного понимать начнешь, что тут творится. Со всеми у нас общение хорошее, все уважают друг друга. У меня заканчивается листок, а больше писать не положено, чтобы почтмейстер не запутался, у нас положено: солдатам – листик, офицерам – конверт, и туда сколько угодно можно написать. Ладно, пока, не грусти, всем передавай привет. Извини, что как-то накалякал так, но вот так вот я пишу, по-другому не умею.

Целую, люблю твой сын, солдат Паша Масов

V

Естественно, он не мог написать о том, что в армии процветает офицерский произвол; о том, что кормят солдат через раз, и то, погано; о том, что командование не считает солдат, и может в одном месте положить их сотнями, а в другом ослабить фронт, и положить еще сотню, чтобы заделать брешь; о том, что он уже не видит смысла и конца этой войны, что офицеры открыто перлюстрируют письма, что уже двоих в их полку расстреляли за социалистическую пропаганду, что за малейшее нарушения полагаются наказания, которые у нормального человека вызывают ужас. Не мог. Конечно, не мог он написать и о том, что завтра он идет на вылазку, сопутствуемый тремя такими же людьми, как и он, что немецкий патруль заметит их и откроет огонь, что его ранят, затем убьют, что это его последние слова, какие он напишет на этой земле, а его предсмертный крик будет настолько тихий, что услышат его только в одном месте, за тысячу верст от линии фронта, в маленьком доме на краю села.

Утро

Когда у тебя будет все, тебе нужно будет только одно. Чтобы бы оставалась мечта, которая не исполнится.

Император Воинственный Предок из величайшей из династий Хань еще спал крепким сном владыки Поднебесной, когда слуги уже проверяли, сколько воды скопилось на священном столбе Чун, на котором была расположена золотая чаша императора, к которой нельзя было прикасаться никому, кроме слуги Ли Бао – которого ввел во дворец младший сын владыки Поднебесной Лю Фулин, после отца правивший под именем Сяочжао-ди. Еще звезды видели небесную землю, когда император первый раз открыл глаза.

«Еще рано. Даже для меня. Тем более для меня» – подумал Император Воинственный Предок, и вновь закрыл глаза, обняв руку своей наложницы – прекрасной Чжао. Она не заметила этого и продолжала сладко спать и видеть свои женские сны о верности господину и мужу до гроба.

– Хо! – крикнул Ли Бао сверху, со столба Чун, – росы почти нет. Сколько еще времени осталось?

Хо, второй слуга и друг Ли Бао, посмотрел на восток, где ночь начинала сменяться сумерками утреннего мига.

– Около полутора-двух часов, Ли. Подождем, сейчас будет время влаги с морей.

Хо знал, что перед самым рассветом ветер гонит в это время влагу и дожди с Желтого моря, на короткое время очищавшегося от пыли и своего желтого цвета и становящимся морем цвета моря. На эту влагу и была надежда у Хо и Ли Бао.

И действительно, подул ветер, Хо и Ли Бао повернулись лицами к нему и смотрели, как туман тихо, почти незаметно движется навстречу императорскому дворцу, скрывая в своем бесконечно молочно-белом потоке стебли бамбука и дома в низине города.

– Вот идет наш дойный скот. Который подоит себя сам. – пошутил Ли Бао.

Хо не ответил Ли, он только зажмурил глаза и поежился от окружающей его сырости. Спать не хотелось, только и утра не хотелось. Так можно было сидеть в тишине в тумане и смотреть на восток, где, казалось, рождалось время.

Тем временем в спальне императора прекрасная Чжао открыла глаза и полным верности взглядом смотрела на своего господина и повелителя, своего полубога – Императора Срединной Империи У. Шальная мысль промелькнула и сразу исчезла в голове наложницы, что лишь она одна из женщин всего мира может славиться тем, что имеет своего полубога. Но мысль была слишком опасной, от нее необходимо было отделаться, что она и постаралась сделать. Не отрываясь, она продолжала смотреть на самого могущественного человека в мире.

Император У не открыл глаза.

– Знаешь, чего я хочу, Чжао? – спросил он.

– Чего, о мой властелин?

– Я хочу жить вечно. Я не хочу умирать. Я, император Воинственный Предок из величайшей из династии Хань, хочу быть так же велик, как великий Желтый Император Хуан-ди, который был первопредком всех жителей нашей империи. Ты знала это?

– Нет, мой господин.

– Я тоже хочу жить всегда. Еще не все племена подчинены моей власти, а мне уже за 60. Еще не все дрогнут от моей руки. Но я знаю, если получится, если мой дух будет тверд на своем пути, если небо будет благосклонно ко мне, то золотая чаша на столбе Чун дарует мне бессмертие, чтобы вершить великие дела во славу Империи Хань.

– Да, мой господин.

Император ударил в колокольчик, который извещал слуг о пробуждении властителя.

– Ты слышал, Хо? Наш владыка проснулся. Я должен посмотреть, как там роса на столбе.

Хо не ответил.

Л и Бао взобрался на лестницу, приставленную к столбу. Предсказание Хо сбылось, чаша была наполнена росою почти до середины. Ли Бао знал, что строжайшим запретом было наказано не брать влагу ни откуда, даже если в чаше не скопилось ни одной капли за ночь. Но на памяти Ли Бао такого не было никогда. Хоть одна, хоть две капли, но блистали в священной золотой чаше Императора. «Странно, – подумал Ли Бао, – когда я смотрю в лужу, я вижу в ней себя. Но когда я смотрю на эту утреннюю росу, приготовленную для императора природой и духами, я вижу небо».

Чтобы посмотреть себя – надо глядеть под ноги, чтобы увидеть прекрасное – надо высоко залезть и немного подождать.

Л и Бао очень аккуратно снял чашу со священного столба Чун и понес в покои императора. Перед тем как войти в покои, его раздели догола и обыскали стражи императора. Затем он оделся и, не смея взглянуть на своего владыку, понес ему на вытянутых руках золотою чашу, наполненную росой – утреннее кушанье, которое император Воинственный изведывал каждое утро, веря, что оно принесет ему вечную жизнь, подобно той, которую обрел великий Желтый император.

– Ли Бао. Ты принес мне утреннюю росу. Она чиста?

– Чиста, как юная и скромная целомудренная дева, только вышедшая в свет.

– Ты ничего не добавлял сюда? Ты знаешь, что я отсеку от тебя по частям каждый цунь твоей кожи, если вздумаешь обмануть меня.

– Знаю, мой император. Я лишь верно исполнял Ваши указания, это чистейшая утренняя роса, которая сделает Вас еще более бодрым и еще более готовым для великих дел управления Империей Хань.

Император велел Ли Бао ступать, а сам взял золотую чащу обеими руками и причастился утренней росы. Чуть прохладная влага из металлической чаши мягко обтекла горло. Император пил медленно, он старался не пропустить ни одного момента насыщения энергией, которая обещала даровать ему бессмертие – последнего, чего так желал император, у которого было все. Он верил. Он верил как младенец. Он верил и чувствовал, как энергия утренней росы, собранная со всей Империи: с северных земель, где прошли и пройдут еще великие битвы, где высится Великая стена, с юга страны, где бесконечные рисовые поля зеленеют до самого горизонта, с пустынь запада, где ветер гонит пески от края земли до края, и конечно с востока, великого Востока Империи, где мудрецы из древнего города Лоян пишут свои книги, где солнце уже взошло над горизонтом, и дальше с востока, где бушует Великое Желтое море, – со всей империи была собрана эта влага лично для него, великого императора Воинственного Предка из величайшей династии Хань. Император верил. Великий император не мог не верить.

Закат

Был последний закат. Но солнце еще светило ярко, высоко над горизонтом, оно уверенно катилось за его дальнюю недостижимую линию. На пороге дома сидел ученый и думал о решении бесконечно сложной задачи расчета тригонометрических парабол небесных светил. Надо было успеть провести подготовительные расчеты до заката, заготовить инструмент для того, чтобы не пропустить момент наступления ночи. Ему было 75 лет и за свою жизнь он сделал больше, чем сделали все до него, и больше, чем сделают люди на протяжении следующих двух с половиной тысяч лет. Он уже давно знал, что истины нет, что мир эфемерен и подчиняется законам, которые не суждено понять ни одному смертному человеку во всем мире. В отличие от своего двоюродного брата, царя, уверенного в силе оружия и политики, он был уверен только в том, что все, чем он занимался всю свою жизнь, не будет бессмысленно.

Он жил в последнюю эпоху самого великого времени человечества и знал больше, чем можно было себе представить. Он был знаком со светилами науки и философии, он помнил царей, диктаторов, тиранов и демократов и знал, что такое ход истории. Он посвятил свою жизнь гораздо более значимому делу. Он знал, что имя его брата навсегда забудется, как забылось имя его деда, царя, и его деда, и многих сотен других людей, ставших властителями. Его же будут помнить всегда.

Но за время его жизни слишком многое поменялось. Великая империя, посвятившая свою жизнь служению оружию и порядку, только поднималась, ее солнце только всходило на небосклоне истории, чтобы сиять на нем, от скромного восхода до позорного заката более тысячи лет, а потом еще тысячу лет освещать мир Orbi et Urbi.

Ученый же думал сейчас только о том, как провести небесный арктангенс к линии зенита. Еще давным-давно, когда он обучался у другого астронома, он научился сосредотачиваться на конкретном деле, не обращая внимания на ход Солнечного огня, на происходящее вокруг, на все, что было вне ученого и его задачи. Позже люди навсегда утратят эту способность концентрации, которая столь много подарила человечеству. Астроном говорил своему ученику:

– Только так, сын мой, можно решать задачи, в вечном и праздном любопытстве Урания не откроет тебе своих тайн. С ней, и вообще, со всякою наукой следует быть деликатным, как с женщиной, и упорным, как с ретивым жеребцом, иначе бы наши предки никогда не предсказали ход светил, никогда бы не рассчитали стадии Земли, никогда бы не открыли тайну числа. Науку надо любить, мой верный ученик, только ученому, истинно полюбивший науку, она откроется.

С каким завороженным любопытством слушал тогда молодой ученик слова старца. Ученику суждено было превзойти его в своем величии. Но слова своего учителя он не забыл. Вот и сейчас в городе бесчинствовали солдаты будущего оскудения науки и культуры, солдаты будущего ничтожества человеческой цивилизации, служители сената и народа, меча и крови. Но ученому было все равно он думал только решении задачи, как и учил его старец.

– Хозяин, нам следует укрыться, враги на подходе, – слуга ученого был единственным, оставшимся в его доме, остальные бежали в страхе перед мощью врага. А ведь именно благодаря ученому и его чудесным творениям столь долго не могла армия взять город. Город ученого обходили стороной. Говорили, он знает магию и ведунство, говорили, ему открыто будущее и прошлое, рассказывали, как сами цари приходили к нему на поклон, чтобы он служил их государству. Но ученый остался в своем родном городе.

Уже после смерти своего учителя он отправился на Восток. В великой стране Востока он надеялся постичь мудрость древних. Там он встретил тех, с кем переписывался до конца жизни – великих хранителей тайн мира. Открыв для себя тайны астрономии, стереометрии, мистики и математики, он решил до конца жизни служить этому великому искусству, во имя любви к науке и будущему человечества. Откуда-то он знал, что пройдут века, десятки темных столетий прежде, чем его дело будет продолжено. Откуда-то он знал, что он не будет последним, хотя очень-очень долго, так долго, что ум человеческий не смеет постигнуть, сколько, он будет именно таковым.

– Хозяин, скоро нас казнят, если мы не укроемся. Пойдемте! Я знаю, как тайно укрыться из города.

Ученому незачем было скрываться. Последний день его жизни станет последним днем золотого века открытий и прозрения, времени, когда природа перестала быть чем-то столь непонятным, столь божественно-пугающим. Но все заканчивается.

– Я не пойду, друг мой, – впервые ученый назвал слугу другом, – а ты беги, ты свободен. Сегодня последний день.

– Тогда я останусь с Вами, – ответил слуга.

– Хорошо, принеси мне стилус и мои приборы, возможно, они мне сегодня понадобятся. Сегодня удивительно яркое солнце, может быть, мне удастся именно сегодня посчитать, как далеко до Великого огня.

Слуга ушел, но тень, простиравшаяся над ученым, не исчезла.

– Ты еще здесь? – не отрываясь от дел, спросил ученый.

– Центурион дал приказ казнить всех, кто поддерживал царя, – грубо, на наречии, на котором война звучит с любовным придыханием, а красота – воинственно жестоко, ответил солдат.

– Не тронь мои круги, солдат…., – чуть погодя, – Значит, ты пришел убить меня? – спросил ученый на этом же наречии. Дома он всегда говорил на языке культуры.

– Пришел, – ответил солдат.

– Погоди и одумайся. Что ты этим принесешь миру? Я близок к решению задачи, над которой будут биться тысячи лет. Тысячи! Это столько же лет, сколько солдат в твоем легионе. Я ее могу решить сегодня. Только ты не должен мне мешать.

– Центурион дал приказ казнить.

– Что твой центурион? Вчера я говорил с духами людей, о которых ты, к сожалению, даже представления не имеешь, вчера я сделал для мира больше, чем все ваши легионы сделали до сегодняшнего дня и сделают позже. Твой центурион, я слышал о нем, умный человек, если он будет знать, что ты убил меня, ты будешь наказан и с позором изгнан из твоей республики. Вы ведь пока демократы?

– Я не знаю, что такое демократы. Я знаю, что я должен казнить всех, кто поддерживал царя.

– Тогда казни! – встал ученый, – казни! Но знай, тебя будут проклинать тысячи и сотни тысяч твоих потомков! Ты и такие как ты прольете реки крови, уничтожите еще сотни городов, казните много великих людей, потом вы станете казнить сами себя, потому что северные полулюди-полузвери не дадут вам себя подчинить! Они же уничтожат вас, они уничтожат твоих потомков, если ты сейчас убьешь меня. Но даже когда вы будете в зените своего могущества, вы не дадите миру ничего, кроме искусства убивать. Вас будут видеть в качестве примера самые ужасные люди этого мира, и они будут вами восхищаться. Вы придумаете сотни оправданий убийствам, придумаете, как солдатскую честь сделать важнее чести человека. Но больше вы не сделаете ничего. Вы ничтожная и несчастная раса! Таких как ты будут тьмы и тьмы, но и вы не вечны… На смену вам придут те, кто прольют еще больше крови. Долго, очень долго вы погрузите мир в хаос, от которого мы его с таким трудом все это время вычищали… Казни меня, но знай, пролив мою кровь, ты станешь символом конца великого мира.

– Мне приказал центурион!

Солдат занес меч над ученым и пронзил его в грудь. Умирая, ученый произнес лишь одну фразу «Теперь мир ваш, солдаты. Простите, боги».

Солнце закатилось.

Орел и Гадюка

Гордый орел летел высоко над горами и долами. Летел царь птиц спокойно и неторопливо. Весь Кавказ подвластен гордому орлу. От моря до моря и от диких степей до пустынь. Встречный ветер легко тряс перья и обтекал стан большой птицы. И никто не угрожал орлу, ибо весь этот подлунный мир был его.

Внизу, по просторам берегов горных ручьев ползла черная гадюка, и расступались все мелкие звери перед ней. Черная гадюка – королева змей, капля ее яда убьет буйвола, знали это звери, а потому не мешали ей. Ползла черная гадюка, пробуя воздух, к ручью. Она всегда была одна, королева одинока, никто не равен королеве. Отпив холодной горной воды, задумалась гадюка, чем развлечь себя. Она не была голодна. Она утолила жажду. Но что-то мешало ей чувствовать себя спокойно. Какая-та мысль не давала лечь на камне и заснуть полуденным сном. Она не знала еще, какая.

Орел пролетал над горным ручьем и острым взглядом увидел мышь. Рванувшись быстрее камня, он схватил ее и заглотнул в одно мгновение. Мышь не успела пикнуть и понять, что происходит. Смерть ее не доставила радости орлу. Ему все надоело. Он сел на землю, что делал крайне редко, ибо высь – его дом, а земля – дом тварей ползучих.

Змея была рядом, зашипела гадюка на Орла. Вкусила воздуха она и почувствовала запах крови. Орел взглянул на гадюку и расправил крылья и закричала гордая птица. Взгляды их были устремлены друг на друга. Полуденное солнце пылало над ними, и каждый считал это солнце своим. Напрягла тело гадюка. Взмахнул крылами орел. И устремились они друг на друга, готовые к смерти. В мгновение впилась гадюка в шею царь-птицы, а орел схватил когтями тело змеи и драл его в клочья. Клювом, невероятным усилием, он отцепил змею, отбросив ее в сторону, но гадюка набросилась на орла и стала обвивать его. Душить в объятиях королевы. Напрягал крылья орел, пытаясь расправится, но яд уже начинал действовать. Яд черной гадюки не медлит в смерти. Обвивая тело орла, сдавливая его, с надменным взглядом змея приблизила свои глаза к его. Она шипела, она чувствовала, как силы покидают царь-птицу. Смотрел орел на гадюку полными ненависти глазами. Глаза в глаза. Смертельный поцелуй змеи убивал орла. Но увидела гадюка в глазах орла искру. Этой искрой он ослеплял противников в воздушной битве. Эту искру принял он отца своего, эта искра передалась детям его. Эта искра – это отблеск звезд в ночном полете. Это ярость, это сила, это мощь полета. И поцеловал орел гадюку в ответ. Из последних сил обрушил мощь своего клюва на череп змеи и раздробил ее кости вдребезги. Ослабли объятия черной гадюки. Бездыханным телом легла она рядом с птицей.

Не ликовал орел и не праздновал победу, ибо знал, что больше никогда не поднимется в небо. И погиб он от яда змеи. И накрыл он ее черными крылами…

Проект одной реформы

Александр Петрович Меньшиков вошел в здание благородного дворянского собрания в Москве. В Колонном зале давно уже заседали предводители губернских дворянств, собранных по весьма важному и неотложному делу. Гряла реформа, обещавшая перевернуть весь порядок управления землями, складывавшийся веками и уже порядком измененный реформами либерального правительства Его Императорского Величества Александра II. Программа реформы, надо меж тем заметить, носила характер действительно либеральный, прогрессивный и несколько чуждый России. Но «золотой век» русского дворянства закончился. История отвела нашим дворянам немного немало, а 99 лет, и теперь пришло время другого, завершающего этапа этой эпохи России. За эти коротенькие 56 лет, оставшиеся русской короне, необходимо было сделать еще столько много, сколько она, пожалуй, не делала за все время своего существования. Она приступила к реформе сразу, нахрапом, по-русски.»… А коли сейчас свободы не дадим, ждать придется, господа, когда сами возьмут…». Судьбоносная для России фраза, произнесенная в 1856 г. перевернула русскую действительность. В нашем Отечестве пророка нет и не было, и никогда не будет, видимо, поскольку не умеем ценить, что имеем, и кого знаем, а потерявши, как известно, плачем, но Александра II полюбили сразу. «Царь-Освободитель» по-настоящему ли освободил крестьян мало кого интересовало. Но, тем освобождением самым нажил себе врагов. А кого? Крестьян, на сорок лет попавших в кабалу, либералов русских, которые писали «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон» и «Россию молодую», русских консерваторов, искренне не понимавших, «на кой мужикам аще и земли» – людей прогрессом не затронутых, но настоящих русских помещиков. Но все-таки реформа носила характер исключительно прогрессивный и, так или иначе, это понимали все. Теперь же для дворян, зачем они и собрались, предстояло что-то невероятное. Земства обещались переделить, а крестьянам, недавно еще крепостным, а теперь и многим временнообязанным предоставить не только права заседать в земских собраниях, но и представлять курии в собраниях и думах губернских, с чем абсолютное большинство дворян мириться нисколько не хотело. Боле того, предоставление последних прав обижало дворян в лучших чувствах, искренне веривших, что в органе, в котором представлен хоть один мужик, ничего хорошего произойти не может. В зале слышались слова, что реформа носит «вульгарный» и даже «грязный» характер. Поражало и другое: Лорис-Меликова и Милютина – потомственных дворян, имевших ум в высшей степени «государственный» обвиняли в излишнем либерализме, более того, глупости и даже масонстве. Дела, которые решались в собрании дворян, однако, никакой силы закона не имели, и единственно, как резолюция могла достичь уха Государева, так это через Его Величества Правительствующий Сенат, или, в крайнем случае, через Государственный Совет.

В таком именно состоянии и нашел собрание Меньшиков. Следует несколько сказать о нем самом, только для того, чтобы представить читателю его взгляды и его мировоззрение. Александр Меньшиков родился в 1845 году в богатой русской помещичьей семье. Отец его служил еще при Александре и в 1834 году женился на Марьей Игнатьевне Семеновой, дворянке из миллионщиков. В приданое получил 150 тысяч и две деревни общим счетом в 4 тысячи душ. Но, несмотря на все это женился исключительно по любви, как редко бывает среди богатых, а Петр Меньшиков был очень богат, даже для родовитых дворян Москвы. Следует заметить, однако, что Александру Даниловичу Меньшикову он родственником не приходился ни в коей мере, разве что в самой, что ни наесть отдаленной, во всяком случае, он утверждал так при всяком удобном случае, когда его об этом спрашивали. Итак, женившись, у Меньшиковых родилось трое детей: два сына Миша и Петруша, и дочь Ольга. Наследство им обещалось великое, и всю жизнь свою Петр Меньшиков помимо военной карьеры посвятил семейной жизни и не был одним из тех, которые о детях своих в обществе и вспоминать стыдятся. Оба сына пошли по военной карьере. Михаил Меньшиков, хоть и был однофамильцем Меньшикова Крымского, но в Крымской войне участвовал лейтенантом и особенных заслуг после себя не оставил, как, впрочем, и его более именитый однофамилец. Ольга вышла замуж за молодого дипломата, когда ей не было и девятнадцати. С тех пор у нее уже у самой взрослые дети. Все: и Михаил, и Ольга, и Александр детство помнили свое самым обыкновенным: игры, сказки, шалости – все то, что принадлежит всем детям, в общем. Александр также, как и старший брат Михаил, сделал военную карьеру. Пехотный майор участвовал и в Балканской и в Турецкой компании, и даже покорял Среднюю Азию. В Бухарском Эмирате, командующий легким дивизионом он наголову разбил туземные войска, что, конечно, не его заслуга, но абсолютно логичное стечение обстоятельств – было бы в высшей степени странно, если бы вышло наоборот. Но, так или иначе, послужной список имел за собой значительный и в свои 35 лет уже метил в полковника. Женат он вот уже два года как был на дочери одно из сахаропромышленников – капиталистых дворян, значительно приумноживших свое состояние на предпринимательстве, но детей у них пока не было. В целом же жизнью своей Александр Меньшиков был доволен. Совсем недавно он был избран предводителем дворянства Калужской губернии и был вызван на собрание, куда и поспешил вскорости явиться.

Собрание было переполнено. Но у Александра там были свои знакомые, которые его и встретили.

– А, Александр Петрович, это Вы! – услышал Меньшиков знакомый голос. То был Афанасий Безруков – предводитель Тульского дворянства, хорошо знакомый Меньшикову человек, и без зазрения совести, он мог назвать его своим приятелем. Афанасию было уже хорошо за сорок, он всегда носил новенький, несколько даже щегольский сюртук, всегда чистую рубашку и золотые часы, даже если просто выходил погулять или посмотреть свое имение. Что уж и говорить, что он приехал на заседание собрания в новейшем костюме, сшитом по последнему слову моды. Наружности он был приятной и несколько походил на нашего живописца Ореста Кипренского, чем всегда гордился. Вообще он был одним из тех русских интеллигентов, которые ничего в интеллигенции не понимают, однако, стремятся все своим существом подчеркнуть в себе идеи прогрессивные и даже либеральные, но как только дело качается их самих, вся их либеральность улетучивается моментально, а на ее место приходит прямо какой-то несгибаемый консерватизм. Такая трансформация может произойти моментально, как и в обратном порядке, и эти интеллигенты этого как бы и не видят вовсе. И если бы этакого человека спросили в этот момент, а как же его либеральные идеи, то он бы искренне такому вопросу удивился и переспросил бы Вас, что Вы имеете в виду. Вот такой человек первым и встретил Александра Петровича в Зале Больших Собраний, более известном как Колонный зал.

– Да, Афанасий Ипполитович, по вызову собрания и долгу службы явился. – Ответил Александр.

– Это хорошо, что Вы только пришли, собрание еще не началось, а Вы не представляете, что здесь уже творилось. Они сами не знают, чего хотят. Просто наваждение на всех какое-то. Все признают, что реформа носит либеральный характер, все признают ее необходимость, даже неизбежность, но никто не хочет ее принимать. Будто бы и не понимают вовсе, что от них ничего не зависит. Тут уже выступал один из этаких либералов и громко заявил, что, несмотря на всю прогрессивность реформы, на все доводы, приводимые ее сторонниками, он реформы не принимает ни на грош. А знаете, почему? Никогда не поверите, потому что, сейчас его словами скажу, «потому что реформа эта не русская и русскому характеру противная»! А, каково? А еще буквально несколько лет назад, когда с цензурой построже-то было он хранил у себя все издания журнальчиков-с европейских! Я его еще тогда знавал, даже интереснейший субъект был, в своем роде. А теперь вот давеча-то «реформа не русская», видите ли! Поразительно, просто поразительно. А до этого еще просил один тип, из малоземельных каких-то, подписать петицию против реформы. Но это уж, навряд. Никто лично светиться в обществе своими идеями отнюдь не либеральными не хочет. Просто какой-то Содом, ничего не понятно, а ведь заседание-то еще и не началось. А все-таки, несмотря на все, говорю Вам, все собрание против реформы. И за, и против. Просто Содом! – выпалил Безруков.

– Как однако же, занятно, что Вы сами это лично признаете, Афанасий Ипполитович, – с еле заметной усмешкой заметил Меньшиков, – Вы-то сами какой стороны придерживаетесь?

– Я, конечно, против реформы, – стушевался Безруков. – Но знаете, сама идея мне близка, хорошо бы было провести ее где-нибудь в Лифляндии или Курляндии, чтобы посмотреть, что она собой представляет, да и почва-то там благодатная, крепостного-то права вроде нашего у них нету.

– Я так и думал, что Вы такого мнения. – Сказал Меньшиков.

– Неужели и Вы тоже? Я всегда Вас считал, за человека в высшей степени прогрессивного, Александр Петрович! – обрадовался Безруков.

– Да, спасибо, однако же, когда начнется собрание? Меня известили приходить к без четверти восемь пополудни.

– Так, видимо, сейчас и начнут, вон уже председатель на кафедру восходит. Присаживайтесь вот тут, со мной, я как раз Вам место запас, зная, что Вы ранее, чем положено не придете.

– Покорнейше благодарю, – поблагодарил Меньшиков и сел рядом с Безруковым.

Колонный Зал Благородного Дворянского Собрания в Москве представлял собой довольно обширную и высокую залу. Правая и левая часть ее была спроектирована по типу античных галерей и отделена рядом колонн, при этом и справа и слева можно было прекрасно видеть возвышение в передней части, сделанной в виде сцены. Стулья, на которых сидели предводители, стояли по центру залы, а на сцене находилась кафедра и столы для президиума и заседателей от Государственного совета и Правительствующего Сената. За ними, на стене, висел портрет Государя и Большой и Полный Герб России.

Зазвучал Гимн «Боже, Царя храни», все дворяне встали. Как только он завершился, на сцену взошел председатель заседания благородного дворянского собрания.

– Господа, – начал председатель, старичок лет 65, седой, но с густой и пышной шевелюрой, в полной форме камзола действительного тайного советника, со всеми орденами и большой красной лентой предводителя дворянства, – я думаю уже все в курсе, почему вы были здесь собраны: в Правительстве и Государственном совете идет совещание по принятию нового законного акта о перераспределении земель в земствах и губерниях. – Он как-то непривычно сильно растягивал слова, из-за этого речь председателя казалось очень официальной, кроме того, за все время произнесения ни один мускул на его лице не выразил ни единого изменения, так что и лицо его оставалось абсолютно спокойным и можно было сказать, что оно абсолютно ничего не выражало, – Помимо сего, прожект законодательного акта предлагает предоставить сословию свободных сельских обывателей и временнообязанных крестьян иметь свое полное и свободное представительство-курию в земских и губернских думах. В этом ключевом пункте законопрожекта и Сенат, от Имени его здесь представлен Константин Александрович Ракитин, – Ракитин встал, склонил голову и сел. Ему было скучно на этом собрании и он, как одна из мелких сошек в Сенате сюда был направлен, как это у нас любят, «сверху», – и Государственный Совет, от его Имени здесь представлен Филарет Павлович Долгорукий, – Филарет Павлович также встал и поклонился, но не так, как Ракитин, а чинно, понимая, что он здесь, пожалуй, один из немногих, кто имеет личные выходы на Царя, так что, он принялся слушать внимательно, – хотят слышать наше мнение, которое будет ими учтено и принято в соображение. Речь идет, прежде всего, о голосе дворян, заинтересованных и не заинтересованных. В данном случае, я предлагаю рассмотреть все плюсы и минусы принятия данного закона. Посему, предлагаю для начала проголосовать, кто за, поднимайте руки.

В принципе того, что произошло в следующий момент, ожидать было можно. Крайне мало дворян, активно придерживаясь либеральных, а уж тем паче, народных взглядов, могло быть выбрано в дворянские предводители. Для большинства сидящих в зале идеальным бы был расклад, при котором ни одна бы рука не поднялась. Однако же того не произошло. Вместо этого ожидаемого расклада поднялись две руки. Это были: рука Харьковского предводителя Канибацкого и рука предводителя Гродненского дворянства Алексашкина. Меньшиков прекрасно знал почти всех сидящих в этом зале, поскольку он, как и его отец имел дружбу с домами по всей России. Меньшиков про себя усмехнулся обеим рукам. Канибацкий был баснословно богат, если сравнить все капиталы предводителей, то у Канибацкого наверняка было более, чем у двух предыдущих в списке вместе взятых. До сих пор никто не знает, зачем он выбирался в предводители. Многие говорили, что от скуки ему в своей губернии было нечего делать и он, что б хоть как-то себя занять в свои пятьдесят решил попробовать себя на этом поприще. Меньшиков невольно спросил себя: «Кто сказал, что за деньги нельзя купить всего? В том числе и либеральных взглядов». Вторая рука Алексашкина тоже выглядела логично. Алексашкины – известный своими оппозиционными взглядами род. Еще прапрадед их писал Екатерине Великой письма, которые Августейшая предпочитала разрывать по прочтению, и издавался в «Трутне» Новикова. Но также ни для кого и не было загадкой, почему Тимофей Федорович Алексашкин – предводитель губернского дворянства. Давно была известна исключительная честность данного семейства. И несчастным Гродненским дворянам приходилось мириться со взглядами своего предводителя в обмен на честное ведение губернских дворянских дел.

– Так, я вижу две руки, что ж, пусть будет две, – подытожил председатель. Теперь попрошу поднять руки тех, кто воздержится от голосования.

Не одной поднятой руки не оказалось.

– Теперь, в порядке, утвержденным уставом, порошу поднять руки дворян, не одобряющих сей закон. – Как и ожидалось, все остальные руки был подняты на этот раз. Среди них были и руки Меньшикова и Безрукова.

– И того у нас два голоса за одобрение прожекта, двадцать семь против и нуль воздержавшихся. В таком случае, раз есть разногласия, необходимо предоставить обеим сторонам высказаться. Пусть каждая сторона выберет по одному оратору и начнем.

Выбрать «ораторов» для либеральной стороны не представляло никакой сложности. Канибацкий подошел к Алексашкину и сказал:

– Ну-с, надеюсь Вы защитите идеи свободы и равенства, Тимофей Федорович.

– Безусловно! Аристарх Николаевич, не только защищу. Мы докажем этим твердолобым, что каждому были даны равные права, что преумаление прав любого из сословий не только не справедливо, но и должно быть…

– Ну-с, и славно, – перебил его Канибацкий, – для него основная задача была снята. Уж очень не хотел он сейчас никому ничего доказывать, тем боле, что и сам не вполне понимал, что бы такого он должен был доказать. Подходя к Алексашкину он решил, что если и тот откажется от речи, то он ничего говорить не собирается. Это, в конце концов, его право, а уж права свои он знал и уважал.

Совсем другая была ситуация с противоположной стороны. Конечно, большинство на речь и не претендовало, но среди тех, кому было что сказать, развернулась настоящая полемика. В конце концов, выделились три человека, которые никак не хотели отдавать другому голос, все три искренне верившие, что именно они защитят дворянскую честь, в их, конечно, понимании, и переубедят и дворян, и Сенат и Госсовет не принимать проекта. Среди них были: предводитель Дворянского собрания Царицынской губернии Юрий Бенедиктович Самойлов, предводитель Дворянского собрания Костромской губернии Виктор Сергеевич Харитонов и товарищ предводителя Дворянского собрания Новгородской губернии Мальцев (сам предводитель не смог приехать по болезни, о чем известил собрание заранее и прислал вместо себя своего товарища). Между ними тремя развернулась ожесточенная дискуссия о том, кому представлять правую, консервативную сторону. Что же до остальных дворян, проголосовавших против, то большинству было решительно все равно. Они были уверены, что одного голосования уже было достаточно и что заседатели от государственных органов уже все поняли. Меж тем выбрать между этими троими было непросто.

– Да, господа, послушайте же, – заявил Самойлов, уже немолодой человек, лет, этак под сорок, с каким-то вечно обиженным выражением лица, – предоставьте мне слово и вы увидите, что все со мною согласятся. Ни у кого не будет и тени сомнения в ошибочности этого закона.

– Нет, нет, господа, – утверждал Мальцев, – если Вы и хотите услышать речь, которая защитит дворян, вэтой последней цитадели, где мы истинно свободны, так предоставьте слово мне.

– Но разве ж можно, – перебивал Харитонов, – чтобы такое важное дело, такое слово предоставлять товарищу предводителя. Я нисколько не сомневаюсь в его ораторских способностях, и в порядочности господина Мальцева, но лучше уж пусть слово будет за мной. Я человек в таких делах опытный, мне уже скоро седьмой десяток пойдет, и я не раз встречался по многим вопросам и с почившим в бозе Императором Николаем, и с ныне здравствующим и дай Бог ему на много лет здоровья Его Величеством нынешним Императором, посему я настаиваю дать слово мне, хотя бы из уважения к моему опыту. Я уж знаю, как все эти нововведения строятся и чего стоят.

К ним подошел Меньшиков, которому несколько надоел их спор и который чувствовал усталость и уже хотел покинуть это собрание.

– Господа, почему же вы не можете решить этот вопрос полюбовно? Вы же взрослые люди, господа. Пускай представляет нашу сторону господин Харитонов. Он, действительно, всех нас опытнее. А у вас, господа, будет еще возможность высказаться, но, не уверен, что на этом собрании. Давайте же доверим это важное дело такому опытному человеку, – говорил Меньшиков с максимальной учтивостью, стараясь не затронуть и не обидеть двух других, помимо Харитонова. Честно говоря, ему, как и большинству в зале было абсолютно все равно, кто будет их представлять. Он выбрал Харитонова, поскольку Самойлов и Мальцев очень уж горячились, и, судя по всему, их речи обещали быть долгими.

Мальцев и Самойлов вынуждены были согласиться. Им и самим надоело спорить, продолжали же они, только из-за представления о пресловутой дворянской чести, которую боялись уронить в глазах друг друга, но их попросили, тем более такой уважаемый человек, как Александр Петрович.

– Господа, – воодушевился костромич, – вы не пожалеете, господа! После моей речи все будут против этой варварской, отвратительной реформы.

Когда председателю было доложено, что оба оратора избраны, он назначил слушания.

– Предводители «убернских дворянств, так как голосование начиналось с вопроса о том, кто против реформ, предлагаю начать наши прения с речи тех, кто за. Слово предоставляется предводителю дворян Костромской Губернии тайному советнику Харитонову Виктору Сергеевичу.

На кафедру взошел Харитонов. Вся его речь была насыщена патетическими нотками. Он стремился произвести впечатление на публику, иногда даже доходил до крика. Примечательно, что мало кто обратил внимание на тот факт, что неважно, как бы Харитонов произносил свою речь. И по общему настроению и по первому голосованию было очевидно, что дворяне против реформы, а речь Харитонова – простая формальность, почему-то воспринятая заседателями как «защита дворянской чести» в ее последнем оплоте. Глупость.

«Итак, – начал Харитонов, – господа, на наше внимание предлагается рассмотрение одной реформы, которую предлагается в скором времени ввести в действие. Но сначала давайте осознаем ту ситуацию, в которой мы находимся. Вот уже 18 лет как нарушен традиционный для России порядок существования и сосуществования людей. Мужик – основа России, да именно основа, я никогда не понимал, почему иногда называют основным в России дворянское сословие, крестьяне – вот оплот России, именно в крестьянстве ее сила, так вот, этот мужик нуждается в руководстве. Это и так каждый из нас знает, с тех пор, как у нас нет крепостного права, этот мужик совсем потерял себя. Сбор зерна среди бывших помещичьих землевладений постоянно сокращается, это, несомненно, отразится на нашей национальной экономике, попомните мое слово. Что же дальше? Дальше пришла земская реформа, которая, несмотря на все ее положительные черты, главная из которых, безусловно, меньшая зависимость от центра, также принесла свои «прогрессистские» (это слово он весьма иронически выделил голосом) новшества. В земских собраниях заседают крестьяне, получившие у нас новое имя «свободных сельских обывателей»… Как вы думаете, господа, много ли мужики, которые еще вчера пахали землю, которые еще вчера, прости Господи, доили коров теперь принимают решения административной важности, от которых зависят финансы того или иного региона, политические вопросы. Как вы думаете, господа, я опять еще раз вас спрашиваю, много ли эти мужики понимают? Нет! И это основное, что нам всем необходимо понять. Господа, что же нам предлагают теперь? Нам предлагают представить в губернских куриях и думах, господа, в губернских, на втором уровне власти! Нам предлагают предоставить мужикам там представительства, т. е. места. И что же? Может следующим шагом, будет предоставить пахарям места в Сенате?! – При этом он обратился к заседателю Ракитину, – А, может, и в министры мужика запишем? А что, господа, представьте, министр иностранного дела Фрол Михалов, только рожь уберет и в Берлин, на прием к канцлеру, прям так, в лаптях. Министр финансов – Борис Кривой, напьется и подпишет государственный бюджет Императору на рассмотрение. Вот к тому и идет. Но, господа, благородные дворяне, позвольте вам один вопрос: кто же в таком случае будет пахать землю? Может мы и пойдем? Прямо после собрания я предлагаю вам всем небольшой эксперимент, как приедете в свои губернии, пусть каждый из вас перекопает аров шесть, просто перекопает. Я думаю, что мужик, заседающий в думе должен чувствовать себя также. Я даже в этом уверен.

Россия сейчас на переломном этапе, и многое зависит от нас, от дворян. К нашему мнению прислушивается Сенат и Государственный Совет, – он указал рукой на заседателей от государственных органов, – господа, верьте мне, это реформа носит варварский, какой-то чужеродный России характер. Мы все понимаем прогрессистские, либеральные прожекты, которые носят разумный, постепенный характер, но это, господа, это же как обухом по голове… Чего стоят эти реформы? Кто их автор? Никто, они – какая-то ошибка деятельности государственной системы. Мы можем, нет, господа, мы просто обязаны сказать свое слово. Неужели эти так называемые «прогрессисты» могут заставить нас, родовых дворян поверить в значимость идей, которые имеют под собой лишь желание и крики о свободе. Но что есть свобода? Свобода – это независимость суждений, действий и мыслей! В таком случае, разве наши мужики не свободны, спрошу я вас, господа? Разве крестьянское сословие современной России не получило теперь полноценную свободу? А предоставив им места в куриях, собраниях и думах, разве мы, в конце концов, не обяжем их там заседать? Зачем мужику лишняя головная боль? Мы должны проголосовать против этой реформы единогласно просто из гуманистических соображений. У каждого человека в этом мире своя существенная роль и мы не имеем права эту роль менять. Я так считаю, надеюсь, вы считаете также.

Господа, все, что вы решите, что мы вместе решим, войдет в анналы истории. Мы должны сделать верный выбор. И мы его сделаем. Я верю в это. Потому что верю в себя, в нас и в Россию! «– патетически закончил Харитонов.

Зал зарукоплескал. Послышалось даже несколько «Bravo», Харитонов был воодушевлен. «Мальцев и Самойлов, – подумал про себя Меньшиков, – не пожалели об их выборе». Что до него самого, то он тоже несколько раз ударил аплодисментами в ладони, на том и покончил. Поразительно, но даже Канибацкий захлопал, что, конечно, заметил Алексашкин. В голове у него пронеслась мысль «Ничего, это ничего. Пусть они послушают мою речь. Неужели они не видят, ах, неужели, действительно, они не видят?..». Харитонов был воодушевлен. Как никак, а половину представителей противоположной стороны он заставил перейти на свою сторону. Конечно, ему хотелось бы, чтобы его сторона приняла верх единогласно, но он понимал, что Алексашкин есть Алексашкин и с этаким уродом уже ничего не поделаешь. Реальность есть реальность.

На кафедру опять взошел председатель. Он тоже, видимо, был впечатлен речью Харитонова. Но предстояла еще речь дворянина Алексашкина, и он объявил:

– Слово предоставляется предводителю дворян Гродненской Губернии Алексашкину Тимофею Федоровичу, —председатель опустил в анонсе чин оратора.

Алексашкин взял слово. В отличие от своего оппонента он говорил отнюдь не спокойно, а как-то даже нервно. Патетики в его словах почти не было, однако на крик, как и его коллега, он периодически также срывался. Все время говорил как-то отрывисто, но не запинаясь, а как будто моментально перед тем как произнести, продумывал каждое слово. Он понимал, что из присутствующих в зале сторонников реформы меньшинство, а, возможно, он один, поэтому говорить старался максимально выразительно, так, чтобы каждое его слово нашло отклик в мозгу каждого здесь сидящего.

«Аминь, – начал он чрезвычайно медленно и довольно неожиданно, чем сразу же привлек внимание слушающих. – Господа, у нас после слов за упокой полагается говорить «аминь». У нас люди хоронят идеи с большим реализмом и, должен заметить господину Харитонову, с большими почестями. – Тут он взял и неожиданно вышел из-за кафедры, так, что бы он весь был виден, говорил он, активно жестикулируя. – Что мы тут слышали? Мы слышали молитву за упокой, молитву о прошлом. Я понимаю, как трудно расстаться с некоторыми идеями, порою даже труднее, чем расстаться с людьми, – взгляд на Канибацкого, – но это всегда надо сделать, если мы не хотим оказаться в царстве мертвых. Почему так многим моим друзьям так сложно расставаться с прошлым? Почему так многим из вас трудно смириться с мыслью, что мир меняется и что оставаться при своем в нашем, стремительно, я подчеркиваю это слово, стремительно меняющемся мире противоестественно и даже опасно? Почему? Я оставляю этот вопрос без ответа, потому что сам его не знаю. Казалось бы, такая простая мысль следовать прогрессу – не насильно его продвигать, не двигать вперед против течения, а двигаться вместе с ним.

Давайте вспомним, с чего началась нынешняя эпоха. Сейчас модно, по прошествии некоторого времени называть ее красивыми словами «Эпохой великих реформ». В конце пятидесятых годов то и дело, в различных губерниях вспыхивали крестьянские восстания. Крестьяне хотели одного – воли, подумайте, насколько эта воля ценная вещь, если ради нее идут на верную смерть. Но начались реформы, главнейшей из которых была крестьянская. И что же, получили ли мужики, как их обозвал мой уважаемый оппонент, получил ли они свободу? Вопрос относительный и пускай остается на нашей совести – условия и обстоятельства реформы мы все прекрасно знаем. Теперь у меня к вам вопрос, сколько процентов земли принадлежит дворянам? Вы ведь не знаете, а зря, такие цифры не плохо бы иметь в голове. 79 процентов земли принадлежат одному проценту населения, т. е. нам. 79 к 1 – неплохая статистика? Но пусть, пусть так… Мы не поэтому делу собрались.

Потом пришла земская реформа, хоть тут-то, слава тебе Господи, вы признаете ее плюсы, но что же все те же мужики? Они-то хоть что-нибудь, помимо жалкого представительства в земских собраниях получили? А временнообязанные? За чьи грехи им такая кара? Теперь наше благословенное правительство предлагает сделать маленькое послабление, малюсенькое, на ваших капиталах и землях которое, господа, оно отнюдь не скажется. Предлагается предоставить временнообязанным крестьянам несколько мест в собраниях, предлагается свободным (об уровне их свободы я уже говорил) сельским обывателем предоставить несколько мест в губернских думах. И вот, реформа уже названа варварской. А нонешний порядок так озаглавить, не хотите ли? На дворе 1880 год. Скажите, многие ли из ваших слуг, в большинстве своем бывших крестьян знают об этом? Я вас прошу не заключать сделок со своей совестью, а просто сделать так, как вам велит разум.

Последнее, что я вас попрошу – это оглянуться на запад. То есть, нет, я не так выразился. Посмотрите, пожалуйста, далеко вперед, на запад. Ни в Англии, ни во Франции, ни в Пруссии такого варварства уже нет. Опять это слово, но уж больно подходит оно к нашему состоянию, как это ни прискорбно. Правительство понимает, что еще немного, и над нами будут смеяться, как над людьми каменного века. Мы будем музеем пережитков старой Европы. Но хотим ли мы этого, хотим ли мы такой славы? Ужели не лучше вместе с цивилизованными народами мира шагать вперед, к прогрессу, к процветанию, к развитию? А что сделать проще – надо только, когда еще раз будет задан этот роковой, пусть роковой вопрос, в нужном месте поднять руку. И вы внесете свой вклад в развитие России, потому что не только господин Харитонов, но и вы в нее верите… Господа».

На этот зал рукоплескал стоя, конечно, не было слышно «браво» или «бис», но Алексашкин понимал, что он своей цели добился. Безусловно, далеко не все сейчас проголосуют за реформу, но всех-то никогда и не надо, и это он прекрасно понимал. «А умеет, шельма, говорить, да еще и порядочно убедителен», – подумал Меньшиков.

На кафедру, из-за которой так неожиданно вышел давеча Алексашкин, опять взошел председатель.

– Господа, мы прослушали оба мнения, и по уставу сейчас будет положено второе и окончательное голосование, результаты которого и будут зачтены присутствующими в собрании заседателями от Государственного Совета и Правительствующего Сената, – он выдохнул, – итак, господа предводители губернских дворянств, кто поддерживает прожект реформы, коею мы сегодня здесь обсуждали?

Некоторое время произошло замешательство. Хотя всем и понравилась речь Алексашкина, но все-таки дворяне замешкались. Алексашкин первым поднял руку. Он знал, что именно заинтересует дворянства:»… теперь наше благословенное правительство предлагает сделать маленькое послабление, малюсенькое, на ваших капиталах и землях которое, господа, оно отнюдь не скажется…» Подняв руку, он заставил себя не смотреть в зал, чтобы у дворян не было ощущения, что он их подзывает. Но вот руку поднял Канибацкий, вот Алексашкин краем глаза увидел, что и Безруков тянет свою худенькую ручонку, еще дворяне, спереди, непонятно, только, сколько их было за Алексашкиным.

– Итого, – произнес председатель, у нас четырнадцать голосов за реформу. «Проиграл! – пронеслось в голове у Гродненсца, – проиграл!» В зале послышался шепот.

– Теперь, предводители губернских дворянств, я попрошу поднять руки тех, кто против прожекта реформы.

В зале на этот раз смятения не было. Алексашкин сидел, положив руки на голову. Он корил себя, спрашивая, и чего он, собственно ожидал?

– Итого, – подсчитав голоса, подвел итого председатель, тринадцать голосов против реформы.

– Сколько? – вырвалось у Алесашкина, – Сколько?

– Тринадцать, господин предводитель, и я попрошу Вас больше не выкрикивать нечего с места, в противном случае, вы будете выдворены с заседания и будет ждать его окончания в вестибюле, – сказал предводитель, обратившись к Алексашкину, потом к залу, – порошу поднять руки тех, кто воздержался от голосования. Таковых должно быть ровно двое, в противном случае результаты этого голосования будут аннулированы.

Руки подняли как раз двое: Мальцев и Меньшиков.

…

Следует сказать несколько слов о дальнейшей судьбе прожекта. Долгорукий и Ракитин приняли во внимание результаты голосования и на заседаниях своих ведомств доложили, что дворянство в целом согласно с реформой. Но потом прожект был на некоторое время отложен, поскольку у одного из авторов реформы Лорис-Меликова появился новый прожект еще боле невиданного для России устройства – проект Конституции. Зимою 1881 г. он был закончен как проект, и Его Величество постановил проект реформы по земствам рассмотреть после того, как Государственный Совет назначит слушания по Конституции. 1 марта 1881 г. Государь Император Александр II поехал подписывать число к рассмотрению Государственным Советом Конституции. Но обстоятельства сложились другим образом.

Март-апрель восемьдесят первого года запомнились свертыванием всех реформ. Правительство Александра III и К. Победоносцева свернуло все проекты либеральных реформ Александра II. Для России наступила совсем другая пора.

Разговор

(без сюжета)

– А что если, – он привстал со стула, – что если весь мир – клетка?

– Ну, это не ново, почитай «Гамлета»…

– Да нет, ты не понимаешь. Я в другом смысле. Что, если само человеческое сознание ограничено рамками, выйти за которые не позволяет что-то, вроде, закона, насильственно ограничивающего человеческую тягу к познанию.

– То есть?, – он нахмурился, – я тебя не понимаю… Какие рамки? Морально-этические что-ли? Видишь ли, созданию огнестрельного и радиационного оружия это не помешало…

– Сильнее. Сильнее, чем морально-этические! Морально-этические нормы, по сравнению с этими рамками – ясли. В самом устройстве познания есть что-то такое, что ограничивает его. Ну, грубо говоря, представь. Есть лужа. В луже сидят лягухи. Лягухи познают лужу. Они познают лужу во всех трех измерениях, во времени, они знают, что там можно скушать, чего надо бояться летом, чего зимой, где идеальное место для метания икры, где для спаривания. Некоторые, особо умные лягухи, пытаются объяснить лужу, выяснить, почему она жидкая, почему сверху светит свет, конечно, все это в лягухином понимании, а вот за пределы лужи никто не вылезает, потому что лужа ограничена. И, казалось бы, ничего нет сложного в том, чтобы выпрыгнуть на берег, и увидеть все величие мира, но нет, лягухи живут в луже и познают лужу.

– А с человеком как? Это выход в безвоздушное космическое пространство, что-ли? Так это реально…

– Нет, ты меня извини, но это все, все вокруг – лужа. И космос – тоже. Все, что мы видим, все – лужа, потому что мы не можем видеть того, что вне ее пределов! Мы даже помыслить не можем, какой мир, сознание у нас лягухино… Это закон, сильнее, чем инстинкт самосохранения, поскольку затрагивает сам разум человека! И хотя это очень просто – взять и выпрыгнуть из лужи, нет, никто этого никогда не делает, мы просто не можем, не видим.

– Это сложно представить.

– Сложно, конечно. Я бы даже сказал, что в человеческом, не в лягухином понимании – невозможно. Ну как, как может быть что-то другое. Мы даже четвертое измерение представить не можем, не говоря уже о более широком мире. Потому и невозможно. Более того, тебе скажу, мир познаваем. Он ограничен рамками лужи.

– Как насчет почитать Гексли, друг?

– Я знал, что ты сравнишь меня с гностиками. Но я про другое. Да черт с тобой, даже пусть человек невероятно убог и он даже лужу познать не может, тогда мне и Гексли читать не придется, правда? – он хитро улыбнулся.

– Хм, я просто предложил… Но слушай, а если одна лягушка выпрыгнет-таки?

– Если она выпрыгнет, она никогда не вернется в лужу. Зачем? Снаружи интереснее, я думаю. Аха, у нее был шок, когда она познала, как выглядит другой, внешний мир. Если она, конечно, в него поверила…

– Нет, только не это… Джонатан Ливингстон рассуждает о Вопросе веры?

– А как же? Я тебе вот что скажу, почти любой ученый – это настоящий ортодокс, безгранично верующий человек, даже на примере математики возьмем. Что такое 9 аксиом, если не символ веры, и кто такой Евклид, если не пророк их? Так что, вероятность, что за пределы лужи выпрыгнет ученая лягуха, стремится к абсолютному нулю.

– А кто тогда?

– Счастливчик или просто случайный человек. Или… я не знаю, кто.

– И ты допускаешь возможность, что кто-то случайно «вышел за пределы» и больше не вернулся?

– Ты все очень узко понимаешь, но я ее не исключаю. Мы можем даже этого не заметить, опять же в силу узости нашего сознания, но идея такова, да, и вот, я ее сейчас развиваю.

– Забудь о ней, ты не Ницше, тебя не будут читать.

– Да я для себя… – как-то тихо он ответил.

– А, ну тогда ладно. Ты можешь придумать хоть какую сложную концепцию мира, но мир от этого не изменится. Дворник Федор все равно будет по субботам пьян.

– Это я знаю, да и привык уже, кстати.

– Знаешь, мне пора идти. Меня жена ждет к ужину, я обещал не задерживаться.

– Давай, передавай ей привет.

– Желаю здравствовать. – Он встал, надел шляпу и вышел.

Вспоминая прошедший день

Как желе разрезаю я свой день. Он многослойный, а я разламываю пышку слов. У нее аромат стихов, а на вкус она как дешевая драма. Первый слой дня – это просто воздух, он почти безвкусный, может быть, надо запивать водой, чтобы эта вата закончилась поскорее. Потом идет быт – слой пониже. Обыкновенный, ничего не стоящий гарнир, какой подают к сосискам под мостом. У желе своя, уже привычная приправа – пряный свинец, она не добавляет остроты, я устал уже от нее, я хочу чего-то нового. Выщелоченный в растворе запах города – вот что чувствуется потом, он как дым машинного масла в перловой каше полевой кухни, от него никуда не деться, и потихонечку привыкаешь. Потом идет что-то серьезное – это голоса и звук. Сухим немецким тетка объявляет, что переезд от Фридрих-Штрассе до Францозише Штрассе закрыт – так, как звенит вилка по общепитовской тарелке. Невкусно, и отбивает аппетит. Звук быстро растекается, наполняет собой остатки, так из Киевской котлеты вытекает масло, с равиоли – соус. Следующий слой – история дня, сухая, почти безвкусная, хуже розмарина в салатах забегаловок, так просто, для массы, и вот это жуешь-жуешь-жуешь, пока не можешь вздохнуть с облегчением, что история прошла. Наконец-то что-то стоящее – философия, но тут начинаешь жалеть, что история прошла, потому что философия – просто капля концентрата, ее нельзя употреблять так, остается размазывать ее, как есть, по тому, что еще лежит на блюде.

Насыщение не наступает, все это пустое, пока ничего стоящего, меня уже не удовлетворяет подобный рацион, я хочу другого. После философии, кажется, что ничего нового не будет – слишком терпкий вкус, а запить нечем. Это не то, чем можно наслаждаться. О, вот они, конечно, приправы, все вместе – шутки, забавы, игры… Ничего нового, и этого можно было не добавлять. О, это, пожалуй, я немного пожую – надежда. У надежды вкус сладковатый, обещающий тайну. Как если запивать головную боль, такой вкус у надежды. Она мне нравится, жаль, что так мало ее среди всего этого рататуя. И, конечно, скоро она заканчивается…

Среди этого нагромождения виднеются еще зерна какого-то смысла, но их так мало, что я даже не чувствую их вкуса, как будто бы и нету их. Говорят тогда, повар молодец, но мне кажется, смысла можно было бы и больше добавить.

Хочется пить, но кроме воды, наверное, ничего не стоит брать, зачем? Все равно только вода сможет утолить жажду и успокоить.

Дальше идут какие-то секретные ингредиенты – моменты времени, запечатлённые в кушаньи, то, что не повторится, но как-то пресновато, право слово, есть, конечно, что-то, что, видно, из личных запасов, а не из консервов по рубь двадцать, но так мало… Теперь я понимаю, что придает всему блюду общий вкус – это какая-то присыпка, как мелко-мелко натертый сыр, это вкус тоски, он чувствуется все время, но время было нужно, чтобы понять это. Кстати, у времени вкус как у хорошего хлеба, без него и еда – не еда, хлеб – голова всему. Потом какая-то опять ерунда – окружение не из быта, как вату опять ее глотать, даже не чувствуя, и как-то все сильнее чувствуется тоска, видимо, либо я приближаюсь к источнику, либо здесь она вся.

Еще один слой – заботы, они так близко к центру, чтобы тоже не растеклись, как музыка, чтобы вкусить их все и сразу, только так хорошо можно прочувствовать их. Лучше их не нюхать, просто прожевать, иногда они добавляют пикантности, но вообще, очень немногие добавляют их правильно.

И вот, под заботами я, наконец, нахожу самый центр, самую основу – себя. Не прожёвывая даже, я глотаю себя, и запиваю стаканом воды, пропущенной через золотое сито. Самое приятное воспоминание. Так, сижу у пустой тарелки, мне грустно, мне тоскливо и одиноко… Милая, где же ты? Ведь я совсем не умею готовить…

Примечания

1

А, господин Ильин (нем.

2

Мы Вас давно не видели. Что же, дела? Понимаю, у занятого человека не может быть лишнего времени… (нем.

3

Да, знаете ль, пришлось уехать на некоторое время, как Вы верно заметили, дела… (нем.

4

Не в Россию, надеюсь? (нем.

5

Нет, нет. В Россию я пока до поры, до времени должен обождать ездить. Но есть же и другие прекрасные места в этом мире, верно? Я некоторое время провел в Мюнхене, там мои друзья были заняты одним важным делом и я был просто обязан им помочь. А потом в Цюрих, необходимо было посетить один банк. Финансы играют сейчас… Ну Вы, естественно, понимаете, какую роль сейчас играют финансы. (нем.

6

М, вижу, у Вас обновились периодические издания? (нем.

7

А, это? Да-да, привезли наши русские друзья, можете взглянуть. (нем.

8

Взглянуть…, взглянуть,… да нет, спасибо, я к Вам, собственно, по другому поводу зашел. (нем.

9

Чем же могу быть Вам полезен? (нем.

10

Мне нужен труд Жана Батиста Сэя «Катехизис политической экономии, или Краткое учение о составлении, распределении и потреблении богатства в обществе». Вроде так называется его опус, если я ничего не путаю, а это бывает очень редко. 1831 год. (нем.

11

Боюсь, у меня нет Вашей читательской карточки, господин Ильин. У Вас точно нет на руках литературы? (нем.

12

А, что?… А, конечно, есть-есть, не беспокойтесь, все в порядке, я потом верну Вам, у меня лежит несколько томиков Энгельса, некоторые из них даже с собой, но они мне пока нужны. Запишите на господина Ульянова, Владимира Ульянова. Я верну, Вы же знаете, я всегда возвращаю. (нем.

13

Вообще, это не в наших правилах, но учитывая Вашу педантичность, я думаю, мы можем сделать Вам исключение. Мы боремся за удобство наших клиентов, Ваш паспорт, пожалуйста. (нем.

14

Конечно. И благодарю. (нем.

15

Хорошо, Вам придется подождать некоторое время, присаживайтесь. (нем.

16

Господин Ульянов, Вы заказывали Сэя? Вот, возьмите, в читальный зал, знаете как пройти. (нем.

17

Господин Ильин, господин Ильин… Извините, я вынужден Вас пробудить. С Вами все в порядке? (нем.

18

Да, в порядке. Все в порядке. (нем.

19

Мы закрываемся, я вижу, как Вы устали, извините, но время… (нем.

20

Да, конечно. Я пойду, мне, мне нужно… нужно пройтись. (нем.

21

седой (нем. .

22

плохой (нем.

Content

Виталий Орехов
Демиургия

Вместо предисловия Демиургия

Рассвет

Победа

Так бьется сердце

Купе

Секунда

Самое опасное покушение

Революционер

Горизонты

Ваня

Полковник

Музыкальная

Кап-кап-кап

Приговор

Кое-что об угрызениях совести

Мотивация

Выбирать

Удивительный

Цитадель

Февраль

Ночь

Письмо

I

II

III

IV

V

Утро

Закат

Орел и Гадюка

Проект одной реформы

Разговор (без сюжета)

Вспоминая прошедший день

Примечания