Ванчо Николеский

Волшебное седло

Ванчо Николески

ВОЛШЕБНОТО САМАРЧЕ

Cкonje 1970

Дорогие ребята!

Эта книга познакомит вас с македонским мальчиком Трайче, с его односельчанами и боевыми друзьями, вместе с которыми Трайче сражался в партизанском отряде, принимая участие в общей борьбе македонского народа с фашистскими захватчиками.

Автору этой книги Ванчо Николескому в годы войны самому довелось защищать родину с оружием в руках, и его книга — подлинный и правдивый рассказ о недавнем прошлом македонского народа. Места, которые описывает автор в своей книге, — это его родные края. Поэтому он с такой любовью рассказывает о величавых горных пейзажах и зелёных лесах, о маленькой, затерявшейся в горах деревушке, в которой живут простые и смелые люди.

Рисунки Е. Кольцовой

Деревня Мацково

В Дебарце, у самого подножия горы Караорман, виднеется под нескончаемым буковым лесом красивая деревушка. Там растут под солнцем не только буки, но и столетние кряжистые дубы. А вдали, в бездонной голубизне неба, высится, словно гигант, величавая вершина горы. Это и есть пик Караормана.

Если глядеть на гору Караорман, сплошь покрытую густым лесом, издали, то она кажется чёрной-пречёрной. Потому-то, говорят, и назвали турки эту гору «Караорманом», что означает по-турецки «Чёрный лес».

Вот как раз среди этой буйной зелени и приютилась, будто гнездо горных орлов, деревня Мацково с её маленькими, белыми, прилипшими друг к другу домиками. Но стоит взглянуть на Мацково с другой стороны, с Ильиной горы, как она тут же напомнит этакий белеющий снежный сугроб.

Когда-то давным-давно построил здесь первым свой незатейливый домик пастух дед Мацко. Вслед за ним поселился рядом и его товарищ детства дед Ицко.

Время шло… Всё новые и новые домики вырастали рядом с прежними.

Деревушка росла и как бы набирала силы.

В память основателя селения, деда Мацко, стали все окрестные крестьяне называть деревню Мацково.

По утрам горластые петухи спешили разбудить деревню своим заливистым пением; обильная роса обмывала её серебристыми каплями, а восходящее солнце окутывало золотистыми, мягкими лучами.

Именно в этот час выводили пастухи на пастбища стада овец, белых как снег.

Дзинь-дзинь-дзинь! Дзинь-дзинь-дзинь! — разносилось по ущельям и долинам. Это весело позвякивали колокольчики на шее у овец. Пастухи же прижимали к губам свои самодельные свирели, и в мелодичное позвякивание колокольчиков вплетались пёстрые пастушьи мелодии.

Годы шли… Время текло, как бурная, стремительная горная река.

На краю деревни, в маленьком низком домике, жил вместе со своей женой Танейцей[1] крестьянин Тане. Была у Тане умная серая низкорослая лошадка по кличке Дорчо.

Каждый день Трайче, сын Тане, выводил лошадку Дорчо из деревни и оставлял её преспокойно пастись на лесных, залитых солнцем полянах. Надо сказать, что Трайче и Дорчо были хорошими друзьями. Может, поэтому-то лошадка и слушалась мальчика беспрекословно, позволяла садиться на неё верхом, играть с нею и мчаться галопом по лесным дорогам.

Сам глава семейства, Тане, дважды в неделю ездил в Караорман, заготавливал там дрова и отвозил их на продажу в соседние города — в Стругу или в Охрид.

Но вот наступили трудные, тяжкие годы — годы неурожаев и войн.

Деревня как бы притихла, опустела, обеднела. Крестьяне стали уходить в город на заработки.

Как-то раз, по весне, когда в Мацково уже распустились столетние кряжистые дубы и весь Караорман оделся в свой зелёный наряд, вместе с другими крестьянами уехал в Белград на заработки и отец Трайче, Тане.

Жена и сын проводили его до околицы. Там он обнял их, поцеловал и ушёл…

Ушёл и больше не вернулся.

Началась война. Вторая мировая война. В небе замелькали железные птицы. Немецкие лётчики бомбили Белград.

Вскоре после этого мать Трайче получила из Белграда письмо. В нём сообщалось, что её муж Тане погиб во время одной из бомбардировок Белграда.

Так Трайче и Танейца остались одни. Тяжело было у них на душе. Долго, очень долго не находили они себе места от тоски, но что поделаешь? Ничего.

Стал теперь Трайче у матери единственной надеждой. Больше того: стал кормильцем и главой дома. Пришлось ему, мальчишке, ездить за дровами в Караорман, самому рубить деревья, возить на продажу в Стругу и на вырученные деньги кормить мать и себя.

Жизнь шла своим чередом…

Непредвиденное знакомство

В тот день Трайче вошёл в кладовку, взял топор, вынес оттуда седло, надел его на Дорчо и позвал:

— Мама!

— Что тебе, сынок? — отозвалась из дома мать.

— Дай-ка мне котомку с хлебом.

Мать достала из шкафчика котомку, положила в неё кусок кукурузного хлеба, несколько стручков зелёного перца, головку лука и вышла во двор.

— Держи свою котомку, сынок. Наруби дров и тут же возвращайся домой. Нигде не задерживайся.

— Хорошо, мама. А ты не забыла положить мне соли?

— Спохватился! Конечно, не положила.

— Почему? — удивился Трайче.

— Да потому, что нет у нас вот уже дня три ни щепотки соли, — рассмеялась мать.

Трайче взял в руку котомку, ловко вскочил на лошадь и погнал её к Караорману.

А мать проводила его взглядом, глубоко вздохнула и еле слышно прошептала:

— Хороший у меня сын и хозяин…

Потом ещё раз вздохнула, улыбнулась и вернулась в дом.

Тем временем солнце уже стояло высоко. В голубом до прозрачности небе чётко вырисовывался чёрный пик горы Караорман. А в вышине, над самой горой, раскинув крестом могучие крылья, плавно кружили орлы.

Трайче проехал мимо крестьянских полей и сразу же попал в буковую рощу. По обеим сторонам дороги росла буйная, сочная трава, в которой виднелись нежные фиалки и белые венчики полевой ромашки. Над зелёным густым клевером жужжали трудолюбивые пчёлы, собирая цветочную пыльцу. Сладко пахло лесной мятой.

И всюду властвовал какой-то пряный, ни с чем не сравнимый запах леса, напоённого солнцем и тишиной.

На самой верхушке огромного бука сидел лесной голубь и надоедливо ворковал: «Гур-гу-гур! Гур-гу-гур!»

Высоко в небе пел жаворонок. Трайче остановил свою лошадку, закинул вверх голову и, прикрыв ладонью глаза от солнца, принялся разыскивать в бездонно-голубом небе поющего жаворонка. Наконец он отыскал его — чёрную, едва заметную точку.

— Ну и высоко же ты забрался! — удивился Трайче.

Он вдохнул всей грудью горный живительный воздух, тронул поводья и двинулся дальше, распевая на весь лес весёлую незатейливую песенку:

Дили, дили, Темелко,

В тыкву пирог обмакивай,

Дили, дили,

Темелко…[2]

Добравшись до Веляновой поляны, Трайче ласково прикрикнул:

— Стой, Дорчо! Стой!

Дорчо послушно остановился. Трайче соскочил с лошади, забросил котомку за плечо и, оставив Дорчо пастись на зелёной лесной поляне, двинулся в буковую рощу.

В роще отыскал он здоровенное, поваленное ветром сухое дерево, снял с плеча котомку, положил её рядом на землю, поплевал на руки и принялся обрубать сучья.

Не успел он уложить их как следует, как заметил среди развесистых могучих буков двух молодых парней.

Он опустил топор, присмотрелся к ним, и вдруг у него мелькнула шальная мысль:

«А может, они партизаны?»

Трайче не раз слышал, что в Караормане живут партизаны, однако самому видеть их не доводилось.

«Если бы эти парни были партизанами, то у них обязательно имелись бы винтовки. Это уж точно. А у них никаких винтовок и в помине нет…» — рассудил Трайче и стал ждать незнакомцев, которые направлялись прямо к нему.

— Здравствуй, паренёк, — поздоровался с мальчиком один из них и преспокойно уселся на очищенный от сучьев ствол.

— Здравствуйте, — ответил Трайче.

— Ты из какой деревни? — спросил другой.

— Из Мацково. Может, вы знаете: вон она, под самой горой…

— Понятно… И сколько же тебе лет?

— Сколько? Да вот скоро тринадцать. Я ведь до войны в школе учился, — с гордостью объявил им Трайче.

— Молодчина! А почему пошёл за дровами не твой отец, а ты?

— Отца у меня нет… — сердито буркнул Трайче. — Его убили немцы, когда бомбили Белград. Теперь мы живём вдвоём с мамой…

— Ах, вот оно что… Понятно.

— Скажите, а вы что здесь делаете? — полюбопытствовал Трайче.

— Что? Валим деревья, распиливаем на доски и продаём их по деревням и сёлам… Скажи-ка лучше, нет ли здесь какого-нибудь родничка — очень уж пить хочется.

— Найдётся и родничок, — засмеялся Трайче. — Как раз на Веляновой поляне есть добрый родничок. Вода здесь будто лёд.

— Не в службу, а в дружбу сбегай туда, набери нам флягу воды. Сделаешь?

— Конечно, сделаю. Давайте флягу, — согласился Трайче.

— Хороший ты товарищ, — похвалил его один из парней. — Ну, а пока будешь бегать, и мы тебе поможем: нарубим дров.

— Вот здорово! — обрадовался Трайче и вприпрыжку побежал к роднику.

Когда он скрылся из виду, один из парней спросил:

— Горян, как тебе нравится мальчонка? Уж не сможет ли он…

— Понимаешь, Огнен, мальчонка, наверно, толковый, но торопиться пока не следует. Сначала всё разузнаем о нём в деревне, а потом уж расскажем комиссару.

— Правильно. Так и сделаем.

Вскоре появился Трайче с флягой студёной воды. Огнен и Горян напились, покряхтывая от удовольствия. Потом Горян посмотрел на мальчика и спросил:

— Как тебя зовут?

— Меня-то? Трайче. А вас как?

— Моего товарища — Огнен, а меня — Горян.

— Вот и познакомились, — улыбнулся Трайче.

Горян и Огнен взялись за работу: один рубил дрова, другой аккуратно укладывал в вязанки. Вдвоём они быстро управились с этой несложной работой.

— Шабаш! — заявил Горян. — Теперь веди сюда свою лошадь, и мы погрузим на неё дрова.

Не раздумывая, Трайче привёл Дорчо. Его новые знакомые взвалили на спину Дорчо уложенные вязанки дров и крепко привязали их к седлу ремнями и верёвками. Потом, как бы между прочим, Горян спросил у Трайче:

— Небось ты и на базаре бываешь?

— А как же! Я всегда бываю в Струге раз или два в неделю, — отозвался Трайче. — Вот на днях опять поеду, а то дома у нас совсем нет соли.

— Ясно. Ну, будь здоров.

На том они и расстались. Трайче подхлестнул прутиком Дорчо, потом вытащил из-за пёстрого вязаного пояса свирель и заиграл…

Когда Горян и Огнен остались вдвоём, Горян задумчиво протянул:

— Н-да… Завтра нам нужно обязательно что-нибудь придумать. Ведь должны же мы установить связь с Тале!

У студёного лесного родника

На следующий день Трайче опять приехал в Караорман. Стреножив Дорчо, он оставил его на Веляновой поляне, а сам взял котомку с хлебом и пошёл к лесному роднику: надо же ему позавтракать! В зелёном остролистом папоротнике, плотно забившем все тропки к роднику, мелькали кроваво-красные ягоды земляники. Трайче нагнулся и принялся собирать спелую землянику: сорвёт ягоду и бросит себе в рот, а та прямо тает во рту.

Потом, добравшись наконец до родника, он уселся на траву, снял с плеча котомку, вынул из неё жёсткий кукурузный хлебец, несколько стручков зелёного перца и принялся за завтрак.

Бежавший из родника ручеёк был перегорожен большим белым и плоским камнем. В камне кто-то выдолбил желобок. Прозрачная, серебристая вода пробегала по камню, стремительно падала вниз и монотонно, усыпляюще журчала…

Трайче как зачарованный прислушивался к этому непрестанному журчанию, задумчиво глядел в прозрачную воду и машинально жевал хлеб с перцем. Один из стручков перца оказался до того горьким, что обжёг ему рот. Тогда он нагнулся, приник губами к студеной родниковой воде, напился и, выпрямившись, вытер ладонью рот. Вдруг позади него что-то зашелестело. Он повернулся и увидел своих вчерашних знакомых.

Горян и Огнен шли прямо к нему. На плече у Горяна висела кожаная командирская сумка.

— Эгей! — крикнул Горян. — Ты опять здесь, Трайче?

Они подошли к нему, поздоровались и уселись рядом на траву.

— Ничего не поделаешь, — объяснил им Трайче. — Опять приехал за дровами. Сегодня мне надо бы привезти дровишки получше и посуше. Ведь завтра я отправлюсь в Стругу. Может, там раздобуду хоть немножко соли.

— Правильно. Мы тебе, разумеется, поможем, — заметил Горян.

Трайче развязал Дорчо, взял его под уздцы, и все они двинулись вверх по буковой роще.

Трайче шёл позади и сразу же заметил, что пиджаки у новых знакомых как-то неловко оттопыриваются, словно под ними припрятана какая-то вещь.

Они забрались в самую чащобу…

Под ногами шуршали сухие буковые листья, трещали высушенные солнцем и временем ветки… Свежий горный воздух приятно освежал лица. Кое-где белели, словно раскрытые зонтики, маленькие грибы.

Они нашли два сухих поваленных бука. К одному из них привязали Дорчо, на другом устроились сами — отдохнуть.

Усадив Трайче между собой, Горян и Огнен дружески обняли его. Можно было подумать, что все трое знакомы чуть ли с незапамятных времён. Неизвестно почему, Трайче стало весело на душе.

Заметив за поясом мальчика свирель, Горян поинтересовался:

— Что это у тебя за штука? Свирель?

— Точно.

— А играть умеешь?

— Конечно, умею, — чуть было не обиделся Трайче. — Я хорошо играю. Вот послушайте.

Он вынул из-за пояса свирель и заиграл. Когда он кончил, Горян похвалил его:

— Молодчина, Трайче! Здорово играешь! Ну, а теперь за работу.

Они поднялись с бревна. Огнен взял в руки топор и принялся так ловко орудовать им, что Горян и Трайче едва успевали укладывать в вязанки летевшие во все стороны обрубленные ветки, поленья, щепки.

— Значит, завтра ты поедешь в Стругу? — уточнил Горян.

— Да, поеду… Соли-то у нас совсем нет. Впрочем, и в Струге вряд ли я её раздобуду. Соли нигде нет.

— Насчёт этого не беспокойся, — усмехнулся Горян. — Есть у меня в Струге один друг. Он купит у тебя дрова, а заодно и соли достанет. Понял?

— Понял-то понял, да как его разыскать? Ведь я и в глаза его не видал, — засомневался Трайче.

— Это не твоя забота, — успокоил его Горян. — Я расскажу, как можно его найти.

Наконец, управившись с дровами, они решили немного передохнуть и снова уселись на поваленный ствол бука. Огнен вытер пот с лица и признался:

— Я всё-таки порядком устал. Не мешало бы водички попить…

— Трайче, — обратился к мальчику Горян, — не сбегаешь за водой?

Не говоря ни слова, Трайче схватил флягу и во весь дух припустился к лесному роднику.

Проводив его взглядом, Огнен повернулся к товарищу:

— Ну, Огнен, пиши скорей записку.

Горян вынул из сумки листок бумаги и написал:

Дорогой Тале,

у нас всё в порядке, но, к сожалению, не хватает лекарств и кое-каких других вещей. Поддерживать связь будем пока через этого мальчугана. Он регулярно приезжает в Стругу продавать дрова. Из него получится хороший связной, потому что вряд ли кто обратит внимание на какого-то там пацана. Всё необходимое укладывай прямо в седло, а потом аккуратно и незаметно его зашей. Будь крайне осторожен. Мальчонка пока ничего не должен знать. Заплати ему за дрова и непременно достань ему соли. Привет от всех.

Горян.

— Готово! Давай-ка поспешим маленько, — рассмеялся Горян, складывая письмо.

Они подошли к лошади, ножом подпороли подкладку седла, положили туда письмо, зашили подпоротый край и как ни в чём не бывало снова уселись на поваленный бук.

Вскоре вернулся запыхавшийся Трайче и принёс целую флягу студёной воды. Горян опорожнил половину фляги, крякнул от удовольствия и, улыбаясь, проговорил:

— Ну и водичка! Не вода, а бальзам!

— Что верно, то верно, — добавил Огнен, забирая флягу из рук товарища.

Напившись, они поднялись с бревна, нагрузили Дорчо и стали осторожно спускаться вниз.

Когда они вышли на дорогу, Горян остановил Трайче и принялся ему объяснять:

— Добравшись до Струги, иди всё время по правую сторону Дрима. Понял? Запомни: иди вдоль реки и нигде не сворачивай. В конце улицы увидишь на воротах табличку. На табличке написан номер «125». Ясно?

— Ещё бы! Это же очень просто, — пожал плечами Трайче.

— Вот и отлично! Увидев табличку, постучи в ворота, — продолжал Горян. — Из ворот выйдет мужчина средних лет, с усами. Ты ему скажешь: «Дядя Тале, меня прислали к тебе с этими дровами Горян и Огнен. За дрова ты должен мне дать соли, а заодно и заштопать седло». Понял?

— Ну конечно, понял…

— Хорошо. Когда вернёшься из Струги, приходи сюда. Надо же нам знать, достал ты соли или нет!

— Ладно, приду, — улыбнулся Трайче.

Они распрощались, и Трайче вместе со своим Дорчо двинулся в деревню.

Горян же с Огненом остались в лесу.

Маленький продавец дров

Едва забрезжил рассвет, как Трайче уже пустился в путь по дороге, ведущей от Караормана к Струге. Перед ним мерно вышагивала лошадка Дорчо, гружённая сухими буковыми поленьями. Внизу, у самой дороги, пенилась и гудела строптивая, бурная речка Сатеска. Время от времени Трайче останавливался, вытряхивал из своих рваных опинок[3] песок и снова шагал дальше.

— Живей, Дорчо, живей! Пошевеливайся! Ведь до Струги-то ещё далеко, — поторапливал Трайче свою лошадку.

А та, будто понимая, о чём идёт речь, и в самом деле ускоряла шаг.

Уже совсем рассвело. Небо со стороны Ильиной горы слегка зарумянилось, словно где-то далеко разожгли огонь, потом стало золотисто-жёлтым и, наконец, окрасилось багрянцем. Крупные капли росы, рассыпанные по зелёной траве, засверкали переливчатыми жемчужинами. Защёлкал соловей, засвистел дрозд. Опустилась на верхушку высокого дуба кукушка, повертела своим длинным хвостом, и над лесом разнеслась её заунывная песня: «Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!..»

Шелест листвы, пение птиц, весёлое чириканье воробьёв — всё это сливалось в одну волшебную утреннюю песню, славящую рождение нового дня.

С востока донёсся слабый порыв ветра. Зашумел лес. Заклокотала в ярости речка Сатеска…

А Трайче задумчиво прислушивался к пению птиц, к глухому шуму леса, к сердитому бормотанию разбуженной речки, и странное чувство безмятежного покоя охватывало его. Ему вдруг пришли на память слова песни: «Уже рассветает, начинается день…»

По дороге его нагнали несколько незнакомых ему крестьян из верхних деревень. Они тоже везли в город дрова.

— Ты откуда? — поинтересовались они.

— Из Мацково.

— Говорят, будто в ваших краях есть партизаны. Это так? — спросил у Трайче один из крестьян.

— Откуда мне знать? Может, и есть.

— Напрасно тебя отпустил отец одного. Теперь мальчишкам не стоит ходить на базар без взрослых, — заметил второй спутник.

— Это верно… Да нет у меня отца. Живём вдвоём с мамой, — грустно улыбнулся Трайче.

— Тогда иди вместе с нами, так оно лучше будет. Разве сам не видишь, какие крутые времена настали?

— Я бы, конечно, не пошёл в город, если бы не кончилась у нас соль… — признался Трайче.

— Эх, сынок, соли-то нигде нет. Ты и в городе её не найдёшь, — ввязался в разговор третий крестьянин. — Напрасно только идёшь…

Так, за беседой, незаметно они подошли к Струге.

У въезда в город их встретил караул.

Один из итальянских солдат, осклабившись, крикнул:

— Стой, македонское отродье!

Крестьяне остановили своих лошадей и стали ждать. Потом всех их, одного за другим, тщательно обыскали: вывернули карманы, обшарили дорожные котомки, даже дрова и те осмотрели. Но как ни усердствовали солдаты, ничего подозрительного не нашли.

Какой-то черноволосый, бородатый итальянский солдат подошёл к Трайче, погладил его по голове и ласково проговорил:

— Бамбино, бамбино!

После обыска их пропустили в город. По дороге Трайче спросил у пожилого крестьянина, который недавно разговаривал с солдатом по-итальянски:

— Дядя, а что такое «бамбино»?

— «Бамбино» — значит «мальчик». А «спасибо» по-итальянски будет «грацио»…

— Откуда ты знаешь итальянский?

— Был я когда-то горняком, сынок. Добывал руду вместе с итальянцами. Вот тогда и научился малость болтать по-итальянски.

Вскоре они оказались в центре города.

По маленькому городку разгуливали итальянские солдаты. У каждого из них за плечом висела винтовка с примкнутым штыком. По мосту через реку Дрим проносились с грохотом грузовики и мотоциклы, направляясь в сторону Албании.

Трайче отделился от группы крестьян и повернул в другую сторону.

— Поедем вместе с нами на базар, — предложил ему тот самый пожилой крестьянин, что умел говорить по-итальянски.

— Никак не могу, дядя. Мне уже заказали эти дрова, — развёл руками Трайче и двинулся вперёд по правому берегу Дрима.

Река Дрим текла медленно и спокойно. В её тёмно-зеленоватой воде играли маленькие рыбки. Ловко переворачиваясь, они поблёскивали под солнцем своей серебряной чешуёй.

Трайче неторопливо шёл вниз по улице, поглядывая на номера домов. Вот и номер сто двадцать пять. Трайче негромко постучал в ворота. Из ворот вышел мужчина лет сорока с чёрными густыми усами. Взглянув на него, Трайче спросил:

— Ты дядя Тале?

— Верно, это я. А тебе что надо? — прищурился Тале, рассматривая мальчика.

— Меня прислали Горян и Огнен. Они велели привезти тебе дрова, попросить соли и заштопать мне седло.

— Понятно. Между прочим, ты вовремя приехал, — рассмеялся Тале. — У меня как раз дрова на исходе.

Тале взял под уздцы лошадь, провёл её во двор и привязал там к столбу. Потом, разгрузив дрова вместе с Трайче, заметил:

— Пока я заштопаю седло, ты пообедаешь и немного отдохнёшь. Хорошо?

Трайче согласно кивнул головой, и они вошли в бедно обставленную комнату. На пороге их встретила какая-то старушка.

— Добро пожаловать, сынок, — приветливо обратилась она к Трайче. — Как тебя зовут?

— Трайче.

— Вот и хорошо. Значит, познакомились. Будь здоров, сынок, и расти большой, — ласково проговорила старушка, подставила ему скамейку и спросила: — Ты откуда?

— Из Мацково, с самого Караормана.

— Издалека… Да ты сиди, сиди, — озабоченно захлопотала она. — Устал небось. Ну ничего, сейчас бабушка тебя накормит.

Трайче поудобнее уселся на скамейке. Старушка дала ему большой кусок пирога, пододвинула глиняный кувшин с холодной водой, а дядя Тале тем временем взял иглу с суровой ниткой и вышел во двор.

Когда немудрёный обед был закончен, старушка крикнула:

— Эй, Тале! Готово?

— Да, да… готово! — отозвался Тале.

Выйдя во двор, Трайче увидел, что Тале уже надел на спину Дорчо седло и подтянул подпругу. Заметив мальчика, Тале спросил:

— Скажи, дружок, как зовут твоего отца?

— Отца звали Тане.

— Как-как?.. Ты сын Тане? Того самого, что погиб в Белграде? — удивился Тале.

— Точно. Я его сын, — подтвердил Трайче.

— Эх, дружок… — вздохнул Тале. — А ведь мы с твоим отцом были добрыми друзьями. Вместе работали в Белграде…

Когда пришло время прощаться, Тале подошёл вплотную к Трайче и многозначительно сказал:

— Вот тебе деньги за дрова. Держи! В котомку я положил тебе соли. И привези мне ещё дров. Понятно? Кстати, передай большой привет Горяну и Огнену и скажи им так: «Дядя Тале заштопал седло и велел опять привезти ему дров».

— Я всё запомнил, дядя Тале. Не беспокойся. Сделаю всё точно, — уверил его Трайче и двинулся в обратный путь по берегу Дрима.

На краю города, у заставы, стояли те же самые итальянские солдаты. Они остановили его, тщательно обыскали — даже в соли порылись. Самый молодой из них пересчитал деньги, полученные Трайче за дрова, и собирался было уже положить к себе в карман, когда другой солдат — постарше, с чёрной кудрявой бородкой — отвёл его руку в сторону и что-то ему сказал. Молоденький солдат смутился, покраснел и возвратил деньги Трайче. Тот выдавил из себя:

— Грацио.

— Хороший бамбино! — похвалил его бородатый солдат, погладил по голове и махнул рукой: проходи, дескать.

Трайче вскочил на лошадь и затрусил по дороге…

Миновав поля, он оказался в долине, как бы рассечённой речкой Сатеской. По обеим её сторонам громоздились голые, каменистые скалы. Солнце стояло в самом зените. Речка теперь бежала спокойно, без всплесков. В её зеленовато-синей воде отражались раскидистые ивы.

Радуясь, что поездка в город удалась, Трайче, как обычно, вынул из-за пояса свирель и весело заиграл…

Волшебное седло

Солнце уже клонилось к западу, когда Трайче попал в деревню. Привязав Дорчо во дворе, он крикнул во весь голос:

— Мама! Где ты? Почему меня не встречаешь?

Мать в чёрном платке на голове вышла из дома.

— Ты уже вернулся, сынок? Быстро же ты управился.

— А чего мне болтаться в городе? Продал дрова, купил соли — и марш обратно. Вот тебе деньги, — похвастался Трайче.

— Смотри-ка!.. И соли где-то достал! — радостно всплеснула руками мать и со слезами на глазах обняла сына. — Соли-то, говорят, нигде нет. Где же ты её раздобыл?

— Понимаешь, тот самый человек, который купил у меня дрова, спросил, кто я такой. Услыхав, что я сын Тане, он очень обрадовался и сказал, что они с папой были друзьями и вместе работали в Белграде. Потом он привёл меня в дом, накормил, заплатил за дрова и дал мне немножко соли.

— Эх, — вздохнула мать, — хороший был человек твой отец… Все его любили…

— Конечно, любили… — помолчав, отозвался Трайче. — Однако солнце ещё не село. Пойду-ка я отведу Дорчо в лес, пусть пощиплет травку…

— А ты не устал?

— Вроде бы нет. Из города-то я ехал всё время верхом.

— Ну тогда сходи с ним. Только долго не задерживайся, — заметила мать и, забрав соль, пошла к дому.

Трайче отвязал Дорчо, сел верхом и, подгоняя его прутиком, двинулся к Веляновой поляне…

Не прошло и получаса, как он был уже на поляне.

Он соскочил с лошади, отпустил её, а сам, подойдя к роднику, уселся на траву.

Немного отдохнув, он глубоко вздохнул, нагнулся над водой, напился и вытер рот. Потом отыскал большой камень, сел на него, вынул из-за пояса свирель и заиграл.

Вдруг кто-то обхватил его за плечи. Трайче вздрогнул и мгновенно повернулся. Позади него стояли улыбающиеся Горян и Огнен.

— Испугался небось? — засмеялся Горян.

— Да нет, не очень… Просто вздрогнул от неожиданности.

— Ну как, съездил в Стругу? — спросил Огнен.

— Конечно, съездил. Нашёл там вашего друга, дядю Тале. Он заплатил мне за дрова, дал соли и даже накормил обедом. А пока я обедал, он пошёл во двор и там заштопал моё седло.

— Я же говорил тебе, что всё будет в порядке, — хлопнул рукой Горян по плечу Трайче. — Тале — человек хороший.

— Точно… Он дядька хороший, — согласился Трайче. — Оказывается, он даже знал моего отца. Говорит, вместе работали в Белграде.

— Он ничего не просил нам передать? — будто мимоходом поинтересовался Горян.

— Как же, как же… Он велел передать вам большой привет, а мне сказал, чтоб я на днях опять привёз ему дров.

— Хм… Чёрт возьми, сигареты кончились! — спохватился вдруг Огнен. — Трайче, если не трудно, сбегай в деревню, купи там для нас две пачки сигарет. Ты в два счёта обернёшься…

— Хорошо, я сбегаю, только…

— Ладно, ладно… Знаю, что ты хочешь сказать. О лошади не беспокойся. Мы приглядим за ней. Ну, а завтра снова нарубим тебе дров, — сказал ему Горян и протянул деньги.

Трайче взял деньги, зажал их в кулаке, весело присвистнул и побежал к деревне.

Когда он скрылся за деревьями, Горян усмехнулся:

— Ну, а теперь, Огнен, надо поторапливаться.

Они подошли к лошади, сняли с неё седло и быстро зашагали к лесу, где в самой глухомани находилась громадная пещера.

Не доходя до неё, Огнен трижды свистнул на манер дрозда. Из зарослей послышался ответный свист, а вскоре из-за толстого бука вынырнул какой-то человек с винтовкой в руке. На его потёртой жилетке ярко выделялась красная матерчатая пятиконечная звёздочка.

— Это вы? — спросил у них часовой.

— А кто ещё! — насмешливо отозвался Огнен.

— Ясно… Проходите, — сказал часовой, пропуская их вперёд.

Огнен и Горян с седлом в руке, не задерживаясь, прошли прямо к пещере.

Вся пещера была покрыта зелёным мхом, похожим на бархат. По каменным стенам змеился зелёный плющ. В трещины были вбиты колышки, и на них преспокойно висели автоматы и винтовки. Само дно пещеры было выстлано соломой, а поверх соломы лежали одеяла. Посередине ярко горел костёр. Возле полыхающего огня сидели партизаны и, поглядывая на варившийся в котле ужин, вполголоса разговаривали.

Войдя в пещеру, Горян опустил наконец седло и воскликнул, обращаясь к сидевшим:

— Вот и почта прибыла!..

— Хватит болтать, Горян. Нам не до шуток, — прервал его один из партизан.

— А мы и не собираемся шутить, — заметил Огнен. — Терпение и труд всё перетрут. Вот тогда-то и будет всё в порядке.

Горян быстро подпорол подкладку седла, перевернул его вниз и встряхнул.

Все замерли от удивления.

Впрочем, было чему удивляться! Из седла высыпались сигареты, сахар-рафинад, бинты, таблетки аспирина, пузырьки с йодом и много других самых необходимых и полезных вещей.

— Ура! Ура! — раздались возгласы.

— Тише, товарищи! Вы не на митинге! — прикрикнул на них командир Планинский.

— И всё равно да здравствует «волшебное седло»! — чуть ли не шёпотом воскликнула медсестра Стевка. — Ведь всё это как в сказке!

— Верно, ну прямо как в сказке. Молодчина, товарищ Горян, удачно ты провёл эту операцию! — похвалил Горяна комиссар. — Глядите, как умело он организовал необходимую нам связь с тылом.

Внутри седла партизаны нашли письмо. Горян вскрыл его и прочитал:

— Дорогой Горян, прежде всего поздравляю тебя с удачным изобретением. Письмо твоё я, разумеется, получил. Имейте в виду: через наш город проходит много немецких войск, которые следуют в Дебар, а дальше — в Албанию. В городе пока всё тихо. Посылаю в седле кое-что из медикаментов и прочих мелочей. Пишите, в чём нуждаетесь.

Братский привет.

Тале.

Ну, а сейчас, друзья, надо торопиться, — заметил Горян, — а то Трайче вернётся. Ведь мы специально отправили его в деревню за сигаретами.

И, не откладывая дела в долгий ящик, Горян принялся набивать соломой седло, а командир отряда взял лист бумаги и написал на нём:

Дорогой Тале!

«Волшебное седло» благополучно прибыло на место. Всё, что ты нам прислал, получили. Если возможно, пришли нам в седле патроны для пистолетов. Купи Трайче пару опинок, а то он ходит чуть ли не босиком.

С товарищеским приветом

Планинский.

Когда седло было набито соломой, Горян засунул в него письмо, взял иголку с ниткой и аккуратно зашил подкладку.

Потом вскинул седло на плечо и вместе с Огненом быстро зашагал к Веляновой поляне. Подойдя к поляне, они тут же увидели лошадку Трайче, которая спокойно паслась в густой траве. Они надели на спину Дорчо седло, затянули ремни и будто ни в чём не бывало спустились к лесному роднику.

Не прошло и нескольких минут, как на дороге, наигрывая на свирели, показался Трайче.

— Уже пришёл? Быстро обернулся! — похвалил мальчика Огнен.

Когда Трайче, покраснев от удовольствия, передал им сигареты, Горян вытащил из своей кожаной сумки какую-то книгу в пёстрой обложке и передал её Трайче:

— Книга эта очень хорошая. Читай на здоровье, когда будет время.

— Спасибо, — поблагодарил Трайче и крепко зажал книгу под мышкой.

— Не за что… Значит, опять поедешь в Стругу? — как бы невзначай спросил его Горян.

— Конечно, поеду. Дома у меня припасено немного дров. Вот их-то я и отвезу в город.

— Ну коли так, вези их прямо к дяде Тале. И передай ему от нас привет, — засмеялся Огнен.

Трайче согласно кивнул головой, взял лошадь под уздцы и зашагал домой…

Солнце почти зашло.

Небо на западе отливало тяжёлой кроваво-красной медью. Вершина Караормана ярко пламенела в вышине, будто вся охваченная пожаром.

Над лесом с криками кружила стая галок. На высоких ветках буков рассаживались на ночь лесные голуби. В траве заливисто стрекотали кузнечики: «зыр-цыр… зыр-цыр… зыр-цыр…»

Когда Трайче подошёл к Мацково, в деревне уже зажигались огни.

Откуда-то издалека, видимо из овечьих отар, доносился едва слышный лай пастушьих собак. В воздухе, словно рой искр, танцевали, вертелись, кружились бесчисленные светлячки…

У родного очага

В маленьком домике Трайче посреди комнаты был устроен очаг. Над очагом намертво была вделана чёрная железная цепь. Вот на этой-то цепи и висел над огнём медный котелок с кипевшей водой. Мать Трайче беспокойно расхаживала по комнате с зажжённой в руке лучиной, что-то перекладывала с места на место и всё удивлялась:

— Куда это запропастился мой Трайче? Ума не приложу, почему он так опаздывает!

В этот момент дверь со стуком отворилась и в комнату вошёл Трайче.

— Ну где ты бродишь по ночам, сынок! — упрекнула его мать. — Разве так можно? Неужели нельзя возвращаться вовремя?

— За меня ты не бойся, мама, — спокойно и рассудительно, как большой, сказал ей Трайче. — Я ведь не овца, чтоб меня волки съели.

— Так-то оно так… Знаю, сынок, но боюсь я за тебя… Ну ладно, иди-ка лучше сюда, возьми лучину и посвети мне. Приготовим на ужин немного мамалыги. Вода уже давно закипела.

Трайче посветил матери, а та взяла с гвоздя сито, сняла крышку с деревянной квашни и стала просеивать муку.

— Ты не забыла посолить воду? — спросил Трайче.

— Ах, а ведь и впрямь забыла! — спохватилась мать. — Хорошо, хоть ты напомнил.

Просеяв муку, она посолила воду и достала скалку. Тогда Трайче начал сыпать кукурузную муку в кипящую воду, а мать медленно размешивала всю эту мучнистую массу скалкой…

Вскоре мамалыга была готова.

Мать выложила её прямо на софру[4]. Над софрой поднялся тёплый пар. Приятный запах разнёсся по дому.

— Жалко, нет у нас хоть кусочка сала… — с сожалением вздохнул Трайче. — Поджарить бы его до шкварок, а потом сдобрить им мамалыгу. Вот тогда-то она сама бы шла в рот… и глотать не надо.

— Да, хорошо бы… — отозвалась мать. — Но чего нет, того нет…

Рядом с мамалыгой появились на софре соль и перец. Поглядывая на мамалыгу, Трайче вспомнил один смешной стишок и принялся его декламировать:

Мамалыга, мамалыга,

Наша главная еда.

Станем есть её сегодня,

Как вчера и как всегда.

— Вкусная штука эта мамалыга. Правда? — спросил у матери Трайче.

— Конечно, вкусная, — улыбнулась мать. — Только давай есть, а то холодная мамалыга не так уж вкусна.

И они принялись за ужин.

Горький стручок перца обжёг рот Трайче. На глазах у него навернулись слёзы, и он со смехом прокричал:

— Ну и перец! Весь язык горит!

— На то он и перец, — усмехнулась мать.

Лучина вскоре догорела.

— Сынок, принеси-ка ещё лучинку, а то в темноте даже софру не видать.

Трайче разжёг другую лучину. Вокруг сразу посветлело. Мать принялась наводить порядок в комнате. Её чёрная тень металась по стене.

— Вот был бы у нас керосин, не мучались бы так в потёмках, — вполголоса проговорила она. — Но где его достанешь? Ведь война…

— Ну и что? Когда поеду на базар, положи мне в корзинку несколько штук яиц, и я обменяю их у итальянцев на бутылку нефти.

— А если тебя обманут?

— Не обманут. Не дурак же я. Пока мне не дадут нефть, я не отдам яиц. Правда, нефть маленько чадит, но всё равно это лучше, чем лучина.

Догорела и третья лучина. Мать расстелила циновки, поверх их — одеяла, и они улеглись спать.

Трайче так устал за день, что заснул мгновенно.

Неожиданное знакомство

Спустя два дня рано утром мать и сын нагрузили Дорчо вязанками дров и Трайче уже собирался трогаться в путь, как вдруг вспомнил о нефти.

— А бутылка-то для нефти и яйца, — напомнил он матери.

— Совсем я о них забыла, пустая моя голова! — спохватилась она и побежала в дом.

Не прошло и минуты, как она принесла Трайче несколько штук яиц и пустую бутылку.

Трайче осторожно положил яйца на дно корзинки с соломой, сунул бутылку в котомку, повесил её на седло и направился в город.

Пока он не свернул за сельскую церквушку, мать молча стояла на месте, провожая его задумчивым взглядом. На краю деревни его догнал крестьянин Ангеле.

— Привет, Трайче! Счастливого тебе пути и удачной купли-продажи! — поздоровался он с Трайче.

— Спасибо, дядя Ангеле, и тебе счастливо, — ответил ему мальчик.

Теперь они поехали вместе…

Светало. На востоке уже высоко стояла Утренняя звезда. За деревней Ново взахлёб лаяли собаки. Внизу, в кукурузном поле, одиноко горел фонарь. Видимо, кто-то из крестьян поливал свою кукурузу. Где-то у города Охрида взмыла вдруг в небо красная ракета. Взмыла, постояла на месте мгновение и, устремившись вниз, потухла. Вслед за ней взлетели в небо ещё две синие ракеты, а потом зелёная.

— Что это такое? — заинтересованно спросил Трайче.

— Это, дружок, проводят учения фашистские солдаты, — буркнул Ангеле.

— И обязательно с ракетами?

— Вырастешь — узнаешь… И тебе придётся в своё время солдатской каши отведать, — угрюмо и задумчиво ответил Ангеле.

Они спустились на шоссе. Долину рассекала речка Сатеска. Близ шоссе стоял загон для овец.

К путникам бросились две здоровенные пастушьи собаки.

— Эй, останови своих дьяволов! А то они враз нас разорвут! — закричал Ангеле и, выхватив из-под седла палку, стал ею размахивать.

На его крики прибежал пастух, закутанный в серую шерстяную безрукавку, и цыкнул на собак:

— Назад, непоседы!

Собаки, рыча, отошли от шоссе, вернулись к загону и улеглись там под кустами орешника. Пастух подошёл к Ангеле, поздоровался с ним, обнял его за плечи и что-то зашептал. Ангеле улыбнулся и, обернувшись к Трайче, сказал:

— Ты, Трайче, веди коней вперёд, а я тебя нагоню. Только поболтаю со своим давнишним приятелем.

Ангеле остался с пастухом, а Трайче пошёл дальше.

У самого шоссе били несколько родничков с прозрачной и холодной водой. Трайче остановил лошадей и напоил их. Как раз к этому времени подошёл и Ангеле. И опять они пошли вместе.

— Запомни, Трайче, — начал объяснять ему на ходу Ангеле, — родники эти называются Царскими.

— А почему?

— Да потому, что были здесь когда-то римляне. Сюда, к этому самому месту, приезжал их царь, чтобы испить водички из этих родников. Потом римляне ушли, а название «Царские родники» так и осталось.

Вскоре они подошли к Струге. У города их остановил караул сторожевого поста. Сначала обыскали Ангеле, потом пришла очередь Трайче. Но когда к нему двинулся солдат с бородкой, Трайче проворно отдал ему корзину с яйцами, пустую бутылку и сказал:

— Нефть!

— Грацио, боно бамбино[5], — обрадовался бородатый солдат.

Он взял у Трайче корзинку, бутылку, вошёл в караульное помещение и вскоре вынес оттуда полную бутылку нефти. Потом погладил мальчика по голове и спросил по-итальянски, как его зовут.

Трайче понял, о чём он у него спрашивает, и ответил:

— Меня зовут Трайче. А тебя?

— Федерико, амико[6], — улыбнулся бородач и отпустил его, не обыскав.

Когда они вошли в город, Ангеле насмешливо заметил:

— А вы, оказывается, друзья-приятели!

— Да нет, какие там приятели! — возразил Трайче. — Просто у нас дома нет ни капли керосина. Вот я и выкручиваюсь как могу.

— Это, пожалуй, верно… — протянул Ангеле.

— Конечно, верно, — поддакнул ему Трайче. — Разве не правда, что беднякам всегда приходится пускаться на всякие хитрости?

Неподалёку от базара Трайче остановил лошадь.

— Ты что, не поедешь на базар? — удивился Ангеле.

— Нет, не поеду, потому что дрова эти я везу заказчику, — объяснил Трайче и, попрощавшись с Ангеле, повёл своего Дорчо вдоль Дрима.

Деревянные ворота у дома Тале были открыты. Трайче завёл лошадь во двор и громко крикнул:

— Дядя Тале, а дядя Тале!

— О, да ведь это Трайче! — обрадовался Тале, выходя во двор. — Молодчина, что приехал, а то у меня не осталось ни полена.

Привязав Дорчо, они вдвоём быстро разгрузили дрова, и Тале крикнул:

— Эй, мать!

Из дома вышла уже хорошо знакомая Трайче старушка. Тале кивнул на мальчика и попросил:

— Сходили бы вместе с Трайче в пекарню и взяли бы там хлеб. А то у меня от голода живот подвело.

Старушка и Трайче тут же пошли к пекарне, а Тале тем временем снял с лошади седло и скрылся в доме.

Трайче со старушкой прошли мимо начальной школы. У дверей стоял часовой с винтовкой. Примкнутый к винтовке штык матово поблёскивал на солнце. В школе было полным-полно солдат. Вдруг мимо них провели двух молодых парней со связанными руками. Впереди парней шествовали двое солдат с винтовками наперевес, а позади — ещё двое. Проводив их взглядом, Трайче спросил:

— Бабушка, а куда ведут этих людей?

— На допрос, сынок… Это ведь наши местные ребята. Помогали партизанам, вот их и поймали.

— Теперь их будут судить?

— Может, и будут, а может, и без суда расстреляют.

Гнев и жалость охватили Трайче при этих словах.

Наконец они добрались до пекарни и вошли внутрь. Там на больших железных листах и в формах выпекали кукурузные хлебы. Старушка отыскала свои хлебы, забрала их, и они пошли домой.

— Значит, «бабу Нацу» мы с тобой забрали, — заговорила она.

— Какую такую «бабу Нацу»? — полюбопытствовал Трайче.

— Оказывается, ты и не знаешь… В нашем городе, сынок, кукурузный хлеб называют «бабой Нацей».

Вскоре они подошли к дому. Завидев их ещё издали, Тале вроде бы рассердился:

— Куда это вы запропастились? Я, того и гляди, умру от голода.

— Ничего, не умрёшь. Вот принесли тебе «бабу Нацу», — засмеялась мать Тале.

— Ах, до чего же я голоден! — всё продолжал твердить Тале. — Ну, а сейчас будет у нас настоящее царское угощение.

Мать выдвинула на середину комнаты софру и положила на неё кукурузный хлеб. Потом принесла миску с творогом, разлила по чашкам простоквашу, сдобренную холодной водой, и все трое уселись за обед.

— Такого обеда не было даже у турецкого султана, — похвалилась она.

— Конечно, не было, — усмехнулся Тале. — Ведь ел-то он не кукурузный хлеб, а самый лучший — пшеничный.

— Э, какая разница — белый, чёрный, кукурузный… Главное, был бы хлеб…

— Эго верно, — согласился сын. — Случается, что и никакого не бывает…

После обеда Тале отвязал Дорчо, надел на него седло, затянул ремни и обратился к Трайче:

— Вот тебе деньги за дрова и килограмм сахара. А теперь сбрасывай свои рваные свиные опинки и надевай новые.

— Но я не могу тебе за них заплатить, — возразил Трайче.

— И не надо. Я просто дарю их тебе. Ведь мы с твоим отцом были друзьями. Так что всё в порядке. И передай привет маме.

Трайче надел жёлтые опинки, сшитые из дублёной кожи, распрощался со своими добрыми знакомыми, сел верхом на Дорчо и двинулся вперёд…

У караулки Федерико остановил его, но не обыскал, а отдал корзинку из-под яиц. В корзинке лежал пакет с макаронами.

— Грацио, Федерико, — поблагодарил его Трайче и зарысил к себе домой.

Королевский ужин

Ещё до захода солнца Трайче был уже дома. У двери его встретила собака Лиско. Она радостно визжала, виляла хвостом, прыгала и ластилась.

Он дёрнул дверь, но она была заперта. Трайче привязал лошадь и несколько раз громко позвал мать. Никто не отозвался. Тогда он побежал к чешме[7], надеясь увидеть там мать, однако и у чешмы никого не оказалось. Странно! Он бегом вернулся домой. Матери опять не было. И вдруг его осенило. Недолго думая он помчался к огороду.

Так и есть! Склонившись над кустом перца, мать собирала стручки.

— Ты, оказывается, здесь! Еле-еле тебя нашёл… — обрадовался Трайче.

— Ой, сынок, ты уже приехал? — удивилась мать. — А я собираю перец на ужин.

Собрав в корзину все оторванные стручки, мать и сын направились к дому.

— Смотри-ка! — ещё больше удивилась мать. — Мой Трайче купил себе жёлтые опинки!

— Да нет, мама, ничего я не покупал. Их мне подарил дядя Тале. Кстати, он велел передать тебе привет и прислал кило сахару.

— Как-как?! — ещё раз изумилась мать. — Откуда же он его взял, если люди даже сахарин достают с трудом?

— «Как-как»! — выпалил Трайче. — И в этом ничего особенного нет. Просто я привожу ему дрова, а он даёт мне всё, что нужно! Кроме того, он был другом отца и хорошо ко мне относится.

— Ну ладно, ладно… Нечего тебе сердиться, — стала успокаивать его мать. — Лучше давай-ка я поздравлю тебя с обновкой.

Когда они вернулись домой, Трайче отвёл лошадь в сарай, а потом вошёл в дом.

— Я привёз и нефть. Познакомился с одним итальянским солдатом. Зовут его Федерико.

— Ну и дела! — охнула от неожиданности мать.

— Между прочим, когда он стоит в карауле, меня никогда не обыскивают. Он-то и сунул мне в корзинку пакет с макаронами.

— Да ведь это чудо какое-то!

— Чудо? Никакого чуда в этом нет. Просто он хороший человек, вот и всё.

Стало смеркаться. Мать и сын засветили лампу, разожгли очаг, а потом на горячих углях разложили стручки перца.

— Пожалуй, и ужинать пора, — заметила мать. — Тебе лучше пораньше лечь спать, чтобы на зорьке отправиться в лес за дровами. Так-то оно будет лучше.

— Я по горло сыт, — засмеялся Трайче. — Дядя Тале угостил меня «бабой Нацей».

— Чти это за штука такая?

— В городе кукурузный хлеб называют «бабой Нацей», — объяснил Трайче.

Они хорошенько запекли стручки перца и посолили их. Мать положила их на софру рядом с ржаным хлебом, и они сели за ужин.

— Богатый ужин, — с улыбкой проговорил Трайче.

— Не просто богатый, а настоящий королевский ужин, — уточнила мать. — Так ужинал когда-то король Марко со своей матерью.

— Кто это тебе сказал? — недоверчиво спросил Трайче.

— Песня, сынок. Вот что в ней говорится:

С матерью там ужинает Марко

Хлебом-солью и печёным перцем.

Под усами у него улыбка.

Мать замолчала.

— А что дальше? — заинтересовался Трайче.

— Дальше так:

Спрашивает мать тогда у Марко:

«Ты чего смеёшься под усами?

Надо мной ли, матерью-старухой,

Иль над нашим ужином господским?»

Помолчав, мать вздохнула и задумчиво заговорила:

— Больше не помню, сынок… Вот если бы жива была твоя бабушка, она бы допела песню до конца. Много старинных песен она знала. И о Марко-удальце, и о Мино из Костура[8], и много-много других песен…

— Эх, если бы я был королём Марко… — мечтательно произнёс Трайче. — Разогнал бы я тогда всех врагов… Вскинул бы я тогда булаву и давай крошить всех этих подлых фашистов!

Мать ничего не ответила, а убрала софру, разложила на полу бедняцкую циновку, и они легли спать.

* * *

…Трайче очутился вдруг в каком-то бескрайнем поле, где высилось множество палаток, белых как снег. У палаток суетились несметные толпы немцев, итальянцев с винтовками, пушками, лошадьми… И сколько их, не сочтёшь…

Вскочил Трайче на своего верного Дорчо и… вдруг Дорчо начал расти, пока не превратился в красивого, огромного коня. Но вслед за ним вырос и сам Трайче — стал стройным, как тополь, гибким и крепким юношей. На голове у него красовалась папаха из цигейки, а к седлу коня приторочена была тяжёлая булава. Трайче выхватил булаву, сжал её в своём могучем кулаке и ринулся на удалом коне в самую гущу чужеземных полчищ… Ринулся и… проснулся.

Над ним склонилась мать и тормошила его:

— Вставай, сынок! Вставай, Трайче. Пора идти за дровами.

Трайче потёр кулаками глаза и на миг пожалел, что это был только сон. Он вскочил, быстро оделся, умылся, позавтракал и выбежал во двор.

Во дворе его уже ждал Дорчо. Трайче вставил ногу в стремя, ловко вскочил в седло и зарысил по деревне…

Первая боевая операция

Ласковое утреннее солнце уже поднялось над деревней. Где-то наверху, на пастбище, пастух Илья кричал подпаску:

— Эй, соня, гони скотину! Гони сюда скотину!

В бело-голубом прозрачном небе стремительно метались ласточки. Над цветами деловито жужжали пчёлы.

На груше у дома Шияковых сорока с длинным пёстрым хвостом надоедливо трещала:

«Штра-штриф! Штра-штриф!»

Молодая женщина Пуфтейца, босая, с потрескавшимися, словно дубовая кора, пятками, медленно брела по дороге с котелком молока в руке. Вдруг она споткнулась о камень, упала и разлила молоко.

— У, проклятая трещотка! — закричала она, грозя кулаком сороке. — И так мало было молока, а теперь и совсем нет. Чем теперь кормить ребёнка?

Миновав деревню, Трайче поехал по узкой дорожке и вскоре оказался в густой ржи. Дул лёгкий ветерок, и спелые, налившиеся зерном колосья волновались, словно волны, на просторе золотисто-жёлтого моря.

Вдруг Дорчо, испугавшись чего-то, остановился как вкопанный. Из ржи неожиданно вышли на дорогу двое мужчин. Трайче тут же узнал их. Это были Горян и Огнен.

— Где ты пропадаешь, Трайче? — спросил у мальчика Горян. — А мы уж тебя заждались. Почему вчера-то не пришёл?

— Да, понимаешь… — смущённо начал оправдываться Трайче. — Вчера я очень поздно вернулся с базара.

— Ты был у дяди Тале?

— А как же, был. Он дал мне пару опинок, сахару и вдосталь накормил.

— Всё это очень хорошо, но… Будь добр, сбегай в деревню и купи там в лавке две-три коробки спичек, а то нам спускаться туда как-то несподручно, — попросил его Огнен.

— А мы пока покараулим твою лошадку. Хорошо? Приходи к Веляновой поляне, — добавил Горян.

Трайче соскочил с лошади, взял деньги и побежал в деревню за спичками. А Горян с Огненом, подстёгивая лошадку, погнали её вперёд и вскоре оказались на Веляновой поляне.

Горян сложил ладони рупором и трижды прокуковал:

— Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!

Не прошло и мгновения, как сверху донеслось ответное кукование.

— Ага! Значит, здесь! — прошептал Горян и осторожно повёл Дорчо к густому лесу.

За большим камнем притаился караульный. Он узнал их и тут же пропустил. Пройдя немного, Горян и Огнен оказались посреди зелёной лужайки, где сидели партизаны. Они давно уже ждали их.

— Давайте-ка посмотрим, что на сей раз в волшебном седле! — весело воскликнул комиссар.

Горян и Огнен быстро распороли седло, и оттуда вместе с соломой выскользнуло письмо. Вслед за письмом выпали несколько гранат и разнокалиберные патроны для автоматов и пистолетов.

— Вот и начинка для моего «вальтера»! — ликовал один из партизан.

— Наверно, Тале специально прислал подарочек для моей «беретты»!..[9] — обрадованно приговаривал другой.

— А вот и груши подходящие! — перебила его медсестра Стевка, показывая на гранаты.

— У кого нет груш, пусть берёт, — распорядился командир отряда Планинский.

Гранаты и патроны распределили в два счёта.

Потом комиссар распечатал письмо. Тале писал:

Передаю всё, что вы просили: несколько гранат и патроны. Завтра, во второй половине дня, по дороге из Кичева в Стругу пройдёт автоколонна с продовольствием и боеприпасами. Не упускайте такой подходящий случай. Встречайте колонну на дороге и хорошенько всыпьте фашистам.

Вам, видимо, уже пора переходить к боевым действиям.

Желаю успеха.

Ваш Тале.

— Живо набейте седло соломой! — отчеканил командир Планинский.

Через минуту седло приняло свой прежний вид.

— Ну, а теперь готовьтесь к вылазке! — приказал командир.

— По шоссе проедет колонна автомашин. Надо как можно скорее спуститься туда, — разъяснил комиссар.

Партизаны ликовали. Ведь это была первая боевая операция отряда.

Горян и Огнен надели на лошадь седло и торопливо спустились вниз. На Веляновой поляне их уже дожидался Трайче.

— Убежала от нас твоя лошадка, — не глядя на мальчика, сказал Горян.

— Еле-еле поймали… — поддакнул Огнен.

— Да она смирная! — удивился Трайче. — Странно! Раньше такого с ней не случалось. Что это она так?

Он отдал им спички и взял Дорчо под уздцы.

— Сегодня нас попросили заготовить побольше балок. Так что на сей раз придётся тебе одному пойти по дрова, — заметил Горян.

— Но если освободимся раньше, то непременно поможем тебе, — уверил мальчика Огнен.

И, ничего не добавив, Горян и Огнен исчезли в глубине леса. Трайче остался на Веляновой поляне один.

«Они наверняка что-то от меня скрывают», — догадался Трайче.

Ведя за повод Дорчо, он углубился в лес, нашёл там большой упавший ствол бука, повесил на ветку котомку и стал рубить сухие сучья.

Там-бам! Там-бам! Там-бам! — неслось по лесу.

Вдруг в стороне что-то громко зашелестело. Трайче опустил топор и оглянулся. По лесу мчался заяц. Трайче подпрыгнул и заорал во всё горло:

— Ату! Ату! Держи его!..

Заяц поддал ещё больше ходу и исчез среди деревьев. А Трайче, весело рассмеявшись, поплевал на руки и снова принялся за работу. Наконец, собрав добрую вязанку дров, он почувствовал, что основательно устал. Во рту пересохло, хотелось пить. Тогда, прихватив с собой топор, он спустился к роднику.

Был полдень. Внизу, у реки Сатески, змеилось белой лентой шоссе. По шоссе с натужным гулом ползли грузовики. Трайче взглянул вниз: машины как раз подъехали к мосту. И вдруг прогремел страшный взрыв. Над мостом взметнулся вверх огромный клуб пыли и дыма, а со всех сторон донеслась раскатистая дробь пулемётов и автоматов: тррр-тррр! тата-та-та! тррр-тррр!..

Потом гулко разорвалась граната… И ещё одна… И ещё… Вокруг моста из-за пыли и дыма уже ничего не было видно. Несколько грузовиков развернулись и на бешеной скорости понеслись обратно… Когда дым рассеялся, у моста лежали два перевёрнутых грузовика.

Трайче тут же вернулся назад, быстро набрал ещё одну вязанку дров, погрузил дрова на Дорчо и торопливо направился домой.

Старые знакомые

Едва Трайче вошёл в густую рожь, как тут же вздрогнул от неожиданности: навстречу ему шла колонна партизан, а впереди неё шагали Горян и Огнен. Левая рука у Огнена была плотно забинтована. Одни несли на плече винтовки, другие тащили ящики с боеприпасами. Третьи…

«Вон оно что!.. Значит, Горян и Огнен — партизаны!» — подумал Трайче, разглядывая колонну.

— Эй, Трайче! — крикнул ему Горян. — Иди сюда! Тебя-то нам как раз и не хватает. Понимаешь, хоть мы и устали, но хорошенькую бойню немцам устроили. Теперь, Трайче, скрывать нам от тебя нечего. Сам видишь, что мы партизаны. Если не возражаешь, разгрузи свою лошадку, оставь дрова здесь и помоги нам отвезти боеприпасы и пулемёты. Ну, а твои дрова, конечно, никто не тронет.

— Хорошо! — согласился Трайче.

Сбросив дрова, партизаны тут же взвалили на спину Дорчо боеприпасы, гранаты и два пулемёта.

Кроме этого, партизаны вели с собой захваченных в плен двух немцев и одного итальянца с чёрной бородкой. Когда он подошёл поближе, Трайче сразу же узнал его. Это был Федерико.

— Трайче, ты партизан?! — удивлённо выпалил Федерико.

— Нет, амико Федерико, — замотал головой мальчик.

— Откуда ты его знаешь? — полюбопытствовал Горян.

— Как же мне его не знать, если он стоял в карауле у въезда в Стругу? — засмеялся Трайче. — Последнее время он меня не обыскивал, дал как-то бутылку нефти для лампы и пакет с макаронами. Так мы и познакомились. Он человек хороший, вот увидите.

Поняв, что речь идёт о нём, Федерико смущённо улыбнулся.

— Видишь ли, какое дело: он сдался сам, добровольно, — пояснил мальчику Горян. — Говорит, что хочет остаться с нами и бороться против фашистов.

Трайче со своей тяжело гружённой лошадкой двинулся вместе с партизанами к Караорману.

Красные пятиконечные звёздочки поблёскивали на их пилотках, на плечах висели автоматы и винтовки, а на поясах — гранаты…

По дороге Трайче сказал Горяну:

— Горян, и я хочу быть партизаном. Вы меня примете в свой отряд?

— Пока нет, дружок, — хлопнул его по плечу Горян. — Ты, как и раньше, будешь нашим связным.

— Связным? Разве я был связным? — удивился мальчик.

— Конечно, был, — улыбнулся Горян. — Когда ты ездил в Стругу, в седле твоего Дорчо были зашиты письма к дяде Тале. А на обратном пути ты привозил таким же образом ответы и кое-что из необходимых вещей. Понял теперь, что к чему?

Да, теперь Трайче понял всё. Он вспомнил, как Горян и Огнен посылали его в деревню то за спичками, то за сигаретами, а его лошадка Дорчо оставалась с ними. Вспомнил он и то, что дядя Тале всегда находил какой-нибудь повод, чтобы побыть наедине с Дорчо…

Наконец партизаны добрались до лощины, расставили вокруг часовых и присели немного отдохнуть. Освободив Дорчо от поклажи, они вскрыли несколько ящиков на пробу. Чего только не было в них! Печенье и сахар, кофе и сухари, гранаты и патроны… и даже пишущая машинка!

— Вот и машинка для штаба! — удовлетворённо заметил комиссар.

— Теперь, Трайче, ты в курсе всех наших дел, — сказал мальчику командир Планинский. — Завтра опять тебе придётся съездить в Стругу, отвезти дрова и передать письмо дяде Тале. Письмо мы снова зашьём в седле.

— Только учти: всё это нужно держать в секрете. Даже мать не должна ничего знать о нас, — предупредил его Горян.

— Понятное дело! Что я, маленький, что ли? — ответил Трайче.

Командир Планинский сел за машинку и напечатал:

Дорогой Тале, спасибо тебе за сообщение. В полдень мы встретили «гостей» и устроили им хорошую головомойку. Нам достались несколько ящиков с боеприпасами и два тяжёлых пулемёта марки «Шварц». Все партизаны, участвовавшие в операции, вернулись на базу. Легко ранен в левую руку Огнен.

Передаю это письмо через «седло». Трайче всё знает. Да и больше скрывать от него правду было невозможно. Теперь он — постоянный наш связной. Если узнаешь ещё что-нибудь любопытное, сообщи нам через Трайче.

Планинский.

Пока все остальные отдыхали после нелёгкого похода, Планинский подошёл к Дорчо и спрятал в седле письмо.

— Как тебе сказал командир, завтра отправишься в Стругу, — ещё раз объяснил мальчику Горян, — отвезёшь дяде Тале дрова и скажешь ему про письмо. А послезавтра непременно приезжай к Веляновой поляне, поиграй на свирели, и кто-нибудь из нас подойдёт к тебе.

— Всё понятно. Сделаю, как наказали, — весело ответил Трайче.

Он сел на свою лошадку и поехал к тому самому месту, где оставил дрова…

Трайче не подвёл командира, выполнил его задание.

Он видел, как опять идут по дороге грузовики, но теперь шли они уже осторожно, как бы с опаской. А впереди и позади них мчались мотоциклисты с пулемётами.

…Итак, Трайче опять зачастил в Стругу. Он привозил дяде Тале дрова, вручал письмо и тут же возвращался. На Веляновой поляне он вынимал из-за пояса свирель, и её мелодичные звуки далеко разносились по лесу. Не проходило и получаса, как на поляне появлялись Горян или Огнен и забирали ответное письмо…

А тем временем на Караорман приходили всё новые и новые бойцы. Хоть и трудно им было пробираться к Караорману, но отряд, укрытый в бескрайнем густом лесу, разрастался и разрастался.

Непредвиденная встреча на мосту

Как-то раз командир Планинский и Трайче сидели вдвоём на Веляновой поляне.

— Послушай, Трайче, есть одно важное поручение. Возьмёшься выполнить?

— А как же иначе, товарищ Планинский? Обязательно выполню!

— Вот и хорошо. Тогда так: спустишься в поле, перейдёшь мост на реке Сатеске и у заросшей ивняком Кривой мельницы, что у самой реки, заиграешь на свирели. Из ивняка выйдут двое наших товарищей. Тогда ты передашь им вот эту записку и приведёшь их обоих прямо сюда.

— Ясно, товарищ командир.

— Только гляди в оба! Смотри, как бы у тебя по дороге не перехватили записку, — предупредил его Планинский.

— Насчёт записки не беспокойтесь. Поглядите, куда я её запрячу, — засмеялся Трайче и, свернув записку трубочкой, засунул её в свирель.

— Молодчина! Догадливый ты паренёк, ничего не скажешь! — улыбнулся Планинский и крепко пожал мальчику руку.

И Трайче отправился в путь…

Дорчо так и остался пастись на Веляновой поляне, а сам Трайче взял в руку свирель и двинулся вниз по лесу.

Над ним перелетали с ветки на ветку шустрые воробьи и весело чирикали на все лады: «Чик-чирик! Чик-чирик! Чик-чирик!»

На сухом дубе сидел дятел и звонко стучал: клук-тук! клук-тук!

Трайче и не заметил, как уже оказался в поле.

Солнце палило нещадно. В раскалённом небе висело плотное марево. Где-то в стороне у реки, в тени деревьев, женщины косили ячмень и заунывно пели.

Чтобы добраться до Кривой мельницы, Трайче нужно было непременно перейти мост и тем самым оказаться на той стороне реки Сатески. Но едва он ступил на мост, как сразу же заметил появившихся нежданно-негаданно трёх патрулей: двух немцев и одного штатского.

«Что делать? Куда податься? — мелькнуло в голове у Трайче. — Попался впросак! Эх, если б я заметил их раньше, то спрятался бы в кустах у дороги! Может, вернуться? Нет, поздно. Это покажется подозрительным, и тогда уж никак от них не отделаешься».

Рассудив так, Трайче смело пошёл вперёд по мосту и даже принялся насвистывать.

На мосту один из немцев остановил его и спросил по-немецки:

— Вохин?

— Ты куда? — тут же перевёл штатский.

— Лошадь у меня убежала, вот я и ищу её, — безмятежно ответил Трайче.

Штатский перевёл его ответ немцам и что-то стал им объяснять. Но, несмотря на это, Трайче стали обыскивать. Сначала сняли с него рубашку, потом ощупали опинки, но ничего, разумеется, не нашли.

Когда Трайче уже надел опинки, один из немцев принялся внимательно разглядывать его свирель. Мальчик оцепенел от страха.

«А вдруг они найдут записку?!» — с ужасом подумал он.

Но, по счастью, немец не заглянул в дырочку свирели. Он только потянул Трайче за уши, отдал свирель и, отпуская его, презрительно хмыкнул:

— Македонише инструмент!

Как в бреду, Трайче перешёл мост. Уши болели, в голове гудело.

— Был бы у меня автомат, показал бы я вам, как дёргать за уши! — еле слышно пробормотал он и принялся кричать изо всех сил, будто разыскивая свою лошадь: — Дорчо, Дорчо! Иди сюда! Иди сюда!..

Патрули пошли вниз, а Трайче двинулся прямо к Кривой, мельнице.

Мельница была едва видна среди зелёных, разросшихся ив. Вода круто падала вниз по жёлобу, с силой ударялась о лопасти мельничного колеса и тем самым приводила в движение жернова.

Миллионы сверкающих брызг разлетались от колеса. Вертевшиеся жернова натужно и монотонно скрипели, прищёлкивая при этом: чак-чук! чак-чук!

У дверей мельницы сидел на колченогом стуле мельник, дед Крстан, весь перепачканный мукой. Рядом с ним, растянувшись на солнышке, дремал толстый серый кот.

— Дед Крстан, не видал, случаем, мою лошадку? — спросил у него Трайче, чтоб как-то завязать разговор.

— Нет, не видал, парень, — ответил дед. — Может, её забрал полевой сторож?

— Ей-богу, не знаю.

— А что у вас в деревне новенького? — поинтересовался мельник.

— Да ничего… Вот здесь, неподалёку, встретили меня немцы, обыскали и отпустили…

— Ну ничего, не расстраивайся, — утешил мальчика дед Крстан.

Трайче двинулся вверх по ивняку. Отойдя подальше, он осторожно осмотрелся, срезал тоненькую веточку ивы и принялся как бы прочищать ею свирель. Из свирели выпала записка. Трайче поднял её, спрятал в карман, а потом поднёс свирель к губам и заиграл:

Тирли-лили! Тирли-лили! Тирли-лили!

Время шло, а в ивняке всё никто не появлялся.

«Почему же их нет? — подумал Трайче. — Попробую ещё разок сыграть».

Он снова поднёс свирель к губам и принялся расхаживать по ивняку.

Так он подошёл к тому месту, где кончался ивняк. Кое-где у реки росли раскидистые ракиты. Вдруг из зарослей донеслось чьё-то посвистывание. Трайче насторожился.

Неизвестный не переставал насвистывать и, как понял Трайче, подходил к нему всё ближе и ближе. Наконец на небольшую лужайку вышли двое незнакомцев. Один из них был смуглым, жгучим брюнетом, у другого же курчавилась на голове целая копна светло-русых волос. Прищурившись, Трайче опустил свирель и спросил у них:

— Вы кого-нибудь ищете?

— Да, ищем маленького продавца дров по имени Трайче, — ответил один из незнакомцев.

— Я и есть Трайче, — улыбнулся мальчик и протянул им записку.

Незнакомцы прочитали её, и тогда светловолосый, глядя прямо в глаза Трайче, сказал:

— Сегодня ночью нас привёл сюда Тале. Он своё дело сделал, теперь твоя очередь: веди нас дальше.

— Хорошо. Сейчас мы пойдём вверх по реке, пройдём по мосту и поднимемся на Караорман. Я пойду впереди метрах в пятидесяти от вас и, если замечу кого, заиграю на свирели. Тогда вы тут же спрячетесь. А когда снова заиграю, значит, можно идти вперёд без опаски.

И они двинулись вдоль реки.

Время от времени Трайче останавливался и оглядывался: надо же было убедиться, что незнакомцы идут вслед за ним. Когда он подошёл к мосту — бревну, переброшенному через Сатеску, он увидел вдруг полевого сторожа. Сторож шёл ему навстречу. Не теряя ни минуты, Трайче выхватил из-за пояса свирель, и над рекой полились мелодичные звуки. Потом он на миг оглянулся: незнакомцев и след простыл.

«Значит, услышали и вовремя спрятались», — обрадовался Трайче и спокойно перешёл по бревну на другую сторону реки.

— Эй, парнишка, куда это ты идёшь? — гаркнул сторож.

— Я, дяденька, потерял свою лошадку. Вот ищу её теперь.

— Если она заберётся в чьи-нибудь угодья, уши оборву. Учти! — пригрозил мальчику сторож.

Трайче, будто всхлипывая, низко опустил голову, а сторож, не обращая больше на него никакого внимания, перешёл реку по бревну и исчез среди колосившейся ржи. Едва он скрылся из виду, как Трайче снова вынул свирель и заиграл. Незнакомцы вынырнули из-за укрытия, торопливо прошагали по берегу реки, осторожно прошли по бревну и вскоре догнали Трайче. Теперь прятаться было не к чему, потому что они уже добрались почти до самого подножия Караормана.

Пройдя ещё с полкилометра, они оказались в густом буковом лесу. Причём в таком густом, что за ветвями не видно было даже неба. Высокие и толстые буки, обращённые одной стороной к северу, поросли зеленовато-серым мхом. Под ногами шуршали прошлогодние листья, трещали и ломались с хрустом сухие сучья. Над веткой могучего бука взлетел вдруг лесной голубь. Трайче, закинув вверх голову, разглядел на ветке свитое голубем гнездо, а в гнезде двух оперившихся птенцов.

— Смотри-ка! Два птенца! — воскликнул один из незнакомцев.

Наконец они вышли на зелёный склон горы, по которому безмятежно бежал маленький ручеёк. Трайче и незнакомцы решили немного передохнуть.

— Ну и красотища здесь! — восторгался один из них.

— Что верно, то верно, красота просто неописуемая! — вторил ему другой.

Тогда смуглый, широко раскинув руки, принялся читать стихи:

Караорман и Соловей-гора —

Точно брата два, два мстителя…

— Н-да… Сказано точно, — отозвался светловолосый. Он наклонился над ручейком, зачерпнул воды и напился. — Ну и вода! Прямо лёд, а не вода!

Отдохнув, они двинулись дальше…

— Трайче, далеко ещё? — спросил смуглый.

— Да нет, скоро придём.

Добравшись до Веляновой поляны, Трайче вновь поднёс к губам свирель. Ну, а когда они спустились по склону, то за старым громадным буком увидели Горяна с автоматом в руке.

— Вот привёл к тебе гостей, — обратился Трайче к Горяну.

— Это и есть те самые товарищи? — спросил Горян.

— Да, это мы, — отозвался светловолосый.

Все вместе они снова зашагали к лесу и вскоре оказались в мрачной и таинственной чащобе. Горян сложил ладони рупором и прокричал:

— Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!

За дальними буками отозвалась другая кукушка: значит, можно идти вперёд. Наконец они вышли на лужайку, где ярко полыхал костёр, а на костре варился в котле обед. На поваленных стволах сидели и разговаривали партизаны. Заметив вновь прибывших, они окружили их и засыпали самыми разнообразными вопросами.

Долго их расспрашивали партизаны, а когда обо всём расспросили, как бы непроизвольно, стихийно родился македонский народный танец «оро».

Во главе цепочки партизан, образовавших незамкнутый круг, оказалась медсестра Стевка. Обнявшись за плечи, партизаны приплясывали и пели:

Пой, пой, мой Караорман,

Караорман и Соловей-гора…

В самой середине цепочки, путаясь и всё время сбиваясь с такта, танцевал Федерико. Конечно, танцевал он хуже некуда, однако не сдавался.

К Трайче подошёл Горян и потихоньку спросил:

— Ну как, Трайче? Небось трудновато пришлось?

— Не без того, — усмехнулся Трайче. — Понимаешь, чуть было не сцапали меня немецкие патрули. Встретили прямо на мосту и обыскали.

— А как же записка?

— О, я чуть не умер от страха, когда немец взял свирель, повертел в руках и стал её разглядывать. Но мне ужасно повезло: в дырочку-то немчура не сообразил заглянуть. Вот так-то я и уцелел…

— Да… Натерпелся ты страху. Ну ничего, ловко обвёл их вокруг пальца, — похвалил его Горян. — Другой бы наверняка попался. Есть хочешь?

— Съел бы чего-нибудь.

Горян отвёл Трайче к котлу и налил полную миску вкусного супа. Уплетая суп, Трайче заметил, что рядом с ним сидит паренёк лет шестнадцати.

— Имей в виду, Трайче, — обратился к нему Планинский, — этот паренёк — твой товарищ.

— Да? А как тебя зовут? — спросил Трайче у паренька.

— Зовут меня Адель Бела. Я — связной и пришёл из Дебра.

— Из самого Дебра? — удивился Трайче.

— Точно. Перевалил через горы и принёс письмо.

— Я тоже связной, — похвастался Трайче, — а зовут меня Трайче.

Пока ребята разговаривали, Планинский вынул из планшета блокнот и написал:

Дорогой Тале, двое твоих товарищей благополучно добрались до нашей базы. При случае направляй к нам и других. Кстати, наш отряд насчитывает теперь вдвое больше бойцов, чем прежде.

Планинский.

Поскольку Дорчо на сей раз был на той же лужайке, где и партизаны, то с него сняли седло, вложили внутрь письмо, аккуратно зашили подкладку, и Трайче отправился домой.

Провожая его, Планинский приказал:

— Завтра отвезёшь дяде Тале дрова, скажешь ему, где письмо, и привезёшь ответ.

Зелёные палатки

Трайче, как обычно, привёз дрова дяде Тале и теперь возвращался домой. На сей раз вместе с ним ехал и дядя Ангеле. На дороге, ведущей из Струги к Охриду, на большой поляне у самого озера, раскинулся целый городок из зелёных палаток. Рядом с палатками, укрытыми для маскировки под раскидистыми зелёными ивами, стояло несколько грузовиков.

Сегодня здесь происходило что-то необычное. В обмен на продукты итальянцы отдавали крестьянам свои серые рубашки, майки, носки и даже новенькие солдатские ботинки.

Подъехав к палаткам, Трайче и Ангеле привязали коней и подошли поближе.

Вдруг один из крестьян поздоровался с ними. Взглянув на него, Трайче чуть не ахнул. Да и как тут было не ахнуть, если крестьянином этим был не кто иной, как Горян.

— Ух ты! Ну и здорово ты переоделся, нипочём не узнаешь!

— Тсс… — приложил палец к губам Горян. — Сегодня меня зовут не Горяном, а Петко.

— Скажи, пожалуйста, а что здесь происходит? На что это похоже? — спросил Ангеле, присматриваясь к этому невидимому доселе торжищу.

— На что похоже? На капитуляцию, — усмехнулся Горян и отвёл их в сторонку. — Итальянское правительство пало. Муссолини поднял лапы кверху.

— Значит, сломалось у оси одно колесо, — засмеялся Ангеле.

— Верно, сломалось, — подтвердил Горян. — Теперь Гитлер остался в одиночестве, раз Муссолини вышел из игры…

— Эх, скорее бы развалилась вся их подлая повозка!.. — вздохнул Ангеле.

— Ничего, наступит и такой день, — уверил его Горян. — Непременно наступит.

Посмеявшись, они все трое подошли к палаткам.

Горян вынул из котомки несколько штук яиц и показал их какому-то итальянскому солдату с бородкой.

— Я дам тебе рубашку за эти яйца. Согласен? — спросил у Горяна солдат по-итальянски.

— Хорошо, — согласился Горян и получил взамен совсем новую рубашку.

— Гляди-ка, уже рубашкой обзавёлся, — насмешливо протянул Ангеле, поглядывая на Горяна.

— Да брось ты болтать… Не за рубашкой же я сюда пришёл. Неужели не понятно?

— Знаю, знаю… Не обижайся. Прекрасно понимаю, зачем ты сегодня здесь.

Вдруг у крайней палатки запела труба, зовущая солдат на обед: та-ти-та-ти! та-ти-та-ти!

И все они торопливо побежали к котлу за своей порцией супа.

— Ночью и мы угостим их отменным супом, — улыбнулся Горян.

Распрощавшись с Горяном, Ангеле и Трайче уселись на своих коней и поехали к деревне.

По дороге Ангеле заметил:

— Ночью наши партизаны нападут на них и отобьют оружие. Но учти, Трайче: молчок!

Мальчик кивнул головой.

А дорога бежала всё вперёд и вперёд…

Кладовка под землёй

Как-то раз вечером мать подошла к Трайче и сказала:

— Нам, сынок, нужно заняться одним важным делом.

— Каким делом? — удивился Трайче.

— Давай-ка сначала поужинаем, а потом скажу, — загадочно ответила мать и зажгла лампу.

Усевшись у софры, они принялись за ужин. Лампа, заправленная нефтью, нещадно коптила и еле-еле освещала комнату желтоватым светом. И всё-таки это было лучше, чем лучина. Поглядывая на коптящую лампу, Трайче невольно вспомнил о Федерико, о его переходе к партизанам, о бое у моста… Так хотелось рассказать обо всём этом матери, но… но он промолчал и только глубоко вздохнул.

После ужина мать убрала софру и сказала Трайче:

— Принеси лопату и кирку.

— Зачем они тебе?

— Когда принесёшь, тогда и узнаешь.

Пожав плечами, Трайче вышел во двор и через минуту вернулся домой с лопатой и киркой.

— Вот, принёс, — сказал он.

Пристально посмотрев на него, мать печально и серьёзно сказала:

— Трайче, ты уже большой и хорошо понимаешь, что время сейчас трудное и опасное. Нам надо выкопать в доме яму. И вот почему. Если в деревню придут немцы, то оберут нас до нитки или же всё сожгут. Поэтому всё стоящее нужно спрятать в яму и присыпать её землёй. Это единственный выход.

Подумав, Трайче решил, что мать права. И всё же он спросил:

— Ну, а другие? Они сделают так же?

— Другие? — усмехнулась мать. — Другие, не в пример нам, уже давным-давно сделали это. И дядя Ангеле, и Новевы, и Николевы, и Шияковы — все зарыли своё добро в землю.

Не задавая больше вопросов, Трайче повесил лампу на стену, и они принялись за работу. Копать было нелегко, и вскоре на лбу у Трайче выступили крупные капли пота.

Но как бы то ни было, они выкопали глубокую и широкую яму. Потом, достав доски, уложили их над ямой, забросали землёй, а землю хорошенько утоптали.

— Вот и всё, — с облегчением вздохнула мать. — Совсем незаметно, что внизу у нас настоящая подземная кладовка. Разве не так?

— Конечно, так. Ни за что не догадаешься, — согласился с матерью Трайче. — Но кто тебя этому научил?

— Эх, сынок, молод ты и пока ещё многого не знаешь. Ведь так поступали ещё очень давно, в 1903 году, когда мы восстали против турок. А теперь опять вспомнили про эту немудрёную уловку.

Потом она расстелила на полу циновку, набросила одеяло и обратилась к Трайче:

— Ну, а теперь можно и спать ложиться…

Ненавистные гости в Мацково

В тот день Трайче снова отправился в Стругу, передал письмо дяде Тале, получил от него ответ и двинулся обратно.

На пути он завернул в большое село, раскинувшееся в долине, купил там два кутела[10] пшеницы и отвез её на помол на Кривую мельницу.

Уже под вечер оказавшись на Веляновой поляне, он вынул из-за пояса свою неразлучную свирель и заиграл весёлую пастушью песенку. Не успел он закончить её, как из-за могучих буков появился Горян, подошёл к нему и спросил:

— Как съездил, Трайче? Что новенького в Струге?

— Вроде бы ничего. Вот привёз ответ от дяди Тале, — сказал мальчик, передавая Горяну письмо.

Потом он вдруг вспомнил о Федерико и тут же поинтересовался:

— Ну, а как там поживает Федерико?

— Федерико, спрашиваешь? — усмехнулся Горян. — Хорошо. Из него получится толковый боец. Он даже македонский язык изучает.

— Вот бы повидать его, — задумчиво протянул Трайче.

— Когда приедешь к нам в штаб, тогда и увидишь. Между прочим, зовут его теперь не Федерико.

— Это почему?

— А потому, что большинство партизан меняют своё имя. Меня, например, раньше звали не Горяном.

— Я и не знал про это, — изумился Трайче. — Скажи, а у меня тоже будет другое имя?

— Обязательно… как только вступишь в отряд.

— И винтовку получу? — с радостной надеждой спросил Трайче.

— И винтовку… вернее, автомат, — рассмеялся Горян. — И пятиконечную звёздочку, и гранаты… Может, даже станешь гранатомётчиком…

— Вот это да!.. Только мне хочется быть вместе с Федерико, понимаешь?

— Конечно, понимаю. Ничего, будешь и с Федерико. Ты ему очень нравишься. Должно быть, потому, что у него в Италии остался сын, похожий как две капли воды на тебя… Ну ладно, надо расставаться. Если появится что-нибудь новенькое, обязательно сообщи нам.

— Конечно, сообщу.

Они попрощались, и Трайче двинулся к дому, а Горян — в лес.

Наутро Трайче встал раньше обычного, вывел Дорчо из сарая, взнуздал и отвёл за деревню на Евтинковый луг. Там он отыскал колышек, вбил его камнем в землю и привязал лошадь к колышку.

Дорчо вдруг заржал. Трайче раздвинул ветки слив, взглянул вниз и чуть не попятился.

По тропке шли двое немцев, а перед ними со связанными позади руками шагал дядя Ангеле. Сердце у Трайче вдруг сильно заколотилось.

«Да они же его расстреляют! — лихорадочно подумал Трайче. — Наверняка расстреляют… Как ему помочь? Чем?»

Недолго думая он оставил на лугу Дорчо и помчался прямо по скошенной ржи к Караорману. На бегу он то и дело спотыкался, падал, вставал и снова бежал… Надо было торопиться: ведь дорога была каждая минута. Один опинок соскочил с ноги. Трайче нагнулся, подхватил его на ходу и, держа в руке, побежал дальше.

Ноги подкашивались, колени болели, воздуха не хватало. Босая нога окрасилась кровью, но он, не обращая на это внимания, всё мчался вперёд.

Наконец он добрался до Веляновой поляны и, остановившись, принялся куковать:

— Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!

Никто не отзывался. Что делать? И он нырнул в лес, не переставая кричать:

— Горян, Огнен! Планинский!

Вдруг, откуда ни возьмись, перед ним предстал Горян. Мальчик, собрав последние силы, рванулся к нему и еле слышно прошептал:

— Командира… дядю Ангеле… немцы…

Прошептал и рухнул в беспамятстве у ног Горяна. Поняв, что произошло нечто страшное, Горян перекинул автомат на плечо, подхватил мальчика на руки и торопливо зашагал к базе.

Партизаны, чистившие оружие, окружили пришельцев.

— Что произошло? — встревоженно спросил Планинский.

— Что случилось? — как эхо откликнулся и Огнен.

Мальчика положили на одеяло.

— Не имею ни малейшего понятия, что случилось, — стал объяснять Горян. — Я стоял на посту и вдруг вижу: бежит сломя голову Трайче. Подскочил ко мне, прошептал: «Командира… дядю Ангеле… немцы…» — и упал в беспамятстве.

— Стевку сюда! — крикнул комиссар.

Прибежала с медицинской сумкой Стевка, поднесла к носу Трайче пузырёк с нашатырным спиртом. Трайче глубоко вздохнул, открыл глаза, посмотрел по сторонам и произнёс дрожащим от слабости голосом:

— Двое немцев связали дядю Ангеле и увели…

— Ясно! Немцы схватили секретаря местного комитета партии. Кто из вас знает немецкий? — спросил командир.

— Я… я… я… — отозвался кое-кто из партизан.

— Тогда быстро! Пойдут трое. Старший группы — Саво. Ты студент и прилично владеешь немецким. Переоденьтесь в немецкую форму.

Через минуту Саво и ещё двое партизан были уже готовы.

— А теперь бегите напрямик, встретьте их на пути и отбейте Ангеле, — распорядился Планинский. — Но поторопитесь, пока немцы не добрались до своей машины. Итак, марш!

Трое партизан в немецкой форме, с автоматами в руках тут же исчезли среди буков.

— Расставить дополнительные посты! — приказал командир.

— Товарищ Планинский, они спасут его? — дёрнул за рукав командира Трайче.

— Наверняка спасут, — уверенно ответил тот. — А ты, оказывается, храбрец, Трайче.

Мальчик ничего не ответил.

— Трайче, да у тебя вся нога в крови! — воскликнула Стевка.

Она сняла носок с его ноги, промыла раны, смазала их йодом, перевязала бинтом, натянула на ногу опинок и погладила мальчика по голове. Наблюдая за этой несложной операцией, комиссар потихоньку посмеивался, а Трайче было и приятно, и как-то неловко.

Когда дополнительные посты были расставлены, партизаны вернулись к своему прежнему занятию: опять начали чистить оружие.

Трайче же подошёл к Планинскому и тихо сказал:

— Мне очень хочется остаться у вас.

— Сейчас нельзя, Трайче. Пока поживи в деревне. Ты нам ещё нужен как связной. Это же очень опасная и необходимая для нас работа. Так что уж потерпи немного. Хорошо?

— Хорошо, — буркнул себе под нос Трайче, и видно было, что настроение у него вконец испортилось.

Заметив это, Планинский взял его под руку и начал убеждать:

— Ну что с тобой, Трайче? Держись молодцом. Пока торопиться некуда. Ты и так делаешь большое дело. А придёт время, и ты вступишь в отряд.

Где-то внизу, на шоссе, загудели грузовики. Прогремели выстрелы, и опять всё стихло. Группа всё ещё не возвращалась. Командир встал с бревна и принялся нервно шагать по лужайке.

Вдруг в самой чащобе засвистел дрозд.

— Внимание! Приготовиться! — приказал Планинский.

Партизаны с оружием в руках мгновенно заняли свои места. Снова засвистел дрозд.

— Пусть двое пойдут в глубь леса и посмотрят, в чём там дело, — снова распорядился командир.

Двое партизан направились в ту сторону, откуда доносился свист дрозда.

Немного погодя под чьими-то тяжёлыми шагами затрещали сухие сучья, и на лужайку вышла группа людей. Когда они подошли ближе, Трайче разглядел двух связанных немцев, Саво, двоих партизан в немецкой форме и дядю Ангеле, тащившего на плече две немецкие винтовки.

— Смерть фашизму! — произнёс Саво, вскинул вверх сжатый кулак.

— Свободу народу! — отозвался Планинский.

— Товарищ командир, приказ выполнен! — доложил Саво.

— Молодцы, ребята! — похвалил их комиссар.

— Ура! Ура! — закричали партизаны.

Партизанское эхо прокатилось по лесу и замерло где-то вдали. Дядя Ангеле пожал руку Планинскому, потом подошёл к Трайче, обнял его, расцеловал и сказал:

— Спасибо тебе, Трайче. Спас ты меня от верной гибели. Спасибо.

— Это верно, — заметил Планинский. — Если бы не Трайче, пришёл бы тебе конец. Теперь тебе возвращаться в деревню нельзя. Останешься у нас в отряде.

— Да, самое главное, что ты уцелел. А может, кто-нибудь тебя предал, а? — вмешался комиссар. — Сегодня вечером выберем другого секретаря партии в Мацково.

— Трайче, — обратился к мальчику командир, — ты можешь идти домой, но насчёт дяди Ангеле ничего не говори в деревне.

Прихрамывая, Трайче вернулся домой…

Ещё с порога мать напустилась на него:

— Ну где ты пропадаешь целый день? Мы же собирались идти поливать кукурузу, а тебя и след простыл. Забыл, что ли?

— Ничего я не забыл… Просто Дорчо чего-то испугался и убежал. Еле-еле нашёл его, — стал придумывать разные отговорки Трайче.

— Что это с ним приключилось? — удивилась мать. — Такая послушная лошадка, и на тебе! — И, подойдя к Трайче, зашептала: — А у нас были немцы. Связали дядю Ангеле и увели с собой. Вся деревня так и трясётся от страха: что теперь с нами будет?

А Трайче слушал торопливый рассказ матери и думал: «Эх, мама, знала бы ты, где теперь находится дядя Ангеле!»

Двое странных пастухов

Весть об аресте Ангеле сразу же разнеслась по деревне. Всё Мацково застыло в насторожённом ожидании. Мужчины угрюмо молчали, женщины тоже не раскрывали рта. Лишь маленьких ребятишек не выбила из колеи эта страшная весть. Как и обычно, они играли в свои незатейливые детские игры.

В тот же вечер мать подозвала Трайче к себе и озабоченно проговорила:

— Ну, теперь, сынок, надо прятать вещи. Самое время.

— Почему это?

— Да потому, что беды нам не миновать. Надо приготовиться к самому худшему.

Взяв лопаты, они сгребли с досок землю, сняли доски, и мать спустилась в заранее вырытую яму. Трайче стал подавать ей одну за другой вещи, а мать аккуратно раскладывала их на дне ямы. Сначала уложили деревянную утварь, потом глиняную и медную посуду, а напоследок одеяла, носильные вещи и еду.

В конце концов в опустевшем доме остались лишь циновка, одно рваное одеяло, глиняный кувшин для воды, одна тарелка, две ложки и одежда, что была на них.

Когда подземная кладовка была набита до отказа, они снова уложили доски, засыпали землёй и плотно её утрамбовали. Всё это проделано было столь искусно, что никто и не заподозрил бы о существовании подземной кладовки.

Трайче так намаялся за этот трудный день, что снопом повалился на циновку и мгновенно заснул.

А вот матери не спалось. Она то и дело вертелась с боку на бок, тяжело вздыхала, что-то бормотала, но сон не приходил. Наконец усталость взяла своё, и она тоже заснула.

Утром они поднялись рано. Вся деревня уже была на ногах. Женщины, держа в руках большие глиняные кувшины с водой, торопливо спешили к своим домам.

И вдруг со всех сторон деревню окружили немецкие солдаты. Один из них прошёл мимо дома Трайче. Мальчик проводил его ненавидящим взглядом и посмотрел в ту сторону, где на краю деревни медленно брело стадо овец. Двое пастухов, одетые в просторные, грубошёрстные накидки, гнали овец.

Миновав немецкого солдата, они преспокойно зашагали дальше. Когда же они оказались возле дома Трайче, мальчик от удивления широко раскрыл глаза. Пастухами этими оказались Горян и Огнен. Ещё вечером они пришли в деревню на выборы нового секретаря местного комитета партии и здесь заночевали.

Горян хитро улыбнулся, а Трайче шёпотом спросил у него:

— Может, чего-нибудь надо?

— Если что потребуется, тебе дадут знать.

«Ловко они придумали. Нипочём их не узнаешь. А то бы иначе и не выбрались из деревни», — подумал Трайче и вошёл в дом.

Мать отругала его:

— Ну чего ты стоишь на улице? Неужто не видишь, что в деревне полно немцев?

— А что особенного? Пусть себе ходят где хотят! — дерзко ответил Трайче.

— Да они же, подлецы, всю деревню сожгут дотла!

— Ещё неизвестно, что у них из этого получится!

Мать только укоризненно покачала головой. А тем временем по деревне разнёсся зычный голос сельского глашатая:

— Эй, крестьяне! Всем мужчинам приказано собраться в школе!

Крестьяне, исподлобья поглядывая на разгуливавших по деревне немцев, потянулись к школе. Никто не разговаривал, никто не смеялся, никто не улыбался.

Трайче нестерпимо хотелось знать, что же произойдёт в школе. Поэтому он мгновенно прошмыгнул в дверь и выбежал на улицу. Мать, оцепенев от страха, закричала ему вдогонку:

— Трайче, Трайче, вернись!

Но было поздно. Он уже мчался к школе. Во дворе школы стояли двое немцев с автоматами. Спрятавшись за широкие спины крестьян, Трайче вошёл в здание. Крестьяне сидели за партами. За столом, выпятив грудь и вскинув вверх подбородок, восседал офицер. У каждого окна стояли солдаты с автоматами в руках. Тут же, у стола, вертелся переводчик — тот самый, что встретил Трайче на мосту у Кривой мельницы. Трайче забился в самый тёмный угол, чтоб его не заметили. Рядом с ним сидел дядя Ламбе.

По классу гуляли клубы синевато-серого табачного дыма. Крестьяне, не вынимая изо рта трубок, молча курили. Наконец офицер встал и заговорил по-немецки. Переводчик тут же разъяснил смысл сказанных им слов:

— Вчера в Мацково прибыли немецкие патрули, чтобы арестовать Ангеле. Но до сих пор патрули не вернулись в комендатуру. Господин офицер спрашивает: знает ли кто-нибудь о том, что с ними случилось?

В классе воцарилась тишина, но тут поднялся дядя Ламбе и неторопливо проговорил:

— Патрули и в самом деле пришли в деревню, схватили Ангеле, связали ему руки и увели из деревни. Что произошло дальше, мы не знаем.

Сказав это, Ламбе уселся за парту, а в классе снова стало тихо. Офицер пристально оглядел крестьян, со злостью грохнул кулаком по столу и опять затараторил по-немецки. Переводчик пояснил:

— Вы наверняка знаете, что произошло потом. Не исключено, что и вы связаны с партизанами. Если патрули не найдутся, то всех мужчин свяжут и отправят в лагерь. Деревня же будет сожжена.

В классе стало ещё тише. Казалось, будто никто даже не дышит. Подождав, офицер повернулся к солдатам и что-то выкрикнул. Солдаты направили автоматы на крестьян.

— Господин офицер даёт вам возможность одуматься и будет считать до пяти, — сказал переводчик.

Офицер, прищурившись, принялся медленно считать по-немецки:

— Айн, цвай, драй, фир, фюнф!..

Но никто ничего не сказал, никто даже не пошевелился.

— Что ж, пеняйте теперь на себя, — злобно буркнул переводчик.

И тогда солдаты, не теряя ни минуты, принялись связывать руки крестьянам. Ламбе шепнул Трайче на ухо:

— Тебя-то наверняка отпустят. Когда мы выйдем отсюда, обязательно сообщи об этом Горяну.

Вскоре Трайче оказался перед офицером. Взглянув на мальчика, он распахнул дверь и, вышвырнув его пинком наружу, заорал:

— Хинаус![11]

…Трайче постоял во дворе. Как ни хотелось ему заплакать, он всё-таки сдержался: никто не должен видеть его слёз, чёрт возьми! Он же не какой-нибудь там хлюпик!

Прошло немного времени, и немцы повели связанных крестьян через всё Мацково. Дети ревели, женщины рвали на себе волосы. Сзади и спереди крестьян охраняли солдаты, держа автоматы на взводе. Когда колонна арестованных проходила мимо Трайче, дядя Ламбе едва заметно кивнул ему головой и хитро подмигнул. Трайче понял, что дядя Ламбе хотел напомнить ему о недавнем разговоре. Тогда мальчик метнулся прямо к Веляновой поляне, чтобы рассказать Горяну обо всём случившемся.

* * *

На обратном пути Трайче заглянул на Петкову Ниву, где ещё утром оставил Дорчо. Дорчо, привязанный длинной верёвкой к молодому дубу, преспокойно похрустывал сочной зелёной травой. Трайче подошёл к нему и ласково погладил его по спине.

На душе у него было тревожно. Глухое беспокойство не оставляло его: успеют ли партизаны?!

«Почему наши всё ещё молчат? — в раздумье спрашивал он сам себя. — Неужели они позволят увезти крестьян в лагерь?..»

Он ещё раз ласково погладил Дорчо, отвязал его, отвёл в другое место, где трава была погуще, а потом медленно, задумчиво, опустив голову побрёл домой.

На пороге Трайче встретила заплаканная мать. Не вытирая слёз, она тихо упрекнула его:

— Ну куда ты всё ходишь и ходишь, сынок? Пойми ты моё материнское сердце: ведь я вся извелась, пока ждала тебя…

— Я ходил на Петкову Ниву, — так же тихо ответил ей Трайче. — Подыскивал для Дорчо другое местечко.

— Эх, сы-но-ок! — вздохнула мать. — Оставь ты в покое своего Дорчо. Не до него сейчас. Неужто сам не видишь, что здесь творится!

— Вижу… Даже знаю, что почти всех наших крестьян связали и погнали в лагерь.

— Ну вот! А ты всё за Дорчо ухаживаешь! Получается как по пословице: село горит, а баба причёсывается.

— Жалко же… Разве можно его морить голодом! — оправдывался Трайче.

Было около полудня. Деревня казалась вымершей: на улице не было ни души. Словно пронеслась над нею чума и умертвила всё живое.

Вдруг со стороны дороги, ведущей в Стругу, донеслись хлопки выстрелов, застучали автоматные очереди, глухо громыхнула граната…

«Ага, значит, наши успели!» — обрадовался Трайче и заорал во всё горло:

— Мама, мама! Наши ведут бой с немцами! Теперь они обязательно спасут крестьян!

— Кто «они»? — с испугом спросила мать.

— Как — кто? Партизаны, конечно… — радостно выпалил Трайче и опять крикнул: — Ура! Ура!

— Да замолчи ты! Кто это тебе сказал?

— Неважно кто, но их обязательно освободят!

А бой на дороге всё продолжался…

Кое-кто из женщин и детей поднялся на небольшой холмик, откуда хорошо была видна дорога. Трайче схватил мать за руку и потащил её на холм. Под большим могучим дубом они остановились и стали молча смотреть вниз.

Время от времени ухали гранаты. По обеим сторонам дороги трещали пулемётные очереди.

Трр… Та-та-та… Трр… Та-та-та… — гулким эхом раздавалось в долине.

Над дорогой вздымались столбы дыма, пыли и огня…

— Пропали мы теперь, сынок, — опять заплакала мать. — Сейчас эти душегубы налетят на нас со своими танками и всех передавят, как цыплят.

— Не бойся, мама! — засмеялся Трайче. — Танки не могут сюда подняться. Слишком высокая гора. Ведь если бы могли, они бы давно к нам прикатили. Фашисты ведут крестьян к дороге, чтоб погрузить их там в машины.

— А если к нам подойдёт пехота? — всё не унималась мать.

— Ну, с пехотой наши в два счёта разделаются, — успокоил её Трайче.

На шоссе повалили клубы густого чёрного дыма: горели немецкие грузовики. Уцелевшие же машины, яростно сигналя, повернули назад и покатили в Стругу.

Бой кончился.

— Значит, немцы возвращаются восвояси. Струсили. Видала? — улыбнулся Трайче, повернувшись к матери.

Она ничего не ответила. Так, молча, они спустились с холма и направились к дому.

Деревня застыла в тягостном ожидании…

Звонит колокол

В ту тревожную ночь никто не спал. Всё Мацково было на ногах. Бешеным лаем заливались собаки. Из мужчин в Мацково уцелели лишь те, что рано утром ушли из деревни с отарами овец…

Трайче и его мать пошли к соседям, чтобы разузнать обо всём поточнее. Но узнали только то, что будто бы мацковских крестьян освободили партизаны. Впрочем, сведения эти были не точны — скорее всего, просто слухи… Кое-кто из соседей даже уверял, будто вся группа арестованных присоединилась к партизанам. Словом, никто ничего толком не знал.

Все были уверены, что немцы готовят расправу. Вот почему многие женщины, забросив за плечи тощие узлы и котомки, покидали деревню и уходили в спасительный лес. Овец, волов, коров и лошадей тоже угоняли подальше от деревни, к давно заброшенным загонам. Люди готовились к чему-то страшному, неизвестному и ждали этого с минуты на минуту…

Ещё раз внимательно осмотрев свою подземную кладовую и убедившись, что она совсем незаметна, мать расстелила на полу циновку и вместе с Трайче улеглась спать. Но сон долго не приходил к ним, и лишь перед рассветом Трайче наконец заснул. Мать же так и пролежала всю ночь, вглядываясь в темноту широко раскрытыми глазами…

Когда совсем рассвело, над Мацково вдруг что-то грохнуло, страшно загремело. Мать испуганно вскрикнула. Трайче мгновенно проснулся и вскочил на ноги. На улице было уже светло. Не прошло и минуты, как снова громыхнул взрыв. Жалобно задребезжали стёкла в окнах.

Тревожно зазвонил церковный колокол: бим-бам! бим-бам! бим-бам!

Всё было понятно: раз звонит колокол, значит, деревня в опасности.

— Надо бежать, сынок! Спасаться! — выкрикнула мать. — Гляди, в деревне-то почти никого не осталось!

Немцы, установив орудия в долине, издали обстреливали Мацково. Очередной снаряд разорвался рядом с домом Трайче. Каменные стены дрогнули, но устояли, со звоном посыпались стёкла. Весь дом окутала густая пелена дыма и пыли. На краю деревни разорвалось ещё несколько снарядов. Мать, судорожно вцепившись в руку Трайче, закричала:

— Бежим скорее!

Они выскочили из дома и побежали вдоль деревни. У церкви, под кряжистым дубом, лежал за пулемётом Горян. Трайче осмотрелся. Оказывается, здесь был не один Горян: под каждым дубом лежали партизаны, сжимая в руках или автомат, или винтовку… У большого камня пристроились Федерико и дядя Ангеле. Чуть ниже на склоне расположился тот самый дядя Ламбе, который в своё время натолкнул Трайче на мысль о спасении крестьян.

— Почему вы не стреляете? — спросил Трайче у Горяна.

— Ещё не время. Немцы пока далеко. А когда подойдут поближе, вот тогда-то мы и угостим их на славу! — улыбнулся Горян и посмотрел на своего помощника, лежавшего рядом с ним за пулемётом.

— А где же Огнен? — поинтересовался Трайче.

— Огнен и Планинский со своим батальоном на другом краю деревни.

Где-то далеко в поле грохнула пушка. Между дубами пронзительно и страшно что-то просвистело: фью-фью! фью-фью!

Несколько веток, словно срубленные острым топором, с треском упали на землю.

— Немедленно уходите с лужайки! — крикнул Горян.

— Бегите по балке и забирайте сразу влево! — добавил дядя Ангеле.

Мать и Трайче мигом оказались в балке. Там уже собралась целая кучка плачущих женщин и детей.

— Эх, забыл в сарае своего Дорчо! — с досадой воскликнул Трайче. — Вот дурак! Придут немцы и заберут его с собой!

— Да оставь ты в покое своего ненаглядного Дорчо! — раздражённо отозвалась мать. — Сейчас не до Дорчо.

— Ну нет! Я ни за что его не оставлю! — заупрямился Трайче. — Я мигом слетаю домой и приведу Дорчо сюда.

И, не раздумывая, он стрелой припустился к деревне. Мать только и успела крикнуть ему вдогонку:

— Вернись, Трайче!

Но куда там! Трайче и след простыл.

Бежал он как ветер, а когда был уже у дома, снова в долине грохнула пушка и на краю деревни взметнулся сноп пламени и дыма. Не обращая внимания на обстрел, Трайче ворвался в сарай, отвязал Дорчо и погнал его вверх по деревне. За плетнями лежали в ряд десятки ящиков с боеприпасами. Охраняли их двое партизан.

— Эй, Трайче, ты куда? — спросил один из них.

— Да вот пришёл вам помогать. Давайте ящик с патронами для пулемёта, и я отнесу его Горяну.

— Верно! Бери.

Трайче подхватил тяжёлый ящик и, обойдя деревню, двинулся прямо к дубам. Когда он добрался наконец до места, опять рявкнула пушка.

— Ложись! — крикнул ему Горян.

Трайче прыгнул в яму, откуда крестьяне вынимали раньше камень для строительства домов, и распластался там на животе. Снаряд разорвался среди деревьев, оставив после себя дымящуюся глубокую воронку. Трайче встал, отряхнулся и подтащил свой драгоценный ящик к Горяну.

— Вот что, Трайче. Ложись рядом со мной и не шевелись! — приказал ему Горян.

— А когда вы будете стрелять?

— Тебе же объясняли: когда немцы подойдут поближе, — недовольно проворчал помощник Горяна.

Наконец обстрел прекратился. Горян осторожно поднялся, прижался к дубу, осмотрелся и уточнил:

— Всё понятно. Коли обстрел кончился, значит, и немцы неподалёку.

Вдруг с другого края деревни затарахтели пулемётные очереди: тррр-кррр… тррр-кррр…

— Смотри-ка! — воскликнул помощник Горяна. — Второй пулемёт заработал! Может, всё-таки подождём маленько?

— Конечно. Пусть подойдут поближе, — решил Горян и объяснил Трайче: — С той стороны действуют Планинский и Огнен.

Снизу вверх, короткими перебежками, к деревне подбирались немцы. Все застыли в напряжённом ожидании.

— Ну что же ты не стреляешь? — нетерпеливо прошептал Трайче.

— Погоди, не мешай!

Когда немцы подошли так близко, что можно было разглядеть даже их лица, Горян крикнул во весь голос:

— Огонь!

А сам, припав к пулемёту, нажал гашетку. Над дубами пронеслась пронзительная переливчатая трель: тррр-кррр… тррр-кррр…

Дядя Ангеле, Федерико, Ламбе и другие партизаны тоже не дремали. Их гулкие винтовочные выстрелы и автоматные очереди вплетались в трескотню пулемёта.

Оставив на поле несколько убитых и раненых, немцы отошли назад. А Горян, словно обезумев, всё посылал им вслед очередь за очередью. Противно посвистывали пули, с веток деревьев слетали, медленно кружась, срезанные смертоносным огнём листья…

— Патроны кончаются! — закричал дядя Ангеле.

— Ах, чёрт! Трайче, беги за патронами! Быстро! — приказал Горян.

Трайче добрался до овражка и пополз к деревне, где были сложены ящики с боеприпасами. Там он схватил два ящика и ползком вернулся обратно. Один ящик он отдал дяде Ангеле, а второй решил дотащить до Горяна.

— Молодчина, Трайче! Настоящий герой! — похвалил его дядя Ангеле.

Не отвечая, Трайче поспешил к Горяну. Тот всё ещё не снимал руки с гашетки пулемёта. Трайче взглянул в сторону и тут же заметил, что к ним подбирается немец с гранатой в руке.

— Горян, справа немец! Граната!

Горян мгновенно повернул ствол пулемёта направо. Немец приподнялся, но было поздно. Не успев бросить гранату, он рухнул на землю и пронзительно выкрикнул:

— Ой, майн гот![12]

Граната выскользнула из его руки и взорвалась рядом.

Немцы отошли ещё дальше. Бой на время вроде бы утих. Но партизанам надо было готовиться к отражению очередной атаки. Трайче посмотрел на Горяна и спросил:

— Нужны ещё боеприпасы?

— Обязательно. Эти гады непременно припожалуют снова. Так что придётся тебе ещё немного потрудиться.

— Понятно, — односложно ответил Трайче и ползком вернулся к деревне.

Подхватив ещё два ящика, он потащил их к дубам. Снизу опять затрещали немецкие пулемёты. Трайче прижался к спасительной земле. Кругом свистели пули… Вдруг горсточка земли, будто брошенная чьей-то невидимой рукой, засыпала ему глаза. Трайче сразу же понял, что стреляют именно в него, и ещё плотнее прижался к земле. Ну просто врос в неё!

А тем временем Горян снова приник к пулемёту и бил теперь короткими, точными очередями. Ангеле, Федерико и другие партизаны тоже не отставали, стреляя из винтовок и автоматов.

Под прикрытием огня партизан Трайче живо дополз до Горяна, передал ему ящики с патронами и заметил, что нога у Горяна вся в крови. В ту же минуту кто-то громко охнул:

— Ах, чёрт побери!

Трайче оглянулся и увидел, что на земле, держась за грудь, лежит дядя Ламбе.

— Ну погодите, собаки! — разъярился Ангеле и метнул в немцев гранату.

Не успел отзвучать взрыв, как Горян скомандовал:

— Бросайте гранаты!

Оглушительный грохот потряс землю. И как бы в ответ, с другой стороны деревни тоже донеслись глухие разрывы. Один, второй, третий… десятый…

— А ну, ребята! В атаку! — вскочил Горян и бросился вперёд.

— Ура-а-а!.. — прокатилось под дубами.

Словно подхваченные вихрем, партизаны бросились вниз. Немцы, торопливо отстреливаясь, отошли и вскоре исчезли. Видимо не выдержав натиска партизан, они решили вернуться вниз, к шоссе.

Как раз в этот момент на левом фланге, где командовал батальоном Планинский, тоже грянуло могучее:

— Ура-а-а!.. Вперёд, товарищи!

Немцы и там дрогнули. Трескотня пулемётов, винтовочные выстрелы, разрывы гранат — весь этот беспорядочный гул катился теперь к шоссе, медленно затихая вдали… На какое-то время в лесу воцарилась насторожённая тишина.

Но немцы не успокоились: снова стали обстреливать из долины деревню. Первый зажигательный снаряд попал в сарай с соломой. Сначала повалил густой чёрный дым, потом над сараем заполыхало красновато-жёлтое пламя. Другой снаряд угодил прямо в соломенную крышу одного из домов. И этот дом охватило жадное пламя. Потом разорвался третий снаряд, четвёртый, пятый… Высокие, дрожащие огненные языки пламени взвивались над вымершей деревней, а кругом валил густой, чёрный дым… Мацково горело…

Наконец обстрел прекратился. На шоссе натужно загудели грузовики. Немцы, потерпев неудачу, поспешно садились в машины и удирали назад.

Солнце клонилось к западу…

Дым над Мацково медленно рассеивался. Кое-где ещё догорали сараи. Одиноко и угрюмо торчали каменные остовы сожжённых домов. Неподалёку от деревни тревожно и тоскливо мычали коровы, блеяли овцы, ржали лошади, укрытые хозяевами от немцев…

Когда стрельба утихла, Трайче бросился разыскивать своего Дорчо. Отыскав, он взял его под уздцы и побежал к лощине, где оставил утром мать.

Мать и в самом деле была там вместе с другими женщинами и детьми.

Увидев Трайче, она ничего не сказала, а крепко его обняла.

Ночь на заброшенной мельнице

Вдоль ручья, бегущего с Караормана к реке Сатеске, сохранилось несколько деревенских мельниц, старых и ветхих. Летом мельницы не работали, потому что ручей в это время пересыхал.

Когда деревня сгорела, Трайче и его мать решили направиться к этим заброшенным мельницам, чтобы скоротать там ночь. Не спать же под открытым небом!

Вдруг у пересохшего ручья к ним направился какой-то человек, сидевший на осле. За ним плелась женщина с ребёнком на руках. Несмотря на сгущавшиеся сумерки, Трайче узнал обоих. Это был их сосед Евто со снохой. Когда те оказались рядом, мать Трайче спросила:

— Это ты, Евто?

— Я, Танейца.

— И куда же вы держите путь?

— Да вот, понимаешь, решил съездить на мельницу. Надо же смолоть хлеб! — пошутил Евто.

— Где же твой хлеб?

— Если хочешь знать, то хлеб мой сожгли немцы, так сказать, пустили его на кофе, — со смешком пояснил Евто.

— Эх, сосед! Ты всё шутки шутишь, — упрекнула его мать.

— Что делать, Танейца, что делать! Не плакать же нам. Что случилось, то случилось. Главное, живы остались, а всё прочее утрясётся со временем. Вот мы со снохой хотим переночевать на какой-нибудь старой мельнице.

— Не знаешь, куда все подевались?

— Разбежались кто куда: одни в отарах, другие в заброшенных загонах, третьи на мельницах…

Вскоре они подошли к Веляновой мельнице. Дверь мельницы была заперта. Евто отодвинул запор, и они вошли внутрь. Посредине мельницы уныло стояли застывшие жернова, а прямо над ними виднелся пустой бункер для зерна. В углу был пристроен очаг, а возле него лежала большая охапка соломы. По деревянному желобку, чтобы он не рассохся, бежала едва приметная струйка воды.

— Для начала подыщем подходящее местечко для скотины, а потом, будто заправские хозяева, разведём огонь в очаге, — решил Евто и повёл Дорчо и осла за мельницу, где стоял полуразрушенный сарайчик для скота.

Возвратился он с охапкой дров, разгрёб золу, взял пук соломы и распорядился:

— Ну-ка, Трайче, нечего тебе баклуши бить. Лучше принеси мне сухого камыша.

Трайче весело кивнул головой, выбежал наружу и вскоре притащил вязанку сухого камыша.

— Вот это дело! — заметил Евто, переломал камышовые тростинки, положил на них немного соломы и чиркнул спичкой. По соломе побежали синеватые язычки пламени, подобрались к камышу, и вскоре на старой мельнице ярко заполыхал костёр. Стало так светло, что можно было без труда разглядеть целые сети серой паутины, свисавшей с балок.

Надвигалась ночь. Непроглядная тьма окутала мельницу. До слуха новых «хозяев» не доносилось ни звука. Мёртвая тишина стояла над полями, над лесом, над далёкой деревней.

Евто закрыл дверь и проговорил:

— Ну вот, теперь у нас и крыша над головой есть. Можно, пожалуй, и спать укладываться. Поспим всласть.

— Эй, мельник! — неожиданно крикнул кто-то за дверью.

Все затаили дыхание, а неизвестный снова закричал:

— Мельник, открой дверь!

— А кто ты такой всё-таки? — спросил Евто.

— «Кто, кто»! — рассердился незнакомец. — Лучше сам мне скажи, как тебя зовут, а тогда и я тебе отвечу.

— Хе-хе… Я Койчин из Кочами с четырьмя глазами. Понял? — засмеялся Евто.

Неизвестный, должно быть, узнал его по голосу и рассмеялся:

— Да это же ты, Евто! Чёрт тебя побери с твоими шуточками! Открывай дверь.

Евто, поняв, с кем говорит, встал и отодвинул засов.

В помещение вошёл Горян с двумя вооружёнными партизанами. Прихрамывая, он подошёл к костру и заметил:

— Подходящий вы отыскали ночлег. Ничего не скажешь!

— Это верно, подходящий. Был, конечно, у нас ночлег и получше, да сожгли его немцы, — сощурился Евто.

— Ну ничего… Не пропадём. Раз уцелели люди, значит, отстроят себе дома получше прежних.

— А если немцы найдут нас и здесь? — озабоченно заметила мать.

— Успокойся, Танейца, — положил ей руку на плечо Горян. — Убрались они отсюда не солоно хлебавши и больше уже не сунутся. Но на всякий случай я поставил во дворе часовых.

Все расселись у костра. Евто подбросил в огонь ещё несколько сухих веток. Рой искр взлетел вверх до самой крыши. Когда ветки разгорелись, Евто заметил на правой ноге Горяна белую повязку.

— Как, ты ранен? — вырвалось у него.

— А, пустяки, — небрежно отозвался Горян. — Немного поцарапало. Ну, а Стевка, разумеется, тут же забинтовала ногу. Такая уж у неё должность. Лучше скажи нам, мельник, найдётся у тебя что-нибудь на ужин?

— Хочешь не хочешь, а гостей положено накормить ужином. Так что не отнекивайся, — пошутил другой партизан.

— Ха-ха… Как говорится, ручной медведь и тот голодный не танцует, — захохотал Евто и обратился к снохе: — Принеси мне мешок с мукой, и мы сготовим на скорую руку добрый ужин. А то гости-то наши раззвонят на всю округу, что мы — никудышные хозяева.

— Ты и муку с собой прихватил? — удивилась Танейца.

— Эх, соседка, ведь мне это не впервой… — вздохнул Евто. — Во время восстания 1903 года я был совсем маленький — вот такой же, как Трайче. И хорошо помню, как сожгли нашу деревню турки… Так что такую кашу я уже едал.

— Ничего, Евто, коли есть мука, значит, нет муки, — как бы вскользь заметил Горян.

Евто скрутил соломенный жгут и подал его Трайче:

— Посвети мне, сынок. Попробуем отыскать котелок покойного мельника, деда Веляна.

Трайче поджёг соломенный жгут, высоко поднял его, и Евто разглядел тогда висевшую на стёне солдатскую каску, прикрученную к гвоздю проволокой.

— Вот он, котелок деда Веляна! — радостно воскликнул он, снимая с гвоздя каску. — В первую мировую войну наверняка носил эту каску какой-нибудь несчастный, а мы теперь будем варить в ней мамалыгу… Чудно…

Евто хорошенько вымыл каску, налил в неё воды и подвесил над огнём.

— Уж потерпите малость, дорогие гости. Ужин скоро будет готов.

— А нам, между прочим, торопиться некуда, — откликнулся Горян. — Вся ночь ещё впереди.

Вода в каске закипела. Евто развязал узелок с солью, высыпал её в воду, достал мешок с кукурузной мукой, отломил толстую ветку и приказал Трайче:

— Ты будешь сыпать муку, а я — мешать. Вот и приготовим мамалыгу под названием «верти-крути». Учись, Трайче, чтоб стать… хорошим хозяином.

Трайче начал медленно сыпать в булькающую воду муку, а Евто взял гладкую доску, вытер её и вывалил на неё уже готовую мамалыгу. Она так аппетитно пахла, что у всех слюнки потекли…

— Присаживайтесь, дорогие гости, не стесняйтесь, — хитро подмигнув, пригласил Евто партизан. — А ты, сноха, принеси мне банку с перцем и солью.

Получив из рук снохи банку, Евто открыл её и высыпал перед и соль прямо на доску. Все уселись вокруг доски и принялись за горячую мамалыгу, сдабривая её солью и перцем.

— Прошу прощения, — пошутил Евто, — что у хозяйки не нашлось к мамалыге жареной свининки.

— Как-нибудь обойдёмся. И без свининки вкусно, — с усмешкой протянул партизан, сидевший рядом с Горяном.

— Да что там жареная свинина! Пустяк! Зато такого шикарного ужина не было даже у Джеладин-бея[13] из Охрида, — подхватил Горян.

— Разумеется, не было. При чём здесь мамалыга, если ему приносили на ужин жареного барашка или баклавы![14] — смешливо хмыкнул другой партизан.

За разговорами они и не заметили, как прошло время. Костёр погас, лишь тлеющие угольки помаргивали в темноте. Горян и партизаны встали, поблагодарили за ужин и, распрощавшись, ушли в непроглядную ночь.

Теперь можно было ложиться спать. По одну сторону очага прямо на соломе легли Трайче с матерью, по другую — Евто, а чуть поодаль — сноха с ребёнком.

Над мельницей застыла безмолвная тишина. Лишь монотонно и сонно журчал в жёлобе неутомимый ручеёк да в высоких буках зловеще ухал филин:

«Уууффф! Буууффф! Уууффф!»

На родном пепелище

Рано утром случайные «хозяева» мельницы были уже на ногах. Евто зашёл в сарай, отвязал там осла и вместе со снохой двинулся вверх, к дальним отарам. Трайче же с матерью решили вернуться в Мацково.

Всё Мацково будто вымерло. Опустошённая, сожжённая деревня показалась Трайче на удивление унылой и печальной. Везде разрушенные стены, ещё дымящиеся сараи, поломанные заборы… Нет, от прежнего Мацково не осталось и следа.

Трайче привязал Дорчо на гумне и вместе с матерью вошёл в дом, от которого уцелели лишь стены да несколько обуглившихся балок. Этот обглоданный огнём дом весь пропах дымом и копотью. Мать упала на колени и, закрыв лицо руками, зарыдала.

— Не надо, мама, не плачь! — принялся утешать её сын.

— Ох, как тяжело, сынок! Как тяжело!..

— Знаю, что тяжело, но ведь теперь ничего уж не поделаешь. А слышала, как вчера вечером Горян сказал: «Вы отстроите дома получше прежних…»

— Верно говоришь, сынок, — согласилась с ним мать. — Но давай поглядим, что сталось с нашим добром. Поищи лопату.

Трайче побродил вокруг дома и наконец отыскал лопату. Вместе с матерью он отгрёб в сторону жирную чёрную золу и принялся копать утрамбованную глинистую землю. По счастью, он напал именно на то самое место, где они зарыли вещи. Из-под земли показались доски.

— Ну вот и всё… — с облегчением вздохнула мать.

— Значит, вещи наши уцелели, — добавил Трайче.

На досках лежал такой плотный слой земли, что огонь так и не добрался до них.

— Танейца, Танейца! — вдруг окликнул её кто-то со двора.

Трайче и мать выбежали из дома. Во дворе стоял Евто и улыбался. Увидев Танейцу, он вскинул вверх брови, насмешливо прищурился и прикрикнул на неё:

— Ну что опустила руки?

— Да пойми же, сосед…

— Брось хныкать! — прервал он её. — Всё обошлось благополучно. Главное, уцелела у нас голова на плечах, а коли так, скоро построим новые дома. Нам не впервой.

— Эх, Евто, твоими бы устами мёд пить… — вздохнула мать.

— Пусть Трайче забирает Дорчо и идёт с нами в лес, — продолжал Евто, не обращая внимания на вздохи матери. — Там будем валить лес для будущих домов.

— Что ж, если надо, пусть едет, — тихо промолвила мать.

Трайче взял топор, отвязал Дорчо и вместе с Евто двинулся к лесу.

А тем временем со всех сторон в Мацково спешили мужчины, женщины, дети — словом, все, кто прятался вчера от немцев. Вернувшись на родное пепелище, они разгребали золу, расшвыривали полуобгоревшие брёвна, отыскивали уцелевшие вещи, вытаскивали из груды всё ещё дымящихся углей разные металлические предметы: лопаты, мотыги, кирки, цепи, таганы…

Некоторые крестьяне прямо на плечах, а другие на волах тащили в деревню брёвна и балки. На полях лежала в снопах скошенная рожь. Крестьяне цепами обмолачивали её, собирали зерно, а солому приберегали для будущих крыш.

Все работали дружно, весело, охотно помогая друг другу. Казалось, будто чья-то невидимая, но могучая рука крепко держала их вместе, сплачивая воедино…

От деревни мало что уцелело — всего лишь несколько домов. Поэтому крестьян размещали по старым загонам, разбросанным по зелёным отрогам величавого Караормана. Скотину угоняли в горы или к долинам холмов, а на ночь собирали в отары.

Жизнь, хотя и тяжёлая, шла своим чередом…

Партизанское оро

Пока Трайче и Евто добирались до Веляновой поляны, солнце поднялось уже высоко. У поляны громоздилась огромная скала, вся изрезанная пещерами. Вообще-то на Караормане было немало других скал и других пещер, но самая большая, самая просторная из них находилась именно в этой скале. Мацковские крестьяне называли её Вещун-скалой.

Солнце начало пригревать…

Путникам стало жарко, на лбу у них выступил пот. Евто сбросил пиджак и выдохнул:

— Ух, устали мы с тобой, Трайче… Но теперь всё позади: вот и скала.

Усевшись на тёплом камне, Трайче поинтересовался:

— Дядя Евто, почему эту каменную глыбу называют Вещун-скалой?

Евто вытащил из кармана кисет с табаком, набил трубку, сунул её в рот и взял в руки огниво, кремень и трут. Потом приложил трут к кремню и ударил по кремню огнивом. Брызнули искры, и трут задымился. Евто поднёс тлеющий трут к трубке, несколько раз глубоко затянулся и, наконец, раскурил её. Затем, помолчав, стал рассказывать:

— Когда-то, в давние времена, жил на свете один македонский царь. В Охриде у самого Синего озера были у него прекрасные дворцы. Царь очень любил охотиться. И вот как-то раз приехал он в Караорман поохотиться на диких кабанов. Здесь, вот у этой скалы, присел он на минутку, перекусил, попил из родничка прозрачной студёной воды и принялся расхваливать удивительную красоту Караормана. В память об этой охоте приказал он своим людям выбить на скале письмо. Вот потому-то и стали называть ее крестьяне Вещун-скалой… Время шло. Царь давным-давно умер, письмена на скале стёрлись, а само название сохранилось до наших дней. Вот такие-то дела…

Отдохнув, Трайче и Евто встали с камня и пошли вверх. По дороге Евто спросил вдруг у Трайче:

— А ты знаешь, зачем мы сюда идём?

— Конечно, знаю. Валить деревья.

— В этом ты, разумеется, прав, — продолжал Евто. — Но это ещё не всё.

— Не всё? Расскажи! — попросил Трайче.

— Хм… Сегодня утром повстречал меня командир бригады и приказал нам с тобой прийти на склон, что находится над Вещун-скалой.

— Зачем я ему понадобился?

— Он сам тебе скажет зачем, — прищурился Евто.

Потом затянулся трубкой, откашлялся и наконец сообщил Трайче необыкновенную новость:

— Утром собрались мы, крестьяне, все вместе и порешили сообща отстроить тебе дом.

Услыхав об этом, Трайче до того растерялся, что не смог вымолвить и слова…

Вскоре они подошли к скале. Из-за могучих буков на них смотрели стволы двух винтовок.

— Стой!

Трайче и Евто тут же остановились.

— Кто идёт?

— Крестьяне из Мацково. Мы к вашему командиру по вызову, — ответил Евто.

— Пароль!

— Крушево![15]

— Карабин! — отозвался часовой и повёл их на базу.

Они миновали Вещун-скалу и вышли на зелёный склон, где прямо на траве, под высокими буками отдыхали партизаны. Один из них, лежавший в тени густого дерева, встал, одёрнул китель, ладно сидевший на его стройной фигуре, и направился к ним. Это был Планинский. Вслед за командиром к гостям потянулись со всех сторон и другие партизаны.

Оглядев их, Планинский скомандовал:

— Бригада, по батальонам и поротно стройся!

Не прошло и минуты, как вся бригада выстроилась. Трайче удивился: впервые он увидел, что партизан так много. Среди них стояли и его земляки: дядя Ангеле, например, или те, что избежали с помощью партизан немецких лагерей. Во главе одной из рот стоял Федерико. Он весело подмигнул Трайче и улыбнулся.

Планинский, растягивая слова, подал новую команду:

— Бри-га-да, смир-но!

— Первый батальон, смир-но! Второй батальон, смир-но!.. Третий батальон… — пронеслось по бригаде, и все бойцы замерли в строю.

Тогда комиссар бригады вышел вперёд и произнёс чётко и внятно:

— Бригада, слушай приказ!

Переведя дыхание, он стал читать:

ПРИКАЗ

Вчера в бою с фашистскими захватчиками у деревни Мацково наш связной Трайче Таневский проявил подлинный героизм. Во время боя он под градом пуль подносил к нашим боевым порядкам ящики с боеприпасами. За проявленную беспримерную храбрость связному Трайче Таневскому объявляю благодарность и рекомендую всем бойцам и командирам брать с него пример, как с истинного патриота, отдающего все свои силы для освобождения нашей родины.

Смерть фашизму! Свободу народу!

Командир бригады Планинский.

Комиссар подошёл к Трайче, крепко пожал ему руку и поздравил его. Так же поступил и командир, а потом скомандовал:

— Бригада, воль-но! Разойдись!..

Партизаны подбежали к Трайче и стали его качать, а неугомонный Федерико крикнул:

— Эй, ребята, давайте станцуем оро в честь Трайче!

Весело рассмеявшись, партизаны тут же взялись за плечи.

Оро повела медсестра Стевка. Вместе с ней в полукруге танцоров оказались ещё несколько партизанок, недавно вступивших в бригаду.

— Пусть ведёт оро Трайче! — выкрикнул Горян.

— Трайче, иди вперёд! — подбодрил мальчика Огнен.

К Трайче подскочила Стевка, схватила за руку и подтолкнула вперёд. Он смутился, покраснел, но упираться не стал.

По склону разлилась задорная песня:

Ухожу я, мама, в партизаны

По зову сердца на бой священный…

Плавно и стремительно неслось по кругу партизанское оро… Взволнованный, взбудораженный, захваченный вихрем танца, Трайче танцевал самозабвенно. Ощущение радости, душевного подъёма и признательности к этим людям с красными звёздочками на пилотках охватило его…

Когда танец кончился, Планинский отвёл Трайче и Евто в сторону и тихо сказал:

— Тебе придётся, Трайче, выполнить одно важное задание. Сумеешь?

— Я готов, товарищ командир! — вытянулся Трайче.

— Вот и отлично! Тогда завтра утром ты станешь молочником.

— Что? Молочником?.. — удивлённо протянул Трайче. — Значит, я уже не связной?

— Ошибаешься, Трайче. Ты по-прежнему связной, но, чтобы пробраться в тыл врага, тебе придётся стать молочником. До сих пор ты был продавцом дров, ну, а завтра будешь торговцем молока. Только и всего.

— Как это? — всё не понимал Трайче.

— А вот так… — принялся объяснять ему командир. — Дядя Евто даст тебе рано утром бидон молока. Ты сядешь верхом на Дорчо, поедешь в Стругу и там, на улицах, будешь продавать молоко. Но учти: непременно загляни к Тале. В седле будет спрятано письмо, и дядя Тале передаст через тебя ответ.

— Теперь всё понятно, товарищ командир, — отчеканил Трайче.

Планинский взял листок бумаги и быстро написал:

Дорогой Тале!

На днях мы вели бой в Мацково. Немцы удрали, и тем не менее спасти деревню не удалось: они обстреляли её зажигательными снарядами. Мацково сожжено почти дотла. Теперь у нас уже не батальон, а целая бригада. Торчать в горах, признаться, надоело. Так что не удивляйся, если в скором времени мы нагрянем в город. Но для этого необходимо иметь схему расположения немецких укреплённых пунктов и траншей. Желательно знать, хотя бы примерно, какими силами располагают немцы в городе. Если сможешь раздобыть такую схему и другие данные, то зашей их в седло. Привет от всех.

Планинский.

Он подошёл к Дорчо, привязанному в сторонке к буку, спрятал в седле письмо и попрощался с Трайче и Евто.

Напоследок Планинский напомнил Евто:

— Не забудь о Трайчевом доме!

— Конечно, не забуду, — засмеялся Евто.

Когда они спускались с Вещун-скалы, до их слуха донеслась песня. Это пели партизаны:

Пой, пой, мой Караорман,

Караорман и Соловей-гора…

Песня всё ширилась, звенела и разносилась далеко-далеко над буковым неоглядным лесом.

Маленький продавец молока

Когда взошло солнце и окрасило своими золотисто-розовыми лучами спокойные воды Охридского озера, на улицах Струги раздался весёлый голос:

— Эй, люди! Покупайте молоко! Сладкое овечье молоко!

По улицам города, ведя на поводу серую небольшую лошадку, шагал мальчик в крестьянской одежде и на все лады расхваливал овечье молоко. Горожане, удивлённо оглядывая маленького продавца, недоумевали: ведь с той поры, как немцы водворились в городе, молочники появлялись здесь очень редко.

А молочник, не переставая зазывать покупателей, свернул направо и пошёл вдоль Дрима.

В прозрачной воде то и дело мелькали рыбёшки самых разных оттенков. Их поблёскивавшая под солнцем чешуя отливала серебром.

— Эй, молочник! — крикнула из-за ворот какая-то турчанка в парандже.

Трайче подошёл к воротам. Турчанка, спрятавшись за створкой двери, протянула ему деньги, кастрюлю и сказала:

— Налей литр!

Молочник сунул деньги в карман, взял кастрюлю и налил в неё молока. Турчанка забрала кастрюлю и захлопнула дверь. Мальчик пошёл дальше, на ходу выкрикивая:

— Молоко! Сладкое овечье молоко!

— Да это же Трайче, чёрт побери! — раздался за спиной чей-то знакомый голос.

— Я, — машинально откликнулся Трайче и оглянулся.

Позади него стоял Тале.

— Смотрите-ка! — удивлённо рассмеялся он. — Был заправским продавцом дров и вдруг заделался торговцем молока! Откуда ты взялся?

— Да вот, иду к тебе, — едва слышно проговорил Трайче. — Отведи к себе мою лошадку и там, в седле, найдёшь письмо. Прочти его и обязательно напиши ответ. Когда распродам молоко, зайду.

Тале, ни слова не говоря, взял под уздцы Дорчо и пошёл вместе с ним вдоль Дрима, а Трайче опять принялся горланить:

— Покупайте свежее молоко! Свежее овечье молоко!

С Нижней улицы, прямо ему навстречу, шли трое немецких солдат. В руках у них поблёскивали винтовки.

Не обращая на них внимания, Трайче спокойно шёл своей дорогой и без устали выкрикивал:

— Покупайте молоко! Сладкое овечье молоко!

Подойдя к нему вплотную, немцы остановились и оглядели его с ног до головы. Трайче, будто не замечая их, усердно зазывал покупателей. Немцы, о чём-то поговорив, зашагали дальше, а Трайче тут же свернул за угол.

По мосту через Дрим двигались тяжёлые немецкие танки. В открытых люках, высунувшись до пояса, стояли офицеры в касках.

Вскоре Трайче был уже возле дома Тале. Незаметно прошмыгнув в ворота, он вошёл во двор и увидел там самого хозяина.

— Знаешь, дядя Тале, — зашептал он ему на ухо, — вчера мы дрались с немцами у Мацково. Они подожгли деревню, но занять её так и не смогли.

— Я знаю об этом из письма. Ну, а ты где тогда был?

— Как — где? — выпрямился Трайче. — Подносил боеприпасы партизанам и за это получил благодарность в приказе. Командир построил бригаду, а комиссар зачитал приказ перед строем.

— Молодчина, Трайче! — одобрительно похлопал по плечу мальчика Тале. — Нравишься ты мне. Так что будь уж таким, каким был твой отец. Во время демонстраций в Белграде он всегда шёл во главе колонны бастующих и, высоко неся знамя, во весь голос выкрикивал: «Лучше смерть, чем рабство!»

— Ну, а потом что было? — как заворожённый спросил Трайче.

— О твоём отце, о забастовках рабочих можно рассказать немало, — продолжал Тале. — Это долгая, мучительная и кровавая история борьбы рабочих за право быть людьми, но сейчас у нас нет времени, нынче не до рассказов. Тебе надо как можно скорее привезти ответ Планинскому.

— А письмо готово?

— Разумеется, готово. И даже зашито в седло Дорчо.

— Хоть и неловко тебе говорить… — замялся Трайче, — но у нас дома нет ни капли керосина. Вот мама и просила меня раздобыть его где-нибудь.

— Н-да… Керосина у меня нет, но есть бутылка бензина. Могу тебе ее отдать.

— А зачем мне бензин? Ещё и сам нечаянно сгоришь.

— Ерунда! Им прекрасно можно пользоваться. Только в лампу с бензином надо добавить столовую ложку соли. Такая смесь будет гореть лучше твоего керосина.

— Я и не знал… — обрадовался Трайче.

Закрепив с одной стороны седла пустой бидон из-под молока, а с другой — котомку с бутылкой бензина, Трайче простился с Тале и двинулся со двора.

— Передай привет товарищам и береги себя, — вполголоса проговорил Тале.

— Не волнуйся, дядя Тале. Всё будет в порядке. Не впервой! — улыбнулся Трайче и выехал на улицу.

На окраине города он опять столкнулся с теми же немецкими патрулями, которых видел ещё утром. Один из солдат остановил Трайче, обыскал и даже вывернул все карманы. Найдя тридцать леков[16], он отобрал у него деньги. Другой солдат заглянул в бидон, третий приподнял седло, а потом жадно схватил бутылку и воскликнул:

— Шнапс!

Переводчик, сопровождавший патрулей, спросил у Трайче:

— Это водка?

— Нет, керосин, — буркнул в ответ мальчик.

Немец понюхал пробку, поморщился, сплюнул от досады и недовольно махнул рукой: проваливай подобру-поздорову.

Исподлобья оглядев немцев, Трайче уселся верхом на Дорчо и поехал по дороге.

У постоялого двора

В километрах двадцати от Струги, на полпути к Дебарце, виднелся на шоссе маленький, весь прокопчённый постоялый двор.

В низкой комнате стояло несколько расшатанных столов со скрипучими стульями и бочонки с вином. На прилавке были расставлены в ряд рюмки и стаканы для вина. На полках сложены стопками женские полушалки, носовые платки, длинные нитки дешёвых бус, стёкла для керосиновых ламп, катушки ниток и прочие незатейливые товары.

На противоположной стене висели на гвоздиках резиновые опинки, ремни, кепки, залатанные солдатские башмаки и кое-какое старое тряпьё.

Хозяин постоялого двора Петко занимался ещё и огородничеством. За домом приткнулся небольшой огородик, где росли помидоры, перец, лук, капуста и даже цветы.

Раньше постоялый двор мало приносил Петко дохода, но с начала войны дела у него пошли в гору. Особенно с той поры, когда в Македонии обосновались немцы и итальянцы. Все немецкие и итальянские шофёры, перевозившие по шоссе боеприпасы и продовольствие, непременно останавливались у постоялого двора и пропускали там стаканчик вина. Частенько они привозили Петко разные награбленные в Албании товары и высыпали их прямо в мешок, получая в обмен несколько бутылок водки или вина. Шофёры не скупились: ведь товары эти попадали в их руки даром!

Вот так-то и стал обогащаться Петко. Вскоре у него появилось брюшко, да и сам он округлился.

— Для кого война, а для кого и мать родная! — хмуро поговаривали крестьяне.

Когда Трайче подъехал к постоялому двору, то возле него в сопровождении трёх мотоциклов стояли несколько грузовиков, аккуратно укрытых брезентом.

Немецкие шофёры и мотоциклисты торчали у прилавка и распивали вино. На шоссе не видно было ни единой души.

Когда Трайче поравнялся с задним грузовиком, его вдруг осенило. Он спрыгнул с лошади, схватил бутылку с бензином, вытащил пробку, оглянулся вокруг и выплеснул бензин прямо в кузов грузовика под брезент.

Потом вынул из кармана коробку спичек, чиркнул ею и бросил в кузов. Бензин мгновенно вспыхнул… Трайче стремглав подбежал к Дорчо, вскочил в седло и погнал лошадь по шоссе.

Отъехав подальше от постоялого двора, он обернулся. Грузовик был весь охвачен пламенем. Трайче радостно улыбнулся и помчался прочь.

В ту минуту, когда он уже свернул на узкую лесную тропку, вдали громыхнул взрыв. Земля дрогнула… Оглушённый, Трайче чуть было не свалился с лошади. Потом, покачиваясь, неторопливо поехал дальше…

Чистый горный воздух освежил его. В лесу на все лады распевали птицы. Где-то далеко рассыпались руладами неугомонные сверчки:

«Жа-ра — ду-хо-та!.. Жа-ра — ду-хо-та!..»

Трайче ещё раз глубоко вздохнул этот живительный горный воздух и почувствовал себя удивительно спокойно и радостно.

Подъехав к своему дому, Трайче удивился. Наверху, на уцелевших от пожара стенах, стояли и сидели крестьяне во главе с дядей Евто и укладывали новые балки и стропила.

— Ну, как дела, молочник? Распродал своё молоко? — крикнул ему сверху Евто.

— Молоко-то я распродал, да отобрали у меня немцы всю выручку.

— Ах, собаки! — выругался Евто.

— Но я не остался в долгу! — похвастался Трайче.

— И что же ты сделал?

— Что сделал, скажу после, когда ты спустишься вниз, — засмеялся Трайче и вошёл в дом, где мать уже готовила полдник для мастеров.

Немного погодя раздался голос Евто:

— Танейца! Как дела у тебя с полдником?

— Потерпите ещё минутку. Скоро всё будет готово.

— Поторопись, поторопись, хозяюшка! А то у нас животы подвело от голода, — добавил какой-то крестьянин, сидевший на стропилах рядом с Евто.

В очаге, на двух больших булыжниках, стоял на огне горшок с фасолью. Мать выложила на тарелку прямо из горшка несколько ложек разбухшей горячей фасоли, взяла три стручка варёного красного перца, растёрла Их вместе с фасолью и в качестве приправы снова бросила в горшок. От перца фасоль в горшке сразу покраснела.

Потом мать приподняла доску над подземной кладовкой и вытащила оттуда чистое покрывало. Расстелив его на земле, она разложила на нём ложки и тарелки, нарезала ломтями кукурузный и ржаной хлеб и позвала мастеров:

— Эй, работники! Полдник готов! Слезайте быстрее.

Уговаривать строителей не пришлось. Они спустились вниз, вымыли руки и, скрестив ноги, уселись вокруг покрывала. Мать разложила фасоль по тарелкам и раздала их мужчинам. Увидав фасоль, Евто удивился:

— Где ты отыскала фасоль? Разве она не сгорела в доме?

— Нет, не сгорела, — улыбнулась мать. — Я её хорошенько припрятала. Да и не одну фасоль, но и хлеб, и муку, и даже кое-что из вещей…

— Хм… И где же ты припрятала всё это?

— Разве о таких вещах спрашивают?

Строители, а вместе с ними и Трайче, заработали деревянными ложками.

— Фасоль ты, фасоль — наша еда! — приговаривал, посмеиваясь, Евто. — Без перца да без тебя нам обойтись никак нельзя! Это же наше любимое македонское кушанье. Даже самое богатое угощение не обходится без фасоли.

— Неужто нельзя обойтись без нее? — усомнился один из строителей.

— Значит, нельзя, — уверил его Евто. — Недаром один отуреченный македонец сказал в своё время: «Из-за фасоли я веру свою поменял, но избавиться от фасоли так и не смог».

— Почему же он так сказал? — заинтересовался Трайче.

— А вот почему, — принялся объяснять Евто. — Когда-то давно, ещё во время турецкого владычества, жил на свете один бедный македонский крестьянин. Питался он, бедняга, одной только фасолью. Сегодня — фасоль, завтра — фасоль… Словом, опротивела она ему до невозможности. Вот тогда-то он и сказал себе: «Хватит с меня фасоли. Видеть её не могу. Поменяю-ка я лучше веру и превращусь в турка. Ведь турки-то что едят? Баклаву, татлин, рахат-лукум и всякие там прочие восточные сладости». Сказано — сделано… Все преподнесли новоиспечённому турку разные подарки: один принёс феску, другой — пояс, третий — халат… Одним словом, одарили его на славу. И в тот же день он был приглашён на званый ужин. Вот уселись все вокруг софры, и на первое блюдо подали… фасоль! Удивился бедняга и сказал со вздохом: «Эх, фасоль, фасоль, веру я из-за тебя поменял, но избавиться от тебя не смог».

Когда Евто кончил рассказывать, Трайче задумчиво протянул:

— Смешная история…

— Таких историй у Евто целый короб! — засмеялась мать.

Пополдничав, Евто встал, поблагодарил хозяйку и сказал:

— Нам, Танейца, ещё нужны балки. Так что вечером мы с Трайче поедем в Караорман, там заночуем, а поутру привезём балки.

— Только смотри, как бы мальчик не простыл. Ночи сейчас холодные.

— Можешь не беспокоиться: ведь едет-то он со мной. Лучше дай ему одеяло, а в лесу мы сразу же разожжём костёр, и тогда никакой холод нам не страшен.

— Ежели так, пусть едет, — согласилась мать.

Она дала сыну одеяло, и Трайче с Евто, усевшись на лошадь, зарысили к Караорману.

Ночные костры и невидимые птицы

Солнце уже скрылось за верхушками высоких буков, когда Трайче и Евто подъехали к Вещун-скале. Откуда ни возьмись, перед ними выросли двое партизан с автоматами в руках. Узнав крестьян, они повели их дальше по едва заметной тропке.

Впереди шли партизаны, за ними Евто и Трайче, а позади плёлся Дорчо. Хотя до ночи было далеко, в лесу становилось всё темнее и сумрачнее.

Пройдя ещё немного, они оказались у высокой отвесной скалы. В этих местах Трайче никогда не бывал. Хоть он и много разъезжал по Караорману, в такую глушь не забирался.

— Вот здесь и находится штаб бригады, — шепнул ему на ухо Евто.

У входа в пещеру стояли часовые. Среди них был и Огнен. Завидев их, Огнен крикнул:

— Товарищ командир, пришли Трайче и Евто!

— Пусть входят и прихватят с собой седло, — раздался из глубины пещеры голос Планинского.

Евто привязал Дорчо к буку, снял седло, подхватил его под мышку и вошёл вместе с Трайче в громадную пещеру, ярко освещённую двумя электрическими лампочками.

Под их ярким светом стоял на земле какой-то серый, весь оплетённый проводами ящик с прорезями. Ящик монотонно гудел, а в самой его середине мигали маленькие зелёные и белые лампочки.

Рядом с ящиком сидел на корточках какой-то незнакомый Трайче человек.

Все расселись на скамейках, сколоченных из буковых брёвен.

— Видать, устроились вы прямо по-господски, — протянул Евто, разглядывая просторную пещеру. — Даже электричеством обзавелись. Ну точь-в-точь как в городе!

— Что верно, то верно, — ухмыльнулся Горян. — Раздобыли аккумулятор, вот он и освещает наш весь «дворец», да ещё и радиостанцию питает…

— Товарищ командир, Трайче и Евто принесли с собой волшебное седло, — вмешался в разговор Огнен.

— Ну-ка, давайте посмотрим, что в нём новенького! — нетерпеливо воскликнул Планинский.

Он сам подпорол подкладку седла и вынул оттуда большой лист бумаги, чем-то напоминающий топографическую карту. На листе были нарисованы какие-то квадратики, стрелки, числа и множество других непонятных Трайче знаков.

— Вот это здорово! — радостно потёр руки Планинский. — Теперь у нас есть всё, что мы хотели знать. Это же схема всех укреплённых рубежей, всех важнейших оборонительных сооружений и объектов противника в городе.

— А что это за штука? — вполголоса спросил Трайче у Горяна, кивая в сторону серого ящика.

— Это, дружок, радиостанция, — объяснил ему Горян. — С её помощью мы поддерживаем связь с командованием и союзниками.

Тем временем в лесу совсем стемнело.

— Как поживает Струга? Трудно было туда пробраться? Молоко-то хоть продал? — улыбаясь, спросил у Трайче Планинский.

— Конечно, продал. Но когда возвращался обратно, немцы отобрали у меня все деньги.

— Как же ты допустил, что тебя подчистую ограбили? — пошутил Планинский.

— А что мне оставалось делать, товарищ командир! — обиженно воскликнул Трайче. — Ведь пистолета-то у меня не было!

— Ха-ха-ха! — рассмеялся тот. — О пистолете ты не беспокойся. В своё время будет у тебя и пистолет, и автомат. Без оружия куда легче выполнять задания.

— А знаете, товарищ командир, я всё-таки тоже не остался в долгу.

— Каким образом?

— А вот каким! Дядя Тале дал мне вместо керосина бутылку бензина. Когда немцы отняли у меня деньги, я, конечно, разозлился. Подъехав к Петковому постоялому двору, я увидел стоявшие на шоссе три немецких грузовика. Немцы сидели в корчме и потягивали вино. Я незаметно облил один грузовик бензином, поджёг его, а сам сел на Дорчо и помчался во всю прыть. Когда же свернул в лес, грузовик взорвался. И так грохнуло, что у меня даже и сейчас в ушах звенит.

— Ну и молодчина! — воскликнул Горян.

— Верно, наш Трайче — просто герой! — поддержал его Евто.

В это время заработала радиостанция.

Радист принял текст и подошёл к Планинскому:

— Товарищ командир, командование сообщает, что самолёты союзников уже вылетели.

— Внимание! — распорядился Планинский. — Немедленно бегите на поляну и разложите там костры.

Несколько партизан, в том числе Горян, Огнен и сам Планинский, торопливо вышли из пещеры и стали пробираться средь буков к поляне. Следом за Планинским, освещавшим путь карманным фонариком, спешили Трайче и Евто.

Наконец все добрались до поляны. Стояла глубокая тишина, ни шума ветра, ни шёпота ветвей… Луна ещё не взошла, и мириады звёзд заливали своим мерцающим светом безоблачное ночное небо.

Где-то далеко внизу, стремительно падая с каменных круч Караормана, бешено бурлила горная река.

Со стороны Дебра донёсся еле слышный гул самолётов. Гул нарастал, приближался и слышался всё явственнее и явственнее.

— Подлетают, товарищ командир! — не удержался Горян.

— Только бы их не пропустить! — добавил Огнен.

— Живо зажигайте костры! — приказал Планинский.

И, словно по мановению волшебной палочки, на поляне разом вспыхнул десяток костров. Стало светло как днём. А самолёты всё приближались, и их моторы звенели, казалось, уже над головой. Трайче с нетерпением ждал, как развернутся дальше события.

Самолёты пролетели над кострами, выложенными буквой «Т», сделали круг и, как ни странно, улетели.

— Ну как, повидал невидимых ночных птиц? — тихо спросил Горян у Трайче.

— Может, они ещё и не наши, — усомнился Огнен.

— Спокойно, друзья. Имейте терпение! — пресек неожиданную полемику Планинский.

Не прошло и минуты, как самолёты вернулись назад и стали медленно кружить над кострами. Планинский выхватил из-за пояса ракетницу и выстрелил вверх. Зелёная ракета высоко взмыла в небо и на лету стала медленно гаснуть. Заметив ракету, самолёты опустились ещё ниже, и вдруг от них начали отделяться какие-то большие зонты.

— Всё в порядке, — с облегчением вздохнул Планинский. — Выбрасывают парашюты с грузом…

На поляну, глухо ударившись о землю, упал один парашют, второй, третий… Вскоре вся поляна покрылась парашютами.

Выбросив груз, самолёты развернулись и ушли к далёким горам. Рёв их моторов медленно растворялся в ночи и скоро совсем затих.

Выставив охрану возле выброшенного груза, Планинский распорядился:

— Горян, завтра утром нужно всё это собрать.

— Слушаюсь, товарищ командир! — козырнул Горян и исчез в непроглядной темноте.

Планинский, Огнен, Евто, Трайче и другие партизаны вернулись в штаб.

— Передайте союзникам, что весь груз выброшен точно в указанном месте, — обратился к радисту командир.

Радист, выслушав приказ, тут же застучал ключом и спустя некоторое время доложил:

— Готово, товарищ командир! Шифровка передана по назначению.

Из небольшого котла, стоящего поодаль, партизанский повар налил две миски супа и подал их Евто и Трайче. В жирном супе плавали небольшие кусочки мяса:

— Ешь, Трайче! Налегай на трофейные консервы, — улыбнулся Огнен.

Наевшись, оба они улеглись на соломе в пещере, накрылись с головой одеялом, которое дала Трайче мать, и преспокойно уснули.

На пестрой лесной поляне

На следующее утро Трайче сквозь сон услышал голос командира:

— Вставайте, товарищи! Уже светает. Сегодня у нас дел по горло.

Трайче протёр глаза, огляделся и быстро вскочил. Все уже были в сборе.

— Сейчас пойдём собирать парашюты и перетаскивать к штабу груз, — пояснил ему Евто.

Небо на востоке сначала заалело, потом окрасилось пурпурно-золотистым багрянцем.

Партизаны во главе с Планинским вышли из пещеры и направились вверх к поляне. Где-то далеко — не то в лесу, не то в скалах — раздалось вдруг:

«Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!»

— Что это такое? — удивился Трайче. — Неужто в горах тоже есть петухи!

— А разве ты не знал? Конечно, есть. Только вот горланят они очень уж пискляво, — поморщился Евто.

— Чего-чего только нет на нашем Караормане, — улыбнулся Горян. — И прозрачные родники со студёной водой, и земляника, и кабаны, и зайцы, и лисицы, и медведи, а в придачу ещё и дикие петухи!

Вскоре они были на поляне.

Солнце, уже светило вовсю. Трайче оглядел поляну и широко раскрыл глаза. По зелёной поляне разбросаны были парашюты самых разнообразных расцветок: и белые, и красные, и жёлтые, и зелёные, и голубые… Вся поляна так пестрела оттенками красок, что невольно напоминала какой-то диковинный луг из сказки.

Рассыпавшись по поляне, партизаны принялись складывать парашюты, к которым привязаны были железные большие бочки. Собрав парашюты и вскрыв бочки, они увидели в них аккуратно упакованные гранаты, автоматы, винтовки, рубашки защитного цвета, майки, куртки и много других вещей…

— Нам с Трайче пора возвращаться в деревню, — обратился Евто к Планинскому.

— И правда пора, — согласился тот.

Потом, отобрав семь или восемь полотнищ от парашютов, связал их в тугой свёрток, протянул его Евто и сказал:

— Эти полотнища раздай самым бедным крестьянам в Мацково. Пусть себе сошьют из парашютного шёлка рубахи.

— Вот это дело! — обрадовался Евто и взвалил свёрток на спину Дорчо.

Потом они распростились с партизанами и торопливо зашагали вниз, к деревне.

«Смертоносная тройка»

В один из дней Трайче выехал на своём Дорчо из Струги. В седле зашито было важное донесение для штаба. Перед ним медленно тянулась колонна немецких грузовиков. Вдруг со стороны Мокрой горы выскочили три истребителя. Они молнией пронеслись над колонной. Это была та самая «смертоносная партизанская тройка», которая обычно обрушивала внезапно огненный шквал на проезжавшие по шоссе немецкие машины.

Трайче, не растерявшись, тут же соскочил с Дорчо и залёг в канаве у самого шоссе. Колонна остановилась. Застучали немецкие зенитные пулемёты. Истребители, развернувшись, один за другим заходили в хвост колонны и на бреющем полёте осыпали её пулемётными очередями.

Два грузовика загорелись, повалили клубы дыма…

Бой продолжался лишь несколько минут. Сделав своё дело, «смертоносная тройка» взмыла высоко в небо и растворилась в необъятном голубом просторе.

Трайче выбрался из канавы, стряхнул с одежды пыль и огляделся. Дорчо исчез. Трайче посмотрел на шоссе, ведущее к Дебарце, и вдали увидел Дорчо, который, испугавшись выстрелов, мчался галопом по пустынному шоссе. Раздумывать было некогда, и мальчик припустился за ним. Надо же как-то поймать свою лошадку!

Вдруг из канавы вынырнули трое немцев и направили автоматы на мальчика. Один из них выкрикнул на ломаном македонском языке:

— Стоять! Где ты идёшь? Отвечай!

— Да вот убежала у меня лошадка, стрельбы испугалась. А теперь я хочу её догнать.

— Марш обратно! — приказал немец и, толкнув Трайче в плечо прикладом автомата, погнал его обратно в Стругу.

В Струге солдаты отвели его к коменданту, тщательно обыскали, но ничего не нашли. Рядом с комендантом стоял переводчик в штатском. Начался допрос. Комендант задавал вопросы по-немецки, а штатский переводил.

Трайче назвал свою фамилию, имя, год рождения и деревню, где живёт.

Услыхав название деревни, комендант пришёл в ярость, грохнул кулаком по столу и заорал по-немецки:

— Да он же из самого партизанского гнезда!

— Это уж точно, — поддакнул переводчик и обратился к Трайче. — Значит, ты из Мацково! Ну ничего, мы заставим тебя говорить!

И они принялись расспрашивать его о партизанах, о штабе, о секретаре местного комитета партии, но Трайче упорно твердил одно и то же:

— Об этих делах я вообще ничего не знаю… Откуда мне знать о каких-то там партизанах? Сроду их не видал…

Переводчик злобно прикрикнул на него:

— Погоди, мерзавец, ты ещё всё нам расскажешь, когда пустят в ход палку!

Однако ни крики коменданта, ни угрозы штатского не произвели на Трайче желаемого им впечатления. Он, насупившись, молчал.

Тогда штатский решил изменить тактику допроса и принялся ласково его уговаривать:

— Послушай, глупый упрямец! У коменданта есть точные сведения о партизанах. Он знает всё. Знает и то, что ты помогаешь партизанам. Тебя не тронут и отпустят домой, если ты сам расскажешь всё, что знаешь.

— Ну что я могу рассказать, дядя? Я и вправду ничего не знаю, — упрямо отнекивался Трайче.

Комендант и штатский переглянулись и заговорили по-немецки. Потом комендант вскочил со стула, подошёл к Трайче вплотную и ударил его по лицу, выкрикнув:

— Швайн![17] Говори!

Но Трайче, закусив до боли губы, молчал. Слёз не было. Тогда комендант отошёл от него и стал задумчиво расхаживать по комнате. Потом, остановившись, позвал солдата и велел ему отвести мальчика наверх.

Солдат схватил Трайче за руку и повёл вверх по лестнице. Там, на втором этаже, он распахнул дверь, втолкнул Трайче в маленькую комнатушку, запер дверь на засов и, громко топая, спустился вниз.

В комнатушке было душно. С низкого грязного потолка свисали густые пряди серой паутины. В стене, выходившей на северную сторону, виднелось маленькое окошко с выбитыми стёклами и железными ржавыми прутьями.

«Как теперь быть? — задумался Трайче. — И что будет с Дорчо? Он наверняка вернётся домой, а мама увидит его и испугается… Это уж точно! Ну, а мне-то самому что делать? Может, комендант и вправду что-то обо мне знает? Завтра опять поведут на допрос… А пока я торчу здесь, товарищи ждут донесения. Надо убежать отсюда. Но как?»

Пока он раздумывал, стемнело. Чёрные свинцовые тучи заволокли небо. На болотах на все лады заквакали лягушки. Со стороны Караормана заполыхали зарницы. Похоже, что собирался дождь…

Во дворе гулко звучали шаги часового, расхаживавшего вдоль здания комендатуры.

Стал накрапывать дождь…

Трайче привстал на цыпочки и подставил голову к самой решётке. Несколько капель упало на лоб. Это было приятно. Из окошка потянуло свежестью и запахом мокрой земли.

Трайче снова стал лихорадочно размышлять:

«Как же убежать? Как? Может, часовой заснёт? Да нет, вряд ли… Дверь заперта, окошко высокое… Вот бы случилось чудо, как в сказках из „Тысячи и одной ночи“! Эх, жалко, нет у меня волшебной лампы Аладдина!»

Он попытался руками отогнуть ржавые железные прутья, но они были крепко вделаны в стену. Тогда он попробовал просунуть голову сквозь прутья. Это ему удалось.

«Очень хорошо, — подумал Трайче. — Раз пролезла голова, значит, и сам пролезу. Но вот как спуститься вниз?.. Если спрыгнуть, наверняка расшибёшься или часовой пристрелит. Может, отложить свою затею на завтра? Ну нет. Живой или мёртвый, я должен убежать отсюда сегодня же ночью!»

А пока Трайче метался в поисках выхода, часовой во дворе всё так же мерно расхаживал вокруг здания.

Вдруг Трайче встрепенулся: есть выход! Он быстро размотал свой деревенский пёстрый пояс и привязал его к решётке.

«Сейчас сниму с себя опинки, — решил он, — спущусь на поясе вниз, а потом прыгну. Пояс-то длинный, совсем чуточку не достанет до земли…»

В ночной темноте моросил тёплый дождь. Во дворе царила мёртвая тишина, вплетаясь в однообразную песню дождя, да изредка слышались тяжёлые шаги часового.

Когда часовой завернул за дом, грянул выстрел, потом взорвалась граната. Раздались хлопки выстрелов. Часовой крикнул по-немецки:

— Хильфе! Хильфе![18]

Трайче, не раздумывая, просунул голову сквозь прутья, с трудом протиснулся наружу, ухватился за свободный конец пояса и ловко, будто кошка, стал спускаться по стене. Наконец, коснувшись земли кончиками пальцев, он спрыгнул, бесшумно добежал до колючей проволоки, залёг в неглубокой канаве и прижался к земле.

У караульной будки снова загремели выстрелы, раздались чьи-то крики, удары…

Тогда Трайче приподнял правой рукой проволоку и полез в эту лазейку. Железные острые шипы впивались в его руки, расцарапывали в кровь ноги, спину, но он, несмотря на боль, всё полз и полз до тех пор, пока не оказался на воле.

Выбравшись, он вскочил на ноги, облегчённо вздохнул, потихоньку рассмеялся и исчез в темноте. Вдалеке, возле здания комендатуры, откуда он только что вырвался, гремели выстрелы…

* * *

Было раннее утро. Медленно восходило красноватое солнце. Лес, омытый ночным дождём, благоухал всеми лесными запахами. Капли росы, разбрызганные по траве и листьям, поблёскивали радужными оттенками. В небесной синеве одиноко и величаво вздымалась вверх самая высокая часть Караормана — вершина Орлов.

В это раннее тихое утро ехал на коне крестьянский мальчик. Он торопился к Караорману.

Мальчиком этим был не кто иной, как житель деревни Мацково Трайче Таненский.

Радость так и распирала его. Ему хотелось, словно огромному великану, обнять эту землю с её удивительным Караорманом, с её неописуемыми красотами, с её родниками и буками, с её суровыми горными кряжами…

Въехав в густой лес, Трайче выпрямился, вскинул вверх голову и запел во весь голос:

Лес ты мой, лес, мать героев,

Укрой меня, партизана,

В своих дебрях зелёных…

Прощание

Отошли горячие летние дни. Время бежало быстро.

Крестьяне уже давным-давно скосили хлеб, обмолотили его и ссыпали в амбары, сколоченные из буковых обтёсанных брёвен. На смену октябрю пришёл ноябрь. Мацковские крестьяне принялись за уборку кукурузы. То там, то сям на деревенских токах золотились ярко-жёлтые початки кукурузы.

А время шло. Собрали и кукурузу, сложили её в большие плетённые из прутьев орешника корзины. С Караормана, Соловей-горы и Алипшицы яростно обрушился на поля и леса коварный северный ветер северко. Сразу пожелтели и облетели листья на деревьях…

По утрам на крышах домов, на земле, на траве выступала изморозь. Зарядили нудные осенние дожди, дороги превратились в месиво из мокрой земли и глины. Пожухлые, жёлтые листья устилали грязные дороги.

Осень вступила в свои права…

Стаи диких гусей потянулись к югу. Над Караорманом неслись их печальные крики:

«Гра-гру! Гра-гру! Гра-гру!»

Вот таким же хмурым осенним утром над Мацково загремела медь оркестра. Это спускалась с Караормана партизанская бригада. Во главе её, высоко держа в руках боевое знамя, гордо шёл по деревне знаменосец бригады мацковский мальчик Трайче.

В Мацково бригада остановилась. Мужчины и женщины, молодые и старые, мальчишки и девчонки — все высыпали на улицу встречать партизан. Где-то в обозе стояла и лошадка Трайче — Дорчо. Теперь к её волшебному седлу были приторочены два тяжёлых пулемёта и ящики с боеприпасами.

Когда крестьяне окружили партизан, комиссар вскочил на какой-то подвернувшийся ему ящик и произнёс яркую и проникновенную речь. У кого-то в руках оказалась гармошка. Над деревней поплыли в воздухе озорные, весёлые звуки. Не прошло и минуты, как партизаны и крестьяне, обхватив друг друга за плечи, принялись отплясывать оро.

Оро вёл командир бригады Планинский, а за ним шли, пританцовывая, Горян, Огнен, дядя Ангеле, медсестра Стевка и все остальные партизаны. Трайче стоял в сторонке и разговаривал с матерью.

— Эй, Трайче! Давай станцуем вместе! — крикнул улыбающийся Федерико, схватил его за руку и втянул в круг.

Танейца, мать Трайче, не танцевала с той самой поры, как погиб её муж. А теперь, весёлая и счастливая, радуясь и гордясь своим сыном, она тоже оказалась среди танцоров.

И тут кто-то запел. Все подхватили песню, и она, весёлая и задушевная, понеслась над Мацково, отдаваясь далёким эхом в горах…

Вскоре комиссар подозвал к себе командиров батальонов и дал им необходимые указания. Подошёл и командир бригады.

— Ну как, готово? — спросил он.

— Так точно, готово, — доложил комиссар.

— Вот и хорошо. Бригада, слушай мою команду! Стройся в колонну поротно, — разнёсся зычный голос Планинского.

Мать притянула к себе Трайче и крепко его поцеловала.

Бойцы построились.

Под звуки гремевшего походного марша бригада во главе со знаменосцем Трайче двинулась вперёд.

Крестьяне махали им руками, женщины тайком смахивали выступившие на глазах слёзы, неугомонные ребятишки выкрикивали что-то бойкое и задорное…

— Значит, они спускаются к городу… — задумчиво протянула мать Трайче.

— На сей раз ты не ошиблась, Танейца, — поддакнул Евто. — Теперь и города будут наши! Это уж точно. Да, партизаны пошли освобождать наши города…

Примечания

1

У македонцев принято называть жену по имени мужа.

2

Все стихи даны в переводе Ю. Вронского.

3

Опинки — крестьянская кожаная обувь.

4

Софра — круглый, низкий обеденный стол.

5

Боно бамбино (итал.) — хороший мальчик.

6

Амико (итал.) — друг.

7

Чешма — отводная трубка от какого-нибудь источника воды.

8

Марко и Мино — герои национального македонского эпоса.

9

«Вальтер», «беретта» — виды пистолетов.

10

Кутел — мера веса, равная 29 килограммам.

11

Хинаус! (нем.) — Вон!

12

Майн гот! (нем.) — Боже мой!

13

Бей — турецкий сановник.

14

Баклава — слоёный пирог, пропитанный сладким сиропом.

15

Крушево — город в Македонии.

16

Лек — мелкая албанская монета.

17

Швайн! (нем.) — Свинья!

18

Хильфе! (нем.) — На помощь!

Content

Ванчо Николеский
Волшебное седло

Деревня Мацково

Непредвиденное знакомство

У студёного лесного родника

Маленький продавец дров

Волшебное седло

У родного очага

Неожиданное знакомство

Королевский ужин

Первая боевая операция

Старые знакомые

Непредвиденная встреча на мосту

Зелёные палатки

Кладовка под землёй

Ненавистные гости в Мацково

Двое странных пастухов

Звонит колокол

Ночь на заброшенной мельнице

На родном пепелище

Партизанское оро

Маленький продавец молока

У постоялого двора

Ночные костры и невидимые птицы

На пестрой лесной поляне

«Смертоносная тройка»

Прощание

Примечания