Диана Чемберлен

Ребенок на заказ, или Признания акушерки

В память о Кэй Элеонор Хов 2000–2010

Часть первая

Ноэль

1

Ноэль

Уилмингтон, Северная Каролина Сентябрь 2010

Она сидела на верхней ступеньке крыльца своего бунгало в Сансет-Парк, прислонившись спиной к перилам и устремив взгляд на полную луну. Ей будет этого не хватать. Ночного неба. Испанского мха, лентами свисавшего с ветвей дуба. Шелковистого прикосновения сентябрьского воздуха к коже. Она сопротивлялась тому, что тянуло ее в спальню, к таблеткам. Нет. Еще не пора. У нее еще есть время. Она могла бы просидеть здесь всю ночь, если бы захотела.

Подняв руку, она медленно обвела кончиком пальца круг луны. В глазах защипало. «Я люблю тебя, мир», – прошептала она.

Вдруг тайна навалилась на нее всей своей тяжестью, и она уронила на колени окаменевшую руку. Проснувшись сегодня утром, она понятия не имела, что настал день, когда она окажется не в состоянии нести эту тяжесть. Даже вечером, нарезая себе на салат сельдерей, огурцы и помидоры, она напевала, думая о родившейся накануне светловолосой малышке, хрупком существе, нуждавшемся в ее помощи. Но когда она села за компьютер, поставив перед собой миску с салатом, словно две тяжелые мускулистые руки протянулись к ней с экрана и легли на голову и плечи, сжав ее легкие так, что она не могла перевести дыхание.

Сами очертания букв на экране впились, как клещи, ей в мозг, и она поняла, что время пришло. Выключая компьютер, она не испытала ни малейшего страха, никакой паники. Она оставила салат на столе, едва к нему прикоснувшись. Теперь он был не нужен. Все равно аппетита не было. Она все приготовила, это было нетрудно. К этой ночи она готовилась давно. Убедившись, что все в порядке, она вышла на крыльцо полюбоваться луной, ощутить легкое дыхание воздуха и в последний раз наполнить глаза, уши и легкие. Она не надеялась, что ее намерение изменится. Слишком велико было облегчение, которое принесло ей принятое решение. Настолько велико, что, когда она, наконец, поднялась на ноги (как раз в этот момент луна скрылась за деревьями), она почти улыбалась.

2

Тара

У меня вошло в привычку подниматься наверх, чтобы позвать Грейс ужинать. Я знала, что найду ее за компьютером с заткнутыми ушами, она вечно не слышала, когда я звала ее из кухни. Намеренно она это делала, что ли? Я постучала и, когда Грейс не ответила, слегка приоткрыла дверь. Она печатала, воткнувшись взглядом в монитор.

– Ужин почти готов, – сказала я. – Пожалуйста, собери на стол.

Твиттер, наш золотистый песик, лежал под ее босыми ногами и при слове «ужин» бросился ко мне. Но моя дочь не тронулась с места.

– Минутку, – сказала она, – мне надо это закончить.

Оттуда, где я стояла, не было видно экрана, но я была уверена, что она писала письмо, а не делала домашнее задание. Мне было известно, что она все еще отстает в учебе. Когда ты преподаешь в школе, где учится твой ребенок, ты постоянно знаешь, что там происходит в плане успеваемости. Грейс всегда была лучшей ученицей и отлично писала, но, когда в марте погиб Сэм, все изменилось. Весной все одноклассники ее опередили, и я очень надеялась, что осенью дела поправятся, но, когда Клив порвал с ней, перейдя в колледж, ее снова начало мутить. Мне, во всяком случае, казалось, что именно этот разрыв загнал ее еще глубже в депрессию. Откуда мне было знать, что с ней происходит? Со мной она не разговаривала. Дочь стала для меня тайной. Книгой за семью печатями. Я начинала думать о ней как о живущем наверху постороннем человеке.

Прислонившись к двери, я присматривалась к своей дочери. У нас были одинаковые светло-каштановые волосы с одинаковыми искусственными блондинистыми перышками, но у нее, шестнадцатилетней, длинная густая грива светилась, поблескивая. Мои короткие, до подбородка, волосы как-то незаметно утратили свой блеск.

– Я готовлю пасту с песто, – сказала я. – Через пару минут она будет готова.

– Йен еще здесь? – Продолжая печатать, она быстро глянула в окно, чтобы увидеть припаркованный на улице «Лексус» Йена.

– Он остался ужинать, – сказала я.

– Он бы мог вообще переехать сюда, – сказала она. – Он и так здесь все время.

Я была в шоке. Раньше она ни слова не говорила о посещениях Йена, и теперь, покончив с делами Сэма, он приезжал только раз-другой в неделю.

– Совсем нет, – сказала я. – Он так помог нам со всей этой бумажной волокитой. И к тому же ему пришлось взять на себя все папины дела, а некоторые из них хранились у него дома, так что…

– Ну как скажешь.

Грейс приподняла плечи чуть ли не до ушей, как будто стараясь заглушить мой голос. На секунду она прекратила печатать и, наморщив нос, уставилась на экран. Потом взглянула на меня.

– Ты можешь сказать Ноэль, чтобы она оставила меня в покое? – спросила она.

– Ноэль? Что ты хочешь сказать?

– Она все время мне пишет. Она хочет, чтобы я и Дженни…

– Дженни и я.

Она закатила глаза, и я съежилась. Как глупо получилось! Я хотела, чтобы она поговорила со мной и сама тут же начала критиковать ее манеру говорить.

– Неважно, – сказала я. – Так что же она хотела, что бы вы с Дженни сделали?

– Шили вещи для ее программы помощи нуждающимся детям. – Она повела рукой в сторону монитора. – Она считает, это будет большим плюсом в моем резюме для поступления в колледж.

– Это правда.

– Она совершенно ненормальная. – Грейс продолжала печатать. Ее пальцы так и летали над клавиатурой. – Если бы можно было сравнить на томограмме ее мозг с нормальным, то отличия были бы разительными.

Я не могла не улыбнуться. Грейс, наверно, права.

– Ну что же, зато она помогла тебе явиться в этот мир, и я всегда буду ей благодарна, – сказала я.

– Она и мне никогда не дает об этом забыть.

Я услышала снизу звонок таймера.

– Ужин готов, – сказала я. – Пойдем.

– Одну секунду. – Она встала, наклонившись над столом и продолжая печатать с бешеной скоростью. Вдруг она вскрикнула, прижав руки к лицу.

– О нет, – сказала она. – О нет!

– В чем дело?

– О нет, – повторила она на этот раз шепотом, опустившись на стул и закрыв глаза.

– Что такое, детка? – Я двинулась к ней, словно могла что-то поправить, но она отмахнулась от меня.

– Ничего. – Она уставилась на монитор. – И я не хочу есть.

– Тебе нужно есть, – сказала я. – Ты теперь почти никогда со мной не ужинаешь.

– Я потом поем каши, – сказала она. – А сейчас… сейчас мне надо кое-что сделать. Ладно?

Она бросила на меня взгляд, ясно говоривший, что наш разговор закончен, и я попятилась, согласно кивая.

– Ладно, – сказала я и беспомощно добавила: – Дай мне знать, если я могу чем-то помочь.

– Она в жутком настроении, – вернувшись в кухню, сказала я Йену. – И не хочет есть.

Йен, нарезавший помидоры для салата, повернулся ко мне.

– Может быть, мне лучше уйти? – спросил он.

– Ни в коем случае.

Я разложила пасту с песто в большие белые миски.

– Кто-то должен помочь мне съесть все это. В любом случае, это не тебя она избегает, а меня. Она избегает меня насколько это возможно.

Я не хотела, чтобы Йен уходил. При нем мне было легче. На протяжении более чем пятнадцати лет он был партнером Сэма по адвокатской практике и близким другом. Я хотела находиться рядом с кем-то, кто знал и любил моего мужа. После смерти Сэма Йен стал мне опорой, занимаясь всем – от кремации до наших инвестиций. Как можно было пережить без него такую сокрушительную потерю?

Йен расставил на кухонном столе миски с пастой и налил себе бокал вина.

– Мне кажется, она думает, что я стараюсь занять место Сэма.

Он провел рукой по седеющим светлым волосам. Он был из тех мужчин, кому лысина не вредит, но я знала, что такая перспектива его не радовала.

– Я так не считаю, – возразила я и тут же вспомнила, как Грейс сказала, что он вообще мог бы к нам переехать. Может быть, мне следовало спросить ее, почему она так сказала. Хотя она вряд ли ответила бы.

Я села напротив Йена и опустила вилку в миску, но на самом деле есть мне не хотелось. После смерти Сэма я похудела на восемь килограммов.

– Мне не хватает моей маленькой Грейс. – Я прикусила губу, глядя в темные глаза Йена, скрывавшиеся за очками. – Когда она была поменьше, она постоянно ходила за мной по всему дому. Она забиралась ко мне на колени и ласкалась, а я ей пела и читала и… – Я пожала плечами. Я умела быть хорошей матерью маленькой девочке, но на самом деле этой маленькой девочки уже давно не было.

– Я полагаю, так чувствуют себя все, у кого есть дети-подростки, – сказал Йен.

У него не было детей, и он даже никогда не был женат, что в случае другого человека могло бы вызвать подозрения, но Йена мы принимали безоговорочно. Он давно стал нам близок – как и Ноэль, – и я думаю, что он так и не оправился после того, как эта близость внезапно оборвалась.

– Сэм знал бы, что ей сказать. – Я услышала в собственном голосе беспомощное раздражение. – Я ее очень люблю, но она всегда была папиной дочкой. Она была нашим… нашим переводчиком. Нашим посредником. – И это правда. Сэм и Грейс были родственные души. Им не нужно было говорить, чтобы общаться между собой. – Связь между ними чувствовалась сразу, когда войдешь в комнату, где они сидели, даже если один из них за компьютером, а другой читает. Это было ощутимо.

– Ты во всем стремишься к совершенству, Тара, – сказал Йен. – Ты хочешь стать идеальной родительницей, но таких не бывает.

– Ты знаешь, чем они любили заниматься? – Я улыбнулась, погружаясь в воспоминания, чему в последнее время предавалась постоянно. – Иногда, поздно возвращаясь домой, я заставала их смотревшими вместе телевизор и пившими какую-то изобретенную ими кофейную смесь.

– Сэм и его пристрастие к кофе! – засмеялся Йен. – Он пил кофе целыми днями. У него был железный желудок.

– К четырнадцати годам он превратил Грейс в кофеманку. – Я пожевала кусочек пасты. – Она с ума сходит от тоски по нем.

– И я тоже. – Йен потыкал вилкой в миску.

– А потом, вскоре после… С ней порвал Клив. – Я покачала головой. Мой ребенок страдал. – Хотела бы я, чтобы она больше походила на меня, – сказала я и поняла, что это несправедливо. – Или чтобы я немного больше походила на нее. Чтобы мы в чем-то могли быть вместе. Но мы такие разные. В школе все об этом говорят. Я хочу сказать, другие учителя говорят. Мне кажется, все ожидали, что она увлечется театром, как я.

– Если не ошибаюсь, есть такой закон – в семье может быть только одна примадонна, – сказал Йен, и я пнула его под столом ногой.

– Я не примадонна, – возразила я. – Но я всегда думала, что театр был бы ей полезен. А ты как думаешь? Это побудило бы ее вылезти из своей скорлупы.

– Она просто замкнутая. Быть интровертом – не преступление.

Конечно, не преступление, но мне, чья потребность все время находиться с людьми граничила с патологией, было трудно понять застенчивость моей дочери. Грейс не выносила мероприятий с участием более чем двух человек, в то время как обо мне мой отец, бывало, говорил: «Тара мертвого разговорит».

– Она не сказала тебе, получила она права?

Я покачала головой. Грейс боялась водить машину после смерти Сэма. Даже когда я ее куда-нибудь возила, то чувствовала, как она напрягалась, сидя в машине.

– Она не хочет об этом говорить, – сказала я. – С Сэмом она поговорила бы.

Я подцепила вилкой еще кусочек пасты. Внезапно меня захлестнуло чувство реальности, это случалось со мной в любую минуту – во время урока, распределения ролей в пьесе для малышей, за стиркой белья: Сэм больше никогда не вернется. Никогда мы с ним больше не займемся любовью. Никогда не будет ночных разговоров в постели. Никогда я не проснусь утром в его объятиях. Он был не только моим мужем, но и лучшим другом. Много ли найдется женщин, которые могут сказать такое о том, за кого они вышли замуж?

Мы загружали посудомойку, когда зазвонил мой мобильник. Я вытерла руки и взглянула на монитор.

– Это Эмерсон, – сказала я. – Ты не возражаешь, если я отвечу?

– Конечно, нет.

– Привет, Эм, – проговорила я. – В чем дело?

– Ты говорила с Ноэль? – спросила Эмерсон. По звуку было похоже, что она в машине.

– Ты за рулем? Ты в наушниках?

Я представила себе, как она держит трубку около уха, ее длинные в завитках волосы падают ей на руку.

– Если не в наушниках, я не буду с тобой разговаривать.

– Да, да, в наушниках. Не беспокойся.

– Хорошо.

После гибели Сэма я стала особенно осторожно относиться к пользованию мобильниками в машине.

– Так ты разговаривала с ней за последние два дня? – спросила Эмерсон.

– Н-ну… – призадумалась я. – Может быть, дня три назад. А что?

– Я еду туда. Я не могу ей дозвониться. Ты не помнишь, она не говорила, что собирается куда-нибудь уезжать?

Я старалась вспомнить мой последний разговор с Ноэль. Мы говорили о дне рождения, который мы с Эмерсон планировали устроить для Сюзанны Джонсон, одной из волонтеров, сотрудничавших с детской программой Ноэль… и матери Клива. Идея празднования ее дня рождения принадлежала Ноэль, но я охотно ее поддержала, так как это давало мне возможность заполнить свое время какой-то деятельностью.

– Не помню, чтобы она говорила что-то о поездках.

Йен взглянул на меня. Я была уверена, что он понимает, о ком мы говорим.

– Вот и я не помню.

– Я слышу, ты волнуешься.

Йен коснулся моей руки и выговорил беззвучно, одними губами: «Ноэль?» Я кивнула.

– Я ждала ее вчера, – сказала Эмерсон, – но она так и не появилась. Должно быть, я… Эй, – перебила она себя. – Сукин сын! Извини, машина впереди меня вдруг остановилась ни с того ни сего.

– Будь осторожнее! – взмолилась я. – Давай лучше потом договорим.

– Нет-нет. Все в порядке. – Я услышала, как она перевела дух. – В любом случае, мы с ней, наверно, просто не поняли друг друга. Но я не смогла дозвониться и решила заехать к ней по дороге из «Хот!».

Это было новое кафе, которое Эмерсон недавно открыла на набережной.

– Она, вероятно, собирает пожертвования на свою детскую программу.

– Скорее всего.

Эмерсон всегда о ком-нибудь волновалась. Она была добра и заботлива. У каждого, кто говорил с ней, на язык так и просилось слово «милая». И Дженни у нее была такая же. Как хорошо, что моя дочь и дочь моей подруги – тоже близкие друзья.

– Я в Сансет-Парк и сейчас поворачиваю на улицу к Ноэль, – сказала Эмерсон. – Попозже поговорим.

– Передай привет Ноэль.

– Обязательно.

Я закрыла телефон и взглянула на Йена.

– Ноэль вчера должна была приехать к Эмерсон, но не приехала, так что Эм хочет заскочить к ней и узнать, все ли в порядке.

– Я уверен, что все хорошо, – сказал он, взглянув на часы. – Я, пожалуй, поеду и дам тебе возможность отнести Грейс наверх какую-нибудь еду. – Наклонившись, он поцеловал меня в щеку. – Спасибо за ужин. Я заберу остальные дела Сэма через пару дней, ладно?

Я смотрела ему вслед. Я хотела было подогреть для Грейс пасту, но усомнилась, что она это оценит, и, откровенно говоря, не хотела больше нарываться на ее холодность и резкость. Вместо этого я начала протирать мраморную поверхность стола и кухонной стойки – занятие, которое казалось мне успокаивающим, пока я не уперлась глазами в магнитик на холодильнике – нашу семейную фотографию. Мы стояли на набережной летним вечером не многим более года назад. Гипнотизируя взглядом свою маленькую семью, я хотела заставить время повернуть назад.

Прекрати, сказала я себе и снова решительно взялась за уборку.

Я воображала, как Эмерсон приезжает к Ноэль и передает ей мой привет. Я говорила с Ноэль два раза в неделю, но давно ее не видела – с того субботнего вечера в конце июля. Грейс была где-то с Дженни и Кливом, а я разбиралась в письменном столе Сэма. Это было мучительное занятие – перебирать вещи и документы, которых он так недавно касался сам. На полу лежали аккуратно сложенные стопки бумаг. Я должна была передать их Йену, так как не знала, какие из документов и писем относились к делам, которые вел Сэм. Йену было трудно разобраться в этих материалах. Сэм не отличался аккуратностью. У него был письменный стол типа бюро с крышкой, и мы договорились, что у него там может быть любой беспорядок, лишь бы он был скрыт от моих глаз. Я бы все отдала, чтобы увидеть сейчас этот беспорядок.

Я только позже поняла, почему Ноэль приехала в тот вечер. Она узнала от Эмерсон, что Грейс уехала куда-то с Дженни и что я дома одна, когда все остальные вокруг были парами. Лето стало тяжелым периодом, так как я не могла погрузиться в свою работу в школе или участвовать в самодеятельных постановках. Ноэль знала, что застанет меня печальной или раздраженной. Из-за этого мне было трудно находиться с кем-нибудь, кроме нее. С ней мы всегда чувствовали себя в безопасности, и она всегда была с нами, когда мы в ней нуждались.

Я пристроилась в кресле Сэма, а Ноэль – на маленьком диванчике на двоих. Она спросила меня, как дела. Когда другие задавали мне этот вопрос, я всегда отвечала «отлично». Но с Ноэль было бесполезно притворяться. Она бы все равно мне не поверила.

– Все ходят вокруг меня на цыпочках, как будто я вот-вот распадусь на части, – сказала я.

На Ноэль была длинная пестрая, голубая с зеленым, юбка и большие серьги кольцами. Она походила на рыжеватую цыганку. Она была по-своему красива. Бледная, почти прозрачная кожа. Пронзительно голубые глаза. Широкая улыбка, обнажавшая ровные белые зубы с чуть выдававшимися верхними резцами. Она была несколькими годами старше меня, и в ее длинных кудрявых волосах начинали поблескивать серебряные нити. Эмерсон и я познакомились с ней в колледже, и, хотя она была красива в своем неброском стиле, большинство мужчин ее не замечали. Но находились и другие – впечатлительные души, поэты и художники, компьютерные гении, – которые были так зачарованы ею, что с ног сбивались, проходя мимо по улице. Я наблюдала это не однажды. Давным-давно Йен был одним из таких.

В тот вечер в моей берлоге Ноэль сбросила сандалии и поджала под себя ноги.

– Это правда? – спросила она меня. – Ты действительно распадаешься на части?

– Может быть.

Она долго говорила со мной, проводя меня сквозь лабиринт эмоций как опытный консультант. Я рассказывала о своей потере и своей скорби. О своей совершенно иррациональной злости на Сэма за то, что он покинул нас, проложив новые морщины у меня на лбу. За то, что мое будущее оказалось теперь под вопросом.

– Тебе не приходило в голову найти группу взаимной поддержки вдов? – спросила она. Я отрицательно покачала головой. От одной мысли о такой группе меня бросило в дрожь. Я не хотела оказаться в окружении женщин, которым было так же плохо, как и мне. Я еще глубже ушла бы в депрессию, из которой уже было бы не выбраться. Внутри у меня держались шлюзы, открыть которые я боялась.

– Забудь об этой идее, – поправила себя Ноэль. – Это не для тебя. Ты общительна, но не открыта. – Один раз она уже говорила мне это, и такое описание меня встревожило.

– С Сэмом я была открыта, – возразила я.

– Да, – сказала она, – с Сэмом это было легко.

Она смотрела в темноту за окном, словно погрузившись в свои мысли. Я вспомнила, как она превозносила Сэма на поминальной службе. «Сэм умел слушать как никто».

Что верно, то верно.

– Мне так не хватает разговоров с ним.

Я посмотрела на кипу бумаг на полу. На степлер на столе. На чековую книжку Сэма.

– Мне его просто не хватает.

Ноэль кивнула.

– Ты и Сэм… мне не хочется употреблять выражение «родственные души», потому что оно избитое, и вообще я в это не верю. Но у тебя был исключительный брак. Он был тебе всецело предан.

Я коснулась пальцами клавиатуры его компьютера. Буквы «Е» и «Д» были затерты и выступали слабо. Кончиками пальцев я пробежала по гладкому пластику.

– Знаешь, ты можешь по-прежнему разговаривать с Сэмом, – сказала Ноэль.

– Ты что? – засмеялась я.

– Только не говори мне, что не можешь. Наверняка ты говоришь с ним, когда бываешь одна. Это же так естественно – сказать: «Черт возьми, Сэм! Ну зачем тебе нужно было меня оставить?»

Я снова взглянула на клавиатуру, боясь за свои шлюзы.

– Я с ним не говорю, честно, – солгала я.

– А могла бы. Ты могла бы рассказать ему, что ты чувствуешь.

– Зачем? – Я ощутила прилив раздражения. Ноэль любила навязывать свои идеи. – Какой цели я этим достигла бы?

– Нельзя сказать наверняка, что на каком-то уровне он не может тебя услышать.

– Но я-то знаю, что он не может. – Скрестив руки на груди, я раскрутила кресло в ее сторону. – По науке это невозможно.

– В науке постоянно совершаются новые открытия.

Я не могла сказать ей, что иногда за завтраком или в машине по дороге в школу слышу его голос так отчетливо, как будто он сидит рядом, и мне не раз приходило в голову, что он пытается найти со мной контакт. Когда вокруг никого не было, я вела с ним долгие громкие разговоры. Мне было приятно чувствовать его рядом. Я не верила, что люди из мира иного могут приблизиться к нам. А что, если они могут и он старается вступить со мной в контакт, а я не пойду ему навстречу? Но когда я разговаривала с ним, я все-таки чувствовала себя ненормальной, а я так боялась сойти с ума.

– Ты всегда боялась психиатрических проблем, как это было у твоей матери, – сказала Ноэль, словно читая мои мысли. Эта ее способность пугала меня. – Я знаю, ты больше всего этого опасаешься, но ты одна из самых здравомыслящих людей, каких я знаю. – Она встала и высоко вытянула над головой руки. – У твоей матери это было органическое поражение, – сказала она, снова опуская длинные тонкие руки. – У тебя такого нет. И никогда не будет.

– Шлюзы… – Я подняла на нее взгляд. Я не хотела, чтобы она уходила. – Я боюсь их открыть.

– Ты не утонешь, – сказала она, – это не в твоей природе. – Она наклонилась и обняла меня. – Я люблю тебя, и я от тебя на расстоянии всего лишь телефонного звонка.

Я протирала стойку, пока на ней не заиграли лучи от верхнего света. Только тогда я осмелилась снова взглянуть на нашу фотографию на холодильнике. В эту жаркую июльскую ночь Ноэль помогла мне во многом разобраться. Только одно чувство осталось у меня неподконтрольным: страх, что я не могу оказать помощь моей дочери.

На фотографии Грейс стояла, улыбаясь, между Сэмом и мной, и только очень наблюдательный взгляд мог бы заметить, что она отклоняется к Сэму и в сторону от меня. Он оставил меня одну с ребенком, которому я не умела быть матерью. С ребенком, которого я стремилась узнать ближе и который не подпускал меня к себе. С ребенком, который обвинял во всем меня.

Он оставил меня одну с жившим наверху посторонним человеком.

3

Эмерсон

Старенькая машина Ноэль стояла около ее дома, и я пристроилась сзади. В гаснущем вечернем свете я могла разглядеть стикеры, которыми эта развалюшка была облеплена сзади: «Сосуществуй», «Нет тропических лесов – нет морепродуктов», «Даешь тофу», «Верните акушерок!» Все увлечения Ноэль, а их у нее было много, красовались там напоказ всему миру. Когда парни тормозили вслед за ней у светофоров, они складывали пальцы пистолетом, а она в ответ приветствовала их, выставляя средний палец. В этом была она вся.

Примерно год назад она бросила акушерство, сосредоточившись на детской программе, хотя это означало, что ей пришлось жить на сбережения. В то время в нашем районе сокращали акушерок, и она решила, что пришло время уходить. Для Ноэль это было все равно, что отрубить себе правую руку. Не хватило бы и десяти жизней, чтобы осуществить все, что она хотела сделать. Иначе она не могла бы изменить мир на свой лад.

Тед и я перестали взимать с нее плату за дом, хотя, учитывая неблагополучную экономическую ситуацию и дополнительные расходы в связи с открытием кафе, у нас не хватало на то, чтобы платить за обучение ребенка в колледже. Вскоре после нашей свадьбы Тед купил полуразвалившееся бунгало постройки сороковых годов. Мне это казалось безумной затеей, хотя продавец отдал нам его практически даром. Похоже было, что с сороковых годов никто о нем не заботился, разве что завалили двор сломанной микроволновкой, парой велосипедных шин, унитазом и другим барахлом. Однако Тед был риелтором, и он предугадал, что Сансет-Парк ожидает возрождение. И, в конечном счете, догадки его оправдались. Окружающая обстановка преображалась, хотя бунгало Ноэль по-прежнему имело жалкий вид. Конечно, унитаз и микроволновка исчезли, но кустарник был при последнем издыхании. Если бы она съехала, нам пришлось бы все капитально отремонтировать, но у нас к тому времени был неплохой доход, так что позволить ей жить там и оплачивать только удобства было для нас не слишком обременительно.

Вначале Тед был не в восторге от идеи «бесплатного проживания Ноэль». Он вкладывал деньги в мое кафе, и нам приходилось туго. Я давно хотела открыть кафе. Я воображала, как люди будут выстраиваться в очередь, чтобы отведать изделия моей кухни. Хорошо, что теперь оно уже себя оправдывало. У меня появилась своя клиентура в городе, а в туристский сезон мне даже приходилось нанимать дополнительный обслуживающий персонал. Так что Тед смирился и с кафе, и с бесплатным существованием Ноэль в нашей собственности.

С поросшей травой дорожки я могла видеть уголок заднего двора, где Ноэль развела сад. Она обращала мало внимания на дом, но еще несколько лет назад удивила нас, устроив небольшое чудо в виде сада в углу двора. Это стало одним из ее увлечений. Она специально изучала растения, так что у нее круглый год что-нибудь цвело. Один ее друг, скульптор, создал в центре сада купальню для птиц, походившую на музейный экспонат. Это была обычная купальня, но рядом с ней стояла маленькая фигурка босой девочки, которая поднималась на пальчиках, чтобы дотянуться до воды. Ее платье и волосы развевались, словно на ветру. Об этой купальне стало известно. Несколько репортеров хотели ее сфотографировать и написать статьи о скульпторе, но Ноэль не позволила. Она боялась, что кто-нибудь украдет фигурку. Ноэль была готова расстаться со всем, что у нее было, чтобы кому-то помочь. Но она не желала, чтобы кто-нибудь забирался к ней в сад. Она поливала, подстригала и всячески обхаживала этот клочок земли и заботилась о нем, как другие женщины заботятся о мужьях и детях.

Стены бунгало были облезлые, светло-синие, как колени изношенных джинсов, и на фоне заката цвет их казался каким-то нездоровым. Когда я подошла к парадной двери, то увидела, что из почтового ящика торчит пара конвертов, и хотя было тепло, у меня по спине пробежал холодок. Что-то здесь не так. Ноэль накануне должна была прийти к ужину и принести материал для Дженни, шившей одеяла для программы помощи детям. Обычно Ноэль такое не забывала. Меня беспокоило, что она не отвечала на мои звонки и письма. Вчера вечером я написала ей: «Мы садимся ужинать. Я грею для тебя тарелку». Потом я написала: «Беспокоюсь. Я думала, ты приедешь, но, наверно, что-то не поняла. Дай мне знать, все ли в порядке». И наконец, сегодня утром: «Ноэль? От тебя нет ответа. Все нормально? Люблю тебя». Она не ответила, и теперь, поднимаясь по ступенькам крыльца, я не могла избавиться от тревожного чувства.

Я позвонила и услышала сквозь тонкие оконные стекла, как внутри раздался звонок. Я постучала, толкнула дверь, но она оказалась заперта. У меня где-то был ключ от дома, но я не подумала взять его с собой.

Я спустилась со ступенек и, обойдя дом, подошла к задней двери. Внутри горел свет, и я толкнула дверь. И здесь заперто. Через ближайшее к двери окно я увидела на старом кухонном столе сумку Ноэль. Она никогда не выходила из дома без нее. Это была огромная, бесформенная красновато-коричневая кожаная сумка на ремне, в которую можно было запихнуть все на свете. Я помнила, как Ноэль доставала из нее игрушки для Дженни, когда та была маленькая, так давно была у нее эта сумка. Ноэль была неразлучна с ней. Рыжеватые волосы и такая же сумка. Если сумка дома, Ноэль тоже дома.

Я постучала в окно.

– Ноэль!

– Мисс Эмерсон?

Я обернулась и увидела приближавшуюся ко мне через двор девочку лет десяти. Быстро темнело, и только минуту спустя я разглядела у нее в руках кошку.

– Ты…? – Я взглянула на соседний дом. Там жила афроамериканская семья с тремя или четырьмя детьми. Я их всех встречала, но у меня была плохая память на имена.

– Я – Либби, – сказала девочка. – Вы ищете мисс Ноэль, а она вчера вечером неожиданно уехала.

Я с облегчением улыбнулась. Она уехала. Почему-то ее машина и сумка остались на месте, но я потом соображу. Либби поставила ногу на ступеньку, и свет упал на пеструю кошку у нее на руках. Я наклонилась поближе.

– Это Пэтч? – спросила я.

– Да, мэм. Мисс Ноэль просила меня взять ее на время к себе.

– Куда она уехала?

– Она не сказала. Мама говорит, нехорошо, что она мне не сказала. – Она погладила кошку по голове. – Я иногда ухаживаю за Пэтч, но всегда дома у мисс Ноэль. Поэтому мама думает, что на этот раз мисс Ноэль уехала надолго, как она это иногда делает, но нехорошо, что она не сказала, когда вернется, и не отвечает по мобильнику.

Что тут, черт возьми, происходит?

– У тебя есть ключ от дома, Либби? – спросила я.

– У меня нет, мэм, но я знаю, где она его держит. Только я одна знаю.

– Покажи мне, пожалуйста.

Либби провела меня по газону в маленький садик. Наши тени, длинные и тонкие, двигались впереди. Она подошла прямо к птичьей купальне и, наклонившись, подняла камешек у ног бронзовой девочки.

– Она всегда оставляет его под этим камнем, – прошептала Либби, протягивая мне ключ.

– Спасибо, – сказала я, и мы вернулись к двери. На ступеньках я остановилась. Внутри я найду разгадку, куда делась Ноэль. Что-то подскажет мне, почему она не взяла с собой свою огромную сумку. И машину. Тревожное чувство, уже испытанное мною раньше, охватило меня снова. Я повернулась к девочке.

– Иди домой, детка, – сказала я. – Возьми с собой Пэтч, пожалуйста. Я постараюсь разобраться в том, что происходит, и расскажу тебе, ладно?

– Хорошо. – Она медленно повернулась, как будто неуверенная, стоит ли доверять мне ключ. И потом пошла по двору к своему дому.

Ключ был в грязи, и я вытерла его о свою футболку – верный признак того, что мне все безразлично, кроме того, что происходит с Ноэль. Я открыла дверь и вошла в кухню.

– Ноэль?

Я заперла за собой дверь, чувствуя, что мной овладевает паранойя. Ее сумка лежала на столе, как груда кожи, а ключи от машины – на стойке между плитой и раковиной. Опрокинутые кошачьи миски для еды и воды лежали на посудном полотенце. Раковина была пустая и чистая. Кухня выглядела слишком опрятно. Ноэль умела привести все в беспорядок, просто пройдясь по комнате.

Я вошла в крошечную жилую комнату, мимо заставленных книжных полок и старого телевизора, который несколько лет назад отдали ей Тара и Сэм, когда купили себе новый с большим экраном. Мимо облезлой коричневой софы. Перед телевизором на полу, на картонных коробках, заполненных, очевидно, детскими вещами, лежали пара ходунков и три автомобильных сиденья. На стене над софой были фотографии Дженни и Грейс в рамках и черно-белая фотография матери Ноэль, стоявшей у калитки. Меня всегда трогали фотографии наших детей рядом с фотографией ее матери. Я знала, что Ноэль считала дочь Тары и мою своей семьей.

Я прошла мимо одной из двух спален, которая служила Ноэль кабинетом. Как и жилая комната, она была полна коробок и мешков, а на письменном столе, заваленном бумагами и книгами, я увидела… большую салатницу, полную латука и помидоров.

– Ноэль?

Тишина в доме пугала меня. Не поскользнулась ли Ноэль в душе? Но почему тогда она просила Либби позаботиться о Пэтч? Я подошла к спальне и сквозь открытую дверь увидела Ноэль. Она лежала на спине, скрестив руки на груди, тихо и спокойно, как будто медитируя. Но ее восковое лицо и ряд пузырьков из-под лекарств говорили мне совсем другое. У меня перехватило дыхание, и я не могла двинуться с места. Я ничего не понимала. Я отказывалась это воспринять. Невозможно, думала я, это невозможно?

– Ноэль?

Я сделала крошечный шажок в комнату, словно пробуя температуру воды. И тут реальность нахлынула на меня всей тяжестью, и я бросилась к Ноэль. Я схватила ее за плечо и встряхнула. Ее волосы, как живые, рассыпались по моей руке. Но это было единственное, что осталось в ней живого.

– Нет, нет, нет! – кричала я. – Ноэль, нет! Не делай этого, прошу тебя!

Я схватила пустой пузырек, но мой мозг не воспринимал слова на наклейке. Мне хотелось уничтожить этот пузырек. Я швырнула его на пол и упала на колени у кровати. Обеими руками я сжала холодную руку Ноэль.

– Ноэль, – прошептала я. – Почему?

Удивительно, сколько всего можно не заметить в момент душевного потрясения. Записка лежала на ночном столике прямо передо мной. Я потянулась через нее за мобильником, чтобы позвать на помощь. Мобильник Ноэль был всего лишь в нескольких дюймах от ее рук. Она могла бы позвонить мне или Таре. Могла бы сказать: «Я только что сделала глупость. Приезжайте и спасите меня». Но она не сделала этого. Она не желала, чтобы ее спасли.

Полицейские и сотрудники «Скорой помощи» заполнили комнату, поглотив все пространство и весь воздух. В моих глазах все слилось в голубовато-серое море. Я сидела на стуле, который кто-то принес из кухни, все еще держа Ноэль за руку. Служба «Скорой помощи» констатировала смерть, и мы дожидались приезда судебного медика. Я отвечала на вопросы, которыми меня забросала полиция. Я знала офицера Уиттекера. Он каждое утро заходил в мое кафе и всегда брал круассан с малиновым кремом и подогретый маффин с бананом и орехами. Я наливала ему самый крепкий кофе и наблюдала за тем, как он насыпал в кружку пять пакетиков сахара.

– Вы звонили мужу, мэм? – спросил он. Он всегда называл меня «мэм», сколько раз я ни просила его звать меня по имени. Он ходил по крошечной спальне, посматривая на еще одну фотографию матери Ноэль, трогая за корешок книгу в маленьком книжном шкафчике под окном, изучая подушечку для булавок на туалетном столике, как будто все это могло дать ему ответ, что здесь произошло.

– Да.

Я позвонила Теду еще до того, как кто-то приехал. Он показывал клиенту дом или квартиру, и мне пришлось оставить ему сообщение. Он его еще не получил. Если бы он его получил, то позвонил бы мне в ту же секунду, как только услышал бы мой голос, с трудом выговаривающий слова, словно у меня случился инсульт.

– Кто ее ближайшие родственники? – спросил он.

О нет! Я подумала о матери Ноэль. Теду придется позвонить ей вместо меня. Я не смогу. И Тара тоже не сможет.

– Ее мать, – прошептала я. – Ей за восемьдесят, и она очень… слаба. Она живет в доме престарелых в Шарлотте.

– А это вы видели? – Рукой в резиновой перчатке он поднял с ночного столика листок бумаги и подержал его передо мной, чтобы я могла прочитать.

«Эмерсон и Тара, простите меня. Пожалуйста, присматривайте за моим садом и проследите, чтобы за моей матерью был уход. Я люблю вас всех».

– О нет! – Я закрыла глаза. – О нет! – Записка превратила все в реальность. До этого мгновения мне удавалось не думать о слове «самоубийство». А теперь оно было передо мной, написанное гигантскими буквами в моем мозгу.

– Это ее почерк? – спросил Уиттекер.

Я полуоткрыла глаза, чтобы не видеть весь текст записки сразу. Падающие буквы могли бы кому-то показаться непонятными, но мне они были хорошо знакомы. Я кивнула.

– У нее не было депрессии, мэм? Вам что-нибудь известно?

– Нет, нет. Она любила свою работу. Она никогда бы… Может быть, она была больна и ничего нам не говорила? А не мог кто-то убить ее и представить это как самоубийство?

Я снова взглянула на записку. На пустые пузырьки. На этикетках была ее фамилия. Кто-то из бригады «Скорой помощи» заметил, что некоторые рецепты были датированы прошлым месяцем, а другие выписаны много лет назад. Неужели она копила эти лекарства?

– Она говорила что-нибудь о своем здоровье? – спросил Уиттекер. – О посещении врачей?

Я потерла лоб, стараясь напрячь свою память.

– Она однажды повредила себе спину в автомобильной катастрофе, но она годами не жаловалась на боль, – сказала я. Мы беспокоились, что одно время она принимала много лекарств, но это было давно. – Она сказала бы нам, если бы ей было плохо.

Уиттекер осторожно положил руку мне на плечо.

– Некоторые все держат в себе, мэм, – сказал он. – Даже самые близкие нам люди. Мы никогда не знаем их до конца.

Я взглянула в лицо Ноэль. Такое красивое, но как пустая скорлупка. Ее уже не было там, внутри, и я уже забыла ее улыбку. Все это лишено смысла, думала я. Ей еще так много хотелось сделать.

Надо позвонить Таре. Одной мне не справиться. Вместе мы сообразим, что делать. Мы разберемся в происшедшем. Вместе мы все про нее знали.

Но передо мной лежало свидетельство – навсегда покинувшая нас подруга, – что на самом деле мы не знали ровно ничего.

4

Ноэль

Графство Робсон, Северная Каролина 1979

Она была ночной личностью. Как будто ей было мало дня, она не ложилась до раннего утра, читая или – втайне от матери – прогуливаясь, иногда лежа в гамаке, пытаясь сквозь кружево ветвей увидеть звезды. Она была такая все тринадцать лет своей жизни. Мать говорила ей, что она родилась ровно в полночь и поэтому путала день с ночью. Ноэль нравилось думать, что это потому, что в ней текла одна восьмая индейской крови. Она воображала, как индейцам приходилось бодрствовать ночами, остерегаясь врагов. По словам матери, в ней текла еще и голландская кровь и одна восьмая еврейской, и она любила шокировать своих одноклассников своей экзотической для Северной Каролины наследственностью. Но мать иногда кое-что выдумывала, и поэтому Ноэль научилась выбирать в ее рассказах те факты, в которые она желала верить.

Однажды поздно ночью она читала в постели «Властелина колец», когда она услышала быстрые шаги на гравии дорожки. Кто-то бежал по направлению к их дому, и она выключила свет, вглядываясь в темноту за открытым окном. Полная луна освещала лежащий на дорожке велосипед, словно заброшенный туда ветром.

– Акушерка? – закричал мужской голос, и Ноэль услышала стук в парадную дверь. – Акушерка?

Натянув шорты и заправив в них майку, Ноэль выбежала из спальни в обитую сосной комнату.

– Мама! – крикнула она, подбегая к двери спальни. – Мама! Вставай!

Ноэль зажгла свет на веранде и открыла дверь. Там стоял чернокожий парень с огромными испуганными глазами. Он занес кулак, словно снова собираясь застучать в дверь. Ноэль узнала его. Джеймс, как его там? Он был несколькими годами старше нее – может быть, ему было лет пятнадцать – и учился с ней в одной школе, хотя Ноэль не видела его там последний год. Он был тихий застенчивый парень, и однажды она услышала, как учительница говорила, что он может продолжить учиться и даже поступить в колледж. Такого нельзя было сказать о большинстве учеников ее школы, чернокожих или белых. Но когда он исчез, Ноэль перестала о нем думать. До настоящего момента.

– Позови мать! – Он был в страшном возбуждении и, казалось, готов был прорваться мимо нее в дом. – Она ведь у тебя акушерка, верно?

– Может быть, – уклончиво отвечала Ноэль. Предполагалось, что никто об этом не знал. Разумеется, знали все, но Ноэль не должна была заявлять об этом в открытую.

– Что значит «может быть»? – Джеймс толкнул ее в плечо, чуть не сбив с ног. Но она не испугалась. Боялся он, и боялся настолько, что даже толкнул ее.

– Убери от нее руки! – Ее мать вышла из спальни, натягивая халат. – Ты соображаешь, что делаешь? Закрой дверь, Ноэль! – Она сама хотела закрыть ее, но Ноэль крепко держалась за ручку.

– Он говорит, что ему нужна акушерка, – сказала она. Мать отпустила дверь и взглянула на парня.

– Вот как? – спросила она, словно не веря ему.

– Да, мэм.

Теперь он выглядел раскаивающимся, и Ноэль видела, что он дрожит от усилия быть вежливым, когда на самом деле ему хотелось кричать и умолять.

– Моя сестра. Она рожает, а у нас нет…

– Вы живете в доме на заливе?

Мать прищурилась, глядя куда-то вдаль, мимо него, как будто она могла разглядеть дом сквозь темный лес.

– Да, мэм, – сказал он. – Вы можете прийти сейчас?

– Наша машина сломалась, – сказала мать. – Ты вызвал службу спасения?

– У нас нет телефона.

– Твоя мать с ней?

– Никого с ней нет! – Он топнул ногой, как нетерпеливый ребенок. – Прошу вас, мэм. Пожалуйста, придите!

Мать повернулась к Ноэль.

– Вызови службу спасения, пока я одеваюсь. И ты пойдешь со мной. Ты мне можешь понадобиться.

Раньше она никогда не брала с собой Ноэль, когда уходила по вызову. Но сегодня ситуация была совсем другая. Впервые в два часа утра в дверь постучал сосед. Иногда ее вызывали ночью по телефону. Ноэль слышала, как мать уходила, и знала, что будет одна готовить завтрак и собираться в школу. Мать обычно была уже дома, когда Ноэль возвращалась из школы, но ее никогда не волновали дела матери, что бы там ни происходило. Ноэль это было безразлично. Ее больше интересовало чтение, чем то, чем занималась ее мать.

Ее мать была стара – ей было пятьдесят два года, – и в светло-каштановых волосах пробивалась седина. Вокруг глаз и на шее у нее были морщины. Она была намного старше, чем матери одноклассников Ноэль, и все часто думали, что это ее бабушка. У матерей ее школьных друзей ухоженные ногти были покрыты лаком. Они красили губы и делали прическу в салоне в Ламбертоне. Ноэль смущал возраст матери и ее нестандартное поведение. Но когда она набирала номер службы спасения и старалась объяснить диспетчеру, где живет Джеймс, у нее возникло вдруг странное чувство, что теперь ее восприятие матери должно измениться.

Ноэль никогда раньше не знала, что мать способна бегать. Они трусили по грязной дороге вслед за велосипедом Джеймса. Даже со своей синей парусиновой сумкой с инструментами мать обгоняла Ноэль. В воздухе стоял запах реки, и нити испанского мха свисали с кипарисов по сторонам дороги. Они свернули на тропинку вдоль залива, и за плечи Ноэль начал цепляться мох. Когда она была маленькая, мать рассказывала ей, как однажды жена индейского вождя ослушалась мужа, и он отрезал ей волосы и забросил их на ветви дерева, где они разрослись и начали покрывать ветви соседних деревьев. Ноэль не знала, какое это все имело отношение к Испании, но ей нравилось думать, что жена вождя могла приходиться ей прародительницей.

Ноэль с матерью следовали за Джеймсом до последнего поворота. На облезлых белых стенах домика мерцал лунный свет. Они услышали крики еще до того, как увидели дом. Голос походил скорее на крик животного, чем человека. Он, как острие меча, прорезал воздух. Услышав эти вопли, мать побежала еще быстрее, а встревоженная Ноэль слегка замедлила темп. Рождение живого существа было ей не в новинку – она видела, как кошка рожала котят, – но она никогда не слышала таких воплей.

– Где твои родители? – спросила мать Джеймса, бросившего на землю свой велосипед.

– Мама уехала в Ламбертон, – бросил он через плечо. – У нее сестра заболела.

Он ничего не сказал про своего отца, и мать Ноэль не стала его спрашивать. Они вбежали в дом, представлявший собой всего две низенькие маленькие комнатки. Первая – нечто вроде кухни, совмещенной с жилой комнатой. В одном конце стояли кушетка, раковина и плита, в другом – маленький холодильник. Мать не обратила на комнату никакого внимания. Она устремилась на стоны, раздававшиеся из соседней комнаты. Там на двуспальной кровати лежала на спине девушка, тоненькая, как тростинка, но с огромным животом. С виду она была всего лишь на пару лет старше Ноэль. Ниже пояса она была голая, рубашка задралась ей на грудь. Колени у нее были согнуты, а между ног выдавалось что-то огромное и темное.

– О, да ты уже совсем доспела! – сказала мать. Она повернулась к Джеймсу.

– Наполни водой все горшки и кастрюли в доме и поставь кипятить! – распорядилась она.

– Да, мэм.

Джеймс исчез, а Ноэль стояла неподвижно, завороженная тем, что происходило с телом девушки. Такого же не может быть! Казалось, что все ее тело рвалось на части.

– Все в порядке, моя хорошая. – Разговаривая с девушкой, мать начала доставать из сумки вещи. – Не толкай! Я знаю, тебе так хочется, но пока не надо, ладно? Я тебе помогу, и все будет хорошо.

– Ничего хорошего не будет! – закричала девушка. – Не хочу я никакого ребенка!

– Ну, хочешь или не хочешь, а через несколько минут он у тебя появится.

Мать обернулась к Ноэль.

– Найди мне все чистые полотенца и белье, какое есть в этом доме, – сказала она, накладывая манжетку на тоненькую руку девушки, чтобы померить ей давление. – А потом намочи какую-нибудь тряпку в воде, которую накипятил парень, и принеси мне.

Ноэль кивнула и начала рыться в узеньком бельевом шкафчике, хватая с полок тщательно сложенные полотенца, простыни и наволочки. В соседней комнате она нашла Джеймса, дрожавшего над кастрюлями с горячей водой.

– Окуни это в теплую воду, – сказала она ему. – Какая здесь погорячее?

– Вот эта, может быть, – указал он на ближайшую к ней кастрюлю. Ноэль окунула одно полотенце в воду и, выжав его над раковиной, отнесла в спальню.

Мать развернула одну из простыней и подложила ее под ягодицы девушки. Затем, взяв теплое полотенце, она приложила его к натянувшейся коже вокруг головки ребенка.

– Это нормально? – спросила Ноэль шепотом, указывая рукой на раскинутые ноги девушки.

– Абсолютно нормально. – Мать отмахнулась от ее руки. Ноэль поняла, что, отвечая на ее вопрос, мать одновременно старалась успокоить девушку. – Почему бы тебе не помочь парню?

– Я хочу остаться здесь, – покачала головой Ноэль.

– Тогда возьми стул. Дай ей руку.

Ноэль подвинула стул к кровати. Девушка сжимала в руке край матраса. Ноэль неловко разжала ее пальцы и обвила их вокруг своей руки. Девушка стиснула ей руку. Слезы лились по ее лицу, и на лбу выступили капли пота. Кожа у нее была светлее, чем у Джеймса. Лицо роженицы искривилось от боли. Ноэль увидела, какая она хорошенькая и как она боится.

Она наклонилась вперед и вытерла девушке слезы кончиками пальцев.

– Как тебя зовут? – спросила она.

– Би, – прошептала девушка. – Я умираю, да? Этот ребенок меня убьет?

Ноэль покачала головой.

– Нет, – сказала она. – Моя мама…

Би перебила ее новым воплем.

– Я разрываюсь на части! – кричала она.

– Ни одна женщина еще не разорвалась на части, – сказала мать. – Ты тужишься, как тебе и положено.

– У меня здесь жжет! – Она выпустила руку Ноэль, чтобы коснуться себя между ног. Глаза у нее расширились, когда она нащупала там что-то, чего Ноэль не могла видеть.

– Господи Иисусе! – сказала Би. – Господи Иисусе, спаси меня!

– Да, Господь Иисус, – засмеялась индейско-голландско-еврейская мать Ноэль, произнося эти слова, возможно, в первый раз в жизни. – Твой Господь Иисус здесь, с тобой, раз Он тебе нужен. – Она приподняла ей голову. – Ноэль, хочешь посмотреть, как этот ребенок появится на свет?

Ноэль подошла к ногам кровати. Темный круг стал еще больше, и она затаила дыхание, не представляя, как матери удастся извлечь ребенка из худенькой маленькой Би. Вдруг Би вскрикнула, и темноволосая смуглая головка выскользнула из ее тела.

Ноэль ахнула от изумления.

– Прекрасно! – сказала мать. – Дела у тебя идут отлично. – Она протянула руки к головке ребенка, не касаясь Би, но словно поддерживая головку в воздухе, как по волшебству. Головка повернулась набок, и Ноэль увидела крошечное личико, все сморщенное, как будто процесс рождения был так же труден для ребенка, как и для Би. Ноэль увидела маленькие косоватые глазки и губы со следами крови на них и осознала, что без всякой видимой причины плачет.

Ребенок выскользнул из тела Би в руки ее матери.

– Чудесный мальчик! – Мать завернула пищавшего младенца в полотенце и положила его на живот Би. Она проделала это так быстро и легко, что Ноэль поняла: это происходило уже сотни раз.

– Я не хочу этого ребенка, – простонала Би, но приподняла кончик полотенца, прикасаясь к влажным волосикам сына.

– Это мы еще посмотрим, – сказала мать. – А теперь нам нужно заняться еще кое-какой работой.

Ноэль наблюдала, как мать перерезала пуповину и извлекла плаценту, отвечая на ее вопросы и объясняя все, что она делала. Ее мать была совсем не та женщина, которая каждый вечер готовила ужин, убиралась в доме, кормила цыплят, выращивала помидоры и подстригала их жиденький газон. В этой комнате, наполненной животными криками, потом и кровью, ее мать преобразилась: она превратилась в другого человека – таинственного полумудреца-полуволшебника. Все в ней было прекрасно. Каждая морщинка на ее лице. Каждая серебряная нить в ее волосах. Каждый распухший сустав на ее руках, с такой легкостью и изяществом принявших маленького человечка в этот мир. В этот момент Ноэль поняла, что хочет быть такой, как она. Точно такой.

Служба спасения прибыла слишком поздно, чтобы принести какую-то пользу. Атмосфера в маленьком домике вдруг изменилась. Задавались неудобные вопросы. Блестели инструменты. Появились острые иглы и сосуды с жидкостью. Носилки на колесах.

Би испугалась.

– Не бойся. – Мать Ноэль стиснула ей руку, когда двое мужчин в униформе переносили роженицу с кровати на каталку. – Ты отлично справилась. Все у тебя будет хорошо.

– Это вы приняли ребенка? – спросил один из спасателей ее мать.

– Она – акушерка, – сказал Джеймс, и спасатель поднял брови.

– Просто соседка, пришла помочь, – быстро ответила мать. Однажды она провела несколько дней в тюрьме за занятия акушерской практикой, и Ноэль знала, что больше ей этого не хотелось. Пока матери не было дома, подружка отца, Дорин, жила у них. Отец объяснил дочери, что Дорин – прислуга. Ноэль было только девять лет, но она все поняла. В конце концов, отец развелся с матерью и женился на Дорин. Ноэль ненавидела эту женщину. Дорин украла у нее отца. Украла мужа у ее матери. «Никогда не обижай другую женщину, как Дорин обидела меня, – говорила ей мать. – Никогда не делай этого». Ноэль поклялась ей, что никогда так не поступит, и думала тогда, что говорит правду.

Домой они возвращались почти на рассвете. Шли медленно и какое-то время молчали. Жужжание цикад сменилось мирной тишиной, окутавшей их в полумраке. Время от времени в глубине леса Ноэль слышала какую-то птицу. Ей нравились эти звуки. Она слышала их иногда, блуждая по ночам.

Они свернули с тропинки на грязную дорогу, которая вела к их дому.

– Откуда ты знаешь, как это все делать? – спросила Ноэль.

– От мамы, а она – от своей мамы. Здесь нет никакой тайны, Ноэль. Сегодня врачи хотели бы, чтобы мы так думали. Они убеждают нас, что для того, чтобы родить ребенка, нужны лекарства, кесарево сечение – это такая операция, чтобы извлечь ребенка, – и всякого рода сложные приемы. Иногда они бывают необходимы. Хорошая акушерка всегда знает, когда безопасно для женщины рожать дома, а когда нет. Но это не ракетная техника.

– Я тоже хочу это делать.

– Что делать? Иметь детей?

– Быть акушеркой. Как ты.

Мать обняла ее за плечи и прижала к себе.

– Тогда нужно, чтобы ты все сделала правильно. По закону. Чтобы тебе не пришлось скрывать свои способности, как мне.

– А как это по закону?

– Сначала надо стать медсестрой, – сказала мать. – Я никогда ею не была. Не думаю, что это вообще необходимо. Скорее вредно, потому что считается, что чем больше ты знаешь, тем лучше. Но в Северной Каролине свои законы, и нужно им следовать. Моя дочь не будет сидеть в тюрьме.

Ноэль мысленно вернулась в маленькую душную комнатку Би, где мать не сделала ничего плохого, только хорошее.

– Эта Би, – сказала Ноэль, – она всего на пару лет старше меня. Если бы у меня был ребенок, я бы его хотела. Я не понимаю, как можно не хотеть своего собственного ребенка.

Мать ответила не сразу.

– Иногда ребенка не хотят оставить именно потому, что его любят. Иногда женщина знает, что у нее нет средств, чтобы дать ребенку шанс устроиться в жизни, и тогда отдать его в хорошую семью – благое дело. – Мать глубоко вздохнула. – Этой девушке придется принять решение. Для темнокожего ребенка трудно найти приемных родителей. Поэтому я надеюсь, она оставит его. Может быть, ее мама поможет ей с ним. Но в пятнадцать лет это слишком рано. Так что сделай мне одолжение и не беременей, пока не станешь постарше.

– Не беспокойся. Мне даже целоваться с мальчиком не хочется, не то что завести с ним ребенка.

– Это все изменится. – В голосе матери Ноэль услышала улыбку.

Небо медленно розовело. Теперь уже хорошо было видно грязную дорогу под ногами, и впереди, за деревьями, Ноэль увидела угол их дома.

– Мне нужно еще кое-что тебе сказать, – снова заговорила мать, но совершенно другим голосом, как какая-то незнакомая женщина. – Мне давно бы следовало тебе рассказать, но тут отец ушел, и вообще… мне казалось, что это легло бы на тебя бременем.

Ноэль почувствовала, как у нее в груди что-то сжалось.

– Что, мама?

– Давай посидим во дворе, пока солнышко восходит, – сказала мать. – Я заварю нам чаю, и мы хорошенько потолкуем.

Ноэль замедлила шаги. Она не была уверена, хочет ли услышать то, о чем мать говорила таким странным, чужим голосом. У Ноэль появилось такое чувство, что ночью она ушла из дома одним человеком, а вернется другим.

И она оказалась права.

5

Тара

Уилмингтон, Северная Каролина 2010

Казалось, всего несколько недель прошло с тех пор, как я сидела в этой церкви на поминальной службе по Сэму. И вот мне снова пришлось прийти сюда сегодня. Эмерсон и я планировали все как в тумане. Эм спросила меня, не хотела бы я спеть, что я иногда делала на свадьбах или приемах, но я категорически отказалась. Слушая, как одна из нашего хора поет великолепным сопрано «Иисусе милостивый» Форе, я радовалась, что отказалась. Комок в горле не дал бы мне издать и звука. Не здесь, где память о поминальной службе по Сэму все еще стояла в воздухе. И не теперь, когда я все еще не могла поверить, что Ноэль больше нет.

Ее мать сидела слева от меня. Я не видела ее около года, и теперь, в восемьдесят четыре, она обнаруживала первые признаки старческого слабоумия. Она забыла мое имя, хотя помнила имена Эмерсон и даже Дженни, но она понимала, что Ноэль умерла. Сидя рядом со мной, она прижимала к губам сморщенный кулачок и снова и снова качала головой, словно не могла поверить в происходящее. Я понимала ее чувства.

Грейс сидела справа от меня, рядом с Дженни, Эмерсон и Тедом, накручивая на указательный палец прядь длинных волос, как всегда, когда нервничала. Она просила позволить ей остаться дома. «Я знаю, это тяжело», – сказала я ей утром. Я сидела на краешке ее кровати, где она лежала, завернувшись в простыню, как в кокон. Ее одеяло, в голубой и зеленый горошек, лежало на полу, и мне пришлось заставить себя оставить его там, а не поднять и аккуратно сложить в ногах кровати. «Я знаю, это напоминает тебе о поминальной службе по папе, но мы должны быть там и почтить память Ноэль. Она любила тебя и была так добра к тебе. Мы должны быть там ради ее матери. Помнишь, как было важно для нас, что люди пришли к папе?»

Она не ответила, и бугорок там, где под простыней обозначилась ее голова, не шевельнулся. По крайней мере, она слушала. Я надеялась, что она слушала.

– Люди пришли не ради папы, – продолжала я. – Они пришли ради нас, чтобы мы почувствовали их любовь и поддержку и чтобы разделить воспоминания…

– Ладно! – Она сорвала простынь с головы и поднялась с кровати, протиснувшись мимо меня. Волосы спутанной гривой лежали у нее на спине. – Ты когда-нибудь можешь помолчать? – бросила она через плечо. Я не стала осуждать ее за грубость. Я слишком боялась оттолкнуть ее еще дальше.

Я видела, что Грейс сжимает руку Дженни, и радовалась, что она таким образом оказывает помощь подруге. Дженни выглядела бледнее обычного. Она уже утратила частичку летнего загара, в то время как кожа Грейс все еще сохраняла свой карамельный оттенок. Дженни унаследовала слишком светлую кожу Эмерсон и тонкие темные волосы Теда, которые она волной напустила на левый глаз. Она была умненькая, и я ее очень любила, но, на мой предубежденный взгляд, она терялась рядом с Грейс. Когда я видела их в школе, я не могла не замечать, как реагируют на них ребята. Когда они приближались к Грейс и Дженни, глаза их были прикованы к моей дочери… пока они не вступали в разговор. Тогда словно магнит притягивал их к Дженни, а моя тихая девочка становилась невидимой.

Но Клив выбрал Грейс, а не Дженни. Клив был красивый мальчик, сын белой матери – Сюзанны – и темнокожего отца с убийственными голубыми глазами и улыбкой, от которой даже у меня подгибались колени, и я знала, что Грейс нашла в нем своего избранника. Теперь Дженни встречалась с мальчиком по имени Девон, а Грейс осталась в одиночестве. Отец погиб. Друг ушел. Осталась одна только неадекватная мать.

Йен сидел на скамье за нами. Он рассказал Эмерсон и мне о завещании Ноэль. Он давно знал, что оно существует, так как нашел его среди бумаг Сэма, но, конечно, не сказал мне ничего и не ожидал, что оно так скоро понадобится. Завещание было составлено недавно, месяца за два до смерти Сэма. Откровенно говоря, меня удивило, что Ноэль оставила завещание; она никогда не была очень организованным человеком. Но еще больше меня удивило, что она обратилась с этим к Сэму. Правда, она знала Сэма так же давно, как и меня, и они всегда были добрыми друзьями, несмотря на некоторые шероховатости в отношениях время от времени. Но содержание завещания было таково, что она не могла не испытывать неловкости, обсуждая его с ним, и я уверена, что и он испытал некоторое смущение, услышав ее распоряжения.

В завещании она назвала своей душеприказчицей Эмерсон. Когда Йен сказал мне об этом, я обиделась. Я не могла не обидеться. Эмерсон, Ноэль и я всегда были очень близки. Иногда я чувствовала себя немного в стороне, но я убедила себя, что это все мое воображение. Выбор душеприказчицы ясно показал, что я была изначально права. Не то чтобы я желала брать на себя эти обязанности, но я не могла не удивляться, что Ноэль не доверила это нам обеим. Приходило ли Сэму в голову предложить ей это?

Хотя более значительным было распределение ею своей собственности. Жила она очень скромно, но за годы ухитрилась скопить более пятидесяти тысяч долларов. Она хотела, чтобы Эмерсон проследила за тем, чтобы удовлетворялись все потребности ее матери. Если после этого останутся какие-то деньги, они должны быть распределены между Дженни и Грейс в соотношении семьдесят пять процентов к двадцати пяти, с большей долей для Дженни. Как отнесся Сэм к тому, что Ноэль ясно оказала предпочтение дочери Теда и Эмерсон, а не его собственной? Я понимала, что такое распределение было справедливо. Это было правильно. Дженни помогала Ноэль с детской программой и, казалось, ценила Ноэль больше, чем Грейс. Сами по себе деньги значения не имели. Ударом для меня стало осознание, что ее отношение к нам не было таким одинаковым, каким я его себе представляла.

В завещании Ноэль также просила, чтобы Сюзанна взяла на себя программу помощи детям, если она того пожелает, к чему Сюзанна была готова. Она сидела сзади нас, рядом с Йеном. Приближался ее пятидесятилетний юбилей, и я подумала, что празднование следует отменить. Она когда-то давно работала вместе с Ноэль, и с тех пор они дружили, вместе пережив развод Сюзанны и две ее онкологические операции. После последней у нее появились густые вьющиеся волосы, совершенно белоснежные. Когда я здоровалась с ней перед службой, я заметила, как хорошо она выглядит. Ее огромные круглые голубые глаза напоминали мне исполненную благоговейного страха маленькую девочку, и я не могла смотреть на нее без улыбки, даже когда она заболела и облысела после химиотерапии.

Я думала, что на службе появятся все старые пациентки Ноэль, но, оглянувшись, увидела, что маленькая церковь была заполнена меньше чем наполовину. Я обняла мать Ноэль, желая, чтобы она не оборачивалась. Я не хотела, чтобы она видела, что люди, которым Ноэль помогла, не потрудились прийти.

Мэр произносил хвалебную речь, и я постаралась прислушаться. Он говорил о том, как они хотели дать Ноэль губернаторскую премию за добровольное участие в программе помощи детям и как она отказалась. Это так на нее похоже, подумала я. Никого из нас не удивило, что Ноэль не считала помощь нуждающимся чем-то особенным.

Я почувствовала, как при этих словах мэра по телу ее матери пробежала дрожь, и крепче обняла старушку за плечи. На похоронах Сэма я обнимала Грейс. В тот день мы с ней были как две деревяшки. Плечи ее были твердые и жесткие на ощупь, и моя рука онемела – онемела настолько, что мне пришлось оторвать ее от Грейс другой рукой. Я вспомнила, как близко мы тогда с ней сидели, как соприкасались наши тела. Сейчас нас разделяло пространство около фута, два дюйма расстояния за каждый месяц, прошедший после гибели Сэма. Слишком большое пространство, чтобы мне его преодолеть. Я не могла бы обнять ее сейчас, даже если бы постаралась.

Наверно, она, как и я, думала обо всех этих «что, если». Что, если бы Сэм вышел из дома на пять секунд позже? В тот день все мы, как обычно по утрам, бегали по кухне, редко обмениваясь словом. Сэм наливал кофе в безобразную полосатую кружку-термос, которую ему давно подарила на день рождения Грейс, она искала книгу, которую куда-то засунула, я убиралась за ними обоими. Бросившись к двери, Сэм забыл кружку. Я увидела ее на стойке, но подумала, что он уже, наверно, выехал. Что, если бы я выбежала за ним с кружкой? Увидел бы он меня? Тогда он бы не остановился за кофе у «Порт Сити Ява». Он не оказался бы на перекрестке в неподходящий момент. Сидел бы он сейчас рядом со мной, если бы я постаралась поймать его?

Если, если, если…

Справа от меня всхлипывала Эмерсон. Бумажный платок, скомканный в моей руке, отсырел от слез. Эмерсон взглянула на меня и постаралась улыбнуться. Жаль, что Грейс и Дженни сидели между нами, а то я могла бы дотронуться до ее руки. Эмерсон и я были в полной растерянности. Когда речь шла о самоубийстве Ноэль, многочисленные мучительные «что, если» терзали нас. Может быть, действительно было что-то, что мы могли бы сделать, чтобы изменить ход ее жизни. Ноэль покончила с собой. Это совсем другое, чем столкновение двух машин на перекрестке. Это было бы намного проще предотвратить, если бы одна из нас заметила симптомы. А какие могли быть симптомы? Самоубийство Ноэль не имело смысла. Жизнь ее была так полна. Как мы могли прозевать в ней пустоту? После разрыва ее помолвки с Йеном много лет назад она так и не вышла замуж. Принимая одного ребенка за другим, она не обзавелась своими детьми. Она казалась удовлетворенной своим выбором, но, может быть, она просто делала вид ради нас? Я вспомнила, как Ноэль утешала меня в июльский субботний вечер, когда я тосковала о Сэме. Тогда я думала только о себе. Какую маленькую, но о многом говорящую боль я тогда в ней не заметила? Я знала Ноэль с первого года в колледже, и с тех пор у меня накопились о ней тысячи воспоминаний. Самое яркое из них, навсегда оставшееся в моей памяти была ночь, когда она помогла мне родить Грейс. Сэм согласился на домашние роды неохотно, и, откровенно говоря, будь при мне какая-то другая акушерка вместо Ноэль, мне и самой было бы не очень комфортно. Я полностью ей доверяла, но Сэм боялся, что мы рискуем, и, по правде говоря, дела шли далеко не гладко.

Ноэль, однако, сохраняла полное самообладание. Есть люди, одно только присутствие которых может понизить вам кровяное давление. Замедлить дыхание. Помочь собраться с духом. Такова была Ноэль. «Я о тебе позабочусь», – сказала она мне в ту ночь, и я ей поверила. Сколько женщин за долгие годы слышали от нее эти слова? Лампочка, которой она светила мне между ног, высвечивала ее пронзительно-голубые глаза, ее буйные волосы были убраны назад, и только короткие влажные завитки падали на лоб. Они казались совершенно рыжими. Она водила меня по освещенной лунным светом комнате. Она поила меня коньяком и странными чаями с земляным привкусом. Она заставляла меня принимать странные позы, так что с моим большим животом и на дрожащих ногах я чувствовала себя человеком-змеей. Она заставляла меня стоять на одной ноге на кухонном стуле, который она притащила в спальню, и велела мне раскачивать бедра то в одну сторону, то в другую. Я плакала, и стонала, и прислонялась к ней и к моему испуганному мужу. Зубы у меня стучали, хотя в комнате было очень тепло. Мне было ненавистно чувство полной беспомощности, но у меня не было другого выбора, кроме как отдаться в руки Ноэль. Я делала все, что она говорила, пила все смеси, которые она мне наливала. Я доверяла ей больше, чем самой себе, и, когда она, наконец, сказала что-то про вызов «Скорой помощи», я подумала: «Если Ноэль говорит, что так надо, значит, так надо».

Но «Скорую помощь» она не вызвала, и весь остаток ночи слился для меня в сплошное болевое ощущение. Я проснулась в темноте, увидев смутный силуэт Сэма, сидевшего рядом с кроватью. Какое-то мгновение я не понимала, где нахожусь. Все тело у меня болело, и внутри я ощущала пустоту.

– Ты мама, Тара. – Сэм провел пальцами по моей щеке. – Ты чудесная, храбрая, прекрасная мама. – Лица его я не различала, но в голосе звучала улыбка.

– Я в больнице? – Я могла выдавить из себя только хрип. Голоса у меня не было. Во рту пересохло.

– Нет, Тара. Ты здесь. Ты дома. Ноэль справилась. Какое-то время она думала, что тебя придется везти в больницу, но ей удалось повернуть ребенка. – Он пригладил мне волосы, на мгновение задержав руку у щеки. От руки пахло мылом.

– У меня во рту как будто песок. – Я облизнула сухие губы.

– Зола, – усмехнулся Сэм. Он поднес мне стакан и вложил в губы соломинку. Сделав глоток, я почувствовала, что у меня меньше скребет во рту.

– Зола? Я что-то не поняла?

– Когда ребенок родился, ты потеряла сознание. Ноэль отрезала мне прядь волос, – он прикоснулся к своему лбу, – и сожгла ее, а золу сунула тебе под язык, чтобы привести тебя в чувство.

У меня слегка закружилась голова.

– И подействовало?

Он кивнул.

– Мне очень жаль, что тебе все так тяжело далось, но наша дочка – красавица. Ты держала ее на руках. Помнишь?

Я вдруг вспомнила мяукающий плач моей дочери, когда я за ней потянулась. Я вспомнила мягкий фланелевый сверток в моих объятиях. Воспоминания были как сон, и мне хотелось вспомнить каждую мельчайшую подробность.

– Где она? Я хочу ее видеть. – Я взглянула на колыбельку у окна.

– Ноэль проделывает с ней какие-то акушерские мероприятия на кухне. Я сказал, что ты просыпаешься, и она сказала, что принесет ее. – Он вдруг наклонился и прижался щекой к моей щеке. – Я боялся, что потеряю тебя. Потеряю вас обеих. Я думал, мы совершили ужасную ошибку, разрешив тебе рожать дома. Но Ноэль… ни одна акушерка не справилась бы лучше. Мы ей обязаны всем. Она такая замечательная.

Я чувствовала тепло его щеки рядом с моей, влажность его кожи. Я положила на нее руку.

– Девочку назовем… – прошептала я. – Мы были так уверены, что у нас будет мальчик, еще один Сэмюэль Винсент, что для девочки так и не выбрали имя. Нам приходили в голову Грейс, Сара, Ханна, но окончательный выбор мы не сделали. – Ноэль? – предложила я.

Он убрал свою щеку. Мне показалось, что в лице его мелькнуло сомнение. Но он улыбнулся и кивнул.

– А вот и она. – В комнату вошла Ноэль с крошечным свертком на руках. – Мама тебя ждет, детка. – Она склонила голову к свертку, и я вдруг ощутила жажду, какую я еще никогда не испытывала. Мне хотелось вскочить с постели и схватить моего ребенка. Но я только протянула руки и позволила Ноэль опустить в них девочку.

Сэм склонился ко мне, и мы оба уставились в личико нашей дочери. Я скинула крошечный желтый чепчичек с ее головки, открыв светлые каштановые волосики. Щечки у нее были кругленькие и розовые. Бровки – бледные полумесяцы. Она мигнула и взглянула на нас, ничего не видя, но с интересом, как будто хотела убедиться, с каким нетерпением и тревогой мы ее ожидали. И я почувствовала, как глаза наполнились слезами при созерцании этого чуда. Я не могла оторвать от нее взгляд, но Сэм поднял голову и взглянул на Ноэль. Она с улыбкой сидела в ногах кровати.

– Мы назовем ее Ноэль, – сказал он.

Я успела заметить, как улыбка исчезла с ее лица.

– Нет-нет, не надо. – Это прозвучало у нее как предупреждение.

– Да, – сказала я. – Мы так хотим.

Даже без контактных линз я увидела, как краска залила ее лицо.

– Пожалуйста, не надо, – сказала она. – Обещайте мне, что вы не обремените это дитя моим именем.

– Ладно, – сказали мы вместе с Сэмом, видя, что огорчили ее. Я ничего не понимала. Она ненавидит свое имя? Мне оно всегда казалось красивым, такое лирическое и выразительное. Но по какой-то причине наше намерение ее расстроило. Впрочем, это не имело значения. Мы выбрали другое, звучное имя для нашей красавицы-дочери.

Сейчас, сидя в церкви рядом с родившейся в ту ночь дочерью, я вспоминала мою близость с ней. Физическую. Эмоциональную. Духовную. Она так рано расцвела между нами. Как могла эта близость перейти в такое невыносимое противостояние? Была ли надежда ее когда-нибудь вернуть?

6

Эмерсон

Господи, я чувствовала себя как зомби. После службы все собрались у меня, но я с трудом могла пробираться по своим собственным комнатам. Лица и голоса слились в какую-то массу. Почти все были в черном, кроме меня. Я надела мою любимую зеленую блузку и цветастую, зеленую с коричневым, юбку, которая стала мне тесновата в талии. Просто вытащила все из шкафа утром, не раздумывая. В любом случае, Ноэль терпеть не могла черного.

Я только смутно сознавала происходящее: Дженни и Грейс ушли наверх, чтобы избежать общества взрослых. Нанятый Тарой кондитер скользил из комнаты в комнату с подносами с брускеттой и креветками; Тед постоянно следил за мной глазами. Он знал, что я в плохом состоянии. Я была рада, что мать Ноэль с сопровождавшим ее социальным работником уехали сразу после службы. Не думаю, что я могла бы дольше переносить ее скорбь.

Тара, как всегда, вела светские разговоры, но преимущественно держалась поближе ко мне. Тед и Йен заняли свои места в уголке, разговаривая, скорее всего, о спорте. Я как-то еще не привыкла видеть их вместе без Сэма. Вот теперь и Ноэль уже нет. Мало того, мне позвонили утром из больницы и сообщили, что они переводят моего любимого дедушку в хоспис. Я постепенно теряю всех. Теперь уже долго ничто не поправится.

Пришли несколько волонтеров, работавших в детской программе Ноэль. Я знала большинство из них, но поверхностно. Я старалась разговаривать со всеми, кивала, улыбалась, пожимала руки. Все говорили что-нибудь хорошее о Ноэль. Никто не сказал: «Почему она это сделала?» Во всяком случае, никто не спросил меня. Меня спрашивали, как идут дела в кафе, и я, как обычно, отвечала: «Прекрасно! Заходите как-нибудь». Но их голоса и мой собственный звучали как в густом тумане. Я искала глазами человека, которого здесь не было: Ноэль. Когда я ловила себя на этом, то возвращалась к реальности. Я, наверно, схожу с ума, думала я.

Час спустя – час, показавшийся мне тремя, – Тара отвлекла меня от женщины, не умолкая говорившей что-то о вязании детских вещей.

– Перерыв, – сказала она мне на ухо.

Я позволила ей провести меня в комнату, которую мы пристроили в прошлом году. Взяв меня за плечи, Тара заставила меня опуститься на софу, а сама шлепнулась на оттоманку напротив. Голоса из гостиной глухо доносились сквозь закрытую дверь. Я взглянула на Тару.

– Спасибо, – сказала я. – Я там просто затонула.

– Я знаю. Это тяжело, – кивнула Тара.

– Я постоянно ищу Ноэль, – призналась я. – Ведь это безумие, правда? Я не шучу, я серьезно говорю. Я ожидаю, что она вот-вот войдет.

– Я тоже, – сказала Тара. – Я иногда даже вижу Сэма. Мне показалось, я видела его на днях в бакалее. И когда какой-то парень ехал по Уотер-Стрит, я чуть было не развернулась, чтобы поехать за ним.

– Не понимаю, почему на службе было так мало народа, – сказала я. Присутствие или, вернее, отсутствие меня очень огорчило. – Я думала, что там будут все матери, чьих детей она когда-то принимала. – Я покачала головой. – Ты знаешь, какие у нее всегда были отношения с ее мамочками. Такая близость. Я думала, они все придут.

– Понимаю. – Тара потерла мою руку, лежавшую на бедре. – Я подумала то же самое. Но, может быть, они не видели статью в газете. – Она написала в газету о Ноэль, и у нее получилась прекрасная статья. Местами несколько мелодраматическая, но от Тары этого следовало ожидать.

– Но слухи-то, наверно, распространились, независимо от статьи, – сказала я.

– Они все, вероятно, слишком заняты своими семейными делами, – заметила Тара.

Я ударила себя кулаком по бедру.

– Не могу понять, зачем она это сделала! – Я звучала как пластинка, которую заело. – Чего мы не заметили? Чего я не заметила? Как могли мы так ее подвести?

– Хотела бы я знать. – Тара покачала головой. Она потерла лоб. – Ведь у нее не было финансовых проблем. У нее оставались сбережения, так что дело не в этом.

– Деньги ее никогда не волновали, – сказала я. – Ты же знаешь.

– Я все думаю, может быть, она болела и не говорила нам? – сказала Тара. – Страховки у нее не было, и самоубийство могло показаться ей единственным выходом. Результаты вскрытия уже известны?

– Еще нет. Не думаю, чтобы она болела, Тара. Я думаю, что они найдут большую дозу транквилизаторов и наркотиков и только.

Тара откинулась на тахте.

– Она никогда не просила помощи, – сказала она.

– И не показывала слабость, – добавила я. – Она всегда была самой сильной.

В слегка приоткрытую дверь заглянула женщина.

– Кто из вас Эмерсон?

– Я. – Я хотела подняться, но мое тело отказалось повиноваться, и я осталась прикованной к софе.

Женщина вошла в комнату как строевой инструктор, угловатая, с резкими движениями, и протянула мне руку для рукопожатия. Я отпрянула. Мне казалось, что если она приблизится, я сдуюсь как воздушный шарик.

– Я – Глория Мэсси, – сказала она. Ей было лет за шестьдесят. Короткие седые волосы. Брюки защитного цвета. Темно-синий блейзер.

Тара поднялась с оттоманки, уступив ее Глории, и та села напротив меня. Под брюками у нее выдавались распухшие колени. Глория Мэсси. Имя было мне знакомо, но откуда, я не могла припомнить. Я взглянула на Тару и увидела, что она тоже старается вспомнить. Мы обе плохо соображали. Это, видимо, до нее дошло.

– Я – акушерка из Репродуктивного Центра Форест Глен, – сказала она. – Ноэль у нас когда-то работала.

– Ах да. – Я кивнула в сторону Тары. – Это – Тара Винсент. Мы были близкими друзьями Ноэль.

– Да, я помню, – сказала Глория. – Вы вместе учились?

Тара кивнула.

– Она была несколькими годами старше, но мы действительно вместе учились.

– Мне очень жаль, что я сегодня опоздала, – сказала Глория. – Я утром принимала роды и поэтому пропустила службу. Но я очень хотела увидеть вас, чтобы сказать, как мне было тяжело услышать о том, что случилось. Ноэль была единственная в своем роде.

– Благодарю вас, – сказала я.

– Я ее не видела… лет десять, должно быть, но таких, как она, забыть невозможно.

Десять лет?

– Возможно, вы ее путаете с кем-то, – сказала я. – Я думала, она оставила практику у вас немногим более года назад.

Глория Мэсси удивленно приподняла брови.

– Нет, – сказала она. – Меня смутила статья в газете. Там говорилось, что она ушла от нас пару лет назад. Но на самом деле прошло уже десять лет. Может быть, даже двенадцать. Надо подумать. Это было в то время, когда она начала заниматься программой помощи детям.

Я нахмурилась, пытаясь вспомнить.

– Я думала, она все эти годы работала у вас. – Я взглянула на Тару. – Неужели я настолько все путаю? Разве она не была связана с Форест Глен до самого последнего времени, когда ушла в отставку?

Тара кивнула.

– Я к ней только пару лет назад кого-то посылала, – сказала она.

– Ее спрашивали, это правда, – сказала Глория. – Но мы отсылали всех к другой акушерке, работавшей у нас.

– Так где же тогда Ноэль работала? – спросила я. – Ничего не понимаю.

– Я… – Глория перевела взгляд с меня на Тару. – Я совершенно уверена, что она перестала заниматься акушерством, уйдя от нас.

Мы обе не сводили с нее глаз. Мне казалось, что я проваливаюсь в какой-то длинный темный туннель. Мне было просто не по силам воспринять еще что-то, никак не увязывающееся с тем, что я знала о Ноэль. Мозг у меня воспалился. Мне хотелось закричать на весь мир: «Никакой тайны в ней не было! Не надо делать из нее загадку!»

– Я думаю, – сказала я Глории, – по какой-то причине она не хотела, чтобы вы узнали, что она ушла на какое-то другое место.

Своим резким, механическим жестом Глория вытащила мобильник из сумки, висевшей у нее через плечо.

– Подождите минутку. – Она быстро набрала номер. – Лори, это я. Ты помнишь, когда ушла от нас Ноэль Дауни? – Она кивнула, посмотрела на меня и повторила услышанное ею по телефону. – Первого декабря будет двенадцать лет, – сказала она. – Это мой менеджер по кадрам, и она говорит, что запомнила эту дату, потому что в этот день ее муж потребовал развода. Он его не добился, и все наладилось, правда, Лори? – Она улыбнулась в трубку, пока мой рассудок пытался воспринять эту странную информацию.

– А куда она ушла от вас? – спросила Тара.

– Она перешла куда-то еще? – спросила Глория своего менеджера по кадрам. И снова кивнула. – Ага. Я так и думала. Спасибо. Я загляну попозже. – Она уронила мобильник в сумку. – Ноэль больше не подтверждала свою лицензию, когда ушла от нас.

– Что? – сказала я. – Не может быть!

– Это вообще лишено всякого смысла, – сказала Тара, опускаясь на софу рядом со мной.

– Может быть, эта Лори спутала ее с какой-то другой акушеркой.

Глория покачала головой.

– Не думаю. – Она смотрела прямо на меня, и я буквально читала ее мысли: ну и паршивая же ты подруга, которая не знает, что происходило с Ноэль. – Я помню, шли разговоры о том, что она хотела сосредоточиться на программе помощи детям, – сказала Глория. – Я знаю, у нее очень болела спина. Это я помню. Другие учреждения хотели взять ее на работу, когда узнали, что она ушла от нас. Но она сказала, что покончила с этой практикой.

– Но она же все это время принимала роды! – возразила я.

– Это правда, – согласилась Тара. – Она продолжала практиковать.

– Вы уверены? – спросила Глория, слегка склонив голову набок. – Под чьим руководством?

Я взглянула на Тару. Она покачала головой.

– Я не знаю, – призналась она.

– Она иногда говорила мне, что находится у роженицы, – сказала я. Но я говорила медленно, вдруг почувствовав, что я не уверена в том, что говорю. Ни в чем не уверена. Говорила она мне так? Я прижала пальцы к вискам. «Двенадцать лет? Это какая-то нелепость!» Насколько мне известно, у Ноэль последние двенадцать лет было три увлечения: ее акушерская практика, детская программа и то, что она называла «сельская работа». Раз в два года она проводила несколько месяцев в бедной сельской местности, предлагая свои услуги как акушерка. Она сама выросла в такой местности, и это для нее было долгом. Как могло пройти двенадцать лет ее жизни, и мы не знали, что на самом деле с ней происходило?

– Я слышала, как она упоминала о своих роженицах, – сказала Тара. Если я сошла с ума, то и она тоже.

– Простите. – Глория встала. – Я расстроила вас обеих, а ведь я меньше всего этого желала, приезжая сюда. – Она наклонилась и быстро, без эмоций, обняла меня. А потом проделала то же самое с Тарой. – Я должна бежать, – сказала она. – Еще раз примите мои соболезнования. Это такая потеря для всех.

Она вышла. Мы с Тарой сидели с минуту в полной растерянности. В глазах у меня помутилось.

Тара потерла мне спину.

– Этому есть объяснение, – сказала она.

– О да, объяснение есть, – кивнула я. – И я его точно знаю. Мне оно ненавистно, но нам придется его принять.

– О чем ты говоришь? – спросила она.

– Оно заключается в том, что мы никогда по-настоящему не знали Ноэль. – Я взглянула на Тару. На смену душевному смятению вдруг пришла решимость. – Мы должны выяснить, почему она умерла, Тара. Так или иначе, мы должны ее узнать.

7

Ноэль

Графство Робсон, Северная Каролина 1984

Мать стояла посреди комнаты, тревожно вздыхая.

– Мне так неприятно оставлять тебя в этой неразберихе, – сказала она. – Все это так некстати.

– Ты придаешь этому слишком много значения, мама, – сказала Ноэль. – Все будет хорошо.

Мать взглянула в открытую дверь на две машины во дворе. Ее старенький «Форд» стоял рядом с «новым» «Шеви» Ноэль, побитым и выцветшим, который она приобрела за шестьсот долларов. Приближалась гроза, и верхушки деревьев раскачивались на ветру.

– Все так быстро меняется, – вздохнула мать.

– К лучшему. – Ноэль слегка подтолкнула ее к двери. – Ведь тебе не очень нравилось здесь жить.

– Это правда, – засмеялась мать. – Перемена, которую мне тяжело вынести, это оказаться в разлуке с тобой.

– Мне тоже тебя будет не хватать, – сказала Ноэль. Но перед ней простиралось будущее, и это должно было возместить чувство потери, испытываемое при разлуке с матерью и расставании с домом, где она выросла. – Мы увидимся через пару дней, – прибавила она. – Мы еще не прощаемся.

Машина матери для краткого переезда в Нью-Берн была плотно забита доверху, и еще даже не все вошло, но Ноэль обещала ей привезти остальное через несколько дней. А потом ей придется вернуться, чтобы забрать свои вещи и отправиться в университет Северной Каролины в Уилмингтоне.

– Не забудь, у мисс Уилсон есть свободная комната, где ты можешь пожить на каникулах.

– Не забуду, – сказала Ноэль, отнюдь не уверенная, что ей захочется жить в чужом доме, даже если там будет находиться ее мать. Мисс Уилсон была старшей сестрой одной из подруг матери. Она сломала бедро и нуждалась в уходе и помощи по дому, для чего и наняла мать. Поскольку Ноэль уезжала в колледж, где она будет получать стипендию, их дом можно было продать. Они продали его за один день молодой паре из Рали, искавшей себе жилье за городом. Все произошло очень быстро. Свою старую мебель они раздали, но многое еще предстояло сделать.

– Я люблю тебя, детка. – Мать обняла ее и, отступив назад, попыталась пригладить неукротимые волосы.

– И я тебя люблю. – Ноэль слегка подтолкнула мать к двери. – Поезжай осторожно.

– И ты тоже.

Скрестив руки на груди, Ноэль смотрела, как машина матери выехала по гравию на грязную дорогу. Ее сердце было настолько переполнено любовью к матери, что на глазах выступили слезы, когда машина скрылась за поворотом. Матери исполнилось пятьдесят восемь лет. Она была активна и полна сил. И все же пятьдесят восемь лет казались Ноэль таким преклонным возрастом, что она не могла не тревожиться. Ее отец умер два года назад, в пятьдесят семь. Она узнала об этом из полуофициального письма Дорин. Письмо пришло месяц спустя после его смерти. В письмо был вложен чек на четыреста долларов на имя Ноэль. «Он не оставил завещания, – писала Дорин, – но я подумала, что Ноэль следует получить что-то из его имущества». «Имущество». Ноэль с матерью часами смеялись над этим словом. Это был смех, вызванный обидой и болью. Но четыреста долларов дали Ноэль возможность купить машину, которую она назвала «Папаня», в надежде что та обойдется с ней лучше, чем это когда-то сделал отец.

Помимо собственного скромного «имущества» Ноэль и коробок, которые она должна была перевезти к мисс Уилсон, единственной остававшейся в доме вещью был старый раскладной диван. Джеймс собирался нанять грузовичок, чтобы отвезти его к себе. После рождения ребенка у Би Джеймс как-то привязался к ним и подстригал у них газон, сначала из благодарности, а потом и за несколько долларов, на которых настояла мать Ноэль. Это семейство было полно сюрпризов. Так, оказалось, что Джеймс был вовсе не брат Би, а отец ребенка, которого она родила в ту ночь. Сейчас ребенку было уже пять лет, и у него появились двое младших братьев, которых тоже «поймала», как выражалась мать Ноэль, опять-таки с помощью Ноэль. Она пыталась убедить Би и Джеймса установить контроль над рождаемостью, но те оставались глухи к ее призывам. Би, как выяснилось, понравилось быть матерью, и она обожала своих детей.

Ноэль загружала коробки в свою машину, когда объявился Джеймс с грузовичком.

– Привет, мисс Ноэль, – сказал он, выскакивая из кабины. – Выходит, маму вашу я не застал.

– Она уехала час назад, – сказала Ноэль, загружая очередную коробку в уже забитую машину.

– Что мы будем делать без нее? – спросил он.

– Вам с Би лучше перестать заводить детей – вот что.

Джеймс усмехнулся. Он стал очень привлекательным мужчиной, и его усмешка неизменно вызывала ответную улыбку.

– Уже слишком поздно, – сказал он.

Ноэль подбоченилась.

– Как, опять? И что вы собираетесь делать со всеми этими детьми?

– Любить их, – пожал плечами Джеймс.

Люди имеют право на собственный выбор, сказала мать, когда, к недоумению Ноэль, Би последний раз объявила о своей беременности.

– Ладно, – сказала Ноэль, – помоги мне отнести диван в твой грузовик.

Им понадобилось полчаса, чтобы вытащить диван через узкую дверь, пронести его по двору и погрузить в машину. А потом Джеймс помог ей с остальными коробками матери.

Ноэль направилась к дому за еще одной коробкой, когда увидела, как Джеймс вдруг выронил одну и всплеснул руками.

– Послушай, девушка! – Он пнул коробку носком ботинка. – Где вы держали эти коробки? Они все в паучьем дерьме.

Ноэль ничего не заметила, но он был прав. Следы паучьей жизнедеятельности свисали по углам, и крышки местами были обвиты паутиной.

– Оставь их, Джеймс, – сказала она. – Живности там никакой нет, но я не хочу тащить эту грязь в дом мисс Уилсон. Дай мне тряпку, и я их оботру.

– Скотч у тебя найдется? – Джеймс присел на корточки рядом с коробкой. – Я посмотрю, нет ли внутри какой заразы.

Найти тряпку в убранной начисто кухне было сложно, и Ноэль в конце концов решила извлечь из чемодана махровую мочалку. Намочив ее под краном, она снова вышла во двор.

Когда она подошла к Джеймсу, он уже поднялся и стоял с какой-то папкой в руках. Он взглянул на Ноэль, сосредоточенно нахмурившись.

– Тебя, что, удочерили?

Она окаменела. Откуда он узнал? Ей самой это стало известно только в ту ночь, когда у Би родился первый ребенок. Тогда мать рассказала ей правду. Они сидели в гамаке на заднем дворе. Мать извинялась за то, что не говорила ей ничего до этого.

– Ты имела право знать раньше, – сказала она. – Но я не хотела, чтобы ты думала, что тот факт, что ты наша приемная дочь, имел какое-то отношение к уходу отца.

Ноэль была потрясена. Словно какая-то пропасть разверзлась перед ней.

– А моя мать? – спросила она. – Кто мои настоящие родители?

– Твой отец и я – твои настоящие родители, – резко ответила мать. – Но твоя биологическая мать была пятнадцатилетней девочкой, вроде той, которую мы только что видели. Такая, как Би. Твой отец… – Она пожала плечами. – Не думаю, чтобы кто-то знал, кто он такой.

– Значит, я не твоя, – сказала Ноэль, с трудом подбирая слова.

– Ты моя, детка. Никогда не говори так.

– Значит, во мне нет индейской крови. – Ноэль чувствовала, как из нее уходит волшебство. Испанский мох, висевший над гамаком, был всего лишь испанским мхом, а не волосами жены индейского вождя.

– Я думаю, в тебе смешанная кровь. Понемногу того, другого и этого. – Мать взяла ее руку и держала у себя на коленях. – Ты – самое лучшее, что когда-либо случалось со мной.

Сейчас Ноэль смотрела на Джеймса.

– Да, я – приемыш, – сказала она, словно этот факт не имел для нее никакого значения. – Но откуда ты узнал?

Он отдал ей папку.

– Отсюда выпали бумаги, – сказал он. – Мне до этого нет никакого дела. Но для тебя это, может быть, что-то значит.

Мягкий взгляд его карих глаз говорил Ноэль, что он увидел что-то, чего не должен был видеть. Чего и ей не следовало видеть. Когда он передавал ей папку, то коснулся ее руки. Это не было прикосновение мужчины к женщине. Это было прикосновение друга, который знал, что бумаги в этой папке могут навсегда изменить ее жизнь.

8

Тара

Уилмингтон, Северная Каролина 2010

Боже, до чего это было странно!

Я сидела за столом в «Пайлот-Хаус» напротив Йена, чувствуя, будто пришла на свидание. Вчера он как-то мимоходом сказал, что у него есть два билета в кино. Потом он предложил сначала что-то перекусить. А когда ты ужинаешь на набережной, а впереди у тебя еще фильм в таком чудесном месте, как отремонтированный «Талиан-Холл», что это еще может быть, как не свидание? Йен мне нравился. Я знала его очень давно и, могу сказать честно, в каких-то проявлениях я его просто обожала, но ходить с ним на свидания я не хотела. Я ни с кем не хотела встречаться. Меня приводила в содрогание одна мысль о том, чтобы целоваться с кем-то или даже держаться за руки, кроме Сэма. Это было мне действительно противно. В постели по ночам я испытывала бесконечную тоску, но не просто по любому мужчине. Только по своему мужу.

– Ведь это не свидание, правда? – спросила я Йена, когда официант налил мне второй бокал вина.

Йен засмеялся.

– Нет, если ты этого не хочешь.

– А ты хотел? Хочешь? – Я улыбнулась. Мне было приятно так легко болтать с ним. Мне был нужен мужчина-друг гораздо больше, чем любовник.

– Я просто подумал, как приятно видеть твою улыбку, – сказал Йен. – Вот как сейчас.

Как только он это сказал, я почувствовала, что моя улыбка исчезла. Мне нужно было кое-что сказать ему. Я намеревалась отложить это до завтра, чтобы сегодня вечером мы оба могли расслабиться и отдохнуть. Но вдруг поняла, что не смогу удержаться.

Чуть раньше в этот день, после занятий в школе, я поехала к Ноэль, чтобы помочь Эмерсон убраться в доме. Эмерсон ожидала меня на веранде и, как только я поднялась на верхнюю ступеньку крыльца, схватила меня за руку, потянула на диван и уселась со мной рядом. Лицо ее покраснело, и на нем блестели капельки пота. Я поняла, что она уже давно трудилась в доме. Но напряжение в ее лице было вызвано не физическими усилиями.

– Ты не поверишь, каков оказался результат вскрытия, – сказала она.

– Она была больна, – сказала я. Мне хотелось, чтобы так и было. Смертельная болезнь, при которой не могло быть другого исхода. Я могла представить себе, как она пришла к решению покончить с собой, чтобы не подвергать нас необходимости переживать с ней затянувшуюся мучительную болезнь.

Но это оказалось нечто совсем иное.

Я сидела сейчас за столом, глядя на Йена.

– У Ноэль был ребенок, – сказала я.

Он недоуменно уставился на меня, а потом рассмеялся.

– О чем ты говоришь?

– Эмерсон получила сегодня результаты вскрытия. Причина смерти – передозировка наркотика, как мы и предполагали, но вскрытие показало, что в какой-то период ее жизни она была беременна и родила.

Все признаки легкомыслия исчезли с лица Йена.

– Когда?

– Не знаю. – Мгновение я поколебалась, а затем спросила: – Это мог быть твой ребенок?

Эта мысль его явно покоробила. Я была уверена, мы оба припомнили внезапный разрыв его помолвки с Ноэль. Была ли здесь какая-то связь?

– Не знаю, как это могло произойти, – сказал он. – Я… мы все заметили бы, если бы она была беременна. В особенности если бы беременность зашла уже далеко.

– Тогда, наверно, это случилось в ранней юности, – сказала я. – Прежде чем кто-либо из нас с ней познакомился. Эмерсон и я предполагаем, что она отдала ребенка в приемную семью. Может быть, все эти годы она переживала случившееся и никто из нас об этом даже не догадывался.

– Что же, – сказал Йен, – может быть, ты и права, а может быть, ребенок умер… теперь мы никогда этого не узнаем. Я думал, что хорошо знал ее, когда мы были вместе. Почему она не сказала мне?

– Почему она не сказала Эмерсон или мне? – прибавила я. – Своим лучшим подругам? – Я взглянула в свою тарелку, где еще оставались кусочки рыбы. Я сомневалась, что смогу доесть их. – В любом случае, это не могло иметь никакого отношения к причине ее самоубийства, – сказала я.

– Если только это не что-то, чего она не могла пережить, – сказал Йен. Вид у него был несчастный.

– Прости, что я заговорила об этом сегодня. Мне следовало бы помолчать.

– Нет, я рад, что ты мне сказала, – возразил он.

Я съела еще кусочек рыбы, не чувствуя абсолютно никакого вкуса. Я устала. Мы с Эмерсон упаковали все, что было у Ноэль в кухне, наполнив коробки тем, что Тед должен был забрать для женского приюта. Такого нашлось мало. Ноэль крайне обеднила свою жизнь. Она никогда не была скопидомкой, но меня удивило, насколько пусты оказались шкафчики в ее кухне. Несколько тарелок. Несколько стаканов, чашек и мисок. Ничего лишнего. В таком же состоянии были ее туалетный столик и гардероб, где хранилось только самое необходимое. Странно было видеть ее знакомые длинные юбки и просторные хлопковые блузки, зная, что мы никогда ее больше в них не увидим. По всему дому стояли еще черные мешки для мусора, наполненные детскими вещами. Тед и Эмерсон запихнули их в свою машину, чтобы отвезти их к себе домой, где Грейс и Дженни обещали привести все это в порядок и передать Сюзанне.

Меня поразило, когда Грейс сказала, что собирается помочь с детской программой, как того желала Ноэль. Эмерсон отдала ей швейную машину Ноэль и показала, как подшивать одеяльца для детского приданого, предназначенного для больных или нуждающихся детей. Когда Грейс сказала мне, чем она собирается заняться, я приложила руку к ее лбу, как бы пробуя температуру.

– Ты здорова? – улыбнулась я. Это был неверный ход. Она рывком убрала мою руку со своего лба.

– Со мной все в порядке. Не делай из этого спектакль.

Я сомневалась, что она станет одним из волонтеров, доставляющих детские вещи в больницы. После гибели Сэма она не выносила больниц. Она сказала мне, что, если я когда-нибудь попаду в больницу, она не будет меня навещать. Я считала, что это моя вина. Я ворвалась в приемный покой в панике. Грейс следовала за мной по пятам. Даже я не могла вынести воспоминаний о том, что мы там увидели – прекрасное лицо Сэма, изуродованное и окровавленное. Грейс потеряла сознание, рухнув камнем на пол за моей спиной.

– Ты нашла у Ноэль что-нибудь, что показалось тебе… необычным, странным?

Я отрицательно покачала головой.

– Эмерсон осмотрела все в поисках ключей к разгадке, – сказала я. – Она думает, что в доме есть что-то, что откроет нам, почему она покончила с собой, или что случилось с ее ребенком, или почему она лгала нам, что продолжает быть акушеркой.

«Ноэль» и «акушерка». Эти слова сочетались одно с другим, как «тесто» и «молоко». В моем сознании она всегда была акушеркой. В сознании нас всех. Разве последние десять лет мы не представляли ее всем как акушерку, и она никогда ни разу нас не поправила? Это было ужасно странно.

Йен постучал кончиком пальца по краешку пустого бокала.

– Ноэль… – он задумчиво покачал головой. – Иногда невозможно было понять, что с ней происходит.

Мне было его жаль. Я знала, как он когда-то ее любил.

– Наверно, тебе было тяжело, когда она разорвала помолвку.

– Боже мой, Тара, – отмахнулся он. – Это было так давно. Где-то в другой жизни.

– Я не помню, чтобы тебя это очень рассердило. Полагаю, многие мужчины пришли бы в ярость.

– Я был больше обеспокоен, чем сердит. – Он поерзал на стуле и улыбнулся. – Давай перейдем на что-то полегче. Не будем весь оставшийся вечер говорить о Ноэль или о Сэме.

– Отлично, – согласилась я.

– Итак, – он разрезал пополам створки гребешка на тарелке, – когда ты последний раз ходила в кино?

Я перебрала в памяти последние месяцы и наморщила нос.

– Вообще не ходила после смерти Сэма, – сказала я.

– Ладно, попытаюсь еще раз. – Он взглянул на потолок, словно пытаясь найти там безопасную тему. За стеклами очков блеснули глаза. – Я хочу приобрести собаку, – сказал он.

– Ты шутишь! – Я знала, что он любил нашего пса, Твиттера, но не могла представить себе его хозяином собственной собаки. – Щенка или подберешь какую-нибудь старую…

– Щенка, – сказал он. – У меня был в детстве. Мне, наверно, какое-то время придется много работать дома.

– Прекрасная мысль, – сказала я. – Может быть, стоит завести двух, чтобы они развлекали друг друга, пока ты…

– Тара? – Подняв глаза, я увидела немолодую женщину, подошедшую к нашему столику. Я была так поглощена идеей Йена о щенке, что не сразу ее узнала.

– Барбара! – Я встала и обняла ее. – Рада тебя видеть. – Последний раз я видела Барбару Рид на вечеринке, когда отмечали ее уход на пенсию, два года назад. Йен тоже встал. – Йен, это Барбара Рид, – сказала я. – Она преподавала у нас математику.

– Садитесь, вы оба, – улыбнулась Барбара. Она выглядела великолепно, с коротко остриженными бронзового оттенка волосами и безупречной кожей. Отставка ей явно пошла на пользу.

– Рада видеть тебя в такой хорошей форме, – сказала она, когда я села. – Меня потрясло известие о Сэме. Бедняжка Грейс. Представляю себе, какое это было для вас с ней ужасное время.

– Спасибо тебе. – Я кивнула в сторону Йена. – Йен был деловым партнером Сэма. – Я чувствовала необходимость объяснить, почему сижу в ресторане с другим мужчиной, попивая вино, всего шесть месяцев спустя после смерти Сэма. Я заметила улыбку Йена. Это относилось ко мне и моему чувству вины.

Барбара меня едва слушала.

– Я слышала о Ноэль Дауни, – сказала она. – Боже мой, какая трагедия.

Я кивнула.

– Это очень печально, – произнесла я.

– Я знаю, как вы были близки, – продолжала Барбара. – Она была такая замечательная. Пару раз в прошлом году я видела ее и Сэма в «Саут Бич Гриль». Трудно поверить, что их обоих уже нет. Он говорил тебе, что видел меня? Я просила его передать тебе привет.

Мне показалось, что я что-то не поняла.

– Ты видела Сэма и Ноэль в «Саут Бич Гриль»?

– Я очень люблю этот ресторан. А ты? Я часто там завтракаю. Не в сезон, конечно. Летом лучше держаться подальше от пляжа.

– Когда это было? – Я не хотела показаться огорченной или – что еще хуже – ревнивой, но все это было очень странно. Сэм и Ноэль были друзьями, но не такого рода друзьями, чтобы завтракать вместе в ресторане.

– Постой, дай мне подумать. – Почесав подбородок, Барбара посмотрела в окно на реку. – Наверно, весной. Может быть, в апреле?

– Сэм умер в начале марта. – Мной овладело нетерпение. Я взглянула на Йена и увидела у него между бровями складку.

– М-м-м, значит, зимой, или поздней осенью. – Барбара засмеялась. – Когда ты не у дел, календарь у тебя в голове сбивается. Вот доживешь – увидишь! Я помню, что видела их дважды. И оба раза я говорила с Сэмом. Я не была знакома с Ноэль, но все ее знают. Знали. Я подумала, что он как юрист занимается детской программой, которой она руководила.

– Вполне вероятно, – сказал Йен. Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах желание, чтобы я поскорее избавилась от нее.

– Барбара, было чудесно увидеться с тобой, – сказала я, – но нам с Йеном пора идти, а то мы опоздаем в кино.

– И мне тоже пора. – Она оглянулась в ту сторону, откуда появилась. – Мой муж, вероятно, думает, что я заблудилась в туалете. – Наклонившись, она похлопала меня по руке. – Замечательно было повидать тебя. И очень приятно познакомиться с вами, Йен. Желаю вам хорошо провести время.

Йен и я смотрели друг на друга, пока она не отошла.

– Детской программе нужен юрист? – спросила я.

– Я уверен, что тут дело не в этом, – сказал он, – но я просто хотел, чтобы она ушла. Я видел, что она тебя расстроила.

– Я не расстроена. Я сбита с толку.

– Послушай. – Йен облизнул губы и какое-то мгновение внимательно всматривался в свою тарелку. – Я думаю, речь шла о завещании. Оно было написано в феврале, и я уверен, Сэм и Ноэль должны были встретиться, чтобы обсудить его. Там были бумаги, связанные с уходом за ее матерью, которые Сэму пришлось составить и… он, вероятно, помог ей распределить средства.

– Но почему в ресторане, а не у него в офисе?

– А потому, что они друзья и решили устроиться поудобнее, чтобы заняться делами. Я так делаю, и Сэм тоже встречался со своими клиентами в других местах. – Он потянулся через стол и положил свою руку на мою. – Уж не думаешь ли ты…

Я покачала головой.

– Ноэль и Сэм? Никогда. Сэму она нравилась, но он считал ее немного не в себе. Просто было странно услышать такое, когда я и представления не имела…

Голос у меня оборвался.

– У тебя не было такого представления, потому что Сэм соблюдал этику в отношениях с клиентами. Он не рассказал тебе о ней по той же причине, по какой я не рассказал тебе о завещании, когда нашел его в бумагах Сэма. Пока она была жива, тебе не было до этого никакого дела.

– Это правда, – сказала я. – Уже не впервые я обнаруживаю, что Сэм вел чьи-то дела, не рассказывая о них мне.

Официант принес наш счет, и Йен откинулся на стуле, доставая бумажник.

– Ну вот, – засмеялся он, – нам не удалось воздержаться от разговоров о Ноэль и Сэме. – Он положил на столик кредитную карточку.

– Да, – сказала я, кладя на стол салфетку. – Давай отвлечемся в кино.

– Договорились, – сказал он, и, пока мы шли от его машины до кинотеатра, я осознала, что позволила ему заплатить за мой ужин.

Все-таки у нас получилось свидание.

9

Эмерсон

Человечество потеряло кое-что, когда была изобретена цифровая фотография. Я сидела на полу в маленькой комнатке Ноэль, листая ее старые фотоальбомы. Как и в моих, в них было мало недавних фотографий. Все они хранились у нее в компьютере. Будущие поколения – например, мои внуки – никогда не станут перелистывать мой альбом и задаваться вопросом, кто этот парень и чем он был так важен для бабушки. Честно говоря, это грустно. Несколько недавних фотографий в альбоме Ноэль были не очень удачными снимками Дженни и Грейс, сделанными на благотворительных мероприятиях.

В любом случае, я сама точно не знала, что искала в альбоме. Ее фотографию с каким-то незнакомцем? Фотографию взрослого сына или дочери, которых она прятала от нас? Кого-то, кто знал ответы на наши вопросы? Я постоянно находила там снимки самой Ноэль, своей горькой сладостью вызывавшие у меня боль в груди. Я злилась на нее за то, что она ушла без всяких объяснений, и за ее ложь, но я ненавидела себя за эту злость. Единственный способ освободиться от моего гнева – это понять, почему она так поступила.

– Мне нравится эта фотография, – сказала я Теду, который вынимал из шкафов книги и паковал их в коробки. Он работал ищейкой, в то время как я играла роль детектива. Я знала, что он догадывался о моих мрачных размышлениях и жалел меня. Но он еще не врубился в мои намерения. Пока.

– Ага, – сказал он, опуская в коробку еще пару книг. Я упоминала о моем желании открыть тайны в жизни Ноэль, но он считал, что мне следует бросить эту затею, так что свои попытки расследования я держала про себя. У меня никогда не было таких близких – откровенно говоря, таких страстных – отношений с Тедом, как у Тары с Сэмом, но он был хорошим добытчиком, верным мужем и любящим отцом. Это были три моих основных требования, и он все их исполнял, поэтому я с ним и оставалась.

На одной фотографии Ноэль стояла у стены, на шее у нее висело украшение. Снимок был сделан со слишком большой выдержкой. Лицо было слишком ярко освещено. Светлая кожа Ноэль казалась алебастровой. В ушах висели серьги в виде простых колец. Яркий свет высвечивал голубизну ее глаз, но бровей было практически не видно. Она была стройная и худощавая еще до того, как стала строгой вегетарианкой. Я завидовала ее худобе, но слишком любила поесть – мой телевизор всегда был настроен на гастрономический канал. До конца дней я буду носить на себе лишнюю пару килограммов, но так тому и быть. У нас обеих были густые и непокорные волосы. Ноэль всегда зачесывала их назад ото лба. Непокорность ощущалась всегда, но оставалась под контролем. Именно так я бы описала Ноэль кому-то, кто ее не знал: непокорность, но под контролем. Это описание ей подходило. Она всегда поступала, как хотела, до самого конца.

Тед выпрямился, потирая спину.

– Эм, – сказала он, – мы отсюда никогда не уйдем, если ты будешь вглядываться во все, что найдешь.

– Я знаю, – рассмеялась я. Все, хватит. Я закрыла альбом и наклонилась, чтобы положить его в коробку с вещами, которые мы решили оставить себе. С ее личными вещами я разберусь позже. Сейчас нам было необходимо очистить дом. Тед и я решили отремонтировать его, прежде чем сдавать. Мы обновим кухню, поцарапанные полы и краску снаружи и внутри. И будем ухаживать за садом, как просила Ноэль. Тара больше интересовалась садоводством, чем я, так что эту ответственность она взяла на себя. До весны для этого много труда не потребуется, а к тому времени в доме уже появятся жильцы. Сюзанна Джонсон уже проявляла интерес. После развода она арендовала жилье, а когда Клив поступил в колледж, захотела найти помещение поменьше. К тому же Сансет-Парк ей нравился. Мне нужно было только убедиться, что садоводством она тоже интересовалась. Мой гнев по отношению к Ноэль ни на сотую долю не уменьшил мою к ней любовь. Она хотела, чтобы кто-то позаботился о ее маленьком садике, и я прослежу, чтобы так и было.

Кошка теперь жила у меня и была отнюдь не в восторге от соседства с двумя собаками. Но она приспособится. Мне показалось странным, что Ноэль просила нас присматривать за садиком, не упомянув о кошке. Может быть, она надеялась, что ее возьмут соседи, когда узнают о случившемся. Но Ноэль любила эту кошку, и мне не хотелось оставлять ее у посторонних людей.

Я открыла новую коробку и приступила к книжному шкафчику слева от камина, а Тед занялся полками направо. Мы с Тарой потрудились утром на кухне и в спальне. Но гостиная и кабинет нуждались в больших усилиях. Нужно было освободить шкаф и ящики письменного стола. Я отложила это на потом, потому что они были полны бумаг и бог весть чего еще. Но мне не терпелось добраться до этих бумаг. Я знала, что Тед хотел бы выбросить все, но я намеревалась изучить каждый счет, каждую квитанцию, все до последней бумажки в поисках ответа на свои вопросы. Я также хотела проверить ее компьютер. Если бы я добралась до ее почты, может быть, я нашла бы ответ. А может быть, и нет.

Я взглянула на заглавие одной из книг, которые держала в руках. Книга называлась «Проблемы акушерки». Открыв ее, я обратила внимание на год издания: 1992. Давненько. Я вздохнула. Я искала причину, по которой она бросила акушерство всего два года назад. Мне не удалось обнаружить никаких сведений даже после того, как я позвонила в Комитет по сертификации и узнала, что Ноэль перестала продлевать свою лицензию одиннадцать лет назад. Одиннадцать лет!

– Я все-таки никак не понимаю, – сказала я Теду. – Зачем бы ей нам лгать?

Тед вздохнул. Эта тема ему надоела.

– Лгала она или просто утаивала информацию? – спросил он.

– Она лгала. Еще два года назад она постоянно говорила мне, что намечаются роды, или рассказывала какие-нибудь подробности о роженице. – Примеров я вспомнить не могла, но была уверена, что она говорила мне о своих пациентках. – И потом, все эти ее поездки за город, или в глушь, или… как она это там называла. Ты же знаешь, эта ее так называемая «сельская работа». Она жила там месяцами, принимая роды. Она нам об этом постоянно рассказывала.

– Не могла ли она практиковать незаконно? – спросил Тед.

– Не представляю себе. – При всем своем свободомыслии Ноэль была не из тех, кто нарушает закон. Она была строго профессиональна и осторожна. В сложных случаях она всегда убеждала пациенток не рожать дома. Мне это было хорошо известно, мой случай был как раз одним из таких. Тара и я должны были рожать через три недели одна после другой, и мы обе хотели рожать дома. Но у меня было два выкидыша перед тем, как я забеременела Дженни, и во время этой моей беременности тоже были проблемы, так что Ноэль запретила мне рожать дома и порекомендовала свою любимую акушерку. Она собиралась при этом присутствовать, но все пошло не по плану. Тед был в отъезде, а у меня начались роды на три недели раньше срока – в ту же ночь, что и у Тары, – и закончилось все кесаревым сечением. Так что Ноэль была у Тары, когда Дженни удачно и счастливо появилась на свет, но я никогда еще не чувствовала себя такой одинокой.

– Я не представляю, чтобы она практиковала без лицензии, – сказала я сейчас Теду. Но я не могла себе представить и то, что она покончит с собой. – Нам следовало знать, что с ней происходит. – Я потянулась за другой книгой.

– Пожалуйста, перестань обвинять себя. – Тед сидел на проваленной софе, потирая поясницу. – Ноэль была замечательный, но не самый уравновешенный человек в мире.

– Она была вполне уравновешенный человек. Непохожий на других? Это правда. Неуравновешенный? Нет.

– Какой нормальный человек ведет тайную жизнь, скрывая ее от любящих людей? У какого нормального человека окажется… сколько их там было? Двенадцать пузырьков с наркотиками, лежавшими в готовности до того дня, когда она покончила с собой? Какой нормальный человек кончает самоубийством, если на то пошло?

– Я думаю, эти пузырьки были у нее с тех пор, как она повредила спину. – Она возвращалась после ночного вызова, когда в нее у светофора врезалась другая машина. Я хорошо помнила этот давний период, когда она часто страдала мучительными болями. Но потом она организовала детскую программу и вернулась к жизни.

– А это что такое? – Тед снова встал и наклонился, чтобы поднять одну из толстых книг в кожаных переплетах с нижней полки книжного шкафа. Он сдул пыль с обложки и перелистал страницы.

– Какие-то записи от руки, – сказал он. – Дневник или что-то в этом роде? – Он передал книгу мне.

– Нет. – Я поняла, что это. – Это ее журнал. – Первая запись была от 22 января 1991 года. Пациентку звали Пэтти Робинсон, и Ноэль подробно, на четырех с половиной страницах описывала процесс родов. Я улыбалась, читая эту запись. – В ней была такая странная смесь всего, Тед, – сказала я. – Она приводит всякие медицинские подробности, а потом пишет: «Я оставила Пэтти и ее ангелочка в 10 утра, когда в открытое окно послышалось пение птиц и комната наполнилась запахом кофе».

Я увидела еще один том на нижней полке шкафа.

– Ой, дай мне вот этот. Там про Грейси!

Я села на пол и листала затхлые страницы, пока не нашла в сентябре рождение Грейс. Я изучала заметки Ноэль. Я знала, что роды у Тары были тяжелые и долгие. У меня они благополучно закончились кесаревым сечением.

Наконец я нашла: «Девочка родилась в 1.34 утра, рост девятнадцать дюймов, вес шесть фунтов и две унции, – прочитала я вслух Теду. – Она красавица! Ее назвали Грейс».

Тед наклонился и поцеловал меня в голову, хотя, я думаю, не слышал ни слова из того, что я прочитала.

– Хочешь закончить с этими полками, пока я займусь шкафом в кабинете? – спросил он. – Больше нельзя откладывать.

– Ладно, – сказала я, прижимая к себе книгу, как будто обнимала Грейс. – Я приду помочь тебе через минутку. Не выбрасывай ничего.

Два часа спустя я сидела за письменным столом в кабинете Ноэль, разбирая ее электронную почту. Там была переписка с Тарой, со мной, с Дженни и с Грейс, но большинство писем было от Сюзанны и других волонтеров. Ничего необыкновенного там не было. Ну просто ничего.

Тед выволок на середину комнаты огромную коробку из шкафа.

– Можем мы это все выкинуть?

Он открыл коробку, и я увидела там конверты, открытки, фотографии.

– Что это? – спросила я, вытянув пачку. Я положила ее на стол и взяла одну из открыток:

«Дорогая Ноэль!

Невозможно выразить словами, чем вы были для нас последние девять месяцев. Мне только жаль, что я не рожала всех моих детей дома. Это было потрясающе. Ваше тепло, и нежность, и то, что вы всегда были со мной, это просто что-то невероятное (даже когда я вызвала вас в три утра, и вы тут же примчались. Спасибо вам!). Джина сосет исправно и растет со страшной скоростью. Мы так благодарны вам, Ноэль, и надеемся, что вы навсегда останетесь частью нашей жизни. С любовью, Зоя».

– Это письма и открытки от благодарных пациенток, – сказала я. И выудила из коробки фотографию ребенка. – И фотографии детей, которых она принимала. – И ключи к ее тайне, подумала я про себя, хотя теперь уже сомневалась, что я что-нибудь узнаю. Я пересмотрела кипы записок, квитанций и всякого хлама и должна признать, что все это спокойно можно было выбросить.

– Выбрасываем? – с надеждой спросил Тед.

Я открыла еще одну карточку и прочитала:

«Я не могла поверить, когда мне в приют принесли чудесную одежду для меня и для ребенка. Спасибо, мисс Ноэль!»

– Нет, – сказала я. – Пока нет. Я не могу. Я заберу эту коробку с собой. Я просмотрю все это, когда у меня будет время.

– Когда оно у тебя будет? – рассмеялся Тед. – У тебя кафе, ты навещаешь деда два раза в неделю. А прием для Сюзанны у нас дома ты по-прежнему планируешь?

Я чуть не задохнулась. Прием для Сюзанны. Я схватилась за голову.

– Я об этом совсем забыла, – призналась я. Мы согласились устроить его у нас, потому что Ноэль хотела собрать толпы народа, а у нас было достаточно места.

– Отмени его, – сказал Тед.

– Невозможно, – покачала головой я. – Приглашения уже разосланы и…

– Я уверен, Сюзанна поймет, принимая во внимание обстоятельства.

Сюзанна мне ни слова об этом не сказала, возможно, не зная, как приступить к этому вопросу. Она была мать-одиночка, дважды перенесла онкологические операции, и ей уже стукнуло пятьдесят. Ноэль хотела бы, чтобы прием состоялся.

– Нет, – сказала я, – мы ничего не отменяем. Празднование состоится еще через три недели, и Тара поможет.

Если что-то нужно планировать или организовывать, Тара была незаменима.

– Ты уверена? – спросил Тед. – Мне кажется, ты слишком много на себя берешь.

Вероятно, он прав. Сейчас, с умирающим дедом, мне нужно было еще больше времени. Я не могла думать о нем без слез. Дженни и я посетили его позавчера в Джексонвилле. В огромной кровати в хосписе он выглядел таким изможденным, что я с трудом его узнала. Он был в сознании и очень обрадовался нам. Мои детские воспоминания были во многом связаны с ним. Отец постоянно разъезжал, а ездить на велосипеде, удить рыбу и даже готовить меня учил дед. Моей главной задачей было выбрать время для посещений.

Тем не менее, коробку я не бросила.

– Я хочу сохранить эту коробку, – сказала я Теду. – Мне хочется посмотреть, что писали ей все эти женщины.

– Лучше выбросить, – возразил Тед. – У нас нет места для всех ее вещей.

– Коробку я заберу, – упрямо повторила я, закрывая ее картонной крышкой. Может быть, в ней найдется что-то, что наведет меня на ее сына или дочь, и таким образом я, в каком-то смысле, продлю ее жизнь.

10

Ноэль

Университет Северной Каролины – Уилмингтон 1988

В последний день занятий Ноэль сидела в холле общежития. На следующий день прибудут первокурсники, и покой, окутывавший университетскую территорию, уступит место хаосу. Ноэль ожидала этого с нетерпением. Она любила свой факультет.

На столах были разбросаны пустые коробки из-под пиццы и банки из-под содовой. К пицце Ноэль не притрагивалась. Скинув сандалии, она сидела на софе, и длинная синяя юбка окружала ее, как море. Она ела морковь и миндаль, доставая их из сумки, которую таскала с собой повсюду. Она предложила пакетик одной из студенток, Луанне, сидевшей с ней рядом. Луанна взяла одну морковку. К Луанне Ноэль была ближе, чем к другим, но это мало что значило. Она нравилась своим однокурсникам, и они уважали ее, но она слишком отличалась от них, чтобы слиться с коллективом. Так было с ней всю жизнь, и она ничего не имела против. Она привыкла держаться в стороне от своих ровесников. Другие девушки тепло относились к ней и даже обращались со своими проблемами. Но ни с одной у нее не сложилось тесных дружеских связей, какие бывают у женщин с другими женщинами.

Что до парней… спортсменов и членов землячеств, они представления не имели о том, как общаться с такими, как Ноэль. В ней есть что-то странное, небрежно отзывались они, не умея преодолевать дискомфорт, который испытывали в ее обществе. Ее можно было увидеть бродившей по кампусу по ночам. Она была привлекательна на свой манер, но с ней трудно было познакомиться, и такое знакомство не стоило усилий. Она была как бы покрыта вуалью, под которую невозможно заглянуть. Просто она была им неровня, и в глубине души они это знали.

И все же она не страдала от недостатка любовников. Были среди молодежи и такие, кого она заинтриговывала, а не отпугивала. Это были интеллектуалы или субъекты с художественными наклонностями, которые стеснялись общаться с бойкими девицами, но видели в Ноэль родственную душу. Поэтому, хотя она не имела постоянного друга, первые три года в университете у нее были отношения, заходившие дальше дружбы, даже если эти отношения и не перерастали во что-то постоянное. Ее это вполне устраивало. Ее единственной целью было стать акушеркой. Остальная жизнь могла сложиться позже.

Ей предстоял старший курс, и она уже изучала программы по акушерству на следующий год. У нее не было проблемы с выбором будущего места работы. Она была отличницей. Она много и усердно работала, и профессора ее обожали. Она не соглашалась с некоторыми нелепыми правилами, которым должна была следовать на практике в больнице, но исполняла все, что от нее требовали. Когда ее это очень раздражало, она звонила матери, которая все еще работала у мисс Уилсон, и та всегда ее успокаивала. «Делай, что тебе говорят, и получи диплом, – говорила она. – Тогда ты сможешь вводить свои правила. Тебе нужно находить способы работать в системе».

Сейчас, сидя с другими студентами в холле, она остановила свое внимание на молодом человеке, сидевшем на одном из диванов, откинувшись на спинку. Он был выпускником факультета психологии и работал с ними последние два дня. «Завтра здесь будет хаос, – говорил он. – Через час после приезда новички начнут жаловаться на свои комнаты и на соседей. Лучше это заранее ожидать и не поддаваться хаосу. Если у вас возникнут проблемы, вы знаете, где меня найти». Каждый пробормотал что-то в ответ. Все устали, и Ноэль не была исключением. День выдался прекрасный, не слишком жаркий для конца августа, и ей хотелось выйти на воздух. Но им еще нужно было получить места в общежитии, и она не могла уйти раньше.

Она просила Гэллоуэй, где сейчас и находилась. Тут она провела свой первый год и помнила, с какой добротой и вниманием к ней здесь относились. Студент, занимавшийся распределением комнат, перебирал листы бумаги. Ноэль знала, что это были списки фамилий и комнат на этажах.

– Ноэль? – сказал он, протягивая ей листок. – Ты в Гэллоуэй. Третий этаж.

– Прекрасно. – Она встала, чтобы взять у него бумагу, а потом снова села рядом с Луанной.

– Я тоже в Гэллоуэй, – сказала Луанна, рассматривая полученный ею листок. – Классно.

– А какой этаж? – спросила Ноэль.

– Четвертый.

Ноэль прикусила губу, удивившись возникшему у нее вдруг желанию.

– Я жила там на первом курсе.

– У тебя ностальгия? – улыбнулась Луанна. – Если хочешь поменяться, мне все равно.

Ноэль поняла, что ей этого действительно хотелось. Она не могла сказать почему. Тот год был для нее таким счастливым. Она была одна, совершенно самостоятельна – вдали от дома, впервые в жизни жила в городе и наслаждалась каждой минутой этой жизни. Все этажи в Гэллоуэе были абсолютно одинаковы, так что меняться было глупо, и все же…

– Ты не против? – спросила она.

– Ничуть. – Луанна хотела было передать ей список студентов, которым предстояло поселиться на четвертом этаже, но когда Ноэль еще раз взглянула на свой список, то заметила в конце одну из фамилий и остановилась. Прищурившись, она вглядывалась в эту фамилию, как будто старалась понять, что именно читает. Она оставила листок у себя.

– Я останусь на третьем, – сказала она с дрожью в голосе. – Это просто глупость с моей стороны. У них ведь все уже зарегистрировано, и мы только спутаем им карты, если поменяемся.

Луанна слегка сдвинула брови.

– Сомневаюсь, чтобы это имело какое-то значение.

– Да нет, все в порядке, – сказала Ноэль и прижала листок к груди, словно это было какое-то давно затерянное сокровище.

11

Тара

Уилмингтон, Северная Каролина 2010

Я постучалась к Грейс и услышала, как она возится у себя, как будто была занята чем-то, чего не хотела показывать мне.

– Заходи, – сказала она после небольшой паузы.

Войдя, я увидела, что она сидит за столом с открытым учебником на коленях. Она, вероятно, отвечала на какое-то письмо, но старалась сделать вид, что работает. Мне было все равно. Совершенно все равно. Мне только хотелось, чтобы у нее все было в порядке и чтобы она была счастлива. Она взглянула на меня, отпивая из своей любимой черной кружки. Несомненно, крепкий кофе. Я никогда не могла пить эту смесь, которую она и Сэм себе заваривали.

– Я только хотела спросить, не нужно ли тебе помочь с швейной машинкой.

– У меня нет сейчас на это времени, мама, – сказала она. – Я занимаюсь.

– Ну, когда-нибудь в другой раз. – Я села на краешек ее кровати, желая поговорить с дочерью. Желая найти с ней контакт. Твиттер положил свою большую голову мне на колени, и я погладила его по спине. – Ноэль обрадовалась бы, что ты помогаешь с детской программой.

– Ага. – Грейс подняла с пола свой рюкзак и, запустив в него руку, достала блокнот. Она смотрела куда угодно, только не на меня. Я не могла выносить этого напряжения между нами. Просто не могла выносить.

Я с улыбкой взглянула на ее кружку.

– Не понимаю, как ты можешь пить кофе так поздно, – сказала я.

С раздражением вздохнув, она захлопнула блокнот.

– Ты говоришь это каждый раз, когда видишь меня с чашкой кофе после полудня.

«Разве?» – подумала я.

– Это мне напоминает твоего отца. Вы с ним в этом так были похожи.

– Кстати, об отце, – сказала она, не глядя на меня. – Как прошло твое свидание с Йеном?

Удивленная ее вопросом, я нахмурилась. Сарказм был не в ее стиле, и она застала меня врасплох.

– Это было не свидание, Грейс.

Она смотрела в окно, щеки у нее покраснели. Мне показалось, что она выпалила свой вопрос, прежде чем успела подумать.

– Я думаю, что папа умер, а ты развлекаешься, – сказала она. – Не знаю, как ты можешь так относиться к нему.

– Это было не свидание, – повторила я. – Во всяком случае, не то, что ты имеешь в виду. После твоего отца меня еще не скоро сможет заинтересовать какой-нибудь мужчина. Но мне необходимо иногда где-то поужинать, сходить с другом в кино, как ты ходишь с Дженни. Нам обеим нужно бывать на людях.

Я наклонилась и опустила голову, стараясь заглянуть ей в лицо.

– Можешь ты это понять?

– Конечно. – Это прозвучало неубедительно.

– Я знаю, что тебе очень не хватает Клива, – сказала я, снова выпрямившись.

Она опустила глаза в блокнот, и я почувствовала, что задела за больное место.

– Небольшая важность, – сказала она.

Я никогда не знала, как далеко зашли их отношения. Была ли у них интимная связь? Они были вместе восемь месяцев, и, хотя я не могла – не хотела – себе этого представить, полагаю, что была. Одно я знала наверняка, что она его любила. Даже сейчас его фотографии красовались на ее письменном и туалетном столиках. Она все еще любила его. Как мне хотелось избавить ее от душевной боли!

– Я помню, как это было, когда мы расстались с твоим отцом, – сказала я.

– Расстались? О чем ты говоришь?

– О, я хочу сказать, еще до свадьбы. Когда он поступил в колледж, а я еще училась в школе.

– Вся разница в том, что, когда вы расстались, отец тебя не бросил. – Она сама не ожидала от себя такой откровенности. Мне необходимо было этим воспользоваться.

– Я знаю, что у нас все было по-другому, но в период разлуки я старалась чем-то занять себя. Отвлечься. Чтобы что-то поглотило тебя. – Я наклонилась к ней. – Пойми, Грейс, тебе бы это очень помогло.

– Я и так занята по горло. Я хожу в школу, работаю в приюте для животных, а теперь еще и эта дурацкая детская программа. Чего ты еще хочешь?

– Все это прекрасно, – сказала я, – но это все работа. Тебе надо развлечься. Я знаю, ты любишь Дженни, но нужно встречаться и с другими друзьями. Когда мы были в разлуке с твоим отцом, я подружилась с Эмерсон и Ноэль. Я играла в спектаклях.

– Да, как всегда, ты была само совершенство.

– Я этого не говорю. Я только хочу указать тебе на разные возможности справиться с проблемами. – Я повертела на пальце обручальное кольцо. Последнее время я часто это делала в состоянии напряжения. Когда мне так был нужен Сэм.

– Ты все время занята, чтобы ни о чем не думать, чтобы забыть о том, во что превратилась твоя жизнь.

– Нет, Грейс, – покачала головой я. – Здесь не об этом речь. Быть чем-то занятой – полезно для здоровья. – Я перестала вертеть на пальце кольцо и опустила руки. – Мы об этом последнее время не говорили, но я бы хотела, чтобы ты вступила в драматический кружок. Тебе необязательно играть. Ты хорошо пишешь. Ты могла бы сочинять пьесы. Я знаю, ты боишься, что это найдут странным, поскольку я…

– Ты меня совсем не знаешь. – Она бросила блокнот на письменный стол. – Я – не ты. Я по-другому ко всему отношусь.

– Я знаю. – Я слегка прилегла у нее на кровати. Я снова потерпела неудачу. – Мне просто пришла такая мысль.

– Мне действительно нужно заниматься. – Она взялась за учебник биологии, чтобы показать мне, что я ей помешала.

Я с усилием поднялась с кровати, подошла к Грейс и наклонилась, чтобы ее обнять. Спина ее была прямая и жесткая, как доска. – Я позову тебя, когда ужин будет готов.

Я вышла, закрыв за собой дверь, и в растерянности постояла в коридоре. Эта девушка, обращавшаяся со мной так холодно, с таким нетерпением и презрением, была не та Грейс, которую я знала и любила шестнадцать лет. Эта девушка злилась на меня. Я не понимала точно почему. За то, что я вышла на работу через две недели после смерти Сэма? Ее это ужаснуло, но мне было необходимо работать, чтобы выжить. Ее рассердило то, что я избавилась от вещей Сэма? Думала ли она, что я предала ее отца, встречаясь с Йеном?

Одно я знала твердо. Справедливо или несправедливо, она считала меня виновной в гибели Сэма.

Были такие минуты, когда я сама обвиняла себя в этом.

12

Эмерсон

В пятницу после полудня я подумала, наконец, что у меня выпало свободное время, чтобы заняться коробкой с письмами и открытками Ноэль. Дженни еще не возвращалась из школы, Тед показывал клиенту квартиру, и я после ланча закрыла кафе. Мне говорили, что надо бы подавать еще и ужин, но я могла справляться только с завтраком и ланчем. Во всяком случае, пока мне и это удавалось с трудом.

Вернувшись домой, я, к своему удивлению, застала Дженни и Грейс в комнате над гаражом, разбирающими вещи для детской программы.

– Что вы обе делаете дома? – спросила я, глядя на аккуратно уложенные кипы одежды и одеял.

– Сегодня короткий день, – сказала Дженни. Она обняла меня. Дженни любила обниматься. Это у нее было от меня. Уж, конечно, не от Теда.

– Как дела, Грейс? – спросила я, доставая из одной кучки крошечный желтый свитер ручной вязки. – Надо же, какая прелесть.

– Все нормально, – сказала Грейс. – Хотя шитье мне ужасно надоело.

Она показала мне одно из одеял, и я не могла не рассмеяться, глядя на сморщенную строчку подшивки.

– Другие у меня получились получше, – сказала она. – Это машина затянула. Маме пришлось ее отладить.

Я могла вообразить Грейс за шитьем. Может быть, ей даже нравилось это занятие. Она всегда любила заниматься чем-то в одиночестве. Писать. Рисовать. Читать.

– Послушайте, – сказала я. – Через пару недель юбилей Сюзанны. Нам с Тарой нужна помощь с украшениями в доме. Не нашлось бы у вас времени…

– У Сюзанны юбилей? – Грейс подняла на меня глаза, оторвавшись от одеяла, которое она складывала.

Я кивнула.

– Пятидесятилетие. Мы устраиваем все здесь, у нас, и…

– А Клив приедет? – спросила она. В ее лице было столько надежды, столько ожидания, что мне было тяжело смотреть на нее.

– Не знаю, детка, – сказала я. – Может быть. – Когда Клив порвал с ней, из глаз Грейс исчез блеск.

Грейс уронила одеяло, которое держала в руках, и достала из кармана телефон. Я видела, как она набирала сообщение – Кливу, конечно. Дженни тоже следила за ней, и я не могла не заметить тревогу на ее лице.

Дженни посмотрела на меня.

– Мы сможем помочь, мама, – сказала она.

– Прекрасно, – сказала я. – И еще одно. Когда я сегодня утром говорила с Сюзанной, она сказала, что ночью родилось еще двое детишек, и спрашивала, не могла бы одна из вас – или вы обе – подвезти в больницу приданое для них.

– Ну разумеется, – сказала Дженни. С тех пор как моя дочка получила права, она готова была воспользоваться любым предлогом, чтобы выехать.

Грейс оторвалась от телефона.

– Ты не могла бы сначала подбросить меня домой? – спросила она.

– А ты не хочешь посмотреть на детей? – спросила Дженни.

Грейс покачала головой. Но я знала, что это не детей она не хочет видеть, а больницу. Тара говорила мне, что она даже дорожного знака, указывающего направление на больницу, не могла видеть, не бледнея.

– Вещи надо доставить сегодня до вечера, – сказала я, – так что я предоставляю решать вам.

– Хорошо, – ответила Дженни.

Я направилась к лестнице и уже спустилась до половины, когда я услышала, как Дженни спросила Грейс.

– Что он сказал?

Я остановилась и застыла, прислушиваясь.

– «Не могу не приехать, иначе она от меня откажется», – сказала Грейс.

Я представила себе, как она читает это сообщение на дисплее. В ее голосе я услышала улыбку. Надежду.

«О Грейси, – подумала я. – Ему восемнадцать, и он в колледже. Для тебя там места нет».

Внизу я сразу же направилась в наш кабинет, где меня ожидала коробка с письмами и почтовыми карточками Ноэль. Эта коробка начинала мне казаться еще одним человеком в моем доме, человеком, имеющим слишком большую власть для того пространства, какое она занимала. Эта коробка была нашей последней надеждой. Никаких ответов в доме Ноэль мы не получили. Тара и я говорили со всеми работниками роддомов в радиусе двадцати миль, и все они знали то, чего не знали мы: Ноэль прекратила заниматься акушерской практикой много лет назад. Последнее время мало кто ее видел, поэтому мы стали спрашивать, находилась ли она в депрессии. Сюзанна и другие волонтеры обращались с этим вопросом к нам. Что бы ни мучило Ноэль, она это скрывала. И я подозревала, что и коробка не даст нам ответа на этот вопрос, но какую-то надежду она мне давала.

Больше никаких задержек. Время у меня осталось. Сейчас я приступлю.

Мы с Тедом пользовались кабинетом совместно. Это была комната с низким потолком, пристроенная прежними владельцами для родственников… родственников, которых они явно недолюбливали. Низкий потолок производил впечатление подавленности, но места нам хватало. Письменный стол Теда и офисное оборудование помещались с одной стороны, мой маленький стол – с другой. По одной стене, без окон, были встроенные книжные шкафы, а перед окнами стояли два длинных стола, на которых Тед мог расстилать карты нашего района. В настоящий момент под столами похрапывали собаки. До того как я открыла свое кафе, я держала в кабинете бумаги по дому. Теперь у меня хранились здесь документы, связанные с кафе. Моя жизнь складывалась просто замечательно, и мне уже начинало казаться, что все в ней происходило как по волшебству. Теперь, когда Сэма и Ноэль не было в живых и мне предстояло потерять моего деда, я знала, что у меня уже никогда не будет такого ощущения полного благополучия.

Я села в кресло у окна и взяла первую пачку открыток и писем из коробки. Но я быстро поняла, что такой подход ни к чему не приведет. Одно письмо в моих руках было получено месяц назад, а другое, судя по дате, оказалось восьмилетней давности. В этой же пачке была копия электронной переписки Ноэль с другой акушеркой. Две детские фотографии. Фотография мальчика-подростка. Поздравительная открытка от Дженни, которую я ей купила много лет назад, чтобы послать Ноэль. Похоже было, что Ноэль взяла огромный смеситель и перемешала им все в этой коробке. Жаль, что у Тары не было времени мне помочь. За полчаса она бы все это разложила в алфавитном порядке и по датам.

Я встала, очистила место на одном из длинных столов перед окнами и начала раскладывать в отдельные пачки карточки, письма, фотографии и небольшое количество газетных вырезок. Тед по-прежнему считал, что все это следует выбросить, но ведь Ноэль это сохранила. Значит, это было для нее важно. Я старалась представить себе, что она чувствовала, опуская каждый листок или фотографию в коробку. Зачем она хранила их? Тед считал, что я впадаю в сентиментальность, горюя о Ноэль и тревожась о дедушке. Он говорил, что у меня навязчивые идеи, и, может быть, так оно и было, но коробка была последней связью с одной из моих лучших подруг. В ней было что-то, чем она дорожила достаточно для того, чтобы это хранить.

Если я стану рассматривать эти бумаги в хронологическом порядке, может быть, я смогу проследить ход ее мыслей на протяжении многих лет. Может быть, я даже смогу написать ее краткую биографию. Может быть, если бы нам удалось найти ее ставшего взрослым ребенка, он бы оценил эти воспоминания о его – ее – матери.

– Есть у тебя на это время, как же! – сказала я себе, тщательно складывая пачку почтовых карточек. Одна из собак подняла голову, чтобы убедиться, не говорю ли я случайно о еде.

Я нашла открытку, которую сама послала Ноэль ко дню ее рождения. К ее последнему дню рождения. Я потрогала ее с тяжелым сердцем, а потом вытянула из коробки еще одну пачку. Там были вырезки из прошлогодних газет, где речь шла о сокращениях акушерок. Я покачала головой. Поэтому, мы думали, она и ушла. Ведь она говорила нам об этом? Что надо уходить, пока тебя об этом не попросили. А на самом деле она ушла уже давно. «Почему ты нам об этом не рассказала?» – спросила я вслух.

Мой план разложить все в хронологическом порядке не удался, потому что многие письма и открытки не были датированы. Поэтому я стала раскладывать их по форме: открытки – в одну пачку, письма – в другую, распечатки электронных сообщений – в третью, газетные вырезки – в четвертую. На дне нашлась валентинка, которую сделала для Ноэль Грейс, когда ей было не больше четырех лет. Я представила себе, как Ноэль собирается выкинуть ее в мусорную корзину, а потом решает сохранить в этой коробке с другими памятными бумагами.

Я услышала, как девочки ушли из дома, и воспользовалась этим моментом, чтобы устроить небольшой перерыв. В кухне я налила себе чашку чая и развернула булочку, которую принесла из кафе, и, обломав края, дала их собакам. Потом я взяла чай и булочку с собой в кабинет.

Когда я туда вошла, мне бросилась в глаза почтовая карточка, лежавшая на самом верху пачки. Я поставила чашку на письменный стол и взяла в руки карточку. Когда я ее открыла, то опустилась в кресло как подкошенная. Карточка была от меня, очень давняя. Точнее, семнадцатилетней давности:

«Ноэль!

Спасибо тебе за заботу обо мне. Кажется, ты точно знала, как мне было больно, и знала, что надо сделать, чтобы помочь. Не представляю, что бы я без тебя делала. С любовью Эм».

Я помнила, что написала эти слова неделю спустя после моего второго выкидыша. Потери моего второго ребенка. Тед и я жили тогда неподалеку от университета, и Ноэль поселилась тогда у нас недели на две, чтобы обо всем позаботиться. Она готовила, и убиралась, и, самое главное, выслушивала мои жалобы. У Теда не хватало слов, чтобы меня утешать. Ему приходилось справляться с собственным горем. Ноэль знала, как я желала этих детей. А через год с небольшим я уже держала на руках Дженни. Она не стала возмещением моей потери – потери, которую я продолжала ощущать, думая об этих детях, никогда мною не виданных, – но Дженни вернула меня к жизни.

Какое-то время я держала открытку в руке. Какой смысл было ее хранить? Хранить все письма, адресованные Ноэль? И все же я вернула ее в пачку. Сейчас мне не нужно было принимать решения.

Прихлебывая чай, я прочитала еще несколько писем. Они были полны благодарности, чувств, которые выражаешь, когда ты вне себя от радости. И мне было необходимо их прочитать после того, как душевное равновесие было нарушено моей собственной печальной открыткой. Я держала пачку писем на коленях, некоторые только мельком просматривая, другие читая от первого до последнего слова и откладывая потом на ручку кресла.

Мне вдруг попался почти пустой лист бумаги, в которой я даже не сразу узнала почтовую бумагу Ноэль. Я не видела ее почтовую бумагу годами – пишет ли кто-нибудь сегодня письма от руки? – но иногда я получала от нее записки на этой бумаге. На листке была только одна строчка:

«Дорогая Анна,

Я начинала писать вам столько раз и вот снова начинаю, не зная даже, как сказать вам…»

И это было все. Только одна эта строчка. Сказать ей что? Кто такая Анна? Я перебрала еще раз письма и открытки в поисках чего-то от Анны. Была только одна открытка с подписью «Ана». Все, что там значилось, было: «Ноэль, наша семья обожает вас! Ана». Имя было написано по-другому, чем в письме Ноэль. Ни фамилии. Ни даты. К письму была прилеплена скотчем фотография маленького мальчика. Отклеив ее, я увидела на обороте имя: Поль Делани.

Не знаю, как сказать вам…

Письмо было начато давно. Персикового цвета бумага размягчилась от времени. Какое это имело теперь значение?

Я отложила неоконченное письмо и продолжала читать остальные, откусывая булочку и прихлебывая мой «Эрл Грей». Только добравшись почти до конца пачки, я обнаружила еще одно неоконченное письмо от Ноэль, на этот раз напечатанное. Оно было слегка помятое. Я помню, что мне пришлось его разгладить. Читая письмо, я втянула в себя воздух и забыла его выдохнуть. А потом я вскочила так быстро и резко, что опрокинула на пол чашку.

13

Ноэль

Университет Северной Каролины – Уилмингтон 1988

На второй день после того, как новички заполнили общежитие Гэллоуэй, Ноэль ходила по коридорам, оставляя посещение комнаты 305 напоследок, как она каждое утро обычно оставляла чернику во фруктовом салате, потому что любила ее больше всего. Но по поводу черники она никогда так не нервничала, как нервничала сейчас из-за комнаты 305.

Еще в коридоре она услышала смех, доносившийся из полуоткрытой двери. Эти две девушки, Эмерсон Макгэррити и Тара Локк, дружили. Ноэль постучала, заглянув внутрь. Они сидели на кровати у окна, рассматривая альбомы с пластинками. Подруги взглянули на нее, и она сейчас же узнала, которая из них была Тара – кареглазая блондинка и которая – Эмерсон. У нее были длинные темные кудрявые волосы. Ноэль точно знала, как трудно их расчесывать.

– Привет, – улыбнулась она. – Я – Ноэль Дауни, ваша староста. Я обхожу все комнаты, чтобы со всеми познакомиться.

Босая блондинка вскочила и протянула руку.

– Я – Тара, – сказала она.

Ноэль пожала ей руку и обратилась к Эмерсон, которая продолжала сидеть с пластинками на коленях. Ноэль пришлось наклониться, чтобы пожать ей руку.

– Эмерсон? – спросила она.

– Точно. – У Эм оказалась приятная улыбка, теплая и ободряющая. Ноэль было трудно отпустить ее руку.

– Хочешь присесть? – Тара показала на стул у письменного столика, и Ноэль удивилась собственной готовности на него опуститься. Колени у нее внезапно подогнулись.

– Я слышала, вы смеялись, как давние подруги, – сказала она. – Вы познакомились еще до приезда сюда?

Взглянув друг на друга, они снова засмеялись.

– Это сразу чувствуется, – сказала Тара. Из них двоих она была более открытая. Это было заметно по ее блестящим глазам, по ее самоуверенной манере говорить.

– Мы сразу сошлись, – сказала Эмерсон. – Однажды летом мы говорили по телефону о том, что с собой взять, но мы совсем не знали друг друга.

– А когда мы вчера встретились, то почувствовали, словно всегда знали друг друга, – сказала Тара. – Мы проговорили всю ночь.

– Отлично, – сказала Ноэль. – Так не всегда складывается. – И не всегда длится, подумала она про себя. Она надеялась, что у этих двоих все сложится хорошо. Она уже желала для Эмерсон всего самого лучшего. Собственные чувства пугали Ноэль. Они были такие глубокие. Ей следовало следить за собой, за тем, что она говорит и делает. Это будет нелегко. Ей нужно обращаться с Эмерсон так же, как и с другими студентами.

Ноэль взглянула на фотографии в рамках на туалетных столиках. Она неуверенно поднялась на ноги и взяла фотографию молодого человека с длинными темными волосами до плеч. Парень показался ей знакомым. У него были правильные черты лица и такое сочетание голубых глаз и темных волос, которое трудно было бы забыть.

– Кто этот парень? – Она перевела взгляд с Эмерсон на Тару.

– Сэм, – сказала Тара. – Мой друг. Он здесь учится. Юрист. – Она явно им гордилась. – Он не живет в общежитии.

– А, – сказала Ноэль. – Мне кажется, я его видела. Неплохо иметь такого дружка?

– О да. – Тара засмеялась, как будто вопрос показался ей глупым. Ноэль считала, что он и был таким. Но у нее исчезла обычно свойственная ей ясность в мыслях.

– Он летом подстригся и теперь выглядит совсем по-другому, – сказала Тара.

Ноэль взяла фотографию с другого туалетного столика. Собственно, эта и была ей нужна. Ее черника в салате. Это была семейная фотография. Эмерсон с мужчиной и женщиной. У женщины были короткие рыжеватые волосы и широкая улыбка, выглядела она молодо. Может быть, лет тридцати. Ноэль взглянула на Эмерсон.

– Твои родители? – спросила она.

– Ага. Дружка пока еще нет. – Эм засмеялась. – Надо будет поискать.

– Где они живут? – Ноэль не могла оторвать взгляд от лица женщины.

– В Калифорнии.

– Калифорния! – Не ошиблась ли она? – Значит, Уилмингтон… Вы не жили здесь раньше? – Вопрос был странный. Ноэль поняла это, как только он у нее вырвался. Но Эмерсон, казалось, ничего не заметила.

– На самом деле я жила здесь и доучилась до последнего класса, а потом отца перевели в Гринсборо, и я кончила школу там. А после его перевели в Лос-Анджелес, но я захотела остаться в Северной Каролине. Я люблю Уилмингтон.

– А я из Уэйк-Форест, – сообщила Тара.

Ноэль заставила себя поставить фотографию обратно на туалетный столик Эмерсон.

– Откуда у тебя такое имя?

– Это девичья фамилия моей матери, – сказала Эмерсон.

«Да, – подумала Ноэль, – да».

– Расскажите мне побольше о своих семьях, – сказала она, садясь. Другим студентам она такой вопрос не задавала. Она говорила с ними об их расписании, их специальности, их интересах. Но и этой беседе она постарается придать обычный характер.

Тара начала первой, как Ноэль и ожидала. Ее отец – бухгалтер, мать – домашняя хозяйка. Она – единственный ребенок в семье.

– И я тоже, – вставила Эмерсон.

«А ты – нет», – подумала про себя Ноэль.

Тара могла болтать, не переставая. Ее специальность – театральное искусство. Это нисколько не удивило Ноэль. При других обстоятельствах Тара могла бы заинтересовать Ноэль – своей открытостью, своей энергией, – но сейчас ей ужасно хотелось послушать Эмерсон.

– Значит, ты тоже единственный ребенок, – сказала Ноэль, когда, наконец, смогла перенести на Эм свое внимание.

– Да. Моя мама – медсестра, а мой отец – менеджер по продажам в крупной мебельной компании.

Медсестра!

– И моя специальность – медицина, – выпалила Ноэль. И тут же напомнила себе: не о тебе речь. Но все же речь шла именно о ней, и она это знала. Она снова взглянула на фотографию родителей Эмерсон, сосредоточившись на женщине с широкой улыбкой.

– Они будут к тебе приезжать или ты станешь ездить к ним в Калифорнию?

– Сейчас они просто помешаны на Калифорнии, – сказала Эмерсон. – Но мои дедушка с бабушкой живут в Джексонвилле, так что родителям придется иногда бывать в Северной Каролине.

Сердце у Ноэль заколотилось. Дедушка и бабушка. Она подумала о папке, которую хранила у себя в комнате, – единственная принадлежавшая матери вещь, которую она оставила у себя.

– Это родители твоей матери или отца? – С ума она сошла, чтобы задавать такие вопросы? Она же никого из других студентов так не расспрашивала.

– Моей матери, – сказала Эмерсон. – Родители отца умерли.

– Мои все живы, – сказала Тара. – Но они живут в Эшвилле, так что я их редко вижу.

– Жаль, – сказала Ноэль. – Постарайся видеться с ними чаще.

Она снова переключилась на Эмерсон, надеясь, что ее вопросы не звучали так грубо, как казалось ей самой.

– А есть еще какие-то интересные имена в семье? Как зовут твоего отца?

– Просто Фрэнк, – сказала Эмерсон.

Тара нахмурилась. Краем глаза Ноэль заметила выражение ее лица. Тара, конечно, не понимала, в чем тут дело – кто бы мог догадаться, к чему Ноэль клонит? Но она боялась, что Тара начнет думать, что староста общежития не в себе. Но зато Ноэль получила ответ, который был ей необходим. Теперь у нее были все ответы, и она больше не могла задерживаться в этой комнате. Что-то лопнет у нее внутри, если она пробудет здесь еще минуту.

Она взглянула на часы.

– Ой, сколько я тут пробыла! – сказала она. – Мне надо идти дальше, но мне хотелось познакомиться с вами двумя. Завтра у нас будет в холле собрание с пирожными и играми, так что приходите. – Она поднялась, держась за спинку стула, потому что все еще нетвердо держалась на ногах. – А если у вас будут какие-то вопросы или проблемы, вы знаете, где моя комната. Договорились?

– Договорились, – сказала Тара.

– Спасибо, что зашла, – прибавила Эмерсон.

Выйдя из комнаты, Ноэль на мгновение прислонилась к стене. Из комнаты 305 до нее донеслось хихиканье, потом Тара прошептала: «Мне кажется, она в тебя влюблена».

И она была недалека от истины.

У себя в комнате Ноэль набрала номер мисс Уилсон и с облегчением услышала голос матери, ответившей на звонок.

– Мне нужно с тобой поговорить, мама, – сказала она. – Серьезно поговорить.

– У тебя все в порядке? – Мать слегка задыхалась, как будто она бежала, торопясь к телефону.

– Все прекрасно. – Ноэль села на кровать, чувствуя себе вовсе не прекрасно. – У тебя есть время?

– Подожди минутку. – Мать отошла от телефона, и Ноэль услышала звяканье посуды. Потом она снова взяла трубку. – А вот и я. В чем дело?

Ноэль сто раз за последние несколько лет обдумывала этот разговор, но, честно говоря, никогда не предполагала, что он состоится. Она не ожидала встретить Эмерсон. Она вообще не знала, что Эмерсон существует. Встреча с ней все изменила.

Ноэль перевела дух.

– Когда я помогала тебе выехать из нашего дома перед моим поступлением в университет, я нашла у тебя папку. Я сделала это не нарочно. День был ветреный и… это не имеет значения. Я это увидела. Там было все про меня.

– Про тебя?

– Про мое рождение. Удочерение. Я ее взяла. Папку.

Мать молчала, и Ноэль представила себе, как она вспоминает, что именно было в этой папке.

– Там были заметки социального работника о моей биологической матери и… все остальное.

Мать по-прежнему молчала.

– А почему ты сейчас подняла этот вопрос? – сказала она, наконец.

Ноэль вспомнила их разговор по дороге домой после рождения первого ребенка Би, когда мать рассказала ей о девочке, которая ее родила и отдала в чужую семью.

– Ты сказала, что не знаешь, кто она такая. Только что ей было пятнадцать лет.

– Я не видела смысла открывать тебе подробности о ней. Ее личность не имела никакого значения.

Ноэль закрыла глаза.

– Мама, – сказала она, – здесь есть девушка. Она живет на моем этаже. Она первокурсница. Ее зовут Эмерсон Макгэррити.

Мать вздохнула.

– Эмерсон – фамилия твоей биологической матери. Но я не понимаю, почему ты подумала…

– Макгэррити, мама. Ее отец – Фрэнк Макгэррити. Тебе эта фамилия знакома?

– А она должна быть мне знакома?

– Это было в заметках социального работника. – Ноэль подумала, что за давностью лет мать просто забыла эту историю. – Сьюзен Эмерсон забеременела на вечеринке. Она даже не знала фамилию мальчика. Но у нее был друг, Фрэнк Макгэррити, и она не хотела, чтобы он об этом узнал. Ее родители тоже не хотели, чтобы кто-нибудь узнал, и они отослали ее к…

– Ее тетке. – Мать снова вздохнула. – Да, Ноэль, я все это знаю. Я знаю все это очень хорошо, хотя и забыла фамилию ее друга. Он не имел к этому никакого отношения. Я не понимаю… – Она вдруг ахнула. – Боже мой, – сказала она. – Ты думаешь, что девушка, которую ты встретила в общежитии, ее дочь? Дочь Сьюзен Эмерсон?

– Она – моя единоутробная сестра, мама. Ты должна ее увидеть.

– Не смей ничего ей говорить, – перебила ее мать. – Удочерение должно оставаться в тайне. Ее мать не хотела, что бы кто-нибудь узнал об этом.

– Но документы не были запечатаны, так ведь? Ты хранила их у себя.

Мать колебалась.

– Я принимала у нее роды, – сказала она, наконец. – Я знала тетку, у которой жила Сьюзен. В семье хотели сохранить все в тайне. Тебя на месяц поместили в приемную семью, пока твой отец и я оформляли документы. Я имела доступ к заметкам социального работника. Ко… всему. Но мне следовало хранить эти бумаги так, чтобы они не попали тебе в руки. Ты не имеешь права пользоваться этой информацией. Ты понимаешь, Ноэль?

– Но она же мне сестра!

– В семье сделали вид, что этого никогда не случалось. Особенно это важно теперь, когда она благополучно вышла замуж за этого Фрэнка Макгэррити, который понятия не имел, что у нее был ребенок. Ты не должна вмешиваться. Я знаю, это тяжело, Ноэль. Я знаю, – сказала она. – Когда тебе понадобится мать, зови меня. Прошу тебя, любимая, зови меня. Попроси, чтобы тебя переселили в другое общежитие. Тебе не нужно быть рядом с этой девушкой.

– Она – моя сестра, – повторила Ноэль.

– Тебе нельзя быть рядом с ней.

– Я хочу быть рядом с ней.

– Не навреди ей этим, детка, – сказала мать. – Не причини ей боли. Не навреди ее семье. А главное, не навреди себе самой. Из возвращения к прошлому никогда не получается ничего хорошего. Не делай этого, ладно?

Ноэль подумала о девушке из комнаты 305 и о фотографии женщины, которая была ее матерью. Подумала о том, что она значила для этой женщины. Огромную ошибку. Что-то, как сказала мать, чего, как ей хотелось верить, никогда не было. Что-то, о чем она хотела забыть. Ноэль вспомнила, с какой любовью Эмерсон говорила о своей семье. О своей матери. О дедушке и бабушке.

– Ладно, – сказала она. Слезы жгли ей глаза. Она знала, что сможет любить сестру только на расстоянии.

14

Тара

Уилмингтон, Северная Каролина 2010

У меня был краткий перерыв между последним уроком и репетицией. Сидя в классе за столом, я положила ежедневник в сумку и увидела, что на мобильнике мигает свет. До репетиции у меня оставалось еще полминуты, но я включила звук.

Судя по голосу, Эмерсон была вне себя.

– Позвони мне сейчас же! – сказала она и добавила: – Никто не умер. Но позвони мне. – Я нахмурилась, опуская в сумку телефон. До чего же мы дошли в нашей жизни, если нам приходится добавлять к телефонным сообщениям «никто не умер».

Я направилась в зал. Я могла поручить кому-то из старшеклассников начать репетицию, пока я не свяжусь с Эмерсон, чтобы убедиться, что все в порядке.

Когда я вошла в зал, дети уже собрались.

– Привет, миссис Ви! – закричали двое, заметив меня.

– Привет, ребята! – откликнулась я.

Они толпились в первом ряду, некоторые сидели на краю сцены, и все мне улыбались. Эти дети любили меня. Хотела бы я сказать то же самое о собственной дочери.

В нашей школе был замечательный зал, ряды глубоких кресел спускались амфитеатром к сцене. Акустика была великолепная. Я к сцене не подошла, а подозвала одного мальчика, Тайлера, к себе.

– Мне необходимо срочно позвонить, – сказала я ему. Тайлер был славный мальчик, новичок в нашей школе, очень артистичный. Он был одним из наших художников-декораторов. – Ты тут не заменишь меня на несколько минут?

– Я? – удивился он.

– Да, – сказала я. И тут же обратилась к остальным: – Послушайте все! Мне нужно срочно позвонить, так что Тайлер пока расскажет вам о декорациях. Послушайте его, а я через минуту вернусь.

Пока я выходила из зала, они затихли, но я знала, что, как только за мной закроется дверь, разразится гвалт. Ничего, несколько минут они переживут. Я не задержусь.

Я прошла в учительскую, надеясь, что не подставила Тайлера. Я могла бы выбрать кого-то другого. Многих я знала лучше, чем его. Среди юных актеров было несколько настоящих звезд. Для каждой новой задачи я старалась выбирать какого-нибудь нового ученика. Я не хотела, чтобы меня обвинили в том, что у меня есть любимчики.

Я всегда ненавидела это слово – «любимчик». Когда я сама училась в старших классах, так называли меня, потому что мистер Старки, возглавлявший драматический кружок, меня обожал. Он видел во мне талант и думал, что нашел ученицу, которая поможет ему поднять уровень кружка выше среднего. Возможно, эта его вера в меня привела к тому, что я возомнила о себе и решила, что смогу поступить в Йельский университет, о чем я мечтала, не обращая внимания на свои успехи по другим предметам. Потом, задним числом, я негодовала на него за то, что он превратил меня в вундеркинда. Это отрезало меня от одноклассников, которых обижало то внимание, какое он мне оказывал, и придало мне ни на чем не основанную уверенность в моих способностях. То, что я была лучшей актрисой в нашей маленькой школе, не означало, что я была хорошей актрисой. Я была звездой только в очень узком кругу.

Когда я сама начала преподавать, то поклялась никогда не заводить любимчиков. Я знала, что тяготела к ученикам, которые облегчали мне жизнь своей преданностью предмету и приносили мне удовлетворение своими достижениями. Но я обещала отказаться от фаворитизма и думаю, что в этом преуспела. Каким-то образом, хотя я всячески старалась это скрывать, на сцене меня всегда изумляла Мэтти Кафферти, и все это знали. Я осознала это только после катастрофы, когда все стали говорить, какая ирония заключалась в том, что за рулем машины, убившей Сэма, сидела моя любимая ученица. Она в тот самый момент писала сообщение своему другу. Мэтти я бы в любую минуту оставила заменить себя в аудитории. Я всегда знала, что могла на нее рассчитывать.

Краска бросилась мне в лицо при мысли о Мэтти, и, когда я входила в учительскую, выходившая оттуда преподавательница естественных и точных наук бросила не меня встревоженный взгляд.

– У вас все в порядке? – спросила меня она.

– Все прекрасно, – улыбнулась я. – Просто спешу, как обычно.

Грейс была права. Я действительно считала Мэтти совершенством.

Я была на уроке, когда в дверях показался полицейский офицер. Моей первой мыслью было, что что-то случилось с Грейс. Сердце у меня затрепетало.

– Это ваш муж, – сказал мне полицейский по дороге в кабинет директора, всего через несколько дверей от моего класса. – С ним произошел очень серьезный несчастный случай.

– Он жив? – спросила я. Это было единственное, что имело значение. Чтобы он был жив.

– Давайте поговорим здесь, – сказал он, открывая дверь в кабинет директора. Две ее заместительницы смотрели на меня, бледные, с отсутствующим выражением на лицах. Я поняла, что они знают что-то, чего я еще не знаю.

Одна из них схватила меня за руку.

– Позвать Грейс? – спросила она.

Я кивнула и позволила полицейскому провести меня в соседнюю комнату, где мы остались одни.

– Он жив? – снова спросила я. Меня трясло.

Он подвинул стул и почти силой усадил меня на него, настолько я окаменела.

– Полагают, что он не выживет, – сказал он. – Мне очень жаль. Как только придет ваша дочь, я могу…

Я вскочила.

– Нет! – закричала я. – Нет! Пожалуйста!

Я представила себе, что все смотрят на дверь. Меня могли услышать, но мне было все равно.

– Мне нужно к нему! – сказала я.

– Как только придет ваша дочь, мы пойдем.

Дверь открылась, и вошла Грейс, глаза ее были полны страха.

– Мама, – сказала она, – что случилось?

Я обняла ее.

– С папой несчастье. – Я старалась говорить спокойно, но голос у меня оборвался. Я прижимала ее к себе с такой силой, что мы обе не могли дышать. Я понимала, что пугаю ее. Я сама себя пугала.

В полицейской машине я не выпускала ее руку, пока офицер рассказывал нам подробности. На перекрестке в новенькую машину Сэма врезалась девушка, отправлявшая сообщение по мобильнику. Он не сказал нам, что эта девушка была Мэтти. Он не мог знать, какое значение ее личность имела для нас обеих.

Примерно месяц назад я просматривала в Интернете школьные газеты в поисках рецензии на пьесу, которую мы ставили в прошлом году. В одной из них за прошлую зиму я наткнулась на фотографию нас обеих, Мэтти и меня. Под фотографией была подпись: «Миссис Винсент ставит «Саут-Пасифик» с Мэтти Кэфферти в главной роли». Грейс, конечно, тоже видела эту фотографию. Она сотрудничала в газете. Может быть, она даже сама придумала подпись. На снимке я стояла рядом с Мэтти, положив ей руку на плечо. Ее темные волосы падали на мою руку. Я помнила, как чувствовала себя, работая с ней над этой пьесой. У меня было такое ощущение, будто я обнаружила новую Мэрил Стрип. Что должна почувствовать Грейс, если она наткнется на эту фотографию, думала я. Жаль, что я не могла изъять все фотографии Мэтти из школьных файлов – или, по крайней мере, одну эту, где моя привязанность к Мэтти была так наглядна, даже для меня.

Родители Мэтти забрали ее из школы сразу же после катастрофы. Они переехали во Флориду, и месяц спустя я получила от нее письмо, полное раскаяния и горя. «Я не прошу вас меня простить, – писала она. – Я просто хочу, чтобы вы знали, что я каждый день думаю о вас, о мистере Винсенте и о Грейс».

Я ее простила. Она была безответственна и глупа. Это могла быть Грейс. Это могла быть я в ее возрасте. Грейс никогда бы ее не простила, и у меня было такое чувство, что она никогда не простит и меня за мое отношение к Мэтти. За то, что между Мэтти и мной была связь, которой не было между нею и мной.

Я нашла уголок в учительской и достала телефон.

– Тара! – сразу же ответила Эмерсон.

– Что случилось? – спросила я.

– Мне надо с тобой поговорить. Давай увидимся за ужином.

– Ты что-нибудь узнала о Ноэль? О ее ребенке?

– Я не хочу говорить об этом по телефону. Я только… О боже мой, Тара!

– Что?

– В шесть часов в кафе «У Генри», хорошо? Я на самом деле… это должно остаться между нами.

Она была не похожа на себя, и меня начинало это пугать.

– Ты нездорова? – Меня охватила паника при мысли о потере еще одного любимого человека.

– Нет, со мной все в порядке, – сказала она. – Значит, в шесть?

– Да, – сказала я, – договорились. – Она здорова, и никто не умер, твердила я себе, убирая телефон. С другим, что бы это ни было, я смогу справиться.

15

Эмерсон

Кафе «У Генри» было знакомо мне, как собственная комната. Внутри там всегда преобладал янтарный оттенок. Этот эффект определялся деревянной обшивкой стен, освещением и кофейного цвета обивкой кожаных кресел в уютных отделениях. Такая обстановка обычно меня успокаивала, но сегодня вечером мне этого явно будет недостаточно для успокоения.

Я увидела Тару у окна, на месте, которое мы всегда считали своим. «Здесь должна быть мемориальная доска с нашими именами», – сказала однажды Тара, когда мы одно время встречались там каждую неделю.

Тара встала и обняла меня, не улыбаясь. Она понимала, что произошло что-то важное и серьезное.

Официантка приняла наши заказы, которые мы сделали моментально, так как знали меню наизусть. Тара выбрала стейк с вареной картошкой, а я – домашний салат. С того момента как я прочла письмо, я не могла много есть и сомневалась, что одолею даже салат. Я была уверена, однако, что бокал белого вина будет мне кстати.

– Это все, что ты хочешь? – спросила Тара.

– У меня что-то нет особого аппетита, – сказала я. – Хотя я рада, что твой пришел в норму. – Я постаралась улыбнуться. Тара всегда могла есть что хотела и сколько хотела, не прибавляя ни грамма. После смерти Сэма, однако, она почти превратилась в скелет. Ноэль и я о ней очень беспокоились.

– Ничего нормального для меня уже не может быть, – сказала Тара, и я подумала о бомбе замедленного действия, лежавшей у меня в сумке. Через несколько минут ни для одной из нас не останется ничего нормального. У меня начали слезиться глаза, и даже в слабом янтарном свете Тара это заметила.

– Милочка. – Она потянулась через стол и стиснула мне руку. – Что такое? Что-нибудь с дедушкой?

– Нет. – Я перевела дыхание. Итак, сейчас начнется. – Я нашла кое-что в доме у Ноэль.

Официантка поставила передо мной бокал белого вина, а перед Тарой – красного. Я сделала большой глоток. Тара ждала продолжения. Голова у меня сразу слегка закружилась.

– Там была коробка писем… большей частью благодарственные открытки от пациенток и… всякое разное. – Я постучала по столу кончиками пальцев. Рука у меня дрожала. – Я их все прочла. Я не могла не прочитать. Я хотела быть ближе к ней, ты понимаешь?

– Я понимаю, – сказала Тара. Конечно, она понимала. Она говорила мне, что после смерти Сэма читала самые скучные юридические документы, чтобы чувствовать свою связь с ним.

– Так вот, я нашла эти два письма. – Когда я полезла в сумку, ладони у меня были влажные. Я сложила листки пополам. Персикового цвета бумага с парой строк наверху. – Они от Ноэль, а не к ней. Здесь только одна строчка. – Я разгладила пальцами бумагу и наклонилась ближе к Таре. «Дорогая Анна, – прочитала я. – Я начинала писать вам много раз и вот снова начинаю, не зная даже, как сказать вам…»

– Кто такая Анна? – спросила Тара. Мы так близко наклонились друг к другу, что наши головы почти соприкасались.

– Понятия не имею. – Я отхлебнула еще глоток вина. – Но я знаю, что Ноэль хотела сказать, хотя по-прежнему не могу этому поверить. Я положила белый листок на персиковый. – Это второе письмо, – сказала я. – Она явно написала это на компьютере и распечатала, но я понятия не имею…

– Прочитай, – перебила меня Тара.

– Дата: 8 июля, 2003, – начала я, голос мой упал до шепота.

«Дорогая Анна!

Я прочитала в газете статью, где упоминалось о вас, и поняла, что должна вам написать. Трудно написать то, что мне нужно вам сказать, но еще труднее вам будет это прочитать, и я прошу прощения. Я – акушерка, по крайней мере была ею.

Много лет назад я принимала болеутоляющие средства после того, как повредила себе спину. Эти средства, должно быть, повлияли на мою координацию так же, как и на мою психику. Я нечаянно уронила новорожденного ребенка, который умер на месте. Я запаниковала и утратила способность рассуждать здраво. Я взяла похожего ребенка из роддома, где практиковала, и заменила им ребенка, убитого мною. Ненавижу это слово. Это был ужасный несчастный случай.

Я понимаю теперь, что взяла тогда вашего ребенка. Простите меня за то испытание, которому я вас подвергла. Я хочу, чтобы вы знали, что у вашей дочери замечательные родители, что ее любят и…»

Я взглянула на Тару. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Это все, – сказала я. – Это все, что она написала.

Часть вторая

Анна

16

Анна

Александрия, Виргиния

Целуя свою дочь, прощаясь с ней утром, я понимала, что это может быть последний раз. Поэтому, когда я уходила на работу или провожала ее куда-то с друзьями, я обнимала Хейли так, как будто могла ее больше не увидеть. Она никогда не уклонялась, хотя я знала, что такой день наступит. Ей двенадцать, скоро будет тринадцать, и скоро она скажет: «Да иди же ты, мама, наконец». Я не обижусь. Я желала, чтобы она прожила достаточно долго, чтобы взбунтоваться и сказать «терпеть тебя не могу», как говорят здоровые дети на всей планете в постоянной войне детей с родителями. Поэтому, когда она вышла из дома с Брайаном, надев шлем и забыв попрощаться, когда они выкатывали из гаража велосипеды, я удержалась от того, чтобы не позвать ее назад, не обнять, не сказать ей «Будь осторожнее!» Я прикусила язык и отпустила ее.

Хотя Брайан вернулся к нам уже почти два месяца назад, я все равно была в напряжении, когда Хейли выходила куда-нибудь с ним. Сегодня он взял ее на велосипедную прогулку по берегу реки Потомак. Я понимала, что этот факт во многом следовало приветствовать. Во-первых, Хейли чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы выехать. Шла восьмая неделя ее лечения. Неделя, когда, свободная от больницы и химиотерапии, она могла вести себя и чувствовать себя как нормальный ребенок. Уже одно это было настоящим праздником. Кроме опухшего от стероидов лица и отдельных проявлений вредности (которые я втайне приветствовала, потому что мне нравилась в ней эта непокорность), она казалась на этой неделе такой, какой была обычно. Во-вторых, Брайан разыгрывал с ней Хорошего Отца. К этому я еще не привыкла. Два месяца игры в заботливого папочку не возмещали десятилетнего отсутствия, и мое сердце ожесточилось против него. Правда, с того дня как он покинул нас, он каждый месяц присылал чек на содержание ребенка, выписанный в его солнечной Калифорнии. Он присылал Хейли подарки на день рождения – подарки, по которым было заметно, что он понятия не имел о ее интересах. Куклы Барби и украшения. Перестань, сказала я себе, глядя им вслед. Он здесь сейчас, и Хейли это нравится. Она любит его.

Я поднялась наверх в мой домашний кабинет. Окна выходили на реку, и даже после семи лет городской жизни мне несколько минут было трудно оторвать взгляд от воды и поросшего деревьями берега Мэриленда. Однако меня ожидала работа, и я, наконец, начала отвечать на письма, накопившиеся за последние несколько часов. Именно так я дала Брайану знать об ухудшении здоровья Хейли: отправив ему сообщение. Я написала ему спустя три дня после того, как сама об этом узнала, когда, наконец, перестала плакать и смогла видеть экран. Я-то думала, что мы в безопасности! Десять лет ремиссии что-то значили. Она была такой живой, такой активной, я предпочитала ее общество обществу всех моих друзей. Никогда нельзя было догадаться, что маленьким ребенком она так страшно болела, и у нее самой оставались только смутные воспоминания о полуторагодовом кошмаре. Но новые синяки, лихорадка и нетипичные недомогания напугали меня до смерти. Я не хотела вести ее к врачу, опасаясь того, что он может сказать. Когда я, наконец, решилась, и он сказал мне, что все вернулось к прежнему, не могу сказать, что я удивилась. Я была потрясена, но не удивлена.

Что меня удивило, так это ответ Брайана на мое сообщение. Именно первое известие о лейкемии у Хейли и отпугнуло его. Может, были и еще какие-то обстоятельства, но лейкемия стала последней каплей. Он переехал из Виргинии в Калифорнию, как можно дальше от больного ребенка и перепуганной жены. Поэтому теперь я ожидала, что известие о рецидиве у Хейли заставит его окончательно исчезнуть из нашей жизни. Но вместо этого он мне позвонил. Сказал, что сейчас временно без работы. Не помню, что у него была за работа. Что-то связанное с программным обеспечением в какой-то компании в Силиконовой долине? Во всяком случае, он сказал, что приезжает в Виргинию. Он хочет помочь.

Целыми днями после этого звонка у меня менялось настроение. Хейли начала принимать огромные дозы стероидов, трудно сказать, кто из нас вел себя менее нормально. Меня злило, что Брайан так припозднился со своей помощью. Последние десять лет она была бы нам очень кстати. Сейчас мы с Хейли образовали единую команду. Когда она помогала мне налаживать в доме водопровод или убирать во дворе опавшие листья, нашей любимой поговоркой стало «Обойдемся без этих паршивых мужчин!», и теперь меня тревожило, как он у нас приживется. А вдруг он решит вмешаться в ее лечение? И как станет реагировать на него Хейли? Она его не помнила, и ее мало интересовали открытки и подарки, которые он присылал. Здесь, в Александрии, у Хейли были друзья из неполных, однополых, темнокожих, испанских, мусульманских семей. Кого тут только не было! Так что я не думаю, что отсутствие у нее отца чем-то выделяло ее среди них.

Я убедила себя, что Брайана она не любила, но она меня удивила. Когда я спросила, хочет ли она, чтобы он приехал, Хейли сказала: «Да, пора». Я засмеялась. Для двенадцатилетней она за словом в карман не лезла. Я знала, откуда у нее это, так что ничего не могла возразить.

Брайан появился через две недели после нашего разговора, и меня поразило, как легко Хейли впустила его в нашу жизнь. Это заставило меня возгордиться – мне лучше удалось не настроить ее против него, чем я думала. Это далось мне нелегко. Я сказала ей, что навыки работы с компьютером она унаследовала от него. Уж, конечно, не от меня. Она создала сайт для братьев и сестер пропавших детей практически без всякой посторонней помощи. Я оправдывала его отсутствие в нашей жизни. «Он так любил тебя, что не мог вынести вида твоих страданий». Когда я рассказала ей о разводе, то объяснила, что ему трудно ездить через всю страну, поскольку он работает в Калифорнии. Я была уверена, что это все не имело для нее значения. Ей был нужен отец.

Она совсем не помнила его. Когда он появился в ее палате, шла третья неделя ее курса химиотерапии. Он держал тазик, когда ее рвало. Он сидел у ее кровати, нахмурившись и сложив руки под подбородком, когда она забывалась тревожным сном после аспирации костного мозга. Он приносил ей лимонные леденцы, когда она жаловалась на плохой вкус во рту. Он покупал ей банданы всех цветов радуги, потому что она ненавидела свою лысую голову. Но он не узнал Фреда, потрепанного мишку, которого подарил ей на день рождения и с которым она никогда не расставалась.

Ей с самого начала было комфортно с ним. Комфортнее, чем со мной, в этом не было никакого сомнения. Она совсем не была на него похожа. С самого рождения у нее было сильное сходство со мной. У нее были мои светло-каштановые волосы и зеленые глаза, а Брайан – темноволосый, во всяком случае, был таким. А теперь он выглядел как Джордж Клуни, с волосами цвета перца с солью. У него были карие глаза с длинными ресницами за четырехугольниками стекол очков и римский нос, хотя он был англо-германского происхождения. Когда мы виделись последний раз, ему было тридцать пять, и он был хорош собой. Теперь, в сорок пять, он как-то весь помягчел, и у глаз появились морщинки – как у меня, – и я не могла не признаться себе самой, что испытываемый мной гнев на него нисколько не уменьшил в моих глазах ту привлекательность, которую он всегда имел в моих глазах.

Он снял квартиру и начал подыскивать работу. Но работы он пока не находил, чему, я думаю, мы все трое были рады. Дело в том, что он оказал нам помощь. Огромную помощь. Мне светило директорство в Бюро розыска пропавших детей, когда у Хейли начался рецидив, а мне очень хотелось получить эту работу. Я работала в БРПД много лет, стесняемая организационной структурой, которую давно пора было изменить. Мне хотелось бы встать у руля. Когда Хейли стало плохо, я думала, что мне придется отказаться от моих надежд, но с помощью Брайана я смогла согласиться на эту работу. Хейли проводила все будние дни в детской больнице штата, а конец недели, как правило, дома. Я могла брать работу с собой в больницу, но, когда мне нужно было бывать на собраниях или где-то еще, место у кровати Хейли занимал Брайан. Дважды на этой неделе он водил ее к врачу. Самое лучшее было, когда он вывозил ее куда-нибудь развлечься, как сегодня. Он обращался с ней как с нормальным здоровым ребенком. Как со своей дочерью. Но все же я не доверяла ему полностью. Внутренне все еще ждала, что ему надоест. Что он соберется и снова уедет на Западное побережье. Я бы убила его за это. Прямо-таки убила.

Хейли явно простила его за отношение к ней в прошлом. Может быть, она даже не таила обиды. Он вернулся вовремя. У нее еще не сложилось то пренебрежительное отношение к родителям, какое бывает у подростков. Хотя стероиды и вызывали у нее иногда подобные настроения. Они обычно выпадали на мою долю, но не на долю Брайана. С ним она была нежна до приторности, и я знала, что она боится снова потерять его.

Я проработала на компьютере больше часа, когда услышала, как Хейли и Брайан вошли из гаража в кухню. Я спустилась вниз и застала их обоих смеющимися. Хейли надевала на голову голубую бандану. Она потеряла волосы за один день лечения и плакала тогда с утра до ночи. С тех пор, насколько мне было известно, она больше не плакала.

– Развлеклись? – спросила я.

– Она на велосипеде как машина. – Брайан с гордостью коснулся ее плеча, как будто он имел какое-то отношение к тому, какой она оказалась. Честно говоря, я сама не знала, какое я имею к этому отношение. Она родилась способной, самоуверенной и независимой. С независимостью вышла проблема, потому что я хотела не отпускать ее от себя ни на шаг. Одного ребенка я потеряла и не имела намерения терять второго.

– Папа давно не ездил на велосипеде, – сказала Хейли, – и свалился три раза.

– Два, – с усмешкой поправил ее Брайан.

Я чувствовала, с каким удовольствием Хейли произносила это слово – «папа». Она часто его повторяла, словно стараясь вознаградить себя за все те годы, когда не могла его произносить.

– Останешься ужинать? – спросила я.

Брайан отрицательно покачал головой.

– Надо же дать вам, девочкам, поболтать наедине. – Он обнял Хейли. – Хочешь завтра покататься снова?

– Еще бы! – сказала она.

– А уроки тебе не надо делать? – спросила я.

– Немного. – Все недели в больнице она продолжала выполнять школьную программу. Не думаю, чтобы меня на это хватило на ее месте. Она не желала отстать от своих друзей.

– Пойди позанимайся, а я закончу свою работу, и тогда будем ужинать.

– Ладно, – сказала она, направляясь к лестнице. Она оглянулась на нас через плечо. – Пока, папа.

– До завтра. – Брайан помахал ей.

Мы прислушивались к ее шагам.

– Спасибо за помощь, – сказала я.

– Мне было очень приятно. Поверь.

– Ей доставляет такое удовольствие знакомиться с тобой.

– Я получаю вдвое большее удовольствие, знакомясь с ней.

Внезапно я рассердилась. Я отвернулась от него, чтобы достать пару тарелок из шкафчика над посудомойкой. Мы вели долгие беседы о здоровье Хейли и лечении. Долгие беседы о Хейли. Я показала ему ее видео в балетном классе и как она одолевает другую команду на соревнованиях по плаванию. Но мы никогда не говорили о его чувствах. О его трусости. О его никчемности. «Я не могу пережить потерю еще одного ребенка», – сказал он, оставляя нас, когда Хейли заболела в первый раз. Что же, и я не смогла бы, но это не давало мне права повернуться и уйти.

Ни он, ни я никогда ни единым словом не упоминали о Лили. Когда я сказала ему, что меня назначили директором Бюро розыска пропавших детей, я искала в его лице что-то, что показало бы, что он понял. Но он вел себя так, словно я стала директором какого-нибудь издательства или детского сада, словно это не имело никакого отношения к нашей жизни. Когда-то мне придется заговорить с ним об этом, потому что меня выводило из себя то, что он поступал так, словно мог ворваться в нашу жизнь без всяких последствий. Сейчас, однако, я не осмеливалась сделать или сказать что-либо, что могло нарушить отношения, складывающиеся между ним и Хейли.

Поставив тарелки на стол, я подошла к двери в гараж и открыла ее.

– Значит, мы увидим тебя завтра? – спросила я.

– Да. – Он подошел к двери и обернулся ко мне, улыбаясь. – Она вырастет похожей на тебя, – сказал он. – Она уже напоминает мне тебя.

– В каком смысле?

– Ты знаешь. – Он пожал плечами. – Какая-то… невероятная.

Улыбка грустная. Я увидела в его глазах сожаление.

– Увидимся завтра, – сказал он.

Брайан вышел, и я смотрела в открытую дверь гаража, как он шел к своей машине, которую оставил на улице. Смотри, не влюбись в него и ты, сказала я себе. Нет! Слишком много воды утекло.

Я запекала в духовке семгу, когда час спустя зазвонил телефон. Я подняла трубку. Я всегда отвечала на звонки, не глядя на определитель. Это стало результатом многих лет ожидания телефонных звонков. Или ожидания ответов. Я всегда отвечала на звонок с надеждой в голосе.

– Алло? – Я уменьшила огонь под кастрюлей с рисом.

– Это Джефф Джексон.

А, черт! Онколог Хейли звонит в шесть часов. Плохой признак. Я напряглась.

– Что случилось? – спросила я. У нее такое хорошее состояние, хотела я сказать. Пожалуйста, оставьте ее на этой неделе в покое.

– Пришли результаты из лаборатории, – сказал он. – Плохой анализ крови.

– Вздор. – Я запустила руку в волосы. – Джефф, она выглядит потрясающе. Сегодня она долго ездила на велосипеде и…

– Ей нужно переливание крови.

Я закрыла глаза.

– Сейчас?

– Боюсь, что да.

– Черт возьми все на свете!

– Я позвоню в больницу и попрошу приготовить для нее палату, – сказал он и мягко добавил: – Мне очень жаль.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя, прежде чем подняться наверх. Я постояла у открытой двери в комнату Хейли. Она не видела меня и общалась в скайпе с одной из своих двоюродных сестер. Это была одна из близнецов – Мэдисон или Мэнди. Я не могла их отличить одну от другой. Мэдисон или Мэнди болтала и смеялась. Она держала на руках собаку и заставляла уэстлендского терьера махать в камеру лапой. Сестра Брайана, Мэрилин Колльер, жила в часе езды от нас, в Фредериксбурге, и она и четверо ее девочек остались частью нашей семьи, несмотря на отсутствие Брайана. Хейли любила своих кузин, а они любили ее. Слезы жгли мне глаза, когда я слушала ее болтовню. Я просто не могла испортить Хейли этот момент.

Я слегка постучала в открытую дверь.

– Ух! – Хейли быстро отвернулась от экрана. Она развернулась в кресле ко мне навстречу. – Я кончила математику, мам, и только минутку поболтала с Мэнди в скайпе.

Мне было не важно, что она лжет. Пусть болтает в скайпе с кем хочет. Пусть делает все, что хочет.

– Хорошо, – сказала я и вздохнула. – Только что звонил доктор Джексон, детка. Он говорит, что у тебя плохой анализ.

– Вот дерьмо!

– Не говори «дерьмо».

– Ты сама все время говоришь.

– Да, правда, но я не должна.

– Я не хочу в больницу, мама. – Ее умоляющие глаза просили меня позволить ей остаться дома, и мое сердце рвалось на части.

– Придется, солнышко. Мне так жаль.

Она встала.

– Дело дрянь.

– Абсолютно с тобой согласна.

– Значит ли это, что на следующей неделе не будет химиотерапии?

Я не могла понять, надеялась ли она избежать химиотерапии или опасалась, что теперь лечение будет продолжаться дольше.

– Это будет зависеть от анализов, – сказала я. – Собирайся и поедем.

Она нахмурилась, ухватившись за ручку кресла.

– Мама! – сказала она. – Не говори папе, хорошо?

Может быть, другая мать не поняла бы. Но я поняла. Она боялась. Ее болезнь когда-то спугнула Брайана. Теперь они вместе провели несколько дней, и она боялась снова показаться ему больной.

– Он не уедет, детка, – сказала я и вышла из комнаты, надеясь, что не соврала.

17

Эмерсон

Уилмингтон, Северная Каролина

– Боже, – выдохнула Тара. Она схватила письмо и молча его перечитала.

Стук собственного сердца отдавался у меня в ушах. Я дотронулась до листка в ее руках.

– Не знаю, что с этим делать, – сказала я.

Тара посмотрела на меня.

– Поверить не могу, чтобы Ноэль была способна на такое.

– И я не могу. – Я покачала головой. – Это кажется невозможным.

– А вот и мы! – Официантка снова появилась у нашего столика, на этот раз с моим салатом и стейком Тары. – Я не знала, положить вам соус в салат или оставить в стороне, – сказала она, ставя передо мной тарелку.

– Прекрасно, – сказала я, глядя на блюдечко с соусом. Я все равно не собиралась есть салат, так что это не имело значения.

– Вам принести что-нибудь еще? – спросила она.

– Нет, – сказала Тара. – Спасибо, все отлично.

Официантка ушла, а Тара оттолкнула тарелку на край столика. Аппетит у нее тоже, видимо, пропал.

– Может быть, поэтому она и бросила акушерство, – сказала она.

Ну конечно. Как это я сама об этом не подумала.

– У меня такое чувство, как будто я никогда не знала ее, – сказала я. – Да, я это часто повторяла последнее время, но сейчас я действительно так чувствую. Не знаю, ненавидеть ее или пожалеть за то, что она все эти годы скрывала от нас этот чудовищный секрет.

– Может ли быть так, что… что это неправда? – спросила Тара. – Я хочу сказать, может быть, она писала роман… или рассказ, или еще что-нибудь, и это был просто литературный эксперимент.

– Прекрасная мысль, Тара, но ты сама веришь в это?

Тара слегка покачала головой.

– Она убила ребенка, – сказала она медленно и спокойно, как будто примериваясь к словам. – Какая-то несчастная женщина даже не знала, что ее ребенок умер.

– И эта женщина воспитала чужого ребенка.

– А у той женщины ребенка украли. – Тара помахала листком. – Как ты думаешь, могла она написать этой Анне еще одно письмо, которое действительно до нее дошло? – спросила она.

– Я сама об этом думала, – сказала я. – Но мы бы об этом узнали. Было бы, наверно, громкое судебное дело. – Я потянулась за своим бокалом, но комната заходила ходуном у меня перед глазами, и я опустила руку на колени.

– Ты не нашла у нее дома никаких документов, имевших какое-то отношение к судебному процессу?

– Ничего подобного я не нашла.

– Может быть, она все-таки отправила письмо, но анонимно, так что Анна не могла узнать, кто она такая.

Я кивнула.

– Похоже, что она собиралась отослать его анонимно, – сказала я. – Она пишет о «замечательных родителях» просто для того, чтобы убедить ее – Анну – в том, что о ее дочери заботятся. Она не собиралась сообщать ей, кто эти родители. Я не думаю, что она намеревалась открыть ей, кто она… свое имя.

– А что она имела в виду, говоря о статье в газете? – спросила Тара.

– Понятия не имею, – сказала я.

– А что говорит Тед?

– Я ему ничего не сказала. – Может быть, никогда ничего не скажу. Я думала, что никому не стану об этом рассказывать и постараюсь забыть о том, что мне известно. Но я не могла жить с этой тайной. Во всяком случае, не могла бы жить с ней одна. – Что нам делать, Тара? Забыть об этом?

– Не думаю, что мы сможем, – сказала Тара.

– Это ужасно, Тара! Тед даже не хотел, чтобы я брала коробку с письмами домой, и я жалею, что не послушала его. Если бы я ее выбросила, то ничего этого не знала бы.

– Но ты знаешь. Мы обе знаем.

– Ненавижу я все это, – сказала я. – Если мы обратимся в полицию… я не хочу этого шума в прессе и на телевидении. А Ноэль… ее наследие. Все то добро, что она сделала. Ее имя смешают с грязью.

– Послушай, – сказала Тара. – У нас очень мало доказательств. Может быть, она и правда писала рассказ, почем мы знаем. Я думаю, первое, что мы должны сделать, это выяснить, кто такая Анна. Если мы узнаем, что она реально существует и все это действительно могло случиться, то подумаем, какой следующий шаг нам следует сделать.

Я одновременно испытывала облегчение и чувство вины, что втянула ее в эту историю.

– Я жалею, что рассказала тебе об этом, Тара. Тебе это меньше всего сейчас нужно, но я не могла оставаться с этим одна.

– Ты не одна, милочка.

– Итак. – Я снова положила перед собой письмо, слова сливались у меня в плохо различимое целое. – Итак, как нам выяснить, кто такая Анна? Ноэль написала, что читала о ней в газете, так что мы могли бы… я не знаю. Почитать старые газеты?

– Может быть, ребенок, который умер, – Тара запнулась на этом слове и вздрогнула, – может быть, это был последний ребенок, которого она принимала?

У меня по спине пробежал холодок.

– У меня есть ее журналы, – сказала я.

Неужели я была так близка к тому, чтобы узнать, чьего ребенка уронила Ноэль?

Официантка подошла к нашему столику и посмотрела на несъеденную еду.

– Что-то не так? – спросила она.

– У нас все в порядке, – сказала я. Тара сделала движение рукой, так недвусмысленно говорившее «Пожалуйста, оставьте нас в покое», как будто она произнесла это вслух.

– Я могу прочитать последнюю запись в ее журнале, – сказала я, когда официантка отошла. – Если это девочка… – Я посмотрела на Тару и пожала плечами.

– Если это девочка, – сказала Тара, – тогда мы станем соображать, что нам делать дальше.

18

Ноэль

Университет Северной Каролины – Уилмингтон 1988

Никогда в жизни Ноэль еще не была так счастлива. Ее занятия и практика проходили хорошо, и ей нравилась работа старосты общежития. Девушки на ее этаже запросто обращались к ней со всеми своими проблемами, и она нередко сидела с ними в холле, беседуя об их друзьях, преподавателях или отношениях друг с другом. Эти встречи носили характер собрания близких людей. Но Ноэль приветствовала всех одинаково. Она не желала, чтобы эта группа превратилась в клику.

Другие старосты находили, что она слишком тесно общается со своими подопечными. «Ты должна быть с ними, только когда им что-то нужно», – говорили они, но Ноэль стремилась взять подопечных под свое крыло. Она хотела стать для них надежным прибежищем. Когда однажды ночью одна из студенток чуть не умерла от алкогольного отравления, Ноэль плакала, потому что вовремя не увидела, к чему шло дело. Но она распознала у другой булимию и вовремя вмешалась. Еще одной девушке она давала советы по поводу нежеланной беременности и очень переживала, когда та все-таки решила сделать аборт.

Вообще она любила своих девушек. Тот факт, что одну она любила больше других, она научилась скрывать.

Во всяком случае, она держала свои эмоции под контролем, когда речь шла об Эмерсон Макгэррити, и старалась общаться с ней так же, как и с остальными. Если кто-то и замечал, что она обращала на Эмерсон немного больше внимания, что у нее светлело лицо при виде Эм, что она расспрашивала ее чаще, чем других, о том, как она привыкает к университетской жизни, о ее занятиях, о семье, то никто не сказал ни слова, во всяком случае не ей. Она больше не хотела, чтобы Эмерсон узнала об их родстве. Она довольствовалась тем, что Эмерсон была рядом, была частью ее жизни. Было ясно, что Эмерсон ничего не знала о ранней беременности своей матери и что о существовании Ноэль постарались забыть. Ноэль приняла сознательное решение оставить все как есть. Она бы ни за что не повредила Эмерсон или ее семье, но так или иначе Ноэль решила навсегда остаться частью ее жизни. Найдя сестру, она не собиралась терять ее снова.

Она тянулась и к Таре. Бьющая через край энергия Тары служила противовесом мягкой, спокойной натуре Эмерсон, и Тара оказалась гораздо глубже, чем первоначально считала Ноэль. Большую часть своей жизни мать Тары проводила в психиатрических клиниках. Об этом Тара упоминала редко, и Ноэль была очень тронута, когда она рассказала ей об этом. Ноэль стала воспринимать любовь Тары к театру как выход из тяжелых переживаний ее детства и отрочества.

В жизни Ноэль была еще одна беспокоившая ее проблема: Сэм Винсент.

Множество молодых людей интересовались Ноэль, но сама она была увлечена – серьезно увлечена – только двумя за всю жизнь. Сэм был третьим.

Она встретила его на второй неделе после начала занятий, когда зашла в комнату Тары и Эмерсон, чтобы предложить им пару овсяных печений с орехами и изюмом. Она застала его там одного, потому что Тара и Эмерсон пекли пирожки в общей кухне, а он, растянувшись на тщательно убранной кровати Тары, писал что-то в записной книжке. Он поднял на Ноэль взгляд и непринужденно улыбнулся. И этого было достаточно. Эта улыбка сразила ее. Ноэль почувствовала, что внутри у нее все словно растаяло, и сердце забилось сильно, как в тот раз, когда она впервые вошла в эту комнату и увидела Эмерсон.

– Ты – Сэм, – сказала она, глядя на фотографию длинноволосого парня на туалетном столике Тары. Парень на фотографии казался мальчишкой. Стриженый парень на кровати был мужчиной. Худощавый и стройный, внешне не слишком мужественный, но мачо Ноэль никогда не привлекали. Густые темные ресницы затеняли его голубые глаза. Губы у него были пухлые, как бы слегка надутые. Только твердый широкий подбородок спасал его от излишней миловидности.

– Да, – сказал он. – Я жду Тару. Ты живешь в общежитии?

– Я – староста. Меня зовут Ноэль.

– Ах да. – Он сел, прислонившись к стене. Положив блокнот на кровать рядом с собой, скрестил руки на груди. – Тара говорила мне о тебе. Она считает, что ты классная.

Ноэль улыбнулась и села за письменный стол Эмерсон.

– Я рада, что она так считает. Она мне тоже нравится. – Она кивнула на блокнот. – Над чем ты работаешь?

– Пишу дневник. – Он немного смущенно усмехнулся. Потом поднял блокнот с кровати и положил себе на бедро. Руки у него были загорелые и покрытые темным пушком. – Решил попробовать, – сказал он. – Знаешь, записывать свои глубокие, тайные размышления.

Ответ ей понравился. Какие парни ведут дневники? Если бы она раньше не узнала в нем редкую личность, то теперь она бы в этом убедилась.

Они поговорили немного об университете и о планах Сэма на будущее. Он сказал ей, что знает Тару с детства, хотя Ноэль это уже было известно. В сущности, он не сказал ей ничего нового. Тара говорила о нем все время. Они обменивались какими-то словами, но этих слов могло бы и не быть. Они могли бы говорить о погоде или о том, что у них было вчера на ужин. Слова не имели значения. Что-то происходило на более глубоком уровне. Ноэль это чувствовала, и всем тающим, голодным своим существом ощущала, что и он это чувствует. По тому, как он не отрывал от нее глаз. По тому, как он улыбался ей, когда что-либо говорил.

Она предложила ему печенье и наблюдала за тем, как его загорелые, красивые пальцы разрывали обертку. Он откусил кусочек и слизнул крошку с губ. Взгляд голубых глаз был устремлен на Ноэль. Она представила его в своей постели, оба они обнаженные. Он был между ее ног, проникая в нее. Она даже не старалась стереть эту картину из памяти. Не будь он собственностью Тары, она бы спросила его напрямую: «Хочешь заняться любовью?» Таков был ее стиль. Зачем выбирать слова? И если бы он не принадлежал Таре, он бы ответил: «Да».

Но он принадлежал Таре, и в глубине сердца она знала, что так будет всегда.

19

Анна

Вашингтон, округ Колумбия 2010

Больше всего я боялась видеть Хейли под общим наркозом. Час, два или три казалось, что она умерла. Я пыталась успокоить себя мыслью, что в это время она не страдает. Но все равно ее отсутствие, недосягаемость меня пугали. Пару дней назад ей сделали переливание крови, и анализ резко улучшился, но теперь ей проводили аспирацию костного мозга. Это была бесконечная пытка, которой ее подвергали. Хейли мужественно перенесла, когда хирург рассказал ей о своих планах. Но у меня было такое чувство, что она бы его заела, если бы при этом не присутствовал Брайан. При нем она всегда вела себя образцово. Откровенно говоря, я предпочитала видеть ее сварливой. Мне нравилось, когда она ругалась с врачами. Сдерживать раздражение ей было неполезно. Но она хотела, чтобы папочка видел, какая она милая девочка, такой она, в сущности, и была, когда ее не накачивали стероидами и она не боролась за свою жизнь.

Мне казалось, что Хейли не вполне понимала все значение аспирации костного мозга. Они проверяли уровень МОЯ. Минимальные остаточные явления. Если бы он оказался слишком высок, это означало бы, что химиотерапия не дает эффекта и ей придется делать пересадку костного мозга. Такая перспектива ужасала меня. Это означало бы еще более изнурительную химиотерапию плюс облучение всего тела, разрушающее ее иммунную систему, и все только для того, чтобы подготовить ее к трансплантации. И нужно было еще найти донора. Так что если бы я умела молиться, я бы просила об очень низком уровне МОЯ. Очень-очень низком. Хотя потребовалось целых два года лечения, но одной только химиотерапии оказалось достаточно, когда она была еще младенцем. Теперь я надеялась на такой же результат.

Я убедилась, что у персонала был номер моего мобильника, и спустилась в кафетерий выпить чашку кофе и проверить, как обстоят дела в офисе. Брайан был в Бетезде на собеседовании по поводу работы. Он предложил отменить его, когда я сказала ему об операции, но я уговорила его поехать. «Я привыкла заботиться о ней одна», – чуть было не сказала я, но воздержалась. Сейчас не время обвинять его.

Я не вернулась в восточное крыло, а прошла в детское отделение интенсивной терапии. Уже не в первый раз после начавшегося у Хейли рецидива я бродила там, хотя младенцев сейчас держали в отдельных палатах, и я не могла их увидеть, как видела много лет назад. Я была этому рада. Я не хотела их видеть.

По работе мне иногда случалось бывать в детских больницах, и я всегда стремилась увидеть младенцев. Меня волновали самые крошечные. Все в проводах и трубках. Эта маленькая грудная клетка, качавшая воздух, когда каждый вздох выглядел как неимоверное усилие. Они были такие ранимые. Меня ужасно трогала зависимость их благополучия от других людей.

Зачем я себя этому подвергала? Зачем я смотрела на них? Зачем я искала среди них кого-то похожего на Лили? Иногда мне казалось, что я не должна их покидать, что нужно быть настороже. Не могли же медсестры наблюдать за ними каждую минуту. В лице каждого встречного мне виделись опасные намерения. Тогда я понимала, что нужно уходить. Я стала директором Бюро розыска пропавших детей отчасти из-за своей боли и тоски. Но еще и потому, что только в этом я видела спасение от безумия. Здравый смысл помог мне отстраниться от собственных переживаний, так что я могла руководить Бюро вполне по-деловому. Поэтому мне приходилось уходить, когда кто-нибудь – одна из сестер? кто-то посторонний? – приходили в палату и открепляли одного из хрупких, беспомощных младенцев от проводов и трубок.

По этой единственной причине я решила рожать Хейли дома. Мне это раньше никогда не приходило в голову. Я не была одной из тех женщин, которые не доверяют системе здравоохранения или беспокоятся о том, что им могут без всякой необходимости сделать кесарево сечение, потому что их акушер ушел играть в гольф. Но я хотела родить Хейли в окружении друзей и с акушеркой, чью характеристику я изучила во всех подробностях.

Когда я возвращалась в отделение онкологии, у меня зазвонил телефон. Это был хирург Хейли.

– Как она? – спросила я.

– Она в интенсивной терапии, – сказал он. – Все прошло прекрасно.

– Я сейчас приду.

По дороге я позвонила Брайану.

– Она в послеоперационной палате, – сказала я. В трубке я слышала женский голос. Смех. Он на собеседовании или где? На мгновение мною овладели подозрения и недоверие. Но я снова напомнила себе, что он вернулся ради Хейли, не ради меня. Я не должна была это забывать.

– Как она? – спросил он.

– Сказали, прекрасно.

– Я приеду через пару часов. Хорошо?

– Отлично. – Я услышала в своем голосе холодок.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Нет. У меня все в порядке. – По мере приближения к интенсивной терапии я ускорила шаги. – Я спешу ее увидеть.

В палате я взяла ее за руку. Ее опухшее личико было в этот момент совершенно спокойно. Я села рядом с кроватью, ожидая, пока приподнимутся веки, пока дрогнут губы. Ожидая первого признака ее возвращения ко мне.

За последние два месяца она три раза перенесла общий наркоз, и всякий раз я переживала, вернется ли ко мне та же самая девочка или анестезия ее как-то изменит. Но Хейли открыла глаза, и я увидела, как моя храбрая девочка улыбнулась.

– Здравствуй, – сказала она.

– Все прошло прекрасно. – Я коснулась ее щеки. – Просто великолепно.

Медсестра на несколько дюймов приспустила синюю больничную рубашку, чтобы проверить розовую кожу вокруг нового отверстия на груди Хейли.

– Как у тебя болезненное ощущение по шкале от одного…

– Три, – сказала Хейли, прежде чем сестра успела задать свой вопрос.

– Три у Хейли равно шести у обычных людей, – сказала сестра. Она знала мою дочь. Ее знали в больнице все. Они называли ее «залетная пташка», одна из тех, кто снова и снова оказывался у них.

– Ладно, – сказала Хейли. Она встретилась глазами со мной.

– Где папа? – спросила она.

– Едет сюда.

– Хорошо, – сказала она. Уголки ее губ чуть заметно приподнялись, и она снова заснула.

Час спустя я все еще сидела у нее в палате. В интенсивной терапии она несколько раз просыпалась, но сейчас спала крепко, и я ей не мешала. Я сидела на диване, занимаясь кое-какой работой в своем ноутбуке. Это были административные дела, скучные, но необходимые. Каждые несколько минут я вставала и заглядывала в лицо Хейли, смотрела на ее бледные, отечные щечки и остатки сыпи от одного из лекарств на шее. Я устроила в ее объятиях медвежонка Фреда, и он уставился в пространство своими большими коричневыми пластиковыми глазами. Через некоторое время в палату вошел медбрат. Это был афроамериканец, худой, как спичка, в очках, и я сразу его узнала.

– Том!

– Привет, миссис Найтли, – сказал он. – Вы меня помните?

– Ну конечно! – Я встала и обняла его. Он ухаживал за Хейли десять лет назад, и мы обе его любили. Он совершенно не изменился.

– Мне просто не верится, что вы все еще здесь! – сказала я.

– А куда мне деться? – засмеялся он. – Последние несколько месяцев я отсутствовал, занимался кое-каким семейным делом, а когда вернулся сегодня утром и увидел на табло «Хейли Хоуп Найтли»…

– Он покачал головой. – Как жаль, что ей снова приходится проходить через это.

– Мне тоже, – сказала я. Я вспомнила, как он однажды проговорился, что дети возвращаются в онкологию годы спустя после ремиссии. Странно, как запоминаются некоторые вещи. Как они преследуют тебя. Он спохватился, стал говорить что-то о том, что большинство детей поправляются окончательно и что он уверен, Хейли окажется одной из таких.

Я смотрела, как он снимал показатели и поправлял капельницу. Взгляд его упал на фотографию Хейли с моими племянницами на ночном столике. Он схватил ее.

– Кузины! – воскликнул он. – Посмотрите только, как они выросли!

– Вы их помните? – удивилась я.

– Как их можно забыть? Они врывались сюда, гогоча, как стадо гусей, целая пятерня.

– Четверня, – поправила я. – Их было только четверо. Но всегда казалось больше. Двое близнецов и две девочки с разницей в возрасте на пару лет.

– Должен вам сказать, я ненавидел дни, когда они приходили. – Он засмеялся. – Вваливались сюда со всеми своими вирусами.

– Но Хейли это нравилось, – сказала я.

Том указал на девочку в центре фотографии.

– А в середине наша мисс Хейли. – Снимок был сделан прошлым летом. Девицы позировали в купальных костюмах. Мэдисон и Мэнди – слева, Миган и Мелани – справа. У каждой из них свешивались через плечо завязанные хвостом волосы. Хейли выделялась среди них своими светло-каштановыми волосами. Своими светлыми глазами. Она так хихикала, что было невозможно заставить ее постоять минуту спокойно, чтобы я могла их сфотографировать. Хейли выглядела такой здоровой на снимке. Не было ни малейшего признака, что она уже носила в себе семена болезни. Она каждый раз брала эту фотографию с собой в больницу. Я была против. Каково ей видеть себя, такую здоровую и оживленную, каждый день?

– Я слышал, что на этот раз отец все время с ней, – сказал Том. Он поставил фотографию на место и что-то записывал в истории болезни.

Самые разнообразные ответы пронеслись у меня в голове, но я решила проявить милосердие.

– Да, – сказала я. – Он жил в Калифорнии, но переехал сюда, как только я сообщила ему, что у Хейли начался рецидив.

– Я помню, когда вы были с ней одни. – Он кончил писать и посмотрел на меня. – Я не всех пациентов помню, но вас с Хейли я запомнил, потому что хотя она и была крохотной, но походила на маленькую взрослую. Она заботилась о вас так же, как и вы о ней.

Такие слова могли показаться странными, но это была правда. Хейли всегда чувствовала, что внутри меня что-то сломалось, хотя я скрывала это от всего остального мира. Она знала. Когда она стала постарше, и я рассказала ей о Лили, она поняла. Казалось, она тоже чувствовала эту потерю.

– Вы тогда были на наркотиках, верно?

– Да. – Я закрыла свой ноутбук. – Я бросила, когда заболела Хейли.

Моя работа уже тогда была под угрозой, потому что, когда родилась Хейли, я отказывалась куда-то уезжать, а поездки входили в мои обязанности. Все эти путешествия в Уилмингтон. Когда-то я любила этот город. Теперь я его ненавидела.

– Брайан тогда только что вернулся из армии и работал в Ай-Би-Эм.

– Я совсем его не помню, – сказал Том.

– Он ушел сразу, как она заболела. Он не смог перенести ее болезнь. – Помимо всего прочего, подумала я.

– Как давно вы были женаты? – спросил Том.

Я заметила у него на пальце кольцо. Не помню, был ли он женат еще тогда.

– Шесть лет. – В своей памяти я разделила эти годы на три части. Были чудесные два года, когда нас было только двое. Мы жили на базе в Форт Бельвуар, и я с удовольствием занималась своей работой, продавая аптечные товары. Мы были молоды, намного моложе, чем сейчас. В наших отношениях были страсть и энергия, которые я теперь с трудом могу вспомнить.

А потом все пошло под гору. Брайан служил в Сомали, где его чуть не убили. Родилась Лили, я пережила этот кошмар и чуть не умерла сама. Сплошной жуткий кошмар. У нас сложилась семейная жизнь без любви, его снова послали за границу. Я считала, что к счастью. В один из его приездов в отпуск я забеременела Хейли. Случайно и вопреки запрету врача. Доказательство того, что противозачаточные таблетки не всегда эффективны. Моя беременность привела всех врачей в смятение, но давление у меня было в норме, я хорошо себя чувствовала и была полна надежд. Через год после рождения Хейли в нашем доме стала появляться осторожная радость. Брайан ушел из армии и поступил на работу в Ай-Би-Эм, чтобы быть ближе к дому. Я помню, как он охранял нас, возмещая отсутствие такой защиты в прошлый раз. Наше счастье было хрупким, и мы только начинали в него верить, когда у Хейли начались эти лихорадки. Брайан исчез так быстро, что я не заметила. Только что он был здесь и в следующую минуту исчез. Как он мог покинуть Хейли и меня, отказавшись от своего ребенка, было мне непонятно.

– Но он вернулся, – сказал Том. – Как раз когда он ей нужен.

– Вы правы, – кивнула я, проглотив гнев и обиду. Мне нужно найти способ оставить прошлое позади.

Двадцать минут спустя, когда я снова уселась за компьютер, в палату вошел Брайан. Почти не взглянув на меня, он направился к кровати Хейли.

– Как она? – спросил он, слегка касаясь руки и вглядываясь в ее лицо.

– Она спрашивала о тебе, когда проснулась после наркоза, – сказала я.

– Правда? – Солнечный свет из больших окон возле кровати блеснул в стеклах его очков.

Меня невольно растрогало чувство, прозвучавшее в одном этом слове.

– Да, – сказала я. – Как прошло твое собеседование?

– Хорошо, я полагаю. – Он пожал плечами. – Время покажет.

Я помнила смех, который услышала во время разговора с ним. Не знаю, почему это меня так задело. Я сидела с нашей дочерью, ожидая, пока она придет в себя, а он в это время смеялся с какой-то женщиной. Ну и что? Я не знала, что именно мне от него нужно.

– Когда они определят ее уровень МОЯ? – спросил он.

– Возможно, через день-другой.

– Ты не хочешь отдохнуть? Я побуду с ней.

Я взглянула на спящую дочь. Если бы она не спала, я бы, может быть, воспользовалась его предложением. Но я не могла ее оставить сейчас, такую слабую и измученную. Однажды я уже упустила из вида свое беззащитное дитя. Больше это никогда не повторится.

На следующее утро позвонил Джефф Джексон с результатами аспирации костного мозга.

– Химиотерапия не работает, – сказал он. – Мне очень жаль.

– Черт. – Я сидела в кафетерии в детском отделении, проверяя свою почту, пока Брайан оставался с Хейли в палате. Когда я уходила, они играли. Я не ожидала известий так скоро и не желала такие известия слышать. – Что же, теперь нужна трансплантация? – спросила я.

– Мы продолжим химиотерапию, чтобы поддерживать ее общее состояние, пока будем искать донора. Нам нужно побыстрее найти подходящего. Завтра я устрою вам встречу с Дугом Дэвисом. Он возглавляет это дело. Он вам все подробно расскажет.

– Он проверит меня и Брайана на пригодность быть донорами? – спросила я. – Можно это осуществить немедленно?

– Дуг вам все объяснит.

– Итак. – Я взглянула на экран моего ноутбука, ничего там на самом деле не видя. – В конечном счете, хорошая это новость или плохая?

– Ни то и ни другое, – сказал он. – Это то, что есть.

Я ненавидела это выражение. Что, если бы я сказала семье пропавшего ребенка, «это то, что есть»?

– Мне нужен другой, определенный ответ, – сказала я.

Он заметно колебался.

– Я бы желал более положительной новости, – сказал он, наконец. Это было лучшее, на что он оказался способен. Большее, чего я могла от него ожидать.

– Ладно, – вздохнула я. Я перестала его испытывать. В конце концов, это касалось только меня одной. Потом я вспомнила Брайана, сидевшего с Хейли в палате. Я подумала о вспыхнувшей в ней привязанности к нему. О нежности в ее голосе, когда она о нем говорила. Как она полюбила это слово «папа». Я вспомнила, как накануне он вошел в палату после операции, как он устремился к ее постели. Дотронулся до ее руки. И я подумала, что, может быть, я была не одна.

20

Тара

Уилмингтон, Северная Каролина

Мне послышался собственный крик. Я мгновенно проснулась, вскочила с постели и только тогда поняла, что слышала не свой голос, а голос Грейс. Я бросилась к ней в комнату, воображая, что кто-то мучает ее. Я была готова собственными руками выцарапать этому неизвестному мучителю глаза.

Но она была одна. Она сидела на кровати, сжавшись в комочек, зажав руками уши, и к тому моменту, когда я ворвалась к ней, голос ее сделался таким тихим, что я едва могла ее слышать.

– Помогите, помогите, – всхлипывала она.

– Грейс! – Я кинулась к постели и обвила мою девочку руками, заключив ее в кокон. – Любимая. Все в порядке. – Она прижалась ко мне, и я покачивала ее. – Это просто сон. Просто дурной сон. – Я вспомнила, как она позволяла мне держать ее так, когда она была маленькая, и, хотя ее страх был для меня болезненным, я дорожила возможностью быть к ней так близко и тем, что она меня не отталкивала.

– Что это было, детка? – спросила я. – Хочешь рассказать мне? – Раньше она всегда рассказывала свои сны Сэму. Она изливалась перед ним, а он слушал так внимательно, словно желал навсегда запомнить каждую подробность.

Я почувствовала, как она покачала головой под моим подбородком. Она то стискивала мою руку, то отпускала, напоминая мне, как сжимала и разжимала кулачок у моей груди, когда я ее кормила.

– Ты видела папу? – спросила я и прикусила губу. Она не выносила моих расспросов.

– Это я виновата в смерти Ноэль. – Голос ее звучал так приглушенно, что мне показалось, что я что-то не так расслышала.

– Ты виновата? Нет, Грейси, нет! Как ты можешь быть в этом виновата?

Она снова покачала головой.

– Скажи мне, – попросила я. – Скажи мне, почему ты так думаешь.

Она отодвинулась от меня, но только слегка, так что наши тела по-прежнему соприкасались. Когда я погладила ее по спине, она не отпрянула.

– В тот день, когда она умерла, она прислала мне сообщение, – сказала Грейс. – Обычное, какие она всегда посылала, стараясь вовлечь меня в благотворительность.

– Ага, – кивнула я.

– И Клив мне тоже прислал сообщение. Я ему ответила, написав, как меня всегда раздражает Ноэль… и вообще наговорила ему про нее всяких гадостей. Что она помешалась на своей работе и так далее. И когда я уже нажала кнопку «отправить», я поняла, что послала свой текст Ноэль, а не Кливу.

Я была рада, что в темноте она не могла увидеть мою улыбку. Со мной тоже такое случалось и не один раз. А с кем такого не бывало? Но я переживала за Грейс и за Ноэль, получившую такое письмо от девочки, которую она обожала.

– Знаешь, мы все делаем такие ошибки, и…

– И она покончила с собой, – перебила меня Грейс. – Через пару часов – а может быть, минут – после того, как получила мое письмо. Она прочитала все эти ужасные вещи, которые я написала о ней, и покончила с собой.

– Нет, Грейс, – сказала я. – Ты не можешь обвинять себя в ее самоубийстве. Может быть, она даже и не прочитала твое письмо, но даже если и прочитала, одно это не подтолкнуло бы ее к самоубийству. Что бы ее ни волновало, это было гораздо глубже и длилось уже очень давно.

У меня были свои тайные проблемы последние два дня, после того как Эмерсон показала найденное ею письмо. Я только об этом и могла думать. Я представляла себе, как Ноэль роняет ребенка. Где? Когда? Как ужасно ей было это пережить! Я безуспешно пыталась избавиться от этой картины, стереть ее из своего сознания. Мне очень хотелось рассказать об этом Грейс, чтобы облегчить ее совесть, но тайна должна была пока остаться между мной и Эмерсон. Может быть, навсегда.

Но я не могла хранить молчание и позволить снова открыться пропасти между нами, что должно было случиться, как только Грейс успокоится.

– Я кое-что знаю о Ноэль, – сказала я, испытывая острую потребность нарушить молчание и задержать Грейс рядом с собой. – Для ее депрессии были причины, которыми и объясняется самоубийство, и поверь мне, они не имеют к тебе никакого отношения. Это все равно бы произошло, послала бы ты свое письмо или нет.

– Что ты знаешь? – Она взглянула на меня с подозрением. Глаза ее блестели в лунном свете.

– Я не могу пока об этом говорить. Эмерсон и я пытаемся выяснить причины ее тяжелого состояния. Мы думаем, что с Ноэль что-то случилось… очень давно, и что…

– Ее изнасиловали или что-нибудь в этом роде?

– Нет, ничего такого. – Мне не следовало ей ничего говорить. Может быть, я никогда не смогу открыть ей всю правду. – Я даже не знаю всех подробностей. Но я говорю тебе об этом, чтобы ты не обвиняла себя в происшедшем. Все, что тебе нужно знать, это то, что ты не имеешь никакого отношения к случившемуся с ней. Ты согласна?

Она кивнула и легла.

– Ты сможешь теперь заснуть?

– Да, все хорошо. – Она закуталась в одеяло и повернулась на бок, лицом к стене. Тело у меня похолодело в том месте, где я ощущала ее близость. Мне не хотелось уходить. Я дотронулась до ее плеча. Погладила его.

– Сегодня ты не работаешь?

– Нет. Завтра.

– Тогда я подвезу тебя домой.

– Дженни меня подвезет.

Какое-то мгновение я колебалась.

– Я вижу, ты все еще расстроена, – сказала я. – Ты так похожа на папу, детка. Ты углубляешься в размышления, а это нехорошо. Быть может, сегодня вечером мы могли бы…

– Мама! – Она резко повернулась на спину, и, хотя мне было плохо видно ее лицо, я знала, что она смотрит на меня неприязненно. – Я хочу спать!

– Ну-ну, хорошо. – Я грустно улыбнулась. Она протянула мне палец, а я хотела ухватить всю ее руку. Я наклонилась и поцеловала ее в щеку. – Я люблю тебя, – сказала я. – Спокойной ночи.

Весь следующий день я боролась с настойчивым желанием проверить, как чувствует себя Грейс после тревожной ночи. Преподавать в школе, где учится твой ребенок, – это и благо и наказание: слишком легок доступ к ней. Она бы вряд ли оценила мое вмешательство, так что я весь день старалась избегать встречи с ней.

Когда я вернулась с работы, в кухне замигал телефон. Я включила звук и поднесла трубку к уху.

– Привет, Тара, – раздался голос Йена. – Должен тебе сказать, я каждый раз вздрагиваю, когда слышу приветствующий меня голос Сэма. Но это хорошо. Отрадно слышать его голос. Я просто хотел узнать, как у вас дела. Надеюсь, что у тебя и Грейс все в порядке.

Я отключила связь.

Честно говоря, я совершенно забыла, что Сэм записал наши голоса для принятия сообщений. Эмерсон напоминала мне об этом в первые несколько недель после смерти Сэма. Но если бы кто-нибудь сказал мне тогда, что мой дом почернел, я бы и это пропустила мимо ушей. Думаю, ни у кого не хватило мужества снова об этом упомянуть. Кроме Йена. Но он сделал это легко и просто.

Я достала из сумки мобильник и набрала наш домашний номер. Телефон звонил четыре раза, пока я ждала, закусив губы. Потом я услышала голос.

– Привет! – Казалось, что Сэм говорит в соседней комнате. – Здесь Сэм, Тара и Грейс, и я надеюсь, что вы оставите для нас сообщение. Пока!

Я долго смотрела на телефон в своей руке, а потом заплакала, прижимая его к сердцу. Я села на стул рядом с кухонным столом и разрыдалась так, что слезы лились на его мраморную поверхность. Я думала, что острота горя, душераздирающая боль уже прошли, но этого явно не случилось.

Я приходила в себя минут двадцать. Потом снова взглянула на телефон, на этот раз с внутренней решимостью. Нужно сменить приветствие. Но дело было в том, что я понятия не имела, как это делается.

И еще мне пришло в голову: а что скажет Грейс? Я помнила ее реакцию, когда она вошла в спальню и увидела, что я упаковала все вещи Сэма в черные мешки для мусора, чтобы отдать их в благотворительную организацию. Прошло две недели с тех пор, как его не стало, и я ощутила острую потребность избавиться от всех вещей, которые ему уже никогда больше не носить. Я слышала, что некоторые женщины хранили одежду своих мужей годами, но у меня сердце рвалось на части, когда каждое утро я видела в шкафу его костюмы, деловые и спортивные, и рубашки.

– Ты уничтожаешь память о нем! – закричала Грейс, увидев мешки. Я хотела ее обнять, хотела поплакать вместе с ней, но она оттолкнула меня и убежала в свою комнату. Я подумала тогда, что завтра она со мной заговорит, но с тех пор прошло уже двести завтра, а мы были все так же далеки друг от друга. Почему я так быстро избавилась от вещей Сэма? Было ли это нормально? Я думала, что мне это поможет. Но не подумала о том, каково мне будет видеть на их месте пустоту.

Я взяла телефон и нажала несколько кнопок, пытаясь понять, как изменить приветствие. Грейс все равно, скорее всего, не заметит. Она никогда не пользовалась домашним телефоном.

Я занималась телефоном, когда она вошла в кухню. Я вздрогнула. Я не догадалась, что она вернулась домой раньше меня, и надеялась, что она не слышала моей истерики. С самого начала я чувствовала, что должна быть сильной ради нее. Я торопливо выключила телефон, чтобы она не увидела, чем я занималась.

– Что ты делаешь? – Она подозрительно смотрела на телефон в моих руках.

– Я подумала, что нужно сменить приветствие, – призналась я. – Но я не помню, как это делается.

– Ты хочешь убрать папин голос?

Я пыталась понять, прозвучало ли в ее словах обвинение.

– Да, – сказала я. – Я думаю, пора это сделать.

Она по-прежнему смотрела на телефон, а не на меня.

Потом потянулась за трубкой.

– Пожалуй, я сумею это сделать, если ты хочешь.

– Я была бы очень благодарна.

Ловко нажав несколько кнопок, она сказала: «Привет, это Грейс». Потом протянула мне телефон, и я смотрела на него, не понимая, чего она от меня хочет. Бросив на меня взгляд, ясно говоривший «ну и тупая же ты», она нажала кнопку. – Я скажу: «Это Грейс», а ты добавишь: «И Тара», а потом я закончу. Поняла?

– Да. Хорошо. – Я придвинулась к ней ближе, наши головы соприкоснулись, и я ощутила запах ее шампуня. Я так тосковала по этому запаху! У меня образовался ком в горле.

– Привет, это Грейс.

– И Тара.

– Оставьте для нас сообщение, – сказала она и повесила трубку. – Вот и все.

– Спасибо. – Я улыбнулась.

– Всегда пожалуйста. – Она взяла яблоко из вазы с фруктами и направилась к двери. Я хотела схватить ее в объятия. Я хотела задержать ее в кухне. Я хотела спросить: «Ты смогла заснуть после своего кошмара? Расскажи мне, как у тебя прошел день. Кто твой любимый преподаватель в этом семестре? Ты говорила с Кливом?»

Но я заставила себя удержаться, потому что то, что только что между нами произошло – пусть это было что-то незначительное, – показалось мне чудом, и я не хотела разрушить это впечатление.

21

Анна

Вашингтон, округ Колумбия

Брайан и я сидели напротив Дуга Дэвиса, специалиста по трансплантации в детском отделении. Он листал объемистую историю болезни Хейли. Вынув из пачки один листок, он положил его на стол и постучал по нему пальцем.

– У меня здесь результаты анализа ткани ее костного мозга, – сказал он, – и, к сожалению, у нее клетки такого типа, что будет трудновато подобрать донора. Но не невозможно, так что для пессимизма оснований нет. – Он посмотрел прямо на меня. Значило ли это, что я выглядела пессимистически? Я была до смерти перепугана. Разве это одно и то же?

Было странно находиться в детском отделении без Хейли. Она гостила у Мэрилин и девочек, и я не могла дождаться, когда сегодня вечером услышу все о ее пребывании там. Я была рада дать ей возможность сменить обстановку, но три дня без нее давались мне тяжело. Я тосковала по дочери. Мысль вернуть ее в больницу для очередного сеанса химиотерапии была мне ненавистна.

Утром она мне позвонила, и сразу можно было сказать, что она чудесно проводила время со своими двоюродными сестрами. Они катались на домашнем катке, устраивали пикник на заднем дворе, ходили в кино и часами бродили по магазинам. От последнего способа времяпрепровождения я была не в восторге, но мне хотелось, чтобы Хейли получала от жизни как можно больше удовольствия. Если ей нравится шататься по магазинам, так пусть шатается, черт побери!

– Вы можете протестировать нас сегодня? – спросил Брайан доктора Дэвиса. – Я не понимаю, почему с этим нельзя поторопиться. Почему никто не берет соскоб с внутренней стороны наших щек?

Доктор Дэвис улыбнулся. Он был такой молодой. Однажды утром я проснулась, и все врачи, с которыми мне приходилось иметь дело, стали вдруг моложе меня.

– Мы посмотрим, есть ли у вас совместимость, – сказал он. – Но родители обычно последний источник, к которому мы прибегаем. Совместимость здесь бывает крайне редко. Лучше всего, конечно, братья и сестры. У Хейли есть братья или сестры?

Я открыла было рот, чтобы заговорить, но Брайан меня опередил.

– У нас был еще один ребенок. – Он откашлялся. Поправил очки. – Девочка. Она исчезла вскоре после рождения. Мы даже не знаем, жива ли она.

Его слова меня потрясли. Это были мои слова. Слова, которые обычно говорила я. Слова, от которых у меня сжималось горло, когда я их произносила. Брайан ни разу не упомянул о Лили с того самого дня, как два месяца назад он внезапно появился в палате у Хейли. Думала ли я, что он забыл нашего утраченного ребенка? В его голосе прозвучала подлинная скорбь. Это была настоящая пытка для меня. Ведь все эти годы я думала, что я одна с этой скорбью.

– Какая трагедия. – Доктор Дэвис снял очки. – И для малютки, и для Хейли, – сказал он. – Когда речь идет о детях одних родителей, есть один шанс из четырех, что среди них найдется подходящий донор. Если же принять в расчет все население, то это один шанс из двадцати пяти тысяч.

Внезапно мною овладел удививший меня саму гнев – на Брайана, на весь мир. Мне стоило большого труда сдержаться. Если бы мы не потеряли Лили, у нас был бы один шанс из четырех, чтобы спасти Хейли. Как это все было просто!

– У нее есть двоюродные сестры, – сказала я, думая о том, как можно вычислить, кто из них оказался бы подходящим донором. – Четыре девочки. Это дети сестры Брайана.

– Мы их всех обследуем, – сказал он. – Но, вероятнее всего, мы обратимся к глобальной базе данных. Если среди них окажутся подходящие, мы возьмем у них анализ крови. Доноры всегда находятся, – сказал он ободряюще. – Весь вопрос только в том, насколько быстро.

Я подумала обо всех историях, которые слышала о людях, умерших в ожидании пересадки. Я вспомнила о маленьком мальчике, лечившемся в детском отделении, когда Хейли была еще совсем малышкой, и как ему не смогли вовремя подобрать донора. Меня начало трясти, словно от холода.

– Мы будем держать Хейли на поддерживающем режиме, пока ищем донора, – сказал доктор Дэвис. – Хорошая новость, что у нее, возможно, отрастут волосы, – улыбнулся он. – По крайней мере, на время.

– Почему на время? – спросил Брайан, и я поняла, что он не видел ее волос с годовалого возраста. Тогда они у нее были пушистые и почти белокурые. Сейчас, в двенадцать лет, она увязывала их в хвост. Длинные завитки выбивались из-под эластичной повязки и падали ей на лицо. Ей было все равно, как она выглядит. Мне хотелось, чтобы она дожила до того возраста, когда ей не будет это безразлично. В сущности, я сама не дошла до такого возраста, я по-прежнему мало за собой следила и даже не пользовалась косметикой, если только мне не приходилось выступать публично. Мне было не важно, похожа она на меня или нет. Я только хотела, чтобы у нее был шанс решить, какого типа женщиной она хотела бы стать.

Всю дорогу до Александрии мы с Брайаном молчали. В Олд Таун мы остановились выпить кофе и сели с чашками на скамейке на набережной. Река Потомак расстилалась перед нами серебряным листом. Слева от нас покачивался прогулочный катер. Мне хотелось, чтобы все испытываемое мной в этот момент стало достоянием Хейли. Чтобы она видела этот катер. Чтобы она поплавала на нем. Чтобы она сидела на скамейке и любовалась серебристой водой. Чтобы она попробовала карамельный кофе. Я не могла ни видеть, ни нюхать, ни касаться чего-либо без отчаянного желания, чтобы и она смогла испытать все это.

Несколько минут Брайан и я сидели молча, любуясь видом и стараясь переварить все, что мы услышали от доктора Дэвиса.

– Я боюсь, – призналась я, наконец. – Если даже они найдут донора, многое еще может пойти не так.

Он ответил не сразу, прихлебывая кофе и глядя на воду. Я уже хотела подтолкнуть его, когда он заговорил.

– Послушай, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты знала, что я никуда не уеду. Больше я не исчезну.

Я полагаю, он хотел успокоить меня, но вместо этого он меня разозлил.

– Да уж, лучше не надо. После того как ты приучил Хейли снова любить тебя.

– Я не уеду.

Я смотрела на воду, собираясь с силами для того, чтобы сказать ему то, что хотела.

– Я удивилась, когда ты упомянул о Лили, – сказала я.

– А почему? Ты думала, что я мог когда-нибудь забыть ее?

– Откровенно говоря, я не была уверена.

– О, Анна! Ты серьезно?

Я повернулась к нему лицом.

– Ты сбежал, Брайан, – сказала я. – Ты начал новую жизнь. Ты никогда не заговаривал о ней. Я хочу сказать, ты говорил с полицейскими и с властями, когда это случилось, но все эти годы ты никогда не говорил о ней со мной.

– Это было тяжелое время.

– «Тяжелое» – это не то слово.

Он снял солнцезащитные очки и потер переносицу.

– Я сожалею и раскаиваюсь, – сказал он.

Так тебе и надо, подумала я.

– Скажи мне, о чем ты сожалеешь. – Я хотела посчитаться с ним. Я хотела, чтобы он припомнил все.

Он посмотрел на меня, словно решая, поддаться ли на это искушение.

– Прежде всего, я сожалею, что не был Хейли отцом, – сказал он. – У меня нет другого оправдания, кроме трусости. Я с самого начала не был ей хорошим отцом. Я не позволял себе приблизиться к ней. Я боялся, что, если я приближусь к ней, она исчезнет, как Лили. Я знаю, что это ненормально, но я так себя чувствовал.

Я вспомнила, как мало он общался с Хейли в первый год ее жизни. Я тогда находила это нормальным. Младенцы и матери так привязаны друг к другу, что отцы, как мне казалось, просто не понимают, в чем их роль. Я не понимала, что ему не позволял сблизиться с ней страх.

– Когда она заболела, – Брайан покачал головой, – мои опасения оправдались. Я должен был бежать. Это трусость. Я знаю.

– Ты рискуешь потерять ее снова, – сказала я. – А как теперь?

– Я думаю, это у меня кризис среднего возраста. – Он улыбнулся. – Некоторые мужчины видят, как быстро проходит мимо жизнь, и заполняют пустоту шикарной машиной или девицей. Я видел, как жизнь проходит мимо, но я знал, что мне нужна не машина и не женщина. Я знал, чего мне не хватало. Моей дочери. – Он снова надел очки. – Когда ты позвонила, я пытался придумать, как мне снова красиво войти в ее жизнь. Я скоро понял, что красиво это не получится. Но я должен это сделать. Быть с вами ради нее. И ради тебя тоже. Меня это до смерти напугало, Анна. – Он взглянул на меня. – И продолжает пугать. Но, если бы с ней что-нибудь случилось и я бы не сделал усилия узнать ее ближе, я бы себя не простил. Уже много накопилось, чего я не мог себе простить. В армии я получил медаль за храбрость, но в своей семье я оказался трусом. Мне хотелось вернуть обратно эту медаль.

Мое сердце смягчалось. Я ему верила.

– Я рада, что ты сказал мне это, – сказала я. – Поздновато получилось, но я все-таки рада.

– И еще одно. У меня здесь есть приятель. У них с женой фирма по продаже автомобилей в Мэриленде. Когда я говорил тебе о собеседовании на прошлой неделе, я на самом деле был у них.

Я вспомнила его звонок. Женский смех. Я нахмурилась, ожидая, к чему все это приведет.

– У них был ребенок, который много лет назад умер от лейкоза. Я рассказал им о Хейли. Они сказали, что, если ей понадобится пересадка, они проспонсируют кампанию по всей стране по поиску донора. Если ей это понадобится. А ей теперь нужно. Поэтому…

– Надо же! – сказала я. Мне стало стыдно, что я усомнилась в нем.

– Как я понимаю, шансы невелики, – продолжал он. – Но это значит, что больше людей окажутся вовлеченными. Они сказали мне, что, если ты и Хейли готовы предать все гласности, история Хейли привлечет многих. Но ты можешь и отказаться.

Мне нужно будет об этом хорошенько подумать. У нас – у всех троих – была очень трогательная история, принимая во внимание исчезновение Лили и раннюю вспышку рака у Хейли. Но я сомневалась, что готова сделать историю своей семьи достоянием общественности.

– Я поговорю с Хейли, – сказала я. – Мы оба с ней поговорим. В любом случае, я благодарна тебе. За то, что ты об этом подумал.

Я смотрела, как группа туристов выстраивалась, чтобы занять места на прогулочном катере. Меня поразили планы Брайана насчет кампании по поиску доноров. Что он заранее подумал об этом.

– Ты знаешь, – сказал он, – вся эта история с Лили… Мне понадобилось много времени, чтобы с ней разобраться, понять, что на самом деле произошло. Я все еще… мне все еще тяжело об этом говорить. Я знаю, тебя возмутило, что я не поехал в Уилмингтон взглянуть на нее. Поверь мне, я хотел поехать, но не мог оставить тебя. Я думал, что Лили в безопасности, а тебя я мог потерять в любую минуту. Твоя жизнь висела на волоске.

– Я знаю, – сказала я. – Твое поведение казалось тогда вполне оправданным. – Мне по-прежнему хотелось, чтобы он приложил больше стараний. Чтобы он еще раньше побывал в больнице в Уилмингтоне. Потребовал бы от них большей информации. Но откуда ему было знать, что Лили исчезла? Как мог кто-нибудь об этом узнать?

– Я чувствовал тогда, что это я виноват в ее исчезновении, – сказал он.

– Это я тебя в этом убедила.

Я всегда хотела, чтобы он принес мне извинения за все. Но теперь внезапно ощутила собственную вину. Я обвиняла его, потому что не знала, кого бы еще обвинить. Я находилась в университетской клинике Дьюка в коме, когда его отозвали из Сомали, и, конечно, его больше всего волновало мое состояние. Но когда я вышла из комы и мы узнали, что Лили исчезла из роддома в Уилмингтоне, я пришла в ярость из-за того, что он не поехал туда сразу, чтобы выяснить все обстоятельства. Я прекратила с ним всякие контакты.

– У нас у обоих был сдвиг, – сказала я. – Нам был нужен серьезный консультант по внутрисемейным отношениям.

– Что правда, то правда, – улыбнулся он. – Причем на постоянной основе. – Он отхлебнул кофе. – У тебя были… доходило до тебя что-либо о случившемся? – спросил он.

Я покачала головой.

– Следователи, как тебе известно, предположили, что она умерла, – сказала я. – Что, может быть, врачи допустили какую-то ошибку и постарались это скрыть. Но я никогда не могла принять эту версию. – Я не хотела ее принять. – А потом были еще всякие предположения, которые ни к чему не привели. Меня однажды вызвали, когда Хейли было около трех лет. В полицию обратилась женщина из Южной Каролины с заявлением, что дочь ее двоюродной сестры на самом деле Лили. Она рассказала, что, как раз когда исчезла Лили, ее кузина появилась с ребенком и женщине это показалось странным. Когда ее спросили, почему она ждала столько лет, чтобы сделать это заявление, она ответила, что боялась причинить кузине неприятности. Но теперь обращение кузины с девочкой показалось ей жестоким, и она решила объявить о своих подозрениях. Оказалось, что кузина действительно похитила чужого ребенка, но не моего. – Я до сих пор чувствовала разочарование, постигшее меня после того, как сообщили результаты ДНК.

– У меня действительно появились надежды, Брайан, – сказала я. – После того как у Хейли началась ремиссия, когда ей было около четырех лет, я смогла наконец подумать о чем-то, кроме ее лечения, и мы с ней поехали на неделю в Уилмингтон. Мы ходили по улицам, и я выискивала семилетнюю девочку, которая могла оказаться Лили. Я бродила около школ. Это было безумие. Ведь Лили могла оказаться где угодно. Я всегда цеплялась за надежду, что кто-то, страстно желавший ребенка, увидел красивую девочку и взял ее себе. По крайней мере, это значило бы, что она была желанным ребенком, окруженным вниманием и любовью.

– Я так никогда ее и не видел. – Лицо Брайана затуманила печаль.

– Я знаю, – сказала я. – Со мной она хотя бы несколько часов пробыла.

– Хейли знает о ней?

– Конечно. – Брайан не привык к открытости. К суровой правде. Целых два месяца у него не хватало мужества упомянуть о Лили. – Я рассказала ей давным-давно. Ей было лет пять или шесть. Брайан, она – исключительный ребенок.

– Я знаю, – сказал он с улыбкой. – Она замечательная.

– Наверно, это потому, что ей пришлось много пережить, когда она была еще очень маленькая. Не знаю, но она всегда отличалась от своих ровесниц. Она даже помогает мне искать Лили.

– Что ты хочешь сказать? – изумился он.

– Ей известно, чем занимается Бюро по розыску пропавших детей. Она читает обо всех случаях, которые проходят через нас, рассматривая все, что может иметь какое-то отношение к Лили. Она иногда бывает у меня в офисе. Мы с ней два раза ездили в Уилмингтон разыскивать Лили. Мы делим с ней сердечную боль. Она даже создала сайт под названием «Братья и сестры пропавших детей».

– Ты шутишь? Она сама его создала?

– Она – компьютерный гений, вся в отца.

Закинув голову, он смотрел в небо.

– Я люблю ее, – сказал он. – Все эти годы я посылал игрушки и подарки на Рождество, но я ее не любил. Я не чувствовал ничего, кроме вины за то, что был паршивым отцом. Теперь я ее люблю и… должен честно сказать, что ничего подобного раньше не чувствовал. Такого чувства у меня не было никогда. Когда я увидел ее впервые, в палате, худенькую, лысенькую, – он посмотрел на меня с улыбкой, одновременно застенчивой и нежной, – мне захотелось занять ее место. Отдать ей свое здоровье. Остаться болеть в ее кровати.

– Да, – сказала я. – Это чувство мне знакомо.

– Я проклинал себя.

Я не хотела больше слышать о сожалении и раскаянии. Потребность в этом у меня исчезла.

– Оставим прошлое, – сказала я. – Сейчас ты здесь. Ты зарабатываешь медаль за храбрость.

22

Эмерсон

Кухня в моем кафе была намного чище, чем кухня дома. Это потому, что сотрудники департамента здравоохранения никогда не бывали у меня дома, а в кафе они могли объявиться в любую минуту. Наш рейтинг был 99, а я метила на 100. Поэтому я и заставила Дженни вычистить холодильник и протереть каждый дюйм стойки, прежде чем отпустить ее в тот вечер домой.

– Я поеду отсюда прямо в библиотеку, Дженни, – сказала я, проверяя, остались ли у меня продукты для завтрака. – Тут есть еще остатки ореховой смеси. Возьми ее домой и разогрей себе и отцу на ужин.

Дженни подняла на меня взгляд.

– Ты не вернешься домой к ужину?

Она говорила таким тоном, словно я сообщила ей о своем намерении улететь на Луну. Но меня это не удивило. Ужинала я всегда дома, если не считать случайных посиделок с Тарой. Сегодня, однако, у меня были другие планы. К сожалению, мне придется солгать о них.

– Мне нужно исследовать старинные рецепты блюд, которые я хочу добавить к меню наших ланчей, – сказала я. – В Интернете их не достать, но в библиотеке они доступны.

Неопределенность моего объяснения себя оправдала. При слове «исследовать» Дженни приняла серьезный вид. И с Тедом это тоже сработало, когда я рассказала ему ту же историю. У меня было такое чувство, что это была не последняя ложь, которую услышит от меня мое семейство.

– Так ты справишься? – Я сняла передник и повесила его на крючок за дверью. – Ты позаботишься об ужине?

– Пожалуй. – Дженни брызнула струйку спрея из флакона на стойку и начала протирать ее. – Но я хотела поговорить с тобой о работе. Я бы хотела работать меньше.

Я засмеялась.

– Все мы того хотели бы.

Она на меня не смотрела, вероятно, ожидая, что я буду недовольна. Честно говоря, я в ней сейчас не слишком нуждалась. Сандра, мой менеджер, еще одна официантка и повариха отлично справлялись. Но Дженни нуждалась в деньгах и очень помогала нам в те дни, когда работала.

– Я серьезно. – Дженни отодвинула тостер, чтобы протереть стойку за ним. Я старалась вспомнить, когда я последний раз отодвигала тостер у себя дома. – У меня теперь больше работы по детской программе, так как Ноэль… – Она пожала плечами. – Ну, ты же знаешь.

– И ты хочешь проводить больше времени с Девоном.

Дженни улыбнулась и покраснела.

– У меня сейчас мало свободного времени.

Она очень увлеклась этим парнем. Я была так занята своей жизнью, что едва замечала, что происходило в ее жизни.

– Меньше рабочих часов, значит, меньше денег у тебя в кармане, – сказала я, убирая просохшие тарелки.

– Я знаю.

– Составь с Сандрой новое расписание, и мы посмотрим, что получается, – сказала я. Дженни – славная девочка. Она очень похожа на меня. С легким характером и множеством друзей. Может быть, без особых амбиций, но, откровенно говоря, я всегда считала, что важнее быть любимой, чем преуспевающей. Я знаю, нашлись бы люди, которые бы со мной поспорили на этот счет, но мне это не важно. Я всегда хотела нравиться. Пусть меня осуждают. Дженни нравилась всем, кто ее знал – детям и взрослым. На мой взгляд, лучше воспитать именно такого ребенка, а не того, который ради личного успеха готов всадить другому нож в спину.

И мальчики, с которыми она дружила, казались тоже симпатичными. Серьезных отношений у нее ни с кем не было – по крайней мере, насколько я знала, – и это было прекрасно. Может быть, с Девоном обстояло по-другому. Мне нравилось, что они все лето общались вчетвером – Дженни и Девон, Грейс и Клив. Чем больше народа, тем спокойнее для родителей. Хотя, может быть, в этом я и ошибалась.

– Как дела у Грейс? – спросила я, закрывая шкаф.

– Ты имеешь в виду с Кливом?

– Ей, должно быть, приходится нелегко, когда она видит тебя с Девоном.

– Она… – Дженни пожала плечами. – Она глупенькая, а Клив – кретин.

– Я могу понять его чувства. – Я достала из холодильника ореховую смесь, приправленную перцем, опасаясь, что Дженни про нее забудет. – Ему, возможно, хочется пожить на свободе вдали от дома.

– Не в этом дело, – сказала Дженни. – Это как раз понятно. Дело в его поведении. Он постоянно ей пишет и поддерживает в ней надежду, что вернется.

– Ах, вот что!

Тогда дело плохо, подумала я.

– Начинает всегда она. Но он ей отвечает, и она думает, что все еще нравится ему.

– Я уверена, что так и есть.

– Но не так, как ей того хочется. – Дженни убрала спрей в шкафчик под раковиной и выбросила бумажные полотенца в мусорную корзину. – Я думаю, это плохо с его стороны.

– Не везет ей. – Я положила ореховую смесь в пластиковый пакет. – Сначала отец, потом Клив. – Бедняжка Грейс. Она была так близка с Сэмом. Я ей завидовала. Между Тедом и Дженни никогда не было такой близости, как между Сэмом и Грейс. – Мне жаль ее.

– Мне тоже. – Дженни вымыла руки и, облокотившись о стойку, вытерла их бумажным полотенцем. – Я не могу даже вообразить, чтобы папа умер. Тяжело было потерять Ноэль, да еще и дедушка в хосписе.

– Я знаю, детка.

Сестра из хосписа позвонила мне сегодня утром и сказала, что дедушка хочет видеть меня одну, без Теда и Дженни. Я понятия не имела почему. Но, конечно, я исполню его желание. Я бы все для него сделала.

Я подошла к Дженни и откинула волосы, почти полностью закрывшие ее правый глаз, и поцеловала дочь в висок.

– Люблю тебя, – сказала я.

– А я тебя. – Она тряхнула головой, и волосы снова упали ей на лоб. Потом она взглянула на пакет на стойке. – Пошли?

Я обняла Дженни, и мы направились к двери. Мне ее будет так не хватать, если она сократит свое пребывание в кафе.

– А с Девоном у тебя серьезно? – спросила я.

– Несерьезно, – ответила она.

Я почувствовала, как между нами воздвиглась невидимая стена, и поняла, что момент тесного общения между матерью и дочерью прошел. Сегодня вечером его уже не вернуть. Так и должно быть, все правильно. Я вспоминала эти несколько минут близости с Дженни, когда старалась найти Анну, женщину, у которой не было возможности узнать свою дочь из-за того, что натворила Ноэль.

…Я сидела за компьютером в библиотеке и просматривала сайт «Северная Каролина». Дома я уже посмотрела все на «Анна», «Уилмингтон», «Ребенок», «Роддом» и не нашла никакой полезной информации. Здесь я надеялась найти больше сведений.

В соответствии с журналом Ноэль последний принятый ею ребенок был мальчик. Поэтому наше предположение, что после «несчастного случая» она бросила практику, было неверно. Если, конечно, в журнале вообще не было упоминания об этом случае. Я хотела найти газетную статью, о которой Ноэль упоминала в письме, начатом ею восьмого июля. Быть может, эта задача была неразрешима, но необходимо было попробовать.

Это заняло у меня порядочно времени, но при помощи библиотекаря я нашла поисковую страничку газеты «Уилмингтон Стар». В письме Ноэль не говорилось, когда именно она увидела статью, где упоминалась Анна. На страничке были только номера «Стар», начиная с апреля 2003 года. Я надеялась, что статья была напечатана уже после этого срока. Я оптимистично решила начать просматривать все статьи за июнь и июль 2003 года, где упоминалось имя «Анна». Сколько их могло быть? Оказалось, пятьдесят семь. «Анны» меня заполонили. Я читала все подряд – некрологи, спортивные результаты, о мошеннике-шерифе, два сообщения о рождениях. В результате я ограничилась только женщинами детородного возраста на тот период, когда Ноэль была акушеркой. Среди них была Анна, выигравшая приз за «Лучший дворик месяца», двадцатисемилетняя олимпийская чемпионка и женщина, укравшая в магазине пиво. Единственной реальной возможностью была Анна, получившая приз. Я записала ее фамилию – Фишель. Я представила, как она вкладывает всю энергию в свой садик, чтобы заполнить пустоту, оставленную потерей ребенка. Я снова углубилась в поиск. И хотя она действительно жила в Уилмингтоне, ей оказалось шестьдесят восемь лет.

Я предприняла еще одну попытку поиска, начав со слов «роддом», «ребенок» и «пропажа». Результаты не обнадеживали.

Пора подойти к делу серьезно. Ноэль поглощала газеты. Однажды она даже выписывала «Нью-Йорк таймс», но это было давно. Потом она читала ее в Интернете. Я знала, что Ноэль в Интернете читала и «Вашингтон пост», потому что она всегда жаловалась на то, какой консервативной стала эта газета. Но все-таки она ее читала. Она пользовалась любым предлогом, чтобы ополчиться против раздражавших ее всезнаек.

Я попробовала «Пост», разыскивая Анну между первым июня и восьмым июля, и сразу обнаружила десять страниц по двести упоминаний на каждой. Я долго сидела, глядя в потолок. Это было проигрышное дело. Глупо просматривать «Пост» и еще глупее браться за «Нью-Йорк таймс». Ребенка взяли именно из уилмингтонского роддома. Статья должна быть только в уилмингтонской газете. Я уже собралась было снова переключиться на «Стар», когда взгляд мой остановился на заголовке на первой странице: «Полиция отстаивает свои действия в деле пропавшей трехлетней девочки». Я уперлась глазами в заворожившее меня слово «пропавшая». Но это не могла быть статья, о которой писала Ноэль. Украденный ею ребенок был новорожденным. Вероятно, потому, что я утонула в море поисков и не знала, что делать дальше, я кликнула эту статью и начала просматривать ее в поисках имени «Анна».

3 июня 2003 года маленькая девочка из Мэриленда исчезла из кемпинга в Долине Шенанду, где она отдыхала со своей семьей. Очевидно, возникли какие-то проблемы в связи с тем, как полиция расследовала это дело, и в него включилась Анна. Я нашла ее в последнем предложении:

«Анна Найтли, представитель Бюро розыска пропавших детей, оспаривает действия полиции, расследовавшей это дело. Объявление только с описанием внешности ребенка – это недостаточно, заявила она».

Это не могла быть наша Анна, но я на всякий случай посмотрела «Найтли». Имя и фамилия оказались более распространенными, чем я могла подумать. Анны Найтли разводили собак, писали в блогах о вышивке крестиком и преподавали в школах. Я добавила к моим поискам слово «пропавший», и тут выскочила статья, о которой я и не мечтала. Она появилась в «Вашингтон пост» 14 сентября 2010 года – день, когда покончила с собой Ноэль – под заголовком «Новый директор Бюро розыска пропавших детей. Статья была короткая и по сути дела.

«Новым директором Бюро розыска пропавших детей стала Анна Найтли. Она работала в Бюро в различных должностях с 2001 года, занявшись этой деятельностью после исчезновения ее собственной новорожденной дочери из роддома в Северной Каролине. Ее целью с тех пор является воссоединение пропавших детей с их родителями».

Я откинулась на стуле, с ног до головы обливаясь холодным потом. На самом деле до этого момента я не верила письму Ноэль. Я не могла представить, чтобы она украла пачку жевательной резинки, не то что ребенка. Я не могла представить, чтобы она жила во лжи. Но это произошло, и теперь у меня были доказательства.

Вопрос только в том, что мне с ними делать?

23

Ноэль

Райтсвиль-Бич, Северная Каролина 1989

– Привет девушкам из Гэллоуэя! – Сэм вошел в заднюю дверь маленького выходившего на океан коттеджа. – Это мой вклад в сегодняшний ужин.

Вместе с Эмерсон и Тарой Ноэль заглянула в ведро, которое он держал в руке.

– Замечательно! – сказала Тара.

– А что это такое? – спросила Эмерсон.

– Рыба, – с гордостью заявил Сэм.

– Я хочу сказать, что за рыба?

– Какая разница? – рассмеялся он. Они вчетвером прожили здесь два дня, и его кожа уже приобрела золотистый оттенок.

Ноэль видела, что, по крайней мере, одна из рыб была еще жива и пыталась трепыхаться. Вздрогнув, она отвела взгляд от ведра и посмотрела на Сэма.

– Ты чудовище, Сэм, – сказала она.

Сэм сам заглянул в ведро.

– Не думаю, чтобы они уж слишком страдали, – сказал он, но вид у него стал обеспокоенный, и это тронуло ее. Сэм был мягкосердечный.

Он наклонился и чмокнул Тару в щеку.

– Я почищу их на дворе, – сказал он. – Просто хотел сначала похвастаться.

Домик на Райтсвиль-Бич был маленький и само совершенство. Тара и Сэм занимали самую большую спальню, а Эмерсон – самую лучшую из маленьких. Она предлагала Ноэль тянуть жребий, кому какая достанется, но Ноэль отдала ей лучшую. Она была готова на все ради Эмерсон. Ноэль сказала, что ей не важно, в какой комнате жить, и это была правда. Она была счастлива находиться на пляже с друзьями, которых полюбила за прошедшие десять месяцев. У нее не сложилось с ними такой тесной связи, какая бывает между первокурсниками, вроде Тары и Эмерсон, поскольку она была на три года старше и в течение года занималась делами общежития как староста, но обе девушки стали ей самыми близкими друзьями, какие у нее когда-либо были. Сначала ее беспокоило, как бы они не сочли, что она вмешивается в их жизнь, но постепенно почувствовала их искреннюю привязанность к себе. Они приняли ее, со всеми ее странностями, как к ней редко кто-нибудь относился.

В каком-то смысле, ближе всех к ней был Сэм.

Оказалось, что он был преподавателем-ассистентом, когда она слушала курс «Медицина и закон», и она обнаружила, что он не просто красивый мальчик. Профессор сосредоточился на том, как медицинский персонал должен уметь ограждать себя от судебного преследования, а Сэм казался более озабоченным положением пациентов, и Ноэль это очень понравилось. Он вошел в ее жизнь и в аудиториях, и вне их. Они стали встречаться в ресторанчике студенческого союза в перерывах между занятиями, и она рассказывала ему о пациентках, с которыми работала во время практики. Он всегда внимательно и заинтересованно слушал ее. Раньше она считала юристов жуликами и ловкачами, искажающими истину в интересах своих клиентов, но Сэм был совсем другой. Она надеялась, что адвокатская практика его не испортит. Осенью он должен был закончить учебу, и она просила его хоть раз в неделю придерживаться своих принципов, как это делала она сама.

В своих разговорах они иногда переходили от профессионального к личному, и она рассказывала ему о том, что обычно держала в себе. Об уходе отца. Об акушерской деятельности матери. Она рассказала ему о мужчинах, с которыми спала, и о тех, кто этого добивался, но получил отказ.

– Тебе нравятся чудаки, – сказал он.

– Кого ты имеешь в виду?

– Парней, с которыми ты спала. – Он кивнул в сторону одного из них, сидевшего за соседним столиком, сгорбившись над книжкой, с длинной косой, болтавшейся у него через плечо. – Все они ненормальные.

Это правда. И Сэм был такой же, только на свой лад, и, не принадлежи он другой, она бы надеялась на что-то большее с ним. Она знала, что его влекло к ней, но он был настолько предан Таре, как будто они были помолвлены от рождения.

Осенью все изменится. Именно поэтому это лето и ее общение с друзьями были для Ноэль так драгоценны. Осенью Сэм будет на практике в Уэйк-Форест, а она – в Гринвилле. Близость к цели радостно волновала ее, но она с глубокой грустью думала о разлуке с Эмерсон, Тарой и Сэмом.

Особенно, конечно, с Эмерсон.

Хотя ее мать знала, что дочь подружилась с Эмерсон, но она считала, что Ноэль примирилась с ситуацией и отстранилась. Она бы и отстранилась. Она не хотела никому причинять вред. Но смириться? Это было невозможно.

Весь год она надеялась, что родители Эмерсон приедут к ней из Калифорнии и Ноэль увидит, наконец, свою родную мать. Этого не случилось. Однажды, совершенно неожиданно, к Эмерсон приехали ее бабушка и дедушка из Джексонвиля. Но Ноэль пришла в общежитие буквально через несколько минут после их отъезда. Ирония была в том, что она испытала облегчение. Она боялась, что под влиянием этой внезапной встречи могла выпалить что-то, о чем потом пожалела бы. Она хотела увидеться с ними, но не без подготовки.

…В четвертую ночь в коттедже на берегу океана Ноэль проснулась, вздрогнув. Она тихо лежала в темноте, стараясь сообразить, что могло ее разбудить. Голоса? Телефон? Было тихо.

Вдруг дверь ее спальни распахнулась.

– Ноэль, проснись! – Сэм подошел к ее постели. Он потряс ее за плечо, и она села, обеими руками откидывая с лица волосы.

– В чем дело? – спросила она.

– У Эмерсон умерла мать! – сказал он. – Она…

– Что?

– Только что звонил ее отец. Они катались на велосипедах, и ее сбила машина. Эмерсон…

– О, нет. – Она свесила ноги с постели и дрожащими руками натягивала шорты. Этого просто не могло быть. – Где Эмерсон?

– Она выбежала на пляж. Она в истерике. Тара побежала за ней, и я туда же.

– Я с тобой.

Они выбежали на веранду, Сэм распахнул дверь, и Ноэль побежала вслед за ним на пляж. Она не могла полностью осознать происшедшее. Ее мать умерла? Нет, нет, нет!

Воздух был как смола, густой и черный, и море было спокойное. Они услышали Эмерсон раньше, чем увидели ее. Она сидела, съежившись, на песке. Тара держала ее в объятиях, как ребенка.

– Я не верю! – рыдала Эмерсон. – Я не могу поверить!

Ноэль и Сэм опустились на песок рядом с ними, обняв их обеих. Сэм и Тара бормотали какие-то утешительные слова, но Ноэль лишилась голоса. Он застрял где-то у нее в горле, и она была рада, что в темноте никто не видит, как она оплакивает мать, которую уже никогда не увидит.

Никто из них в эту ночь не спал. Были еще десятки звонков, принимались решения, заказывались авиабилеты. Тара решила, что полетит с Эмерсон в Калифорнию. Ноэль как-то не расслышала, что дедушка и бабушка Эмерсон заедут за ними по дороге в аэропорт. Поэтому именно она открыла дверь и оказалась лицом к лицу с человеком с такими же яркими голубыми глазами, как у нее. Она сразу поняла, кто он, и застыла, не выпуская дверную ручку.

– Я – дедушка Эмерсон, – сказал он. – Они готовы? – В уголках глаз у него были морщинки, как будто он смеялся часто и от всей души. Но сейчас он не смеялся.

У Ноэль пересохло во рту. Она знала, что нужно что-то сказать – вроде «сожалею о вашей потере», – но слова у нее не шли.

– Я позову ее, – ухитрилась она сказать наконец. Она повернулась и увидела Сэма. – Скажи Эмерсон, что приехал дедушка, – сказала она, направляясь в ванную. – Мне плохо.

Она хотела обнять на прощание Эмерсон и Тару. Но вместо этого заперлась в маленькой ванной, сидя одетая на унитазе и дожидаясь, пока они уедут. Через дверь до нее глухо доносились голоса. Голос ее сестры. Голос ее дедушки. Потом захлопнулась дверца машины.

Но Ноэль не выходила из ванной. Она оставалась там так долго, что Сэм постучал в дверь.

– Ноэль? У тебя все в порядке? – спросил он.

Она сполоснула лицо и вышла в холл.

– Все нормально, – сказала она. Она на него не смотрела. Она не знала, что было написано у нее на лице, но ей не хотелось, чтобы он это прочитал.

– Тара и Эмерсон хотели попрощаться.

– Я только… у меня был просто минутный приступ тошноты.

Сэм взглянул на часы.

– Не могу поверить, что еще только два часа, – сказал он. – Кажется, будто несколько дней прошло с тех пор, как раздался этот звонок.

– Да. – Она чувствовала, что он не сводит с нее глаз. – Я почитаю немного у себя, – сказала она.

– Ты уверена, что тебе уже хорошо? – спросил он.

– А разве кому-нибудь из нас сегодня может быть хорошо?

Он покачал головой.

– Думаю, что нет. – Но он смотрел на нее с любопытством и тревогой, и ей пришлось отвернуться.

Ноэль хотела позвонить матери, чтобы рассказать ей о происшедшем. Но она не была к этому готова. Она бы расплакалась, и мать стала бы беспокоиться, но Ноэль знала, что мать не могла ей посочувствовать. Посочувствовать так, как ей хотелось бы. У матери были смешанные чувства по отношению к тайной близости Ноэль к ее биологической семье.

Она несколько раз брала телефон и начинала набирать номер мисс Уилсон, но тут же опускала трубку. Наконец, она вышла на пляж, где в шезлонге сидел Сэм с открытой книгой на коленях. Ноэль встала на колени рядом с ним, как будто собираясь молиться. Обеими руками обвила его руку ниже плеча, такую теплую под ее ладонями.

– Можно с тобой поговорить? – спросила она.

Он отложил книгу, и, хотя Ноэль не могла видеть его глаза за темными очками, она разглядела на его лице озабоченность.

– Разумеется, – сказал он.

Она потянулась и подняла очки ему на лоб.

– Я не вижу твои глаза, – пояснила она. – Мне нужно их видеть.

Он прищурился, вглядываясь в нее.

– Ты в порядке?

Она отрицательно покачала головой.

– Пойдем в дом, – сказал он. Он дал ей книгу, а потом встал и сложил шезлонг. Он нес его в одной руке, другой обнимая Ноэль за плечи. Они направились к дому.

У Ноэль болезненно сжалось горло. Сможет ли она это сделать? Сможет ли она рассказать кому-нибудь? Сможет ли она вымолвить нужные слова? Следует ли ей говорить об этом?

Сэм указал рукой на качалки на веранде, и они сели.

– Поговори со мной, – сказал он.

Она открыла рот, но ее голос замкнулся в горле, и она закрыла лицо руками. Сэм подвинулся к ней. Она почувствовала, как его руки обхватили ее голову, а губы прижались к виску. Дружеское тепло. Тепло друга, который ее любил. Она это знала.

Она подняла голову, вытирая слезы пальцами. Сэм снова сел в качалку. Лицо его было серьезно. Он положил кончики пальцев на ее голое колено, словно выжидая, пока она справится со своими эмоциями.

– То, что я скажу сейчас… – Она покачала головой и попыталась начать снова. – Если я тебе что-то скажу, Сэм, можешь ты обещать мне, что никому никогда об этом не скажешь? Даже Таре. Никогда.

Он колебался. Морщинка залегла у него между бровей.

– Да, – сказал он, – я обещаю.

Ноэль облизнула губы.

– Эмерсон – моя единоутробная сестра, – выдохнула она.

Морщинка у него на лбу углубилась. Он слегка наклонил голову набок, как будто не понял.

– О чем ты говоришь?

– Ее мать была и моей матерью.

– Но я встречал твою мать.

– Ты встречал мою приемную мать.

Смысл ее слов доходил до него медленно. Сэм качнулся назад в своем кресле.

– Надо же! – произнес он.

– Никто не знает, – сказала Ноэль. – Только моя приемная мать и я. А теперь еще и ты.

Она объяснила ему все. Как нашла папку. Что почувствовала, когда увидела фамилию Эмерсон в списке студентов. Как мать заставила ее поклясться, что ни одна душа об этом не узнает.

– А тебя удочерили законно? – спросил Сэм.

– Да, хотя были кое-какие… я думаю, матери предоставили преимущественное право, поскольку она принимала роды. Я не знаю. Теперь это уже не имеет никакого значения.

– Так стало быть, ты…. – Глаза у него расширились. – Сегодня утром ты потеряла свою биологическую мать и не можешь никому об этом сказать!

Ее нижняя губа дрогнула.

– Кроме тебя.

– А твой отец? – спросил он. – Ты знаешь кто…

Ноэль взглянула на свои колени, где его загорелые пальцы по-прежнему выделялись на фоне ее белой кожи.

– Какой-то парень, которого она встретила на вечеринке. Я даже не знаю его имени. – Она стукнула кулаком по своему колену. – Мой дедушка был сегодня здесь! – сказала она. – Мой дедушка! А я только стояла и таращилась на него.

– Мне очень жаль, Ноэль, – вздохнул Сэм.

– Для их семьи я не существую. Я не могла ничего сказать.

– Может быть… – Сэм взглянул в окно на пляж. – Знаешь, когда женщины отказываются от своих детей и отдают их в приемные семьи, они иногда соглашаются на то, чтобы тайна была раскрыта, если обе стороны хотят…

– Она не хотела, – сказала Ноэль. – Я проверяла. Для нее я просто чудовищное напоминание об ошибке, которую она совершила. Все это ерунда. У меня замечательная мать, так что мне повезло. Но я думала, я… – Голос ее дрогнул, и она с усилием продолжила: – Я думала, что когда-нибудь встречу свою родную мать. Я думала, что еще будет время.

Сэм встал и протянул руку.

– Иди сюда, – сказал он и, когда она встала, обнял ее и держал в объятиях все время, пока она плакала. Есть мужчины, которые испугались бы, если бы она им рассказала, подумала она. Мужчины, которые боятся такой степени близости или ломаются под тяжестью такой тайны. Но Сэм был как скала. Кто-то, к кому она могла прислониться, на кого могла опереться. Кто-то, с кем она могла говорить обо всем. Поверять свои заветные мечты. Свои мрачные тайны. С которым она всегда могла поговорить. Всегда.

Следующие три дня они провели в коттедже вдвоем. Тара должна была вернуться на третий день к вечеру, а Эмерсон оставалась на неделю у родственников в Калифорнии. Ноэль всегда дорожила этими тремя днями с Сэмом – днями дружбы, все крепнущей от часа к часу. Единственная трудность заключалась в том, что на свете был только один Сэм и он принадлежал другой. Она всегда думала, что может прожить без мужчины. Легко. Но теперь сомневалась, что сможет прожить без этого мужчины.

Утром на третий день к ней вернулась улыбка. Они с Сэмом вместе готовили, однажды вечером сходили в кафе, мазали друг другу спину кремом от загара, плавали и говорили, говорили, говорили. Слова возбуждали в ней сексуальность, но Ноэль боролась с желанием. Он принадлежит другой. «Никогда не обижай другую женщину, как меня обидела Дорин», – сказала ей мать. Никогда, думала Ноэль, лежа в постели и мечтая о том, чтобы Сэм был с ней.

– Я хочу, чтобы ты кое-что знала, – сказал он ей вечером за день до возвращения Тары. Они развели костер на берегу, что было запрещено, и готовили зефир на бамбуковых шампурах, найденных ими в коттедже.

– Что? – спросила Ноэль, откусывая с шампура белую массу.

– Что я тебя люблю. – Сэм смотрел не на нее, а на шампур. – Но у меня есть Тара. Я полагаю, ты это знаешь.

От душной ночи и его признания у нее закружилась голова.

– Я тоже тебя люблю, – сказала она.

Сэм кивнул. Для него это не было новостью.

– Ты понимаешь, какие у нас с ней отношения. Ты знаешь нашу историю. И что мы всегда знали, что будем вместе.

Она кивнула.

– Я тоже люблю Тару, – честно сказала она. – Если ты не можешь принадлежать мне, я бы хотела, чтобы ты был с ней.

– С ней я могу вести такую жизнь, какую хотел бы. – Он казался погруженным в собственные мысли. – Нормальную, упорядоченную жизнь.

Ее кольнула боль.

– А я кто такая? – Ноэль улыбнулась. – Ненормальная?

Он засмеялся.

– Ты другая. Ты замечательно другая. Ты никогда не пожелаешь иметь большой дом с белым заборчиком, двух детей и собаку.

Хотел ли он этого на самом деле, подумала она. В Сэме Винсенте было много того, что никак не вязалось с белым штакетником. Но она не хотела обидеть его и Тару, а обсуждение преимуществ упорядоченной жизни могло бы привести к этому.

– Останься только навсегда моим другом, хорошо?

Он держал перед ней шампур, предлагая ей в совершенстве приготовленный зефир.

– Другом я всегда буду, – сказал он.

Кончиками пальцев она сняла зефир с шампура и положила в рот, гордясь собой, потому что не попросила у него большего и не обидела Тару. Ноэль не осмеливалась думать, что «навсегда» – это очень-очень долго.

24

Тара

Уилмингтон, Северная Каролина 2010

Когда я подъехала, дом Ноэль имел печальный вид. Маляры соскоблили голубую краску с фасада, и обшивка казалась грязной и безобразной. Солнце только что взошло и заливало розовым светом оконные стекла. Сегодня суббота, и я не знала, застану ли там рабочих. Я надеялась, что нет. Я приехала поработать в саду и подумать.

Эмерсон нашла Анну. Она возглавляла организацию по поиску пропавших детей. Это превратило ее для меня в реальное человеческое существо, женщину, которая пережила невообразимый ужас и вышла из этого испытания сильной и закаленной. Мне стало дурно, когда Эмерсон рассказала по телефону о том, что она узнала. С каждым новым фактом история этой женщины становилась более реальной и необходимость сделать что-то по этому поводу более насущной.

Эмерсон должна была приехать ко мне ближе к вечеру, и нам предстоит решить, что делать дальше. Я знаю, она сожалела, что открыла эту коробку с письмами.

Я вышла из машины и осмотрела дворик перед домом. Он был в ужасном состоянии, весь зарос сорняками. Ноэль не интересовалась ничем, кроме своего садика. Хотя садик был под моей ответственностью, пока дом не сдадут в аренду, у меня хватало времени только на поливку и прополку. Теперь, почти три недели спустя после смерти Ноэль, он нуждался в серьезном внимании. Я представила себе людей, проезжающих мимо разваливающегося дома и шепчущих друг другу: «Здесь, наверно, случилось что-то очень страшное».

Эмерсон оставила садовые инструменты Ноэль в большом ведре на ступеньках черного хода, но я привезла свои. Я села на ступеньки и надела наколенники и перчатки, глядя на двор. Он был маленький, трава пожухла, единственное дерево погнулось. Кто-то недавно подстриг траву, виднелись следы, оставленные косилкой. Зрелище было грустное. Кроме садика. Солнце, казалось, специально выбрало этот уголок двора, превратив его в драгоценный камень.

Дом Ноэль за моей спиной казался населенным призраками, так что я, вздрогнув, встала и направилась в садик. Если у тебя есть друг, размышляла я, и ты узнала, что этот друг совершил нечто чудовищное, ты перестаешь его любить? Несмотря на все то, что мы узнали о Ноэль, я не могла забыть, что она для нас значила. Для меня. Меня преследовали слова оставленной ею записки с единственной просьбой позаботиться о ее садике. Я сделаю это ради Ноэль, которую я знала и любила. Ноэль, которая лгала и изменяла нашей дружбе, была больна, и я обвиняла нас всех в том, что мы не заметили этого и не позаботились о ней.

Сад был заложен в форме треугольника со сторонами примерно в семь футов и, несмотря на то что на дворе стоял уже октябрь, изумлял разноцветьем. Контейнеры всех размеров и форм были полны хризантем, которые Ноэль посадила незадолго до смерти. Я принялась за работу. Подрезала рудбекии, прополола многолетники. Я привезла с собой ящик с анютиными глазками, которые посадила вокруг птичьей купальни. Я не чувствовала себя в одиночестве – стоящая на цыпочках бронзовая девочка казалась настолько живой, что я начала с ней разговаривать.

– Ты только посмотри на эти травы, – сказала я ей, когда полола петрушку. У Ноэль был и трехцветный шалфей, и ананасный шалфей, и розмарин. Рос и великолепный базилик. Я срезала понемногу каждой разновидности, чтобы отвезти вечером Эмерсон.

Потом я убрала отцветшие хризантемы, когда мне пришел на память разговор с Сэмом незадолго до его смерти.

– А как там сад Ноэль? – спросил он меня однажды ночью в постели.

– Что ты имеешь в виду? – Вопрос был задан как-то ни с того ни с сего.

– Она рассказывала мне о нем. – У Сэма редко бывали поводы заходить к Ноэль. Вероятно, сада ее он вообще никогда не видел.

– Он маленький, но прелестный, – сказала я. – Она его любит, она – прирожденный садовод, хотя по виду ее двора этого не скажешь.

– Она говорила, что у нее есть специальная купальня для птиц.

Я описала ему купальню и рассказала о репортерах, которые хотели о ней написать, но Ноэль им не позволила. Мне не показалось странным, что Сэм спросил меня тогда про сад. Я подумала, что Ноэль поймала его на вечеринке и прожужжала ему все уши про свой сад. Теперь мне пришло на ум, что разговор мог иметь место за ланчем в Райтсвиль-Бич. То, что они встречались там вдвоем, все еще как-то тревожило меня. Не то, чтобы я подумала, что у них был роман – этого я вообще вообразить не могла, – но меня беспокоило, что ни один из них не рассказал об этом мне. Йен вероятно прав – речь у них шла о завещании Ноэль. Тогда понятно, почему Сэм ничего мне не сказал. В любом случае, теперь я уже ничего не узнаю. Может быть, именно это и волновало меня больше всего.

…Несколькими часами позже я сидела у себя на кухне и варила кофе, ожидая Эмерсон. Накануне вечером я приготовила фруктовый салат, часть которого попыталась скормить Грейс перед тем, как везти ее утром в живой уголок, но она взяла пирожок, и этим дело и кончилось.

Эмерсон привезла цукини, пирог с сыром грюйер и домашний кофейный торт. Я не могла себе представить, как она готовила в сложившихся обстоятельствах, но готовка и еда были ее способами бороться со стрессом. Мой способ – больше двигаться, поэтому я вымыла окна в кухне. Потом я открыла шкафчик над кофеваркой, чтобы достать чашки с голубыми цветочками. Задвинутая за ними торчала кружка-термос, которой каждый день пользовался Сэм. У меня каждый раз сердце останавливалось, когда она попадалась мне на глаза. Не знаю, почему я не избавилась от нее, когда отдала его одежду и разобрала содержимое письменного стола. Я достала две чашки и поставила их на стол. Потом осторожно извлекла из-за других чашек кружку-термос. Я отнесла ее в чулан и сунула в коробку, которую собиралась на этой неделе отвезти в Гудвилл. Коробка была доверху полна вещами, приготовленными для благотворительной организации. Почему-то избавиться от кружки мне было труднее, чем стереть с телефона голос Сэма. Я завязывала коробку с глубокой грустью. Вернувшись в кухню, я представила себе, как он выходил из дома с этой кружкой, всегда, кроме того, последнего утра. Если бы в этот момент не позвонили в дверь, я бы снова достала кружку из коробки.

Мы с Эмерсон взяли тарелки с пирогом и чашки кофе в гостиную и сели на диван. Эмерсон разложила на столе журналы Ноэль и копию найденной ею газетной статьи об Анне Найтли. Я уже прочитала ее несколько раз и теперь читала снова. От нескольких строчек в ней я содрогнулась.

– Ну что же, я полагаю, ясно, что эта та самая женщина, – сказала я. – Наша Анна.

Не знаю почему, но я стала думать о ней как о «нашей Анне». Как будто мы теперь несли за нее ответственность.

– Теперь мы должны выяснить, у кого находится ее ребенок, – сказала Эмерсон.

– Нам придется привлечь к этому делу власти, если мы зайдем так далеко, – предупредила я.

Эмерсон вздохнула.

– Я знаю. Только… тут такая неразбериха. Мне не удалось обнаружить, когда похитили ребенка. Судя по статье, можно было бы считать, что это произошло около 2000 года, но Ноэль пишет в своем письме «много лет назад», а это значит, что прошло намного больше времени.

– Но Ноэль написала это письмо в 2003 году, – заметила я.

– Правда, – сказала Эмерсон. – И все же «много лет назад» звучит как долгое время.

– Где ее последний журнал? – спросила я. Эмерсон вручила мне книгу, лежавшую сверху.

– Мы знаем, что теория с «последним ребенком» несостоятельна, поскольку это был мальчик, – произнесла она. – Но я должна сказать, что последние полгода ее записи были не… ну, как бы не такие полные и аккуратные, как раньше.

Я посмотрела на последнюю запись.

– 1998 год. – Я покачала головой. – Трудно поверить, что именно тогда она оставила акушерскую практику и мы ничего об этом не знали.

– А если ты еще посмотришь, то убедишься, что она даже раньше перестала работать с прежней регулярностью. К концу между каждым случаем, когда она принимала ребенка, проходят недели. Единственное, что можно предположить, что она хранила свои журналы где-то еще. Хотя мы с Тедом пересмотрели каждый листок бумаги у нее в доме. Мы уже все оттуда вынесли. Больше я ничего не нашла.

– Может быть, перед смертью она уничтожила некоторые свои записи? – предположила я, листая страницы журнала. – Может быть, она не хотела, чтобы мы что-то узнали? – Мне попалась страница, полностью вымаранная черным маркером. – Может быть, здесь есть что-нибудь, как ты думаешь?

– Мне тоже так кажется, – сказала Эмерсон. – Вот посмотри. – Она взяла у меня журнал и разложила его на столе, распрямив и разгладив страницы. Наклонившись, я увидела, что одна страница была вырвана.

– Это непосредственно рядом с вымаранной страницей? – спросила я.

– Ну да, – сказала Эмерсон.

– Вот это оно и есть. Ты не пыталась разобрать что-то под замазкой?

– Там невозможно ничего прочесть.

– За какой это год? – спросила я.

– До этой записи и после нее она регистрировала детей, родившихся в 1997 году.

– Почему она не вырвала и эту страницу?

– Я думаю потому, что на обратной стороне были заметки о каком-то другом случае.

– Может быть, этот мальчик не был последним ребенком, которого она принимала? – сказала я. – Может быть, она вырвала еще и другие страницы?

– Нет, – сказала Эмерсон. – После рождения этого ребенка больше не было вырванных страниц.

– А можно я вырву эту? – Я указала на страницу, вымаранную черным маркером.

– Вырывай.

– Постой, я возьму нож. – Я вскочила на ноги. На кухне я достала с полки кривой нож и вернулась с ним в гостиную. Эмерсон взяла его у меня и осторожно провела лезвием с внутреннего края страницы. А потом аккуратно вынула листок из книги. Она проделала это так, словно каждый день занималась подобными делами.

Я взяла у нее листок, поднесла его к окну и прижала к стеклу. Было очень трудно что-то разглядеть из-за черного маркера, и буквы сливались с тем, что было написано на обратной стороне.

– Мне кажется это Р-е-б-е-а… это, должно быть, Ребекка?

Эмерсон стояла так близко ко мне, что я чувствовала ее дыхание у себя на шее.

– А фамилию ты можешь разглядеть? – спросила она.

От усилий у меня слезились глаза.

– Первая буква Б? – Я отступила и дала Эмерсон занять мое место у окна.

– Бейкер? – сказала она. – Ребекка Бейкер.

– Молодец! – похвалила я. – Конечно, теперь нам нужно решить, что делать с этой фамилией.

– Адрес я не могу рассмотреть. – Эмерсон все еще изучала листок, прижав его к оконному стеклу.

– Мы можем найти ее в Интернете. – Я еще раз взглянула на журнал. – Я по-прежнему думаю, что Ноэль прекратила практиковать после того случая. А ты что скажешь, Эм? А после Ребекки родилось еще много детей. Ты читала о последней родившейся девочке?

– Да, – сказала Эмерсон. – Последний ребенок был мальчик, а перед ним была еще девочка. Записи там читаются нормально, но почерк какой-то… нечеткий.

Я прочла фамилию предпоследней пациентки Ноэль.

– Дениз Абернети. Это мать девочки. Я думаю, мы и ее проверим вместе с Ребеккой.

Эмерсон снова села на диван, все еще держа в руках листок. Она слегка постучала по губам кончиками пальцев.

– И что именно мы будем делать? – спросила она. – Постараемся встретиться с этими женщинами и посмотреть, похожи ли на них их дочери, или что?

Я пожевала губу. Что нам делать?

– Я полагаю, нам нужно придумать повод для встречи с ними. Я понимаю, что это как-то… жутковато, а что еще остается?

Эм кивнула.

– Я постараюсь найти эту Дениз, а ты поищи Ребекку. – Голос ее звучал неуверенно, но, несмотря на стоявшую перед нами безрадостную задачу, я опять загорелась, наметив этот проект. Но тут я вспомнила слова Грейс. «Ты постоянно занята, чтобы ни о чем не думать, – сказала она. – Чтобы забыть о том, во что превратилась твоя жизнь».

Ну и что в этом плохого, подумала я.

25

Анна

Александрия, Виргиния

В воскресенье утром Хейли делала за кухонным столом домашнее задание, а Брайан и я убирались после позднего завтрака. На голове у нее была ее любимая бандана в голубой и желтый горошек. Весь уик-энд Хейли провела дома, каталась с Брайаном на велосипеде, помогала мне в офисе и смотрела с подругой кино в нашем домашнем кинотеатре. Сегодня приезжают кузины Колльер, они всегда приезжают на осенний фестиваль в Александрии, и Хейли пребывала в радостном возбуждении. Улицы старого города станут пешеходными, будут установлены ларьки с едой и разными художественными изделиями. Мой городской дом всего в каких-нибудь двух кварталах от центра, и девочки могут легко добраться туда пешком, а Мэрилин, Брайан и я останемся дома. В прошлом году мы были с Мэрилин одни, и я не знала, как будет чувствовать себя с нами Брайан. Мэрилин тоже была разведена, и мы с ней прекрасно ладили, разговаривая преимущественно о детях. Первое время мы вспоминали о Брайане и как гнусно он поступил, покинув Хейли и меня, но через какое-то время он уже не возникал ни в наших разговорах, ни в нашей жизни. Мэрилин была так же поражена, как и я, когда два месяца назад он внезапно появился. Она все еще таила недоброжелательность по отношению к нему, но я сказала ей, что я с этим покончила. Жизнь слишком коротка, написала я ей на прошлой неделе. Он вернулся, и он прекрасно относится к Хейли. А это единственное, что имеет значение.

Первые поиски донора оказались безрезультатными, но доктор Дэвис сказал нам, что это в порядке вещей и паниковать не следует. Я только один раз в жизни впала в панику – в настоящую панику – и это было, когда я поняла, что Лили исчезла, как будто ее никогда и не было на свете. Я не паниковала, когда у Хейли первый раз нашли лейкоз и когда ей второй раз поставили тот же диагноз. Казалось, с исчезновением Лили я истощила свою способность переживать. Теперь я боялась, это правда, но мы жили каждым днем, и то обстоятельство, что Хейли чувствовала себя хорошо, облегчало нам жизнь.

Анализ крови был у нее хороший. Она хорошо выглядела. Иногда я думала, что диагноз ошибочный. Я понимала, что эта надежда напрасна, но, когда Хейли выглядела и вела себя как здоровая, трудно было поверить, что она была больна.

– Посмотри на кардиналов, – сказал Брайан, стоявший у раковины. Хейли и я взглянули сквозь стеклянные двери на парочку этих птиц у кормушки.

– Круто, – сказала Хейли. Она встала из-за стола и подошла к дверям. – Кардиналы никогда сюда раньше не прилетали, – добавила она. – Их, вероятно, привлек новый корм.

– Возможно, – согласилась я, но я не смотрела на птиц. Я смотрела на Брайана, поглощенного этим зрелищем. Со времени его возвращения я почти не замечала, как он выглядит, разве только обратила внимание на появившиеся у него морщины и седеющие волосы. Но сейчас его глаза были полны солнцем, и впервые после рождения Лили и крушения моего мира я испытала прилив желания, желания мужчины. Я желала его. Прошло так много времени с тех пор, как я испытывала нечто подобное, что я с трудом могла узнать это чувство.

После его ухода от нас моя жизнь была тесно связана с детьми – заботой о Хейли и поисками пропавших детей, как способом справиться с собственной потерей. Мужчинам в этой жизни не было места. Моими друзьями были женщины, замужние и незамужние, и они постоянно говорили о мужчинах. Они качали головами, видя у меня полное отсутствие интереса. Все, чего я хотела, это благополучно вырастить Хейли и сделать деятельность Бюро розыска пропавших детей более эффективной.

Однако женщина во мне умерла не совсем. При виде некоторых знаменитостей я ощущала дрожь в коленях. Просто я не хотела никаких встреч с реальными мужчинами, слишком часто не заслуживающими доверия.

Но вдруг вернулся Брайан. За последние несколько недель, по мере того, как мое сердце смягчалось к нему, я поняла, что он мне нравится. Он уже не был тот молодой красивый мужчина, в которого я влюбилась в двадцать один год, но он уже не был и тем человеком, который покинул меня, когда заболела Хейли. Это был какой-то совершенно другой человек. Старше, мудрее, мужественнее. Он очень заботился о Хейли, и с ним она все больше чувствовала себя в безопасности. Теперь мне пришло в голову, не было ли между нами чего-то еще. Не то, что было раньше, а нечто иное. Лучшее.

Он действительно не собирался никуда уезжать. Несколько дней назад у него было собеседование по поводу работы в округе Колумбия, и теперь заинтересованная компания предложила ему слетать в Сан-Франциско на собеседование в главном офисе. Он согласился, при условии что местом работы будет округ Колумбия. Нет, уезжать он не собирался.

– Который час? – спросила Хейли, снова усевшись за стол.

– Почти одиннадцать, – сказала я. – Они должны быть здесь с минуты на минуту.

– Поскорее бы! – Она закрыла учебник истории и встала. Она была сегодня беспокойна. Завтра ей предстояло вернуться в больницу для продолжения поддерживающей химиотерапии, и я знала, что она все время об этом думала.

– Трудно думать о завтрашнем возвращении в больницу, – сказала я, наливая воду в кофейник.

Она скорчила гримасу.

– Поэтому я об этом и не думаю, мама, – ответила она. – И почему тебе нужно мне об этом напоминать?

– Прости, – сказала я. Брайан сочувственно улыбнулся мне. Разыгралась ее раздражительность, вызванная стероидами, но я не осуждала ее за то, что она на меня огрызалась. Она лучше меня справлялась с ситуацией. Сегодня ей не вливали в вены отвратительный яд, и я должна была предоставить ей наслаждаться каждой минутой этой свободы.

Я только включила кофейник, как мы услышали, что во дворе хлопнула дверца машины.

– Это они! – взвизгнула Хейли и побежала в гостиную. Я пошла за ней и увидела, как она открыла дверь и застыла на месте.

– Черт! – крикнула она так громко, что ее могли услышать на другом конце города. – Мама, посмотри!

Я подошла к ней и увидела вылезавшую из машины Мэрилин и четырех совершенно лысых девчонок, бежавших по дорожке.

– Боже мой! – Я засмеялась, пораженная и глубоко тронутая. Хейли выскочила из парадной двери и побежала им навстречу. Четыре лысых головки и одна в бандане в голубой и желтый горошек заколыхались, когда девочки обнялись.

– Брайан! – крикнула я в кухню. – Принеси фотоаппарат.

Он подошел к двери.

– Ты посмотри на них, – сказал он с улыбкой, щелкая фотоаппаратом. Он обнял меня, и я почувствовала, как это естественно и правильно. Он стиснул мне плечо, прежде чем снова опустить руку.

Мэрилин обошла столпившихся на дорожке девочек и, улыбаясь, поднялась по ступенькам.

– Это была их собственная идея, – сказала она. Мэрилин крепко обняла меня, а потом, несколько слабее, своего брата.

– Чудесная идея, – сказала я. Я увидела, как одна из близнецов – не знаю какая – раздала сестрам и Хейли бирюзовые бейсболки. На прошлой неделе у них у всех взяли соскоб. Ни одна из них не оказалась подходящим для Хейли донором.

Хейли сдернула повязку, и все они натянули бейсболки, хихикая и показывая друг на друга пальцами.

– Девочки, – сказала я племянницам, – вы меня просто ошеломили.

– Вы совершили прекрасный поступок, – сказал им Брайан.

Моих четырех племянниц было трудно отличить одну от другой, даже когда у них были волосы. Теперь это стало невозможно. Я с уверенностью могла узнать только двенадцатилетнюю Мелани. Она была более худенькая, хрупкая и с менее обозначившейся грудью, чем у ее сестер, но у всех у них были круглые карие глаза, маленькие подбородки и россыпь веснушек на носу.

– Нам пришлось проехать лишние десять кварталов, чтобы попасть сюда, потому что улицы закрыты из-за фестиваля, – сказала одна из девочек.

– Ты дашь нам денег, мама? – спросила Мелани. – Я собираюсь много чего накупить.

Мэрилин выделила по двадцать долларов каждой из своих дочерей. Я потянулась за сумкой, висевшей на перилах, но Брайан опередил меня, сунув банкноту в руку Хейли.

– Спасибо, папа, – ухмыльнулась она, и они исчезли так же быстро, как и появились, на этот раз с Хейли в центре.

– Господи, как она хорошо выглядит! – сказала Мэрилин, когда мы пошли вслед за Брайаном в кухню. – Если бы не чересчур пухлое лицо и волосы – отсутствие волос, – я бы и не подумала, что с ней что-то не так.

– Да, – кивнула я. – Она стойкая, как оловянный солдатик.

– А как ты? Как ты держишься? – Мэрилин остановилась и, взяв меня за плечи, повернула лицом к себе. Наклонившись ко мне, она прошептала: – Брайан для тебя помощь или помеха?

– Огромная помощь, – сказала я. – На следующий день начнется общенациональный поиск донора, и все заботы он взял на себя.

– Я так рада, – сказала Мэрилин.

– О чем вы там говорите? – спросил Брайан, когда мы вошли в кухню.

– О тебе. – Мэрилин обняла его за плечи. – Расскажи мне все о поисках донора. Могу я как-нибудь помочь?

– Как насчет кофе? – спросила я.

Она кивнула и села.

Брайан взял другой стул и сел напротив нее.

– Ну… мы намерены привлечь к этому прессу. Завтра «Пост» пришлет кого-нибудь в больницу взять интервью у Хейли и Анны. А потом один из телевизионных каналов покажет о них программу.

– Правда? – Мэрилин выглядела слегка встревоженной. – А как Хейли к этому относится? – спросила она меня.

– Она понимает, для чего мы это делаем. Быть может, мы и не найдем для нее донора, но, если еще несколько сотен людей зарегистрируются в банке данных, это поможет кому-то еще. – У меня были опасения, связанные с такой публичностью. Меня всегда беспокоила собственная история – о том, как исчезновение Лили привело меня к поискам пропавших детей. Но я была серьезно озабочена тем, как предать широкой гласности историю Хейли. И все же я сознавала, что Брайан прав. Сообщить всему свету подробности о необходимости найти донора – это наилучший способ привлечь внимание людей.

Мы выпили кофе и еще немного поговорили. Мэрилин выглянула в окно.

– Чудесный день, – сказала она. – А что, если и нам пойти на фестиваль? Мы тоже развлечемся.

Так мы и сделали. Мы прогуливались по Кинг-стрит в толпе гостей и продавцов. Там собралось почти все население Северной Виргинии. Иногда мы замечали в толпе бирюзовые бейсболки и тут же сворачивали в противоположном направлении, чтобы дать им насладиться полной независимостью. Каждый раз, когда случалось их увидеть, у меня сжималось горло. Я знала, что для Хейли это последний день, который она проводила в хорошем самочувствии. Последний день, когда она могла вести себя как любой другой ребенок. Сегодня она была одной из пяти лысых девчонок в бирюзовых бейсболках.

Я старалась усвоить решимость своей дочери жить сегодняшним днем. Я старалась не думать о завтрашнем возвращении в детское отделение больницы. Вместо этого я вдыхала запах хот-догов, попкорна и реки. Я наслаждалась дружбой моей золовки и неожиданной дружеской близостью с бывшим мужем, и в этот момент мир казался благополучным и полным надежды.

26

Тара

Уилмингтон, Северная Каролина

Сидя в машине перед домом Ребекки Бейкер, я снова задумалась о нашем плане. Эмерсон и я обменялись десятком писем, пытаясь придумать, что сказать двум женщинам, которых мы решили посетить.

Я считала, что нам следует подойти как можно ближе к истине, не открывая ничего из уже известного нам. Мы представимся этим женщинам как близкие друзья Ноэль, потрясенные ее самоубийством. Нам стало известно, что у нее были какие-то личные проблемы как раз в то время, когда родились их дети, и, поскольку они находились с ней в контакте, они, может быть, помогут нам выяснить, в чем с ней было дело. Мы скажем, что хотим лучше ее понять. И это правда. Если нам повезет, мы увидим фотографии их дочерей и, как по волшебству, их тут же выдаст полное отсутствие сходства.

В случае Дениз Абернети так не случилось.

Эмерсон рассказывала мне, что ей потребовалась вся смелость, чтобы подойти к парадной двери дома Абернети. Но когда она рассказала Дениз, зачем пришла, хозяйка пригласила ее войти и долго без умолку говорила, всячески превознося Ноэль.

«Я не думаю, что это она», – писала мне Эмерсон после этого посещения. В семье четверо детей, и все они – блондины с зелеными глазами, все похожие на мать. Дениз сказала, что Ноэль – просто чудо и общение с ней было незабываемо. Ноэль принимала и ее старшую дочь, и Дениз сказала, что она очень расстроилась, узнав, что Ноэль больше не практикует, с двумя младшими детьми ей пришлось обращаться к другой акушерке. «Держу пари, это твоя Ребекка», – писала Эмерсон.

Моя Ребекка.

Раньше я могла бы обратиться за помощью к Сэму как к юристу. Действовали ли мы в рамках закона? Действия наши были, несомненно, неэтичны. Но у нас не оставалось другого выхода. Будь даже Сэм жив, я бы не смогла поговорить с ним об этом, и уж, конечно, я не могла спросить Йена. Эмерсон и я должны нести эту тяготу одни.

Итак, я сидела в машине перед домом Ребекки Бейкер, напоминая себе, что я – актриса. Я смогу это проделать.

Я тянула время. Я как можно дольше задержалась в школе. Через три дня день рождения Сюзанны, и я встретилась с поставщиком продуктов, улаживая последние детали, заехала в магазин заказать еще цветных шариков. Больше у меня не оставалось предлогов откладывать встречу с Ребеккой Бейкер. Я вышла из машины и направилась по длинной дорожке, надеясь, что никого не окажется дома.

Мне было труднее отыскать Ребекку Бейкер, чем Эмерсон отыскать Дениз, жившую все по тому же адресу, который был указан в журнале Ноэль. Адрес Ребекки был вымаран вместе с ее именем и фамилией. В конце концов, ее разыскала для меня в Интернете Эмерсон. Ребекка была бухгалтером. О муже или детях там ничего не говорилось, но ее возраст и место жительства подходили разыскиваемой женщине.

На ступенях веранды я нажала кнопку звонка, и по всему дому раздался звон. Кто-то был дома. Я услышала собачий лай. Через минуту дверь открыла девушка несколькими годами моложе Грейс.

– Привет, – сказала она. Она была темноволосая, атлетического сложения. Брови ее слегка приподнялись. «А вы кто такая?» – говорил ее взгляд.

– Привет, – ответила я. – Я – Тара Винсент. Я разыскиваю Ребекку Бейкер.

– Подождите. – Повернувшись на каблуках, она направилась через холл к двери в кухню. – Мама! – позвала она. – К тебе пришли.

Из кухни появилась женщина в спортивном костюме. Она приподняла брови с таким же выражением, как у дочери, но нисколько на нее не походила. Она была блондинка с ярко-голубыми глазами. Никакого сходства с дочерью.

– Простите, что я нарушаю ваш вечер, – сказала я. – Я знаю, что это выглядит странно и навязчиво. Я – Тара Винсент, я была близкой подругой Ноэль Дауни.

Женщина слегка нахмурилась, как будто чего-то не понимая. Я не могла ее за это осудить.

– Я слышала, Ноэль покончила самоубийством, – сказала она.

– Да, – кивнула я. – Я бы… я бы хотела поговорить с вами несколько минут, если у вас найдется время. Я могла бы зайти в другой день, если…

– О чем? – спросила она.

– У вас сейчас есть время?

Она оглянулась через плечо.

– Вы отвлекли меня от уборки в кухне, а против таких отвлечений у меня не бывает возражений. – Она указала на кресло-качалку на веранде. – Присядьте.

– Спасибо. – Кресла оказались пыльные, грязноватые. На мне был белый кардиган, и я с трудом удержалась от желания протереть кресло бумажной салфеткой, прежде чем садиться.

– Должна сказать, я не удивилась, услышав, что Ноэль покончила с собой, – сказала Ребекка, тоже опускаясь в кресло. – Я понимаю, вы – ее подруга, и я сочувствую вам в вашей потере, но я не удивилась.

Ее слова болезненно задели меня. Те из нас, кто был близок к Ноэль, очень удивились. Что знала эта посторонняя женщина, чего не знали мы?

– Правда? – спросила я. – Почему?

– Она была в плохом состоянии, когда я видела ее в последний раз.

– Когда это было?

– Давно. Она принимала моих первых двух детей. Моего сына и дочь, которую вы встретили в дверях. Петру. Хотя Петру, собственно, принимала не она. Это долгая история. Так о чем вы хотели поговорить со мной?

У меня закружилась голова. Ноэль не принимала Петру? Не ответ ли это на нашу загадку?

– Мои друзья и я были потрясены самоубийством Ноэль, – сказала я. – Похоже, в каком-то смысле вы знали ее лучше, чем мы. Мы стараемся понять, почему Ноэль сделала то, что сделала. Она перестала работать акушеркой более десяти лет назад, и мы полагаем, что примерно в это время случилось что-то, приведшее ее к депрессии. – Депрессии, которую мы не распознали, добавила я про себя. – Поэтому мы пытаемся поговорить с кем-то из ее последних пациенток, чтобы понять, что могло привести ее в такое состояние.

Это объяснение показалось мне до нелепости надуманным, но Ребекка кивала головой, как будто ей оно было совершенно понятно.

– Ну, во-первых, должна вам сказать, что она была в прекрасной форме, когда принимала моего сына. Я просто в нее влюбилась и не могла дождаться повторения с Петрой. Но, когда она появилась во время родов, она была, как я уже сказала, в очень плохом состоянии. Да и я не в лучшем на тот момент, – улыбнулась Ребекка. – Роды длились долго, ребенок был в неправильном положении. Поэтому покажись она хоть с двумя головами, я бы этого не заметила. Но мой муж заметил.

– Что вы имеете в виду, «в плохом состоянии»?

– Не в себе.

– Не в себе? – повторила я. Мне показалось, что я отупела.

– Она явно была на каких-то наркотиках и выглядела чокнутой. При рождении моего сына она великолепно владела собой и ситуацией. Но, когда я рожала Петру, она спотыкалась. Глаза у нее были остекленевшие. Если бы я не так тревожилась о себе, я бы забеспокоилась о ней. Честно говоря, я не знала, что делать. Было около трех часов утра, и я подумала, что она еще сонная после внезапного пробуждения, поэтому я терпела час-другой, но ей не стало лучше. Наконец, мой муж сказал, что надо ее отправить. Я знала, что он прав, но мне было страшно. Я подумала, что меня отвезут в роддом, где придется рожать с незнакомым врачом. Я слышала, как мой муж говорил с ней за дверью в холле. Он был вполне откровенен. Он сказал, что она в полубессознательном состоянии, что его беспокоит пребывание ее со мной и что он отправит меня в роддом.

– И что сказала Ноэль?

– Она говорила так тихо, что я не расслышала, но муж сказал, что она не стала возражать. Она вроде как согласилась с ним. Она сказала, что у нее болит спина и она, возможно, приняла слишком много обезболивающих таблеток. Она была очень расстроена, извинялась, и кончилось тем, что мой муж стал успокаивать ее. Ноэль вызвала другую акушерку, Джейн Роджерс, объяснила про свое нездоровье и попросила ее заняться мною. Джейн тут же явилась и оказалась на высоте.

– Иногда ей приходилось принимать обезболивающие средства, – сказала я. – Жаль, что она произвела на вас такое впечатление.

– Мой муж подумал, что она стала наркоманкой.

– Не думаю, – сказала я. Хотя откуда мне знать? Наша теория, что вымаранная фамилия принадлежала женщине, чьего ребенка подменили, рассыпалась в прах. Ее фамилия была вымарана потому, что Ноэль вообще не принимала у нее ребенка. И все же Петра не выглядела так, как будто она появилась на свет из чрева этой утонченной блондинки. Может быть, что-то случилось, когда ребенка принимала Джейн, и Ноэль помогла ей это скрыть? Может, Джейн отвлеклась на какое-то время? Может, Ноэль вернулась? Но в свете изложенной мною причины посещения эти вопросы не имели смысла.

– По крайней мере, у Ноэль хватило здравого смысла позволить кому-то другому занять ее место, – сказала я.

– Это правда, – согласилась Ребекка. – Тогда я рассердилась. Муж считал, что нужно жаловаться. Но она поступила правильно, и у нас родилась прекрасная здоровенькая девочка, так что мы на этом и успокоились.

– Она восхитительна, – сказала я. – У меня самой дочь-подросток.

Ребекка улыбнулась.

– Ну, тогда вы знаете, чего это стоит.

Меня успокоили эти слова. Я оказалась не единственной матерью, пытающейся справиться с подростком. У Эмерсон было так мало проблем с Дженни, что она меня не понимала.

– Да уж, – сказала я, вставая. – Спасибо, что вы уделили мне время для разговора.

– Помогла я вам чем-то?

– Да, пожалуй. Мы все упустили то, что удалось заметить вам.

– Я понимаю, – сказала она. – Одна из подруг Петры в прошлом году тоже покончила с собой, и Петра с тех пор испытывает чувство вины, но никто тогда не заметил никаких признаков неблагополучия.

Отъезжая, я думала не о Ноэль, а о словах Ребекки по поводу подруги Петры. Подростки кончают с собой. Я подумала о настроениях Грейс. О ее кошмарах. Я тратила все это время, пытаясь понять, что происходило с Ноэль, тогда как моя дочь представляла собой большую и более близкую для меня загадку. Внезапно я испугалась. Может быть, я не замечаю чего-то, происходящего с ней, под самым моим носом? Как мне об этом узнать?

Откройся мне, Грейси, просила я по дороге домой. Прошу тебя, пожалуйста, откройся мне, детка.

27

Эмерсон

Джексонвиль, Северная Каролина.

Когда я вошла в его палату в хосписе, дедушка выглядел лучше. Или я просто привыкла к его изможденному лицу с заострившимися чертами.

– Здравствуй, детка, – сказал он, протягивая худую слабую руку, чтобы обнять меня, когда я к нему наклонилась.

– Ты хорошо выглядишь, – улыбнулась я, придвигая стул.

– Я позволил им побрить меня. – Дрожащей рукой он провел по подбородку. – В твою честь.

– Я привезла тебе хлеб с тыквенными семечками, – сказала я. – Я оставила его у твоей помощницы, и она принесет тебе его к обеду.

– Всегда любил твой хлеб с тыквенными семечками, – произнес он.

– Это потому, что ты сам научил меня его печь.

– Вздор! – Он с улыбкой покачал головой. – К десяти годам ты уже обогнала меня в приготовлении выпечки.

Он взглянул прямо на меня, и мы оба посерьезнели.

Медсестра сказала, что он хочет видеть меня одну, без Дженни и Теда, и я поняла, что дедушка относится к этому моему посещению как к своего рода прощанию. От одной этой мысли у меня на глазах выступили слезы.

– Не плачь, – сказал он. – Я ведь тебе еще ничего даже не говорил.

– Ты хотел видеть меня одну. – Я взяла его за руку.

Он кивнул.

– Мне нужно поговорить с тобой, и я боюсь, что для тебя это будет шок.

Я сжала губы, не представляя, к чему он клонит. Он казался озабоченным.

– Я в отличной форме, – сказала я. – Ты можешь сказать мне все.

– У тебя есть хорошая подруга, – начал он. – Ноэль Дауни.

За прошедшие годы он встречал Ноэль несколько раз, но я не могла понять, почему он заговорил о ней сейчас. Я не говорила ему о ее смерти. Казалось, для этого не было оснований, и что-то в его голосе подсказало мне не делать этого и сейчас.

– Да, – кивнула я.

– Ноэль – твоя единоутробная сестра.

Я наклонилась к нему, сдвинув брови. Несколько раз за последние недели он говорил что-то, не имевшее смысла, например «в спальне бабочки» или «они постоянно дают мне на завтрак спагетти». Сотрудники хосписа говорили мне, что это действие лекарств. Опять, что ли, происходит что-то в этом роде?

– Что ты хочешь сказать, дедушка? – спросила я.

– То, что я сказал. Она – твоя единоутробная сестра и моя внучка. Мы считали, что тебе лучше этого не знать.

– Я… объясни мне, пожалуйста…

– Да. – Он отвернулся от меня и смотрел в окно на прилизанный ландшафт. – Я не могу умереть, не сказав тебе правду о Ноэль. – Из каждого его глаза вылилось по слезинке. Я достала бумажную салфетку и промокнула его щеки. Мой мозг пытался усвоить его слова.

– Твоя мать в пятнадцать лет родила ребенка, – сказал он.

Дыхание у меня прервалось, и я откинулась на спинку стула.

– О нет! – Я пыталась представить свою мать подростком. Как она обнаруживает, что беременна. Как пытается найти решение. – Ты говоришь, что… что этим ребенком была Ноэль?

Он облизал пересохшие губы.

– Сьюзен в это время гуляла с Фрэнком. Но забеременела она от другого. Мы ничего не знали, пока ее положение не стало очевидным. Фрэнк тоже ничего не знал. Никто ничего не знал – так хотела Сьюзен. Мы отправили ее к Лете, сестре твоей бабушки, в Робсон-Кантри. Сьюзен сказала Фрэнку… не знаю точно, что она сказала Фрэнку. Что Лета больна и ее просили помочь. Лета нашла акушерку, чтобы о ней позаботиться и… и, так сказать, покончить с этой проблемой.

Акушерка? Ноэль? У меня в голове вдруг все перепуталось.

– Я не понимаю, как…

– Акушерка хотела иметь ребенка, – сказал он. – Она и ее муж удочерили девочку.

– Но откуда ты знаешь, что это была Ноэль? – спросила я. Я почувствовала острую боль в груди, как будто потеря моей ближайшей подруги начала превращаться в еще большую потерю, какую только можно себе представить.

– Когда твои родители переехали в Калифорнию, твоей матери захотелось найти свою дочь, – сказал он. – Однако она воздержалась. Она боялась сказать правду твоему отцу после всех этих лет. Боялась, что он рассердится за то, что она ему лгала. Но, в любом случае, твоя мать знала фамилию и адрес акушерки. Я полагаю, было не так уж трудно узнать фамилию Ноэль. Сьюзен узнала все незадолго до своей смерти, но мы никогда не подозревали, что ты дружишь с ее… с Ноэль. Мы были поражены, бабушка и я, когда ты впервые упомянула о ней. Это было простым совпадением, что вы обе поступили в Университет Северной Каролины, но стать друзьями… – Он покачал головой и долго смотрел на меня. – Ты думаешь, что она каким-то образом узнала?

Я подумала о завещании Ноэль. О том, что она назначила меня душеприказчицей. Я вспомнила свое удивление, когда узнала, что семьдесят пять процентов своих средств она оставила Дженни. Вспомнила, как мы с Тарой познакомились с ней у нас в комнате в общежитии. Даже годы спустя мы шутили по поводу того, как странно вела себя Ноэль в тот день, расспрашивая меня о семье, о моей фамилии, о моих дедушке и бабушке.

– Она знала, – с трудом выговорила я. – Я не знаю, откуда, но она знала.

– Твоя бабушка и я решили держать это в тайне, поскольку твой отец ничего не знал. Мы не хотели опорочить в его глазах память Сьюзен. Но теперь твоего отца уже нет в живых, и я тоже скоро покину этот прекрасный мир, так что пора. – Он взглянул на меня с надеждой в голубых глазах. Я всегда любила его глаза, и неожиданно увидела в них Ноэль. – Я хочу попросить тебя об огромном одолжении, Эмерсон, – сказал он. – Только если это тебя не затруднит. Я знаю, что прошу слишком многого.

Я кивнула.

– Проси, чего только захочешь.

– Я хочу, чтобы она узнала правду. Я хочу провести с ней какое-то время. С моей внучкой. – Губы у него задрожали. Я не могла этого вынести. – Можно это устроить?

– О, дедушка! – Я снова взяла его за руку, держа ее своими двумя руками. И я рассказала ему ту часть истории Ноэль, которую я знала. Окончание.

28

Тара

Уилмингтон, Северная Каролина

Мы с Эмерсон сидели, обнявшись, на черном крыльце дома Ноэль и смотрели в сторону садика.

Мы ожидали Сюзанну, которая должна была подъехать, и надеялись, что она станет новой жилицей. Срок аренды ее старого дома истекал весной, что вполне устраивало Эмерсон и Теда, которым нужно было время подремонтировать дом.

За годы Сюзанна бывала в доме много раз, но он находился в таком состоянии, что, когда Эмерсон спросила, не хочет ли она его снять, Сюзанна состроила гримасу, прежде чем ответить «может быть». Сейчас при осмотре ей придется не замечать исцарапанных полов, грязных стен и пустых мест в кухне, куда предстояло поместить новую бытовую технику. Надо надеяться, что она увидит только хорошее, потому что нам хотелось, чтобы здесь поселился кто-то, кто любил Ноэль.

Мы также хотели выяснить, не было ли ей известно больше, чем нам, о последних годах практики Ноэль. В этом мы сомневались, потому что Сюзанна сама была поражена, узнав, что Ноэль бросила акушерство, но несколько вопросов стоило задать в любом случае.

Больше всего, однако, мы снова переживали смерть Ноэль, на этот раз уже как сестры Эмерсон. Мы просидели более получаса, вспоминая нашу жизнь в общежитии Гэллоуэй, где Ноэль подружилась с нами. Нам очень льстило тогда, что эта взрослая девушка – эта женщина – стала нашей подругой, избрав нас, а не каких-либо других девушек с нашего этажа. Почему она не сказала Эмерсон, что она все знала? Если бы только она это сделала! Если бы они с Эмерсон открыто признали себя сестрами! Истина многое прояснила. Неудивительно, что я иногда чувствовала себя третьей лишней. Неудивительно, что Ноэль любила Эмерсон больше, чем меня. Как жалко, что Сэма уже нет, а то я рассказала бы ему об этом. То-то бы он изумился.

Мы решили не говорить пока ничего Дженни и Грейс. Жизнь в настоящий момент была слишком сумбурна, к тому же Эмерсон нужно время, чтобы самой как-то освоиться с полученным известием. Она, конечно, рассказала Теду, а я, с ее разрешения, Йену. Вчера вечером он приходил ужинать, пока Грейс и Дженни были в кино. Я чувствовала, что с Йеном мне лучше встречаться тайком. Между нами была только добрая, все растущая дружба, но Грейс относилась к нему настолько отрицательно, что мне было даже неловко упоминать при ней его имя.

Он очень удивился, когда я рассказала ему о Ноэль и Эмерсон. Стоя посреди кухни, он недоверчиво качал головой.

– Я был помолвлен с женщиной, которую совсем не знал. – Он запустил руку в редеющие светлые волосы. – Знал ли ее вообще кто-нибудь? Наверно, она была очень одинока. – Я впервые поняла, что он все еще любил Ноэль. Может быть, любви осталось совсем немного, но она по-прежнему светилась в его глазах, звучала в его печальном голосе.

– Привет!

Мы услышали из дома голос Сюзанны. Мы оставили для нее открытой парадную дверь.

– Мы здесь, Сюзанна! – отозвалась Эмерсон, вставая. Она взглянула на меня, кивнув в сторону сада. – Почему бы не показать ей в первую очередь самое лучшее.

Сюзанна открыла стеклянную дверь и вышла с нами на веранду. Ее голубые глаза, как обычно, были широко раскрыты.

Она обняла нас, а потом осуждающе сказала:

– Слушайте, вы обе! Вы должны и мне позволить сделать что-то для моего праздника.

– Все под контролем, – заверила я.

– Мы просто хотим, чтобы ты хорошо провела время, – сказала Эмерсон. Глаза у нее были чуть покрасневшие и воспаленные. Я надеялась, что Сюзанна этого не заметила.

– Без вещей Ноэль дом выглядит совсем другим, – вздохнула она. – Можно я помогу выбрать цвет для покраски стен?

– Разумеется, – сказала Эмерсон. – А также полов и плитки для ванной.

– Вы только посмотрите на ее сад! – Сюзанна спустилась по ступенькам веранды, и мы пошли за ней. – Я помню, как эффектно он выглядел весной.

– Это была ее радость и гордость, – сказала Эмерсон.

– А ее купальня для птиц. – Сюзанна указала на стоявшую на цыпочках маленькую девочку. – Ведь прелесть, правда? А травы! – Наклонившись, она потрогала тайский базилик. – Она всегда мне немного давала. А теперь я буду их раздавать.

За ее спиной Эмерсон ликующим жестом подняла вверх большие пальцы.

– Мы так и подумали, что ты любишь садоводство, – сказала она.

– Обожаю, но в моем крошечном садике для этого не было места. – Сюзанна оторвала взгляд от сада. – Ты уверена, что вы можете подождать с арендой до марта? Я понимаю, что это долго.

– Нет проблем, – сказала Эмерсон.

– А Клив будет летом жить с тобой? – спросила я. Для одного человека дом был вполне удобен. Но я не представляла, что будет, если здесь еще поселится молодой парень.

– Он будет заниматься этой своей программой «Среда обитания человека», и он сказал, что еще хочет побыть у отца в Пенсильвании, – сказала она. – Я могу обустроить для него вторую спальню, а свой письменный стол я поставлю в гостиной. Надеюсь к тому же, что Клив не останется со мной до конца дней. – Она взглянула на меня. – А как дела у Грейс? – В ее голосе звучало участие.

– Нормально, – ответила я. Я чувствовала необходимость защищать свою дочь. Я бы ни за что не дала Сюзанне знать, что моя дочь тоскует по ее сыну.

– Она красивая девушка с прекрасными манерами, – сказала Сюзанна.

– Спасибо, – улыбнулась я. Грейс действительно красива, и я была рада слышать, что ее манеры одобряют, по крайней мере вне дома.

– Сюзанна, я хотела спросить тебя, знала ли ты Джейн Роджерс, – сказала Эмерсон. – Она была акушеркой, которая работала с…

– Да, – сказала Сюзанна. – Она работала в Репродукционном центре. Она давно ушла на пенсию и переехала в Австралию.

– В Австралию! – ахнула Эмерсон.

– Вы хотели сообщить ей о Ноэль? – спросила Сюзанна.

Я взглянула на Эмерсон, соображая, сколько можно сказать Сюзанне.

– На самом деле мы говорили с одной старинной пациенткой, которая рассказала нам, что, когда у нее начались роды, Ноэль почувствовала себя плохо и вызвала Джейн заменить ее.

Сюзанна кивнула.

– Это вполне могло случиться. Они заменяли друг друга. Я к тому времени отошла от дел. Когда родился Клив, мне захотелось поиграть в мамочку. – Она сорвала веточку укропа и поднесла ее к носу. – Одного я не понимаю. Если Ноэль оставила акушерскую практику, что она делала каждый год в глубинке? Иногда она оставалась там месяцами. – Сюзанна перевела взгляд с меня на Эмерсон. Эмерсон выглядела такой же удивленной, как и я. Я знала, что она думает то же самое. Были ли данные о пациентках Ноэль за эти месяцы отражены где-то в ее журналах?

– Я не знаю, Сюзанна, – медленно сказала я. – У нас так много вопросов, и я не думаю, что мы когда-нибудь найдем на них ответы.

– Ты знаешь, куда она уезжала? – спросила Эмерсон.

– Я всегда думала, что она возвращается туда, где жила в детстве. Она говорила, что места там были бедные, в основном с индейским населением.

– Она выросла в Робсон-Кантри, – сказала я.

Туда ли она уезжала? Говорила ли она об этом нам или мы просто предполагали это? Она всегда оставалась на связи по мобильному телефону или по электронной почте. Но я не помню, чтобы у нас был ее почтовый адрес.

– Послушайте. – Сюзанна снова понюхала укроп. – Я пройдусь по дому и посмотрю, как войдет сюда моя мебель, хорошо?

– Разумеется, – сказала Эмерсон. – Крикни, если будут вопросы.

Мы посмотрели, как она вернулась в дом, а затем повернулись друг к другу.

– Мы – идиотки, – сказала я. – Месяцы, когда она отсутствовала, как-то отражены в ее журналах?

– Не думаю. Я бы заметила адреса в других штатах. Держу пари, что тогда все и произошло.

– Ты права. – Но тут я вспомнила статью об Анне Найтли и покачала головой. – А может быть, и нет. Ребенка Анны Найтли забрали из роддома в Уилмингтоне, – напомнила я ей. – Робсон-Кантри в полутора часах езды отсюда.

Эмерсон прижала руки к голове. У нее был такой вид, как будто она вот-вот закричит.

– Я в этом разберусь, если даже это будет последнее, что мне суждено сделать.

У меня зазвонил мобильник. Двор Ноэль наполнился звуками джазовой музыки. Я достала телефон из висевшей у меня на плече сумки и взглянула на экран. Йен.

– Привет, Йен, – сказала я.

– Ты где? – Голос его звучал почти резко. Я нахмурилась.

– Эмерсон и я у Ноэль. Здесь Сюзанна, она осматривает…

– Вы обе можете приехать ко мне в офис прямо сейчас?

– Сейчас? – Я взглянула на Эмерсон. – Нам нужно много чего сделать для завтрашнего вечера.

– Это важно, – сказал Йен. – Я выяснил, когда у Ноэль появился ребенок.

29

Ноэль

Райтсвиль-Бич, Северная Каролина Сентябрь 1992

«Это самый недостойный, самый безумный поступок, который ты когда-либо совершала», – говорила она себе, проходя по затихшему, слабо освещенному холлу. Было два часа утра, и Райтсвиль-Бич спал, когда она заехала на стоянку большого отеля на набережной. Ей нужно было уединение. Она хотела, чтобы все спали. Она хотела, чтобы бодрствовал один-единственный человек.

Она вошла в пустой холл. Ее приветствовал огромный плакат «Приветствуем УСАЮ!». Она понятия не имела, что означают эти буквы. «Ю», вероятно, означало «юрист» или «юридический». Это не имело значения. Конференция, симпозиум, не все ли равно?

Жизнь ее все эти дни была насыщенной, и она была благодарна за это. Она, наконец, занималась тем, о чем мечтала с двенадцати лет, – акушерством. Она жила в десяти минутах от Эмерсон и ее молодого мужа Теда, арендовавших небольшой домик, где они жили еще до свадьбы. Ноэль нравился район Сансет-Парк: разнообразный, без претензий, с активной общественной жизнью. Эмерсон была уже беременна и очень счастлива, а когда Эмерсон была счастлива, счастлива была и Ноэль.

Была некоторая ирония в том, что Тед и Эмерсон, знавшие друг друга меньше года, уже поженились, а Тара и Сэм еще нет. Хотя все это должно было скоро измениться. Их свадьба должна состояться через две недели. Тара была готова выйти замуж хоть на другой день после окончания университета, если не раньше. Но у Сэма были другие планы. Он говорил, что хочет устроить все как следует, прежде чем жениться. Прежде чем обзавестись женой и детьми, он хотел выдержать экзамен на адвоката и утвердиться в своей практике. Теперь все, наконец, определилось, насколько оно могло определиться. Тара уже преподавала, Сэм сдал экзамен и поступил в контору известного адвоката Йена Катлера. Откладывать больше Сэм не мог. Ноэль по-своему объясняла его нежелание планировать свадьбу. Он сомневался, и, хотя он ни слова об этом не говорил, Ноэль была уверена, что она этому причиной. Как он мог жениться на одной женщине, когда у него были чувства к другой? Она не могла ему это позволить. Уступить без борьбы. Как бы ни была полна ее жизнь, одного в ней не хватало – Сэма. Дата его свадьбы в календаре маячила перед Ноэль как смертный приговор.

Его комнату она нашла легко. Первый этаж, окнами на океан. Можно было открыть стеклянные двери и услышать шум океана. Номер Ноэль узнала от Тары, сказав ей, что должна поговорить с ним об одном случае в своей практике. Ноэль была отвратительна мысль, что она лжет Таре, выясняя номер его комнаты. Почему-то ложь была еще хуже, чем то, что Ноэль делала сейчас. Но доверчивая Тара приняла ее объяснение. Это был не первый случай, когда Ноэль советовалась с Сэмом о своих пациентках. Он специализировался на законодательстве в области здравоохранения, и ей нравилось его участие, поскольку она всегда толковала ему о своей озабоченности здоровьем матери и ребенка. Когда они, все пятеро, собирались вместе, Ноэль и Сэм всегда говорили о своих делах, в то время как остальные обсуждали свадебные планы или ситуацию на рынке недвижимости.

Она постучала в дверь его номера и какое-то время молча ждала. Ответа не было. Она постучала еще раз, громче.

Сэм открыл дверь, и она поняла, что разбудила его. Его волосы были взъерошены, джинсы не застегнуты, грудь обнажена. Глаза при виде Ноэль удивленно расширились. У него были такие длинные ресницы, что при свете из коридора они бросали тени ему на щеки.

– Что случилось? – спросил он. – С Тарой все в порядке?

– Со всеми все в порядке, – сказала она. – Я просто хотела тебя увидеть.

С минуту он поколебался. Она понимала, он старается понять, что она сказала. Что она здесь делает в два часа утра, за две недели до его свадьбы?

Взяв за руку, он втянул ее в комнату. Ноэль подошла прямо к его разостланной кровати и села на краешек. Она чувствовала, что ее освещает свет ночника. Что Сэм видит в ее лице?

Он смотрел на нее, держа руки на бедрах, и какую-то секунду они оба молчали.

– Ах, Ноэль, – сказал он, наконец. Голос его был усталый. В нем прозвучала нотка обреченности. – Что ты здесь делаешь?

– Пытаюсь удержать тебя от ошибки, – ответила она. – Тебя и Тару. И себя.

Она судорожно глотнула. Она нервничала впервые с тех пор, как приняла решение приехать сюда.

Он оглянулся на стеклянные двери, закрытые портьерами.

– Я не хочу разговаривать здесь. – Он кивнул в сторону постели, как будто она могла их подслушать. Выключив лампу, он раздвинул портьеры. За стеклом Ноэль увидела белую пену волн, разбивавшихся о берег. Сэм подтянул джинсы и открыл одну из дверей. – Пойдем, пройдемся, – сказал он.

Ноэль скинула сандалии и, повесив их на руку, пошла за ним. Они перелезли через ограду и по траве вышли на пляж, где воздух был темный и душистый, пропитанный солью и шумом волн. Молодой месяц полоской света рассекал океан. Сэм взял Ноэль за руку. И правильно сделал. Ей это было нужно. Нужно знать, что он не сердится за ее приход.

– Сегодня никаких младенцев? – спросил он.

– Ни одного. Вчера я приняла у пациентки ее первенца. – Роды прошли спокойно, в маленькой, освещенной светом свечи спальне, которую Сюзанна делила со своим мужем, Заком. Он был при ней каждую минуту от начала до конца. Младенец с громким именем Кливленд Изекииль Джонсон выскользнул в руки Ноэль удивительно легко для первого ребенка. – Все прошло чудесно. – Теперь Эмерсон стала заговаривать о том, чтобы рожать дома. Быть акушеркой у родственницы не одобрялось, но при мысли о том, что можно принять собственную племянницу или племянника, Ноэль улыбалась. Никто, кроме Сэма, об этом не знал.

– Ты будешь с Тарой и со мной, когда придет время, – сказал Сэм, словно желая испытать ее. – Согласна?

Ее больше всего занимало то ощущение, которое она испытывала, держа его за руку.

– Сэм, – сказала Ноэль. – Ты можешь передумать. Так бывает. Люди осознают, что делают ошибку, которая повлияет не только на них, но и на многих других, что это ошибка всей жизни. Ты можешь…

– Ш-ш-ш. – Он стиснул ей руку. – Пожалуйста, прошу тебя… не запутывай мне мозги. Последнюю пару лет я прокручивал все это в голове вдоль и поперек, Ноэль. Ты же знаешь. Я боролся с этим и сделал выбор. Пожалуйста, прошу тебя, уважай его.

– Ты любишь меня, – сказала она.

Он этого не отрицал.

– Есть нечто большее, чем любовь, что надо принимать во внимание.

– Я так не думаю.

– Я люблю Тару, и мы с ней больше подходим друг другу, чем мы с тобой. Ты это знаешь. Я хочу дом за городом. Я хочу…

– Белый забор. Собаку. Детей. Я знаю, ты так говоришь, но…

– Ты – одна из лучших людей, каких я знаю, – перебил ее он. – Среди самых замечательных женщин ты рядом с Тарой. В каком-то смысле ты ее превосходишь. Но она хочет такой же жизни, как и я. Согласись, признай это, Ноэль. Ты же не хочешь принимать и развлекать общество юристов? Ты же не хочешь участвовать в общественной жизни Уилмингтона? А это то, что нужно мне, что придется делать моей жене ради моей карьеры.

Она не отвечала. Все это правда. Она не хотела ничего этого, но в глубине души она верила, что и Сэм этого не хочет.

Он остановился и взглянул ей в лицо. Она увидела луну – два крошечных серебряных полумесяца в его глазах.

– Ты – фантазия, а Тара – моя реальность, – сказал он. – С тобой… я всегда чувствую, что, если я к тебе притронусь, моя рука пройдет через тебя насквозь. Как будто ты – привидение.

Ноэль взяла его руку и положила ее под рубашку, на свою обнаженную грудь.

– Разве это привидение? – спросила она.

Она отпустила его руку, но он не убрал ее. Ноэль почувствовала, как он большим пальцем коснулся ее соска, и поняла, что он принимает решение. В глубине души она сознавала, что это решение не отменит свадьбу через две недели. Он принимал решение на сегодняшний день. На сейчас.

Наклонившись, он прижался губами к ее губам. Сквозь его джинсы, сквозь свою юбку она ощущала его восставшую плоть. Она пришла сюда сегодня не ради «сейчас». Она хотела навсегда. Но когда ее сосок затвердел под прикосновением его пальцев, когда сердце забилось где-то между ног, она забыла про «навсегда». Она возьмет все, что он даст ей сегодня. Этого должно будет хватить им на всю жизнь, на жизнь в его мире белых заборов, дорогих парикмахерских и чистых отглаженных костюмов и на жизнь в ее мире сборной мебели и ночных вызовов со страданиями и кровью. Если сегодня это все, что она может от него получить, она сделает это достойным воспоминаний.

Потом они лежали на песке, глядя на звезды. Они свернули ее юбку в подобие подушки ей под голову, а Сэм улегся на свои джинсы. Повернувшись на бок, лицом к нему, и проводя рукой по его груди, Ноэль ощущала брызги волн на своей обнаженной коже.

– Тебе хорошо? – спросила она.

Он долго не отвечал, нежно запустив пальцы в ее волосы.

– Мне бы следовало чувствовать себя хуже, чем я чувствую, – сказал он, наконец.

– Ты чувствуешь себя виноватым, потому что не чувствуешь себя виноватым? – улыбнулась она.

– До меня все это еще не дошло. Знаешь, я никогда не обманывал Тару. За все семь лет, что мы вместе. Ни разу.

– Не говори это слово – «обманывал». Прошу тебя.

– Это… ты понимаешь, что это ничего не изменило. – Он потерся подбородком о ее висок.

– Для меня это кое-что изменило, – сказала она. – Это дало мне воспоминание, с которым предстоит жить.

Он накрутил на палец локон ее волос.

– Ты могла бы иметь любого из сотни мужчин, которые хотят тебя. Йена, например.

Она проигнорировала эти слова. Она знала, что новый компаньон Сэма был к ней неравнодушен, но эта привязанность была односторонней. Йен был симпатичен, недурен собой и умен как бес. Она подумывала о том, чтобы переспать с ним, но сочла, что это было бы ошибкой. Мужчине его типа потребовалось бы больше, но для длительных отношений он должен быть клоном Сэма, а Йен таким не был.

– Я не хочу, чтобы ты беспокоился об этом, – сказала она. – О том, что случилось сегодня. Я никогда больше не попрошу от тебя этого. Если ты уверен, что поступаешь правильно, женясь на Таре, я поддерживаю тебя на все сто, потому что я люблю вас обоих. – Голос ее внезапно сорвался. Сэм потер ей плечо. – Я встречусь с Йеном раз-другой и дам ему шанс. Идет?

– Хорошо, – кивнул он. – Ты его осчастливишь.

Она со вздохом села и потянулась за одеждой.

– Мне пора, – сказала Ноэль, натягивая через голову блузку. Потом встала и отряхнула с бедер песок. Сэм начал одеваться. «Хорошо, что я это сделала», – подумала Ноэль. Да, она предала одну из своих ближайших подруг и знала, что эта мысль будет ее преследовать. Но она должна была это сделать, чтобы отпустить Сэма. Иначе она мечтала бы о нем годами. Десятилетиями. И в конечном счете это только повредило бы ее отношениям с Тарой. Теперь все кончено, сказала она себе, надевая юбку. Эта глава ее жизни, полной желания, была закрыта.

Ноэль указала на парковку рядом с отелем.

– Моя машина с той стороны.

Сэм положил руку ей на плечо, когда они шли по песку. Его молчание тревожило ее, но, когда они подошли к ее машине, он обнял Ноэль и долгое время держал в объятиях, а она плотно прижала ладони к его обнаженной спине.

– Никаких сожалений, – сказала она. – Прошу тебя.

Он медленно отпустил ее, проводя ладонями по ее рукам от плеча до кисти.

– Всего тебе хорошего, – улыбнулся он.

– И тебе. – Ноэль села за руль и, не оборачиваясь, отъехала.

Ее удивило, как быстро брызнули слезы. Все ее тело сводили конвульсии, она плохо различала дорогу впереди. Ночь была темная, и, когда она остановилась на красный свет, на дороге не было видно никаких других машин. Она прижала руки к лицу, желая освободиться от своего тела.

Внезапно ее оглушил визг тормозов. Она открыла глаза, увидев сверкнувшие ей навстречу фары. Вскрикнув, она резко свернула влево и нажала на газ. Встречная машина зацепила ее правый бампер, закрутила машину и швырнула Ноэль (а пристегнуться она забыла) на приборную доску. Она нажала на тормоз, чувствуя, как будто каждый мускул в ее спине порвался надвое, и машина рывком остановилась.

Из другой машины выскочил мужчина и побежал к ней, крича и неистово размахивая руками. Она заперла дверцу своей машины. Он, что, сумасшедший? Бешеный? Она не сразу поняла, что он ей говорил.

– У тебя фары не включены, идиотка! – кричал он. – Где твои дерьмовые фары?

Фары? Боже! Что с ней такое? Дрожащими руками она нащупала передний свет. Она увидела, как мужчина достал из кармана телефон. Он будет звонить в полицию. Спутанные мысли роились у нее в голове, но главная – она не хотела никому объяснять, что делала ночью в Райтсвиль-Бич.

Она нажала на газ и рванула вперед, на предельной скорости удаляясь от кричавшего ей что-то вслед человека и надеясь, что она исчезает во мраке слишком быстро, чтобы он успел заметить номер ее машины. Отъехав за несколько кварталов, она свернула на пустую парковку, выключила мотор и посидела неподвижно, ожидая, пока успокоится сердце. Но когда его ритм наладился, мышцы спины связались узлом, тесным, острым и мучительным, и она поняла, что не только предательство Тары будет преследовать ее как воспоминание об этой ночи.

30

Тара

Уилмингтон, Северная Каролина 2010

С тех пор как умер Сэм, я не бывала в его офисе. Через несколько недель после его смерти Йен привез мне две коробки с его личными вещами. Лучше бы он не трудился! Пара темных очков, фотографии, моя и Грейс, в рамках и еще всякие мелочи. Лучше бы я их не видела. Сейчас мы с Эмерсон сидели у окна в его офисе, ожидая Йена. На столе Сэма все еще оставались монитор и клавиатура, но больше ничего не было. Кроме стола и стульев, в комнате стояли еще книжные шкафы во всю стену, заполненные юридической литературой, и еще три стеллажа, где хранились дела. Йен долго разбирался в них, стараясь определить, какие из дел, которые вел Сэм, требовали его внимания.

– Хотите выпить чего-нибудь холодненького? – спросил Йен, входя в офис. – Воды? Содовой? – В руках он держал официального вида папку, не толстую и не тонкую, потертую по углам.

– Нет, спасибо, – сказала я. Я знала, мы обе желали, чтобы он перешел к делу.

Йен сел в кресло у стола Сэма.

– Итак, – он взглянул на меня, как мне показалось, с извиняющимся выражением. – Ноэль продолжает нас удивлять.

– Йен, – нетерпеливо спросила Эмерсон, – что ты нашел?

Он взял в руки папку.

– Она лежала среди старых дел Сэма. На ней имя – Шарон Байертон. Явно выдуманное.

– Почему выдуманное? – спросила я.

– Я и сам так поступаю, – сказал Йен. – Если я работаю с клиентом, чью личность хочу защитить от кого-либо, кому это дело может попасть в руки, то даю ему вымышленное имя. Но когда я открыл эту папку… – Он покачал головой. На его лице отразилось недоверие, как будто он все еще не мог осмыслить то, что нашел внутри.

Когда он открыл папку, я увидела пачку плотной, кремового цвета бумаги, которой Сэм пользовался в официальных случаях.

– Вы помните так называемую «сельскую» работу Ноэль? – спросил Йен.

Мы кивнули.

– Она не занималась тогда акушерством, разве что практиковалась на себе самой.

– О чем ты говоришь? – спросила Эмерсон.

– Здесь контракты, – сказал он, поднимая бумаги. – Она была суррогатной матерью.

– А?.. – Слова застряли у меня в горле.

– Пять раз. Когда она уезжала заниматься своей «сельской работой», она на самом деле находилась в Эшвилле, или в Рали, или в Шарлотте, донашивая ребенка последние месяцы и потом передавая его биологическим родителям.

Я не могла произнести ни слова, и Эмерсон, кажется, тоже потеряла дар речи. Слишком трудно было все это понять.

– Как это? – Эмерсон взглянула на меня. – Как это? Зачем бы она это делала?

– О боже! – медленно проговорила я. – Ты уверен?

Йен наклонился и передал каждой из нас по контракту. Я перелистала страницы, полные юридического жаргона. Пустые места после слов «генетический отец» и «генетическая мать» были заполнены чужими именами. В пропуске, обозначенном «носитель эмбриона», стояло имя Ноэль.

– Кто эти люди? – спросила я Йена.

Он покачал головой.

– У меня нет никакой другой информации, кроме той, которая наличествует в этих контрактах. Контракты составлены умело, но это не типичные контракты, когда речь идет о суррогатном материнстве. Обычно суррогатные матери замужем и имеют детей, и муж тоже подписывает контракт. Здесь, конечно, этого нет. Она заключала каждый контракт перед оплодотворением в пробирке, чему я рад. Она тщательно ограждала себя. Или, как я полагаю, об этом заботился Сэм. В каждом случае родители оплачивали расходы, плюс пятнадцать тысяч долларов, что, я считаю, мало, но, видимо, Ноэль этим довольствовалась. У нее не было больших расходов.

– Мы брали с нее минимальную ренту, – глухим голосом сказала Эмерсон.

– Тут значатся обычные требования к суррогатной матери – не вмешиваться в воспитание ребенка, не пытаться утвердиться в родительских правах и…

– Когда она начала этим заниматься? – спросила Эмерсон.

– Первый контракт был подписан в апреле 1998 года. – Йен откашлялся и взглянул на контракты, лежавшие у него на коленях. Когда он снова заговорил, голос его звучал хрипло. – Обычно в таких контрактах включается оценка психического состояния суррогатной матери, но здесь этого нет, и я… – Голос у него оборвался, Йен опустил голову, потирая рукой подбородок, за стеклами очков поблескивала влага в его глазах. Мне стало жаль его. Я встала, подошла к нему и обняла.

– Она была не в себе, Йен, – сказала я. – С ней что-то было не так, и никто из нас не замечал этого.

– Я хочу поговорить с некоторыми из этих родителей, – произнесла Эмерсон. – По крайней мере, с последней парой. Могу я это сделать?

Йен поднял голову и сжал мою руку в жесте благодарности, снова овладевая собой.

– Я с ними свяжусь и узнаю, пойдут ли они на это, – сказал он.

Я стояла с ним рядом, все еще держа руку у него на плече. Слезы затуманили мне глаза. Я сожалела не о Ноэль, а о нем и понимала, что мое чувство к нему оказалось сильнее, чем я думала.

– Мы не заметили, что она беременна, – выдохнула Эмерсон. – Пять раз!

– При том, как она одевалась, это было нетрудно скрывать, – сказала я.

– Не поэтому ли они встречались с Сэмом в ресторане в Райтсвиль-Бич? – спросила Эмерсон.

– Возможно, – кивнул Йен. – Хотя последний контракт был заключен в 2007 году, и ей было сорок четыре года, когда она умерла, так что я думаю, она с этим… покончила. Вряд ли кто бы нанял суррогатную мать в таком возрасте.

– Но они же нанимали ее, незамужнюю и бездетную, – сказала я и снова села рядом с Эмерсон. – Как мог Сэм пойти на это? – спросила я. Я была поражена вмешательством его в это дело и особенно тем, что он знал о Ноэль такие вещи, в то время как мы все оставались в неведении. – Было ли это этично? Не следовало ли ему остановить ее?

– Может быть, он и пытался, – сказал Йен. – Я думаю, он видел в этих контрактах единственное, что мог для нее сделать. Все контракты составлены безупречно, все в порядке. – Он взял папку в руки. – Меня волнует, что у нее были проблемы психологического характера, о которых никто из нас не знал. Но если она была твердо намерена стать суррогатной матерью и отказывалась лечиться, я верю, что Сэм защищал ее интересы наилучшим образом, каким только мог. – Он снова открыл папку. – Здесь нет никаких сведений, заметок о его встречах с ней, хотя такое бывает. Я сам выбрасываю такие заметки, особенно когда речь идет о какой-то секретной информации. Единственное, что я обнаружил здесь помимо контрактов, – вот это. – Он открыл последнюю страницу в папке.

Оттуда, где я сидела, я могла разглядеть только что-то написанное карандашом. Но прочитать я это не могла.

– Что там говорится? – спросила я.

– Только одно слово и вопросительный знак, – ответил Йен. – «Искупление?»

31

Ноэль

Уилмингтон, Северная Каролина 1993

Она сидела в отделении для новорожденных, ожидая Тару. Она была в отчаянии, но старалась держаться, потому что в комнате ожидания было полно встревоженных родственников и детей, и она не хотела расплакаться перед ними.

Она оставила Эмерсон и Теда в послеоперационной палате, где Эмерсон все еще не выходила из блаженного забытья. Ее первая беременность прервалась на двенадцатой неделе, но на этот раз ей удалось дотянуть до восемнадцати недель, и все, казалось, шло так хорошо. В следующий раз Ноэль не согласится быть ее акушеркой. Пережить потерю ребенка у любой ее пациентки было достаточно тяжело. С Эмерсон скорбь просто подавила.

Тара ворвалась в комнату, воплощение энергии и тревоги.

– Где она? – спросила Тара, обнимая Ноэль.

– В послеоперационной. С ней Тед.

Тара опустилась на стул рядом с Ноэль. Ее волосы были неаккуратно собраны в хвост, на ней не было и следа макияжа, что свидетельствовало о том, как она спешила выйти из дома.

– Поверить не могу, что ей снова приходится это переносить. В прошлый раз это было тяжело. Теперь будет гораздо хуже. Я опасаюсь за нее.

Тара была права. После первого выкидыша Эмерсон впала в глубокую депрессию, которая длилась неделями. Она была неспособна работать в риелторской фирме Теда, чем начала заниматься еще до свадьбы. Неспособна покупать продукты и убираться в доме. Иногда она даже не могла по утрам подняться с постели.

– Это гормоны, – сказала Ноэль. – Постнатальная депрессия. Ей могут понадобиться лекарства, чтобы выйти из этого состояния. Я спросила Теда, не могу ли я пожить у них какое-то время, и он согласился.

– Замечательно! – Тара схватила ее за руку. – Это будет такое облегчение – знать, что ты с ней. Я могу привозить еду.

– Хорошо, – сказала Ноэль. – Мы вместе о ней позаботимся.

Она поерзала на стуле. У нее снова схватило спину, после того несчастного случая это случалось постоянно. Иногда она не могла найти положение, в котором ее бы не мучила боль.

– Как думаешь, я могу ее увидеть? – спросила Тара.

Ноэль кивнула и встала.

– Пойдем, – сказала она. – Я попрошу их пропустить тебя.

Они направились по коридору в послеоперационную палату.

– Ее выкидыши меня пугают, – сказала Тара. – Она так о себе заботится и все делает правильно… Я не думаю, что смогла бы это вынести.

– Конечно, смогла бы. – Ноэль прижала руку к спине. – Ты стойкая. Но, будем надеяться, тебе не придется.

Ноэль знала, что Тара и Сэм уже пытаются завести ребенка, и она желала им успеха. День их свадьбы, почти восемь месяцев назад, стал одним из самых тяжелых дней в ее жизни. Утром она чувствовала себя совсем больной и думала, что не сможет пойти на свадьбу, не говоря уже о том, чтобы быть подружкой невесты. Ее болезнь не была физической. Ее тошнило от отвращения к себе. Почему люди так глупеют, когда речь заходит о сексе? Почему ей было так тяжело просто сказать «нет»? Когда в ту ночь в Райтсвиль-Бич она поняла, что Сэм не откажется от Тары, почему она не сказала «я понимаю» и не уехала? Тогда у нее не было бы этой жестокой боли, не было бы этого мучительного чувства вины.

И что главное, она не разрушила бы самую дорогую дружбу, какая у нее была. Теперь Сэм держался на расстоянии. Он старался никогда не оставаться с ней наедине. Даже Тара заметила, что что-то изменилось. «Ты поругалась с Сэмом, что ли?» – спросила она через несколько недель после свадьбы. Она выглядела озабоченной, не желая конфликта между двумя близкими ей людьми. Тара была такая простодушная. Такая доверчивая, когда речь шла о Сэме. «Конечно, нет», – сказала Ноэль. Потом она крепко обняла Тару, повторяя про себя: «Прости меня. Прости меня».

Ноэль впустила Тару в послеоперационную палату, но сама туда не вошла. Сестрам не понравилась бы толпа вокруг больной. Вместо этого Ноэль пошла в туалет и проглотила несколько таблеток, которые держала в кармане. Она прислонилась к холодной стене и закрыла глаза, с нетерпением ожидая, пока отпустит боль.

Она сказала всем, что в нее врезался пьяный водитель, когда она возвращалась ночью от роженицы в Уилмингтоне. Йен, с которым она встречалась после свадьбы Сэма и Тары, настаивал, чтобы она обратилась в суд. Но она сказала ему, что в то время инцидент показался ей таким незначительным, что она не потрудилась запомнить фамилию водителя. Она просила Йена не беспокоить ее по этому поводу. Она просто хотела все забыть.

В туалет вошла женщина, и Ноэль отодвинулась от стены. Она вымыла руки и вышла через коридор и приемную прямо на парковку. Ей нужно поехать домой и сунуть в чемодан кое-какие вещи, чтобы поселиться у своей сестры.

В машине Ноэль почувствовала, что валиум в сочетании с перкосетом начинает действовать. Слава богу! В последнее время она начала принимать больше лекарств, иногда составляя из них смесь. Но она соблюдала осторожность, стараясь найти баланс между доведением боли до минимума и сохранением при этом работоспособности. Она не хотела рисковать своей практикой и жизнью пациенток. Она знала врачей и медсестер, злоупотреблявших наркотиками, и дала себе клятву никогда не становиться одной из них. Однако после несчастного случая она стала относиться к ним с большим сочувствием. Она пробовала иглоукалывание, тепло, холод, но ничто не действовало так эффективно, как хорошая доза наркотиков. Ноэль старалась приберегать их до того времени, когда у нее не было вызовов. А когда ей приходилось принимать роды или ухаживать за роженицей, она работала, усилием воли преодолевая боль. Боль, которую, по ее мнению, она заслуживала.

В доме Теда и Эмерсон Ноэль заняла одну из гостевых комнат, привезя с собой кое-какую одежду, лекарства и свои журналы. Впервые с тех пор, как она восемь лет назад покинула свой дом, Ноэль чувствовала себя членом семьи. Она готовила, убирала, ездила за покупками и выхаживала свою сестру, медленно возвращая ее к жизни. Она выслушивала Эмерсон, когда та говорила о потерянном ребенке, о своих планах и надеждах на него – это был мальчик, – как она воображала его школьником, студентом, женатым, с собственными детьми. В воображении Эмерсон он был музыкальный и артистичный, хотя, по правде говоря, ни она сама, ни Тед этим не отличались. Он был бы добрый и любящий. Эмерсон была в этом уверена, и Ноэль в этом не сомневалась. Она выслушивала все это, думая, «мой племянник», и сама остро переживала потерю.

Она была единственной акушеркой, не имевшей своих детей. И мечта иметь собственного ребенка и свою семью крепла в ней с каждыми родами, которые она принимала. Это желание заставило ее по-иному взглянуть на Йена.

– Я восхищаюсь тобой, – сказал он ей однажды ночью в гостевой комнате Эмерсон. Они занимались любовью в двуспальной кровати, очень тихо, чтобы никто не услышал. – За то, что ты взялась помочь Эмерсон и Теду.

Йен не только восхищался ею, он ее обожал, так же как и другие мужчины в ее жизни. Обожание ее не возбуждало. Любила ли она его? Да, как и всех своих друзей. И этого должно было хватить. Клонов Сэма вокруг не находилось. А Йен стал бы хорошим отцом и более верным мужем, чем она заслуживала.

– Эмерсон помогать легко, – сказала она, опуская голову ему на плечо. – Я ее люблю. Я хочу видеть ее счастливой.

– Они с Тедом – хорошая пара.

– Да, – согласилась она. – Я тоже так думаю.

Тед был одним из тех, кто не распространяется о своих чувствах, но иногда Ноэль замечала, что он ведет себя очень трогательно. Как он нежно гладит щеку Эмерсон, когда они смотрят телевизор. Или грусть в его глазах, когда он убирал на чердак ставшее ненужным детское креслице для машины. В такие моменты Ноэль овладевало желание чего-то большего, чем то, что было у нее в жизни.

– Итак, не наводит ли тебя созерцание этой домашней идиллии на какие-нибудь мысли? – поддразнил ее Йен.

Обычно она смеялась в ответ. Он уже пару раз просил ее стать его женой, но она сказала, что еще рано говорить об этом. Хотя сегодня, думая о Теде и Эмерсон, о том, как хорошо им вместе, несмотря на то что они такие разные, Ноэль заколебалась.

– Вообще-то, – сказала она, – это очень хорошо.

– Я даже не ожидал такого ответа, – признался Йен. – Так ты выйдешь за меня?

Теперь она рассмеялась. Но, приподнявшись на локте, взглянула на Йена.

– Ты сделаешь мне одолжение, Йен? – спросила она.

Он откинул прядь волос ей за плечо.

– Какое?

– Продолжай делать мне предложение, ладно? – попросила она. Она улыбнулась. – Когда-нибудь я, может быть, удивлю тебя.

32

Эмерсон

Уилмингтон, Северная Каролина 2010

Ночью, после того как Йен рассказал нам о суррогатном материнстве Ноэль, я лежала в постели, смертельно уставшая, но никак не могла уснуть. Выйдя из офиса Йена, я поехала в Джексонвиль посетить дедушку, который спал все время, пока я была у него. Тем лучше. Я знала, как он расстроился, узнав, что не увидит Ноэль, и мне было больно видеть его сожаление и печаль.

По возвращении домой я нашла оставленный Йеном номер телефона женщины, для которой Ноэль последний раз послужила суррогатной матерью. Я порадовалась, что ни Теда, ни Дженни не было дома. Я села за кухонный стол и набрала номер. Женщину звали Анжела, и в голосе у нее звучали слезы, когда я объяснила, кто я и зачем я звоню.

– Адвокат мне говорил, что она покончила с собой, – сказала Анжела. – Я была в шоке. Мы так ее любили. Если бы не она, у нас не было бы наших двух детей.

– Йен объяснил, что мы не знали о суррогатном материнстве Ноэль?

– Да. Меня это не слишком удивило, потому что она никогда не распространялась о себе. Роб и я очень мало знали о ней. Мы сначала сомневались, можно ли использовать ее, потому что у нее не было своих детей. Говорят, что суррогатная мать обязательно должна иметь собственных детей. Но мы поговорили с одной супружеской парой, которые уже прибегали к ее услугам, и они так нам ее рекомендовали, что мы обрели уверенность.

– Значит, так… – Я с трудом формулировала свои вопросы, хотя обдумала их, перед тем как звонить. – Где она жила до родов?

– Когда она носила нашего сына, мы поместили ее в отеле. К тому времени когда ей предстояло родить нашу дочь, мы уже вполне освоились с ситуацией, и последние три месяца беременности она жила у нас. Она на самом деле нам очень помогла.

– Она говорила, почему этим занимается?

– Она сказала, что это ее призвание. Она употребила именно это слово. Призвание.

– Вам никогда не казалось, что она принимает наркотики?

Я не собиралась задавать этот вопрос, но он у меня вырвался, и Анжела ответила не сразу.

– Почему вы спрашиваете об этом? – сказала она, наконец. – В контракте особо оговаривалось, что она не должна принимать никаких лекарств без одобрения ее врача и… нашего.

– У нее были проблемы со спиной. И она иногда нуждалась в обезболивающих средствах. Не представляю, как она могла без них обходиться.

– Я знала про ее спину, – сказала Анжела. – Я знала, что иногда у нее бывали боли. Но она как-то их переносила. К тому же она прожила у нас последние три месяца беременности. Мы бы знали, если бы она что-то принимала. Я полностью ей доверяла.

– Вы думаете, она была психически стабильна?

Анжела засмеялась.

– Я бы сказала, она была стабильно ненормальна, если вы понимаете, о чем я говорю. Я хочу сказать, очаровательно ненормальна. Но абсолютно психически здорова, просто… – Анжела громко вздохнула. – Ей нравилось то, что она делала. В этом я абсолютно уверена. Мне очень жаль, что вы ее потеряли. Мне трудно представить себе, что она могла покончить с собой.

– Она говорила о своей семье? – спросила я. – Я надоедаю вам своими расспросами, но…

– Нет-нет. Я бы чувствовала то же самое, если бы обнаружила, что кто-то в моей семье вел тайную жизнь. Да, она много говорила о своей сестре – о вас. Она восхищалась вашей готовкой и выпечкой.

– Она называла меня своей сестрой?

– Да. А разве вы не ее сестра?

– Да, но я только недавно об этом узнала.

– Надо же! Она всегда называла вас своей сестрой. Если, конечно, у нее нет еще какой-то сестры.

– Только я, – сказала я, но про себя подумала: «Кто знает, какие у нее еще были секреты?» – У меня остался только один вопрос, – произнесла я. – Она не упоминала о женщине по имени Анна Найтли?

– Анна Найтли, – повторила Анжела, словно стараясь что-то припомнить. – Не думаю. Это была еще одна мать, которой помогла Ноэль?

Я закрыла глаза. Скорее наоборот, подумала я.

– Нет, – сказала я вслух. – Еще кое-кто, кого я пытаюсь разыскать.

Сейчас, лежа в постели, все, о чем я могла думать, была Ноэль и ее тайны. Я смотрела на лунный свет на потолке. Тед, наконец, заснул рядом со мной. Но ему это долго не удавалось. Какой бы странной ни представлялась мне деятельность Ноэль в роли суррогатной матери, для Теда это было в сотни раз более шокируещее известие. Он едва оправился от открытия, что мы с Ноэль были сестрами, как я ошеломила его подлинной целью ее «сельской работы». Мы долго об этом говорили, но, я думаю, ни один из нас так и не осознал этого полностью. Он не знал и половины всего. Я хотела бы рассказать ему об Анне Найтли. Но в то же время мне хотелось защитить Ноэль. Тед начал кривиться каждый раз, когда слышал ее имя. Могу вообразить его реакцию, если бы я рассказала ему все, что мне было о ней известно.

Тара и я думали, что мы поняли ее мотивацию: она украла ребенка. Вынашивая и рожая чужих детей, она нашла способ его вернуть. В этом было ее искупление. Но для того, чтобы искупить такую вину, одного ребенка оказалось недостаточно. Она должна была отдавать, отдавать и отдавать. Ребенок, которого она нечаянно убила, и ребенок, которого она украла, наверно, преследовали ее изо дня в день, пока она не нашла способ успокоить свою совесть. Это так меня огорчало! Я знаю, она хотела иметь своих детей. Она любила детей. Она, должно быть, считала себя недостойной их иметь. Если бы только она дала мне знать, что мы – сестры. Если бы только она мне доверилась! Может быть, я смогла бы ей помочь.

Я продолжала думать об этих контрактах и о том, что Сэм принимал в этом участие. Он знал об этих чужих детях. Что еще он знал?

Я вспомнила о ее журналах. Не скрывалась ли на их страницах личность женщины, чей ребенок умер, или мы шли по неверному пути в наших поисках? Я начинала думать, что вырванная страница содержала ответ, который мы искали, но этой страницы больше не существовало. Мы не могли узнать, кто была эта пациентка. Репродукционный центр не даст нам такой информации, даже если бы они ею располагали. Только если бы мы пошли законным путем, они бы подняли свои архивы, но Тара и я не были готовы туда обращаться. Какая-то часть меня хотела признать, что ничего этого вообще не было. Мне пришлось напомнить себе о письме, написанном Ноэль Анне Найтли, чтобы лишний раз убедиться, насколько все это было реально.

Я думала о зеленоглазых белокурых детях Дениз Абернети. Дочь Дениз была последним ребенком, которого принимала Ноэль. Лежа без сна рядом с Тедом, я представляла Ноэль в поисках новорожденной, чьи глаза были зелеными, как у ее матери и старшей сестры. У Ноэль было шестое чувство относительно цвета глаз. Она всегда говорила, что никто другой, кроме нее, не может сказать, какого цвета глаза окажутся у ребенка. Я представила себе, как она ночью бродит по роддому, приподнимая младенцам веки, проверяя цвет их глаз. Безумная идея и очень-очень странная. Такая же, как быть суррогатной матерью.

Если бы мы только знали дату рождения ребенка у Анны Найтли, все стало бы ясно. Мы бы выяснили, что зеленоглазая дочь Дениз Абернети была тем самым ребенком. По крайней мере, мы смогли бы увидеть, зафиксировала ли Ноэль эти роды, так неблагополучно завершившиеся. Я села в постели. Можно ли найти свидетельства о рождении в Интернете?

Я встала. Нужно выяснить это немедленно.

Внизу я достала из холодильника пирожок из приготовленных для юбилея Сюзанны и взяла его с собой в кабинет, завернув в салфетку. Я ела его, пока загружался мой компьютер. Но невозможно достать никакую информацию, не зная фамилию и имя. Я смотрела на экран, думая об Анне Найтли. Она была директором Бюро розыска пропавших детей. Она обратила свою потерю в способ помогать другим. Мне нравилось то немногое, что я о ней знала, и я ей бесконечно сочувствовала. Что она ощутила, когда обнаружила, что ее ребенок исчез? Что произошло с ней дальше? И как могла Ноэль так поступить с ней?

Я не хотела знать о ней слишком много личного. Я только хотела выяснить, когда исчез ее ребенок. Я хотела, чтобы она сама осталась для меня просто именем. Как только мы узнаем, у кого ее ребенок, я предоставлю это дело официальным лицам. Я надеялась, что никогда с ней не встречусь.

Но без свидетельства о рождении единственный способ узнать дату исчезновения ее ребенка – это найти ее саму. Я переключилась на Бюро розыска пропавших детей. Я уже выходила на этот сайт раньше, надеясь найти там ее краткую биографию, но ее там не оказалось. На сайте было слишком много информации, и я не знала с чего начать. Там были сведения для семей и формы, которые следовало заполнять лицам, случайно увидевшим детей, считавшихся пропавшими. Я поискала еще и нашла некоторые заявления Анны Найтли в связи с отдельными случаями. Но никаких сведений о ней самой.

И наконец, я напала на след.

Как искать на сайте пропавшего ребенка? Я заполнила поисковую форму, включив всю ту небольшую информацию, какая у меня была: Северная Каролина. Пол женский. Найтли. Сколько времени считается пропавшей? Я написала: тринадцать лет, так как Ноэль оставила практику двенадцать лет назад и в тот год впервые стала суррогатной матерью. Я отправила сообщение и быстро получила ответ: «0 информации». Может быть, у ребенка была другая фамилия?

Я откинулась на стуле и снова уставилась на экран. И тут я заметила крошечные зеленые буковки внизу страницы: «Поиск». Я кликнула, и на экране появилось место для вопроса. Я впечатала туда «Анна Найтли», и вдруг на экране появилась она – ее фотография и краткая биография. Я хотела отвернуться, чтобы не видеть ее лица, но слишком поздно. Я смотрела на нее во все глаза. Лицо у нее было круглое. Не слишком полное, но мягкое и приятное. Светло-каштановые кудрявые волосы до подбородка. Глаза большие и зеленые, как у детей Дениз Абернети. Мне понравилась ее улыбка. Не широкая, а такая, какой улыбается человек для официального портрета. Теплая, уверенная, но сдержанная. «Я занимаюсь серьезным делом, – говорила эта улыбка. – Я ищу ваших детей».

Я прочитала подпись под фотографией.

«Директор Бюро розыска пропавших детей Анна Честер Найтли, 44, работает в БРПД десять лет. Ее новорожденная дочь, Лили, исчезла из роддома в Уилмингтоне, Северная Каролина, в 1994 году. У нее есть еще одна дочь, Хейли».

Значит, у нее есть еще дочь! Меня это очень обрадовало.

Но 1994 год? Так давно? Ясно, с датами мы напутали. Я снова нашла форму заявления о пропавшем ребенке, изменила тринадцать лет на семнадцать и вписала Лили Энн Найтли.

Фотографии никакой не было – только одна строчка.

«Лили Энн Найтли родилась 29 августа 1994 года и исчезла из роддома в Уилмингтоне, СК, вскоре после рождения».

Сердце у меня дрогнуло. 29 августа 1994 года. Я встала из-за компьютера и подошла к длинному столу у окон, где я разложила журналы Ноэль. Я достала один, где было написано «март – ноябрь, 1994 год», медленно открыла его и, затаив дыхание, переворачивала страницы.

– Нет! – громко вскрикнула я, когда дошла до страницы, которую искала, хотя уже отлично знала, что там будет написано. Наверху страницы стояло имя роженицы: Тара Винсент. Дата – 31 августа 1994 года, день, когда в результате кесарева сечения родилась Дженни, а у Тары начались роды. Впервые я поблагодарила бога, что не могла рожать дома и Ноэль не было около моей дочери. Я перечитала записи Ноэль о трудных родах Тары, закончившихся опасным разрешением утром 1 сентября. Потом быстро перелистала страницы, надеясь, что Ноэль могла принимать другие роды где-то близко к этой дате, но следующая запись была о ребенке, родившемся 15 сентября, и это был мальчик. Я вернулась к родам Тары и многостраничным записям Ноэль. Я прочитала последние несколько строк, отыскивая место, где почерк Ноэль должен был измениться: вместо осторожной, уверенной акушерки должна была писать испуганная женщина, уронившая ребенка своей подруги. Женщина, которая готова была ринуться в роддом в поисках замены. Я изучила ее записи, но она умело замела следы. Я снова прочитала последние слова – «Она – красавица! Они назвали ее Грейс». Имела она в виду ту Грейс, которую родила Тара, или ту Грейс, которую я знала и любила все эти годы?

Грейс, которая не принадлежала никому из нас.

Часть третья

Грейс

33

Грейс

Я проснулась в шесть часов и больше даже не старалась заснуть. Через несколько часов Клив приезжает на юбилей своей матери! Вчера вечером он написал мне, что его подвезет друг и он рассчитывает быть дома к полудню, хотя и не пригласил меня на ланч. Но он писал мне больше и чаще, чем обычно, как будто думал обо мне перед возвращением домой. Вчера он написал мне «Скоро увидимся!», и с тех пор я все анализировала эти два слова. Больше всего мне понравился восклицательный знак.

Я распланировала весь наш день. Если погода будет хорошая, мы сможем прогуляться у реки и поговорить. Действительно поговорить, как мы с ним говорили когда-то. Я надеялась, конечно, что мы с ним снова сойдемся. Это был трехдневный уик-энд, так что если мне даже не удастся убедить его сегодня к вечеру, что мы принадлежим друг другу, то у меня остается на это еще два дня.

Около восьми я была в «Фейсбуке», когда мама заглянула в дверь.

– Ты встала? – спросила она с удивлением.

– Я полагаю, это вопрос риторический, – сказала я.

– Ну конечно, ты за словом в карман не полезешь. – Она улыбнулась. Последние несколько дней она была какая-то странная, и улыбка у нее была неестественная. – Хочешь помочь мне? – спросила она. – У меня полно дел перед сегодняшней вечеринкой.

– Извини, не могу. Мне надо написать сочинение. И Клив скоро приезжает.

Ну зачем я это добавила? Кто тянул меня за язык? А теперь она начнет задавать мне бездну вопросов.

– Ты собираешься с ним видеться? – Я заметила, что эта идея пришлась ей не по вкусу. – Я хочу сказать, помимо вечеринки? – добавила она.

Я пожала плечами, как будто мне было все равно.

– Пожалуй, – сказала я.

– Ты можешь спросить его о занятиях и узнать, как ему живется в Чэпл-Хилл.

Я взглянула на нее как на пришелицу из космоса.

– Я знаю, как и о чем с ним говорить, мама, – сказала я.

– А что ты сегодня вечером наденешь? – Ей явно хотелось поиграть в двадцать вопросов, и обычно я находила способ положить этому конец, но сегодня я так волновалась по поводу своего платья, что решила показать ей его. В понедельник после школы мы с Дженни пошли по магазинам, и я просто влюбилась в одно платье. Я сняла его с вешалки и приподняла полиэтиленовый чехол. Дженни ахнула, точно так же, как я, когда впервые его увидела.

– Ой, Грейси, оно такое очаровательное!

Это был не тот эффект, на который я рассчитывала. Я хотела выглядеть взрослой и сексуальной, но я поняла, что она имеет в виду. Платье было красное, короткое и без бретелек. Оно было сшито из атласной ткани, с серебряным поясом. Может быть, на вешалке оно и выглядело очаровательным, но на мне оно смотрелось возбуждающе чувственно. Дженни поклялась, что так оно и есть.

– Спасибо, – сказала я.

– А туфли какие наденешь?

Я достала и показала красные туфли. Купив их, я прикончила мои сбережения.

– Прекрасно, – сказала мама. – И каблуки не слишком высокие. А я даже и не подумала, что мне надеть. – Она взглянула на часы. – Ты поела?

– Еще нет.

– Хочешь, я приготовлю…

– Нет, спасибо. Я не голодна. – Я снова села за компьютер.

– Ты уверена, что не хочешь поехать со мной? Я бы привезла тебя обратно к полудню.

– Мне действительно нужно написать эту работу, мама. – Я порадовалась, что оттуда, где она стояла, она не могла видеть монитор.

– Ну ладно, – сказала она. – Хорошего тебе дня.

Конечно, никакую работу я не написала. Даже и не пыталась. Я сделала домашнее задание по математике, съела банан, вымыла голову, миллион раз взглянула на телефон, чтобы убедиться, что он включен, пообщалась в «Фейсбуке» с друзьями, с которыми никогда лично не встречалась. Наконец, терпение мое истощилось, и я послала Кливу сообщение.

– Ты уже дома?

Он ответил меньше чем через минуту: «Приехал час назад. Увидимся на вечеринке?»

Сердце у меня упало. «Увидимся на вечеринке?» Он, что, шутит? А почему не сейчас? Мы могли бы погулять у реки. Поговорить. Посмеяться.

Я забарабанила большими пальцами по кнопкам телефона. «Может, встретимся сейчас? Я свободна».

Ответ: «Помогаю маме кое с чем. Попозже».

Я села на кровать и заплакала. Я ничего не понимала. Мне стало так же плохо, как в тот день, когда он со мной порвал. Я пыталась позвонить Дженни, но она не отвечала. Твиттер начал скулить, и я взяла его на кровать. Он чувствовал, что я расстроена, и старался всем своим туловищем втиснуться мне в колени. Я уткнулась лицом ему в шею и зарыдала.

Через час я встала и взглянула на себя в зеркало в ванной. Все у меня было красное – нос, глаза, щеки. Нужно привести себя в порядок, а то мое лицо будет такое же красное, как и платье. Я встала, намочила в холодной воде махровую салфетку и прижала ее к глазам.

Есть мне не хотелось, но я жаждала кофе. Я спустилась на кухню и увидела, что в кофейнике еще оставалось немного. Конечно, кофе холодный. Я его подогрею. Открыв шкаф, я стала искать кружку. Что-то в шкафу изменилось. Моя любимая черная кружка была на месте, но чего-то не хватало. Мама вечно все переставляла, и меня это ужасно раздражало. И тут я поняла. Не хватало дорожной кружки-термоса, которую я подарила отцу! Я любила эту кружку. Я привыкла видеть ее каждый день как напоминание о нем. Я открыла другие шкафы, один за одним, кружка исчезла.

Я не заплакала. Я только что привела в порядок свое лицо. Вместо этого я схватила телефон и набрала номер матери.

34

Тара

Мой фургон был полон цветных шариков. В магазине молоденькая девушка, вся в пирсингах, спросила, какого цвета мне нужны шары. Я сказала, что предоставляю выбор ей. Обычно я все выбирала сама, но сейчас в моем сознании приготовления к юбилею Сюзанны и обнаружение суррогатного материнства Ноэль и того, что Сэм об этом знал, разделялись с каждой минутой на тысячи миль. Меня это ошеломило. Все эти годы он знал! Боже мой. Я понимала, что он хотел бы рассказать мне. Я преклонялась перед его этикой. Не знаю, смогла бы я на его месте сохранить эту тайну. Но я была рада, что Ноэль обратилась за помощью к Сэму. Я была рада, что она настолько доверяла ему.

Все, что я могла видеть в зеркале заднего вида, было море шаров. Я медленно ехала по направлению к кондитерской, где должна была забрать пирог для Сюзанны. Управлять фургоном, полным шаров, не менее опасно, чем пользоваться в дороге мобильным телефоном, подумала я, отыскивая место для парковки на расстоянии квартала от кондитерской. Я развернулась и втиснулась в маленькое пространство, руководствуясь только видом из боковых зеркал.

Когда я выключила мотор, у меня зазвонил телефон, и я решила, что это Эмерсон вспомнила еще что-то, что я должна была привезти. Я даже не взглянула на определитель номера.

– Привет, Эм, – сказала я.

– Как ты могла это сделать? – Грейс кричала так громко, что я убрала телефон подальше от уха. Я не знала, что я сделала, но тут же почувствовала себя виноватой.

– О чем ты говоришь? – спросила я.

– Неужели ты не могла оставить в доме хоть одну папину вещь? – В ее голосе была такая ярость, что я ее не узнавала. Что я такое сделала на этот раз? Я подумала о том месте, где в шкафу висели его вещи. Оно было пусто, так что казалось, в нем раздается эхо. На его ночном столике, где всегда было полно книг и ручек, теперь лежал только фонарик и несколько запасных батареек. В его письменном столе теперь обитали мои письменные принадлежности и школьные бумаги.

– О чем ты говоришь? – повторила я.

– О кружке, – сказала она. – О кружке, которую я ему подарила.

Я представила себе кружку. Я увидела, как я тянусь за ней, некрасивым, ненужным предметом, занимавшим место в моем посудном шкафу. Зачем хранить что-то, чем мы никогда не пользуемся? Я увидела, как запихиваю кружку в коробку, чтобы отправить ее в Гудвилл.

– О, – сказала я. – О нет. Я… я просто не подумала, детка. Я увидела ее, и… ты же знаешь, что я не выношу свалку, и я забыла, что…

– В этом ты вся! – кричала она. – Ты не можешь выносить свалку, поэтому кружку нужно выбросить. Ты даже не спрашиваешь меня. Если ты ее так ненавидела, ты могла бы отдать ее мне, и я бы держала ее у себя в комнате, потому что у меня нет дурацких комплексов с мусором, мама! Мне плевать на него!

Она повесила трубку, а я сидела неподвижно, стиснув в руке телефон. Она никогда так со мной не говорила, с такой яростью и, уж, конечно, так грубо. Я и не подозревала, что она способна так разговаривать. Но как бы ни были жестоки ее слова, я поняла, что она права. Я поступила эгоистично. И глупо. Эту кружку купила Сэму она. Каждый раз, когда кружка попадалась мне на глаза, видела в ней болезненное напоминание о нем. Но Грейс видела в ней драгоценную связь с тем, кого она любила. У меня горло сжалось, когда я позвонила ей, но она не ответила. Она уже сказала мне все, что хотела сказать.

Я выехала с парковки. Пирогу придется подождать. Я поехала в Гудвилл, выскочила из фургона и бегом бросилась к парадной двери. В маленькой комнате женщина протянула кухонный табурет долговязому мрачноватому парню, который принимал вещи и выписывал квитанции.

– Извините, – сказала я. – На днях я привезла сюда кое-что, что хотела бы забрать обратно. Это возможно?

– Нет, мэм, – ответил он, забирая табурет у женщины и кладя его боком на груду коробок. – Никак невозможно.

Я посмотрела в открытую дверь за его спиной. Женщины в перчатках сортировали там мешки и коробки. Я старалась разглядеть среди них мою маленькую картонку, но это было безнадежно. Все равно что искать иголку в стоге сена.

Я села в фургон и медленно поехала обратно в кондитерскую, все время думая, каково было Грейс открыть шкаф и увидеть, что предмет, олицетворявший ее последнюю физическую связь с отцом, исчез. Я почувствовала себя на ее месте и с трудом смогла вынести испытываемую мною боль.

Я практически подлетела к дому Эмерсон, держа над головой связку шаров. Дверь была не заперта, и я вошла, отпуская шары в ее просторной гостиной.

– Эм? – позвала я.

– Я на кухне.

– Я приехала. Надо еще только кое-что достать из машины.

Я вернулась к машине за пирогом и внесла его через боковую дверь, которая вела в кухню. Собаки принюхивались ко мне, когда я поставила коробку на мраморную стойку. Эмерсон мыла над раковиной салатницу.

– Привет, – сказала она, бросив на меня взгляд. – Я освободила для пирога место в холодильнике. Спасибо за доставку.

Я поставила пирог на пустую нижнюю полку холодильника. Остальные полки были забиты бог весть чем. В холодильнике Эмерсон никогда не было порядка.

– Я оставила шары в гостиной, – сказала я. – Я их развешу попозже.

– У нас небольшая проблема. – Эмерсон ожесточенно скребла миску, в которой смешивала салат. Я знала, что это ее способ снятия стресса. – Сестра Сюзанны привезла пачку фотографий, и Дженни взялась сделать из них коллаж, но она плохо себя чувствует и улеглась в постель. У тебя найдется время его закончить? Фотографии у меня в кабинете.

– Ну, конечно, – сказала я. – Все, что угодно, чтобы отвлечься от… всего. – Я улыбнулась Эмерсон, но она была слишком озабочена, чтобы улыбнуться в ответ. – А что с Дженни? – спросила я.

– Она думает, что простудилась. – Эмерсон еще раз сполоснула миску и положила ее на сушку. – Говорит, что болит горло. Она помогла мне расставить тарелки в столовой и свалилась. Я думаю, ей просто не хочется помогать. К вечеру она, скорее всего, поправится.

Я увидела, что в кофейнике еще оставался кофе, и потянулась за ним.

– Ничего, если я допью? – спросила я.

– Если сама его разогреешь. – Она вытерла руки посудным полотенцем и вышла из кухни, даже не взглянув в мою сторону.

– С тобой все в порядке? – спросила я, доставая из шкафа кружку. Я не могла не представить себе мой шкаф, где все теперь в порядке, без безобразной кружки, возвышавшейся над остальными.

– Все нормально, – сказала Эм, доставая пачку салфеток. – Я просто… – Она покачала головой. – Ты понимаешь.

– Да. – Я обняла ее за плечи. Я знала о ее разговоре с женщиной, чьего ребенка выносила Ноэль. Какими бы странными ни казались мне эти открытия, для Эмерсон они должны были показаться еще более странными. У нас было мало времени, чтобы переварить всю эту информацию, и нам обеим приходилось тяжело. Как только закончится вечеринка, мы сможем перевести дух. Кажется, нам следует провести еще одну поминальную службу по Ноэль. Первая была по женщине, которую мы не знали.

– Похоже, что я попала в сложную ситуацию, – сказала я, наливая кофе в кружку.

Эм достала из ящика ножницы и теперь держала их над полиэтиленовой упаковкой салфеток.

– Что ты хочешь сказать? – Впервые с момента моего появления Эм посмотрела на меня.

– Я выбросила дорожную кружку Сэма. – Я поставила кружку в микроволновку и нажала кнопку таймера. – Я забыла, что ее подарила ему Грейс. Или я просто не подумала, что это был ее подарок. Она позвонила, когда я ездила за пирогом, и отчитала меня. Я еще никогда не слышала, чтобы она так со мной говорила.

Эмерсон вскрыла пачку салфеток и убрала ножницы обратно в ящик.

– Это пройдет, – сказала она. – Все с ней будет хорошо.

– А с тобой все хорошо? – спросила я. – Ты чем-то расстроена.

– Я просто… – Она достала салфетки из упаковки и принялась их пересчитывать.

– Их там двадцать четыре, я думаю, – заметила я. – Эта цифра была на упаковке, но я сочла за благо ей не говорить.

– Я просто хочу, чтобы сегодня все прошло хорошо, – сказала она.

– Так и будет. – Микроволновка зазвенела, и я достала чашку. – Но меня немного беспокоят Грейс и Клив.

– Ты могла бы закончить коллаж? – спросила она, словно я ничего и не говорила.

– Уже иду, – сказала я. Она вела себя так, как это было свойственно мне, беспокоясь о мелочах, добиваясь совершенства. Я займусь коллажем, закончу его, а потом посмотрю, не нужно ли еще что-нибудь сделать.

Я нашла огромный коллаж на столе в общем кабинете Теда и Эмерсон. Я взяла пачку фотографий и клей и вернулась в кухню, чтобы поговорить с Эмерсон, пока буду работать.

Когда я вошла, она доставала из шкафа бокалы и удивилась, увидев меня.

– Пожалуй, я здесь поработаю, – сказала я.

– В кабинете больше места.

– Мне там скучно одной, – возразила я. Положив коллаж на стол, я села и начала просматривать фотографии. Там было несколько фотографий Сюзанны с Ноэль, и мне было тяжело их видеть. Беременна ли Ноэль на этом снимке, думала я. А на этом?

Была бездна фотографий Клива в разном возрасте. Ореховая кожа. Воронова крыла отцовские волосы и голубые материнские глаза. Красивый ребенок. И еще более красивый юноша.

– Клив – очаровательный ребенок, – сказала я Эмерсон.

Она протирала бокалы и, казалось, не слышала меня. Грейс однажды сказала, что мне для разговора собеседник не нужен – я могу говорить за двоих, – но сейчас был не тот случай. Я встала и поднесла фотографию Клива к раковине, где стояла Эмерсон.

– Ему здесь около трех, как ты думаешь? Ну не прелесть ли он?

Эмерсон едва взглянула на снимок. Она неожиданно поставила стакан на стойку и положила полотенце. Потом изумила, крепко меня обняв. Пожалуй, слишком крепко.

– В чем дело? – спросила я, поглаживая ее по спине.

– Я тебя люблю, – сказала она. – Прости, что я так озабочена.

Я отодвинулась от нее. В глазах Эм были слезы, и я взяла ее за руку.

– Эмерсон, в чем дело? – Я понизила голос, на случай если Тед или Дженни были дома. – Это все из-за Ноэль? А твой дедушка? Как он?

– Он ничего, – сказала она. – Я думаю, это мои гормоны. Месячные приближаются..

– Может быть, – медленно произнесла я. Вряд ли я ей поверила. Она никогда раньше не жаловалась на месячные. – Почему бы тебе не прилечь? Я все приготовлю.

– Ты ничего не имеешь против? – сказала она с заметным облегчением. – Прошлой ночью я плохо спала и…

– Иди. – Я слегка подтолкнула ее к двери в холл. – Все под контролем. Не беспокойся.

– Хорошо, – сказала она. – Я пошла.

Ей надо хорошенько выспаться, подумала я, а это вряд ли удастся до завтра. Ей слишком много досталось. Все эти откровения о Ноэль. Дедушка в хосписе. Юбилей Сюзанны. Неудивительно, что она без сил.

Я снова принялась за фотографии. Мне надо закончить коллаж, а потом убедиться, что все необходимое доставлено. А потом я поеду домой и оденусь. Мне хотелось сфотографировать Грейс в ее новом красном платье, но у меня было такое чувство, что она мне этого не позволит. Я представила, как мы с ней едем вместе к Эмерсон. Я нервно болтаю. Она молчит и все еще сердится. Нам нужно покончить с этим до вечера, думала я, наклеивая фотографию Сюзанны и Ноэль в самом нижнем углу коллажа. Надо со всем этим покончить.

Я достала из сумки телефон и снова набрала наш номер. Она не ответила. Она не пойдет мне навстречу.

35

Ноэль

Уилмингтон, Северная Каролина 1994

– Я хочу, чтобы все было просто, – сказала Ноэль.

Они сидели у нее в гостиной в Сансет-Парк с Тарой и Эмерсон, которых Ноэль пригласила помочь организовать в ноябре ее свадьбу. У нее не было никакого опыта, не говоря уже об умениях и навыках в таких делах.

Ноэль знала, что своим стремлением к простоте она выводила Йена из себя. Она уже отвергла идею церковного брака, чего он желал, и отказалась снять большой зал для приема. Кольцо, которое он ей подарил, отягощало ее руку своим бриллиантом, и она настояла на том, чтобы поменять его на что-то менее бросающееся в глаза. Он хотел устроить свадьбу в августе, она отложила ее до ноября, когда Тара и Эмерсон окончательно оправятся после родов. У Тары срок был в конце августа, это еще через месяц, а у Эмерсон – в середине сентября. Они будут ее подружками. Она всегда старалась относиться к ним одинаково.

– Может быть, нам нужно определиться с тем, что означает для каждого из вас слово «просто»? – предложила Тара.

Она сидела на кончике софы с блокнотом на коленях. Глаза у нее блестели от удовольствия, которое доставляли ей приготовления к свадьбе. Эмерсон сидела на другой стороне софы, и Ноэль казалось, что эти две беременные женщины уравновешивали ее софу своей тяжестью. Эмерсон на этот раз собиралась довести дело до конца. Ее беременность стала испытанием для всех то из-за одной проблемы, то из-за другой. Хотя она хотела рожать дома, Ноэль категорически отказалась рисковать. Она поможет ей в роддоме, но распоряжаться всем будет другая акушерка, Ноэль на этом настаивала. Поскольку у Тары все шло благополучно, ее ребенок должен был родиться дома.

– Для меня «просто» значит в каком-то удобном платье, – сказала Ноэль. – Вы же знаете, какие я ношу каждый день.

Йен испустил жалобный стон. Он посмотрел на Тару и Эмерсон.

– Видите, с чем мне приходится мириться?

Его голос был настолько полон любви, что Ноэль наклонилась и поцеловала его в щеку. Он такой милый. У них будет отличная семья. Уж она об этом позаботится.

– Давайте серьезнее. – Тара черкнула ручкой по странице блокнота. – В ноябре уже слишком холодно, чтобы устроить все на открытом воздухе. А поскольку в церкви ты не хочешь, Ноэль, как насчет моего дома? Может быть, сидячих мест на всех и не хватит, но пространства достаточно.

– А я смогу кое-что приготовить, – прибавила Эмерсон. – И потом…

– Я не хочу доставлять вам беспокойство, – сказала Ноэль. Мысль о свадьбе в доме Сэма, после того что между ними произошло, была ей неприятна. – У вас обеих будут новорожденные, и, поверьте мне, в каждую свободную минуту, какая вам выпадет, вам будет хотеться спать.

– Нет уж, позволь нам этим заняться, – отмахнулась от нее Тара. – Ты же знаешь, мы будем наслаждаться каждым мгновением.

Йен взглянул на Ноэль.

– Мне нравится идея устроить все у Сэма и Тары, – сказал он. – Мы кого-нибудь наймем, чтобы расставили мебель и чтобы убрались перед приемом и после. А ты сможешь надеть все, что хочешь.

– Ну уж нет, – возмутилась Тара. – Мы с Эм поведем ее по магазинам. Если я увижу, как она идет к алтарю в одной из своих старых юбок, я…

– А там будет алтарь? – перебила ее Ноэль. – Я не хочу алтарь.

Она действительно не хотела. Ей не хотелось быть в центре внимания.

– Это просто фигура речи, – сказала Тара. – Ты можешь выйти замуж перед камином.

Этот образ показался Ноэль привлекательным: Йен и она перед камином, руки их соединены, вокруг друзья. Она удивилась, что при этой мысли ее глаза затуманились.

– Ладно, – сказала она Таре. – Но почему бы тебе сначала не поговорить с Сэмом? Убедиться, что он не возражает.

– О, Сэм, конечно, согласится.

Ноэль не была в этом уверена. Ее отношения с Тарой стали ближе в период беременности, и она обнаружила, что близость, которую она всегда испытывала со своими пациентками, в случае подруги была еще более тесной. Но ситуация между ней и Сэмом все еще оставалась немного напряженной. Она улучшилась, но Ноэль знала, что он поначалу не принял ее в роли акушерки. Не то чтобы он не доверял ее умению – на этот счет сомнений у него не было, – но в любой эмоциональной ситуации он чувствовал себя с ней неловко. Он никогда об этом не говорил; они вообще почти не разговаривали друг с другом. Именно это обстоятельство и свидетельствовало о его неловкости. Ей не хватало общения с ним, и она винила себя за эту отчужденность между ними.

Каждая бессонная ночь, когда малейшее движение вызывало у нее боль в спине, напоминала ей о той ночи на пляже. Ей требовалось все больше лекарств, чтобы как-то пережить день, когда у нее не было вызовов, и еще больше, чтобы пережить ночь. Растущая зависимость от наркотиков беспокоила Ноэль. Сейчас, когда она сидела у себя в гостиной, планируя свадьбу, она тоже находилась под блаженным воздействием наркотика и даже не представляла себе, как бы обошлась без него. Насколько ее боль была физической и насколько нравственной, думала она, порождаемой виной и желанием избавиться от нее.

Пора было принять меры.

– Знаешь, что? – сказала она Йену. – Мне все равно, как мы это устроим. Я сделаю все, как ты захочешь. Я только хочу быть твоей женой.

– Вот это да! – Эмерсон захлопала в ладоши.

– Так держать! – сказала Тара и черкнула что-то в своем блокноте.

Йен улыбнулся. Щеки у него порозовели.

– Ты и на церковь согласна? – спросил он.

– Да, – энергично кивнула Ноэль. – Хочешь жениться в церкви? Будет тебе церковь.

Какое это имело значение? Она хотела стать его женой. Она любила его, насколько умела. Она сделает все для его счастья. Если повезет, через пару лет у них будет своя семья. А пока, сидя рядом с обожавшим ее человеком и двумя лучшими подругами под действием достаточного количества наркотиков, она испытывала чувство, близкое к удовлетворению, а это было больше, чем она могла желать.

36

Эмерсон

Уилмингтон, Северная Каролина 2010

Что, черт возьми, мне делать?

Мне хотелось, чтобы юбилей Сюзанны получился особенным, но я была так поглощена тем, что узнала о Таре и Грейс, что, когда гости начали прибывать, пить, есть, смеяться и разговаривать, я не могла отделаться от странного ощущения, как будто все это происходило под водой. Я видела лица, но они сливались во что-то неопределенное. Я слышала слова, но не понимала их. Я хотела, чтобы вечер поскорее кончился, но больше всего я хотела не оставаться наедине с тем, что я узнала. Я бродила по комнатам, разрываясь между нерешительностью и сердечной болью. Что мне делать?

Казалось, всем было весело. Все толпились вокруг Сюзанны, раздавались тосты и шутки, но, даже если бы все мои мысли не были заняты Грейс и Тарой, я все равно чувствовала бы себя несчастной. Вечеринка, где присутствовало столько волонтеров из детской программы, напоминала мне о приеме после поминальной службы всего три недели назад. Три недели, казавшиеся мне целой жизнью. События развивались слишком быстро. У меня было такое чувство, как будто все вышло из-под контроля.

Тед подошел ко мне с бокалом в руке. Он погладил меня по плечу.

– Здорово получилось, Эм, – сказал он. – Как ты? Я знаю, ты плохо спала прошлой ночью.

– Все хорошо. – Я улыбнулась ему. По крайней мере, надеялась, что улыбнулась. Я плохо соображала, что делаю. Беспокойство и бесконечная усталость словно опьянили меня. Прошлую ночь я вовсе не спала, когда я сказала Таре, что хочу вздремнуть, я солгала. Я просто хотела уйти от нее. Я не могла на нее смотреть. Как будто ты знаешь, что твоя подруга скоро умрет, и ничего не можешь сделать, чтобы это предотвратить или хотя бы предупредить ее.

Я ругала себя за то, что стала рыться в прошлом Ноэль. За то, что не выбросила коробку с открытками и письмами, как предлагал Тед. Я и сейчас еще могла это сделать. Выбросить письмо, статьи, журналы. Я могла прекратить этот кошмар. Но я знала, что не смогу прожить с этой тайной всю оставшуюся жизнь.

Грейс и Тара приехали рано, чтобы помочь мне нанести на все последние штрихи. Между ними была ледяная стена, и я чувствовала переживания Тары из-за неспособности сломать ее. Очевидно, Грейс не простила ей… а что такое Тара сделала? Выбросила кружку Сэма? О, какой это, в сущности, пустяк. Такая никчемная мелочь. Но Грейс все еще злилась. Она едва со мной поздоровалась и убежала наверх, в комнату Дженни, пока Тара с представителем обслуживавшей вечеринку фирмы и барменом ходили по дому. Я механически двигалась за ними, притворяясь занятой.

Сейчас молодежь – Клив, Дженни и Грейс – была наверху. Прежде чем исчезнуть, они провели со старшими ровно столько времени, сколько требовала вежливость. Дженни хлюпала носом, но в остальном чувствовала себя неплохо, хотя я знала, что она расстроена отсутствием Девона. Он уехал со своей семьей на долгий уик-энд. Клив за полтора месяца отсутствия стал еще красивее, если такое возможно. Но я, разумеется, смотрела только на Грейс, выискивая в ней черты Тары или Сэма. Она – красавица. Раньше я никогда о ней так не думала. Обаятельна? Да. Но красива? Красное платье облегало ее в совершенстве. Оно не было провокационно сексуальным, но обнажало начало ее маленькой груди, и я заметила, как туда то и дело устремлялся взгляд Клива. Волосы спускались ей на спину густой гладкой, шелковой волной. Веки у нее были подведены темным. Не слишком, но достаточно для того, чтобы изменить черты. Глаза у нее всегда были необычными. Они были карие, как у Тары, но если присмотреться, можно было увидеть зеленоватые блестки. Искусный макияж сегодня сделал их еще зеленее, чем обычно.

Внезапно она перестала походить на Грейс, и я огорчилась, не видя девушки, которую я любила, в этой новой молодой женщине. Раньше мне казалось, что я вижу в ней Сэма, больше в манерах, чем в чертах лица. У нее была та же застенчивая улыбка, которая выглядела у Сэма теплой и дружелюбной, но Грейс она придавала неуверенный вид. Замечая эту неуверенность, когда она пыталась говорить со старшими, с которыми она была мало знакома, я переживала за нее. Мы воспитали ее все вместе. Мы ее ни за что не отпустим. Я ни за что не позволю Таре потерять дочь сразу после потери мужа. Но она же не может ее потерять? Шестнадцатилетнюю Грейс нельзя отнять у матери. Хотя что я знала о законной стороне такой странной ситуации? Ничего не знала, и это меня пугало. Помимо всего прочего, как отреагирует Тара, когда узнает, что рожденный ею ребенок умер? Что сделала Ноэль с этим ребенком? Я не хотела думать об этой девочке, забытой и неоплаканной.

Я могла бы сохранить все это в тайне. Ничего не раскрывать. Оплакать ребенка Тары одна. Скрыть правду о Грейс. Но, даже думая так, я искала глазами Йена. Мне нужно было разделить эту тяжесть с кем-то, кто любил Тару, а я знала, что он ее любит. С кем-то, кто понимал все юридические тонкости.

Я увидела, что он разговаривает с Тарой и другими гостями в столовой, и следила за ним, пока он не отошел к импровизированному бару, где я смогла поймать его одного.

– Мне нужно с тобой кое о чем поговорить, – сказала я.

Он приподнял брови.

– О твоем разговоре с Анжелой? – спросил он.

– С кем? – На мгновение я забыла, кто такая Анжела. – О нет, это кое-что другое. Но я не хочу говорить об этом здесь. Не мог бы ты завтра заехать? Где-то после полудня? – Тед будет показывать клиентам недвижимость, а Дженни, несомненно, будет где-то с Кливом и Грейс.

– А нельзя с этим подождать, Эм? – спросил он. – Я завтра вечером уезжаю, у меня накопилось много дел.

Я отрицательно покачала головой, и он, должно быть, заметил, что у меня на глаза навернулись слезы.

Он коснулся моей руки.

– Хорошо, – сказал он. – Я приеду.

– И пожалуйста, не говори ничего Таре. – Я нервно глянула через плечо, надеясь, что нас никто не слышал.

Йен нахмурился.

– В чем дело?

– Я расскажу тебе завтра. – Я отошла от него и снова смешалась с толпой. Вот, подумала я. Решение принято. Наконец.

Но я не почувствовала никакого облегчения.

37

Грейс

Клив изменился. Как можно так измениться за полтора месяца? Даже внешне. Когда он вошел с Сюзанной, я его едва узнала. У меня было такое впечатление, что я вижу его впервые. Он как бы стал выше ростом, и лицо его выглядело по-другому. Но он подошел прямо ко мне и обнял.

– Ты великолепно выглядишь, – сказал он. Единственное, что в нем не изменилось, это запах. Я хотела прильнуть к нему и просто вдыхать этот аромат.

Побыв немного с гостями, Дженни, Клив и я поднялись наверх и сидели там, болтая. Все было как раньше, когда мы дружили. Только мне было трудно придумать, о чем говорить. Мы с Дженни показали ему, что сделали для детской программы, включая приданое для новорожденных, которое я научилась шить. Он восхитился, что мы этим занимаемся, но я видела, что ему скучно. Он много говорил о колледже и о том, что стал членом баскетбольной команды.

– Я хочу поступать в университет, – сказала Дженни. Мы сидели на диванчике, сбросив туфли. В моем платье было приятно стоять, но неудобно сидеть, и я все время одергивала юбку вниз, а лиф подтягивала кверху. Платье Дженни было свободного фасона и очень симпатичное, но выглядела она ужасно. У нее была простуда, голос хрипел, и в руке она комкала бумажные носовые платки.

– Ты не сможешь поступить в Чэпл-Хилл, если не знаешь, чего хочешь от жизни. – Клив растянулся в раскладном кресле. Он достал из детских вещичек соску-пустышку и начал подбрасывать ее вверх, перекидывая из одной руки в другую. – Ты, конечно, мисс Популярность, но оценки у тебя не очень, я прав?

– Да пошел ты, – рассмеялась Дженни. – Уж если ты поступил, я тоже смогу.

– У меня средний балл был 5.2, – сказал он.

– Ты поступил, потому что ты наполовину черный, – парировала Дженни.

Я толкнула ее босой ногой.

– Ты грубишь, – сказала я. Это были чуть ли не первые слова, сказанные мной после того, как мы поднялись наверх. И почему я чувствую такую глупую робость рядом с ним?

– И это тоже не повредило, – усмехнулся Клив.

– У меня еще есть время для выбора, – продолжила Дженни. – Я знаю одно: я хочу освоить вспомогательную профессию.

– А что это за штука? – спросил Клив. – Быть медсестрой, что ли?

– Или врачом, гнусный ты сексист. – Дженни снова засмеялась. Они всегда так разговаривали друг с другом. – Или учителем, или консультантом. Кем-то, кто помогает людям. Не архитектором, который помогает только зданиям.

– Ну ты и невежда, – сказал Клив. – А кто, по-твоему, живет и работает в зданиях?

Я следила за его руками, которыми он перебрасывал соску. Я представила, как эти руки скользят под юбкой по моим бедрам. Если бы тут не было Дженни, я бы встала, расстегнула платье и кинулась бы на него. Может быть, и нет. Но я этого хотела.

– По крайней мере, у Грейс есть амбиции. – Клив застал меня врасплох, упомянув мое имя. – Думаешь, многие умеют писать так хорошо, как она?

– Да, но писательством много не заработаешь, – сказала Дженни.

– Да, это трудно, но не невозможно. А главное, она будет заниматься тем, что ей нравится. – Они говорили обо мне так, словно меня тут не было. Но мне это было безразлично. Он улыбался мне. Хорошей, доброй улыбкой. У нас с ним еще не все кончено, думала я. Я хотела бы, чтобы Дженни исчезла, будь мы наедине, я говорила бы с ним свободнее.

Клив одной рукой подбросил соску высоко в воздух и поймал ее другой.

– Пойдем в парк, – сказал он, вставая.

Да, в парк! Мы провели там много вечеров. Там мы впервые занялись сексом, в ночь перед тем, как он бросил меня. Меня всегда тревожило, что есть какая-то связь между этими двумя вещами: сексом и разрывом.

– Это круто. – Дженни тоже встала.

– Я вас догоню, – сказал он, выходя в коридор. Я догадалась, что он хотел зайти в туалет. Перед тем как спуститься, я схватила Дженни за руку.

– Ты не могла бы остаться дома, Джен? – спросила я. – Прости, но мне нужно поговорить с ним наедине.

Она удивилась, но только на мгновение.

– Нет проблем, – заверила она. – В любом случае, я паршиво себя чувствую. Скажи ему, что мама попросила меня помочь.

– Ты лучше всех, – сказала я, обнимая ее.

– Только, – она наморщила нос, – смотри, не страдай.

Я уже спустилась до середины лестницы.

– Не буду, – улыбнулась я. Мысль о страданиях мне и в голову не приходила.

Я ждала его на газоне и увидела, как он идет по дорожке. Он вышел с черного хода, вероятно, желая избежать людей в гостиной.

– Дженни нужно помочь матери, – сказала я, когда он подошел поближе.

– Отлично, – кивнул он, но я поняла, что он хотел сказать «жаль», а не «вот здорово». Мы направились в парк, пересекая потоки света от уличных фонарей. – Хотя лучше бы Дженни была с нами, – сказала он минуту спустя.

– Почему?

– Просто… нам не нужно оставаться с тобой наедине.

– Ты думаешь, нам нужна дуэнья? – засмеялась я.

– Вообще говоря, да. Особенно, когда ты выглядишь как сегодня.

О боже!

– Спасибо, – сказала я.

– Серьезно. Я смотрел на тебя сегодня и думал, каким же болваном я был, порывая с тобой.

Уж не хочет ли он снова сойтись? Я чуть было не спросила его открытым текстом. Но побоялась спугнуть удачу.

– Да, – сказала я. – Что правда, то правда.

– И тем не менее, это было правильно, Грейс, – договорил он. – Я хочу сказать, что сегодня ты выглядишь потрясающе, но я бы только сделал тебе хуже, если бы мы снова сошлись. Я в трех часах езды отсюда, и я хотел встречаться с другими людьми, не чувствуя себя при этом виноватым.

– С другими девушками, ты хочешь сказать. – У нас уже был разговор на эту тему.

– С девушками. С парнями. С новыми людьми. – Он сунул руки в карманы. – Мне нужно сейчас быть свободным.

– Мне все это известно, – сказала я. – Не будем об этом говорить. – Разговор об этом только напоминал, как мне было обидно, когда мы обсуждали эту тему впервые. – Я все понимаю. Нет необходимости снова к этому возвращаться.

– Хорошо, – согласился он. Пару минут мы оба молчали. Мы дошли до входа в парк и, как на автопилоте, направились к игровой площадке. Мне, честно говоря, было трудно придумать тему для разговора, чтобы это не имело отношения к возобновлению наших отношений. До того, как мы расстались, я легко болтала с ним о чем угодно, а теперь я не могла сказать ему ничего, чтобы не расплакаться.

Он сел на качели, и я, сняв туфли, села на соседние.

– Мне все равно, какое между нами расстояние, – не удержалась я.

– Грейс, – сказал он, – не начинай сначала.

– Ты мог бы иметь дело с другими девушками, если бы не… ты знаешь. Я понимаю, что тебе нужны новые друзья.

– Послушай, – сказал он. – Кто знает, что может случиться в будущем. Но сейчас нам нужно познакомиться со всем остальным миром. Нам обоим. Пока мы не узнаем многих других людей, как мы может угадать, кто нам подходит больше?

Я читала между строк. «Я хочу тебя, но я должен иметь возможность общаться с другими девушками, чтобы быть уверенным, нужно ли к тебе возвращаться».

Мы не качались. Мы просто держались за цепи, слегка отталкиваясь от песочницы под нашими ногами. Я больше не могла выносить расстояния между нами. Я встала и подошла к нему. Я умела это делать. Я знала, как изменить все меньше чем за минуту. Я ухватилась за цепи поверх его рук и наклонилась, чтобы поцеловать его. Он не сопротивлялся. Я знала, что он не будет сопротивляться. Когда я, наконец, оторвалась от его губ, то наклонилась и сквозь брюки коснулась твердой выпуклости между его ног. Он поймал мою руку, скорее чтобы удержать ее на месте, чем отбросить. Но я отступила на шаг, задрала платье и засунула большой палец под резинку моих трусиков.

– Грейси, не надо, – сказал он, но он не это хотел сказать, и, когда я вскарабкалась на качели – на него, – он так же, как и я, забыл обо всем на свете.

38

Грейс

– Я не хочу идти сегодня в церковь, – сказала я матери за завтраком на следующее утро после вечеринки. Во всяком случае, она завтракала. Овсянка и бананы. Я была слишком взвинчена, чтобы съесть тост, лежавший на моей тарелке.

– Пойдем со мной, детка, – попросила она. – Я сегодня солирую. – Она уже оделась для похода в церковь – бежевые брюки, белая блузка, синий жакет и шарф в бело-синюю клетку на шее. Я была еще в пижамных штанах и футболке.

– Я, правда, устала, – сказала я. – Я хочу остаться дома, ладно?

Она выглядела разочарованной – может быть, даже обиженной. Но я не хотела идти в церковь. Я терпеть не могла стоять после службы и разговаривать с людьми. Для мамы, конечно, это был самый любимый момент. Единственное, что меня с этим примиряло, это присутствие Дженни. Я была уверена, что на этот раз она останется дома, потому что она болела, и к тому же мне было необходимо дождаться звонка Клива. Я хотела пообщаться с ним до его отъезда. Хотя это был и трехдневный уик-энд, его приятелю нужно было уехать сегодня вечером, а у Клива не было другой возможности вернуться.

Вчера поздно вечером я позвонила Дженни, чтобы рассказать ей, как у нас все чудесно получилось.

– Вы снова сошлись? – спросила она. У нее был такой хриплый голос, что я с трудом разобрала, что она говорит.

– До этого у нас не дошло, – сказала я. Вчера вечером нужно было действовать, а не разговаривать. Отщипнув кусочек тоста, я улыбнулась. Я вспомнила слова, которые мать сказала мне пару недель назад. «Ты должна действовать». Ну вот, мама, я так и поступила, и ты оказалась права.

О боже, до чего же это было прекрасно! Клив обнимал меня и целовал мои волосы, это была самая замечательная ночь.

– Как у тебя все прошло с Кливом? – спросила мама, как будто она расслышала мои мысли. Откуда она знала?

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

– Ну… при встрече. – Она отхлебнула кофе. – Я беспокоилась, что тебе это будет тяжело.

– Ничего особенного, – отмахнулась я. – Все нормально.

Она смотрела на меня недоверчиво. Я встала, чтобы отнести тарелку в мойку и отодвинуться подальше от ее глаз.

– Рада это слышать, – сказала мама. – Что ты думаешь о вчерашнем вечере?

– Все получилось неплохо. – Я бросила остатки тоста в мусорный бачок под раковиной.

– Я все еще чувствую себя виноватой в этой истории с дорожной кружкой, Грейси, – сказала она.

– Я не хочу об этом говорить. – Я не собиралась прощать ее.

Она встала и взглянула на часы. Я не могла дождаться, когда она уйдет. Меня беспокоило, что Клив позвонит, а она окажется еще дома. Телефон лежал на столе, и я то и дело смотрела на экранчик, ожидая, пока он засветится.

– Вечером у меня встреча с хором, – сказала она. – Мы встречаемся в «Порт Сити Ява», чтобы обсудить музыкальную программу до конца года. Ты не хочешь прийти? Ты могла бы там сделать домашнюю работу, а потом мы бы что-нибудь перекусили.

Я понять не могла, как она может посещать «Порт Сити Ява», последнее место, где побывал мой отец.

– Нет, спасибо, – сказала я. – Я, вероятно, загляну к Дженни.

Я сполоснула руки и потянулась за бумажным полотенцем. Не могла же я сказать ей, что собираюсь повидаться с Кливом. Это вызвало бы новую волну вопросов.

– Ты не могла бы убраться в своей ванной? – попросила она, направляясь к двери. – Она у тебя давно требует уборки.

– Хорошо, – согласилась я. Я хотела только, чтобы она поскорее ушла.

В половине одиннадцатого я взяла телефон в гостиную и легла на диван. Он уже, наверно, встал. Я написала: «Ты уже встал?»

Через несколько секунд он ответил: «Еду в Чэпл-Хилл».

Что? Я села, не веря свои глазам. «Ты сказал, что поедешь сегодня вечером», – написала я и стиснула в руке телефон.

«Другу понадобилось уехать раньше. Извини».

Я смотрела на дисплей. К черту переписку! Я набрала его номер.

– Привет, – ответил он.

– Поверить не могу, что ты уехал, не дав мне знать, – сказала я.

– Послушай, Грейс, – вздохнул он. – Прости меня за вчерашнее.

– Что значит «прости»?

– Я не должен был… я тобой воспользовался.

– Ничего подобного! Я этого хотела.

– Я знаю, что ты хотела, и я этим воспользовался.

– Клив! Я…

– Ты этого хотела, потому что ты хочешь, чтобы мы снова были вместе, но это не то, что я хочу.

– Ты тоже хочешь, – сказала я.

– Ничего не изменилось, Грейс. Все, что я говорил о том, что нам нужно встречаться с другими людьми… быть свободными… Все это остается в силе.

– Клив!

– Ты знаешь, что ты мне дорога, ведь так?

– Да.

– И всегда будешь дорога. Что бы ни случилось. Но я свалял дурака, продолжая переписываться с тобой, когда мы расстались.

– Что ты хочешь сказать?

– Я думал, что это не страшно, – сказал он. – Я не хотел порывать с тобой совсем, но, я думаю, наши контакты внушили тебе мысль, что между нами не все еще кончено. Нам надо воздержаться от общения, по крайней мере на несколько месяцев.

На несколько месяцев? Мысль о том, что я не смогу общаться с ним, была хуже смерти. Я заплакала. Я не хотела, чтобы он слышал меня, но я не могла говорить, и он понял. Моя жизнь совершенно опустошилась. Папы нет. Дженни все больше времени проводит с Девоном. А теперь нет и Клива. Он был нитью, привязывающей меня к жизни.

– Грейс, не надо, – сказал он. – Перестань. Мне очень жаль, но это правильно. Мне нужно было сделать это раньше. Я должен был сделать это сразу, а не тянуть. Поболело бы немного, но это лучше, чем… Думаю, я тебя обманывал, поддерживая с тобой связь.

– И трахая меня вчера.

– Не надо так говорить об этом.

– А для тебя так это и было. Вот что ты хотел сказать.

Я услышала, как он глубоко и с раздражением вздохнул.

– Это бессмысленно, – сказал он. – Я просто не знаю, как с тобой разойтись. Нам нужно все прекратить. С настоящего момента никакой больше переписки и перезвона. Тебе лучше начать жизнь без меня.

– Потому что ты хочешь жить без меня.

– Да, – сказал он. – Сейчас мне это нужно.

Я отключилась, а потом сразу же перезвонила. Он не ответил.

Я написала ему: «Прости, что я прервала разговор». Я ждала, глядя на дисплей. Ничего. Клив не собирался мне отвечать.

Я вспомнила, как чудесно мне было с ним вчера. Когда он был со мной, он хотел меня. Как только мы расставались, он оказывался под влиянием своих глупых друзей.

Я должна увидеться с ним.

Я должна действовать.

39

Тара

Когда я вернулась домой из церкви, Грейс была на кухне. Она сидела за столом с кружкой кофе. Телефон лежал перед ней.

– Как твое соло? – спросила она.

Я не думала, что она услышала меня утром, когда я упомянула об этом.

– Все прошло хорошо, – ответила я. Мне сказали, что голос звучал отлично. Я уже забыла это ощущение, когда наполняешь прекрасное пространство своим голосом. Но внутри я ощущала пустоту и только по дороге домой поняла почему: там не было Сэма. Он всегда говорил, что мое пение трогает его. Быть может, не такими словами, но я знала, что он чувствует, по тому, как он держал мою руку, когда я возвращалась на свое место на скамье.

– Когда ты уходишь? – спросила я. На Грейс были брюки и футболка с длинными рукавами, волосы у нее были мокрые.

– Скоро, – сказала она. – Ванную я убрала.

– Отлично! – Я наклонилась, чтобы обнять ее, и прядь холодных сырых волос пристала к моей щеке. Редко случалось, чтобы Грейс исполняла мои просьбы с первого раза.

Она сложила руки на столе, стиснув их так крепко, что костяшки пальцев у нее побелели.

– Послушай, мама. – Она посмотрела на меня. – Я знаю, ты сразу же скажешь «нет», но выслушай меня сначала, хорошо?

Это была самая длинная фраза, какую я услышала от нее за несколько месяцев.

– Хорошо. – Я не скажу сразу «нет». Я дам ей высказаться.

– Я сегодня поеду в Чэпл-Хилл и останусь там на ночь. Я…

– В Чэпл-Хилл? Сегодня? Зачем?

Она взглянула на меня с досадой.

– Есть одна девушка, – сказала она. – Она – студентка, и Дженни ее знает. И она – эта девушка – хочет повидаться с друзьями в Чэпл-Хилл, но у нее нет машины, так что она поедет со мной, а завтра я вернусь.

Впервые в жизни у меня не находилось слов. Грейс боялась садиться за руль, а я боялась видеть ее за рулем.

– Ну, во-первых, – сказала я, наконец, – ты не можешь ехать.

– Мама, я же просила тебя не реагировать сразу! – Она еще сильнее сжала руки, и глаза ее умоляюще расширились. – Послушай, пока я все объясню.

– Это имеет какое-то отношение к Кливу? – спросила я, хотя вопрос был бессмысленный. Клив весь уик-энд провел дома, так зачем ей ехать в Чэпл-Хилл?

– Да, – призналась она. – Он должен вернуться туда сегодня, и мне очень нужно увидеть его. К тому же я хочу посмотреть университет. Может быть, я захочу туда поступать.

Я знала, что это все чушь. Это внезапное желание увидеть Университет Северной Каролины было таким жалким оправданием, что она сама поняла, насколько неубедительно оно прозвучало, и отвернулась, избегая смотреть мне в глаза.

– Ты же понимаешь, Грейс, что это не имеет никакого смысла, – сказала я. – Если ты хочешь видеть Клива, будь, по крайней мере, честной со мной и не болтай вздор о том, что ты вдруг захотела увидеть университет.

Она расслабила руки на столе.

– Клив не знал, что ему придется вернуться сегодня рано утром, а мы вчера не закончили разговор, и он просил меня приехать.

– Вы снова вместе?

Я видела, что она пытается решить, сколько мне рассказать.

– У него смешанные чувства по этому поводу, – сказала она. – Он думает, что нам не следует возобновлять отношения, но нам необходимо хорошенько поговорить об этом, а такой возможности у нас не было. – Она смотрела на меня, нахмурившись. – Я расстроена, мама! Я должна поговорить с ним.

– А где ты остановишься? – спросила я.

– У подруги Дженни.

– Как ее зовут?

– Елена.

– Откуда у Дженни подруга-студентка?

– Она… я не знаю. Соседка или что-то вроде. Хочешь поговорить с ней? Я могу…

– Нет, потому что ты никуда не поедешь.

– А если машину поведет Елена?

– Нет, Грейс. Мне очень жаль, что у тебя с Кливом не наладились отношения, но ты можешь поговорить с ним по телефону. Если ты в будущем захочешь поступать в УСК, мы это обсудим. Сначала ты должна показать мне, что за рулем ты чувствуешь себя свободно и уверенно и…

– Машину может вести Елена.

– Это несерьезно. Я запрещаю тебе ехать. Прости, но это не обсуждается.

Она вскочила со стула.

– Ты не понимаешь! – крикнула она, и слезы выступили у нее на глазах.

– Тогда помоги мне понять. – Я крепко взяла ее за плечи, чтобы она не могла вывернуться из моих рук. – Почему вы с Кливом не можете решить все это по телефону?

Она все-таки вырвалась.

– Я просто хотела поехать, вот и все! – Она направилась к лестнице.

– Грейс! – позвала я. – Не уходи так. Поговори со мной!

Но ее шаги уже отзвучали на лестнице, и я опустилась на стул. Снова я все испортила, но я не знаю, что бы я могла сделать или сказать по-другому. Это нормально, сказала я себе. Матери и дочери ссорятся.

Я дотронулась до того места на щеке, которым я прижалась к ее волосам. Я хотела снова почувствовать на своей коже эту сладкую влажность. Это напомнило мне время, когда я держала и укачивала ее маленькую на руках, и она была счастлива.

Это было давным-давно.

40

Эмерсон

Пока что мой план не складывался. Я не рассчитывала, что Дженни разболеется и не сможет выйти, поэтому с тревогой смотрела в окно, ожидая Йена. Небо было серое и все в тучах. Скоро начнется ливень. Я держала в руках журнал Ноэль, тонкий файл с ее письмом Анне и копиями информации, скачанной мною с сайта БРПД.

Я отошла от окна лишь на мгновение, чтобы достать из духовки остатки пирога, а когда вернулась, то увидела машину Йена, но не его самого, поскольку он уже, наверно, шел по дорожке к боковой двери.

Все всегда входили ко мне на кухню без стука, поэтому я стремительно бросилась к двери, чтобы встретить его до того, как он успеет войти.

– Дженни дома, – прошептала я. – Я надеялась, что ее не будет, но она заболела, так что… подыгрывай мне, что бы я ни сказала.

Йен нахмурился.

– Что происходит? – спросил он.

Я приложила палец к губам.

– Я тебе потом расскажу.

– Привет, – сказала Дженни, стоя в дверях кухни. Она была все еще в пижамных штанах и майке. Волосы с одной стороны торчали торчком.

– Привет, Дженни, – кивнул Йен. – Плохо себя чувствуешь?

– Слишком бурная была вчера вечеринка, – просипела Дженни, потирая горло. Она бросила на меня вопросительный взгляд, говоривший: «Что здесь делает Йен?»

– Йен и я должны кое-что обсудить в связи с имуществом Ноэль, – сказала я. Она бросила подозрительный взгляд на журнал и файл в моих руках. Но, может быть, у меня просто развилась паранойя. – Дать тебе что-нибудь, Джен? – спросила я. – Хочешь чаю с лимоном и с медом?

– Я сейчас снова рухну, – сказала она.

– Неплохая мысль. Может быть, возьмешь с собой какой-нибудь сок?

– Может быть.

Она направилась к холодильнику, но я ее опередила. Положив журнал и файл на кухонный стол, я быстро налила ей стакан апельсинового сока. Йен стоял на месте, и я понимала, что он не знает, что ему делать или говорить. Я вручила Дженни стакан.

– Спасибо, – сказала она. – Увидимся попозже.

– Бедняжка, – вздохнул Йен. Мы смотрели ей вслед, пока она поднималась по лестнице.

Я выложила пирог на блюдо.

– Можем воспользоваться остатками вчерашнего пиршества, – сказала я, ставя блюдо на стол.

– У тебя руки дрожат, – заметил Йен и добавил, понизив голос: – Речь правда идет о завещании Ноэль или о… других вещах, о которых мы говорили в связи с ней?

– Ни о том ни о другом. – Я позволила себе несколько раз перевести дух. – Я тебе сейчас расскажу, – сказала я, наконец, глядя в коридор и на лестницу. Мне хотелось, чтобы в доме никого не было во время этого разговора. Особенно больного ребенка, которому в любую минуту могла потребоваться моя помощь. Я указала на стул. – Сядь, – велела я. – Кофе? Чай со льдом? Я могу сварить тебе без кофеина, если хочешь. А может быть, лучше стакан вина, чтобы услышать, что я тебе скажу?

– Кофе подойдет. – Не спуская с меня глаз, он опустился на табурет.

Я налила ему кофе и сама села у краешка стола, снова оглядываясь на коридор.

Йен взглянул на журнал и файл, лежавшие на столе, но не прикоснулся к ним.

– Что это? – спросил он.

Я глубоко вздохнула.

– Я открыла огромную банку с червями и не знаю теперь, как загнать их обратно, – негромко сказала я. – Я хотела молчать об этом, но не могу. Я не знаю, с кем еще поговорить. – Я прижала пальцы к вискам. – Мне нужна твоя помощь, чтобы понять, что делать.

– Это юридический вопрос? – спросил он.

– И да и нет. – Я взяла копию письма Ноэль к Анне и положила перед ним. Читая его, он заметно побледнел. Потом взглянул на меня и покачал головой.

– И что дальше? Я серьезно спрашиваю. Какой еще кошмар приготовила нам Ноэль? И кто такая Анна?

Я объяснила, как я наткнулась на это письмо и как мы с Тарой выяснили ее личность.

– А на твой вопрос, что дальше, я могу ответить совершенно точно.

У Йена был такой вид, как будто он сомневался, хочет ли он это знать.

Я наклонилась к нему.

– Я полагаю, что ребенок, которого уронила Ноэль, был ребенком Тары, – тихо сказала я.

Он отшатнулся, как будто я его уколола.

– Какого… почему ты так думаешь?

– Я узнала дату, когда исчез ребенок Анны Найтли, – ответила я. – Или, по крайней мере, дату ее рождения. Единственный ребенок, которого Ноэль приняла за это время, была Грейс. То есть… настоящая Грейс. – Я достала из файла листок. – Это я нашла на сайте Бюро розыска пропавших детей. Тут говорится, что Лили Энн Найтли родилась 29 августа 1994 года и исчезла из роддома в Уилмингтоне вскоре после ее рождения.

Йен все еще хмурился, рассматривая бумагу.

– А разве Дженни родилась не в то же время?

– Дженни родилась 31 августа, а Грейс – 1 сентября. Но я родила Дженни в больнице, и Ноэль не имела к этому никакого отношения. Тара рожала в тот момент, когда мне делали кесарево сечение.

Йен перевел взгляд на потолок.

– Я прекрасно помню ту ночь, когда родилась Грейс, – сказал он. – Ты помнишь, что мы с Ноэль были тогда помолвлены.

Я кивнула.

– Она звонила мне несколько раз от Тары и Сэма и говорила, как тяжело проходят роды. Она была очень встревожена. Она хотела, чтобы Тару забрали в больницу. Но в конечном счете все обошлось благополучно. – Он резко тряхнул головой. – Это лишено всякого смысла, Эмерсон, – сказал он. – Тара бы знала, если бы ребенка подменили.

– Я ничего этого точно не помню, потому что сама была в критическом состоянии, но я помню, как Тара говорила мне, что была почти без сознания после родов и только на следующее утро вспомнила, что держала Грейс на руках.

– Но там был Сэм, – сказал Йен. – Он не спал и, уж конечно, знал бы, если бы его ребенок внезапно умер.

– Не говори так, – содрогнулась я.

– Но мы же об этом самом и говорим, так ведь? – Йен неожиданно рассердился. Он заговорил громко. – Ноэль убила ребенка, избавилась от него каким-то образом, потом придумала этот безумный план, – он встряхнул листком бумаги с письмом, – помчалась в роддом, нашла подходящую замену и привезла ее, и когда все это случилось? Пока Сэм и Тара спали в самую замечательную ночь в их жизни? Что-то не верится.

– Но мы знаем, что это случилось, – сказала я. – Ноэль сама об этом рассказала, своими собственными словами.

– Может быть, она принимала еще и других детей, что не отражено в ее журнале, – предположил он.

– Тогда должны быть вырванные страницы, а таких с 1994 года нет.

– Вы с Тарой должны были сразу же обратиться с этим ко мне.

– Мы… мы не представляли себе, как далеко это может зайти. Мы надеялись, что это какая-то ошибка.

Он снял очки и протер глаза.

– Что из этого известно Таре?

– Она понятия не имеет, что это могла быть Грейс, – сказала я. – Ноэль оставила работу в 1998 году, и мы, естественно, сочли, что пациентка, чей ребенок… был потерян, родила где-то в то время.

Йен взял у меня журнал.

– Покажи мне запись о рождении Грейс.

Эти страницы были у меня отмечены, и я их открыла. Я смотрела, как он читал о том, какие проблемы возникли при рождении Грейс. «Неправильное положение плода» называла это Ноэль. Потребовались многочасовые и крайне болезненные манипуляции, что внушило мне трепетное уважение к Ноэль и к Таре. Читая ее отчет о происшедшем, я подумала, что Ноэль действительно сотворила чудо.

– Это звучит ужасно. – Йен поморщился. – Но здесь нет ничего о том, что ребенка уронили.

– Естественно, она об этом не написала, – сказала я. – Как ты мог заметить, моя сестрица Ноэль умела лгать.

– А где же ребенок? – спросил Йен. – Настоящий ребенок Тары… которого она родила?

– Я даже не хочу об этом думать. – В глазах у меня защипало. Тара была мне скорее сестрой, чем подругой. Меня преследовала мысль о том, что могло случиться с ее дочерью. Лежит ли она в какой-то неглубокой могиле? Что случилось с ребенком, которого нам не позволили любить и оплакивать? Я прижала руки к лицу.

– Что мне делать, Йен?

– Прежде всего об этом должна узнать Тара, – сказал он.

– О боже! – выдохнула я, потому что она действительно должна об этом знать. Я это понимала, но мне было нужно, чтобы кто-то другой произнес это. – Это так жестоко!

Мне показалось, что с лестницы донесся какой-то скрип. Я обернулась, но Йен, казалось, ничего не заметил.

– Допустим, что Тара и я знали бы, что Дженни не твой ребенок, – сказал он. – Хотела бы ты, чтобы мы тебе об этом сказали?

– Да, конечно, но я бы… – Я закрыла глаза, пытаясь вообразить себе, как бы мне сообщили это известие. – Меня бы это убило. Услышать, что мой собственный ребенок умер, а Дженни украли у какой-то чужой женщины, и я ничего об этом не знала. О боже мой, меня бы это убило.

– Не убило бы, потому что Тара была бы с тобой, – сказал Йен. – Вы многое пережили вместе, и сейчас ты будешь с ней рядом. И я тоже.

– Она только что потеряла Сэма. – Я чуть не взвыла. – Как мы можем лишить ее дочери? – Я была подавлена, но испытала облегчение, когда смогла сказать «мы», а не «я».

– Речь не идет о лишении кого-то дочери, – возразил он. – Я должен глубже расследовать это, чтобы найти наилучший выход из положения, но мы займемся этим спокойно. Не стоит большого труда найти полицейских, расследовавших это дело в 1994 году. Может быть, я даже кого-то из них знаю.

– Я думаю, нам нужно сказать Таре, прежде чем мы скажем кому-то еще, – сказала я. – Боюсь, она рассердится, что я сказала тебе раньше, чем ей. Я скажу ей, что, может быть, и ошибаюсь. Ведь доказательств у нас нет? Я скажу ей только то, что мне известно. Может быть, я что-то не так поняла.

– Это верно. Должны быть проведены анализы ДНК, нужно расспросить полицейских, и, повторяю, все это надо делать спокойно.

– Должны мы сказать ей об этом сегодня? – Мой голос звучал неуверенно, я боялась того, что меня ожидало.

Йен скрестил руки на груди.

– Не могла бы ты подождать пару дней? – спросил он. – Сегодня я уезжаю в Шарлотту, а завтра у нас гольф, весь день соревнования. – Впервые после своего появления у меня он улыбнулся и положил руку на журнал. – Не то чтобы для меня гольф важнее, чем это, – сказал он, – но эти соревнования у нас впервые за шестнадцать лет. Я не стану обращаться в полицию, пока мы не поговорим с Тарой. Ты можешь подождать до вечера вторника?

Я снова услышала скрип на лестнице, и на этот раз мы оба оглянулись.

– Дженни? – позвала я, но ответа не последовало.

Я повернулась к Йену и облизнула сухие губы.

– Да, – сказала я очень тихо. – Я подожду.

41

Грейс

Боль была настолько сильная, что, казалось, будто в груди у меня клубок шипов. Я чувствовала, что произошел какой-то срыв. Все мои надежды я сосредоточила на том, что мы с Кливом снова будем вместе. Я по-прежнему надеялась и хотела снова связаться с ним. Но это оказался самый плохой способ. Он заставил меня осознать, как часто я звонила и писала ему. Наверно, я его раздражала. Я хотела позвонить ему и извиниться за то, что слишком часто звонила. Я непрестанно придумывала предлоги для того, чтобы войти с ним в контакт. Но я понимала, что этого делать нельзя, или расстояние между нами станет еще больше.

Вместо этого я лежала на кровати, положив ноги на место подушки и весь день, пока матери не было дома, переписывалась с Дженни. Я рассказала ей о своем плане поехать в Чэпл-Хилл и какой стервой показала себя моя мать. Я рассказала ей свою выдумку про Елену, на случай если мать спросит о ней Дженни. Я едва ли когда-нибудь лгала. Все, кого я знала, лгали постоянно, но я раньше этого не делала, а это оказалось на редкость легко. Моя мать была так доверчива. Должна признать, что моя идея была очень глупой, хотя я по-прежнему хотела ее осуществить. Лил дождь, и я знала, что мне не добраться туда до темноты, и вообще, я не знала, как туда добраться. Правда, адрес Клива у меня был, но… это была глупая идея. Я бы только выставила себя жалкой девчонкой, какой он меня и считал.

Дженни написала, что хочет выпить соку, так что несколько минут я оставалась наедине со своим телефоном. Это было опасно. Я написала Кливу: «Прости, что я тебя раздражала», но тут же стерла.

Дженни пила свой сок бесконечно долго. Я написала ей: «Ты на связи?», но ответа не получила. Потом я каким-то образом заснула, а когда проснулась, мой телефон звонил, и на дисплее светился ее номер.

– Я заснула, – ответила я вместо «привет».

– Я сейчас приеду. – Голос ее звучал ужасно, и я понимала, что ей трудно говорить.

– Приедешь? Но ведь проливной дождь и ты нездорова.

– Мне нужно тебе кое-что сказать. Показать. Твоей мамы еще нет?

– Нет. А что ты…

– Я сейчас приеду, ладно?

Я спустила ноги с кровати и села.

– Что-нибудь про Клива? – спросила я, но она уже отключилась.

Когда несколько минут спустя я открыла дверь, Дженни стояла на крыльце, дрожа и держа над головой зонтик. Я схватила ее за руку и втянула внутрь.

– Что у тебя такое важное? – спросила я.

– Твоей мамы точно нет дома? – Голос у нее был низкий и хриплый, нос покраснел. В руках она держала полиэтиленовый пакет с книжкой и чем-то еще в ней.

– Это что-нибудь про Клива? – А что, если он попал в аварию? О боже, я умру!

Она подтолкнула меня к лестнице.

– Это не про Клива, – сказала она. – Пойдем к тебе в комнату.

– Ты меня пугаешь, – пробормотала я, когда мы поднимались по лестнице.

– Пошли, – повторила она.

У меня в комнате Дженни схватила с ночного столика коробку с бумажными носовыми платками. Она села на край постели с пачкой платков с одной стороны и пакетом с другой. Достала из коробки платок и высморкалась. Я, стиснув руки, стояла рядом и ждала, когда она перейдет к делу.

– Послушай, – сказала она, наконец. – Мне очень жаль, но я узнала кое-что, что должна тебе сказать. Это о тебе. О том, кто ты.

– Что значит «кто я»? – Она имеет в виду мою личность? Какое же у меня открылось ужасное свойство, что она, больная, бросилась под дождем сообщать мне об этом? Может быть, Клив во мне не ошибся? И моя мать не ошиблась. И я сама.

– Выслушай меня, – сказала она. – И помни, что я твоя подруга навеки. И всегда ею останусь. Всегда-всегда, Грейси, что бы там ни было! – Глаза ее казались стеклянными, и я вдруг заплакала, сама не зная почему. То, что расстроило ее, должно было нарушить и мою жизнь.

– Скажи же мне, – попросила я.

– Час назад у нас дома был Йен.

– Йен? – А какое отношение он мог иметь ко всему этому? – Это что, новые подробности о завещании? – Меня не обидело, что Ноэль оставила Дженни больше денег, чем мне. Дженни этого заслуживала. А я нет.

– Нет, не о завещании. Я тоже так думала, но дело совсем не в этом. Когда мы с тобой переписывались, я была наверху, а когда я стала спускаться за соком, я услышала их разговор и… Я не помню, что говорила мама, но меня это заставило остановиться и прислушаться. Они говорили о… – Дженни колебалась. – Мне очень жаль, что приходится говорить тебе это.

– Говорить мне что?

– Они сказали, что ты не дочь твоей мамы, что тебя украли у какой-то другой женщины.

Что? Что она говорит?

– Ты уверена, что они говорили обо мне?

– Да.

– Это… Почему они говорили об этом? Это какая-то нелепость.

– Я знаю. Это звучит дико, но я все слышала, и это меня совершенно ошеломило. – Она снова высморкалась. – Я стояла там, слушала и старалась понять, о чем речь. Твоя мама ничего не знает, но они собираются ей рассказать.

– Чего она не знает? Как они могут знать обо мне что-то, чего не знает моя собственная мать? – Я сделала попытку засмеяться. – Это самое нелепое, что я когда-либо слышала.

– Я знаю, но…

– Ты же сама слышишь, как это глупо звучит? Ты же только что сказала, что моя мать меня украла, что, в любом случае, глупость, но, если она меня украла, как она может не знать об этом? – Мне хотелось запустить в Дженни каким-нибудь предметом. – Что ты мне голову морочишь?

– Прости. Я знаю. Но я могу все объяснить. – Она достала из пакета большую коричневую книгу и папку. Руки у нее дрожали. – Я сидела на лестнице, пока Йен не ушел, а потом зашла в кухню якобы за соком. Я думаю, мама заподозрила, что я могла их услышать, но я сделала вид, как будто только что спустилась и налила себе соку. Я видела, как она положила эту книгу и остальное в ящик на кухне. Ты знаешь, который рядом с ее столом.

– Что это за книга? – Я села рядом с ней на кровать.

– Это записи Ноэль о родах, которые она принимала. Я просмотрела их, начиная с записи о твоем рождении, там нет ничего подозрительного. Но там еще было это. – Она открыла папку и достала листок бумаги, где было что-то напечатано. – Это письмо… часть письма. Это Ноэль написала. – Она вручила листок мне.

Я едва могла поверить тому, что прочитала.

– Это отвратительно, – сказала я в ужасе. – Поверить не могу, что Ноэль могла сделать что-либо подобное.

– И я тоже, но…

– Почему ты думаешь, что я – именно тот ребенок, которого она украла?

– Я не знаю, почему они так думают, но они действительно так думают, – сказала Дженни. – По-моему, из-за этого. Из-за даты. – Она достала из папки два листка бумаги и показала мне один. Видишь, вот этот взят с сайта Бюро розыска пропавших детей. Здесь только одна строчка. – Дженни громко прочитала ее своим охрипшим голосом. – «Лили Энн Найтли родилась 29 августа 1994 года и пропала из больницы в Уилмингтоне, Северная Каролина, вскоре после рождения».

Я медленно покачала головой. У меня начинала подниматься тошнота.

– Были другие… я хочу сказать, мог быть какой-то другой ребенок, которого Ноэль принимала. Почему они уверены, что это я? Твой день рождения ближе к ее, чем мой. – Лили. Меня на самом деле так зовут?

– Но к моему рождению Ноэль не имела никакого отношения, – сказала Дженни. Она обняла меня. Правда только начала доходить до нас обеих. Мы знали, что я нисколько не похожа на моих родителей. У меня были такие же карие глаза, как у них. Но карие глаза у половины детей в стране. Все знали, что я сдержанная и умная, как мой отец, но таких тоже было много. И я вовсе не походила на мать. Ни капельки.

– Я не могу этому поверить, – тихо промолвила я.

– Прости, – сказала Дженни. – Я считала, ты имеешь право знать. Я не знала, скажут ли они тебе что-нибудь.

Я дотронулась до листка бумаги. Лили Энн Найтли. Лили.

– Кто я? – спросила я.

Дженни прижалась щекой к моему плечу и сильнее обняла меня.

– Ты – Грейс, моя лучшая подруга, и не забывай этого никогда.

Мысли мои были далеко.

– Я всегда чувствовала себя чужой в своей семье. Моя мать… по-моему, ей всегда хотелось, чтобы я была другая, не такая, как я есть. Этот погибший ребенок. Это была дочь моей матери. – Я встала и высоко вскинула над головой руки. – О боже мой, Дженни. Ребенок умер. Я ненавижу Ноэль. Разве можно пойти на такое?

– Если бы она тебя не украла, ты не была бы сейчас моей подругой, хотя и мне эта мысль невыносима.

Это правда. Я не могла представить свою жизнь без Дженни. На настоящий момент это было единственное, что оставалось в моей жизни хорошего.

– Когда они собираются сказать моей матери? – Это будет конец всему. В этот момент мать выкинет меня из своего сердца. Сейчас ей приходится любить и терпеть меня. «Ничего удивительного, что она на меня нисколько не похожа», – скажет она. Она не сможет думать иначе. Как она сможет не думать, какой другой, какой чудесной была бы ее родная дочь?

– Я полагаю, во вторник, – сказала Дженни. – Не говори ей, что я тебе рассказала, ладно? Моя мама убьет меня за подслушивание. Я положу все эти бумаги на место, прежде чем она поймет, что я их брала.

– А что там еще? – Я указала на два листка у нее на коленях.

– Да пустяки. – Дженни сунула листки в папку.

– Покажи мне, – сказала я. Дженни совсем не умела лгать.

Мгновение она поколебалась, а потом достала из папки и отдала мне еще одну бумагу. Это была еще одна запись, скопированная с сайта Бюро розыска пропавших детей.

«Директор Бюро розыска пропавших детей, Анна Честер Найтли, 44, работает в БРПД десять лет. Ее новорожденная дочь, Лили, пропала из больницы в Уилмингтоне, Северная Каролина, в 1994 году. У нее есть еще одна дочь, Хейли».

Я не могла произнести ни слова. Моя мать? И сестра.

Наконец, я спросила:

– Где они живут? В Уилмингтоне?

– Не думаю. Она – директор этого Бюро розыска пропавших детей, а оно, кажется, не здесь.

– Она искала меня, – прошептала я. – Всю мою жизнь она искала меня. – Я так ей сочувствовала! Это сочувствие пронизывало меня насквозь – от самого сердца до кончиков пальцев. – Она, наверно, думает, что я умерла.

Дженни взяла бумагу из моих рук и положила ее в папку.

– Послушай, – сказала она. – Мне нужно домой. Я сказала маме, что иду в аптеку за лекарством от кашля. Она сейчас начнет мне названивать.

– Оставь мне эти бумаги, – попросила я.

– Я не могу. Она заметит, что они исчезли.

– Пожалуйста, Дженни. Мне они нужны.

– Не могу. – Она начала засовывать папку обратно в пакет, но я отняла ее у нее и прижала к груди.

– Грейс! Я должна вернуть их на место! – сказала она.

– Я оставлю их у себя. Они мои. Они обо мне.

– Грейси. Прошу тебя. Она меня убьет. – Она потянулась за папкой, но я быстро повернулась, выдвинула ящик туалетного столика и закрыла в нем папку.

– Грейс! – Она попыталась добраться до ящика, но я не дала ей этого сделать.

– Ты можешь найти то же самое на сайте, – сказала она.

Вытянув руки, я не давала ей подобраться к ящику. Она была права, я могла найти эту информацию на сайте, но я хотела оставить у себя эти листки. Я вдруг почувствовала, что не выдержу, если у меня отнимут и это.

– Позволь мне оставить их у себя, Дженни, – взмолилась я. Слезы лились у меня по щекам. – Пусть они будут у меня.

С минуту она смотрела на меня.

– Сними копии, – сказала она, уткнувшись мне в волосы. – И отдай мне их завтра.

Я не знаю, кто из нас плакал сильнее.

После того как Дженни ушла, я целый час просидела у себя в комнате с этими двумя листами на коленях. Я долго смотрела на слова, пока не стало слишком темно, чтобы можно было что-то разглядеть. У меня не было сил подняться и зажечь свет. Когда мать вернулась, она заглянула ко мне и сказала, что принесла на ужин сэндвичи. Я включила свет, потому что я хотела увидеть, не выглядит ли она по-другому. Но она не изменилась. За последнюю пару часов изменилась только я.

Когда она снова спустилась вниз, я заглянула в Интернет. Я нашла сайт Бюро розыска пропавших детей и открыла страничку об Анне Найтли. Дыхание у меня замерло. Фотография! О боже, она выглядела удивительно. Открытое, прекрасное лицо. Это можно было увидеть даже на фотографии. Она выглядела нежной и полной любви. Глаза у нее были зеленые. Вот откуда эти проблески в моих глазах. Хотя она не была похожа на меня. Моя мать – во всяком случае, та, которая меня вырастила – была больше похожа на меня, чем Анна Найтли. Я старалась увидеть себя в ее лице, держа перед собой зеркало, чтобы переводить взгляд с собственного отражения на фотографию. Мой настоящий отец, думала. Должно быть, я больше похожа на него. Я содрогнулась при мысли о другом отце, а не о том, с которым я выросла. О том, которого я буду любить вечно, несмотря ни на что.

Я снова и снова читала одну фразу. «Ее новорожденная дочь Лили исчезла». Как ей сказали, что ее ребенок исчез? Я представила себе эту красивую, ласковую женщину входящей в детское отделение, чтобы забрать свою дочь домой, представила, как все сестры ищут ребенка и впадают в панику, видя, что ее нет. Меня нет. Я все еще никак не могла освоиться с мыслью, что Лили – это я. Я могла себе представить, что почувствовала Анна Найтли, когда ей сказали. Как она горевала о своей дочери. Обо мне. У меня могла бы быть совсем другая жизнь.

Пропавших детей всегда находили мертвыми. Так сообщалось об этом в известиях, и Анна Найтли понимала это. Она знала только, что я исчезла. Моя дальнейшая история была ей неизвестна.

– Я жива, – сказала я фотографии на экране. – Я здесь.

Где она живет? Могу ли я найти ее номер телефона? Могу ли я ей позвонить прямо сейчас? Я хотела сказать ей, что я жива. Она может завтра умереть, и мы никогда не узнаем друг друга.

На сайте был телефон Бюро розыска пропавших детей, и я его записала. Там был и адрес – в Александрии, в Виргинии, на расстоянии всего одного штата. Моя мать – моя биологическая мать – была на расстоянии всего одного штата от меня.

Я не могла уснуть. Я рисовала карту. Александрия в северной части Виргинии? Возле Вашингтона? Вашингтон был лишь в пяти часах езды отсюда. Мне нужно увидеть Анну. Я должна узнать, кто я такая на самом деле. Я могла рано утром позвонить ей в Бюро, но было бы лучше увидеться с ней лицом к лицу. Мне необходимо встретиться с ней сейчас, как можно скорее. Жизнь так коротка. Завтра Анна может попасть в аварию по дороге на работу. Такое случалось.

Я схватила телефон и поспешно набрала номер Клива. Когда он взял трубку – он взял трубку! – я разрыдалась.

– Не отключайся! – попросила я. – Мне нужно с тобой поговорить. Это не о нас. Не беспокойся. Я должна поговорить с тобой, или я сойду с ума.

– Грейс, сейчас почти полночь. – Он явно бодрствовал, и вокруг раздавались другие голоса. Смеялась какая-то девушка. – А завтра нельзя поговорить? – спросил он.

– Я только что узнала, что меня украли у другой женщины, когда я была маленькая.

Он помолчал.

– Что ты несешь?

Я все объяснила. Как Дженни подслушала разговор своей матери с Йеном. Про письмо Ноэль Анне Найтли. Про украденного ребенка. Про Бюро розыска пропавших детей.

– Я не верю, – сказал он. – Не сочинила ли ты все это?

– Нет, – ответила я. – Поговори завтра с Дженни, если мне не веришь. Они собираются рассказать моей матери во вторник. Она и так думает, что я… – Голос у меня оборвался. – На самом деле я никогда не была такой дочерью, какую она хотела. Другой ребенок, который умер, наверно, был бы больше похож на нее.

– Подожди секунду, – сказал Клив. Я услышала, как он задвигался, открылась дверь. – Мне пришлось выйти в холл, – сказал он. – У моего соседа тут гости. Послушай, я не знаю, что происходит, но твоя мама тебя любит. У всех бывают стычки с матерями, Грейс. Я сам временами готов отречься от своей. Но она – моя мать, и она любит меня, и твоя тебя тоже любит.

– Здесь есть разница. Сюзанна на самом деле твоя мать. А моя – нет. Я хочу увидеться со своей настоящей матерью и все ей рассказать. Я поеду туда.

– Куда?

– В Виргинию. Я хочу с ней увидеться.

– Когда? И как ты хочешь туда добраться?

– Поеду на машине. Завтра.

– Не будь таким ребенком, Грейс, – засмеялся он.

Его слова укололи меня.

– Ты не знаешь, что это за чувство, – сказала я.

– Послушай, завтра ты расскажешь матери то, что тебе рассказала Дженни, и…

– Я навлеку на Дженни неприятности. Никто не подозревает, что ей что-либо известно.

– Дженни это переживет. Ты расскажешь своей матери. Если то, что ты говоришь, правда – а я в этом сомневаюсь, – тебе и твоей маме нужен юрист. Йен – юрист, ведь так? Есть целый ряд юридических фактов, которые необходимо прояснить.

– Юристы только все затягивают, – сказала я. Мой отец был выдающийся юрист, но он всегда медлил, когда речь шла о его клиентах. И Йен такой же, я уверена. Папа хотел, чтобы люди не торопились. Будь он жив, не знаю, что бы он сделал в этой ситуации. – О Клив, – выдохнула я. – Мой отец на самом деле мне не отец.

42

Анна

Вашингтон, округ Колумбия

– Ну как тебе мой вид, папа? – спросила Хейли Брайана, когда он открыл занавески вокруг ее больничной кровати. Мы устроили ее в палате всего несколько часов назад, и было уже поздно, но она еще только начинала успокаиваться после вызванного стероидами возбуждения. Она взглянула на свое отражение в зеркале и провела рукой по темной щетине у себя на голове, появившейся на последней неделе.

– Круто. – Брайан стоял у ее кровати, поглаживая короткие мягкие волоски. Я знала, какое чувство это вызвало у него. Щекотное ощущение под моей собственной рукой создавало ложное впечатление безопасности. Мне приходилось напоминать себе, что эта поросль была всего лишь затишьем перед бурей.

Завтра она получит очередную дозу поддерживающей химиотерапии, и этот режим будет продолжаться, пока не найдут донора. Как только донор будет найден, химиотерапия и облучение разрушат не только ее волосы, готовя тело к трансплантации. Я отказывалась от мысли о том, что болезнь погубит ее до того, как найдется донор. Сегодня я просто хотела, чтобы она порадовалась своему отражению и получила удовольствие от последних нескольких часов с Брайаном. Завтра он улетал в Сан-Франциско на собеседование насчет работы. Я жалела о том, что он уезжает. Большую часть жизни я заботилась о Хейли одна и не нуждалась в его помощи, хотя сейчас эта помощь была замечательной. Просто я привыкла к нему, и Хейли тоже. Нам хотелось, чтобы он был рядом.

– А вот и наша девочка! – Том, любимый медбрат Хейли, вошел в палату. – Я принес твою ночную таблетку.

Хейли взяла у него из рук бумажный стаканчик.

– Я знал, что ты приедешь сегодня, – сказал Том, – поэтому приготовил тебе вот это. – Он протянул Хейли вырезку из статьи о поисках донора, появившейся в «Вашингтон пост» в пятницу. Хейли великолепно повела себя с корреспондентом. Она рассказала все, что запомнила о своей первой вспышке лейкоза. «Я думала тогда, что всем малышам всегда дают лекарства, – сказала она. – Я не знала, что бывает по-другому». Она говорила о Лили так, как я сама никогда бы не смогла. «Моя мама потеряла мою сестру, – сказала она. – Я не хочу, чтобы она и меня потеряла». Я внутренне съежилась, когда она это сказала, в надежде, что никто не подумает, будто ее этому научили. Я знала, что она говорит совершенно искренне, и была тронута. Как, очевидно, и многие другие. Помещение автомобильного салона заполнилось на следующий день людьми, желающими сдать анализ.

Как только Том вышел, Хейли опустила подголовник кровати, так что теперь она лежала почти горизонтально.

– Хорошо, – сказала она Брайану. – Ты возвращаешься в среду?

– В среду, в четыре часа. – Он потушил свет на ее ночном столике. Я стояла в ногах кровати и видела, как движутся под тенниской его мускулы. На этой неделе я обнаружила, что не только знаменитости вызывают у меня дрожь в коленях. Если бы кто-нибудь сказал мне, что человек, которого я много лет презирала, будет вызывать у меня такое же ощущение, я бы сочла их сумасшедшими.

– Что привезти тебе из Сан-Франциско? – спросил он Хейли.

– Себя, – сказала она, и я увидела растерянность, волной пробежавшую по его чертам. Хейли последнее время очень открыто выражала свои чувства. Она не пряталась под маской, как большинство из нас. Она чувствовала себя уязвимой, как будто понимала, что нельзя тратить время на притворство. Не нужно ждать того, что обещает нам завтра. Я научилась этому от моей дочери.

– Милая девочка, – сказал Брайан. – Я серьезно. Как насчет шоколадки от Чирарделли?

Она состроила гримасу.

– Сейчас это звучит заманчиво, но, возможно, к среде мне не захочется.

– Тогда мы оставим ее, пока тебе захочется. – Он взглянул на часы. – Мне пора.

– Я провожу тебя вниз, – сказала я и повернулась к Хейли: – Ты побудешь немного одна?

Она кивнула, зевая. Брайан нагнулся и поцеловал ее в щеку, а она одной рукой обхватила его за шею.

– Не забывай о нас, – тихо попросила она.

Он выпрямился, держа обеими руками ее руку.

– Не забуду, – сказал он. – Никогда.

Мы прошли к лифту и спустились в гараж, который в это позднее время был пуст. Я подошла с Брайаном к его машине. Возможно, я в какой-то мере разделяла волнение Хейли. «Не забывай о нас». Но я думаю, дело было не в этом. Я хотела быть с ним каждую минуту, какую только можно. Я намеревалась снять свою маску.

Он открыл дверцу и повернулся ко мне.

– Возвращайся скорее, – сказала я.

Он улыбнулся, обнял меня и долго не отпускал. На меня нахлынули воспоминания. Это были хорошие воспоминания о том времени, когда мы были молоды и будущее было полно надежд.

– Подожди, – сказал он, отпуская меня. Он открыл заднюю дверцу и залез внутрь, увлекая меня за собой. Я засмеялась, свалившись рядом с ним на заднее сиденье. Он целовал меня, и мы вели себя как подростки, какими мы были когда-то. Сначала мы смеялись над тем, что глупо людям за сорок дурачиться на заднем сиденье машины в гараже. А потом смех затих, и салон автомобиля наполнился нашим дыханием, нашими прикосновениями и сладким началом такой непростой любви.

43

Грейс

В три часа утра я все еще не спала и, лежа в постели, обдумывала мой следующий шаг. Чем больше я думала о поездке в Александрию, тем отчетливее понимала, что должна это сделать. Я уже распечатала маршрут в Бюро розыска пропавших детей, и он выглядел достаточно просто. Из Уилмингтона в Александрию вела почти прямая дорога, хотя я плохо представляла себе, как поеду по этой прямой дороге. Если верить карте, чтобы добраться туда, понадобится пять часов и пятьдесят минут. Пять часов и пятьдесят минут, чтобы найти мою биологическую мать. Когда я думала об этом в таком плане, это время казалось ничтожным.

Мне придется выехать, как только рассветет. Сегодня выходной, и мать дома, но она никогда не нежилась в постели. Подняться раньше нее будет сложно. Я поставила будильник на шесть, потом на пять. Я должна уехать затемно. Если я выеду в половине шестого, то буду там около полудня. Сердце у меня стучало при мысли о том, как я войду в Бюро и объявлюсь моей матери.

А что, если она на деловом ланче? Одном из тех, которые бывали у моего отца? Я взяла с ночного столика телефон и нажала дисплей, чтобы посмотреть, который час. Три часа десять минут, а я бодрствую. Я никогда еще так активно не бодрствовала. У меня было такое чувство, словно я выпила ведро кофе. Если я выеду прямо сейчас, я буду в Бюро до ланча. Но на улице было темно, и я слышала, как стучит в мое окно дождь. Я всего несколько раз ездила под дождем до того, как вообще стала бояться садиться а руль.

– Ну, давай, – сказала я громко.

Я быстро встала и надела те же брюки и голубой свитер, в которых была накануне. Я вывалила учебники и тетради из школьного рюкзака на постель и положила в него смену белья, зубную щетку, пасту и папку, которую оставила мне Дженни. Собиралась я быстро, словно участвуя в забеге. В каком-то смысле, так оно и было. Я старалась подавить ту часть меня, которая находила мой план не только глупым, но и опасным. После смерти отца я не водила машину и вообще никогда не ездила одна на такое далекое расстояние. Я повесила рюкзак на плечо и потихоньку спустилась вниз. Взяв ключи от «Хонды», я вышла из дома, не дав себе передумать.

Почти час я ехала нормально. Я знала, что еду слишком медленно, но видимость была плохая. Дорога блестела, как зеркало, и я все время представляла, как из темноты прямо перед моей машиной выбегает олень. Но дорога оставалась пустой, и это было одновременно и хорошо и жутковато.

А потом дождь внезапно усилился. «Сильный» – это не то слово, чтобы описать его. Ослепляющими волнами он ударял по моей машине и так колотил по крыше, что я не слышала радио. Дворники были включены на полную мощность, но все равно я могла видеть только на несколько футов вперед. Я снизила скорость до сорока миль в час, потом до тридцати. Теперь на дороге было больше машин, и ни у кого из водителей, казалось, не было таких проблем с дождем, как у меня. Один из них загудел, возможно, потому что я ехала слишком медленно. Руки у меня вспотели, но я не отрывала их от руля и наклонилась вперед, как будто могла видеть дорогу лучше, когда мое лицо было ближе к ветровому стеклу.

Только я решила, что лучше остановлюсь и подожду, пока дождь ослабнет, как он вдруг почти прекратился. Я откинулась на сиденье и перевела дух. По радио снова зазвучала музыка. Я нажала на газ и увеличила скорость до пятидесяти пяти миль в час. Быстрее ехать я не хотела, пока не появится солнце. Все расчеты на пять часов и пятьдесят минут не оправдались.

К тому времени как я пересекла границу с Виргинией, уже рассвело, но дождь еще моросил. Я соображала, стоит ли мне позвонить Дженни и сказать ей, где я, как вдруг в голову пришла кошмарная мысль. Я помнила, что поставила будильник на пять часов. Я видела свой телефон на ночном столике, но не могла вспомнить, взяла ли его оттуда и положила ли в рюкзак. О боже! Я нажала на тормоз и свернула на обочину. Грузовик загудел, и я почувствовала, как он пронесся мимо меня, чуть не задев. Я включила фары и начала рыться в рюкзаке в поисках телефона, отлично зная, что его там нет. Как я могла оказаться такой дурой? Я была далеко от дома, на шоссе и без телефона. Несколько минут я сидела неподвижно, то и дело поглядывая на пол и на пассажирское кресло, словно ожидая, что телефон появится там как по волшебству. Что мне делать? Я уже проехала две трети пути. Надо ехать дальше. Преодолевая спазм в горле, я выключила фары и долго ожидала свободного места в потоке машин. Потом я снова оказалась на дороге.

Парой часов позднее я прочно застряла в пробке. Народ жаловался на час пик в Уилмингтоне, но они просто не знали, что такое настоящая пробка. Пять минут я простояла на месте, потом продвинулась футов на десять и снова встала. По обе стороны от меня высились огромные грузовики. Я чувствовала себя в ловушке, мной овладел приступ клаустрофобии. Грузовики были такие огромные, что я могла видеть под ними машины, двигающиеся по другим полосам. По крайней мере, когда я ехала под дождем и в темноте, у меня не было времени подумать о чем-то еще, кроме необходимости выжить. Сейчас я устала до изнеможения, и план, казавшийся таким хорошим в три часа утра, теперь начинал казаться идиотским.

Я должна была оставить матери записку. Хотя не знаю, что я могла в ней сказать. Когда мама увидит, что меня нет, она, вероятно, подумает, что я поехала в Чэпл-Хилл. Но это не имело никакого значения. В любом случае мне со всех сторон угрожали неприятности.

Вдруг я вспомнила, что однажды сказал мне отец, когда я злилась на мать. «Ты знаешь, как мама раскладывает на блюде кусочки апельсинов для твоей футбольной команды, как она за два месяца планирует твои дни рождения? – спросил он меня. – Так она показывает тебе свою любовь, Грейси». Почему я подумала об этом сейчас? Я слышала его голос так отчетливо, как будто он сидел на заднем сиденье. «Так она показывает тебе свою любовь, Грейси».

Она любила меня. Честно говоря, я никогда в этом не сомневалась. Ей будет больно узнать, что я ей чужая и что ее собственный ребенок умер. Я представила себе, как Эмерсон рассказывает ей правду, и увидела, как ее лицо залилось слезами.

Движение возобновилось. Грузовики отъехали от меня, и сквозь туман слез я разглядела старые дома, дымовые трубы и краны.

Я сжала руль. «Что ты делаешь? – прошептала я себе. – Что ты делаешь?»

44

Тара

Грейс заспалась, и я подумала, что это хорошо. Накануне она очень расстроилась из-за Клива, и я понимала, что в очередной раз не справилась с ситуацией. Разумеется, я должна была проявить твердость по поводу ее поездки в Чэпл-Хилл, но я могла бы сделать это по-другому. Должен же быть какой-то способ, который не прервал бы общение между нами? А о каком общении шла речь? У нас его не было. На следующей неделе я хотела вызвать врача, у которого мы были пару раз после смерти Сэма. Грейс и с ней не стала бы разговаривать, но, может быть, эта женщина подсказала бы мне, как восстановить отношения с моей дочерью. Нам с Грейс нужно было основательно их пересмотреть.

Усевшись за кухонный стол, я составила список необходимых покупок, стараясь сосредоточиться на чем-то более позитивном, чем мои ухудшающиеся отношения с Грейс. Я оставила ей на столе записку, где сказала, что еду в магазин, и пошла в гараж.

Войдя в гараж, я застыла на месте. Старенькой «Хонды» Сэма там не было. Безумная надежда, что Сэм жив и уехал на работу, вспышкой пронзила мое сознание. Последние семь месяцев такое случалось со мной в кошмарных снах. Но я была чересчур реалисткой, чтобы долго предаваться такой фантазии. Или машину украли, или ее взяла Грейс. Не знаю, какая возможность казалась более невероятной.

Я вернулась в дом и постучала в дверь комнаты Грейс. Не получив ответа, я открыла дверь и вошла. Комната была в обычном беспорядке, постель завалена всяким барахлом, так что мне пришлось сдвинуть книги и одежду, чтобы убедиться, что Грейс там нет. Гнева я не испытывала, только сплошной, чистый ужас. Моя девочка, без сомнения, поехала в Чэпл-Хилл. Идет дождь, она расстроена, мысли у нее путаются, а она семь месяцев не садилась за руль. Она ехала по шоссе с подъемами и уклонами, с набирающими скорость машинами и страдавшими похмельем водителями. Сэм погиб на знакомом перекрестке. Был ли у Грейс шанс добраться до Чэпл-Хилл живой?

Я потянулась к телефону на ее ночном столике, но не стала набирать номер. Я не хотела, чтобы она отвечала на звонок своего мобильника за рулем. Потом я вспомнила, что с ней взрослая подруга Дженни и что за рулем именно она. Жаль только, что я не знала эту подругу, не знала, насколько она была надежной.

Я набрала номер мобильника Грейс и подскочила на месте, услышав звонок в непосредственной близости от себя. Телефон лежал на ночном столике. «О нет, нет!» – воскликнула я, хватая мобильник. Наш домашний номер ярко высвечивался на дисплее. Она уехала без телефона? Я опустилась на кровать, стараясь сообразить, что происходит. Грейс никогда никуда не выходила без телефона.

Перебрав номера на ее мобильнике, я набрала номер Дженни. Раздалось несколько звонков, прежде чем она ответила. Я поняла, что разбудила ее.

– Я думала о тебе всю ночь, – ответила она глухим хриплым голосом. – У тебя все в порядке?

Она явно была в курсе этого замечательного приключения.

– Это Тара, Дженни, – сказала я.

Последовало мертвое молчание.

– О! – наконец выдохнула она. – Простите. А почему вы говорите по мобильнику Грейс?

– Мне нужен номер твоей подруги, которая сейчас с Грейс, – строго сказала я. – Не помню, как ее зовут.

Дженни снова замолчала.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – произнесла она. – Разве Грейс нет дома?

– Нет. Она ушла из дома еще до того, как я встала. Я полагаю… она выехала на «Хонде» и забыла свой телефон. Она говорила мне вчера, что она хочет поехать в Чэпл-Хилл и возьмет с собой твою подругу – девушку постарше вас – на случай, если у нее будут затруднения с вождением. Я полагаю, что она едет к Кливу.

Дженни молчала, и я поняла, что она либо что-то скрывает, либо ей ничего неизвестно, как и мне.

– Дженни? – спросила я. – Ты знаешь, где она?

– Я совершенно ничего не понимаю, – сказала она.

– Кто эта твоя старшая подруга? Хелен, кажется? Или… Елена! – вдруг вспомнила я. – Ее зовут Елена.

– Я… я не понимаю, что происходит.

Я вскочила на ноги.

– Дженни! – выкрикнула я резко, потому что мною овладевала паника. – Что ты знаешь? Это очень серьезно! Она говорила тебе, что поедет в Чэпл-Хилл?

– Нет! – сказала Дженни. – Я честно не знаю, где она. Почему вы ей не позвоните?

– Я же тебе сказала: она оставила свой телефон дома. Я позвоню Кливу. Если ты услышишь что-нибудь от нее или от Елены… У тебя есть подруга Елена?

Она не отвечала.

– Дженни!

– Нет, – призналась она.

Черт.

– Позвони мне, если что-нибудь узнаешь, – сказала я и положила трубку.

В телефоне Грейс я нашла номер Клива. Он не отвечал. Я оставила сообщение. «Клив, это Тара. Позвони мне, как только прочитаешь это». Я написала свой номер, чтобы ему не пришлось его отыскивать.

Положив трубку, я взглянула на часы. Начало одиннадцатого. Грейс должна была уехать до того, как я встала. Возможно, хотя и маловероятно, что она уже в Чэпл-Хилл.

Стоя у окна ее спальни, я увидела, как дождь бьет по листьям клена в нашем дворе, и покачала головой. Вообразить, как она едет под этим дождем, было невозможно.

Молю тебя, боже, спаси и сохрани ее!

Я взяла ее телефон и снова набрала номер Клива.

45

Грейс

Я была на шоссе под названием «Белтвэй», никогда еще я не видела столько машин, едущих одновременно с такой скоростью. Это было все равно что находиться на парковке, движущейся со скоростью шестьдесят пять миль в час, и мускулы ног у меня напряглись от непрерывного нажимания на газ в попытках не отстать. Я очень обрадовалась, увидев поворот на Александрию. Неожиданно я оказалась на оживленной улице маленького городка. Мне был нужен бензин, а еще больше – кофе. Я заметила автозаправку и заехала туда. Купила бензина на двадцать долларов и расческу. Расчески у них были только мужские, с такими частыми зубьями, что мне вряд ли удастся расчесать ею мои волосы. Я взяла чашку кофе, тепловатого и несвежего, но мне было все равно, и я проглотила его тут же, в этой мерзкой забегаловке.

Когда я снова выехала на дорогу, оставалась лишь миля до моего пункта назначения. Потом полмили. Потом четыреста футов. И тут я начала думать, что сбилась с пути. Бюро розыска пропавших детей должно ведь помещаться в большом офисном здании? На протяжении всей поездки я воображала, что именно там я встречусь с моей матерью. На четвертом или пятом этаже большого офисного здания. Но все здания на этой улице были маленькие и походили больше на магазинчики или частные дома, чем на офисы.

Я остановилась на красный свет и на расстоянии примерно квартала увидела растяжку высоко поперек улицы: «Парад в День Колумба!» О нет, нет, нет! Я и забыла, что сегодня праздник. Бюро будет закрыто?

Транспорт стоял, и я успела заметить номер дома: 237. Это оно. Маленький желтый домик среди таких же маленьких домиков. Здесь вряд ли могло размещаться Бюро, но я успела заметить у двери доску с названием, хотя и не смогла его прочитать. Для этого нужно было подойти поближе.

Припарковаться напротив мне не удалось, столько было машин вокруг. Мне пришлось свернуть в переулок и проехать еще пару кварталов, пока я не нашла свободное место. Потом я, наконец, выключила мотор и сидела почти минуту, осмысливаяя, что я сделала. Я только проехала от Уилмингтона до Александрии, и, хотя это был самый безумный поступок в моей жизни, я собой гордилась. Что бы там ни случилось дальше, я совершила нечто замечательное.

Но теперь предстояло самое трудное.

Я посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Выглядела я ужасно. Я попыталась расчесать волосы, но это оказалось невозможно сделать этой дурацкой расческой.

Пожалуйста, пусть будет открыто, думала я, выходя из машины и быстрым шагом направляясь к двери по мокрому тротуару. Рюкзак с папкой, готовой рассказать свою историю, висел у меня на плече.

На доске у двери значилось «Бюро розыска пропавших детей». Внутри горел свет. Дверь была не заперта. Я толкнула ее и вошла в маленькую комнату, заставленную старомодными креслами и диванчиком. На окне-фонарике было полно растений. Посреди комнаты стоял стол, но никаких признаков присутствия людей заметно не было, и я не знала, что делать.

Из соседней комнаты раздалось какое-то звяканье, и в дверях вдруг появилась женщина. У нее были короткие седые волосы и очки с узкими стеклами в темной оправе, в руке она держала пучок сельдерея. Увидев меня, она приподняла брови.

– Вы напугали меня! – сказала она и потом улыбнулась. – Чем могу помочь?

– Я хочу увидеть Анну Найтли, – выпалила я.

– Миссис Найтли с дочерью в детском отделении, – ответила она, садясь за письменный стол.

Когда я услышала, что кто-то говорит об Анне Найтли, как будто она на самом деле существует, у меня закружилась голова. До того мне уже начинало казаться происходящее плодом моей фантазии. Мне пришлось опереться рукой о край письменного стола.

– С вами все в порядке, детка? – спросила меня женщина, и до меня, наконец, дошли ее слова. Ее дочь. Моя сестра. И где я нахожусь, в Бюро розыска пропавших детей?

– В детском отделении? – переспросила я. – А это разве не Бюро розыска пропавших детей?

– Да. – Она, казалось, была в замешательстве. – Нет-нет. Она в детском отделении в больнице. – Она посмотрела на меня как-то странно. – А вы… у вас не было договоренности о встрече с ней? Мне казалось, я всем сообщила.

– Нет, но мне необходимо ее видеть. – В больнице? Моя сестра больна? – Мне известно кое-что о пропавшем ребенке, – сказала я. – Мне нужно поговорить с ней об этом. – Я не хотела называть себя женщине. А что, если она подумает, что я лгу? Что, если она вызовет полицию?

– Вы можете передать информацию мне. Миссис Найтли не имеет дела с…

– Нет. Мне действительно необходимо поговорить с ней самой. Когда она вернется?

– Она взяла отпуск на несколько дней, чтобы побыть с дочерью. Не хотите кофе или содовой?

Женщина встревожилась из-за меня. Представляю, как я выглядела после бессонной ночи, с нечесаными волосами, нечищеными зубами. Я совсем забыла о зубной щетке в рюкзаке.

– Нет, благодарю вас. – Голос у меня сорвался, и я стиснула руки. – Как я могу с ней поговорить? Пожалуйста. Мне на самом деле необходимо.

Она взглянула на меня, словно решая, что делать.

– Дайте мне ваш телефон, и я…

– У меня нет телефона. Я забыла его дома. Скажите мне только, где эта больница. – Я сразу поняла, что сделала ошибку.

Женщина покачала головой.

– Поймите, – сказала она, – миссис Найтли занята серьезным личным делом, ее нельзя беспокоить.

Это я – ее серьезное личное дело, подумала я.

– Я понимаю, – кивнула я. – Я не буду ее беспокоить.

Женщина протянула мне блокнот.

– Напишите вашу фамилию и как ей с вами связаться.

– Никак. Я оставила телефон дома.

Она вздохнула.

– Скажите мне, о чем идет речь, детка, и я постараюсь вам помочь.

– Это личное дело, – сказала я.

Судя по ее улыбке, она начинала раздражаться. Она откинулась в кресле.

– Послушайте, я буду здесь до пяти. Уверена, что смогу поговорить с ней сегодня. Я спрошу ее, как ей с вами связаться, и, если вы зайдете попозже, я передам вам, что она скажет. Но если бы вы сообщили мне больше информации, это бы очень помогло.

Я подумала, что можно купить телефон с уже оплаченным номером. Я таким никогда не пользовалась, но, может быть, приобрести его и дать номер этой женщине, чтобы она передала его Анне Найтли.

– Вы могли бы дать мне ваш номер? – спросила я.

– Конечно. – Она взяла карточку с подносика на столе и дала ее мне. Я положила ее в карман.

– Спасибо, – сказала я и повернулась к выходу.

– Вы зайдете попозже? – спросила она, но я уже выходила, соображая, что предпринять дальше.

По дороге к машине мне попался банк, и я сняла через банкомат небольшую сумму. У меня было сорок долларов наличными, но мне нужно было больше на бензин и на телефон, если я такой найду. Однако мысли мои развивались в другом направлении. Сев в машину, я стала смотреть по карте больницы. Их здесь было много. Но только одна имела отношение к детям. Она называлась Национальный детский медицинский центр. Может быть, это и есть та самая больница? Мне понравилось название – Медицинский центр, оно звучало гораздо лучше, чем «больница».

Центр находился в Вашингтоне. Я забила адрес в справочную. Центр помещался в тридцати двух минутах езды отсюда. Вчера тридцать две минуты езды казались мне чем-то невозможным. Сегодня это было просто, как вдох и выдох. Но ведь женщина употребила ужасное слово «больница». Я отчетливо увидела перед собой изуродованное лицо отца. Я быстро провела рукой перед глазами, чтобы стереть это изображение. Я поеду туда. Я зайду в приемное отделение и попрошу кого-нибудь передать записку Анне Найтли. Я только что проехала триста восемьдесят две мили, одна, без сна. Я справлюсь и с больницей. Другого выхода у меня не было.

46

Эмерсон

Уилмингтон, Северная Каролина

Кафе было переполнено. Сегодня был праздничный день, и к нам явилась половина населения Уилмингтона. У нас закончились круассаны с малиновым кремом, чем славилось мое заведение, и Сандра с официанткой с трудом справлялись с наплывом посетителей. Поэтому я не обращала внимания на звонивший мобильник, даже не смотрела, кто звонил. Дженни была дома, а сообщения я проверю, как только выпадет свободная минутка. Но потом зазвонил телефон в кафе, и этот звонок я не могла проигнорировать. Офисы часто делали утренние заказы по телефону, чтобы получить их позже, но в День Колумба вряд ли могло быть много таких звонков.

Я схватила трубку телефона у кассы.

– Кафе «Хот!» – сказала я.

– Мама! – прокричала мне в ухо Дженни. Голос у нее был хриплый и испуганный. – Я должна тебе кое-что сказать.

– Что? – Я вынесла телефон в кухню. Она меня напугала.

– Прошу тебя, не убивай меня! – Она говорила так, как будто подожгла дом. – Я думаю, Грейс поехала разыскивать эту Анну Найтли.

Я в недоумении нахмурилась.

– Откуда Грейс… – Как могла Дженни знать что-либо об Анне Найтли? – Что ты хочешь сказать?

– Позвонила Тара и сказала, что Грейс уехала. Она уехала на машине, и Тара думает, что она отправилась в Чэпл-Хилл, но я боюсь…

– Грейс не водит машину. – Я ничего не могла понять.

Мимо меня шмыгнула Сандра с блюдом сэндвичей. Я отступила к двери, чтобы не оказаться у нее на дороге.

– Я позвонила Кливу, и он сказал, что говорил с Грейс вчера вечером, и она сказала, что хочет ехать в Виргинию искать свою мать.

– Подожди! – Мне пришлось ее остановить. – Как могла она – или ты, раз уж на то пошло, – знать что-нибудь о ней… об Анне Найтли?

Дженни ответила не сразу.

– Я все слышала. – В голосе у нее звучали слезы. – Я не старалась подслушивать, но я спускалась вниз, когда вы вчера говорили с Йеном. И я нашла письмо, которое написала Ноэль. Я пошла к Грейс и все ей рассказала.

Я вспомнила скрип на лестнице. О боже! Я старалась представить себе, как это должно было поразить Грейс. Я представила, как она читает письмо Ноэль к Анне Найтли.

– Ты должна была прийти с этим ко мне, а не к Грейс!

– Прости, – сказала Дженни. – Но Грейс имеет право знать.

– Может быть, и имеет, но, Дженни! Мы даже Таре еще ничего не говорили.

– Я же не думала, что она вот так сразу и помчится, – всхлипнула она. – Клив сказал, что отговаривал ее ездить, но она уехала сегодня утром, и в Чэпл-Хилл ее нет, по крайней мере не было, когда я с ним говорила. Так что, я думаю, она поехала искать эту женщину! – Голос ее снова повысился чуть ли не до крика.

– Я кончаю разговор, – сказала я. – И еду к Таре, чтобы рассказать ей обо всем.

– Грейс так плохо водит машину, – завыла Дженни. – Если бы я знала, что она пойдет на такое, я бы никогда…

– Я знаю. Хватит болтать.

Я повесила трубку и сказала Сандре, что на ближайшие несколько часов ей придется взять все на себя. Она бросила на меня отчаянный взгляд, но по выражению моего лица, наверно, поняла, что спорить со мной бесполезно. Прежде чем завести машину, я позвонила Йену, но он не ответил, вероятно, увлекся гольфом. Мне придется действовать самой.

Когда я подъехала к дому Тары, на улице уже стояла машина Дженни. Дочь ждала меня на улице под моросящим дождем. Она дрожала, сжавшись в комочек, скрестив руки на груди. Я поняла, что все-таки буду не одна.

47

Тара

Я услышала, как хлопнула дверца машины, и подбежала к окну, надеясь и в то же время осознавая всю несбыточность такой надежды, увидеть идущую по улице Грейс. Но это были Эмерсон и Дженни. Они бегом подбежали к моей парадной двери, и я испугалась, что они принесли мне какое-то ужасное известие. Обстоятельства были совсем другими, но у меня появилось то же гнетущее ощущение, как в тот день, когда в дверях моего класса появился полицейский, чтобы сообщить мне, что Сэм умер. В ту же секунду, едва увидев молодого офицера, я поняла, что случилось что-то страшное. Такое же чувство было у меня и сейчас.

Я рывком распахнула парадную дверь.

– Что? – закричала я, как только они приблизились к крыльцу. Я почувствовала, как кровь отлила у меня от лица, и две фигуры слились в моем поле зрения.

– Нам, кажется, известно, где Грейс, – сказала Эмерсон, поднимаясь по ступенькам.

– У Клива? – спросила я.

– Мы думаем, что с ней все в порядке, Тара. Давай сядем где-нибудь. Нам нужно тебе многое объяснить.

Я позволила ей отвести меня в гостиную.

– Дженни, ты с ней говорила? Что значит, ты «думаешь», что с ней все в порядке? Где она?

– Мы уверены, что с ней все в порядке, – уже увереннее сказала Эмерсон. Обнимая за спину, она подвела меня к софе. Я опустилась на нее. Эмерсон и Дженни сели рядом на маленький диванчик.

– Она с Кливом? – Я взглянула на Дженни, которая отрицательно покачала головой и опустила глаза, как будто не смела смотреть на меня, от чего мне не стало легче.

– Выслушай меня, Тара, – сказала Эмерсон. – На днях я выяснила личность ребенка, которого похитила из роддома Ноэль. Я думаю, это была Грейс.

Я уставилась на нее, ничего не понимая.

– Это невозможно. Ты же знаешь, Грейс никогда не была в роддоме. – Я взглянула на Дженни. Она по-прежнему избегала смотреть мне в глаза, но она явно знала о Ноэль и ребенке.

Эмерсон слегка наклонилась вперед.

– Послушай, голубушка, – сказала она. – Я обнаружила информацию о том, когда исчез ребенок Анны Найтли. Это случилось в те дни, когда родилась Грейс. В самом конце августа 1994 года.

– Нет, – произнесла я в полной растерянности. – Ты хочешь сказать, 1998 года, когда Ноэль оставила акушерскую практику.

– Это было в 1994 году, и Грейс была единственная, кого Ноэль приняла в это время.

– Но Грейс родилась первого сентября. – Я упрямо отказывалась понять смысл этого разговора.

– Я знаю, что все это очень запутано, – сказала Эмерсон. – Я знаю, этому трудно поверить. Но я думаю, что Ноэль приняла твоего настоящего ребенка, не Грейс, и именно твоего ребенка она случайно и уронила. Тогда она поехала в роддом, взяла ребенка Анны Найтли, привезла его к вам в дом и выдала его… ее… за твоего ребенка. И это была Грейс.

– Это безумие! – выдохнула я.

– Никаких других детей за это время Ноэль не принимала, – повторила Эмерсон. – Никаких страниц из журнала не вырывала. Я и правда думаю, что это была Грейс, Тара. Прости.

Я провела рукой по волосам, напряженно думая. Я вспоминала ту ночь, когда родилась Грейс. Осознание того, что что-то не так. Как Ноэль твердила, что нужно вызвать «Скорую помощь», потом она сумела повернуть во мне Грейс. Я вспоминала эту долгую темную ночь и смерти подобный сон, навалившийся на меня, когда все кончилось.

– Но я держала ее на руках, – сказала я. – Я ее сразу же покормила. – Она была такая тепленькая, почти горячая. Это было такое дивное тепло. Я все еще помнила его. А потом сон, безмятежный сон. Но как же Сэм… разве он тоже спал? Неужели мы оба так долго спали, что не заметили, как ребенок выскользнул из рук Ноэль? Какой бы невероятной ни казалась мне эта идея сначала, теперь она представлялась в тысячу раз менее вероятной.

– Ты говоришь, что… ребенок, которого я родила, умер?

Эмерсон встала с диванчика и села рядом со мной, обняв за плечи.

– Мне так жаль, – сказала она. – Я…

– А Дженни откуда это известно? – спросила я. Дженни по-прежнему избегала моего взгляда. Она напоминала мне сегодня Грейс, такая же тихая.

Эмерсон колебалась.

– Я вчера говорила об этом с Йеном, когда… расставила все факты по местам, и Дженни нас услышала.

– Ты сказала об этом Йену? Прежде чем сказать мне? – Я вырвалась из ее объятий, охваченная внезапным гневом. – Я последняя узнаю о собственном ребенке? Как давно тебе все это известно?

– Я поняла все вечером накануне юбилея Сюзанны, – призналась Эмерсон.

– И ты мне не сказала? – Я пришла в такую ярость, что мне захотелось ее ударить. – Как ты могла сказать Йену раньше, чем мне? – спросила я. – Как ты посмела?

– Я не знала, как… – Эмерсон покачала головой. – Я боялась причинить тебе боль.

Я не могла это принять. Просто не могла.

– Где Грейс? – спросила я. В этот момент у меня в голове и мысли не было о потерянном мною ребенке. О ребенке, который для меня пока еще вовсе не существовал. Мои мысли были исключительно о том ребенке, которого я любила всем сердцем. – Где она? Почему она…

– После того как я ей сказала вчера, она звонила Кливу, – хрипло выговорила Дженни. – Она была очень расстроена и сказала ему, что хочет поехать в Виргинию и попытаться найти ее… эту женщину. Он старался ее отговорить.

– Ты не должна была рассказывать об этом Грейс! – сказала я.

– Я знаю. – Глаза у нее покраснели, и она еще глубже погрузилась в диванные подушки.

– Прошу тебя, Тара, – взмолилась Эмерсон. – Дженни понимает, что она натворила.

– Откуда она знает, где искать Анну Найтли? – Я металась между софой и окном.

– В Бюро розыска пропавших детей, я думаю, – сказала Дженни. – В Александрии.

Александрия! Я представила себе, как Грейс едет одна, под дождем, думая о том, кто она такая. Только огромная нужда могла заставить мою дочь провести столько времени за рулем. Нужда, которую я не могла восполнить.

– Моя бедная девочка! – выдохнула я. Я вспомнила, как тихо сидела она прошлой ночью в своей спальне. Знала ли она все уже тогда?

– Она наверняка испугана и растеряна, – сказала я.

Что она должна была почувствовать, когда поняла, что оставила телефон дома! Я с трудом могла вообразить ее состояние в этот момент.

– Я испытываю ужасное чувство, – сказала Эмерсон.

– Мне плевать сейчас на твои чувства, Эмерсон, – сказала я. – Все, что мне нужно, это найти Грейс. Ты не имела права скрывать все это от меня, ведь речь идет о безопасности Грейс. Ты… – Я отвернулась от них обеих и направилась в кухню к телефону. – Кому нам звонить? – бросила я в воздух. – Как нам ее искать?

48

Грейс

Вашингтон, округ Колумбия

Я остановилась на другой автозаправке, купила телефон и заключила сама с собой соглашение. Если через час я не найду Анну Найтли в Медицинском центре, то позвоню этой женщине из Бюро розыска пропавших детей и дам ей свой номер. Так или иначе, я найду сегодня свою мать.

Наконец, я нашла Медицинский центр. Я заехала в большой подземный гараж, и это оказалось сложнее, чем поездка по шоссе. Машины выезжали передо мной и гудели позади, но, в конце концов, мне удалось отыскать место.

При входе висело объявление, где говорилось о необходимости предъявлять удостоверение личности. Я достала свои водительские права. Охранник бросил на них взгляд, при этом даже не посмотрев на меня, и спросил:

– А где сопровождающий вас взрослый?

Руки у меня дрожали, и вид, наверно, был виноватый.

– Здесь находятся мои мать и сестра, – сказала я.

– Эй, вы! – заорал охранник на кого-то позади меня, заинтересовавшись им больше, чем мной. Мне он только кивнул, чтобы я проходила. Я пошла быстрым шагом. Я знала, что мне повезло.

Холл был просторный, и я подумала, будь я ребенком, которого привели к врачу, мне бы здесь было уютно. Помещение не выглядело больничным и уж вовсе не походило на приемный покой, куда привезли моего отца. Но я не была ребенком, и меня не привели к врачу. Я даже толком не понимала, что вообще здесь делаю. Холл был заполнен детьми с родителями, врачами и медсестрами, и у всех у них был такой вид, как будто они знали, зачем они здесь, все, кроме меня.

В стороне я увидела справочную и подошла к сидевшей за столиком женщине. Седая афроамериканка в очках улыбнулась мне. Я изо всех сил старалась выглядеть восемнадцатилетней. Я боялась, что меня выгонят.

– Привет, – сказала я. – Мне нужно передать кое-кому важное сообщение. Это мать одной вашей пациентки. Если я напишу записку, сможет кто-нибудь ее передать?

– Имя больной? – спросила женщина. Несмотря на улыбку, вид у нее был раздраженный.

– Хейли… Была ли у нее та же фамилия, что и у матери? – Фамилия ее матери Найтли. Н-а-й…

– Я знаю ее фамилию. Ее дочь в Восточном корпусе, палата 416. Дайте мне записку, и я попрошу одного из наших волонтеров передать ее, когда у них найдется время. – Она протянула руку за запиской, которую я еще не написала.

– Мне нужно ее написать, – сказала я. – Я сейчас вернусь.

Я нашла флаер, объявляющий Веселую Детскую Прогулку. Обратная сторона была чистой. Я села на скамейку и достала из рюкзака ручку.

Что дальше?

«Миссис Найтли, – написала я. – Меня зовут Грейс Винсент. Пожалуйста, спуститесь вниз. Мне нужно с вами поговорить. Я буду ждать около справочной. У меня длинные волосы, и мне шестнадцать лет».

Я сложила записку и отдала ее женщине, которая повела себя так, словно она никогда не видела меня раньше.

– Это записка для женщины из палаты 416 в Восточном корпусе, – сказала я.

Женщина взяла у меня записку.

– Придется подождать, – сказала она.

Я вернулась на скамейку. Минут через двадцать волонтер – пожилой человек – подошел к конторке, взял вазу с цветами и направился к лифту. Женщина не отдала ему мою записку.

Повсюду были указатели, на одном из них значилось «Восточный корпус» и стрелка в сторону. «Не будь трусихой», – сказала я себе. Я встала и пошла в сторону, указанную стрелкой, по направлению к лифтам. Я встала рядом с парой врачей, медсестрой и женщиной с маленьким мальчиком, сонно прислонившимся к ее ноге. Пришел лифт, и мы все вошли. Медсестра нажала кнопку четвертого этажа. Когда мы начали подниматься, у меня закружилась голова.

Медсестра и я вышли на четвертом этаже. Она пошла дальше, а я застыла на месте. Геометрический рисунок на ковре вызвал у меня еще более сильное головокружение. Знаки указывали расположение палат. Палата 416 была направо, но я не могла тронуться с места. В холле внизу больничный запах не был заметен. Но здесь, на четвертом этаже, он ощущался явно.

«Не думай о папе. Только не думай сейчас о папе».

– Вам помочь? – спросила женщина. Вероятно, это была сестра. На шее у нее висел стетоскоп, а ткань ее халата была разукрашена собачками. – Вы, кажется, заблудились?

– Нет, – сказала я и попыталась улыбнуться. – Все в порядке. – Я пошла, притворяясь, что точно знаю, куда иду и зачем.

Я подошла к палате 416 и остановилась у открытой двери. Сердце у меня билось так сильно, что я испугалась, как бы самой не очутиться в приемном покое. По коридору навстречу мне шли люди, и я понимала, что не могу стоять здесь вечно. Я взяла себя в руки и заглянула в дверь, очень медленно, как будто мне нужно было убедиться, кто находится в палате.

До этого момента они были для меня просто именами. Не живые, настоящие люди. И вдруг реальность бросилась мне в глаза. В огромной кровати сидела почти лысая девочка. Рядом в кресле сидела женщина, обе они рассматривали что-то, лежавшее у девочки на коленях. Книжку или журнал. Женщина смеялась. Девочка улыбалась. В одну секунду я ощутила между ними близость и нежность. Это было маленькое единство, не включавшее меня. Я внезапно поняла, что я чужая в этой палате. Я чужая везде.

Женщина взглянула на меня, и на секунду наши глаза встретились. Я быстро отошла от двери и прижалась спиной к стене. Сердце у меня билось так сильно, что его биение походило скорее на шум в ушах. Я не знала, что мне делать.

Краем глаза я увидела, что женщина вышла в коридор.

– Привет, – сказала она.

Я отошла от стены и повернулась к ней. У нее была прекрасная улыбка.

– Привет, – ответила я.

– Ты – подружка Хейли? Из волонтеров? – спросила она. Вид у нее был озадаченный.

– Я – ваша дочь, – произнесла я.

Улыбка у нее исчезла. Она отступила от меня на шаг.

– Что ты хочешь сказать?

– Я только что узнала, – пояснила я. – Я живу в Уилмингтоне, Северная Каролина, я нашла письмо… вернее, мои друзья нашли письмо, которое вам написала женщина, принимавшая роды у моей матери, но она его не отправила. – Я спустила рюкзак с плеча и попыталась достать из него папку. Но руки у меня так дрожали, что я оставила эту попытку. – Она – акушерка – просила прощения за то, что украла вашего ребенка из роддома.

Женщина меня не понимала, и я не могла ее за это осуждать. Она молчала, между бровями у нее залегла глубокая морщина. Грудь ее вздымалась и опускалась так быстро, что мне казалось, она вот-вот упадет в обморок. Я облизнула губы и продолжила:

– Она уронила ребенка моей матери – женщины, которую я считала своей матерью, – она его уронила, и он умер.

Грудь у меня стеснилась. Все это было слишком страшно. И вдруг я отчаянно затосковала по своей матери. Я захотела, чтобы она обняла меня. Та мать, которая меня знала. Не эта незнакомка, стоявшая передо мной, чья улыбка исчезла и чьи глаза говорили, что она мне не верит. Мой приезд сюда был ошибкой. Осознание этой безумной ошибки и больничные запахи нахлынули на меня, как океанская волна, и я поняла, что сейчас потеряю сознание. Я прислонилась к стене, чтобы не упасть. Я была так далеко от дома и моей матери. Казалось, мне придется пересечь вселенную, чтобы вернуться к ней.

– Тебя… тебя кто-то подучил? – спросила женщина. – Это какая-то жестокая шутка?

Я не могла говорить. Горло у меня сжалось. Я никогда не испытывала такого одиночества. Я покачала головой.

Женщина взяла меня за руку.

– Пойдем со мной, – сказала она.

49

Тара

Уилмингтон, Северная Каролина

Мы стояли на кухне. Эмерсон рылась в моем компьютере в поисках номера Бюро розыска пропавших детей, а я держала в руках телефонную трубку, готовясь набрать его. Дженни стояла рядом, кусая губы. Мне хотелось заорать на них, велеть им убираться из моего дома, но мне нужна была их помощь, чтобы найти Грейс. Я изо всех сил сдерживала свой гнев.

– Вот номер, – сказала Эмерсон. – Ой, нет, это горячая линия, а не офисный номер. – Она продиктовала мне его, и я набрала. Я объяснила ответившему мне мужчине, что мне нужен номер телефона Бюро в Александрии. Я осторожно подбирала слова, хотя Эмерсон все время пыталась мне что-то подсказать. «Заткнись!» – сказала я ей, наконец. Я извинилась перед мужчиной и каким-то образом все-таки убедила его дать мне офисный номер. Когда я туда позвонила, мне ответил автоответчик.

– Мне нужно поговорить с Анной Найтли, – сообщила я. – Пожалуйста, пусть она – пусть кто-нибудь – позвонит мне немедленно. Это крайне важно. – Я оставила номер своего мобильника и домашний.

Эмерсон снова попыталась связаться с Йеном, но я знала, что он всегда недоступен на поле для гольфа.

– Может быть, нам стоит позвонить в полицию? – сказала Эмерсон, снова оставив Йену сообщение. – Они могут отыскать машину Грейс. Они могут послать кого-нибудь в Бюро, чтобы там ее перехватить.

– Я поеду туда, – заявила я.

– Но ты не знаешь, где она, – возразила Эмерсон. – Тебе лучше оставаться здесь.

– Я поеду. – Я схватила сумку и пошла в гараж.

– Я тебя отвезу. – Эмерсон побежала за мной.

Я резко повернулась.

– Ты лучше держись от меня подальше!

– Я тебе нужна, – сказала Эмерсон. – А Дженни нужна Грейс. Мы тебя довезем.

Похоже было, что мы не ехали, а летели. Я сидела в пассажирском кресле, сжимая в руках сумку, в такой тревоге и таком страхе, что дрожала всем телом. На заднем сиденье не прекращала извиняться Дженни. И Эмерсон тоже. Но я от них отключилась и за пару часов не сказала ни слова, нарушив молчание только раз, когда оставила сообщение на мобильнике Йена, где мы и что происходит. Эмерсон продолжала пытаться меня разговорить, но я могла думать только о Грейс, как она себя чувствует, одна, расстроенная и испуганная. Я знала, что происходит в ее душе. Должно быть, впервые с ее раннего детства я понимала ее чувства, не будучи рядом с ней. Впервые за такое долгое время я ощутила невидимую связь с ней. Моя кровь была в ее крови. Мое сердце – в ее сердце. Мне было не важно, что покажет анализ ДНК. Грейс – моя дочь!

Я не хотела думать об Анне Найтли. Когда я пыталась выяснить, кому достался ее ребенок, я ей сочувствовала. Я ее не знала. Для меня она была только именем в письме. Я размышляла, каково это – знать, что твой ребенок исчез. Теперь я это узнала на опыте. У Анны Найтли есть еще одна дочь. Пусть довольствуется ею.

Как я желала, чтобы Грейс была сейчас со мной в машине! Я бы обняла ее и сказала, что какой бы плохой матерью я ни оказалась, я ее любила. Захотела бы она этого или нет, я бы прижала ее к себе так крепко, что никому бы не удалось выцарапать ее из моих объятий. Иногда бывает трудно выразить, насколько ты любишь человека. Ты произносишь слова, но не постигаешь их глубины. Невозможно обнять человека так крепко, как тебе бы хотелось. Мне хотелось надеяться, что я найду нужные слова для своей дочери.

– Никому из вас не нужно остановиться? – спросила Эмерсон, когда около Ричмонда движение транспорта замедлилось.

– Нет, – ответила я за нас обеих. Мне было не важно, хотела ли Дженни остановиться. Пусть хоть лопнет, мне все равно. – Поезжай дальше.

Во мне боролись два противоречивых чувства. Переполнявшая меня ненависть к Ноэль, выплескивавшаяся, как бы это ни противоречило здравому смыслу, на Эмерсон и Дженни, и любовь к моей дочери.

– О Грейс! – громко вскрикнула я, сама того не сознавая.

Эмерсон коснулась рукой моего плеча.

– С ней все будет хорошо, – сказала она. – Все будет хорошо.

Я от нее отвернулась.

– Это я виновата, – всхлипнула сзади Дженни. В ее голосе были слезы, и я подумала, что она, наверно, давно плакала там, на заднем сиденье.

Все кругом были виноваты. Эмерсон и Йен – в том, что скрыли это от меня. Дженни – в том, что по глупости рассказала Грейс обо всем, что узнала. Я – в том, что не смогла стать настоящей матерью своей дочери. Такой, к которой она могла бы обратиться, узнав эту сокрушительную правду. К Сэму она могла бы обратиться. Я могла обвинить Мэтти Кафферти, отнявшую у меня мужа. И конечно, я могла обвинить Ноэль за ее преступное действие. И все же… если бы Ноэль не совершила то, что она совершила, у меня не было бы моей Грейс.

Моя Грейс!

Зазвонил телефон, и я поднесла трубку к уху.

– Это Тара Винсент. – Язык у меня заплетался.

– Это Элейн Мейерс из Бюро розыска пропавших детей. Вы нам звонили.

– Да, спасибо! – Я прижала руку к щеке. – Это очень сложно, но моя шестнадцатилетняя дочь, возможно, появится у вас в поисках Анны Найтли, и я хотела…

– Хорошенькая девушка? С длинными волосами?

– Да. Она у вас?

– Была. Но я объяснила ей, что миссис Найтли здесь нет. Девушка очень огорчилась. Она сказала, что у нее есть сведения о пропавшем ребенке.

– Куда она ушла?

– Понятия не имею. Свою фамилию она оставить не захотела и сказала, что у нее нет телефона. Я очень о ней беспокоюсь.

– Не может она… дожидаться где-то поблизости?

– Нет. Я сказала ей, что Анна в больнице с дочерью и что ее не будет до…

– Что значит – «с дочерью»?

– Ее дочь очень больна, и Анна находится с ней в больнице.

– Может, она… может, моя дочь… она знает, что Анна Найтли в детской больнице?

– Я говорила об этом. Но я не думаю…

– А где эта больница? Она в округе Колумбия?

– На Мичиган-авеню. Но…

Дженни действовала быстро. Она потянулась между мной и Эмерсон и показала мне адрес на своем айфоне.

– Поняла, – сказала я женщине. – Пожалуйста, позвоните мне, если что-нибудь о ней узнаете.

Я повернулась к Дженни.

– Ты найдешь дорогу?

– Да.

Прижав к губам телефон, я задумалась.

– В больницу она бы не поехала, – сказала я. – Ты знаешь, как она к ним относится. Я не могу себе представить…

– Может быть, нам все-таки обратиться в полицию? – спросила Эмерсон.

Я покачала головой.

– Пока еще рано, – сказала я. – Пока мы не испробовали все остальные средства ее найти.

Я не хотела, чтобы полиция встревала между моей дочерью и мной. Я не хотела, чтобы кто-нибудь оказался между нами.

50

Анна

Вашингтон, округ Колумбия

Я много-много раз видела этот момент во сне, но не так, как это происходило сейчас. Мне снилась девочка. Иногда совсем маленькая, только начинающая ходить. Иногда девяти– или десятилетняя. Реже именно такого возраста: шестнадцатилетняя. Этот возраст вполне соответствовал реальности. Но во всех моих снах была одна подробность, которая сейчас отсутствовала: мгновенное признание этого ребенка или подростка моей дочерью. Моей Лили. Ребенка, которого я носила под сердцем. Сидя в маленькой комнате для отдыха с Грейс – она казалась мне больше похожей на Грейс, чем на Лили, – слушая ее голос, настолько тихий, что мне пришлось к ней низко наклониться, я всматривалась в ее прелестное личико сердечком. Она показала мне письмо, ее руки дрожали, когда она доставала его из рюкзака. Она рассказала мне о самоубийстве акушерки.

Я прочитала письмо, но все еще была полна недоверия. Меня втягивали в какую-то аферу. Вокруг поисков донора было много шумихи. Брайан и я были слишком откровенны, рассказывая об исчезновении Лили, пытаясь привлечь внимание и сочувствие к положению Хейли. Мы позволили говорить и писать о наших переживаниях, приукрашивать их. А теперь кто-то сфабриковал это письмо, нашел девушку, придумал эту историю – все, чтобы затуманить мне мозги. Но зачем? Неужели кто-то думал, что у меня есть деньги? Если они так думали, то очень ошибались.

Где была инстинктивная связь между матерью и ребенком, которую я ощущала в моих снах? Девушка совсем не походила на меня. Ни на Хейли, ни на Брайана. Глаза у нее были большие и карие, но форма совсем другая. «Как ты смеешь разбирать этого ребенка по частям?» – говорила я себе. Я чувствовала, что она отстраняется от меня, уходит в себя, словно догадываясь о моей двойственности.

– Когда ты родилась? – спросила я, решившись поймать ее на чем-нибудь.

– Первого сентября 1994 года.

– Правда?

Она достала из рюкзака бумажник, руки ее дрожали чуть меньше, чем несколько минут назад. Она вытащила водительские права и протянула их мне. Я взглянула на дату. Сентябрь, 1, 1994. Все совпадало. Слишком хорошо совпадало. А может быть, права поддельные? Я не могла определить различие.

Я снова посмотрела на нее. Я боялась позволить себе надеяться. Так боялась! Я уже переживала разочарования. Может быть, эта девушка и была Лили. Но я не думала, что сейчас же надо сделать анализ ДНК. Я думала о ее костном мозге. Такая реакция ужаснула меня саму, но я не могла отказаться от этой мысли, от этого чувства. Я не была готова считать ее своей дочерью, скорее я видела в ней предмет потребления. Способ спасти жизнь дочери, которая была по-настоящему моя.

– Твои родители знают, что ты здесь? – спросила я. Если она та, за кого себя выдает, кто-то должен был о ней беспокоиться.

– Мой отец умер, – сказала она. – Моя мать – женщина, которая думает, что она моя мать, – не знает, что я здесь. Она вообще еще ничего об этом не знает. Ее подруга все это выяснила, но ей не сказала.

Ее история становилась настолько запутанной, что я начинала думать, что это, наверно, правда. Никто не мог сочинить такого.

– Твоя мать может предположить, где ты находишься?

– Я… возможно, она думает, что я в Чэпл-Хилл с моим другом. С моим бывшим другом.

– Ты должна немедленно ей позвонить и сказать ей, где ты, – сказала я.

– Но она ничего об этом даже не знает. – Вид у нее стал испуганный. – Она не знает, что я не ее дочь.

– Все равно ты должна дать ей знать, где ты находишься.

Девушка облизнула губы.

– Хорошо, – ответила она, не сделав даже попытки достать телефон.

– Послушай, – сказала я. – Все это во многом очень странно. Я не знаю тебя, ты не знаешь меня и… если бы ситуация была другая, мы бы не спеша познакомились друг с другом и выяснили, действительно ли ты моя дочь. Но сейчас моя дочь – я чуть было не сказала, моя настоящая дочь, – Хейли очень больна. У нее лейкемия. Она – чудесная девочка и ей нужна пересадка костного мозга, чтобы у нее был шанс выжить. Это ее единственный шанс. Донорами могут быть только определенные люди, и мы до сих пор не могли найти такого человека. – Голос у меня срывался. Иногда, к моему удивлению, эмоции брали надо мной верх. – Есть такая возможность, всего лишь возможность, что сестра может оказаться подходящим донором. – Я почувствовала, что веду себя жестоко. Кто бы ни была эта девочка, она на такое не рассчитывала. Но мне было все равно. Я хотела, чтобы ее обследовали. Мне нужно было знать, не могла ли она волей случая, какого-то невообразимого случая, оказаться необходимым нам донором, независимо от того, была она сестрой Хейли или нет.

Грейс судорожно сглотнула, и я увидела, что она боится. Я чувствовала, что совершаю дурной поступок, но не могла удержаться. Хейли медленно умирала.

– Я бы хотела, чтобы ты познакомилась с Хейли, если вы обе этого пожелаете, – сказала я. – А потом ты сможешь решить, согласна ли ты на этот анализ, чтобы узнать, являешься ли ты подходящим донором. Это всего лишь соскоб с внутренней стороны щеки. Абсолютно безболезненно. Только если ты захочешь. Твоя мать должна будет дать согласие. – Я глубоко вздохнула. Девушка держала руки на коленях, сцепив их в тесный узел. – Я не знаю, что происходит, Грейс, – сказала я, – но иногда все случается по какой-то причине, и это бывает очень трудно объяснить.

Услышав эти слова, она подняла голову, и я увидела, что они имеют для нее значение.

– Ты веришь в это? – спросила я. – Что всему есть причина?

Она кивнула.

– Я хочу в это верить, – сказала она, хотя ее глаза, так не похожие на глаза Хейли, выдавали сомнение. Но она сказала это так прочувствованно и нежно, что я была тронута, и мое отношение к ней смягчилось.

– Я не верю, что ты моя дочь, – призналась я. – Все это очень странно. Волосы моей новорожденной девочки были темнее твоих, такие же, как у Хейли. Как у ее отца. Я уверена, когда ты родилась, волосы у тебя были светлые.

– Каштановые. Более темные, чем сейчас. – Она коснулась своих длинных густых волос. – Я их осветляю.

– Сомневаюсь, что они такие же темные, как у моей дочери. – Я встала. – Хочешь чего-нибудь поесть или выпить?

Она отрицательно покачала головой. Обхватила себя руками.

– Не могу, – сказала она.

– Ты нервничаешь?

– Я ненавижу больницы.

– Значит, ты поступила мужественно, придя сюда, – сказала я. – Дай мне только сначала поговорить с Хейли. Оставайся здесь. – Я боялась, что напугала ее, и она может сбежать. Жаль, что у меня не было длинной веревки, чтобы привязать ее к себе, пока я буду говорить с Хейли.

– Прошу тебя, пообещай, что ты останешься здесь, – попросила я. – И позвони своей матери, объясни ей, где ты и что происходит. Но, пожалуйста, не уходи. Тебе необязательно быть донором. Я только…

– Я не уйду, – сказала она. – Я совершила такой длинный путь. Я не уйду.

– Где ты была? – спросила Хейли, когда я вернулась в палату.

– Хейли, – я стояла в ногах ее кровати, опираясь на спинку, – случилось нечто невероятное.

– Ты дрожишь.

Верно. Я так дрожала, что сотрясалась вся ее кровать. Я выпрямилась и улыбнулась.

– Ты заметила девушку, стоявшую в дверях, за минуту до того, как я вышла?

Она покачала головой.

– Там была девушка. Молоденькая. И она утверждает, что она – Лили.

Глаза Хейли широко раскрылись.

– Наша Лили?

– Так она говорит.

Хейли раскрыла рот.

– Наша Лили? – спросила она снова, на этот раз шепотом.

– Я не знаю, детка. – Я все еще не позволяла себе надеяться. – Я не знаю, что и думать. Она показала мне письмо от акушерки… Ты знаешь, кто такая акушерка?

Хейли покачала головой.

– Женщина, которая помогает при рождении детей. Эта – та, что написала письмо, – принимала детей дома. Во всяком случае, мне нужно спешить, потому что я оставила девушку…

– Поторопись! – Хейли взглянула в сторону открытой двери. – Она там?

– Она в маленькой комнате дальше по коридору. – По крайней мере, я надеялась, что она там. Я ведь ее так напугала.

Я рассказала Хейли все, что помнила из письма. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами и с полуоткрытым ртом.

– О, боже мой! – сказала она.

– Вот именно, – согласилась я. – Даты совпадают с исчезновением Лили, и эта девушка думает, что она и есть Лили. Она приехала сюда из Уилмингтона, потому что считает, что я – ее мать.

– Это она? – спросила Хейли.

– Я хорошо помню Лили, – сказала я. – Так хорошо, как будто кто-то нарисовал ее в моей памяти, и я не могу себе представить, чтобы она выросла в такую девушку. И все же…

– Я хочу ее увидеть!

– Ты уверена? Все это кажется очень странным. И ты не знаешь, сестра она тебе или нет. Не забывай об этом. Не слишком надейся.

– Я хочу ее увидеть. Я хотела ее увидеть всю мою жизнь.

– Но может быть, она и не…

– Я так хочу, чтобы она была Лили! – сказала Хейли.

Я помнила, что, когда ей снова поставили тот же диагноз, она сказала мне, что очень хотела бы, чтобы у меня была Лили, чтобы я не осталась одна, если она умрет. Я была тронута ее мужеством. Ее щедростью. Но я не хотела, чтобы она так думала.

Я взяла ее за покрытую одеялом стопу.

– Ты же знаешь, что никто никогда не сможет занять твое место? – спросила я.

– Дай мне с ней увидеться, мама, – взмолилась она, отмахиваясь от меня. – Пойди, приведи ее, пока она снова не исчезла.

51

Грейс

Я сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Как ни озабочена я была тем, что произойдет дальше, мысли все время возвращались к моей матери. Когда она узнала, что я уехала? Когда она сообразила, что я не в Чэпл-Хилл? Она, наверно, ужасно волнуется. Может быть, она позвонила Эмерсон, и та сказала ей, что я не ее дочь? От одной мысли об этом у меня заболела грудь, и я плотно прижала к ней руки. Моя мать теперь совсем одна. Ни мужа. Ни дочери. Она думает о своей настоящей дочери, которая умерла, и воображает, какой бы она могла оказаться замечательной. Умницей, как ее отец, и светской красавицей, как ее мать. Ничего похожего на ту девочку, с которой они оказались в конечном итоге.

Но моя мать любила меня, и сейчас я хотела быть с ней. Я хотела дать ей знать, что со мной все в порядке, но сначала было необходимо решить что-то для себя. Позвонить ей я боялась. Это привело бы к еще большим проблемам.

Эта женщина, Анна, была такая холодная. Я ожидала совсем другого. Я ожидала, что ее глаза загорятся от радости, когда она услышит, кто я такая. Я ожидала, что она обнимет меня и мгновенно преисполнится материнской любви. Ничего такого не произошло. Она подозревала меня и беспокоилась только о своей другой дочери, Хейли. Я оказалась между двумя мирами. Моя настоящая мать – Анна – давно уже считала меня умершей и всю свою любовь сосредоточила на своей другой дочери, а мать, которая меня воспитала, вероятно, горевала теперь о ребенке, которого она потеряла.

Мама. Почему я всегда ее отталкивала? Она обо мне беспокоилась. Я это знала. Сейчас она должна быть вне себя от волнения.

Я достала из рюкзака телефон и набрала ее номер. Раздались два звонка, прежде чем она ответила.

– Это я, – сказала я.

– Грейс! Грейс! Где ты? У тебя все благополучно? Откуда ты звонишь? Ты оставила свой телефон…

– У меня все в порядке, – заверила я. – Я только хотела дать тебе об этом знать. Мне нужно кое-что сделать, а потом я…

– Ты в детской больнице?

Я не знала, что сказать. Откуда она знает?

– Я еду с Эмерсон и Дженни, – сказала она. – Ты там, да? Я люблю тебя, Грейс. Я так тебя люблю! Я так испугалась, детка.

– Мама. Тебе не нужно сюда приезжать. Я… – Я увидела стоявшую в дверях Анну. – Мне надо идти, – сказала я и захлопнула телефон.

– Это твоя мать? – спросила Анна. – Ты говорила с ней?

Я кивнула. Телефон зазвонил, и я кинула его в рюкзак.

– Ты не хочешь отвечать? – спросила Анна.

Я покачала головой. Анна улыбнулась. У нее действительно была очень милая улыбка.

– Хейли хотела бы познакомиться с тобой, если ты не против.

Я встала. Анна положила руку мне на спину, и мы вышли в коридор. Ее рука была рукой чужого человека. Она легко лежала у меня на спине. Так вы проводите кого-то постороннего из одной комнаты в другую. У меня в ушах раздавался голос моей матери: «Я люблю тебя, Грейс! Я так тебя люблю!» – Я слегка улыбнулась.

– Моя мать сказала, что она едет сюда, – сообщила я.

– Очень хорошо, – кивнула Анна. – Нам надо кое-что выяснить, так ведь? Где она сейчас?

– Она в Уилмингтоне… но она сказала, что уже в дороге, так что я не знаю, как далеко она отсюда. С ней моя лучшая подруга со своей матерью. – Я представила их всех троих в машине.

– Вот мы и пришли, – сказала Анна. Мы вернулись к двери в палату Хейли. – Давай войдем.

Я вошла за ней и остановилась в дверях.

– Хейли, это Грейс, – сказала Анна. – Грейс, это Хейли.

Хейли сидела на постели, скрестив ноги, вся увешанная пакетиками и палочками и опутанная проводами.

У нее были очень короткие каштановые волосы, как будто они были выбриты и теперь отрастали.

– Привет, – сказала я.

– Ой, да ты совсем не такая, какой я ожидала увидеть Лили, – сказала она.

У меня было такое чувство, что я разочаровала их обеих. Я прижала к груди рюкзак.

– А я не ожидала, что у меня есть сестра. – Я попыталась улыбнуться, но, похоже, я начисто утратила эту способность.

– А может быть, сестры у тебя и нет, – сказала Анна. – Мать Грейс едет сюда, Хейли, и тогда мы получим ответы на некоторые наши вопросы. А пока я позвоню папе. – Она взглянула на меня. – Почему ты не сядешь, Грейс? – Она указала на кушетку напротив кровати Хейли. Я подошла и села, все еще тиская в руках рюкзак. – Я вернусь через несколько минут. – И я осталась одна с Хейли. Мой телефон снова зазвонил. Я достала его из рюкзака и отключила звонок.

– Может быть, это твоя мать, – сказала Хейли.

– Все в порядке. – Я не знала, что сказать Хейли. Мне было жаль, что она так больна. Я знала, что она храбрее, чем была бы я, обвешанная всеми этими штуками.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила я.

– Мама объяснила мне все про акушерку и про всю эту трагедию, – сказала она, словно и не слышала мой вопрос. Ее глаза сверлили меня взглядом. – У тебя такой вид, как будто ты замерзаешь.

Я дрожала, хотя это не имело никакого отношения к температуре в палате.

– Со мной все нормально, – заверила я.

– Загляни под кровать, достань одеяло и закутайся.

Я встала, достала одеяло с полки под ее кроватью и накинула себе на плечи.

– Ты правда думаешь, что ты моя сестра? – спросила Хейли.

– Твоя мать рассказала тебе про письмо? – Я снова полезла в рюкзак и достала письмо. Я дала его ей и смотрела, как она его читала.

– О боже! – сказала она, когда кончила читать. – Бред какой-то! Было бы круто, если все это правда. Я никак не ожидала, что Лили… что ты вдруг появишься вот так.

Я взяла письмо обратно, сложила вдвое и сунула его в рюкзак.

– Какие у тебя родители? – спросила Хейли. – Те, которые тебя вырастили? У тебя никогда не было такого чувства, что ты им чужая?

– Все время, – сказала я, хотя это была не правда. Я была родной для отца, но не для матери. – Я не чувствовала, что я – приемыш. Но я не ладила с матерью.

– А с отцом?

– В марте он погиб в автокатастрофе. Одна из учениц моей матери – моя мать, она учительница – убила его, потому что она писала кому-то сообщение на мобильнике.

– Ужас! – воскликнула Хейли. – Какой ужас! – На шесте рядом с ее кроватью загудела какая-то машинка, и она отключила звук, нажав кнопку, словно это был какой-нибудь пустяк. – А я до недавнего времени совсем не знала своего отца, – сказала она. – Я хочу сказать, я знала, кто он, но он ушел, когда я была маленькая. Когда я в этот раз заболела, он вроде бы появился. Мне он на самом деле нравится. Я злилась, что его не было рядом большую часть моей жизни, хотя он и присылал деньги и всякое другое, но мама говорит, что он был незрелой личностью, поэтому он не вынес, когда я заболела в первый раз, и просто устранился. Сначала Лили исчезла, потом мама заболела, а потом я заболела, и этого он выдержать не смог. Я презирала его за это. Ведь мама-то не могла позволить себе такую роскошь – устраниться? Но теперь он вернулся и старается быть отцом. Он организовал для меня поиск доноров.

– Ведь он и мой отец, – сказала я, все еще дрожа под одеялом.

– Если ты Лили, то да, конечно.

Я подумала о том, как должна чувствовать себя Хейли. У нее только что сложились отношения с отцом, и вдруг эта неизвестно откуда взявшаяся девушка претендует на какую-то часть его внимания.

– Я на это не напрашивалась, – пояснила я. – Мне просто нужно…

– Эй, остынь! – перебила Хейли. Она улыбалась. – Если ты Лили, ты наша. Мы молились, чтобы ты нашлась. По крайней мере, я молилась. Моя мама не молится, но я тебя искала, когда была еще совсем маленькой.

– Сколько тебе лет?

– Скоро тринадцать.

Я поверить не могла, что она на три года моложе меня. Она была бледная, немного отечная, и было видно, что она больна, но она казалась такой взрослой. Такой же уверенной в себе, как Дженни. Я была с ней знакома всего пять минут, но уже сравнивала себя с ней.

– Ты такая… ты вовсе на меня не похожа.

– Что ты хочешь сказать?

– Ты… ты кажешься больше похожей на мою мать. На ту, что меня вырастила. Ты больше похожа на нее, чем я. Ты такая уверенная, общительная, дружелюбная.

Хейли пожала плечами.

– Я не всегда такая, – сказала она. – У меня бывают депрессии. Мне миллионы раз давали антидепрессанты.

Но у меня есть надежда, надежда с большой буквы. Не зря мое второе имя – Хоуп. У меня уже была лейкемия, но прошла. Хотя на этот раз я не думаю, что все так легко обойдется. – Она взглянула на один из пакетиков, висевших на шесте рядом с ее кроватью. – Эта болезнь, она угнетает.

– Мне очень жаль, – сказала я. – Твоя мать говорит, что тебе могла бы помочь трансплантация.

– Только мы никак не можем найти донора. Мама надеется, что, если ты Лили, ты можешь подойти.

– Я знаю, – кивнула я.

– Мама всегда надеялась, что она найдет Лили, – сказала она. – Она искала ее повсюду. Она никогда не переставала ее искать. Мы сотни раз побывали в Уилмингтоне, ища кого-нибудь, кто был бы похож на меня.

– Я все время жила там.

– Как ты жила?

– Моя жизнь… – Я остановилась и задумалась. Ее вопрос застал меня врасплох. Я подумала о доме, всегда таком чистом и аккуратном, кроме моей комнаты. Я вспомнила, как мы с Дженни летом переклеивали обои в наших комнатах, заменяя их на более цветистые. Как мы говорили о Кливе и Девоне и хохотали до потери пульса. Я вспомнила, как мы с папой изобретали новые кофейные смеси. Как люди неделями приносили нам еду после его смерти. С болью в сердце я думала о том, как мама организовывала мои дни рождения, учитывая каждую мелочь, вплоть до цвета обсыпки на торте. «Так она показывает свою любовь, Грейси». Я вспомнила, как росла с Дженни, с Эмерсон, с Тедом и даже с Ноэль – мы были одной большой семьей. Я думала об Уилмингтоне и обо всем, что я там любила, начиная от испанского мха, свисающего с деревьев, до маленького парка по соседству. И вдруг я почувствовала, что не могу представить себе мою жизнь без всего этого. Без всего хорошего и плохого, из чего состояла моя жизнь. Нехорошо было радоваться, что Ноэль украла меня, но в этот момент я была искренне рада.

Как я могла объяснить все это тому, кто не знал ни этих людей, ни этих мест, составлявших мой мир?

– Жила обычной жизнью, – заключила я. – Было и хорошее и плохое.

– Я надеюсь, ты сдашь анализы, – сказала Хейли. – Хотя я бы не осудила тебя, если бы ты отказалась. Я хочу сказать, ты только что появилась, а тебя тут же хватают и покушаются на часть твоего тела. – Она засмеялась, а я еще плотнее закуталась в одеяло.

– Твоя мать говорит, что это только соскоб со щеки или что-то в этом роде, – сказала я.

– Верно. Сначала это только щека. А потом, если клетки подойдут, они возьмут у тебя кровь. А потом – операция по удалению какой-то части твоего костного мозга. Но я не думаю, что это все так уж страшно. Не так тяжело, как придется мне. Они проведут мне химиотерапию и радиацию, чтобы убить мою иммунную систему, чтобы она не отторгла костный мозг. Но это мой единственный шанс.

Я подумала об отце, о том, что я чувствовала, узнав о его смерти, как я надеялась, что должно быть что-то, что может вернуть его к жизни, если бы я только знала что. Я вспомнила о сообщении, которое я по ошибке послала Ноэль и которое могло привести ее к самоубийству. На этот раз, может быть, я могла сделать что-то, чтобы спасти чью-то жизнь. Что-то ужасное и тяжелое, но доброе и правильное. Это означало бы иголки, скальпели и ночи в больнице. Я, может быть, спасла бы жизнь. Жизнь моей сестры.

Но дело в том, что я хотела, чтобы моя мать была со мной, прежде чем я позволю им прикоснуться ко мне. Я хотела услышать от мамы, что все будет хорошо.

52

Анна

О господи, до чего же боялась!

Я сидела около больничного кафе и набирала номер Брайана в таком волнении, что оно поглощало меня целиком. Брайан только недавно набрался смелости вернуться в нашу жизнь. Только недавно он стал находить почву для сближения с нами. А теперь это! Я боялась, что он снова сбежит. Может быть, останется в Калифорнии. Я напомнила себе, что это уже не тот человек, каким он был в момент исчезновения Лили. Не тот человек, каким он был, когда Хейли заболела в первый раз.

Он вырос, созрел. Он стал солиднее и тверже. Или я обманывалась? Меня беспокоило, что я только вообразила его себе таким, каким хотела его видеть. Еще больше меня беспокоила другая мысль. А что, если я позволю себе поверить, что девушка, сидевшая сейчас в палате Хейли, и есть Лили, а потом эти надежды рухнут? Я учила Хейли никогда не терять надежду, но сама-то я знала истину: надежда могла тебя и обмануть.

Я рискнула оставить Хейли с Грейс. Мне необходимо было поговорить с Брайаном, прежде чем приедет мать Грейс. Я не могла дольше оставаться наедине с этим открытием.

– Привет, – отозвался Брайан. – Все нормально? – О, сколько тепла было в этом голосе! Я так боялась его утратить. Я боялась, что что-то вновь возникшее между нами исчезнет через несколько минут.

– Да, – сказала я. Все было ненормально, но я понимала, что он хотел спросить. «У Хейли ничего не изменилось к худшему?» И я сказала ему правду: ничего не изменилось.

– Произошло нечто невероятное, – сказала я.

– Невероятно хорошее или невероятно плохое?

– Сегодня в больнице появилась девушка, которая утверждает, что она Лили.

Он молчал, и я не знала, что могли означать эти слова для него. Боялся ли он надеяться, как и я?

– Кто она? Что это за игра? Не думаешь ли ты, что вся эта огласка…

– Я не знаю, – перебила я его. – У нее было письмо. – Я рассказала ему о письме. О дате ее рождения в водительских правах. – Я не думаю, что ее кто-то подучил, – сказала я. – Но что-то здесь не так. Я не могу сказать что. Ее мать едет сюда из Уилмингтона. Очевидно, эта девушка – ее зовут Грейс – узнала все от подруги и приехала сюда без ведома матери. Отец ее умер.

Он молчал, видимо, обдумывая сказанное.

– Ты говорила с ее матерью? – спросил он, наконец.

– Еще нет. Брайан, девушка готова пройти тест на пригодность в качестве донора.

– Ты веришь, что она – Лили?

– Я не знаю, чему верить. Я… конечно, я хочу, чтобы она была Лили, но она совсем не похожа на Лили, какой я себе ее представляла. Она не похожа ни на нас тобой, ни на Хейли. Она красива и кажется милым ребенком, но…

– Где она сейчас?

– С Хейли.

– Ты позволила ей увидеться с Хейли? – По его тону я поняла, что он этого не одобряет, но я была уверена, что поступила правильно.

«Ты все еще ее не знаешь, свою дочь», – хотела я сказать ему.

– Я все объяснила Хейли. Я рассказала ей о моих сомнениях. Она захотела ее увидеть.

– Послушай, я вернусь сегодня вечером, – сказал он. – Собеседование прошло прекрасно, и на завтрашнее утро намечено еще одно на более высоком уровне, но я скажу им, что у меня чрезвычайные семейные обстоятельства и мне нужно…

– Не нужно, – перебила я. – Оставайся и иди на это собеседование. Здесь я сама справлюсь.

– Ты справлялась сама десять лет, – сказал он. – Я хочу быть с вами.

– Хорошо, – согласилась я. – Мне пора вернуться в палату. Позвони мне, когда будешь знать время своего возвращения.

Я закрыла телефон и пошла обратно в палату к Хейли. По дороге я тихо улыбалась. Он возвращается домой!

53

Тара

В машине я набирала номер Грейс раз десять, прежде чем она ответила.

– Пожалуйста, не отключайся! – сказала я ей. – Пожалуйста, будь на связи, пока я не приеду.

– У меня мало времени, мама. Это телефон с предоплатой. Мне нужно, чтобы ты, как только приедешь, дала разрешение провести тест на мою пригодность быть донором для этой девочки, моей сестры. Ты… ты о ней знаешь, о Хейли? У нее лейкемия, и ей необходима пересадка костного мозга. Им нужно узнать, подхожу ли я.

Я пришла в ужас. Что они там делают с моей дочерью? Она никогда еще не была так уязвима, никогда так не нуждалась во мне, как сейчас.

– Грейс. – Я старалась говорить как можно спокойнее. Нам был необходим адвокат. Как жаль, что мне не удалось до сих пор связаться с Йеном. – Не торопись, детка. Я должна приехать и поговорить… с врачами и со всеми. Тебе может казаться, что ты знаешь этих людей, но на самом деле ты их не знаешь. Мы их не знаем. Ты – моя дочь. – Я четко выговаривала каждое слово. – Ты меня поняла? И я никому не дам разрешения прикоснуться к тебе хоть пальчиком. Когда я приеду, мы во всем разберемся.

Эмерсон оторвала взгляд от дороги, чтобы посмотреть на меня.

– Что происходит? – спросила она.

– Она может умереть, – возразила Грейс. Но я знала этот ее голос. Она боялась. Она хотела, чтобы я не давала разрешения. Чтобы я ее защитила. Я знала свою дочь лучше, чем представляла себе.

– Я приеду через… сколько нам еще ехать? – спросила я Эмерсон.

– Мы уже близко, – ответила Эмерсон. – Все зависит от этих чертовых пробок.

– Через несколько минут, – сказала я Грейс. – Я приеду через несколько минут.

– Мама? Я не знаю, что делать.

Глаза у меня наполнились слезами.

– Я обо всем позабочусь, Грейс. Мы все решим вместе.

Я не хотела, чтобы она отключалась, но связь прервалась, прежде чем я успела сказать еще хоть одно слово.

– Что происходит? – Дженни наклонилась ко мне с заднего сиденья.

– Похоже, дочь Анны Найтли нуждается в пересадке костного мозга, и они хотят тестировать Грейс как возможного донора.

– Ты шутишь! – ахнула Эмерсон. – Что за бессердечные люди!

– Вы хотите сказать, что Грейс появилась, и они усматривают в ней не личность, а набор клеток? – спросила Дженни. – Поезжай быстрее, мама!

– Никто не тронет ее без моего разрешения, так что не беспокойся, – сказала я.

Зазвонил мой телефон, и я увидела на дисплее номер Йена.

– Йен! – закричала я.

– Тара, прости, но я…

– Я ужасно зла на тебя, но ты только помоги мне, хорошо?

– Эта Найтли, – сказал он. – Не говори с ней, Тара. Забери Грейс и уезжай. Пусть ее юрист свяжется со мной, а там посмотрим. Я позвоню кое-кому в полиции Уилмингтона. Сейчас ты просто должна убедиться, что Грейс в безопасности.

«Забери Грейс и уезжай».

– Хорошо, – кивнула я.

– Прости. Я знаю, ты должно быть…

– Я не хочу дольше занимать линию, вдруг мне снова позвонит Грейс, – оборвала я.

– Ладно, поговорим позже.

Я вытерла рукой лоб. Пот лил с меня градом.

– Он велел забрать Грейс и уезжать, – сказала я, как будто это изначально был мой собственный план. Я вспомнила, как говорила по телефону Грейс. – Она, наверно, очень напугана, – добавила я и повернулась к Дженни: – Что я сделала не так, Дженни? – Моя уязвимость выплеснулась наружу. – Почему я никак не могу стать ближе к ней?

– Типичные нелады родителей с детьми, – мягко сказала Эм.

– Нет, не в этом дело, – возразила я.

– Именно в этом, – настаивала Эмерсон.

Я не сводила глаз с Дженни.

– У тебя с мамой отношения лучше, чем у Грейс со мной, – сказала я. – Я это знаю. Где-то я что-то напортила.

– Не думаю, чтобы вы что-то напортили. Просто Грейс интроверт. Она воспринимает все глубже, чем другие, и поэтому к ней иногда трудно подойти.

Я подумала, что Дженни просто добра ко мне. Сэму ничего не стоило подойти к ней ближе. Я вспомнила речь Ноэль на поминальной службе по Сэму. «Сэм умел слушать как никто другой, – сказала она тогда. – Поэтому он и был таким хорошим адвокатом. Таким хорошим мужем и отцом». Голос у нее оборвался. «И таким хорошим другом».

«Таким хорошим отцом», – подумала я. Он умел спокойно выслушивать Грейс. Я не такая. Мне всегда нужно говорить, двигаться, делать что-то.

– Это знак поворота к больнице. – Эмерсон показала вперед. – Когда мы там очутимся, ты хочешь, чтобы Дженни и я пошли с тобой или нам лучше найти кафетерий и посидеть там, пока ты ищешь Грейс? Мы можем только помешать, если будем болтаться под ногами. Как ты думаешь?

Я хотела, чтобы Эмерсон была со мной ради моральной поддержки, но ведь мне надо только забрать Грейс и уехать, как советовал Йен. Нам не нужна драматическая сцена со всеми четырьмя участниками.

– Идите в кафетерий, – сказала я, – но телефон не отключайте. Я позвоню вам, если понадобится, ладно?

Перед нами появилась больница, огромное сооружение из стекла и металла. Там моя дочь. Я поверить не могла, что у нее хватило смелости туда войти. Приехать сюда. Она все переживает глубже, сказала Дженни. Это правда. Я хотела познать каждый миллиметр этой глубины. Я хотела, чтобы это не было слишком поздно, и боялась, что именно так может и оказаться.

54

Грейс

Анна ходила по палате, перекладывая с места на место книги, пульты, пачки салфеток и носовых платков и переставляя стаканы. Хейли болтала о каком-то фильме, который она видела, а я смотрела через полуоткрытую дверь в коридор. Мы все ждали приезда моей матери. При ней здесь все изменится. Она все возьмет на себя, и я понимала, насколько все в моей жизни зависело от этого – от того, что она все брала на себя.

Мы все трое говорили о пустяках – о моей школе, об Александрии и Уилмингтоне, как будто я была не их дочерью и сестрой, а какой-то случайной посетительницей.

Я подскакивала на месте при виде каждого, проходящего по коридору. Наконец, появилась она. Моя мать. Она едва походила на себя, такая она была бледная и усталая. Я вскочила с кушетки и бросилась к ней в объятия, одеяло соскользнуло с моих плеч.

– Мама! – воскликнула я, и вдруг все, что я пережила за последние двадцать четыре часа – Дженни с письмом, ужасная поездка в темноте и под дождем, поиски Анны Найтли, – все это навалилось на меня невероятной тяжестью. Ноги у меня стали как ватные, и я знала, что держусь на них только потому, что меня поддерживает мама.

– Милочка моя, – тихо прошептала мне на ухо мама. – Радость моя, все хорошо. Я здесь.

Я держалась за нее обеими руками.

– Прости, что я так уехала, – сказала я.

– Не имеет значения, – улыбнулась она. Глаза у нее были мокрые. – Все это не имеет никакого значения.

Я могла бы простоять так всю оставшуюся жизнь, в надежном кольце ее рук, но я чувствовала, что Анна стояла у меня за спиной и Хейли следила за нами с постели. Я высвободилась из маминых объятий.

– Это моя мама, – сказала я Анне.

Моя мать подошла к Анне и протянула ей руку.

– Я – Тара Винсент, – представилась она.

– Анна Найтли, – ответила Анна. – А это моя дочь Хейли.

Моя мать взглянула на Хейли.

– Привет, Хейли. – Она обняла меня за плечи. – Я говорила со своим адвокатом, – сказала она Анне. – Он с вами свяжется.

Анна слегка склонила голову набок. Я поняла, что ей не понравилось отношение моей матери.

– Не могли бы мы поговорить одну минутку? – спросила она. – Прошу вас, пожалуйста, как мать с матерью?

– Мы не может просто уйти, мама, – сказала я. Я видела, что она не понимает, что происходит. Она не понимает, что речь здесь идет о жизни и смерти.

Моя мать перевела взгляд с меня на Анну.

– Хорошо, – согласилась мама. – Но сначала я хочу поговорить с моей дочерью наедине.

Анна кивнула. Я видела, она боится, что мама уведет меня. Я хотела уйти. Очень хотела. Но не могла.

– В конце коридора есть комната отдыха, – сказала Анна. – Она обычно пустует. Пройдите туда.

Когда мы шли по коридору, мать держала меня за руку как маленькую девочку. Как будто я была ее маленькой девочкой.

Если бы только так и было на самом деле!

55

Тара

Я так много хотела ей сказать. Я хотела задать ей тысячу вопросов о ее опасениях, о ее смятении, узнать, что она думала и чувствовала. Я хотела, чтобы она знала, что навсегда останется моей дочерью, что я не позволю отнять ее у меня и что ее тело – это ее собственность. Она не обязана отдавать ни единой его клеточки, чтобы выяснить, подойдет ли она в качестве донора для этой чужой девочки в больничной постели.

Но когда мы сели вдвоем на маленький диванчик в крошечной комнатке, я ничего этого не сказала. Я не задала ей никаких вопросов. Я чувствовала, что меня удерживал от этого Сэм, незримо присутствовавший с нами в этой комнате. Он бы выслушал ее, не торопя и не подталкивая. Он умел любить нашу дочь.

– Я люблю тебя, – сказала я, и оказалось, что больше ничего не нужно было говорить. Она заплакала.

– Прости, что я так уехала, – повторила она. – Это было глупо.

– Не имеет значения, – сказала я. – Все, что имеет значение, это то, что ты в безопасности.

– Зачем я только узнала, что ты не моя мать!

– Прежде чем я этому поверю, нужно еще исследовать ДНК, – возразила я. – Но никакой тест не изменит моего отношения к тебе, Грейс.

Она закрутила вокруг пальца прядь волос.

– Я так бешусь на тебя, – призналась она. – Я даже иногда тебя ненавижу. А сегодня я не могу даже вспомнить, откуда у меня взялось такое чувство. Я хотела поехать к Кливу, ты мне не позволила, и я обозлилась. Но теперь это кажется так глупо.

Я кивнула, просто чтобы дать ей понять, что я ее слушаю.

– Теперь я даже и не думаю о Кливе, – сказала она. – Сейчас мне нет до него дела. – Она отпустила прядь волос и наклонилась ко мне. – Я не знаю, кто я такая, мама.

Я хотела сказать ей, кто она такая. Она – прирожденная писательница. Молчаливая девочка, которая так много может сказать на бумаге. Она – зеница ока своего отца и та ниточка, которая всегда связывала меня с Сэмом, будь она проклята эта биология. Она – красавица, по правде говоря, непохожая ни на одного из нас. Она – девочка, которую я так хотела узнать поближе.

Вместо этого я старалась сказать что-то нейтральное. То, что сказал бы Сэм.

– Ты все еще Грейс, – сказала я и сразу поняла, что это и нужно было сказать. Пристально глядя на меня, она слегка нахмурилась, и я чувствовала, как работает ее мозг.

– Я не хочу потерять Грейс, – сказала она. – Хотя я провела так много времени, желая, чтобы я была не я. Желая больше походить на тебя.

Неужели? Я никогда не думала, что ей хотелось походить на меня, и хотела спросить ее почему, но сумела сдержаться.

– Я всегда хотела быть похожей на Дженни. Все любят Дженни. А я никогда не знаю, о чем говорить с людьми, я… я просто… другая. Я – странная.

Нет, хотела сказать я. Как я могла не возразить против этого? Но она продолжила прежде, чем я успела сказать хоть слово.

– И вдруг… так неожиданно… я хочу быть просто сама собой, мама, – сказала она. – Я не хочу быть чьей-то еще дочерью. Хейли славная. Она крутая. Но все хотят, чтобы я спасла ее жизнь и… – Она покачала головой. – Пожалуйста, мама… можешь ты сделать так, чтобы ничего этого не было?

Я придвинулась к ней и обняла.

– Наши желания совпадают, Грейс. – Я провела рукой по всей длине ее волос. Как давно она не позволяла мне это делать! – Я бы тоже хотела, чтобы ничего этого не было, но я не уверена, что смогу это сделать. – Я всегда все налаживала. Все контролировала. Но сейчас все происходило само собой. – Одно я тебе могу обещать – я не позволю никому спешить.

– Она может умереть, если я не передам ей часть своей… кровяной ткани.

Я чуть было не поправила ее ошибку, но не стала этого делать. В моих объятиях она казалась такой маленькой, ребенком, не отличающим крови от костей, и я хотела, чтобы она оставалась таким ребенком как можно дольше.

– Твой ребенок умер. – Ее голова лежала у меня на плече. Ее дыхание овевало мою шею.

Я знала, что когда-нибудь этот ребенок-призрак войдет в мое сердце, но пока его там не было.

– Я не думаю об этом ребенке, – сказала я. – Я думаю о тебе.

– Могу я присутствовать при твоем разговоре с Анной? Позволь мне, пожалуйста!

Легко было Йену сказать: «Забери ее и уезжай». Легко мне было думать, что я так и сделаю, пока я не оказалась в палате, где «Анна Найтли» превратилась из просто имени в женщину. Женщину-мать.

Я теснее прижала к себе Грейс. Я понимала, что она боится, как бы Анна не убедила меня отдать ее ей без борьбы. Почему именно сегодня я так хорошо понимала свою дочь? А может быть, я всегда ее понимала?

– Да, – согласилась я. – Поскольку речь пойдет о тебе, ты можешь быть с нами.

56

Анна

Эта женщина, Тара, захотела, чтобы Грейс была с нами, когда мы с ней уселись в маленькой комнате. Я считала, что ей было бы лучше не присутствовать. Она могла бы остаться с Хейли, пока мы разговаривали, но Тара и Грейс составляли единство. Двое против одной. Хорошо, сказала я себе. Так и должно быть. Если бы Грейс оказалась моей Лили, я бы хотела, чтобы она жила в такой семье, где бы ее любили и защищали. И все же Грейс казалась такой хрупкой, что я не была уверена, следует ли ей быть свидетельницей нашего разговора. Но опять-таки, не мне было решать.

Грейс была больше похожа на Тару, чем на меня, это несомненно, но, откровенно говоря, она не была особенно похожа ни на одну из нас. Они с Тарой сидели рядом на диванчике, держась за руки. Волосы у обеих были, наверно, каштановыми под осветленными прядями, и у обеих были карие глаза, но черты лица заметно отличались. Я невольно их сравнивала, их носы, очертания губ, изгиб бровей.

У меня не было никакого чувства к Грейс, только как к возможному донору для Хейли, и меня это огорчало. Я никогда не ожидала, что так равнодушно отнесусь к появлению моей потерянной дочери.

– Я не понимаю, как это все случилось, – начала Тара. – Вы жили в Уилмингтоне?

– Последние пару часов я задавала себе тот же вопрос, – призналась я. – Нет, я жила здесь, но я была разъездным агентом фармацевтической фирмы и часто ездила в Уилмингтон. – Я начала вспоминать. Мне было необходимо выяснить все это для себя самой. – В мою последнюю поездку туда я была беременна уже тридцать пять недель. Брайан, мой муж, служил в это время за границей. Когда я была в Уилмингтоне, у меня начались преждевременные роды, и я родила Лили там. Она весила шесть фунтов и три унции и была вполне здорова. Но у меня были проблемы с давлением, и через несколько часов после рождения Лили у меня случился инсульт, и я впала в кому.

– О, боже мой! – ахнула Тара.

– Меня перевезли в Дьюк, – сказала я. – Брайан был еще в Сомали, пытаясь получить разрешение на приезд домой, но я, конечно, ничего об этом не знала и не имела представления о происходящем. Когда Брайан вернулся, он остановился в отеле неподалеку от Дьюка. Я полагаю, это было для него тяжелое время. – Я редко думала о том, как невероятно тяжело было в тот момент ему. – Мы жили в Александрии. Наш новорожденный ребенок был в Уилмингтоне, а я находилась в коме в Дьюке. Он позвонил в роддом в Уилмингтоне, чтобы узнать о Лили, и ему сказали, что ее там нет. Что ее, наверно, перевезли вместе со мной. Брайан попытался найти службу «Скорой помощи», которая транспортировала меня, но никаких сведений о том, что ребенок был со мной, у них не было. Она, – я взглянула на Грейс, – …она исчезла вместе со свидетельством о ее рождении. Брайан не знал фамилию принимавшей ее акушерки. Было невозможно в чем-либо разобраться. Я находилась в коме чуть более двух недель. Особого ущерба от инсульта я не понесла, слава богу. Только левая сторона стала малоподвижной. Немного пострадали зрение и речь. У меня до сих пор плохо работает левая рука. – Я сжала и разжала пальцы. – Я временно утратила память. Фамилии врачей я не помнила. Единственное, что я помнила, это то, что у меня красавица-дочка и я хотела ее вернуть.

– Мне очень жаль, – произнесла Тара, но я увидела, как она стиснула руку Грейс, словно не собиралась ее отпускать.

– Когда я настолько поправилась, чтобы путешествовать, – продолжала я, – мы поехали в Уилмингтон. Лили к тому времени должно было исполниться семь недель. Мы боялись, что кто-нибудь мог подумать, что мать оставила Лили – на самом деле именно это и произошло, – и ее отдали в приемную семью. Мы начали поиски в приемных семьях.

– Ужасно, – вздохнула Тара, все еще сжимая руку Грейс.

– Я видела письмо, которое мне написала ваша акушерка, – сказала я. – Я… мне трудно было это принять. Вы знали что-нибудь?

– Ничего, – ответила Тара. – Ноэль недавно умерла… – Она взглянула на Грейс. – Ты ей рассказала?

Грейс кивнула.

– Она покончила самоубийством, и мои друзья и я нашли это письмо и начали искать Анну, которой оно было адресовано. Наконец, мы вычислили вас, но мы не знали, чьего ребенка она… чей ребенок умер. Нам никогда и в голову не приходило, что это мог быть мой ребенок.

– Вы видели вашего ребенка… я хочу сказать, вы бы заметили, что он выглядит по-другому?

– Она родилась поздно ночью, и роды у меня были тяжелые. Когда Ноэль принесла мне ее утром, я полагаю, что она уже… совершила подмену, потому что ребенок этот был определенно Грейс.

– Я не очень высокого мнения о вашей акушерке, – сказала я.

– Она совершила ужасный поступок, – согласилась Тара. – Но мне трудно судить, каким она была человеком.

– Расскажи ей о детской программе, – тихо подсказала Грейс.

– А не хочешь ли ты ей рассказать? Ты имела к этому больше отношения, чем я.

– Она основала организацию помощи детям… брошенным, бедным и больным, – сказала Грейс. – Она получила за это награду от губернатора, но не приняла ее.

Я не смотрела на нее, пока она говорила. Я боялась проникнуться симпатией к ней. Я смотрела на Тару.

– Может быть, поэтому, – я сделала жест рукой, включающий всех нас, – поэтому она чувствовала, что не заслуживает награды.

– Может быть, – согласилась Тара. – Я думаю, нам нужен тест ДНК, – сказала она. – И полагаю, что нам обеим нужна помощь юриста. Я не имею в виду возможность какой-то конфликтной ситуации, но…

– Я вполне согласна, – кивнула я. – Нам нужно понять, в каком мы положении. Но я уже объяснила Грейс о необходимости найти донора для Хейли. Она очень больна. Она… смертельно больна. И Грейс согласилась…

– Грейс не знала, на что она соглашается, Анна, – возразила Тара. – Простите, но с этим надо притормозить. Давайте не будем спешить. Мой адвокат свяжется с вашим, и мы увидим, когда они порекомендуют провести тест ДНК. А потом посмотрим, что делать дальше.

Мне хотелось вскочить и загородить собой дверь.

– В нормальной обстановке это было бы правильное решение, – сказала я. Не плачь, только не плачь, твердила я себе. Тару расстрогать трудно, и единственное, что я усвоила за свою деловую жизнь, это необходимость сохранять хладнокровие. Но я не могла скрыть дрожь в голосе.

– Пожалуйста, поймите, Тара, я не знаю, Грейс – это Лили или нет. – Я посмотрела на Грейс. – Прости, что я говорю о тебе в третьем лице. Я ничего не знаю, но что, если она – Лили? И что если она – подходящий донор для Хейли? И что, если мы обнаружим это слишком поздно? Мы до сих пор не нашли донора, а у сестры один шанс из четырех оказаться подходящим донором.

Тара покачала головой.

– Вы слишком много от нее требуете, – сказала она. – С этим решением придется подождать.

– Я хочу сделать это, – вмешалась Грейс. – Я должна.

– Нет, ты не должна, детка. Ты ничего не должна делать.

– Я хочу, – повторила она.

Ну позволь же ей, подумала я.

Я увидела, что Тара слабеет. Юрист, я уверена, порекомендовал бы подождать, но здесь ситуация была совсем другая. Две матери и две дочери.

– Хорошо, – сказала Тара. – Если ты уверена.

57

Эмерсон

Мороженое у Дженни превратилось в кофейного цвета жижу, в которой она болтала ложкой. Мой салат так и остался нетронутым. Мы сидели в кафетерии у окна, в окружении врачей, сестер и посетителей, но мы с Дженни были как бы в своем собственном замкнутом пространстве.

Может быть, нам следовало пойти с Тарой в палату. Я убеждала себя, что, предоставив им возможность поговорить наедине, я поступила правильно. И так это, должно быть, достаточно сложно, а присутствие нас двоих еще больше осложнило бы ситуацию. Но я была рада, что Тара не захотела, чтобы мы пошли с ней. Я бы не вынесла ее переживаний. Я чувствовала себя виноватой. Виноватой в том, что я не сказала ей сразу, как только заподозрила, что Грейс была дочерью Анны Найтли. Виноватой в том, что моя дочь рассказала все Грейс. А теперь я терзалась мыслью о том, как должна в настоящую минуту чувствовать себя Тара.

Я могла представить себе разговор между Тарой и Анной Найтли. Двух матерей, борющихся за свою дочь. Конечно, Грейс навсегда останется дочерью Тары. Иначе просто не могло быть. И все-таки ребенка Анны украли. Разве не имела она права требовать вернуть ей хотя бы часть жизни этого ребенка?

Дженни оттолкнула креманку с растаявшим мороженым.

– Прости, мама, – снова повторила она. Я потеряла счет ее извинениям.

– Послушай, – сказала я, отодвигая тарелку с салатом, – ты виновата в том, что не сказала мне, что ты подслушивала. Я виновата в том, что не рассказала Таре все сразу. Но наша вина не отменяет того факта, что Ноэль сделала то, что она сделала. И теперь нам всем приходится считаться с последствиями. Сейчас мы с тобой должны сосредоточиться на этом. Помочь Таре и Грейс в том, что им теперь предстоит.

– Я не хочу, чтобы Грейс уехала, и вошла в чужую семью, и жила здесь…

– Сомневаюсь, что так случится. Грейс шестнадцать лет, и она имеет право участвовать в решении этого вопроса. И ты же не думаешь, что Тара скажет: «Берите ее, она ваша»?

– А что бы ты сделала, будь ты сейчас на месте Тары? – спросила Дженни.

Я вздохнула и посмотрела на потолок.

– Я бы выразила этой другой женщине – Анне Найтли – свое глубокое сочувствие, но я бы сделала то, что сейчас, я надеюсь, сделает Тара. Увезла бы отсюда Грейс и предоставила бы во всем разобраться юристам.

Меня беспокоило, однако, ее долгое отсутствие, мы рассчитывали, что Тара присоединится к нам через несколько минут. Прошло уже больше получаса. Чем они заняты так долго?

– А как бы ты чувствовала себя сейчас на месте Грейс? – спросила я.

На мгновение Дженни закусила губу.

– Я бы хотела познакомиться с этими людьми, – сказала она. – С другой моей семьей. Но я бы не хотела, чтобы они попытались забрать меня от тебя и папы. Мне было бы грустно, что твой ребенок умер. Это так ужасно. Бедная Тара.

– Да, – согласилась я. – Об этом просто невозможно думать.

– Я даже не могу представить, как чувствует себя Грейс.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать. – Я посмотрела ей в глаза. – Им действительно понадобится наша поддержка, Джен.

– Я думаю, мы должны были пойти с Тарой в палату, – сказала она.

Моя дочь оказалась храбрее меня.

– Ты хочешь быть с Грейс? – спросила я.

Дженни кивнула.

– Хорошо. – Я встала. – Пойдем, поищем их.

58

Грейс

Мама вела себя как обычно, беседуя с Хейли и Анной, пока мы ждали в палате медсестру, которая должна была взять соскоб у меня со щеки. Кто-то принес еще один стул, чтобы мы все могли сесть. Мне было по-прежнему холодно, хотя температура в палате была нормальная. Я снова завернулась в голубое одеяло, и оно закрыло меня, как броня. Я не знала, на что мне надеяться. Если бы я оказалась подходящим донором, я не представляла, что произойдет со мной дальше. Если я не подойду, Хейли может умереть. Когда я об этом думала, то понимала, что у меня не было выбора.

Моя мать нервничала, как и я. Она говорила без умолку, что само по себе не было необычно. Через десять минут она уже знала все, что можно было узнать: где Хейли и Анна жили в Виргинии и какие у Хейли любимые предметы в школе. Это было типичное поведение Тары Винсент, но глаза ее бегали между Хейли, Анной и открытой дверью, и она подвинула свой стул ближе ко мне и то и дело прикасалась к моей руке, как делала это с момента своего появления в больнице. Меня это радовало. «Я принадлежу ей, – хотела я сказать Анне. – Я знаю, я – твой ребенок, и это несправедливо, что кто-то отнял меня у тебя. Но меня вырастила моя мама, и я принадлежу ей».

Все время, пока мама говорила, Анна и Хейли смотрели на меня, как будто пытаясь решить, брать меня к себе или нет. Наконец, я не выдержала.

– Прекратите, пожалуйста, пялиться на меня, – сказала я.

Мама подвинулась еще ближе ко мне. Анна и Хейли только засмеялись.

– Мы не можем удержаться, – ответила Анна.

– Хотела бы я иметь такие волосы, – поддержала Хейли.

Я подумала, могу ли я ей в этом помочь. Может быть, отрезать волосы и заказать из них парик для нее?

Пока я размышляла об этом, в дверях неожиданно показались Эмерсон и Дженни.

– Тук-тук, – сказала Эмерсон. – Мы хотели узнать, как идут дела у Тары и Грейс.

Анна поднялась со стула, словно кто-то толкнул ее палкой. Хейли села в постели и выпрямилась.

– О, господи, – выдохнула она.

И все перевернулось с ног на голову.

59

Ноэль

Уилмингтон, Северная Каролина 1994

Ей приходилось принимать трудные роды. А иногда, когда она ожидала, что все должно пройти без осложнений, ей приходилось так тяжело, что она опасалась за исход. Но рождение Грейс осталось у нее в памяти как самое устрашающее событие в ее профессиональной деятельности.

В тот день Тара позвонила ей рано утром и сказала, что у нее начались схватки. Поэтому Ноэль не выпила свой обычный коктейль из обезболивающих средств. Вместо этого она положила щепотку куркумы между щекой и десной и заварила в термосе клеверный чай, не надеясь, что эти средства принесут ей облегчение. Травы помогали при родах, но они не оказывали никакого действия на ее боль в спине. Эта боль была теперь хуже, чем когда-либо. Единственное, что ей помогало, это обезболивающие лекарства, и она благословляла создателей перкосета и валиума.

С каждым часом родовых мук Тары боль у Ноэль усиливалась, так что ей приходилось скрывать слезы, чтобы Тара и Сэм не беспокоились о ней, когда им было необходимо сосредоточиться на себе. Ее сознание металось между исполнением обязанностей и таблетками в сумке. Только одну таблетку перкосета, думала она снова и снова. Только чтобы чуть-чуть облегчить боль. Но она переборола это искушение и продолжала трудиться.

Около четырех позвонила Эмерсон и сказала, что у нее отошли воды и соседка везет ее в роддом. Тед был в Калифорнии на съезде риелторов, и она осталась одна. Она плакала в телефон, и Ноэль разрывалась надвое.

– Тед едет в аэропорт, – сказала Эмерсон. – Он вылетит первым же рейсом, но у него пересадка в Чикаго. Он еще не скоро сюда доберется.

– Ты в прекрасных руках, милочка, – заверила ее Ноэль. Без Теда и двух своих подруг рядом Эмерсон будет тяжело эмоционально, но в медицинском отношении о ней хорошо позаботятся, а только это и имело сейчас значение. Все у нее должно было пройти отлично. После двух выкидышей у Эмерсон обязательно должна родиться здоровая девочка.

Ноэль поддерживала с Эмерсон связь по телефону и подбадривала ее. Как только Тара родит и она убедится, что мать и ребенок в порядке, она поговорит с Тарой и Сэмом о том, чтобы пригласить опытную сиделку, с которой она работала последние пару лет. Тара знала Клер Бригс, и ей будет с ней спокойно. Тогда, если Эмерсон на тот момент еще не родит, Ноэль поедет в роддом, чтобы побыть с ней.

Позже в тот вечер, когда Тед застрял в Чикаго, а Тара боролась со страхом и болью, Ноэль позвонила в роддом и узнала, что Эмерсон по жизненным показателям делают кесарево сечение. Ноэль так хотелось быть там и держать сестру за руку! Она оставалась на связи с персоналом – она знала там всех – и с облегчением вздохнула, когда родилась Дженни, состояние матери и ребенка было стабильным.

Она налила яблочного сока Таре, Сэму и себе, и они выпили за здоровье Дженни Макгэррити Стайлз. Одному только Сэму было известно о родстве Ноэль с этим ребенком. Он сжал ее руку, когда она сидела на краю их постели. Ноэль не могла дождаться, когда она увидит свою племянницу, но сначала ей нужно было принять ребенка Тары.

Акушерство всегда было тяжелым физическим трудом. Приходилось наклоняться, изгибаться, поддерживать роженицу, и впервые Ноэль не была уверена, сможет ли она довести дело до конца. Испытывая пытку огнем в нижней части спины, она снова подумала, не принять ли ей одну из своих таблеток. Только одну. Они словно манили ее к себе из оставленной в кухне сумки. Если боль уменьшится, она сможет работать эффективнее, говорила она себе. Но она знала, как это может быть опасно. Роды были тяжелыми. Ребенок шел неправильно, и единственный выход был доставить Тару в роддом, где бы ей усилили схватки. Тара плакала при одной мысли об этом. «Не важно, где родить, лишь бы ребенок родился здоровым», – говорила ей Ноэль. Но она заверила ее, что сначала сама постарается сделать все возможное. Она хотела отделить реальную необходимость переезда Тары в роддом от собственной потребности быть там при Эмерсон и ее ребенке и желания, чтобы все это поскорее кончилось, и она смогла бы сделать что-то со своей спиной. Они с Сэмом трудились вместе, физически поддерживая Тару, изменяя ее положение в постели, водя ее по комнате, давая ей травяные настои – короче, делая все, что Ноэль могла придумать, чтобы помочь малышке родиться.

Единственное, что Ноэль могла сделать, это повернуть ребенка. Осторожная процедура длилась бесконечно, хотя Таре она, наверно, показалась вообще вечностью. Ноэль жалела, что у нее не было помощницы – ей были нужны четыре руки. Может быть, пять. Она испустила вздох облегчения, когда ребенок занял нужное положение, и тоны его сердца стали успокаивающе сильными. Прошло еще немного времени, и младенец появился на свет. Ноэль не знала, кто из них четверых в душной темной комнате испытывал большее утомление или большее облегчение.

Она купала младенца в кухне, когда туда зашел Сэм, чтобы посмотреть.

– Как она? Лучше? – спросил он. – Тара?

– С ней все будет хорошо, – ответила Ноэль. Она знала, что, когда Тара сразу после родов на какое-то краткое время потеряла сознание, он испугался. Она знала, как он любит Тару. Она видела это каждый раз, когда находилась с ними в комнате и чувствовала себя счастливой за них – людей, которых она любила, – и в то же время постоянную и неизменную жгучую зависть. Теперь у них есть ребенок, который еще теснее свяжет их друг с другом. Она радовалась, что через два месяца выйдет замуж за Йена. Впервые в жизни у нее будет кто-то, с кем она сможет строить планы на будущее. Ее страстное желание иметь детей, семью, наконец, осуществится.

Она отослала Сэма в спальню к Таре, а сама закончила купание и вызвала по телефону Клер Бригс. Потом завернула ребенка в теплое одеяльце и, положив его на махровую простыню, начала рыться в сумке, отыскивая лекарства. Наконец-то! Роды завершились благополучно, Клер будет здесь через несколько минут. Она могла позволить себе расслабиться.

Она отнесла ребенка в спальню, где сидели на кровати Тара и Сэм. Тара устало улыбнулась и потянулась к ребенку.

– Мы назовем ее Ноэль, – сказал Сэм. Ноэль знала, что в эту минуту он простил ей ночь на пляже, и, хотя этот жест ее тронул, она не могла этого допустить. Это было бы неправильно. Были моменты, когда она особенно остро чувствовала свою вину, и сейчас наступил один из них.

– Нет-нет, – сказала она, – обещайте мне, что вы не навяжете этой девочке мое имя.

Должно быть, это прозвучало у нее слишком пылко, потому что они сразу же отказались от своего намерения, и она испытала облегчение. Она не могла позволить пребывающей в неведении Таре назвать ребенка в свою честь.

В доме появилась суетливая Клер, всегда внушавшая родителям доверие и спокойствие своей самоуверенностью. Убедившись, что им всем хорошо, Ноэль поехала в роддом. Она была беспредельно утомлена, но спешила увидеть Эмерсон и свою племянницу. Ребенок мог оказаться похожим на нее. Это было бы чудесно. Она только надеялась, что сходство не будет слишком заметным, чтобы не привлекать внимание.

Перед тем как уехать от Сэма и Тары, она приняла еще одну таблетку перкосета. Последние сутки оказали просто ужасное воздействие на ее спину. Подъезжая к роддому, она чувствовала, что боль притупилась. Напряжение мускулов спины чуть-чуть ослабло, стиснутая челюсть разжалась. По дороге ко входу в отделение для матерей с новорожденными детьми она чувствовала, будто летит по воздуху. Сочетание усталости с облегчением от боли и возбуждением от мысли, что через несколько минут она увидит Эмерсон, вызывало у нее головокружение.

Ноэль любила дежурить в отделении по ночам, когда там было темно и тихо. Отделение состояло из отдельных помещений, по четыре комнаты в каждом. В центре каждого помещения было маленькое местечко для сестры.

Ноэль нашла Эмерсон. Джилл Кенни, сестра, которую Ноэль знала давно, наклонилась над одной из кроваток, меняя подгузник у младенца с карамельного цвета кожей. Она выглядела так, словно провела такую же тяжелую ночь, как и Ноэль, и устало ей улыбнулась.

– Привет, Ноэль, – тихо сказала она. – Держу пари, ты здесь, чтобы увидеть малышку Стайлз. Я думала, ты будешь принимать ее. Ведь ее мать – твоя лучшая подруга?

– Моя другая подруга рожала дома. – Ноэль улыбнулась ей в ответ. – Я попрошу их в другой раз получше распределиться со сроками. – Стоя в дверях, Ноэль чувствовала себя как во сне. Это было приятное, долгожданное ощущение. Спина стала ватная, мягкая, гибкая – и, наконец, никакой боли.

– Она назвала ее Дженни. – Джилл выпрямилась и подошла к раковине вымыть руки. – Не Дженнифер, а Дженни. Мне кажется, это здорово.

Ноэль нагнулась над двумя пластиковыми кроватками.

Джилл села за столик. Она потерла пальцами висок. На фоне коротких темных волос ее лицо казалось особенно бледным.

– Мамочке этого нужно отдохнуть, – указала она на темнокожего ребенка.

– Ты себя нормально чувствуешь?

– На самом деле неважно. Мигрень. Скоро Тереза меня сменит, и я поеду домой. Ну и ночка была! – Она взглянула на монитор и нажала пару кнопок у себя на клавиатуре. – Как раз когда тебе не по себе, тут-то и начинается.

– Так обычно и бывает. – Ноэль взглянула на другую кроватку. – А здесь кто? – спросила она.

– О, здесь трагедия, – сказала Джилл. – У матери инсульт, и она в коме.

– Вот черт! – Ноэль заглянула в кроватку. Темные тонкие волосики ребенка выбивались из-под розовой вязаной шапочки. Вес – шесть с половиной фунтов. Ноэль всегда умела определить вес по виду ребенка. Цвет кожи чудесный. Что бы ни случилось с матерью, на ребенке это не отразилось.

– Ее мать перевозят в Дьюк. – Джилл нажала еще несколько клавиш. – Не знаю, решили они перевезти ее вместе с матерью или оставить в детском отделении.

– А какой прогноз у матери? – Ноэль облокотилась о стол. Она нетвердо держалась на ногах и мечтала, как посидит у Эмерсон.

Джилл покачала головой, а потом сморщилась, как будто ее мигрень усилилась от этого движения.

– В настоящий момент неблагоприятный, – сказала она, – а отец служит за границей, представляешь себе? У мамочки преждевременные роды, на месяц раньше срока, и она здесь в командировке, так что семьи нет. Утром мы вызовем Эллен, если только ребенка не отправят с матерью.

– Хорошо, – кивнула Ноэль. Эллен была социальным работником, прикрепленным к роддому. – А в какой палате Эмерсон?

Джилл указала на дверь у себя за спиной.

– Она спит, а я собиралась перепеленать ребенка и дать ей бутылочку. Хочешь сделать это сама? – Джилл взглянула на нее с такой надеждой, что Ноэль рассмеялась.

– Тебе и правда надо домой, в темную комнату. – Ноэль сочувственно улыбнулась. Боль была знакомым ощущением. Ее боль совсем прошла. Ей нравилась легкость у нее в голове.

Джилл взглянула на часы.

– Не могу больше. Тереза будет здесь с минуты на минуту.

– Я позабочусь о малышке Стайлз, – сказала Ноэль. Она положила руку на плечо Джилл. – Надеюсь, ты скоро сможешь отсюда выбраться.

Эмерсон спала глубоким сном в слабоосвещенной комнате. Она выглядела такой красивой. Ноэль наклонилась и нежно поцеловала ее в лоб.

– Наконец, ты получила своего ребенка, Эм, – прошептала она. – Свою маленькую девочку. – Ноэль жалела, что не была с ней в такое трудное время.

Она поставила бутылочку на маленький столик возле кресла с откидной спинкой. Потом вымыла руки и подошла к кроватке.

В какой-то момент ей показалось, что она уже видела этого ребенка. Розовая шапочка, из-под которой выбивались темно-каштановые волосики. Тонкие черты. Шесть с половиной фунтов. У нее заняло долю секунды понять, что она видела не этого ребенка, а другого в комнатке Джилл. Всего лишь долю секунды, но этого было достаточно, чтобы она поняла, что сознание у нее нарушено сильнее, чем обычно.

– Привет, крошка, – прошептала она, начиная менять подгузник. Ребенок – Дженни – зашевелилась, личико у нее нахмурилось, и из горла вырвался писк. Глаза Ноэль наполнились слезами, и она прикусила задрожавшую губу.

Перепеленав Дженни, Ноэль взяла ее на руки и села в кресло. Глазки Дженни открылись, замигали, морщинки углубились, а крошечные губки раскрылись, что предшествовало, как знала Ноэль, голодному воплю. Она подразнила раскрытые губки соской и почувствовала прилив гордости, когда Дженни начала сосать. Ручка ребенка касалась ее руки, каждый пальчик – совершенство. Ноэль наклонилась и поцеловала ее в лобик. За свою жизнь она перевидала сотни младенцев, но впервые сказала одному из них «я тебя люблю».

60

Анна

Вашингтон, округ Колумбия 2010

Когда в дверях показалась девушка, я бросила на нее только один взгляд, и мое сердце рванулось к ней. Сама же я окаменела от потрясения. Я стояла у кровати Хейли, опираясь одной рукой на спинку, а другую прижимая к груди. Тара направилась к девушке и ее матери. Она что-то говорила, но слова ее звучали словно на иностранном языке. Хейли схватила меня за руку, лежавшую на столе, сжав кисть кончиками пальцев. Я понимала, что она, как и я, не видела ни Грейс, ни Тару. Не видела она и другую женщину. Обе мы смотрели только на девушку.

Внезапно Тара замолчала и пристально посмотрела на нас.

– Мама, – сказала Хейли, – скажи что-нибудь.

– Что происходит? – спросила Тара.

Если бы мы с Хейли увидели эту девушку на улице в один из наших приездов в Уилмингтон, мы бы гнались за ней квартал за кварталом, миля за милей. Мы так долго ее искали. Мы бы поняли, что мы ее нашли, как мы понимали это сейчас.

– Эта акушерка… – Мне пришлось откашляться. – Эта Ноэль принимала и тебя? – спросила я девушку, хотя уже знала ответ. Женщина в дверях обняла девушку, прижимая ее к себе.

– Нет, – сказала она. – Дженни родилась в роддоме, ее принимал акушер.

Она лгала. Иначе просто не могло быть. Ноги у меня сделались резиновыми, но я подошла к ночному столику и взяла оттуда фотографию Хейли с ее кузинами. Держа фотографию в руках, как величайшую хрупкую ценность, я поднесла ее к женщине и девушке.

– Это моя золовка и ее дочери, – сказала я, протягивая ее женщине. – Кузины Хейли. Взгляните на них.

Я знала, что они увидят на фотографии. Четыре девочки с круглыми темными глазами. Почти темные волосы и белоснежная кожа. Слегка срезанные подбородки. Носы слишком широковатые, чтобы их можно было назвать красивыми.

Я отступила от них к Хейли, потому что боялась не удержаться и прикоснуться к девушке. Обнять ее. Пока я должна была довольствоваться тем, что дышу с ней одним воздухом. Наконец-то, думала я, наконец.

Тара и Грейс подошли к женщине, и Тара взяла фотографию, задрожавшую в ее руке.

– О боже, Эмерсон, – сказала она. – Как такое может быть?

– Тара, – сказала женщина, как будто прося подругу сделать что-то, что было не в ее власти. – Этого не может быть, – сказала она. – Не может быть.

Все четверо смотрели на фотографию, и я видела, как доходит до них истина. Я взяла за руку Хейли, ожидая того момента, когда я смогу обнять мое другое дитя, моего первенца, которого я жаждала принять в свои объятия долгие шестнадцать лет. В темных глазах девушки я видела смятение и страх, и это разбивало мне сердце.

– Дженни, – сказала я. – Ведь тебя так зовут? Правильно я поняла? – Я не расслышала, когда Тара их назвала.

Девушка медленно отвела взгляд от фотографии.

– Да, – прошептала она.

– Не бойся, – сказала я.

Грейс взглянула на свою мать.

– Значит, я не?..

Тара покачала головой.

– Я не думаю. – Она притронулась к плечу другой женщины. – Эм, – сказала она, – возможно ли это? Что ты помнишь?

– Я родила ее в роддоме, – повторила женщина. – Это невозможно. Это какая-то нелепость.

– Когда твой день рождения? – спросила я Дженни.

– Тридцать первого августа, – прошептала она.

Мое дитя, подумала я. Глаза у меня наполнились слезами. Два дня она лежала одна, не побывав в руках матери. Не слыша ее слов. Она была одна, пока эта акушерка потихоньку не унесла ее, уничтожив все следы ее существования так, чтобы я никогда не смогла ее вернуть.

– Ты – моя Лили. Я уверена.

– Прекратите это! – крикнула женщина, привлекая к себе Дженни. Я поняла, что сказала слишком много и слишком рано, но я не могла сдержаться.

Девушка вырвалась из объятий матери и выбежала в коридор. Грейс побежала за ней. Тара схватила подругу за руку, чтобы помешать ей последовать за ними.

– Предоставь это Грейс, – сказала она.

Женщина выглядела потрясенной.

– Я не понимаю, что происходит.

– Это Лили, – воскликнула Хейли. – Она так похожа на Лили.

Тара посмотрела на меня, держа женщину за руку.

– Дайте мне поговорить с Эмерсон, – сказала она.

Я не хотела, чтобы они уходили. Я боялась, что Лили снова бесследно исчезнет. Но что я могла поделать?

– Хорошо, – кивнула я. Эмерсон уже вышла и быстрыми шагами удалялась по коридору, стараясь уйти от меня как можно быстрее.

– Пожалуйста, не уходите, – добавила я, но она уже скрылась, и только Хейли слышала мои слова.

61

Ноэль

Уилмингтон, Северная Каролина 1994

Вздрогнув, она проснулась и не сразу поняла, где она находится. Странное тусклое освещение в комнате дезориентировало ее. Она несколько раз мигнула, стараясь сфокусироваться. Маленькая раковина. Кроватка. Повернув голову направо, она увидела кровать, где спала Эмерсон. Что-то твердое уперлось в ее бедро, она взглянула и увидела на сиденье кресла бутылочку. Она кормила ребенка. Как ее зовут? Грейс? Они хотели назвать ее Ноэль. Нет, это не Грейс. Это ребенок Эмерсон. Дженнифер. Дженни. Ноэль смутно припоминала, как встала, чтобы положить ребенка в кроватку, но кроватка была пуста. Она старалась собраться с мыслями. Может быть, заходила Джилл, чтобы взять ребенка у нее из рук? Она медленно перевела дух, опасаясь, что у нее закружится голова, если она встанет. Потом уперлась руками в сиденье, чтобы подняться, но, когда начала вставать, ее взгляд упал на пол, и у своих ног она увидела ребенка, который выскользнул из ее усталых рук по шелковистой ткани юбки.

Дыханье у нее замерло. Ноэль поднялась слишком быстро, чтобы дотянуться до ребенка, и упала на пол, сильно ударившись бедром. Схватив ребенка, она взяла его на колени, но сразу же поняла, что было уже слишком поздно. Шея ребенка неестественно выгнулась, безжизненные губы посинели.

Ноэль смотрела на ребенка расширившимися от ужаса глазами. «Ты ее убила, убила, убила», – говорила она себе. Руки у нее дрожали, когда она попыталась выпрямить головку на сломанной шее. Она наклонилась, пытаясь вдохнуть жизнь в посиневшие губы и крошечный носик, на котором уже засохла струйка крови.

Ноэль встала на ноги, ухватившись за раковину. Ей казалось, что она рыдает, но звук этот замер у нее в груди, так и не вырвавшись наружу. Она положила ребенка в кроватку и застыла, лихорадочно соображая.

Ребенок в комнате сестер. Близнец этого. У которого умирает мать, а отец отсутствует.

Как ей отвлечь Джилл? Она осторожно открыла дверь. Комната была пуста. Джилл там не было, а ребенок оставался в кроватке. Каштановые волосы. Шесть с половиной фунтов. Нельзя терять время. Нельзя больше думать.

Ноэль взяла ребенка на руки. Она схватила тонкую табличку, прикрепленную к кроватке, и проскользнула обратно в палату Эмерсон. Руки у нее тряслись, когда она положила ребенка в кроватку рядом с дочерью Эмерсон. Потом завернула безжизненное тельце маленькой Дженни во фланелевое одеяльце и осторожно опустила его в свою огромную кожаную сумку.

Браслет на ручке! Она осторожно сняла его с кисти ребенка и заменила на тот, что был у ребенка в кроватке. Она успела заметить фамилию: Найтли, девочка. Она бросила его и сведения о ребенке в сумку. Все это она сожжет. Она уже представляла, как разводит огонь в камине.

Она прокралась из роддома, встретив по дороге пару сестер и знакомого акушера, но они едва обратили на нее внимание, пробегая по коридору. Сегодня в отделении было неспокойно. Так же неспокойно, как у нее на душе. Так же неспокойно, как предстояло ей чувствовать себя до конца жизни.

Она приехала домой в половине четвертого утра. Она продолжала действовать на чистом адреналине. Без всякой мысли она нашла в сарае лопату. Выбрав уголок у себя во дворе подальше от дома, она рыла, рыла и рыла в темноте мягкую после августовских дождей землю. Она вырыла яму, глубокую и узкую. Завернула ребенка в свою любимую юбку, потому что вещь была красивая, и ей хотелось пожертвовать чем-то, что она любила. Она легла пластом на землю, осторожно опустила ребенка в яму и забросала ее землей, только теперь позволив себе заплакать.

Закончив, она села на землю поверх могилы, не трогаясь с места, даже когда пошел дождь. Она сидела там, пока небо не начало светлеть, расцвечиваясь розовыми, желтыми и сиреневыми полосами, как букет цветов для ребенка. Вот что она сделает сегодня: она пойдет в цветочный магазин и спросит, какие цветы расцветут пышным одеяльцем пастельных тонов, так что даже посторонние, глядя на них, не смогут не подумать: «Этот сад полон любви».

62

Тара

Вашингтон, округ Колумбия 2010

Мы нашли Грейс и Дженни в маленькой комнатке в конце коридора. Они сидели на полу, прислонившись к маленькому диванчику, и моя дочь – моя дочь, я была в этом уверена – обнимала свою лучшую подругу. Они взглянули на нас, когда мы с Эмерсон вошли.

– Мама, – сказала Дженни, – пожалуйста, скажи мне, что я не ее дочь! То, что я похожа на этих девочек, еще ничего не значит.

Эмерсон опустилась на диванчик. И следа краски не осталось у нее в лице. Она погладила Дженни по голове, осторожно стиснув в руке прядь ее волос, как будто таким образом могла удержать ее при себе.

– Не понимаю, как ты могла оказаться ее дочерью, – сказала она. – Ноэль не имела никакого отношения к твоему рождению.

Я увидела в глазах Эмерсон сомнение, когда она это говорила. Мы обе видели фотографию этих девочек, любую из них можно было бы заменить Дженни, и никто бы не заметил никакого различия.

– В письме, которое Ноэль написала Анне, – сказала я, – не говорилось, где она была, когда она уронила ребенка?

Эмерсон вскинула голову с таким выражением, словно я предала ее.

– Ты действительно думаешь, что это могла быть Дженни? – Она почти рявкнула на меня. – Скажи мне, как это могло случиться?

Я села на диванчик напротив них, соображая, что и как сказать. Как сказать все, избежав жестокости, потому что случившееся казалось мне вполне ясным.

– Ноэль расстроилась, что ты была одна, когда у тебя начались роды. – Все они, не отрываясь, смотрели на меня. – Тед пытался попасть на самолет, а Ноэль была с Сэмом и со мной, ты помнишь? Но когда родилась Грейс, она вызвала сиделку, чтобы навестить тебя в роддоме.

– Она никогда там не появлялась, – возразила Эмерсон.

Опустив глаза, я вертела на пальце обручальное кольцо.

– Это то, что она рассказала нам потом, – тихо поправила я. И снова взглянула на Эмерсон. – Конечно, она сказала нам, что не была там, что она так и не успела. Что она устала, поехала домой и легла спать. Ты поверила, Эм, что она могла не зайти к тебе?

Эмерсон смотрела в сторону. Она все еще сжимала в руке прядь волос Дженни.

– Мама. – Дженни зажала руками уши, как будто стараясь не слышать, что происходит. – Я не могу этого вынести!

Я испытывала облегчение, что Грейс и я освободились от довлевшего над нами кошмара, но я снова переживала все испытанное мною за этот день, переживала за подругу, которую я так любила. Скажи Дженни, что она навсегда останется твоей, думала я, склонившись к ней, и Эмерсон, казалось, поняла мою невысказанную мысль.

– Я не знаю, что происходит, Дженни, – сказала она. – Мы в этом разберемся. Но мне не важно, кто произвел тебя на свет, твой отец и я вырастили тебя, и ты – наша дочь.

– Хейли нужна пересадка костного мозга, – вмешалась Грейс, еще больше осложнив ситуацию. – Они хотели выяснить, не являюсь ли я подходящим донором. Им нужен только соскоб с твоей щеки.

– Грейс, – сказала я резче, чем следовало бы. – Дай Дженни и Эмерсон разобраться в том, что происходит. Вспомни, как ты себя чувствовала пару часов назад.

Грейс тут же раскаялась в сказанном.

– Ты права, – согласилась она. – Простите. – Как она выросла за сегодняшний день, подумала я. Проехала одна сотни миль. Вошла в больницу. Согласилась пройти медицинские тесты, чтобы помочь сестре, которую она никогда не знала. Это была совсем другая девушка, не та, какой она была вчера.

– Я хочу домой, – сказала Дженни. – Не заставляй меня возвращаться в палату, мама. Пожалуйста, увези меня домой.

Эмерсон взглянула на меня.

– Я думаю, мы должны уйти, – сказала она. – Мне нужно поговорить с Йеном.

Я встала.

– Я пойду и скажу им, что мы уезжаем, – сказала я. – Я дам им твой телефон, Эмерсон, хорошо? И возьму их номер?

Эмерсон покачала головой.

– Я не хочу, чтобы они мне звонили, – сказала она.

Ну конечно, нет.

– Я дам им номер Йена.

Она кивнула. Я постояла немного, потом обняла ее и поцеловала в макушку Дженни.

– Я люблю тебя, Джен, – сказала я. – Я сейчас вернусь.

Я застала Анну сидящей на кровати Хейли, было заметно, что обе они плакали. Я могла представить, что они чувствовали – оказаться так близко к девушке, которую они и не надеялись найти, и не иметь возможности прикоснуться к ней или даже поговорить.

Анна вскочила и бросилась ко мне.

– Как она? С ней все в порядке?

Я кивнула.

– Ей и Эмерсон нужно о многом подумать, – сказала я. – Они не уверены… вы же можете себе представить, как они сейчас ошеломлены. Я пришла сказать вам, что они уезжают и…

– Нет! – взвыла Хейли. – Нам нужно поговорить с Лили!

Я покачала головой.

– Прости, Хейли, – сказала я, – но Дженни хочет домой, и сейчас, я думаю, это самое лучшее. Эмерсон поговорит со своим юристом, и он скоро свяжется с тобой и твоей мамой. Скажите, как ему вас найти.

Анна подняла с пола лежавший около софы портфель. Когда она достала визитку, я увидела, что она с трудом сдерживает слезы. Она добавила еще какие-то номера на обратной стороне. Я написала номер Йена на листке из своего блокнота.

– Мы не хотим причинить ей – Лили… Дженни – ничего плохого, – сказала Анна, отдавая мне визитку. – Мы хотим, чтобы все было по правилам. Но Хейли нуждается…

– Я знаю, – перебила я. – Дженни сейчас в шоке. И Эмерсон тоже. И я, если на то пошло.

– И мы, – добавила Хейли. – Правда.

Когда я повернулась, чтобы выйти из палаты, Анна схватила меня за руку.

– Грейс – красавица, – сказала она. – Когда я ее увидела, я подумала: «Какая красивая девушка», но здесь… – Она прижала руку к груди. – …я ничего не ощутила. Но когда я увидела Дженни, я сразу поняла. Даже если бы она не была похожа на двоюродных сестер Хейли, я бы все равно узнала ее. Как будто в дверях внезапно появился кусочек моего сердца. Можете вы это понять?

Я кивнула. Кусочек моего сердца находился в комнате в конце коридора, и в этот тяжелый день я почувствовала, что этот кусочек медленно и осторожно возвращается на свое место.

63

Грейс

Дженни и я сидели на заднем сиденье, машину вела моя мать. Машину Эмерсон нам пришлось оставить в больничном гараже. Выбора у нас не было. Только одна из нас четверых была в состоянии вести машину, и это была моя мама, и даже она справлялась не совсем удачно.

Все изменилось самым странным образом. Как будто тебе предстояло совершить что-то самое ужасное, что только можно было вообразить, например пройти босиком по горячим угольям, и вдруг это выпадает на долю твоей лучшей подруги. Ты знаешь, как она себя чувствует, потому что ты чувствовала то же самое, и тебе больно видеть, как это переживает твоя подруга.

Я думала раньше о том, как приходит любовь. Однажды, когда мне было одиннадцать лет, я вдруг поняла, что люблю Дженни так же, как люблю мать и отца. Мы были на пляже в Райтсвиле, играли на солнце и прыгали в волнах, и я была так счастлива. Я взглянула на Дженни и подумала: «Я люблю тебя», просто так вдруг подумала. Примерно через год Дженни сказала: «Я люблю тебя», когда мы говорили по телефону, так же как наши матери говорили друг другу эти слова, и моя жизнь вдруг расцвела новыми красками. Иногда любовь была болезненной. Когда два года назад Дженни сломала лодыжку, я сидела с ней на ступенях веранды, пока мы ждали «Скорую помощь», и мне казалось, что сломана моя собственная лодыжка, так мне было больно.

Теперь, сидя рядом с Дженни, я испытывала то же ощущение.

– Какие они? – спросила меня Дженни. – Эта девочка и ее мать? Я даже на них и не взглянула.

– Они симпатичные, – заверила я ее, хотя пару часов назад у меня не было к ним никакого чувства. Я подумала о холодности Анны. – Трудно сказать, потому что я, как ты знаешь, просто ворвалась к ним и сказала «Привет! Я – ваша дочь!» – так что они были просто поражены. А ты их еще больше поразила.

Эмерсон и моя мать тихо переговаривались на переднем сиденье. В течение первого часа нашей поездки я слышала слова вроде: «Я отказываюсь этому верить», «Это убьет Теда» и «Где мой ребенок?» Они говорили шепотом, я не хотела, чтобы Дженни их слышала, поэтому старалась заглушить их собственным голосом. Я слышала, как Эмерсон говорила с Тедом по телефону, но так тихо, что я не разобрала ее слова. Как она могла сказать Теду, что их дочь, возможно, и не была их дочерью?

– Расскажи мне… расскажи мне об этой болезни Хейли, – попросила Дженни некоторое время спустя.

– Это лейкемия, – сказала я. – Я только немного поговорила с Хейли, но она крутая. – Я почувствовала некоторую ревность: если Дженни действительно дочь Анны, у нее есть сестра. – Она кажется очень сильной. С виду не похоже, что она умрет сегодня или завтра, но это может случиться. – Я знала, что моя мать считает Дженни неспособной с этим справиться, но она должна знать правду. – Она умрет, если ей не сделают пересадку костного мозга, – добавила я.

– Теперь они захотят, чтобы я стала донором, ведь так?

– Ты не обязана, – сказала я. – Но мне кажется, ты должна. У сестры один шанс из четырех оказаться подходящим донором.

Эмерсон, должно быть, услышала меня. Она повернулась на сиденье.

– Даже не думай об этом, Дженни. Мы еще не имеем представления, о чем идет речь. И если ты окажешься тем ребенком, которого украла Ноэль, тебе не нужно ничего решать прямо сейчас. Ни о том, чтобы войти в их жизнь, ни о трансплантации. – Я никогда еще не слышала, чтобы Эмерсон говорила так твердо. – Тебе вообще ничего не нужно решать, если ты не хочешь, – прибавила она.

Дженни ничего не ответила, но, когда ее мать отвернулась и снова стала смотреть вперед, она обратилась ко мне.

– Что это значит? – спросила она – Что значит – быть донором?

– Сначала у тебя берут соскоб со щеки, – объяснила я. – Затем, если ты подходишь, тебе делают анализ крови. Если и это подходит, у тебя берут немного костного мозга. Я не знаю точно, как это делается. Если ты решишься, я пойду с тобой.

– Ты собиралась это сделать? – спросила она.

– Это не значит, что ты должна.

– Но ты такая трусиха. И ты намеревалась это сделать!

Меня саму удивила моя решимость.

– Она может умереть, – сказала я, пожав плечами.

Дженни сморщила нос, потом наклонилась вперед и коснулась плеча Эмерсон.

– Мама, – сказала она. – Я должна выяснить, могу ли я быть донором. Для Хейли.

Эмерсон снова повернулась к нам. Она взглянула на Дженни. Потом на меня. Лицо ее было словно белое пятно, вымазанное гримом.

– Хорошо, – кивнула она. – Мы с этим разберемся.

Телефон Дженни зазвонил, и она взглянула на дисплей. Потом посмотрела на меня.

– Это Клив, – сказала она. – Я говорила с ним, когда мы ехали в Вашингтон, и рассказала ему, что происходит. Мне ему ответить?

Я взяла у нее телефон.

– Привет, – сказала я.

– Грейс! Ты с Дженни? Где ты? Я о тебе беспокоился! Я с ума сходил, не зная, в чем дело.

Я улыбнулась. Он беспокоился. С ума сходил.

– Все в порядке, – сказала я. – Но об этом долго рассказывать. Я поговорю с тобой завтра.

– Скажи мне только, что с тобой все в порядке, – попросил он.

– Все нормально, – заверила я.

Клив не имел к этому никакого отношения. Он никогда не сможет понять, что случилось. Я была среди людей, которые все понимали: моя мама, Эмерсон и Дженни. У меня было такое ощущение, что Клив был из какого-то давно минувшего периода моей жизни, и я поняла, что в этот долгий день, когда я боялась, что превращусь в какого-то другого человека, именно это со мной и произошло.

64

Эмерсон

Топсэйл-Айленд, Северная Каролина

Я стояла у стеклянной двери выходившего на океан коттеджа, который снимали мы с Тедом и Дженни. В октябре в середине недели на пляже не было ни души. Весь остров практически принадлежал нам. Поэтому мы и приехали сюда.

Тед и Дженни гуляли где-то с собаками, а я отпросилась под тем предлогом, что хотела приготовить лазанью. На самом деле я хотела побыть одна. Мне нужно было время подумать.

Накануне пришли результаты теста ДНК. Я это пережила довольно спокойно, поскольку к тому времени, как нам позвонили, я уже поняла, что другого объяснения того, что произошло, кроме предложенного Анной, быть не могло. Тед позвонил знакомому риелтору и снял этот коттедж, а я позвонила в школу и попросила на несколько дней освободить Дженни от занятий. Нам нужно было побыть вместе, всем троим, прежде чем мы позволим кому-либо – а точнее, Анне Найтли и ее семье – войти в нашу жизнь. У нас было три дня – у меня, Теда и Дженни, – чтобы совладать с этой новой реальностью.

Пару дней после этой злополучной поездки в Вашингтон я находилась в таком смятении чувств, что с трудом справлялась с ними. То я была полна ярости против Ноэль, то преисполнена благодарности. То я тосковала о ребенке, которого я безвозвратно потеряла, то меня охватывало чувство любви к Дженни, такое чистое и безграничное, что я тонула в нем. Теперь все эти эмоции сменились одним простым вопросом: что ожидает нас в будущем? Единственное, что я знала наверняка, единственное, что меня тревожило, это необходимость помочь Дженни найти путь в это будущее. Мои собственные страхи, потери, гнев не имели больше значения. Все, что имело значение – это Дженни.

Сначала я увидела собак. Шэдоу и Блю скакали на мелководье, гоняясь друг за другом с таким энтузиазмом, какого они никогда не обнаруживали дома. Потом я увидела Теда и Дженни, которые шли на некотором расстоянии позади собак. Тед широко размахивал руками, словно изображая величие океана. Или, может быть, он описывал свою любовь к Дженни. Я никогда не ощущала такой близости с Тедом, как за последние несколько дней. Мы были одной командой. «Ты – наша дочь, – сказал он Дженни с такой убедительностью, что никто не смог бы в этом усомниться. – Уж не думаешь ли ты, что какой-то тест может это изменить?»

Когда они подошли ближе к дому, я увидела, как Тед взял Дженни за руку. Как дети, они размахивали сплетенными руками. Как будто в нашей жизни не случилось ничего тяжелого. Наблюдая за ними, я ощутила неожиданный прилив счастья.

Потом открыла дверь и вышла на веранду. Я помахала им, и они помахали в ответ. Я с нетерпением ждала их возвращения в коттедж. Вечером после ужина мы посмотрим какой-нибудь фильм. Может быть, поиграем в какую-нибудь игру. Позже будет время разобраться с нашим новым и неопределенным будущим. Одно я знала точно: мы встретим его вместе.

Мой муж.

Я.

И моя дочь.

Эпилог

Тара

Уилмингтон, Северная Каролина Март 2011

Очищение коттеджа Ноэль было идеей Эмерсон, и я была очень рада, что она пришла ей на ум.

Я остановилась перед домом и осмотрела его. Желтый, с черно-белыми ставнями, он очарователен. На маленькой веранде – два кресла, а дворик полон азалий, которые вот-вот расцветут пышным цветом.

Сюзанна переезжает сюда на следующей неделе. Она ничего не знает об очищении. Ее, кажется, нисколько не волнует, что здесь произошло самоубийство, но я уверена, что Ноэль одобрила бы наш план на сегодня.

Машина Эмерсон у подъезда, и я паркуюсь на другой стороне улицы. Я была в коттедже всего пару раз после ремонта. Кухня и ванная были подновлены, полы вычищены, стены окрашены в теплые тона, как предложила Сюзанна. Все это заняло бездну времени – у Эмерсон были другие проблемы, – но теперь все закончено и готово к новой жизни, которую поведет здесь Сюзанна.

Эмерсон приветствует меня в кухне.

– Ты займешься восточным углом, – говорит она и протягивает мне миску с тлеющей связкой трав. Над ней вьется дымок.

Она указывает мне на вторую спальню в задней части дома и объясняет, что делать.

Вечером, когда очищение будет закончено, Грейс, Дженни и Клив начнут переносить детские вещи во вторую спальню. Клив сейчас дома на весенних каникулах. Я бы не сказала, что у Грейс с Кливом все кончено. Я чувствую, что сердце у нее бьется сильнее, когда он рядом. Но она начала встречаться с приятелем друга Дженни, Девона, и говорит мне, что он «ничего». Я думаю, это означает, что он ей нравится. Грейс никогда не будет такой, как я, душа нараспашку. Я поняла, что чем ближе к ней я хочу быть, тем больше она отдаляется. Но если я выжду, если я просто всегда буду рядом, как Сэм, не приставая и не навязываясь, она в конечном счете обратится ко мне. Это как краска, которой надо дать высохнуть. Но всякое проявление доверия драгоценно. Ирония в том, что в тот день, когда я боялась, что я не ее мать, я научилась быть ей матерью.

Эмерсон стоит на стремянке, доставая батарейки из дымоуловителя. Потом она поджигает свой пучок трав от стоящей на столе свечи. И задувает огонь, оставляя его тлеть.

– Я надеюсь, что мы не подожжем дом, – говорит она, направляясь в бывшую спальню Ноэль. Эта комната ближе всего к садику – где, как мы уверены, похоронена дочь Эмерсон. Одна из ее дочерей, потому что Дженни навсегда останется ее дочерью.

Дженни не подошла в качестве донора, но Хейли нашли донора в национальной базе данных и в январе сделали пересадку. Выздоровление ее было трудным, инфекции, длительные пребывания в больнице, неопределенность. Но сейчас она дома, пусть хоть и на время, и они с Дженни каждый день общаются по скайпу. Каждую минуту, как говорит Грейс, которая немножко ревнует Дженни к ее сестре. У Эмерсон своя ревность, но она учится делить Дженни с Анной, как и все мы, и старается включить в свою семью Анну, Хейли и Брайана.

Во второй спальне я делаю большой круг, останавливаясь по углам и наполняя их ароматным дымом. Я смотрю из окна в сад, где нарциссы и крокусы повылезли за одну ночь. Мы не знаем наверное, но почти уверены, что поняли любовь Ноэль к своему саду и к птичьей купальне со статуей маленькой девочки. Мы вспомнили, что она впервые развела этот сад вскоре после рождения у Эмерсон дочери. Раньше Ноэль не проявляла к своему дворику ни малейшего интереса, но за садом она ухаживала с особой любовью. Почти с такой же, какую ты изливаешь на ребенка. На племянницу, например.

Я уверена, что Сэм знал. Уверена, что однажды, когда Ноэль больше не могла таить в себе этот ужасный секрет, она попросила Сэма увидеться с ней где-то, где им бы не встретился никто из нас. В таком месте, как Райтсвиль-Бич. Может быть, она рассказала ему все. Как клиентка своему адвокату. Она, должно быть, рассказала ему и о садике, почему он и спросил меня вскоре: «А как садик Ноэль?» Вдруг, ни с того ни с сего.

Я вижу в окно, как Эмерсон направляется к садику. Вижу, как она достает из птичьей купальни увядшие листья, а потом кладет руку на голову маленькой бронзовой девочки. Меня переполняет любовь к Эм. Я выношу миску с травами в ванную, наливаю в нее немного воды и ставлю на стол. Я хочу быть с Эмерсон. В этот год перемен только одно осталось неизменным, и это связь с моей лучшей подругой. Я выхожу из дома, чтобы помочь ей приготовить сад к приходу весны.

Благодарность

В Северной Каролине так много удивительных мест, где может происходить действие романа, и мне доставляло удовольствие лучше узнавать прекрасный Уилмингтон, когда я писала «Признание акушерки».

Благодарю моих агентов по рекламе, Тори Джонс и Ким Хеннес, за их любовь к Уилмингтону, которую они разделяли со мной, сопровождая меня в поездках по городу. Вы обе – превосходные гиды! Спасибо Бет Скарбру, которая училась в Университете Северной Каролины в одно время с моими героинями и которая помогла мне нарисовать картину университетской жизни.

Как обычно, шесть членов Веймутской Семерки помогали мне создавать эту историю, работая одновременно над своими произведениями. Благодарю вас, Мэри Кей Эндрьюс, Маргарет Мэрон, Кети Манджер, Сара Шейбер, Александра Соколофф и Бренда Уитчгер.

Еще двое друзей – авторов, Эмили Ричардс и Морин Шербонди, также внесли свои идеи в различные моменты повествования, как и моя сестра, Джоанн Скэнлон, и моя помощница, Дениз Гибз, и я им всем благодарна.

Благодарю Тину Блэкуэлл за легенду об испанском мхе, которую я бессовестным образом приспособила к моей истории. Благодарю Келли Уильямсон, давшую мне заглянуть в жизнь студенчества Северной Каролины. Благодарю Янину Кэмпбелл, поделившуюся воспоминаниями о своем отце, когда я создавала образ Грейс. Элинор Смит помогла с разысканиями Эмерсон в библиотеке, а Филлис Сабурин освежила мои воспоминания о родильных и детских отделениях в больницах, где условия сильно изменились с тех пор, как я была социальным работником.

Интернет не только создает возможности для поиска фактического материала, но и дает представление о личной жизни людей через их блоги. Мои исследования лейкемии позволили мне соприкоснуться со многими подобными историями, и они меня глубоко тронули, особенно обстоятельства Кей Хау из Нидерландов. Даже когда я закончила свою работу, я продолжала читать блоги отца Кей, узнавая больше об этой мужественной десятилетней девочке, чья любовь к жизни вдохновляла меня. Я была поражена и глубоко опечалена, узнав, что Кей проиграла в борьбе за жизнь, и она и ее семья навсегда сохранят свое место в моем сердце.

Благодарю моего агента, Сьюзен Гинзбург, которой приходится быть самым позитивным лицом в книгоиздательстве. Я люблю твой оптимизм! Особая благодарность моему редактору, Миранде Индриго, которая не только сумела увидеть лес за деревьями, но и всегда помогала мне прокладывать лучшую дорогу сквозь подлесок.

Наконец, благодарю Джона Паглюку, моего постоянного фотографа и лучшего друга, за прочтение почти каждого слова в почти каждом черновике, за честную критику и поддержку. Жалею, что в романе не нашлось места для автомобильной гонки, которую вы хотели в нем увидеть. Может быть, в следующий раз!

Content

Диана Чемберлен
Ребенок на заказ, или Признания акушерки

Часть первая Ноэль

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть вторая Анна

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Часть третья Грейс

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

Эпилог

Благодарность