Анна Витальевна Малышева

Сфинксы северных ворот

Роман

Елене Кондратьевой-Сальгеро

Провинция все еще верит в схороненный прадедами клад.

Оноре Бальзак. Старая дева

Глава 1

Александра протянула руку, нащупывая впотьмах клавишу звонка, смутно белеющую на каменном столбе ворот. Нажимая ее, она всматривалась в глубину сада за решеткой ограды. Вдали виднелись освещенные окна, полускрытые кустарниками, еще безлистными. Только что прошел дождь, и весенний сад пах свежо и горько. Никакого движения в нем не было заметно, слух женщины улавливал только стук падающих с ветвей капель. «А ведь меня должны ждать!» — подумала она, вновь нажимая звонок.

Вернувшись к такси, которое все еще стояло на обочине извилистой деревенской улицы, Александра открыла дверцу и, склонившись, по-французски уточнила у водителя, который переговаривался по рации с диспетчером:

— Это точно, дом восемьдесят шесть Вэ?

— Да, да, мадам! — оживился таксист-вьетнамец, ткнув пальцем в экран навигатора, где красным флажком был обозначен конечный пункт. — Вы не поедете обратно?

— Нет…

— Жалко… Мне тут не найти пассажиров в Париж! Придется ехать пустым… — Водитель все еще смотрел на нее выжидающе, словно рассчитывал, что она вдруг переменит решение и вернется с ним в город. — Тут все уже спят!

Когда такси все же тронулось и скрылось за поворотом безмолвной деревенской улицы, окруженной такими же безлюдными темными садами, как тот, возле которого стояла Александра, женщина подумала с запоздалой тревогой, что ей стоило бы вернуться в Париж. «Похоже, звонок не работает, или его не слышат. Такси тут не поймаешь, где вокзал, я понятия не имею. Прохожих в полночь не встретишь, номера стационарного телефона особняка у меня нет… Мобильный Натальи почему-то не отвечает… Однако, ситуация! Да еще багаж!»

Багаж тревожил художницу больше всего. Личных вещей у нее с собой было всего ничего, одна небольшая сумка — Александра всегда путешествовала налегке. Но вот маленький чемодан, купленный специально для этой поездки, чемодан, который она взяла с собой в качестве ручной клади и с которым боялась расстаться на миг… Александра в сердцах нажала звонок в очередной раз и уже не отнимала пальца от клавиши. «Я стою тут, среди ночи, в безлюдном месте, и трясусь над рисунками экспрессионистов, которые хозяйка непременно пожелала доставить из Москвы, и непременно при моем содействии… Она прекрасно знала, что я должна приехать сегодня, около этого часа, но отчего-то не торопится меня встречать! Надо было все же вернуться в Париж, переночевать в каком-нибудь отеле, тем более все счета Наталья взялась оплатить, и уже с утра ехать сюда… Кто знает, какие тут, в деревне, нравы? Может, ложатся спать с курами и не ждут гостей в такое неприлично позднее время?!»

Начал моросить дождь. Александра накинула капюшон и, сердито оглядев улицу, взялась за выдвижную ручку чемодана. Она двинулась вдоль ограды, рассчитывая найти другой вход, с исправным звонком.

Сад оказался большим. Дом 86-В (табличку с номером она обнаружила на одном из каменных столбов ограды, что несколько ее обнадежило) был последним в конце деревенской улицы. Далее, там, где ограда делала поворот, тротуар превращался в дорожку, усыпанную крупным щебнем. За околицей тянулись темные поля, испускающие пряно-услащенный запах размокшего навоза и молодой зелени. Александра с минуту вдыхала его, пытаясь представить себе невидимую местность. «Кажется, до самого горизонта больше нет ничего, кроме пашни… Ну и глушь… Я-то думала, это больше похоже на город, пусть крошечный!»

Дождь усиливался. Стемнело к этому времени так, что женщина с трудом различала прутья решетки рядом со своим лицом. Освещенные окна все еще маячили в глубине сада, но это было единственное свидетельство того, что дом обитаем. Александра, все больше раздражаясь, пошла быстрее, глубже надвинув капюшон. «Не хватало еще вымокнуть насквозь вместе с рисунками… Хотя чемодан, кажется, непромокаемый, но все же… Все же…»

Внезапно она остановилась, различив в шаге от себя некое препятствие. В первый миг ей показалось, что на пути лежит огромная собака, настороженно поднявшая голову. Впрочем, Александра не успела испугаться, немедленно осознав, что едва не столкнулась с каменной статуей. Вторая статуя, точно такая же, виднелась впереди, на расстоянии нескольких метров. «Похоже, я наткнулась на главный въезд в усадьбу! — поняла женщина, склоняясь к скульптуре и убеждаясь в своей правоте. — Да, верно, собака… Или лев… Да кто бы ни был, главное, это еще один вход!»

Высокие решетчатые ворота, которые охраняли с двух сторон каменные изваяния животных, были распахнуты. Не колеблясь, Александра вошла в них и, все убыстряя шаг, направилась к дому. Дождь, словно подстерегавший момент, когда она переступит границу сада, хлынул вдруг с такой силой, что женщина пустилась бегом. Она перевела дух, только оказавшись под навесом возле двери, слабо освещенной падавшим из ближайшего окна светом. Художница безуспешно поискала звонок, постучала, затем взялась за ручку и обнаружила, что дверь не заперта. Потянув ее на себя, она вошла в дом и очутилась в кухне.

Просторная комната с белеными стенами и холодным очагом в углу оказалась пустой. Серые каменные плиты пола были влажны: не то их недавно вымыли, не то это было их обычное свойство. На газовой плите стоял большой эмалированный чайник с закопченными боками. Простой сосновый стол, занимавший всю середину комнаты, с придвинутыми к нему плетеными стульями, невзрачными и крепкими, какие можно встретить в церкви, несколько шкафов вдоль стен, огромная корзина у входа, на дне которой обреталось несколько багровых луковиц, — это была вся обстановка кухни, по-казарменному чистой, холодной и безликой. Помещение ярко освещалось двумя свисавшими с потолка лампами под жестяными абажурами. Александра, щурясь от света, казавшегося после уличной темноты слишком резким, огляделась и прикрыла за собой дверь, чем разом отсекла нарастающий гул расходившегося дождя.

В коридоре, куда вела единственная дверь из помещения, послышались быстрые шаги. Художница ожидала увидеть хозяйку дома, свою старую московскую знакомую, перебравшуюся не так давно на постоянное жительство в Париж, но на пороге кухни появился незнакомый молодой человек. Он вошел, явно не ожидая увидеть гостью, потому что, едва заметив ее, издал изумленное восклицание и нахмурился. Александра поторопилась заговорить с ним, чтобы развеять опасения, которые, как она видела, уже испытывал юноша.

— Я приехала к Наталье Ступиной, — произнесла она сперва на всякий случай по-русски, затем тут же повторила по-французски, уяснив, что ее не понимают. — Она здесь живет?

— Здесь, — по-французски ответил молодой человек, несколько успокоившись. — Но ее нет, она в Париже.

Александра с досадой растерла озябшие ладони и невольно оглянулась на входную дверь, за которой слышался непрерывный гул ночного апрельского ливня.

— Она должна была меня ждать по этому адресу, — упав духом, произнесла женщина. — Я даже не знаю, где находится ее парижская квартира.

Но молодой человек, который представился Дидье, с чисто галльским дружелюбным добродушием предложил ей не волноваться.

— Наталья мне ничего не говорила, но если она вас ждет, переночуйте здесь. Утром она собиралась приехать. Я сам ее жду.

— А нельзя ли ей позвонить?

Но выяснилось, что Дидье не знал телефонного номера парижской квартиры, да и о ее местоположении имел самое смутное представление.

— Это где-то в Латинском квартале, недалеко от Сорбонны, — проговорил он и добавил с выражением восторга: — Шикарно!

Дидье оказался сыном соседа, чей сад и дом располагались сразу за оградой. Устраивая гостью на ночлег (спален на втором этаже оказалось несколько), молодой человек успел вкратце рассказать Александре обо всем на свете. В частности, о том, что сейчас он нигде не учится и толком не работает, потому что «пока присматривается», Наталья платит ему «кое-что», чтобы он «присматривал здесь за всем», а сама появляется редко. Ему девятнадцать лет, у него три сестры, из которых старшая уже присматривает за младшими, совсем маленькими. В целом, у Александры создалось впечатление, что Дидье и к ней «присматривается»: художница то и дело ловила на себе пытливый взгляд его больших голубых глаз, веселых и одновременно лукавых. Наконец молодой человек пожелал ей спокойной ночи и скрылся в коридоре, закрыв за собой облезлую дверь, некогда выкрашенную синей краской.

Оставшись одна, Александра опустилась на кровать, покрытую шерстяным красным одеялом. Пощупав тюфяк и с удивлением убедившись, что он набит соломой, она откинула одеяло и осмотрела пожелтевшие от старости простыни, плоскую подушку, словно еще хранившую отпечатки покоившихся на ней когда-то голов. Возле кровати на щелистом дощатом полу лежал коврик, связанный из цветастых тряпиц чьими-то терпеливыми руками. На окне сиротливо висела слишком узкая ситцевая занавеска, розовая в синий цветочек. Откинув ее, Александра приотворила разбухшую раму и впустила в спальню порыв свежего ночного ветра, принесшего с собой лепет капель, падавших с близкой крыши в водосточный желоб.

«Однако, что за восхитительная глушь! — сказала она себе, вглядываясь в непроглядную тьму, которую до самого горизонта не нарушало ни единое световое пятно. — Можно подумать, я перенеслась лет на сто пятьдесят назад… В пору дилижансов и газовых рожков…»

Переодевшись, женщина отправилась искать ванную комнату. Дверь в свою спальню она оставила распахнутой, чтобы падающий оттуда свет хоть немного освещал темный коридор. Все двери, которые она открывала, оказывались незапертыми. За ними находились комнаты, обставленные так же скудно и примитивно, как ее собственная спальня, или немногим лучше. Кровать, часто даже без матраца, простой стол, грубо сколоченный стул, шкаф топорной работы — типичная меблировка большинства деревенских жилищ, обитатели которых куда больше времени проводят в поле, чем в доме. Спустившись на первый этаж, она обнаружила кухню пустой и темной. Дидье бесследно скрылся, и напрасно Александра, стоя посреди кухни, звала его, все больше повышая голос. Парень явно ушел домой. В более чем скромной ванной комнате, которую художница обнаружила на первом этаже, и вода, и газ в колонке были перекрыты. Она побоялась самостоятельно их открывать. С бытовыми устройствами ей патологически не везло, Александра опасалась устроить потоп, а то и взрыв, крутя незнакомые и не самые современные вентили. Приходилось смириться с тем, что придется лечь спать, не умывшись.

«Хотя, какие нежности… Можно умыться под водосточной трубой в саду! Дождевой водой, роскошно!»

Так художница и поступила. Входную дверь, по деревенскому обычаю, Дидье, уходя, не запер. Выйдя под навес, она немедленно обнаружила искомую бочку, уже переполненную, — вода так и хлестала в нее, стекая с крыши по желобу. Дождь, притихший было, внезапно вновь усилился. Александра тщательно вымыла руки с мылом, ополоснула лицо, почистила зубы и, вытираясь, несколько минут прислушивалась к невероятной, сокрушительной тишине деревни, давно спавшей крепким сном. Медля уходить, она усмехалась, вспоминая свою мастерскую в Москве, давно превратившуюся в берлогу из-за отсутствия элементарных удобств. Заброшенный дом, где располагались мастерские, почти все уже вымершие и покинутые, шел под реставрацию, и скоро этот последний приют предстояло покинуть… Нужно было куда-то перевезти все книги, инструменты, старые холсты, множество бумаг и прочего хлама, который Александра копила больше десяти лет жизни в мансарде, под крышей особняка. Расстаться с этим домом на Китай-городе для нее было бы так же странно и тяжело, как попрощаться со своим именем.

«Вот если бы у меня был на примете такой деревенский дом! — вдруг подумала она, не в силах вернуться в кухню, завороженная музыкой дождя, шумящего в весенней ночи. — Почти пустой, ничем не загроможденный, чистая страница, на которой можно рисовать все, что душе угодно! Ах, как бы мне было здесь удобно и хорошо! Простор… Покой… Невероятная тишина!»

Коренная москвичка, горожанка до мозга костей, чья любовь к пейзажам носила больше художнический интерес, чем личный, она внезапно ощутила острое желание уединения. Не одиночества в самом центре огромного города, которое стало ей привычным за последние годы, а настоящего затворничества. Александра с нежностью думала о жизни в этой деревне, затерянной среди невидимых и необъятных полей, о которых художница догадывалась лишь по запахам пробуждающейся земли, приносимым порывами теплого влажного ветра…

Вернувшись в дом, она все же заперла входную дверь на щеколду. Налив стакан воды из чайника, Александра пошарила в карманах куртки, висевшей на спинке стула. Она повесила ее здесь на просушку, и на каменных плитах пола уже образовалось несколько крохотных лужиц. Упаковка с таблетками отыскалась во внутреннем кармане. В последнее время у нее вновь, уже не в первый раз, нарушился сон, и художница порой прибегала к помощи снотворного. Вытряхнув из коробочки две голубоватые овальные таблетки, она запила их водой, прислушиваясь к легким скрипам лестницы. «Дом старый, полузаброшенный, — подумалось ей, — наверняка здесь множество невидимых глазу жильцов, которых и услышать-то можно только по ночам! Скорее всего, и полевки есть, ведь пашни рядом, и жучки-древоточцы, а может, даже и летучие мыши?!»

Закинув голову, она сделала последний глоток и осмотрела потолок, довольно высокий для деревенского дома. Давно не беленный, серый и покрытый паутиной, он лежал на балках из темного дерева, как почти в каждом доме в этих краях. Наружная проводка, проложенная вдоль балок и укрепленная загнутыми гвоздями, трещины в неровной штукатурке, свисающие с балок обрезанные нитки, служившие некогда для просушки перечных стручков или фасоли, — все это было обыкновенно, все встречалось художнице во время ее многочисленных странствий по европейским провинциальным городам и деревенькам.

Летучих мышей, которых Александра втайне боялась увидеть, к ее великому облегчению, не оказалось. Она не могла забыть единственного, поистине кошмарного случая, когда ей во время деревенской ночевки на Сицилии едва не вцепился в лицо потревоженный огромный нетопырь, которого она с первого взгляда приняла за кожаный мешок с орехами, подвешенный в углу возле очага. С тех пор Александра внимательно осматривала потолки помещений, где можно было хотя бы предположить наличие летучих хищников.

Ее внимание привлекла одна из верхних балок, вплотную примыкавшая к потолку. Балки были проложены крест-накрест: четыре массивные нижние несли на себе перпендикулярно уложенные верхние, более легкие, на которые уже опирался оштукатуренный деревянный потолок. На такой-то верхней балке, почти в самом центре потолка, она углядела в свете лампы металлический диск, похожий на блюдце. Он был прикреплен к балке сбоку, так что увидеть его снизу можно было, лишь находясь в определенном месте. Заинтригованная, женщина пододвинула стул и, балансируя, взобралась на сиденье.

Теперь можно было рассмотреть медальон, оказавшийся на расстоянии вытянутой руки. «Скорее всего, он оловянный!» — предположила Александра. В диаметре диск был не больше десяти сантиметров, как раз с кофейное блюдце. К балке медальон крепился четырьмя гвоздями, забитыми так тщательно, что маленькие черные шляпки глубоко вдавились в мягкий серый металл.

— Любопытно! — Александра невольно произнесла это вслух и тут же оглянулась, словно проверяя, не потревожила ли кого.

«Не думала, что дом такой старый!» Продолжая изучать медальон, она дотянулась до него и осторожно провела пальцем по ободку. Стул покачнулся на неровных плитах пола, Александра испуганно схватилась за спинку и торопливо слезла. Она успела рассмотреть несложный рисунок, выбитый на мягком металле, рисунок примитивный и вместе с тем почти геральдически точный: одноэтажный домик между двух больших деревьев, похожих на дубы, которые переплели над его двускатной крышей свои кроны, так что невозможно было различить, где кончаются ветви одного дерева и начинаются другого. Внизу, у корней деревьев, значилась дата: 1814.

«Значит, второй этаж пристроили позднее, сперва дом был одноэтажным, более чем скромным!» — размышляла художница, гася лампу и почти ощупью взбираясь наверх. Из распахнутой двери ее спальни в коридор падала полоса желтого света.

Было уже далеко за полночь. Александра, привыкшая к ночным бдениям за работой, все же устала после перелета. Снотворное еще не давало себя знать, голова, к ее досаде, оставалась ясной. Женщина, погасив свет, легла, но, поворочавшись на жестком колючем тюфяке, встала и вновь включила лампу.

«А надо бы выспаться, завтра не придется полдня валяться в постели, приедет Наталья за своими сокровищами. И впрямь, рисунки подобной ценности можно так назвать. Август Маке, Жанна Маммен… Остальное попроще, но все же стоимость этого чемоданчика такова, что не стоит прогуливаться с ним ночью, в одиночестве, по темным улицам. Однако Наталью это почему-то не встревожило… А ведь она так торопила меня с приездом, будто для нее не было ничего важнее, чем получить эти рисунки!»

Бродить по пустому темному дому, чья архитектура и обстановка не представляли для нее никакого интереса, было лишено смысла. Александра с удовольствием прошлась бы по саду, но дождь никак не утихал. Погасив свет и натянув одеяло до подбородка, она долго лежала в кромешной тьме с широко раскрытыми глазами, так что порой переставала понимать, опущены ее веки или подняты. В темноте мелькали огненные искры, похожие на те, которые ветер разносит над пылающим в ночи костром. Тогда Александра закрывала глаза, чувствуя, как под ресницами вскипают слезы крайней усталости. Был миг, когда полная тьма и оглушительное безмолвие, окружившие этот старый дом, стали действовать на нее угнетающе. Ей хотелось теперь, чтобы скорее наступил рассвет, прояснилось небо, раздались рядом человеческие голоса. «В такой тишине и темноте уже не понимаешь, это еще жизнь или уже смерть…» Эта пугающая мысль была последней: Александра внезапно уснула, растворившись в шуме ночного дождя, под плеск воды в желобе за приоткрытой створкой окна.

* * *

Ее разбудило яркое солнце, лучи которого падали прямо на постель. Взглянув на розовую занавеску, ставшую на просвет празднично яркой, Александра решила спросонья, что проснулась на заре и это ее отсвет зарумянил полинявшую ткань. Но, встав и выглянув в окно, художница обнаружила, что полуденное солнце стоит высоко.

Небо очистилось от облаков и сияло, как синее фаянсовое блюдо, только что ополоснутое в ручье. Сад, залитый солнцем, искрился и шумел на сильном теплом ветру, порывами налетавшем с полей. Поля тянулись до горизонта, как и предположила ночью Александра. Бескрайние, покрытые ослепительным зеленым бархатом едва взошедших побегов, они таяли во влажной дымке. Из окна была видна дорога, проходившая за оградой сада, виднелись и настежь распахнутые ворота, те самые, предположила художница, через которые она ночью попала в это владение. А у ворот стояла машина.

«Наталья приехала!» Торопливо одевшись, Александра спустилась на первый этаж и вошла на кухню как раз в тот момент, когда ее старая московская знакомая переступала порог.

— Ты здесь! — воскликнула Наталья, ставя на пол матерчатую сумку, откуда высовывались два багета в коричневой оберточной бумаге. — Ну, слава богу, а то ведь мне вчера пришлось срочно уехать в Париж…

Они обнялись. Александра не виделась с Натальей года два и должна была признать, что за это короткое время та сильно изменилась. Женщины были ровесницами, но Наталья стала выглядеть куда старше своих сорока с небольшим. Она похудела, лицо покрыли мелкие морщинки, рот увял, каштановые волосы почти совсем поседели — Наталья, никогда не пользовавшаяся косметикой, их принципиально не красила. Прежней осталась только теплая улыбка этой женщины, да ее голос — хрипловатый, приятного тембра.

— Меня устроил на ночлег сын твоего соседа, Дидье, — сообщила Александра, стараясь не слишком пристально разглядывать хозяйку дома. — Милый молодой человек.

— А, Дидье… — протянула та, принимаясь доставать из сумки покупки и раскладывать их на столе. — Я сегодня должна ему заплатить. Он иногда здесь и ночует, я подозреваю, что не один… Но всегда за собой прибирается, так что я не в претензии… Он здесь?

— Кажется, я ночевала в доме одна… — улыбнулась художница.

— У него все ключи, он приходит и уходит, когда захочет… Сын прежнего владельца, кстати. Я купила дом у соседа! Он не мог больше его содержать… Что это я разболталась, давай завтракать, я зверски голодна!

Отвернувшись, Наталья поставила на огонь чайник, ополоснула зелень под краном, вскрыла упаковку с нарезанным сыром, разломила на несколько кусков свежий хлеб. Все было готово за несколько мгновений. Александра и сама ощущала жгучий голод, у нее не было ни крошки во рту после пересоленного обеда в самолете. Женщины уселись за стол.

— Как тебе дом, кстати? — Наталья, изучавшая этикетку на консервной банке, подняла взгляд на гостью. — Осмотрела уже? В своем роде местная достопримечательность, только я узнала об этом уже после того, как его приобрела… Я ведь купила не глядя, через посредника… Отдавали задешево: прежний владелец не мог выплатить какой-то грабительский банковский кредит и срочно нуждался в деньгах… А то бы дом продал сам банк, и ему бы вообще ничего не досталось…

— Печально…

— Только тс-с! — Наталья приложила палец к губам. — Это страшная тайна! Ты не можешь себе представить, сколько раз я поклялась, что никому не расскажу о его материальных затруднениях! Честное слово, этот дом не стоил таких церемоний… да и таких денег тоже!

— Почему? Хороший дом, только… пустоват, — честно ответила Александра. — Да и скучновато спроектирован, говоря по правде. А чем он примечателен? Пока я заметила только одно архитектурное излишество!

Она указала на медальон, приколоченный к потолочной балке. Проследив взглядом за ее жестом, Наталья кивнула:

— От твоих глаз ничто не укроется! Занятная штука, да? Ее изготовили и прибили на это место сразу после постройки дома, это что-то вроде герба, хотя первый владелец не был дворянином… Он начал простым наполеоновским солдатом, но дослужился до полковника, побывал и в Египте, и в России… Отсюда он удрал еще мальчишкой и через двадцать лет вернулся на родину, в эту самую деревню, сущей развалиной. Его носили в кресле, ноги он отморозил в России, во время отступления, их там же пришлось отнять. Но после возвращения полковник прожил еще несколько лет. Женился, нарожал детей, построил дом и умер в полном достатке… Говорили, что он был куда богаче, чем старался казаться. Другие погибали, опускались, побирались, а он умудрился выжить и нажиться… Он ведь был простым крестьянином из здешней округи, а умер заметной фигурой, местной достопримечательностью… Незаурядная личность, что уж там!

Последние слова Наталья произнесла, как показалось заинтригованной слушательнице, с некоторой горечью.

— Это прадед твоего соседа? — Александра обмакнула в кружку с растворимым кофе большой кусок хлеба. — До чего занимательно… Ирония заключается в том, что он продал родовое гнездо этого наполеоновского ветерана именно русской…

— О, сосед о таких пустяках не задумывается! — небрежно отмахнулась Наталья. — Ему со мной повезло. Кто бы еще у него купил этот дом, кроме человека со стороны, который ничего о нем не знает…

— А что не так с домом?

— По слухам, тут нехорошо… — Наталья говорила бодро, но несколько наигранно. — У меня от этого дома мурашки по коже.

Александра, поставив кружку, откинулась на спинку стула, не сводя с хозяйки глаз:

— Ты всерьез?

— Я? — Наталья продолжала сохранять на губах неискреннюю улыбку. — Да я-то в эти глупости не верю! Но местным жителям нравится думать, что тут нечисто! И это, представь, немного действует на нервы! Я тут даже не живу, практически… Собиралась копаться в саду, цветочками заниматься, воздухом дышать… Заметила, какой тут воздух? А вместо этого два года ючусь в квартирке-гробике, без воздуха, без лифта, на шестом этаже… Мотоциклы под окнами ревут всю ночь… Зато самый центр Парижа… Вокруг всегда люди… Не то, что здесь, в этой дыре!

— То есть, ты боишься тут жить?! Из-за каких-то местных легенд?!

Собеседница промолчала, но в ее глазах мелькнула тень испуга, которая окончательно убедила Александру в том, что ее догадка верна: Наталья боялась этого места. «А как она вдруг сдала за пару лет! — размышляла художница, сдвинув брови. Она уже без аппетита допивала кофе и отщипывала куски хлеба с сыром. — Ей же сорок пять, не больше… А как будто уже под шестьдесят. Глаза изменились, это главное… Взгляд тревожный, будто затравленный. И, по-моему, она очень рада, что находится сейчас в доме не одна! Но это же нелепо… Так духовно отравиться какими-то слухами…»

Наталья нарушила молчание первой. Откашлявшись, глядя в сторону, она спросила гостью:

— Ты тут ночевала… Как спалось?

— Отлично. — Александра улыбнулась, все еще надеясь обратить все в шутку. Ей никак не верилось, что Наталья чего-то боится всерьез. — Как младенцу в колыбели. Правда, с твоими удобствами я не разобралась, когда пыталась принять душ перед сном. Рассчитывала, что у тебя в гостях не буду так же мучиться, как в Москве, на своем несчастном чердаке… Знаешь, если подумать, моя мастерская — куда более нехорошее место, чем это… Вот там самое место для крыс, летучих мышей и привидений! Если они у меня еще не распоясались окончательно, то лишь потому, что им особенно нечем поживиться.

Она говорила весело, но собеседница хмурилась все сильнее, как будто подобное отношение ее раздражало. Наконец, не выдержав, Наталья резко, почти грубо перебила:

— Да при чем тут твоя мастерская в доме под снос! Крысы эти несчастные, летучие мыши… Наговорила сама не знаешь чего! Я бывала там у тебя, если помнишь, и в обморок от страха не падала!

— А здесь падаешь, хочешь сказать? — Александра была задета грубым тоном собеседницы, которую прежде знала как очень терпимого и вежливого человека. — Не верю!

Наталья не ответила. Встав из-за стола, она отвернулась и подошла к двери в коридор. Постояла на пороге, прислушиваясь. Александра, удивленная, осведомилась:

— Что там? Мы в доме одни!

— Показалось…

Наталья еще мгновение стояла на пороге, потом, внезапно ссутулившись, вернулась за стол. Она выглядела усталой, совершенно измотанной, и теперь, глядя на нее, Александра больше не сомневалась — в чем бы проблема ни заключалась, она действительно существует.

— Этот дом сводит меня с ума! — быстро, глухим шепотом проговорила хозяйка, глядя мимо гостьи, словно созерцая кого-то за ее плечом. Александра невольно оглянулась и тут же выругала себя за то, что поддалась наваждению.

— Послушай, — она старалась говорить твердо, — я убеждена, что в этом доме нет ничего особенного. Это просто старый дом. В нем может что-то скрипеть, рассыхаться, перекашиваться, ничего удивительного.

Наталья покачала головой, продолжая созерцать пустоту, будто боясь встретиться взглядом с Александрой.

— Понимаю, ты считаешь, я слишком впечатлительна… Но мы ведь с тобой давно знакомы, ты прекрасно знаешь, как я всегда относилась к подобным вещам… То-то и оно, что происходит такое, от чего я не могу отмахнуться!

Художница должна была признать ее правоту. Наталья в самом деле никогда не проявляла склонности к мистицизму. «От нее меньше всего можно было ожидать чего-то подобного, и все же… — Александра смотрела на старую знакомую с недоуменной настороженностью. — Как она изменилась!»

— Понимаешь, если бы мне сперва передали слухи, которые роились вокруг этого дома, а потом бы я уж заметила неладное, то сама бы решила, что это все моя впечатлительность… — Наталья на миг спрятала лицо в ладонях и, тут же отняв их, прямо взглянула на притихшую гостью. — Но произошло наоборот! Сперва я обратила внимание на какие-то странности… Потом уж не выдержала, стала расспрашивать соседей. И тут открылось такое! Допивай кофе, и я все тебе покажу.

…Она не торопила гостью, но завтрак закончился быстро. Александре уже кусок не лез в горло. Художница, все сильнее настораживаясь, шла за хозяйкой, присматривалась и прислушивалась. Она никак не могла отделаться от ощущения, что ее разыгрывают. Единственное, что убеждало в обратном, — поведение Натальи. Александра помнила ее веселой, почти легкомысленной женщиной, не любившей усложнять себе жизнь философскими вопросами, нравственными терзаниями. Наталья была обладательницей счастливой способности забывать все дурное, ценить сиюминутные радости, жить одним днем. Она постарела не только внешне. Изменилась походка, изменился взгляд, и теперь Наталья выглядела подавленной, напуганной, неуверенной в себе женщиной. «Обычно такой плачевный вид имеют жены мужей-тиранов, несчастные мученицы, которых избивают за закрытой дверью и которые никому не смеют в этом признаться… — подумалось Александре. — Но ведь она свободна и независима… Как птица!»

— Вот здесь! — проговорила Наталья, выйдя из кухни и открыв первую же дверь по коридору. — Здесь я впервые поняла, какую покупку сделала… На свою голову!

За дверью обнаружилась маленькая комнатка с белыми оштукатуренными стенами. Вместо мебели в ней стояли пустые корзины с продырявленными ветхими боками, валялось несколько холщовых мешков, набитых, судя по всему, разнородным хламом. Дощатый пол, окрашенный тусклой красной краской, давно не мыли. В запыленное маленькое окошко виднелся залитый солнцем сад, освеженный ночным дождем.

— Смотри, эти вещи так и остались от прежних хозяев… — Наталья стояла локтем к локтю с гостьей, и та вдруг явственно ощутила сильную дрожь, пронзившую тело женщины, словно электрический разряд. — Я даже не заглядывала в мешки. Я сюда не захожу, во всяком случае, одна.

— И что же здесь случилось?

— Это было вскоре после переезда. Я вошла, как сейчас, стояла, осматривалась… Думала о чем-то совсем прозаическом, о том, как тут можно все обустроить. Комната рядом с кухней, небольшая, удобная… И вдруг услышала, как наверху кто-то пробежал.

Она повернулась к Александре и долгим взглядом уставилась ей в лицо. Художницу тоже передернуло, но не от слов рассказчицы, а от ее взгляда. Он был фиксированно неподвижен, лишен всякого смысла и одновременно полон страшного напряжения, как взгляд психически исковерканного человека.

— Понимаешь, крошечные детские ножки, быстро-быстро, — теперь Наталья почти шептала. — Как будто ребенок от кого-то убегал. И тут же все стихло.

— Так, наверное, это соседские дети… — пробормотала Александра. — Дидье сказал, у него есть маленькие сестры… Может, заскочили поиграть в своем бывшем доме?

— Представь, та же мысль возникла и у меня… — ответила Наталья после краткой паузы. — Сразу! И все-таки я почему-то испугалась. А когда поднялась наверх, там никого не оказалось. Я вышла в сад, заглянула к соседу через ограду. Машины не было. Вечером выяснилось, что они все куда-то уезжали и никто из детей просто не мог прийти ко мне в дом.

— Но тут есть и другие соседи…

Александра осеклась, вновь встретив этот взгляд, так ее пугавший.

— Другие соседи не согласятся войти в этот дом даже за деньги, — почти по слогам проговорила Наталья. — Они-то все отлично знают… Их с детства пугают этими историями.

— Это могла быть крыса… Большая водяная крыса! — упорствовала Александра. — Я видела на карте, тут в двухстах метрах Сена. Это могли быть собака, кошка, рассохшаяся половица… Они издают иногда такие странные, совсем человеческие звуки. Я ведь сама живу в старом, умирающем доме… Иногда он стонет и кряхтит, как больной старик!

Но Наталья непреклонно качала головой.

Александра начинала всерьез раздражаться.

— То есть, ты мне сейчас пытаешься внушить, что на втором этаже бегало маленькое привидение? — уточнила она. — И потому ты не знаешь покоя в этом прекрасном месте и не решаешься в одиночестве входить в комнату?

— Это не все…

Наталья вернулась в коридор и, пройдя его до конца, поднялась по лестнице. Александра покорно следовала за ней. На втором этаже Наталья открыла дверь одной из комнат.

— Вот здесь я почувствовала чужое присутствие во второй раз. Я пыталась устроить тут спальню… Видишь, тут даже меблировка получше, чем везде… Я собирала по всему дому все более-менее пригодное.

И впрямь, это была самая обустроенная комната из всех, которые ночью осмотрела Александра, мучаясь бессонницей. Над кроватью даже висел простенький полог из небеленого холста. Платяной шкаф, угрюмый, как скряга, берегущий свои грошовые сокровища; корявый туалетный столик — изделие местного кустаря, на нем маленькое мутное зеркальце, прислоненное к стене… Эта комната все же больше походила на спальню, чем та, где художница провела ночь, и Александра вновь спросила себя, почему Дидье не привел ее на ночлег именно сюда.

— Я проснулась в первую же ночь, — рассказывала Наталья, остановившись посреди спальни. Она словно боялась сделать лишний шаг, чтобы не приблизиться к какому-либо из предметов обстановки. Немногочисленная мебель, казалось, наблюдала за ней с суровым презрением. — Где-то перед рассветом… Это было весной, ровно два года назад…

…Женщине, открывшей глаза в предрассветных сумерках, показалось тогда, что над ее кроватью, отодвинув полог, склонился какой-то человек. Спросонья она вскрикнула и села. Фигура, которую Наталья только что видела совершенно отчетливо, немедленно исчезла.

— Уснуть я уже не смогла… — Бледная, сосредоточенная, Наталья повернулась к Александре. Художница стояла у дверного косяка, слегка опершись о него плечом и скрестив руки на груди. Она молча слушала. — Да собственно, больше я уже в этом доме и не пыталась ночевать…

Установилась долгая пауза. Наталья явно ждала реакции слушательницы, а художница, не торопясь делать выводы, обдумывала каждое слово. Она видела, что ее ответ очень важен для старой знакомой.

— Послушай, это очень неприятно, конечно, что дом навевает тебе такие страхи, — произнесла она наконец. — Но то, о чем ты говоришь, мне тоже знакомо. Иногда нас будит какой-то звук или собственное движение во сне. Если мы резко просыпаемся, то, открыв глаза, иногда видим тени сна… Эти образы просто не успевают исчезнуть! Бывает мгновение, когда ты уже спишь и не спишь, сознание еще не перестроилось и ловит сигналы изнутри и снаружи… То же самое, когда мы засыпаем, — мы еще видим комнату, в которой находимся, и в то же время в ней уже появляются образы из начинающегося сна… Однажды через мою мансарду проскакал всадник… Прилетела птица, села на мою постель и запела… Это все сон, Наташа!

Но женщина покачала головой:

— Я знаю, о чем ты говоришь. Совсем, совсем не то! И полог был отдернут.

— Да ты сама его сдвинула во сне… — начала Александра, но хозяйка ее остановила резким отрицательным жестом:

— Я знаю все, что ты можешь мне сказать! Так вот, ты ошибаешься. Я спала спокойно и не трогала полог. Я вообще сплю спокойно… Спала до сей поры.

С этими словами она прошла мимо посторонившейся гостьи и, вновь оказавшись в коридоре, открыла дверь следующей комнаты, в которой Александра провела ночь:

— А вот здесь я и упала в обморок! — Наталья даже не вошла в комнату, осталась стоять в коридоре. — Представь… Я зашла сюда случайно, здесь ведь почти нет мебели, нечего прибирать, незачем возиться… Я не торопилась что-то покупать, не знаю почему. Меня все время что-то останавливало… Может, с самого начала казалось странным, что такой крепкий, хороший дом срочно продавался за сходную цену, что его еще не купили, как скупили почти все свободные дома в округе… Париж-то близко…

— И что же с тобой здесь такого страшного случилось? — Александра чувствовала, как ее сердце забилось быстрее.

— Вот, слушай… Я вошла в комнату и задумалась… Смотрела в окно, вспоминала Москву, мысли унеслись далеко… Дом был заперт, подчеркиваю. После тех двух случаев я запиралась не только на ночь, но и днем, хотя тут это не принято. Дело было уже к вечеру. И внезапно кто-то положил мне руку на плечо. — Помолчав, Наталья еле слышно добавила: — Когда я пришла в себя и поднялась с пола, в комнате никого, конечно, не оказалось. И в доме тоже. Я немедленно собралась и уехала в Париж. Ночевала в гостинице, утром стала искать квартиру… Конечно, прежний хозяин даже не подумал меня предупредить, что уже случалось в этом доме, в этой комнате! И что это вообще за комната! Он так и не разговорился, когда я стала задавать вопросы, мне все рассказал Дидье…

Видя, что гостья не отвечает, Наталья удовлетворенно кивнула:

— Ну вот, теперь и ты поверила.

— Видишь ли, — придя в себя, произнесла Александра, — в этой самой комнате я провела ночь… И со мной ровным счетом ничего не случилось…

— Однако на тебе сейчас лица нет! — почти с удовлетворением заметила Наталья.

— Совсем не потому, что мне страшно! — парировала художница.

И солгала: теперь и она ощущала страх, не определяемый словами, темный и бесформенный, как тень во сне. «Дидье сразу отвел меня в эту самую комнату… будто других не было! Зачем?!» Александра с трудом решилась озвучить свои сомнения.

— Почему сын твоего соседа устроил меня на ночлег именно здесь? — с напускной небрежностью спросила она, указывая на раскрытую дверь спальни. — Он что, решил меня испытать? Проверить, не упаду ли и я в обморок после визита вашего местного привидения?

— Кто знает! — хрипло ответила Наталья. — Кто их знает… Иногда у меня появляется подозрение, что они ждут, когда и со мной что-нибудь случится. Или с тобой. Им все равно с кем: им хочется, чтобы в этом доме снова кто-то погиб, как уже бывало… Я не шучу, Саша! — добавила она, встретив изумленный взгляд гостьи. — Увы, других объяснений у меня просто нет…

Глава 2

Александра и не ждала, что хозяйка прибывших из Москвы шедевров проявит к ним жгучий интерес, какой бывал в прежние годы. Но такого равнодушия она и предположить не могла. Наталья едва взглянула на папки, которые художница бережно доставала из раскрытого чемодана и раскладывала на кровати, застланной красным шерстяным одеялом. Женщины остались в спальне, где провела ночь Александра, — днем, по признанию Натальи, этот дом ее не так пугал. Кроме того, общество старой знакомой действовало на нее как успокоительное средство. Наталья слегка оживилась, уже не выглядела такой подавленной и даже начала улыбаться, хотя это была лишь тень прежней, легкомысленной улыбки.

— Рисунки, да… — Присев на кровать, она небрежно коснулась одной из папок, прочитала надпись на наклеенном ярлыке. — Сколько было волнений, когда ты боролась за них на аукционе в Кельне, как я переживала, что не смогла приехать туда сама… И как хорошо оказалось, что не приехала! Ты блестяще провела операцию, перехватила их у моего старого врага, который тоже охотился на «дегенеративное искусство» [1]и на «Бременскую Советскую Республику» [2]… А сейчас мне как будто все равно, есть они там, в папке, или нет их. На что мы тратим жизнь?

— Верно! — Александра закрыла опустевший чемодан и поставила его в угол. — Но у меня давно уже такое ощущение, что жизнь нам дана, чтобы ее тратить… Пока не растратим до того, что останется крошечный островок, на котором только и хватит места, чтобы сесть, схватиться за голову и сказать: «Что же я наделал?!»

— И мне впору так запричитать, — кивнула Наталья. — Все это я хочу продать. Не через аукцион, тут, рядом, есть человек, который согласен приобрести. Но только неофициально, из рук в руки.

— Это может быть опасно… Тебя могут обмануть!

— Вот ты и позаботишься, чтобы все прошло как следует!

Подойдя к окну, Александра облокотилась на выщербленный каменный подоконник и выглянула в сад. Раскисшие от обильного ночного дождя, заросшие дорожки терялись среди кустов, едва начинавших «оперяться» легкой зеленой дымкой. Воздух пьянил, как крепкий настой, сделанный на лопающихся почках и первых робких цветах, замелькавших в травяных бордюрах… От каждого вдоха кружилась голова, на языке оставался сладковатый вкус.

— Райское место! — вырвалось у нее.

Ответом была тишина. Обернувшись, Александра обнаружила, что Наталья сидит, подавшись вперед, опершись локтями о колени и спрятав лицо в ладонях.

— Ты плачешь?!

Та, помедлив, подняла раскрасневшееся лицо и взглянула на гостью измученными глазами:

— Смеюсь… Ты помнишь, кто испортил весь пикник в райском саду? Так вот, здесь он тоже появляется… Если бы ты хоть раз ощутила его присутствие…

— А у тебя не возникало мысли позвать священника, освятить дом и сад? — спросила Александра. — Вообще, так ведь часто делается после покупки…

— Здесь нет священника, — отрезала Наталья. — Здесь и полиции-то толком нет, отделение в соседнем городе. Это большая деревня. Тут, если ты заметила, кругом поля.

— Но в Париже…

Наталья остановила ее решительным жестом:

— Брось! Я знаю от Дидье, что еще до того, как я купила дом, когда в деревне была действующая церковь, сюда приезжал священник и все освящал. И ничего у него не вышло, как видишь.

— А что случилось с церковью?

— То же, что с ними происходит по всей Европе… Никто не ходит, содержать дорого и ни к чему — закрыли. Да вот, отец Дидье рассказывал, что у старшей дочери в католическом лицее в соседнем городе отменили ежемесячные встречи со священником. Раньше падре приезжал, беседовал с детьми, но вдруг оказалось, что это может оскорблять чувства мусульман… Которых в этом лицее нет! Так что, где я буду искать священника… Из Парижа везти? Так мне проще самой в Париже жить.

— Ну да, — кивнула Александра. — Уйти, хлопнуть дверью всегда проще, чем остаться и все исправить…

Наталья взглянула на нее исподлобья, словно проверяя, не смеется ли художница:

— Говорю тебе, освящать дом бесполезно. Не помогло тогда, когда хозяева во что-то верили, не поможет и теперь… Ты знаешь, я человек не религиозный.

— Однако в привидения охотно веришь… — Александра в самом деле едва сдерживала улыбку. — Наравне с соседями… Так что это за комната? И что случилось когда-то в этом доме?

…Все началось, по словам Натальи, вскоре после смерти первого владельца и строителя усадебки, искалеченного наполеоновского солдата, дослужившегося в результате всех военных кампаний до полковника.

— Я говорила, что он вернулся из России с ампутированными ногами, — рассказывала Наталья. — Его ввезли в деревню на телеге, укрытого соломой и одеялами. Тогда как раз во Францию повально возвращались ветераны-инвалиды, нищие, опустившиеся, ни на что не способные, кроме пьянства, воровства и попрошайничества. Эта саранча, которая отвыкла работать и приучилась мародерствовать, разоряла край. Им не были рады… Но полковник оказался сделан из другого теста, да и деньги у него водились…

…Для начала безногий инвалид удивил всех тем, что остановился не у родной сестры, которая жила с мужем в деревне, а в трактире, в съемной комнате, куда его пришлось внести по лестнице на руках. Конюх, которому выпала эта честь, рассказал внизу, в зале, где посетители пили молодое вино и грелись у очага, что «полковник-то, хоть от него и осталась всего половина, чертовски тяжелый и весит куда больше, чем добрый христианин!»

— Видишь, с каких еще пор началась чертовщина! — бледно улыбнулась Наталья. — А ведь непонятная тяжесть объяснялась проще простого: на животе, в кожаном поясе, полковник согревал золотой клад… Много ли он весил без монет, никто не знает до сих пор, потому что взвешивать и считать эти деньги никому так и не пришлось.

…На другое же утро полковник послал за местным выборным старостой. Он пожелал купить участок на окраине деревни. О чем они говорили и как был вознагражден староста, неизвестно, но покупка совершилась с неслыханной в этих местах быстротой. Из соседнего городка явился нотариус, клочок земли был выкуплен у общины. Прежде там рос плодовый сад, но яблони и груши состарились и почти не плодоносили, их дряхлые ветви ломались от собственной тяжести. Деревья было решено целиком извести. За пару месяцев выстроили дом, который с тех пор так и называли — «Дом полковника». С обеих сторон скромного одноэтажного строения посадили молоденькие дубки. В саду проложили симметричные дорожки, по бокам которых высадили цветущие кустарники. Участок приобрел новый, строгий, ухоженный вид.

— Едва навесили входную дверь и привинтили к ней скобки с замком, полковник тронулся с места. Теперь у него был свой слуга, здоровенный парень, придурковатый, сильный, как бык, и преданный, как собака… Он снес полковника по лестнице в нижний зал трактира. Там ждали местные обыватели, которые все эти месяцы сгорали от любопытства, — о постояльце чего уже только не рассказывали! И что он богат несметно, и что продал дьяволу душу в обмен на золото, и даже что его, безногого, кто-то встретил ночью на деревенской улице шагающим на двух ногах бодро, словно на императорском параде… Словом, его считали сущим чертом, ненавидели, завидовали и боялись.

…Вздорных слухов и пересудов было больше обычного еще и потому, что заносчивый полковник не пожелал даже на краткий миг встретиться с сестрой. Та, сперва испугавшись, что калека сядет ей на шею, не показывалась в трактире, зато уж после визита нотариуса, покупки земли и начала стройки немедленно прибежала… Но только что нанятый слуга полковника не открыл ей дверей комнаты. И в свой новый дом полковник тоже не пригласил сестру с семьей. Впрочем, гостей там не бывало ни на Рождество, ни на Пасху.

Полковник словно переродился: даже не кивнул ни разу никому из знакомых земляков, словно не узнавал их. К нему в новый дом попробовал попасть кюре, но не было ходу и кюре. Впрочем, судачили в округе, полковник еще в молодости, когда был простым крестьянским парнем, в церковь носа не казал, хотя тогда у него не было причин задирать нос, разве чтобы взглянуть, не собирается ли дождик. И хотя местные жители после страшных лет революции и террора сами благочестием не отличались и у каждого было на совести кое-что, все дружно осудили полковника и вовсю придумывали небылицы на его счет.

— А уж когда он женился! — воскликнула Наталья. Ее саму увлекал рассказ, она, с воодушевлением жестикулируя, прохаживалась по комнате. — Тут уж полковник окончательно прослыл чертом! Лет ему было не так много, всего-то под сорок, ушел на войну он бедняком, вернулся богатым, жил сам себе господином, и хотя ног у него не было, но было золото, о котором шепталась вся деревня… Так почему бы ему и не жениться?

— И в самом деле? — поддакнула заинтригованная Александра.

— Дело в том, что невесте было всего семнадцать. Она приехала издалека, никто ее раньше не видел. Где ее встретил полковник, осталось неизвестным, может, нигде и не встретил, а все устроил нотариус — единственный человек, помимо старосты, который переступал порог «Дома полковника».

…Невеста оказалась хороша собой, молода и в довершение всего благородного происхождения. Хотя революция формально всех уравняла, да и полковник добыл себе высокое положение, все же, по местным понятиям, это был неравный брак. Единственная дочь бедного пожилого дворянина, жившего чуть не впроголодь, она за недостатком средств воспитывалась дома незамужними тетками, оставшимися в девушках из-за своей вопиющей нищеты. Благодаря попечению этих состарившихся над молитвенником и пяльцами дев невеста умела с грехом пополам читать, писать, рисовать цветы, не известные ни одному ботанику, петь и играть на клавесине. Если барышня бралась за иглу, то для самого тонкого рукоделия — вышить воротничок, починить старинное кружево… Она приехала с отцом прямо в свадебном платье, которое оплатил жених. Экипаж, украшенный белыми бантами, остановился у ворот «Дома полковника». Девушка вошла туда с отцом, а вечером экипаж отбыл, увозя старика домой. Брак был оформлен нотариально, в присутствии старосты. Церковь в это дело решили не вмешивать. Для деревни это было самым радикальным новшеством. Заговорили даже о том, не принял ли-де полковник ислам, когда сражался в Египте? Не оттого ли он не может видеть местного кюре, старого добряка, ставшего за годы революции еще более терпимым к грехам своей паствы? Изумлялись и тому, почему невеста согласилась выйти за подобного жениха? Девушка была бедна, но красива, образована и родовита и могла бы в скором времени дождаться предложения получше… Сошлись на том, что полковник околдовал и невесту, и ее отца — иначе эта странная и почти скандальная свадьба не могла бы состояться.

— Жили молодые замкнуто. Жена каждый год рожала: сперва родила дочерей-двойняшек, затем сына. Детей крестили в церкви, правда, отец на церемонии ни разу не присутствовал. Дурной репутации это не уменьшило. О семье говорили самые возмутительные вещи, несмотря на то, что та никаких поводов к этому не давала. Но самым главным оставался вопрос: откуда у полковника взялось несметное богатство? Другие ветераны вернулись нищими…

— А было ли там такое уж баснословное богатство? — спросила Александра. — Может, денег хватило лишь на то, чтобы купить землю и выстроить дом…

— Нет, Саша, было настоящее богатство! — возразила Наталья с таким обиженным видом, словно гостья своим замечанием задела ее лично. — Известны такие факты, что сомневаться в этом не приходится!

…Не прошло четырех лет после свадьбы, как полковник сильно захворал. Теперь в дом зачастил врач — человек уже очень пожилой, большой сплетник и охотник до всяких семейных тайн. Выдавал он эти тайны беспощадно, не вспоминая ни о какой врачебной этике, но другого эскулапа в округе не было, так что волей-неволей приходилось довольствоваться этой ходячей скандальной хроникой. Вот от него-то и стало всем известно, что полковник очень плох, не проживет и нескольких месяцев. Что он внезапно одряхлел не только телом, но и рассудком, несет сущий бред и все жалуется на то, что жена со слугой его обокрали и спрятали где-то в доме золото. Больной твердил и о том, что заболел он неспроста, что его травят, подсыпают ему и в пищу, и в питье, и в лекарство яд, от которого у него горит все нутро.

Деревня вскипела, как разворошенный муравейник. Люди бегали из дома в дом, разнося все новые ужасающие слухи о том, что творится в «Доме полковника». Теперь его даже жалели, зато досталось жене, о которой прежде дурного не говорили, и слуге, который был так туп, что о нем и говорить было нечего.

— Полковник умер, до последнего продолжая обвинять жену и слугу в пропаже золота и в отравлении. В деревне уже в голос говорили, что дело требует полицейского вмешательства. Теперь твердили, что полковник всю жизнь отличался необыкновенным умом, так отчего бы ему вдруг сойти с ума перед самым концом? Ведь болела-то у него не голова, а желудок! Сразу он стал и мудрецом, и ловкачом, и славным парнем, которого все знали с детства. А про то, что его величали чертом, дружно забыли.

— Обычное дело… — кивнула Александра. — Что ж его, правда отравили?

— Вскрытия не было. Полицию тоже, конечно, звать не стали, это были одни разговоры. Но вдове пришлось несладко.

…После смерти мужа вдова зачастила в церковь: при его жизни ее там видели только на крестинах детей. Кюре-то был совсем не против, чтобы богатая вдова участвовала своими пожертвованиями в общинных нуждах, но вот сама община взбунтовалась. От бедной женщины пересаживались подальше. Стоило ей появиться на пороге церкви, раздавалось шушуканье. Косые взгляды, намеки, ядовитые смешки прямо в лицо… Вскоре вдова перестала ходить в церковь и даже появляться за оградой своего сада. Соседи видели, как она с утра до ночи бродит по дорожкам, не замечая ни своих маленьких детей, гуляющих с няньками, ни слугу, окончательно отупевшего после смерти хозяина и превратившегося в прожорливое обрюзгшее животное. Соседи говорили, что вдова ищет в саду закопанное золото: Господь де отнял у нее разум, как она отняла жизнь у мужа, и женщина забыла, где спрятала «клад полковника». Слугу никто ни в чем и не обвинял, глупо было бы предполагать, что у него хватит смекалки задумать и осуществить самый простой план. Вдова и впрямь имела вид помешанной. Она шептала что-то себе под нос, качала головой, грозила пальцем, дико озиралась, вытягивая шею и прислушиваясь. Потом перестала выходить из дома. А однажды утром слуга нашел ее повесившейся…

— Нет, не в этой комнате! — сказала Наталья, перехватив испуганный взгляд гостьи, устремленный на балки низко нависшего потолка. — Второго этажа еще не было. Она повесилась в кухне, на той самой балке, где прибит оловянный медальон.

— Господи помилуй…

Александре некстати вспомнилось, как она сама едва удержалась на покачнувшемся стуле, подбираясь к той балке. «А ведь бедная женщина тоже, должно быть, встала на стул, и он под ней качался на неровном полу, когда она надевала петлю на шею…»

— А как же дети? — сдавленным голосом спросила она.

— Детей взяла на воспитание сестра полковника, та самая, которую он не желал видеть и не пускал к себе на порог. Она сделала доброе дело не без задней мысли. Сперва, оказавшись за хозяйку, обшарила весь дом и велела перерыть сад под предлогом того, что нужно сажать новые плодовые деревья, — желудями и цветами сыт не будешь и на сидр они не годятся! Золота, однако, не нашли. Нотариус сообщил, что, согласно брачному контракту и завещанию покойного и его жены, их имущество было общим и в государственных ценных бумагах давало небольшую пожизненную ренту троим детям. Остался еще дом и вот этот самый клочок земли… И бесконечные байки о «кладе полковника» — тут это стало местной присказкой. Так и говорили: «Эх, если бы мне клад полковника, я бы купил соседнее поле!», «А я бы женился!», «Я бы выдал замуж дочерей! Отправил бы сына в Париж! Зажил бы припеваючи!»

— Но золота так и не отыскали?…

— А его с тех пор, можно сказать, и не искали вовсе… За исключением того раза, когда решили перестроить дом.

…Со слов Дидье, детально передавшего Наталье всю семейную хронику, дом перестроили уже в середине девятнадцатого столетия. Дети полковника благополучно выросли, сын уехал в Париж, дочери остались в деревне. Одна вышла замуж, другая осталась при ней в качестве компаньонки и даровой няньки для детей. Муж дочери полковника был коммерсантом, довольно удачливым. Он-то и решил надстроить второй этаж: как немедленно решили в деревне, чтобы иметь повод разобрать старый дом по доскам и отыскать-таки золото!

— Нашли или нет, осталось неизвестным. А известно то, что коммерсант вскоре после завершения этого предприятия стал сильно прихварывать. Как нарочно, он страдал сильными желудочными коликами, а вскоре у него отнялись ноги… Он сделался точной копией полковника в последние месяцы жизни. Лежал в постели, вот в этой новехонькой комнате, жаловался, брюзжал и внезапно скончался, хотя врачи пророчили ему еще долгие годы мучений. На местных жителей это произвело сильное впечатление. Они были уверены, что полковник приходил отнять у него свое золото!

— Если ты мне скажешь, что его вдова повесилась…

— С вдовой ничего не случилось, она дожила до преклонных лет, воспитала и вырастила детей, внуков… — с усмешкой сообщила Наталья. — А вот ее сестра умерла вскоре после смерти зятя. Как-то утром ее нашли на полу, в этой самой комнате…

Женщина демонстративно постучала ногой по коврику, связанному из цветастых тряпочек.

— Что она тут делала, осталось неизвестным, ее комната была в другом конце коридора. Она лежала на спине, уже застывшая, с открытыми глазами и разинутым ртом, словно перед смертью попыталась крикнуть и не смогла. Ее лицо, по рассказам тех, кто ее видел, было так ужасно, что в гробу пришлось закрыть его платком, хотя никаких признаков насильственной смерти не было. И конечно, в деревне уже только и говорили о том, что полковник снова искал свое золото.

— Отчего же она умерла? — теперь Александра была очень серьезна.

— Как знать… — загадочно произнесла Наталья. — Деревенские жители лечатся только от самых тяжелых и совсем уж явных болезней. Может, у нее было больное сердце… Хотя ее сестра-близнец прожила до девяноста лет и умерла совершенно здоровой, во сне, мирно, с улыбкой на губах. В деревне говорили, что полковник перепутал их и вместо жены коммерсанта, искавшего золото, убил ее невинную сестру.

— Однако… — протянула художница. — Это… неприятно.

— Было бы просто неприятно, если бы это на этом история заканчивалась! — Наталья торжествовала победу, видя, что ее рассказ производит на слушательницу должное впечатление.

…Загадочные смерти в «Доме полковника» на этом не закончились. Уже в Первую мировую войну все вновь вспомнили былые страхи, связанные с этим местом. На фронт ушли праправнуки полковника — трое молодых людей. Вернулся из них только один… Без ног, с сожженными легкими. Говорить он не мог — стоило бедняге вдохнуть воздух поглубже, как его грудь раздирал ужасающий кашель, нажитый после атаки отравляющими газами. Инвалид прожил недолго и скончался на руках матери и сестры. На доске в местной церкви появилось его имя. Сестра после войны вышла замуж и уехала жить в соседний город. Мать осталась в доме одна.

— Тогда и началось!

…То, что женщина после смерти любимого сына была не в себе, заметили давно. Она еще появлялась в деревне, заходила в церковь, покупала хлеб в лавке, но уже не говорила ни с кем ни слова. Всегда в черном платье, в поношенной черной шляпке с облезлым пером, безмолвная, с остановившимся взглядом — эта рано состарившаяся вдова и осиротевшая мать была страшна в своем одиноком горе, которое ни с кем не желала делить.

Вскоре стали замечать неладное. В «Доме полковника» по ночам во всех окнах горел свет — и на первом, и на втором этажах, словно там ждали гостей. В деревне издавна существует обычай не держать лишнего света, по старой привычке к экономии и из страха перед пожаром. Свет среди ночи жгли городские дачники, мало-помалу появлявшиеся в округе, но чтобы так расточительно вела себя местная уроженка, да еще правнучка знаменитого полковника…

Однажды мальчишки осмелились пробраться в сад, пользуясь тем, что вдова не держала собаку. Приникнув к окнам первого этажа, они рассмотрели внутри такое, от чего пришли в ужас. Они бежали прочь и остановились не раньше, чем оказались на другой окраине деревни. Мальчишки рассказывали всем желающим (а таковых было много!), что в кухне оказалось полно народу! Они видели всех трех сыновей вдовы: старшие, оставшиеся на войне в безымянных могилах, были в военной форме, младший, безногий, в полосатой пижаме полулежал в кресле, закрыв глаза, как и в конце жизни. Была там и двоюродная бабка вдовы, та самая, которую нашли в верхней спальне мертвой, — еще совсем молодая женщина, с вязанием в руках, с которым ее всегда видели при жизни. Был там и покойный коммерсант, дедушка нынешней хозяйки дома. Он тоже сидел в кресле, укутанный в одеяло, мрачный, как в последние дни жизни.

— И конечно, мальчишки увидели самых первых обитателей дома, родоначальников семьи, можно сказать! — почти шепотом добавила Наталья. — Полковника и его жену… У полковника, говорили они, был взгляд, как у дьявола! Это до чего надо испугаться подросткам, детям военного времени и повального безверия, которые ценят одни уже только материальные блага, чтобы вспомянуть дьявола!

— Вот теперь и мне страшно, по-настоящему… — Александра ощущала, как вдоль позвоночника пробежала ледяная змейка. — Послушай… Все, что ты рассказывала раньше, я воспринимала как деревенские россказни. А вот это — нет. Это я сейчас как будто увидела сама…

Наталья кивнула:

— Деревню это потрясло. Поверили все, кто еще не верил! Ведь мальчишки-то не помнили прежних обитателей «Дома полковника», а описали их со всеми подробностями! Люди шептались, сверяли рассказ с тем, что слышали от отцов, от дедов… Все приметы сходились. Мальчишки видели то, что видели!

…К дому больше никто не осмеливался приближаться даже днем. Вдова сделалась для односельчан хуже прокаженной. Завидев на улице ее черную, словно обугленную фигуру, все разбегались, возвращались в свои дома, переходили на другую сторону улицы. Вряд ли несчастная женщина замечала это. Она была поглощена своим горем и одиночеством. Опустив глаза, она вымеряла шагами серые булыжники мостовой с такой тщательностью, словно читала молитвы по четкам. Однажды зимним утром она упала в обморок, в лавке, где закупала скудную провизию для своих одиноких трапез. У вдовы отнялся язык, парализовало все тело. Ее отнесли в «Дом полковника», причем для этого понадобилось куда больше провожатых, чем требовал ее ничтожный вес, — женщина, по отзывам односельчан, весила «не больше цыпленка». Просто всем захотелось увидеть знаменитый дом, куда долгие годы никому не было хода, изнутри.

— Они увидели примерно то же, что и ты, — сделав широкий жест, словно вбирающий весь дом, произнесла Наталья. — С тех пор тут ничего и не изменилось. Та же мебель, те же стены, окна, двери и полы…

— Безликий дом! — эхом откликнулась Александра. Ее вновь передернуло.

— Да, верно… Дом без лица, словно у него и истории никакой нет. А между тем это только видимость!

…За три дня, пока вдова лежала в агонии, «Дом полковника» посетили последовательно: врач, нотариус, священник. С равным результатом — женщина ни с кем не говорила, никого не узнавала. В доме толкались участливые соседки, которых оказалось великое множество. Перебиралось содержимое бельевых шкафов, открывались кладовки, развязывались мешки, выдвигались ящики… Не только следа знаменитого «клада полковника» — следа прожитой в этом доме многими поколениями жизни найдено не было.

— Ни бумаг, ни семейных реликвий, ни ценностей… Ни старых писем, ни фотографий — ничего ровным счетом…

— Но как это могло случиться? — недоумевала Александра. — Она все уничтожила?

— Скорее всего, так и произошло. Вдова была не в себе, это признавали все. В ее рассудке сильно сомневались. Ее дочь, приехавшая из соседнего городка, единственная наследница всего имущества, сама подтвердила, что ее мать была после смерти сына очень странной и иногда говорила безумные вещи.

— Пусть несчастная женщина была странной… — медленно, раздумывая над каждым словом, проговорила Александра. — Потерять трех сыновей — впору сойти с ума! Пусть в этом доме случилось несколько похожих смертей… Смерти так или иначе похожи друг на друга, ты не замечала?

— Мне нечасто случалось об этом думать, пока я не поселилась здесь! — передернула плечами Наталья.

— Тут задумаешься! — кивнула художница. — Из всего, что ты рассказала, я сделала один вывод: история этой семьи была трагической, странной, непонятной. Но умирали эти люди от вполне естественных, натуральных причин.

— Мистику, проклятие, связанное с наживой на войне главы рода, ты исключаешь?

— Полностью! — решительно заявила Александра. — Я только могу допустить, что почерк судьбы этой семьи не менялся… Повторялись ситуации, болезни напоминали одна другую, даже ранения и операции… Но умирали в этой семье не оттого, что видели призрак полковника. В этом ты меня не убедишь никогда!

Наталья провела рукой по лбу, медленно, вяло, словно потревоженный во сне человек, пытающийся отгородиться от вторжения яви.

— Отчего же тогда они умирали?

Паузу, повисшую после вопроса, разорвал гудок, раздавшийся за оградой сада. Встрепенувшись, женщины, не сговариваясь, подошли к окну.

— Дидье вернулся из города… — сказала Наталья, указывая на красный мопед, который оседлал всадник в шлеме. — Сейчас придет сюда, за деньгами. У него сегодня зарплата. Будь спокойна, этот стервец своего часа не пропустит…

— Очень милый молодой человек! — улыбнулась Александра. — Я бы, пожалуй, сказала, прекрасный молодой человек… Если бы он не поместил меня на ночлег в этой комнате! Быть может, он не знал?…

— Дидье?! Он знает все! — отрезала Наталья, не отрывая взгляда от красного мопеда. — Это достойный праправнук знаменитой «безумной вдовы». Стервец сделал это нарочно, чтобы потешиться, если ты вдруг помрешь от ужаса… Они тут не очень-то жалуют чужаков, знаешь ли! И вот что еще…

Она сделалась очень серьезной.

— При нем, пожалуйста, не говори обо всем этом ни слова! Не хочу, чтобы они думали, что я… что я боюсь!

Обедать собирались втроем. Дидье, получив деньги, остался работать в саду. Пока он чистил клумбы, пострадавшие от ночного ливня, убирал опавшие ветки и прошлогодние листья, посыпал раскисшие дорожки гравием, сновал с тачкой из угла в угол сада, Наталья готовила обед. Александра предложила ей помощь, но хозяйка, взглянув, как неуклюже та взялась чистить картошку, мгновенно отказалась:

— Ну нет, твои руки к таким низменным занятиям не приспособлены! Твои инструменты — кисти да мастихин. Поди-ка лучше, прогуляйся, полюбуйся на мои владения. Не заблудишься, они невелики…

И в самом деле, сад оказался гораздо меньше, чем померещилось художнице ночью, когда она шла снаружи вдоль его ограды. Остановившись на главной дорожке перед домом, она могла окинуть сад одним взглядом, от ограды до ограды. «Но летом, когда деревья покроются густой листвой, кустарники разрастутся и вся перспектива изменится, он наверняка выглядит куда обширнее! Можно даже представить, что на этих извилистых дорожках легко заплутать…»

Дорожки, скользкие от дождя, и впрямь отчаянно плутали между клумб, кустов и яблоневых старых деревьев. Свернув несколько раз, Александра остановилась и, повернувшись к дому, поискала взглядом те два раскидистых дуба, которые значились на старом медальоне и о посадке которых упомянула в своем рассказе Наталья. Но деревьев не оказалось. «Как жаль, — подумала художница. Отчего-то она не сомневалась, что увидит старые дубы на прежнем месте. — Значит, они отжили свой век… Их спилили…»

Дидье, разравнивавший граблями очередную порцию гравия на соседней дорожке, поднял голову, смахнул прилипшую ко лбу взмокшую белокурую прядь и улыбнулся художнице.

— А где же дубы? — спросила она, указывая на углы дома.

— Какие дубы? — удивился юноша.

— Да те, которые были тут раньше… Посаженные при постройке дома! Они еще изображены на медальоне, том, в кухне…

— А, наш старый медальон! — догадался Дидье. — Так тех деревьев уже давно нет. Они сломались во время урагана, упали на крышу, наделали беды, их спилили по частям… Я тогда был совсем маленький, но хорошо это помню. В крыше были такие дыры!

Расставив испачканные землей руки, он с ясной детской улыбкой показал, какого размера были дыры.

— И дождь лил прямо мне на постель! Пришлось спать внизу, в кухне, пока крышу не перекрыли заново.

— А чем плохо спать внизу? — заразившись его беззаботным весельем, улыбнулась в ответ женщина.

— Внизу больше мышей! — задорно ответил Дидье и рассмеялся. — Не верите? У нас был тогда пес, он ночевал со мной в одной комнате. И всю ночь охотился: душил мышей, носил их мне на постель. Складывал на подушку… Так вот, внизу он совсем перестал спать, всю ночь за ними гонялся…

— За мышами? — Все еще улыбаясь, женщина торопливо обдумывала, как расспросить парня, не нарушив обещания, данного Наталье, — избегать опасной темы. — А больше никого твой пес не чувствовал?

— Иногда он гонял соседских кошек…

— В таких старых домах могут водиться и привидения!

Произнеся эти слова, Александра сделала паузу, глядя в глаза собеседника с нарочитым спокойствием. Дидье, как ей показалось, смешался. Первое мгновение он не нашелся с ответом, его жизнерадостная улыбка померкла, взгляд затуманился. Наконец, справившись с собой, парень очень серьезно спросил:

— Вы что-то видели ночью?

«Он спросил именно „видели“… Не „слышали“, не „чувствовали“»… — Александра также не торопилась с ответом. Она ощущала его значимость, уж очень внимательно смотрел на нее Дидье.

— Так… — уклончиво произнесла она. — Плохо спалось. Я еще подумала, что в таком старом доме должно было много всякого случаться… Старые дома, старые вещи, картины — все они имеют свои истории. Часто — скверные. Новые хозяева иногда поздно их узнают.

Дидье отставил грабли, прислонив их к стволу яблони, отряхнул руки об испачканный брезентовый фартук.

— Это вам Наталья рассказала?

— Она мне ничего не рассказывала, — солгала Александра. — Просто я занимаюсь торговлей антиквариатом, вот и задумалась на эту тему… Незнакомый старинный дом… Пустой, нежилой. Мне было не по себе этой ночью.

— А я, знаете, никогда ничего тут не боялся, — после краткой паузы смягчившимся тоном произнес Дидье. — Это дом моего прадеда… Он, знаете, построил его двести лет назад, когда вернулся из Московского похода! Он воевал в России! Тот медальон, который вы видели, знаете, из чего сделан?

— Из олова? — предположила Александра.

Парень, чрезвычайно довольный, кивнул:

— Точно! Из оловянных пуговиц с его мундира! Когда прадед был в России, там стояла страшная зима… Он отморозил ноги, их отняли уже после переправы через Березину. Ему повезло попасть в лазарет, где сделали операцию. Потом он несколько месяцев провалялся в крестьянском доме, пока не пошел на поправку… Мороз в России был такой, что пуговицы на мундире трескались и рассыпались. Несколько уцелело. Прадед их сохранил и, когда вернулся, велел раскрошить и отлить из них памятный медальон.

— Любопытно… Олово действительно не выносит мороза, — задумчиво сощурилась Александра. — Но ваш прадед, вероятно, привез с войны кое-что более ценное, чем раскрошившиеся пуговицы? Чтобы построить дом, требовалось не олово, а золото…

Но парень, ничуть не смущаясь, пожал плечами:

— Он болтать не любил, мой прадед… Конечно, у него имелось с собой кое-что, когда он вернулся! И хитрый же он был! А везучий! Ведь простым солдатом ушел с Наполеоном в Египет, еще в тысяча семьсот девяносто восьмом году! А в солдаты подался из крестьян, потому что дома у него ни гроша не было: он сам — младший сын, а отец не соглашался поделить поле между ним и старшим братом. Казалось бы, ну кто он был такой?! А в Россию прадед отправился уже полковником!

— Он был незаурядным человеком… — Александра уже поняла, что фигура предка являлась для молодого человека чем-то вроде фетиша. — И очень крепко держался за жизнь! Подумать только: пройти такой путь, участвовать в таких сокрушительных военных кампаниях, выжить, вернуться, построить дом, завести семью…

— О, прадед был необыкновенным… Правда! — Дидье расцвел, словно похвалили его самого. — И совсем не стремился к славе… После египетской кампании он служил далеко отсюда, в глуши, хотя мог бы, как многие делали, напомнить Бонапарту о своих заслугах в Сирии и получить парижский гарнизон… Он вернулся сюда только после Московского похода, когда от него осталась половина, чтобы умереть на родине… Ведь он остался простым крестьянином из здешних мест!

Юноша порозовел от волнения и говорил вдохновенно, не стесняясь высокопарных фраз, вероятно слышанных от третьих лиц. Александра не удивилась бы, узнав, что легендарного полковника вспоминают в этой местности на разных официальных мероприятиях, во время национальных праздников. «В День взятия Бастилии, например!»

Парень, судя по всему, мог бы рассказывать о деде бесконечно, но в этот момент в доме на первом этаже с треском открылись створки окна. В темном проеме появилась Наталья.

— Обедать! — позвала она.

Глава 3

Дидье ел по-юношески жадно, отправляя в рот большие ломти хлеба, которыми вытирал с тарелки подливку. Выпив два стакана вина, он раскраснелся и начал говорить громче. Обращался парень в основном к гостье. Хозяйка, облокотившись о столешницу, курила сигарету за сигаретой, почти не притрагиваясь к еде, и слушала, вмешиваясь лишь изредка.

— Мой прапрадед — самый известный человек в округе! А этот дом — самый знаменитый дом! — рассказывал парень. — Спросите про «Дом полковника», вам всякий местный житель расскажет…

— Расскажет-расскажет… Но только если спросишь, — Наталья, взглянув на молчавшую приятельницу, улыбнулась уголком рта. — Первые они об этом не заговорят!

— А зачем? — легкомысленно откликнулся Дидье. — Вы упрекаете отца, что тот ничего не сообщил агенту об истории дома… Так ведь агент и не спрашивал! Он искал для вас старый, но крепкий, вместительный дом с садом, по такой-то цене… И вы получили его!

Наталья сделала отрицательный жест, словно желала возразить, но, промолчав, отвернулась к окну. Щурясь на яркое солнце, женщина как будто следила за тем, как по дорожке скачут воробьи. Дидье продолжал, обращаясь к гостье:

— А еще «Дом полковника» называют иногда «Домом сфинксов»! Вы видели каменных сфинксов у северных ворот?

— Ночью видела… — кивнула Александра. — При дневном свете еще не успела рассмотреть. Так эти две фигуры — сфинксы? И насколько старые?

У художницы сильно забилось сердце, как всегда, в предчувствии возможного открытия или ценной находки.

— Ваш предок привез их из египетского похода?

Александра уже собралась подняться из-за стола, чтобы немедленно осмотреть изваяния, но Дидье ее остановил:

— Нет, они совсем не такие старые, и вовсе не из Египта! Прапрадед раздобыл их тут, неподалеку… Это было единственное украшение, которое он себе позволил! Хотя и дом мог выстроить пошикарнее, и сад разбить в несколько раз больше… Но он жил, как привык, — маленький домик, клочок земли…

— Этот дом похож на тот, который построил бы себе состоятельный крестьянин! — согласилась Александра. — Так откуда сфинксы, если не из Египта?

Наталья, поднявшись со стула, шире распахнула створку окна и указала вглубь сада:

— Они европейского происхождения. Взгляни, отсюда хорошо видно одного… Сфинкс не египетский. У него крылья и на голове не платок, а высокая прическа. Это парковая скульптура восемнадцатого века. Французская или итальянская…

— Их купили и установили здесь, когда был построен дом! — Дидье тоже встал и отворил дверь в сад. Стоя на пороге, он обернулся к Александре. Его светлые волосы, пронизанные солнцем, казалось, смеялись так же, как глаза и губы. — Поместье тут, по соседству, как раз продавалось. Замок после революции превратился в развалины, его сожгли и разграбили… Там была большая мраморная лестница, из нее вынули все плиты и выложили ими пол в мэрии. Остались скульптуры в парке, их почему-то не тронули. Последний владелец бежал и где-то сгинул… Когда из эмиграции явились какие-то дальние обнищавшие родственники, они сразу продали поместье. У них не было денег не только на то, чтобы его восстановить, но и на новые штаны! — Дидье говорил с превосходством торжествующего победу простолюдина, которому приятно лишний раз унизить попавшего в беду аристократа. — Мой прапрадед перед продажей ездил туда полюбопытствовать и совершенно случайно купил этих сфинксов…

— Но это украшение слишком… — Александра замялась, и Наталья ей помогла:

— Не вяжется с общим стилем дома, я тоже так считаю. И я сперва не поняла, к чему здесь сфинксы? Простой деревенский дом, и вдруг эти каменные изваяния из регулярного парка! Но потом мне стало казаться, что в этом есть свой смысл…

— Да прапрадед просто узнал, что их можно купить, не покупая поместья, и решился, — простодушно пояснил Дидье. — Он ведь воевал в Египте! Как бы в память об этом и поставил здесь сфинксов… Ну, мне пора, девчонок надо забрать из школы!

Поблагодарив за обед, он попрощался с женщинами и побежал через сад. Вскоре за оградой застрекотал мотор красного мопеда. Последний взмах руки — и Дидье скрылся за углом. Наталья, переступив порог, поманила за собой замешкавшуюся приятельницу:

— Идем, покажу тебе сфинксов. Они довольно странно смотрятся у этих ворот… Память о египетском походе! Смех и грех!

Сфинксы, которые ночью показались художнице огромными каменными псами, в ярком свете дня выглядели вовсе не угрожающе. То были мирно лежащие мифические чудовища из серого песчаника, с телами и лапами львов, со сложенными на спинах крыльями орлов и с андрогинными, то ли мужскими, то ли женскими лицами. Художница отметила, что лица у сфинксов были разные. Лицо правого наделено усредненной античной правильностью, щедро растиражированной во времена героического ампира. Оно было грубее по исполнению и казалось старше, чем лицо левого сфинкса, которого скульптор наградил юной лукавой красотой и загадочной этрусской полуулыбкой. У него были незначительные черты, которые забываешь, едва отведя взгляд, и узнаешь, едва увидев вновь. Склонившись над ним, Александра ласково похлопала ладонью по прохладной пористой спине:

— А они вовсе неплохи… Не знаю, который лучше!

— Во всяком случае, они оба лучше, чем этот дом. — Наталья тоже провела пальцами по лицу ближайшего к ней сфинкса и тут же отдернула их, словно обожглась. — Агент прислал их фотографии, когда я выбирала особняк. Не то чтобы это определило выбор… Но в общем, когда я колебалась между несколькими домами, более или менее одинаковыми по возрасту и цене, я вспомнила про эти снимки… Сфинксы придавали всему такой колорит… Здесь есть еще южные ворота, точно такие, как эти, но ничем не украшенные. Они вечно заперты. Так вот, они бы у меня в памяти не остались… Нечему оставаться!

— Да, это узнаваемый элемент… — кивнула художница. — И к цене дома они что-то, конечно, должны добавлять… Но ты говоришь, дом продавался недорого?

— Очень недорого! — Наталья выделила интонацией слово «очень». — Дешево, я бы сказала… Идем, прогуляемся немного. Ты убедишься, какая это милая деревенька…

Улица выглядела мирно, как спящая на солнцепеке кошка. Слегка изогнутая, она, казалось, потягивалась во сне. За оградами, частично решетчатыми, частично сложенными из камня, дремали весенние сады. Под ногами женщин по неровным булыжникам мостовой лениво струился ручеек, вытекающий из-за поворота. Свернув туда вслед за своей спутницей, Александра обнаружила, что вода бежала из отвернутого чугунного крана старой колонки. Дидье, беззвучно смеясь, пытался оттащить от крана уже насквозь помокшую девочку лет четырех, такую же яркую блондинку, как он сам. Две другие девочки, постарше, одна лет восьми, другая подросток, выгружали из обшарпанного серебристого фургончика пакеты с покупками.

Завидев женщин, вся четверка хором их приветствовала. Дидье выдернул наконец младшую сестру из-под колонки и, подхватив ее под мышку, как большую куклу, внес в калитку, на ходу крикнув Наталье с Александрой:

— Одна и та же история!

Старшие сестры заметно смущались, и обе улыбались, не зная, что сказать. Подхватив пакеты, они тоже исчезли в калитке, бросив ее открытой. Фургончик остался стоять нараспашку. Улица была такой узкой, что распахнутая дверца мешала пройти по тротуару. Женщины спустились на мостовую и двинулись дальше. Александра с любопытством взглянула на дом, где скрылись дети. Каменный, одноэтажный, он был на вид очень маленьким и больше походил на флигель.

— Как они все там помещаются? — вслух подумала художница.

— Делавини? — переспросила Наталья, также бросая взгляд поверх низкой решетки, окружавшей сад. — Дом тесноват, правда, а они там впятером. Ну, дети когда-нибудь разъедутся… Хотя кто знает? Дидье, по европейским меркам, давно уже пора выпархивать из гнезда, а он все дома да дома…

— Четверо детей, с ними отец, ты говорила… А мать что же, умерла?

Александра почти не сомневалась, что услышит положительный ответ, потому что не могла вообразить иной причины, по которой мать могла бы покинуть четверых детей… Но Наталья молча покачала головой.

— Неужели ушла?! — От неожиданности художница остановилась.

— Мадам Делавинь находится в психиатрической больнице, — отрывисто произнесла Наталья. Ее голос звучал так натянуто, словно эти слова с трудом срывались у нее с языка. — И, похоже, она оттуда не скоро выйдет.

— Какой ужас… — выдохнула художница.

Ясный весенний день словно померк, хотя солнце по-прежнему светило, сверкая в луже, разлившейся вокруг колонки, где только что резвилась белокурая девочка. Обходя лужу, чтобы не промочить мокасины, Александра со сжавшимся сердцем спросила:

— Когда же это случилось? Малышке не больше четырех лет… То есть, мать попала в клинику не так давно?

— Ее увезли туда, когда младшей девочке был год с небольшим… — ответила собеседница. — И семья тут же переехала из прежнего дома во флигель. Сады разгородили, а прежде это было одно целое владение. Дом выставили на продажу… Но продать его, несмотря на заманчивую цену, удалось далеко не сразу, только через полгода… И купила я, иностранка, через посредника… Вот, два года тут маюсь…

— Зачем им потребовалось так спешно переезжать? Отцу пришлось бросить работу, чтобы сидеть с детьми? Денег не хватало?

Наталья остановилась, уперев руки в бока, словно готовясь к драке:

— Да ты что же, не понимаешь?! В самом деле не видишь связи между тем, что с ней случилось, и тем, что сейчас творится в этом проклятом доме со мной?!

— Погоди… — Александра чувствовала, как у нее немеют губы. Теперь и она говорила с трудом. — Ты хочешь сказать, мать этих детей тоже что-то чувствовала и потому сошла с ума?! Но ведь это невозможно…

Слова замерли у нее на губах. Собеседница так побледнела, что Александре показалось — та вот-вот упадет в обморок. Художница схватила Наталью за руку. Пальцы у нее были ледяные, негнущиеся, словно неживые.

— Она что-то видела в доме? — негромко осведомилась Александра, невольно воспользовавшись выражением Дидье.

— Увы… Вечером бедняжка легла спать в одной комнате с младшим ребенком. — Наталья не сводила с художницы потемневших почти до черноты глаз. — Девочка прихварывала. На другое утро дочка спала допоздна, ей стало лучше… А женщина выглядела так, будто провела всю ночь без сна. И это была только первая ночь. Дальше хуже. Она стала заговариваться… Вовсе прекратила спать, боялась входить в дом, принялась бродить ночами по саду, совсем как…

— Вдова полковника, — тихо закончила фразу Александра.

Мимо женщин по улице прополз небольшой грузовичок. Автомобиль ехал медленно, в открытом кузове виднелись туго набитые мешки из синей синтетической рогожки. Он направлялся вглубь полей по гравиевой насыпной дороге. Вдали, в полукилометре от последнего дома деревни, виднелось приземистое темное здание, очевидно, сложенный из камня старый амбар. За ним вдоль всего горизонта тянулась полоса зарослей.

— Там, за ивами, река, — поймав взгляд Александры, тихо сказала Наталья. — Это было бы совсем райское место, ты права… Если бы…

— И что же говорят врачи? — спросила художница, следя за тем, как грузовичок удаляется по дороге к реке. — Почему бедняжку решили отвезти в клинику? Ведь у нее могли просто сдать нервы… Пропал сон, ничего странного! Все-таки четвертый ребенок! Она устала… У нее могла начаться депрессия, наконец!

Наталья, слабо улыбнувшись, взяла ее под руку:

— Идем, я покажу тебе реку.

Когда они двинулись по гравиевой дороге, вслед за еле ползущим грузовиком, Наталья заговорила еще тише, словно опасаясь, что их подслушают, хотя вокруг были только согретые солнцем зеленеющие поля.

— Депрессия или нет, но она стала всерьез утверждать, что ночью в ее комнате появился призрак. Она не понимала, мужчина это был или женщина, но видела его ясно!

— У призраков пола нет! — возразила Александра.

— Бедняжке-то это было все равно… У нее начался бред. В больнице ее удалось немного успокоить, она пробыла там пару месяцев… но стоило вернуться домой, как все началось снова!

— Она опять видела призрак?

— Непонятно. Мадам Делавинь утверждала, что видела, но ведь с ней уже было неладно после того потрясения… Однако, когда она увидела призрак в первый раз, никаких странностей за ней не водилось! Это была абсолютно нормальная женщина. Вот тебе еще одна жертва «Дома полковника»…

Александра остановилась и высвободила руку. Глядя в лицо спутницы, она почти по слогам проговорила:

— Эта бедная женщина — жертва нервного расстройства!

— И я, значит, тоже? — сорвавшимся голосом поинтересовалась Наталья.

— Не знаю. — Художница с трудом выдержала ее тревожный взгляд. — Но если ты не обратишься к врачу и не расскажешь о своих переживаниях, то вполне можешь стать следующей жертвой этого дома, почему нет. Как ты не понимаешь, что дом просто связан с историями, которые пагубно действуют на человеческую психику?! Я вот ничего не знала и спала прекрасно в самой нехорошей, по твоим словам, комнате.

— Я тоже ничего не знала, — напомнила Наталья. — Спрашивать начала потом! Мне было известно лишь то, что сообщил агент: возраст дома, сколько в нем комнат, какое отопление, удобства, расположение… Именно это я и увидела, когда приехала сюда. И все же… — Глубоко вздохнув, она почти с негодованием закончила: — Парижский агент не рассказывал мне о фамильных привидениях, потому что сам о них не знал! Когда я спросила его, что является причиной такой срочной продажи, мне ответили: нужда в деньгах. Все, точка, нечего больше выяснять… Разве я могла заподозрить что-то другое…

Они молча прошли еще несколько шагов, почти вплотную приблизившись к амбару. Его стены, сложенные из крупных серых камней, были покрыты сизым мхом и оттого издали казались темными. Примитивной постройке было лет двести, как предположила Александра. Наталья немедленно подтвердила ее версию:

— Этот дом был построен еще до рождения полковника! Вот все, что осталось от прежней фермы стариков Делавиней. Полковник был младшим сыном в семье, потому и ушел в солдаты. Старшему сыну достался родительский дом и это поле… Но он умер, и к моменту возвращения из Московского похода полковник уже получил все права на этот дом. Только предпочел построить свой собственный, новый. Этот пришел в запустение…

— Что там сейчас?

— Склад удобрений… Делавинь-отец никогда не занимался хозяйством. Он сдает кому-то амбар за гроши.

— А на что живет эта семья? — Александра проникалась все большей жалостью к осиротевшим при живой матери детям.

— Не знаю… — протянула Наталья. — По-моему, они проедают то, что выручили за дом… Потом, вероятно, продадут оставшийся клочок земли, флигель и уедут… И я борюсь с искушением продать этот несчастный дом и сбежать! Никогда в жизни я так не ошибалась с покупкой…

Дойдя до прибрежных зарослей ивняка, они спустились между искривленных, узловатых стволов, напоминавших подагрические старческие руки. Узкая полоска намытого рекою песка тянулась вдоль нависших над водой деревьев. Плакучие ветви, еще безлистные, но отягощенные золотистыми соцветиями, купались в медленно текущей воде.

Александра глубоко вздохнула, очарованная нежной красотой этого места. Сена здесь была узкая, как маленькая подмосковная речушка. Шелковисто сияющие волны отливали асфальтовыми, лиловыми, зелеными оттенками, как грудь голубя-сизаря. На противоположном, совсем близком берегу виднелись остатки сгнивших мостков — несколько почерневших покосившихся досок, набитых на шаткие бревна.

— До чего хорошо! — вырвалось у нее.

Наталья не ответила. Сунув руки в карманы старого плаща, который художница помнила еще по Москве и который теперь мешком висел на исхудавшем теле своей обладательницы, женщина смотрела куда-то в пустоту и явно не замечала красоты этого мирного места.

— Послушай… — после паузы сказала Александра, окончательно удостоверившись в том, что знакомая самым опасным образом сосредоточилась на одной мысли и не воспринимает больше ничего. — Раз уж ты все равно не можешь тут жить и тебе мерещатся всякие ужасы, почему бы действительно не продать дом? Понимаю, что это хлопотно, невыгодно, но какой смысл иметь недвижимость, которой не можешь пользоваться?

Наталья, казалось, была поглощена созерцанием медленно текущей реки, но все же расслышала обращенный к ней вопрос. Не глядя на собеседницу, она негромко проговорила:

— Пока нет… Не могу.

— Почему?!

— Дело в том, что «клад полковника» действительно существует!

Александра едва могла поверить в то, что слышит это, но Наталья говорила совершенно серьезно, с глубоким убеждением:

— Клад существует, он спрятан где-то в доме или в саду. Именно поэтому мой сосед Делавинь не уезжает, остается рядом с домом, который свел с ума его жену… У него нет других причин тут оставаться!

Александра не верила своим ушам. Давняя московская знакомая, всегда такая рациональная, только что призналась в своем страхе перед призраками и всерьез говорила о некоем мифическом кладе! Художница, сдвинув брови, внимательно смотрела ей в лицо, а та, нервно оглядываясь (это движение Александра уже подмечала у нее), объясняла:

— Ведь полковник перед смертью жаловался, что у него украли золото, потом вдова на этой почве с ума сошла, все искала тайник… Один из них спрятал золото и забыл куда, понимаешь?! Наследники сперва сад перерыли, затем дом перестроили — не нашли ничего. Но золото осталось где-то рядом… В доме, если его спрятал сам полковник! Возможно, под полом! Или в стене! Безногому было не уйти далеко со своим сокровищем!

— Опомнись! — Не выдержав, художница схватила приятельницу за плечи и с силой ее тряхнула, так что та широко раскрыла глаза, словно очнувшись от сна наяву. — Какое сокровище, о чем ты?! Неужели ты веришь старой деревенской басне?! Ну, сколько он мог привезти тогда на себе, в поясе на животе?! Ведь он купил землю, выстроил дом, завел семью, понес расходы… Может, перед смертью у него помутился рассудок и он считал потраченные деньги украденными! Если что и осталось, то немного!

— Наверняка осталось все! Все! — Последнее слово женщина, вздрогнув, выкрикнула ей в лицо так громко, что под мостками, разбуженная, всплеснула большая рыба. По темной воде пошли желеобразно дрожащие круги.

— Что — все?! — Александра тоже невольно повысила голос. — О чем ты?!

— Да ведь речь не только о золоте, которое старый хитрец привез на себе… Потом, после постройки дома, прибыл и его багаж… А ты вспомни, откуда он вернулся! В каких роскошных усадьбах ночевал по дороге! К каким сокровищам имел доступ, находясь в таком чине! Полковник только прикидывался бедняком и простачком… Он был настоящим крестьянином, который больше всего боится, как бы кто не заглянул в его мошну и не догадался, сколько там денег!

— Замечательно… Чудесно! — Художница едва сдерживала рвущийся наружу нервный смех. — Очень поучительная история! Скажи, а вы с Дидье не без умысла оставили меня ночевать одну в этом доме? Ты вдруг уехала в Париж, он случайно положил меня на ночлег в той спальне… Вы что же, рассчитывали, что я буду иметь честь лицезреть призрак полковника, который откроет мне, где искать его клад? А то и высыплет мне на одеяло груду сокровищ, чтобы мы все разделили их?

Она говорила издевательским тоном, с затаенной болью наблюдая за тем, как сереет, становясь неузнаваемо чужим, лицо ее давней знакомой. Ядовитая ирония не пробивала эту броню. Художница, задыхаясь, умолкла, напрасно ожидая ответа.

— Вы все сумасшедшие! — решительно проговорила она, так и не дождавшись реакции. — Всех вас надо отвезти туда же, где находится бедная мадам Делавинь!

— Возможно… — Наталья провела рукой по лбу неуверенным жестом только что проснувшегося от тяжелого сна человека. — Если бы ты знала… Эта мысль о старинном кладе так завораживает… И потом, я ведь уже так давно все это терплю! Может, я свыклась с мыслью о том, что этот дом — часть моей судьбы… Я не могу его бросить.

Она сделала несколько шагов по берегу и остановилась прямо напротив места, где вода омывала остатки старых мостков. Александра следила за ней, еще не вполне веря во все, что увидела и услышала в это утро. Художница была так ошеломлена, что больше не делала попыток образумить давнюю приятельницу.

«Но что же делать?» Александра следила за течением реки, вялым и ленивым, за прутьями и сухими листьями, то и дело возникающими из-за поворота, который был скрыт зарослями ив. «Наталья не сошла с ума, конечно, но может быть, куда ближе к этому, чем мне кажется. Если она останется здесь, сейчас, одна, эти мысли полностью ее захватят, и вот тогда — держись! Может, позвонить в Москву ее дочери?»

Художница вспомнила свой визит в московскую квартиру, которую занимала замужняя дочь Натальи. Алине исполнилось всего двадцать лет, но замужем она была уже второй раз. Ни она сама, ни оба ее супруга не работали ни дня. Все расходы несла на себе Наталья, которая зарабатывала, пусть и от случая к случаю, немало. Она была одним из лучших и самых востребованных в Москве дизайнеров по свету. Наталья создавала не только эскизы эксклюзивных светильников и планировала схему их размещения, но и решала уже имеющиеся проблемы с искусственным освещением, подчас очень трудные. У нее была твердая репутация специалиста, который никогда не подведет и не ошибется. Ей доверяли.

…Всего несколько дней назад, следуя указаниям, полученным по телефону из Франции, Александра начала расформировывать собранную старой приятельницей коллекцию экспрессионистов. Часть раритетов следовало выставить на продажу, часть — привезти во Францию. С этой целью Александра и приехала на квартиру к старой знакомой.

Рады ей не были. Правда, Алина, уже посвященная в детали плана, составленного матерью, против вторжения гостьи не возражала. Она отперла дверь комнаты, которую занимала некогда Наталья и где теперь хранились коллекции… Но ее застывшее в неприязненной гримасе лицо, враждебный взгляд, тяжелое молчание ясно говорили о том, что она имеет свое мнение о происходящем, и это мнение резко отрицательное.

Сперва Александра занималась разборкой папок, стараясь игнорировать наблюдавшую за ней девушку. Но вскоре терпение художницы иссякло. Обернувшись, она прямо спросила Алину, так ли уж обязательно ее присутствие?

— Твоя мама мне доверилась, а ты меня прямо глазами ешь! — Она знала девушку с подросткового возраста и потому не церемонилась. — Неужели думаешь, я что-то украду?!

— Да нет. — Алина, поджав губы, скрестила руки на груди, словно демонстрируя свою готовность защищаться. — Про вас-то как раз я ничего такого не думаю.

— Так зачем следишь за каждым моим движением?!

— Я должна знать, что мама решила продать. Имею полное право, кажется?

Бледное лицо девушки выражало негодование и решительность. Опомнившись от удивления, художница проговорила:

— Не уверена, что ты имеешь такое право! Твоя мать сама заработала деньги, чтобы все это купить. Ты никогда не работала, она тебя полностью содержит. А ты ведь уже взрослая! Второй раз замужем… Погоди, твоего нынешнего ведь сейчас дома нет? Неужели он на работе?! Устроился, наконец?!

Против своей воли она говорила язвительно, прекрасно осознавая при этом, что наживает себе смертельного врага. И верно — едва заслышав мораль, Алина угрожающе переменилась в лице. Ее миловидность разом потускнела, взгляд сделался жестким, теперь девушка казалась намного старше своих лет.

— Не ваше дело, где мой муж и кто меня содержит, — процедила она. — Лучше бы вы поинтересовались, куда мама собирается деть деньги от проданных коллекций!

— Меня это не должно касаться. Ей требуются средства, вот и все.

— И все?! — воскликнула Алина. В ее зеленых глазах блеснули слезы. — Она купила там дом, квартиру в центре Парижа, бросила работать и живет в свое удовольствие так, будто завтрашнего дня нет! Вот на это ей и нужны средства! Когда она все проест и продавать будет нечего, она продаст эту квартиру и выбросит нас на улицу!

— Наталья бросила работать? — Из всей услышанной тирады, вызванной, несомненно, чисто эгоистическими интересами, Александра выделила самую важную для нее фразу. — Как бросила? Я думала, она выполняет заказы дистанционно, по Интернету, как многие сейчас…

— Ничего она не выполняет! — огрызнулась Алина. — Мне сюда, на стационарный номер, второй год звонят ее старые клиенты и спрашивают, все ли с мамой в порядке? Они ей звонили в Париж, она ведь, когда уезжала, оставляла всем координаты… Предлагали взять заказы. А она отказывалась! Говорила, что работать больше нет необходимости!

— Может, у нее есть работа там? — предположила художница.

— Ничего у нее нет! Я спрашивала! Мне она ответила, что всю жизнь вкалывала, одна меня растила, надрывалась, так вот теперь желает жить по-человечески! Вот мне и интересно: она сейчас все подчистую собирается отсюда вывезти или что-то оставит, смеха ради?! Может, нам уже пора съезжать?

Скрепя сердце, Александра удовлетворила любопытство девушки. Узнав, что коллекция ликвидируется полностью, Алина с минуту молчала. Она была ошеломлена, убита этим известием.

— Ну, все, — сказала она наконец. — Мать промотает и эти деньги, уж не знаю, на что она тратит, на кого… И вернется нищей. Хорошо, если в своем уме…

Не сказав больше ни слова, девушка вышла из комнаты, предоставив гостье полную свободу. Александра продолжила разбирать папки, уже не испытывая прежнего приподнятого настроя. Теперь она думала не о том, что ей попался выгодный заказ и скоро она вновь увидит Париж… Художница не могла отделаться от мысли, что поведение ее старой знакомой заключает в себе нечто подозрительное и таинственное…

«Но я не подозревала тогда, что настолько таинственное!» — сказала она себе, следя за Натальей. Та, стоя у самой кромки воды, словно грезила наяву. Глаза женщины были открыты, но казалось, она ничего перед собой не видит. «Если я расскажу Алине, что мать считает, будто в ее доме спрятан старинный клад… А не живет она там и потратила последние деньги на квартиру в Париже, потому что боится привидений… Ну, не знаю! Алина девушка решительная, расчетливая, деньги любит, на мать в обиде. Запрячет бедняжку в психбольницу, не поленится приехать… И будет сидеть несчастная Наталья рядом с такой же несчастной мадам Делавинь… Да, но супруга соседа сошла же отчего-то с ума! Она ведь клад не искала!»

Все, что Александра успела услышать о «Доме полковника», рождало у нее тревогу. «Что-то там не так! Что-то очень не так! Не знаю, был ли там клад и что он из себя представлял, но люди в этом доме сходили с ума, умирали от страха, вешались… И вот теперь Наталья… Бросила принимать заказы, надеется разбогатеть, найдя клад, превратилась в полупомешанную мономанку, выдающую дикий вымысел за явь… Но ведь она, не будучи даже осведомленной о местных преданиях, видела, чувствовала, слышала в „Доме полковника“ то, что выгнало ее оттуда! Это нельзя приписать больному воображению! Что-то случилось на самом деле… Дало толчок!»

Наталья, внезапно очнувшись, отвела взгляд от воды и повернулась к художнице. Ее глаза вновь приняли осмысленное выражение.

— Мне нужно вернуться в Париж, — произнесла она неожиданно деловито и спокойно. — Сегодня же, да прямо сейчас. Тебе я полностью доверяю, ты знаешь… Встретишься с покупателем, сторгуешься и договоришься об оплате. Все решай сама!

— Погоди, — нахмурилась Александра. — Где это я с ним встречусь? Куда ехать?

— Недалеко! Он живет в этом же городке, как громко именует себя деревня… Только на другом краю, — пояснила Наталья. — Я скажу Дидье, он тебя отвезет. Может быть, вы все решите за сутки, двое… Покупатель настроен на сделку, фото кое-какие видел, вопрос только в цене… Я назвала ему при первой встрече цифру, он засомневался, но ты, конечно, сумеешь его уломать…

— Мило… — От растерянности художница не находила нужных слов. — Я думала, покупатель живет в Париже и мы вместе туда поедем… А ты уезжаешь, бросаешь меня тут одну, в этом доме?!

— Ты же не веришь в привидения?

Наталья произнесла эти слова так холодно и язвительно, что Александра мгновенно осеклась. Женщина почувствовала себя глупо, ее мучил стыд, словно она дала себя заманить в искусно расставленную ловушку. «В самом деле, — смятенно думала художница, — я только что высмеивала ее, а теперь сама боюсь остаться в доме… Разве я боюсь? Правда боюсь?»

Молчание затягивалось. С поля, скрытого зарослями ив, внезапно раздался рокот заведенного тракторного мотора. Обе женщины одновременно вздрогнули, и, как по команде, из зарослей вылетела стая вспугнутых перепелов.

— Хорошо, — твердо произнесла Александра. — Я останусь и все сделаю сама. Но если что-то выйдет не так, не предъявляй мне потом претензий!

Художница внимательно следила за лицом собеседницы, и то, что она увидела, испугало ее куда больше, чем все рассказы о привидениях. Наталья выслушала ее согласие, не дрогнув, лишь чуть поджав губы и опустив ресницы… Но Александра успела прочитать в ее глазах панический страх.

Глава 4

Стоя у ворот, Александра смотрела вслед удаляющейся машине. Когда плавный изгиб ограды соседского сада скрыл малолитражку Натальи, Дидье обратился к художнице:

— Давайте поедем прямо сейчас?

— К покупателю?

— Ну да. — Парень оглянулся на калитку своего дома. — Пока девчонки нашли, чем заняться. Предупреждаю, у меня всего часа полтора, не больше! Если я их оставлю надолго, Кристина заляжет перед компьютером, а младшие разнесут весь дом, и тогда вечером отец…

— Я поняла, — с улыбкой перебила Александра. — Отец тебе задаст. Хорошо, поедем прямо сейчас. Мне все равно. Но как мы разместим на мопеде чемодан?

Оказалось, Дидье вовсе не собирался везти гостью на своем красном мопеде. Для этой важной цели он предназначил обшарпанный серебристый фургончик, которым обычно управлял отец. Делавинь-старший сейчас как раз отсутствовал, но машина стояла во дворе.

Александра рассудила, что оставлять чемодан в неохраняемом доме, запирающимся лишь на типовой врезной замок, неразумно. Обычно она не предъявляла покупателю весь имеющийся в наличии товар. Выбирала лишь самые знаковые вещи, умело разжигая интерес к остальным. Иногда таким образом удавалось поднять цену продающейся коллекции вдвое, а то и втрое.

Александра знала, что коллекционер, не стесненный в средствах, охотнее покупает легенду, а не правду, престиж, а не качество. Художница помнила из своей практики множество случаев, когда коллекционер, даже подозревая подлог, предпочитал искусно изготовленную фальшивку «неубедительному» подлиннику, особенно если фальшивка имела солидные сопроводительные документы, включая паспорт экспертизы. Таких сделок становилось все больше, и женщина часто спрашивала себя: не теряет ли коллекционирование предметов искусства всякий смысл, превращаясь в собирание все более умело сертифицированных подделок? Сама она брезговала подобными предприятиями и брала предметы на реализацию, только если лично была полностью убеждена в их подлинности. Разжечь интерес коллекционера к покупке, тем самым повысив ее цену, — в этом Александра не видела никакого преступления. Она занималась перепродажей антиквариата и живописи вот уже четырнадцать лет и могла с чистой совестью сказать, что еще ни разу не продала клиенту заведомую фальшивку. Удержаться от искушения порой бывало нелегко… Ее знакомые, подвизавшиеся в той же сфере, наживали целые состояния, кое на что закрывая глаза, о чем-то умалчивая, с кем-то делясь… А иногда просто продавая свою подпись на экспертном заключении, которого даже не читали. Александра, постигнув в свое время правила этой игры, вовремя устранялась от подобных комбинаций, хотя должна была признать, что подводных камней и опасностей на ее пути это не уменьшало…

Чемодан положили в кузов, Александра уселась рядом с Дидье, и фургончик тронулся в путь. Теперь художница получила возможность рассмотреть крошечный городок при дневном свете.

Он был ничем особенным не примечателен, этот переросток старинной большой деревни, затерянной в полях. Александра видела десятки похожих мест во время прошлых приездов во Францию. Близость Парижа никак не ощущалась на этих безлюдных сонных улицах. Фонтенбло со своим знаменитым замком был в часе езды, игрушечный Барбизон — в сорока минутах. Своих достопримечательностей в городке не имелось.

«Если уж у них „Дом полковника“ — центр вселенной, можно представить, чем живет вся эта вселенная!» Александра отсчитывала взглядом бесконечные сады за оградами. В глубине садов скрывались одно— и двухэтажные дома усредненного стиля, который не менялся последние полторы сотни лет. Так строили и в середине девятнадцатого века, и в середине двадцатого, и в начале двадцать первого: каменные оштукатуренные стены, черепичная двускатная крыша, балкончик с металлической решеткой…

Машина свернула на главную торговую улицу. Здесь дома стояли вплотную друг к другу, садов не было. Замелькали магазины и кафе, появились немногочисленные прохожие.

— Церковь! — нарушил молчание Дидье, махнув рукой в сторону приземистого здания из желтоватого песчаника. Дверь, как успела заметить Александра, была закрыта на замок. Ей бросились в глаза задвинутые тяжелые засовы.

— Она ведь больше не действует? — спросила женщина.

— Раньше на Рождество и на Пасху открывали, — пояснил Дидье. — Но этого давно уже не делают, кому надо, едут в соседний город. Да там внутри нечего смотреть! Алтарь, скамейки… Просто каменный сарай. Ее, кстати, продают. Может, кто-то купит, сделает гостиницу… Или магазин.

— Печально…

Дидье, вопросительно подняв брови, взглянул на нее и промолчал. Александра обернулась, но здание скрылось из виду. Теперь машина петляла по окраинным улочкам, вдоль которых тянулись все те же сады. Они пересекли весь городишко за пятнадцать минут. Когда последние дома остались позади, машина выехала на дорогу, уходящую в поля. Художница удивленно взглянула на своего спутника:

— Покупатель живет за городом?

— Да, и кстати… Вам будет интересно посмотреть! Мы едем в то самое поместье, откуда наши сфинксы!

Дидье простодушно продолжал именовать проданных сфинксов своими, ничуть не заботясь о том, что у них имеется новая законная владелица.

— Ты говорил, поместье было разорено и сожжено? — уточнила Александра. — Значит, его восстановили?

— Причем недавно! — кивнул Дидье. — За двести лет эти развалины с парком перепродавали несколько раз, и каждый новый хозяин ничего не делал, просто вкладывал деньги в землю. Там никто не появлялся, ограда, как была сломана в нескольких местах, так и оставалась. Туда из деревни ездили на пикники, считалось шикарным обедать на террасе, перед развалинами замка… Сад одичал, превратился в настоящие джунгли. А вот уже когда я пошел в школу, лет двенадцать назад, появились последние хозяева, вот эти, к которым мы едем. Они стали все приводить в порядок.

Замок, по словам парня, восстанавливать не стали, да это и не представлялось возможным: после пожара от него остался лишь каменный остов, да и тот за двести лет запустения изрядно пострадал. Новый владелец выстроил себе дом чуть поодаль от развалин. Ограду восстановили, были сделаны попытки привести в порядок огромный парк. Правда, работы затронули лишь самые ближайшие аллеи, все прочее оставалось в прежнем запустении.

— Конечно, разве под силу двум-трем приходящим работникам ухаживать за парком, где раньше работало человек двадцать-тридцать?! — Фургончик подпрыгивал на разбитой дороге, прорезавшей зеленеющее поле. Невдалеке показалась цель их путешествия: Александра различила каменную стену ограды, за которой виднелись высокие деревья. — Нанять целую армию садовников и чернорабочих стоило бы безумных денег, а новый хозяин и так вложил сюда столько… Я думаю, он сто раз пожалел, что связался с этим парком!

Дидье добродушно рассмеялся и крепче схватил руль, когда фургончик подбросило в рытвине, полной дождевой воды. Спустя несколько минут машина ехала уже вдоль стены, окружавшей парк. Опустив стекло, Александра рассматривала старинную каменную кладку, отмечая свежие отремонтированные участки. Их уже успел увить плющ, ржавые плети которого в изобилии перехлестывали из-за ограды. Горло щекотал пряный запах распускающихся в парке почек. Остановив машину у ворот — двустворчатых, деревянных, окованных сизыми металлическими лентами, Дидье вышел и попробовал открыть прорезанную в одной из створок калитку.

— Заперто, — констатировал он. — А ведь они дома!

— Ты уверен? — Александра тоже вышла из машины, оглядывая ворота. Кнопки звонка нигде не было видно. — А позвонить им можешь? У тебя есть их телефон?

Телефона у Дидье не оказалось. Парень продолжал настаивать на том, что хозяева дома, его убеждало в этом отсутствие навесного замка в наружных петлях.

— Они задвинули засов изнутри, — пояснил он. — Значит, дома. Они всегда запираются в последнее время.

— Ну что же мы будем делать?!

Недовольство Александры росло. Она ощущала себя незваной гостьей, а хуже этого ничего не могло быть. «Как я буду ставить свои условия, если меня даже не ждут и я стою у запертых ворот, как попрошайка?!»

Внезапно за воротами раздался отрывистый собачий лай. Пес лаял хрипло, словно нехотя, из чего Александра заключила, что ему должно быть немало лет от роду. Лязгнули засовы, одна створка ворот приотворилась, оттуда выглянула пожилая женщина. Загорелая, сморщенная, как печеное яблоко, удивительно голубоглазая — глаза, как васильки, цвели на ее увядшем лице. В образовавшуюся щель немедленно проскользнула собака — огромная дворняга, чья свалявшаяся белая шерсть напоминала грязный войлок. Собака бросилась на грудь Александре, и художница, будучи невысокого роста, едва устояла на ногах.

— Хозяева дома? — спросил голубоглазую женщину Дидье.

— Дома, да что толку? — равнодушно проговорила та, глядя, как пес облизывает щеки ошеломленной Александре. — Они прилегли, отдыхают. Только что вернулись.

— Далеко уезжали?

— Недалеко, в Париж. А что тебе нужно?

Женщина говорила с Дидье, не сводя глаз с Александры. Когда парень вкратце описал, зачем они явились, их все же согласились впустить. Створка приоткрылась шире, и Александра с Дидье, прихватив из машины чемодан, вошли в ворота.

Огромный, вымощенный серыми каменными плитами двор казался безграничным в оправе зеленых лужаек. Тщательно подстриженная трава на газоне была сбрызнута золотой росой только что высыпавших одуванчиков. Александра сразу увидела развалины замка. То были груды осыпавшихся камней и остатки кирпичных столбов, сплошь увитых плющом и поросших сорняками. Новый дом стоял в стороне, на опушке леса, в который превратился некогда ухоженный парк. Особняк светился на фоне жидкой апрельской листвы лососевым, свежим, оштукатуренным боком. Это был коттедж в классическом стиле, с полуколоннами на фасаде, высокими арочными окнами и круговой террасой, обнесенной мраморной оградкой, приземистые столбики которой напоминали кегли.

— Туда! — весело сказал Дидье и, подволакивая чемодан, устремился к коттеджу.

Женщина шла за ним следом, поминутно оглядываясь на Александру. Дворняга не отходила от художницы, то и дело подпрыгивая и пытаясь броситься ей на плечи.

Едва переступив порог, Александра поняла, что оказалась в одном из тех ненавидимых ею жилищ, где все убранство подчинено единственному принципу престижа. Коттедж был образцом новодельного особняка нуворишей, претендующих на звание ценителей искусства. В подобные дома вкладывается очень много денег и тщеславия, любая вещь, прежде чем попасть на свое место, проходит жесткий контроль и отбор… Приглашается именитый дизайнер, картины и мебель покупаются именно той стилистики, которая одобрена самыми высокими авторитетами мира искусств. Любой риск исключен, эксперимент запрещен — владелец, платя огромные деньги, согласен играть только наверняка. В результате интерьеры, которые потребовали таких титанических затрат и усилий, выглядят одновременно пышно и мизерно, усредненно и дико. Александра, попадая в дома подобного разряда, всегда ощущала себя как на вокзале — разумеется, на роскошном вокзале, с высоким раззолоченным потолком и мраморными статуями, вроде Центрального вокзала в Нью-Йорке.

В этом доме холл был выложен неизбежными мраморными плитами, в узких высоких окнах красовались неизбежные современные витражи. Такие же Александра видела и в соборе Бове, и в Сен-Северене в Париже, и во всех готических соборах Европы. То была бесфигурная, абстрактная, ни к чему не обязывающая ни создателя, ни зрителя цветная роспись, закрывающая оконные проемы соборов взамен утраченных во время революций и реконструкций древних витражей. Дизайнеры широко предлагали нуворишам украшать свои жилища подобными шедеврами, и те, вне зависимости от своей религиозности и конфессиональной принадлежности, охотно соглашались. Художница как-то видела подобную имитацию даже в доме одного коллекционера в Стамбуле. Ее потрясло тогда больше не то, что этот старый ее знакомый, мусульманин, захотел существовать в интерьере, напоминающем готический собор, а то, что он предпочел грубую псевдоевропейскую копию прелестному мавританскому средневековому окну, ранее украшавшему его кабинет.

«От средних веков до нас дошли дивные стеклянные летописи, созданные в мастерской Сен-Дени, — древние короли, первые епископы, святые… — размышляла Александра, поглаживая утихомирившуюся дворнягу, жавшуюся к ее ногам. — А новое время подарило нам лишь вот эти мазки, загогулины… Обломки прежнего цельного сознания… И сколько денег за это уплачено заказчиками! Смешно и страшно подумать!»

Спустя несколько минут в холл навстречу гостям выбежала женщина лет пятидесяти. Александра определила ее возраст, сообразуясь с впечатлением первой минуты, но тут же усомнилась в своей правоте. Хозяйка коттеджа говорила и смеялась громко и беззаботно, как юная девушка, и это очень ее молодило. Взгляд ее черных глаз был дерзким и внимательным. Загорелая, крепкая, энергичная, она выглядела как человек, бо2льшую часть времени проводящий на свежем воздухе. Вьющиеся черные волосы, придававшие ее облику нечто цыганское, спадали на ворот джинсовой рубашки. Женщина была в длинной ситцевой юбке с оборками. На уровне колен, на самом видном месте, на светлой ткани красовалось старое, застиранное пятно, не то от вина, не то от ягод, и это ничуть не смущало хозяйку дорогого коттеджа. Она была босиком, несмотря на то, что от каменных плит пола тянуло холодом. Александре внезапно подумалось, что именно так должна была выглядеть в ее возрасте Эсмеральда, героиня знаменитого романа Гюго, если бы бедняжке суждено было благополучно дожить до зрелости.

— Добрый день! — пропела женщина, устремляя вопросительный взгляд на незнакомую гостью. — Чем обязана?

Александра представилась. Узнав о причине визита, хозяйка рассмеялась:

— Очень, очень хорошо! Но знаете, вы немного опоздали!

— Как?! — испуганно воскликнула Александра. — Вы отказываетесь от сделки?!

— Да что вы! — все еще улыбаясь, ответила женщина. Протянув руку, она представилась: — Симона! Просто муж устал и лег спать, всего полчаса назад. Я не решусь его сейчас разбудить, он встанет злой, как сам дьявол!

— Что же делать? — Александра оглянулась на Дидье, который при этих словах заметно занервничал: — Мы не можем подождать?

— Там сестры одни… — протянул парень. — Я рассчитывал, что быстро вернемся…

— Тогда сделаем так! — решительно заявила Симона. — Ты, Дидье, езжай к своим сестрам, а я потом отвезу Александру обратно. Так будет удобнее. Жанна, проводи его!

Парень с радостью согласился на это предложение, и Жанна, молча слушавшая разговор, увела его во двор. Когда за ними закрылась высокая застекленная дверь, Симона с улыбкой повернулась к гостье, на ходу подцепляя босыми ногами грубые сабо, стоявшие у стены, и энергично потирая руки, словно предвидя нечто чрезвычайно приятное:

— Ну, а я пока покажу вам дом и парк! Вы увидите много удивительного!

Александра с содроганием сердца заподозрила, что нарвалась на хозяйку, считающую, что для гостя не может быть ничего интереснее, чем вникнуть во все детали ее быта, узнать о достижениях по части ремонта и декора и конечно же оценить вкус принимающей стороны. Как-то в Италии она на двое суток остановилась у незнакомых людей. Ей рекомендовали эту пару общие московские друзья. Пара оказалась очень гостеприимной, это были русские эмигранты, много лет не бывавшие на родине. Но их гостеприимство сделалось гостье в тягость: ее ни на минуту не оставляли в покое, упорно заставляя восхищаться домом и садом, рассказывая утомительные, однообразные, полные священного смысла для хозяев истории о том, какими трудами все это создавалось… Художница попросту сбежала от них, придумав достаточно нелепый повод. Муж и жена были так поглощены собой и своим жилищем, что даже не уличили ее в очевидной лжи, — она заявила им, что срочно должна заехать в Рим на аукцион, который, как она же сама им сказала накануне, состоится лишь через месяц. Александра сделала вывод, что они ее вовсе не слушали.

«Кажется, здесь меня ждет то же самое!» — с тоской думала художница, покорно следуя за Симоной на залитую солнцем террасу. Хозяйка решила начать с парка. «Что ж, люди вложили немалые средства… Им хочется, чтобы их затраты и труды оценили по достоинству! Тем более, если местные жители не кажутся им подходящей публикой…»

— Место для дома я выбрала сама. — Остановившись, Симона широким жестом обвела просыпающийся от зимней спячки парк. — Видите, какой он большой… В наши дни купить такой кусок земли с развалинами замка, рядом с Парижем… Это удача!

— И вероятно, безумно дорого?

Александра полагала, что вопрос полностью удовлетворит хозяйку и дальнейшие реплики с ее стороны будут уже не нужны: Симона пустится в бесконечный рассказ о дороговизне земли, достоинствах и недостатках своей покупки. Но ошиблась — женщина пренебрежительно отмахнулась:

— Нет… Не так, чтобы очень… По цене земли купили. Я сама торговалась с хозяином, без агента. Тут никто ничем не занимался, что оставалось еще от замка, окончательно разрушилось, парк просто пропадал… Разлилось болото, пришлось его осушать. Тут ведь рядом Сена… Если уходит человек, сюда приходит река. Из-за болота нам и продали подешевле. За последние двести лет это поместье много раз переходило из руки в руки. Прежние хозяева бежали и не вернулись, когда остальные эмигранты стали возвращаться… Объявились какие-то дальние наследники, но им нужны были только деньги. А те, кто покупал поместье, просто не знали, как ко всему этому приступиться, или жалели средств… Ну, а вот мы с Пьером решились!

Обернувшись к руинам, живописно освещенным розовым вечерним солнцем, Симона почти с нежностью произнесла:

— Совсем недурно, да? Жаль, что теперь это просто груда камней и мусора. Что не погибло в Революцию при грабеже и в пожаре, потихоньку растащили за двести лет мирные сельчане, пользуясь тем, что новые хозяева вечно отсутствовали, а сторожа не держали… От знаменитой мраморной лестницы ничего не осталось… Но зато в глубине парка уцелела старинная беседка и пара скульптур! Они были окружены болотом и так заросли камышами, что последний владелец даже не знал об их существовании! Прелестный уголок… Мы осушили его, расчистили и почти все восстановили, как было двести с лишним лет назад…

— Предок Дидье два века назад приобрел двух каменных сфинксов из вашего парка, — заметила Александра, постепенно проникаясь симпатией к этой женщине. Та совсем не походила на отчаянно скучную и отчаянно же скучающую богатую даму, желающую пустить гостье пыль в глаза.

— Да, парень показывал мне их мельком. Бедный мальчишка! — В голосе женщины послышались теплые нотки. — Я подкидываю ему мелкую работенку по саду, если случится срочная нужда… Вообще-то, к нам время от времени приезжает профессиональный садовник из Версаля. Мы как раз запланировали новый этап работ, но никак не можем решиться начать… Тогда снова приедут рабочие, а пока их нет, тут Дидье на подхвате. Лишний грош его семье не помешает… Бедные дети… Вот судьба…

— Что же случилось у Делавиней? Почему бедная женщина попала в больницу? Что это за темная история?

Решившись задать эти вопросы, Александра мгновенно поняла, что сделала это зря. Улыбчивая, открытая Симона, готовая, казалось, вывернуть душу наизнанку, немедленно замкнулась, посерьезнела и замолчала. Пауза затянулась. Александра ругала себя за то, что пленилась разговорчивостью собеседницы. «Похоже, эта тема ей близка, я ее как-то лично задела… Из-за моего длинного языка, может быть, пропадет сделка… Как глупо!»

Художница потеряла надежду, что беседа завяжется вновь, когда Симона внезапно ответила:

— Неизвестно, что там случилось, знаю только одно: Марианна Делавинь прочно помешалась. Муж и дети не скоро ее увидят. Может, она всегда была расположена к этому… Я встречала ее несколько раз в городе, давно, когда мы только приехали сюда и занялись стройкой. Приятная женщина, намного младше мужа. Ей, должно быть, сейчас не больше сорока, а ему сильно за пятьдесят. Блондинка… И Дидье, и его сестры цветом волос — в нее…

Симона говорила отрывисто, печально, совсем иным тоном. В ее голосе звучало глубокое сострадание.

— Я и сама не раз думала, что же такое там случилось, отчего эта приятная женщина угодила в больницу… Но… В чужую семью не заглянешь. Я, в общем, знаю только то, что мне передала Жанна. Она-то местная старожилка, все ее предки отсюда, пахали эту землю… Вот мой муж — он из Нормандии, а я коренная парижанка.

— Я слышала, что ее испугало привидение. А вы верите в это? — набравшись решимости, спросила Александра.

Симона взглянула искоса и не ответила.

Вместо этого она сделала пригласительный жест и двинулась дальше по усыпанной гравием аллее, ведущей вглубь парка. Художница, не настаивая на ответе, молча пошла следом.

Деревья, обвитые плющом вплоть до крон, возвышались на обочинах, как исполинские храмовые колонны. Апрельский день кончался, клонящееся над полями солнце брызнуло поверх парковой ограды оранжево-алой россыпью лучей. На одной из лужаек горел костер. Хлопотавшая вокруг него Жанна подгребла к огню веерными граблями отсыревшие листья, и тут же повалил густой белый дым. Солнечные лучи, косо проходившие сквозь него, становились настолько материальными, что хотелось вытянуть руку и схватить их. Жанна, искоса взглянув на гостью пронзительно голубыми глазами, оставила свое занятие и, что-то проворчав, нагнулась к подбежавшему псу. Казалось, она целиком поглощена извлечением репьев из его шерсти, но, когда, миновав ее, Александра оглянулась, чтобы еще раз оценить дымно-световой эффект, обнаружила, что Жанна цепко следит за ней. Художнице отчего-то сделалось не по себе.

А Симона между тем вела ее вглубь парка, который в самом деле оказался очень велик. В порядок привели лишь центральную его часть, прилегающую к развалинам замка. Здесь были заново проложены аллеи и дорожки, подстрижены лужайки, уничтожена поросль молодых кустарников и деревьев. Тянувшиеся дальше обитаемых зон «настоящие джунгли», о которых упоминал Дидье, также были прорезаны дорожками, вероятно сделанными в целях разведки, но являли собой картины самого безрадостного запустения. О том, что эта часть парка являлась созданием человеческих рук, уже нельзя было догадаться. Огромные старые деревья окружал густой подлесок. Кустарники разрослись так, что представляли собой непроходимую стену. Повсюду — огромные сломанные сухие ветки, сгнившие пни, груды валежника, печальные следы прошедших без попечения садовника долгих лет…

Вдруг дорожка, словно наугад блуждающая в чаще, сделала поворот, и Александра ахнула, увидев прямо перед собой идеально круглую расчищенную поляну с подстриженной травой. В центре поляны возвышалась старинная беседка. Ее купол был выполнен в виде каменной раковины, опрокинутой чашей вниз. По бокам беседки в траве мирно возлежали каменные фигуры сфинксов — точные копии тех, которые Александра видела у ворот «Дома полковника».

Не сдержав нового возгласа изумления и опередив замешкавшуюся хозяйку, художница быстро пошла вперед.

— Но здесь чудесно! Совсем нетронутый уголок! И как он сохранился?

— Наверное, сохранился он потому, что тут нечего было грабить, — ответила Симона, неторопливо идя следом. — Хотя восставшие могли ведь просто все перебить в порыве гнева… Я предполагаю, в эту часть парка погромщики попросту не забирались, они предпочитали расправляться с замком. Ну а через несколько лет сорняки так забили все боковые аллеи и дорожки, что сюда и ходу не стало. Они и сейчас в парке главные хозяева… Если бы вы видели, какой тут рос отличный, жирный камыш, прямо посреди лужайки… — Симона иронично рассмеялась. — А сама беседка, когда мы ее обнаружили, стояла на болоте, очень романтично выглядело… Впрочем, сейчас тоже ничего!

Войдя вслед за Александрой в беседку, она опустилась на каменную скамью, испещренную багровыми узорами мха, образовавшими ажурное бархатное покрывало на растрескавшемся холодном песчанике. Александра последовала ее примеру. С минуту женщины молчали, прислушиваясь к стихающему птичьему гомону. Он словно утекал вглубь чащи, вслед за гаснущим солнцем.

— Быть может, и было привидение! — неожиданно сказала Симона, облокотившись на перила и вглядываясь в темный парк. Она словно обращалась не к спутнице, а к замершим деревьям.

— Вы так считаете? — У Александры упало сердце. Она отчего-то склонна была доверять этой женщине, о которой еще ничего не знала, но которая, между тем, в силу множества мелких причин, казалась ей симпатичной. — Вам говорил о привидении Дидье?

— Нет, как раз Дидье ничего об этом и не говорил…

Женщина обхватила себя за локти, словно ей внезапно сделалось зябко. Из парка в самом деле тянуло ночной свежестью. Неподалеку, в тени опушки, слышалось сонное журчание текущей воды: там работали осушающие лужайку дренажные канавы, предположила Александра. Но художница была уверена, что хозяйка усадьбы содрогнулась не от сырости. Подавшись вперед, слегка перегнувшись через перила, та всматривалась в глубину запущенного парка, словно ожидая чего-то, что придет оттуда. Глядя на нее, Александра также невольно поежилась.

— Сейчас стемнеет, — внезапно охрипнув, произнесла Симона. — Идемте в дом, Пьер, должно быть, скоро встанет. Он никогда не спит подолгу.

Обратный путь женщины проделали в молчании.

Александра не задавала больше вопросов, проникшись странной тревожностью, которая сообщилась ей от хозяйки. Симона все убыстряла шаги. Они поравнялись с костром, который теперь полыхал вовсю, наполняя дымом синие сумерки. Жанна в неровном алом свете пламени выглядела в точности как ведьма со старинной закопченной картины. «Совершенно рембрандтовская фигура, — сказала себе Александра, проходя мимо служанки, которая и на этот раз как будто не обратила на нее никакого внимания. — Или что-то из „Капричос“ Гойи. Интересно было бы ее нарисовать!»

Когда костер остался позади, Александра оглянулась. Но Жанна и в самом деле была поглощена созерцанием огня. Как завороженная, она смотрела в самую его сердцевину, праздно опершись на грабли. Казалось, мыслями она очень далеко, и мысли эти были тяжелы: ее яркие васильковые глаза померкли, а широкие плечи ссутулились.

Симона оказалась права: большинство окон в особняке были освещены, хозяин уже встал. Он с удивлением взглянул на гостью, а когда жена объяснила причину ее появления, обрадовался:

— Хорошо, что вы меня дождались, ведь завтра я снова уезжаю в Париж, по делу, а оттуда прямо в Нормандию, к матери. Она очень больна. Поужинайте с нами, а потом покажете, что привезли!

Александра, не желая задерживаться, поспешила объяснить, что недавно обедала, но чета Лессе (такова была фамилия супругов) даже слышать не желала ее возражений. Художница осталась, поневоле, но без недовольства — эти люди ей нравились. Стоило Александре увидеть супругов вместе, как она поняла, что это счастливый брак. Держались они просто, без церемоний и подшучивали друг над другом. Симона представила Александре подтянутого мужчину в черном спортивном костюме следующим образом:

— Месье Лессе… Большой тиран и одновременно яростный либерал!

— Просто Пьер, — протянул руку гостье хозяин. — А вы, мадам Лессе, — обратился он к жене, — кроткая мученица, сбегали бы в погреб, отыскали бутылочку-другую того самого мерло две тысячи третьего года? Гости у нас тут нечасто бывают…

И Симона, довольно улыбнувшись, скрылась.

…Ужинали в столовой — типичной столовой богатых коттеджей, проектируя которую архитектор стремился придать современным изделиям видимость «старинности». Александра уже не раз видела во всех уголках Европы эти стеновые панели из темного дуба, эту резьбу на дверных филенках и неизбежные витражи… В столовой они оказались уже более сложными, чем в холле, — геометрию сменили фигуры, выполненные настолько грубо и карикатурно, что ангелы на них больше напоминали бесов, по недоразумению снабженных крыльями, а святые — грешников в аду. Александра невольно останавливалась на витражах взглядом, снова и снова, так что Пьер, заметив это, похвастался:

— Вы ведь знаток, верно? Натали нам говорила, что вы большой специалист в области старины. Вы все смотрите на эти два окна… Это, конечно, копии, но, поверьте, они нам обошлись чуть меньше, чем стоил бы сам оригинал! Узнаете, откуда это?

А когда Александра недоуменно покачала головой, воскликнул:

— Да ведь это копии витражей из Шартра! Там — «Благовещение», а вот это — «Богоматерь прекрасных витражей»!

— Боже мой… — пробормотала Александра, мучаясь оттого, что высказать свои истинные впечатления было невозможно. — Я и не узнала сразу…

— Заказывали мы их в Шотландии, — вмешалась Симона, то и дело вскакивавшая из-за стола, чтобы принести из кухни очередную тарелку с закуской, которую гостье непременно надо было попробовать. — Это оказалось куда дешевле, чем во Франции. Паркет и панели делали в Китае, но по французским эскизам. Всю обивку — в Турции. Куда мы катимся, скажите мне? Честное слово, я буду голосовать за Марин Ле Пен!

— Ты всегда была правых взглядов, — добродушно заметил муж. — Нет, я — социалист!

Ужин состоял из холодных блюд, очень простых, что было по вкусу Александре, не понимавшей толку в деликатесах. Отварная говядина, нарезанная ломтиками, сырые овощи, зелень, сыр и свежий хлеб — это было все. Торжественность придавало принесенное Симоной вино, чуть терпкое, пахнущее раздавленными грецкими орехами, вяжущее нёбо и развязывающее язык. После первой опорожненной бутылки разговоры сделались громче. Александра никуда уже не торопилась, хотя за окнами окончательно стемнело. Витражи, перестав пропускать в комнату внешний свет, начали отражать внутренний, электрический, и оттого их краски сделались еще более кричащими, а линии — уродливыми.

В столовую вошла Жанна. Окинув застолье пронзительным критическим взглядом, она отчего-то очень сердито заявила:

— Завтра с утра мой выходной, если помните.

— Ну, так что же? — Опьяневшая Симона вертела в руке бокал.

— Я хочу уйти в деревню прямо сейчас.

— На ночь глядя? — Пьер потянулся, расправляя затекшие мышцы рук. — Погоди, Жанна, я только выпью кофе и отвезу тебя. К счастью, полиции тут нет, нас не поймают…

— Дойду сама, — упрямо мотнула головой служанка. — Что я, заблужусь?

— Да погоди, Жанна, — удивленно протянула хозяйка. — К чему такая спешка? Что случилось?

Служанка поджала губы и повела плечами с оскорбленным видом:

— Это мое дело, я отчитываться не обязана. Я все листья на лужайке прибрала и засыпала костер землей. Посуду помою завтра вечером, когда вернусь.

— Ну, хорошо! — сдалась Симона, поднимаясь из-за стола. Ее смуглые щеки сильно разрумянились. — Идем, хотя бы закрою за тобой калитку. Что за причуды…

Продолжая ворчать, она ушла вслед за Жанной, не проронившей ни одного слова на прощание. Когда женщины скрылись за стеклянной дверью, ведущей на террасу, Пьер облокотился о стол, отламывая очередной кусок хлеба. Он, на крестьянский лад, макал его в вино и с наслаждением жевал. Грубое, но приятное лицо хозяина дома раскраснелось так же, как у жены. Александра отметила про себя неуловимое сходство этих, в общем, совсем непохожих людей, то сходство, которое возникает у супругов, долго живущих вместе.

— Жанна просто чудовище! — смеясь, проговорил Пьер, прожевывая размокший мякиш. — Она вертит нами, как хочет, по настроению. Грубиянка страшная! Но… неоценима. Знает всех, все умеет, со всем справляется. Ведь ей за семьдесят, а работа в руках так и кипит! Мы с женой двенадцать лет назад, когда купили это владение, наняли ее кем-то вроде привратницы — чтобы присматривала за садом, пока идет стройка, и гоняла любопытных… А потом уж, когда она себя показала, доверились ей полностью!

— Одна работница на такое поместье, как ваше…

Александра не собиралась льстить владельцу усадьбы, но ее замечание явно доставило Пьеру удовольствие. Откинувшись на спинку стула, он отодвинул опустевший бокал и закурил. Его глаза, полуприкрытые припухшими веками, удовлетворенно поблескивали.

— Поместье немалое, — согласился мужчина. — Но в саду ей помогают Дидье и садовник, тот появляется раз в неделю. Дом небольшой, всего восемь комнат, и Симона многое делает сама. В основном Жанна командует нами, когда мы тут бываем!

И он беззлобно рассмеялся. Александра тоже улыбнулась. Однако она следила взглядом за движением минутной стрелки на часах, висевших над бездействующим камином, выложенным из желтоватого песчаника. «Уже десятый час… — Ее сердце сжималось от смутной беспредметной тревоги. — Когда я вернусь в „Дом полковника“, будет глубокая ночь…» Сама эта мысль наводила на женщину панику, в которой она не смела себе признаться. «Я ведь не верю всем этим россказням… И не боюсь…» Однако перед ее внутренним взором вновь и вновь возникало застывшее лицо Натальи, ее сумрачный, непроницаемый взгляд. Художницу не оставляли мысли и о другой женщине — незнакомой белокурой мадам Делавинь, матери четверых детей, которая, должно быть, уже спала в клинике, напичканная лекарствами, позабывшая и о прежней жизни, и о собственной прежней личности.

— Покажите же мне, что вы привезли! — Словно услышав ее тревожные мысли, хозяин внезапно заговорил деловым тоном. — Час не ранний, здесь, в деревне, все до сих пор ложатся вместе с солнцем! Мне, деревенскому, это по нраву, а вот жена мается вечерами от безделья… Здесь в кафе с друзьями не посидишь, что да, то да.

Они поднялись в кабинет, обставленный с удручающей роскошью и поразительной стилевой неопрятностью, — иными словами художница не могла выразить свое впечатление. Она с большой симпатией относилась к манере смешивать разностильные предметы в одном интерьере, считала высшим пилотажем умение сочетать несочетаемое и устраивать свидания никогда не встречавшимся временам и именам… Но, увидев в кабинете Пьера свежие обои тисненой кордовской кожи, вызолоченные щедро, как архиерейская риза, пахнущие резко, как прилавок с пряностями, здесь же — огромный письменный стол в барочном стиле, ампирные суховатые консоли с бронзовыми накладками, на которых скучали старинные фаянсовые вазы, горки с красным баварским стеклом и китайским нефритом, Александра окончательно убедилась в том, что хозяин особняка так же неразборчив, как и богат. Все это было баснословно дорого, несомненно, редкостно и, возможно даже, подлинно… Но собрано без внимания к душе и смыслу этих вещей, в результате чего все предметы словно сторонились друг друга, как незнакомые гости, случайно оказавшиеся на празднике, который им безразличен.

«„Дегенеративное искусство“ ему, скорее всего, само по себе неинтересно! — раздумывала она, раскладывая на столе часть содержимого чемодана и кося взглядом на расположившегося в кресле Пьера. — Но сейчас оно в моде и постоянно повышается в цене. Рисунок, который пару лет назад стоил тысячу евро, теперь легко идет за пять. Причина, должно быть, в этом!»

Когда она закончила устраивать маленькую выставку, дававшую понятие как о самых ценных экспонатах коллекции, так и о рядовых, в кабинет вошла запыхавшаяся Симона с бокалом вина в руке.

— А я думала, вы меня дождетесь внизу! — воскликнула она. Подойдя к столу, осмотрела рисунки и поморщилась: — Фу, какое уродство! Это рисовали психически ненормальные люди!

— Ты говоришь прямо как Йозеф Геббельс! — с иронией заметил муж. — Он изо всех сил боролся с «дегенеративным искусством», и в результате, выставка этих художников имела грандиозную рекламу и успех…

— У меня может быть свое мнение, и неважно, кто еще так думает, — парировала она и повернулась к Александре: — Вот что я предлагаю: переночуйте у нас! Вы тут сговаривайтесь, а после посидим еще часик-другой, поболтаем, я сварю шоколад… Если честно, тут скука смертная, в деревне не с кем общаться. Люди живут в своих раковинах, все интересы — это деньги, работа, здоровье, семья… У меня тут нет подруг!

— И не нужны они тебе здесь, — рассеянно заметил Пьер, рассматривая рисунки. — Это не твой круг. Не твой уровень… Нашла, отчего расстраиваться!

Александра отметила, что его взгляд сделался цепким и внимательным, и уже готова была признать свою ошибку. Этот человек явно разбирался в предмете больше, чем нувориш, скупающий произведения искусства чуть ли не на вес, ради прибыли и престижа.

— Ну что же, — оторвавшись от созерцания рисунков, проговорил он. — Я готов об этом поговорить. Какова цена?

Александра хладнокровно назвала сумму, которую Наталья сообщила ей на прощание, перед отъездом в Париж, без стеснения прибавив к ней пятипроцентную наценку. Пьер поднял седеющие густые брови:

— Было дешевле!

— Но в Париже нашелся еще один покупатель, — все так же бестрепетно проговорила Александра.

Она уже предвидела, что этот человек будет жестоко торговаться, и потому решила напасть первой, чтобы оставить ему меньше шансов. От итоговой суммы сделки зависели ее комиссионные. Понял ли Пьер ее тактику, или коллекция в самом деле ему приглянулась больше, чем он хотел показать, — только после минутного колебания мужчина кивнул.

— Ну что ж… Я бы согласился, только…

— Есть какие-то дополнительные условия? — насторожилась художница. — Ах, да, Наталья говорила, что вы хотите устроить сделку втайне от налоговой инспекции… Но ведь это почти всегда так и делается! Она и сама не хочет ничего афишировать!

— Нет, дело не в этом!

Потянув массивную бронзовую ручку, Пьер открыл ящик стола и, достав сигареты, предложил пачку сперва гостье, потом жене. Александра, в последнее время урезавшая число выкуриваемых сигарет до минимума, отказалась. Симона закурила, не сводя глаз с мужа. Она явно нервничала, и художница поняла — то, о чем сейчас зайдет речь, уже было предметом обсуждения между супругами.

— Я знаю, что цена несколько завышена. — Выставив руку с дымящейся сигаретой, мужчина резким жестом пресек возможные возражения. — Но я готов ее заплатить, если Наталья тоже пойдет мне навстречу.

— Вы видели сфинксов в нашем парке? — не выдержав, вмешалась Симона. Ее черные глаза лихорадочно блестели. — Мы хотели бы приобрести у Натальи ту, другую пару, которую когда-то купил полковник Делавинь. Ведь они из нашего парка! У нас бы тогда был полный комплект.

— Тем более, ей они ни к чему, а мы, когда стали расчищать парк дальше, обнаружили грот, который сфинксы когда-то охраняли! — Теперь и Пьер заговорил возбужденно, отбросив показную сдержанность. — Жена не показала вам его? Там по бокам входа два постамента со следами снятых с них статуй!

— Нет, мы туда не ходили. — Голос Симоны дрогнул, словно женщина вновь оказалась в самом сердце сырого темного парка. Она отчего-то оглянулась на закрытое окно, забранное витражными стеклами.

— Я понимаю ваше желание восстановить парковый комплекс… — недоуменно проговорила Александра. — И, конечно, попробую договориться с Натальей… Вы еще не делали ей этого предложения?

Супруги опять переглянулись.

— Я вскользь заикнулся об этом, намекнул, но она сделала вид, что не поняла, и слушать не стала, — признался с явной неохотой Пьер. — Ей хочется, чтобы в «Доме полковника» все осталось, как при его первых жильцах.

— Она чтит традиции двухсотлетней давности. — Симона взяла новую сигарету. — И не хочет понять, что мы желаем восстановить еще более старую традицию. Ведь эти проданные сфинксы охраняли не что иное, как вход в родовой склеп!

Александра, содрогнувшись, повернулась к Пьеру, словно тот мог опровергнуть слова жены, но мужчина согласно кивнул:

— Да-да, обнаруженный нами искусственный грот вел в семейную усыпальницу, в небольшую крипту, она же служила часовней. Все убранство разгромили повстанцы, мы нашли груду развороченных камней, поросших мхом. Алтарь был разбит на мелкие куски. Останки, и давние, и недавние, из склепа выбросили и, по свидетельству деревенских жителей, сожгли. Крипта, где находились надгробия, также была подожжена, но неплохо сохранилась… Видимо, огонь погас сам из-за недостатка воздуха и сырости — крипта наполовину утоплена в землю…

— Сфинксов не тронули, может, потому, что они не имели никакого религиозного значения. — Симона зябко пожала плечами, затягиваясь сигаретой. — Во время революции пугалом для людей стали христианские символы, а сфинксы, что в них такого… Модное в ту пору масонство… С античным оттенком… Собственно, это интересно характеризует личность последнего владельца поместья! Прежде чем сгинуть где-то в эмиграции, молодой человек соорудил над входом в семейный склеп грот с каменными стражами, и он же, видимо, выстроил беседку с другими сфинксами. Больше ничем прославиться не успел…

— И к лучшему! — завершил рассказ жены Пьер.

— Значит, полковник купил для ворот своего дома сфинксов, которые прежде охраняли вход в усыпальницу, — негромко произнесла Александра, обращаясь больше к самой себе, чем к собеседникам. Но муж и жена мгновенно впились в нее взглядами. — Что ж, у него воистину были крепкие нервы, у этого вояки… И эта покупка проливает свет на его характер… Так же, как на дальнейшие события, творившиеся в доме Делавиней…

— Вы считаете, есть какая-то связь между этими сфинксами и тем, что после происходило у Делавиней? — подавшись вперед, жадно спросила Симона. Забыв о дотлевшей до фильтра сигарете, она с легким вскриком сунула ее в переполненную пепельницу. — Вы всерьез так думаете?

— Жена полковника повесилась, — напомнила Александра. — Одна из дочерей полковника беспричинно умерла в этом доме, и по утверждению свидетелей, на ее лице застыла маска ужаса. И наконец, есть еще одна несчастная женщина, которая сейчас находится в больнице… Ей невмоготу было оставаться в этом доме!

«И есть еще Наталья!» — добавила художница про себя.

— Какая же тут связь со сфинксами? — неуверенно улыбнувшись, спросила Симона. Она была бледна, оливковая смуглость кожи не могла этого скрыть. Ее лицо приобрело желтовато-серый оттенок церковной свечи.

— Дело в том, что греки, перенесшие образ сфинкса в свою культуру из Египта, считали это существо олицетворением ужаса и смерти! — охотно пояснила художница. — Причем, переделав и исказив египетское название «шепсес анх», то есть «живой образ», назвали его «сфинкс», то есть «душительница»… Скажем, в легенде о царе Эдипе чудовищная тварь убивала тех путников, которые осмеливались приблизиться к вратам Фив и не могли разгадать ее загадки…

Произнося эту небольшую просветительскую речь, Александра следила за лицами слушателей. Они внимали ей, не глядя друг на друга, причем, как казалось художнице, нарочито стараясь не встречаться взглядами. Когда женщина замолчала, в наступившей тишине было слышно только громкое щелканье маятника. Это напольные часы в углу кабинета отмеряли секунду за секундой, и каждое следующее мгновение казалось дольше предыдущего.

— Я полагаю, — художница нарушила гнетущее безмолвие, не дождавшись ответной реплики, — что все эти женщины в какой-то миг оказались перед ужасной загадкой, которую не смогли решить… Не знаю, какой природы была эта загадка — мистической или самой реальной… Несомненно то, что она всех их погубила!

Глава 5

Симона больше не вспоминала о своем предложении посидеть перед сном часок-другой, выпить шоколаду. После объяснения в кабинете мужа она заявила, что утомлена и хочет спать. Гостья даже обрадовалась: Александре хотелось побыть одной и все обдумать.

Комната, куда ее проводила хозяйка поместья, была обустроена с куда большим комфортом, чем та, где ей пришлось провести предыдущую ночь. То была просторная спальня с эркером, выходящим на зады особняка, в парк. Обстановка отличалась той же кричащей, бессмысленной роскошью, как и другие помещения, которые Александра успела увидеть. Широкая пышная кровать с гнутыми ножками, овальное огромное зеркало, вделанное в центр потолка, обтянутого голубым шелком с персидскими узорами, тяжелые многослойные портьеры, толстый ковер, нежно-лиловый, с серыми вензелями… Все это в точности копировало обстановку особняка разбогатевшей кокотки или дорогого публичного дома времен Луи-Филиппа. Присев на край постели, Александра долго, беззвучно хохотала.

Ей предоставили собственную ванную комнату, где, помимо полотенец, висел также халат. Художница целый час пролежала в ванне, время от времени засыпая и приходя в себя оттого, что глотала густую пену. «Сегодня мне не понадобится снотворное, — подумала она, вытершись, набросив халат и улегшись на постель поверх одеяла. — Наталья должна согласиться на продажу сфинксов. Ее так пугают истории с привидениями, стало быть, известия о том, что дом охраняют бывшие сторожа разоренного склепа, она не вынесет! И как знать… Может, после продажи она сумеет спокойно существовать в этом доме… Ведь там все словно создано для простой, размеренной деревенской жизни! Никаких излишеств, чудесный сад, поля вокруг, река… Конечно, я сумею ее убедить!»

Наталья оставила ей телефон парижской квартиры. Мобильным, с которого она звонила художнице в Москву, женщина больше не пользовалась. Было ли это правдой, или Наталья таким несложным маневром стремилась ограничить контакты с Александрой, художница даже не пыталась догадаться. Поведение старой знакомой выглядело не просто загадочным, оно граничило с безумием.

«Клад полковника… Привидения… Какой бред! — думала Александра. Взяв с прикроватной тумбочки телефон, она, сверяясь с записной книжкой, принялась набирать номер. — И эта пара, Лессе, тоже что-то темнит… Мадам сказала, что, может, и было привидение, месье явно заранее продумал ход с покупкой сфинксов… И не затеяна ли вся возня вокруг коллекции Натальи с единственной целью — приобрести эти садовые скульптуры?!»

Подобные случаи уже были в практике Александры. Совсем недавно она долго и безрезультатно обрабатывала потенциального покупателя батального полотна. Тот собирал картины именно этого жанра. Цена была умеренной, подлинность картины сомнений не вызывала… И все же сделка по непонятным причинам срывалась, встреча откладывалась раз за разом. В конце концов после долгих расспросов открылось, что коллекционер вожделел обладать совсем другим полотном, которым располагал владелец батального шедевра. Все переговоры вокруг злополучной картины велись только с целью уговорить продать вместе с ней и вторую… Продавец тогда на сделку не согласился, и Александра осталась без комиссионных.

«Не сорвалось бы и на этот раз… — Художница с беспокойством слушала долгие гудки в трубке. — Да где Наталья гуляет в такое время? Полночь скоро…»

Наконец та взяла трубку. В голосе Натальи слышалось удивление:

— Я слушаю! Кто говорит?!

— Это я. — Александра удобнее устроилась на кровати, примяв локтем подушку. Она приготовилась к долгим уговорам. — Есть новости.

— Почему ты звонишь с домашнего номера Пьера Лессе? Ты до сих пор у них? — Теперь женщина говорила с настоящей тревогой.

— Они любезно оставили меня ночевать, — пояснила Александра. — Твой дом очень мил, конечно. Но здесь намного больше удобств, а мне нечасто приходится себя баловать… Умываться в саду из бочки — это чудесно и романтично, но горячая ванна с пеной лучше…

— Какие глупости! — вознегодовала Наталья. — У меня в доме вполне приличная ванная комната, и я тебе показала, как пользоваться колонкой! Только не говори, что опять не решилась повернуть крантик! Конечно, ванна не новая, и притом сидячая, но знаешь, размеры помещения…

— Ну, ванна и здесь сидячая, — успокоила ее Александра. — В стиле Людовика Пятнадцатого. Просто я осталась потому, что неловко было отказать хорошим людям, и потом… Разговор с ними не окончен. Имеется загвоздка! Суть вот в чем…

Она изложила предложение Пьера и Симоны, пытаясь выставить его в самом выгодном свете. Упомянула и о зловещем прошлом купленных полковником сфинксов, и о разоренном склепе, и о надбавке, которую ей удалось выторговать.

— О цене самих скульптур мы еще не говорили, — завершила она рассказ, — но думаю, ты полная хозяйка положения. Пьер согласился на надбавку, только чтобы заполучить сфинксов, значит, их конечная стоимость зависит только от нас.

— Погоди, — после паузы произнесла приятельница. — Я не просила тебя продавать никаких сфинксов! Речь шла о продаже коллекции!

— Но Пьер выдвинул это условие…

— Что он о себе думает?! — Теперь Наталья говорила с настоящей злостью. — У него есть деньги, прекрасно, но это еще не значит, что он может купить всех и все на свете! Есть вещи, которые не продаются!

— Смешно… — Александра была изумлена таким решительным отпором. — Это ведь не твоя семейная реликвия… Сфинксы для тебя ничего не значат! Делавини, как видишь, расстались с ними за деньги, хотя боготворят своего предка-полковника, а тебе-то должно быть все равно, лежат они там перед воротами или нет… Тем более ты в этот дом носа не показываешь!

— Условие неприемлемо! — заявила собеседница. — Неприемлемо и абсурдно! Я продам рисунки, и больше ничего! Точка! Только об этой коллекции и шла речь, когда мы с Пьером говорили впервые! Я не собиралась продавать ему сфинксов… Какая наглость!

— Я тебя не понимаю! — в сердцах воскликнула Александра. — Это две совершенно ничем не примечательные садовые скульптуры, я тебе таких найду десяток, если хочешь! Можешь расставить их по всему саду и наслаждаться! Лессе сам мог бы накупить их сколько угодно! Уникальность ситуации в том, что ему нужны именно эти! Задался человек целью возродить парк поместья в его первоначальном виде… Это благородная задача, в конце концов!

— Сколько он тебе пообещал за то, чтобы ты меня уломала? — сухо спросила Наталья.

— Нисколько… — Александра заставила себя говорить вежливо, хотя ее так и манило отвести душу, высказав старой знакомой все, что она думает о ее причудах. — Но в моих интересах, чтобы сделка состоялась, иначе зачем я сюда приехала? Да и ты, получится, зря оплатишь мне билеты… Хотя дело твое…

Она старалась сохранять равнодушный тон, чтобы исключить подозрения в своей личной заинтересованности. И впрямь, что должна была думать Наталья? «Я осталась ночевать у Лессе, выдвинула такое вот неожиданное предложение… Она могла решить, что мне и в самом деле сунули взятку…»

Телефонная трубка некоторое время молчала. Наконец собеседница уже без прежнего пафоса проговорила:

— Словом, передай, что я не согласна. В «Доме полковника» все останется, как было.

— Позволь еще вопрос, — помедлив, ответила Александра. — Этот дом что — часть культурного наследия Франции? Он внесен в списки достопримечательностей департамента? В нем поэтому ничего нельзя менять и перестраивать? Ты подписала какие-то бумаги на этот счет и, если продашь сфинксов, тебя оштрафуют так, что никакой «клад полковника» не спасет?

О «кладе полковника» художница упомянула случайно, потому что он подвернулся ей на язык. Однако Наталья издала отрывистый возглас, словно случайно наткнулась на что-то острое.

— Как ты сказала? — переспросила Александра.

— Лессе говорили с тобой о «кладе полковника»?

— Конечно нет! — с возмущением отвергла это предположение художница. — Они вообще на редкость адекватные и практичные люди. Так, к слову пришлось. Ну, если ты категорически против продажи сфинксов, я попробую договориться с ними иначе… Но, повторяю, многое теряешь… Я бы на твоем месте вообще избавилась от этого дома, уж очень у него дурная слава…

— Это мой дом и мое дело, продавать его или нет! — бросила Наталья. Помолчав, добавила чуть мягче, словно пытаясь как-то загладить свою резкость: — Дом, разумеется, не под охраной государства. В сущности, это просто двухэтажный каменный сарай… Дело в другом… Честно говоря, я вызвала тебя из Москвы не только ради продажи рисунков…

— Чудесно! — Александра встала с постели, прихватив с собой телефон, и подошла к окну. Откинув, один слой за другим, полотнища опущенных штор, она отворила створку и всмотрелась в темноту парка, не нарушаемую ни одним огоньком. — Лессе тоже, насколько я понимаю, рисунки волнуют в последнюю очередь. Зачем же ты меня позвала?

— В этом доме есть загадка, которую я не могу разгадать, — тихо проговорила Наталья. — Ни я, никто здесь… У меня нет сил, я уже сдалась. А ты сможешь! Думаешь, я сама верю в привидения?

Ни капельки… И все же… Там что-то есть. Что-то не то!

— Я согласна с тобой, — вздохнула Александра. — Я тоже думаю: там есть нечто, что сводит с ума или даже убивает слишком чувствительных людей. И ты отчего-то думаешь, что я с этим справлюсь. А я вот не хочу рисковать! Если сделка сорвется, я просто брошу все и уеду в Москву!

— Ты этого не сделаешь!

Голос Натальи звучал со спокойной убежденностью. Внезапно художница поняла, что приятельница догадалась о решении Александры, в котором она еще сама не была уверена. Тайна — это единственное искушение, перед которым Александра никогда не могла устоять. Всей Москве было известно, что она может пренебречь выгодной сделкой, потратить множество сил и времени, казалось бы, впустую, но в итоге разгадать самую темную и запутанную загадку. «Дом полковника» сулил ей новую встречу с неизвестным, а на такие свидания она всегда являлась.

Надежда уговорить собеседницу на условия сделки, предложенные Пьером Лессе, испарилась. Художница поняла, что Наталья заражена куда более опасной болезнью, чем страсть к наживе. «Что ж, если она считает, что я способна разгадать тайну „Дома полковника“, я хотя бы попробую… — сказала себе Александра, попрощавшись и положив трубку. — Как знать, быть может, эта загадка просто ждала человека со стороны, такого, как я… Эзоп ведь тоже явился в Фивы издалека и разгадал загадку Сфинкса… Как там спрашивало коварное чудовище: „Кто ходит утром на четырех ногах, днем на двух, вечером на трех?“ Ответ Эзопа был сокрушителен и прост: „Человек! Он в младенчестве ползает, в зрелости ходит на двух ногах, в старости опирается на посох…“ И погубивший многих людей Сфинкс, не пережив позора, бросился в пропасть и разбился. Но в случае с „Домом полковника“ потребуется другой ответ…»

Из парка тянуло влажной свежестью, деревья шептались совсем рядом с домом, и шелест нарождающейся листвы иногда звучал как приглушенные человеческие голоса. Александра вздрогнула от сырости и, закрыв окно, задернула шторы. Женщина улеглась в постель, погасила лампу на прикроватном столике, но сон к ней не торопился. Лежа с открытыми глазами, потягиваясь на скользких шелковых простынях, она тщетно пыталась сформулировать причины своей неясной тревоги, дать имя смутному ощущению, которое испытала, узнав историю загадочного дома.

«Ну, допустим, род Делавиней и впрямь преследует некий злой рок. Назовем это судьбой, преемственностью, случайным совпадением — как в случае с ранениями на войне мужчин… И полковник, и его праправнук вернулись с войны без ног. Сам хитроумный Сфинкс не включал в свою загадку такой вариант, может быть, потому, что в древние времена после подобных ранений редко выживали… Что это — случайность или насмешка судьбы? „Дом полковника“, или как его еще зовут, по словам Дидье, „Дом сфинксов“, загадывает загадку… И никто не может дать на нее ответ. А женщины этой семьи? Их ждало безумие… Отчуждение от общества… Безвременная и беспричинная смерть… Последняя жертва дома еще жива, но сможет ли она заговорить? Мадам Делавинь третий год находится в больнице… Кто знает, в каком состоянии…»

Внезапно ей послышались легкие шаги в коридоре, прямо за дверью. Александру словно обдало ледяной водой. Она резко, но бесшумно села и, непроизвольно вздрагивая, уставилась в темноту. Теперь стало совсем тихо, но женщина была уверена: с той стороны белой лакированной двери кто-то стоял и так же вслушивался в ночное безмолвие, как она. Когда Александра устраивалась на ночлег в спальне, то обратила внимание, что дверь оснащена задвижкой с внутренней стороны. Литая бронзовая задвижка в форме ныряющего дельфина привлекла ее внимание своим несоответствием общему стилю комнаты. Вещь относилась, вне всяких сомнений, к эпохе модерна, тогда как устроители спальни явно рассчитывали передать пышный стиль Третьей Империи. «Но заперла ли я дверь?!»

Для паники не было причин, женщина уговаривала себя успокоиться. Здесь, в доме приютивших ее людей, за надежной оградой парка, с ней ничего не должно было случиться. Но биение сердца, громкое, как набат, заглушало голос разума.

Нервы художницы были в таком напряжении, что, если бы повернулась дверная ручка, которую ее глаза, привыкшие к темноте, уже отчетливо различали на фоне белой двери, Александра не выдержала бы и закричала. Но этого не произошло. В коридоре вновь послышался (в этом не было никаких сомнений) звук шагов, на этот раз удаляющихся. Когда он стих, женщина выбралась из постели и, подбежав к двери, погрузила задвижку в петлю. Бронзовый дельфин опустился носом во вздыбленную бронзовую волну. И пусть эта защита от ночных страхов и загадок была символической, Александре удалось спустя некоторое время уснуть.

Она пробудилась оттого, что в дверь постучали. Александра приподнялась в постели, опершись на локоть. Спросонья не понимая, где находится, женщина оглядывала стены, зеркала, занавеси, изумленно спрашивая себя, где ей пришлось проснуться на этот раз. Подобные недоуменные пробуждения были частыми в ее бродячей жизни. Стук между тем продолжался. Крикнув «войдите», а затем сообразив наконец, что снаружи дверь отворить не удастся, Александра встала и отодвинула задвижку.

— Как вам спалось?

— Отлично! — Впустив в комнату Симону, Александра вернулась к постели и присела, пытаясь пригладить разлохматившиеся волосы. — Хотя, признаюсь, перед сном я звонила в Париж Наталье… И разговор меня не обрадовал.

Симона тоже примостилась на краю постели и несколько раз ударила ладонью по вышитому фениксами китайскому покрывалу, словно выбивая невидимую пыль. Ее смуглое моложавое лицо, порозовевшее от рассветных лучей, проникавших сквозь прозрачные слои штор, было хмурым.

— Отказала?

— Как вы догадались?

Симона со вздохом поднялась с постели и протянула Александре руку.

— Идемте… Супруг страшно не в духе, хотя делает вид, что ему на все наплевать. Он, знаете, иногда подслушивает телефонные разговоры в доме… Есть такой грех — берет трубку в кабинете. Так что Пьер уже в курсе.

— И что он по этому поводу думает? — быстро натягивая джинсы, спросила художница.

Симона пожала плечами:

— Лучше объяснитесь с ним сами. Все-таки коллекционер из нас двоих — он.

— Но вы ведь желаете приобрести сфинксов не меньше, чем ваш муж? — Александра решила воспользоваться несколькими свободными минутами перед завтраком и объясниться с Симоной наедине, без вмешательства ее супруга. — Я заметила, что вас как будто очень волнует эта покупка!

— Ну да, да… — Симона подошла к окну и выглянула в сад. — Конечно, мне хочется все скорее привести в порядок.

— Быть может, вам проще заказать копии?

— Если можно купить подлинники, Пьер купит подлинники.

— Но раз они не продаются… — протянула Александра. Она все сильнее недоумевала, как можно вступать в такие жаркие баталии из-за двух садовых скульптур среднего качества. — Я не понимаю, почему Наталья вцепилась в них, но она даже слышать не захотела о продаже… Вам надо было сговариваться с Делавинями, когда они еще были хозяевами изваяний!

— Мы пытались договориться и с ними, но напрасно… — Симона осеклась и замолчала, делая вид, будто ее внимание привлекло что-то в парке.

«Значит, и Делавини не согласились на сделку в свое время, хотя нуждались в деньгах так, что продали дом?! — Александра, нахмурившись, смотрела на хозяйку особняка, а та упорно избегала ее взгляда. — Не проще ли им было продать сфинксов отдельно — Лессе, а затем уж сбыть и сам дом Наталье, для которой тогда сфинксы мало значили? Они бы выручили куда больше денег!»

— Тут такая штука… У местных жителей с незапамятных времен бытует идиотское поверье, что сфинксы стерегут этот самый легендарный «клад полковника», — прохаживаясь по комнате, внезапно заговорила хозяйка, прервав повисшую паузу. — И придумал это едва ли не сам полковник Делавинь. В это трудно поверить, но что поделаешь, глупость не знает границ… Местные считают, что, если сфинксы будут убраны из «Дома полковника», клада его владельцу уже не видать! Это для них будет чем-то вроде конца света! Попробуйте убедить этих деревенских олухов в обратном!

— И пробовать не стану… — усмехнулась Александра. — В этом доме и под охраной сфинксов случилось слишком много всего, а уж воображать, что случится после их продажи… На это у меня и фантазии не хватит! Что ж, идемте… Может, все же уговорю вашего супруга на сделку.

День, в противоположность минувшему, яркому и словно искрящемуся, наступил пасмурный. Рассвет, едва блеснув, угас, небо заволокла темная пелена. В столовой, куда из-за витражных окон поступало мало света, пришлось зажечь электричество. На стол, к удивлению Александры, подавала Жанна — мрачная, с застывшим, как деревянная маска, лицом.

Из беседы хозяев выяснилось, что она неожиданно вернулась в поместье рано утром.

— Что же ты? — поддевал ее Пьер. — Вчера убежала в деревню раньше срока, на цепи не удержать было, сегодня вернулась на заре! Неужели обожателя себе там завела? Поссорились?

— Мои обожатели все уже на том свете! — бросила прислуга, с треском встряхивая накрахмаленную салфетку, которой были прикрыты свежеиспеченные булочки в корзинке.

— Ну, тем лучше! — не унимался Пьер. — И сидела бы в деревне до вечера, у тебя же выходной!

— Потом отдохну, — сквозь зубы проговорила Жанна, ставя на стол кофейник.

— Дождя нет еще? — осведомилась у нее Симона, словно робея.

— Нет никакого дождя, и не нужно его пока, — все так же неприветливо ответила служанка и, взяв опустевший поднос, удалилась.

— Какой скверный характер, — заметила вполголоса Симона, когда шаги Жанны замерли в длинном коридоре, отделяющем столовую от кухни. — Она часто все делает наоборот, назло…

— И не она одна. — Пьер, утративший добродушный вид, как только удалилась служанка, хмуро и с неприязнью уставился в чашку с кофе. — Так что у вас с Натали, ничего не получается?

— Вы подслушали наш разговор? — спокойно осведомилась Александра, чья симпатия к хозяину дома значительно поколебалась после того, как она об этом узнала. — Ну, стало быть, вам все уже известно из первых уст. Мне добавить нечего.

— Она не согласна, значит, и я не согласен. — Пьер выслушал это не слишком миролюбивое замечание, не моргнув. Его голос звучал твердо и задиристо.

Художница обратила внимание на то, что глаза у него покраснели. Завтракал он с отвращением, без всякого аппетита, словно провел бессонную ночь или накануне переборщил с возлияниями. «При мне он пил не так уж много, да и потом, что ему бутылка вина… Такой здоровенный мужик, нормандец! Наверное, просидел в своем нелепом роскошном кабинете до утра, после того как подслушал разговор, заливал горе. Дались им всем эти проклятые сфинксы!»

— Значит, сделка не состоится! — В два глотка опустошив чашку кофе, такого крепкого, что у нее перехватило дыхание, Александра поднялась из-за стола и слегка поклонилась хозяевам: — Прошу прощения за беспокойство. Вы не могли бы вызвать мне такси до деревни?

— Вы так и уйдете?! — Симона вскочила из-за стола почти одновременно с ней и отодвинула массивный стул из резного дуба с громом, заставившим поморщиться ее мужа.

— А что же мне делать? — осведомилась Александра. — Вы все заняли такую непримиримую позицию. Предложу коллекцию другому человеку.

Симона оглянулась на мужа, ожидая поддержки, но тот не шевельнулся. Кончиками пальцев подталкивая сигаретную пачку, он следил за ее скольжением по столешнице, словно находя в этом пустом зрелище что-то чрезвычайно увлекательное.

— Ну? — не выдержала жена. — Скажи!

— Зачем? — бросил Пьер. — Натали все равно не согласится.

— Тогда я скажу сама! — Решившись, Симона повернулась к гостье и повелительно приказала: — Сядьте! Вы обязаны меня выслушать!

Александра, почти ожидавшая такого исхода, охотно повиновалась. Она понимала, что хозяева темнят и говорят ей далеко не все. Должно было существовать хоть какое-то объяснение нелепому, на ее взгляд, сражению за пару парковых скульптур.

— Мы не просто из каприза хотим вернуть статуи на прежнее место… В деревне давно говорят, что в парке… нехорошо.

Последнее слово Симона произнесла с особенным выражением, так что у Александры не осталось сомнений в том, какой смысл она в него вкладывает. И действительно, художница не ошиблась.

Пьер, казалось, был вовсе не в восторге от откровенности жены, но и попыток остановить ее не делал. Щуря усталые глаза, он курил, пил остывающий кофе, наливая его чашка за чашкой из кофейника, и молча следил за реакцией гостьи. Александра же не скрывала своего изумления.

После того как постройка дома была завершена, супруги вплотную занялись расчисткой парка. Сперва они были приятно удивлены, обнаружив в чаще беседку со сфинксами. Но вскоре после этой находки затея с восстановлением поместья перестала казаться им заманчивой.

— Собственно, сперва можно было не волноваться… — Обойдя стол, Симона вытащила сигарету из пачки, лежавшей перед мужем. — В то время, года три назад, мы еще не жили тут постоянно. Почти вся работа шла в наше отсутствие, мы только получали счета, оплачивали их, созванивались с садовником, который руководил рабочими. Жанна тоже присматривала… От нее мы и стали узнавать первые дурные новости.

Дело по благоустройству парка двигалось очень медленно. Заболоченная низина стала местом стока вешних и дождевых вод чуть не со всей округи. Потребовался инженерный проект, чтобы устроить дренаж, отводивший воду в канаву, прорытую с тем расчетом, чтобы сбрасывать ее излишки в Сену. Когда начали прокладывать траншеи под дренажные трубы, строителям стало не по себе.

— Находили крупные человеческие кости, части скелетов, черепа… Обгоревшие, разбитые… — Симона с досадой встряхнула пустой кофейник и посмотрела в сторону коридора, словно думая позвать Жанну. Однако так и не сделав этого, вновь обернулась к своей слушательнице: — Это и были останки из разоренного в революцию склепа, но мы тогда не знали о нем и заподозрили черт знает что!

Жанна, будучи местной уроженкой, просветила испуганных хозяев, передав им историю о разоренном некогда склепе бывших владельцев поместья. Стали наугад искать склеп и наконец в глубине парка нашли то, что от него осталось: груду камней и кирпичей, заваливших вход в крипту. Постаменты со следами снятых скульптур уцелели почти в неприкосновенности, лишь были густо увиты плющом, отчего стали похожи на два зеленых холмика. По ним и нашли склеп.

— Мы дали указание все найденные останки переносить в одно место, складывать в ящик из-под стройматериалов. Потом потребовался еще один ящик… — вздохнула Симона. — Это был какой-то кошмар, и оставалось совершенно непонятным, что делать с этой грудой старых обгоревших костей… Хоронить на местном кладбище? На это потребовалась бы куча разрешений… И так уж приезжали из полиции, увезли несколько костей на экспертизу. Мы с мужем боялись, что с этими останками будут неприятности…

Неприятности и в самом деле не заставили себя ждать, хотя полиция отнеслась к находкам в парке новоселов вполне толерантно. Возраст костей установили, история о давнем разгроме склепа ненавистных аристократов в округе была известна всем и каждому. Полиция любезно вернула супругам Лессе взятые на экспертизу кости, предоставив им самим распоряжаться найденным в собственной земле имуществом.

— Представьте, эти кости являются таким же нашим имуществом, как развалины замка и сам склеп! Мы их полноправные хозяева! Сомнительное счастье!

Симона с досадой клацнула серебряной крышкой опустевшего кофейника и вновь обернулась в сторону коридора. Но и на этот раз она остереглась звать служанку, из чего Александра сделала вывод, что свидетели их разговору не нужны.

— Сперва, когда мы велели складывать кости в ящики, думали куда-нибудь их пристроить, подальше отсюда, захоронить где-нибудь… — Симона порывисто уселась за стол, взглянула на мужа, рассчитывая, что он добавит хоть слово к ее рассказу. Но Пьер сидел с прежним, безучастным видом, кроша на стол кусок хлеба, словно собираясь кормить голубей. — Потом решили, что, раз уж мы восстанавливаем парк, а от прежних построек в нем осталось всего ничего, резонно восстановить склеп и захоронить ящики именно там… — Симону слегка передернуло, словно от набежавшей волны холодного воздуха, хотя окна в столовой были закрыты. — Правда, перспектива иметь под боком целое кладбище нам вовсе не улыбалась, но, в конце концов, это тоже часть поместья… Часть истории… И мы даже решили впоследствии вызвать священника, чтобы он все сделал, как полагается…

— Я был против священника! — впервые подал голос Пьер. — Это ты придумала на пару с Жанной.

— Но что плохого в том, чтобы похоронить останки людей по-человечески? — возразила Симона.

— От того, пробормочет ли над ними кто-нибудь пару-тройку молитв, эти кости не воскреснут и в пляс не пустятся! — отрезал муж.

— А я как раз хочу, чтобы они лежали в могиле спокойно! — вспылила Симона. — Мне нужно, чтобы я свободно гуляла по парку, когда мне захочется!

— Священник не поможет!

Александра не выдержала:

— Погодите! То есть, вы хотите сказать, что в парке происходит нечто неладное? Так я вас понимаю? И вы связываете это с разоренным склепом?

Супруги разом к ней повернулись. В этот миг, одержимые одной эмоцией, они были похожи, как брат и сестра.

— Я лично ничего не видел! — низким, почти угрожающим голосом произнес Пьер. — А вот они, эти две фантазерки…

— Ах, помолчи! — раздраженно отрезала Симона. — Мы с Жанной ничего не придумали, а видели то, что видели!

…А первыми неладное в парке заметили, со слов Жанны, рабочие, устраивавшие дренаж. Сперва те без видимой причины стали мрачнее, потом вдруг завели разговоры о том, чтобы повысить плату за работу, затем категорически отказались работать без существенной надбавки. Возмущенная Симона, ведавшая на тот момент счетами, поругалась с рабочими и потребовала объяснений.

— Они говорили какие-то глупости… Что вечером в парке видели посторонних, то есть какие-то силуэты, которые в сумерках проходили вдали между деревьями и не отвечали на их окрики. Говорили, что канавы, которые они роют, кто-то забрасывает за ночь землей и мусором, а инструменты, оставленные в парке на ночь, находили сломанными или заброшенными в болото… А ведь ограда уже была исправна и посторонние сюда не проникали. Да и зачем кому-то что-то портить?! Я не согласилась на прибавку, решила, что это глупая попытка жульничества. Они бросили работу и ушли. К сожалению, в договоре не была оговорена неустойка, и подрядчик ничего нам не компенсировал.

…Была нанята другая бригада. Первым делом расчистили развалины склепа и в крипту поместили ящики с найденными костями. Симона говорила об этом, нервно щелкая пальцами, и сухой треск суставов неприятным образом аккомпанировал ее рассказу.

— Священника мы не звали, потому что хотели сперва восстановить грот полностью, а потом заново освятить его вместе с криптой, — продолжала женщина. — Заказали в Китае новый мраморный алтарь взамен разбитого. Работы в парке шли кое-как. Возникал один вопрос за другим, стали нарушаться сроки… Ящики стояли в крипте, та, к счастью, пострадала не сильно, кирпичный свод от огня только закалился и стал крепче. Мы себя уговаривали, что в этих ящиках нет ничего страшного, кости прежних владельцев усадьбы находятся на законном месте, мы сделали доброе дело, что вернули их туда…

— Ты себя уговаривала, ты! — вновь вспылил супруг. — Я-то был совершенно спокоен, пока ты не издергала мне нервы своими россказнями!

— Будто бы уж… — Симона скривила губы, словно попробовав что-то горькое. — Спокоен?! А сколько раз ты предлагал вывезти останки из усадьбы тайком и выбросить на свалку! Только побоялся нового расследования, ведь кто-нибудь нашел бы все эти кости, и тогда у нас были бы настоящие неприятности с полицией!

…Два года назад супруги Лессе переехали наконец на постоянное жительство в новешенький и полностью обставленный особняк. Вот тогда Симона после захода солнца и увидела в парке нечто странное. На этот раз она смогла убедиться в том, что первая оставившая работу бригада ничего не выдумала с целью наживы. Женщина и сама стала свидетельницей явления, которое не поддавалось рациональному объяснению.

Между деревьями, в глухом углу парка, который еще не расчищали, мелькнуло нечто светлое. Симона в это время стояла на дорожке, курила и раздумывала о том, сколько лет еще потребуется, чтобы привести парк в относительный порядок и давать праздники с большим участием гостей, как она давно мечтала. Увидев «нечто светлое» (так это называла женщина) в самой непролазной чаще, среди бурелома и кустарника, на болоте, там, куда нога человеческая не ступала много десятков лет, да и ступить не могла бы, Симона не столько испугалась, сколько изумилась.

— Только час назад я говорила с уезжавшим садовником о том, что в той части парка настолько топкая почва, что туда невозможно пробраться. Сразу проваливаешься по щиколотку, потом по колено. И вот кто-то светлый перепархивал там от дерева к дереву, словно ничего не весил или вовсе не касался земли.

— Быть может, птица, — без особого энтузиазма произнес Пьер. Было ясно, что он выдвигает эту версию не впервые и сам не чувствует к ней доверия. — Большая птица. Альбатрос с Сены!

— Какая птица? — так же без полемического пыла, явно не в первый раз возразила ему жена. — Какой альбатрос? Ты сам знаешь, что сюда они никогда не залетают.

Александре вспомнилась огромная белая дворняга, встретившая их с Дидье во дворе, сразу по приезде. Во время вчерашней прогулки с Симоной по парку пес не показывался.

— А ваша собака? — решилась спросить она. — У нее белая шерсть.

Но эта скромная версия также была отвергнута — пса, как выяснилось, завели как раз после этого загадочного явления, для охраны. Впрочем, пес оказался на редкость ленив и все время проводил либо за едой, либо во сне. Он жил в сторожке у Жанны и вылезал оттуда, чтобы приветствовать гостей или подлизаться к хозяевам.

— Собака тут ни при чем, — вздохнул Пьер. — Да в тамошнем болоте такая большая собака увязла бы. К тому же наш Люка обычно делает всего несколько шагов, от миски к подстилке. В парк он никогда не забредает…

— Он боится туда ходить, — бросила Симона. — Ни разу там не был с тех пор, как Жанна его привела из деревни.

И это замечание произвело на Александру самое сильное впечатление из того, что было ею услышано. «Люди могут напридумывать себе, что угодно. Но собака чувствует иначе. Она видит то, что видит, чует то, что чует. И если большой сильный пес ни разу не поддался искушению поразмяться в парке, это чего-нибудь да стоит!»

— Ну… а что-нибудь еще случалось? — Александра задала вопрос, сделав легкий нажим на слове «еще». — Ведь ничего страшного не произошло?…

— Ничего… — с горечью ответила Симона, — ничего особенного не случалось и ничего страшного не произошло, вы правы. Но я не могу по-прежнему радоваться своей покупке… Этот парк, этот склеп, который мы никак не можем восстановить… Он словно заколдованный! И эти сфинксы, которые ни за какие деньги нельзя было купить у Делавиня и за которых теперь уцепилась Натали…

— Почему вы думаете, что, если сфинксы вернутся на прежнее место, вы больше не будете бояться этого парка? — задала прямой вопрос Александра. — Они ведь имели чисто символическое значение стражей ворот, к тому же совсем не христианское… Намного лучше оставить их там, где они есть, раз уж за них так держатся в «Доме полковника».

— Сфинксы должны вернуться на прежние места и охранять склеп, — упрямо повторила Симона. — Они были поставлены не зря. Их присутствие в «Доме полковника» принесло несчастье тому дому. Их отсутствие здесь приносит несчастье нам.

Она произнесла эти слова так веско, что Александра не решилась ее разубеждать. Художница поняла, что ни один рациональный довод не устроит хозяйку новенького роскошного особняка, в который было вложено так много денег и так мало смысла.

— Я сожалею, что вы не можете договориться с Натальей, — только и сказала она.

В коридоре послышались шаги. Вошла Жанна и с непроницаемым лицом поставила на стол другой кофейник, из носика которого поднимался пар. Пьер раздраженно бросил ей:

— Где ты запропала?

— Так… Задержалась, уж извините. Собака сдохла.

Скрестив руки на груди, служанка стояла неподвижно, тощая, плоская и прямая, словно деревянная скульптура из готического собора, и оглядывала пронзительно голубыми глазами всех собравшихся за столом.

— Люка умер?! — воскликнула Симона. — Отчего?

— Кто знает, — сквозь зубы ответила Жанна. — От своей смерти, вот отчего. Если вам любопытно, идите, посмотрите. На террасе лежит, под задней дверью, со стороны парка. Как его туда занесло?

Пьер торопливо отпер стеклянную дверь, ведущую на заднюю террасу, и выбежал наружу. Симона, сдавленно ахая, последовала за ним. Александра, остановившись на пороге, наблюдала, как супруги склоняются над трупом собаки, тормоша пса, окликая на все лады. Она видела вытянутое, казавшееся непомерно длинным тело, и ей было ясно — собака мертва и успела окоченеть.

Жанна тоже остановилась на пороге и с равнодушным видом громко комментировала происходящее:

— Утром, когда я пришла из деревни, он не выбежал мне навстречу, как всегда делал. Я решила, что он вчера объелся и крепко спит позади сторожки, в кустах. Потом возилась на кухне, готовила вам завтрак. Выглянула на террасу, а он тут лежит. Вжался в дверь, будто убегал от кого-то, а дверь-то была закрыта на ночь…

— Но отчего он все-таки умер, Жанна? — Симона подняла на служанку глаза, наполнившиеся слезами. — Он ведь был еще не старый!

— И раны я никакой не вижу… — поддержал ее муж. Он с усилием перевернул собаку на другой бок, и теперь Александра могла видеть страдальчески оскаленную морду бедного пса.

— Значит, за ним пришла его смерть, — заключила Жанна с некоторой торжественностью. — Давайте-ка я прихвачу тачку, лопату и закопаю его в парке. Нечего падали тут лежать, возле кухни.

Высоко задрав подбородок, она спустилась с террасы и зашагала в сторону ворот, к своей сторожке. Симона поднялась с колен. У нее стучали зубы, она крепилась, чтобы не расплакаться в голос.

— Наверное, ночью Люка почувствовал, что умирает, и пытался попроситься в дом, — проговорила она, не сводя глаз с белой шерсти пса, которую теребил налетавший из парка порывистый ветер. Небо обещало близкий дождь. — Или он испугался чего-то до смерти… А мы не слышали…

— Я слышала кое-что этой ночью, — внезапно припомнила Александра. Утренний разговор с хозяевами заставил ее на время позабыть о своем мимолетном ночном страхе, но теперь это воспоминание заставило сильнее забиться сердце. — В коридоре, рядом с моей комнатой, было какое-то движение. Кажется, кто-то ходил под дверью.

Супруги переглянулись.

— Вы ушли первая, — напомнила ей Симона изменившимся голосом. — Мы легли спать позже. Наша спальня на первом этаже. Лично я легла и сразу уснула, а Пьер остался в кабинете…

Она взглянула на мужа, тот пожал плечами, а Александра смутилась, поняв, какой смысл могут придать ее словам.

— Мне показалось, что это были очень легкие шаги, — поторопилась она добавить, чтобы разрядить неловкую ситуацию. — Взрослые люди так не ходят. Как будто кот крался по коридору… Или ребенок…

Супруги вновь переглянулись, и на этот раз художница отчетливо прочла на их лицах подавленный ужас.

— У нас нет детей, — хрипло проговорила Симона после долгой паузы. — И кота нет. Вы уверены, что слышали все это?

Огромная тишина, нависшая над равниной и парком, нарушалась только вздохами ветра, гулом ветвей в глубине чащи, волнующейся перед близким дождем, да отдаленным скрипом тачки, которую везла Жанна.

— Я уже не вполне уверена… — пробормотала Александра, не находя более внятного ответа.

Тем временем Жанна приблизилась, остановила тачку у ступеней, ведущих на террасу, и повелительно кивнула хозяину:

— Тащите его сюда.

А когда тот, подавленный и притихший, выполнил ее указание и погрузил в тачку труп собаки, приказным тоном добавила:

— Теперь идите свой кофе пить, он сейчас совсем остынет. Справлюсь и сама.

Служанка, схватившись за ручки тачки, покатила ее в сторону центральной обновленной аллеи. Никто из троих людей, стоящих на террасе, не двинулся с места, провожая взглядом ее сухопарую фигуру, на которой поношенная мешковатая одежда сидела как с чужого плеча. Единственное колесо тачки пронзительно скрипело, и Симона морщилась, как от зубной боли. Когда Жанна скрылась, куда-то свернув с аллеи, хозяйка особняка повернулась к гостье:

— В самом деле, идемте в дом… Какой сегодня холодный ветер!

Пьер молча повернулся и, пренебрегая приличиями, первым вошел в дверь. Симона зябко обхватила себя за локти и в последний раз взглянула на парк, словно притаившийся и отвечающий ей таким же внимательным, изучающим взглядом. Тачка скрипела уже далеко за старыми деревьями.

— Идемте же… — убито повторила Симона. — После завтрака я сама отвезу вас в деревню.

Глава 6

Войдя в столовую, Симона обратилась к мужу:

— Ты сейчас поедешь в Париж или после обеда?

— Еще не знаю, — сухо ответил тот. — Потом решу. Занимайся своими делами. Да, и не бери мою машину, как в прошлый раз.

С Александрой он также простился более чем сдержанно. Она поднялась наверх, чтобы уложить чемодан, содержимое которого, как выяснилось, волновало хозяина особняка очень мало.

Художница была сбита с толку и раздосадована, почти оскорблена. Впрочем, с того момента, как она появилась в этой деревне, ни одна встреча не оправдала ее расчетов и ожиданий. «Наталья изменилась неузнаваемо… Твердит несусветную чушь… Эти Лессе, которых я сперва приняла за весьма приземленных, лишенных фантазии господ, тоже больны этой мистической чумой… Да и вся деревня, если им верить, поклоняется этому „кладу полковника“, „Дому полковника“, сфинксам и непонятно чему еще! Нет, мне остается только срочно найти другого покупателя, а не получится — оставить коллекцию Наталье и вернуться в Москву ни с чем!»

Она защелкнула замки на чемодане, выдвинула ручку и поставила его рядом с кроватью. Оглядела роскошную комнату в последний раз, словно сомневаясь в ее реальности.

— Странные люди… — пробормотала художница. — Кажется, мадам всерьез верит в то, что ее парк посещают призраки из разоренного склепа…

Подкатив чемодан к двери, она взялась за ручку. Ее взгляд упал на задвижку в виде бронзового дельфина. Задержавшись на миг, Александра нахмурилась. Ей вспомнились легкие, вкрадчивые шаги, померещившиеся в коридоре ночью. Тогда она была убеждена, что слышала их, но теперь, при свете дня, это впечатление уже не казалось ей таким ясным.

«Это могло быть что угодно, — сказала она себе, распахивая дверь и выходя в коридор. — Сквозняк, скрип половиц. Шум в ушах. Я начинаю поддаваться местной истерии!»

Симона ждала ее у ворот. Рядом с нею стояла Жанна, праздно скрестив загорелые морщинистые руки и с презрительным видом слушая то, что ей выговаривала хозяйка. Ее васильковые молодые глаза то и дело озарялись колючим огоньком, и в такие мгновения она была удивительно похожа на юную девушку-подростка, которой мать читает скучные нравоучения. Рядом с нею стояла пустая тачка, поперек которой лежала запачканная землей лопата с коротким черенком.

— Когда ты успела его закопать?! — недоуменно вопрошала Симона. — Ведь Люка, бедняжка, был крупный пес…

— Рабочие неделю назад корчевали старые сломанные липы у оврага, — равнодушно отвечала Жанна, — так я свалила его в одну из ям и забросала землей. Хватит с него и такой могилы.

— Это варварство… — Симона была искренне взволнована и все больше повышала голос. На ее смуглых щеках проступили красные пятна. — Я хотела, чтобы у него была настоящая могила… Чтобы там можно было посадить цветы, ходить туда…

Жанна смотрела на нее с недоброй насмешкой. Ее увядший рот расплывался в улыбке, которую она и не думала прятать.

— Собаку-то хоронить, как человека? Могилка, цветочки? Да что вы придумываете… Не у всех людей есть такие могилы, вот что я вам скажу.

Явно считая разговор законченным, Жанна отвернулась, вошла в сторожку и хлопнула дверью. Симона с расстроенным возгласом повернулась к молчавшей гостье:

— Нет, вы видели? Она решает за нас, как похоронить нашу собаку! Нет, это слишком… Я ее выгоню… Пусть идет в свою деревню, живет на пенсию, или на пособие, или на что она там жила, пока мы ее не взяли… Что за человек?! Никакой благодарности…

Продолжая возмущаться, Симона подняла гофрированную дверь новенького гаража и спустя пару минут выехала оттуда на белом «ситроене».

— Садитесь, — отворила она дверь со стороны пассажирского сиденья. — Это бог знает что такое… Обязательно выгоню ее…

В пути их застал внезапно хлынувший ливень. Остановив машину на улице возле «Дома полковника», Симона, глядя в окно на сфинксов, ставших от влаги темно-серыми, почти черными, заметила:

— Вот из-за какой чепухи не состоялась сделка, которая была бы выгодна всем… Натали не передумает?

— Навряд ли… — качнула головой Александра, с тревогой глядя на все усиливавшийся дождь. Женщина внезапно поняла, насколько ей не хочется возвращаться в одиночестве в «Дом полковника», молча ожидавший ее в глубине сада.

— Вы бывали тут в гостях? — спросила она Симону и, получив отрицательный ответ, предложила: — Не желаете зайти на пару минут? Ведь это местная достопримечательность… Странно, что Дидье вам не показал дом за столько лет… Он так гордится своим прапрадедом…

— Да ведь когда мы сюда впервые приехали, покупать поместье, двенадцать лет назад, Дидье был еще мальчишкой и мы не общались, — слабо улыбнулась Симона. — Это уже когда Делавини этот дом продали, а мы поселились в своем новом доме, он стал работать у нас. Ах, если бы его отец согласился тогда продать сфинксов… Надо было предложить ему больше…

Вчера Дидье успел целиком засыпать гравием только одну из расчищенных им дорожек. По ней женщины и побежали к дому. Отперев дверь, художница хозяйским жестом пригласила внутрь Симону, уже окончательно промокшую, но отчего-то оробевшую на пороге.

— Заходите же, иначе мы с вами заболеем. Никак не приучусь носить с собой зонт.

— Я тоже, — пробормотала Симона, переступая наконец порог.

Она остановилась посреди кухни, не решаясь ни присесть к столу, ни сделать еще один шаг, и оглядывалась с видом человека, ожидающего опасности отовсюду. Александра тем временем пыталась хозяйничать. Включив газовую конфорку, она установила на огонь налитый наполовину чайник, заглянула в холодильник. Симона очнулась от своего оцепенения и придвинула себе стул.

— Не беспокойтесь, мы ведь только что позавтракали. У меня такое странное ощущение… До чего тут…

— Скудно, — закончила за нее Александра, видя, что гостья теряется в поисках нужного определения. — Да, обстановка нищенская. Впрочем, вероятно, Делавини все самое ценное забрали с собой, когда переезжали. Наверху ничем не лучше…

— И это тот самый «Дом полковника», о котором ходит столько разговоров! — пробормотала гостья, осматривая беленые стены, корзины в углу, балки под потолком. — Какой-то сарай.

— Совершенно верно! — Александра остановилась под балкой, к которой был прибит медальон. — Сарай, как изнутри, так и снаружи. Пожалуй, только сад выглядит нетипично. Устроен с намеком на регулярную планировку. Ну, и ваши сфинксы хороши…

— Ах, если бы они были наши… — горько произнесла Симона. И во внезапном порыве откровенности призналась: — У меня даже появляются мысли продать поместье и уехать отсюда навсегда, если нам не удастся восстановить склеп в прежнем виде.

— Вы серьезно?! — изумленно воскликнула художница. — Ну… это будет совсем странно… Двенадцать лет обустраивать поместье, вложить столько сил, выстроить дом…

— Зачем мне этот дом, если я боюсь из него выходить по вечерам? — с тоской в голосе возразила Симона. — Будь оно все проклято…

И, внезапно уронив голову на руки, скрещенные на столе, разрыдалась. Александра, молча стоявшая рядом, не делала попыток утешить женщину. Она понимала, что эти слезы копились давно и вылились теперь в одну минуту именно потому, что Симоне нечего было стесняться перед заезжей гостьей. «Муж пытается храбриться, издевается над ее страхами, но у него самого сердце не на месте, — думала Александра, снимая с огня вскипевший чайник. — Эта пара выглядела там вовсе не по-хозяйски… Они казались постояльцами… Или даже узурпаторами, которые прекрасно осознают, что царствовать им недолго!»

Симона успокоилась быстро. Она еще всхлипывала, утирая мокрые щеки чем придется — сгибом локтя, кулаком, пальцем, очень походя при этом на обиженного ребенка, но рыдания утихли. Женщина, казалось, избавилась вместе со слезами от давившей на нее тяжести, мешавшей говорить без стеснения.

— Мы здесь чужие, — объясняла она, сопровождая свою речь отрывистыми частыми вздохами. — Сперва мне казалось, что к нам нормально относятся, даже рады, что мы восстановили ограду, строим коттедж… Казалось… Когда я приезжала в деревню за покупками, со мной все уважительно здоровались… Ну, они помнили, что мы не нищие, в нашем лице появились покупатели, клиенты… Я думала… Я надеялась, что все будет прекрасно! Мы войдем в местное общество, здесь есть небольшой избранный круг… Боже мой, я совсем не ожидала, что здесь совсем не те нравы, что в Париже! Такая узколобость… Непримиримость… Столько чванства! И столько суеверий!

…Из дальнейшего рассказа Симоны следовало, что ее прекрасные ожидания были обмануты самым жестоким образом. Два года назад, когда они с мужем окончательно обосновались в коттедже, она решила устроить небольшую вечеринку для новых соседей. Парижские друзья Лессе уже приезжали повеселиться, и все нашли, что новый дом и запущенный парк с развешенными на ветвях цветными фонариками просто очаровательны. Теперь была очередь за местными жителями. Симона заказала множество вкусных вещей у местного кондитера, купила вино, подготовила маленькие памятные подарки для всех приглашенных… Женщина лично развозила по домам приглашения, красиво отпечатанные на открытках и подписанные ею с Пьером от руки.

— И никто не приехал! — убито восклицала она, глядя на Александру с выражением крайнего изумления, вновь делавшего ее похожей на девочку. — Ни одна душа не явилась!

…Жанна, настроенная в тот злополучный вечер еще более скептически, чем обыкновенно, стремительно убирала посуду и закуски со столов, гасила свечи и фонарики, выдергивала цветы из жардиньерок, словно стремилась скорее уничтожить все следы неудавшегося праздника. Взбешенный Пьер порывался отправиться в деревню и объехать всех приглашенных, чтобы лично спросить каждого, как, черт возьми, можно было так поступить с ними?! Симона выпила полторы бутылки вина на голодный желудок и, опьянев, умоляла мужа не делать этого. Ей с трудом удалось удержать Пьера от непоправимого шага.

— Я уговаривала его остыть, объясняла, что у всех могли найтись причины не ехать, у всех разом, как ни странно… — Глядя на корзину с луком, Симона отрицательно покачивала головой, словно корзина спорила с нею, приводя свои контраргументы. — Предлагала отнестись ко всему этому как к смешному деревенскому чудачеству. Все-таки мы, горожане, не всегда можем понять, до чего тут много условностей, как они могут быть чопорны, эти уважаемые деревенские жители… Может быть, мы чем-то их задели?… Не в том порядке развезли приглашения, например… Или позвали закоренелых врагов? Да просто тем не угодили, что у нас есть большие деньги, каких тут нет ни у кого. Или же тут просто не любят чужаков… Пьер, конечно, не поехал никуда, но больше мы праздников устраивать не пытались.

— А что сказала по этому поводу Жанна? — Александра поставила на стол две кружки с кофе, который успела тем временем приготовить. — Она-то знала причину этого бойкота?

— Конечно знала… — вздохнула Симона. — Но не сказала мне, хотя я спрашивала. Правда, тогда казалось, что она хочет вставить словечко, но сдерживается. Уже потом, когда ее ни о чем и не спрашивали, она вдруг заговорила…

Симона запнулась и после паузы с неохотой закончила:

— Жанна сказала, что местные ни за что сюда не сунутся из-за того, что мы стали тревожить кости. Это приносит несчастье.

— Бред… — Александра приложила ладонь ко лбу, с недоверием глядя на собеседницу. — Вы же, напротив, восстанавливаете склеп! Вы собрали эти бедные кости и вернули их туда, где им полагается быть! Или местные жители считают, что эти останки так и должны были валяться по всему парку?!

— Я сама не понимаю, ничего не понимаю… — горестно вздохнула Симона. — Получается, по словам Жанны, что нам ничего не стоило трогать и восстанавливать, тогда не началось бы все это… И она даже сказала…

Симона резко встала из-за стола, подошла к окну, приоткрыла его и выглянула в сад. Дождь утихал, но частые крупные капли все еще ударялись в старый жестяной отлив, заставляя его трепетать и звенеть. В кухне стало светлее. Далеко над равниной, над зарослями ивняка, скрывавшими Сену, уже расходились тучи. Полуденное небо, проглянувшее в промоинах, казалось заплаканным, как и глаза смотревшей на него женщины.

— Она сказала, — не оборачиваясь, закончила Симона, — в том, что случилось с Марианной Делавинь, есть наша вина.

— Что?! — Александра тоже вскочила со стула, толкнув его так, что тот упал.

— Да, она не постеснялась нам это сказать! — подтвердила Симона, не отрывая взгляда от неба. — Дескать, уже девяносто лет в «Доме полковника» не происходило ничего необычного, все и думать забыли о старом страхе… Но когда по нашему приказу рабочие растревожили кости в парке и разрыли склеп, мадам Делавинь стала страдать своими беспричинными приступами и очень быстро оказалась там, где находится и сейчас!

— Но какая связь между…

— Взгляните, — Симона шире открыла створку окна. — Отсюда хорошо виден один сфинкс… Жанна сказала, что все несчастья в «Доме полковника» начались когда-то из-за того, что тот поставил тут сфинксов, которые охраняли склеп. Сто лет, ровно сто лет подряд с тех пор здесь случались самые странные и пугающие вещи… Наконец, сфинксы, или то, что они привели с собой, угомонились и уснули…

— Жанна обладает поэтическим даром! — Александра пыталась говорить с иронией, но голос ее прозвучал серьезно.

— В поместье никто не жил почти двести лет, никто не тревожил останки в парке. Поместье просто переходило из рук в руки, то теряя в цене, то поднимаясь… Наконец появились мы с Пьером… — Женщина приложила ладони к вискам, словно пытаясь унять боль. — И вот… мы все разворошили, и в «Доме полковника» снова стало нехорошо… И у нас, как вы теперь знаете, тоже. И эти статуи ни за какие деньги нельзя купить…

— Угораздило же полковника купить именно ту пару сфинксов, которые охраняли грот! — вырвалось у художницы. — Взял бы тех, у беседки! Они точно такие же!

— Да, я сама думала, что эта пустячная случайность принесла всем много горя… — уныло согласилась с нею хозяйка поместья. — Но… ничего не поделаешь. Сторонний человек сказал бы, что можно просто переставить наших сфинксов от беседки к гроту. Я и сама так сказала бы… раньше. Но бежавший владелец поместья когда-то явно вложил в эти статуи у склепа смысл, о котором мы ничего не знаем…

Голос Симоны обреченно поник. В окно плавным мягким потоком влился солнечный свет, тучи над равниной окончательно разошлись. Сад сиял, остро пахли распускающиеся почки, и этот запах, тревожный и печальный, наполнял холодную пустую кухню.

— Ну, а если вы приобретете весь дом целиком? — осенило Александру. — Знаете, Наталье здесь тоже несладко… Я уже заводила с нею разговор на эту тему, она упирается… Но если мы будем настаивать, уговорим ее, тогда вы сможете перенести сфинксов, куда захотите!

Симона устало отмахнулась:

— Нет, я уже не верю, что это получится. С меня хватит уговоров, и этого парка, и этой проклятой деревни… Они здесь живут прошлым, старыми страхами, здесь нечем дышать… За что я сражаюсь? У меня-то здесь нет никакого прошлого… И это совсем не то, о чем я мечтала. Мы продадим поместье и уедем. Пьер будет сопротивляться, конечно, он не любит проигрывать. Но я настою на своем. Это вопрос времени.

— Вы все-таки сдались…

Присев на край стола, Александра покачивала в воздухе ногой. Она не могла себе объяснить, отчего чувствовала досаду, ведь эти новоиспеченные французские помещики не играли в ее жизни никакой роли. Однако Симона внушала симпатию, а ее подавленность вызывала сочувствие.

— Не нужно пока ничего продавать и никуда уезжать, — после паузы сказала художница. — Быть может, я сама уговорю Наталью продать вам либо сфинксов, либо дом вместе с ними, и вы все устроите, как задумали.

«Только будет ли с этого толк? — спросила она себя, следя за тем, как погасшие было глаза собеседницы загораются надеждой. — Так странно видеть, что взрослый, разумный человек упирается лбом в стену, которую сам себе вообразил… Правда, когда упираешься в такую стену сам, никогда не понимаешь, как это смехотворно…»

— Хотите, я покажу вам дом? — спросила Александра.

Экскурсия закончилась быстро — знаменитый «Дом полковника» не представлял никакого интереса для самого любопытного посетителя. Полупустые комнаты, грубая деревенская мебель — все это было совершенно безлико. Дом не только выглядел необжитым, казалось, в нем действительно никогда и не жили. Это впечатление появилось у Александры позавчера ночью, когда она впервые переступила порог, а теперь оно только усугубилось. И Симона, остановившись в комнате, где художница ночевала, повторила:

— Да это и впрямь какой-то сарай… Я совсем иначе представляла себе «Дом полковника»!

— Какой неприглядной может быть легенда, — кивнула художница.

Поправив ногой сбившийся тряпичный коврик, она подошла к окну и отдернула розовую занавеску:

— Вот, разве что пейзаж все спасает… Эти поля, простор…

— А… — отмахнулась Симона, всем своим видом показывая, насколько ей приелись местные красоты. Присев на край кровати, женщина еще раз обвела взглядом голые стены и вынесла последний вердикт: — Сарай! А в самом деле, если бы Натали согласилась продать дом? Поговорите с ней! Но это уж будет последняя попытка… Если нет — нет. Тогда я займусь продажей поместья. Страшно думать, сколько мы на этом потеряем, но оставаться здесь еще страшнее…

Художница нахмурилась:

— Оставаться в месте, которого вы боитесь, конечно, не стоит. Это довело бедную мадам Делавинь до больницы. Но и бежать сломя голову, не разобравшись в том, какова природа ваших страхов, жертвовать своим имуществом — безрассудство. Откуда вы знаете, что эти страхи не нагонят вас в новом месте, раз уж они у вас завелись?! Подождите. Все должно проясниться!

— Я впервые за много месяцев слышу слова поддержки, — призналась Симона. — Собственно, мне ведь тут и поговорить было не с кем… Местные жители нас сторонятся, словно мы зачумленные, Жанна ворчит или дерзит, Дидье еще совсем мальчишка… — И, встав с постели, развела руками, словно пытаясь объять свое недоумение: — Нет, это совершенно безликий дом! Просто не верится, что ему уже двести лет!

— А этому есть доказательство! — заметила Александра. — Идемте вниз, покажу.

Она не стала рассказывать гостье о том, что именно в этой безликой комнате Наталье почудилось прикосновение, которое напугало ее до обморока. Они молча прошли и мимо другой комнаты, в которой Наталья, внезапно проснувшись, увидела нечто, также напугавшее ее до полусмерти… Спустились в кухню, и Александра указала на оловянный медальон, прибитый к одной из балок:

— Вот, взгляните. Не так безлик этот дом, как нам кажется. Этот медальон — прижизненное творение самого легендарного полковника. Видите дату? Тысяча восемьсот четырнадцатый год. Год возвращения полковника на родину и постройки дома. А это, между дубами, — сам дом.

Симона без всякого пиетета рассмотрела медальон и пожала плечами:

— Никакого сходства с нынешним домом, и само место не похоже. Такое впечатление, будто изображено что-то другое!

— Второй этаж был надстроен позднее, из-за этого внешний вид совершенно изменился, — напомнила ей Александра. — А насчет деревьев меня просветил Дидье: они были спилены совсем недавно. Сломались во время урагана, упали на крышу, ее пришлось перекрывать… Двухсотлетние дубы, только подумайте… Счастье, что никто не погиб!

— Я помню тот ураган, он случился сразу после того, как мы купили поместье… — задумчиво, словно грезя наяву, произнесла Симона. — В нашем парке тоже многие деревья повалились… Но не дубы, а трухлявые огромные тополя… Старые дубы уцелели, может, потому, что стояли в самой глубине парка…

Александра проводила гостью до ворот. Остановившись рядом с одним из сфинксов, охранявших вход, Симона взглянула в его непроницаемое каменное лицо, еще мокрое после дождя, словно заплаканное.

— Так я не оставляю надежды, что вы договоритесь… — сказала она на прощание.

Александра шла по торговой улице, оглядывая дома, сплошной стеной тянущиеся вдоль тротуаров, и читала вывески. Дозвониться до Натальи не удалось. Телефон ее парижской квартиры не отвечал. Сделку с Лессе Александра считала окончательно сорванной, так как мало верила в то, что старая московская знакомая пойдет на попятный и согласится расстаться с домом, в котором ей мерещилось некое спрятанное сокровище.

Сидеть в пустой комнате или гулять по дорожкам сада, раскисшим от дождя, представлялось художнице сомнительным удовольствием. Она решила выйти в город и заодно кое-что купить — припасы, привезенные Натальей, почти все иссякли во время вчерашнего обеда. Юношеский аппетит Дидье был воистину достоин зависти.

Войдя в магазинчик, скрывавшийся за красными дверями с частым застекленным переплетом, Александра улыбнулась продавщице за прилавком и поприветствовала ее. Та любезно ответила, но ее взгляд показался художнице настороженным. «Или это Симона меня настроила против нелюдимых жителей деревни?!»

В крохотном магазинчике самообслуживания, где стояло всего три ряда стеллажей, Александра нашла все, в чем нуждалась, — свежий хлеб, сыр, зелень, сливки к кофе. Она взяла еще бутылку белого вина и, внезапно поддавшись романтическому настроению, коробку со свечами. «Устрою себе сегодня романтический ужин, — решила она. — Только я и „Дом полковника“. Честное слово, хотя этот дом и неказист, но что-то в нем есть, и он заслуживает, по крайней мере, уважения… Можно считать, что я устраиваю маленькую вечеринку в его честь! Все-таки он дает мне приют, этот „Дом полковника“… И не самый плохой приют из тех, в которых мне доводилось бывать!»

Бродяга по натуре, давно отвыкшая от домашнего уюта в общепринятом понимании, Александра довольствовалась жизнью в мансарде полузаброшенного дома. Там, кроме нее, остались только двое жильцов: скульптор Стас и его престарелая прислуга, по совместительству нянька, модель и цербер. В мансарде, где ютилась художница, летом было невыносимо жарко от близости раскаленной железной крыши, зимой — зловеще холодно. Несколько ржавых батарей центрального отопления перестали функционировать еще в давние годы, изо всех щелей немилосердно дуло, а греться электричеством приходилось с осторожностью из-за неисправной проводки. Холодная вода еле текла из единственного крана. Александра давно привыкла заглядывать к своим многочисленным знакомым, жившим по соседству, чтобы принять душ и постирать белье. Ее визиты воспринимались с юмором, она была своеобразной достопримечательностью этих переулков в самом центре Москвы.

Ей едва исполнилось сорок четыре года. Несмотря на чудаковатый бродячий образ жизни, который должен был уничтожить в ней все женственное, она оставалась привлекательной, о чем ей не раз напоминали. Небольшого роста, худощавая, бледная, Александра больше походила на подростка, чем на взрослую женщину, два раза побывавшую замужем. Большие карие глаза навыкате, янтарного оттенка, еле заметные веснушки на белой коже, ямочки на щеках, коротко остриженные каштановые волосы — все это молодило Александру, и многие обманывались, называя ее возраст. Одевалась она в спортивном стиле, предпочитая свитера, джинсы и брюки в стиле карго, с накладными карманами на бедрах, в которых помещалось великое множество полезных мелочей. Иногда, если ей хотелось выглядеть нарядно, Александра вставала на каблуки, не меняя при этом общего стиля одежды, отчего никак не становилась похожей на взрослую даму, напоминая скорее несовершеннолетнюю дочь, тайком взявшую мамины туфли.

Весь ее гардероб легко уместился бы в одной большой дорожной сумке. Зато библиотека, архив, рисунки, холсты, бесчисленные мелочи, скопленные за годы, которые она посвятила реставрации, вряд ли влезли бы в обычную двухкомнатную московскую квартиру. Мансарда была сущим проклятием во всем, что касалось бытовых удобств, но великим благом в том, что требовало свободы действий. Она была огромна и соответствовала общей площади фундамента особняка. В ней могло бы разместиться несколько Александр со всем нажитым имуществом, и они совершенно не мешали бы друг другу. Уйти из этой мастерской художнице было попросту некуда. Снимать какое-то помещение, более или менее просторное, она не могла себе позволить.

Заработки ее были крайне нестабильны. Реставрацией Александра добывала себе хлеб насущный, не более. В случае, если удавалось удачно провести посредническую сделку по перепродаже картины или какой-нибудь редкости, женщина получала хорошие комиссионные, но они тут же таяли, поглощенные массой потребностей. Александра могла годами ходить в старой куртке с чужого плеча, размера на три больше, но никакие расходы на нужную книгу, пусть даже баснословно дорогую, не были для нее препятствием. Она слыла отчаянной перфекционисткой в кругах, близких к искусству. Ее стремление к совершенству доходило иногда до маниакальности, а честность при сделках была известна всей Москве. И вот парадокс: именно эти качества, которые мешали ей сколько-нибудь стабильно зарабатывать, и обеспечивали ее работой. Александра, не обладая никакими гарантиями завтрашнего дня в виде накоплений, владела такими сокровищами, как доверие клиентов и добрая репутация, и потому всегда была востребована.

Вспомнив свою мансарду и затосковав на минуту по оставленным там книгам (одну из них Александра не успела дочитать перед отъездом), женщина задержалась у стеллажа, невидящим взглядом обводя баночки с паштетами. Негромкий мужской голос, раздавшийся рядом, заставил ее опомниться. Извинившись, она отступила и позволила коренастому плотному мужчине пройти мимо нее к дальним полкам.

Расплачиваясь, она замешкалась у кассы, выбирая шоколадку. Мужчина, которому Александра перегородила проход, наполнил свою корзинку быстро и встал у нее за спиной.

— Добрый день, — приветливо, как старому знакомому, пропела ему продавщица, черноглазая, смуглая женщина средних лет. — Как ваше здоровье? Как дети?

— Здоровы, — ответил тот, ставя корзинку на прилавок.

— Все четверо?

— Да, к счастью, все. Что бы я стал с ними делать, если бы они вздумали болеть?…

Продавщица с сочувствием качала головой, пробивая чек навострившей уши Александре. Та уже взяла свой пакет, но не торопилась уходить, делая вид, что рассматривает стенд с журналами.

— Я сегодня видела вашего Дидье, — поделилась с мужчиной продавщица. С этого момента Александра не сомневалась, что ее собеседник — глава семейства Делавиней. — Совсем уже взрослый. В Париж учиться не собирается?

— Куда ему учиться… — отмахнулся Делавинь, принимая пакет с уложенными покупками. — Занимается всякой ерундой. Какие-то глупые идеи… У меня больше надежд на старшую дочь. У Кристины светлая голова.

Оставаться в магазинчике дольше, ничего не покупая, было неловко, уж слишком явным становилось, что она слушает разговор. Александра вышла на улицу. Пройдя несколько шагов, она остановилась и оглянулась.

Делавинь показался на мостовой спустя минуту. Подойдя к припаркованной рядом малолитражке, он принялся укладывать покупки на заднее сиденье. Вид у него был равнодушный и усталый, как у человека, который уже долго несет непосильную тяжесть, привык к ней и смирился. Поколебавшись, Александра все же подошла к нему.

— Добрый день, — приветствовала она Делавиня, одновременно протягивая ему руку. — Меня зовут Александра, я, насколько понимаю, теперь ваша соседка, на пару дней… Наталья Ступина пригласила меня погостить в ее доме.

Настороженный взгляд глубоко посаженных черных глаз Делавиня смягчился. Мужчина крепко, пожалуй, даже с чрезмерным жаром пожал руку художнице.

— Наталья? Ну конечно, мы соседи. Даниэль… Даниэль Делавинь. Мне мой сын, Дидье, уже говорил о вас. Извините, что не зашел по-соседски, поздороваться, но все дела…

— Я понимаю, еще бы… Конечно… — отвечала с любезной улыбкой Александра, попутно вспоминая, что рассказывала Наталья о роде занятий старшего Делавиня. Сколько ей помнилось, та обвиняла соседа чуть ли не в тунеядстве.

— Он не очень вам надоедал, этот негодяй? — Делавинь захлопнул дверцу и теперь смотрел прямо в лицо женщины пристальным взглядом, начинающим ее смущать. — Если начнет болтать глупости и мешать, гоните его в шею. У мерзавца полно дел, которыми ему надо заниматься, вместо этого он предпочитает шататься по всей округе и делать вид, что помогает кому-то по саду.

— Нет, что вы… — Александра уже с трудом выдерживала взгляд Делавиня. Она ничуть не была польщена, что сделалась предметом его мужского интереса, которого тот и не думал скрывать. — Дидье ничуть мне не мешает. Кроме того, я не думаю, что пробуду здесь долго.

— Садитесь же! — опомнился Делавинь, гостеприимно распахивая дверцу со стороны правого переднего сиденья. — Вы домой? Я вас отвезу.

Александра едва не отказалась. Она хотела, как и намеревалась вначале, прогуляться по деревне, да и присутствие этого человека не казалось ей желанным. Неизвестно, по какой причине, Делавинь вызвал у нее резкое неприятие. Насколько Дидье был легким, светлым, настолько его отец казался тяжелым и темным. Сын был словно соткан из солнечных лучей, отец — вылеплен из земли. Однако, секунду подумав, она приняла приглашение и уселась в машину. «Не стоит обрывать единственный контакт, который я могу установить… Если кто и знает правду о „Доме полковника“, то это старший Делавинь!»

— Значит, вы к нам ненадолго? — начал тот светский разговор. — Почему же? Пожили бы… Здесь можно хорошо отдохнуть. Парижане приезжают…

— Да, но я-то здесь не для отдыха, а по делу, — пояснила женщина.

Делавинь покосился на нее:

— Сын мне что-то говорил про ваши дела у Лессе. Вы ночевали сегодня в замке?

— В замке? — Александра не сдержала смешка. — Ну, какой это замок… Это так, загородный домик. От замка ничего почти не осталось.

— Я знаю. — Делавинь расплылся в широкой улыбке, ничуть не украсившей грубое темное лицо. Его крепкие желтые зубы, редко сидевшие в деснах, казались похожими на лошадиные резцы. — По привычке так его зову, как и все тут. На самом деле от замка осталась груда камней… Я лазал в этот парк еще мальчишкой. Мы там весело проводили время — гоняли по чаще, играли в индейцев, пугали друг друга почем зря… Никто и не думал, что замок в конце концов купят. Все привыкли к тому, что хозяев там нет… Двести лет их не было.

— Почему к Лессе плохо относятся в деревне? — прямо спросила Александра.

Делавинь вновь покосился на нее и загадочно улыбнулся. Помолчав, он проговорил, указывая в окно:

— Вот, видите этот дом на углу?

Машина ехала медленно, и Александра успела рассмотреть ничем не примечательный серый дом, стоявший в ряду своих вполне безликих соседей.

— Да, и что в нем интересного? — спросила она.

— Ничего, ровным счетом… Кроме того, что им уже двести лет владеет одна и та же семья. А вот дом напротив, красноватый, кирпичный, видите? Он новый, его построили только после войны, но все же сейчас в нем живут внуки тех людей… Я почти про каждый дом здесь могу сказать что-то похожее. Такой уж у нас городок… Вот вам и ответ!

Произнеся с крайне глубокомысленным видом эту речь, Делавинь замолчал, словно предоставляя собеседнице возможность восхититься. Но Александра, сама удивляясь своей горячности, возмутилась:

— Хорошо, люди построили эти дома, живут в них десятилетиями и столетиями, но что тут такого похвального? — спросила она. — И разве виноваты Лессе, что они не местные уроженцы? Вы меня шокируете, если честно…

— Они ничем не виноваты. — Делавинь слегка дернул рябоватой щекой, что, по всей видимости, означало недовольство. — Все правильно, деньги у них есть, замок продавался в очередной раз, они его и купили. Никто на них не в претензии за это. Только зачем они все стали переиначивать по-своему?

— Они теперь хозяева, — напомнила Александра. — Имеют право.

— А те, кому перемены не нравятся, имеют право их не замечать.

— Да что такого сделали Лессе?! — воскликнула художница. — Починили ограду, расчистили часть парка… Собираются восстановить склеп в прежнем виде…

Делавинь издал короткий горловой звук, словно собирался откашляться, но в последний момент передумал.

— Кстати… — Александра, опомнившись, смягчила воинственный тон. — Об этом склепе я услышала много интересного. Оказывается, ваш предок, знаменитый полковник Делавинь, купил сфинксов, которые раньше охраняли вход в грот…

— Так и было, — с важностью подтвердил Делавинь.

— Лессе, кажется, хотели приобрести их у вас?

— Ну, дай им волю, они приобрели бы и мою, и вашу душу… Взамен своих, — сквозь зубы пробормотал мужчина.

Александра, изумленная этим замечанием, взглянула на него внимательнее:

— Зачем же им наши души, скажите на милость?

— Да ведь понятно… — Делавинь вытащил из нагрудного кармана куртки пачку сигарет и зубами подцепил одну. Щелкая зажигалкой, он пояснил: — Есть люди, которые думают, что за свои деньги могут купить все. И всегда им хочется иметь то, что есть у соседа… Пустые, ничего не значащие люди.

Александра не нашлась с ответом. Этот человек явно составил твердое мнение о паре Лессе и спорить с ним было бесполезно. «А если я в них ошиблась? — задумалась художница. — Симона очень милая и неглупая женщина, но ведь я знаю ее всего несколько часов. Супруг, конечно, грубоват… Что, на мой взгляд, не является таким уж страшным недостатком. Во всяком случае, сомневаюсь, чтобы местные нравы были намного мягче. Скорее всего, Делавинь необъективен! Тут чисто деревенская обида: явились чужаки и стали все перестраивать. И зависть к деньгам, конечно…»

— Они хотят купить то, чего нельзя купить за деньги. — Пуская дым поверх приспущенного стекла, Делавинь взглянул на спутницу.

— Например? — отрывисто поинтересовалась она.

— Покой, например. Чистую совесть.

— А почему же их совесть нечиста? — Александра с трудом заставила себя встретиться взглядом с Делавинем. — Что такого ужасного они сделали?

— Разворошили то, что нельзя было ворошить, — с горечью ответил Делавинь. — Из-за их дел моя жена попала в больницу. Только не говорите, что впервые слышите об этом! Любимая местная тема для разговоров: мадам Делавинь в сумасшедшем доме. Даже присказка такая появилась: «Когда ты это сделаешь? — Когда мадам Делавинь выйдет из сумасшедшего дома!» То есть никогда.

В несколько коротких затяжек докурив сигарету и швырнув окурок в канаву, вдоль которой ехала машина, Делавинь саркастически спросил:

— Как думаете, мне есть, за что любить ваших знакомых из замка?!

Глава 7

Александра была подавлена услышанным. Делавинь в короткое время сделался ей неприятен настолько же, насколько Симона симпатична. То, что он повторял местные сплетни и домыслы, ничуть не прибавляло ему обаяния в глазах художницы. Он даже, рассуждала художница про себя, вполне мог сам их выдумать. «Человек перенес страшный удар, остался вдовцом при живой жене, с детьми на руках, вынужден был продать родовой дом… А это для него должно значить очень многое, вон с каким трепетом он рассуждает о соседях, столетиями не покидающих своих гнезд! Конечно, ему хочется кого-то во всем обвинить, и тут подворачиваются Симона с мужем. Идеальный объект — приезжие, богачи, разворошили кости в парке, разбудили уснувших призраков, или что там еще… От них все зло! А может, он сам довел жену до психбольницы? У него такой сверлящий взгляд, просто невозможно смотреть в глаза…»

Машина, давно свернув с центральных улиц, приближалась к «Дому полковника». Вскоре предстояло попрощаться, но Александра не могла избавиться от ощущения, что разговор не окончен. В словах Делавиня, несмотря на всю их нелепость, заключалась какая-то горькая правда.

Наконец машина остановилась у ворот, ведущих на участок Делавиней. Александра вышла и протянула руку новому знакомому:

— Всего доброго!

— Нет, так не пойдет! — неожиданно воспротивился тот. — Я просто обязан пригласить вас на обед! То есть, это уже будет ранний ужин.

— Но…

— Никаких возражений! — Делавинь обернулся к девушке-подростку, старшей из трех сестер, которых Александра встретила вчера у колонки. Та выбежала из калитки навстречу отцу. — Неси пакеты в дом, у нас гостья!

Александра подчинилась больше из любопытства.

Ей хотелось взглянуть, как живет эта семья со столь необычным прошлым и столь печальным настоящим. Она улыбнулась девушке и вошла вслед за ней в калитку.

Участок был примерно такого же размера, как и соседний, принадлежавший «Дому полковника». Александра заметила грядки, еще не прибранные после зимы, раскисшие от дождя дорожки, черные плети прошлогодних сорняков, пересекавшие тут и там мокрый песок. Деревьев в саду было мало: старые яблони с растрескавшейся сизой корой и обломанными ветками, наверняка давно уже не плодоносившие, да два молоденьких дубка, посаженных недавно по бокам флигеля, заменявшего семье дом.

Александра сразу обратила внимание на эти деревца, почки на которых еще не набухли. Их симметричное расположение напомнило ей деревья на оловянном медальоне. Делавинь куда-то исчез, зато его старшая дочь неотступно сопровождала гостью, явно стесняясь, но не переставая улыбаться.

— Тебя ведь зовут Кристина? — спросила ее Александра и представилась сама. — Скажи, это дубы?

— Да, — ответила Кристина, тряхнув растрепанными белокурыми волосами. — Только маленькие.

— А кто их посадил?

— Дидье!

— Он у вас настоящий хозяин…

— Дидье?! — Подняв пшеничные брови, девушка рассмеялась. — Он ничего не умеет… Только делает вид, что работает… Всем хозяйством занимаюсь я!

Внезапно смутившись, словно она сказала что-то лишнее или неуместное, Кристина склонила голову и проскользнула в открытую дверь флигеля. Александре оставалось только последовать за нею.

Кухня, в которую она тут же, по деревенскому обыкновению, попала, почти в точности повторяла ту, что располагалась в «Доме полковника»: каменные плиты пола, беленые стены, потолочные балки, простая мебель… Но если кухня в соседнем доме казалась слишком просторной, неуютной и необжитой, то в этой негде было повернуться. Вдоль стен стояли старые шкафы, такие же топорные деревенские изделия, как и те немногие, которые остались в «Доме полковника». Было видно, что в кухню впихнули ровно столько мебели из старого обиталища, сколько в нее влезло. За длинным столом сидели две младшие девочки. Самая маленькая мазала толстым синим фломастером в альбоме, высунув язык с синей полосой посередине. Средняя сестра сидела рядом и что-то ожесточенно размешивала в глубокой кастрюле.

Девочки одновременно подняли белокурые головы и поздоровались.

— Сейчас будем есть. — В кухню вошел Делавинь, и в ней сразу сделалось как будто темнее. — А Дидье опять где-то болтается…

Кристина быстро собрала на стол, и сели обедать. От помощи, предложенной Александрой, девушка отказалась. Она явно щеголяла своими хозяйственными навыками и гордилась ролью старшей женщины в семье. Сестры побаивались строгих взглядов, которые она бросала поверх своей тарелки, если девочки начинали слишком шуметь и толкаться локтями.

Делавинь-старший не обращал на дочерей никакого внимания, зато то и дело поглядывал на Александру. Он вовсе не казался убитым горем соломенным вдовцом. Этот мужчина излучал жизненную силу, держался с достоинством человека, который хоть и не часто подчеркивает свое превосходство перед всеми остальными, зато никогда не забывает о нем. Такие люди, раз и навсегда вбив что-то в голову, крепко держатся одного мнения всю жизнь, не считаясь с доводами здравого смысла, и высшей добродетелью почитают свое упрямство.

Сначала взрослые молчали, тишину кухни нарушало только щебетание младших девочек. Кристина старалась держаться серьезно. Она иногда косилась то на отца, то на гостью, словно пытаясь про себя уяснить смысл ее визита, и от этого Александре было неловко. Делавинь первым изъявил желание оживить застолье. Он спросил гостью, как ей нравится в «Доме полковника»?

Александра положила вилку и пристально взглянула на него:

— Вы всерьез спрашиваете?

— А почему я должен шутить? — Делавинь, в свою очередь, перестал есть. — Что тут смешного?

— Смешного как раз совсем ничего нет… Если учесть, что рассказывают про этот дом… Вот я и уточняю: какой смысл вы вкладывали в свой вопрос? Что мне может там нравиться?

Дети, подражая взрослым, тоже перестали есть.

Делавинь словно впервые заметил за столом своих дочерей. Едва заметное движение его бровей — и Кристина подняла девочек с мест:

— Ну, мы все, пойдем гулять.

И младшие сестры, не прекословя, удалились вслед за ней.

Делавинь встал, открыл один из шкафов, достал начатую бутылку коньяка.

— Давайте отметим знакомство.

— Я ничего крепче вина не пью, — смешалась женщина. — А вино, кстати, я купила, пакет остался в машине…

— Найдется и вино. — Делавинь достал из шкафа другую бутылку. — Не беспокойтесь… Вы у меня в гостях!

Последние слова он произнес с некоторой помпезностью, словно принимал гостью не в тесном деревенском флигеле, а в замке. Александра приняла у него из рук бокал и, стараясь соответствовать его тону, слегка поклонилась:

— Очень приятно быть вашей гостьей… Чудесные у вас дети!

— Дети? — Делавинь высоко поднял брови, наполняя свой бокал. — Дети самые обычные. Но вы ничего не сказали о доме?

— Мне он показался самым обычным! — Женщина с вызовом взглянула на хозяина. — Если бы мне не рассказали, что там водятся привидения, ни за что бы не поверила! Кстати, ведь эти истории моя подруга узнала от Дидье.

— Да уж, — усмехнулся мужчина, которого, казалось, совсем не задела критика в адрес родового дома. — Ему только дай потолковать об этих привидениях.

— Но вы же сами распускаете эти слухи! — упрекнула его Александра. — Эти россказни о склепе в парке Лессе…

— Какой еще парк Лессе? — высокомерно фыркнул тот. — Никакого парка Лессе у нас нет. То, что эти двое выложили большие деньги продавцу, еще не дает им право присваивать парку свое имя.

— До чего интересно… — Александра сощурилась, наблюдая за молниями, пробегающими по темному лицу собеседника. — А я думала, есть какое-то там священное право собственности… Значит, хотя Наталья и купила у вас дом, он все равно ей не принадлежит полностью? Она даже не говорит «мой дом»! Только — «Дом полковника»…

— Она купила дом, а не судьбы людей, которые в нем рождались и умирали, — отрезал Делавинь. Он уже не пытался скрывать свое раздражение. — Им всем, тем, кто приходит взамен старых владельцев, хотелось бы, чтобы прошлое совсем забыли!

— Интересно… даже, я бы сказала, потрясающе! — Художница подчеркнутым жестом отодвинула бокал. — Спорить с вами не хочу, но должна заметить, что вы несправедливы к новоселам. Они весьма бережно относятся к прошлому, на мой взгляд. И уж, во всяком случае, нехорошо их пугать, рассказывая небылицы о привидениях. Наталье в вашем бывшем доме неуютно. Симона Лессе призналась, что местные жители попросту ее бойкотируют из-за этих странных слухов…

— Лично я ни слова вашей подруге о привидениях не говорил! — Делавинь залпом опорожнил свой бокал. Было видно, что мужчина пытается успокоиться. — Это Дидье… Натали сама стала его расспрашивать об истории дома. Что касается Лессе… Действительно, о костях, найденных в парке, говорят много, и не я один, а все! За всех соседей я не собираюсь отвечать… Дидье работает в замке с моего разрешения, значит, мы уж точно Лессе не бойкотируем. Напротив, я им не раз помогал советом. Да если бы не я, с ними бы здесь никто и не разговаривал! — вырвалось у него.

— Не надо отвечать за соседей, никто этого от вас и не требует! Отвечайте за себя — час назад вы мне говорили, что Лессе разворошили в парке то, что нельзя было трогать! — все больше воспламеняясь, напомнила Александра. — И… уж извините, что я этого касаюсь, но вы дали мне понять, что считаете новых владельцев замка виновниками того, что случилось с вашей женой…

— А вы, значит, во все это не верите? — Делавинь смотрел на нее неподвижным, тяжелым взглядом.

— Я верю, что человек может сам себя напугать до смерти… До болезни… — после паузы ответила она. — Особенно если семена падают на подготовленную почву. В привидения, как таковые, я не верю. Их нет.

В кухне стало так тихо, что шелест истершихся крыльев перезимовавшей бабочки, ползавшей по залитому солнцем подоконнику, заставил сидевших за столом людей обернуться в ее сторону. Делавинь, помолчав с минуту, пожал плечами:

— Ну… что-то же там было… И в «Доме полковника», и в парке. Это нельзя отрицать!

— Наталья рассказала мне о том, что происходило здесь с нею, и не убедила меня ни в чем! — упрямо ответила Александра. — Все это из области домыслов. Послышалось, показалось… Нервы расстроились до того, что ей даже прикосновение померещилось. История вашего рода не могла на нее не подействовать… Очень впечатляющая история, надо сказать!

— Ну, хоть это вы признаете! — Усмехнувшись, Делавинь вновь наполнил свой бокал и вопросительно взглянул на гостью: — Вы что же, совсем пить не будете?

— У меня и без того настроение… приподнятое!

Александра встала из-за стола, прикладывая ладони к внезапно разгоревшимся щекам. В кухне было душно, а от присутствия этого мрачного тяжеловесного человека, казалось, вовсе нечем было дышать. Подойдя к окну, она коснулась пальцем неловко завалившейся набок бабочки. Та, вздрогнув, застыла — то ли умерла, то ли прикинулась мертвой.

— Симона тоже меня удивила… — не глядя на мужчину, продолжала она. — Разумная дама… И всерьез считает, что в парке нехорошо из-за того, что потревожили старые кости… И если ей удастся вернуть сфинксов к гроту, все наладится…

— Сфинксы останутся там, где их установил мой предок, — отрубил Делавинь. В его голосе внезапно звякнул металл, словно сам полковник воодушевлял потомка. — Натали, к счастью, понимает, что они должны оставаться на месте. Мне удалось ей это втолковать.

— Так и вы верите, что сфинксы стерегут клад полковника, как говорят в деревне? — обернулась Александра.

К своему удивлению, она обнаружила мужчину прямо у себя за спиной — этот плотный, коренастый человек умудрялся двигаться совершенно бесшумно. Делавинь склонил голову:

— Это одна из тех немногих вещей, в которые я верю.

— Так почему бы вам не договориться с вашими фамильными сфинксами и не найти этот клад? Все лучше, чем продавать дом чужому человеку!

Художница думала поставить Делавиня в тупик этим простым вопросом. На ее взгляд, все было ясно: именно продажа дома доказывала отсутствие какого-либо клада. «Никто не убивает курицу, которая несет золотые яйца!» Но мужчина, стоявший так близко, что она чувствовала на своем лице его горячее дыхание, медленно растянул губы в улыбке:

— Есть вещи, которые нельзя ни продать, ни купить… Вы еще убедитесь в этом.

Она была готова попросить его отодвинуться — сама Александра не могла отойти от окна, Делавинь попросту перекрыл ей путь к отступлению, заняв собой узкий проход между стеной и столом. «Уж не думает ли он меня соблазнить?!» Эта мысль рассмешила ее, Александра едва не прыснула. Делавинь нахмурился. «А, ты не любишь, когда в твоем присутствии смеются! — Теперь она улыбалась шире, напоказ. — Бедные твои дети… Дай им Бог скорее вырасти и уехать из этого места, где призраков ценят больше, чем живых людей!»

Дверь кухни отворилась. На пороге стоял Дидье. Парень еще смеялся, оглядываясь и что-то отвечая сестрам. Увидев отца, он попытался принять серьезный вид, но получилось это у него плохо.

— Где ты был? — Отец резко развернулся к парню, и Александра смогла наконец покинуть закуток у окна.

— В замке… — протянул Дидье. — Помогал собраться. Они уехали.

Подойдя к столу, он оторвал кусок багета и, весело поблескивая глазами, отправил его в рот. Прожевав, добавил:

— Оба уехали, хотя сперва собирался он один. На разных машинах. Кажется, они поссорились.

— Ну, хватит болтать, или заняться больше нечем? — Отец сдвинул брови, и Дидье, испуганно округлив глаза, замолк. Делавинь-старший с преувеличенной галантностью, мало ему идущей, сделал жест в сторону Александры: — Проводи лучше нашу гостью, я ей надоел своими россказнями. А вы заходите к нам запросто… — обратился он уже к художнице. — Если что-то нужно… Рад помочь!

«Он меня попросту выставляет!» Александра, собравшись с духом, улыбнулась хозяину флигеля:

— Даниэль… Можно, я вас так буду называть?

Я, собственно, хотела спросить, не поможете ли вы мне уговорить Наталью продать сфинксов Лессе… Всем это принесло бы успокоение, а вам — хороший процент… Но из нашего разговора я сделала вывод, что говорить с вами об этом бесполезно…

— Совершенно бесполезно, — подтвердил Делавинь. Когда он хмурился, его маленькие черные глаза еще глубже уходили под лоб, и выражение их невозможно было поймать.

— Все останется как есть?

— Именно так.

— Ну что ж… — пожала она плечами. — Тогда мне, пожалуй, пора собираться… Какой смысл терять время? Я не в отпуске… Мне не платят за то, что я здесь жду неизвестно чего… Всего доброго!

Делавинь кивнул и демонстративно отвернулся, ища что-то на кухонном столе. Казалось, Александра внезапно перестала его интересовать.

Женщина вышла с Дидье в сад и с наслаждением вдохнула легкий вечерний воздух. С полей, сделавшихся за день совсем зелеными, тянуло дымом. Этот горьковатый привкус мешался с жирными испарениями возделанной почвы и духом близкой Сены, пахнувшей влажным полотном, по которому прошлись утюгом.

— Жалко, что вы так быстро уедете… — протянул Дидье, сопровождая гостью. Впрочем, голос его звучал вовсе не печально. За оградой слышался смех его сестер, но нельзя было разобрать, все три девочки там или только младшие. Дидье взглянул в ту сторону, откуда доносились звуки веселья: — Как мне надоело загонять их домой!

— Тебе надо уехать в Париж, — с улыбкой произнесла Александра. — На твоем месте я бы даже не раздумывала. И отец, и старшая сестра считают, что ты тут валяешь дурака, а работают они одни… Когда мои московские родственники начали мне говорить такое, я уехала из Москвы и поступила учиться в Петербург, в Академию Художеств.

— А потом что они вам говорили? — Заинтригованный Дидье даже слегка приоткрыл рот, что придало его лицу совершенно детское выражение.

— Ты знаешь, — подумав, ответила женщина, — то же самое…

Они рассмеялись одновременно. Дидье оборвал смех первым, его лицо сделалось серьезным. В этот миг он непостижимым образом стал похож на своего отца, хотя и не имел с ним ни единой схожей черты.

— В Париж поедет Кристина, — сказал он уже без тени улыбки. — Я останусь здесь.

— Это кто так решил? Они или ты? — Александре вспомнился разговор главы семейства Делавиней с продавщицей, услышанный в магазине. Ей было обидно за парня, который будил в ней почти материнские чувства.

— Да все мы вместе… — Дидье пожал плечами. — Я решил стать садовником.

— Мудро… — согласилась Александра. — Главное, сам решил. Кстати, дубы ведь ты посадил?

Она указала на молоденькие дубки по бокам флигеля.

— Я, — ответил парень. — Вроде принялись неплохо. Я их выкопал в парке у замка, там дубков много… По краям, у ограды, растут тополя, их никто и не сажал, сами посеялись… Сорное дерево, ни на что не годится, а растет быстро. А все дубы — в глубине. Есть очень старые, есть лет по сто, есть такие вот малыши… Но корень, знаете, и у молодых ого-го какой!

Дидье воодушевленно развел руки в стороны, показывая, как огромен корень молодого дуба.

— Я их привез в фургончике по отдельности, — завершил он свой захватывающий рассказ. — Замучился выкапывать… Уже стою по пояс в яме, а конца корня все не видно… Перерубать страшно — погибнуть может.

— Ты в самом деле любишь деревья, — улыбнулась Александра. — А зачем ты посадил тут дубы? Чтобы было похоже на прежний дом?

— Ну да, — наивно ответил парень. — Получилось почти, как на том медальоне.

— А почему вы не забрали с собой медальон?

Дидье помедлил.

— Так мы и сфинксов не переставили к своим новым воротам, — заметил он после паузы. — Нет уж, трогать тот дом нельзя. Его не затем строили.

Александра услышала в его голосе знакомые уже интонации Делавиня-старшего — суровые и напыщенные одновременно.

— Кстати, — она повернулась к той части ограды, которая выходила к саду «Дома полковника». — Те дубы рухнули давно, ты говорил… ты был еще ребенком…

— Мне было семь лет!

— Так почему вы их там не посадили заново?

Дидье остановил на ней взгляд лазурных глаз, приобретающих в сумерках лиловатый отлив и неопределенное выражение.

— А вы пробовали выкорчевать дуб, которому двести лет? — спросил он. — Даже если разбить пень кувалдой, что и сделали тогда… Корни-то не вытащить. На том месте уже не посадишь другой дуб.

— Можно было посадить деревья чуть подальше…

— Тогда было бы совсем не похоже на медальон! — возразил Дидье.

Тряхнув головой, словно отгоняя какие-то неприятные мысли, он двинулся совсем не к воротам, за которыми играли сестры, а в сторону «Дома полковника». Обернувшись, юноша окликнул замешкавшуюся Александру:

— Здесь калитка! Через улицу обходить дальше!

Теперь она заметила за кустарниками, в самой свежей части ограды, воздвигнутой после разделения участка, узкую калитку. В замке торчал ключ, который Дидье вынул и, обтерев о куртку, сунул в карман.

— Вот, — произнес юноша, распахивая калитку. — Она обычно не заперта, пусть так и дальше стоит. Если вам что-то понадобится у нас, заходите прямо в дом, не бойтесь.

— Пакет с моими покупками остался в машине твоего отца. — Александра коснулась ладонью влажного дерева калитки.

— Я мигом принесу!

Парень побежал по дорожке.

Художница вошла в калитку и направилась к «Дому полковника» через сад. На пороге она остановилась и, обернувшись, загляделась на закат, полоса которого становилась все ярче, сужаясь до кромки на горизонте. Близилась ночь, которую ей предстояло провести в этом доме. Сама эта мысль ничуть ее не пугала, но Александра все же волновалась по неизвестной ей самой причине. Женщине вспомнилось последнее напутствие Натальи по телефону. «Она верит, что только мне под силу раскрыть тайну, которая кроется в этом доме… Почему? Почему ей легче поверить в это, чем в то, что все ее страхи — это вымысел, следствие одиночества и расстроенных нервов и никакой тайны на самом деле нет?»

Пока она мешкала на пороге, появился Дидье, нагруженный покупками. Внеся пакет в отпертую кухню, он поставил его посреди стола и огляделся.

— Если вам тут страшно ночевать, можете идти к нам, спать в моей комнате, — великодушно предложил молодой человек, вероятно по-своему истолковав то, что женщина замешкалась на крыльце. — А я переночую здесь. Я ничего тут не боюсь.

— Представь, я тоже не боюсь! — заметила Александра. — А если бы ты не рассказывал направо и налево о привидениях, то и никто бы здесь ничего не боялся.

Дидье словно не услышал ее последних слов. Он пожал плечами:

— Ну, как хотите! Я ведь предложил от чистого сердца.

Александра невесело улыбнулась:

— Я оценила твое чистосердечие. Скажи-ка, — остановила она юношу, уже повернувшегося к двери: — Лессе надолго уехали?

— Кто их знает? — Дидье задержался на пороге. — Может, ненадолго, а может, навсегда.

— Ты говорил, они поругались?

— Они уехали порознь… — замялся Дидье. — Чтобы ругались и ссорились, я не слышал…

— И теперь там осталась одна Жанна?

— Кажется… — Парень отчего-то смутился. — Но может, она вернулась в деревню.

— Ты знаешь, что случилось ночью? — Видя его нараставшую неловкость, Александра не отступала. — Знаешь, что умерла собака?

— Да… — протянул он. — Бедный Люка. Жанна сказала, у него был такой вид, словно он перед тем, как околеть, увидел дьявола. Вся шерсть дыбом, глаза выкатились, зубы оскалены!

— Я его не рассматривала… — содрогнулась Александра, вспомнив, как плачущая Симона склонялась над окоченевшим лохматым псом. — Но ты же понимаешь, Дидье, что все эти слова о дьяволе, о призраках, о том, что кто-то увидел свою смерть, — это просто слова! У смерти всегда есть естественная причина!

— Не всегда. — Дидье ответил так быстро, словно готовился услышать подобные доводы. — Здесь, в этом доме, люди иногда умирали без причины. Наверное, вы уже знаете.

И, как будто опасаясь, что услышит очередное возражение, исчез за дверью.

Оставшись в одиночестве, Александра выложила на стол немногочисленные покупки, подошла к стене, ища в сумерках выключатель, но, найдя его, зажигать лампы, висевшие под потолком, не стала. Ей нравилось освещение, установившееся в кухне. В окно без штор проникал отсвет почти угасшего заката. Солнце давно зашло, но небо над равниной было до странности светлым, словно жемчужным.

Женщина снова вышла в сад, окунула руки в переполненную дождевой водой бочку, поболтала ими, вспоминая детство, лето в деревне, в съемном доме. Там в саду, заросшем сорняками, запущенном, у стены дома, в кустах малины тоже стояла бочка для сбора дождевой воды. «Было так хорошо после ливня играть в ней, пускать плавать цветы, щепки, бумажки… А сколько в ней вечно барахталось жуков… Иногда они, пытаясь спастись, ползли вверх по рукам, и я визжала… Ниже в воде скользили лягушки, а на самом дне лежали камни, которые я сама же туда и кидала… Между ними пряталась жаба, она выплывала наверх только перед дождем и была страшно похожа на камень, бурая и бугристая. Она пела басом, важно, протяжно, окая, как волжанка… Боже, да было ли все это?! Или я так сильно изменилась, или ничего не было?! Я совсем не чувствую связи с той девочкой… Произношу, вспоминая ее, „я“, но это уже не я! Давно не я, совсем не я… Это кто-то, кого я когда-то хорошо знала… Как школьная подруга, с которой мы сидели за одной партой в первом классе!»

Она дошла до ворот, подергала их, но замок, навешенный из предосторожности ею же самой перед выходом в город, не поддался. Ключи остались в доме, в сумке. «Хотя все замки ни к чему, если между садами есть незапертая калитка, через которую может войти кто угодно, — подумала она. — У Делавиней, как я заметила, ворота в сад вечно открыты. Конечно, что же им беречь, там все богатство — дети. И запасной ключ от „Дома полковника“ есть у Дидье. А в доме — коллекция, за которую в случае кражи или недостачи мне не расплатиться! Не могу же я везде таскать с собой этот чемодан! И главное, к чему он вообще! Никому эти рисунки оказались не нужны!»

Участвовать в сделке, предмет которой так мало волновал ее участников, представлялось Александре делом заранее проигранным. «Сфинксов не продадут. Наталью здорово обработали. Я допускаю, что она говорит мне не все или вообще говорит совсем не то. Не продадут сфинксов — не состоится сделка. Зачем я тут? Чего жду? Нужно ехать домой… Оставлю Наталье чемодан, пусть разбирается сама, что с ним делать… И завтра же вернусь в Москву! Хотя бы дорога оплачена…»

Ей было грустно так, что сердце сжималось, и она не понимала, отчего. Художницу мучило двойственное чувство. Ей не нравились ни эта деревня, где так легко отвергали, травили чужаков, ни Делавинь-старший с его напыщенными рассуждениями и сверлящим взглядом, ни сам дом за ее спиной — темный, молчаливый, такой безликий, словно в нем не рождался и не умирал ни один человек. И вместе с тем она ощущала, как в ее сердце по каплям вливается медленная сонная отрава, которой словно было пропитано это место и населявшие его люди. Ей хотелось одновременно и уехать поскорее, и остаться подольше.

Она услышала приближающийся треск мопеда. На улице из-за поворота показалась светящаяся фара. Мопед остановился совсем рядом, у ворот, ведущих в сад Делавиней. Фара погасла, оставив после себя в темноте тусклое, красноватое пятно, наступила прежняя тишина. Александра прищурилась, пытаясь различить в незаметно сгустившейся темноте, кто приехал, но не могла разобрать.

«Дидье ездит на мопеде, но он вроде бы дома, я не слышала, чтобы кто-то уезжал…»

Стараясь ступать неслышно, она подошла к решетчатой калитке, разделявшей сады, и увидела, как по дорожке к флигелю двигается стройная высокая фигура. Когда на нее упал свет из окон, Александра отчего-то вздрогнула, хотя ничего страшного не увидела.

«Жанна?!»

Служанка Лессе вошла в соседский дом, не постучавшись, и вновь Александру поразила ее упругая, совсем юношеская походка и подтянутая фигура, которую годы и тяжелый физический труд не согнули, не исказили, а высушили, как высушивали мумии в горячем песке. Со спины ее можно было принять за Дидье.

«Ничего удивительного нет в том, что эти любители местных традиций и старинного уклада жизни коротко дружат!» — Александра направилась к ожидавшему ее темному «Дому полковника». Войдя на кухню, она зажгла свет, откупорила вино, нарезала сыр и вымыла зелень. Свежий багет успел слегка подсохнуть, корочка крошилась рыжей воздушной пыльцой. Женщина ела с аппетитом — к угощению, предложенному Делавинем-старшим, она почти не притронулась, а что ела у Лессе на завтрак, так и не смогла вспомнить.

Она сидела как раз под балкой, к которой был прибит медальон, и ее взгляд невольно то и дело обращался к потолку. Впрочем, призрак вдовы полковника, некогда повесившейся именно на этой балке, больше не тревожил ее воображения. Александра привыкла к мысли, что несчастная женщина нашла свою смерть именно здесь.

«Собственно, это всего одна смерть не от естественных причин, о которой мне рассказали… — размышляла Александра, мелкими глотками отпивая вино и отщипывая кусочки сыра и хлеба. — Самоубийство… Остальные смерти вполне просты, объяснимы, если только не придавать значения россказням, что одна из дочерей полковника совсем еще молодой умерла якобы от ужаса в спальне… Это байки того же рода, как и те, которые сегодня принялся повторять Дидье: о том, что собака выглядела так, будто перед смертью увидела дьявола! Мальчишка так живописал бедного Люку, словно сам его видел мертвым, а ведь знает обо всем только со слов Жанны, которая закопала пса. Так и начинается… И множится, обрастает подробностями… И вот кто-то места себе не находит в собственном доме до того, что хочет от него избавиться! Каждая пустяковая мелочь становится странной и страшной, потому что человек готов такой ее увидеть…»

Внезапно боковым зрением она заметила что-то светлое, мелькнувшее за окном. Вскочив, женщина напряженно вглядывалась в темноту, но ничего не могла различить. Слышала она только биение собственного сердца.

«Ну, вот и мне уже мерещится… — уговаривала она себя. — Просто свет из окна падает на куст, а тот колыхнулся от ветра и создал световые блики…»

Александра ругала себя за малодушие, но все же встала и, преодолевая внутреннее сопротивление, выглянула в сад. Остановившись у двери, она всматривалась во влажную темноту, в которой где-то далеко щебетал невидимый ручеек, вслушивалась в непостижимо глубокую тишину спящей равнины… И не замечала ровным счетом ничего пугающего. Сделав несколько шагов, она взглянула на дом Делавиней за оградой. Света там уже не было. Одноэтажный флигель заснул рано.

«Я не слышала, чтобы уезжал мопед. Что это значит? Жанна осталась у них ночевать? Где они там все размещаются, интересно? Наверное, в прежние времена там жила прислуга… А теперь пять человек, да еще и гостья… Почему она не осталась в замке? Тьфу, пропасть, вот и я стала так его называть… Какой там замок! От прежнего величия осталась груда обгоревших растрескавшихся камней и костей…»

Александра сама себе удивлялась. Пробыв в этой деревне всего два дня, она уже настолько прониклась всеми страхами и суевериями местных жителей, что они казались ей все более естественными.

Она обошла дом кругом, убеждая себя, что просто гуляет перед сном, а вовсе не пытается убедиться, что в саду никого, кроме нее, нет. Поискала следы от разбитых дубовых пней с одной стороны дома, с другой и ничего не нашла. Впрочем, искать мешали разросшиеся кустарники. «Странно, такое впечатление, что этих двухсотлетних дубов никогда и не было рядом с домом… — Александра стояла в темноте, глядя на освещенные окна „Дома полковника“. — И такое же странное ощущение в самом доме, словно в нем никто и не жил двести лет… А ведь люди там рождались, умирали, сходили с ума, сводили счеты с жизнью… И любили, наверное, и были счастливы и спокойны. А дом пуст и холоден, как амбар, где когда-то хранили мешки с зерном…»

Ей вспомнился рассказ Натальи о вдове, потерявшей во время Первой мировой войны всех троих сыновей. Александра так и видела сухую черную фигуру, идущую по деревенской улице размеренной походкой заводной куклы. Ее смерть от сердечного удара и толпу любопытных, впервые за сто лет ввалившуюся в «Дом полковника», который они обнаружили таким же полупустым, холодным, нежилым. «И никаких бумаг, семейных портретов, реликвий, которые хранятся в каждой семье… Словно и не было никакого прошлого в доме, где так ценят прошлое…»

Остановившись на задах постройки, где все окна были темны, Александра, пораженная внезапной мыслью, нахмурилась. «А ведь так и есть… Сфинксы у ворот, которые полковник купил в разоренном поместье, да медальон, который он велел отлить из раскрошившихся пуговиц своего мундира, — вот и все материальное прошлое Делавиней… Не маловато ли для двухсот лет? Да, правда, еще были двухсотлетние дубы… Которых и следа не осталось. Те два молоденьких дубка, которые выкопал в парке замка Дидье, превратятся в исполинов не скоро… И тогда флигель станет похож на дом, который изображен на медальоне. Да, у них так мало вещественных свидетельств прошлого, что они его…»

«Подделывают!» — закончил холодный спокойный голос, порой руководивший ею в минуты растерянности. Теперь Александра не сомневалась: Делавини изо всех сил подделывают, имитируют вещественное прошлое своей семьи.

«И как цепко они держатся за легенды, домыслы, страхи, которыми местная молва окружила знаменитый „Дом полковника“… — думала она, окидывая взглядом два этажа безликого темного здания, словно слушавшего ее мысли. — Легенд, пожалуй, куда больше, чем действительности… Делавини украшают свою серую жизнь призраками, как дети — елку игрушками и фонариками. Ну вот зачем были нужны полковнику эти сфинксы из чужого парка, от ворот чужого склепа, эти сторожа чужого прошлого? В память о египетском походе, в котором он когда-то участвовал?! Смешно! Это при том, что вернулся-то он из России и со времен Египетской кампании Наполеона прошло полтора десятка лет… Почему бы ему в таком случае не заказать сфинксов, похожих на традиционные египетские? К чему покупать скульптуры Нового времени? Впрочем, полковник, бывший крестьянский парень, всю жизнь проведший на войнах и в дальних гарнизонах, вряд ли был знатоком искусства… А эти дубы возле построенного им дома? К чему они? Что они должны символизировать? Ведь что-то должны, раз уж полковник изобразил их на медальоне, который служил ему чем-то вроде герба?»

Александре вспомнилось, что в революционную эпоху дубы во Франции были объявлены общественным достоянием: они символизировали свободу, надежду и преемственность. У их подножия повстанцы сжигали помещичьи ценные бумаги, родословные, приносили гражданские клятвы.

«Словом, всячески старались заменить одним махом уничтоженную христианскую культуру языческими галльскими традициями. Что ж, крестьянин, из солдата ставший полковником, прошедший с Наполеоном все его кампании, и не мог посадить рядом с домом других деревьев! Все так! Но отчего на своем оловянном медальоне он изобразил дубы великанами, какими они, должно быть, и были, когда их сломала буря? А во время изготовления медальона дубки выглядели так же, как сейчас эти два новичка у флигеля. Везде — фантазии, преувеличения… Он был романтиком, этот полковник Делавинь, умудрившийся сделаться легендой, изготовивший себе новодельный герб из пуговиц своего мундира… Из оловянных, раскрошившихся на русском морозе пуговиц… Жаль, что не сохранилось его портрета. Хотелось бы взглянуть на это лицо!»

Александра, обхватив себя за локти, подошла к самой ограде. Она всматривалась в темноту полей, безграничную, глубокую, еще больше оттененную далекими огнями на горизонте.

«Интересно, кто на него похож, на этого полковника? Дидье или старший Делавинь? Неужели у него не появилось искушение, вернувшись в родные места, заказать портрет? Или безумная вдова столетием позже уничтожила его вместе с другими родовыми реликвиями? Не могло же за сто лет не скопиться никаких бумаг! Письма, счета, дневники… Дагерротипы, фотографии… Тут — ничего!»

Где-то вдалеке лаяла собака, медленно, размеренно, словно неохотно, и это был единственный звук, нарушавший тишину спящей равнины.

«Я так и вижу его, полковника Делавиня. Наверняка он был смуглым, коренастым, с неприятным выражением лица, точь-в-точь как Даниэль, отец Дидье. И глаза у него были такие же — черные, маленькие, глубоко посаженные, и взгляд — сверлящий, пристальный. Только прическа другая: с зачесанными вперед височками, со взбитыми локонами над низким лбом, по тогдашней моде. И зеленый мундир с золотыми пуговицами в два ряда…»

Внезапно Александра широко раскрыла глаза, словно увидев что-то в темноте. Несколько мгновений она обдумывала ослепившую ее мысль.

«Какие оловянные пуговицы, растрескавшиеся на русском морозе?! Почему оловянные?! У полковника, которым Делавинь к тому моменту давно уже был, пуговицы на мундире были золотые! Может, медальон в самом деле изготовлен из пуговиц с мундира… Но с солдатского мундира, и носил его кто угодно, но только не полковник Делавинь!»

Глава 8

— И даже так? — Наталья смотрела то на чемодан, который Александра с демонстративным стуком поставила возле ее стула, то в лицо художнице, словно пытаясь прочитать на нем все то, чего та не досказала. — Ты отказываешься продолжать?

— Отказываюсь. — Александра придвинула стул и присела к столику уличного кафе. — Я не люблю таких фокусов. Капучино, пожалуйста! — обратилась она к подошедшему гарсону.

Наталья, до которой художница дозвонилась только утром, назначила ей встречу в Париже, в кафе на бульваре Сен-Жермен, напротив музея Клюни. Это место Александра знала очень хорошо: Клюни был ее любимый парижский музей, и она обязательно бывала там каждый раз, когда дела заносили ее в вечно юный город. Музей средневекового европейского искусства, небольшой, уютный, знакомый до самого последнего экспоната, казался женщине иногда ее настоящим домом, в котором она, по неизвестным ей причинам, почему-то не жила.

Пока Наталья обдумывала ее ответ, Александра рассматривала идущих мимо людей, едущие по бульвару машины, огромный старый каштан в саду Клюни напротив. «Сейчас распрощаюсь с Натальей и пойду в садик, — думала она, невольно начиная улыбаться при этой мысли. — Полежу там на лавочке, рядом с грядкой, на которой растут многолетние лекарственные травы… Просто лягу на спину и буду лежать, дышать этим удивительным легким воздухом, смотреть в небо. Потом погуляю. Дойду по бульвару Сен-Мишель до Люксембургского сада… А вечером улечу в Москву. К счастью, у меня билет с открытой датой… Ничего страшного, что я осталась на этот раз без комиссионных… Увидеть Париж, когда я и не думала об этом, — разве не счастье?»

— Это невозможно, — произнесла наконец Наталья. Она нервно потерла ладони и взглянула на художницу исподлобья, словно с опаской. — Ты меня бросаешь со всем этим?

— С чем? С чем, скажи на милость, я тебя бросаю? — Александра придвинула к себе принесенную чашку кофе. — Надо было сразу, еще по телефону, когда я находилась в Москве, сказать всю правду. Так, мол, и так, твой клиент ставит условие, на которое ты не пойдешь. Я вам не нянька, в конце концов. Сами разберетесь, кто из вас кому уступит. Договоритесь? Пожалуйста, звони мне, я с удовольствием еще раз прикачу сюда за твой счет и оформлю ваши отношения в лучшем виде!

Александра старалась говорить беспечным тоном, хотя на душе у нее кошки скребли. Она видела перевернутое лицо подруги, не справлявшейся с волнением. Наталья выглядела так, будто несколько ночей провела без сна. Ее лицо еще больше осунулось, приобрело землистый оттенок. Глаза окружила глубокая синева. Кусая губы, женщина неподвижно смотрела прямо перед собой, затем, очнувшись, упрямо мотнула головой:

— Ты не можешь так уехать!

— Еще как могу! — возразила Александра. — Ты чемодан-то задвинь хоть под столик… Прихватит какой-нибудь ловкач, не догонишь свое «дегенеративное искусство».

— Пропади оно все пропадом… И догонять не буду…

Тем не менее Наталья прислонила чемодан к чугунной ножке маленького столика, за которым расположились женщины. Александра не сдержала усмешки:

— Не могу поверить, что такая замечательная подборка рисунков стала тебе совсем безразлична… Как люди меняются! Лет пять назад ты была на все готова, чтобы их заполучить… Покупала даже те, с которыми я советовала выждать, чтобы снизить цену… А теперь… Какой-то «клад полковника»! Да нет никакого клада!

— Хватит об этом, — нервно бросила Наталья.

— Нет никакого клада, а может, не было и никакого полковника! — не унималась Александра.

Ее так и манило поделиться сделанным вчера маленьким открытием. Из-за этих мыслей она плохо спала ночью — и только из-за них. Призраки, о которых так много толковали, ее покоя не нарушили. Поутру, едва рассвело, она собрала вещи и, созвонившись с Натальей, отправилась в Париж с твердым намерением открыть той глаза.

— Что ты мелешь? — недоуменно спросила Наталья. — О чем речь?

— Оловянный медальон, отлитый из пуговиц с мундира полковника, — подделка! — торжествуя, пояснила Александра. — Оловянные пуговицы носили на мундирах солдаты. У полковника Делавиня пуговицы были золотые.

Несколько мгновений Наталья сидела, не шевелясь и не сводя взгляда с собеседницы. Потом нахмурилась, ее переносицу рассекла глубокая морщинка.

— И что? — медленно проговорила она. — Медальон-то старинный, это никаких сомнений не вызывает.

— Я его старинность не оспариваю. Мне об этом ничего не известно! Я только говорю, что отлит он не из пуговиц с полковничьего мундира. Возможно, его и впрямь заказывал полковник… Но, может быть, изготовили нынешние почитатели его памяти, эти невероятно спесивые Делавини… Ну-ну, не дергайся, я же говорю «может быть»! — улыбнулась она, заметив, как вздрогнула Наталья. — Они такие любители старины и истории… Знаешь, я по опыту убеждаюсь в том, что такие люди всегда готовы кое-что подделать, чтобы придать красоты и достоверности своей не совсем благовидной или пышной родословной!

— Медальон изготовили по приказу полковника именно в тысяча восемьсот четырнадцатом году! — выпалила уязвленная владелица особняка. — И тогда же полковник купил сфинксов!

— Я не спорю, не спорю! — Александра выставила ладони, как бы защищаясь. — Сфинксы самые настоящие, из настоящего замка, и медальон настоящий, из настоящего олова… Только и сфинксы, и пуговицы эти оловянные никакого отношения к полковнику Делавиню не имеют! Зачем-то ему весь этот антураж понадобился вкупе с патриотическими дубами… Для особого почета со стороны односельчан, вероятно. Думаю, он считал, что просто быть героем и богачом — мало. Нужно еще пыль пустить в глаза… Чем и продолжают заниматься его потомки. Плюнь ты на их россказни, мой тебе совет! Плюнь! Нет никакого клада полковника.

Видя, что Наталья больше не пытается возражать, художница все больше разгорячалась:

— Пойми, они сами выдумывают эти басни и другим их внушают! Они двести лет этим существуют! За это Делавини пользуются почетом, уважением, их считают избранными! Они сами себя считают такими! Дай ты им всем пощечину! Продай сфинксов Лессе! Продай за такие деньги, чтобы вся эта деревня взвыла от зависти и возмущения! Ты все равно никогда не станешь там своей! Я устрою тебе эту сделку… И твою подборку рисунков мы мигом пристроим, Пьер Лессе с удовольствием их возьмет! Увидишь, ничего страшного не случится!

— Это невозможно, — сухо ответила Наталья.

С минуту женщины сидели молча. Александра, отвернувшись от собеседницы, переводила дух после своего эмоционального всплеска и смотрела на садик Клюни по другую сторону бульвара. Дощатые дорожки разделяли грядки, устроенные по образцу средневековых монастырских садов, где лекарственные и ароматические травы выращивались для нужд аптеки и кухни. Художница достала несколько монет и положила их на стол, рядом со своей почти нетронутой чашкой капучино.

— Ну, тогда прощай, — сказала Александра. — Мне еще хочется навестить до отлета пару любимых мест…

— Погоди… — хрипло выговорила Наталья, не встречаясь с нею взглядом. — Ты должна понять, что я не могу этого сделать!

— Боишься восстановить против себя всю деревню? А какое тебе дело до места, в котором ты никогда не бываешь? Все равно живешь в Париже.

Наталья покачала головой.

— В конце концов, — продолжала художница, не терявшая надежды достучаться до здравого смысла старой знакомой, — продай Лессе весь дом, если не можешь там спокойно находиться! И тогда тебе будет все равно, что скажут Делавини. Просто удивительно, что тебя это волнует! Ты всегда была здравомыслящим человеком…

Наталья подняла наконец глаза, но в ее взгляде ничего нельзя было прочитать. Она просто выжидающе смотрела на собеседницу.

— Вот, например, Симона Лессе тоже не может спокойно относиться к тому, что несет эта Жанна, ее прислуга… — вздохнула Александра. — Жанна, кстати, сегодня почему-то ночевала у Делавиней. Это в их-то тесной конуре, куда они набились, как шпроты в банку…

— Что тут удивительного? — откликнулась в конце концов упорно молчавшая Наталья. — Ведь она — мать бедной мадам Делавинь.

— Мать?! То есть, бабушка Дидье и девочек?!

— Ну да… — Наталья пожала плечами. — Как ты не поняла, если видела их рядом? У Дидье совершенно ее глаза.

— Ну и ну… — выдохнула Александра, потрясенно откидываясь на спинку плетеного стула. — Бабушка и внучек… И оба большие любители историй о привидениях… И оба работают в поместье Лессе! Чудесно!

Наталья молчала, крутя в пальцах ложечку. Она явно напряженно над чем-то думала.

— Я не могла бы продать сфинксов, даже если бы захотела, — внезапно выговорила она, отчего-то охрипнув. — Это не в моих силах!

— Что за новости? Дом — твой, сад — твой…

— Но сфинксы — не мои. Я их не покупала. Таково было особое условие в договоре. Ни сфинксы, ни медальон не переходят мне после сделки. И я обязалась сохранить их в неприкосновенности.

С минуту Александра молча смотрела на старую знакомую, пытаясь уяснить себе смысл ее заявления. Наталья, нервничая, в два глотка допила кофе и подняла руку, подзывая официанта:

— Еще капучино! — Склонившись к столику, она закончила: — Так что, сама понимаешь, в какие переговоры я могу вступать с этими несчастными Лессе…

— Но позволь, почему ты согласилась на такое условие?

— А что тут странного? — Наталья пожала плечами. — Тогда для меня это было совсем неважно, а для Делавиня — принципиально. Он же, притом, соглашался все это оставить на местах. Внешний вид дома и ворот от этого не страдал… Он объяснил, что дом его предков должен сохраниться в неприкосновенности.

— Меня сбило с толку то, что Делавинь ни разу не сказал прямо, что скульптуры остались в его собственности, — задумчиво произнесла Александра. — Правда, и обратного он тоже не утверждал, но говорил об этих сфинксах как о проданных. Я была уверена, что они принадлежат тебе. Да и Лессе полностью убеждены, что продать их можешь только ты!

— Сфинксы только с виду мои, — вздохнула Наталья. — Но вся деревня думает, что я их купила. Пусть… Это всех устраивает!

Повисла пауза. Александре казалось, что должно последовать какое-то продолжение. Не дождавшись его, она решилась заметить:

— По-моему, этот папаша Делавинь просто торгуется с Лессе! Они пытались у него купить сфинксов еще до того, как ты стала хозяйкой дома. Теперь Лессе готовы платить любую цену, до того у них взвинчены нервы. Непостижимо: люди вложили столько денег в восстановление поместья, решились на такой титанический труд, а им не дает покоя этот несчастный фамильный склеп с грудой обожженных костей!

— Склеп-то не выдумка, — мрачно отозвалась Наталья. Она размешала ложечкой пену в принесенном кофе, но не прикоснулась к чашке. Ее мысли, казалось, были далеко.

— Наличие склепа — факт! И что его история печальна и способна испортить настроение, я не отрицаю, — кивнула художница. — А вот то, что возвращение сфинксов в парк может изменить жизнь Лессе, — это абсурд. Ладно, я хотя бы передам им, что владелец изваяний остался прежним. Пусть попробуют договориться с ним еще раз…

— Делавинь не продаст!

— А по-моему, за хорошие деньги он согласится, — возразила Александра. — Что он еще может продать? Что у него осталось? Амбар? Флигель, где они ютятся впятером? Да еще, оказывается, и Жанна там! Ах, да, я забыла, есть же «клад полковника»! Знать бы только, в чем он заключается? Об этом деревенские хроники умалчивают?

— Хватит ерничать, — все так же подавленно ответила Наталья, опуская голову. Прядь ее каштановых волос почти коснулась пенки на нетронутом кофе. — Меня это не веселит! А что касается моей суеверности… Называй это как хочешь. Но если бы сфинксы были в моем распоряжении, я ни за что не продала бы скульптуры Лессе!

— А вот Симона считает, что это изменило бы к лучшему и твою жизнь, и их…

— Возможно, она права… И все должно возвращаться на свои места, чтобы никто не пострадал… — Наталья говорила отрывисто, словно во сне. — Но все равно от меня ничего не зависит. Значит, ты бросаешь меня здесь одну…

— Поехали вместе в Москву! — предложила Александра. — Вот это действительно будет лучше для тебя!

— А дом?

— Этот дом двести лет простоял без твоего участия, простоит и еще двести! — вскипела художница. — Сколько значения ты ему придаешь! Скажи-ка честно, как у тебя с деньгами?

— Неважно.

— Почему ты не берешь работу у старых клиентов? Ты могла бы выполнять ее на расстоянии.

— Не работается. Я всю жизнь работала как вол… Я устала! Мне нужна передышка…

— Ты не выглядишь отдохнувшей! — резко заметила Александра. — Коллекцию продать не удалось… У тебя хоть есть, на что жить?

— Я продавала рисунки не потому, что мне нечего есть. — Отбросив волосы со лба, Наталья пристально смотрела на собеседницу. — До этого не дошло. Я хотела купить у Делавиня сфинксов!

— Ах, вот оно что… — протянула художница.

— Да, именно затем! — с вызовом в голосе подтвердила Наталья. — Вот у него денежные дела совсем плохи, я знаю, Дидье проговорился. Сейчас был хороший момент, чтобы его уломать! Этот ловкач Лессе сбил меня с толку, сделал вид, что жаждет приобрести мою коллекцию… Теперь ты уедешь, и как я найду другого покупателя одна? Я совсем не разбираюсь в таких вещах.

— Ты здесь одна, это и плохо, — после долгой паузы произнесла художница. — И ты испытываешь на себе не самое лучшее влияние… Даже говорить стала, как Делавинь-старший! «Есть вещи, которые нельзя купить за деньги! В этом доме все останется по-прежнему!» — Александра отрывисто засмеялась, хотя ей было вовсе не весело. — Возвращайся в Москву и спустя пару недель убедишься, что тебе нет дела до этих сфинксов!

— Нет.

— Тогда прощай.

Александра решительно встала, отодвинула стул и набросила на плечо ремень дорожной сумки. Наталья осталась за столиком, над чашкой остывшего кофе.

Перейдя дорогу, Александра вошла в садик Клюни. Но, против ожидания, ни старый огромный каштан, едва проснувшийся после зимней спячки, ни грядки с еще не обновленными, перезимовавшими травами, окруженные дощатыми помостами, по которым прыгали веселые парижские воробьи и бегали дети, — ничто не умиляло ее и не смягчало тревоги, поселившейся в сердце. Стоило ей бросить взгляд через улицу, как она совсем рядом видела одинокую фигуру в кафе. Наталья сидела в профиль, подперев ладонью щеку. С момента ухода художницы она, кажется, не шелохнулась.

Пройдясь по саду, Александра вышла через другую калитку и направилась в музей. Она проходила по прохладным темноватым залам, мимо огромных средневековых алтарей, мраморных изваяний и статуй из потемневшего раскрашенного дерева. На ее пути вдоль стен тянулись витрины с золотыми реликвариями и мощевиками, изукрашенными драгоценными камнями, папскими перстнями, наконечниками посохов, эмалями и бесценной резной слоновой костью.

Задержавшись в темном помещении, где все стены представляли собой подсвеченные снаружи витражи, она перевела дух. Грудь теснило, словно Александра готова была заплакать, и это удивляло женщину. «Ведь ничего со мной не случилось! Я проехалась в Париж, и пусть сделка не состоялась и я ничего не заработала, жаловаться мне нечего. Работа ждет в Москве. Если и есть в моей жизни какие-то неприятности и трудности, им много-много лет… Так почему мне так тревожно?…»

Она смотрела на витраж, изображающий пасущихся в траве куропаток: одно из тех, необыкновенно живых и реалистичных средневековых изображений, которыми заполнены все окна и стены готических церквей, где звери и птицы живут так же свободно, ярко и вечно, как святые и короли, римские папы и епископы. Ее мысли странно прояснились, словно они тоже были витражом, до сих пор ничем не освещенным, ни изнутри, ни снаружи, — но вдруг кто-то направил на них яркий луч, и Александра увидела все изображенные на них фигуры, казавшиеся до того смутной путаницей бесформенных теней.

«Жанна — мать мадам Делавинь и вместе с Дидье работает у Лессе. И она, и внук рассказывают истории одинаково пугающего свойства. Все семейство явно не высокого мнения о новых владельцах замка. Наталью они даже владелицей их бывшего дома не считают, кажется. Они продали ей дом, но не сфинксов и не медальон. Что касается сфинксов… Они никогда не имели никакого отношения к полковнику, разве что слабо напоминали ему о Египте, что уж никак не могло иметь магического основания для рождения легенды о „кладе полковника“, который они якобы стерегут. Пуговицы, из которых отлит медальон, — не от полковничьего мундира, да и герб, который на ней изображен, вовсе не герб. Но и та, и другая подделка для Делавиней святы. Как и симметрично посаженные у дома дубы, в точности как на медальоне… И эти сфинксы, проклятые сфинксы, в которые все упирается, как в заколдованное место, и которые Делавинь ни за какие деньги не решается продать… „Сфинкс“ с греческого — „душительница“, искаженное египетское „шепсес анх“ — „живой образ“… Ну да, у египтян все живое, особенно то, что прочие считают неживым, — и мумии, и статуи. И сама смерть у них значила совсем иное, чем у обитателей прочего античного мира, совсем иное… Для них жизнь — лишь долгая подготовка к смерти, которая и была главным смыслом всего существования, венцом, торжеством… Одним из памятников культа был „живой образ“ царя или царицы, соединенный с телом льва, — страж бессмертных, сам бессмертный…»

Осененная внезапной вспышкой, не доверяя собственной памяти, которая настойчиво подсказывала ей, что она права, Александра быстрым шагом направилась прочь из музея, стараясь не бежать. На нее все же оборачивались, хотя и уступали дорогу в узких проходах между экспонатами. Александра вихрем проскочила гардероб, забыв там небольшую сумку, с которой обычно путешествовала. На улице она пустилась бегом.

Но, как художница и подозревала, столик в кафе, где сидела оставленная ею Наталья, был занят другим человеком. Наступили «счастливые часы», когда почти во всех кафе дежурные блюда можно было купить по самой дешевой цене и все столики были забиты. Парижане, по свойственной им привычке, предпочитали сидеть на улице, а внутри кафе оставалось пустым. Александра все же туда заглянула, ни на что не надеясь. Натальи не было.

«А я не спросила ее парижского адреса!» Попытка позвонить на домашний телефон парижской квартиры осталась безуспешной. Трубку не взяли. «Быть может, она еще в пути?» Александра набрала номер мобильного телефона, по которому когда-то звонила и который, по словам Натальи, был у нее теперь отключен. Номер и впрямь не работал.

Быстрым шагом, лавируя в густеющей к вечеру толпе, Александра направилась к бульвару Сен-Мишель, а оттуда спустилась к набережной, где всегда, как она помнила, выстраивалась длинная цепь такси…

Когда машина подъезжала к деревне, откуда Александра этим утром уехала поездом (до станции ее довез Дидье на фургончике), начал накрапывать дождь. Это настолько напомнило художнице ее первый визит сюда, что у нее возникло ощущение дежа вю, тем более что таксист, остановив машину у нужного дома и тоскливо взглянув на пустынную улицу, спросил, не нужно ли ее подождать.

— Нет, — ответила Александра, не колеблясь, и машина скрылась за поворотом.

Решетчатые ворота были на запоре, но для того, чтобы проверить свою догадку, Александре и не требовалось попадать ни в сад, ни в «Дом полковника» — темный, притихший, словно наблюдавший за ней.

Едва начинали опускаться сумерки. Несмотря на то что небо было затянуто серыми тучами, фигуры сфинксов, охранявших северные ворота, были еще хорошо освещены. Правый, с античным жестким лицом, смотрел вдаль прямо и непреклонно. Левый, юношески миловидный, на тонких губах которого была едва намечена улыбка, был словно погружен в созерцание самого себя.

Александра присела перед ним на корточки, почти вплотную и с минуту пристально, в упор рассматривала сфинкса. Цепкая память художника ее не подвела.

На нее смотрело лицо Дидье.

«Анфас и профиль… Сомнений нет!» — Поднявшись, она огляделась. Дойдя до ворот, ведущих во владения Делавиней, Александра всмотрелась в сад. Окна маленького домика тоже были темны. Дождь усиливался, а зонт она оставила в сумке, которую сгоряча забыла в гардеробной музея.

Александра огляделась. Улица, казалось, уже спала. Женщина толкнула одну створку ворот, и железные щиты разъехались. «Не заперто… Они когда-нибудь запираются? И куда Делавини делись всем семейством?»

Войдя во двор, она пересекла сад и остановилась у молчаливого домика. Синяя дверь смотрела на нее вопросительно, два темных окна по бокам — загадочно, словно спрашивая, что она намерена делать дальше.

«В самом деле, что? — спросила, в свою очередь, себя женщина, стряхивая капли дождя, бегущие с челки, прилипшей ко лбу. — Лицо Дидье слишком своеобразно, чтобы я его не узнала. Лицо правого сфинкса я готова признать усредненным вариантом парковой скульптуры Нового времени. Лицо левого — несомненно портрет с натуры. Но… что это значит?!»

Дождь усилился. Она попробовала открыть дверь, но на этот раз ей не повезло. Дом оказался заперт. «Я промокну насквозь. Не стоило отпускать такси. Надо было сперва убедиться, что здесь никого нет. Что мне теперь делать? Идти пешком до главной улицы и сидеть в кафе, пока там не закроют? Попросить вызвать такси и уехать в Париж? Я промокну до костей…»

Дождь тем временем превратился в настоящий весенний ливень. Тяжелой ровной завесой, с шумом и плеском, он рушился на окрестные поля, на сад, на дом, и женщине, прижавшейся спиной к запертой двери, приходилось отворачиваться, чтобы струи не достали ее, прячущуюся под узеньким козырьком.

«А если они вовсе не приедут сегодня домой? — спросила она себя. — Может быть, собрались в гости? И потом… Что я им скажу? Примчалась сюда в запале, бросила сто евро на такси, экая барыня, а сказать-то и нечего… „Левый сфинкс, дорогой Даниэль, очень похож на вашего сына. Нет ли здесь какой прямой связи и какое этому может быть объяснение?“»

Внезапно налетел порыв ветра, дождь бросился ей прямо в лицо, она резко увернулась и задела скулой дверной косяк. Что-то звонко упало на каменный порог. «Ключ!» Не веря своей удаче, Александра подняла ключ, который только что сорвался с не замеченного ею гвоздика, вбитого высоко на косяке.

Женщина колебалась недолго. Она промокла насквозь и уже дрожала. Ключ, по деревенскому обычаю повешенный на косяке, если не означал приглашение войти, то и не отрицал такой возможности. Она вставила его в замок и повернула.

Кухня, в которой Делавинь накануне угощал ее ужином, в сумерках казалась просторней. Александра ощупью нашла выключатель и зажгла свет. Все шкафы и буфеты немедленно выступили из тени и словно загромоздили помещение. Когда она плотно затворила за собой дверь, шум ливня сразу утих.

Стуча зубами, женщина торопливо стянула куртку и повесила ее на спинку одного из стульев, придвинутого к обеденному столу. Затем сняла свитер, успевший отсыреть, и осталась в майке. Сбросила насквозь мокрые мокасины, рассудив, что босиком простудиться шансов куда меньше.

Александра хотя и испытывала неловкость, самовольно проникнув в дом, но рассудила про себя, что уже была здесь в гостях, Дидье даже приглашал ее ночевать в своей спальне, а значит, она все равно что приглашена. При мысли о Дидье она вновь глубоко задумалась. Присев к столу, устроив ноги на низенькой плетеной скамеечке, художница скрестила руки, уронила на них голову и закрыла глаза. За окнами по-прежнему шумел дождь, но казалось, он шел где-то очень далеко.

«У него лицо сфинкса… Или у сфинкса его лицо. Каким образом это могло получиться? Сфинксы, охранявшие склеп, были куплены полковником Делавинем в разоренном поместье. Два других, возле беседки, оставались все это время на прежнем месте, но я не помню их лиц… Вот бы взглянуть еще раз! Может ли это сходство быть случайностью? Будь Дидье похож на правого сфинкса, я бы не удивилась. Я встречала людей, похожих на античных героев, причем в разных частях света, разной национальности. Этот типаж совершенно космополитичен. А вот левый сфинкс обладает настолько своеобразной внешностью… Удивительное совпадение!»

«Но совпадение ли? — спросила она себя. — Бывают ли такие случайности? Поместье расположено в нескольких километрах отсюда, от того дома, где родился Дидье. Сфинкс изготовлен в годы, предшествовавшие революции и террору, то есть примерно двести двадцать лет назад. Его установил последний владелец поместья, по слухам, бежавший и бесследно пропавший. Он так и не вернулся, а явившиеся из эмиграции другие наследники принялись перебрасывать это несчастное поместье из рук в руки, как горячую картофелину. Пока его двести лет спустя не купили люди, всерьез решившие там обосноваться… Но не тут-то было! Им мешают призраки парка… Разоренного родового склепа…»

Лампочка над ее головой давала слабый желтоватый свет, словно робела гореть ярче. Но Александре и не нужно было яркое освещение. Она думала, не открывая глаз, как всегда в минуты, требующие крайнего сосредоточения.

«Совпадение?… Предположим, это не совпадение. Слишком характерное лицо. Но… что это может значить? Делавини — старая крестьянская семья из здешних мест. Владелец парка мог нанять скульптора, который вдохновился внешностью одного из предков Делавиней — мужчины или женщины… Да, но это может быть верно только в том случае, если скульптор работал в замке. Почему бы нет? Быть может, все сфинксы, все четыре фигуры, имеют портретное сходство с людьми, жившими в самом замке или в округе. Я обязательно должна рассмотреть тех, что в парке!»

Сперва ей понравилось собственное предположение. Оно казалось вполне допустимым, в нем не было ничего фантастического. Однако чем дольше она его обдумывала, тем меньше в этом допущении оказывалось логики.

«Да, конечно, так могло быть. Наверняка кто-то из предков Дидье позировал для слепка головы левого сфинкса. И это, к слову, очень хорошо объясняет то, что полковник Делавинь, узнав, что сфинксов можно купить, приобрел именно эту пару! Возможно, сфинкс был каменным портретом его матери. Или отца. Или другого близкого родственника, не говоря уж о том, что он сам мог выступать моделью, в ранней юности, перед тем, как стал солдатом и разделил с Наполеоном авантюру египетской кампании! С чего я решила, что он был похож на Делавиня-старшего? Полковник мог обладать куда более приятной внешностью. Все так! Но… Сфинксы стерегли вход в родовую усыпальницу бывших владельцев замка. Спрашивается, почему лица для этих фигур подбирались случайным образом? Есть некий канон для подобных изображений — античная красота, или усредненная, ангелоподобная миловидность позднего времени… Скульптор мог прекрасно обойтись без модели, такие статуи изготавливались десятками. Набив руку, он мог бы изваять голову сфинкса и в темноте. К чему же потребовалось позировать? И как выбирались модели? Мне нужно немедленно взглянуть на фигуры в парке замка!»

Ливень тем временем не ослабевал. За окнами быстро темнело. В стекла то и дело ударялись косые струи дождя, словно кто-то дробно стучался в надежде, что ему отворят. Александра отняла занемевшие руки от головы, открыла глаза. Она совсем замерзла, босые ноги застыли. От каменных плит пола поднимался сырой кладбищенский холод, по плечам пробегал озноб.

«Куда же они делись? Наверняка остались где-то пережидать дождь, а то, чего доброго, и ночевать…» Она поднялась из-за стола и огляделась в поисках какой-нибудь сухой одежды, чтобы укрыться. Ей попался на глаза плащ, висевший возле двери. Александра надела его и, постукивая зубами от холода, застегнула на все пуговицы. Плащ, с виду женский, оказался ей слишком длинным. Она была невысокого роста и просто утонула в нем. Из рукавов едва торчали кончики пальцев, а полы плаща почти касались щиколоток. Рядом стояли сабо. Александра сунула в них озябшие ступни и убедилась, что сабо тоже ей велики. Внезапно женщина рассмеялась.

«Я как девочка, залезшая в дом к великану, который ушел по своим великанским делам, но должен вскоре вернуться. И страшно оставаться, и делать нечего — идти-то больше некуда! Да еще интересно, каков он из себя, этот великан? Чей это плащ? Чьи сабо? Они женские. Старшая девочка для них мала. Это вещи мадам Делавинь? Или, может быть, Жанны?»

Опустив руки в карманы плаща, больше для того, чтобы согреться, чем из любопытства, Александра последовательно извлекла на свет: коробок спичек, четыре разномастных ключа на кольце с пластиковым брелоком в виде лимона, пустую, смятую в комок пачку сигарет и старый, прокомпостированный билет на электричку в Париж, до Лионского вокзала. Билет был куплен месяц назад, из чего художница сделала вывод, что хозяйка плаща очищала свои карманы от мусора не часто.

«Интересно, от каких замков эти ключи?» — спросила себя Александра. Она так вошла в роль сказочной героини, попавшей в логово великана, что не чувствовала угрызений совести от того, что изучала чужие вещи, в чужом доме, без ведома хозяев. Сейчас любую вещь она воспринимала как часть головоломки, которую ей предстояло разгадать. «В этой двери ключ всего один. В „Доме полковника“ — тоже. И тут, и там брать нечего, да и ключи другие — один старый, массивный, а здешний — желтый, латунный, с простой нарезкой. Эти какие-то сложные… От более современных замков!»

Женщина приотворила дверь и всмотрелась в сгустившиеся сумерки. Дождь заметно утих, но небо было в густых тучах. Стемнело окончательно. Сквозь молодую листву деревьев за оградой на улице не было видно ни единого огня. «Если все семейство осталось где-то ночевать, — предположила она, — ничего зазорного не будет в том, что я переночую здесь. Тем более, Дидье меня звал! А что делать? Я даже в Париж не смогу вернуться, если не доберусь до центральной улицы, где мне вызовут такси. Ну и местечко! Ну и глушь! Немудрено, что Наталья здесь сходит понемногу с ума!»

Александра обошла дом, заглянув во все немногочисленные уголки. Много времени это не заняло. Кроме кухни, здесь было всего три комнаты, маленьких и таких же захламленных. Она сразу вычислила спальню девочек: в ней одна сосновая кровать была двухэтажной, другая, детская, задвинутая в угол, прикрывалась ситцевым пологом, как в старину. Из открытой дверцы шкафа вываливалась лавина застиранных нарядов всех размеров и цветов. Игрушки валялись на полу в таком количестве, что из-под них не было видно пола. Впрочем, этот милый хаос кончался сразу за порогом, в коридоре, вымощенном все теми же каменными плитами, чистыми, серыми и ледяными, наводящими холодную тоску.

Комната Делавиня-старшего была следующей по коридору. Она оказалась крохотной, туда едва поместилась кровать, застеленная полосатым шерстяным одеялом, комод с треснувшей мраморной доской и забытой на нем пустой винной бутылкой и пара стульев, на спинку одного из которых была повешена сушиться выстиранная рубашка. У всей комнаты, стены которой были выкрашены бордовой краской, у скудной мебели, у монастырской, узкой кровати и даже у рубашки был угрюмый сосредоточенный вид. Все здесь словно боялось улыбнуться и пыталось подражать своему владельцу в его преувеличенной серьезности.

Комната Дидье располагалась напротив комнаты отца. Она оказалась самой просторной из всех комнат и самой уютной. Здесь на полу был даже ковер, правда, дешевый, истертый и затоптанный, но прочие помещения флигеля были лишены даже подобия такого комфорта. Кровать была не застелена, одежда разбросана, где придется. Письменный стол, впрочем, был девственно чист, лишь в углу приютилась жидкая стопка книг и тетрадей. Было видно, что хозяин комнаты нечасто проводит время, сидя за чтением и письмом. Александра подошла, взглянула на книги. Все они оказались учебниками для выпускного класса лицея. Верхняя книга была покрыта слоем пыли.

«Давненько он к ним прикасался… Да и лицей должен был закончить пару лет назад. Старшая девочка учится, ей нужно место для занятий, а ее держат в одной комнате с младшими, у которых пока только куклы на уме. Не логичней ли было освободить эту комнату для нее, раз уж Дидье поставил на учебе крест и решил стать садовником? Да, но куда же он сам тогда денется? Не к младшим сестрам ведь… И не к отцу, туда вторую кровать не впихнешь. Кошмарная теснота! А когда тут еще ночует Жанна, должно быть, и вовсе ногу некуда поставить… Вероятно, она спит на кухне, на лавке…»

Включенная Александрой настольная лампа отбрасывала янтарный круг мягкого света, лежащий на столешнице как большое блюдо. Вне этого круга комната тонула в полутени. За окном было черно. Дождь едва накрапывал, его можно было услышать, только приотворив окно. С минуту Александра дышала теплой сыростью, струившейся из сада, затем закрыла створку. Ей было одновременно зябко и душно. Она смутно подумала, что заболевает.

Стянув чужой плащ, женщина повесила его на крючок за дверью. Диковинность, двойственность ситуации, эта ночевка без приглашения, странным образом опустевший дом, где накануне ютилась большая семья, — все это раздражало нервы до такой степени, что любой шорох и скрип заставляли Александру вздрагивать всем телом. В последнее время она курила все меньше, надеясь совсем оставить эту привычку, но сейчас ей, продрогшей и словно затерянной в этом пустом флигеле, в конце темной улицы, на краю полей, хотелось обратиться к чему-то привычному, пусть даже к такой мелочи. Она была сама не своя, сидя на краю постели Дидье, не решаясь прилечь, хотя тело гудело от усталости. Александра многое отдала бы за сигарету, но сумка, в которой обреталась полупустая пачка, осталась в гардеробе музея Клюни.

«Придется мародерствовать…» Подойдя к письменному столу, она выдвинула единственный ящик. Ее догадка подтвердилась: Дидье курил. В пачке сигарет, лежавшей на самом виду, оставалось еще несколько штук. Александра позаимствовала одну, все больше ощущая себя преступницей.

«Явиться в гости без приглашения, без ведома хозяев и так распоряжаться… — Александра напрасно оглядывала ящик в поисках зажигалки. — Пусть даже Дидье меня приглашал и наверняка охотно угостил бы сигаретой… Странно, у меня такое чувство, словно я все глубже погружаюсь в жизнь этой семьи, хотя вовсе не стремлюсь к этому!»

Ящик был заполнен хламом, который давно следовало выбросить. Скомканные фантики от конфет и жвачек, ручки без стержней явно еще той поры, когда их владелец учился в лицее, истертая мелочь, несколько пакетиков с цветочными семенами и удобрениями. Взглянув на них, Александра испытала нечто вроде умиления и осторожно, с чувством неловкости задвинула ящик. Она решила ничего больше не искать и все-таки уйти из этого дома, в котором решила было заночевать.

«Это ни на что не похоже, в самом деле! — выругала она себя, оглядывая комнату напоследок. — Врываюсь к людям, изучаю их интимную жизнь, беру чужие вещи… И все ради того, чтобы задать вопрос, который, в сущности, никому не важен. Ну и что с того, что их предок был найден достаточно привлекательным, чтобы позировать для статуи сфинкса? Бог ты мой… Может быть, там была романтическая история, которую знает вся округа, не знаю только я. Этот „Дом полковника“ — одна сплошная легенда. Никогда, правда, не видела легенды, настолько не похожей на легенду…»

Она все еще держала в руках сигарету, томясь желанием ее выкурить, когда ее взгляд упал на плащ, висевший на крючке. Александра вспомнила о спичечном коробке, найденном в его кармане. «Но по ощущениям он был пустой!» Достав коробок, она встряхнула его и не услышала ни звука. Однако, открыв, обнаружила, что в коробке все-таки обреталось некое содержимое.

Сперва она решила, что этот сложенный в несколько раз пакетик, на котором мелкими буквами была напечатана инструкция, не что иное, как начатое удобрение, которое для верности решили хранить в коробке, чтобы не просыпать. Любопытство, которому она сама не находила объяснений, заставило женщину достать пакетик и осторожно развернуть его.

С одной стороны была напечатана яркая и доходчивая картинка: большие черные мышь и крыса, перекрытые красным дорожным знаком, запрещающим проезд. С другой — подробная инструкция. Прочитав ее, Александра убедилась, что держит в руках отраву для грызунов весьма агрессивного свойства. «Беречь от домашних животных, — прочитала она в конце. — При поедании вашим питомцем отравы или отравленного грызуна немедленно обратитесь к ветеринару во избежание смертельного исхода».

Пакет был пуст. Александра свернула его и, уложив обратно в спичечный коробок, задвинула крышку. Опустила коробок в карман плаща. Сбросила сабо, поспешно, словно торопясь избавиться от некоего неприятного соседства.

Она так и видела Жанну, открывшую им с Дидье калитку в воротах замка. Высокая, сухая, загорелая, с яркими васильковыми глазами, ничуть не выцветшими от времени и не поблекшими от болезней. Александра слышала заливистый лай лохматого белого пса, выбежавшего навстречу гостям, безобидного ленивого толстяка, который никогда не удалялся от сторожки, где получал кров и пищу. Она видела его на следующее утро — распростертого на террасе, окоченевшего, взъерошенного, ставшего словно вдвое длиннее. «Рабочие корчевали старые липы у оврага… — Раздавшийся в ее ушах голос Жанны был полон недоброй иронии. — Я свалила его в одну из ям и забросала землей… будет с него и такой могилы!» «Это собаку-то хоронить, как человека?! — Ее ответ, когда она возражала расстроенной хозяйке, сочился ядом. — Могилка, цветочки? Не у всех людей есть такие могилы!»

«Я уверена, что это плащ Жанны. — Александра не сводила взгляда с плаща, висевшего на крючке, и стоявших под ним сабо. — И думаю, что если отыскать яму, куда она сбросила бедного пса, и настоять на эксгумации и экспертизе, Симона узнает кое-что интересное. Здоровые собаки не умирают просто так, ни с того, ни с сего. Они не умирают оттого, что якобы встречают свою смерть, как выразилась Жанна, или пугаются до смерти, как сказала Симона. Собаки — самые большие реалисты на свете. Они умирают только от естественных причин. Накануне пес, еще не старый и ничем не хворавший, был бодр и весел. Утром его не стало. Одна из причин смерти, думаю, лежит в кармане этого плаща… Другая — известна одной Жанне. Но зачем понадобилось убивать безобидную собаку?!»

— Добрый вечер! — раздался женский голос у нее за спиной.

Александра не вскрикнула только потому, что у нее перехватило дыхание. Придя в себя, она медленно, стараясь не выдавать своего смятения, обернулась.

— Добрый вечер! — повторила стоявшая на пороге комнаты незнакомая белокурая женщина. Она смотрела на художницу пристально и, как показалось той, неприветливо. — Вы мою собаку не видели?

Глава 9

Александра подумала, что ослышалась. Эта женщина, терпеливо ожидавшая теперь ответа, как будто озвучила эхо ее мыслей. Художница очень сомневалась, что произнесено было именно то, что она услышала, и поэтому, помедлив, переспросила:

— Простите, вы сказали — собаку?

— Ну да, собаку. — Гостья медленно обводила взглядом комнату, без тени интереса оглядывая предмет за предметом. — У меня собака убежала. Позавчера.

— Нет, никакой собаки здесь нет, — ответила Александра, убедившись, что слух ее не обманул.

— Я почему-то думала, что она придет сюда, — доверительно сообщила гостья.

Подойдя к письменному столу, женщина отодвинула стул и присела, изящно скрестив ноги и сдвинув их вбок, в позе светской дамы. Теперь, когда на нее падал свет настольной лампы, Александра получила возможность рассмотреть внешность странной гостьи.

Пожалуй, она была красива, эта блондинка чуть выше среднего роста. На вид ей можно было дать не больше сорока лет. Тонкая бледная кожа имела сероватый оттенок, как у человека, мало бывающего на свежем воздухе и часто болеющего. Маленький рот был чуть полуоткрыт, что придавало нижней части лица безвольное выражение. Зато верхняя часть, одушевляемая большими темно-серыми глазами, казалась почти угрюмой. Выпуклый, упрямый лоб рассекала на переносице морщинка. Взгляд был малоподвижен: остановив внимание на какой-то точке, женщина не торопилась перевести его на другой объект. Сейчас она созерцала пыльные корешки учебников, лежавших стопкой в углу стола.

Александра, не знавшая, как продолжить их странную беседу, обратила внимание на то, что одета гостья довольно своеобразно. На ней была серая юбка ниже колена, синяя блузка с воротником-стойкой — все очень корректного, почти чопорного покроя. Однако создавалось впечатление, что одежда мала женщине, как минимум, на размер — юбка туго натянулась на бедрах и сильно сборила, блузка едва сходилась на груди, так, что выглядывало белье. Накинутый сверху бежевый плащ мужского фасона, напротив, был явно очень велик и висел мешком на ее изящных покатых плечах. На ногах у женщины красовались резиновые сапоги, измазанные грязью до самого края голенищ. Брызги грязи виднелись и на светлых колготках, и на юбке, и на плаще, даже на щеках и подбородке этой странной визитерши, которая, казалось, внезапно забыла о том, зачем зашла в чужой дом. Женщина сидела с таким видом, словно намеревалась остаться здесь надолго. Внезапно она перевела взгляд с учебников на Александру и, словно впервые обнаружив ее здесь, поинтересовалась:

— А кто вы?

— Я жду хозяина… — с заминкой ответила Александра. Художница все больше сомневалась в том, стоит ли откровенничать с этой незнакомкой. — То есть хозяев.

— Это комната Дидье! — решительно уточнила блондинка.

— Да, верно…

— Вы его ждете? Я его мать!

— Вы?! Вы Марианна Делавинь?!

Не сдержавшись, Александра почти выкрикнула эти слова. Звук ее голоса произвел на гостью потрясающее впечатление: та вздрогнула всем телом, откинулась на спинку стула и, закрыв глаза, отвернулась, всем своим видом показывая, как ей неприятен этот вскрик. Художница, растерянно опускаясь на край постели, немедленно извинилась:

— Простите, я просто не ожидала вас увидеть…

— Вы разве знаете меня? — с живым любопытством осведомилась блондинка, меняя позу.

Теперь она вытянула скрещенные ноги в другую сторону и изогнулась влево. Это выглядело манерно и еще больше усугубляло странное впечатление, производимое женщиной. Александра постаралась ответить как можно мягче и обтекаемей:

— Я слышала, что вы находитесь на лечении…

— Верно, я была в клинике, — охотно согласилась Марианна. — Но теперь меня выпустили. Я туда не вернусь.

— Ваша семья будет счастлива!

Александра произнесла эти слова совершенно искренне, представив себе реакцию прежде всего дочек Марианны. Но женщина, внимательно слушавшая ее, покачала головой:

— Нет… Нет… Я им мешаю.

— Что вы говорите…

Марианна нахмурилась, морщина на переносице стала глубже. Она в упор смотрела на гостью, и взгляд ее был тяжелым. Художница слегка поежилась, и не потому, что ей было холодно в майке и босиком.

— Они тут устроили черт знает что без меня, — раздраженно произнесла Марианна, выдержав томительную паузу. — Продали дом, переехали в этот сарай, где им самим места не хватает… А теперь, когда я вернулась, мне тут негде спать. Они запрятали меня в замок, к матери в сторожку. Но почему я должна там жить? Разве я не хозяйка своего дома? Я не прислуга, чтобы жить в сторожке! Мать уехала куда-то после обеда, тогда я оделась и ушла оттуда! Я шла прямо через поля! Видите, как вымазалась? Шел дождь…

— Вы давно вышли из больницы? — спросила Александра.

Она надеялась этим простым вопросом разрядить напряжение, нараставшее с каждым словом, произносимым Марианной. Та раздражалась так, словно с нею спорил невидимый собеседник. Все ее поведение, порывистые движения, вид, одновременно сонный и возбужденный, взгляд, то плывущий в тумане, то жестко сфокусированный на одном предмете, — все убеждало художницу в том, что та либо находится под сильным воздействием нейролептиков или прочих психотропных препаратов, либо, напротив, страдает из-за их отмены. В Москве у Александры имелся знакомый художник, который вынужден был два раза в год ложиться в психиатрическую больницу. Его поведение было весьма схожим с тем, что она наблюдала сейчас. «Больна она или нет, не знаю, — думала Александра, наблюдая за мадам Делавинь и все больше проникаясь к ней жалостью. — Но то, что не в своей тарелке, это точно. Она не должна находиться одна!»

Марианна, которую ее вопрос неожиданно поставил в тупик, сидела неподвижно, глядя на собеседницу. Ее маленький пухлый рот приоткрылся еще сильнее, теперь у нее был попросту глупый вид.

— Давно ли я вышла из больницы… — протянула женщина, растерянно оглядываясь, словно советуясь с комнатой. — Давно! Месяц назад.

— И все это время вы живете в сторожке?! В замке?! — воскликнула Александра, вновь потеряв самообладание.

Она опять повысила голос, и болезненная реакция со стороны Марианны не замедлила ждать — на этот раз та зажала руками уши, часто моргая и с упреком глядя на художницу.

— Сначала я жила в коттедже, но потом приехали эти двое, и мне пришлось перейти в сторожку, — сообщила Марианна. Убедившись, что собеседница пристыженно притихла, отняла руки от ушей. — Там я уже… неделю, да, неделю.

— Почему вы не живете здесь, с семьей? — недоуменно спросила Александра. — Конечно, здесь тесно… Однако, если Дидье поменяется комнатой с отцом, здесь могли бы разместиться двое… вы и ваш супруг. Я, конечно, не могу давать вам советы, но…

Женщина отмахнулась, как от надоедливого насекомого, лезущего в лицо:

— Перестаньте! Они просто не хотят, чтобы я с ними жила. Я всем мешаю!

Ее лицо искривилось, словно женщина собиралась заплакать. Слез, однако, не последовало. Марианна лишь провела рукой по лбу, будто собираясь с мыслями, и пристально взглянула на собеседницу:

— А все-таки кто вы такая? Вы его любовница?

Александра скорее чувствовала, чем видела, как взгляд, цепкий и почти осязаемый, скользил по ее обнаженной шее, плечам, по босым ногам. Смутившись, она ответила резче, чем хотела:

— Ну что вы говорите такое! Конечно нет. Я приехала в гости к вашей соседке, Наталье.

— Не знаю такой, — быстро проговорила Марианна.

— Это ей продали дом…

— Я ничего никому не продавала, — с той же лихорадочной поспешностью ответила женщина. — Это они сами так решили. Якобы, чтобы оплатить мое лечение в клинике. На самом деле я понятия не имею, куда ушли деньги! Нет, знаю! Он потратил их на своих любовниц! Вы думаете, он верный муж, хороший отец, да? Весь город так думает! Внешность обманчива! Если бы я захотела вам все рассказать…

Нахмурившись, она замолчала. Словно разом потеряв интерес к собеседнице, Марианна принялась разглаживать складки на задравшейся выше колен юбке. Потом пожала плечами, словно удивляясь:

— Я так поправилась в клинике… Там ужасно кормили, все такое вредное… И потом, эти лекарства, у них такие противопоказания… А он даже не купил мне новую одежду, когда я вышла оттуда! — Марианна все сильнее раздражалась. — Видите, как я выгляжу… Разве я могу ему нравиться? Конечно, он привык к свободе за эти годы. Теперь жена ему мешает!

— Я уверена, что муж очень рад вашему возвращению…

— Он-то? — фыркнула Марианна. — Он будет очень рад, когда снова упрячет меня в клинику! Но пока он не может этого сделать, деньги кончились, и меня выставили на улицу. Ему пришлось меня забрать. Сейчас он ищет нужную сумму для первого взноса, чтобы вернуть меня обратно. Обратиться в государственную клинику ему гордость не позволит, что вы! Он же Делавинь, глава первого семейства в округе! Что скажут люди?! Да, об этом-то он всегда думает… А вот обо мне…

Александра не знала, как справиться с неловкостью. Излишняя откровенность этой едва знакомой женщины казалась ей ненормальной. Она начинала всерьез тревожиться, а не сбежала ли на самом деле Марианна из больницы? Правду ли она говорит о том, что целый месяц провела в замке, может ли это быть? «Я понимаю, что, когда Лессе нет в замке, Жанна там хозяйничает и может заселить кого угодно… Но как она скрывала дочь целую неделю при хозяевах?! И Дидье ни словом не обмолвился…»

— Простите, — она воспользовалась тем, что Марианна вновь замолчала. — А дети знают, что вы вышли из клиники? Дети виделись с вами?

— Нет, — немедленно ответила женщина. — Только Дидье, но он уже не в счет, он вырос и стал совсем таким же негодяем, как его отец. Он был бы рад, если бы я осталась в клинике навсегда… Чтобы я там умерла! Это бы упростило им жизнь!

Выставив вперед подрагивающую ладонь, словно отвергая возможные возражения, которые готовы были вырваться у Александры, Марианна закончила:

— Я затем и пришла сюда, чтобы посмотреть на девочек. Им еще никто ничего не сказал.

«Только что она утверждала, будто ищет убежавшую собаку!» — припомнила Александра. Художница с тревогой взглянула на темное окно. Положение было странное. Она находилась в чужом доме, без ведома хозяев, наедине с женщиной, которая явно нуждалась во врачебной помощи или хотя бы в компетентном присмотре. «Какого рода было ее расстройство? — с беспокойством спрашивала себя Александра. — Говорили о том, что она не могла больше находиться в „Доме полковника“, что у нее нарушился сон и она начала заговариваться… Она и сейчас выражается странновато. Но, в сущности, если ничего не знать, то и не поймешь, в чем дело… Только бы у нее не было суицидальных наклонностей! Что я с ней тогда буду делать?!»

— Муж надеется, кажется, достать денег раньше, чем дети узнают обо мне… — пробормотала Марианна, глядя в стену. — Он снова запрячет меня в эту мерзкую клинику… Он говорит, что платит бешеные деньги, а я живу там как в аду… Как в аду! Эта проклятая палата, эта мерзкая еда, скука, больные… Я схожу там с ума!

— Вы ведь можете не возвращаться, если не хотите, — осторожно произнесла Александра. — Ведь вас выписали, значит, вы можете находиться здесь.

— Меня выставили, а не выписали, — резко возразила женщина. — Сунули коробку с таблетками-пустышками, которые ни от чего не помогают, и выбросили на улицу, как только опустел банковский счет! Я же говорю!

— Но как они могли это сделать, если вы больны…

— Я ничем не больна! — Серые глаза, казавшиеся погасшими, внезапно сверкнули. — Меня сделали больным человеком за эти два с половиной года! У меня была всего-навсего лекарственная зависимость! Я принимала антидепрессанты после рождения младшей дочери, их выписал мне семейный врач. Они перестали помогать, я обратилась к другому специалисту, тот тоже выписал рецепт… Потом начались проблемы со сном, мне уже ничто не помогало. Муж отвез меня в клинику, а они ухватились за меня и стали пичкать уже совсем другими препаратами, чтобы я оставалась там подольше! Неужели вы не понимаете, что они просто выкачивают деньги из родственников пациентов?!

— У вас была обычная лекарственная зависимость? — уточнила Александра. — А я… Мне сказали, что вы… якобы видели что-то странное в бывшем вашем доме…

Марианна раздраженно повела плечами:

— Выдумки! Кто такое говорит?!

Художница осеклась. К счастью, Марианна разом потеряла интерес к теме. Поднявшись со стула, она одернула юбку, потянула книзу полы блузки, стараясь хоть как-то вернуть их на полагающееся место, и неожиданно обратилась к Александре с просьбой:

— Вы не могли бы пойти со мной? Я боюсь одна возвращаться через поля в темноте.

— Вы не будете дожидаться детей? — Встревоженная до предела, Александра тоже встала.

— Они не вернутся сегодня. — Марианна, то и дело поглядывая на окно, проявляла все большую нервозность. — Я все поняла, он повез их в соседний город, в гости к своей сестре. Отвратительная мегера… Ни разу не навестила меня в клинике! Даже на Рождество и на Пасху!

— Вы хотите вернуться в замок? К вашей матери?

— Да… — отрывисто ответила женщина и, прислушавшись к звуку собственного голоса, повторила уже с большей уверенностью: — Да! Эти двое уехали, и я снова буду спать в прекрасной комнате… Если бы вы знали, какая это комната! Голубой шелковый потолок, а посередине зеркало… И кровать пышная, как у принцессы! Шелковое одеяло, все в вышивке… И окна в парк…

«Она описывает комнату, где Лессе устроили меня на ночлег! — поняла Александра. — Подумать только, они целую неделю не подозревали о том, что в сторожке прячется гостья!»

— Мать запретила мне входить в дом даже по ночам, когда они вернулись, — бормотала Марианна, оглядывая напоследок комнату сына пустым беспокойным взглядом. — Но я все равно зашла один раз, ночью, искала собаку… Я подумала, что Люка, глупый, по привычке забрался в дом. Я брала его с собой ночевать в спальню… Когда же… Да, это было позавчера ночью… Кажется… Так он и пропал, мой Люка.

«Так вот кто крался у меня под дверью! Она искала собаку!» Александра испытала несказанное облегчение оттого, что одна из неприятных тайн была так прозаически разоблачена. Несчастная женщина искала среди ночи свою собаку, только и всего! Движимая состраданием, она мягко спросила:

— Люка — это ваш пес?

— Да-да, — рассеянно ответила та. — Он был у меня давно… Еще до рождения младших девочек… Старый прожорливый дурень… Он хорошо умел делать только две вещи: есть и спать. Куда он мог уйти?

Александра не собиралась просвещать ее на эту тему и хранила молчание, полагая, что печальное известие о смерти пса подкосит женщину. Теперь ей было понятно стремление Жанны скорее похоронить собаку так, чтобы от могилы не осталось и следа. «Она думала в этот миг вовсе не о Симоне, не о ее чувствах, а о своей дочери! Быть может, если бы не Марианна, она бы похоронила собаку с большими почестями… Но все же, как это странно… Даже собака принадлежала не тому, на кого сперва думаешь… Как и сфинксы… Как и оловянные пуговицы… Знать бы еще, чьи они!» Этот вопрос волновал ее воображение все сильнее. Александра чувствовала, что эта деталь не случайна в истории, где все случайное оказывалось имеющим глубокий смысл. Но ухватить хотя бы кончик ниточки, за которую можно потянуть, она не могла.

«Сфинксы были куплены полковником, потому что один из них являлся каменным портретом, „живым образом“ члена его семьи… Или его собственным портретом. И эта покупка не случайна. Египетский поход в данном случае — явно фальшивый предлог покупки „египетских“ скульптур. Он очевиден всем, этот предлог, он лежит на поверхности, но по своей природе ложен. Полковник заказал медальон из пуговиц, которые якобы были срезаны с его мундира. Красивая легенда, всем понятная, безоговорочно принятая всеми как истина. Но пуговицы полковничьего мундира во время русского похода были золотыми! Солдатом он был во время египетской кампании Наполеона, а уж в Египте и в Сирии не было морозов, от которых крошилось бы олово! Значит, мундир принадлежал кому-то другому… И прикрывал он другую грудь… Случайность? Есть ли случайности в этой истории?»

— Вы мне не ответили! — Негодующий голос заставил художницу очнуться. — О чем вы думаете? Я попросила проводить меня в замок!

— Хорошо, — растерянно ответила Александра. — Я провожу вас, конечно…

Мысль, что эта женщина, явно слабо ориентирующаяся в мире после заключения в клинике, затеряется одна где-то в темноте, среди раскисших от ливня полей, ее пугала. Кроме того, Александра не видела для себя никакой разницы в том, идти с ней или остаться здесь. «Делавини уехали надолго, судя по всему. Лессе тоже. В замке я хотя бы смогу поговорить с Жанной… Если мне удастся ее разговорить!»

— Идемте! — решительно сказала художница. — Только у меня предложение — дойти до какого-нибудь кафе и вызвать такси! Так мы потратим меньше сил и времени…

Однако Марианна содрогнулась и с искаженным лицом, сквозь зубы, отказалась от этого плана.

— Незачем! Прекрасно дойдем сами!

— Но уже темно… И такая скверная погода… — пробормотала Александра. — Да и замок довольно далеко!

Но ее аргументы не действовали, Марианна наотрез отказывалась отправиться на поиски такси. Александра заподозрила, что женщина не хочет показываться на глаза людям, знавшим ее прежде, до заключения в клинику. «Быть может, она стыдится своего изменившегося внешнего вида? Или самой своей истории, которая обросла такими чудовищными сплетнями о призраках, „являвшихся мадам Делавинь“? А может, стыдится как раз настоящей причины своего заточения, пресловутой лекарственной зависимости?» Александра, решив проверить свою догадку, спросила, нельзя ли вызвать такси на дом?

— У меня нет местного номера, а то бы я так и поступила! — добавила она. — Но у вас, должно быть, номер есть?

Женщина пожала плечами с видом крайнего изумления:

— Как, по-вашему, мне часто приходилось вызывать такси в последнее время?! Да я вообще, живя здесь, никогда такси не вызывала! Мы пойдем в замок пешком! Еще совсем не поздно! Я хочу, наконец, выспаться в нормальной спальне, в коттедже. У матери в сторожке мне пришлось спать на ее постели, а она узкая и жесткая… Две доски, накрытые соломенным тюфяком…

— Но как мы попадем в коттедж? — выдвинула последнее возражение Александра.

Марианна с торжествующей улыбкой указала на плащ, который художница надевала, пытаясь согреться:

— Это плащ матери, в кармане должны быть ключи от дома, от ворот и от калитки! Я ведь перелезла через ограду, пришлось подтаскивать лестницу и потом прыгать в грязь! Она заперла меня, когда уходила! Заперла, как собаку!

Подойдя к вешалке, женщина порылась в карманах плаща и с радостной улыбкой извлекла связку ключей с брелоком в виде лимона:

— Вот они! Ну, идемте, нечего ждать!

Спустя полчаса Александра признала про себя, что сделала ужасающую глупость. Правда, дождя не было, небо расчистилось, и поля омывал теплый ночной ветер, такой плотный, что казался телесным. Его порывы шумели, словно тугие шелковые полотнища. Но тропинка, по которой шагали женщины, превратилась в месиво из гравия и грязи. Мокрая одежда, которую вновь пришлось надеть художнице, липла к плечам и спине, и Александру не оставляли мысли о том, что на этот раз она, вопреки своему железному здоровью, все же серьезно простудится.

«И воспаление легких — не единственное, что мне грозит! — думала она, глядя в спину своей спутницы, идущей чуть впереди. — Рядом со мной женщина, о которой я, в сущности, ничего не знаю… — Александра с трудом переводила дух. — Почему я должна принимать на веру ее слова? Быть может, лекарственная зависимость была не единственной причиной того, что ее изолировали от семьи так надолго! Быть может, ее вовсе и не выпускали, а она убежала… Перелезла через один забор, значит, могла перелезть и через другой! А если она опасна?!»

Марианна, тоже сильно запыхавшаяся, обернулась:

— Уже почти пришли… А вы говорите, далеко… Ехать правда далековато, но эта старая пешая дорога идет напрямик, через поля, ее даже не все местные знают. Сейчас ведь все ездят, хотя бы на велосипедах, а тут не очень-то проедешь… Можно и шею сломать в рытвине!

— А вы… — Александра остановилась, тыльной стороной ладони утерев испарину, выступившую на лбу. — Вы отсюда? Из этой деревни?

— Нет, я из соседнего города. — Марианна тоже остановилась. — Но это, в сущности, такая же деревня, только больше раза в три. Эту дорогу мне показал когда-то Даниэль… Мы по ней гуляли, когда он был моим женихом.

Ее лицо смутно белело в темноте, растрепанные светлые волосы казались платком, надвинутым на лоб. Вместо глаз виднелись лишь темные провалы, их выражение можно было только угадать. Голос женщины зазвучал мягко:

— Даниэль встретил меня у своей сестры, я тогда заканчивала лицей и помогала ей по хозяйству. Она почти калека, из-за ревматизма едва может ходить. Мне было пятнадцать лет, а ему — тридцать. Я и думать не могла, что он влюбится в меня… Он и виду не показывал, конечно, я же была несовершеннолетняя…

Марианна тихо рассмеялась. В темноте, посреди пустынного поля, под черным звездным небом, этот смех полубольной женщины звучал нежно и в то же время пугающе. Александра была очарована этим впечатлением. Ей казалось, она спит наяву, так странно выглядело все, что с нею происходило. «Я как будто плыву по течению… — смутно подумалось ей. — Да, по течению реки, спрятанной между ив…»

— Я часто видела его с тех пор, он приезжал к сестре как будто проведать ее, и как раз в те дни, когда я к ней приходила помогать… Через три года, когда мне исполнилось восемнадцать, Даниэль пригласил меня в кафе… Там и заговорил о том, что неравнодушен ко мне, и сделал предложение… Я думала целый год. Он мне не очень-то нравился, надо сказать… Старше в два раза, совсем некрасивый, да и характер у него не сахар, это я уже успела понять. С сестрой они вечно ругались. Хотя она ведьма еще та!

Марианна снова испустила тихий струящийся смешок, растаявший в темноте, как сахар в теплой воде.

— Но все-таки я согласилась… — после краткой паузы задумчиво проговорила женщина. — Мои родители были рады, ведь я выходила за Делавиня… Считалось, что мне повезло! Так я и стала его женой. Через два года родился Дидье… Потом Кристина… Софи… и Жанна. — В темноте раздался тяжелый вздох. — Не представляю, какими они стали…

— Но почему вы за месяц так ни разу и не увидели дочерей?

— Как вы не понимаете? — с упреком спросила Марианна. — Сейчас Даниэль делает все возможное для того, чтобы опять сбыть меня в клинику, и надолго… Он считает, что незачем травмировать девочек.

— А… Дидье?

— Это копия отца. Во всем!

— У меня сложилось другое впечатление… — пробормотала Александра, но так тихо, что собеседница ничего не расслышала.

Они вновь двинулись по дороге к замку.

Раскисшая широкая тропа тянулась через поля, то идя по меже, то ныряя между бороздами. Александре казалось, что они бредут бесконечно долго и давно потеряли направление, но Марианна шагала уверенно, словно видела в темноте. Художницу не оставляли тревожные мысли о том, что ее, быть может, уводит неведомо куда сумасшедшая, и в то же время она была до странности спокойна. Такое спокойствие посещало ее в очень важные минуты жизни, когда художница ощущала присутствие судьбы, управляющей всеми действиями и поступками людей, независимо от их воли. Этот фатализм не раз выручал ее в ситуациях, которые не могли разрешиться рассудочным путем.

— Мы пришли, — неожиданно сказала Марианна.

Женщины остановились. Теперь и Александра видела ограду парка, тянущуюся влево и вправо и теряющуюся в темноте, словно она была бесконечной. Деревья едва различались на фоне неба, их очертания можно было угадать по исчезнувшим звездам, скрывшимся за опушившимися кронами.

— Ворота слева, — уверенно сказала Марианна. — Идемте же скорее! Я очень устала.

Александра услышала звон ключей, зажатых в руке женщины. Марианна завладела связкой еще во флигеле и не расставалась с нею, как ребенок с любимой игрушкой.

Вскоре они достигли ворот. Марианна повозилась с ключами у калитки, отперла ее и жестом пригласила Александру следовать за собой. Та послушалась, втайне надеясь, что Жанна успела вернуться. Однако, едва войдя во двор, она убедилась, что во всем поместье не было ни искорки света.

Марианна, чрезвычайно довольная, весело щебетала, идя через лужайку к коттеджу, едва различимому на фоне огромных деревьев парка:

— Сегодня я высплюсь отлично! Вам тоже спальня найдется! Ведь вы останетесь на ночь? Куда же вы пойдете одна? И дороги не найдете!

— Останусь, — вынужденно согласилась Александра. — Но где же ваша мать? Куда уехала?

— Она ничего не сказала, — отмахнулась Марианна. — Оставила мне ужин, велела ложиться пораньше и ушла пешком в деревню. Знаете, сколько ей лет? Восьмой десяток пошел! А ходит быстро, не догонишь! Железное здоровье… И характер тоже железный… — В голосе женщины послышалась горечь. — Она и настояла, чтобы я вышла замуж за Даниэля. Так уговаривала, столько доводов привела… Думаю, если бы она была моложе, сама бы за него вышла, так он ей нравился! Вот это была бы пара на славу! У нее тоже вечно в голове правила… Одни правила… Правила, приличия и традиции. Думаете, она не любит меня? Еще как любит! Но своими руками засунет обратно в клинику, чтобы я не портила репутацию такой замечательной старинной семьи, как Делавини! Ведь нельзя допустить, чтобы вся округа узнала, что мадам Делавинь — наркоманка!

«Ну вот, слово и найдено! — Александра, не отвечая, ожидала, пока Марианна справится с замками входной двери коттеджа. — Значит, они ее скрывали только из-за этого… Привидения мадам Делавинь не посещали. Она прекрасно справилась и без них!»

Художнице вспомнился один разговор двухгодичной давности — он часто приходил ей на ум в последнее время. Тогда она жила у друзей в Италии, в Южном Пьемонте, куда приехала по делу, ознакомиться с частной коллекцией живописи, оказавшейся довольно посредственной. Там, в одной из вымирающих деревень, бедных и наполовину опустевших, она познакомилась со стареньким священником, настоятелем прихода, в котором числилось несколько десятков человек, являвшихся в церковь на Рождество и на Пасху.

«Погибнуть для Царствия Небесного не так-то легко…» — с улыбкой говорил этот священник, больше похожий на школьного учителя, в своем потертом пиджачке и в теплом шарфе, обвитом вокруг коричневой морщинистой шеи. В концы шарфа он зябко кутал пальцы. Зима в тот год была холодная, в церкви не топили, и когда они с Александрой разговаривали, у них изо ртов вырывались клубы серого пара. «Не так-то легко! — повторял священник, дуя на кончики пальцев. — Господь всегда опекает нас, грешников… оставляет время для покаяния…» В закрытую дверь церкви с силой колотился ветер, прилетевший из соседней дубравы — безлистной, черной, похожей на декорацию зловещей сказки. «Но, — внезапно его кроткие маленькие карие глаза становились загадочными, как у черепахи, — человек все-таки может погибнуть, если сам очень этого захочет и будет настаивать! Человек может все… Нам дано слишком много свободы… Слишком много!»

— Вот мы и дома! — радостно воскликнула Марианна, распахивая дверь коттеджа. — Проклятые замки, я в темноте выбрала не тот ключ! Заходите, и давайте поищем что-нибудь из еды! Я безумно голодна! То, что оставила мне мать, я не ела! Каша мне опротивела и в клинике!

— Я бы предпочла найти сухую одежду, — пробормотала Александра, переступая порог следом за ней.

…Она стояла в столовой, где Лессе угощали ее ужином еще позавчера, но показная роскошь этого помещения казалась ей теперь поблекшей, унылой. Марианна весело прохаживалась по всему первому этажу, хозяйничая так свободно, словно была законной владелицей этого особняка. Хлопали двери комнат, дверцы шкафов, раздавались оживленные возгласы. Женщина то и дело прибегала и ставила на стол принесенные из кухни припасы.

— У них есть все! — радостно говорила она. — Я нашла ветчину, салат, сыр, вино… Хлеба мало и он черствый, но это не беда! Перекусим, и я покажу вам, где будет ваша спальня!

— Я не могу есть. — Александра ощущала упадок сил. Она отодвинула стул и присела к столу. — Кажется, я простудилась. Я бы лучше приняла горячую ванну. Минутку посижу с вами и пойду… Сама отыщу, где прилечь до утра. Вы уверены, что никому не надо позвонить?

— Кому звонить? — с выражением крайнего презрения проговорила Марианна, сооружая себе бутерброд. — Его сестре? Чтобы эта стерва обложила меня последними словами? Чтобы Даниэль примчался сюда и начал проклинать за то, что я сломала ему жизнь? Он считает себя жертвой обстоятельств… Тут одна жертва — я!

— Быть может, есть и другие…

Александра произнесла это автоматически и тут же пожалела о своей откровенности. Лицо Марианны вытянулось. Она положила бутерброд и с подозрением взглянула на собеседницу:

— Вы что-то знаете? Вы знаете больше, чем говорите мне, да? Кто вы? Погодите… — Она провела пальцами по лбу и вновь бросила на художницу пронизывающий взгляд. — У меня все в голове путается… Вы подруга новой соседки? Той, что купила наш старый дом? Вы не любовница Даниэля. А она?

— Уверяю вас, ни я, ни моя подруга никаких видов на вашего супруга не имеем! — заверила ее Александра, встревоженная этой бурной и весьма хаотичной тирадой.

Марианна несколько секунд пристально смотрела на нее, потом пожала плечами:

— В сущности, мне-то какое дело? Пусть даже так… Он погубил мою жизнь, вот что я вам скажу, погубит и вашу, если вы с ним связались. Это ненормальный человек, который всех остальных считает сумасшедшими. Сталкивались с такими? Они правда могут свести с ума или заставят вас поверить в то, что вы сошли с ума! Если с ними долго жить рядом, обязательно рехнешься!

— Я пойду поищу, во что переодеться!

Александра поднялась из-за стола и пошла к двери, напутствуемая возгласом Марианны:

— Спальню на втором этаже не занимайте!

Она моя!

В ванной комнате на первом этаже Александра стянула с себя мокрые вещи, развесила их на горячем полотенцесушителе и накинула пушистый купальный халат, доходящий почти до пола. Судя по размеру и расцветке — коричневой с черным, — он принадлежал хозяину дома. Ей сразу стало тепло. Она открыла кран, и в ванну хлынул поток голубоватой воды. Постепенно вода нагрелась, и от нее пошел легкий пар. Зеркало, висевшее над раковиной, запотело. Александра заперла дверь на задвижку. Это инстинктивное движение вызвало у нее невеселую улыбку.

«Одна из самых диковинных, идиотских ситуаций в моей жизни, — думала она, пробуя воду кончиками пальцев и развязывая пояс халата. — Я пустилась ночью по заброшенной дороге, через поля, пробралась в частное владение, влезла в чужой дом вместе с полусумасшедшей женщиной или наркоманкой… А может, Марианна и то и другое — кто знает? И вот она безмятежно ужинает, а я собираюсь принять ванну. Потом мне придется остаться на ночлег. О том, что я здесь, никто на свете не знает! Она может зарезать меня среди ночи… А ее мать, когда вернется и обнаружит, что натворила дочурка, свалит меня в какую-нибудь яму в парке, как бедного пса, и закидает землей. Если и найдут мои кости спустя много лет, никто не отличит их от тех, других, которые тут и там разбросаны по парку… Ведь это, по сути, кладбище, а значит — самое идеальное место, чтобы спрятать труп!»

Ванна набралась. Она выключила кран и погрузилась в горячую воду по самый подбородок. Закрыв глаза, Александра некоторое время лежала без единой мысли, покорившись теплу, проникающему в ее озябшие мышцы, заставляющему быстрее бежать кровь. Время от времени она ныряла с головой, и в ушах поселялся глухой загадочный шум, словно к ним были приложены морские раковины. Александра вдруг словно отделилась от собственного тела и видела все происходящее будто со стороны.

«А ведь случись нечто подобное, меня никогда не найдут… — уже без тени иронии думала она. — Последней меня видела Наталья, она знает, что вечером я должна была улететь в Москву. Моя сумка осталась в гардеробе музея Клюни. Наверняка служба охраны ее уже досмотрела на предмет взрывчатки. Там, среди мелочей, — ежедневник с записями, визитными карточками, несколько блокнотов. Можно установить мою личность, но нельзя понять, куда я делась. Потом меня видел таксист на набережной Сен-Мишель. Это все равно что ничего… То же самое, что искать иголку в стоге сена. В деревне меня не видел никто, я уверена. Улица словно вымерла, а потом грянул такой ливень, что никто и носа бы из дома не высунул. Тому, как мы с Марианной вышли из дома и двинулись сюда, свидетелей и подавно не найдется. Паспорт и распечатка электронного билета здесь, со мной, в куртке… Пропадет куртка — пропадет и последнее свидетельство того, кто я такая. А в Москве… Кто и когда меня хватится в Москве?!»

Казалось, вода в ванне необычайно быстро остыла: по спине пробежал холодок.

«Может пройти целый месяц, прежде чем меня начнут искать… — с содроганием поняла Александра, открывая глаза. — Все знакомые привыкли к тому, что я порой уезжаю далеко и надолго. Соседи? Какие там соседи: вечно пьяный Стас и Марья Семеновна, которая уехала ухаживать за больным родственником! Мои родители? Они привыкли к тому, что я звоню не чаще двух раз в месяц… Какую же я сделала глупость, что позволила этой ненормальной затащить меня сюда ночью! Только бы Жанна вернулась скорее!»

Внезапно вода показалась ей ледяной. Александра резко села и с колотящимся сердцем прижала руки к груди, не сводя глаз с двери.

Дверная ручка поворачивалась — раз за разом, медленно и упорно.

Глава 10

Никогда еще Александра не ощущала себя настолько загнанной в угол. Стараясь двигаться бесшумно и не плескаться, она выбралась из ванны и завернулась в халат, не отводя взгляда от ручки. Та больше не двигалась, но Александра понимала — тот, кто стоял за дверью, никуда не ушел.

— Это вы, Марианна? — хрипло спросила она.

— Как? — раздался за дверью приглушенный женский голос.

— Я сейчас выйду… Наверху есть другая ванная, если вам нужно… — Художница говорила преувеличенно бодро.

— Я-то знаю, что наверху есть ванная, — ответила женщина резко и сварливо. — А вы-то кто и что там делаете?!

К своему изумлению и облегчению, Александра узнала голос Жанны. Переведя дух, она воскликнула:

— Вы вернулись?! Это Александра, я была здесь в гостях позавчера… Одну минуту!

За дверью послышалось короткое ворчание.

Наскоро высушив голову феном, Александра распахнула дверь. Жанна ожидала ее, по-наполеоновски скрестив на груди руки. Ее лицо выражало неудовольствие, васильково-голубые глаза смотрели холодно. Художница почувствовала себя вдвойне неловко, встретив такой прием.

— Простите, я никогда бы не пришла сюда без приглашения хозяев, — пробормотала она. — Но меня привела Марианна. Она так настаивала, чтобы я ее проводила, боялась возвращаться одна через поля в темноте…

— Какая Марианна? — Голос Жанны скрипнул, как заржавленные дверные петли.

— Ваша дочь!

— Вы с ума сошли?! — Женщина метнула в нее такой гневный взгляд, что Александра на миг лишилась дара речи. — Откуда вы знаете мою дочь?!

— Но она только что была в столовой…

— Вы что мне сказки рассказываете?! — Жанна уже не сдерживала ярости: она почти кричала, бурно жестикулируя. — Моя дочь далеко отсюда! Она в клинике, в Париже!

— Это невозможно… — Александра в ужасе смотрела на нее. — Марианна здесь! Она уже месяц, как тайно живет в замке! Она сама мне все рассказала! Месяц назад ее забрали из клиники!

Жанна собиралась что-то возразить, но смолчала. Ее пристальный, острый взгляд ощупывал лицо Александры, словно искал в нем скрытые изъяны. Напряженные крылья носа подергивались, увядшие губы дрожали. Жанна была вне себя, но явно пыталась успокоиться и собраться с мыслями. Наконец низким тяжелым голосом, идущим словно из чужого горла, она проговорила, глядя прямо в глаза ошеломленной Александре:

— Месяц назад я навещала дочь в клинике. Никто и не предлагал ее забирать. Она очень больна, вам это должно быть известно. Врачи говорят разное, но они ведь всегда что-то говорят, чтобы родные меньше волновались. Мы все знаем, что она никогда оттуда не выйдет. Марианна осталась там, будьте уверены.

— Но… как это может быть… — пролепетала Александра. — Я встретила ее пару часов назад, в доме, где живет ваш зять с детьми… Она привела меня сюда… Пока я мылась, Марианна ужинала в столовой… Значит, вы никого не встретили?

— Я никого не встретила, потому что никого в столовой не было, — отрезала Жанна. — Продукты на столе я видела. Но никто там не ужинал. Когда я увидела в ванной свет, подумала, что в дом забрались бродяги… Стыдно вам должно быть, вот что! Нашли в доме мой плащ, рылись по карманам, воспользовались ключами… Хорошие знакомства водит мадам Лессе… Да и Натали ваша, должно быть, того же пошиба… Зря Даниэль оставляет ключ от дома на двери. Пора менять привычки, раз уж завелись такие соседи…

— Подождите… — У Александры голова шла кругом, она даже пропустила мимо ушей оскорбления, которыми начала сыпать собеседница. — Вы хотите сказать, что женщина, которую я видела, не ваша дочь? Что ваша дочь не жила в замке в течение последнего месяца? Вы не прятали ее в сторожке, когда приехали Лессе?

— Ну разумеется нет! — с достоинством ответила Жанна. — Ничего подобного не было, да и женщины никакой, я уверена, не было.

— Но ваши зять и внук знают, что Марианна вернулась! Она виделась с ними!

— Тогда и я знала бы это от них, — возразила Жанна. — Она в больнице, говорю вам. Не надо сваливать свои грехи на невинного человека.

— Марианна в больнице? Вы готовы это подтвердить?

Жанна кивнула, все с тем же выражением превосходства и презрения.

— Вы можете позвонить туда и убедиться, что она не сбежала?

— Вы с ума сошли? Вы в курсе, который теперь час? Туда можно звонить до восьми вечера.

— Я сейчас правда сойду с ума… — прошептала Александра. — Меня поражает ваше спокойствие… Если все так и вашу дочь не забирали из клиники, а она все это выдумала и сбежала оттуда, то вас должно беспокоить, что сейчас она бегает где-то в темноте по округе… Больная, без присмотра, без лекарств…

— Ничего подобного случиться не могло, — с ледяным самообладанием отвечала Жанна, к этому моменту уже полностью взявшая себя в руки. — Клиника отвечает за безопасность пациентов. Оттуда нельзя сбежать.

— Чудесно! Но кого-то же я встретила в доме вашего зятя?! — в отчаянии воскликнула Александра, ясно видевшая, что собеседница ей не верит. — Кто это был?! Если не ваша дочь, то кто? Эта женщина выдает себя за нее?! Она сумасшедшая?!

— Понятия не имею, о ком вы говорите. — Жанна издевательски повела плечами. — Возможно, вы вообще видели привидение? Это оно надоумило вас взять ключи и вломиться в чужие владения? Вот кому я сейчас точно позвоню, так это мадам Лессе!

— Сделайте одолжение!

Отстранив служанку, упорно преграждавшую ей путь, Александра, туже стянув пояс халата, босиком прошла по коридору, заглянула в столовую и убедилась, что обширная комната пуста. Никаких следов пребывания Марианны не осталось. Лишь у порога на каменных плитах виднелись комья грязи — там женщины, войдя, скинули обувь, там же оставила свои резиновые сапоги Жанна. Различить, сколько пар обуви там стояло прежде и где чьи следы, было невозможно.

— Вашу дочь зовут Марианна? — спросила Александра, обведя взглядом комнату и повернувшись к молча сопровождавшей ее женщине. — Она блондинка? Среднего роста, миловидная, серые глаза? Немного поправилась за два с половиной года, которые провела в клинике?

— Что за допрос?! — гневно бросила Жанна. Довольно ощутимо толкнув плечом гостью, она вошла в столовую и принялась убирать со стола. — Вы ворвались в чужой дом, где полным-полно ценных вещей, и еще требуете, чтобы я отвечала на ваши вопросы? Да я полицию могу вызвать!

— Это будет очень кстати! — Александра говорила дерзко, она ощутила прилив сил. Абсурд происходящего только усугублял ее нервное возбуждение. — Я заявлю о том, что ваша дочь сбежала из клиники!

Жанна едва не уронила на пол тарелку, ее глаза округлились. Секунду она молча ловила воздух раскрытым ртом. Такой реакции служанка явно не ожидала.

— Какая чепуха! — сказала она наконец, но в голосе ее не было прежнего задора.

— Вас не волнует судьба дочери, как я вижу. — Чем сильнее терялась собеседница, тем увереннее чувствовала себя Александра. — А я вот очень переживаю, чем для нее закончится это приключение! Предположим, вы говорите мне правду и она не скрывалась здесь целый месяц… Я готова допустить, что она мне соврала! Но и вы должны допустить, что ваша дочь действительно могла сбежать! Это был никакой не призрак и не посторонняя женщина! Это была ваша дочь!

И так как Жанна смотрела на нее оторопелым, ничего не выражающим взглядом, Александра, уже сбавив тон, вопросительно произнесла:

— Вы в самом деле ничего не знаете?

— Ничего я не знаю, — ответила наконец Жанна. — Завтра утром позвоню в клинику, спрошу, как она там. А вы-то… вы как оказались в доме у Даниэля? Вы ведь вроде уехали насовсем?

— Но вернулась, чтобы проверить кое-что, — кивнула художница. — И кстати, вы, быть может, могли бы ответить на пару моих вопросов… Правда, сейчас меня больше волнует, куда делась Марианна! Наверное, увидела вас в окно и убежала… Прячется сейчас где-то в парке…

Жанна пожала плечами:

— В парке негде прятаться. Не в склепе же!

— Почему именно в склепе? — сощурилась Александра. — Есть еще беседка. Есть ваша сторожка. Вы заглядывали туда? Марианны там не было?

— Я увидела свет в коттедже и пошла прямо сюда, — раздраженно ответила женщина. — Ну вот что: не знаю, зачем вы вломились без приглашения, но лучше вам уйти! Хозяева запрещают приводить сюда посторонних!

— А свою дочь вы тут прятали, — напомнила Александра, твердо решившая не уступать.

Жанна смолчала. Казалось, она не собиралась продолжать тяготивший ее разговор. Прибравшись, женщина заперла дверь, которая вела в коридор, соединяющий столовую с кухней, и красноречиво взглянула на часы.

— Я никуда отсюда не двинусь до утра, — заявила Александра. — Звоните мадам Лессе, спрашивайте ее разрешения, чтобы я тут осталась. Да вот что, — с воодушевлением добавила она, — я просто настаиваю, чтобы вы ей сейчас позвонили! Или я позвоню сама! Она оставила мне свой телефон! Я позвоню и расскажу ей, что вы тут прятали свою дочь! Не думаю, что это ее очень обрадует!

До последнего момента художница еще допускала возможность того, что Жанна сказала правду. Быть может, говорила себе Александра, та не прятала дочь в сторожке и ничего не знала о ее побеге из клиники. Но теперь сомнений не осталось: Жанна солгала. Морщинистое лицо служанки исказилось, как от приступа сильной боли, взгляд стал растерянным. После минутного замешательства она заявила:

— Не нужно никого тревожить среди ночи. Идите в спальню, где ночевали, и ложитесь там! Так и быть… До утра.

— А если я залезла сюда, чтобы ограбить дом? — насмешливо спросила Александра. — У хозяина много ценных вещей в кабинете!

— Кабинет на особой сигнализации, — хладнокровно возразила служанка. — Если туда кто сунется — сразу приедет полиция и частная служба охраны. Вы что же думаете, он бросает ценности на меня одну? Идите наверх и ложитесь! И не вздумайте разгуливать по дому, сидите в своей комнате! Я оставляю вас только потому, что хозяйка уже один раз разрешила вам тут ночевать! Иначе бы ни за что!

Жанна явно храбрилась, пытаясь скрыть замешательство, в этом не было сомнений. Александра начинала чувствовать к ней жалость и вместе с тем была возмущена.

— Все-таки я вас не понимаю! — в сердцах заявила она, остановившись на пороге столовой, перед тем как подняться наверх. — Зачем лгать? Меня-то чего стесняться? Ведь Марианна все мне рассказала. Где вы ее спрятали?

— Идите в спальню, — не поворачиваясь, ответила Жанна, сметая со стола невидимые крошки. — Все добрые люди давно спят.

…Оказавшись в гостевой спальне, интерьер которой так насмешил ее во время прошлой ночевки, Александра была очень далека от того, чтобы снова развеселиться. Шел первый час ночи. За окнами стояла непроглядная чернильная тьма. Когда Александра открыла створку, ровный шум вновь начавшегося дождя сделался яснее. Женщина со вздохом опустилась на край постели. Ее взгляд упал на телефон.

«Если я позвоню Симоне, это будет справедливо, — рассуждала она. — В ее доме творятся вещи, о которых хозяйка просто обязана знать. Хотела бы я видеть ее лицо, когда она услышит, что в гостевой спальне и в сторожке, почти у нее на глазах, жила та самая знаменитая мадам Делавинь, которую спровадили в психиатрическую больницу призраки! Им было бы на пользу пообщаться, Симоне и Марианне. Да и с Натальей я бы эту женщину с удовольствием познакомила! Марианна, несмотря на свою болезнь, — воплощение здравого смысла. Она одна не верит в призраков и не повторяет за другими глупые сказки. Странно, что болезнь именно этой женщины, такой далекой от мистицизма, возродила волну слухов вокруг „Дома полковника“… Ах, как жаль, что я не успела поговорить с ней про сфинкса с лицом Дидье! Быть может, она бы смогла объяснить это удивительное сходство!»

Александра дотянулась до телефона, стоявшего на тумбочке, сняла трубку… Телефон молчал. Она проверила подключение — вилка была воткнута в розетку. «Быть может, Симона отключила телефон, когда уехала… — подумала художница. — Или… это сделала Жанна, испугавшись, что я буду звонить хозяйке?»

Мобильник лежал в кармане куртки, которая сохла на первом этаже, в столовой, перед включенным калорифером, но Александра оставила его там сознательно, увидев, что батарея разряжена. Зарядник остался в дорожной сумке, хранившейся в гардеробе Клюни.

Александра положила трубку и улеглась в постель, не закрыв окна и не погасив лампы, стоявшей на тумбочке в изголовье. Натянув до подбородка вышитое шелковое одеяло, вызывавшее такое восхищение Марианны, она вслушивалась в шум дождя, мешающийся с рокотом старых деревьев парка, которые трепал и раскачивал сильный ветер. Изредка, при особенно резких порывах, слышался треск ломаемых ветвей.

«Где Марианна? — спрашивала себя женщина. Эта мысль не давала ей покоя. — В кухне прячется, наверное… Или мать увела ее в сторожку. Несчастная! Ведь она младше меня на несколько лет, ей всего сорок… Стать местным пугалом, страшилищем для собственной семьи… Обузой для мужа, пустым звуком для детей… Ее даже не допускают к встрече с дочерьми, чтобы те не расстраивались, когда она вновь уедет в больницу… Но неужели она так безнадежна? Конечно, поведение у нее несколько причудливое… Но я встречала немало людей еще более странных, которые жили свободно и никому в голову не приходило их запирать в закрытых лечебницах! Быть может, она и права, говоря о том, что просто мешает мужу… Не такой уж он мягкосердечный человек, этот Делавинь, правнук полковника. Видно, ему было легче распространить историю о том, что жена увидела фамильное привидение, чем публично признать, что он создал ей такие условия, которые толкнули ее к наркотикам… Дидье казался мне мягким, веселым парнем, но не надо забывать, что он сын своего отца. Непонятна только позиция ее матери… Почему она потакает зятю? Жанна довольно независима, все еще работает и сама себя содержит, по всей вероятности… Разве что внуки? Быть может, в ее понятии их благо и содержание дочери в клинике — одно и то же! Но сколько же они смогут прятать Марианну? Сегодня о ней знаю я, завтра узнают все! Если Делавинь не найдет денег, в клинику она не вернется… А денег ему взять, кажется, негде…»

Ей казалось, что она не уснет. Мешало все: тревожные мысли, смутный страх перед Жанной, которая, как предполагала Александра, тоже бодрствовала этой ночью, шум дождя, ветер, треплющий едва «оперившиеся» зеленью деревья… И все же в какой-то момент сон, как старинный ткацкий стан, тяжело тронулся с места, рама с нитями утка2 опустилась на нити основы… И начало ткаться полотно, где крепко и нерасторжимо мешались реальность и вымысел, бывшее и не бывшее, день минувший и еще не наступивший…

Александра открыла глаза оттого, что ей на лицо легли солнечные лучи. Они щекотали кожу, как легкие прикосновения. Женщина спрятала голову под одеяло, полежала так минуту, затем выбралась из постели и подошла к окну.

«Значит, я все же уснула…» — изумленно думала она, окидывая взглядом парк, совершенно неузнаваемый на ярком утреннем свету. Омытый ночным дождем, помолодевший и освеженный, он испускал, казалось, голубовато-золотистое сияние, почти материальное и осязаемое. Воздух, влажный, густой, насыщенный испарениями земли и листвы, опьянял. В парке звенели птицы — Александра то и дело замечала их мелькание среди ветвей в чаще. «Настоящий рай!»

Она торопливо умылась и спустилась в столовую, рассчитывая застать Жанну. Однако ее там не было. Художница сняла с калорифера свою куртку, совершенно высохшую за ночь. Достала из кармана телефон, убедилась, что он выключился из-за недостаточного заряда батареи. «Надо скорее возвращаться в Париж! Мне здесь нечего делать!»

Это была разумная мысль, но она показалась женщине чужой. Александра понимала, что на этот раз ввязалась в самую безнадежную историю за всю свою карьеру в качестве посредника. «Случалось мне зарабатывать куда меньше, чем я ожидала, случалось и на неприятности нарываться… Но никогда еще не приходилось иметь дело с людьми, которых вообще не интересует предмет сделки, — причем равнодушны к нему обе стороны! А то, вокруг чего все вертится, по выражению Делавиня-старшего, нельзя купить за деньги… Хотя деньги-то ему как раз очень нужны. Теперь я понимаю, насколько он в них нуждается… Совершенно немыслимо, с его точки зрения, чтобы в деревне вдруг появилась мадам Делавинь — такая, какой она стала. Всем станет ясно, что никаких призраков не было, она обычная наркоманка, ставшая проклятьем для семьи. И мужу ее придется держать голову пониже… С его-то гордыней!»

Художница обратила внимание на то, что ее одежда, которую она вчера оставила сушиться в ванной комнате, аккуратно сложена в стопку и лежит рядом с калорифером на стуле. Тут же стояли мокасины, набитые комками из газетных листов. «Жанна постаралась, — поняла она. — Это намек, чтобы я быстрее отсюда убралась. Что ж, понятно… Но сперва мне придется кое на что взглянуть, раз уж я сюда попала…»

Сбросив халат, она натянула высохшую одежду и обулась. Выйдя из коттеджа, Александра не обернулась. Она чувствовала, что дом, оставшийся за ее спиной, пуст.

Оказавшись во дворе, она сразу направилась к сторожке. Ворота были заперты, но калитка, как убедилась Александра, открыта. «Ее оставили специально для меня, — поняла женщина, оглядывая пустынный двор, залитый ярким утренним солнцем. — Чтобы я беспрепятственно ушла. Кажется, я снова попала в сказочный пустой замок великана… Мне разрешено уйти, но я остаюсь, и чем все это кончится, неизвестно…»

Дверь в сторожку была заперта. Подергав ее, Александра попыталась заглянуть в единственное окошко, но оно оказалось наглухо завешено изнутри плотной синей тканью. «Кажется, никого там нет… — Женщина все больше проникалась тревогой, которую внушало ей безмолвие этого места. — Да есть ли кто-нибудь во всем поместье? Неужели я одна?»

Медленно, поминутно останавливаясь, оглядываясь и прислушиваясь, Александра направилась к парку. Ей все еще не верилось, что ее могли оставить одну, но она уже начинала допускать такую возможность. «Кабинет Пьера на сигнализации, в случае чего сразу приедет полиция… Все прочее, кажется, бросили на произвол судьбы. Если что-то случится, отвечать придется мне… Может быть, в этом и расчет? Нужно срочно уходить!»

Рассудок советовал немедленно бежать, но Александра переживала одну из тех минут, когда его советы не имели для нее никакой ценности. Это случалось в самых острых и спорных ситуациях, и случалось не раз: разум настойчиво взывал к ее осмотрительности, но женщина повиновалась совсем другим, невнятным, темным, едва слышным сигналам, которые подавала ей интуиция.

Она шла по одной из тех аллей, которые недавно были заново проложены и красиво засыпаны гравием. По сторонам тянулись обширные лужайки, покрытые свежей травой, проросшей сквозь прошлогоднюю рыжую листву. Александра лишь смутно помнила направление и потому двигалась наугад, сворачивая с одной дорожки на другую, то попадая в заброшенные уголки парка, где ноги чуть не по щиколотку тонули в грязи, то вновь случайным образом выбираясь к окультуренным местам и ступая по голубоватому гравию. Она сознательно искала более заболоченные участки, помня, что беседка появилась из чащи внезапно, словно выброшенная волной деревьев, а окружали ее совсем уж дикие, запущенные заросли, где нельзя было предположить наличие построек.

Так произошло и на этот раз. Тропинка, по которой уже без всякой уверенности двигалась Александра, внезапно вильнула, и художница вновь увидела идеально круглую поляну с аккуратно подстриженной травой и барочную каменную беседку с крышей в виде раковины. Женщина на миг остановилась, борясь с волнением. Сфинксы, охранявшие вход в беседку, были обращены лицами прямо к Александре. Вновь тронувшись с места, художница ступала медленно, словно каменные изваяния в любой момент могли ожить и напасть на нее. Она всматривалась в их непроницаемые лица, жадно выискивая знакомые черты… Наконец подошла вплотную и поочередно склонилась над каждым сфинксом, рассматривая их в упор.

«Ничего… Ничего общего с Дидье и с теми двумя сфинксами, у „Дома полковника“! — Выпрямившись, она растерянно обводила взглядом изваяния. — Получается, совпадение только одно… Но это еще не значит, что портрет с натуры был сделан только один! Очевидно, все четыре сфинкса — чьи-то индивидуальные портреты… „Шепсес анх“, живой образ! Так же, как в Египте сфинксы были портретом царя или царицы… Но я узнаю2 только одно лицо! И… неужели только я одна узнаю2 его?! За все эти годы ни отец, ни мать, ни бабушка не обратили внимания, что Дидье — копия левого сфинкса, лежащего у их ворот?»

Поднявшись по ступеням в беседку, художница опустилась на скамью и вспомнила разговор с Симоной, которая привела ее сюда в первый раз. Тогда был вечер, темный парк смотрел загадочно и неприветливо, и от этого места у Александры осталось жутковатое ощущение. Сейчас сияло солнце, зеленеющая на просвет чаща полнилась птичьим гомоном, безоблачное небо было лазурным и безмятежным, но Александра все равно чувствовала тревогу.

«Я одна во всем парке, теперь ясно! Я бы заметила слежку… Сколько раз внезапно оборачивалась! Да на таких узких тропинках и негде спрятаться! Даже в сторону особо не отскочишь, по обочинам бурелом, кустарники, болотца… Меня оставили здесь одну!»

А между тем ей нужна была помощь. Александра твердо решила не уходить, пока не осмотрит склеп, о котором велось столько разговоров, но даже не представляла, в каком направлении ей двигаться и как должно выглядеть это сооружение. «Склеп полуразрушен, но находится в процессе восстановления, говорила Симона. Постаменты от сфинксов уцелели… Я должна узнать эту постройку, тем более что парк вовсе не богат сооружениями! Но… куда идти?»

Выйдя из беседки, Александра обошла кругом всю поляну, всматриваясь в чащу и пытаясь найти хотя бы признаки другой тропинки. Она изначально предполагала, что беседка и склеп должны быть расположены неподалеку друг от друга, но теперь ей начинало казаться, что это предположение ошибочно. «Собственно, почему я так решила? Парк огромный… Они могли быть далеко друг от друга. И потом, в склепе велись восстановительные работы, значит, туда должна вести не тропинка, а настоящая дорога, чтобы возить материал, скажем… Пусть даже на тачках, если не на грузовике. Камень, кирпичи, тот же мраморный алтарь, который никак не доставят из Китая… И наконец, ящики, зловещие ящики с останками, которые перенесли в склеп…»

Ей пришлось вернуться по уже известной тропинке и снова дойти до обитаемых мест. Стоя на главной аллее, неподалеку от развалин замка, Александра беспомощно оглядывалась. «Кости стали находить, когда взялись копать канавы под дренаж… Значит, разбросаны останки были по местам, которые уже осушены и обихожены. Вряд ли их растащили по всему парку, хотя могло быть и такое… Толпа в гневе способна на многое! Но логично предположить, что массово находить кости стали в непосредственной близости от склепа. Где же он? Неподалеку от коттеджа или на самой окраине парка?…»

Она брела по аллее, время от времени подчиняясь зову какой-нибудь боковой дорожки, бегущей вдаль, между деревьев и кустарников, насажденных уже не руками садовников, а самой природой, двести лет царившей в парке.

Когда-то парк, предположила Александра, был регулярной планировки, так называемой французской. В этом ее убеждала прямизна рассекающей его главной аллеи, правильная форма огромного мощеного двора, обширные лужайки по бокам развалин замка. Прежде там, несомненно, располагались газонные или «кружевные» партеры, с тщательно подстриженными и математически точно расположенными тисовыми деревьями или самшитом. Цветной гравий и песок, цветочные клумбы — все это должно было представлять чудесное зрелище, самый эффектный вид на которое открывался из верхних окон не существующего нынче замка.

«Конечно, парк был регулярным! — Вернувшись на центральную аллею, Александра бросила взгляд в сторону развалин замка, отчетливо видневшихся в конце перспективы. — Вот главная ось, она проложена перпендикулярно фасаду бывшего дома. По ту сторону фасада, ровно напротив, — центральный въезд и площадка. Значит, по мою сторону перспектива оси должна простираться до своего логического завершения — до горизонта или до архитектурного сооружения…»

Старые деревья центральной аллеи, высаженные через одинаковые промежутки, несомненно, были некогда подстрижены на равной высоте. «Либо, что куда забавней, садовники их стригли по убывающей, — предположила художница, — все ниже и ниже, по мере удаления от замка. Вероятно, из-за этой уловки в те времена аллея казалась поистине колоссальной длины! Стоя в ее начале, никак нельзя было предположить, какой она окажется в конце, хотя, казалось, аллея просматривалась до последнего шага…» Эти забавные игры с перспективой, практиковавшиеся создателями регулярных садов, когда-то занимали внимание Александры, как занимали ее вообще все иллюзии, которыми склонно было тешить себя человечество. Сейчас деревья вольно разрослись, их четкая прежде линия была разбита порослью, которую в дальнем конце парка еще не до конца расчистили.

«Забавно, — думала она, невольно поддаваясь очарованию этого безлюдного места, которым, казалось, навсегда завладели птицы и солнечные лучи. — Когда-то ландшафтным архитекторам мало было просто соблюсти геометрию — они стремились целиком поработить природу, улучшить ее. А улучшить в ту славную эпоху абсолютной монархии и больших империй значило создать иллюзию увеличенных расстояний. Чем огромнее казался парк, длиннее аллеи, бесконечнее самшитовые боскеты — тем лучше! По идее, стоя здесь и глядя вдаль, я должна упираться взглядом прямо в горизонт, туда, где восходит солнце. Ось перспективы идет с запада на восток. Парк расположен на плоской равнине, склонной к заболачиванию, как и Версаль. Ничто не может задержать взгляд… Для регулярного парка — идеальное место!»

Солнце поднималось, уже забравшись выше самых высоких деревьев, скрывающих бывшую перспективу. Александра смотрела вдаль, в голубовато-изумрудное марево, застилавшее конец аллеи. «Я даже не способна оценить ее протяженность, — подумала художница. — Ясно одно — она пересекает весь парк. Если есть какая-то дорожка, или боковая аллея, или другая перспектива, она пересекается с главной аллеей. Значит, нужно снова пойти вглубь и быть внимательнее… За двести лет природа взяла свое. Она нарушила прямые линии, свела на нет все ухищрения с перспективой, которыми увлекался некогда архитектор… Но главное — план парка — должно было уцелеть. Грот над часовней выстроил последний владелец поместья, тот, кто установил сфинксов. Все это дань новой, романтической моде. Но сама часовня куда старше и потому изначально, при планировке парка, должна была быть вписана в план по законам регулярной композиции. А именно, к ней должна вести аллея или дорожка, и вокруг должны быть высажены деревья, которые сами по себе играют роль грота. Если часовню нашли при расчистке парка, значит, она где-то рядом. И расположение ее не может представлять ничего неожиданного. Регулярный парк вообще не место для неожиданных находок. В идеале, он должен быть весь прекрасно обозрим с террасы возле замка или с верхних этажей. Это английский пейзажный парк весь построен на сюрпризах: виляет между деревьев якобы случайно проложенная дорожка, и вдруг вот она, часовня или, скажем, беседка — там, где ее не приходилось ждать, в самом глухом места парка. Беседку можно было найти, блуждая наугад. Грот нужно искать, повинуясь принципам регулярной планировки…»

Александра еще раз оглянулась на развалины замка, которые отсюда выглядели как насыпь, увитая плющом. Она испытывала сладкую грусть, находясь в этом зачарованном месте, куда уже никогда не вернутся прежние времена и прежние хозяева. Двинувшись вглубь аллеи, она представляла себе, как прохаживались по террасе нарядно одетые хозяева замка и их гости, которые отсюда должны были выглядеть заводными куколками в музыкальной шкатулке. «Дамы были жесточайшим образом затянуты в корсеты, как и все насаждения в этом парке были заключены в жесткие рамки. Их прически представляли собой сложнейшие башни, с перевитыми локонами, умащенными душистым косметическим жиром, осыпанными голубоватой или розоватой пудрой, увенчанными цветами, фруктами, птицами и кораблями… И такие же сложнейшие „прически“ создавали садовники для кустарников и деревьев, выстригая из них самые фантазийные геометрические фигуры… Дамы едва могли передвигаться в своих туфельках на пятнадцатисантиметровых каблуках! Сен-Симон в своих „Мемуарах“ с изумлением описывает их виляющую, пьяную походку — бедняжки могли семенить, только согнув колени, отчего их попытки придать себе росту с помощью громадных каблуков заканчивались прямо обратным эффектом… В парке деревья выстригались так, чтобы близкое казалось далеким, а далекое — бесконечным… При ближайшем рассмотрении все оказывалось не тем, чем было. Природа, человеческая и растительная, была попрана и покорена, подчинена единому геометрическому принципу, во главе которого стоял абсолют: власть человека над природой, воли — над естеством…»

Размышляя, Александра заходила все дальше, пока не оказалась в том месте аллеи, достаточно отдаленном от замка, где основная ось разветвлялась натрое. То была знаменитая «гусиная лапка» — элемент регулярной планировки, когда три или пять аллей выходили из одной точки, расходясь в разные стороны под одинаковым углом друг к другу. В данном случае угол составлял ровно девяносто градусов. Будь аллей пять, угол расхождения составлял бы сорок пять градусов.

«Вне всякого сомнения, это был регулярный парк, — улыбнулась Александра. — И его в основе не коснулась новая мода, которая пришла во Францию из Англии перед самой революцией. Тогда все поголовно взялись переиначивать парки в „естественном“ ключе, утверждая власть природы над человеком, уничтожать геометрию старых садов, их симметричность, такую наивную в своей правильности, такую прелестную в своей игрушечной красоте… Сколько таких „гусиных лапок“ было безжалостно отрублено! Чуть позже принялись рубить головы владельцам парков… Этот сад был не тронут до революции, а уж после никто не стал бы заниматься перепланировкой… Значит, почти вне всяких сомнений, грот должен располагаться где-то в конце одной из этих аллей!»

Женщина вновь оглянулась на пройденный путь, в конце которого виднелся совсем уже неузнаваемый холм — груда развалин, оставшихся от уничтоженного замка. Солнце стояло высоко, время близилось к полудню. Повернувшись на восток, Александра вглядывалась в чащу, казавшуюся непроходимой из-за груд бурелома. Три вонзавшиеся в нее аллеи, расчищенные начерно, ничем не засыпанные, явно куда более узкие, чем были изначально, выглядели одинаково нехоженными.

«Да и неудивительно, — заметила про себя Александра, тщетно пытавшаяся вычислить следы человеческого присутствия на этих запущенных тропах. — Работы приостановлены, как призналась Симона. Трава стремительно растет, и уж после таких ливней никаких следов не найти. Все аллеи выглядят одинаково. Придется пройти их все…»

Она попыталась вспомнить известные ей случаи включения гротов в парковые регулярные ансамбли, чтобы хоть немного облегчить себе задачу. После блужданий по росистой траве и раскисшей земле мокасины вновь промокли насквозь, джинсы отсырели. Щека горела — по ней хлестнула ветка, которую художница неловко отвела рукой, пробираясь одной из тропинок. Александра ощущала возбуждение охотника, не знающего толком, какую дичь он преследует в чаще.

«Могла ли перспектива заканчиваться гротом и фамильным склепом? — рассуждала она. — Это вряд ли… Слишком мрачная параллель с замком. Это уж, скорее, в духе романтизма — постоянно сопоставлять смерть с жизнью, вести их рука об руку в сюжетах, архитектурных и литературных… Этот парк планировался в более жизнерадостное время, культивировавшее любовь и наслаждения больше всех христианских добродетелей… Солнце было живым божеством, король был солнцем — ось перспективы обращена на восток, с террасы замка хозяева и гости любовались восходом. Склепу вовсе не место на этом отрезке, да он и останавливал бы взгляд, устремленный в поддельную бесконечность, чего архитектор парка никогда бы не допустил. Не зря ведь тогда были изобретены знаменитые потайные рвы на границах парка и остальных земель. В эти рвы утапливалась ограда, которая мешала проникновению на территорию парка посторонних людей и скота… И в то же время ограда — это грубое напоминание о конечности всего земного и о ее практическом предназначении, — была не видна избалованному зрителю, наслаждающемуся видом зеленеющих далей… Как не видна была прислуга, накрывавшая в подвале на стол королю и его интимным друзьям, пировавшим в комнате наверху. Полностью сервированный стол поднимался туда с помощью механизма…»

Прямо над головой у Александры пронзительно закричала птица и, сорвавшись с ветки, скрылась в чаще, несколько раз шумно перепорхнув с дерева на дерево. Вздрогнув всем телом, Александра очнулась от сковавшего ее задумчивого оцепенения.

«Значит, это может быть лишь боковая аллея. Та, что ведет на север, или та, что ведет на юг… Которая? И насколько они могут быть длинны? Невозможно понять…»

Аллея, ведущая на юг, была более заросшей и запущенной, плохо обозримой. Некогда она, несомненно, являлась украшением перспективы. На южной стороне парка деревья и кустарники росли быстрее и выглядели лучше, так что садовники всегда уделяли этому направлению более пристальное внимание. Северная аллея, обсаженная старыми дубами, терялась в тени. Александра стояла на перекрестке и оглядывалась, не находя никаких внешних подсказок. Ее беспокоило недавнее воспоминание, незначительное, мимолетное, изначально показавшееся неважным. Но теперь, в глубине огромного запущенного парка, которым полностью завладели птицы, где не слышно было человеческой речи, каждое произнесенное слово приобретало особенное значение.

«Вы видели каменных сфинксов у северных ворот?»

«Так спросил Дидье… В „Доме полковника“ есть еще и южные ворота, ведущие на другую улицу, но их все равно что нет — они наглухо заперты, изнутри висит ржавый замок, подъезд зарос травой. И снова эта странная для такого заурядного домишки и ничем не примечательного двора помпезность: северные ворота… южные ворота! Как будто так уж важно, где располагаются эти ворота, на юге или на севере. Уверена, больше никому во всей деревне не придет в голову величать подобным образом вход на свой скромный участок. Северные ворота! Делавини как будто гордятся даже тем, что ворота выходят именно на север, словно только они одни во всем мире обладают такой привилегией! Что в головах у этих людей? Откуда у них подобное сознание собственного превосходства над окружающими?! Пожалуй, это единственное наследство, которое им действительно оставил знаменитый полковник… Весьма сомнительный клад!»

Александра не отводила взгляда от северной аллеи, ее губы беззвучно шевелились. Из орешника выскочила сойка. Сверкнув голубыми зеркальцами на крыльях, она перепорхнула на соседний куст, перелетев аллею, и уже оттуда с любопытством уставилась на женщину.

«Северная аллея. Северные ворота. Сфинксы, привезенные из парка, были установлены именно возле северных ворот. Эта семья помешана на неких маниакальных обрядах и соблюдает их с точностью. Скажем, дубы возле дома… Вот Дидье вновь их посадил возле флигеля, а возле старого дома не стал, потому что не мог посадить их на прежние места, где не выкорчеваны корни старых дубов. Быть может, северные ворота были выбраны полковником, установившим сфинксов, тоже не случайно? Но если так… Тогда он был сумасшедший, этот полковник Делавинь! Можно следовать действительным обрядам и соблюдать действительные традиции, но следовать вымышленным… Это свидетельство мании величия! Впрочем, он мог перенять эту болезнь от Наполеона…»

Она медленно двинулась по северной аллее, зорко поглядывая по сторонам, боясь пропустить запущенный поворот, который мог привести ее к гроту. Александра помнила, что в традициях регулярных парков было утапливать каменные сооружения подобного типа в естественном гроте, сформированном из деревьев. «Обычно эта композиция размещалась на стыке регулярного парка и леса… Но тут уже не разберешь, где парк, а где лес!»

Между тем, продвигаясь все дальше, Александра убеждалась, что и впрямь не ошиблась с направлением. В земле виднелись колеи от колес тележки, проложенные, судя по виду, недавно. Свежая трава еще не успела их полностью закрыть. «Значит, сюда возили материалы… И найденные в парке кости…» Слегка вздрогнув, женщина убыстрила шаги. Теперь она оглядывалась еще и по другой причине. Ей казалось, что парк одушевлен не только птичьим гомоном. Александре представлялись картины более чем двухсотлетней давности. Разъяренная толпа, ворвавшаяся в поместье, горящий замок, разгромленные погреба, вакханалия на лужайках парка, горящий склеп, выброшенные на поляну истлевшие останки прежних владельцев… По спине женщины то и дело проходил холодок, несмотря на то, что наступивший день был по-настоящему летним.

Внезапно кустарники впереди сильно поредели, и Александра разглядела за недавними вырубками поляну. С сильно бьющимся сердцем она почти побежала и спустя минуту оказалась на округлой лужайке, равной размерами той, где располагалась беседка со сфинксами. В глубине, на фоне леса, она увидела слегка отстоящую от опушки постройку, по обеим сторонам которой высились исполинские дубы, уходящие безлистными еще кронами в лазурное апрельское небо.

То была уменьшенная стилизованная копия циклопического египетского храма, лаконичная по формам, тяготеющая к простому кубу. В довершение сходства с египетским аналогом постройка была сложена из отшлифованных блоков желтоватого песчаника. По бокам зияющего темного входа высились пустые постаменты, на которых некогда помещались сфинксы. Неподалеку от грота под временным навесом, сооруженным из досок, лежал материал: кирпичи, куски распиленного камня, куча песка. Там же Александра заметила несколько перевернутых ручных тачек, груду какого-то тряпья, вероятно брошенного строителями, пару мешков, сложенные кирки и лопаты.

Александра сделала несколько шагов по направлению к постройке и остановилась, не сводя с нее глаз. Отсюда она уже отчетливо различала, что над входом на каменном блоке высечена какая-то надпись, но занимало ее не это. Картина, открывшаяся взгляду, была ей незнакома… И вместе с тем Александра не могла избавиться от навязчивого ощущения, что то же самое, до мельчайших деталей, она уже видела, и совсем недавно.

Она с изумлением узнавала все: и здание, и охранявшие его по бокам дубы-великаны, чьи кроны сплетались в лазурном небе, высоко над крышей склепа. Александра боялась шелохнуться, так сильна была эта непостижимая иллюзия, так боялась она ее разрушить сменой ракурса. «Я видела это, но как такое возможно… — Ее сердце колотилось, и не оттого, что она бежала. — Как такое могло случиться? Этот склеп… Эти древние дубы… Этого же не может быть…»

И пока художница увещевала себя, что поразительное ощущение дежа вю создало возбужденное последними событиями воображение, рассудок настаивал на одном: иллюзия была реальностью.

Перед нею было место, изображенное двести лет назад на оловянном медальоне, прибитом к потолочной балке в «Доме полковника».

Глава 11

«На медальоне изображен вовсе не дом — то здание слишком мизерно для дома, а склеп! Теперь склеп кажется меньше, потому что дубы стали выше… Но изображено это самое место, нет сомнений!»

Придя к такому заключению, Александра внезапно успокоилась. Сознание того, что она совершенно одна в этом огромном парке, уже не тревожило ее. Мысли, бросившиеся было врассыпную, возвращались и становились в строй, словно школьники, набегавшись на перемене, готовились войти в класс.

«Так и должно быть, — сказала она себе. — У одного из сфинксов лицо Дидье. Дидье посадил возле флигеля дубки, выкопанные в этом парке. Те, первые дубы, которые сажали при полковнике, наверняка были взяты здесь же. В этой семье все повторяется, из поколения в поколение, словно заклинание, которое никак не подействует… не разрушит чары, которые над ними тяготеют и всех отравляют. Держат в подчинении всю округу! Мне нужно ответить на все вопросы „почему“? Почему на медальоне, который изготовил полковник Делавинь, изображен чужой родовой склеп? Почему у сфинкса, охранявшего некогда этот склеп, лицо его потомка? Почему даже сами эти сфинксы были установлены полковником у северных ворот дома — как и здесь, на север от замка? Почему все это имело для него несомненно огромное значение?»

Александра сделала несколько шагов по направлению к склепу и остановилась. Пятна солнечного света, вздрогнувшие от внезапного порыва ветра в лесу, пришли в движение на траве и показались ей одушевленными. «Я начинаю видеть то, что ожидаю увидеть… — сказала она себе, прикрыв на мгновение глаза. — Это опасно! Кончится тем, что и я увижу в парке привидение…»

Теперь она могла прочитать фразу, высеченную над входом. Надпись была сделана на латыни.

Immortalis immortalem custos.

«Бессмертный… Бессмертные… — повторяла она про себя. — Это понятно. Есть еще цветы под названием иммортели — бессмертники. Но последнее слово мне неизвестно…»

Еще несколько шагов, и женщина оказалась у входа в грот. По-летнему жаркий день вдруг показался ей холодным: из тенистого проема тянуло сыростью. Здесь был особенно отчетлив запах разворошенной земли, острый и сладковатый. Александра замерла не в силах двигаться дальше. Ей вдруг вспомнилось побледневшее лицо Симоны, застывший взгляд, которым та следила за тенями, сгущавшимися между деревьев в тот первый вечер, когда они познакомились и когда новая хозяйка поместья показывала ей беседку со сфинксами. «Она сказала тогда, что, может, призраки существуют… Вид у нее был такой, словно она в этот миг видит нечто, чего не вижу я. Как можно здесь жить, среди чужого прошлого, среди оскверненных могил, если всерьез верить, что призраки бывших владельцев замка могут появляться в парке? Что за радость от такой жизни? И ни к чему не приведет покупка сфинксов у Делавиня, если эта операция все-таки осуществится. Симона будет бояться по-прежнему, а может, сильнее. Если она будет знать, что сделала все возможное, чтобы умилостивить призраки, и все же ничего не достигла, у нее не останется никакой надежды на спокойную жизнь…»

Преодолев себя, художница переступила порог склепа. Внутри ее обняла сырая прохлада и особенная тишина, создаваемая сводом, сложенным из блоков песчаника. Земляной пол был утоптан до каменной твердости. Свежая известка в швах, следы шлифовальной машины на стенах — все говорило о том, что работы здесь уже проведены. Задняя стена склепа представляла собой перегородку из кирпичей, на вид очень старых, потемневших почти до черноты. Посредине зиял проход такой же ширины, как и вход в склеп. Коснувшись стены, Александра убедилась, что кирпичи некогда были обожжены сильным пламенем. «Следы того давнего пожара…» Ей представилась разъяренная толпа, врывающаяся в склеп, оскаленные рты с потрескавшимися губами, искаженные яростью лица, голодные глаза, сверкающие ненавистью. Где были в тот момент владельцы поместья? Успели ли они бежать?

«Никто не говорил о том, что восставшие убили владельцев замка. Они не нашли тут живых и выместили гнев на мертвых. Разорили захоронения, разбросали кости по парку, разбили мраморный алтарь и устроили в склепе пожар. Но сфинксов не тронули — быть может, выдохлись… Или эти фигуры внушали им больше мистического страха, чем могилы бывших владельцев всей округи…»

Помедлив минуту у входа во внутреннюю часть склепа, пока глаза не привыкли к сумраку, она различила там черные от копоти стены. Вдоль них были сложены каменные плиты, целые и разбитые, ранее, вероятно, закрывавшие пол. В самой глубине виднелось то, от чего у Александры, хотя и подготовленной к этому зрелищу, слегка перехватило горло. Два деревянных ящика, каждый примерно метр шириной и высотой, стояли рядышком у дальней стены. На крышке одного из них виднелась синяя брезентовая куртка, вероятно оставленная рабочим.

И вновь до нее донеслось жаркое дыхание разъяренной толпы, лицо будто обожгло пламенем факелов, подносимых к плитам с именами родовитых покойников. В склепе пахло лишь землей, сырой от недавних ливней, но Александре казалось, что ее ноздри щекочет чад горящей просмоленной пакли, роняющей огненные брызги на плиты пола.

«Где был тогда полковник Делавинь? Нет, полковником он тогда, в пору „Великого страха“ тысяча семьсот восемьдесят девятого года, еще не был… Он был простым крестьянским подростком, может быть, одним из тех, кто прибежал сюда с толпой громить поместье… А может, разгром случился позже, в тысяча семьсот девяносто третьем году, в страшный год правления Конвента, год террора, когда наряду с живыми уничтожали мертвых, в том числе прах французских королей в базилике Сен-Дени… Что ждало Делавиня-подростка дальше? Вступление в армию — это был путь, открытый каждому простому парню, желавшему проявить свои способности и возвыситься. В ту пору немало знаменитых полководцев вышло из самых низов. Делавинь — один из них. Несомненно, личностью он был незаурядной, и конечно же ему сопутствовала удача! Он уцелел там, где другие погибли, вернулся спустя двадцать лет на родину, искалеченный, но непостижимым образом выживший и разбогатевший, увенчанный славой и сопровождаемый сплетнями… Но неужели ему было мало собственной судьбы и собственной славы, добытой так дорого?! К чему было стараться приплести к ней чужую судьбу, связать ее с историей чужого погибшего рода? Покупать чужих сфинксов? Изображать на медальоне чужой фамильный склеп?»

По ее спине ползла капля ледяного пота. В склепе было сыро, закопченные стены источали холодную сонную печаль. Стоило повернуться к выходу, и Александра увидела бы сквозь дверные проемы, расположенные в точности друг против друга, залитую солнцем поляну. Но ей не хотелось сейчас смотреть на солнце. Темнота и особая тишина, стоявшие в склепе, близость останков в ящиках, следы огня на стенах — все это сообщало ее сознанию особенную сосредоточенность. И внезапно мелькнувшая догадка ослепила художницу, словно горящий факел, внезапно внесенный в темное помещение. В первый миг она показалась невероятной, но тут же, словно вызванные светом из мрака, явились множественные подтверждения головокружительной версии. Не оборачиваясь к солнцу, потрясенная Александра даже закрыла глаза, чтобы остаться в полной темноте.

«Чужая история! Чужой род! Чужой склеп, чужие сфинксы… Тут ключевое слово — чужие! Пуговицы с солдатского мундира, которые полковник использовал для медальона, — чужие! И все, что он берег и хранил как свое, было чужим! Кроме лица Дидье, да, кроме лица Дидье… Лицо Дидье изначально принадлежало сфинксу, охранявшему склеп. Оно-то не было чужим ни этому месту, ни полковнику… Оно связывает их. Здесь, здесь все началось… Здесь разгадка! Почему простой крестьянский парень, вскоре после разгрома замка ушедший в солдаты, вернувшись спустя двадцать лет, так бережно, по крохам собрал и увековечил в своем новом доме все, что касалось этого склепа?! Он не общался с родней, взял невесту издалека, и не ровню себе по рождению, а обедневшую дворянку, которую ровней ему сделала революция. Он не показывался на улицах деревни, стал чужим для всего, что было ему родным, а все, что было прежде чужим, загадочным образом сделалось ему близким…»

Медленно, не ощущая ног, заледеневших на земляном полу, Александра подошла к одному из ящиков и положила руку на крышку. Отсыревшее дерево показалось ей живым на ощупь, и женщина отдернула ладонь, торопливо вытерев ее о джинсы. От крепкого запаха земли художницу слегка мутило. Солнечный свет, проникавший в склеп сквозь дверной проем, казался призрачным, словно пропущенным сквозь несколько фильтров. Парк снаружи остался в другом мире. Здесь существовали только земля, обугленные кирпичные стены, каменные плиты и угрюмые ящики.

«Из России вернулся не Делавинь. Тот, кто называл себя полковником Делавинем, не был им. Он не был крестьянским парнем из этой деревни, но он был из этих мест! Они были ему дороги. Он приехал сюда оставить потомство и умереть. То, что известно о нем абсолютно достоверно: он генетически завещал своим потомкам лицо одного из сфинксов, охранявших склеп. Лицо Дидье — копия, полностью тождественная оригиналу!»

Женщина вновь положила ладонь на крышку ящика и на этот раз удержалась и не отдернула ее. Она словно спрашивала совета у безмолвных, оскверненных, разрозненных останков, которые внушали ей не страх, а лишь глубокую печаль.

«Делавинь ушел из родной деревни в армию. Он был с Наполеоном во всех его походах, он храбро воевал и многого добился, и всего, чего достиг, достиг сам, своим умом и своей отвагой. В родную деревню он не наведался ни разу, хотя выдавались и мирные времена, не все же он мотался по дальним гарнизонам. Делавинь появился лишь двадцать лет спустя, постаревший, искалеченный, неузнаваемый. Да еще сторонящийся общения с односельчанами и родней. Он стал затворником и умер, оставив после себя страхи и загадки. Считали, что калека продал душу дьяволу, по ночам ходит на двух ногах и богатство его — нечистое. Все, чего нельзя объяснить, пугает. Делавинь был необъясним, и он пугал. Никто ничего не смог понять в нем, но я, кажется, начинаю понимать…»

«Тот, кто вернулся в деревню и называл себя полковником Делавинем, тот, через чью кровь Дидье унаследовал лицо сфинкса, носил во время Московской кампании солдатский мундир с оловянными пуговицами. Солдатский, а не полковничий! Нет ничего случайного в этой истории! Как нет ничего случайного в „Доме полковника“, в дубах, росших по его бокам, в сфинксах у ворот и в том, что ворота эти обращены на север! Он сделал из своего дома новый склеп! Копию этого! Достаточно было увидеть этот склеп, чтобы все понять, но никому в голову не пришло сравнивать! Люди слишком многое воспринимают как должное. Если с войны возвращается герой, его воспринимают как героя. Если герой говорит, что он местный уроженец, полковник и его зовут Делавинь — кто будет проверять, правда это или нет, если у него денег куры не клюют?! В какой-то момент настоящий полковник Делавинь исчез. Тот, кто взял его мундир, его золото, его имя, знал его, знал эту деревню. Он знал здесь все, но не побоялся сюда вернуться, зная, что никто его не обличит. Во время отступления при Березине… в этой адской каше, где люди гибли, терзая, давя друг друга, в последней надежде выжить, не запоминая лиц соседей по несчастью… Солдат с обмороженными ногами выследил призрак своей удачи — земляка, достигшего успеха в отличие от него самого. Он преследовал его и, возможно, при удобном случае убил или дождался его смерти. Затем раздел труп, или полутруп, завладел деньгами и документами… И, валяясь потом в грязной избе, наспех оборудованной под госпиталь, с ампутированными ногами, выжил благодаря одной надежде — вернуться сюда… И отомстить Делавиням и всем остальным, всем, кто громил склеп, жег замок, всем, кто отнял у него имя, состояние, возможность прежней жизни. Отомстить, посмеявшись над ними, заставив их поклоняться ему как герою, а его потомкам — как наследникам героя…»

Александра отрывисто рассмеялась и тут же замолчала, испугавшись хриплого звука собственного голоса.

«Сфинксы стерегут „клад полковника“? — спросила она себя. — Так говорят в деревне. И это воистину так! Но что это за клад? Разве не искали его в том доме, разве не перерыли весь сад, не перестроили сам дом? И ничего не нашли, потому что там никогда ничего и не было… Ничего, кроме детей полковника, ничего, кроме его крови! И весь тот дом, сделанный по образцу склепа, к которому отсылали и сфинксы, и медальон, — лишь напоминание об этом доме — вечном доме мертвых, о единственном доме, который оставили тому, кто вернулся под именем полковника Делавиня! Сфинкс с лицом Дидье некогда стерег покой мертвых владельцев замка… Тот, кого я уже не могу называть полковником Делавинем, поставил его стеречь покой живых обитателей своего дома. И вот спустя двести лет появляется Дидье, чье лицо и есть разгадка тайны! Чье лицо и есть клад, который берегут сфинксы! Он растет, приобретает все более поразительное сходство с одним из сфинксов, тысячи раз проходит мимо него, спеша в лицей, на прогулку, в гости… И никто не обращает внимание на это ошеломляющее тождество лиц, потому что мы никогда не смотрим внимательно на предметы, которые нам примелькались за десятилетия!»

— Вот вы где!

Человеческий голос, раздавшийся в этом месте, где тишина была густой и вязкой, как смола, заставил художницу вскрикнуть. Александра обернулась к двери и увидела против света стоящую на пороге высокую стройную фигуру. В первый миг ей показалось, что это стоит Дидье, но она тут же узнала Жанну.

Художница не двигалась и не отвечала. Жанна также не делала попыток приблизиться, однако решительная поза, в которой она стояла, перегородив выход из склепа, пугала Александру. Слегка оправившись от неожиданности, женщина проговорила:

— Как хорошо, что вы здесь! Я боялась, что все уехали.

Она нарочно говорила спокойно, пытаясь показать, что ее ничуть не напугало внезапное появление Жанны. Та, в свою очередь, также выдерживала почти равнодушный тон, казавшийся Александре фальшивым:

— Бояться особенно нечего, я ведь оставила калитку открытой. Вы могли спокойно уйти, как и пришли. Я удивляюсь, что вы задержались.

— Мне хотелось осмотреть склеп, — ответила Александра. — Это очень интересно… Невероятно!

Жанна негромко откашлялась и отступила на шаг:

— Давайте выйдем отсюда. У меня ревматизм, не стоит тут задерживаться.

Женщины вышли наружу, и только теперь Александра поняла, как сыро и холодно было в склепе. Солнце показалось ей жарким, а легкий весенний воздух — опьяняюще сладостным. Она зажмурилась и бессознательно улыбнулась свету и теплу.

Жанна держалась сухо и спокойно, но взгляд ее лазурных глаз задавал вопросы, которые не могли сорваться с увядших губ. Александра же сделала вид, что ничего не замечает, и с улыбкой заговорила:

— Эта история со склепом, с костями, которые рабочие находили в парке… Симона так красочно все это расписала, что я просто не могла уехать навсегда, прежде чем не найду это место…

— Тут пока не на что смотреть, — ответила Жанна, пожав плечами. — Работы не закончены. Вот сделают алтарь, восстановят надгробия… тогда…

— Скажите, а что означает надпись? — Повернувшись к склепу, Александра указала на латинскую фразу над входом. — Вы не знаете, случайно?

— «Бессмертные сторожат бессмертных», — немедленно ответила Жанна, ничуть не затруднившись.

— Как же это понимать?

— Не знаю, — та пожала плечами. — Наверное, девиз…

— Девиз прежних владельцев поместья?

Очередное пожатие плечами, на сей раз уже безмолвное. Александре казалось, собеседницу начинают нервировать расспросы. Хотя морщинистое лицо Жанны оставалось непроницаемым, ее глаза заметно сузились.

— А как была фамилия этих владельцев? — продолжала Александра с самым невинным видом. Внутри у нее все дрожало, но ей удавалось сохранять спокойствие.

— Зачем вам? — не выдержала равнодушного тона Жанна.

— Так… Ведь это история…

— Это очень старая история. — Теперь Жанна говорила внушительно, словно стараясь подчеркнуть каждое слово. — И потомков тех владельцев давно уже нет в наших краях.

— Я в этом не уверена…

Фраза вырвалась сама собой. Произнеся ее, Александра тут же пожалела о своей несдержанности, но Жанна, казалось, не обратила на ее слова никакого внимания. Служанка повернулась и пошла через лужайку, в ту сторону, где виднелась аллея. Александре ничего не оставалось, как двинуться следом.

Жанна шагала размашисто, по-мужски, меся раскисшую землю грубыми ботинками. Художница едва за нею поспевала. Нагнав сурово молчавшую домоправительницу, Александра вновь рискнула вступить в разговор. Самым невинным тоном она поинтересовалась, звонила ли та в клинику?

— А как же, — не оборачиваясь, бросила Жанна. — Конечно, все в порядке.

— Ваша дочь там?

— Вот именно.

— Но может быть, они ошибаются?

— Моя дочь находится в больнице, как ей и полагается, — сквозь зубы ответила Жанна. — А вас это вообще не должно касаться! Занимались бы вы своими делами. И знаете что… Уходите-ка вы скорее в деревню. Мне из-за вас придется отвечать перед хозяевами!

— Но вы же без их ведома селите тут кого вам угодно. — Александра не могла сдержать раздражения. — Откуда вдруг такой страх перед хозяйкой? Тем более, что она далеко, в Париже?

— Через полчаса она будет здесь, — резко ответила Жанна.

Она пошла медленнее и вдруг остановилась, повернувшись к спутнице. Их взгляды встретились, и Александра с удивлением прочла в ее глазах мольбу.

— Уходите немедленно, — сказала Жанна, уже другим тоном, смиренным и просительным. — Мне не нужны неприятности. У нашей семьи их и так достаточно.

— Я… вовсе не хотела причинять вам неприятности, — пробормотала Александра, смешавшись. — И конечно, если вы настаиваете, я уйду, хотя не думаю, что Симона разозлится, увидев меня. Мы ведь договаривались увидеться… Я могу сказать, что пришла только что и не ночевала тут… И о вашей дочери я не скажу ни слова!

На этот раз служанка не пыталась отречься от самого факта ночевки Марианны в поместье. Она нетерпеливо мотнула головой:

— Не нужно вам видеться, не сейчас! Сюда еще приедет мой зять… Это будет очень некстати!

— Скажите мне одно — Марианна точно в больнице? Она нуждается в присмотре! Вы ее мать, вы ведь не допустили бы, чтобы она где-то бегала в одиночестве или пряталась по углам…

— Марианна в клинике, — с тоской проговорила Жанна. — Если хотите убедиться, я могу дать их телефон… Но они все равно не станут говорить с посторонним человеком. Это ведь частное заведение! И уж поверьте, оно нам дорого обходится, это удовольствие!

— Значит, ваш зять нашел деньги? — уточнила Александра. — Марианна говорила, что ее выставили на улицу потому, что он больше не мог оплачивать счета.

Ответа не последовало. Жанна снова двинулась в путь, и Александра вынуждена была идти за ней.

Обратная дорога показалась художнице короче, возможно, потому, что Жанна торопилась. Они уже вышли на главную аллею, впереди виднелись развалины замка. Александра слегка задыхалась от быстрой ходьбы, и сердце у нее билось все беспокойней. Она понимала, что, закрыв за собой калитку, никогда сюда не вернется. «Надо уезжать в Москву, сегодня же… Я очень рада, что больше здесь не появлюсь! Что за проклятое место… Все одержимы своим фальшивым прошлым, из-за которого фальшивым становится и настоящее… Знает ли Марианна, за кого она на самом деле вышла замуж? Знает ли ее мать, что Делавинь — скорее всего, потомок бывших владельцев замка, где она теперь служит?»

— Ваша дочь думает, что ее собака потерялась, — громко сказала она в спину идущей впереди служанке.

Жанна остановилась так резко, что художница едва не столкнулась с нею. Обернувшись, женщина устремила на нее загадочный непроницаемый взгляд, словно ожидая продолжения.

— Она очень привязана к собаке, — продолжила Александра, выдерживая этот взгляд. — Марианна сказала, что пес жил у нее еще до рождения младших девочек… Зачем вы его отравили?

В наступившей тишине гомон птиц был особенно громок. Какая-то задиристая пичуга ссорилась с соседями, явно вызывая их на драку, а те хором осуждали скандалистку. Их перебранка была так похожа на человеческую речь и звучала так забавно, что в другое время Александра непременно улыбнулась бы.

— Я нашла упаковку из-под яда. — Молчание Жанны, не пытавшейся на этот раз оправдаться и что-либо отрицать, было так красноречиво, что Александра решила настаивать на ответе. — Я не рылась специально по карманам вашего плаща, это вышло случайно. Спичечный коробок и сейчас там лежит…

— Какое вам дело до чужих собак? — помолчав еще несколько мгновений, ответила Жанна.

Ее взгляд погас, сделавшись усталым, глаза словно выцвели. Она постарела на глазах и сейчас выглядела старше своих семидесяти с небольшим. Александра видела, что перед нею много страдавшая и смертельно измученная женщина, и ей было неловко за свою настойчивость.

— Вы правы, мне нет дела до того, как вы поступаете у себя дома, — согласилась художница. — Хотя травить собаку крысиным ядом жестоко. Можно было пригласить ветеринара и усыпить пса цивилизованно.

— У меня нет лишних денег на ветеринара, — бросила Жанна. — А Люка, этот дурень, скребся в дверь сторожки все время, пока Мари там пряталась днем. Он скучал по ней. Симона уже обратила внимание, спросила, что он там потерял и почему я запираю дверь в сторожку? Я никогда этого раньше не делала. Еще минута, и она могла попросить отпереть… Я ей ответила, что в сторожке завелись крысы и пес их чувствует. Тогда она велела мне купить яд и потравить грызунов… Симона их очень боится. Никаких крыс там не было, конечно… Там пряталась моя бедная дочь.

— Марианна действительно уже в клинике?

— Да, — отрывисто ответила Жанна. — На рассвете, пока вы спали, приехал Даниэль и отвез ее туда. Приняли в кредит. Деньги придется внести в ближайшие дни.

— А если денег не будет?

— Теперь будут… Он продаст Лессе этих проклятых сфинксов, и все будет кончено… — На глаза служанки навернулись слезы. — Другого выхода нет. Он должен банку и может лишиться даже того жалкого сарая, где живет сейчас с детьми, да и клочка земли тоже. Он продаст этих проклятых каменных уродов!

— Все-таки он решился?! — воскликнула Александра. — Только позавчера он говорил, что это невозможно!

— А что делать… — безнадежно отмахнулась Жанна. — Мари… Мы надеялись, что ей стало получше, что ее мало-помалу можно будет вернуть к нормальной жизни… Зря мы, что ли, столько денег извели на лечение! Но стало только хуже. Все стало просто ужасно! Раньше она просто увлекалась всякими таблетками, и оттого у нее расстроился сон и начались странности… Она заговаривалась иногда, устраивала истерики, срывала зло на детях… А теперь Мари и в самом деле словно сумасшедшая… Начала убегать… Что с ней может случиться? Все что угодно! Вы правду сказали, ее совсем нельзя оставлять без присмотра, а кто за ней будет присматривать? Муж? Он занят. Дидье? За ним самим присмотр нужен. Кристина скоро уедет учиться в Париж. А я… Если я брошу это место, они все пропадут. Ведь основной заработок — мой!

Выговорившись, внезапно и бурно излив сердце, женщина резко замолчала и отвела взгляд, словно смутившись. Александра ободряюще положила руку на ее костлявое плечо, выпирающее под мужской курткой, которую, судя по размерам, раньше носил Пьер Лессе.

— Главное, что он решился избавиться от сфинксов! Хотя я и не верю во все эти ваши призраки, но для меня ясно одно: чем меньше в вашей семье будут держаться за прошлое, тем светлее станет ваше настоящее и будущее. Тем более, что прошлое, которое вы пытаетесь сохранить в «Доме полковника», — вовсе не ваше. Ваше прошлое — здесь!

И она обвела рукой парк, включив в описываемую окружность развалины замка. Жанна часто и беспокойно заморгала:

— К чему вы мне все это говорите?

— Вы… в самом деле ничего не знаете? — сощурилась Александра. — Вы хотите сказать, что никогда не замечали, до чего ваш внук похож на одного из сфинксов у «Дома полковника»?

— Я не понимаю, о чем это вы?! — Голос Жанны дрогнул от неподдельного, казалось, изумления.

Художница пристально следила за лицом собеседницы, но оно было так маловыразительно, что даже теперь, в минуту волнения, почти ничего не выдавало. Александра неуверенно улыбнулась и, стараясь сохранять шутливый тон, произнесла:

— То есть, вы тысячу раз смотрели на этих сфинксов и не видели, что один из них точная копия Дидье?

— Случалось мне слышать, — в тон ей, шутливо, ответила служанка, — как молодых женщин обвиняли в том, что ребенок похож на лучшего друга мужа, а не на самого мужа! Так любят пошутить в деревне, и никто не обижается. Но чтобы на статую грешить…

— Вы притворяетесь или в самом деле не понимаете? — вскипела Александра. — Не понимаете, что означает это сходство? Сфинксы прежде стояли у входа в родовой склеп владельцев замка! Их лица, как и лица тех, что охраняют беседку, являются каменными портретами прежних владельцев! Это четыре разных лица, и все они, безусловно имели реальные прототипы! Может быть, тот сфинкс, что так похож на Дидье, — каменный портрет отца или матери последнего владельца замка, который переоборудовал склеп и стилизовал его в египетском стиле!

Жанна следила за движениями ее губ так пристально, словно не могла поверить, что с них срываются эти слова. Когда художница остановилась перевести дух, служанка воскликнула:

— Да будет вам! Дидье похож на эту каменную собаку?! Что у вас в голове!

— Вы не поняли меня? — упавшим голосом спросила Александра. — Или вам все равно? Я объясняю, что ваш внук — наследник бывших хозяев поместья! Настоящих, тех, которые исчезли в революцию тысяча семьсот восемьдесят девятого года! Он потомок человека, который перестроил склеп, а потом бесследно пропал где-то, не дожидаясь, чтобы с ним расправились и сожгли, как сожгли кости его предков!

— Господь с вами! — Жанна перекрестилась. — Как такое может быть? Делавини тем господам были не родня! Они ведь простые крестьяне. Полковник по деревне в рваной рубашонке бегал!

— Верно, бегал в рубашонке, — согласилась Александра. — Потом ушел в армию, попал с Наполеоном в Египет и дослужился до большого чина! А из Московского похода, через двадцать лет, вернулся уже неузнаваемый… Искалеченный, нелюдимый, страшный! Но не узнавали его и боялись не поэтому, а потому, что это был уже не Делавинь! Здешний наследник выдал себя за полковника! Волею судьбы они встретились на войне, и для полковника эта встреча кончилась смертью. Уж, конечно, крестьянин не отдал бы добровольно ни своего мундира, ни документов, ни золота… Аристократ ограбил его и отомстил. Ему и всей деревне!

На впалых щеках служанки ходили желваки.

После паузы, словно прожевав и проглотив непроизнесенную фразу, она сдавленно проговорила:

— Доказательств-то никаких нет!

— И не нужно никаких доказательств, кроме Дидье! — пожала плечами Александра. — На войну ушел один человек, который генетически не мог передать потомкам это лицо, а вернулся совсем другой, от которого Дидье унаследовал свою внешность! Думаю, если бы кто-то решил безоговорочно установить истину, можно было бы провести генетический анализ и сравнить ДНК костей из склепа с ДНК членов семейства Делавиней… Но я бы ни времени, ни денег на это тратить не стала. Для меня все ясно как божий день.

Старуха вновь перекрестилась, медленно и широко, не сводя глаз с Александры. Лицо у Жанны внезапно сделалось глуповатым, как у ребенка, самозабвенно слушающего волшебную сказку, полную чудовищ и чудес.

— Вы помните, что ждало людей, которые сто лет назад осматривали «Дом полковника», когда туда принесли несчастную вдову, потерявшую на войне сыновей? — продолжала Александра. — Что было найдено в этом доме? Ровным счетом ничего! Никаких архивов, писем, бумаг, ни одного портрета, ни единого дагерротипа! И это после Первой мировой войны, в ту пору, когда даже самые бедные люди старались хоть изредка фотографироваться! В каждом маленьком городишке, на каждой ярмарке работал фотограф! Семья Делавиней считалась местной аристократией, а между тем в доме ни одной, самой слепенькой фотографии найдено не было… Никаких следов прошлого!

— Ну и что тут такого? — нерешительно возразила Жанна. — Бедняжка рехнулась от горя и попросту все уничтожила, это ведь ясно…

— А может быть, оставшись одна, она рассматривала снимки, вспоминая лица своих дорогих покойников, и поняла то, что поняла я, сличив лицо сфинкса и лицо одного из своих сыновей? — парировала Александра. — Быть может, вдова узнала на семейных снимках и второго сфинкса? Кто знает, открылась ли ей вся истина, как мне… Может, она и не предположила подмены. Но открытие могло стать последним шагом на пути к безумию. Вероятно, она решила, что это сходство — часть родового проклятия, которое преследовало Делавиней с тех пор, как полковник вернулся с войны. Уничтожить каменные изваяния у ворот ей было не под силу, но сжечь семейный архив, сводящий ее с ума, она смогла…

На этот раз Жанна промолчала. Она следила за Александрой суженными, загадочно блестящими глазами.

— Горькая ирония! — заметила художница, подводя итог. — Делавини сделались местными аристократами в силу равенства, объявленного революцией… В то же время они были аристократами по рождению, по привилегированному праву, этой же революцией отмененному…

Звук клаксона, перекрывший птичий гомон, заставил женщин одновременно обернуться в сторону замка. Александра не увидела там машины, но ее сердце заколотилось от волнения. «Я откровенничаю, пытаюсь убедить Жанну в своей правоте… А быть может, она все прекрасно знает и просто проверяет, насколько я далеко зашла… Ну, не сумасшедшая ли я?! Кто знает, что у них на уме, у этих упертых лже-Делавиней? Может быть, они во что бы то ни стало хотят сохранить тайну своего замечательного предка! Если это приехал Даниэль, мне может не поздоровиться… Огромный парк, безлюдное место и никаких свидетелей, кроме сфинксов… Куда она там скинула труп бедной собаки? В яму у оврага?»

— Это мой зять, — сказала Жанна, продолжая всматриваться вглубь аллеи. — Не говорите ему ничего, Даниэлю эта ваша история не понравится! Я-то выслушала, потому что хочу взять в толк, почему вы к нам прицепились, лезете в чужую жизнь… А оно вон что, вы от большого ума напридумывали всяких ужасов… — И, не дожидаясь ответа, она поспешила к замку.

Обогнув развалины, увитые плющом, Александра обнаружила во дворе, сразу перед открытыми настежь воротами, знакомый серебристый фургончик с поцарапанными боками. Хозяина не было видно, но из-за угла сторожки раздавался резкий голос Делавиня. Спустя мгновение оттуда появилась растерянная, как-то ставшая ниже ростом Жанна. Александра, никогда не видевшая этих двоих людей вместе, сразу догадалась, что суровая служанка боится своего столь же сурового зятя. Сама художница приготовила для встречи улыбку — по ее мнению, это больше всего выводило Делавиня из себя.

Но она просчиталась. Когда Делавинь показался из-за сторожки и пошел к ней навстречу, на его лице тоже застыла кривоватая улыбка, обнажившая длинные прокуренные зубы.

— Не ждал, что мы опять увидимся! — С этими словами он пожал ей руку, крепко, как мужчине. — Вы ведь вчера уехали в Москву!

— Как видите, я вернулась! — Александра больше не улыбалась. — Эти края затягивают… привязывают к себе.

— Так и есть. — Улыбка Делавиня тоже погасла. Его черные, непроницаемые, глубоко посаженные глаза буравили лицо женщины. — Отсюда нелегко уехать. Ничего особенного тут нет, как видите… Те же поля, как и везде, та же река… И люди такие же, как повсюду. А все-таки эти места крепко держат.

— Вот и ваш предок сюда вернулся после похода в Россию! — Эти слова художница произнесла нарочито небрежно.

— А куда же ему было ехать, сами подумайте? — в тон ей ответил Делавинь. — Без ног-то? В другом месте он был бы просто жалкой развалиной с мошной денег. А здесь стал героем.

— Скажите, а почему он не приобрел этот замок, вместо того чтобы строить дом? — Александра обернулась к развалинам. — Ведь тогда, вероятно, это было ему по средствам…

— Кто знает… — пробормотал Делавинь, словно про себя. — Золото полковника так и не нашли… И наверняка никогда не найдут. Может быть, его и хватило только, чтобы купить клочок земли в деревне и выстроить скромный дом.

— Теперь я понимаю, что «клад полковника», о котором так много говорили, заключался не в деньгах… — многозначительно заметила художница.

— Да ведь я вам уже втолковывал, что за деньги можно купить не все! — кивнул Делавинь с самодовольной усмешкой.

Он ничуть не был смущен и, казалось, не придавал никакого значения намекам, которые делала Александра. Женщина, к своему удивлению, обнаружила, что на сей раз этот человек ее не раздражает. Более того, она испытывала к нему смутное чувство почтения, смешанное со жгучим интересом, который обычно вызывает тайна.

— Кажется, Симона едет. — Внезапно отвернувшись, Делавинь всмотрелся вдаль, приложив ладонь козырьком ко лбу.

Александра не в силах была что-либо различить на дороге, терявшейся в полях, не слышно было и шума мотора. Зато в небе, высоко, там, где его не мог разглядеть человеческий глаз, заливался жаворонок. Она безуспешно пыталась найти взглядом невидимого певца, крошечного и, судя по голосу, влюбленного.

— Я хочу просить вас об одолжении. — Делавинь вновь повернулся к Александре. Его взгляд был спокоен, голос звучал дружелюбно. — Не хотелось бы лишних слухов в деревне… Нашим, местным, только дай посплетничать… Раз уж вы оказались здесь, значит, вас сама судьба послала, чтобы мне помочь!

— Я слушаю… — с замиранием сердца проговорила женщина.

— В подробности вдаваться не буду, но обстоятельства таковы, что мне срочно понадобилось раздобыть денег. — Делавинь говорил с легкой усмешкой, словно предлагая собеседнице оценить всю смехотворность своего затруднительного положения. — Занять негде, брать кредит затруднительно… Да на мне их уже несколько. Я решился продать Лессе одну семейную реликвию…

— Сфинксов! — кивнула Александра.

— Именно… — вздохнул Делавинь. — Придется с ними расстаться… Но будет не так уж плохо, что они вернутся на свое законное место, сюда, к гроту…

— Это будет прекрасно. — Теперь Александра тоже разглядела белую машину Симоны, показавшуюся вдали в полях. — Это будет просто замечательно. Но… какую услугу я могу вам оказать?

— Видите ли, мне не хотелось бы, чтобы Симона, а вслед за ней и вся деревня узнали, что это я продаю сфинксов… — признался Делавинь. Его лицо приобрело привычное сумрачное выражение, он говорил торопливо, следя взглядом за приближавшейся машиной. — Сбежится целая толпа глазеть, как их увозят… Начнут судачить… Все ведь думают, что я продал их вместе с домом вашей подруге. Мои затруднительные обстоятельства всем известны, так что никто меня не осуждал… Тем более, сфинксы остались на прежнем месте. И вот, чтобы не поднимать шума, я решил сказать Симоне, что сфинксов продает Натали, а меня она попросила представлять ее интересы…

— А Наталья об этой продаже знает? — сощурилась художница. — Она призналась мне, что сама мечтала приобрести сфинксов…

— Ей ни к чему знать, продаю я свою собственность или нет! — в сердцах ответил Делавинь. Белый «ситроен» Симоны был совсем рядом. — К тому же она не могла предложить мне настоящей цены. Так вот, увидев вас здесь, я подумал — будет куда убедительнее, если вы выступите посредником вместо меня. Как бы от лица своей подруги! Таким образом, мое имя вовсе не будет упоминаться в этой сделке! Я, со своей стороны, обещаю комиссионные…

— Не стоит! — быстро проговорила художница, мигом оценив ситуацию. — Мы поступим иначе… Я помогу вам и комиссионные получу, но не от вас! Не стану же я пользоваться вашим стесненным положением и обирать детей…

— Я не могу допустить, чтобы вы трудились даром! — с апломбом начал Делавинь, но Александра остановила его, шикнув и положив ему руку на локоть:

— Если будете спорить, я уйду прямо сейчас! Пешком, через поля! Теперь я знаю короткую дорогу в деревню, которую даже не все местные знают!

На его темном лице показалась неопределенная улыбка. Они замолчали вовремя — спустя несколько секунд белый «ситроен» остановился посреди двора, в нескольких шагах от них. Встревоженная Симона, опустив стекло, высунула голову. Дорогой шелковый платок сбился ей на затылок, она раскраснелась и дышала тяжело, возбужденно.

— Натали передумала? Она продает? Александра, почему вы здесь?!

— Наталья согласна. — Художница приветственно махнула рукой. — Я же говорила вам, что все закончится к общему удовольствию!

Симона выбралась наружу, с силой хлопнув дверцей машины. Ее глаза горели.

— Пьер через пару часов подъедет! Я созвонилась с ним и вернула с полдороги. Он едва не уехал в Нормандию, к матери… Но если вы торопитесь, мы можем все решить и без него… Он мне дал полную свободу…

— Мы можем подождать, — сказала после краткой паузы Александра, обменявшись с Делавинем вопросительными взглядами. Мужчина едва заметно кивнул ей, пока Симона, отвернувшись, махала Жанне, вышедшей на террасу коттеджа.

— Что ж, подождем! — громко повторил за ней Делавинь, и важность его тона, многозначительность, приданная простой фразе, сделала бы честь любому из родовитых призраков парка.

Пока все трое шли к коттеджу, Жанна, ожидавшая на террасе, скрестив руки на груди, была неподвижна, как изваяние. Александра прошла в шаге от нее, и служанка даже не шевельнулась. Она словно грезила наяву, глядя поверх ограды парка, туда, где в золотистой дымке над влажными зеленеющими полями, простиравшимися до самого горизонта, пел невидимый глазу жаворонок.

Эпилог

— Довелось мне как-то беседовать с одним коллекционером, который в юности занимался фехтованием и даже был чемпионом СССР среди юниоров в каком-то давнем, антикварном году…

Оторвав еще один кусок багета, Александра бросила его в воду, перегнувшись через парапет набережной. Стайка красно-бурых уток, жавшихся у опоры моста, заметила наконец ее действия и неторопливо подплыла к высокой стене набережной, поросшей выше линии воды узкой лентой мха. Оказавшись в тени башен Консьержи, утки сделались почти черными. Художница отвернулась от Сены и сощурилась, глядя на солнце, поднимавшееся над Парижем.

— При чем здесь фехтовальщик? — спросила Наталья, глядя на то, как утки разрывают клювами размокший в сизой воде хлеб. — Я не успеваю следить за твоей мыслью…

— Я сама едва за ней поспеваю, — улыбнулась Александра. — Этот человек собирал подстаканники, и только подстаканники… Но речь не о них. Он рассказал мне, среди всего прочего, что существует совершенно особый вид фехтования, так называемый мензурный, или прусский стиль. Рука фехтовальщика в локтевом суставе неподвижна, как окаменевшая, двигается одна только кисть. Чтобы достичь этого эффекта, ученикам зашивали руку в специальную толстую шину. Противник поражался при этом не уколом рапирой, а порезом. Поэтому у германских студентов, которые были отчаянными дуэлянтами, на лицах места целого не имелось, они были испещрены шрамами, а вот корпус и внутренние органы оставались в полном порядке. Изуродовать друг друга для этих господ было делом чести и принципа. Именно с этой целью они и дрались.

— Мне трудно в это поверить, но я сейчас начну хохотать… — На лице собеседницы и в самом деле появилась бледная тень улыбки. — При чем тут германские студенты-дуэлянты?!

— Да при том, что вся эта распря со сфинксами оставила у меня впечатление такого же не смертельного, но принципиального поединка. — Запрокинув голову, Александра любовалась конусообразными черными куполами башен Консьержи. — Много болезненных царапин, много взаимных нападок… И ни одного погибшего! Все разошлись после поединка, довольные друг другом, и отправились по своим углам растравлять раны, чтобы после хвастаться шрамами. Скажем, ведь ты довольна?

— Я? Довольна? — эхом откликнулась подруга. — С чего бы это?

— Ну, знаешь ли… — Возмутившись, художница резко повернулась к собеседнице. — Ты ведь получила, что хотела! Я продала Лессе твою коллекцию и за очень недурные деньги!

— Это верно… — вяло согласилась та. — Деньги мне не помешают. Но я лишилась сфинксов…

— Если помнишь, они никогда и не были твоими! Вся деревня думала, что ты их купила, вот и ты привыкла себя обманывать!

Наталья пожала плечами и промолчала. Александра уже пожалела о том, что тронула рану, нанесенную подруге этой внезапно завершившейся сделкой. Все подробности Наталья узнала только что и не успела оправиться от неожиданности. Известие о том, какую сумму она получит за проданную Лессе коллекцию, сперва изумило и обрадовало ее. Но затем, когда стали известны другие детали, женщина словно погасла. У Александры даже сложилось впечатление, что подруга расстроилась.

…Переговоры, которые художница успешно провела вчера днем, как только приехал Пьер, прошли гладко и завершились к всеобщему удовольствию. Уже на следующее утро сфинксов должны были подготовить к отправке в замок. Бесконечно воодушевленная Симона чуть не насильно оставила Александру ночевать в коттедже, уверяя, что должна угостить ее праздничным ужином. Художница не стала отказываться слишком упорно, зная, что для французов парадный прием пищи — дело священное.

Пьер был весел, рассказывал смешные случаи той поры, когда служил в армии, Делавинь, также приглашенный, оказался приятным ненавязчивым собеседником и любезно ухаживал за дамами, подливая вино и отвешивая ни к чему не обязывающие комплименты. Его сверлящий взгляд смягчился, словно его перестала мучить тайная забота, вызывающая усталость и озлобление. Александра часто переглядывалась с ним за столом и каждый раз старалась придать своему лицу самое невинное выражение. Впрочем, она напрасно опасалась себя выдать: супруги Лессе были слишком счастливы в этот вечер, чтобы за кем-то следить.

Александра вела переговоры от лица Натальи, от ее же имени и ставила условия. Стоимость сфинксов она назвала со слов Делавиня, с которым успела предварительно посовещаться, пока Симона хлопотала на кухне вместе с Жанной. Цена этих ничем не примечательных статуй была не просто чрезмерной, она показалась Александре возмутительно высокой, даже учитывая все обстоятельства дела. «Но, — сказала она себе, назвав эту цифру Пьеру Лессе и следя за тем, как меняется его лицо, — каждая вещь стоит тех денег, которые за нее платят. Это цена безумия…» Цену коллекции Натальи она назвала на свой страх и риск, также повысив ее весьма ощутимо. Однако на фоне покупки вожделенных сфинксов Лессе не стали торговаться. Делавинь, присутствовавший при переговорах в качестве добровольного арбитра, местного старожила и бывшего хозяина сфинксов, одобрительно кивал, когда говорила Александра, и хмурился, когда задумывался Пьер Лессе. Так что его безмолвное участие также сыграло свою роль. Сделка была заключена, все ее грабительские детали забылись за ужином, где щедро лилось вино из хозяйского погребка.

— А скажите, что означает латинская надпись над входом в склеп? — спросила Александра собравшихся, непривычно для себя захмелев. — Жанна сказала мне, что в переводе это означает «Бессмертные сторожат бессмертных»… Но как это понимать? Это родовой девиз прежних владельцев? Или просто красивая латинская фраза?

— С надписью была целая история! — Пьер откинулся на спинку стула, рассматривая на свет бокал, полный вина. — Симона, расскажи.

Та подалась вперед и с упоением облизнула губы кончиком языка. Женщина раскраснелась от радостного возбуждения и вина, ее черные глаза влажно сияли. Сейчас, при свете горящих на столе свечей, хозяйка поместья казалась юной девушкой.

— Ведь склеп был не только осквернен, но и разрушен, — говорила она, переводя взгляд с Александры на Делавиня, который, не теряя даром времени, пил и ел с самым благодушным видом. — И плита над входом тоже была сорвана и расколота на части… На множество мелких частей!

— Мы собирали эту надпись по всей лужайке, — улыбнулся Пьер. — Это было невероятно… Словно в детективе! Как только рабочие нашли первые два фрагмента и на них различили буквы, мы загорелись идеей составить всю надпись целиком… Но составили только половину!

— Почва болотистая, — вздохнула Симона. — За двести-то лет мелкие осколки ушли глубоко в землю, да и весенний паводок сильно помог… Он мог перетащить их в такие места, где искать никому в голову не придет.

— Рабочие приносили нам все фрагменты плиты с буквами, какие находили, а мы на террасе выкладывали из них слова! — Забыв о своем намерении уступить право рассказа жене, Пьер перебивал ее, словно боясь, что та будет неточна или что-то упустит. — Нам уже было ясно, что там есть латинское слово «бессмертный», причем оно явно повторялось дважды! Но остальные слова… Мы даже не понимали, сколько их!

— А ведь это важно, это мог быть девиз прежних владельцев замка, вы верно предположили! — заметила Симона, повернувшись к Александре. — Правда, от этих владельцев осталось не больше, чем от надписи: все местные архивы сожгли во время революции и никто из наследников сюда не возвращался! Так мы и гадали на кофейной гуще, пока нам не помогли!

Симона заискивающе взглянула на Делавиня, который сразу приосанился.

— Наш друг, — владелица поместья произнесла это слово с наслаждением, выделив его значимость паузой, — предположил, что слово, с которым мы бились, «custos» и значит не что иное, как «сторож», или «опекун»! Тогда все получилось, совпало и по смыслу и по размеру — плита выглядела, как в день создания!

Делавинь самодовольно кивнул:

— Ну, это было нетрудно… Я изучал латынь в колледже… Хоть на что-то она мне пригодилась!

— Знание латыни само по себе еще не дало бы такого результата! — подобострастно заявил Пьер. — Вы меня тогда потрясли, предложив подумать, как связана надпись со значением этого места… В склепе когда-то хранились тела усопших, а охраняли его фигуры сфинксов — бессмертных стражей. Но владельцы склепа считали себя бессмертными, так высоко ставили свой род!

— Нет-нет, — Делавинь залпом осушил бокал и покачал головой. — Я думаю, они считали себя бессмертными в силу того, что были христианами! Конечно, сфинксы — символ совсем не христианский, но думаю, мы простим последнему владельцу поместья его модное увлечение! Тогда времена были такие, что излишняя набожность высмеивалась… Религия была уделом глубокой провинции, а здесь, неподалеку от Парижа, уже вовсю читали Руссо!

Он протянул свой бокал Пьеру, и тот с готовностью его наполнил.

— Изначально это был, конечно, древний девиз владельцев замка, — продолжал Делавинь. — Они служили французским королям, а так как любой французский дворянин равен королю, а король — это всего лишь первый дворянин в государстве, то это равенство и нашло отражение в их девизе. Бессмертные могли служить только бессмертным! Последний владелец замка просто обыграл эту фразу, установив сфинксов, по определению бессмертных, на страже усыпальницы своих бессмертных предков…

— Господь с ними со всеми! — весело воскликнул Пьер, поднимаясь со стула и обходя стол, чтобы наполнить все бокалы. — Не такими уж они оказались бессмертными, в конце концов! Их больше нет, а мы здесь сидим и пьем!

— А тебе уж хватит! — немного резко произнесла Симона. За окнами стемнело, и она с тревогой взглянула на те, что выходили в парк. — Завтра трудный день. Чувствую, мне придется одной возиться с рабочими…

— Да ведь и мне пора! — Делавинь поставил на стол осушенный бокал и с широкой деланой улыбкой поднялся. — Я ведь не предупредил детей, что задержусь у вас! Вы не проводите меня?

Последние слова были адресованы Александре.

Художница с готовностью поднялась. Симона вполголоса продолжала отчитывать сильно опьяневшего мужа и не стала уговаривать гостей задержаться.

Они в молчании дошли до фургончика. Остановившись, оба, не сговариваясь, оглянулись на коттедж, освещенные витражные окна которого казались в сгустившихся сумерках огромными волшебными фонарями.

— Отсюда они не так уродливо смотрятся! — вырвалось у Александры.

Делавинь негромко рассмеялся:

— Не стоит придираться… Они неплохие люди, эти двое. Все могло быть куда хуже! Эти хотя бы пытаются что-то сохранить.

— Вы, я вижу, с ними совсем примирились. — Александра взглянула на собеседника, но не смогла различить выражения его глаз, глубоко утонувших в тени. — Что ж, и хорошо. Теперь, быть может, их надежды сбудутся и они спокойно заживут… под защитой сфинксов!

Делавинь пожал плечами:

— Надо надеяться…

Александра смотрела в его лицо, почти неузнаваемое в сумерках. Ей казалось, что рядом стоит не Делавинь, а вовсе незнакомый человек, и это вкупе с выпитым за ужином вином придавало ей дерзости.

— Как ваша супруга перенесла возвращение в клинику?

Темнота мешала ей увидеть, каким взглядом Делавинь сопроводил свой спокойно прозвучавший ответ:

— Спасибо, она в полном порядке. Отвезти вас в деревню или вы все-таки переночуете здесь?

— Лучше здесь, раз уж призраки парка навсегда изгнаны! — Александра не удержалась от иронии. — Кстати, очень любопытно узнать, каким образом вы вселили в Лессе веру в их существование? Кто мешал рабочим, расчищавшим парк и реставрировавшим склеп? Забрасывал ночью канавы, которые они выкапывали днем? Ломал и прятал инструменты? Неужели вы?! Мне трудно вас представить за подобным занятием!

— Ну конечно, я не имею к этой ерунде никакого отношения! — с негодованием возразил Делавинь. — Это все Жанна…

— Вот как?! — изумленно воскликнула Александра. — Но зачем она это делала?

Отрывисто и не очень весело рассмеявшись, он пошарил по карманам и достал сигареты. Протянул Александре пачку, затем щелкнул зажигалкой. Пламя озарило его склоненное смуглое лицо, на миг придав чертам нечто дикарское. Он заговорил неторопливо, задумчиво, словно с сожалением расставаясь с каждой фразой.

— Непростая история… Это все началось два с половиной года назад, из-за Марианны! Когда жена попала в клинику, Жанне надо было как-то объяснять все соседям… Ко мне не очень-то подступишься, это всем известно, а вот к ней приставали с расспросами. И ей пришло в голову заявить, что дочь встретилась с призраками, которые раньше видели в «Доме полковника»… Мне об этом уже стороной передали… Конечно, я ей высказал, но было поздно — басня пошла гулять по деревне… Я не стал ничего опровергать. Нехорошо уличать во вранье старую женщину, которая так много мне помогает с детьми. Потом, она просто хотела обелить дочь в глазах всей деревни. Народ у нас отсталый… Если сказать, что мадам Делавинь страдает наркотической зависимостью, на всю семью падет тень. Еще неизвестно, как бы это отразилось на детях! А вот если к этому приплести старые фамильные сказки, дело совсем другое! Это почти вызывало уважение… И с вопросами сразу отстали…

Выпустив клуб дыма и затянувшись, отчего его лицо на миг снова выступило из сгустившейся темноты, Делавинь усмехнулся:

— Ну, правда, побаиваться нас начали. Затем мы должны были продать дом, чтобы оплатить содержание Марианны в частной клинике. О моих материальных затруднениях все знали, но никто понятия не имел, что мы уже дошли до ручки. Когда выставили дом на продажу, в деревне уже вовсю гуляли слухи о возвращении призраков, и никто не удивился, что мы решили переехать… Так что Жанна и здесь оказала нам большую услугу! Приличия были соблюдены… Никто не осмеливался называть нас нищими!

— Но Наталье стало что-то мерещиться в вашем бывшем доме… — напомнила Александра. — К этому тоже имеет отношение Жанна?

— Господь с вами! — отмахнулся Делавинь. — Это все девчонки… Они привыкли играть на старом месте и все время шмыгали через калитку между садами туда-сюда. Мы ругали их за это, но поди, внуши детям, что их шутки пугают новую владелицу… Они играли в привидения, дурочки… Дидье, взрослый оболтус, развлекался, подзуживая! Он и сюда, в парк, привозил их поиграть тайком, а потом рабочие рассказывали Жанне, что видели призраки, которые бродили между деревьями! Однажды девчонки с Дидье пускали воздушного змея, тот потерялся у них в чаще, зацепился между деревьями… И до полусмерти напугал Симону, которая увидела тем же вечером, как он перепархивает с ветки на ветку. Она приняла его за привидение!

Делавинь вновь рассмеялся, на этот раз искренне. Его голос зазвучал мягко, почти нежно.

— Дидье, дуралей, и сам бы не прочь кого-то разыграть, но знает, что от меня получит сполна, не то что сестры! Вот и науськивает их. Конечно, младших, Кристина — девочка серьезная! Она в меня! — Последние слова он произнес с гордостью. — С младшими еще ничего непонятно, слишком малы, но вот Дидье такой сумасброд и лентяй… Он, вне всяких сомнений, пошел в мать!

— Это, все, конечно, поучительно в том смысле, что полностью подтверждает мою версию: привидения видит только тот, кто в них верит! — заявила Александра с двойственным чувством возмущения и сострадания. — Мне нет дела до того, что вы ввели в заблуждение односельчан, чтобы сохранить репутацию. Мне в конечном счете все равно, сколько бы заплатила за сфинксов Симона, если бы не верила в существование призраков, и вообще, стала бы она сражаться за право купить этих сфинксов! Но вы могли бы, по крайней мере, не сводить с ума мою подругу!

Делавинь швырнул окурок, и тот покатился по каменным плитам, вымостившим двор, рассыпая в темноте алые искры. Поднимался ветер, старые деревья в парке глухо шумели. Их рокот до странности напоминал гул множества отдаленных голосов, словно по черной равнине к замку двигалась разъяренная толпа, урча от бешеной жажды разрушения и мести. После паузы, показавшейся женщине очень долгой, Делавинь с деланой веселостью произнес:

— Простите, но мне кажется, ваша подруга хотела верить в привидения. Согласно вашей теории, потому она в них и поверила. Вы на ее месте усмотрели бы в этих явлениях только детские шалости. И, наверное, даже поймали бы этих маленьких негодниц, а мне пришлось бы их наказать!

Мужчина рассмеялся и тут же резко оборвал смех, добавив уже совсем другим тоном:

— Знаете, я был бы очень рад, чтобы эта история вовсе не начиналась! Чтобы никто и не вспоминал об этих призраках, чтобы у моих детей были другие игры… И другая жизнь, как у их ровесников.

Но тут уж я бессилен… Быть может, они смогут жить как-то иначе, когда вырастут. Я — не смог… Как оказалось.

— А может быть, единственный выход — это все рассказать детям? — поколебавшись, спросила Александра. — Если бы их жизнь была более… настоящей, что ли, они бы вовсе не интересовались призраками. А так, получается, они живут под чужой фамилией… И каждый раз, когда пишут или называют свое имя, совершают подлог! Ведь им неизвестно, что является их настоящим прошлым — амбар в поле или этот замок?

Мужчина молчал. Безмолвие было тяжелым, и Александра, слушая его, понимала, что оно ничем не разрешится, как не разражается дождем далеко проходящая грозовая туча, пронизанная электрическими сполохами.

— Спокойной ночи!

Бросив это сухое прощание, Делавинь, повернувшись, пошел к машине. Александра не пыталась его задержать. Она смотрела, как он садится за руль, как фургончик выезжает в распахнутые ворота и в полях горят, удаляясь, красные габаритные огни… Внезапно женщина осознала, что стоит, скрестив руки на груди, точно так, как это делала Жанна. Сунув руки в карманы куртки, художница стояла посреди двора, пока на террасе не появилась Симона и не позвала ее в дом.

— И почему я должна быть довольна? — повторила Наталья. — Ты продала коллекцию, спасибо, я не рассчитывала получить такую сумму… Но когда эти деньги кончатся, мне придется продать что-то еще…

— Или снова начать работать, — заметила Александра, закрывая глаза и подставляя лицо солнечным лучам. — Совсем лето… В Москве о тебе то и дело спрашивают старые клиенты, а ты отказываешься от верных денег. Я понимаю, когда ты рассчитывала получить «клад полковника», это имело хоть какой-то фантастический смысл… Но теперь?

— Ну конечно, придется снова брать заказы… — вяло ответила Наталья. Она полулежала на парапете набережной, глядя в воду. Ветер с реки играл ее спутанными волосами. — Только знаешь… это будет не очень просто — взять и вернуться из сказки в реальность.

— Ты справишься. — Художница ободряюще коснулась ее локтя. — Я ведь понимаю, как ты угодила в западню! На меня тоже действовало это место. «Дом полковника», деревня, равнина, река в ивах, замок и парк… Там, кажется, ничего не происходит, никогда ничего не меняется… И в то же время ты не можешь оторваться от этого места, расстаться с ним. Это свойство маленьких городков… Они живут жизнью, которая замкнута сама на себе.

Она вынула из кармана куртки часы с оторванным ремешком и взглянула на них. Наталья заметила ее движение.

— Торопишься?

— Мне нужно в музей, забрать в гардеробе сумку… — извиняющимся тоном произнесла Александра. — И я сразу поеду в аэропорт. Дело сделано, я благодаря тебе кое-что заработала… И хотелось бы успеть на один аукцион в Москве.

Наталья взяла ее за обе руки и сжала их:

— Когда ты вернешься?

— Я хотела спросить об этом тебя, — после секундной заминки ответила художница.

— Но я не собираюсь возвращаться! — отпустив ее пальцы, с негодованием заметила приятельница. — Так и передай моим в Москве! Да, и… — Смутившись, она закончила извиняющимся тоном, словно стараясь смягчить свою резкость: — Не очень там распространяйся о том, сколько удалось выручить за коллекцию. У дочери в последнее время выросли аппетиты… Это все очередной супруг ее подначивает. Ему кажется, что, если человек живет в Париже, он должен в золоте купаться…

— Ты ведь знаешь, конфиденциальность — это мой главный принцип! — миролюбиво кивнула Александра. — Я никогда не разглашаю подробностей сделки. Более того, сама о них забываю, как только получаю комиссионные!

Она засмеялась, словно предлагая принять ее шутку всерьез. Собственно, Александра и не шутила. Художница не раз отмечала магическое свойство своей памяти — отправлять в далекий архив уже пережитые истории. «Наверное, это происходит потому, что я верю: их будет еще много…» — смутно подумалось ей.

— Вот спроси меня сейчас, чем я занималась несколько дней во Франции? — с улыбкой произнесла она. — Я ведь вспомню только то, что ты пригласила меня погостить в совершенно необыкновенном месте за городом! Тихий дом на краю старинной деревни, пейзажи, достойные кисти барбизонцев, соседи, которые были со мной исключительно любезны…

Наталья пожелала проводить ее до музея. Ей явно не хотелось расставаться со старой московской знакомой. Женщины пересекли Сите, перешли Сену по мосту Сен-Мишель и остановились на набережной, когда из-под моста появился экскурсионный пароходик, битком набитый туристами. Он направлялся к востоку, тонущему в розово-золотой дымке. Сощурившись, Александра смотрела на серые башни Нотр-Дам, рисовавшиеся на острове. Каждый раз, уезжая из Парижа, она старалась повидаться с ними, вблизи или издали, как сейчас.

— Что ты там бормочешь? — спросила ее Наталья.

— Бессмертные сторожат бессмертных, — громче повторила художница, переводя взгляд с башен Нотр-Дам на бульвар, кипевший утренний деловой суетой. — Так, ничего. Прощаюсь.

Примечания

1

Дегенеративное искусство — термин нацистской пропаганды, принятый для обозначения авангардного искусства (импрессионизм, дадаизм, кубизм, фовизм, сюрреализм, экспрессионизм, Баухаус). Произведения немецких художников и скульпторов, творивших в этих направлениях, были изъяты из немецких музеев и с 1936 по 1941 год выставлялись в разных городах Германии, в качестве «антигерманского модернизма». Выставка имела огромный успех, и ее посетило рекордное количество людей.

2

Бременская Советская Республика — пролетарская республика, наряду с Баварской Советской Республикой является одним из недолго существовавших революционных государственных новообразований в Германии 1918–1920 годов. Молодые художники-модернисты левых взглядов нередко принимали самое активное участие в работе Советов и впоследствии подвергались арестам и преследованиям.

Content

Анна Витальевна Малышева
Сфинксы северных ворот
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог

Примечания