Алла Полянская

Право безумной ночи

1

Умирать от несчастной любви глупо. Особенно когда тебе под сорок, у тебя практически взрослые дети и есть какая-никакая карьера. Я знаю, что глупо, я знаю, что сказали бы друзья или знакомые, что подумают дети — если я буду такой дурой, что оставлю записку, где сообщу: мол, люблю Виталия Марконова, а он меня — нет, поскольку я выше его ростом и толстая, а он любит тощих. Да покажи мне такую предсмертную записку, я бы сама ржала, как стадо пожарников, до конца своих дней!

А потому я ничего писать не буду. Близнецы уже взрослые, обойдутся без меня. Я решу вопрос с квартирой, ну, и с прочими делами — и все, ребята, больше я в этой возне не участвую. Я устала тянуть этот воз, я устала быть одна и одна за все отвечать, я устала от того, что в моей жизни мне ни разу не попался нормальный мужик, а только неудачники, лодыри и ничтожества. И вот когда наконец он мне встретился — не неудачник, не лодырь и не ничтожество, то он со мной типа дружит. Потому что я здоровенная дылда с больной спиной, а не утонченная леди. Хотела бы я знать, как при такой рабочей нагрузке из меня можно сделать утонченную леди. Вот, тащу из машины сумки на шестой без лифта этаж — мне нельзя поднимать более трех килограммов, спина болит зверски. Но ребята там жрать хотят уже небось, а мать, видите ли, страдает из-за несчастной любви. Стыдно кому сказать — но реально я больше не могу этого терпеть.

— Мам, ну где ты ходишь? — Матвей берет у меня из рук сумку. — О, печенья не купила…

— Забыла.

— Ты ж еще не разделась — съезди.

— Да пошел ты…

Матвей остался стоять с открытым ртом, а я, сбросив туфли, бреду к себе в спальню. Боль в пояснице становится все сильнее, мне надо бы прилечь. Я очень люблю своих детей, но иногда меня достает то, что они относятся ко мне как к штатному повару, прачке, уборщице и говночерпию. И вот сегодня достало окончательно.

— Мам, а что кушать?

Это второй подал голос. Ну, ребята, ешьте что-нибудь, можете что-то сварить, а на меня больше не рассчитывайте, привыкайте сами заботиться о своем пропитании.

— Денис, кушать будете сегодня то, что сварили.

Мне вот любопытно: а когда я умру, они заметят мое отсутствие только по пустому холодильнику и отсутствию чистой одежды в шкафу?

— Дэн, иди сюда! Тут надо куки почистить, прежде чем грузить, а ты…

Все, я не слушаю. Мои дети-программисты, хоть еще и студенты, уже встряли в какую-то фирму, и в доме житья не стало от разговоров о… Бог знает, о чем эти разговоры, мне нет места на этом празднике жизни. Деньги они тратят на «железо» — их комната превращена в подобие склада компьютерной техники, и моя задача — не дать сыновьям пропасть с голоду. Но теперь я думаю о своей рухнувшей жизни и о том, что я — плохая мать, наверное, если мои личные переживания для меня сейчас важнее интересов детей, но — так тому и быть. Да, важнее. Потому что я люблю Виталия, и надежды на взаимность у меня нет ни малейшей.

— Мам, дай пожрать, а?

Они похожи друг на друга как две половинки одной задницы — оба русоволосые, зеленоглазые, с прямыми бровями и пухлыми губами. Они оба похожи на Клима, но это все, в чем они на него похожи. Они — избалованные наглые сопляки, которые никогда не получали по морде. И это я их такими вырастила — все заботилась, чтоб им было не хуже, чем другим детям. Тем, у которых есть отцы.

— Я занята. Хотите пожрать — готовьте сами.

— Идем, Мэтт, у маман снова приступ буйства.

Переглянувшись, они исчезают у себя в комнате. Лет с четырнадцати они ведут против меня войну, мне уже кажется, что так было всегда — и победа много раз переходила из одного окопа в другой, с более или менее приемлемыми потерями, но война эта вымотала меня окончательно, а дети, похоже, только вошли во вкус.

И теперь на меня вдруг обрушилась любовь.

Абсолютно ненужная, нелогичная и всецело безответная, она упала мне на голову, как рояль на грузчика, и мне вдруг стала понятна моя жизнь — вернее то, что от нее осталось после смерти Клима. Работа, беготня с сумками и война с близнецами на фоне тотальной готовки, уборки и перманентной стирки с глажкой. Это — моя жизнь последние восемнадцать лет. А Марконов ездит по миру, живет в Испании, у него шикарная квартира в центре Питера, такая же — в центре нашего города, где он почему-то предпочитает жить, у него большой бизнес, друзья-политики, приятели-миллионеры, и я совсем не вписываюсь ни в его жизнь, ни в его окружение, ни в его постель, потому что, ко всем моим недостаткам, я ростом выше его и совсем не модельных параметров. И если размер своей задницы я еще могу изменить, то возраст и наличие полного загона в жизни, а тем более близнецов — нет.

И выхода нет.

Я устала быть сильной, граждане, так что отныне копайте погреб без меня. А я завтра решу вопрос с недвижимостью, распределю средства — и айда, на том конце тоннеля меня заждался Клим. С ним я мигом забуду Марконова.

Мой сотовый, похоже, пора бы утопить — у него есть идиотская манера звонить по ночам и что-то требовать от меня голосом шефа.

— Ольга Владимировна, я забыл вам сказать днем, но хорошо, что вспомнил сейчас — вы подготовьте мне на завтра документы по дистрибуции с «Селеной».

— Сейчас одиннадцатый час, Сергей Станиславович, и документы в офисе.

— Но у вас есть ключ. Мне эти документы нужны утром, к половине девятого.

Это мой шеф вспомнил, что не доделал днем. Я подозреваю, что он — вампир, но я-то пока нет. Впрочем, уже неактуально.

— И что?

— Вы же на машине, поезжайте в офис, я предупредил охрану, что вы приедете, и я хочу, чтобы все было готово к утру.

— А мне хочется спать, — все равно я собираюсь покончить с собой — заодно покончу и с этим говнюком. — И если вы до сих пор не знаете, что звонить людям среди ночи — дурной тон, то пора узнать, вы уже достаточно большой мальчик. А если учесть, что мой рабочий день уже закончен, то документы для вас я начну готовить завтра. И они будут готовы не к половине девятого, а тогда, когда будут готовы, потому что по мановению волшебной палочки я ничего не делаю, это для вас новость?

— Ольга Владимировна, вы хорошо себя чувствуете?

— Как никогда. И если вы намекаете, что в моих услугах больше не нуждаетесь, то так тому и быть. Но я вам в рабы не нанималась, я финансовый аналитик, если вы забыли. Мой рабочий день и так длится шестнадцать часов, я восемь лет без отпуска, у меня один выходной, болею я тоже на работе. И если вы найдете другую дуру, которая станет работать на таких условиях столько лет — бог в помощь, но вот конкретно сейчас я ничем не могу вам помочь.

— Но это неприемлемо, я просто забыл вам сказать днем, так что же теперь, если завтра они приедут с утра, а я…

— Спокойной ночи, Сергей Станиславович. Заведите себе ежедневник.

Завтра я заберу оттуда свою чашку, оставлю ключи от служебной машины и уйду. Больше никто не будет мной помыкать, никто не станет заставлять меня работать сутками, не будет беспокоить ночными звонками. Я пойду к нотариусу, оформлю собственность, потом к маникюрше — не хочу, чтобы патологоанатом считал меня неряхой, поеду посмотрю на Марконова — и в путь. Хватит с меня этого дерьма!

Я иду на кухню и варю себе какао. Сейчас мне уже не надо беспокоиться о том, что сладкое какао с булочками слишком калорийно — я сто лет не пила его из соображений сохранения более-менее приемлемой фигуры, и булочки принесла только для близнецов, в их телах калории сгорают мгновенно. Но мое тело завтра превратится во что-то малопривлекательное, и его размер будет уже неважен. Уффф, до чего же вкусно…

— Ма, принеси и нам какао! И булочек!

Это, унюхав запах какао, голосит кто-то из моих троглодитов. Что ж, ребята, я выбрасываю белый флаг — войне конец. Я уже и забыла, как сильно вас люблю — а вы точно забыли, что я когда-то целовала вас на ночь, устраивала вам кукольный театр, пела песни, а вы прижимались ко мне с двух сторон и тихонько сопели. Мы долго воевали — и войну начали вы, но я ее закончу. Я уйду — я вам больше не нужна. Я никому больше не нужна, вот уже скоро двадцать лет. Я очень боялась смерти, когда вы были маленькими — боялась оставить вас одних, беззащитных и слабых. Я делала все, чтобы вы были сыты, одеты-обуты, чтоб у вас было все, что есть у других детей, а то и больше. И я все это вам обеспечивала. Но сейчас вы выросли и всем своим видом и поступками даете мне понять, что я в вашем уравнении совсем лишняя величина — я все надеялась, что это как-то изменится, но оно не менялось и не менялось, хоть бы что я ни делала. И если дома был только кто-то один из вас, я могла побыть ему матерью — каждому в отдельности. И это был мой ребенок — добрый, даже нежный. Но когда вы вдвоем, вы словно соревнуетесь между собой, кто измыслит более изощренный способ причинить мне боль. И мне этого больше не вынести, я не могу больше воевать с вами, и не хочу, потому что я люблю вас обоих так, как никого на свете. Правда, поймете вы это гораздо позже, но поймете непременно.

Теплый душ — наверное, уже последний в моей жизни.

Почему люди кончают с собой? Говорят, что это слабость, эгоизм, бог знает, что еще. Может, это и верно отчасти, но в основном люди уходят оттого, что тупик. Некуда идти, просто — некуда, нет выхода, no exit! — и баста, карапузики, уж эта дверь всегда открыта. Церковь, конечно, осуждает — ну, да Бог сам разберется, я считаю, не такой он дурак, чтобы всех под одну гребенку. Хотя глупо, конечно, от несчастной любви бросаться с моста, но боль сильна, и последнее перышко сломало спину верблюда. Главное, как-то дать детям понять, что это не из-за них, и чтоб никаких траурных маршей на похоронах. Ну, я что-то придумаю, время еще есть.

— Она стрескала все одна, Дэн.

— Да, говорят, у одиноких женщин иногда бывает хороший аппетит. Ай, горячо же! Какао долго остывает…

— Надо ее замуж выдать, что ли.

— И кто рискнет?

— Да… такого камикадзе нам найти не удастся.

Они знают, что я слышу это.

Я не помню, когда это началось. Просто в какой-то момент Матвей, глядя мне в глаза, спросил:

— А что ты мне сделаешь, если я не послушаюсь?

Мои объяснения насчет того, что поступать по-людски нужно не потому, что с тобой что-то могут сделать, а в принципе, не имели успеха. И с того момента они словно испытывают, как далеко могут зайти. Их двое, а я одна.

Я всегда одна. Давно уже. И теперь вот — Марконов. Не самый красивый, не самый молодой, но вдруг мне очень нужный. Я люблю смотреть, как он пьет чай — в огромных, просто промышленных масштабах. Ну, это неудивительно, он чайный король. Я люблю наблюдать, как он смотрит новости или лениво просит: расскажи мне что-нибудь, а я решу, интересно мне это или нет. И его глубоко посаженные голубые глаза смотрят иронично и весело. Он любит играть в теннис и дразнит меня — женщина с больной спиной в теннис не играет! Он ходит на лыжах и ездит в Швецию на какой-то марафон… А я эту Швецию только на картинках видела. Я вообще все видела только на картинках и рядом с ним чувствую себя дворняжкой, пригретой из милости, — возможно, это так и есть.

Конечно, я этого не показываю, мы же друзья — Марконов делится со мной какими-то своими мыслями и таскает к врачам и в бассейн, иногда я ночую в его гостевой спальне, но это все. И когда мы, попив чаю и поговорив, расходимся по комнатам, он понятия не имеет, что я потом полночи рыдаю. Потому что он меня как женщину не видит вообще, в упор. Я просто хороший друг, а это очень больно, когда любишь.

А дома близнецы. И на работе шеф. И восемнадцать лет назад погиб Клим. И постоянное балансирование на грани гуманитарной катастрофы — главное, чтобы никто не знал, на вид-то у меня все зашибись, остальное спрячем.

И нет ни солнца, ни облаков, ни ветра. Никогда нет, в принципе. Какая там Швеция…

— Люша, ты спишь?

Это Марконов. У него есть собачка — Люша, и когда мы полгода назад начали с ним общаться, он стал называть меня так, а потом я узнала о собачке. Он, конечно, не специально — и собачка живет у его бывшей пассии, хотя он любит ее… Собачку, в смысле. Хотя, наверное, и пассию тоже. Но я отзываюсь на эту кличку, почему нет? Собаки — милейшие люди, чего обижаться.

— Почти. Только что из душа.

— Все в поряде?

— Ага.

Он никогда не говорит «в порядке» — только «в поряде», но мне нравится. Мне все в нем нравится.

— Давай завтра пообедаем, я заеду.

— Ага, позвони. Я не знаю, где я буду.

Марконов хмыкнул и отключился. Господи, за что мне это? Я вот одного не понимаю: а что, мой план насчет личного счастья у вас на небесах считается чем-то ненормальным, что меня вот так мордой в грязь надо каждый раз макать? Иначе как объяснить тот факт, что за всю жизнь, с тех пор, как погиб Клим, мне ни разу не встретился нормальный мужик? А когда наконец появился Марконов, то я оказалась ему не нужна. Как он говорил: если нет «химии», внутренний мир уже не интересует, а со мной у него этой «химии» нет, хотя мой внутренний мир он регулярно ковыряет в поисках новых впечатлений. Марконову скучновато, а я его забавляю.

Он интересуется моими мыслями по разным вопросам, а мне бы хотелось, чтоб мои сиськи его тоже интересовали. Какая-то «химия» наоборот у нас с ним. Правда, мне совсем не весело от этого, потому что как-то зимой я гостила у него и вечером намазала ему лицо специальной мазью от трещин — на лыжах он перемерз, и его лицо с немного отросшей щетиной было совсем рядом, я касалась его пальцами, а он сказал:

— Спасибо, Люша, ты настоящий друг.

И я, пожелав ему доброй ночи, ушла на свою кровать в гостевую спальню. Я даже плакать тогда не могла. И поняла, что больше не могу это выносить. И пусть теперь шеф звонит, как маньяк, пусть близнецы соревнуются в придумывании для меня новых пыток — завтра все закончится.

Загромыхала музыка — близнецы решили меня позлить. Знают же, что я не выношу этого грохота. Боль в спине становится совсем невыносимой, голова трещит от непролитых слез, в глаза словно кто-то песка насыпал, и очень пить хочется, но встать тяжко — спина очень болит.

— Ладно же.

Я сползаю с кровати и на четвереньках отправляюсь на кухню. Когда у человека межпозвоночная грыжа, он часто передвигается вот так, а у меня эта самая грыжа и есть, и иногда я тоже ползаю под смешки близнецов. Да, они правы, труд сделал из обезьяны человека, а из меня — четвероногое. Как вышло, что им весело, когда мне больно? Я не знаю. А теперь оно уже и неважно.

Чашка стоит на столе, и до нее нужно дотянуться — но боль в пояснице настолько сильная, что подняться я не могу, а рука не достает. Вот так если, чуть-чуть…

Кто-то очень умный изобрел неразбивающиеся чашки. Музыка грохочет в висках, чашка на полу, а боль в пояснице пронизывает все тело. И хочется пить. И некуда идти, тупик. Просто некуда идти.

Я склоняюсь на табурет, опираюсь об него грудью — и поднимаю чашку. Только пользы никакой, до крана я не дотянусь, надо встать, а встать я не могу. Там, на полке, лекарства — и до них я дотянуться не могу. А мне нужно быть на ногах, завтра — обязательно. Много дел перед смертью накопилось, вот что.

В дверь звонят неистово и долго — но я не могу открыть. Музыка громыхает в каждом ударе сердца, стены плывут, я словно на карусели — и тошнит так, словно токсикоз начался или мармеладку съела. И звонок в дверь рвет мне мозг в клочья.

— Дэн, открой, что ли, — маман объявила забастовку.

Я слышу Денькины шаги, потом щелкнул замок, слышен голос соседки — она кричит, Денька что-то ей отвечает, но все это словно сквозь вату. А потом меня вырвало, из носа хлынула кровь. Я не знаю, что со мной — возможно, Бог меня услыхал и решил не доводить до греха, забрать как есть.

— Мать, ты что?.. Дэн, брось эту суку и тащи сюда свою задницу!

Матвей пытается меня поднять, но боль в спине становится совсем невыносимой.

— Не надо… Иди к себе, сынок, я сама.

— Мам, ну ты что?

— Иди, идите оба к себе, я…

Близнецы поднимают меня, Денька вытирает лицо мокрым полотенцем.

— Мам, ну ты что это?..

— Надо «неотложку» вызвать, — Матвей испуганно смотрит на меня. — Дэн, будь с ней, я сейчас…

— Не надо. Идите оба к себе, я сама.

— Ага. Ты все сама.

Боль в спине тяжелая и густая, дышать нечем, и мир вокруг отчего-то серый и кружится.

— Едут уже, давай перенесем ее в спальню.

— Мэтт, у нее спина снова болит, как перенесем?

— Неси дачный матрац.

— Эй, ребята, вы меня слышали? Идите к себе, я в порядке.

Меня никто не слышит. Матвей кладет на пол дачный матрац, живущий у нас на балконе — все не отвезем никак. Они поднимают меня на матраце и тащат в спальню. В дверь звонят.

— Быстро приехали.

А мне уже плевать — голова кружится и снова тошнит. И кровь из носа хлещет очень противно, и все бы ничего, если б не спина, в которую словно кто-то вогнал нож и теперь ворочает его в ране.

— Гипертонический криз. — Молодой врач снимает с моего плеча черную манжету. — Ира, магнезию давай и димедрол. Вот, откройте рот, таблетку под язык.

— Обрушим ведь, Слава.

— Не обрушим, верхнее — сто восемьдесят.

Близнецы растерянно топчутся у двери.

— Что еще беспокоит?

— Поясница болит… Но это постоянно, просто сегодня сильно.

— Тяжести потаскали? Блокаду сейчас нельзя.

— И не надо.

Мир перестал кружиться, но пить хочется по-прежнему.

— Воды ей принесите, она пить хочет, — врач исподлобья смотрит на близнецов. — Два здоровых лба, а мать сумки на шестой этаж таскает?

— Доктор… не надо. Я справляюсь.

— Да я вижу, как вы справляетесь. Дышите, сейчас будет горячо.

От укола стало горячо даже кончикам пальцев.

— Вот, вода…

Какое блаженство — выпить воды.

— Значит, так. Вставать нельзя, завтра лежать, придет участковый врач.

— Но я на работе…

— Все на работе, дадим больничный.

Он не понимает, этот врач. Там, где я работаю, оправданием для неявки на работу может быть только смерть. Впрочем, я завтра собираюсь умереть — не пойду на работу. А к нотариусу надо. И к Марконову тоже. Я должна еще раз посмотреть на него. Услышать его голос. Просто побыть рядом с ним — еще раз, последний.

— Дети, идите спать.

— Идем, Дэн. Она все сама, видишь?

— Мам… Тебе надо что-то?

Мне надо перестать дышать, потому что жить больно. Но как я тебе об этом скажу, малыш? Ты еще хлебнешь горечи полной ложкой, пусть это будет твой обычный вечер — он у тебя тоже последний, надолго. Потом забудется, но не сразу.

— Там… кукла моя. Из детства.

— Ага, Ляля-пылесборник.

— Пусть там и сидит, не выбрасывайте.

— Мам, да мы и не собирались, ты чего?

— Ничего, иди спать, сынка. Идите оба, завтра в институт рано, потом на работу…

Они сильные, выплывут. Через год уже диплом, работа есть, жилье тоже. Выплывут и без меня, а мне пора. Я устала, граждане. Мне слишком больно стало жить.

2

Утро началось со звонков — шеф, видимо, оценил все прелести моего отсутствия на работе.

— Я заболела.

— Что, настолько заболели?

— Ну, если гипертонический криз накануне ночью и воспаление в пояснице — это недостаточно, тогда я увольняюсь.

— Я привезу вам документы и подожду, пока вы сделаете.

— Как скажете. Только у домофона вам придется подождать — я с трудом передвигаюсь.

— Я понял, подожду.

Видимо, идея уволить меня не кажется ему привлекательной, и я его понимаю. Ведь вместо меня ему придется нанять троих, а то и четверых — молодых, энергичных, не знающих понятия «энтузиазм» и выполняющих свои обязанности строго в рамках должностной инструкции. И они все равно не смогут делать то, что делаю для него я — вот уже скоро девять лет. Быстро же он обернулся, видимо, совсем горит.

Я подползаю к домофону, опираюсь о скамеечку в прихожей и дотягиваюсь до кнопки. Теперь еще замок открыть… Черт, голова-то как кружится, и снова кровь из носа! Гадство!

— Что…

Шеф едва не споткнулся об меня, испуганно отпрянул, выронил папку, разлетелись файлы. Бестолочь…

— Ольга Владимировна, вы… Черт побери, у вас кровь!

Я ничем не могу тебе помочь. Я и себе ничем не могу помочь — мне очень плохо, так, как никогда не было, и я совершенно ничего не могу с этим поделать. Доктор вчера выписал рецепт, но сходить за таблетками некому. Да и незачем уже, собственно. Завтрашнего дня у меня все равно не будет, так нечего и деньги на аптеку тратить, пусть детям останутся.

Он пытается меня поднять, но спина болит так, что в глазах темно. Господи, да забери ты меня уже отсюда, и все! Зачем ты меня мучаешь?

— Твою мать… Не трогайте меня, мне двигаться больно!

— Но как же…

— Я сама.

Я опираюсь о скамеечку и поднимаюсь на четвереньки. Мне плевать, что я жалко выгляжу в глазах этого холеного зажранного сукина сына — я живу последние сутки, пусть потом думает что хочет.

— Ольга Владимировна, что мне сейчас сделать, как помочь?

— В ванной полотенце, намочите и принесите.

Добравшись до кровати, я влезаю на нее и замираю. Пульсирующая боль в пояснице потихоньку унимается, голова перестает кружиться, обои снова бежевые, а не серые.

— Вот, полотенце… Может, водички?

— Может, и водички.

Дети убежали, не оставив мне попить — ну, тут удивляться нечему.

— Вот, куда поставить?

— Я попью. Очень пить хочется.

Он садится на кровать и приподнимает мне голову — боль в пояснице туманит глаза. Но пить хочется зверски. Правда, зря я так приложилась к чашке, потом ведь в туалет ползти, а это тяжко.

— Я и не подозревал, что все так плохо…

— Ага, чистой воды симуляция. Где документы?

— Да бог с ними, я…

— Давайте сюда и посидите тихонько, желательно — в соседней комнате. Ноутбук мне подайте.

Он испуганно смотрит на меня. Я никогда не позволяла себе с ним так разговаривать, он понятия не имел, что я живой человек, а не робот, и для него сейчас разрыв шаблона происходит очень болезненно. Он вдруг обнаружил, что он — тоже живой человек. А это больно и неприятно — для такого, как он, потому что где-то в заграничном заведении его научили, что люди — это только те, у кого есть деньги, остальные так.

— Ступайте, мне нужно полчаса, максимум минут сорок. Можете телевизор посмотреть или чаю себе налить, но не мешайте мне.

Он смотрит на меня с какой-то непонятной миной — ну, чего уставился? Да, я без макияжа, в пижаме, с растрепанными волосами, я ни хрена не могу передвигаться и, блин, я сегодня собираюсь умереть — но это ничего не меняет в том, что я сейчас сделаю, тебе нужны документы — ты их получишь.

— Это рецепт?

— Да, врач из «неотложки» вчера выписал.

— А кто вам купит лекарства?

— Никто. Как смогу передвигаться, куплю сама. Не мешайте мне.

Он выходит, я слышу, как возится в прихожей — правильно, иди, погуляй на улице, твое присутствие меня тяготит. А документы требуют внимания, да.

— Это ваши ключи? Я возьму.

— Берите что хотите и не мешайте мне.

Цифры — это то, что я ненавижу. Они слишком логичные, но правила, которым они подчиняются, холодные и безжалостные. Цифры сводят мир к колонкам расчетов, и я смотрю на них, как на врагов органики, но мне нравится загонять их в стойло. Нет, ребята, мою жизнь вы не станете выстраивать, я вашим правилам не подчиняюсь. Вот видите, я знаю, где подвох, хотя его пытались спрятать за красивыми формулировками, но слова — враги цифр, их полная противоположность, потому что слова могут жить как хотят, а цифры — нет, только по строго определенным правилам, на этом и палятся, по сути.

Я отправляю расчеты и документы шефу на электронный адрес и закрываю ноутбук. Я давно знала, что этот день придет — выбросила старые вещи, навела порядок в ящиках и шкафах, заплатила в похоронной конторе за их услуги, чтобы детям не пришлось этим заниматься. Рядом с Климом есть место и для меня, и я всегда знала, что буду там. И вот время пришло. Ноша стала слишком тяжелой, а смысла тащить ее я уже не вижу.

— Я вам все отправила по почте, остается только распечатать.

Он молча кладет на столик аптечный пакет.

— Выздоравливайте.

Смотрит на меня как-то странно, и мне хочется, чтобы он ушел. Я не привыкла быть слабой, я не привыкла, чтобы кто-то видел, что мне хреново, и я не хочу, чтобы он жалел меня, а этим он сейчас, похоже, и занимается.

— Вы одна живете?

— С детьми. Они в институте, потом на работе.

— Такие взрослые?

— Достаточно взрослые, чтобы обходиться без меня. Я родила их очень рано, но это как раз хорошо, потому что успела поставить на ноги. Там прочитаете ввод, забавно получается. Сергей Станиславович, спасибо за лекарства, деньги я вам верну, и…

Он снова садится рядом. Я очень хочу, чтоб он ушел, а он сидит и смотрит на меня.

— Я всегда считал вас несгибаемой железной леди.

— Ну и?

— А вы так больны, я понятия не имел.

— Это никак не влияет на мою работоспособность. Ну, почти никак.

— Я понимаю. Ольга Владимировна, если что-то нужно — может, врача, может, еще какие-то лекарства, — я готов помочь.

— Нет, спасибо, вы уже помогли. И если принесете мне еще воды, вообще будет замечательно.

Мне не нужен врач — от смерти меня никто не вылечит. Мне просто очень хочется, чтобы он ушел и дал мне возможность сделать то, что я собираюсь.

— Вот… Ольга Владимировна, я надеюсь, вы скоро поправитесь — потому что без вас у меня началась какая-то катастрофа, никто ничего не может сделать как надо, никто ничего не может найти, все кивают на вас — только вы знаете, где и что, и я начинаю думать о том, что мало ценил ваш труд. Поправляйтесь и возвращайтесь, а если что-то надо — звоните мне, я все решу. Пожалуйста, не стесняйтесь — не надо все пытаться разрулить самостоятельно.

— Да, спасибо.

Мне все равно, что ты сейчас говоришь. Ты уйдешь в свою жизнь, где будут женщины, поездки за границу, лыжи в Альпах, какие-то далекие тропические острова — а я останусь здесь, и боль не пройдет. Бог с тобой, ступай, не надо этих слов, ничего уже не надо. Я сегодня уйду — туда, где мне давно уже место.

— Ольга Владимировна, что с вами происходит?

— Не понимаю.

— Вы не слышите меня, и вид у вас…

— Да, я без макияжа. Идите, Сергей Станиславович, вас ждут дела. А я постараюсь поскорее вернуться в строй, чтобы не подводить вас и фирму.

— Вы просто возвращайтесь, потому что не дело — так болеть.

Можно подумать, что меня хлебом не корми — дай поболеть! Уходи, ты мешаешь мне. У меня есть планы на сегодня. Скоро придет Римма — делать мне маникюр и педикюр, я собираюсь произвести самое лучшее впечатление на патологоанатома.

— Олька, ты что-то должна пить, лекарство какое-то, или вообще что-то делать — ты скоро ходить не сможешь.

Я уже не могу ходить, только на блокаде передвигаюсь — но об этом никому знать не надо.

— Да ничего, пройдет. Римм, ну реально очень дорого лечить все это. Мальчишек одеть-обуть, за обучение заплатить…

— Да, мои хоть по очереди росли, а твои одновременно.

Я очень люблю Римму, мы дружим уже лет десять — а началось все с похода в салон за маникюром. Кто бы что ни говорил о социальных ступеньках, это чушь, и мы с Риммой тому подтверждение. Она красивая, умная, очень позитивная тетка — у нас с ней разница в семь лет, ей уже под полтинник, но кто это скажет? Фигура гибкая и тонкая, густые пепельные волосы и огромные голубые глаза на смугловатом лице. Женщине столько лет, сколько она заслуживает — Римма заслужила свою молодость, одна подняв двоих пацанов. У нас много общего, и ей я могу рассказать почти все. Но не то, что касается Марконова — это я даже сама с собой обсуждать не могу. Мне больно и плохо от мысли, что я для него недостаточно хороша, моя самооценка страдает — но дело не в этом. Дело в том, что я люблю его. И надежды у меня нет, даже тени надежды.

— Римуль, там деньги в шкатулке.

— Все, Олька, закончили дебаты. Лечись.

Мы с ней все время спорим об этом — я считаю, что должна платить ей за работу, а она считает, что, раз я ее подруга, то ничего ей не должна. В общем, здесь мы с ней не сходимся.

— Я заскочу на той недельке, чайку попьем.

— Ага.

Ты не увидишь меня больше — и я тебя тоже, но оттуда, куда меня сегодня забросят, возможно, будет видно многое. А сейчас мне нужно сделать себе блокаду и поехать к нотариусу, уже готовы документы. Мальчишки не пропадут, потом продадут квартиру, и все. За обучение я заплатила наперед, и так денег им хватит — инструкции я им оставила, найдут. В общем, меня здесь никто и ничто больше не держит. Оставлю машину на стоянке перед офисом, ключи отдам охране — и все, граждане, больше я вам ничего не должна.

— Давайте еще раз проговорим условия. Вы завещаете все детям в равных частях?

— Да. Где подписать?

Все просто, завещание оставлю вместе с инструкциями и банковскими карточками, и в путь. Такси везет меня домой — мне нужно все подготовить, чтобы дети разобрались. Вот, все на виду, пойду руки помою и переоденусь. Успела сварить детям суп, придут — поедят, а то ведь знаю я их, снова будет сухомятка. И уколоться бы не мешало — блокада отходит все быстрее, и все больше лекарства надо с каждым разом. Ну, это тоже уже в последний раз.

— Люша, ты где?

— Дома.

— Я заеду, выходи. Буду через десять минут.

Что ж. Это последние десять минут, которые я проведу у себя в квартире. Мы ее купили с Климом — когда поженились. Он так гордился, что обеспечил нас жильем, а я бы жила с ним даже в сарае, мне было все равно, где — но потом родились близнецы, и оказалось, что своя квартира — это очень кстати.

И я была здесь счастлива почти четыре года.

А потом Клима не стало, и свет погас. Счастье закончилось, осталось то, что есть сейчас: работа, боль, балансирование на грани финансовой катастрофы, и никакого просвета впереди. И пусть бы оно и дальше так было, но надо же такому случиться — я повстречала Марконова и с головой нырнула в любовь. Не знаю, как так получилось.

Марконов ездит на темном внедорожнике — не самом новом, он начисто лишен понтов и фанфаронства, то есть как раз того, что я ненавижу в мужиках.

— Куда поедем обедать?

— Да по времени скорее ужинать — шестой час. А куда угодно поедем, неважно. Решай сам.

— Ну, как обычно. — Марконов улыбнулся, морщинки вокруг его глаз стали заметнее. — Люша, ты чего кислая, снова спина болит?

— Ага. Уколола блокаду — вот, функционирую потихоньку.

— Откинь сиденье, сидеть-то тебе плохо. Ты безответственно относишься к себе. Надо же что-то делать!

Я как раз и собираюсь что-то с этим сделать, но тебе не понравится то, что я планирую. А потому я сижу и молча смотрю, как он ведет машину в городском потоке. Его руки на руле, такие ухоженные, уверенные, и он так хорошо пахнет. И я люблю смотреть на него — мне все в нем нравится.

Он заботится обо мне — возит к докторам, добывает лекарства, интересуется моей жизнью. Мы вместе ходим в кино или смотрим его в Интернете. Мы читаем стихи или говорим о политике, живописи, бог знает, о чем еще, и я не знаю, отчего он это делает, но больше никак я его не интересую, совершенно. И я это понимаю, и было бы лучше, если бы я не знала его совсем.

— Десерт?

Он всегда спрашивает, а я всегда отказываюсь, но не сегодня.

— Ага, горячий шоколад с миндалем.

— Диете конец?

— Да ну ее, сколько той жизни, а половой — еще меньше.

Марконов улыбается — он сам никогда не говорит ничего подобного и вообще не позволяет себе на что-то такое даже намекать. Он пьет чай, а я смотрю на него и думаю — нет, он не похож на Клима, но вместе с тем ощущение рядом с ним точно такое же. Надежность, защищенность и тепло. Видимо, я просто слишком долго была одна.

— Люша, что ты задумалась?

— Ничего, Виталик. Спасибо, что вытащил меня сюда, обед замечательный.

— Скорее ужин, но ты права, кухня здесь и впрямь хорошая. Тебе надо больше отдыхать, ты выглядишь замученной.

— На том свете отдохну.

Это наш обычный диалог, но сегодня у него иной смысл. Я собираюсь отдохнуть, очень надолго. Сегодня. Я люблю тебя — и это не вместо Клима, это рядом. Он не будет в обиде — за все годы, что его нет со мной, ни один мужчина не прикоснулся ко мне. Я просто не могла себе этого даже представить… и вот теперь — Марконов.

— Давай на неделе свезу тебя в бассейн, поплаваешь.

— Ага.

Я могу быть с ним долго — я люблю смотреть на него, слушать его, мне нравится, как он читает свои бумаги или говорит по телефону, нравится, когда он выходит из душа после тенниса — обернув бедра полотенцем, идет на кухню, делает себе протеиновый коктейль с авокадо и бананами и пьет его, просматривая биржевые сводки, а я мою чашку блендера и слушаю его недовольное бухтение насчет каких-то неправильных действий непонятно кого. Мы можем целую неделю жить в его квартире, и я не знаю, тяготит ли его мое присутствие, но я, отчаянно скучая по близнецам, тем не менее все время думаю: скоро домой, еще день прошел.

Слава богам, Марконов об этом не знает.

— Ты на работу?

— Нет, отвези меня в «Афину».

Это торговый центр совсем рядом с нужным мне местом. Машину-то я отогнала на стоянку фирмы, чтобы у близнецов не было проблем с шефом, и сейчас мне надо добраться до нужного места, а боль потихоньку возвращается, вливается в спину, и скоро мне будет невозможно ходить, дышать и думать. И к тому времени я должна быть там, где надо, — на шаг в пустоту меня в любом случае хватит.

Марконов выруливает на проспект — Александровск город крупный, но проспект здесь только один.

— Смотри, это Денька!

— Как ты их различаешь? Сейчас остановлюсь.

Денька покупает в ларьке воду. Как я отличаю? Да их невозможно спутать, они очень разные, просто похожи. А люди путают.

— Дениска!

— О, мам, а ты как тут?

— Обедать с Марконовым ездила. Ты кушал?

— Не успел, а потом купил булку, но…

— Вот, денежку возьми, купи покушать. Там дома супчик свежий, я сварила, покушаете.

— Ты как, мам?

— Ничего, блокаду уколола — пока жива.

Я обнимаю его, и он послушно наклоняет ко мне голову — запах его волос, такой родной и знакомый, и сопит он почти так, как в детстве.

— Ну, ты что, мам…

— А ничего. Люблю тебя очень. Ты и Матвею купи покушать, вот, забирай деньги, не голодайте там…

— А ты?

— А мне не надо уже, я пообедала. Бери, сыночек, ничего.

— Мам, ну ты не задерживайся — тебе доктор велел лежать и отдыхать.

— Ничего, сыночек. На том свете отдохну.

— Я пойду, а то Мэтт там…

— Ага, иди.

Мне хочется побыть с ним рядом еще — но у него своя жизнь.

— Ну, ты даешь, мать. — Марконов выруливает на проспект. — Тискаешь взрослого парня прямо на улице.

— Мой ребенок, хочу — и тискаю.

Марконов хмыкнул и умолк.

Нет, то, что я сделаю, — не из-за него. Не полностью из-за него, это уже просто последняя капля. Я много лет бреду босиком по камням зимой против ветра и просто больше не могу. А главное — больше уже и не надо. Я выполнила все, что должна была сделать, и за много лет не помню ни одного радостного или спокойного дня. Постоянный страх потерять работу, постоянно надо думать, где взять денег, постоянно их недостаточно, постоянно одна — везде, во всем. И Марконов. Нет, он не виноват, что не любит меня — разве можно за такое винить? Это все я сама. Но мне очень больно.

— Все, приехали. Люша, с тобой все в поряде?

— Ага. Езжай, Виталик, спасибо за обед и за то, что подвез.

— Созвонимся.

Да, конечно, созвонимся. Я улыбаюсь этой мысли — а было бы забавно провести телефонную связь оттуда.

— Ты мой самый лучший друг.

— Ты у меня тоже. Люша, все нормально, правда?

— Да все хорошо, Виталик. Это я так чего-то…

Не могу же я тебе сказать, что сейчас выйти из машины и закрыть за собой дверь — самое тяжелое дело. И не только потому, что блокада почти отошла и боль залила мне спину тяжелым раскаленным свинцом. Но еще и потому, что я хочу коснуться твоих волос, провести ладонями по твоим щекам, заросшим светлой щетиной, еще раз увидеть твои иронично прищуренные глаза, я хочу… Да мало ли, чего я хотела в жизни. А ничего не получила, только боль, тяготы и ношу, которая мне уже не по силам.

Я выхожу из машины и иду к аптеке — нужно купить таблеток, чтобы дойти до моста.

В Александровске есть огромный мост, сверху он железнодорожный, нижний ярус для автомобилей, пешеходов и самоубийц. Высотой метров двадцать, внизу плещется река, и если упасть с такой высоты, то умение плавать никого не спасает.

Таблетка действует медленно — но действует, и я осторожно продвигаюсь в сторону моста. Уже темнеет, хоть сейчас начало апреля, неважно — темнеет еще довольно рано. Я задержалась у нотариуса, потом с Марконовым, но мне так было надо, не бросаться же вниз прямо на глазах у сограждан, это дурной тон. Боль тянет меня к земле, и мне очень хочется встать на четвереньки, но это в любом случае неудачная идея. Давай, делай шаг, еще шаг — нечего отлынивать, хватит с тебя этого дерьма. На Капустинском кладбище найдется местечко и для меня, там и отдохну.

Мост возвышается серой громадиной, пешеходные дорожки пусты. Нет, можно было бы, конечно, наесться таблеток и спокойно уснуть, но я не хочу, чтобы дети нашли меня мертвой. Я не хочу, чтобы моя комната ассоциировалась у них с моей смертью, а так Денька или Матвей станут там спать — я сменила постельное белье, все убрала, освободила шкафы. Минимум хлопот, и так им будет удобнее, им давно уже тесно в одной комнате.

Я останавливаюсь посреди моста и прячусь в нишу, достаю свои сотовые и отключаю их. Уже почти совсем стемнело, и это хорошо — мне не будет видна пропасть, в которую я сейчас шагну. Машин мало, основной поток направляется через плотину, что выше по течению, а по мосту водители едут неохотно — узко, часто пробки. И так уж получается, что здесь вечерами пусто. Что ж, граждане, пожалуй, мне пора.

Я подхожу к перилам моста — блин, больно-то как! От спасительной блокады одна лишь боль воспоминаний еще живет в душе моей, ага. Ну, сейчас все закончится. Нужно просто сделать шаг. Я берусь руками за перила и стараюсь поднять ногу, чтобы перелезть — но это не так просто, как я думала, спина болит зверски, и все, что я сейчас могу сделать, — это просто перевесить тело вниз и упасть, и это, похоже, выход. Во всех смыслах. Так, еще раз: документы и письмо у меня в комнате, на видном месте. Все вопросы с погребением тела я решила и оплатила, равно как и внесла плату за обучение близнецов до конца, наперед. Ну, и все, я свои дела здесь, похоже, закончила.

Перила холодные, и вода внизу обещает быть ледяной, но это к лучшему — когда найдут тело, от него должно остаться достаточно, чтобы опознать. И если я нагнусь еще ниже, то…

Пропасть потянула меня, и я, закрыв глаза, нырнула вниз — но чьи-то руки хватают меня и тащат назад, и боль в спине настолько невыносимая, что в глазах разливается тьма, но я из последних сил вырываюсь и лечу вниз. Увидимся, ребята, потом. Всех люблю, всем удачи.

3

— Проклятая идиотка, только и дела мне, что ловить тебя! Едва сам не сверзился вниз!

Это не совсем похоже на приветствие святого Петра, и вообще это место не похоже на рай или ад, к тому же тоннеля тоже не было, и у меня ощущение, что произошло крупное мошенничество и я все еще среди живых, хотя в упор не понимаю, как такое могло случиться.

— Не молчи, давай, говори что-нибудь!

Кто-то отвешивает мне пощечину, и я начинаю думать, что все-таки попала в ад. Боль в спине совершенно адская. Я не могу пошевелиться, но одежда на мне сухая, а сама я жива. Но как?!

Я открываю глаза — я лежу на заднем сиденье внедорожника, а надо мной возвышается громадный мужик, заросший какой-то несусветной бородой, пахнущий непонятно чем — не то рыбой, не то дымом, и ругает меня каким-то совершенно ультрафиолетовым басом.

— Очнулась? Все, выметайся.

Он дергает меня за ноги, боль стреляет мне в голову, и я оказываюсь около машины. Стоять я не могу, а потому просто опускаюсь на землю.

— Делать мне больше нечего, только всяких идиоток с моста вытаскивать.

— Ну и не вытаскивал бы, просила я тебя? Как мне сейчас назад вернуться, ползти, что ли?

Хотя отчего бы и не ползти, целостность моих колготок патологоанатома точно не заинтересует.

— Поднимайся, чего валяешься?

— Иди ты на хрен. Если б я могла подняться, мне с моста прыгать бы не пришлось. Отвали, самаритянин. Ну, что за гнусное местечко — наш мир, умереть спокойно, и то нельзя. Перенаселение, мать твою. Казалось бы — не Китай, но стоит только оказаться в нужном месте в нужное время — и на тебе… Езжай, куда ехал, мне твоя помощь не требуется.

Я осторожно делаю попытку ползти на четвереньках, но проклятый асфальт царапает мне колени. И холодно…

— Эй, ты что?

А ничего. Так, как я сейчас зла, не злы даже все демоны ада.

— Ты думаешь, это легко — стоять там и сделать это? Ни хрена это не легко. Но я стояла, хотя, видит бог, не могу. И у меня все получилось бы, если бы не ты. Я была бы уж там, где не болит спина, где ничего не болит, где никто тебя не пинает только оттого, что в свой почти сороковник я ни хрена не найду новую работу — не берут теток моего возраста на нормально оплачиваемую работу, хоть семи пядей во лбу имей, только уборщицей можно устроиться, и то проблема. Чего ты влез? Езжай, какое твое дело, что я собиралась сделать! Возьми домой бродячего кота, самое отличное благое дело, а меня оставь в покое, тебе что, делать больше нечего было?!

Проклятый асфальт такой колючий, и мои колени уже сбиты в кровь, а до моста еще далеко — он зачем-то отъехал от него, и мне понадобится большой кусок ночи и вся моя кожа на коленках, чтобы доползти до него. Надеюсь, мне это зачтется.

Он поднимает меня с асфальта очень легко, словно я не вешу почти восемьдесят килограммов, и засовывает на заднее сиденье машины.

— Психопатка какая-то… Ладно, сейчас все порешаем.

Каждая трещина в асфальте вспыхивает пучком боли в моем теле. Каждое движение, все, что со мной сейчас делают — несут, везут, переворачивают, — все не дает дышать, и я не знаю, где нахожусь, и не хочу знать, потому что боль пульсирует в теле, и такой боли нет места под солнцем, она спряталась в меня, вся без остатка.

— Огромный отек в районе поясницы, грыжа межпозвоночного диска, воспаление настолько сильное, что оперировать ее опасно. Как она передвигалась, я представить себе не могу. Плюс давление — неизвестно, что за препараты она себе колола, чтобы унять это — на ягодицах видел следы, в районе поясницы тоже, и что она принимала, одному богу ведомо.

— Так спроси.

— Она сейчас ничего не скажет. Представь себе, что тебе в поясницу воткнуты острые ножи — штуки четыре, и кто-то их одновременно поворачивает — это очень приблизительное ощущение по сравнению с тем, что сейчас испытывает эта бедолага. Где ты ее взял? Колени сбиты.

— С моста снял. Еле сумел удержать, отбивалась, как бешеная, потом сознание потеряла.

— Чтоб при таком отеке отбиваться, надо очень хотеть умереть. Кто она?

— Да я-то откуда знаю? Я только вернулся из отпуска, только в город въехал — и на мосту выхватил фарами эту штучку. Еле успел, минута решала. Лень, спроси у нее сам. А лучше посмотри ее сумку, там могут быть документы.

— Ну, ты как всегда. Дай…

Они роются в моей сумочке, что-то упало и покатилось — похоже, косметика рассыпалась, и мне совершенно не нравится, что они роются в моих вещах. Одно дело, если бы я умерла, но совсем другое — когда я еще жива.

— Так, Одинцова Ольга Владимировна, через четыре месяца ей будет сорок лет. Финансовый аналитик, фирма «Оскар». Это случайно не…

— Ну, да. Фирма моего дражайшего папаши. Брат там заправляет вовсю, и эта цыпа — его финансовый аналитик?

— Валерка, ты влип.

— Вы, два болвана, немедленно прекратите рыться в моей сумке.

Боль отступила. Каким-то волшебным образом она ушла, совершенно, и я этому рада — но я все так же далеко от цели, как и час назад. Никогда не думала, что смерть — такое трудное дело. Хотя, с другой стороны, если жизнь — трудная штука, то избавление от нее тоже не сахар, это логично.

— Смотри, ожила.

— После этого коктейля они все оживают. Но ненадолго.

А мне и не надо надолго — ровно на столько, чтобы я смогла снова добраться туда, где я в итоге и собираюсь оказаться.

— Даже не думай.

У него какая-то абсолютно разбойничья борода, а я терпеть не могу, когда у мужика на лице растительность — ну, кроме легкой щетины, как у Марконова по утрам. И голос густой, как… как сливовое варенье. И пахнет он…

— Мне пора. — Я пытаюсь встать. — Я должна идти.

— Ну, да, пора. Лежи и не двигайся.

Это врач — в зеленой пижаме, низенький — или просто рядом с бородатым бандитом выглядит низким, светловолосый, с хвостиком на затылке и серьгой в ухе. Медицина, похоже, сейчас тоже продвинутая — по крайней мере, по части моды.

— Останешься здесь, сейчас переведем тебя в палату, а утром придет Круглов, посмотрит тебя более предметно, вот тогда решим, что с тобой делать.

— Вы не имеете права задерживать меня здесь.

— Однозначно. Да только деваться тебе некуда. Как только я вытащу у тебя из руки вот эту волшебную иголку, через полчаса, а то и раньше, тебя скрутит по-прежнему.

И правда, из руки тянется трубка, соединенная с капельницей. Это я как-то выпустила из виду. Впрочем, полчаса мне хватит.

— Если будешь дергаться, попытка суицида будет занесена в карточку, и утром тебя посетит наш психиатр.

— Твою мать…

— Вот и я об этом. Кому сообщить, что ты здесь?

— Никому.

Они переглядываются и выходят. Сумка моя здесь, и если я сейчас выдерну иголку, то вполне могу успеть… но я не знаю, где я, и денег у меня с собой ни копейки. А, неважно. Выйду и сориентируюсь, но здесь я не останусь ни за что. Они не имеют никакого права меня здесь удерживать, болваны. Поймаю такси, там должны оставаться какие-то деньги.

— Далеко собралась?

Он не собирается отвалить, похоже. Есть такой типаж — школьные активисты, они во все суют свой нос, мешая людям жить и умирать так, как им самим удобно. Эти товарищи считают, что есть два мнения — их и неправильное, и стремятся исправлять мирское зло с упорством маньяков. Меня подобные граждане всегда раздражали, и этот тоже раздражал бы, только на это нет сил.

— Я позвонил твоим сыновьям, они уже едут.

— Сукин ты сын, гореть тебе в аду за это.

— Это почему же?

— Это потому, что им нужно будет сегодняшний вечер пережить еще раз — когда я выйду отсюда и снова буду там, где ты меня взял. Они же дети еще, я ведь постаралась все сделать с минимальными для них неудобствами, и не надо было им звонить, они и знать не должны были, что…

— Ты спятила?

— Иди к черту!

— Не была бы ты сейчас так больна, я бы тебе такую затрещину выдал — голова бы отлетела.

— Действуй.

Он яростно смотрит на меня, но мне все равно — я просто хочу собраться с силами, встать и уйти отсюда, и злость мне поможет преодолеть боль.

— Круглов едет сюда, синяк будет смотреться непрезентабельно.

— Да не стесняйся, чего там.

— Дура!

— От такого слышу!

Марконов совсем не такой. Он бы, наверное, тоже ругал меня — но ему, по большому счету, скорее всего, наплевать на меня — живу я или умру, найдет себе другую говорящую игрушку. А этот прицепился, как банный лист. Стоп. А где он взял телефоны детей?

— Ты рылся в моем сотовом?!

— Смешно ты их обозначила: Ребенок-1 и Ребенок-2. По старшинству, что ли?

Матвей старше Дениса на пятнадцать минут. Мы с Климом очень долго думали, как назвать мальчиков, учитывая, что мы ждали девочек, а потому они две недели были у нас просто пронумерованы. Потом Ребенка-1 назвал Клим, второго — я. Денисом зовут одного моего хорошего друга, и мне хотелось, чтобы Ребенок-2 был таким же классным, как его тезка.

— Ну, и чего тебе не хватало в жизни, финансовый аналитик?

— Не твое дело.

Я лихорадочно соображаю, что мне сейчас делать, пока здесь не появились дети, потому что я больше не выдержу войны с ними.

— Конечно, она о нас позаботилась. Даже супа сварила.

— Ага, как всегда. Смотри, Мэтт — вполне жива.

Они всегда производят на неподготовленные умы очень сильное впечатление, мои мальчики. Красивые, очень стильные, очень продвинутые — и абсолютно безжалостные.

— Мать, ты вообще в своем уме? — Матвей иронично щурится. — Что это была за демонстрация невиданной истерики?

— Она решила все сама, за нас тоже — как всегда.

— Да. Похоронную контору даже оплатила. Ты видел это, Дэн?

— А то! И я…

— А ну заткнитесь, сопляки!

А потом произошло нечто, чего я не успела предотвратить. Огромный бородатый мужик как-то очень быстро — я не заметила даже, как успел, — отвесил тяжелые подзатыльники моим детям. Какой-то мудак посмел прикоснуться к моим детям, и Денька даже упал!

Я только и смогла, что рвануться и оттолкнуть его, игла выскочила, перевернулась капельница, я прикрыла своего ребенка, а он сидит на полу и недоумевающе смотрит на ударившего его агрессора. Да я сама никогда не била своих детей, и вдруг — такое!

— Не смей бить моих детей, троглодит! Роди своих, вырасти и лупи, а к моим не смей прикасаться, я тебе сердце вырву, сукин ты сын! Сыночка, ты как?

— Да ничего… Мам, ты ложись, что ты вскочила? Смотри, снова кровь!

Кроме крови, вернулась и боль. Много боли, тупой, тяжелой, не дающей дышать.

— Что здесь происходит?!

Еще один огромный мужик с басовитым голосом, в зеленой пижаме, но без серьги в ухе.

— Почему валяется капельница? Почему больная на полу? Почему здесь посторонние? Кто разрешил волновать больную, почему она до сих пор в этой одежде, почему не обработаны ссадины на коленях?

Он громыхает где-то вверху, а я сжимаю руку Дениски, прижимаюсь к его волосам, целую лоб, и он знакомо пахнет, и его глаза растерянные и испуганные. И заплаканные, хоть он и старался их осушить какое-то время назад.

Меня поднимают, снова подсоединяют к капельнице, что-то колют.

— Переверните ее.

Боль уже не такая сильная, но все равно.

— Утром готовьте на операцию.

— Валентин Семеныч, а отек?

— Мы его не уберем уже, слишком далеко все зашло. Взять анализы, переодеть, и в бокс, и не волновать! Это сыновья? Вы привезли ей одежду? Тогда чего приехали? Марш обратно домой, привезти халат, тапки, рубашку и предметы гигиены. Постельное белье тоже можете захватить. Быстро езжайте, нечего зря здесь стоять.

— Я отвезу. Привет, Семеныч.

— Привет, Валера. Отвези, конечно. Давно вернулся?

— Час назад. И вот — такое.

— Ну, тогда увидимся позже. Надо было сразу меня вызывать.

— Ленька сказал — ты только с дежурства, а случай не экстренный.

— И кому это хоть когда-то мешало? Не экстренный, как же… Самый что ни на есть экстренный. Да я поспал, Лариса утащила телефон — женщины коварны. Ладно, утро вечера мудренее, пойду в приемный покой, там еще одного счастливчика привезли — после ДТП, и тут уж оперировать надо сейчас…

Он уходит, медсестра стягивает с меня остатки колготок и начинает какие-то манипуляции с моими коленями, а я хочу домой и в душ.

— Я не хочу никакой операции. Я хочу домой.

— Лежите спокойно, больная. — Медсестра осуждающе смотрит на меня. — Вот выздоровеете — и дома будете капризничать.

— На операцию нужно мое согласие, я его не даю.

— Глупости какие.

Она не понимает. Я финансово не потяну никакую операцию, я ничего такого не хочу, и вообще мне это ни к чему, учитывая, что я все равно собиралась умереть в ближайшее время.

— Так, мать, — Матвей садится рядом. — Давай сейчас договоримся: спорить ты не будешь, сделаешь так, как велят, — хотя бы раз в жизни. Об остальном поговорим потом, в частности, о твоем чудовищном поступке. Сейчас не время и не место. Ты сама допрыгалась — не лечилась, колола себе всякую фигню, запустила. Мы, конечно, с себя вины не снимаем, это уже решено, и так, как было, больше не будет. А теперь лежи, отдыхай, а мы скоро приедем. Вы ведь подбросите нас, как обещали?

— Не только подброшу, но и назад привезу — чтоб быстрее. — Бородатый исподлобья смотрит на нас, мы, видимо, представляем собой очень живописную группу. — Как же вы ночью-то сами.

— Так, может, вы пакет с вещами сами привезете, а дети дома останутся? Им завтра рано в институт… А что вы кушали? Вы вообще кушали сегодня нормальную еду или снова сухомятка? Там суп был…

— Ты неисправима. — Матвей фыркнул. — Едем.

— Лежи спокойно, мам, — Денька погладил мою руку. — Ни о чем не беспокойся, все будет хорошо. Мы скоро.

— Вы в своем уме! Немедленно заберите меня домой!

— Видал, Дэн? Нет, ей и правда надо замуж.

— Да где же такого камикадзе взять…

— Похоже, негде, — бородатый вздыхает и кивает близнецам: — Едем, время дорого.

Кушетка, на которой я лежу, неудобная, а мне, как на грех, отчего-то очень хочется спать, и медсестра мешает мне думать, и мне надо в душ, иначе меня просто разорвет.

— Видала бестолочей — бросили меня здесь, а мне надо домой, в ванную…

— Лежи спокойно, в палате есть душ, привезут одежду — попробуем помыться. — Медсестра вздыхает. — Надо же, такие сыновья у тебя взрослые.

— Ага.

— Красивые парни. Тяжко с ними пришлось, без отца-то?

— А что, заметно, что без отца?

— Да не то чтоб заметно, но понятно. Ведь был бы у тебя хоть какой-никакой завалящий муж, разве б позволил он тебе довести болячку до такого состояния?

— Да мужья тоже разные бывают.

— Ну, такая, как ты, разного бы не потерпела. Так, сейчас щипать будет, терпи!

Колени словно огнем загорелись, и я зашипела.

— Ну а что ты хотела? Зато всякая зараза мигом умерла. Лежи, сейчас перестанет так щипать. Давай карточку заполним, потом анализы возьму. Попало из-за тебя мне сегодня от Семеныча — но и поделом, конечно…

— Это такой, с голосом, как из бочки?

— Да. Повезло тебе — если сам Семеныч будет оперировать, встанешь на ноги, тут уж гарантия. К нему ведь на операции в очередь за год записываются, отбою нет от больных. И то сказать — такой врач один, может быть, только и есть, руки золотые, волшебник. Конечно, он не всех оперирует, физически бы не смог всех, но экстренные случаи он берет сразу, если очень сложные, а у тебя как раз такой случай и есть, так что лежи спокойно, теперь ты в надежных руках. Семеныч работает без брака, это все знают.

— Он главврач?

— Нет, когда ему этим заниматься — с такой нагрузкой-то, страждущих полное отделение, и плановых, и ургентных, некогда ему. Еще и других обучает, к нему в интернатуру попасть чтоб, люди взятки предлагают, чтоб ты знала, да только он себе сам учеников выбирает. Он заведующий хирургическим отделением, и для пациентов лучшего врача не надо, но к персоналу совершенно безжалостен, как видишь. Сейчас надо тебя на каталку переместить, но сама-то не сможешь, а одна я тебя не перетащу, подождем твоих. Давай пока с карточкой управимся, пока суд да дело. Фамилия, имя, отчество, год рождения?

— Паспорт в сумке, возьми да перепиши.

Я не хочу разговаривать. Я думаю о том, что скажет Марконов, узнав, что я здесь. И что он скажет, если узнает, как я здесь оказалась. Ведь если бы я умерла, мне было бы все равно, что скажут друзья и знакомые, но теперь-то всяко нет.

— Мам, мы тут вот…

Денька берет меня за руку, я тяну его к себе, и он подставляет мне макушку для поцелуя.

— Давайте переместим ее на каталку, ребята, — надо в палату перевезти.

Они втроем поднимают меня с кушетки и кладут на каталку.

— Вот и ладно, — медсестра кивает. — Так, забираем бумаги, анализы я у тебя в палате возьму. Давайте-ка, ребята, перевезем ее в палату, там я ее переодену, а вы шмотки домой заберете.

— Мам, ты голодная? — Матвей обеспокоенно смотрит на меня. — Мы ничего не привезли, а ты…

— Ничего, сынка, я же обедала. Вы там супчик поешьте, я днем сварила.

— Перед тем как уйти с моста прыгать? — Матвей хмурится. — Вот в этом вся ты. Главное, чтоб мы были в шапочках и ели суп.

Я не могу сейчас с ним препираться. Я вообще не хочу ни с кем разговаривать. Мысль о том, что у меня не получилось то, что я задумывала — и не от того, что я струсила, а из-за какого-то кретина, который решил, что он Бэтмен, — злит меня невероятно.

— Мэтт, мы же договорились… — Денис толкает брата в бок. — Хватит.

— Да, договорились, — Матвей вздыхает. — Но старые привычки умирают трудно. Не побоюсь данного глагола в этом контексте. Мам, ты как?

— Ничего. Идите оба домой и…

— И поешьте супа, ага. Если поедим, тебя это обрадует?

— Успокоит — уж всяко.

Меня ввозят в палату, мальчишки резво застилают кровать принесенным постельным бельем и сгружают меня с каталки.

— Уходите отсюда все! — Медсестре, видимо, надоела наша перепалка. — Завтра придете. Вези их домой, Валера. Каталку-то в приемный покой отвезите, чтобы мне не ходить сто раз. Забирай пацанов, нечего им тут.

— Да уж не брошу, — бородатый вздохнул. — Все, свидание закончено, надели шапочки — и в машину, дома вас ждет суп!

Матвей погладил меня по щеке, Денька чмокнул в нос, и они исчезли, бородатый тоже был таков, его шаги и громыхание неуклюжей каталки затихают в коридоре, а я просто не знаю, что и думать. Я давно уже не помню такого, чтоб мои дети, будучи вместе, выказывали ко мне хоть какую-то нежность или вообще добрые чувства.

— Хорошие парни, — медсестра вздохнула. — Давай-ка, Оля, попробуем раздеться — примешь душ, и в постель. Поставлю тебе капельницу и катетер, попробуем немного уменьшить отек.

— Я сама.

— Сама ты сейчас даже на толчок не сходишь. Меня Вика зовут, завтра придет смена — тут Людка будет. Так ты что же, с моста хотела прыгнуть?

— Я не готова это ни с кем обсуждать.

— Ишь ты… Ну, как знаешь, а только выговориться иногда надо, если в себе все держать, до инфаркта — один шаг, это я тебе как медик говорю. Чаще всего инфарктники — именно такие вот стойкие оловянные солдатики, как ты. Это хорошо еще, что Валера тебя успел ухватить да сюда привез, а то осиротели бы пацаны.

— Они уже большие, я им не нужна.

— Дура ты. Подожди, не дергайся, я сама стяну с тебя юбку, тебе сейчас не надо двигаться. Так вот я тебе говорю — дура ты, как есть, дура! Сколько им, по двадцать лет? Да за ними еще глаз да глаз нужен, и на ноги ставить их еще несколько лет. Пацаны — они такие, чуть мать отвернулась, так и вляпались в дерьмо. Им опора нужна, ну а что языкастые — это ничего, дело поправимое, со временем пройдет. Давай-ка, опирайся на меня — дойдешь ли?

— Дойду…

Боль, задавленная препаратами, объявила сиесту. Я смогла вымыться, даже волосы помыла — и почувствовала себя человеком, облачившись в любимую рубашку и мягкий халат. Поесть бы чего…

— Вот, видишь — сразу дело веселее! А не выхвати тебя Валера, болталась бы сейчас на дне реки, рыбам на радость, водяному на потеху.

Похоже, бородача здесь знают все, и накоротке. Но я специально не стану спрашивать о нем, принципиально. Мне до него нет дела.

— Есть тебе не надо, завтра утром операция. Давай, возьму у тебя кровь на анализ.

— Я вот думаю — может, операция — это как-то чересчур?

— Всяко лучше, чем с моста вниз головой. Что ты теряешь?

— Я ведь могу и выжить.

— Тьфу на тебя, дура! Уж прости за прямоту, но когда баба твоих лет решает прыгнуть с моста, это надо лечить медикаментозно. Что, несчастная любовь накрыла?

— Я не буду это обсуждать.

— Да уж понятно, куда мне… Давай, работай кулачком, надо кровь взять.

Она меня утомила своей возней. Ее слишком много — вообще вокруг меня вдруг стало как-то слишком много людей, и их злокачественный интерес к моей персоне меня угнетает.

— Выживешь, Семеныч сделает операцию, и будешь как новая, и мысли дурные уйдут. Ведь забыла уже, поди, как жить, когда ничего не болит?

Пожалуй что и забыла. Я пытаюсь вспомнить, когда спина начала болеть совсем уж невыносимо… нет, она и раньше давала о себе знать, близнецы еще маленькие были, и я тогда сильно испугалась — работаю-то я одна, на что жить? Походила на иглоукалывание, попила лекарств, и боль ушла — так, иногда простреливало поясницу, но уколы глушили боль, и лежать было некогда. А полгода назад боль вернулась — но не прострелом, а расплавленной лавой, которую гасили только очень сильные лекарства, и с каждым разом их требовалось все больше, и перерыв между ними становился все меньше. А потом появился Марконов…

Я не знаю, когда поняла, что люблю его. Может, сразу, как только увидела. Он приехал к нам на фирму, привез документы, и шеф вызвал меня, чтобы я все свела в единую систему и просчитала, а Марконов сидел у шефа в кабинете — такой немного скучающий, немолодой, с коротко стриженными русыми волосами, и его глубоко посаженные голубые глаза смотрели немного иронично — он скучал, потому что знал, какие выводы я сделаю. И я, мельком взглянув на него, забрала документы и ушла к себе, и цифры принялись за свое, а я загнала их в стойло, и построила в таблицы, и оказалось, что не зря Марконов был так спокоен, никакого подвоха эти цифры не таили. И… не знаю. Мне хотелось, чтобы он приехал еще, и я сама не понимала, и до сих пор не понимаю, что я в нем нашла — но какая-то искра между нами тогда все же проскочила, потому что он приехал, чтобы позвать меня пообедать. И я чувствовала себя по-дурацки в дорогом ресторане, где Марконова все знали, где сидели шикарно одетые дамы в бриллиантах, а Марконов в джинсах, и я в своем сером костюме… в общем, как-то так. Не знаю я, как мне это все вынести. И не хочу знать, а значит, надо уходить прямо сейчас.

— Ну, и куда ты собралась?

Это какая-то другая медсестра, очень старая, в странном белом халате почти до пят. Похоже, здешний персонал, напуганный громогласным Семенычем, решил доконать меня своей заботой.

— Вы не имеете права меня здесь удерживать. Так что мне пора по своим делам, спасибо за лекарства.

— Ну, конечно.

Она закрывает дверь и подходит ко мне вплотную. Ее глаза рассматривают меня, как какую-то диковинную зверушку, и мне становится неуютно под ее взглядом. Она берет меня за руку, считает пульс, ее лицо, покрытое морщинами, делает ее совсем древней, а глаза насмешливо рассматривают меня без всякого стеснения. Но рука ее теплая, и пахнет от нее какими-то травами.

— Ты блажь эту из головы выбрось, бабонька.

Она садится на стул около моей кровати. Похоже, будет читать мораль. Ладно же, потерплю, ночь длинная.

— Послушайте, моя жизнь — это совершенно не ваше дело.

— Может, и не мое. Как звать-то тебя?

— Ольга Владимировна.

— Ну, да, Ольга. Так я и думала. Неподходящее имя для такой, как ты.

Имя и правда неподходящее — всю жизнь я об него спотыкаюсь, так и не привыкла. Когда-то в молодости хотела сменить, но мать обиделась люто, а потом Клим был против, так и осталось со мной это имя, которое я ощущаю как чужеродный предмет и которое и произносить-то не хочу лишний раз, до такой степени оно мне не нравится.

— А звать тебя совсем не так должно. Ну, да что толковать, сейчас речь не об этом.

— Послушайте, мне совершенно не нужны ничьи нравоучения, я сама знаю, как мне поступать.

— А ты помолчи сейчас, Ольга Владимировна, — хотя бы из уважения к моему возрасту. Я ведь тебе не то что в матери — в бабки гожусь.

— Но вы…

— Санитарка я здешняя, Матрона Ивановна. То прибрать, там подтереть, тому судно подать или коечку перестелить — хоть поворачиваюсь я медленно, да ведь спешного и нет ничего. А тебя я вижу насквозь, как стеклянную. Понятное дело, двух таких парней одной поднять — дело нешуточное, и тут тебе честь и хвала — хорошие парни, хоть и ершистые, но это пройдет, засиделись они у тебя в детях, сама ты их и приучила так-то. Однако ж сейчас это дело у них пройдет уже скоро, и будет тебе подмога, еще какая! А насчет с моста прыгать или как по-другому своей жизнью управить до смерти, так это ты брось.

— Я…

— Сказано — помолчи! Да что за напасть, такая девка противная попалась, что ж за характер! Иной-то раз молчание — золото, наша бабская в этом сила — смолчать где надо. А ты ребятам своим за мать и за отца, вот и сломала себе хребет. А тут еще любовь некстати.

— Что?..

— Ну, ты уж всех дураками-то не считай, не глупей тебя я восьмой десяток на свете живу. Понятное дело, что воли ты себе не давала никогда, и сейчас маешься, да только знай одно: если твое, будет твое, хоть как прячься, а не твое — гоняйся, не гоняйся — не судьба, и будет отводить тебя от него, и ничего ты не поделаешь тут.

— Послушайте, я совершенно не понимаю, с чего вы…

Она коснулась сухой ладонью моего лба, и мне вдруг так захотелось спать, что просто сил никаких. Только как же спать, когда мальчишкам надо кушать приготовить, и постирать, и перегладить кучу белья, и посуду вымыть, и прибраться, а на столе документы — с работы притащила то, что не успела, и надо бы как-то умудриться прибрать у близнецов в комнате и не встретить яростный отпор и вопли негодования, и поспать бы хоть пару часов, потому что утром на работу, и…

— Ну-ка, просыпайся.

Это вчерашняя медсестра решила, что меня можно будить, но я не спала совсем… Или спала? Но и во сне я делала работу и устала сейчас так, словно на мне камни возили. И сейчас я понимаю, зачем Марконов иногда просит меня у него пожить — он хочет, чтобы я отдохнула. Вот я не понимала этого, а сейчас поняла вдруг. И боль вернулась — меня отсоединили от капельницы, и густая тяжелая боль не дает мне дышать, пошевелиться невозможно, а мне бы в ванную…

— Мам!

Близнецы смотрят на меня, ввалившись в палату, и глаза у них совершенно растерянные.

— Что вы кушали?

— Ну, мама! — Матвей досадливо фыркнул, а Денька закатил глаза. — Ели мы, овсянку варили, сосиски тоже. Мы тут вот привезли тебе фруктов и йогуртов, покушаешь, когда можно будет. Мы в институт, у нас сегодня зачет, но после — сразу к тебе. С работы отпросились. В общем, телефон не отключай и не вешай нос.

— Вы что, курток не надели? Там же холодно!

— Ну, мама!

— Нечего мне — «мама», я двадцать один год вам мама, и что, это повод — скакать без курток?

— Ты бы, если могла, и тулупы с валенками на нас напялила.

— А болеть кто потом будет?

— Идем, Дэн, это вечная песня.

— Ты держись, мам, а мы только в институт — и сразу к тебе!

— Все, хватит болтовни!

Семеныч вытеснил собой все пространство крохотной палаты. Он огромного роста, чисто выбрит, темные глаза на смугловатом лице резко контрастируют со светлыми волосами, уже тронутыми сединой. И огромные ручищи, которыми не операции бы делать, а подковы гнуть на потеху публике!

— Анализы я посмотрел — не фонтан, но лучшего и ждать не приходится. Когда годами убиваешь себя, то рано или поздно даже самый крепкий организм даст сбой. Все, ребята, идите куда шли, а мы тут вашу мамашу будем на ноги ставить.

Близнецы, подмигнув мне, исчезли, а мне кажется, что одеты они слишком легко — за окном пасмурно и противно.

— Ну, что, готова?

— Я не знаю. Может, это как-то без операции можно…

— Если было бы можно, я бы так тебе и сказал — но нельзя. Уже — нельзя, потому что те препараты, которые ты себе колола, чтобы унять боль, разрушают тебя, и больше колоть их нельзя. Давление у тебя скачет туда-сюда от этих препаратов, от них же и голова постоянно болит, а попутно печень садишь, сосуды просто сгорают — а главное, толку нет, поскольку препараты эти не лечат болезнь, а просто на время снимают боль, и тебе их все больше требуется, потому что грыжа такого размера, что… а еще и разрыв кольца… В общем, никак. Понимаешь ты это дело или нет? Вот отремонтирую тебя, и прыгай тогда хоть с моста, хоть откуда.

— Это что, вся больница судачит уже?

— Думаю, вся. А чего ж ты хотела?

— А врачебная тайна?

— Ну, не смеши мои тапки. Какая врачебная тайна, когда тебя привезли в таком виде, и объяснять Валере пришлось, где он тебя взял, такую нарядную.

— Вчера вот санитарка ваша приходила, Матрона Ивановна, и тоже мне всякое говорила. Вы объясните персоналу, что я не хочу все это слушать.

— Ну, именно Матроне Ивановне я ничего не могу объяснить, она служит в этой больнице дольше, чем я на свете живу, так что придется вам потерпеть.

Меня раздевают, накрывают простыней и везут по коридору, подсоединив к капельнице, и мне ужасно холодно, и мир вокруг стал расплывчатым и зыбким, а боль в спине — нудной и тихой, но все такой же тяжелой. Она перекатывается внутри меня, с каждым рывком каталки плещется маслянистыми волнами, и я думаю о том, что, когда встану на ноги, первым делом пристрелю бородатого сукина сына, который помешал мне уйти. И сейчас бы у меня уже ничего не болело, и…

Лицо Клима склонилось ко мне, его глаза сочувственно смотрят на меня. Он так редко снится мне, но сейчас я не сплю. Я только хочу побыть с ним рядом, потому что так, как я скучала по нему, не скучал никто и никогда. Мне так не хватало его все эти восемнадцать лет! И вот он пришел и смотрит, но какие-то люди тянут меня на стол, переворачивают на живот, чем-то мажут поясницу, а я гляжу на них откуда-то сверху и думаю, что возвращаться в это тело совершенно не хочу.

Но тьма поглотила меня, завертела — и вернулась боль, горячей вспышкой заполнила глаза и грудь, и мне нечем дышать.

4

— Совершенно исключено. Больная не отошла от наркоза, и допрашивать ее не представляется возможным.

— Валентин Семеныч, я ж со всем уважением, но вы поймите: погиб человек, и ваша пациентка может иметь к этому прямое отношение.

— Она без сознания, Саша. Как ты собираешься ее допрашивать?

— Так приведите ее в чувство!

— Я врач, а не живодер. Да и толку тебе в ее показаниях, когда даже очень тупой адвокат докажет в суде, что такие показания не стоят бумаги, на которой ты их запишешь, — в том состоянии, что она находится сейчас, она тебе расскажет все, что угодно, но что из этого будет правдой? И примет ли суд показания, взятые у нее в таком состоянии?

— Вот черт… Как некстати!

Я слушаю эту перепалку и пытаюсь хоть что-то сообразить, но мысли лениво расползаются в стороны, и ухватить их за хвост не представляется возможным. И чувствую я себя сейчас трупом, хотя лежу на животе, а поясница болит зверски — но уже как-то по-другому.

— Но я хочу, чтобы к ней никого не впускали, пока я с ней не поговорю.

— Она не под арестом. К ней будут ходить посетители, и ты не можешь этому препятствовать. Приходи завтра, она будет в состоянии отвечать на вопросы.

— Завтра… когда мне сейчас надо, по горячим следам.

— Она никуда отсюда не денется, Саша. Она пока двигаться не может.

Разговор удалился, а я лежу и охреневаю. То, что этот Саша из полиции, мне ясно. Но кто погиб и какое я к этому могу иметь отношение? Кто мог погибнуть, кроме меня? Неужели Марконов?! Нет. Даже думать об этом не хочу, даже мыслей таких не допускаю, я не могу потерять еще и Марконова. И пусть он меня тысячу раз не любит, пусть я ему сто раз безразлична — я хочу, чтобы он был на свете: пил чай, читая новости в ноутбуке, рассуждал о политике или просто бухтел на меня насчет похудеть, это сейчас неважно. Но без Марконова мой мир станет совсем темным.

— Мама!

Они так кричат, бестолочи, но их глаза такие испуганные и умоляющие, хоть они и совсем взрослые уже дети, но я, возможно, поторопилась, считая, что так уж не нужна им.

— Ты как, мам? — Денька берет меня за руку. — Мы сюда просочились по-тихому…

— Это называется «по-тихому»?

— Мам, ты как себя чувствуешь? — Матвей пропускает мои слова мимо ушей. — Выглядишь ты бледно, вообще-то…

— Так, словно меня резали, как еще. Вы…

— Мам, мы кушали, мы надели куртки, хоть солнце в полнеба, мы сдали зачет и свободны, как белки в полете, — Матвей садится на корточки и заглядывает мне в лицо. — Мам, там говорят, что на стоянке около твоего офиса взорвалась твоя машина. Кто-то из вашего офиса сел в нее, завел, и она — бада-бум! — взорвалась на хрен. Полиция тут бродит…

— А кто мог ее завести? — Денька задумчиво чешет нос.

— Я ключи охране сдала. Кто угодно мог.

Это значит, что кто-то, не зная о моих планах, подложил взрывчатку в мою машину. И я понятия не имею, кто бы это мог быть. И я очень не вовремя оказалась здесь.

— Мам, тебе что-то принести?

— Нет, пока ничего не надо. Что вы там готовите, что едите?

— Ну… — Денька мнется, примеряясь, чтобы что-то сказать. — Мы тебе сразу и говорить не хотели, зная, как ты относишься к чужим на периметре, но…

— Да ладно, Дэн, хватит вилять. Мам, у нас там живет Валерий Станиславович. Так вышло, что…

— Какой Валерий Станиславович?!

У меня нет знакомых с таким именем. Вот чуяла моя душа, что стоит мне на пять минут умереть, как эти бестолочи нагородят глупостей!

— Я не знаю никого с таким именем. Что он вам рассказал, что вы впустили его в дом? Да вы в уме? А если…

— Мам, остынь, — Матвей вздыхает. — Ты его знаешь. Это тот человек, который тебя спас. И нас возил с вещами, и вообще…

— Это тот троглодит, что вас ударил? Зачем вы впустили его в дом? Он что, бомж?

— Ну, мама!

Боль адская, меня тошнит, перед глазами все плывет, но мысль, что я что-то упустила и теперь в моем доме живет неизвестно кто, держит меня здесь, а тьма так близко, и там спасение. И нырнуть туда, за грань, где нет боли и тревог, мне мешает мысль, что близнецы снова накосячили.

— Так, вышли оба отсюда!

Это вездесущий Семеныч нарисовался в палате, и от его голоса воздух сделался густым и вязким. Близнецы попятились к двери, протиснулись мимо фигуры в зеленой пижаме и шмыгнули в дверь. Но я с ними еще не договорила!

— Как ты себя чувствуешь?

— Больно…

— Ну, это понятно — разрезаны ткани, операция, шов, отек. Но в целом все прошло удачно, хотя я в толк не возьму, как ты при таком состоянии позвоночника последние полгода вообще ходила. Почему не обратилась к врачу?

— Я обращалась…

— К кому?

— К невропатологу в поликлинике.

— И что он?

— Она. Послала меня на снимок, потом на МРТ, прописала таблетки и велела греть солью…

— Фамилия невропатолога, в какой поликлинике?

— Васильева, в десятой, вашей же, около этой больницы корпус… Мне ж она по месту жительства, я живу в двух кварталах отсюда.

— Я в курсе, где десятая поликлиника. Васильева, значит… ладно. Теперь так: лежишь и отдыхаешь, выполняешь все, что я назначил. Восстановительный период продлится несколько месяцев, реабилитолог тебе объяснит лучше, чем я. В общем, отдыхай, а сейчас постарайся уснуть.

— Но…

— Ни о чем не тревожься, все в порядке.

— Но полиция…

— Тут к тебе адвокат пришел уже.

— Адвокат?!

Театр абсурда. Какой адвокат, откуда бы ему взяться?

— Ну, да, — Семеныч выглянул и поманил кого-то. — Заходите, но не более десяти минут. Я вас оставлю.

В палату вошел человек в костюме, в руках у него коричневый кожаный портфель. Ему лет сорок, и, судя по его часам, он дерет с клиентов три шкуры. И я не понимаю, зачем он мне, кто его пригласил и как я смогу его оплатить, если на то пошло.

— Меня зовут Дмитрий Васильевич Ершов, я ваш адвокат.

— Я не понимаю. Почему мне нужен адвокат? Я вас не звала, и оплачивать это я…

— Насчет оплаты не беспокойтесь, господин Марконов уже все оплатил. Подпишем бумаги на представительство, и ни с одним полицейским без моего присутствия вы разговаривать не будете.

— Послушайте, я не понимаю… Зачем мне нужен адвокат? Как Марконов узнал, что… А что, собственно, произошло?

— Все очень просто. В новостях был репортаж о взрыве машины. Погибла бухгалтер Соколова Ирина Юрьевна. Машина ваша, вы во время взрыва пребывали в больнице, но полиция сейчас будет пытаться доказать, что вы сами заминировали машину.

— Я?!

— Ну, это одна из версий. А потому господин Марконов счел необходимым нанять меня. Вот, подпишите бумаги и отдыхайте, выглядите вы скверно, честно говоря.

— Но я не минировала машину!

— То же самое сказал мне и господин Марконов. Потому я вам верю и считаю, что полицию сразу нужно поставить на место, иначе они примутся досаждать вам, а это ни к чему, учитывая обстоятельства. Вот, подпишите здесь.

— Быстрый вы какой… Почитаю для начала.

Марконов озаботился найти мне адвоката. Все так скверно? Неужели они действительно думают, что я могла… И погибла Ирина. Что она делала в моей машине, зачем взяла ключи и завела ее? И очевидно же, что тот, кто минировал машину, понятия не имел, что я собралась умереть, а потому никогда больше не села бы в эту машину. Это мне очевидно, а полиция скажет: раз ты собралась сигануть с моста, значит, просто хотела прихватить с собой еще кого-то. Глупо, но в полиции и не работают слишком умные персонажи — так, неудачники, которые не смогли по-другому реализоваться. И эти неудачники наделены нешуточной властью! Да, Марконов прав, как всегда. Мне нужен хороший адвокат.

— Все, Ольга Владимировна, выздоравливайте. Завтра встретимся.

— Завтра?

— Да, к вам придет следователь, и вы дадите показания — но только в моем присутствии. Следователь будет в одиннадцать, после обхода.

Он вышел, а я не могу перестать думать о том, что произошло. Бедная Ирина, как глупо погибла! Но что она делала в моей машине и кто мог заминировать ее? Кто ненавидит меня до такой степени, что готов взорвать? Ну, кроме меня самой? И Марконов… адвоката нанял, а сам и глаз не кажет! Это так похоже на него. Но оно, конечно, и к лучшему — выгляжу я точно не лучшим образом, учитывая, что чувствую себя как воскресший труп.

— Давай-ка поставим тебе капельницу.

Они не могут оставить меня в покое! Я вообще уже превратилась в стилизованную игольницу, но это, похоже, никого здесь не волнует.

— Лежи спокойненько.

Медсестра уже другая, эту я не видела. От нее резко пахнет духами, она высокая, рыжеволосая и какая-то нескладная, что ли.

— Как вы будете ставить капельницу, если я лежу на животе?

— Ничего, это не помешает.

Она подсоединяет меня к системе, и меня отчего-то раздражает ее возня — так долго она не могла попасть в вену.

— Ничего, потерпи. Уже последний раз.

Стены плывут, и тьма накрывает меня с головой, и глаза Клима так близко, и…

Что-то с силой бьет меня — все тело содрогается, и поясница болит немилосердно.

— Все, есть пульс! Быстро подключайте к аппарату очистки крови, плазму несите!

Кто-то кричит, а мне так больно, и что-то теплое струится по телу.

— Кровотечение открылось! Переверните ее на живот!

Меня переворачивают, боль становится нестерпимой.

— Новокаин! Быстро!

— Может, общий?

— Не перенесет, сердце никуда.

Я думаю о том, что столько боли мне послано абсолютно напрасно. Ведь это с каждой минутой укрепляет меня в желании вернуться на мост.

Они что-то делают со мной, а я превратилась в один сплошной нерв, чувствующий каждый толчок сердца, каждый вдох и выдох, и… Очистка крови?!Похоже, кто-то всерьез принялся за меня.

— Не надо больше новокаина, ей сейчас надо просто очистить кровь. Люда, неси плазму, что ты там копаешься.

Они совсем не обращают внимания на то, что внутри этого истекающего кровью куска мяса нахожусь я. И я все слышу и чувствую, хотя мне хочется сигануть вверх и показать им всем средний палец, но теперь, раз кто-то вознамерился меня убить, я назло выживу. Тем более что в моем доме проживает какой-то аферист, которого зачем-то впустили бестолковые и доверчивые близнецы. Мои Ребенок 1 и Ребенок 2 только на вид взрослые, а на самом деле у Матвея в сумке прячется игрушечный зайчонок — маленький, с мой кулак, он его в детстве просто обожал, а Денька таскает с собой резинового котенка — свою первую осознанную игрушку. Бестолковые дети, не видевшие в жизни ничего скверного, — я была их каменной стеной, защищала от невзгод, и теперь я сделаю все, чтобы это так и оставалось. Они пропадут без меня, теперь я это точно знаю. Прости, Клим, придется тебе немного подождать — наши дети пока еще совсем дети.

— Смотри на меня, Оля!

Это Семеныч — усталый, с потемневшим лицом.

— Ты меня слышишь?

— Ага.

— Кто это был?

— Медсестра…

— Которая?

— Не знаю. Я ее впервые видела.

— Ладно, полежи.

Он выходит, а я проваливаюсь в дремоту. Они чем-то стучат, переговариваются, а мне нет до них дела, я вся превратилась в кокон боли, и я не знаю, когда этому уже конец.

— Оля, не спи!

Такое ощущение, что они все решили доконать меня. Как — не спи, когда сил нет дышать?

— Отстань.

— Поверни голову и посмотри.

Я поворачиваю голову, свет нестерпимо режет глаза. У стены жмутся женщины в халатах медсестер.

— Которая?

— Нет… та была другая. Долго вену мне ковыряла, высокая, рыжая, молодая, резко духами пахла…

— У нас запрещено пользоваться парфюмерией на работе, — Семеныч вздохнул. — Ладно, лежи, отдыхай.

— А что…

— Матрона Ивановна тебя нашла — видимо, сразу после ухода той «медсестры», — в палате пахло духами, да. Уже сделали анализ, только что пришел результат масс-спектрометра. Тебе ввели дозу препарата, который в определенной дозировке вызывает сильную тахикардию и остановку сердца. Матрона Ивановна поняла, что ты без сознания, выдернула капельницу, подняла шум, и мы успели тебя вытащить. Кто-то очень хочет, чтобы ты перестала дышать. Не знает, видимо, что ты и сама не против.

— Теперь дудки!

— Ну, вот это по-нашему. Постарайся сейчас уснуть. Тут тебе охрану прислали, так что ты в безопасности, пока отдыхай, а там поглядим.

— А что за охрана, полиция?

— Нет, частная фирма какая-то. Серьезные ребята. Прислал их некий господин Марконов. Хорошие друзья у тебя, значит.

Я закрываю глаза. Марконов прислал мне адвоката и охрану. Откуда он узнал? Неважно. И я не хочу даже думать о том, как он ко всему этому относится — цивилизованный, упорядоченный Марконов, который в принципе не понимает, что бывает форс-мажор. Но главное, чтобы близнецы не узнали. Ни к чему им это. Хотела бы я знать, кому я мешаю до такой степени? Ума не приложу…

Сон пришел как-то очень быстро, и боль кончилась, и я снова взлетаю на качелях, а вокруг лето, луг, и мой голубой, в белый горошек, сарафан с пышной юбкой взлетает вместе с качелями, и летний воздух, такой горячий и пахнущий травами, и с бугра видна река, и качели взлетают так высоко, и впереди все лето и вся жизнь.

Никогда больше я не была так безусловно счастлива, как тогда, в свои четырнадцать лет, на тех качелях.

— Тихо, ребята. Жива мамаша, видите? Жива.

Голос я узнаю — это давешняя Матрона Ивановна, пытавшаяся меня воспитывать. Я открываю глаза — в узкий бокс, где я теперь лежу, заглядывают испуганные близнецы. Да, утаить произошедшее от них не удалось, как я понимаю. Похоже, им придется сейчас туго — второй раз чуть не лишились матери, это стресс для детей.

— Мам… — Денька осторожно приближается ко мне и берет меня за руку. — Мам, ты как?

— Ничего, сынка, будем жить.

— Мам, кто мог это сделать, скажи?

— Не знаю, сынка.

Но я узнаю. Вот только выйду отсюда, так сразу и примусь искать того, кто мне это организовал, и тогда… Я мысленно ухмыляюсь — финансовым аналитиком я ведь стала после смерти Клима. А до того я была его женой, а это не что попало.

— Вы кушали?

— Ага, — Матвей неловко переминается с ноги на ногу. — Ты не беспокойся, мы не голодаем. Нас Валерий Станиславович учит готовить…

— Я не думаю, что…

— Ладно, мам, нас сейчас Семеныч спалит здесь — и все, больше не пустят. Ты выздоравливай, а мы еще придем.

Близнецы отчего-то избегают разговоров о бородатом типе. И я понимаю, отчего: если я скажу выгнать его, ослушаться они не посмеют. Или же будут спорить, а спорить со мной сейчас мои дети не хотят. Ну, что ж, тем больше у меня причин как можно скорее выйти отсюда.

— В рубашке родилась ты, вот что я тебе скажу, — санитарка Матрона Ивановна поправляет мне одеяло. — Ведь вот как толкнуло меня что-то — пойди, Матрона, погляди на болезную рабу божью Ольгу, может, надо что, а оно вон чего! Ну, теперь твое дело одно — на поправку идти.

— Я представить себе не могу, кому, а главное, за что, понадобилось меня убивать.

— А ты вспомни, по кусочку, по частям — обязательно найдется тот, кому ты мешаешь, так или иначе. Может, по работе что-то серьезное или мужик какой у тебя случился, а у него баба ревнивая. Или родня с тобой наследство делит. Что-то всегда найдется, о чем ты, может, и не думала раньше. Кому-то ты очень мешаешь.

— Да никому. Работа у меня самая что ни на есть обычная, любовника нет и никогда не было, родни тоже никакой нет.

— Как так?

— Да так вышло. Родители меня родили, когда маме было сорок пять, а папе пятьдесят два — отчаялись уже, а тут такое. Вот как я школу закончила, поехала поступать в институт, встретила своего мужа — я в институт поступила, а через месяц мы расписались. А через год умер папа, от обширного инфаркта — у него сердце слабое всегда было, вот последний приступ и оказался действительно последним. Мальчишки только родились, всего два раза и увидел их — а уж как он ими гордился! Ну а еще через год и мамы не стало. Они с папой были очень привязаны друг к другу, и она просто не смогла жить дальше, не захотела. А потом и мужа убили, через два года, — и все, больше никого, только дети.

— Да, девка, не жаловала тебя судьба. Ну, да что толковать — значит, все твое счастье еще впереди тебя дожидается, ты, главное, не прозевай его, а то ведь совсем в сухаря себя превратила.

«Ну да, знала бы ты, из-за чего я с моста прыгать вздумала! То-то смеху было бы… Вот только мне не смешно».

Мысль о Марконове — такая… мимолетная, что ли. Я смирилась с тем, что он не любит меня и никогда не будет любить. Это Клим любил меня всякую — но Клим был со мной совсем недолго. А потом его не стало, и больше уже ничто меня не трогало: была жизнь, которую надо было жить, были дети, которых надо было растить, и оглядываться по сторонам стало просто некогда. Да и незачем, если вдуматься, — никто не смог бы стать отцом моим детям, никто не смог бы стать вторым Климом. И Марконов не смог бы, хоть моим детям отец уже и не нужен, а я люблю Марконова просто по факту — не ищу в нем Клима, он совсем другой, но это неважно. Важно то, что он жив, и рано или поздно объявится, и мы будем сидеть за столом, он станет пить чай и смотреть новости, а я буду смотреть на него и умирать от того, что он совершенно меня не видит.

— Ты спи, Оля. Умаяла ты нас всех сегодня и сама умаялась, мученица.

Она снова гладит мне лоб теплой сухой ладонью, и я проваливаюсь в сон, но и сквозь сон слышу, как голос санитарки проговаривает что-то несуразное: дочь моя, ты спишь, или перед Господом стоишь, на Матушку Богородицу глядишь. Иисус Христос, Матушка Пресвятая Богородица, охраните мою дочь во всех делах, при всех путях, при солнце, при месяце, при дороге ночной и дороге дневной, на чужих людях, чужих сторонах. Отнялись бы ноги и руки у ее врагов, нашел бы мрак на их мозги, чтобы не узнали они ни своего отца, ни своей матери. Неповадно бы чужую дочь обижать. Заклятье это никому не снять. Ключ, замок, ведьмин потолок. Аминь.

И снова качели поднимают меня высоко-высоко, и я лечу над летним лугом и удивляюсь, отчего я раньше этого не делала, ведь это так просто! И можно улететь и больше не возвращаться. Но я должна.

Если это утро, то очень мрачное. Сквозь узкое окошко я вижу, как моросит дождь. Медсестра принесла орудия пыток и что-то мне колет. Ешьте меня, мухи с комарами, но мне уже все равно. Мне так хреново, как не было еще никогда в жизни. Болит все, а самое главное — болит поясница, и конца этому не предвидится.

Голоса, приближающиеся к палате, вытолкнули меня из сонного состояния.

— Нет, ее уже никто не подозревает — после произошедшего здесь. Но допросить я ее должен.

Знакомый голос, да. Вчера слышала его, до того, как все случилось. Значит, полиция не склонна отстать от меня.

— Это реанимация, больная спит, беспокоить ее не надо.

— Кстати, как ее адвокат, я не понимаю, зачем теперь, после случившегося, вам так понадобилось допрашивать госпожу Одинцову. Если учесть, что она вчера едва не стала жертвой покушения, и токсикологический анализ крови и жидкости в капельнице это подтверждают, то уже очевидно, что и взрывчатка в машине тоже предназначалась ей и лишь по чистой случайности…

Как же они мне все надоели! Нужно поговорить с полицейским, и все, пусть он оставит меня в покое, иначе это затянется бог знает на сколько.

— Валентин Семеныч, я проснулась!

— Вот, видите — она проснулась! — это радуется голос, идентифицированный Семенычем как Саша.

— Это ничего не значит. Саша, здесь реанимация, и больная очень слаба, ее сердце и до этого не было здоровым, а после произошедшего и вообще может не вынести ни малейшего волнения, неужели ты этого не понимаешь?

— Я очень аккуратно. Ну, я же по-человечески все понимаю!

— Если моя клиентка не против, то я бы предпочел выяснить все прямо сейчас. — Адвокат заглядывает в бокс. — Здравствуйте, Ольга Владимировна. Как вы?

— Давайте покончим с этим, иначе полиция никогда не оставит меня в покое.

Они все трое входят в бокс, и в нем совсем не остается места.

— Меня зовут Александр Викторович Романец, я старший следователь прокуратуры.

Он молодой и очень серьезный. В синем кителе и фуражке выглядит немного комично, потому что у него совсем белые волосы и очень светлые кожа и глаза. Альбинос, надо же. Бог шельму метит.

— Спрашивайте.

— Саша, максимум — пятнадцать минут! — Семеныч обеспокоенно смотрит на приборы, к которым меня подключили. — Больно?

— Терпимо.

— Да после всего, что ты за полгода вытерпела, бедолага, тебе сейчас все терпимо. Ведь второй раз шили практически по живому. Нельзя наркоз было…

— Ничего, жива. Спрашивайте и убирайтесь, я спать хочу.

Стандартные вопросы для протокола — и стандартные ответы. Ничего я не знаю, парень, и представить не могу даже, кто меня так невзлюбил.

— Скажите, а мог бы кто-то из бывших… друзей вашего мужа хотеть причинить вам вред?

Вот этот вопрос вообще здесь лишний.

— Клима нет уже восемнадцать лет. Если бы кто-то из них хотел меня убить, незачем было ждать столько времени, тем более что я не прячусь.

— Да, конечно. А вы поддерживаете контакт с кем-нибудь из них?

— Нет.

Незачем было моим детям знать этих граждан, как и то, чем они сейчас, скорее всего, являются. И мне они были совершенно не нужны в той жизни, которую я строила для своих детей — такой, какую мы с Климом и хотели для них. И в ней изначально не было места старым друзьям Клима, он тогда и сам это отлично понимал и не обижался. Так оно осталось и после его смерти.

— И вы никого из них ни разу не видели после похорон мужа? Не поддерживали связи?

— Я не стремилась поддерживать знакомство ни с кем из них. Это не те знакомства, которые я хотела бы поддерживать, если вы понимаете, о чем я говорю, и очень опасные связи. Мне совершенно ни к чему, чтобы мои дети были знакомы с подобными людьми.

— Конечно. Я справлялся о вас, и все характеризуют вас в превосходной степени: прекрасный специалист, абсолютно порядочный человек, отличная мать. И, конечно, я понимаю, что… но я обязан был спросить, уж простите меня, Ольга Владимировна, что ворошу эту старую историю, но видимых мотивов для того, чтобы вас убить, я пока ни у кого не обнаружил.

— Но у кого-то он все-таки есть, как видите.

— Да, очевидно. Вы простите, что побеспокоил, но сами понимаете — есть вопросы, которые я должен был прояснить для себя, чтобы двигаться дальше. Уж не обессудьте, но старая история с вашим мужем так и осталась невыясненной, и я…

— Ничего.

Эта история так и не стала для меня старой, так же, как не осталась невыясненной — виновные были найдены и наказаны, но от этого никто не сделался более счастливым, и я в первую очередь. И все это до сих пор еще со мной, и я иногда думаю о том, что было бы, сложись все по-другому, что я могла сделать, чтобы уберечь Клима от убийцы — и по всему выходит, что ничего.

— Александр Викторович, я считаю, что упоминание о погибшем муже моей клиентки совершенно не имеет отношения к данному преступлению.

— Как знать… Что ж, Ольга Владимировна, желаю вам скорейшего выздоровления, а я со своей стороны постараюсь сделать все, чтобы виновник ваших бед был арестован и понес наказание.

Да ты понятия не имеешь, кто бы это мог быть — точно так же, как и я, и знать не знаешь, с какой стороны подступиться к этому делу. А я хоть и не знаю, но у меня есть, у кого спросить.

— С вашего позволения, Валентин Семеныч, мне нужно буквально пару минут наедине с клиенткой.

— Но не дольше. Идем, Саша, провожу тебя.

Они уходят, и мне становится как-то не по себе — отчего-то присутствие Семеныча меня успокаивало.

— Ольга Владимировна, экспертиза показала, что препарат, который вам пытались ввести, один из новейших.

— Я польщена. Кто-то следит за новинками на фармацевтическом рынке.

— Безусловно. Но я хотел бы знать другое: как вы считаете, кто бы мог вам все это устроить?

— Не знаю. Вот честное пионерское: не знаю! Моя жизнь — самая обычная, и кому я могла помешать, даже представить не могу.

— Но кому-то вы мешаете настолько, что человек два раза покушался на вас, и второй раз вы видели убийцу.

— Я тогда только от наркоза отошла и не вспомню ее лица даже под страхом смертной казни.

Лица-то я и точно не вспомню — но запах узнаю, и вообще — узнаю, если придется. И главное сейчас — поскорее выйти отсюда и начать искать того, кто пытался мне устроить лифт на тот свет. Одно дело, когда я сама собиралась это сделать, и это было мое решение, и совсем другое — какой-то подонок, который вдруг решил спровадить меня с глаз долой.

— Понятно… Что ж, я вас оставлю, за делом я буду следить, и полиция вас беспокоить больше не должна — только в пределах дела, где вы являетесь потерпевшей, а это не то же самое, что подозреваемая, как вы понимаете.

Отчего-то меня это совсем не радует. Не люблю я быть потерпевшей — это значит, что я сдалась.

Но я не сдамся.

5

— Люша, это безответственно, ты же сама понимаешь!

Так Марконов комментирует ситуацию вокруг моего здоровья. Которое, кстати, вполне уже восстанавливается, а боль, мучившая меня последние полгода, больше не возвращалась. Не знаю, что там отрезал Семеныч, но отрезал он явно что-то совсем ненужное.

— Ты сам-то как?

— Я сейчас в Испании. Приехал в свой дом — нужно немного отдохнуть, кое-что обдумать. Тут хорошо — море, солнце, цветы… Люша, денег я тебе переведу, не дергайся и выздоравливай. Об остальном же предоставь беспокоиться полиции и адвокату.

— Ага.

— Все, я пошел играть в теннис. Не кисни, все будет в поряде.

— Ты в Испанию надолго?

— Не знаю… Посмотрю. Как желание возникнет вернуться. Не лезь никуда, полиция разберется без тебя, а то знаю я тебя, примешься геройствовать.

Ну, да, тебе из Испании виднее. Ладно, Марконов, поглядим, что и как. А ты играй в теннис, тебе вся эта ситуация кажется невероятной, ты вообще очень брезгливо относишься ко всяким жизненным форс-мажорам, считая их результатом безответственности и плохого планирования, а потому я не стану ничего тебе говорить о своих мыслях и планах.

— Ну что, на выписку скоро?

Медсестра Вика вкатила ко мне в палату столик с орудиями убийства и принялась деловито перебирать все это добро. Вообще-то медики — странный народ. Вот взять хотя бы Семеныча. Ему сорок шесть лет, а он почти круглосуточно торчит в больнице или же летит куда-то кого-то там спасать. При этом я не представляю, когда же он живет, потому что он все время на работе. Или вот Матрона Ивановна, которая и вообще служит здесь почти полсотни лет — здесь и живет, в домике за больницей. Она здесь как бы на общественных началах работает, похоже, учитывая ее зарплату, но никому это не кажется ни странным, ни чем-то ненормальным. Они здесь живут какой-то своей жизнью — среди боли, страданий, чужих капризов и прочих таких вещей, которыми наполнены эти коридоры и палаты, потому что сюда никто от хорошей жизни не попадает. Не знаю, как они это вообще выдерживают. Раньше я думала, что абстрагируются, но, когда со мной случилось то, что случилось, они все реально обо мне беспокоились, каждый на свой лад, и я не знаю, как они все это могут наблюдать изо дня в день. Это ж спятить можно, если кто понимает!

Нет, с цифрами гораздо проще. Хорошо, что мне привезли мой ноутбук и я могу здесь работать, иначе с ума бы сошла от скуки. Шеф, похоже, этим фактом тоже весьма доволен, о чем свидетельствует увеличившийся размер моей зарплаты.

— Ну, что говорит твой-то?

— В Испанию уехал. Говорит, что я безответственная.

— Это он от ума говорит, конечно. А сам-то что ж глаз не кажет? В Испанию, значит, укатил, отдыхать? Ну-ну… А я вот хоть поглядела бы, что ж там за принц такой особенный, что ты ради него с моста сигать готова была. Никогда принцев не видела.

— Да разве в этом дело, что принц… И не из-за него это совсем, как вы все не можете понять. Просто так карта легла в тот момент.

— Нет, ну я знаю, куда мне — понять такие тонкие материи. А только, Олька, путный мужик рядом бы находился, а не по Испаниям разъезжал.

— Он и так много для меня сделал, хотя и не должен: я ему не жена, не любовница — мы с ним просто так дружим, а он…

— Конечно. Адвоката нанял и охранников. Ну, это очень просто, когда денег много, но это все так, без души. А сам-то он что?

— Вика, ты меня не слышишь. Мы с ним просто друзья.

— Ну да, ну да… Работай кулачком-то, возьму анализы. Нестоящий это мужик, вот ты что хочешь, а рыбья кровь у него! Хотя бы даже и друзья, а он в Испанию укатил — на солнышке греться. Еще оттуда тебе мораль читает, стервец. Вот ведь богатеи эти все такие и есть, наверное, чем богаче, тем больше у него тараканов в голове. Оттого и счастья нет у них.

— Да откуда ты знаешь?

— А к нам сюда всякие приезжают, к Семенычу оперироваться. Вот, ВИП-палаты для них заведены — не такие, как у тебя, хоть и у тебя хорошая, а эти так вообще с полным фаршем, так сказать. Ну а кто дежурит? Да вот мы же, ВИП-персонала для них все равно не положено. Они поначалу так себя несут — не подходи, кусаюсь, на кривой козе не подъедешь, а полежат здесь — и попускает их. И много чего рассказывают, а только общее у них одно: нет ни тепла человеческого у них в жизни, ни нормальной семьи, ничего. Те жены, на которых они женились еще в бытность бедными, стали со временем не нужны — не по статусу такой птице обычная баба, поменяли их на финтифлюшек модельных и телеведущих разных. А только не думали тогда, что, получая в жены такую девку, они получают просто куклу. И ей насрать в три кучи на его какие-то мысли, планы или просто на желания по-семейному поговорить, побыть вместе нормально, ей тусовки подавай, шмотки да цацки, да капризами замордует. И к старой жене возврата нет, тетки свои жизни уже поустроили, а кто и не устроил, те не простят обиды. Вот и маются — либо в одиночестве, ссыкух этих модельных пачками покупая на ночь, либо рядом таких стервей терпят, что ахнешь. Был у нас тут один, колбасный магнат. Миллионы нажил, а как прихватила поджелудочная, приехал сюда. А жена ему иногда звонила — типа, у меня все хорошо, купила себе каких-то шмоток, и вообще поехать бы на острова. Мужик доходит, от боли корчится, а у этой гангрены одни острова на уме. Так-то. Вот попомнишь мои слова, и твой принц найдет себе такую же побрякушку и маяты с ней получит по самую завязку. Они все на один салтык, Олька, им богатство в голову бьет так, что напрочь человеческое все отбивает — небожителями себя чуют. А только здесь, у нас, вдруг оказывается, что и у небожителей есть кишки, вот что. Ладно, не страдай, сейчас вот завтрак принесут тебе, а там и твои Двое из ларца нагрянут.

Это близнецов так прозвали в отделении. За две недели мои дети со всеми здесь успели познакомиться и завести приятельские отношения. У них и вообще это легко получается, я так не умею.

— Ну-ка, Ольга Владимировна, давай завтракать.

Это Матрона Ивановна завела себе привычку приносить мне завтрак — хотя я уже вполне могу и сама сходить в столовую, но она приносит мне тарелку с кашей, чай и булочку. Уж не знаю, зачем ей это надо. Ее не поймешь, занятная такая старушка.

— Скоро выпишут тебя. Может, и завтра. Знатная работа, золотые руки у нашего Валентина — вишь, снова как новая!

— Это точно. Только вот лет двадцать бы куда-то деть…

— Ты за эти лет двадцать детей подняла, так что если и деть куда-то, то вместе с ними только.

— Нет, дети мне нужны. А эти двадцать лет — нет, потому как не видела я ничего хорошего, прожила — вот как под забором! Ни счастья толком не видела, ни отдыха, ни покоя. Работа, работа, дети, проблемы, безденежье, и все надо вытянуть, и все чтоб кругом хорошо, да чтоб никто и подумать не мог, чего мне это стоит. Бог, похоже, меня ненавидит.

— Ешь кашу-то. Глупости болтаешь…

Каша больничная известно какая, но я за две недели отощала изрядно и хочу закрепить результат, а потому не позволяю близнецам приносить мне еду — достаточно и того, что здесь дают. Вот выйду отсюда и куплю себе развеселые джинсы в стразиках и вышивке, и пусть Марконов поглядит тогда…

— Бог, чтоб ты знала, на всех счастья припас, только самой не зевать надо. Ведь ухаживали за тобой мужики, что ж ты не пошла замуж? Ведь могла же.

— Да ну, Матрона Ивановна, то, что за мной ухаживало, не годилось ни в мужья, ни в отцы. Сплошь неудачники какие-то, которым опора в жизни нужна. Ну, а у меня есть кого тянуть, мне еще один рот не прокормить. Да и не могу я уважать мужика, который ничего в жизни не добился. А если не уважаю — любви нет, и постели тоже нет, потому что я такого и не подпущу к себе. А нормальные не попадались, одни слабаки тянутся…

— Это оттого, что ты по жизни — генеральша. Тебе генерал только и нужен, а сержанта ты не видишь. Оно и правильно, конечно — однако ж дети выросли, скоро свои семьи позаведут, а ты все одна.

— Я уже привыкла к этой мысли, и она не доставляет мне больше дискомфорта.

— Однако ж прикипела к этому, который охрану прислал.

— Потому что его есть за что уважать.

— Может, и есть. А вот любить его за что?

— Есть за что.

Марконов — единственный из встреченных мной людей, который реально сделал мою ношу легче. И не потому, что чего-то хотел от меня, а просто так. Ну, вот как человек, вытаскивающий на берег утопающего — вытащил и ушел, и ничего особенного он в своем поступке не видит, и благодарности не ждет, и не понимает даже, за что его благодарить пытаются — это для него дело обычное и понятное, он не знает, как по-другому можно. Вот за это я его люблю — за то, что настоящий.

— Что ж ты теперь, на работу вернешься?

— Ну, да. Жить-то на что-то надо.

— Оно-то так… Не слыхать от полиции вестей?

— Да я с самого начала была уверена, что никто никого не найдет. Это же полиция. Тупые неудачники и ущербные личности.

— Все у тебя не такие… Надо бы тебе добрее к людям быть.

— Ко всем без разбору? Ну, нет. Знаете, Матрона Ивановна, мне вот животных всех жалко, птиц жалко, насекомых… Цветы жаль и деревья. Даже муравьев. А людей… Нет. Повидала я людей, так что я с разбором добра.

— Да это я поняла уже. Ну что, вставай, принцесса, — скоро обход, а потом тебе к Василию Игоревичу идти. Давай посуду-то отнесу на пищеблок.

Василий Игоревич — молодой врач-реабилитолог, которого я поначалу жутко стеснялась. Все мне казалось, что подо мной сломается его оборудование — и доска, сделанная по принципу средневековой дыбы, и легкие палочки на тонких канатах… Но нет, все прочное и накрепко зафиксировано. Теперь-то, когда я похудела, я не стесняюсь, да и парень он очень компанейский и веселый. И здорово помог мне, это факт.

— Твои-то, поди, сейчас заявятся.

— Может, и сейчас.

— Хорошие дети у тебя. Такие парни бравые — девки небось в дверь ломятся?

— Мальчишки заняты сильно — учатся, работают. Не до того им пока.

— Ну да дело наживное. Пойду я, заболталась с тобой.

Я не знаю, почему она приходит ко мне, но я как-то по-своему даже привязалась к ней. Хорошая старушка, очень такая… светлая. И я думаю о том, что совсем не против иногда приходить к ней в гости и пить с ней чай, говорить о жизни и просто присутствовать рядом.

Близнецы нагрянули через час после обхода. Матвей поставил на тумбочку вазу с тюльпанами, Денька на подоконник — другую такую же, но с розами. В последнее время мои дети снова стали моими детьми. Что-то новое появилось в их отношении ко мне, какая-то особенная бережность, которую они не демонстрируют, но я ее чувствую. И меня это радует, хотя я тоже не показываю этого.

— Цветы какие! Вот спасибо! Сразу весной запахло!

— Скоро сирень начнется, вот тогда-то! — Матвей садится верхом на стул у моей кровати, Денька располагается на табурете. — Тебя завтра выписывают?

— Семеныч сказал — да, завтра. Ух, как же я хочу домой! Кстати. Квартирант ваш съехал уже?

— Он через три дня в командировку должен ехать на целых три месяца, — Матвей умоляюще смотрит на меня. — Ну мам! Он тогда привез нас, а мы его позвали супа поесть — ночь была, наездился он с нами, а у нас супа целая кастрюля. Он согласился, и мы засиделись, заговорились — в общем, остался он спать на диване в гостиной. Да, я знаю, ты это ненавидишь, но выставить его было неправильно и неприлично. Утром мы в институт опаздывали, а о нем-то и забыли, ключей не оставили. В общем, пришли, а он еды сварил и… Он с женой разводится, квартира общая, она там, а он хотел у брата поселиться, но у брата какая-то проблема нарисовалась — в общем, никак. Ну, мы и предложили. Да он клевый дядька, мам, готовить нас научил, и так за жизнь с ним поговорить очень познавательно. Он археолог, раскапывает какие-то старые поселения, пишет книжки об этом и по миру поездил — в общем, много всякого интересного порассказал.

— Ну, поглядим.

Это, может, и хорошо, что дети были под присмотром. Но остальное вызывает у меня сомнения, и я не успокоюсь, пока сама не прощупаю этого типа как следует — мало ли, что можно рассказать двум балбесам, а меня не проведешь!

— Из полиции никаких новостей?

— Да какие новости! Смешно даже предположить, что они способны что-то выяснить.

А я выясню, вот как только выйду отсюда, так и примусь выяснять. Есть люди, которые мне помогут узнать, что происходит.

— Ну что, Оля, будем прощаться?

Семеныч доволен, а такое с ним случается нечасто.

— Теперь не забывай о терапии, Василий тебе все разъяснил, но через недельку приедь, покажись. На работу пока не выписываю, и дома тоже осторожно — тяжелого не поднимать, резких движений не делать, отдыхай, в общем, набирайся сил, а через недельку — милости прошу на прием!

— Спасибо, Валентин Семеныч!

— Кстати, там у тебя Валерка живет… В общем, я зайду сегодня вечерком, ты не против? А то и не увиделись с ним толком.

— Конечно.

Мне настолько дико, что в моей квартире живет совершенно чужой мужик и что суровый Семеныч собирается прийти и навестить его… В общем, полный разрыв шаблона.

— Что, Оля, пора собираться?

— Да. Вот близнецы приедут, одежду мне привезут — и в путь. Матрона Ивановна, я вам очень благодарна за все. И если вы не против, я бы хотела иногда навещать вас.

— А чего мне быть против. Конечно, навещай, где мой дом, тебе известно, и тебя я всегда с радостью приму.

— Я вот только спросить хотела… Помните, в тот день, когда меня отравить пытались… Мне сквозь сон слышались ваши слова — какие-то странные…

— Это защитные слова, оберег, что читается на дочь. У тебя нет матери, у меня нет дочери — вот и прочитала я его над тобой, чтоб враги никакие не одолели тебя. Считай, удочерила тебя, неприкаянную.

— Но почему?!

— Надо так, — Матрона Ивановна вздыхает. — Есть вещи, которые нужно сделать только так, а не иначе, и другого ответа не ищи. Так что навещай меня, конечно, ты мне теперь родня.

Я чувствую себя очень странно. И приятно это слышать, и не понимаю я, отчего эта женщина выбрала меня. Я ведь не самая добрая на свете, и людей, в общем, избегаю — если меня не вынуждают к общению какие-то обстоятельства. Только Марконов стал исключением, но он и вообще во многом для меня исключение.

— Давай вещички твои соберем, где сумка-то? Не забудь ничего, примета плохая — забыть что-то в больнице, значит, вернешься сюда.

— Ой, нет, я не хочу.

— Да кто же в здравом уме такого захочет.

Я собираю свои вещи, но это глупо делать в халате и тапках, а другой одежды у меня нет. Та, что была на мне в момент, когда я попала в больницу, пришла в негодность, и близнецы сказали, что к выписке притащат новую одежду, из моего шкафа. Правда, я значительно похудела за это время, но доехать до дома в обвисшем платье все-таки смогу.

— Можно?

Высокий симпатичный мужик в джинсах и клетчатой рубашке, наброшенной поверх черной футболки, стучит в дверь. Ну, чисто символически — дверь-то открыта.

Я удивленно смотрю на него — что ему здесь надо? Он явно ошибся палатой.

— А, Валерик! Что ж ты, сынок, не заходил так долго?

— Да хотел дать вам время поговорить, — он ставит на кровать пакет. — Вот, Ольга Владимировна, ваша одежда. Мальчишкам в институте пары передвинули, они не смогли приехать, так я сам привез.

— Ну и молодец, — Матрона Ивановна гладит его плечо. — А то ведь затосковала наша птичка в больничных стенах. И то сказать — весна какая на улице, а она здесь взаперти мается!

Я смотрю на все это и пытаюсь как-то склеить впечатления. То есть вот этот мужик и есть тот самый бородатый троглодит, который стащил меня с моста, который ударил близнецов, который пробрался в мой дом и… Бог знает, что еще, но если бы мне сейчас сказали опознать его, я бы с чистой душой поклялась, что впервые его вижу. Разве что голос похож, но мало ли на свете похожих голосов.

— Тогда вы одевайтесь, а я за дверью подожду. Это ваша сумка? Ничего не забыли? Примета плохая — оставить что-то в больнице.

Я молча пялюсь на него, не в силах произнести ни слова. Наша первая встреча происходила при таких обстоятельствах, что мне и вспоминать не хочется, да и поругались мы с ним тогда здорово.

Он подхватывает мою сумку и выходит.

— Ну, чего застыла? Давай, Оля, одевайся — и домой, — Матрона Ивановна достает из пакета вещи, аккуратно раскладывает на кровати. — Ишь, материя какая — и не измялась почти. Сейчас наденешь, и совсем расправится. Платье-то красивое, и кофточка хоть куда.

Платье это я вижу впервые, как и кофточку. Они совсем не в моем стиле, зато очевидно, что моего нынешнего размера. Судя по всему, притащив шмотки из магазина, близнецы их постирали — все-таки не зря я их приучала к порядку. И колготки моего оттенка, самые светлые. Белье вышитое, кружевное, тоже новое… А вот туфли — мои, удобные, с бантиком. Обувь и белье — единственная вольность, которую я себе позволяла в одежде. Белье, кроме меня, все равно никто не видит, а потому можно покупать все, что нравится, а туфли у меня все на низком ходу, зато в бантиках и цветочках. Это мой ответ Чемберлену — Его Величеству Дресс-коду, будь он неладен.

Я снимаю халат и надеваю платье из струящейся ткани — на черном фоне букетики цветов. И кофточка в тон этим букетикам. Ну, колготки и туфли — вообще без проблем.

— Подкрасилась бы. А то ведь с лица на смерть похожа.

— Да ладно, Матрона Ивановна, тут ехать всего ничего, обойдусь.

— Халат-то в пакет упакуй, и тапки тоже.

Я запихиваю в пакет халат и тапки и оборачиваюсь к санитарке. Отчего-то я привязалась к этой странной старушке, вот и сама не знаю, отчего.

— Ну, надолго я с тобой не прощаюсь, скоро в гости пожалуешь, — она крестит меня и подталкивает к двери. — Идем, пора домой, Валерик заждался.

Мы выходим из палаты, на тумбочке и окне сиротливо желтеют цветы. Очень я отчего-то люблю желтые цветы, хоть розы, хоть тюльпаны, хоть ирисы — да любые. Вот только нарциссов не люблю в букетах. На грядке — сколько угодно, а срезанные поставить — почему-то нет.

Он ждет в коридоре, всем своим видом показывая, что ситуация самая что ни на есть рядовая. Только ни хрена она не рядовая, и мы оба это знаем.

— Ну что ж, дети, идите! — Матрона Ивановна смотрит на нас весело и иронично. — Не убейте только друг друга, характеры-то у обоих — ух! Жду в гости.

Она уходит в отделение, а новый мой знакомец берет у меня из рук пакет с халатом и кивает:

— Я там машину припарковал недалеко. Поедем, что ли.

Я молча иду за ним. Не знаю, как на него реагировать. С одной стороны, он был с моими детьми, когда им был нужен кто-то рядом — кто-то взрослый. С другой стороны, в моем доме после смерти Клима отродясь не ночевали мужчины, даже в качестве диванного постояльца, и то, что все это решили помимо меня, мне, конечно, не очень нравится. Ладно, три дня, а потом он уедет, и будем жить, как жили. Так и быть, ведь он заботился о моих детях.

— Я понимаю, что ситуация тебя напрягает.

Ага, он вспомнил, что тогда, ругаясь, мы перешли на «ты».

— Да не то чтоб напрягает, но, безусловно, для меня это нетипично.

— Я знаю. Послушай, так вышло, что…

— Мне дети все объяснили. Не парься попусту, не о чем толковать — я рада, что ты был с моими детьми, что они не остались одни, голодные…

— Без шапочек и курток…

Это он пытается шутить, но мне такие шутки никак — потому что близнецы когда-то замучили меня своими болезнями: и ветрянка, и корь, и скарлатина, и просто вирусы, которые они хором цепляли в детском саду и школе, и простывали постоянно! Пока немного переросли и годам к шестнадцати перестали болеть каждый месяц. Зато год назад переболели ангиной, оба сразу, и ангина оказалась тяжелейшая! То-то мне счастья было бы, знай я, что они заболели, а я как на грех сама в больнице и лечить их некому!

— У тебя дети есть?

— Нет.

— Тогда шутки насчет шапочек и курток в сторону. Я знаю, что делаю, когда велю им не бегать голыми по холоду и правильно питаться, я их мать, и мне виднее, что им нужно.

— Они взрослые уже.

— Да, чтобы ковыряться в компах и трахать девок — безусловно. А вот позаботиться о себе они в принципе не в состоянии. Лет до четырех, собираясь на прогулку зимой, они доказывали мне, что куртки, шапки и теплые штаны надевать не надо, на улице же солнце! Они по такому примерно принципу и сейчас одеваются, а потом мерзнут, простывают и болеют. Можно подумать, это один раз было, а ведь даже не двадцать один — а постоянно. И пока они не научатся сами о себе заботиться, я отказываюсь считать их взрослыми.

— Ну, доля правды в этом есть. Во время пребывания в твоей квартире я отметил их полнейшую бытовую беспомощность, которую по мере сил постарался ликвидировать, хотя бы в части питания.

— Да, они говорили. Спасибо. У нас с ними последние несколько лет была какая-то затяжная война, так что все мои попытки как-то приучить их организовывать собственный быт встречались враждебно.

— Ну, это я заметил тогда. Впрочем, они за это время повзрослели и кое-что поняли.

Мы поднимаемся в квартиру, и я останавливаюсь в прихожей. Это моя квартира, но что-то неуловимо изменилось. Запах, тишина… не знаю.

— Мы тут организовали генеральную уборку, да и комнату свою они привели наконец в порядок. В общем, как-то так. Там суп есть, идем поедим.

— Переоденусь только.

Мне надо как-то свыкнуться с мыслью, что меня в моем же доме зовут обедать — причем совершенно незнакомый мужик, который, однако, как-то смог сладить с близнецами настолько, что они, по его словам, прибрались в своем логове.

Я переодеваюсь в халат и иду мыть руки, попутно заглянув в комнату близнецов. Они не просто прибрались — они покрасили стены в нежно-салатовый цвет, развесили репродукции картин, а все «железо» убрали в невесть откуда взявшийся шкаф.

— Купили лист ДСП и соорудили с ними шкаф для их деталей и прочего, как раз такой, как им удобно.

— У меня просто нет слов — я в ауте!

— Отлично. Тогда идем обедать, суп стынет.

Овощной суп с куриными клецками выше всяких похвал. Надо же, сам приготовил…

— Это ребята утром тебе сварили.

Все, он меня этим доконал.

— Ешь, чего ты. Они старались, и получилось неплохо.

— Очень хорошо получилось! Надо же…

— Просто некоторые вещи парням должен объяснять мужчина, вот и все.

Я знаю. Я всегда знала, что придет момент, когда моим детям станет нужен рядом отец, а его не будет. Но с этим я ничего не могла поделать.

— Я знаю. Но их отец погиб, а приводить в дом чужого мужика я не рискнула. Да и не хотела.

— Они говорили мне.

Что они еще тебе говорили? Чему ты тут учил моих детей, пока я на больничной койке валялась?

— Я печенья купил, чай будешь?

— Ага.

Мне надо как-то привести в порядок свои мысли и впечатления.

— Вот вернусь через три месяца и повезу вас всех на дачу к себе. Шашлыков нажарим, отдохнем. У ребят каникулы еще будут, ты немного поправишься, и рванем. Там лес, речка, красота невероятная! Тебе сахар класть?

— Да, две ложки.

Похоже, он собирается вернуться сюда. Блин, да что же это такое! Отчего моя жизнь полетела к чертям, а вместо нее образовался какой-то театр абсурда? Мы молча пьем чай с печеньем, и я не знаю, как мне себя вести и что говорить.

— Ты отдыхай, я тут по хозяйству сам подсуечусь. Вечером Семеныч грозился заглянуть.

— Да, он говорил, что придет тебя навестить.

— Послушай, я знаю, что ситуация какая-то неловкая, но…

— Забей. Так уж вышло, что теперь толковать. Пойду прилягу, а то и правда что-то я устала.

Дорога домой и подъем на этаж вымотали меня, а впечатления и вовсе доконали. Мне надо побыть одной и все обдумать, а потому я занырну в душ, а потом влезу под плед и подумаю над ситуацией.

Но подумать у меня не получилось, потому что только я укуталась в свой плед, как тут же уснула — так, как не спала в больнице, глубоко, без сновидений.

— …новые проблемы. Валера, это самое странное решение из всех, что я мог бы предположить!

— Да ладно, Семеныч, ты-то хоть не шпыняй меня. Я ведь приехал и думал у Сереги пожить, а он говорит: нет, братан, у меня баба новая, у нас все только начинается, давай к кому-то из друзей.

— С Лизкой квартиру когда делить станешь?

— Да никогда. Пусть живет, я себе куплю еще. Вот съезжу в Мексику, меня из Колумбийского университета ребята приглашают, они там нашли интересный слой, похоже, как раз по моей теме, и там я за три-то месяца как раз наскребу на новую берлогу. Ну, на большую часть уж точно, может, кредит возьму. За новую книгу мне заплатят скоро, так что не пропаду, пусть живет, не стану я с ней ничего делить, унизительно это мне.

— У папаши денег брать не хочешь.

— Нет, не хочу. И видеть его не хочу.

— Ну, это как раз понятно. Что там детишки, зови, будем ужинать, все готово. Лариса, порежь пока колбаску — тоненько, как ты умеешь, а то Валерка сейчас ломтями нарубит. Пойду принцессу разбужу. Кстати, характер у дамы, прямо скажем, не сахар.

— С сахаром вместо характера двух таких пацанов не поднять.

— И то верно. Давай доставай салат, картошка готова.

Я зажигаю ночник и сажусь на кровати. Мне до сих пор непривычно, что ничего больше не болит и я могу ходить, сидеть, что-то делать, не испытывая боли и не глуша себя препаратами.

— Оль, ты проснулась?

Семеныч заходит в комнату, и мне странно видеть его без его вечной зеленой пижамы. Сейчас он одет в джинсы и рубашку, то есть в штатское. И то, что он сейчас у меня в квартире, тоже очень странно.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Поспала отлично, теперь сижу и прислушиваюсь: болит — не болит? И таки не болит!

— Боль — очень страшная вещь, но и необходимая. Она придумана природой как сигнал о том, что в организме случилась поломка. Но люди сегодня покупают таблетки, глушат боль и загоняют ее на дно, тем самым усугубляя проблему, потому что болезнь от этого никуда не девается. И, разрушая организм, она разрушает и психику — вкупе с препаратами. Вот ты полгода вводила себе конские дозы обезболивающих и обрекла себя на депрессию и суицид. Это боль и препараты, а не твоя жизнь, и уж совсем не твое трезвое решение, чтоб ты понимала. Боль и препараты руководили тобой, рулили твоей жизнью, принимали за тебя решения, а ты и не заметила. Никогда больше так не делай!

— Не буду.

В больнице нам некогда было говорить: Семеныч вечно занят. К нему едут и идут, к нему везут на машинах и на самолетах — умирающих и перманентно страждущих. Он хватается за самые сложные случаи, когда травма, или ранение, или внезапная катастрофа, не считается ни со временем, ни со стенаниями персонала, который у него по струночке ходит.

Но его и любят — больные, медсестры, коллеги, — любят и уважают, и я понимаю, отчего. Человек делает свое дело, и делает его не просто хорошо, а отлично, и при этом его мало интересует вопрос оплаты, главное — вытащить пациента, остальное — дело сто двадцатое. Я думала, что такие люди уже перевелись, а вот нет — есть Семеныч.

— Идем ужинать, Оля. Мы там с Валеркой всего приготовили, идем — познакомлю тебя со своей женой, кстати. Пацанов сейчас тоже пригоню.

— Ты иди, я в ванную только.

Осторожно поднимаюсь — привыкла с опаской! Иду в ванную. Из комнаты близнецов слышны их возбужденные голоса — они о чем-то ожесточенно спорят, перебивая друг друга.

— Брэк! — Семеныч гораздо громче мальчишек. — Ужинать пора. Мойте руки, и за стол, мать уже проснулась.

Я выхожу из ванной и натыкаюсь на близнецов — они стоят в дверях своей комнаты и смотрят на меня, а я вдруг понимаю, что я снова дома, и это мои дети, которых я совсем недавно собиралась бросить, осиротить окончательно, и я совершенно не представляю, как мне такое в голову пришло. И что они почувствовали, когда пришли домой и обнаружили то, что я им оставила.

— Мам…

Я подхожу к ним и прижимаю к себе эти две знакомо пахнущих головы — им пришлось наклониться, чтобы я могла каждого чмокнуть в макушку, и этого так давно не было, и я так соскучилась по своим детям!

— Ну, мааам…

— Мойте руки — и кушать.

На кухне пахнет картошкой, селедкой и свежими овощами. А за столом сидит худенькая русоволосая женщина, поднимает голову — и мы смотрим друг на друга во все глаза. Мы три месяца не виделись и не созванивались, но знакомиться нам не надо.

— Привет, Лариска.

— Привет.

— Подождите, — Семеныч озадаченно смотрит на нас. — Вы что, знакомы?

— Больше двадцати лет. В одном классе когда-то учились, — Лариса иронично щурится. — Потом обе приехали из Торинска сюда — в институт поступать, каждая в свой, и обе поступили. Правда, Оля сразу замуж выскочила, детей нарожала, а я уж после, но мы знакомы все эти годы.

— Но как же…

— Ты не знал Ольгу просто потому, что у нас с тобой отношения как-то определились только два месяца назад, а до этого…

— Понятно. До этого я вообще ни во что не вникал. Права была Матрона Ивановна, я дурак и эгоист. Но и за два месяца я ни разу…

— Так вышло, Валентин Семеныч, — я должна прекратить этот допрос. — Я была очень занята, Лариса тоже — как-то и не пришлось пересечься.

— А я только завтра выхожу из отпуска, так что в больнице мы не пересеклись тоже, — Лариса вздыхает. — Не понимаю, отчего ты не обратилась ко мне со своей проблемой.

— Ларис, ну вот правда: совершенно не было времени, а потом, думала — само пройдет.

— Как всегда. Олька, ты не меняешься!

— А чего мне меняться…

— Но мы-то шли с тобой сюда, и ты знала, к кому — и не сказала, что вы знакомы?!

— Валь, я хотела тебя немного позлить.

— Это в смысле — что я не вникаю в твою жизнь?

— Вот за что я тебя люблю, кроме твоей огромной зарплаты, — так это за ум.

Они хохочут, глядя друг на друга влюбленными глазами, и я ужасно рада за них. Хорошо, когда люди находят друг друга, а они нашли, потому что, когда они рядом, становится ясно, что эти двое сделаны из одного теста, что они подходят друг другу, что их и сделали именно друг для друга, и вот они встретились.

— Валь, тебя ведь иногда надо в жизнь вытягивать, вот я и решила, что так будет забавнее.

— Понятно. Ну, тогда мы с Ольгой почти что родня, раз вы так давно знакомы. А мы тут по-простому совсем, — Семеныч улыбается. — С вашего позволения, мы с Валерой водочки немного выпьем, а дамам вот — соки.

— Я рада, что все вы не курите.

— Так ведь как мне курить? Ну, представь: идет операция, а иногда это несколько часов, а хирург хочет курить. Концентрация падает, и пациент вполне может погибнуть — из-за того, что я сделаю ошибку, потому что меня ломает из-за отсутствия никотина. Был у меня случай в молодости, я тогда только-только институт закончил и поступил в интернатуру. И нас посылали работать в сельские больницы — ну, нет там врачей, а люди все живые, им помощь нужна сейчас, а не когда они найдут транспорт и до города доберутся. В общем, дежурил я в сельском фельдшерском пункте. И поступает больной: сильная боль в животе, испарина, температура. В общем, по всему видать, перитонит, и не просто перитонит, а человек сутки дома припарками лечился. До города не доедет, дело решают минуты, надо на стол, а тут курить охота, а время не ждет. Я, конечно, прооперировал и все успел сделать, чтобы человек выжил, но когда вспоминаю ту операцию и то, каких усилий мне стоило оперировать и отрезать себя от своей собственной ломки — до сих пор удивляюсь, как все прошло успешно. С тех пор бросил и вот уже двадцать лет — ни-ни. А Валера не курит, потому что когда у человека полтора легких, он их начинает ценить.

— Как это — полтора?

— Да очень просто. Три года назад ранили его, и пришлось половину легкого удалить. Три месяца в нашей больнице койку пролеживал, думали, не выходим его. Однако же вытащили. Все, ужинать.

Мы рассаживаемся за столом, Семеныч наливает по стопке водки — себе и моему постояльцу. Близнецы наливают себе сок, и мы с Лариской тоже наполняем стаканы.

— Ну, за встречу! За знакомство — новое и старое. За то, чтобы все было хорошо!

Семеныч пытается разрядить обстановку, и я понимаю, что если бы они здесь сидели без меня, никакого напряга бы не было, но что я могу с собой поделать? Я никогда не бывала в подобной ситуации, и гостей у меня в доме после смерти Клима тоже никогда не случалось. Хорошо хоть, Лариска здесь, хоть она и молчит. Но она и вообще не сильно разговорчивая личность.

— Да, давайте за это выпьем! А то уж очень кушать хочется.

Должна же я что-то сказать? Ну, так вот больше мне ничего в голову не пришло. И я понимаю, что с Марконовым мне гораздо проще, мы оба отрезаны от мира стеной, которую сами же и построили, каждый по своей причине.

— Мам, ты ела суп? — Дениска наворачивает картошку с селедкой. — Как тебе?

— Я в шоке, честно. Очень вкусно.

— Это мы с Мэттом варили. Мы теперь много чего умеем.

— Теперь бы вы еще научились одеваться по погоде, и я бы смогла наконец вздохнуть спокойно.

— Ну, мам!

— Что — «мам»? У кого ангина была недавно?

— В прошлом году.

— Мне до сих пор страшно вспомнить.

— А уж нам-то…

— Вам-то, если б не Лариса, было бы в разы хуже. А всего-то и надо было, что слушаться, когда я велю одеваться тепло.

— Да, в унты и шубы по солнцу!

— Зимой-то оно в самый раз.

— Брэк! — Семеныч фыркает, как конь. — Мать надо слушать, а не геройствовать. Видел я, в чем вы приходили, — мать права, одеваетесь не по погоде. Я вам как медик говорю: организм не должен переохлаждаться, это пока вы молодые, дело соплями обойдется, а станете старше, почки дадут о себе знать, простатит, опять же. Позвоночник примется болеть, суставы. Тогда будете бить себя по дурным головам, что мать не слушали, да исправить ничего нельзя будет. Ни к чему геройствовать, сами себе вредите этим. Счастливые вы ребята, как я погляжу. Мать-то вас от всего мира отгородила, устроила вам райскую жизнь, а вы и рады стараться.

— Да мы поняли уже, — Матвей отпивает сок. — Мам, ты прости нас… ну, за все. Мы больше не будем, правда. Мы ведь не потому, что не любим тебя, я и сам не знаю, почему.

— Ничего, сыночек. Все хорошо теперь.

А наш постоялец все это время молчит, и я понимаю, что ему до сих пор неловко. И мне неловко оттого, что все они здесь сидят вот так, а я не знаю, как с ними общаться и что говорить. А они знают, но я их стесняю. Пат.

— Я ведь толком тебя не поблагодарила.

— За что это?

— А за себя. И за детей.

— Считай, в расчете — мне реально некуда было податься… Нет, Семеныч меня бы не выгнал, но мешать ему не хотелось, только личная жизнь у человека наладилась, а тут я. А ребята предложили мне остаться, и вот…

— Да и хорошо, что остался. Дети под присмотром были, и вообще.

Вообще — это то, что дети заметно изменились. Видимо, чем-то зацепил их этот тип, что они прислушались к нему. Ну, все теперь будет хорошо.

— Звонил я Сашке в прокуратуру, — Семеныч снова наливает водки. — Оль, они там твоим делом занимаются вовсю, но попусту.

— Я так и думала.

— Но кто-то же это сделал? Есть на свете человек, которому ты не нужна среди живых, и, пока его не нашли, он будет пробовать тебя убрать.

— Ну, пусть пробует.

Я почти забыла себя прежнюю. Я заставила себя забыть. Но теперь я вспомню, если понадобится.

6

Мы моем посуду — вернее, постоялец моет, а я вытираю и ставлю в шкаф. Семеныч и Лариска ушли, поблагодарив за гостеприимство, дети спят, наевшись картошки с салатами и селедкой и наболтавшись до одури. Как-то сложилось, что у меня не оказалось друзей, с которыми я могла бы вот так посидеть, а потому и для мальчишек это внове. Но у меня пунктик насчет многолюдных посиделок.

— Я и не знала, что у шефа есть брат. Отца вашего видела несколько раз.

— Да я в нашем семействе что-то типа паршивой овцы и белой вороны в одном флаконе.

— Почему?

— Потому что семейным бизнесом отказался заниматься. Я ведь когда школу закончил, бизнес у папаши только начинался, и мне там делать было нечего. А я всегда мечтал стать археологом и пошел учиться. Но пока учился, фирма разрослась, и в какой-то момент отец сказал: бросай институт, надо делом заниматься. То есть я должен был бросить мечту и то, что я больше всего на свете хотел делать, и идти в его фирму, вникать в бизнес. Когда я отказался, меня просто выбросили из дома.

— Как это?

— Да просто — выбросили, как был, даже шмоток не отдали. Иди, мол, сам на себя зарабатывай, скажи спасибо, что штаны, купленные на мои деньги, на заднице уносишь.

— Быть того не может…

У меня такое в голове не варится. Выбросить на улицу собственного ребенка просто потому, что он хочет заниматься чем-то своим… нет, это немыслимо.

— Может. Вот тебе как раз этого и не понять, ты же сумасшедшая мамаша! Я смотрю на твоих гавриков и завидую им люто, вот правда! Ты же за них полмира перестреляешь, любому в горло вцепишься, помню я, как ты с капельницы тогда сорвалась. А моей матери никогда не было до нас дела — пока мы были беднее, она работала, приходила домой, что-то готовила, что-то делала по дому, крутила бигуди и садилась перед телевизором. А как деньги появились, она не вылезает из салонов, магазинов, посиделок с такими же, как она, — ведет, типа, светскую жизнь. А мы с Серегой сами по себе всегда были. Ну, Серега пошел работать на фирму, потому что сам захотел — видимо, все-таки есть у него к этому природная склонность. А у меня — нет, так что и начинать не стоило.

— Ну и как же ты тогда?..

— Да как… Мне тогда год оставался до диплома. Пошел к декану, все ему объяснил. Он очень понятливый мужик был, душевный. Головой покивал, позвонил куда-то — дали мне место в студенческой общаге, снабдили талонами на бесплатное питание в студенческой столовке, а ребята шмотками скинулись. Ну и сторожем в музее я подрабатывал, тоже деньги. Там, кстати, и нашел материалы для первой научной работы — в запасниках пылились, никто и внимания не обращал. А потом оно как-то очень быстро все сложилось — научное открытие, ученая степень, книги, экспедиции, заграничные поездки — в общем, встал на ноги, квартиру купил, женился. Правда, женился не очень удачно — вот развелись три месяца назад, квартиру ей оставил, всех моих шмоток — в машине багажник загрузить, легко помещаются. Ну, да барахло — дело наживное, есть вещи поважнее. А с папашей я с тех пор и не виделся, да и желания нет. Ну, ему до меня тоже дела нет, как и матери.

— Не понимаю я этого.

— Да тебе-то и не понять, конечно. Ты живешь ради детей. Вот интересно, ради себя ты когда собираешься жить?

Моя жизнь «для себя» закончилась, когда погиб Клим. Какое тут «для себя», когда на руках двое малышей, нет работы, нет денег, нет опоры. А потом с работой наладилось вроде бы, да если потерять ее, что дальше?

А потом появился Марконов, но пожить для себя у меня не вышло, потому что Марконову я не нужна в этом качестве. А раньше мне не встречался мужчина, с которым я хотела бы просыпаться по утрам. А просто так, «для здоровья», я не умею, мне это немыслимо.

— Вот мальчишки встанут на ноги…

— Да они уже встали, а ты их все детьми считаешь.

— Вот родишь своих, поглядишь, как будешь считать.

— Это аргумент. Мальчишки отца не помнят совсем?

— Говорят, что немного помнят. Ну, что-то, возможно, и помнят — Клима убили, когда им было по три года, я, например, помню себя с еще более раннего возраста, они, возможно, тоже такие, а потому, скорее всего, помнят — урывками, конечно. Но больше фотографии остались, где он с ними, видео… Они знают, каким был их отец. Другого такого на свете не было.

— Кем он был?

— Неважно, кем он был. Важно то, что он был прекрасным мужем и хорошим отцом. И с ним я не боялась завтрашнего дня. Он обеспечивал свою семью, он… В общем, это долгий разговор. И когда его не стало, нам пришлось несладко.

— Я понимаю.

— Тут Семеныч говорил, тебя ранили?

— Да, идиотский случай. Поехал с приятелями на охоту, и кто-то случайно всадил в меня заряд дроби. Главное, сам-то я не охотник, для меня немыслимо стрелять в животное или птицу забавы ради, но компания старых друзей, знаешь, тут ведь даже не в самой охоте дело, а в общении, вот и поехал. С вечера посидели мы с ребятами — ты понимаешь, дружим-то двадцать пять лет почти, еще с института… У нас вообще выпуск очень счастливый получился, каждый добился успеха в профессии. И пару-тройку раз в году мы все собираемся — типа, на охоту. Отставляем дела, съезжаемся вместе — рыбы наловим, ухи сварим, поговорим, песен споем — как когда-то. Уток этих, которых стрелять положено, никто ни разу так и не застрелил, такая вот охота у нас получается. У меня и ружья нет, я ведь туда езжу пообщаться, но ребята ружья честно привозят, хоть и зря — думаю, специально мажут, никто там никаких уток убивать не собирается, а признаться в этом невозможно же. Я в тот раз Серегу взял с собой — думал, развеется немного брат, ведь совсем погас парень с этими делами на фирме. А он как-то не вписался в компанию — сидел, молчал весь вечер, ну да ладно, это так, к слову. А утром я пальбу услыхал — сплю-то я в машине обычно, палатки для меня коротковаты, а тут сиденье разложишь, и как раз от багажника до руля нормально помещаюсь. Вот я из машины вышел — солнце поднимается, красота, понимаешь, над водой туман, камыш шумит… В общем, попал я под выстрел — получил в спину заряд дроби. Хорошо, что быстро это обнаружилось, то есть нашли меня ребята почти сразу, в больницу доставили, но даже Семеныч ничего не мог сделать с поврежденным легким, часть пришлось удалить. Впрочем, меня это почти не стесняет, хотя не могу находиться там, где курят и где дымно. Но это дело поправимое.

— А детей чего не завел?

— Потому что дурак. Женился по любви, а в жены взял в аккурат такую же фифу, как моя мать. Тоже — подружки, салоны, шопинг… Я думал — заведем детей, она осядет маленько, попустит ее с этими закидонами, ан нет. Каких там детей, надо для себя пожить, что ты говоришь! В общем, попал в извечную ловушку: женился на гладкой красивой кукле, абсолютно пустой. Теперь она истерит, требует, чтобы я продолжал ее содержать, но это смехотворно.

— Где вы только берете таких баб!

— Да ведь как думалось — молодая, красивая, стройненькая, неглупая. А что там с изнанки, то вылезло уже в процессе жизни.

— Потому что думать головой надо, а не членом.

— Согласен. Но так уж устроены мужики. Пока мордой в грязь не ткнутся, ничего не поймут. Не все, конечно, — я знаю множество отличных пар, но многие.

— Ладно, я спать. Устала что-то…

— Конечно. Пока я здесь по хозяйству сам управлюсь, а ты отдыхай, Семеныч велел тебе не напрягаться.

Надо же, заботливый какой.

Мне очень хочется позвонить Марконову, но я не буду. Он терпеть не может, когда ему мешают, и всегда звонит сам — когда ему удобно. Но мне очень хочется хотя бы услышать его, не то чтоб увидеть… Где-то он далеко, в теплой Испании, сидит на террасе, курит свои сигареты и пьет чай. И нет ему дела ни до чего, что не вписывается в его картину правильного мира. И он мне не звонил — один раз только, несколько дней назад, и все. Словно и нет меня для него. А может, и нет.

Я снова прислушиваюсь к себе — нет, ничего не болит. Так, небольшой дискомфорт из-за довольно свежей раны, но это должно пройти. А так, безусловно, все как надо — кроме Марконова. И мысль о том, что он сейчас обхаживает какую-то длинноногую загорелую красотку, делает меня несчастной. Ему нужна женщина-кукла, без прошлого, без настоящего, без проблем и без своих мыслей. Так, игрушка, которую можно на время отложить, потом снова снять с полки. Конечно, я не такая, если даже не учитывать мои почти сорок лет и жизненные реалии. Но это я люблю его, а не та пресловутая красотка.

— Ты спишь?

Вот неугомонный!

— Нет, а что?

— Да так, ничего. Просто не спится, вот думаю — загляну к тебе, поболтаем. Можно?

— Ну, наверное, можно…

Для меня это нехарактерно, и такая ситуация настолько необычна, что я не знаю, как на нее реагировать. А потому просто не буду реагировать вообще.

— Что завтра планируешь?

— Съезжу на работу, покажусь хотя бы.

— Семеныч не велел.

— Да я так, на часик, не больше. Я ведь за столько лет ни разу даже больничного не брала, все на ногах переносила. Приеду, бывало, в офис — температура под сорок, а шефу нужно, чтобы я то-то и то-то, я порошков напьюсь, в кабинете закроюсь — и чай с малиной, липовый. И работаю, на звонки отвечаю — деваться некуда. А вот когда совсем свалилась, тогда шеф как-то понял, что я живой человек.

— Серега неплохой. Папаша, правда, совсем его задавил.

— Не выглядит он задавленным.

— Это потому, что ты не знала его прежнего. Он веселый был, заводной, мечтал стать моряком и плавать по морям-океанам, а потом, видимо, передумал. У нас с ним разница в пять лет, и когда он окончил школу, я уже институт заканчивал и с семейством отношений не поддерживал. Так что не знаю, что на него так повлияло и он решил влиться в семейный бизнес, мы общаться начали в последние лет семь, а до того как-то не могли состыковаться: то я уеду, то у него какие-то дела. Не знаю, что там папаша думает на этот счет, но что-то мне подсказывает, что он этому не рад. Ну, в смысле, тому, что мы все-таки общаемся.

— Ну, и бог с ними. Пусть живут как хотят. Ты же не зависишь от них материально?

— Конечно, нет. Мне платят за издание моих книг за границей, за лекции, за работу в экспедициях — так что его бизнес и его деньги меня не интересуют в принципе.

— Но тебе до сих пор обидно.

— Обидно, конечно. Ведь, как ни крути, это мои родители — а они вот так, без моральных судорог, недрогнувшей рукой просто вычеркнули меня из списка живых. И не за какое-то жуткое преступление, а просто потому, что хотел заниматься любимым делом.

— Я понимаю. Но ты не можешь этого изменить — просто живи свою жизнь, и все. А они пусть живут свои жизни — как считают нужным.

— Я так и делаю, но нет-нет, да и царапнет. Когда в больнице лежал — ведь знали они, что на волоске! И то не пришли.

— Даже мать?!

— И речи нет.

— Ты меня извини, но это не мать. Вот как хочешь, но женщина, родившая тебя на свет, — просто матка на ножках, но никак не мать.

— Грубо, но правильно.

— Грубо было бы назвать ее другим словом, тоже — на ножках, но я ж не ругаюсь дома.

Он вздыхает и замолкает. Загорелый, крепкий, с русыми, стриженными ежиком волосами и небольшими темными глазами, с коротким прямым носом и крепкой челюстью — сидит в моей спальне и молчит.

— Как погиб твой муж? Мальчишки говорили мне — убили его, но как? Я у них не спросил.

— И не надо было. Его взорвали в машине, вместе с моей подругой. Мы сидели в ресторане, вчетвером, мальчишки в коляске-двушке дремали — из-за них взяли отдельный кабинет, собственно — мы же никуда не могли пойти, оставить их было не с кем. А тут случился у давнего друга Клима день рождения, а я Ирку позвала, хотела с Виктором ее познакомить. А у нас с ней были куртки совсем одинаковые — красные такие, из жатки, с мехом по капюшону — модные на тот момент ужасно, Клим сам их нам и привез из Польши, только у меня покороче была и цветом поспокойнее, но это надо было две сразу видеть, чтобы понять, что разные. В общем, Климу позвонили, он говорит — отъеду на часик максимум, а вы меня тут подождите и торт без меня не начинайте. Ирка говорит — подбрось меня до Уральских казарм, мне надо ненадолго, а потом подберешь на обратной дороге. А тут близнецы проснулись, из коляски полезли. Клим говорит: заберу коляску в машину, а то им из-за нее и ходить негде, тесно. И так они вышли — Ирка, Клим с коляской в руках, сели в машину и отъехали, может, метров сто — машина взорвалась.

— То есть кто-то взорвал устройство дистанционно?

— Да.

— Думали, что вы все в той машине — он, ты и дети?

— Да. Я как взрыв услышала, сразу отчего-то все поняла. Не знаю, как. Виктор выскочил, схватил ресторанный огнетушитель, но там уже ничем нельзя было помочь. Ну, вот так и осталась я вдовой, а мои дети — сиротами.

— А те, кто это сделал, нашли их?

— Конечно. Но мне от этого не легче.

Еще как нашли, и очень скоро нашли. И то, что смерть их была простой и внятной, не вернуло мне Клима, но вернуло мне покой и возможность жить, не озираясь по сторонам. Но — и только.

— А сейчас, похоже, кто-то снова объявил на тебя охоту.

— Ага. Похоже на то.

Я отправлю близнецов за границу — найду способ, они уедут. А сама разберусь с тем, кто решил, что я — жертва и легкая добыча. Мне не впервой, и я ничего не забыла.

— И что ты будешь делать?

— Ну, я что-нибудь придумаю, как всегда. Ты знаешь, я бы поспала. Устала что-то…

— На завтрак оладий нажарю, будешь?

— Буду, конечно, спрашиваешь!

— Тогда — доброй ночи.

— И тебе.

Он выходит, плотно прикрыв за собой дверь, а я засыпаю практически мгновенно. В больнице я так ни разу не спала — там и вообще сон не тот. А дома есть дома, за стенкой спят мои дети, и этот чужой мужик уже не такой безусловно чужой — пусть будет, он все равно скоро уедет.

— Ты оладьи с чем будешь?

— Со сметаной, и посолить немного.

— А мальчишки ели с медом.

— Это я знаю. Я сама почти никогда не готовлю оладий — терпеть не могу запах, который при этом возникает, но если кто-то приготовит, то поем. О, нет, трех достаточно.

Я хочу сохранить фигуру, которая у меня появилась. И надо бы гардероб обновить, но сейчас я надену то же, в чем выписывалась из больницы, а на обратном пути заеду в магазины и что-то куплю.

— Смотри же, недолго — Семеныч велел отдыхать!

— На том свете отдохну.

Я выхожу из дома и сажусь в подъехавшее такси. На улицах уже совсем весна, и мне хочется выйти из машины и прогуляться по улицам, наведаться в хорошую парикмахерскую, купить что-то яркое и забавное. Давно у меня не возникало подобных желаний. Что ж, буду возвращаться — так и сделаю.

— Вы к кому?

Охранник этот видел меня каждый день на протяжении шести лет, что он здесь работает. Цирк…

— Георгий Николаевич, вам нужно носить очки, похоже.

— Ольга Владимировна?! Не признал, простите… Вот ведь… Не признал, богатой будете.

Хотелось бы, конечно, но это не срочно.

Вот и кабинет шефа, секретарша уставилась на меня как на привидение.

— У себя?

— Да…

Вот и отлично. Скажу, что через недельку появлюсь, и была такова, — весна за окном манит меня со страшной силой.

— Ольга Владимировна?!

На его лице такое удивление, что я невольно ухмыльнулась. Пожалуй, я сделаю все, чтобы сохранить эту форму, мне нравится.

— Как вы себя чувствуете?

— Как видите, потихоньку восстанавливаюсь после операции.

— Выглядите потрясающе! Я даже сразу не узнал вас.

— Видимо, это потому, что я выздоровела. Я вернусь в строй как можно скорее.

— Да вы и удаленно работаете отлично! Но, конечно, мне без вас очень тяжело, и я прошу: как только вам позволят доктора, вернуться — у нас здесь просто хаос какой-то образовался, и я ничего не могу с этим поделать. И нанимать новых людей тоже не хочу, чтобы не усугубить ситуацию. Вот, главбух новая появилась, пришлось нанять…

— Я слышала, ко мне приходил следователь.

— Да, жуткое дело. Вас не было, а у Ирины сломалась машина — я ей говорю: возьми ключи у охраны, Ольга Владимировна оставила, и съезди в налоговую. Она не очень любила чужие машины водить, знаете, но тут выхода нет — нужно везти документы, такси она вообще не считала приемлемым вариантом, вот и… Это моя вина, конечно…

— Глупости. Это вина того, кто подложил в машину взрывчатку.

— Полиция ничего не выяснила?

— Ну, вы же знаете нашу полицию!

— Безусловно… Везде беспорядок, нигде не найти крайнего… Ольга Владимировна, я вас прошу — вот эти документы мне нужны через час. Не могли бы вы…

— Конечно.

Я беру у него из рук папку с бумагами и иду в свой кабинет.

Здесь все по-прежнему, только пыль скопилась. Те же бежевые стены, стол, компьютер, прибор с канцелярскими принадлежностями — все на месте. Я вытираю стол и открываю папку. Что ж, поглядим — цифры насмешливо смотрят на меня из выписок, счетов, планов и прочих документов, но цифры не лгут никогда, лгут люди, которые их пишут в надежде обмануть, однако меня не обманешь. За первым рядом цифр всегда находится второй, и этот второй ряд всегда правильный. Просто нужно уметь сопоставлять, видеть и понимать процессы, происходящие в мире, который прикрывается этими цифрами.

— Видала? Она вернулась, похоже.

— Да ты что!

— У шефа сидит. Похудела, выглядит неплохо, но все такая же замороженная стерва, ног под собой не чует, никого вокруг не замечает! Вернется — снова будем ходить строем.

— Думаешь, шеф возьмет ее назад?

— А что он, дурак — не взять? Она ему тянет фирму, именно из-за того, что эта сука видит то, чего никто не видит, — фирма до сих пор на плаву. Конечно, возьмет, он ей уже денег добавил. Ведь какое, казалось бы, верное дело было с «Самиррой», а она в документы нос свой сунула, посидела часик — и ушли эти граждане, не солоно хлебавши, какие могут быть инвестиции, когда фирма — фактически банкрот, а кто это смог рассмотреть? Ведь попали с ними на деньги как раз шефовы конкуренты — до чего все пристойно у них выглядело, а эта рыба мороженая раскусила в момент.

— Знать бы, как она это делает…

— Какая разница, главное, что никто больше этого не может. Так что скоро она совсем вернется, и снова будет нам небо в алмазах. Давай ключ, что ли.

— Может, не будем?

— Она сюда придет, и я должна забрать из ее стола ту папку. Я сначала у себя держала, а после обыска в ее кабинете запихнула к ней в стол, и вовремя — наши ящики тоже полиция перетряхнула. Ну а вынести же у нас, сама знаешь, никак, а у меня в кабинете опасно, я там не одна сижу. Ну-ка, заглянет кто в ящик, а там такое.

— А теперь что, придумала, как вынести?

— Придумала. Дай ключ, а то достукаемся. А ты гляди в оба и, когда она из кабинета шефа выйдет, задержи ее как-нибудь, да погромче, чтобы я услыхала.

— Как?

— Разговором отвлеки.

— Да я за четыре года, что здесь работаю, двух слов с ней не сказала. Она меня, скорее всего, и в лицо не знает.

— Как и всех нас. Тоже мне, новость… Да что ж такое с этим замком! Ой…

Дверь все-таки открылась — и я с любопытством уставилась на девицу, одетую в пестрый костюм.

— Ой…

— Зайдите сюда обе.

Они, как загипнотизированные, входят в кабинет. Я помню их обеих в лицо, но и только. Ни кем они здесь работают, ни имен их я, конечно, знать не знаю. У меня никогда не возникала в этом необходимость.

— Объяснитесь.

Они испуганно пялятся на меня, потом та, что ковыряла замок ключом, зашмыгала носом. Ну, на меня такие приемы не действуют.

— Прекратила истерику и объяснила, что здесь происходит.

— Я… мы…

— Вот только не надо этого — «мы», — вторая уже проворно отмежевалась от подельницы. — Я просто стояла с тобой и разговаривала. Я ничего не делала.

— Мне плевать, кто что делал. Что вам здесь понадобилось?

— Я… там, у вас в ящике… папку спрятала.

— Что в ней?

— Там документы, которые мне передала Ирина Юрьевна и велела спрятать. Я не знала, куда еще, и… Вас не было, говорили, что у вас операция — а это же надолго, вот и положила в ящик к вам.

— Что за документы?

— Я не…

— Не лги мне.

— Там… там фотографии. Ирина Юрьевна отдала мне, а сама погибла, а я…

— А ты не знала, что с ними делать, но не хотела, чтобы их обнаружила полиция. И порвать и смыть в унитаз их не хотела, потому что решила, что сможешь использовать.

— Я не…

— Я тебе говорила — не лги мне.

Я вижу ее маленькую лживую и гадкую душонку насквозь. Что-то было в тех бумагах, что она хотела использовать для шантажа. Вот и придержала — после смерти Ирины это стало совсем просто. Но не таким человеком была Ирина, чтобы довериться этой вульгарной фитюльке, а значит…

— Ты кем здесь работаешь?

— Бухгалтером…

— Ключи от сейфа у тебя имеются. Или доступ к ним.

— Да, но…

— Ирина не давала тебе этих документов. Ты в сейф полезла, типа, за печатью, а сама, пока все толпились, глядя на взрыв, обшарила сейф. Думаю, ты и деньжат там прихватила.

— Не докажете!

— Отчего же. Вполне докажу, если захочу. Тоже мне, бином Ньютона.

Она смотрит на меня с бессильной ненавистью — такой осязаемой, что я чувствую ее всей кожей. Это крыса, которую я загнала в угол и сейчас вызываю на эмоции, и она в шаге от того, чтобы слететь с нарезки, и мне отчего-то забавно за этим наблюдать.

— Яна, она же после больницы. Навалимся и отнимем.

— Ты дура? Все, я в этом не участвую и не участвовала никогда. Ольга Владимировна, поверьте, я понятия не имела…

— Идите на свое рабочее место и помалкивайте.

— Спасибо, я…

— Идите.

Она поспешно выходит, осторожно прикрыв за собой дверь. Она мне неинтересна, пусть живет своей жизнью, потом о ней подумаю.

— Вы не можете меня обвинять в краже.

А с тобой, красотка, мы еще не закончили. Похоже, в нашем офисе дела творятся весьма странные, а я и не замечала этого. Самое время восполнить этот пробел в моем мировосприятии. И откладывать это дело в долгий ящик смысла нет — в свете происходящего.

— Отчего же? Вполне могу, так что хватит вилять. Итак. Давай, рассказывай.

— А ничего я не скажу, и не докажете никогда, что я что-то такое сделала. И папка эта — тоже не моя, кто угодно мог ее туда положить, и вообще.

— Дура ты. Твоя подруга сдаст тебя при малейшей опасности. Если я вызову полицию, на папке обнаружат только твои отпечатки пальцев, а твоя подружка расскажет, как ты ее подбила и что ты ей говорила. Молчать ради тебя она не будет, а полиция настолько увязла в этом деле, что уж в тебя-то вцепится мертвой хваткой. И что с тобой будет, думай сама, так что выбор у тебя только такой: или я сейчас — или полиция через десять минут. Последствия тоже разные. Итак?

Она сжимает кулаки, и я вижу, как крутятся ее мозги — она прикидывает свои шансы одолеть меня в драке. Учитывая, что у меня еще голова кружится от слабости, шансы у нее вполне есть, но она этого точно не знает, а я умею отлично ставить на место таких вот бабенок. Они — как рыбки-гуппи, ничему никогда не учатся и ничего не в состоянии проанализировать.

— Даже не думай. Поверни голову направо, видишь? Это камера, она все записывает. Она поставлена здесь именно ради такого вот случая, и я рада, что она здесь есть.

— Я ничего не сделала.

— Нет, конечно. Кроме того, что украла из сейфа папку и деньги. Кто сказал тебе о папке?

— Никто. Я случайно на нее наткнулась, потому что, когда взорвалось, все побежали, а я пошла к Ирине в кабинет, там в столе ключи от сейфа были. Папка эта поверх них лежала, я машинально открыла, а там… И я забрала. И деньги…

— Денег-то сколько?

— Семь тысяч долларов… Рубли я не брала.

— Ну, конечно. Считай это твоим выходным пособием.

— Так вы…

— Увольняешься по собственному желанию немедленно, чтоб в течение часа тебя здесь не было — и на этом все, больше в это здание никогда не заходишь. Если еще раз увижу тебя в радиусе километра, пеняй на себя.

— Нет, я…

— Пошла вон.

Она пятится к двери, делая какие-то жалкие попытки поклониться, а мне противно и гадко от мысли, что я была вынуждена все это проделать. Но если я собираюсь работать здесь и дальше, то именно эта девица совершенно лишняя на периметре.

Папка в столе. Я сразу увидела, что это не моя — мои все синие, а эта белая, глянцевая, с каким-то узором. Я открываю ее — фотографии занятные, не более того. Ну, спала она с шефом, и что? Вряд ли это шеф подложил взрывчатку в машину, а потом послал Ирину ехать на ней в налоговую. Хотя именно такой вывод и напрашивается.

Но дело в том, что папка эта Ирине не принадлежала. Все ее папки — зеленые или серые, очень деловые какие-то, а эта белая, с вензелями. Нет, не сходится.

Ладно, подумаю потом.

— Уже?!

— Да, Сергей Станиславович, все готово, вот расчеты. Я пойду, если что-то срочное — бросайте мне на электронку.

— Безусловно. Ольга Владимировна, я очень рад, что вы скоро будете в строю. Но я прошу вас — выздоравливайте полностью, в удаленном доступе вы работаете тоже эффективно, и если вам что-то нужно, то…

— Спасибо. Мне действительно пока проще из дома.

— Вот я об этом вам и толкую. Я организую работу так, чтобы все документы и прочее, что надо, вы получали немедленно. Я очень рад, что все обошлось и вы снова с нами.

Конечно, ты рад. Те инвестиции, которые ты делаешь с моей помощью, всегда удачны, и ты это знаешь.

Я иду по городу, заглядывая в витрины. Вот, пожалуй, неплохой магазин, надо бы зайти. Здесь платья, костюмы — легкие, струящиеся, совсем непохожие на те, что висят в моем шкафу, но это полбеды. Я куплю кое-что, потому что скоро надо идти на работу, а мой гардероб, слава богу, стал непригоден. А джинсы со стразиками и вышивкой найду потом.

— Ну, ты и бродишь! Я уж звонить тебе хотел.

— Прошлась по магазинам.

Белая папка у меня в сумке. Правило предъявлять содержимое сумок на выходе на меня не распространяется — я часто беру домой документы, и все это знают, а потому я вынесла папку беспрепятственно.

— Я хочу тебе кое-что показать.

Я подаю ему папку, он открывает ее, перебирает фотографии.

— Кто эта женщина?

— Погибшая в моей машине Ирина Соколова, главбух. Папка лежала в моем столе. Ты что-то понимаешь?

— Выглядит так: Серега завел новую пассию, а старая отказалась идти в отставку, и тогда он решил вопрос радикально.

— Или так: я была тайно влюблена в шефа, а потому заминировала машину и…

— Это вздрочь, ты не могла знать, кто в нее сядет первым.

— Факт, не могла. Но теперь послушай вторую часть симфонии.

Я выкладываю диск с камеры наблюдения. Включила ее в тот момент, когда услышала царапанье ключа в замке моего кабинета — и видимость, и слышимость отличные.

— Сурова ты, мать… — он вздыхает. — Ну, отчего ты ее прогнала, понятно. По-видимому, с социумом ты контактируешь только по необходимости. Тебе не хотелось скандала, и тебе не хотелось, чтобы Серега знал, что ты видела эти фотографии.

— Да.

Он правильно все понял, сразу. Ему не пришлось ничего объяснять, что очень облегчает наш диалог.

— А что за качели у вас с цветом папок?

— Да не то чтоб качели. Просто, когда закупаем канцтовары, каждая предпочитает свой цвет. Я всегда беру синие папки, Ирина брала серые и оливковые, я это точно знаю. Шефу доставляют бордовые и черные. Ну, где-то так.

— Кошмар какой-то…

— Да ничего страшного на самом деле в этом нет. Просто предпочтения в цвете, и все. Как-то повелось у нас так — типа офисной традиции. Поставщики в курсе, проблем никаких. И кому доставляли вот такие, узнать легко, а значит, и вычислить того, кто…

— А если никому?

— Ну, тогда я не знаю. Как по мне, все это надо уничтожить, и все.

— Я заберу, можно?

— Бери, твой брат, что ж. Просто хотела тебе показать.

— Спасибо, что доверила. Идем обедать. А то скоро парни придут, я обещал дать им порулить на машине.

— Но они не умеют водить!

— Уже умеют, — он ухмыляется, а я готова убить его на месте. — Ну, чего ты злишься? Мужчина должен уметь водить машину, и я немного учил их вождению.

— То-то и оно, что немного, но они-то возомнят себя великими гонщиками! А то я их не знаю!

— Ну а я на что? Я же рядом буду!

— Не нравится мне эта идея, вот как хочешь, а не нравится!

— Да ладно тебе, не будь наседкой — ребята выросли, а ты их все норовишь юбкой закрыть. Они будут делать ошибки, влипать в дерьмо, испытают все, что положено испытать человеку, — и ты ничего не сможешь с этим поделать.

— Глобально — да, а локально я могу уберечь их от некоторых глупостей, удержать — пока они сами не научатся понимать.

— Знаешь, мне этого, наверное, не понять.

— Еще бы! Тебя родила свихнувшаяся кукушка, которая вместо того, чтоб подбросить тебя в чужое гнездо, вообще выбросила на хрен. А своих детей у тебя нет, так что ты прав — не понять. Извини, что грубо, но как умею.

— Прямолинейно, — он задумчиво смотрит на меня. — Пожалуй, Матвей прав: найти камикадзе, готового на тебе жениться, — невыполнимая задача.

— А я и не стремлюсь. Ладно, сейчас переоденусь, и пообедаем.

Можно подумать, что я стремлюсь замуж. Я даже за Марконова замуж не хочу, если честно. До сих пор ощущаю себя замужем за Климом и не знаю, изменится ли это когда-нибудь.

7

Если моим детям что-то втемяшится в бошки, это оттуда никакими стараниями не выбьешь — вот хоть кол на голове теши! Я не учила их водить, потому что не было времени, а после уже — здоровья, а в итоге я хотела, чтобы они сделали так, как делают все нормальные люди: пошли в автошколу и портили там нервы инструкторов и их машины, обучаясь премудростям вождения. Точно так же я сделала, когда у нас застопорилось дело с обучением чтению: буквы дети знали все до единой, но складывать из них слоги и слова отказывались напрочь, я сердилась, они ревели, когда видели букварь, и в какой-то момент я поняла, что своими руками отбиваю у них желание учиться. А потому я быстренько сделала поправку на ветер и наняла им учительницу — мою хорошую знакомую, методиста интерната для слаборазвитых детей. Рассудила я так: отстающих в развитии Ленка вполне успешно обучает всяким наукам, а уж моих, умных, научит в момент!

Так оно и случилось, читать они стали уже со второго занятия. Ленка, привыкшая разжевывать даунятам и прочим такого рода детям каждое движение мысли, говорила, что с нормальными детьми работать очень непривычно, темп другой, усваивают моментально. Мои и правда хватали все на лету, и Ленка всю младшую школу делала с ними домашние задания — я рассудила, что каждый должен заниматься своим делом, и она как раз на месте в роли репетитора для моих балбесов. То есть ко всему надо подходить рационально и системно, и с обучением моих детей вождению я тоже собиралась все решить мирным путем — но не тут-то было! Влез в этот процесс добрый самаритянин, мать его так, которого хлебом не корми — дай причинить кому-нибудь добро. И по горящим глазам сыновей я вижу, что идея с автошколой ими оценена не будет.

— Мам, ну ты что! — Матвей даже головой покрутил от возмущения. — Ты пойми, это практика! Я сел за руль — и сразу, понимаешь — сразу! — тронулся с места. Дэн немного парился, но тоже хорошо. Мы ездили уже, и это очень здорово, а автошкола никуда не денется, и гораздо проще обучаться там, уже имея навыки вождения.

— Я к тому лишь веду, что это чужая машина, дорогая, и если кто-то из вас ее испортит, а такое случается с неопытными водителями, я вовек за нее не расплачусь.

— Ну, как-то мы с тобой этот вопрос порешаем, — хмыкнул Валерий. — Не думаю, что царапина или вмятина на кузове станут преградой для… Ну, даже не знаю, для чего. Для дружбы, например. Разве это сопоставимо — какая-то царапина на куске железа и дружба?

Я понимаю, что он шутит, но меня немного смущает то, как он на меня смотрит. Он не должен так смотреть, это странно и нелогично… Но его взгляд теплый, ироничный и понимающий. И именно этого я хотела бы избежать любой ценой, потому что… Потому что привыкла быть одна, вот что. Я доживу свою жизнь так, как она идет, все эти взгляды — дело абсолютно зряшное. А, учитывая наличие отсутствия Марконова и обстоятельства нашего знакомства, — так и вообще.

— Ладно, только по одному.

— Нет, мам, Мэтт будет ехать, Валера ему станет подсказывать, а я буду слушать и учитывать, — Денька умоляюще смотрит на меня. — Мам, ты тоже можешь с нами.

— Ну уж нет! Моих нервов на это не хватит.

Они, понимая, что я на минуту уступила, ринулись к машине. Все-таки они изменились — но, по сути, все равно делают что хотят, просто не спорят со мной, а стараются, так сказать, войти в доверие. И я вижу насквозь эти их наивные хитрости, но не хочу испортить то новое и хорошее, что поселилось в наших отношениях. Это снова мои дети, а не два врага в окопе напротив. И моя жизнь перестала напоминать прифронтовую полосу, слава всем богам!

Машина сдвинулась с места рывком — но сдвинулась. Матвей за рулем такой серьезный, такой сосредоточенный. Они только внешне очень похожи — мои Ребенок 1 и Ребенок 2. Именно похожи, а не одинаковые, как говорят посторонние. Нет, они у меня и внешне разные, их невозможно перепутать, а уж характеры у них так и вовсе разные. Матвей очень целеустремленный, очень нацеленный на результат, такой вот рыцарь без страха и упрека — он никогда не сомневается в том, что все его начинания увенчаются успехом. Я совершенно не понимаю, на чем зиждется его непоколебимая уверенность в своей обязательной победе — но в этом он так похож на Клима!

Денька совсем другой. Он умеет чувствовать нюансы, умеет сомневаться — и идет по жизни, глядя по сторонам удивленными глазами. Он позволяет Матвею иной раз командовать — но не потому, что ему не хватает характера, а потому, что ему это никак не мешает. Он умеет думать, анализировать, сопоставлять — в этом он похож на меня, и здесь мы с ним звучим на одной волне. Он мягче, чем Матвей, но абсолютно беспощаден, если приходится. Если он уверен, что по-другому — никак, его гибкий ум ищет такое решение, когда и волки сыты, и то, что осталось от коз, надежно спрятано. А вот Матвей в некоторых случаях как раз слишком прямолинеен. Они идеальная команда, дополняют друг друга, и я не знаю, как сложатся их жизни, но в том, что эти жизни будут складываться очень рядом, отчего-то уверена. У них есть друзья — общие, как одежда в шкафу, но они сами для себя — лучшие друзья. Мальчишки мои не пропадут, это уж точно — пока они есть друг у друга.

— Мам, ты видела?!

— Конечно. Ты молодец.

Я обнимаю своего Ребенка 1 — это очень редко удается с ним проделать, но сейчас он так счастлив, что позволяет мне «телячьи нежности» — и я этому рада.

— Сейчас Дэн поедет.

Машина сдвинулась с места плавно, Матвей немного ревниво следит, как внедорожник катит по дороге, делает разворот вокруг площадки, Денька за рулем выглядит спокойным, но я вижу, что он напряжен. Ну что ж. Значит, научатся они водить вот так. Ничего страшного, я думаю.

— Смотри-ка, мам, Дэн неплохо справляется.

— Согласна. Ты, когда трогаешься с места, сцепление осторожно отпускай, плавно, тогда машина скакать не будет, подшипники, опять же…

— Да я знаю, знаю. Мам, мы с Дэном решили купить машину.

— Этого еще не хватало! Чтоб мне ни минуты спокойной не было?

— Да ладно, мы же осторожно!

— Да вы-то, может, и осторожно, но полно граждан, которые ездят как полные идиоты, а на дороге ведут себя…

— Мам, я знаю, — Матвей берет меня за руку. — Но нам надо учиться, а это приходит с практикой. Мы уже и в автошколу записались — права надо получить…

— Другое дело. Автошколу я вам оплачу.

— Мам, мы же зарабатываем. Уже оплатили, не беспокойся. Кстати, мы и тебе купили кое-что. Придем домой — отдадим.

— А что?

— Ну, увидишь.

Мы гурьбой поднимаемся наверх — я немного отстаю, потому что бегать по ступенькам так, как бегают два молодых здоровых парня, пока еще не могу. Счастье уже то, что нет постоянной страшной боли, расплавленным свинцом заливающей тело.

— Ты в порядке?

Он оглянулся на меня и притормозил, дети пошагали дальше.

— Да, просто не могу пока так быстро.

— И не надо. Постой, отдохни.

Марконов спросил бы не так, он бы спросил: «Ты в поряде?» И оттого, что этот чужой мужик рядом и так смотрит на меня, моя душа еще сильнее тоскует по Марконову. Как-то раз я словно в шутку взъерошила ему волосы и теперь знаю, какие они на ощупь. И его щеки, заросшие светлой щетиной. Он где-то очень далеко — мой-чужой Марконов. Может, нашел себе молодую стройную телку, а я… Я не становлюсь ни моложе, ни красивее, но я так сильно люблю его, что у меня в груди все болит — от мысли, что он никогда не будет моим. Нет, возможно, когда-нибудь карта ляжет так, что у нас случится секс, но мне не секс от него нужен. Я хочу, чтобы он любил меня хотя бы вполовину того, как люблю его я. Не знаю, за что. Просто потому, что он есть на свете — такой.

— Ты что?

— Ничего, Валера. Потопали. Дети-то уже наверху давно.

— Ты точно в порядке?

— Конечно. Не обращай внимания, это я так что-то.

Не могу я сказать тебе о Марконове. Никому на свете не могу — я в принципе не в состоянии это обсуждать. Это только мое, я привыкла таить все внутри, наружу — ни-ни. Пусть все думают, что у меня все ОК, я не хочу ни жалости, ни злорадства — я вообще не хочу, чтобы кто-то знал, что у меня внутри — открытая рана, которая болит гораздо сильнее, чем оперированная спина. Да, я передумала умирать, но боль от этого слабее не стала. Я обречена любить Марконова, тяжело, безнадежно и безответно. А это значит, что я остаток жизни проведу одна — дети рано или поздно устроят свои жизни, а я буду завершать свой путь в нашей квартире. У меня ничего не останется, кроме воспоминаний. Ну да ладно.

— Похоже, ты совсем расклеилась. Оль, ну что происходит? Что тебя гложет?

— Я не могу это обсуждать.

— Не доверяешь?

— Не в том дело. Ну, просто не могу, понимаешь? Не знаю как. И произнести даже не знаю как — я даже думать об этом не знаю как. Ты извини, Валера. Некоторые вещи лучше оставить там, где они есть.

— Идем. Может, понести тебя?

— Нет, конечно.

Он молча поднимает меня на руки и тащит наверх. Марконову это бы и в голову не пришло — я крупнее его, он бы меня просто не смог вот так тащить по лестнице, а в руках у этого парня я, пожалуй, не выгляжу слишком крупной. И всем-то он хорош, кроме одного: я его не люблю и никогда не смогу полюбить. Ну, вот так по-идиотски я устроена.

— Что там с обедом?

— Мы с мальчишками все приготовим, отдыхай.

Они совершенно вытеснили меня из кухни, и это, похоже, доставляет им удовольствие. Я иду в ванную, потом переодеваюсь. На кухне что-то звенит, стучит, а я слоняюсь по квартире — в гостиную я не заходила, потому что там поселился постоялец, но сейчас зайду, потому что это все-таки моя квартира.

На столе стоит ноутбук, рядом лежат какие-то бумаги, журналы, папки с вырезками, несколько книг на английском и на испанском, одна — на немецком. Надо же, полиглот.

В кресле навалена одежда — чистая, в углу стоит сумка и рюкзак. Ну что ж, это нормально — он здесь живет, вот и перетащил пожитки, чтоб были под рукой. Уедет — заберет.

На некоторых вырезках из журналов — фотографии каких-то раскопок, древних предметов, черепков. Узоры достаточно уродливые, и никто меня не убедит, что это высоты искусства — просто уродские линии, жуткие рожи, глаза навыкате… Фу, как можно было создавать такое!

— У древних была собственная эстетика, недоступная нам.

Он стоит в дверях и задумчиво смотрит на меня.

— Но выглядит ужасно.

— С точки зрения современного человека — безусловно. Но это не просто предметы обихода. Каждый из них был призван служить еще и оберегом, защитой от враждебных духов или вместилищем для духов дружественных. Древние воспринимали мир только так, вот и создавали эти предметы такими.

— Ага, я поняла. А ты что с этим делаешь?

— Систематизирую. К тому же у меня есть некая теория, которую я постараюсь доказать. Ты понимаешь, археология — наука очень костная, практически секта, она трудно отходит от привычных штампов. Археологам проще отказаться от артефакта, чем признать, что картина мира, построенная ими на основании уже имеющихся открытий, не совсем такая, как принято считать. Ведь история человечества гораздо более разнообразна и неоднозначна, чем так называемая официальная лайт-версия. И если принять во внимание существование некоторых артефактов, которые невозможно объяснить с точки зрения уже имеющихся теорий и гипотез, то картина получается весьма запутанная и совершенно опровергающая сами устои науки.

— И ты…

— Я стараюсь примирить ортодоксов и новаторов.

— Зачем думать о том, что было сотни лет назад?

— Оль, не сотни — тысячи лет, а некоторым артефактам — миллионы лет. И это говорит о том, что современный человек — далеко не первый разумный хозяин планеты. И…

— Обедать идите! — Денька заглянул в комнату, на ходу что-то пытаясь проглотить. — Все готово уже. Мам, давай мой руки.

— Это была моя реплика.

— Ну, я одолжил. Вошел во вкус.

Мне хочется прижать моего Ребенка 2 к себе и целовать, целовать его родную мордаху, его макушку, пахнущую так знакомо, — но я не хочу ставить его в неловкое положение перед новым другом, которого они так уважают. Дети выросли, и моя любовь к ним выросла — но тискать их как прежде я уже не могу, а очень хочется.

— Мы тут солянку забабахали и салат.

— Глазам своим не верю!

Есть не только солянка и салат, но и компот, и жареная печень. Похоже, мои дети увлеклись кулинарией. Это отлично, потому что они становятся самостоятельнее.

— Вкусно! Молодцы какие!

— Мам, тебе правда нравится?

— Конечно, Матвей. Очень вкусная солянка, салат и вовсе выше всяких похвал, и печенку я попробую, но так вы меня раскормите совсем.

— Не раскормим. Дэн, где эта штука?

— Вот. Мам, это тебе, короче…

Он подает мне синюю бархатную коробочку, а в ней — серьги с топазами и такое же кольцо.

— Ой… а в честь чего это?

— А просто так. Мы железо больше не покупаем, уже все есть, если нужны новые девайсы, найдем, а это так… Ну, просто.

— Красота какая…

Мне никто никогда не дарил драгоценностей — после Клима. Вот он понимал мою тягу к цацкам и, посмеиваясь над ней, баловал меня невероятно. Марконов иногда просто давал мне деньги и говорил: купи себе что-нибудь. И я всякий раз выделяла из них некую сумму и покупала себе блестящую радость, но это не то же самое, если бы он сам выбирал для меня украшение. А дети выбрали. Выросли мои мальчики, да. Пожалуй, я могу ими гордиться.

— Спасибо…

— Мам, ну ты что? — Денька обнимает меня. — Все, не кисни — теперь будем жить как надо, а то ведь и правда что-то нездоровое у нас происходило.

— Ага, я сейчас. Пойду в ванную, серьги надену.

Я могу надеть серьги и на ощупь, ничего сложного в этом нет, но мне нужно что-то сделать с подступившими слезами, а я не хочу, чтобы их хоть кто-то видел. Это не то, что должны видеть люди, даже если это самые родные люди. Видишь, Клим, какие у нас с тобой дети выросли? Я смогла. Ты знал, что я смогу, всегда знал. А я вот нет…

— Она просто не хочет, чтобы мы думали, будто она слабая.

Голос Матвея звучит тихо, но отчетливо.

— Мэтт, она и не слабая — какая угодно, но не слабая.

— Да, мать — настоящий боец. Знаешь, Валера, она у нас вообще молодчина. Просто очень уж на нас зациклена. А мы…

— А вы — дураки счастливые, я вам уже говорил. Похоже, понравились ей серьги-то.

— Однозначно. Мать вообще сорока, отец это знал, всегда ей дарил всякое. — Денька вздохнул. — Я помню… Обрывками, но помню. Не лицо даже, хотя и лицо тоже, но голос, запах…

— И я, — Матвей тоже вздыхает. — Я думал, она из-за нас не выходит замуж, а потом только понял, что не только из-за нас. И из-за него тоже — просто не находит такого же.

— А Марконов?

— Ну, Марконов ее друг, Дэн.

— Это он так хочет, а не она.

— Это их дело, не будем это обсуждать.

— Она, бывало, по несколько дней у него жила.

— Это вообще ничего не значит в ее случае. Как и в случае с Марконовым. Их обоих нельзя назвать типичными представителями человечества.

Значит, мои дети это обсуждают — без меня. Впрочем, а что я хотела, они уже взрослые. Конечно, они обсуждают Марконова, ведь я и правда иногда живу в его квартире.

— А кто это — Марконов?

— Да есть тут один, — Матвей фыркнул. — Вот в аккурат такой же каменный, как и мать. Нет, он неплохой дядька, но весь внутри такой. Думаю, у них с матерью ничего нет, но он и лечение оплатил ей, и охрану, и адвоката.

— Что-то я его не видел.

— Валера, мы его и сами-то всего несколько раз видели. Где его мать откопала, не знаю, но он богатый, очень умный и очень такой… закрытый сукин сын. В точности как мать, но мать не богатая. Уверен: когда она гостит у него, вечерами они просто пялятся в монитор, смотрят какое-нибудь кино либо играют в морской бой.

— Так не бывает, — Валерий вздыхает. — Она же живет в его квартире?

— Если бы ты знал этого Марконова, то понял бы, что бывает. Не знаю, что у них там за отношения, но готов спорить на что угодно: ничего у них нет, кроме дружбы. Мать после пребывания в его доме потом неделю ходит как отравленная лошадь. Ну, где она там? Мааам!

— Да здесь я, не ори. Ну, зацените.

Серьги я давно надела, и кольцо ловко село на палец — но в душе у меня такая буря, что надо бы ее чем-то запить.

— Жесть! — Матвей рассматривает меня. — Тебе очень идет!

— Да я уж вижу.

— Правда, Оля, топазы тебе к лицу.

— Не знаю, что сказать даже.

— Да ничего, — Матвей смущенно улыбается. — Мам, ты пойди приляг, а мы тут приберемся, и до вечера нам надо поработать.

— На работу поедете?

— Да, запускаем новую прогу, надо проследить.

Я иду к себе в комнату и ложусь в кровать. То, что дети говорили обо мне и Марконове, — правда, но не вся. Они понятия не имеют, какова на самом деле правда. И Марконов не звонит, а я так хочу услышать его голос. Просто услышать, мне больше ничего не надо. Пошлю-ка я ему эсэмэску.

«Как твои дела?» — вполне нейтрально звучит, вежливо и ненавязчиво.

«ОК. Познакомился со смешной девушкой, трахались всю ночь. Вот, доложился. Сама-то как?»

А никак. Меня, считай, что и нет уже больше. Но тебе этого знать не надо.

«ОК. Виталик, мне нужен твой совет».

«Люша, все, что могу посоветовать тебе я, может посоветовать и тот адвокат, которого я прислал. Расскажи ему».

«Хорошо».

«Только расскажи, я же беспокоюсь».

«ОК. Надеюсь, ты счастлив».

Конечно, он счастлив. Где-то там, в далекой Испании, он встретил молодую, стройную, беззаботную девушку, с которой ему не стыдно появиться в обществе и на пляже и с которой ему хорошо в постели. И мысль, что он ей, этой девушке, дарит то, что никогда не давал мне, для меня невыносима настолько, что я представить себе не могу, как это сейчас переживу. Он любит ее, он спит с ней, он гладит ее лицо, целует ее, он… Зачем ему я! Мне почти сорок, я усталая, насквозь больная, с кучей проблем и с прошлым, которое никуда не денешь. Ему не нужна женщина с прошлым, со своей жизнью — ему нужна женщина, которая будет жить его жизнью. А я не буду. Просто не смогу. Но я люблю его, так люблю, что нет на свете таких слов, чтобы сказать как. И я не знаю, как мне сейчас скрыть от всех, что я умерла.

— Мам, мы ушли, — Матвей заглядывает в спальню. — Будем вечером.

— Ага. А я посплю немного.

— Отдыхай.

Хлопнула входная дверь, близнецы скатились по лестнице, что-то возбужденно обсуждая на только им понятном языке, а я осталась в пустой квартире. Ну, пусть не совсем в пустой — на кухне звенит посуда, это мой постоялец наводит порядок. И сейчас я как никогда хочу, чтобы этот чужой человек ушел куда-то в свою жизнь, потому что мне надо побыть одной и как-то пережить то, что я должна пережить. Потому что изменить случившееся я не могу никак.

— Оль, я войду?

— Ага.

Он садится на пуфик рядом с кроватью и испытующе на меня смотрит.

— Что?

— Не хочешь поделиться, что тебя гложет? Я так понимаю, это не факт пребывания моей персоны в твоей квартире и даже не покушение на твою жизнь. Так что же это?

— Да, может, как раз покушение.

— Нет, подруга, шалишь. Если бы тебя волновал этот вопрос, ты бы сейчас рыла носом землю, пересматривала бы фотографии из белой папки, шевелила бы мозгами, дергала адвоката и следака, а ты просто ушла в себя и повесила табличку «Не беспокоить!». Из чего я делаю вывод, что гложет тебя нечто совсем иное. Расскажешь?

— Нет.

— Не знаешь, как?

— Не знаю.

Как я могу знать, как рассказывать о таких вещах? О том, что я совсем не пара успешному и классному Марконову, утонченному и очень спортивному, объездившему весь мир, в то время как я бывала только на своей даче в соседней области. Как я расскажу, что на фиг не нужна Марконову, в то время как он мне нужен так, что… Как? Я не знаю, как такое можно рассказать, не расплескавшись слезами и горем, а это как раз то, чего я не хочу выносить за пределы собственного личного пространства.

— Ладно. Поспишь?

— Нет, надо поработать.

Телефон ожил совершенно не вовремя.

— Ольга Владимировна, вы дома?

— Да, дома.

— Я через пять минут буду у вас. Мне очень срочно нужно ваше заключение по некоторым документам.

— Хорошо, Сергей Станиславович.

Так, вечер перестает быть томным. Интересно, как шеф отреагирует на пребывание в моей квартире его брата?

— Это что, Серега сейчас приедет?

— Ага. Что-то там у него срочно загорелось. Он часто так делает, просто раньше он звонил и требовал приехать в офис, а сейчас приезжает ко мне. Но разницы никакой, собственно. А что? Если не хочешь с ним видеться, просто закройся в гостиной, а лучше — у пацанов в комнате, и все.

— Нет, отчего же, — он в задумчивости ерошит волосы. — Прятаться от него у меня нет никаких причин. Просто мое присутствие здесь как объяснить? Откуда мы знакомы?

— А ты ему сказал, где живешь?

— Сказал, что у знакомых ребят, пока их мать в больнице. Но мало ли кого я имел в виду, вряд ли Серега связал это с тобой.

— Ему такое и в голову не придет, это точно. Поэтому я предлагаю тебе закрыться в гостиной и пересидеть. Чтобы не пускаться в длинные объяснения, в результате которых дело еще более запутается. А шеф в последние недели дерганый какой-то — может, из-за Ирины, а может, из-за того, что я перестала жить в своем кабинете, и теперь многое из того, что делала я, делают другие люди, на которых он не может всецело положиться. Короче, Валера, ступай в гостиную и сиди там. Захочешь отлить — возьмешь на балконе банку.

— Ты такая буквальная, просто больно слушать!

— Нежно-удивленных фей ты встретишь сколько угодно, а такую суку, как я, — далеко не везде.

— Однозначно. Ладно, ты права, признаю. Не хочу я с ним объясняться, незачем это ни мне, ни тебе.

— А машина?

— Да я ее припарковал среди других, их там полтора десятка разных. Вряд ли он станет обращать внимание на номера, ему…

Домофон загудел, и он пошел открывать.

— Оль, я дверь оставлю открытой, он зайдет и…

— Ступай в гостиную, он по лестнице скачет, как сайгак по саванне.

Фыркнув, он скрылся в гостиной и плотно прикрыл за собой дверь. Вот чует моя душа, что так оно будет лучше — незачем шефу знать подробности моей личной жизни.

— Ольга Владимировна, вот документы. У меня всего полчаса, и мне нужно хотя бы приблизительное заключение о расстановке сил.

— Присядьте, Сергей Станиславович, на вас лица нет. Что-то случилось?

— Нет, конечно, просто по лестнице быстро шел — времени и правда в обрез.

Врет он, конечно, я за столько лет хорошо его изучила — настолько хорошо, что сейчас понимаю: случилось что-то донельзя скверное, и шеф в жутком кипише. Он усаживается на тот же пуфик, на котором несколько минут назад сидел его брат. Отчего-то это кажется мне забавным, но вид у шефа донельзя взъерошенный и какой-то испуганный, что ли. Я его таким никогда не видела. Что же, черт подери, происходит?

Тем более что документы он принес очень интересные. Это копии балансов, счетов, банковских выписок, и хотя названия фирм вымараны, выглядят документы так, словно это части нескольких головоломок — но на самом деле это единое целое, просто некоторых частей не хватает, а те, что есть, показывают картину, имя которой — криминал.

— Это откуда?

— Это? Ну, это у меня случайно, и… А что?

— Здесь не хватает многих документов, но какими бы они ни были, все это прикрывает схему выведения из оборота денег, с одной стороны, с другой — тупо дерибан через подставные фирмы. Их несколько, и то, что фирмы эти создавались чисто для получения откатов и извлечения дохода путем завышения расходной части, с одной стороны, и легализации этих денег — с другой, мне уже понятно даже при первичном ознакомлении с бумагами. Это статья, и не одна, и похоже, что хозяин фирмы понятия не имеет о том, что его, такого хитрого, грабит кто-то свой. Ну, вот вам первичное заключение. Если нужно расписать, что и как, понадобится время — часов шесть-семь, и названия фирм, и еще некоторые дополнительные сведения.

— Нет, мне достаточно и первичного заключения. Спасибо, Ольга Владимировна, вы мне очень помогли.

Он сбивчиво извиняется, забирает у меня папку с бумагами и поспешно откланивается. Пожалуй, впервые в жизни я вижу шефа в таком плачевном состоянии. Куда он мог вляпаться, хотела бы я знать? Правда, не сильно, у меня есть о чем печалиться и без него.

— Мне показалось или Серега в состоянии паники?

— Не показалось. Не знаю, куда он влез, но те документы — вернее, копии, которые он мне принес, — говорят о том, что есть некто, кто извлекает прибыль не совсем честно, и если эти бумаги увидят компетентные органы, кого-то очень основательно возьмут за яйца.

— Насколько основательно?

— Радикально. Причем, до суда этот гражданин вряд ли доживет, судя по тем суммам, которые фигурируют в банковских выписках и платежках.

— Вот черт… Серега всегда такой осторожный, даже слишком. А тут, слышу — напряженный голос, я такого у него давно не слышал. С того дня, как меня подстрелили на охоте. Позвоню-ка я ему, может, ему помощь нужна.

Он выходит, а я плотнее укутываюсь в плед. Да пропади оно пропадом, чтобы я думала о том, что там у шефа стряслось! Они с его папашей — абсолютно одного поля ягоды, оба наглые, уверенные, что весь мир принадлежит только им, избалованные и не привыкшие ни с кем считаться. И если бы я не была так сильно нужна шефу, он бы меня давно уволил — но я не позволяю ему влипнуть в дерьмо. Ведь к нему многие обращаются за инвестициями, и просчитать прибыльность проекта, исходя из имеющихся данных и планируемых вливаний, может любой мало-мальски профессиональный аналитик. Но вот увидеть за цифрами самую суть — это могу только я.

— Говорит, все у него в порядке. Но я же слышал…

— Валера, он из тех, кто не будет рассказывать направо-налево о своих проблемах. Думаю, завтра он все обдумает, пригрузит меня этими бумажками более основательно, и я найду ответ. Если он решит довериться, конечно, — но может и сделать вид, что ничего не было, и, если честно, я бы предпочла второй вариант. Слишком горячим может оказаться дело, особенно если среди фирм фигурируют те, о которых я сейчас думаю.

— Какие?

— Не хочу, незачем нам это обсуждать. Просто поверь мне на слово: есть граждане, вполне благопристойные на первый и даже на второй взгляд, но я знаю, кто они. Вернее, кем были и что делали двадцать лет назад, например. И ввязываться в танцы с волками у меня нет ни малейшего желания, понимаешь? А твой брат может до конца всего этого и не понимать.

— Вполне может быть. Оль…

— Что?

— Может, съездим куда-нибудь?

— Сейчас?!

— Ну да. Еще не поздно, всего-то восьмой час, можем просто поехать погулять. Посидим в кафе, мороженого поедим.

— Мальчишек надо взять.

— Зачем? Они на работе. Или ты всегда гуляешь только с детьми?

Нет, мы с Марконовым иногда ходим в театр, иногда — в кино, он берет меня с собой или же спрашивает, куда бы мне хотелось — но мне всегда кажется, что ему все это неинтересно, он просто хочет сделать мне приятное, и если бы не я, он занимался бы какими-то своими делами. Но мы не берем с собой детей, это правда. У него двое сыновей, старше моих, и я их никогда не видела. А мои дети — это мои дети, он признает, что они есть, и не более того.

— Нет, просто раз уж мы собираемся в кафе…

— Оль!

Он смотрит на меня не отрываясь, и мне очень неуютно под его взглядом. Я не хочу ничего такого, потому что мне нечего ему предложить. Есть он, есть я — и есть Виталий Марконов, сукин сын, трахающий молодую красивую телку в далекой Испании и вообще не вспоминающий обо мне. И есть боль от осознания такого вот положения вещей. И эта боль рубит все, что могло бы быть, возможно, потому что никто мне не нужен, кроме Марконова. Это его волосы я хочу гладить, это его я бы целовала так нежно, словно жить осталось всего пару дней. Это с ним бы я хотела просыпаться по утрам — все утра, которые мне еще остались. И по-другому не будет.

— Что?

— Считай, что я приглашаю тебя на свидание.

Ну, что-то я и сама понимаю — все-таки дожила почти до сороковника не в вакууме, и меня приглашали на свидания. Другое дело, что я непригодна ни для каких свиданий — просто на том основании, что они ничем не заканчиваются. В смысле, ничем из того, ради чего их, собственно, затевают.

— Понимаешь, я…

— Любишь какого-то другого мужика, который не отвечает тебе взаимностью.

Я уставилась на него, не в силах ответить. Он одной фразой в точности описал то, что происходит в моей жизни последние месяцы. Вот так — всю мою боль вместил в одну короткую фразу. А мне казалось, что это невозможно, потому что боль такая большая и постоянная.

— Я не думаю, что ты можешь…

— Ага, судить об этом я не могу. Но ты не забывай, как мы с тобой познакомились. И вряд ли боль в спине стала единственной причиной, по которой ты решила сигануть с моста. Нет, ты любишь этого сукина сына Марконова — видел я его фотографии в Интернете, как же! Ты его любишь, а он держит тебя на расстоянии — ни да, ни нет. А тут еще дети бузят, и на работе без продыху, и личной жизни никакой, и спина — это уж как вишенка на этом адском торте. Оль, жизнь — сегодня! Не вчера, не завтра — сегодня! А ты бездарно прозевала ее и продолжаешь класть на себя болт, а ведь ни один день, ни одна секунда к тебе не вернется. Жизнь проходит — твоя жизнь, и пока все живут, ты совершаешь некий мрачный подвиг. Может, хватит уже? Любишь его? Люби на здоровье, но сидеть и ждать, пока он к тебе снизойдет, если вообще снизойдет, — глупо, вот как хочешь!

— Ты не понимаешь.

— Я-то? Я изучал эпохи, Оль. Через мои руки прошли вещи, которым тысячи лет, и эти вещи остались, а люди, создавшие их, — ушли. Ты думаешь, они не любили, не страдали, не болели? Но их нет. И тебя не будет, и меня — в сухом остатке. Но то, что нам отпущено, мы не имеем никакого права спускать в унитаз.

— Это мое дело.

— Ну, понятно. А знаешь что? Ты просто боишься. Когда погиб твой муж, ты мобилизовалась, чтобы поднять детей. Тут я понимаю, такая сложилась ситуация, по-другому было нельзя. Ну и мужа ты очень любила, я думаю. Но потом дети подросли, а ты продолжала жить ради них, тянуть лямку — эдакая девочка-отличница, у которой кругом должно все быть на высший балл! От кого ты ждешь оценки? А жить когда?

— Я живу как умею. Не всем же одинаково.

— Не всем, конечно. Но то, что ты в итоге сотворила с собой, — это жутко и очень глупо. А потому давай поднимайся, и поедем развлекаться. Самое время начать вкушать радости жизни. Дети выросли, ты всего добилась, прочно стоишь на ногах, и пора подумать о себе. Никуда от тебя твой Марконов не денется, если ты проведешь вечер со мной. На ночи не настаиваю, но вечер — мой.

— Откуда ты…

— Знаю о Марконове? Дети сказали сегодня, и пазл сложился. Оль, хватит страдать, от этого ничего не изменится, кроме тебя — становишься старше с каждой минутой.

— Ах ты…

— Да, хам и скотина. Но поскольку никого другого рядом все равно нет, вполне можно провести вечер с таким типом, как я. Что ты теряешь?

— Придут дети и…

— И сами позаботятся о себе. Давай, собирайся. Ты там купила отличное синее платье — надень, оно на тебе должно сидеть идеально.

— Ты не будешь мне указывать, что надевать!

— Конечно, нет. Но я могу попросить, а потому — прошу!

— Но…

— Оль, десять минут — и мы выходим.

— Ты не…

— Время пошло. Похоже, иначе с тобой вообще не сладить. Что ж за характер такой, наказание просто!

Матрона Ивановна тоже так говорила. Надо бы к ней завтра наведаться — что-то не хватает мне ее.

Синее платье сидит на мне отлично, и новые серьги с топазами подходят к нему просто замечательно. Вот если б еще подвесочку такую же сюда — вообще было бы идеально. Надо будет поискать.

— Чего-то недостает.

Он критически меня оглядывает, потом разжимает кулак — на ладони блестит алмазными гранями звеньев цепочка, на которую надет кулон — точно такой же, как серьги и кольцо.

— Дай-ка…

Он осторожно поднимает мои волосы и застегивает замочек. Да, это то, что нужно. Идеально!

— Я знал, что тебе это понадобится.

— А я как раз думала поискать такую.

— Ну вот видишь!. Уже все нашлось само.

— Но…

— Оль, я люблю баловать женщин.

Так же говорит Марконов. Но я не его женщина, хотя он и дает мне иногда денег просто на потратить, ему это отчего-то нравится, но это не одно и то же, и я все равно сама по себе. И этому парню я тоже не принадлежу…

— Тебя это ни к чему не обязывает, перестань терзаться! Господи ж ты, боже мой, что ж ты такая недоверчивая и подозрительная? Идем, наказание мое, поедем развлекаться!

Он одет в какой-то невообразимый легкий костюм с синей рубашкой, пахнет хорошим парфюмом, а его глаза изучают меня слишком внимательно.

— Оль, перестань дуться! Идем же.

Я не то чтобы дуюсь — я просто ошеломлена и деморализована его наглостью, а потому у меня сейчас есть огромное желание плюнуть на все, снова переодеться в халат и влезть под плед. И думать о Марконове. Потому что мысль, что он с какой-то девкой кувыркается в постели, мне невыносима настолько, что тяжело дышать. Но вместо того чтобы послать подальше нахала, каким-то невозможным образом просочившегося в мою жизнь, я отчего-то спускаюсь по ступенькам, подхожу к машине, устраиваюсь на переднем сиденье. Я не знаю, зачем это делаю — но делаю. Может, мне уже все равно. Раз Марконов нашел наконец «смешную» — как он ее назвал. Правда, я не знаю и никогда не знала, что он имеет в виду, когда так говорит, как это, — смешная? Постоянно веселая или просто глупая настолько, что вызывает смех? Но это точно какая-то внутренняя черта, потому что внешне она лучше меня, я уверена, иначе Марконов на нее никогда бы не повелся, для него упаковка имеет первостепенное значение, остальное идет как бы приложением.

— Люблю вот это место, идем, тебе понравится!

Это «Вилла Олива» — я бывала здесь с Марконовым. И официанты узнают меня, приветливо здороваются, а к моему спутнику спешит представительный господин в хорошем костюме.

— Валера, рад видеть! Ну наконец! Я уж было думал, ты не придешь.

— Да так сложились обстоятельства, Егор. Нам столик возле аквариума.

— Знаю. Идем, провожу. Когда в поля?

— Послезавтра. Вот, познакомься: Ольга, моя подруга.

— Как же, Ольгу Владимировну мы здесь знаем. Егор Калинин, владелец ресторана. Я бы хотел, если можно, встретиться с вами частным порядком, есть небольшое дело, но влезать боюсь… В общем, ваша репутация мне хорошо известна, но обращаться в вашу фирму я не хочу, не в моих правилах посвящать в свои планы лишних людей. Так когда можно?

— Если документы при вас, то сейчас. Пока принесут заказ, я просмотрю и скажу, сколько мне понадобится времени и когда вам лучше прийти.

— Безусловно, но мне бы не хотелось портить вам вечер…

— Это ничего не испортит. А вы пока по-дружески поболтаете.

Я ведь совершенно не знаю, о чем говорить со своим спутником. С Марконовым было гораздо проще — я ему рассказывала о своих делах, он слушал и кивал, иногда вставляя какие-то реплики, но все равно был на своей волне и никогда не смотрел на меня так. И ему было безразлично, что на мне надето.

— Тащи свои документы, моя дама спрячется за ними от меня.

— Валера, я…

— Ей уютнее с бумагами, чем со мной. Тащи!

Он насмешливо на меня смотрит, а я беру из рук нового знакомого папку с документами и углубляюсь в их изучение. Мне и правда так проще и спокойнее, здесь я в своей стихии, и цифрам все равно, сколько мне лет и как я выгляжу. Я отчего-то ужасно нервничаю сейчас и не знаю, как себя вести и что будет дальше — одно дело раньше, я прощалась и уезжала домой, но этот тип живет в моей квартире… Все, не буду об этом думать. Пусть они там говорят о своих делах, а я нырну в цифры, просчитаю некоторые позиции, пригляжусь к остальному и…

— На какой адрес вам сбросить предварительные расчеты?

— А что, уже готово?

— Да. У меня нужная программа прямо в телефоне, так что говорите адрес, сброшу на мыло, почитаете.

— Сейчас….

Он пишет на салфетке адрес электронной почты, я отсылаю ему отчет и поднимаю взгляд. Лучше бы я этого не делала! Я не знаю, как реагировать, когда на меня так смотрят.

— Все, ребята, я вас оставлю. Ольга Владимировна, с вашего позволения — я вам перезвоню завтра и привезу остальное. Ну, и с оплатой решим. Приятного вечера. Прости, Валера, что отнял у тебя твою даму — но очень нужно было, а она давно к нам не захаживала.

— Хитрец!

— Есть немного, но не для друзей. Рад тебя видеть, правда!

Хорошо, что рядом аквариум — можно смотреть на рыбок.

8

Наверное, лето совсем где-то рядом. Ночь сухая и теплая, и мы стоим на парапете моста, а внизу блестит река. Мы стоим в аккурат там, где и познакомились — если это можно назвать знакомством.

— Не знаю, как ты на это могла решиться.

— Могла. Я оказалась в каком-то тупике, из которого вообще не видела выхода. Люди делают это от того, что появляется вот это ощущение: некуда идти. У меня было такое ощущение, словно меня обложили со всех сторон, и собственное тело тоже участвует в этом. Ну, и остальное.

Он обнимает меня, словно для того, чтобы согреть, но я понимаю, что не только для этого. А в это время Марконов в далекой Испании целует свою «смешную» девицу, и мысль об этом меня убивает.

— Что в нем такого? Чем он так зацепил тебя?

— Не знаю. Просто он такой, какой есть, и мне этого достаточно.

— И сейчас он сказал тебе, что нашел себе подружку?

— Ну, мы же друзья…

— А ты не подумала о том, что он прекрасно понимает, что ты к нему чувствуешь, но тем не менее сказал тебе о другой женщине? Зачем?

— Какая разница, Валера. Главное, что она есть у него, эта другая женщина. Хотя почему — другая? Просто — есть женщина, я-то его женщиной не была никогда. Не хочу об этом говорить, извини.

— Ладно, — он отстраняет меня и смотрит мне в лицо. — Будем считать, что твое свидание с бездной состоялось, и вы разошлись без взаимных претензий. Едем домой, ты озябла.

— Ага, едем. Как там дети, интересно?

— Стали немного взрослее. Оль, перестань квохтать над ними, парни выросли.

— Они — это все, что у меня есть. Поехали, здесь холодно, и я устала.

Машина у него просторная и мощная, мне нравятся такие машины. У Марконова тоже большой внедорожник, и его руки на руле… Все, я не хочу больше думать о Марконове, это невыносимо — постоянно представлять, как он занимается любовью с какой-то чужой девицей, и особенно невыносима мысль о том, что он ее целует. Почему-то мне особенно ужасно это осознавать. Потому что секс — это секс, а вот поцелуй — это нежность, страсть, это очень интимная и очень личная штука, и думать о том, что Марконов целует эту его «смешную», — невыносимо.

— Послезавтра я улетаю в Лос-Анджелес, оттуда — на Мацатлан.

— Ага.

— Я могу пробить тебе приглашение, прилетай туда.

— Зачем?

— Ну, да. Конечно.

— Я не понимаю сути претензий.

— Куда уж тебе… Оль, ты взрослая, очень неглупая женщина. И я практически открытым текстом говорю: я хочу быть с тобой. Хочу отношений, хочу… ну, всего, что прилагается. Я отдаю себе отчет в том, что ты любишь какого-то левого мужика — неважно, за что, и неважно, насколько сильно, все поправимо, учитывая, что отношений у вас нет и не было. Я предлагаю тебе попробовать — не выйдет, значит, не выйдет, но попробовать-то можно? Что ты теряешь?

— Что значит — что я теряю? Я тебе что, виниловая кукла, что вот так просто вхожу в отношения, потом так же без моральных судорог обрываю — и все? Отношения предполагают чувства, ты не находишь?

— Да, но дело ведь не в этом, да?

— Дело не в этом.

— Ты соблюдаешь ему верность?

— Отчасти. Но это прежде всего нечестно по отношению к тебе.

— Я переживу.

— Но я так не могу. И потом… После смерти Клима я… в общем, у меня не было отношений.

— То есть?

— Ну а что ты хотел, чтобы я направо-налево, забросив чепец за мельницу, гуляла напропалую? У меня растут сыновья, это неприемлемо.

— То есть восемнадцать лет у тебя не было секса?

— Нет.

— Невероятно.

— Я не могла, правда. Я жена Клима, и этого ничто не изменит. А потом я встретила Марконова и…

— Оль, это чушь какая-то! Вот как хочешь, но то, что ты сотворила со своей жизнью, — дико и ненормально настолько, что поверить в это может только тот, кто тебя хорошо знает! Поэтому я тебе верю и ужасаюсь всему этому со страшной силой.

— Оставим этот разговор, он ни к чему не приведет. Я доживу свою жизнь так, как она идет, и все.

— Оль…

— Хватит. Я не дельфин, меня спасать не надо. Так у меня сложилось, это не моя вина. Но и изменить я ничего не могу.

— Не хочешь.

— Что-то — не хочу, а что-то и не могу. Ты не думал, что если ты замужем за человеком, которого любишь до самых печенок, а этот человек гибнет, то невозможно это забыть и, как мне многие советовали, — начать жить дальше? Я начала, но без него это самое «дальше» у меня толком не получилось. А Марконов… Это что-то совсем другое. И если с ним ничего не вышло, это не значит, что я должна забить на все и прыгать в постель первого, кто изъявит желание. Это моя жизнь, я сама с ней разберусь.

Мы молча выходим из машины, идем вверх по лестнице. Ночной подъезд встретил нас приглушенным светом лампочек и гулкой тишиной. Я люблю ночь — ночью я принадлежу сама себе.

— Тише, дети уже спят.

Я ныряю в свою спальню и переодеваюсь, потом заглядываю в комнату близнецов. Они спят, я слышу их сопение. На кухне в кастрюльке — рис с овощами. Мои дети научились готовить. Эта история и мой постоялец помогли им научиться заботиться о себе, и это хорошо. А вот то, что было сегодня, — плохо, очень плохо. Но он уедет, и все станет как было.

— Чай будешь? Тут пирожные есть, положить тебе?

— Нет, просто чай.

Он наливает мне чаю, и мы молча пьем его, потому что вот так разбежаться по комнатам как-то неудобно, а говорить, собственно, больше не о чем. Примерно так всегда и бывает, если я все же соглашаюсь на «свидание» — просто сейчас парень живет в моей квартире, и это все осложнило. Но ненадолго, слава богам.

— Я спать пойду, устала. Доброй ночи.

— Доброй ночи, Оля. Мы ведь поговорим еще?

— А что, мы еще не все друг другу сказали?

— Я и половины тебе не сказал из того, что хотел.

— Давай не сегодня.

А завтра с самого утра я постараюсь слинять на работу и до самого вечера буду торчать в офисе. А там ты уедешь — и все. А Марконов, возможно, бросит свою девицу — или она бросит его. Хотя… Как его можно бросить? Он… Все, не буду больше думать о нем. Не могу и не хочу!

Я ныряю под душ, вода приятная и теплая, но она не успокаивает меня. Сейчас ночь, и он с ней. И он счастлив. Что в ней есть такого, чего нет во мне? Да полно всего. Она моложе, красивее, она здорова, она может разделить с Марконовым его жизнь, отказавшись от своей. Она стройная, невысокая, без целлюлита, без детей и проблем. А я…

— Оль, ты спишь?

— Да.

Я не сплю, я пытаюсь не плакать, но тебе не надо этого знать. И мне не надо было бы знать, что Марконов нашел себе пассию, но я знаю. И просто хочу уткнуться в подушку и поплакать, а ты мне мешаешь. Что за жизнь настала — даже поплакать спокойно не дают!

Он садится на край моей кровати. Свет, падающий из прихожей, где включена лампа, встроенная как раз для того, чтобы не свалиться, оступившись в темноте коридора, и не включать люстру, выхватывает из темноты его лицо с упрямым подбородком, густыми прямыми бровями и вполне неплохо очерченными губами. Он совсем не похож на моего шефа, разве что у обоих одинаково густые прямые брови, но на лице шефа они выглядят так, словно заблудились, а здесь они на своем месте. И если бы не Марконов, то, возможно, я бы попыталась что-то склеить — но сейчас я точно знаю, что ничего из этой затеи не выйдет. Еще один не мой человек. И Марконов — не мой, но его я люблю.

— Я сплю.

— Не спишь. Лежишь и накручиваешь себя. Оль, ну чего ты терзаешься? Что тебе в нем, если он за все время, что вы знакомы, не…

— Доброй ночи.

Он со вздохом поднимается и выходит. Нет, парень, я не такая легкая добыча, как ты, может быть, решил. Годы одиночества научили меня многому, но больше всего — самому одиночеству. Это не такая страшная штука, как многие считают, — тяжелая во многом, потому что совершенно не на кого опереться, и рассчитывать не на кого, кроме как на себя, но, с другой стороны, я сама себе хозяйка, мне не надо оглядываться ни на чье мнение или хотение, я делаю все так, как сама считаю нужным, и это для меня важно. Важнее, может быть, чем даже какие-то отношения, которые неизвестно еще, перерастут ли во что-то интересное, скорее — нет, а главное — эмоционально я абсолютно свободна.

Была, пока не встретила Марконова.

Я не думала, что смогу кого-то полюбить — после Клима. Причем Марконов совершенно не похож на него — ни внешне, ни внутренне, но почему-то я испытываю к нему такую нежность… И все это без толку, и я не хочу об этом думать… И не могу не думать. Потому что в Испании сейчас тоже ночь. И Марконов целует ее — эту свою, которая «смешная», а он не из тех, кто бегает за каждой юбкой, а это значит, что чем-то она его зацепила. Неважно, у меня этого все равно нет, раз за все время нашего с ним знакомства и дружбы я его не заинтересовала. Но я его люблю, а любит ли его та девица — еще вопрос.

И ночь отчего-то холодная и вязкая. И хочется выйти из дома и бродить по улицам города, но вот загвоздка: где-то в этом городе есть некто, кому я очень мешаю, и этот некто, возможно, только и ждет, что я выйду. Но спать я не хочу, а потому…

Я одеваюсь, беру ключи от машины и спускаюсь во двор. Джип лоснится боками в свете фонаря, я открываю дверь и забираюсь внутрь. Никогда я не водила такую машину, но давным-давно у меня были «Жигули» — а кто ездил на «Жигулях», тот может ездить на чем угодно.

Я завожу двигатель и еду между домами. Ночь — штука очень особенная. Сейчас все уже спят, но кое-где светятся окна злостных сов, словно налитые апельсиновым соком. Что там делают люди? Почему не спят? Вряд ли у них несчастная любовь и прочее гложет… Хотя, может, и так. Не одна же я такая нарядная со своими страданиями. Вряд ли они уникальны, учитывая тысячи лет человеческой истории. Но осознание этого, конечно, не делает мою проблему проще. Впрочем, ночной город завораживает меня, а пустые, свободные от транспорта и пешеходов улицы дарят ощущение свободы, и я испытываю возможности этой машины, похожей на круизный лайнер, такой большой, с высоким сиденьем, с какими-то примочками на приборной панели, и эта машина слушается меня, она маневренная и неожиданно приятная в общении.

— Ты пиратствуешь.

— Это очевидно. Просто не спалось.

Я иду в комнату и снова ложусь в постель. Скоро утро, и надо бы встать и приготовить мальчишкам завтрак — давно я ничего им не готовила. Пожарю картошки и сварю молочный кисель, они любят. Сейчас вот начищу, порежу и…

— Ты что?

— Да ложись спать. Я картошку почищу и нарежу, утром пожарю на завтрак.

— Я и сам могу.

— Это моя кухня.

— Конечно. Я помочь хотел.

Я поворачиваю к нему голову — он смотрит на меня так… В общем, лучше б он держал это при себе. Мне не нравится чувствовать себя неуютно в собственной жизни.

— Я в принципе не понимаю, в чем проблема. Жили себе, ты и внимания на меня не обращал, даже не глядел в мою сторону.

— Обращал и глядел, ты просто не видела.

— Ну ладно, обращал, но молчал — так с чего тебя сейчас прорвало?

— Не знаю. Может, оттого, что ты выздоравливаешь и снова становишься сильной и независимой птицей, холодной и далекой. И я тороплюсь застать тебя прежней — открытой и человечной. Такой, какой я тебя знаю все это время.

— Чушь какая-то. Валера, ты пойми: это все непродуктивно. Ну, вот допустим — просто допустим: я каким-то чудом пошла тебе навстречу. Дальше что? Ты уедешь в какую-то Мексику, искать там черепки и прочую древнюю хренотень. Я останусь здесь, и что дальше?

— Я вернусь…

— Давай договоримся так: поговорим об этом, когда ты вернешься. Может, ты там, в Мексиках своих, тоже найдешь себе гладкую молодую телку — без целлюлита, детей, болезней и проблем. Все может быть. Вот представь: только ты сошел с самолета, а тебе навстречу эдакая красотка знойная — стройная, с сияющей кожей и бархатными глазами в такенных ресницах, а тут я осталась, и ты, как порядочный человек, не можешь уже мне дать от ворот поворот — и будешь терзаться, мучиться, и в итоге все это возненавидишь вместе со мной и…

— Оль!

— Ну что снова не так?

— Мне не нужна никакая гладкая красотка. Мне нужна ты.

— И с каких пор?

— С того момента, как я в больнице — помнишь, в тот вечер, когда приволок тебя туда, — дал подзатыльники твоим избалованным детям, а ты бросилась с каталки, оборвала капельницу, чтобы их от меня защитить. Вот ты тогда лежала на полу — бледная, с разорванными колготками и разбитыми коленками, краше в гроб кладут — и закрывала собой Дениса. От меня, агрессора и троглодита. Вот в тот момент я и понял — все, Валера, ты пропал, вот это — твоя женщина, и другой не будет. Словно кто-то на ухо шепнул, понимаешь? И я возил твоих пацанов, а сам думал, как мне сделать так, чтобы остаться в твоей жизни, и тут позвонил Серега и сказал, что перекантоваться у него не получится, и мальчишки предложили мне занять вашу гостиную. И я согласился — потому что хотел остаться, с тобой и с ними. Ты себе даже представить не можешь, как твои дети казнили себя за то, что происходило между вами раньше. Они ведь пришли домой и увидели то, что ты им оставила. И счета за похоронные услуги, оплаченные уже. Ты весьма методичный человек, ничего не упустила, но несколько часов они считали тебя мертвой — пока я им не позвонил, а когда узнали, что ты жива… В общем, все это стало для них большим стрессом, и много мы с ними говорили — и в ту ночь, и потом. Они все правильно поняли, и поняли очень быстро — парни-то хорошие, настоящие. А я оставался здесь в надежде дождаться тебя и как-то… В общем, я все равно буду рядом, хоть прогоняй меня, хоть что!

Блин, у него это, похоже, вполне серьезно, он идейный. И если бы на его месте был Марконов, я бы… В общем, что об этом толковать, это не Марконов. Это абсолютно чужой мужик, которого я практически не знаю и в принципе не понимаю. Марконова с его закидонами — понимаю, а этого — никак. Словно стена между нами.

— Я не знаю, что тебе сказать.

— Вот я ценю тебя еще и за твою абсолютную честность и бестактность. Никаких попыток как-то смягчить правду — что есть, то и сказала. Это для меня важно.

Я пересыпаю нарезанную соломкой картошку в миску, заливаю водой и закрываю крышкой. Знаю, так она потеряет какие-то полезные свойства, но в жареной картошке их по-любому не остается, так что какая разница, когда она их потеряет, эти свойства, сейчас или в процессе жарки. Теперь можно и поспать.

— Все, я спать. Утром пожарю, на всех хватит.

Я иду в спальню, укладываюсь в кровать и укутываюсь в одеяло. Завтра он уедет, а я останусь дома со своими детьми, и мне этого очень хочется. Когда они были маленькие, я очень любила просыпаться ночью и лежать, ощущая, что они тоже здесь, со мной, спят в своих кроватях и видят сны. Сейчас им тоже что-то снится, и они утром проснутся от запаха жареной картошки. А самое главное — то, что они у меня есть. И неважно, что моя жизнь сложилась неудачно. Главное — у меня есть мои дети, они умные, здоровые, красивые, они наши с Климом дети, и они напоминают мне, что я все-таки была когда-то счастлива, и, может быть, этого достаточно. А Марконов… Да пусть трахает свою «смешную» и ржет как конь, мне-то что! Ему пятьдесят два года, он уже взрослый, и если для него гладкая задница важнее моей любви — ну, значит, так тому и быть, пусть живет с задницей, и страдать по этому поводу я больше не стану. По крайней мере, очень постараюсь наступить себе на горло.

— Мам, картошка божественная! — Матвей добавляет себе румяную соломку. — Уф, наелся… Киселя хочется, а то бы еще ел. Дэн, налей и мне.

— Да налил уже, вот. Мам, все вкусно.

— Вы в институт?

— Ага. Заспались, да картошки хотелось поесть не спеша, киселя попить, вот и опаздываем уже. Да ничего, успеем, а не успеем — ну, опоздаем маленько на первую пару, делов-то.

— Надо бы купить машину. Выдадут мне новую или нет — неизвестно, да и как долго будут искать новую машину, а мне как ездить? Мне тоже сейчас на работу надо, так что я вызову такси, и нас развезут, собирайтесь поскорее.

— Зачем? Возьми мою машину, я сегодня никуда не планировал выезжать, перед отъездом поработаю дома. Так что машина в твоем распоряжении.

Он стоит в дверях кухни и задумчиво на нас смотрит. Ну, картина обычная для утра в каждой семье, но только мы с ним — не семья. И эта его фраза «поработаю дома» — зряшная, потому что это наш с детьми дом, а не его.

— Картошку мы тебе оставили, в кастрюле — молочный кисель. Все, дети, собирайтесь, я тоже быстренько оденусь. Спасибо, Валера, машина нам сегодня очень кстати, постараюсь не поцарапать.

— Да царапай, не вопрос.

Одевшись, мы сбегаем по ступенькам во двор. Уже почти все разъехались, и внедорожник стоит в одиночестве и блестит на солнце, и мне очень хочется сесть за руль и проехаться по улицам города — потому что на нем как на танке.

— Мам, дай, я! — Матвей протягивает руку за ключами, даже подпрыгивая от нетерпения. — Я просто заведу и подъеду маленько, ну, дай, пожалуйста!

— Матвей!

— Мам, Валера завтра уедет, и когда еще курсы будут, только через неделю… Я просто заведу и подъеду к подъезду, здесь всего-то метров двадцать!

— Ладно. Но смотри, педаль сцепления отпускай плавно.

— Да знаю я!

Он вприпрыжку бежит к машине, пискнула сигнализация, он взялся за ручку двери — и взрыв окатил нас жаром, отбросил к подъезду, оглушил, ослепил и размазал по асфальту, и я ничего не слышу, кроме шума в голове, но я должна подняться. Потому что где-то там мой Ребенок 1, и он должен быть жив!

Я поворачиваю голову — Денька уже садится, хватаясь рукой за скамейку — вторая кровоточит, что-то его поранило. У меня по лицу стекает кровь, но я переворачиваюсь на живот и поднимаюсь на четвереньки — голова кружится, я ничего не слышу, лицо горит, но мне надо встать — там мой Матвей, и я должна подняться, но меня шатает — и я не могу встать.

Чьи-то руки отрывают меня от асфальта, поднимают — и я уже на скамейке. Машина пылает, и я не вижу Матвея, а потому встаю и иду к тому месту, где стояла машина. Где мой ребенок, почему я не могу его найти?

Он лежит в клумбе, его туда отбросило взрывом. Одежда обгорела, волосы, лицо — кровь, только кровь. Я опускаюсь рядом с ним на колени — мне важно услышать, что сердце его стучит, но я не слышу же ничего, совершенно ничего не слышу, а потому я прижимаю руку к его шее — и чувствую слабое биение. Значит, он жив — вот это и есть самое главное, остальное поправимо, лишь бы жив!

Кто-то пытается отодвинуть меня, но я не отпущу своего ребенка, пусть хоть что. И надо бы Деньку перевязать, и время остановилось отчего-то…

Двое медиков оказываются прямо передо мной и что-то говорят мне, но я их не слышу! А они кладут носилки на землю и перекладывают Матвея на них. И главное, что он жив, и я должна быть с ним, иначе они сделают что-то не так. Я пытаюсь встать, но у меня ни хрена не получается с этим, и это плохо — я должна поехать в больницу, там…

Кто-то поднимает меня и куда-то несет, и я вижу Дениса в машине «Скорой помощи», но я поеду на той, где Матвей. Я нужнее сейчас ему, потому что я не отпущу его, я буду слушать, как бьется его сердце, и не отпущу его, ни за что!

Валера заглядывает мне в лицо, что-то говорит, я смотрю на него и не могу понять — потому что слух ко мне так и не вернулся, а может, просто очень громко звенит в голове, и этот звон только и слышен, я думаю, он слышен не только мне, но и всем вокруг, тревожная сирена в окрестных домах, и Денька смотрит на меня беспомощно — ему бинтуют руку, а Матвея уже погрузили, и мне надо с ним, потому что…

— …не могут. Оля, ты слышишь меня?

Звон в ушах пропал, хоть я и слышу звуки, словно сквозь вату.

— Матвей… мне надо с ним. Езжай с Денисом, не оставляй его ни на минуту, а я с Матвеем поеду.

Я взбираюсь в машину и устраиваюсь на полу. Мне так лучше, а главное — я могу держать его, просто положу руку ему на грудь — лохмотья одежды пропитались кровью, но я должна чувствовать, что его сердце бьется, иначе… Я не хочу думать, что может быть иначе.

Дверцы снова открываются, Матвея выгружают на другую каталку и бегом везут в открытую дверь приемного покоя, и я уже вижу Семеныча и Ларису, и я бегу за санитарами, которые везут на каталке моего сына, хоть и не могу бежать, но это неважно. И Семеныч что-то мне говорит, но я его не слышу — мне надо чувствовать, как бьется сердце моего сына, и пока я держу его, оно будет биться, и больше мне ничего не надо, Господи, ничего мне больше не надо, я отказываюсь от всего: от счастья, от здоровья, от своей жизни — только сохрани мне моего мальчика, не забирай его у меня! Возьми меня вместо него, забери у меня все, что хочешь, — только не моего мальчика, Господи, пожалуйста, не забирай его у меня!

— Оля, отпусти, его нужно осмотреть.

— Осматривай.

— Отпусти его.

— Нет. Осматривай так.

Семеныч что-то еще говорит, но я не слышу, потому что я вся переместилась в свои пальцы — чтобы чувствовать, что его сердце бьется.

— Надо в операционную, отпусти его.

— Везите, но я с ним.

— Оля, в операционную никому нельзя.

— Ты спасешь его?

— Не знаю.

Они увозят его, кто-то берет меня за руку — это Матрона Ивановна. Но мне не до нее.

— Идем, Оля, там второго зашили, ты нужна ему.

— Он будет жив, а Матвей — не факт. Потом.

Я знаю, почему взорвалась машина. Кто-то видел, как я на ней ездила ночью, и решил, что утром я тоже могу на ней поехать — и так бы оно и было, если бы не Матвей. Но взорвалась она не от сцепления, а от сработавшей сигнализации, и вряд ли это намеренно. Значит, мой враг — дилетант, не сумел даже взрывчатку наладить. Просчитался в который раз, и я жива. Ну что ж, имей в виду: солнце встанет, а ты — нет. Я не полиция, я тебя из-под земли достану. Я пойму, кто ты, рано или поздно, но скорее — рано, и в полицию я тебя сдавать не буду.

— Оля, тебя нужно осмотреть, на голове рана…

— Отстань, Лариса.

— Оля…

— По фигу. Скажи мне, он выживет?

— Не знаю. Повреждения очень серьезные, ожоги… Он стоял лицом к машине, а взорвалось под капотом. Направление взрыва было в противоположную от него сторону, то есть задело его слева, там кожа обгорела, возможно, поврежден глаз, ну, и остальное… осколки, разрывы…

— Он выживет?

— Я не знаю.

— Скажи мне правду.

— Думаю, нет. Но Валентин сделает все возможное, а ты уповай на чудо. Сиди смирно, рану надо обработать. У Дениса рваная рана предплечья, он много крови потерял, ну и контузия тоже. Положим его в бокс, пусть отойдет маленько.

— Прививку от столбняка я им обоим два года назад делала.

— Я знаю, я же сама им и колола ее. Оля, нужно принять вот эти таблетки.

— Транквилизаторы? Не надо.

Я должна иметь ясную голову, потому что мне надо подумать. Я вернулась домой и расслабилась, не хотела думать о том, что кто-то дважды пытался отправить меня на тот свет — переживала из-за Марконова, наслаждалась новым уютом, который поселился в нашем доме. Я сознательно отсекла себя от мыслей о том, что произошло, и в итоге заплатил за мою беспечность мой сын!

— Оля, нужно бы прилечь.

— Я просила тебя быть с Денисом? Пожалуйста. Иди к нему и не оставляй его одного ни на минуту. Я… потом приду, скажи ему. Не сейчас.

Он молча выходит, а я остаюсь в маленькой комнате, где Лариса делает свои записи. Я не могу выйти в приемный покой, я не хочу никого видеть, я останусь здесь и закрою глаза, чтобы мысленно дотронуться до своего ребенка — что он там делает, в своем искалеченном теле, не собирается ли он уйти из него туда, где была и я? Но он не может так со мной поступить, он не оставит меня, он должен бороться, потому что если он меня бросит и уйдет…

— Оля, крепись, дочка.

Матрона Ивановна, очень некстати. Все сейчас некстати — все, кто ничем не может помочь моему ребенку выжить.

— На все воля Божья, ты молись, он милостив, услышит.

— Милостив? Как бы не так! Куда он смотрел, когда все это случилось?

— Не надо в сердцах-то. Уймись и надейся. Но вот я думаю, что вытащит его Валентин-то, вытащит, вот как пить дать. Идем, там второго в палату загнать не можем — строптивый у тебя малый, оказывается.

— Они оба такие.

Денька едва стоит на ногах — но стоит. Палата небольшая, всего три кровати, и на одной уже разобрана постель.

— Мам!

— Ложись в кровать. Денис, ты ничем ему не поможешь, если погибнешь от потери крови. Ложись, пусть Лариса капельницу поставит.

— А ты?

— А я здесь посижу, с тобой. Пока соседей твоих нет.

— И не мечтай! — Лариса возмущенно фыркнула. — Вторая кровать для тебя. Вот, переоденься в больничный халат и тоже ложись, нужна капельница, и сейчас придет врач, осмотрит твою голову. Что за семейка такая неугомонная, не уложишь!

— Один-то лежит уже.

— Перестань. Валентин сделает все возможное. А ты знаешь, какой он.

Я знаю, конечно. Семеныч — один из тех врачей, кто может сотворить чудо, и сейчас мне именно что чудо и нужно.

— Я бы пошла туда…

— Оль, в операционный блок тебя не впустят, туда во время операций даже персонал доступа не имеет — только тот, кто задействован непосредственно. Таковы правила, и менять их я не могу.

— А ты можешь пойти и узнать?

— И я сейчас не могу. Оля, прекрати. Убиваться пока рано, и будем надеяться, что и не придется. Раз довезли его сюда живым — а это само по себе уже чудо, имей в виду! — то здесь уж постараемся не отпустить. Работай кулачком, мне вена нужна.

Я отчего-то вспоминаю свой опыт с капельницей и рыжей медсестрой, пахнущей духами, — и мне становится смешно, и я не могу удержаться, и не могу остановиться, и голова моя летит в пустоту, и там я продолжаю хохотать, пока не понимаю, что плачу — но здесь гулко и пусто, и темно. И только рука Матвея такая теплая и настоящая, и я держу его ладонь, крепко, двумя руками, и ветер пытается оторвать его от меня, а я держу его изо всех сил, и не отпускаю, и не отпущу.

9

Я вынырнула из темноты в темноту. Из-под закрытой двери пробивается свет, и я целую секунду не могла понять, где нахожусь — но потом все-таки поняла и вспомнила, и вскочила, но тело болит, словно меня избили, распухли ладони и колени — это от асфальта, я так понимаю. На соседней кровати сопит Денис, я прислушиваюсь к его дыханию и понимаю, что он в порядке.

И я боюсь выйти и спросить, как там Матвей, но если я не спрошу, то сойду с ума.

— Оль, чего ты вскочила?

Лариса словно за дверью сторожила, тут как тут. Я молча смотрю на нее — просто смотрю, она знает, что мне нужно услышать, незачем тратить слова.

— Жив пока. Повреждена селезенка, пока не удаляли, Валентин надеется спасти орган, прооперировал — разорвалась от удара взрывной волной, зашили разорванное легкое, откачали кровь из брюшины, обработали раны, ожоги. Глаз, похоже, пострадал не критично — если справится с остальными повреждениями, то глаз беспокоить не будет.

— Прогноз?

— Состояние крайне тяжелое.

— А сама как думаешь?

— Оль, шансы ничтожны. Слишком тяжелые повреждения.

Мы знакомы с ней еще со школы, и мы никогда не лжем друг другу. Нет, мы не подруги — скорее, приятельницы, несмотря на давнее знакомство. Так бывает иногда — знают люди друг друга всю жизнь, но — приятельствуют, и все. Что-то мешает настоящей дружбе, в нашем с Ларисой случае мы с ней слишком разные. Но мы никогда друг другу не лжем, и обе это ценим.

— Я поняла. Где он?

— Оль, в реанимацию тебя не пустят.

— А надо, чтоб пустили. Я хочу быть с ним, пока он жив. Мне нужно, чтоб он знал, что я рядом.

Она вздыхает и протягивает мне халат. Она его принесла с собой и ждала, когда я проснусь.

— Ты влила мне с капельницей снотворное?

— Влила. Выбора у меня не было, ну, убей меня за это — но ты своим детям сейчас нужна на ногах и при памяти, и если бы я не дала тебе снотворного, сейчас от тебя бы мало что осталось.

— Резонно. Идем, нечего мешкать.

Вздохнув, она ведет меня по полутемному коридору. Дверь в реанимацию широкая, стеклянная, изнутри занавешена чем-то белым. Лариса открывает ее, кивает медсестре, сидящей при входе, и ведет меня мимо небольших боксов, в каждом из которых кто-то лежит. Столько людей здесь! Кто-то стонет, кто-то молчит, и выживут не все, но мне надо, чтобы выжил мой ребенок.

— Сейчас стул принесу.

Я смотрю на Матвея — весь в каких-то трубках, лицо скрыто повязкой, тело перебинтовано, и он молчит, только приборы мигают. Я не могу ни плакать, ни как-то по-другому выказать свои эмоции — у меня их нет. Только пустота внутри и страх, потому что линия на мониторе такая тонкая и ломаная, и… нет, не хочу об этом думать. Мой сын выживет, он победит — просто потому, что не умеет проигрывать.

— Сядь.

— Лариса, как теперь?

— Теперь будем надеяться. Мы погрузили его в сон, потому что иначе он не выдержит — много боли, слишком много для одного. Хорошо, что ты рядом с больницей живешь — ну, недалеко, быстро привезли. Но я хочу, чтоб ты понимала: шансов почти нет.

— Если есть хоть один — он его использует, это же Матвей!

— Дай Бог. Оля, я оставлю тебя — не волнуй его, не плачь, не… В общем, сиди тихо, и все.

— А Денис там…

— С ним Валерка, не оставит он его, не бойся.

— Ладно.

Она уходит, а я поворачиваюсь к телу на кровати. Когда они родились, я сразу начала различать их: у Матвея были более толстенькие щечки. Он смешно морщил носик, когда собирался заплакать, а Денька всегда начинал голосить без объявления войны. Они очень разные, мои мальчики, но именно Матвей всегда нацелен на победу, и он выживет, я уверена.

Я беру его ладонь. Она горячая, но я чувствую, как бьется его сердце — и я не отпущу его во тьму, он нужен нам здесь.

— Даже не думай, слышишь, Матвей? Даже не пытайся ускользнуть.

Приборы тихо гудят, и я понимаю, что он меня не слышит — но это неважно. Я скажу ему то, что должна, а он пусть знает, что я рядом.

— Ты не посмеешь меня оставить, подумай сам, что я стану без тебя делать? Когда погиб ваш отец, я думала, что с ума сойду от горя, но были вы, и я смогла это пережить — нет, вру, не смогла, но была вынуждена жить дальше, потому что вы были маленькими, и вам не было дела, что я в ужасном горе, вас надо было кормить, одевать-обувать, вас надо было любить, заниматься вами, лечить от болезней — вы бы не выжили без меня, и потому я придавила свое горе камнем ответственности за вас, и это давало мне силы жить. Ну, я не скажу, что была счастлива все эти годы — нет, конечно, ни одного счастливого дня не было у меня с момента, когда погиб ваш отец, а это долго, очень долго. Но теперь я думаю, что была счастлива, только не понимала этого — потому что вы оба были со мной, живы-здоровы. А теперь это может измениться, а я прошу тебя остаться со мной. С нами. Потому что без тебя мы уж точно никогда не будем счастливы — ни я, ни Денька. Ты понимаешь это? Останься с нами, пожалуйста, не бросай нас, борись…

Я не знаю, что еще я могу ему сказать. Он не слышит меня, наверное, и я не знаю, где сейчас бродит его душа, не желающая возвращаться в это израненное тело, и я его понимаю — сама была такой. Но если он не вернется, я не смогу этого пережить. Точно не смогу, и тогда уж, как водится. Я не отпущу своего ребенка одного в это путешествие, я уйду с ним.

— Надо капельницу сменить. Подвиньтесь, мамаша.

Молоденькая медсестра прикрепляет новый пакет с лекарством, которое начинает струиться по трубке в тело Матвея.

— Не надо так убиваться, — она гладит мое плечо. — Я три года здесь уже работаю, всяких повидала, и что бы там врачи ни говорили, а у меня свои приметы — не скажу, какие, но всегда работают. Вот поверьте мне: по всем моим приметам должен выжить ваш сын. Не глядите, что сейчас тяжелый — сутки ведь даже не прошли, а такие, как он, обычно, трое-четверо суток тяжелые, а потом уж кто куда, но ваш должен выжить, у меня примета верная есть.

— Если он выживет…

— Да выживет, вот увидите.

— Если это правда, ты получишь от меня серьги с сапфирами и бриллиантами. Просто так, в подарок. Как принесшая благую весть.

— Да не надо мне ничего…

— Это мое слово. Если сработает твоя примета — они твои. А там есть на что посмотреть, уж ты мне поверь.

Мне надо хоть за что-то уцепиться, хоть за крохотную надежду, а Лариса и Семеныч мне ее дали совсем мало. И эта девочка добавила еще несколько соломинок к той, за которую я уцепилась, а это уже горсть, а горсть уж всяко лучше одной!

— Вам бы самой прилечь, голова у вас снова кровоточит — рана перебинтована, но растревожили. Сейчас принесу перевязочный материал, хотя бы сменю вам повязку, раз уж вы здесь. А насчет приметы — верьте мне, я первый год как работала — ничего перед собой не видела, только вот этот ужас. А потом пообвыкла, огляделась, начала примечать. У нас ведь много здесь людей, вот и приметила — но не скажу, что, иначе работать не будет. Но ваш выживет, увидите. А вон тот, напротив — тот умрет, хоть и жаль, молодой, но умрет, не вытащим. Сидите-ка смирно, сниму повязку, надо перебинтовать вам рану. Чем это вас так?

— Да кто знает, взорвалось, летело все — чем-то зацепило. Неважно. Главное, чтобы сын выжил.

— Ну, так я вам говорю: выживет. Хоть и не врач я, а просто медсестра, а уж вижу. Сидите смирно, сейчас немного печь будет.

Мне все равно, что и где будет у меня печь. Я хочу взять себе боль, терзающую моего ребенка, чтобы ему было легче барахтаться. Я хочу, чтобы он знал, что я с ним, и всегда буду с ним, — и думал, прежде чем нырять туда, за грань. Я ведь и там не отстану.

— Вы, мама, идите к себе в палату. Здесь сидеть смысла нет, он спать будет еще пару суток, а вот когда выведем — тут уж вы будете рядом.

— Еще немного побуду, если можно.

— Да что уж тут… Но не надо убиваться, ему это, может, тяжело — никто не знает в точности, слышит что-то человек в таком состоянии или нет. Я вот думаю, что слышит.

— Я очень надеюсь, что слышит. Потому что я запретила ему умирать.

Она уходит, а я снова беру горячую ладонь Матвея. Он выживет, я знаю.

— Сыночка…

Я не могу плакать, потому что мне хочется кричать, кричать, не останавливаясь — а этого я не могу себе позволить никак. Но и слезы запеклись где-то внутри, и выхода им нет. И боль в груди такая сильная, что дышать невозможно.

— Идемте, провожу вас.

Я отпускаю ладонь Матвея и поднимаюсь.

— Не переживайте так. Ну, что же вы хотели — после такой операции он и будет так, а посмотрите, дня через три уже начнет оживать — спадет отек, начнется заживление тканей, и ему станет лучше. А сейчас, конечно, кажется, что все ужасно. Но он молодой, здоровый, сильный парень, и он выживет обязательно.

— Примета такая?

— Ну да, я же вам говорила — верная примета есть, сами посмотрите, вспомните еще мои слова. Вот ваша палата, ложитесь и постарайтесь поспать.

Денька сопит на кровати, я поправляю ему одеяло, глажу его лицо. У него небольшая температура, но это не страшно, он скоро снова будет здоров. Но вот чтобы он и дальше оставался жив и здоров, мне надо найти ту мразь, которая охотится на меня. И я найду.

— Оль, не скакала бы ты…

Он лежит на третьей кровати, приподнялся на локоть, вокруг глаз у него залегли темные тени, резко выделяющиеся в свете, льющемся от двери.

— Как там Матвей?

— Плохо.

— Оль, он выживет, обязательно.

— Я надеюсь на это. Что ты здесь делаешь? Ты же уезжаешь сегодня.

— Если ты думаешь, что я оставлю вас сейчас, то тебе досталось по башке гораздо сильнее, чем считают врачи.

— Тогда тебе надо поспать.

— На том свете посплю. Оль, ты понимаешь, что произошло? Кто-то заминировал мою машину.

— А то я не догадалась. Да, кто-то это сделал — как ранее заминировал машину на стоянке нашего офиса, а потом — ввел мне какой-то яд. Теперь это.

— Ты должна знать, кто это может быть.

— Но я не знаю.

— А по работе? Может, ты узнала какой-то секрет…

— Я ежедневно ковыряюсь в корпоративных секретах — счетах, годовых балансах, черной бухгалтерии. Вычислять, кто именно из наших клиентов решил таким экзотическим способом спрятать свои секреты — просто невозможно. Кто угодно, у нас мало кто работает по-белому, полно фирм и фирмочек, которые… В общем, неважно. Но я выясню. Главное сейчас — Матвей.

— Ладно. Ложись, Оля, надо поспать.

Надо не поспать, а подумать. А еще надо добыть оружие — хотя это как раз задача самая легкая. Я не знаю, с какого края взяться за дело, но я знаю, у кого я спрошу. Есть человек, к которому стекаются слухи, и этот человек все еще мой должник.

— …невозможно. Разговаривать вы с ней станете, только когда я позволю, а я вам говорю: пациентку нельзя волновать.

Дежавю, однако. Но как раз полиция мне сейчас вообще не нужна — мне нечего им сказать, а то, что я сказать им могу, произносить в приличном обществе обычно не принято. Мне нужно к Матвею… Стоп, а где мой Денька?!

Я встаю и привожу себя в порядок, как могу: ни щетки для волос, ни крема, ни… неважно. Я не пойму, где мой Денька, и мне надо к Матвею, а еще мне надо поехать по делу, а голова моя замотана бинтом и тяжелая, словно чугуном налита. И болят ссадины — распухли и ноют, и температура валит с ног, но это неважно, мне надо встать.

— Мам, ты куда?

Денька возник в дверях в сопровождении Ларисы и Валерия. Рука его перевязана, лицо в ссадинах, под глазом синяк. Ему тоже досталось, и прошлая ночь не была для него легкой, но мысли о Матвее вытесняют у меня все.

— К Матвею. Потом по делам поеду.

— Отличный план, но именно сейчас неосуществимый, — Лариса подталкивает Деньку к кровати. — Ложись-ка, рано еще тебе скакать. И ты сейчас ляжешь и будешь делать, что велено, иначе позову Валентина, он тебе по-другому объяснит. Что за семейка, все самостоятельные донельзя! Матвей в коме, к нему идти не надо — там реанимация, а не проходной двор. У тебя рассечена кожа головы, сотрясение мозга и контузия, многочисленные ссадины и порезы. И ты останешься здесь и будешь лечиться, иначе подохнешь, и тогда уж тот, кто хочет спровадить тебя, будет рад-радешенек.

— Но я…

— Охрана снова здесь. Так что вы в безопасности. Полиция тоже здесь, тебе придется дать показания, адвокат едет. Все, Оля, дебаты закончены, как и моя смена давно закончилась, а я торчу здесь именно потому, что знаю: ты птица, склонная к перелетам, блин. Оля, я устаю от тебя, когда ты вот так упираешься рогами. Ложись в постель и спи, тебе надо спать. От того, что ты будешь бегать и заламывать руки, Матвею легче не станет. Тебе, кстати, тоже.

— Мне надо в туалет. Можно?

— Да, сходи. Валера, иди с ней. Знаю я эту даму, сиганет в окошко, и была такова.

— Я схожу, — Матрона Ивановна принесла Дениске кашу и чай с булочкой. — Кушай, детка, тебе надо сейчас побольше кушать, сил набираться.

У палаты сидят охранники, и я рада, что они здесь. Денька будет в безопасности.

Я иду в сторону туалета и думаю о том, что уехать мне не удастся — одежды нет, машины нет, да и вид у меня, как у пережившей авиакатастрофу.

— Матвейку я проведала уже, — Матрона Ивановна семенит рядом. — Ничего, Оля, он справится, даже и не думай. Это сейчас тяжелый, но справится, вот посмотришь, даст Бог, все образуется. А ты сама-то не шибко бегай по коридорам, тебе здоровье понадобится еще. Валерик, смотрю, сильно переживает…

— Я не держу его. Он может уезжать.

— Эх ты, бестолковая голова! Ведь хороший он мужик — Валерка, чего ж тебе надобно еще? И прикипел к тебе и мальчишкам, а это уже что-то да значит.

— Матрона Ивановна, я не в состоянии дать ему то, что он хочет, так что и начинать не стоит. Не ждите меня, я не буду прыгать из окна, я не одета для выхода.

Захожу в туалет, оставив санитарку в расстроенных чувствах — но мне сейчас очень трудно общаться с людьми, и она поймет.

Телефон звонит в моем кармане, я машинально нажимаю на кнопку принятия вызова.

— Привет, солнышко.

Голос очень знакомый, но это голос из прошлого, которое я почти забыла. Это голос, который я больше никогда не хотела слышать. А вот поди ж ты.

— Привет, Артур.

— Узнала все-таки.

— Я тебя всегда узнаю. Чего тебе?

— Словно и не было этих восемнадцати лет, да? — Он смеется, но я слишком хорошо знаю, что он только делает вид, что смеется, а на самом деле он ничего не чувствует, у него нет никаких эмоций, присущих человеку, да и иных никаких нет. — Все такая же прямолинейная.

— Только старше почти на двадцать лет.

— Да, но это тебя не портит. Мне бы поговорить с тобой надо, солнышко. Тет-а-тет, так сказать.

— Я в больнице, у меня тут…

— Я знаю. Ты просто выйди ко мне, я сейчас на балконе за сестринским постом в отделении, где ты лежишь.

Я даже не хочу знать, как он это проделал. Все равно я собиралась к нему ехать, а тут он сам нарисовался, и это очень неспроста, значит, есть нечто, что я должна знать. Или что-то, что он хочет, чтобы я знала, независимо от того, правда ли это. И тут уж я сама должна отличить, а я все-таки стала старше и опытнее, я отличу. У меня и раньше это получалось.

10

Он не изменился. Ну, почти не изменился, хотя последний раз я видела его в день похорон Клима. Пожалуй, тогда был единственный раз, когда я точно знала, что он чувствует. А сейчас он все такой же, как был — невысокий, худощавый, с внимательными серыми глазами на непримечательном лице, светлые волосы подстрижены очень консервативно, все тот же золотой перстень с крупным бриллиантом на мизинце — всегда считала этот перстень верхом безвкусицы, но он, видимо, так не считает. Ну, хоть что-то не изменилось в этом мире.

— Досталось тебе здорово.

Конечно, досталось, да и одета я сейчас самым живописным образом — учитывая больничный халат с печатью «МИНЗДРАВ» на спине.

— Жить буду. А вот Матвей…

— Знаю. Оль, я узнавал, прогнозы осторожные, но шанс есть.

— Чего тебе?

Этот человек — плохая компания, так сказать. Во всех отношениях. И я бы не хотела больше его видеть, но когда случается что-то скверное, то плохая компания бывает лучше, чем ничего. Этот человек может быть мне полезен, я собиралась навестить его и попытаться кое-что узнать, и очень хорошо, что это он ко мне пришел, а не я к нему.

— Клим был моим другом, а мальчишки — мои крестники. Неужели ты думала, что я брошу тебя посреди всей этой каши? Оля, почему ты ни разу не обратилась ко мне?

— Ты правда хочешь знать ответ?

— Я его знаю. Вопрос, в общем-то, был риторический.

— Тогда торжественную часть объявляю закрытой.

Он смотрит на меня с этой своей непроницаемой миной, но он прав — словно и не было этих лет, и он все такой же, просто старше. А вот я — нет, я уже другая, я изменилась, и он это понимает, и мне, в общем, плевать.

— Ты знаешь что-то, что я должна знать?

— Да. Девица, которую ты уволила из офиса — это Дарья Семенова, бывшая любовница одного из моих друзей.

— У тебя нет друзей. И только не говори мне, что это ее рук дело.

— Да, ты права в обоих случаях. Это деловой партнер, и девка — его бывшая пассия. Много интересного о тебе рассказала.

— И что?

— А то, что девка эта знает то, чего знать ей не надо. Вернее, знала.

— То есть?

— Да машину водила неосторожно, понимаешь?

Ну, как не понять. Это я как раз хорошо понимаю. Бывает, что ж. Вот так едет человек, переполненный знаниями, и что-то на дороге случается, ага.

— Просветишь меня?

— Для этого я здесь.

Он никогда не говорит прямо, ему всегда нужно сначала сплясать ритуальный танец. Так уж он устроен, и я просто жду, когда затихнет последний барабан и он все-таки скажет мне то, зачем, собственно, и вынырнул через столько лет.

— А ты все так же не похожа на большинство женщин, которых я знаю. Да, Клим понимал, что делал, когда на тебе женился. Жаль, что… Ладно, хватит околичностей. Оля, тебе о чем-то говорит название «Орион-Про»?

— Конечно. Одним из учредителей фирмы является мой хороший друг.

— Да, Марконов.

— Ты с ним знаком?

— Я знаком со всеми, кто имеет хоть какой-то вес в бизнесе. Лично или через посредников. Потому что все они, так или иначе, но обращаются ко мне.

— И Марконов обращался?

— Случалось, что обращался, не сам, конечно, — у него хватает шестерок. Но именно с ним знаком лично — в Испании у нас дома на одной улице. Иногда играем с ним в теннис.

— Он знает, что мы с тобой знакомы?

— Конечно. Он знает, что я был другом твоего мужа.

Сомневаюсь я в этом. Ты и моим другом когда-то числился, а вот поди ж ты.

— И каким боком здесь Марконов?

— Эта его фирма, его и еще нескольких учредителей, «Орион-Про» недавно попалась на экономическом преступлении. Дело в том, что руководит фирмой некий господин Осокин, и то, как он ведет дела… В общем, Оля, он твоего Марконова обувал очень серьезно, и не только его, но и людей, которые заинтересованы в работе фирмы.

— Фирма торгует специями, чаем и прочим таким товаром, если я правильно помню.

— Помнишь правильно. Да, официально это так и есть, но фирма занимается еще некоторыми подрядами — в уставе прописаны разные виды деятельности, ты же знаешь. И вот через подставные фирмы, через третьих лиц Осокин берет субподряды от фирм, которые потом сразу банкротятся, но платят очень хорошие деньги. И деньги эти через другие фирмы, такие же однодневки, выводит в офшор, а суммы там семизначные, чтоб ты понимала. И все было бы шито-крыто, если бы учредители не обратились ко мне, а я, конечно, все это не выявил.

Конечно. Кто, как не он, умеет искать другой смысл в цифрах? Он — бог аналитики, повелитель цифр, он мог бы сделать себе мировое имя, если бы захотел — но ему это никогда не было нужно, слишком сильна у него тяга просто совать нос в то, что его не касается, на своих условиях, и слишком слабая связь с социумом.

— Дальше.

— Я выявил одну фирму, которая платила деньги им всем — так или иначе, но все дороги привели меня к источнику питания, так сказать.

— И?

— «Металлинвест».

— Ты хочешь сказать, что фирма, учредителем которой является Марконов, берет деньги «Металлинвеста», причем так, что владелец холдинга об этом не знает?

— Вот именно.

— Тогда там проворовался кто-то, кто стоит очень высоко.

— Так и есть, но я пока не знаю, кто.

— Ладно, пусть так. Но мне ты все это зачем рассказываешь? Я здесь каким боком?

— Оказывается, одной из фирм, через которые Осокин проворачивал свои дела, была компания «Оскар».

— То есть?!

— Да. Компания, принадлежащая папаше твоего нынешнего постояльца, Станиславу Витковскому. Где директором поставлен его младший сын, Сергей Витковский. И фирма «Оскар» — одна из фирм, с которыми был связан «Орион-Про», и через нее и фирмы, учрежденные господином Витковским на подставных лиц, выводились деньги «Металлинвеста». Ты знала об этом?

— Нет. Я вообще не интересуюсь никакими проектами, кроме инвестиционных. Для этого я там и нахожусь. Но я-то здесь при чем?

— Может, и ни при чем. Я просто так тебе это сказал.

Он никогда ничего не говорит просто так, и уж тем более не стал бы выныривать через столько лет, тащиться ко мне в больницу, прятаться здесь, чтоб просто так сказать мне, что мой шеф увяз в каких-то левых делах, которые вполне способны похоронить и его, и фирму, и меня, потому что вряд ли кто-то поверит, что я не знала о происходящем, хотя я и не знала.

— То есть ты хочешь сказать, что некто считает меня причастной к делишкам шефа и решил таким образом меня убрать?

— Оля, твоя смерть в данном случае выгодна одному-единственному человеку.

Да, шефу. Чтобы списать на меня это дело. Раз Артур его раскрутил, то дерьмо кипит у шефа просто под самым подбородком, так глубоко он увяз. И если предположить, что я могла все это провернуть через голову шефа, то только в связке с Ириной, здесь без главбуха никуда. А Ирина погибла, и погибла в моей машине. И все должно было бы в итоге выглядеть так, словно я сама убрала Ирину как соучастницу, а потом умерла в больнице от сердечной недостаточности.

Нет, не вяжется. Ведь заминировали мою машину, а не Ирины. С другой стороны, шеф точно знал, что я в эту машину в ближайшее время не сяду. Только он один и знал, что я больна, знал абсолютно точно.

— Тогда зачем было взрывать машину вчера утром?

— Видимо, он решил, что ты в нее сядешь.

Конечно. Я ездила в этой машине не раз, и накануне ночью — вполне самостоятельно. Значит, заминировали ее позже. Но это не вяжется со схемой — я должна была погибнуть от более или менее естественных причин, чтобы никто не стал копать дальше. И отчего-то я сомневаюсь, что это мой шеф пришел ночью и пристегнул бомбу под капот — хотя все указывает на него, но я знаю этого сукина сына как облупленного, чтобы понимать: он на такое абсолютно не способен. С другой стороны, есть у меня насчет него подозрения, и если они верны, то шеф способен еще и не на такое. Но полиция не будет так глубоко копать. Если отбросить мое видение ситуации и характер шефа, картинка обретает другое толкование: фотографии в белой папке, история с отмыванием денег и гибель Ирины, покушения на меня… Я думаю, кто-то подставляет шефа. Вопрос только — зачем, но я выясню, и тогда…

— Я так понимаю, ты думаешь о том же, о чем и я?

— Ты же сам должен понимать. Либо кто-то подставляет шефа и использует меня как реквизит, либо шеф проделал это, но обставил все так, словно его подставляют.

— То есть окончательных выводов ты не сделала?

— Мало информации. А к чему ты приплел сюда Марконова?

— Ну, я в курсе, что вы с ним друзья. А он косвенно замешан здесь, и я решил, что ты должна это знать.

— Он учредитель еще в десятке фирм, наравне с другими людьми. С тем же успехом можно припутать сюда любого из них.

— Но не любой из них знаком с тобой. В общем, это я так, для поддержания разговора. Если тебе что-то будет нужно — обращайся, мы же не чужие. Я был рад повидаться.

— Да, взаимно.

То, что он пришел прозондировать почву и решить, насколько я увязла, для меня очевидно. Вопрос в другом: кто ему это поручил. И если это по поручению Марконова такое затеялось — я не знаю, что и думать. Но, скорее всего, это не так. Артур не из тех людей, что станут в лоб задавать вопросы, а он сейчас провоцировал меня на эмоции, и очень откровенно. Либо он позабыл, что сам же всему меня научил, либо сделал это с какой-то своей целью, и я даже думать не хочу, с какой. А уж сентиментальности он лишен начисто, так что все эти заявления насчет «мы не чужие» — просто слова, которые рассчитаны на кого-то, кто не знает его так, как я.

— Да, ты выросла.

Я смотрю ему в глаза — мы не виделись восемнадцать лет, а до этого были знакомы четыре года, за которые он стал и моим другом тоже — в той степени, в какой он и вообще может быть кому-то другом. Смерть Клима его опечалила, он переживал это, я знала, но не так, как переживает большинство людей, он не относится к отряду сапиенсов в том смысле, что все остальное человечество. Иногда я думаю, что в него по ошибке при рождении вбросили душу какой-нибудь кобры, вот он и мается.

— Ты сам меня всему научил.

— Слишком хорошо научил.

Мы всегда понимали друг друга. Он был когда-то моим другом и учителем, я скучала по нему все эти годы, но не хотела с ним встречаться. Если я принимаю человека в качестве друга, я принимаю его со всеми недостатками, готова мириться с ними, потому что этот человек — мой друг. И мирюсь с этими недостатками ровно до того момента, пока не происходит нечто, что показывает мне, как я ошибалась, считая человека другом. Примерно так у нас с Артуром и получилось. В какой-то момент я поняла, что больше не хочу, чтобы он присутствовал в моей жизни.

— Рада была повидаться.

— Ты плохо выглядишь, солнышко.

— Матвей выглядит гораздо хуже.

— Он выживет.

Я киваю ему и ухожу. Нет у меня для него эмоций сейчас — так, как когда-то их не оказалось у него — для меня. И хотя я понимаю, что глупо было искать у него участия, но то, что он сотворил после гибели моего мужа, поставило крест на нашей дружбе.

— Кто это был?

Валерий смотрит на меня требовательно и немного сердито. Так, уже вопросы начались…

— Один знакомый. А что?

Денька спит, умаявшись от перевязки и утренних процедур, а Валерий сидит около него. Видимо, до того, как он пошел искать меня и обнаружил наше с Артуром небольшое рандеву, он читал какую-то книжку. С одной стороны, я хочу, чтобы он оставил меня в покое, с другой же — мне как-то спокойнее, когда он здесь. Словно я могу на него рассчитывать… Но вот могу ли на самом деле? Если шеф замешан в темных делишках, один ли он провернул это или же ему помог его брат, которому позарез нужны деньги, насколько я могу судить? С одной стороны, он как бы случайно появился в моей жизни, с другой — а случайно ли? Долго ли было проследить за мной в тот вечер и появиться в нужный момент в нужном качестве? А потом просочиться в мою жизнь, пытаясь петь старые песни о главном?

Я подумаю об этом позже, а пока мне надо кое-что узнать.

— Просто спросил. Нельзя?

— Можно. Это Артур Прохоров, друг моего мужа и мой — когда-то был.

— А почему — был?

— Как тебе сказать… Я даже не знаю, как это объяснить в двух словах…

— Нам некуда торопиться. Расскажи.

— Долгая история.

— Оль…

Его настырность меня раздражает. К тому же придется ворошить в памяти то, что я постаралась забыть — очень уж неприятной оказалась история, слишком горький осадок оставила. Я иногда думаю — случись это сейчас, меня бы это так же задело? И не нахожу ответа. Может быть, нет — потому что все эти годы, что прошли после смерти Клима, я никого не подпускала к себе близко. Именно из-за того, что сделал Артур.

— Артур был другом Клима — они выросли в одном дворе, ходили в один класс, потом тоже дружили, хотя Артур учился на факультете экономики, а Клим вернулся из армии, где прослужил четыре года. И они вдвоем занялись бизнесом.

— Бизнесом?

— Ну, к чему эта ирония? Тогда времена такие были, ничего не поделаешь. Стартового капитала у них не было, чтобы открыть, например, кооператив — но были мозги и определенные навыки, у каждого свои. И они полностью доверяли друг другу, потому что были друзьями, как Клим говорил, от горшка. Я иногда удивлялась, как могли скорешиться столь разные люди, и думаю, что именно потому, что знакомы практически с самого рождения, сумели дружить. Просто воспринимали особенности друг друга как должное.

— Слишком разные?

— Ну, суди сам. Клим был веселым, очень компанейским человеком с такой, знаешь, позитивной харизмой. Да, странно такое слышать, наверное, о человеке, которого в сводках называли «руководитель преступной группировки», но факт остается фактом — Клима все любили, он был человеком слова, человеком чести, он… В общем, иного человека я бы не смогла полюбить. А Артур всю жизнь такой, знаешь — себе на уме. Клим со смехом рассказывал, как он в детстве делал гешефт на том, что решал задачи окрестным лодырям — не бесплатно, конечно. И брал не деньгами, а услугами.

— Какими?!

— Клим говорил — разными. Проследить за кем-то, например. Или какое-то хулиганство организовать — Артурчик не при делах, а враг повержен. Ну, и все такое. Я лично не представляю, чтобы подобное могло прийти в голову нормальному ребенку, так что всегда считала Артура кем-то вроде урода из кунсткамеры. Но он сумел стать мне другом — сейчас уже и не знаю, сам он это подстроил или спонтанно вышло, но склоняюсь к тому, что, как обычно, он все устроил. Клим был его другом и деловым партнером, и Клим очень меня любил. Артуру же нужно было постоянно общаться с Климом, и, чтобы я не фыркала на него, он подружился со мной.

— Как?

— Очень просто. Он увлек меня наукой. Они с Климом были старше меня на одиннадцать лет, а уж опытнее… А я что — девчонка совсем, только от родителей… Что ему было обойти меня, подстроить все так, как ему было надо? Да они с Климом такие схемы проворачивали, что ахнешь, а я-то вообще на один зуб подобному интригану.

— И как он тебя увлек наукой, если не секрет? Представить не могу, как можно всерьез увлечься бухгалтерией, ничего скучнее на свете нет, я думаю.

— Понимаешь, институт мне выбрали родители. Я ненавижу цифры, ненавижу математику и все, что с ней связано. И поступать вообще-то хотела на филфак. Но папа с мамой считали, что филология — это не профессия, вот и настояли на экономическом факультете. Репетитора мне нанимали… В общем, поступила я, конечно, а как учиться пришлось — взвыла: ненавистная математика, ненавистные цифры, ненавистные тетради в клетку… В общем, я беременная тогда была месяце на пятом. Клима не было, а я пришла с учебы, достала учебники — и понимаю, что все, не могу, душа не лежит, просто умираю я над этими книжками, полными цифр! И бросить никак, папа тогда уже сильно болел, волновать его было нельзя, и чувствую, что отчислят же меня, и я бы с радостью, но папа этого не переживет! Но ведь ненавижу я эту науку так, что челюсти сводит и порвать книжки на мелкие части готова. И Клима нет, уехал… И вот я сижу, реву и ненавижу все вокруг. А тут звонок в дверь — Артура черти притащили. А я злая, зареванная… Он тогда то да се — что такое, солнышко, отчего ты плачешь? Ну, я ему, конечно, про институт рассказала, и о том, что ненавижу всю эту трижды ненужную науку, скучную и мертвую. Артур послушал, покивал головой и говорит: «Ты просто не поняла, как это работает». Ну, я-то с этой точки зрения и вовсе никогда цифры не рассматривала. Мне казалось, что более-менее практическое применение может найти арифметика, остальное — просто умники придумали, чтоб мозги людям портить. Что и озвучила тут же. Артур говорит тогда: «А спорим, я сейчас в твоих же университетских задачах найду что-то, что затмит любой детектив?» Ну, я-то не поверила — типа, хорош врать! А он в ответ: спорим. Он всегда спорил.

— И поспорили?

— Как же, дура я, что ли, спорить с ним? Клим меня специально предупредил, что спорить с Артуром никогда не надо. Вот я и не стала, а только пуще слезами зашлась. Тогда Артур говорит: «Не реви, а смотри». Взял он расшарпанный учебник, открыл там, где задания, на листе бумаги все расписал — решил задачу. А потом говорит мне: «А теперь фокус, смотри». Берет он эти же цифры, рисует таблицу, ставит средний показатель, высчитывает коэффициент и говорит: «Видишь, разница между первой колонкой цифр и второй? В первой колонке — цифры, которые нам даны изначально. Они отражают то, что нам показывают. А во второй колонке — цифры уже реальные, и знаешь, что это значит? Что те, кто составлял эту задачу, заложили погрешность, в которой видно наличие черной бухгалтерии. Люди, составлявшие учебник, взяли реальные цифры реального предприятия, они и не думали, что там подвох. Ты понимаешь, учебник-то был советский еще, и такое! И все задачи из того учебника составлены на основе реальных показателей реальных предприятий того времени, разных предприятий». В общем, через два десятка лет из-за того, что Артуру понадобилось подкатить ко мне, какое-то предприятие было уличено в изготовлении неучтенной продукции и сбыте ее же налево. Я просто офигела. Он научил меня составлять такие таблицы, научил запоминать — мелочи, моменты, все, что видишь вокруг, — и систематизировать. Занимался со мной каждый день, учил, ругал, хвалил — и я думала, что он мой друг. Он стал крестным отцом мальчишкам, их с Климом общий бизнес приносил хорошую прибыль…

— А какой бизнес?

— Консультации и безопасность. Артур все это придумал, а воплотил Клим — он так верил ему, он всегда говорил: то, что задумал Артур, всегда принесет деньги. Они вдвоем были отличной командой — Артур все время придумывал новые фишки, а Клим осуществлял, и успешно. И оба они находили огромное удовольствие в том, что обучали меня — каждый своему. Артур… Ему, я думаю, все-таки нравилось учить меня всему, что знал сам, — я быстро схватываю новое. К тому же его система, все эти таблицы и то, как это вычисляется… Он никому этого никогда не показывал.

— Но почему? Если это работает, то…

— Это работает, еще как! Но если все будут в курсе, то деньги Артур на этом зарабатывать не сможет. А поделиться ему с кем-то хотелось, вот он и научил меня, показал мне свой метод. Эта такая точность и ясность, и так просто, что удивительно, как никто другой не додумался. Артур всегда говорил, что официальная теоретическая наука этого не признает, и не надо, больше заработаем.

— То есть ты работаешь, руководствуясь методом, который изобрел господин Прохоров?

— Конечно. Он сам меня научил, несколько лет подряд ежедневно занимался со мной. Ну а Клим учил меня стрелять, замечать все вокруг, делать выводы из увиденного, не теряться в экстремальных ситуациях. Я что-то среднее между ними обоими, так Артур всегда говорил. Знаешь, я не сразу научилась у них всему этому, но Артур был нашим близким другом, я приняла его так же, как принимал Клим, и думала, что он просто неэмоциональный, а так все равно мы что-то значим для него. Оказалось, нет.

— Как это?

— Когда убили Клима, он пришел ко мне — через неделю после похорон. Я тебе передать не могу то горе, в котором тогда пребывала… Мальчишки маленькие, впереди диплом маячит, вот-вот защита, а я вдова с двумя малышами на руках, хорошо, хоть квартира есть, а деньги заканчиваются, и где их дальше брать, я имею только приблизительное представление. Артур приехал, привез денег, посидел, помолчал — и говорит: часть Клима в их общем бизнесе принадлежит теперь ему. Так прописано в уставе, так оно и должно быть, дело дробить нет смысла. И будет лучше, если я просто выйду за него замуж, и все — Клим бы этого хотел.

— Он понимал, чтоты потеряла со смертью мужа?

— Конечно, понимал, еще бы! Но пришел и сказал мне все это.

— И ты что?

— Ничего. Сегодня я говорила с ним впервые за последние восемнадцать лет. И то это была не моя инициатива. Понимаешь, вот так, буднично, — пришел, сообщил мне, что жить нам с мальчишками не на что, и предложил перебраться в его постель. Так, словно в этом было что-то нормальное. Так, словно речь идет о сделке, причем даже сделке для него где-то тягостной. Вот так в тот день я узнала ему цену и просто вычеркнула его из жизни.

— А чего он хотел сегодня?

— Слил мне кое-какую информацию, но верить ему или нет, я еще не решила, вот когда узнаю, зачем он это сделал, тогда пойму, верить ли мне тому, что он сообщил.

— Поделишься?

— Потом. Валера, а где та папка с фотографиями, что я принесла с работы?

— Где-то у меня на столе лежит среди бумаг. А что?

— Нет, ничего. Просто хотела просмотреть более предметно.

— Там тебя полиция дожидается в ординаторской, и твой адвокат прибыл.

— Сейчас пойду, надо с этим покончить, иначе покоя не дадут.

— Я буду здесь.

— Да, пожалуйста. Охранники, конечно, вещь хорошая, но…

— Я не уйду, не беспокойся.

Так ведь именно это меня как раз и беспокоит.

11

Матвей выглядит ужасно. Перебинтованный, вместо лица — сплошная ссадина, глаз заплыл и закрыт повязкой, об остальном я боюсь даже думать. Но он жив, он дышит, а значит, борется, и я боюсь даже думать о том, что он где-то там сейчас один, и я не могу быть с ним, не могу сказать ему, чтобы он вернулся, я вообще ничего не могу сказать.

— Оля, крепись, дочка!

Матрона Ивановна гладит мое плечо, но она не понимает, каково это, когда твой ребенок вот так страдает, а ты ничем не можешь ему помочь.

— Не плачь только, он же слышит все. Пойду я…

Я хочу остаться со своим ребенком, я хочу, чтобы все ушли и дали мне побыть с ним.

— Как ты тут, малыш?

Они сегодня выведут его из комы, и я хочу, чтобы первое, что он увидит, было мое лицо. Слишком долго он был один, слишком долго я была без него. Я хочу вернуть себе своего ребенка, потому что он родился для долгой счастливой жизни, а не для того, чтобы вот так умереть из-за какого-то подонка, решившего, что… Неважно. Когда я доберусь до него, ему будет настолько плохо, насколько хватит у меня времени и вдохновения.

— Ты стань там, в уголке, — Семеныч щупает пульс Матвея, трогает лоб. — Ну что, мать, держись, не раскисай! Но сегодня я могу сказать, что шанс есть. Уже есть! Первые три дня я не был в этом уверен, но твой парень — настоящий боец.

— Я знаю.

Я не могу сейчас разговаривать, и думать ни о чем не могу — только бы мой сын вернулся ко мне, а травмы — ничего, мы это преодолеем, и лицо подрихтуем, будет лучше прежнего… Только бы он выжил, только бы вернулся к нам! И пусть они с Денькой снова устраивают погром в квартире, пусть… Что угодно, только бы выжил.

— Ну что, с богом!

Они что-то делают вокруг Матвея, отключают какие-то аппараты, а я смотрю на него и думаю только об одном: главное, чтобы задышал сам, чтобы открыл глаза и узнал меня. А там уж разберемся, что и как делать.

— Дышит, пульс в норме.

Семеныч напряженно всматривается в лицо Матвея, а я подхожу к кровати, сажусь на краешек и беру его ладонь — такая горячая! Матвей стонет и открывает глаз. Взгляд далекий, но он возвращается и снова стонет, и я не могу этого вынести, потому что сейчас он чувствует свое тело, а оно искалечено, порезано вдоль и поперек…

— Мам…

Я наклоняюсь к нему, его щеки тоже горячие, но взгляд осмысленный и непонимающий. Он не помнит, что произошло, он даже понять не успел тогда!

— Сынка…

— Мам, не плачь.

Разве я плачу? Я машинально касаюсь своего лица — да, щеки мокрые, я даже не заметила, что слезы льются, но это неважно — важно только то, что ты со мной, и должен остаться со мной, на любых условиях.

— Оля, подвинься, мне надо его осмотреть.

Я не в силах отпустить его ладонь, как и вообще отойти. Мне кажется, что, как только я отпущу его, он не удержится здесь, потому что слишком много боли в его теле, слишком тяжело ему, а он устал бороться.

— Пить…

Медсестра подносит к его губам стаканчик с соломинкой, и Матвей жадно пьет. Он так исхудал, что смотреть страшно, да только это ерунда, откормлю потом, главное, чтоб выжил.

— Ну, что я скажу, — Семеныч вздыхает. — Динамика, в общем, положительная, хотя сейчас ты чувствуешь себя плохо. Но ты должен держаться, слышишь? Уже завтра-послезавтра тебе станет лучше, просто держись, и улучшение наступит. Марина, поменяй ему повязки. Оля, идем со мной, я поменяю повязку и тебе.

Я понимаю, что он хочет мне что-то сказать, но что? Неужели его слова Матвею — просто утешение, а надежды нет?

— Дай-ка я осмотрю рану… Ну, что ж, заживление идет, а волосы отрастут, не страшно.

— Семеныч, мне плевать на эту идиотскую рану. Как он? Только правду.

— Три дня назад я бы сказал, что без шансов. Я ведь даже встретиться с тобой не смог после операции, Ларису послал. Сегодня я с уверенностью могу сказать, что твой сын будет жив и практически здоров — со временем, конечно, и времени понадобится много. Все необходимые для него препараты у нас есть, спасибо твоему другу Марконову. Привезли также кое-какое оборудование, в том числе и тот аппарат, к которому мы подсоединили Матвея — уникальная вещь, нам и не снилось получить его. А коматозники вроде наших очень нуждаются в таких аппаратах, теперь у нас их три, переданы в качестве помощи больнице, за что отдельное спасибо передай господину Марконову, благодаря ему у нас за последние трое суток еще две спасенные жизни, кроме жизни твоего сына. В общем, динамика у него положительная, как я уже сказал, состояние удалось стабилизировать. Теперь организм справится, парень здоровый, молодой, сильный.

— А селезенка?

— Удалось сохранить, заживление идет, орган не отторгается и будет со временем функционировать нормально. Оля, повреждения, которые получил Матвей, практически несовместимы с жизнью, понимаешь? И то, что он выкарабкивается, это… В общем, из области иррационального. Есть вещи, которые лежат вне нашего понимания и вне всяких научных прогнозов.

— Семеныч, я… Ты не сердись на меня, я накричала на тебя тогда…

— Бестолочь. Да разве я не понимаю? Так, не дергайся, я перебинтую тебя.

— Надоело…

— Ну, пару дней еще походишь с повязкой, деваться некуда. Что полиция?

— Ничего.

— Ну, так я и думал. Валерка-то от вас не отходит… Что с ним думаешь?

— Ничего.

— Характер у тебя, Ольга Владимировна, скажу тебе как родной, прескверный.

— Ага. И что?

— А ничего. Все, ступай. Но недолго — парню покой нужен.

Матвею уже сменили повязки, помыли, его рука уже не такая горячая.

— Мам… Что случилось? Почему я… здесь?

— Машина взорвалась, сынка.

— А Дэн?.. Где Дэн?

— В палате, Валерий с ним там.

— А он…

— Да руку ему задело, контузия от взрыва тоже, а так в порядке. Сынка, ты поспи. Хочешь попить?

— Да. Мам… Ты здесь была уже.

— Конечно, была, а как же!

— Я знаю… Я слышал.

Он обессиленно закрывает глаз, я прижимаю мокрые руки к его лбу — хоть немного охладить жар.

— Вам надо идти, ему отдыхать нужно. Я вот капельницу ему сейчас поставлю, он поспит. Вы идите, мама, позже снова придете.

— Мам…

— Что, родной?

— Пусть и Дэн придет.

— Конечно. Ты отдыхай, а мы здесь, рядом.

Я не буду плакать и расстраивать его. Я не смогу этого сделать и в палате — там Денька и Валерий, и никто не должен видеть, что я плачу. Но и сдерживаться я больше не могу.

Я почти бегу по коридору, дверь туалета уже рядом, я влетаю в него и обессиленно опираюсь руками на умывальник. В другое время я бы прикоснуться к нему не рискнула, но сейчас мне плевать на микробов. Господи, за что мне все это? За что все это моему ребенку? Почему?

Знакомый запах заставил меня прекратить рыдания. Запах, который я ни с каким другим не спутаю. Духи — хорошие, дорогие, но их слишком много, а как говорят французы, кто пахнет слишком хорошо, тот пахнет дурно. Запах этих духов я чувствовала в тот день, когда какая-то гадина поставила мне капельницу с ядом. И вот теперь я чувствую этот запах здесь.

Кто-то здесь есть, кроме меня — в соседнем помещении ряды кабинок, и кто-то прячется там. Или же просто зашел, а я застала случайно — и я должна знать, кто. Но что делать, если это та же самая баба? У меня нет никакого оружия… Ладно же…

Я открываю воду и типа мою руки, потом выхожу из туалета и прячусь за углом. Я посмотрю, кто выйдет отсюда, и если это та же самая тетка, как раз она мне и нужна.

Напротив туалета, чуть наискосок — процедурная. Я вижу столик с разными блестящими инструментами, тихо вхожу и беру небольшой скальпель — не знаю, что я смогу с ним сделать, но это лучше, чем ничего. Дверь туалета открылась, из него вышла высокая рыжеватая медсестра — в маске, скрывающей половину лица, но это та самая медсестра, из-под халата видны неожиданно мускулистые ноги, обутые в белые не то кроссовки, не то теннисные туфли. Она деловито движется по коридору, а я следую за ней — благо, сейчас в коридоре есть больные и персонал. Она проходит мимо моей палаты, даже не повернув головы в сторону охранников, покидает отделение и спускается вниз. Я, кивнув охранникам, что все в порядке, спешу за ней. Надеюсь, никто из этих ретивых служак не пойдет за мной — им велено охранять палату, а там Денька, вот они и охраняют.

Навстречу идут люди — посетители, больные в пижамах и халатах, врачи и медсестры. Молодой врач в зеленоватой пижаме обгоняет нас и бежит вниз по ступенькам. Я иду на четыре ступеньки позади нее. Хорошие духи, ничего не скажешь — но многовато их, целый шлейф. Вот она повернула от лестницы направо, там за углом — лестница в подвал, напротив прачечной. Я догоняю ее и слегка толкаю, а сама наклоняюсь вперед, опираясь о стену и сжимаясь, словно от боли.

— Извините… Сестра… Помогите мне, пожалуйста.

Она смотрит на меня, в ее глазах мелькает узнавание, а я скрючилась самым естественным образом, и она наклоняется ко мне, протягивает руку. Ну что ж.

Скальпель, который я прятала в рукаве халата, входит ей в бок легко, как я и думала, и она молча падает на меня, я же тащу ее в подвал, толкаю дверь, спускаюсь по лестнице, и целостность ее конечностей, как и то, что делает торчащий скальпель с ее раной, меня при этом совершенно не заботит.

Здесь пыльно и темно, свет льется из зарешеченного окошка, которое снаружи уходит под фундамент. Она стонет, а я приматываю ее к трубе отопления найденным куском проволоки, а потом выдергиваю скальпель из раны. Кровь начинает сочиться по белому халату и выглядит очень живописно даже при таком скудном освещении. Похоже, я попала в печень, а это значит, что без немедленной помощи она умрет очень скоро. Но помогать этой дряни я не собираюсь, еще чего.

Маска слетела с ее лица, рыжий парик упал, и я вижу, что это никакая не медсестра, а молодой и очень привлекательный парень лет тридцати, не старше. Ну что ж, тем лучше.

— Ты сейчас умрешь. Нет, заткнись и слушай. Или ты мне рассказываешь, что тебе от меня надо, сам, или я тебя заставлю рассказать. То есть ты либо умираешь легко, либо долго и тяжко. Дверь я закрыла на засов, нож острый и из хорошей стали, стены здесь толстые, звукоизоляция потрясающая, и я отрежу тебе все, что можно отрезать, но ты все равно скажешь, зачем тебе так нужно меня убить.

Он смотрит на меня со смесью удивления и страха, а кровь вытекает из его тела, и мне совершенно не надо, чтоб он накрылся доской прямо сейчас.

— Если решил поиграть в партизана на допросе, я для затравки отрежу тебе мизинец.

— Ты… не сможешь.

Его руки прикручены к трубе, я разжимаю его кулак и оттягиваю мизинец в сторону. Это и само по себе больно, но отрезать его будет больнее. Я выкручиваю ему кисть так, чтобы прижать мизинец к трубе, примеряюсь в фаланге, слегка нажимаю — и его крик захлебывается — я заткнула ему рот тряпкой, подобранной здесь же. Она грязная, но ему уже не надо беспокоиться о болезнетворных микробах.

— Это я так, чтобы направить наш диалог в конструктивное русло. Чтобы у тебя больше не возникало сомнений в том, что я чего-то не могу сделать. Будешь гнать пургу или изворачиваться — я дело доведу до конца, причем пальцем не ограничусь. Понял? Как тебя зовут?

В его глазах боль, страх и недоумение. На побледневшем лице макияж смотрится нелепо, и вблизи очень хорошо видно, что он мужчина, за женщину он мог сойти только в нескольких шагах, и то если в маске, даже парик и макияж не спасали дело, а уж ведро духов, которое он на себя вылил, только усугубило положение. Он думал, что он Рэмбо — но он просто придурок, который стоит между мной и моим врагом, но это временно.

— Если будешь молчать, я все-таки отрежу твой палец, запихну тебе в рот и заставлю сожрать. Как тебя зовут? Или это слишком интимный вопрос?

— Сергей… Кротов Сергей.

— Откуда ты?

— Из Москвы.

— Кто тебя послал?

— Я… не могу. Это закрытая информация.

— Тебя это сейчас должно беспокоить меньше всего. Итак, кто послал тебя убить меня?

— На тебя открыли контракт, я взял его, и все. Клиента не видел, просто получил предоплату. Но это у нас обычная практика. Меньше знаешь — дольше живешь.

— Это ты заминировал машину?

— Нет… Не я. Я не работаю со взрывчаткой.

— Почему я должна тебе верить?

— Послушай… Мне надо к врачу… У меня кровь.

— У тебя уже почти нет крови, она скоро вся будет на полу. Но если ты не перестанешь мне лгать, у тебя не останется пальцев, ушей, глаз… Что еще я могу отрезать и отковырять, пока ты не умрешь, додумай сам. Еще раз спрашиваю: кто тебе меня заказал?

— Я просто взял открывшийся контракт. Если не выполню в течение этой недели и не выйду на связь — придет кто-то другой.

— Как ты связывался с клиентом?

— Телефон в кармане.

Кровь течет все интенсивнее, его белые кроссовки уже в луже его же крови.

— Что ты делал здесь?

— Клиент удвоил гонорар, на обоих твоих сыновей. Я… разведать приходил. Увидел охрану… Послушай, мне нужен врач.

— То есть ты собирался убить моих сыновей?

— Я же сказал. Это просто работа, ничего личного. Ты же не дашь мне истечь кровью?

— Почему нет?

— Ну… Я же ничего не успел тебе плохого сделать, в общем-то…

— Это не твоя заслуга. А потому — да, ты истечешь кровью. Где ты остановился?

Его глаза на миг прищурились, всего на долю секунды, но я заметила. Соврет?

— Ключи в сумке, там, за досками… На них бирка с адресом. Помоги мне, я тебе еще пригожусь.

— Сомневаюсь. Доверять тебе я не смогу, а шанс, что ты убьешь меня при первой же возможности, слишком велик, чтобы я хотела видеть тебя среди живых.

Я обыскиваю подвал, в углу за досками обнаруживаю синюю спортивную сумку. В ней одежда, пистолет, несколько обойм и нож. Какие-то флаконы в футляре, одноразовые шприцы и запаянная капельница. А вот и ключи, на бирке адрес — видимо, квартира посуточно сдается, у хозяина их несколько, вот он и подписал ключи.

— Ага, нашла. А что это за вещества?

Спрашивать уже не у кого. Не знаю, почему так быстро, но кровь из него вытекла практически вся. Что ж, такова жизнь — или ты, или тебя. Я же никому не обещала сидеть и молча ждать смерти. А уж если речь идет о моих детях, то тут без вариантов, граждане. И потом не обижайтесь, если что.

Я щупаю пульс у него на шее — а вдруг притворяется, гад. Нет, он мертв, и я отчего-то этому рада. На одного врага меньше, а я на шаг ближе к своей цели. Только вот труп куда-то надо девать, а куда? Подвал большой, когда-то здесь была кочегарка, в углу еще есть куча угля, стоят лопаты. Ну, отличная могила получится, я думаю, а уголь абсорбирует запахи и продукты гниения.

Я разрываю кучу лопатой, откручиваю тело от батареи — кожа на руках киллера багровая от горячей трубы, но сам он уже начал остывать. Я тащу его к яме, которую выкопала в угле, почти до пола, пихаю его туда и засыпаю твердой глянцево-черной массой. Лежи теперь здесь, болван, не надо было выливать на себя столько духов.

Я забрасываю углем кровавую лужу, ровняю место захоронения, лопату прячу подальше, чтоб никто даже просто так, от нечего делать, не решил потыкать кучу. Сумку пока оставлю здесь, просто заберу с собой блокнот, ключи и телефон.

Выйдя из подвала, оглядываю себя. Угольная пыль покрывает меня с ног до головы, и что-то с этим надо делать. Я выглядываю из-за угла — напротив какая-то дверь, я приоткрываю ее. Это кладовая, кладовщица возится между стеллажами, на стойке — стопки белья и халатов, справа на полке — груды запечатанных бинтов и одноразовых шприцев. Я молча беру из стопки верхний халат, хватаю полотенце и пакетик с бинтом — и прикрываю дверь, слыша за собой старческий голос: кто там?

А никого.

Запах прачечной меня воодушевляет. Здесь пусто, гулко и влажно, гудят стиральные машины, пахнет грязью и разлагающейся кровью, но это все мелочи. Я беру с полки пластиковый таз, набираю в чане мыльной воды и иду за кучи с бельем. Сняв с себя больничный халат, бросаю его в большой чан с грязным бельем, кровавыми краями выглядывающим из раствора мыла и щелочи. Полотенцем, намоченным в мыльном растворе, смываю с себя угольную пыль. Особенно ноги пострадали, я становлюсь в таз и полощу ступни. Тапки придется выбросить, я швыряю их в тот же чан с грязным бельем, вода сошлась над ними, и я оглядываю помещение. Под стеллажами навалена старая больничная «обувь» — тапки, которые, видимо, уже списали. Выбираю из кучи пару более-менее одинаковых, надеваю чистый халат и разматываю повязку на голове — она тоже покрыта угольной пылью. Бинты идут в тот же чан, где в щелочном растворе мокнет кровавое белье. Кровь начинает сочиться по лицу — Семеныч прав, рано еще без повязки. Ладно, сейчас что-нибудь придумаю. Полотенцем промокнув кровь, бросаю его туда же, в чан, и, вскрыв бинт, как умею, на ощупь, перематываю голову. Сполоснув скальпель, прячу его в карман, какой-то тряпкой вытираю подоконник, за который держалась, и бросаю таз туда же, в чан — если и были какие-то отпечатки, то их уже не найти.

Поднимаюсь по лестнице в отделение и ныряю на балкон. Пост медсестры пуст — видимо, куда-то отлучилась. Я прикидываю, как бы мне вернуть на место скальпель, и, по всему видать, придется снова через весь коридор идти к туалету, а это мимо палаты, где лежит Дэн.

— Вот вы где!

Медсестра распахнула дверь на балкон. Ну что ж, играем теми картами, что есть.

— Извините… Я хотела побыть одна.

— Да мы вас обыскались уже! О, да у вас повязка промокла, вам нельзя вставать, рана кровоточит, а вы… Идемте, перевяжу вас, и надо ложиться.

Я устала, но расслабляться нельзя. Иду за медсестрой в процедурную, охранники у моей палаты молча провожают нас взглядами. Над столом сестринского поста висят часы — не прошло и часа с момента, как я покинула реанимацию, где лежит Матвей. Надо же, а я думала, все это длилось намного дольше…

— Смотрите, все сбилось! Не надо вам бегать, с таким ранением нужно лежать!

Она достает бинты, готовит какой-то раствор, а я вынимаю из кармана скальпель и осторожно кладу его в емкость с надписью: грязный инструмент.

— Мне бы в душ где-нибудь… Это можно как-то?..

— Сейчас организую, идемте.

Она идет по коридору мимо многих дверей, открывает ключом запертую дверь — там помещение, в котором полки с полотенцами, дальше — душевая кабинка, самая примитивная, конечно. Видимо, здесь персонал моется.

— Это запрещено, конечно, но раз вы знакомая Валентина Семеныча, то можно. Там Валера ваши вещи привез, наденете, а то этот халат — просто ужас. Вот, мойтесь, там, на полке, чистые полотенца, а я ваши вещи принесу. И потом перевяжу вас. Только недолго, вам нужно отдыхать.

Я ныряю под теплые колючие струйки и тщательно смываю с себя остатки угольной пыли и крови, своей и чужой. Значит, первым делом надо просмотреть телефон ублюдка — хотя если он профессионал, то ничего интересного я там не найду, а также надо выбрать время, пойти в подвал и тщательнее порыться в его сумке. Потом наведаюсь в его квартиру, и это надо сегодня, но как? Валерий увяжется за мной, а то и полиция сядет на хвост, а я сейчас слишком выделяюсь, учитывая повязку на голове… Ну, спрячу ее под косынку, например, и солнечные очки надену. Но все это добро где-то надо взять, и не дома, естественно, да и одежда мне нужна, помимо халата, и чувствую я себя весьма скверно — голова болит и кружится.

— Вот, ваши вещи принесла. Надевайте, и идем в процедурную, перевяжу вас. Это хорошо, что нашла вас, попало бы мне от Валентина Семеныча. Хватились — нет в палате, и в реанимации говорят — ушла только-только. Я и в туалет заглянула, и на лестницу, а потом уж на балкон. Не надо плакать, парень ваш выздоровеет, вот увидите! Если эти дни продержался, теперь уж не умрет, вот помянете мои слова.

Она утешает меня, как умеет, ловко перевязывая мне голову.

— Вот, выпейте эту микстуру, голова болеть перестанет. Прилягте на кушеточку, сейчас уколю вас, и мигом в палату — отдыхать.

Я гораздо лучше чувствую себя в своей собственной одежде и домашних тапках. И прилечь мне надо как никогда, совершенно выбилась из сил.

— Мам, как там Мэтт?

— Плохо, сынка. Но Семеныч говорит, что выздоровеет. Сейчас, конечно, ужасно, весь перевязан, где не перевязан, там ожоги…

— Мам, только не плачь!

— Просил, чтоб ты пришел. После обеда пойдем к нему снова, вместе.

— Конечно. Ты где пропала? Тебя медсестра с уколами обыскалась.

— Там балкон есть, немного воздухом подышала.

— Понятно. А Валера поехал в полицию, какие-то показания подписывать, что ли. Это же его машина была.

— Снова в полицию? Бред какой-то.

— Да скоро вернется. Мам, ты отдохнула бы, выглядишь неважно.

— Да, посплю.

Я устраиваюсь в кровати, прикидывая, как бы так просмотреть телефон новопреставленного раба божьего, чтобы Денька не заметил. Но на тумбочке звонит мой собственный телефон.

— Люша, ты как?

— Ничего, Виталик, все путем.

— Матвей как?

— Семеныч говорит, поправится Матвей. Виталик, спасибо тебе большое за…

— Вот только не надо этого жеманства, не о чем говорить! Люша, все будет в поряде, как только Матвея можно будет транспортировать, перевезем его в Израиль, там долечим, ни о чем не беспокойся. Сессию им обоим засчитают, оценки выставят автоматом, обо всем договорено уже. Ты отдыхай и лечись, я позвоню еще.

— А ты когда…

— Не знаю, когда вернусь, но с твоими делами я и отсюда управлюсь. Все, не кисни, мне пора бежать. Увидимся, Люша.

— Ага, не пропадай.

Вот так, на ходу, он все и решает. Ему некогда — он спешит жить, и я его понимаю: слишком много сил когда-то отнял у него бизнес, и времени много отнял — практически всю жизнь. И теперь, когда все катится более-менее ровно и не требует постоянного присутствия, он хочет наверстать то, что не успел за все годы, когда день и ночь работал, строя свою собственную небольшую империю. Ему нужна Испания и вообще весь мир, ему нужен какой-то марафон в Швеции, и рыбалка в Норвегии, и Британский музей, и стройные беспроблемные женщины — молодые, улыбчивые и легкие. А я… Я не вписываюсь в его представления о мире, я не интересую его как женщина, и отчего он делает для меня то, что делает, — не знаю. Но я люблю его и всегда буду любить. И неважно, что будет дальше.

— Это Марконов?

— Да, малыш. Прислал для Матвея какой-то аппарат специальный и лекарства. Говорит, в Израиль надо будет переправить нашего Матвея, там долечить.

— Семеныч лучше всего Израиля, вместе взятого.

— Но там аппаратура, и методики…

— Это да. Мам, если бы Мэтт умер, я бы… не знаю, как бы жил.

— Я тоже. Но он не умрет — по крайней мере, в обозримом будущем. Вы оба будете жить долго и счастливо.

— И ты.

— Все может быть.

Без Марконова я счастлива не буду, но я согласна, я заключила с Богом договор: мое счастье в обмен на жизнь Матвея. Я обещала не претендовать ни на что из того, что делает жизнь счастливой, и мой ребенок выживет. Так что хватит ныть, я свой выбор сделала.

Денька засыпает, а я достаю из кармана халата телефон киллера, очень старый, купленный, скорее всего, где-то в киоске за три копейки. Такой можно просто выбросить, когда надобность в нем отпадет, убыток невелик.

Номеров в телефонной памяти нет, история стерта — кроме последнего входящего звонка чуть больше часа назад. Я запоминаю цифры, удаляю номер и откладываю телефон в сторону. Рано или поздно на него позвонят, и я хочу слышать голос того, кто позвонит.

А теперь надо подумать, как наведаться на съемную квартиру моего почившего в бозе друга. Это целое дело, учитывая, что я сейчас в больнице, и добраться до приемлемой для данной цели одежды, как и до транспорта так, чтобы совсем уж никто этого не заметил, невозможно, по крайней мере, в одиночку. А вот с напарником — хоть и трудноосуществимо, но попробовать можно. И времени у меня в обрез. Может, и совсем нет.

— Оль, ты не спишь?

Валерий вошел очень тихо, но дверь скрипнула, и я успела припрятать блокнот и чужой сотовый. Я еще не решила, можно ли ему доверять, несмотря ни на что. Сам факт, что он является родным братом шефа, делает его подозреваемым в… Да в чем угодно. Он вполне мог решить, что папашины деньги в итоге должны остаться ему, а пока жив послушный брат, ему ничего не светит. Или же они с шефом действуют сообща, поэтому смогли сделать из меня фланговую пешку. Но у меня своя игра, и я буду держать карты закрытыми сколько смогу.

— Как раз собиралась. Что полиция?

— А ничего. Такое впечатление, что с момента первого покушения они вообще не продвинулись. Кстати, жди их в гости, у них есть к тебе какие-то вопросы.

— Достали они меня своими вопросами! Вместо того чтобы ловить преступника, донимают вопросами меня. Нет, ну нормально это?

— Конечно, нет. Оль, я тут еды принес, покушаешь?

— А ты?

— Да, вместе поедим, Денис проснется, и его покормим. Как там Матвей?

— Ужасно. Но Семеныч говорит, что он поправится, а ты же знаешь, что Семеныч просто так бы это говорить не стал.

— Да. Оль, покушай и спи. Выглядишь ты — краше в гроб кладут.

— Ну, мерси за комплиман, блин. Давай, что там принес?

В одноразовых судках с логотипами «Вилла Олива» — салаты, жаркое, какое-то печенье и десерты.

— Вот соки, чашки я вам сюда купил нормальные, знаю, что вы не любите пить из одноразовой посуды. Сейчас чашки сполосну, а ты пока вилку бери, кушай.

Это правда, пить из одноразовых пластиковых стаканчиков я ненавижу, мальчишки тоже. Ну, такой у нас семейный пунктик. И вилки тоже нормальные, что мирит меня с одноразовой ресторанной посудой. Правда, аппетит отчего-то пропал, хотя жаркое вкусное, салат тоже мой любимый, с курицей и ананасами.

— Это все, что ли? Оль, воробей — и тот бы склевал больше. Может, десерт?

— Потом. Налей мне сока, пожалуйста.

— С печеньем. Оля, прошу тебя. Ну, одно!

Жую печенье, запивая соком. Вкуса еды я не почувствовала, хотя голова уже не болит и тошнота отступила. Видимо, лечат меня все-таки со знанием дела. Но мне важно, чтобы вылечили моих детей, а я уж как-то сама справлюсь, не в первый раз.

— Оль, ты ничего не хочешь мне сказать?

— Не сейчас. Я думаю, Валера, не мешай мне.

— Ладно.

Не знаю, парень, могу ли я тебе доверять — но одна я это дело не проверну, по крайней мере, так, чтобы никто не заметил. А это значит, что мне в любом случае придется кому-то довериться, но дело в том, что доверяю я только своим детям, а именно их я в это впутывать не хочу, ни под каким видом. Звонить Артуру я тоже не хочу — он поможет, конечно, но он также вполне способен, не моргнув глазом, предать меня просто потому, что ему это будет зачем-то нужно, при этом считая достаточным оправданием фразу, уже услышанную мной сегодня от киллера: ничего личного.

Но как раз эта фраза способна взбесить меня нешуточно. Ведь что ж это получается, граждане! Человек делает ужасные вещи, но при этом считает, что раз это просто бизнес, то оно и ничего, прокатит. А как по мне, то если человек делает нечто неприглядное от обиды или со злости, это еще как-то можно понять — нет, его поступок не становится приемлемым, конечно, но хотя бы понять можно. А когда вот это «ничего личного» — значит, перед тобой такая сволочь, что и помыслить невозможно. Поскольку деньги для этой особи важнее всего на свете, важнее даже самоуважения. Хотя вряд ли такие граждане мыслят подобными категориями. Но когда я слышу вот это — «ничего личного», то впадаю в буйство. И последствия, как правило, бывают неутешительными для гражданина, у которого «ничего личного».

Я засыпаю, но и во сне думаю о том, что мне обязательно нужно попасть в квартиру киллера, и сумку его осмотреть более предметно, и кто-то же когда-нибудь позвонит на его телефон, а если не позвонит, то надо ждать следующего охотника за головами, у которого ко мне тоже не будет ничего личного, и этот, новый, возможно, просто пристрелит меня и мальчишек из винтовки с оптическим прицелом, учитывая, что его коллега отчего-то не вышел на связь. И времени у меня нет, а еще охранники у палаты. Выйти надолго, чтобы они не заметили, я не смогу. А прыгать со второго этажа… Даже веревки нет, чтобы спуститься, а уж обратно подняться я не смогу ни за что.

Ладно, мне придется довериться своему новому приятелю, все равно выбора нет. Просто буду начеку — и все, а там как Бог даст.

12

— Оль, ты вот так взяла и просто его здесь зарыла?

— А что мне нужно было с ним делать? Смотри, до чего удачно получилось: лежит теперь в куче угля, тлеет потихоньку и никому не мешает. Если эту кучу никто не станет тревожить, а причин для этого нет, то он пролежит здесь до Страшного суда, и архангел Гавриил или кто-то другой из этой крылатой братии, вострубив, немало удивится, глядя на его перемазанную в угле морду лица. К тому же я сэкономила государственные средства — полиция десятые сны видит, вместо того чтобы носом землю рыть в поисках того, кто убил эту сволочь. А сколько людей останется в живых благодаря тому, что этот милый мальчик обрел наконец покой!

— Чудовищная риторика.

— Ага. Посвети мне фонариком, я должна обыскать его сумку.

Пистолет и обоймы я распихиваю по карманам джинсов, которые принес мне Валерий, — в машине разберусь. Мы вылезли в окно, спустив вниз веревку, и Денька вздохнул нам вслед — он понимает, что нужен нам в тылу на случай, если заглянет медсестра. Скажет, что я в туалет пошла, если что.

— Смотри, какие-то флаконы.

— Не трогай, Оль, есть вещества, убивающие через кожу.

— Да знаю я. Ладно, давай просто оставим это барахло пока здесь, потом разберемся. Идем, что ли, не ровен час — услышит кто, что мы здесь ошиваемся.

— Да кто услышит, здесь хоть из пушки стреляй.

Мы вынули стекло в подвальном окне — оно и было уже разбито, но решетка, закрывающая окно, держала его, а Валерий аккуратно толкнул решетку внутрь, и стекло само упало ему в руки.

— Потом болты на место поставлю, и видно не будет.

Мы выбираемся из подвала, оставив там одежду, в которой находились в палате. Полночь, больница спит, только приемный покой живет какой-то своей жизнью: приезжают и отъезжают машины, гремят каталки, слышны голоса — но это в торце длинного нового здания больницы. А здесь, где мы, — старый корпус, построенный еще при царе Горохе и соединенный с новым корпусом длинным переходом. В конце этого перехода как раз мы и есть. Темно, никто не видит, как мы вылезли через окно и, пройдя вдоль стены, нырнули в темноту больничного парка.

— Где ты машину припарковал?

— Недалеко. Оль, это авантюра!

— Я не буду сидеть и ждать, когда кто-то снова явится добывать мой скальп — и ладно бы только мой, в чем было бы еще полбеды, но мои дети в опасности, а это все меняет, Валера!

— Я понимаю.

— Ну, тогда и не гунди. Я хочу понять, что происходит вокруг меня, и неважно, сколько трупов я зарою при этом в угольной куче. Я жила себе тихо-мирно, работала, детей растила, никого не трогала — и не понимаю, с чего бы мне сейчас нужно изображать хрупкую жертву только потому, что тебя коробит моя риторика и мои поступки!

— Оль, меня не коробит. Я просто удивлен, насколько прытко ты все это обставила.

— Так получилось, что ж.

— А полицию вызвать нельзя было?

— Пока они доехали бы, ублюдка бы уже и след простыл, поминай, как звали, а полиция принялась бы носиться здесь, как слон в посудной лавке, и вспугнула бы его. Иди тогда знай, что бы он отколол и где вынырнул в следующий раз, к мальчишкам круглосуточную охрану приставить, что ли? А так — смотри, до чего удачно все получилось: и волки сыты, и останки коз никому глаза не мозолят. Валера, ты либо как-то переживешь тот факт, что я убила человека, либо нет!

— Ведь не в первый раз убила, как я понимаю…

— Ага. И что?

— Да ничего. Оль, это никак принципиально не меняет моего к тебе отношения, просто узнаю тебя с другой стороны.

— Смотри, у меня еще много сторон, Валера. Задолбаешься узнавать.

Хмыкнув, он достает из кармана ключи от машины, пискнула сигнализация, и я невольно сжалась — последний раз, когда я слышала такой писк, машина взорвалась, похоронив под обгоревшими обломками мою жизнь. Ну, то, что от нее осталось.

— Чья машина?

— Моя, — Валерий заводит двигатель, включаются фары, выхватывая из темноты больничный забор. — У меня их три — нет, теперь уже две, так что можем спокойно кататься. Адрес уточни, пожалуйста.

— Ладожская, четыре.

— Ага, на Бородинском. Ну, с богом.

— Не превышай скорость, не все гаишники еще спят, — я достаю пистолет и обоймы. — Пока оставлю в бардачке, не трогай, заряжен. Скорость не превышай, говорю!

— Я не превышаю. Смотри, а народ еще ездит.

— Ездит, че. Первый час только, чего ж не ездить…

Вот так, переговариваясь ни о чем, мы переезжаем через плотину и вскоре поворачиваем направо — нужный нам дом совсем недалеко. Это длинная блочная девятиэтажка, темной глыбой возвышающаяся над улицей. Кое-где светятся окна, но их немного. Люди спят, завтра рабочий день. И мне вдруг так хочется домой, просто до слез — но без моих детей мне там делать нечего.

— Квартира тридцать семь должна быть здесь.

— Первый этаж?

— Думаю, он специально искал первый этаж — еще один путь отхода. Оль, смотри, там кто-то есть.

— То-то мне показалось, что этот сукин сын мне чего-то не сказал. Ладно, нужно просто посмотреть, кто там еще, — думаю, уж этот человек ответит мне на вопросы.

— А потом?

— А потом суп с котом, Валера. Не задавай глупых вопросов.

Я в принципе не понимаю, как можно задавать такие тупые вопросы, учитывая обстоятельства. А еще кандидат наук, эпохи изучал, а так и не понял, что основной закон любой эпохи — выживание и обеспечение выживания потомства, и остальные законы — так, девайсы, навороченные вокруг этого, основного. Просто некоторые люди идеалисты, а некоторые — нет, я так точно нет.

— Стой здесь.

Он идет к дому, в лоджию нужной квартиры проникает свет — где-то в комнате горит ночник. Может, там и нет никого, но я сомневаюсь. Он цепляется рукой за решетку и подтягивается, стараясь заглянуть внутрь.

Что-то острое толкает меня в спину, струйка крови потекла от лопаток вниз. Этот парень совсем не пахнет, даже жвачкой. Словно и нет его.

— Стой где стоишь и не дергайся.

Я стою, лихорадочно соображая, что же мне сейчас делать.

— Зови сюда своего приятеля.

Я знаю одно: этот парень опасен. Я видела опасных людей и знаю, какова на вкус опасность, а потому могу только стоять не двигаясь, пока его рука бесцеремонно меня ощупывает. Вот только то, что на мне спрятано, он не найдет, потому что не там ищет. Он привык обыскивать мужчин, а потому шарит по ногам, за поясом, ощупывает запястья, в то время как небольшой, но очень острый тонкий нож, который я нашла в сумке его приятеля, спрятан под волосами — я воткнула его в пучок, собранный на макушке.

— Хорошие формы и приятные сиськи, — он издает сдавленный смешок и снова режет меня. Струйка крови горячая и неожиданная, потому что боли я не чувствую. — Зови его сюда.

Он сжимает меня так крепко, что я не могу вдохнуть, а острый край его ножа делает еще один надрез на моей многострадальной спине. Почти нежно прижимая меня боком к себе, он нарезает мою спину на мелкую лапшу.

— Володя, иди сюда.

Валерий замер, обернулся, вглядываясь в темноту, потом медленно пошел в нашу сторону. Человек за моей спиной напрягся, но ослабил хватку, хотя лезвие ножа все так же режет мне спину.

— Дернешься — тут тебе и конец.

— Да нос зачесался.

— Пить будешь, примета такая. Можешь почесать.

Я открытой ладонью чешу кончик носа, а Валерий подходит совсем близко.

— Ляля, что…

Я выхватила нож из своей прически и полоснула нападающего по лицу. Он приглушенно взвыл и инстинктивно ухватился за глаз — думаю, то время, что я ему оставлю, он будет пользоваться одним, а я полоснула его по запястью, нож выпал из его руки, одновременно Валерий выбил у него из рук пистолет, который тут же тяжело упал на утоптанную землю.

— Бери его, и пойдем, в квартире разберемся, что к чему.

Крови много, я чувствую, как к моей спине прилипла футболка. Кровь заливает и лицо нашего нового знакомца. Я выуживаю у него из кармана точно такую же связку ключей, как у меня в кармане, открываю замок, и мы входим в ярко освещенную прихожую. Да, похоже, глаз парню уже не спасти. Впрочем, он ему уже не понадобится.

— Боже мой, Оля…

Тем не менее он толкает хозяина квартиры в комнату, но ни наручников, ни скотча у нас нет, так что усаживаем парня на диван, Валерий бросает ему полотенце, лежащее на стуле.

— Оль, нельзя же так!

— Найди полотенце для меня и вытри мне спину.

Только сейчас он заметил, что я стою в лужице крови — собственной. Охнув и употребив слово, которое обычно не употребляют в приличном обществе, бросился в ванную, а я стою и смотрю на человека, который взял деньги, чтобы меня убить — не потому, что ненавидел или боялся, а просто бизнес такой. Ничего личного.

— Прыткая, сучка. И хитрая.

— Ага. Твой напарник тоже разделяет твои восторги.

— Где он?

— Ну, надо еще решить, с точки зрения какого учения мы станем это рассматривать. Если принять за основу метафизическое видение мира, то я могу сказать, что его душа уже там, откуда не возвращаются, а тело, которое было склепом для его души, разлагается, закопанное глубоко и надежно. Но не надо расстраиваться, душа вечна, и в новом мире ему лучше. Если же принять за основу позиции диалектического материализма, то…

— Я ничего тебе не скажу.

— Твой напарник тоже так заявил. Ну, и вот я здесь, а где он?

Мне вдруг становится смешно. Боже мой, они все это говорят. Ну, видимо, невыносимо им осознавать, что их одолела очкастая тетка средних лет с больной спиной и двумя детьми. Плохо, очень плохо, студент! Домашнее задание нужно готовить прилежно, а не качать из Интернета всякую чушь.

— Оль, тебе надо в больницу! Он тебя порезал!

— Ничего страшного, раны поверхностные, он не успел приняться за меня как следует. Промокни тканью, чтобы кровь унять.

— Этому тоже надо в больницу… И полицию вызвать бы.

— А потом объяснять, откуда у меня вторая связка ключей и как я вообще обнаружила это логово. Я знала, что сучонок что-то замыслил, когда отдавал мне эти ключи, — а он утаил, что здесь напарник. Надо было не подъезжать сюда машиной, а оставить ее в квартале от дома, тогда бы мы его здесь застали, и я была бы цела.

— Соображаешь.

Ему лет тридцать пять, он невысокий, очень жилистый и, видимо, подвижный, хорошо тренированный мужик. Но он сделал ту же ошибку, что и большинство мужчин: автоматически перенес внимание на более крупного и сильного противника, не приняв в расчет женщину, выглядящую безобидно.

— Кто вас нанял?

— Не знаю. Открыли контракт, сто тысяч долларов за тебя, потом добавили еще сто пятьдесят за двух твоих щенков. Дело казалось верным и легким, а теперь я думаю, кто же нас так подставил.

— Я это выясню, обещаю. Как вы связывались с ним?

— Интернет и телефон. Есть человек, к которому стекаются контракты, он просто сбрасывает их на почту всем, кого это может заинтересовать. Когда кто-то откликнется, остальных уведомляют, что контракт принят. Если человек не справился, контракт возобновляют. То есть через неделю за тобой придет еще кто-то, но кто именно открыл на тебя контракт, он тоже не знает. Мы думали сначала, что кто-то нам дорогу перебегает — с этими взрывами, созвонились, выяснили, что нет, это кто-то здесь, у тебя лично. Что ты сейчас сделаешь?

— Ну, сам-то как думаешь? А человек, у которого контракты, знает, кто заказчик?

— Не обязательно. Но, может, и знает. Послушай, я сказал все, что ты хотела знать, и все, что знаю сам. Сейчас вы оба уйдете, а я откажусь от контракта — скажу, что напарник случайно погиб, это поймут, я работаю с напарником, кто-то работает один, это специфика. Я просто уеду, и мы забудем друг о друге.

— Ну да.

Он думает, что я идиотка. После того, как я располосовала ему лицо, после того, как я его увидела, он вот так просто отпустит меня погулять. Просто уедет, и все. Смешной парень, считает других глупее себя, а это ошибка, и для его ремесла непростительная.

— Оля, давай просто уйдем, действительно. Я не думаю, что…

Я повернула голову к Валерию, и парень на диване изо всех сил рванулся ко мне. Он не знает одного простого факта: у женщин боковое зрение развито очень хорошо, а у меня — лучше, чем у остальных. Я могу и не смотреть в его сторону — но это не значит, что я его не вижу. А он думал, что значит. Нож блеснул совсем рядом и вогнался в дверь — все-таки он не привык бросать его, пользуясь одним глазом, иначе ни за что бы не промазал. Хорошо, что пистолет снят с предохранителя, хорошо, что глушитель есть. В его груди появились две аккуратные дырки, которые мгновенно намокли — кровь на черной рубашке не видна, но она есть.

— Давай осмотримся, больше сюда никто не придет. Возьми полотенце и вытри все, к чему прикасался. В туалете или ванной найди отбеливатель и залей пол там, где моя кровь, потом вытри.

— Что это даст?

— Не смогут выделить ДНК. Остальные поверхности тоже протри отбеливателем, чтоб уж совсем наверняка. Валера, не стой, поворачивайся, времени мало!

Мне тошно от того, что он смотрит на меня как на невесту Франкенштейна, но это его половые трудности. Вот Марконов в этой ситуации меня бы понял отлично, а этот парень — нет, он из той части мира, где никто не умирает.

— Добро пожаловать на Землю.

Он не слышит меня, слишком занят своими переживаниями, а я бегло просматриваю пожитки, разложенные на столе и полках.

— Обыщи труп.

Я тщательно вытираю пистолет, вынимаю обойму и кладу себе в карман. Некогда мне возиться, вынимая патроны, да и оставить пальцы так — легче легкого, не убережешься ведь, а бросать заряженное оружие — тоже не дело.

— Вот телефон, бумажник его…

Я беру у него из рук бумажник — кроме денег, там нет ничего — ни визиток, ни документов. И вообще нигде нет никаких документов. В сумке под диваном — склад оружия и боеприпасов. Отлично, это мне сгодится. Взрывчатки нет, значит, не соврали, не работают со взрывчаткой. Ну, это дело требует особой тонкости, тут если не умеешь, то большая вероятность самому взлететь на воздух, чуть что не так.

— Деньги.

Они лежат среди одежды. Непонятно, зачем парни таскали с собой гонорар, но факт остается фактом.

— Бросай в сумку, ему они больше ни к чему. Вот их ноут, забираем и валим отсюда, пора возвращаться.

— А все это куда денем?

— Это вопрос… Ну, ноут я выдам за свой, Денька разберется с ним, деньги можно оставить дома, пусть докажут, что они не мои — в случае чего. Утром свезу в банк, положу в сейф, и все. А оружие… Это вопрос.

— Можно оставить в моем багажнике, а машину в гараж загоню, и пусть там лежит.

— Только если ее обыщут, то навесят на тебя всех собак, в том числе и тех, которые, возможно, уже висят на этом оружии. Будешь потом очень долго доказывать, что не верблюд, но докажешь ли — это вопрос.

— Тогда давай спрячем там же, в подвале.

— Как вариант. Подожди, осмотрю его карманы.

Карманы пусты, только в заднем кармане джинсов лежит измятая визитка, на которой написано «Бар «Козырная Семерка». Видно, что визитку уже стирали вместе с джинсами, значит, лежит она там давно и, видимо, попала в карман чисто случайно — ну, был он когда-то в этом баре, взял визитку да и забыл о ней. С другой стороны, если эти двое из Москвы, как сказал тот, первый, то визитка из местного бара, взятая давно, говорит о том, что они оба здесь уже бывали.

— Что теперь, Оля? Труп оставим?

— Оставим, конечно, чего с ним таскаться? Ладно, давай сейчас по-быстрому домой. Все, уходим. Дай мне пакет, я под спину подстелю, чтоб машину тебе кровью не испачкать.

— Да пачкай.

— Ну да, а потом как ты это станешь объяснять, в случае чего? И езжай осторожно, не привлекай внимания.

Мы объезжаем проспект по Рекордной и ныряем во двор.

— Не подъезжай близко к дому, здесь остановись, а к подъезду осторожно под стенкой пройдешь. В квартиру зайдешь сам, не хватало, чтобы кто-то из соседей меня увидел. И сам не больно-то светись. Деньги положишь в шкаф, под белье. Возьми себе на расходы, остальное же…

— У меня есть деньги, Оль. Сиди, я мигом.

Меня очень тянет домой, хоть на полчасика, хоть на пять минуток, но это опасно. Мало ли, у кого из соседей бессонница.

— Едем. Вот, крем твой захватил, и Денису купил диски днем еще, да забыл взять. Майка чистая, брюки тоже, а эти надо выбросить. Сейчас обработаю раны, перевяжу, и оденешься.

— Вот спасибо, что догадался! Останови, вот контейнер, выброшу окровавленную одежду.

Двор темный и глухой, я снимаю с себя окровавленные шмотки, он перекисью водорода промывает раны, вытирает спину и накладывает повязки. Я надеваю целую одежду, и мы едем в больницу, а повязка все намокает, и от этой чистой майки толку особо нет, но кровь на ней точно так же не видна, и сама майка целая.

— Что теперь с этими ранами делать? Надо звонить Семенычу.

— Валера, что ты городишь? А спросит Семеныч, откуда они взялись, что скажем? Ну, допустим, я скажу ему правду — ты представляешь, какой груз я на него взвалю? Валера, люди очень нервно реагируют на подобные вещи.

— Мне другое интересно. Ты-то как это все умеешь, откуда?

— Я была женой Клима Одинцова.

— И это объясняет твои человекоубийственные склонности?

— Конечно. Валера, я познакомилась с Климом через неделю, как приехала в Александровск. Мы с Лариской сидели в парке и готовились к экзаменам, потому что в общежитии, где нам сдали комнату, готовиться было невозможно. А Клим просто подсел к нам на скамейку. Он мне показался жутко взрослым, практически даже старым — мне тогда семнадцать лет было, а ему двадцать девятый год. И он начал интересоваться, что же мы читаем, куда решили поступать и так далее, и то, что он ухаживает за мной, поняла не я, а Лариска. Вот уже по одному этому ты можешь судить, какова я была в семнадцать лет — родительская дочка, любимая, долгожданная, опекаемая сверх всякой меры. Я сначала боялась его — взрослый, да еще то, чем он занимался… А он возил меня по городу, кормил в ресторанах, снял нам с Лариской большую квартиру, где мы могли учиться, не уходя в парк. И мы поступили! Обе, потому что Клим создал нам для этого условия. Потом Лариска съехала в общежитие, у них там в институте сразу началась какая-то летняя отработка, а я осталась в этой квартире. С Климом.

— Уже не боялась его?

— Он был очень… осторожен со мной. Постепенно приучал к себе, много со мной разговаривал, водил на разные тусовки. В общем, мы с ним начали встречаться, а через неделю меня похитили. Двадцатого августа. Просто впихнули в машину, заклеили рот, связали и увезли. Какие-то кавказцы делили с Климом местный рынок, а потому не нашли ничего лучше, чем позвонить ему и ломать мне пальцы, один за другим — а он слушал.

— Ломать пальцы?!

— Да, мизинец, безымянный и средний палец правой руки у меня с тех пор болят на погоду.

— Ужас какой-то… И что было потом?

— Ничего такого, что тебе понравилось бы. Когда они поняли, что Клим до меня еще не дотрагивался, что я девственница, они раздели меня и сказали, что, если через час он не принесет им определенную сумму денег, они по очереди меня изнасилуют.

— И что он сделал?

— Говорю же — ничего из того, что ты бы одобрил. Он пришел и убил их всех.

— Как?

— Обыкновенно. Он ведь служил когда-то в десантных войсках, два года в Азербайджане, потом еще кое-где. Вернулся на гражданку, а здесь все уже рухнуло, куда идти — в милицию или в ночные сторожа? Ну вот. И он пришел за мной и убил их всех, один. Я знала, что он за мной придет, и боялась, что они убьют и его, и меня. И так бы они, конечно, и сделали, но он сам сумел их всех убить. Они не оставили ему выбора, собственно.

— Сколько их было?

— Я насчитала тринадцать человек, но, скорее всего, больше.

— И он убил их всех — один?

— Да. Он был профессионал, а они просто уголовники. Они меня подвесили за руки к трубе в подвале, запястья связали, и я стояла на цыпочках, если пыталась стать на всю стопу, запястья разрывались от боли, ну и пальцы же сломанные… А там сыро, холодно, хоть и лето, а я без одежды, и охранник руки распускал и говорил всякое… А тут Клим. Он ему просто голову снес — нож такой, мачете называется. Ну, так вот он им…

— И ты не испугалась?

— С чего бы? Эти твари меня бы в живых не оставили, и его бы не оставили.

— Ну, это понятно, — Валерий вздохнул. — Да, страшные были времена.

— Но они были, никуда не денешь. Вот тогда Клим и сказал: ты должна уметь сама о себе позаботиться, вдруг я не смогу быть рядом. Как знал, что…

— И он учил тебя?

— Да. Сначала в больнице мне вправили сломанные кости и наложили гипс. А когда через две недели гипс сняли, то я уже разбиралась в оружии, и Клим учил меня стрелять и владеть ножом. Учил находить пути отхода, обнаруживать и сбрасывать «хвост», учил водить, реагировать на опасность, обнаруживать опасные ситуации и выходить из них, и… Ну, и всему прочему.

— И ты не боялась?

— Больше всего на свете я боялась снова оказаться в чьих-то руках — беспомощной жертвой. Ты себе даже не представляешь, что это за ощущение, когда тебя просто превращают в кусок орущего от боли и ужаса мяса.

— Я понимаю.

— Нет, Валера, ты не понимаешь. Ты, конечно, тоже пережил всякое — но твоя жизнь всегда находилась в рамках цивилизованного общества. Ну да, выбросили тебя предки на улицу — ты пошел в институт, тебе помогли друзья, знакомые, преподаватели. А здесь… Это война, это другая сторона жизни, и она есть и сейчас, просто мы все стараемся ее не замечать — но она же от этого не исчезает.

— И ты переняла все, чему учил тебя муж? Как же родители согласились выдать тебя за такого человека?

— Они были очень разумными людьми и понимали, что Клим сможет защитить меня и станет мне в жизни опорой. Папа с мамой были уже немолоды, когда я родилась, а когда я собралась замуж, им обоим было уже за шестьдесят, оба серьезно болели, а потому они отдавали себе отчет, что могут и не успеть поставить меня на ноги. А Клим… Ты себе даже не представляешь, каким он был обаятельным и милым человеком!

— Ну да. Руководитель преступной группировки.

— Ага. А я была его женой.

— Оль, я не хотел тебя обидеть!

— Тогда перестань иронизировать над тем, чего не понимаешь. Да, Клим обучал меня. Даже когда я была беременна, он не переставал возить меня в тир. Он боялся, что я не смогу постоять за себя… Вот словно чувствовал, что ненадолго с нами, что мне одной придется выживать с мальчишками.

— Я понимаю.

— Да ничего ты не понимаешь, археолог! Ты видишь только кровь, убитого киллера и меня, убийцу, застрелившую безоружного человека. А ведь он убил бы нас обоих голыми руками, дай я ему шанс приблизиться!

— Возможно.

— Не «возможно», а точно. У него предрассудков насчет священности человеческой жизни нет.

— Как и у тебя? Ну и чем ты в таком случае от него отличаешься?

— Я не убиваю за деньги. Только из любви к искусству.

Он умолк. А я думаю о том, что надо бы избавиться от него, пока он не выдал меня с потрохами.

Там еще полно места, в этой угольной куче.

13

— Осторожно…

Я проскальзываю в подвал и прыгаю на пол, больно ударившись коленкой. А ведь совсем недавно я не то что прыгать не могла — ходить была не в состоянии! Да, Семеныч знает свое дело. Вот только как я ему объясню, что с моей спиной? Сукин сын порезал меня изрядно, и болит оно теперь зверски.

— Оль, сумку придется зарыть в этой же куче.

— Измажемся, там пылища черная. Давай поищем другое место. Вон, смотри, воздуховод, решетку отвинтить — и туда… Достанешь?

— Достану.

Он отодвигает решетку и забрасывает туда сумку киллера. Я думаю, что надо бы решить с ним вопрос прямо сейчас, если я хочу через час быть в палате.

— Оль, ты ведь сейчас думаешь о том, что я — лишний свидетель?

Он стоит ко мне спиной, и я понимаю, что он напряжен и готов к удару.

— Ну, что-то в этом роде.

— Тогда стреляй, — он поворачивается ко мне, его лицо серьезное и измученное. — Или же просто меня послушай, а тогда решишь.

— Мало времени. Давай лайт-версию.

— Ладно. Тогда вот она: я никогда тебя не выдам. Я никогда не сделаю ничего, что тебе навредит. И хотя я не бывший десантник и не криминальный босс, а просто скучный археолог, я буду защищать тебя и мальчишек — всегда, всеми доступными способами.

— Почему?

— Потому что я тебя люблю. Потому что я полюбил твоих мальчишек. Потому что я собираюсь остаться с тобой, вы стали моей семьей, которой у меня никогда не было. Этого достаточно?

— Неправдоподобно.

— Другой, более убедительной, правды у меня нет.

— Ладно, посмотрим. Просто ты не все понял, я думаю.

— Чего я не понял? Того, что сегодняшние твои действия для тебя не что-то из ряда вон, а вещи, которые ты делала и раньше? Думаю, убийцы твоего мужа почувствовали это на своей шкуре восемнадцать лет назад. Нет?

Слишком ты сообразительный. Что же мне с тобой делать, парень? Ведь нельзя тебя в живых оставлять, нипочем нельзя… Но убить тебя сейчас, вот так — нет, я почему-то не могу, и дело не в твоем признании, слова для меня ничего не стоят. Дело в том, что ты сейчас не врешь. Я просто знаю, что не врешь, и тем хуже для него, потому что не станем мы с тобой семьей — и не потому, что я чудовище, а потому, что мне нужен только Марконов.

Правда, если бы Марконов узнал о том, что сегодня произошло, он бы выбросил в море телефон, по которому мне звонил, и уехал из Александровска, чтобы не ходить со мной по одним улицам. Мне ли не знать…

— Ага, ты прав. Эти ублюдки взорвали моего мужа и мою подругу, а Артур выследил их, и я пристрелила их обоих. И того, кто им всех нас заказал.

— Кто это был?

— Один не в меру жадный парень, которому очень хотелось занять ту же нишу в бизнесе, что заняли Артур и Клим. Но пока был Клим, у него не было шансов, а без Клима Артур мог бы согласиться работать с ним. Ну, так он думал.

— Он сам тебе это сказал?

— Конечно, сказал.

— А потом ты его убила?

— Нет, расцеловала… Валера, не надо этого удивления. Конечно, я его убила. Давай выбираться отсюда, скоро ведь могут обнаружить наше отсутствие.

— И как ты со своей порезанной спиной собираешься лезть по канату?

— Я этого даже с целой спиной никогда бы не смогла сделать, по канату полезешь ты, а у меня есть другой план, но для его осуществления ты мне нужен в палате.

Прячем одежду здесь же и, напялив больничные шмотки, расходимся в разные стороны. В общем, если творчески подойти к вопросу, проблема возвращения в больничные пенаты не такая уж неразрешимая: Валерий возвращается тем же путем, что и вышел, но я-то не могу лезть по веревке наверх, а потому, поднявшись на второй этаж, открываю окно в коридоре, вылезаю наружу и оказываюсь на узком выступе, опоясывающем все старое здание. Здесь всего каких-то метров двадцать, и в палате меня ждут Валерий и Денька, и я рада, что похудела, иначе мне ни за что не пройти этот путь.

— Нормально?

Он снимает меня с подоконника и прижимает к себе. А раны на спине болят как нанятые, и до утра это не ждет, нужно с ними что-то делать.

— Да. Сейчас выйду в коридор, якобы в туалет, покажусь охранникам и осмотрюсь.

— Осторожно только.

— Да уж понятно…

Денька смотрит на меня удивленными глазами. Да, мой родной, такой ты меня не знал. Но такой я была, когда был жив твой отец — он сделал меня такой, потому что иначе нам бы не выжить. Он обучал меня, торопился, словно чувствовал, что недолго нам с ним оставаться вместе, и я хорошо запомнила все, чему он меня учил.

— Оль, чего вскочила?

Это Лариса вышла из палаты, мимо которой я прохожу. Как раз ее дежурство, вот ведь незадача.

— Да в туалет. А ты что не спишь?

— Температура у больного.

Это нас всех впихнули в одну палату — ввиду особых обстоятельств, остальные же палаты укомплектованы как положено, согласно гендерным различиям. Поэтому мне так далеко топать до женского туалета.

— А, понятно. Ни днем, ни ночью тебе покоя нет, Лариска.

— Работа такая. Валентин оперирует, привезли ребенка с перитонитом. В общем, все как всегда. Что Матвей?

— Были у него с Денисом. Недолго, там же нельзя, и то пускают очень неохотно, а все ж получилось увидеть ребенка. Очень плохо, но…

— Оль, Валентин сказал — шанс есть, а значит, есть. Валя у меня очень осторожен в прогнозах, и уж если он сам говорит, что шанс есть, то шанс этот немалый. Что у вас с Валеркой?

— Ничего.

— По Марконову сохнешь? Ну и дура.

— Не всем же быть такими офигенно счастливыми. Где-то прибывает — где-то убывает.

— Марконов твой Валерке в подметки не годится, если хочешь знать мое мнение. Ну что с него — немолодой, очень холодный, эгоистичный мужик. А Валерка на все для тебя готов.

— Лариса, не надо рассуждать о том, чего ты и близко не понимаешь.

— Куда уж мне…

Мы идем по коридору, тихо переговариваясь. Слишком давно мы знакомы, чтобы нам с ней в разговоре политесы разводить, это наше с ней правило — говорить все, что на уме, ничего не тая.

— Заходи.

Она открывает дверь процедурной, а я ошалело на нее пялюсь.

— Зачем?

— Ну, совсем-то дурой меня не считай. Или ты думала, я не замечу?

— Думала, что не заметишь.

Она закрывает дверь и поворачивает ключ в замке.

— Сними халат и сядь на табурет.

Я вздыхаю и повинуюсь. В любом случае нужно было что-то с этим делать, но Лариска все сделает лучше, чем кто-то другой.

— Заметь, я даже не спрашиваю, как ты умудрилась заполучить три глубокие резаные раны, не выходя из палаты. Острое узкое лезвие, сразу и боли не почувствовала, да?

— Зато сейчас чувствую.

— Две заживут так, а одну придется зашить, очень глубоко ткани разрезаны. Наркоза у меня нет, он весь подотчетный, так что терпи, подруга. Стежков пятнадцать придется сделать, никак не меньше.

— Делай.

Это только сказать легко, а вытерпеть — не очень. Но у меня большой опыт по части боли, и, пока Лариска зашивает мне рану, я думаю о том, что Марконов сейчас занимается сексом со своей новой игрушкой. Она счастливая дрянь, но она не знает, каким он бывает милым, когда по утрам сидит за ноутом, просматривая новости, и пьет чай из своей большой фирменной кружки. Она не знает, что, когда пасмурно, его голубые глаза становятся совсем серыми. Она понятия не имеет, что он умный, все замечает, постоянно сопоставляет сказанное и свои впечатления, и его суждения о людях всегда пугающе точны. К сожалению, в моем случае это тоже так. Я не подхожу ему, не гожусь — слишком обычная, слишком высокая, недостаточно веселая, недостаточно красивая, недостаточно молодая и недостаточно стройная. А теперь еще вся эта история, которая, возможно, оттолкнет от меня Марконова навсегда.

Ладно, пусть. Я обещала больше не претендовать на счастье. Так, ною по привычке, потому что очень больно.

— Готово, одевайся. Препараты, которые тебе колют, ускоряют заживление и не позволяют развиться нагноению, так что через несколько дней станет лучше, а пока ходи осторожно, чтобы швы не разошлись. Не дай бог, Валентин заметит — несдобровать нам обеим. В окно прыгала?

— Ну почему же — прыгала… Веревка есть.

— Где она?

— В палате.

— Идем, заберу. Не ровен час, обыщет кто, сразу поймут, что к чему. Олька, я надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Знаю. На полицию все равно надежды нет.

— Это да. Валерка цел?

— Абсолютно. Пострадала только его самооценка и рухнула вера в человечество.

— Переживет. Он хороший мужик, Оль.

— Перестань. Это нечестно по отношению к нему.

— Пусть он сам это скажет.

— Думаю, теперь скажет.

Потому что он видел, что я сделала. Ни один мужчина, если он просто обычный человек, не способен смириться с тем, что женщина рядом с ним запросто убивает людей. И хотя я не делаю это запросто, но как раз по отношению к тем, кто пытается добыть мой скальп, пиетета не испытываю. Тут уж с чем есть, с тем и возьмите.

Охранники возле палаты делают вид, что на нас не смотрят. У Ларисы в руках поддон, накрытый белой тканью. Ничего подозрительного, тем более что Ларису все знают.

— Что, мальчишке плохо?

Охранник смотрит на меня сочувственно — видимо, даже его проняло то, что случилось.

— Температура поднялась… Вот, доктор сейчас уколет, глядишь, полегчает.

— Полегчает обязательно, и не сомневайтесь!

— Спасибо…

Теперь на куски его режь, но он будет стоять на своем: ночью из палаты никто не выходил дольше, чем на пять-десять минут. Может, и не понадобится нам это алиби, но пусть будет, есть оно не просит.

— Валера, от тебя я этого не ожидала, — Лариса прячет веревку на поддон, прикрывает белой тканью. — Как ты пошел на это?

— А у меня был выбор? Спасибо, Лариса, я уже думал, куда ее спрятать, но выходить не хотелось, а здесь места нет.

— Оно хоть стоило того?

— Думаю, стоило.

Конечно, стоило, ты увидел меня по-настоящему и понял, что лучше бы уехать в Лос-Анджелес. И сейчас я облегчу твое решение.

— Всем спать! — Лариса щупает лоб Дениса, который навис над ноутбуком, принесенным нами из квартиры, где мы оставили труп киллера. — Денька, завязывай, пора спать.

— Да, сейчас.

Вздохнув, Лариса выходит, а я пытаюсь лечь в кровать, но оказывается, эта задача мне не по плечу — в прямом смысле слова.

— Подожди, — Валерий подходит ко мне. — Я придержу тебя, а ты ложись на живот.

Он обхватывает меня за талию, и я наконец могу принять горизонтальное положение. Раны на спине болят так, что в глазах темно — словно огнем жжет, в голове звенит, и комната кружится, как карусель.

— Тебе нельзя было все это.

— Но пришлось. Валера, так карта легла. А так у нас есть какая-то фора во времени — пока контракт возьмет кто-то еще.

— Я понимаю.

— Валера, тебе нужно уезжать. У тебя работа, планы были, а здесь, сам видишь, опасно и неприятно. Так что я думаю, что ты сделал для нас все, что мог, и уж совсем ничего нам не должен, чтобы продолжать сидеть здесь, в то время как тебя ждет работа.

— Ты выгоняешь меня?

— Именно — выгоняю. Я не думаю, что ты должен подвергаться такой опасности. Ты и так понес из-за нас убытки, и нет никакой разумной причины оставаться с нами. Я хочу, чтобы ты уехал.

— Оль! Ну, не мели чушь!

Я поднимаю на него глаза — он смотрит на меня с какой-то щемящей нежностью, и взгляд его сочувствующий и понимающий, останавливает слова, которые были готовы слететь у меня с языка.

— Я люблю тебя, и я останусь с тобой. Пока ты не решишь свои проблемы, я буду помогать тебе, ну а потом — что ж, выгонишь — уйду. Но не сейчас.

— Валера, мне не нужны игры в благородство. То, что сегодня было, — это только цветочки, и, я думаю, дальше будут вещи и похуже. Не надо тебе все это видеть, и находиться рядом со мной сейчас опасно. Ты просто не знаешь, во что ввязываешься.

— Я был с тобой сегодня. Уже знаю. Все, дебаты завершаем, ложись спать. Дэн, выключай ноут, отбой. А завтра поговорим более предметно, наметим план действий и что-то предпримем. Хватит меня уговаривать, я тебе что, ребенок, не понимаю, что делаю?

— Думаю, до конца не понимаешь.

— Ничего, время у меня еще будет, чтобы понять.

— А может, и нет. И следующее, что ты увидишь — стол патологоанатома. — Меня всегда раздражала твердолобость некоторых людей, а уж этот гражданин наделен ею сполна. — Такое впечатление, что ты торопишься умереть.

— А ты?

— А я сама решу, что мне делать.

— А я, значит, не могу сам за себя решить? Оля, у тебя есть скверная привычка давить на людей и решать за них. Как будто все вокруг слабоумные, и только ты одна знаешь, как правильно поступать.

— Так оно и есть.

— Ну вы, ребята, даете… — Денька, все это время ошалело таращившийся на нас, взъерошил ладонью волосы. — Вы в своих отношениях, по-моему, запутались.

— День, не говори ерунды, — мне очень не нравится, что мой сын слышит все это. — Нет никаких отношений, что ты, в самом деле…

— А я считаю, что есть. — Валерий укладывается на слишком короткую для него кровать. — Просто ты отрицаешь из вредности, но отношения есть.

Черт подери, именно этого мне и хотелось бы избежать.

14

— Тот, кто был владельцем этого ноута, считал себя продвинутым юзером, но напрасно. — Денис продолжает щелкать клавишами трофейного ноутбука. — История удалялась, но на жестком диске все осталось, хотя его и чистили. В общем, картина маслом: владелец этого компьютера вел переписку с нескольких айпи-адресов, то есть можно отследить его передвижения. А также можно определить айпи-адрес того, с кем он вел переписку, хотя заходил его адресат с прокси, айпи динамический, и…

— День, я ни слова не поняла. Скажи мне по-человечески: мы можем узнать, откуда ему сбрасывались контракты?

— Я над этим работаю. Мам, мне домой надо, оборудование там, и мне Мэтт нужен, а он…

Денька умолк, закусив губу и нахмурившись. Да, пока не видно, что Матвей выздоравливает — хотя Семеныч и говорит о положительной динамике, но я ее не вижу. Мой ребенок испытывает страшную боль, ему плохо, и я никак, никак не могу помочь ему, вообще!

— Мам, я поеду домой! — Денис откладывает ноут и подходит к окну. — Надоело мне торчать здесь. К Мэтту не пускают — так, раз в день и ненадолго. В общем, я могу и из дому приезжать.

Я понимаю его состояние. Он привык что-то делать, привык сам руководить своей жизнью — а тут он ничего не может поделать, и ждать ему ужасно.

Мы поняли, что Матвей останется с нами, когда приходили к нему сегодня. Жар, который сжигал его изнутри, схлынул, отеки на лице и теле начали уходить, боль уже не была такой острой, и хотя он еще в реанимации, скоро его переведут в обычную палату, и это значит, что мой сын будет жить. Остальное… С остальным мы как-нибудь разберемся.

— Конечно, домой, — Валерий вздыхает. — Я здесь когда-то почти три месяца проваландался — как вспомню, так вздрогну… Что Семеныч говорит?

— Да сегодня отпустит, я думаю. Мы же целую палату занимаем, в обход всех правил. Ему, конечно, идут навстречу, но бесконечно же это не будет продолжаться…

В тумбочке вдруг раздался писк сотового. Я вздрагиваю — этого звонка я ждала, и все равно неожиданно. Это телефон зарытого в подвале невинно убиенного киллера.

— Включи прием вызова и ничего не говори. Диктофон в трубе включен?

— Да.

— Включай, — Валерий достает трубу и подает мне. — Нет, я сам.

Он нажимает кнопку, и мы втроем приникаем к трубке.

— Дима, я так понимаю, есть какие-то сложности? Клиент торопит. Почему работа до сих пор не сделана?

Я не знаю этот голос, но я знаю, у кого спросить. Я молча выключаю телефон и разбираю его. Диктофон встроен в телефон, но записи хватает на полторы минуты. Думаю, этого будет достаточно.

— Выбросим сегодня же. Перекинуть запись на комп надо, День, ты сможешь?

— Мам, ну что за вопросы? Конечно, смогу. Выбросим сегодня же.

Мне нужно подумать, а Денька поколдует с ноутом, и, может статься, мы выясним, кто же в этом деле посредник, а у него вытрясем имя заказчика. Ну а там уж, как водится. Ничего личного, ага.

— Оля, я сделал все, что мог, теперь выздоровление Матвея зависит только от его организма. Конечно, у нас здесь нет такого оборудования, как за границей, а с ним бы все было быстрее, но мы выходим его, это безусловно.

— То есть если отправить его в какую-нибудь хорошую клинику, то…

— Конечно. Меня беспокоит его глаз, но хорошего офтальмолога я не знаю где искать — а я знаю многих врачей, но именно того, что здесь нужен, у нас нет. Не потому, что врачи плохие, хотя много и плохих, а потому, что нужного оборудования нет, в это все упирается. Ожоги на лице могут оставить рубцы, нужна операция, но опять же — все упирается в оборудование. Может, в Москве есть такие клиники, но там тебе никто не даст гарантий. Оно конечно, ни один врач не даст никаких гарантий, но за границей врачебная ошибка или небрежность будет стоить карьеры, а у нас ее доказать невозможно, и даже если докажешь, дальше — ничего. Так что если есть хоть какая-то возможность отправить парня в тот же Израиль, например, я возражать не буду, он уже транспортабелен.

Марконов говорил, что сможет это сделать, но как ему напомнить? Может, он просто так сказал…

— Мне звонил твой друг Марконов. — Семеныч исподлобья смотрит на меня. — Я ему все это сказал. Думаю, вопрос решится. Оль… Этот Марконов вот. И Валерка… Я знаю, что не имею права задавать вопросы, но Валерка — мой друг, и я…

— Семеныч, перестань шаркать. Марконов — мой друг. Просто друг, ничего другого. Как и Валерий. И я никого из них силком не держу, учитывая, что у Марконова есть какая-то телка.

Ну не могу я проглотить это, никак! Мысль о том, что Марконов любит ее, целует ее, с ней вместе просыпается по утрам, убивает меня! Мне дышать больно от этой мысли!

— Ладно, Оля, разбирайтесь сами.

Это легче сказать, чем сделать — разобраться в том, во что превратилась моя жизнь.

Домой едем в молчании. Это так дико — мы все здесь, а Матвей по-прежнему в больнице, но охрана осталась там, и у меня, возможно, есть какая-то фора во времени, чтобы разобраться с происходящим. Хотя пока оно никак не складывается, сплошной ералаш. Если прислали киллеров, то зачем взрывать машины, да еще так топорно? Хотя Ирина погибла, и если бы мы оказались в машине, то тоже погибли бы. Но взрывное устройство отчего-то сработало раньше. Глупость какая-то…

Мы заходим в квартиру и молча расходимся по комнатам. Мы вернулись не все, и без Матвея мне здесь так странно… Мои дети всегда были со мной, оба. Они одновременно болели, одновременно приходили и уходили, и я даже представить боюсь, что они чувствуют сейчас — один в больнице, другой — в своей опустевшей вдруг комнате с застеленной кроватью Матвея.

— День, ты как?

Его синяк под глазом пожелтел и почти незаметен, ссадины заживают. Рука все еще перевязана, но он работает с нею, рана беспокоит его все меньше. Но глаза уставшие и грустные.

— Мам, как ты думаешь, когда Мэтт вернется?

— Семеныч говорит, где-то месяц ему быть там, а дальше будем смотреть. Марконов говорит — в Израиль его надо отправить, там долечить…

Мысль о том, что я могу расстаться с Матвеем, что он уедет в чужую страну, на месяц или больше, кажется мне чудовищной. Как он будет там, среди чужих людей? С другой стороны, я бы их обоих сейчас отправила подальше из страны, пока происходит то, что происходит.

— Хорошо бы, конечно… А мы тут пока дела утрясем.

Похоже, он планирует «утрясать дела» вместе со мной, но это абсолютно исключено. Я не хочу втягивать своего сына в то, от чего так тщательно оберегала. Не хочу, чтобы он видел то, что я могу сделать, — со мной-то дело уже ясное, а вот мои дети — другие, они выросли в мире, который я для них создала, и я тщательно оберегала этот их мир от всего, что могло бы его разрушить.

— Мам, даже не думай!

— Что?

— Ты же сейчас сидишь и прикидываешь, как бы меня от всего отодвинуть.

— Если Матвей полетит в Израиль, тебе надо лететь вместе с ним — ему будет нужен кто-то родной рядом. Понимаешь? Самое главное сейчас — это чтобы Матвей выздоровел, и ему будет лучше, если ты окажешься рядом. Поэтому ты просто найди мне нужный адрес, а я…

— Мам!

— Денис, это не обсуждается!

— Вот всегда ты так. Сама все решаешь, сама ставишь перед фактом и…

— Мать права, Дэн.

Не знаю, когда он успел войти и что успел услышать, но отчего-то он решил, что может участвовать в семейном совете, и это неправильно. Хотя, возможно, именно он сможет убедить Деньку уехать. Марконов прав, в Израиле Матвея скорее поставят на ноги, а если близнецы уедут, мне будет проще заниматься здесь разными неприятными, но, к сожалению, необходимыми вещами.

— В чем права, в том, что уже, как всегда, решила все за меня? С самого детства так — все сама, нас словно забором от себя отгородила, все у нее прекрасно, со всеми делами она справилась, все хорошо и безоблачно. А то мы с Мэттом глухие, слепые и глупые, чтобы не понимать очевидных вещей! Вот и теперь она уже все решила, а я должен…

— А ты должен мне помочь, Денис. Я не могу сейчас уехать — у меня работа, дела, и полиция еще расследует это дело. Но Матвею нужна клиника с хорошим оборудованием, потому что здесь Семеныч сделал для него все, что мог, но там его поставят на ноги и он сможет жить как жил. И ты должен быть с ним, он не может оставаться один в чужой стране, как ты не понимаешь! Рядом с ним должен быть кто-то из нас. Так уж вышло, что у нас совсем маленькая семья — и я никуда ехать не могу, но ты можешь, и я прошу тебя поехать с братом. Как ты не понимаешь, если он будет там один, у меня ни минуты покоя не будет! А как ему будет там — одному? Я боюсь думать, как ему сейчас здесь одному, так это мы, считай, в двух шагах от больницы, а если другая страна, как тогда?!

— Но, мам, а здесь…

— А здесь мы сами разберемся, о результатах доложим, — Валерий хлопнул Деньку по плечу и взъерошил ему волосы. — Здесь ты нам только помешаешь, сынок. Кто знает, кому взбредет в голову использовать тебя против матери? Сам подумай. А Матвею ты сейчас очень нужен.

— Я знаю. Я же чувствую все… Ладно, сделаю так, как вы просите. Но это неправильно, как хотите.

— Это правильно! День, ну сам подумай: как Матвею там будет одному?

— Да я понимаю…

— Ну, вот. А мне никак: тебя одного здесь не оставить, изведусь от беспокойства за тебя, и работа у меня, опять же… А ты можешь поехать с ним. Я, конечно, буду беспокоиться о вас, но вы все же окажетесь вместе, ты ему поможешь, поддержишь. Мне так спокойнее.

— Ладно. — Денька упрямо надулся. — Я понимаю, что это правильно — но и неправильно одновременно.

— Денис, мать не будет одна. Я же здесь.

Все, я больше не хочу этого слушать. Мне надо отдохнуть, пока я не спятила.

А самое странное — не звонит шеф. С того дня, когда он приезжал ко мне с горячими бумажками, он не позвонил ни разу, что на него не похоже. И мне бы надо съездить в офис и разведать, что к чему, но не сегодня. Телефон киллера я выбросила из окна машины под колеса какому-то самосвалу, сумка с оружием осталась там, где мы ее спрятали — в старом больничном подвале, а больше у меня нет зацепок, кроме слов второго киллера и голоса на пленке. Ну, и если Денька сможет что-то выудить из ноутбука почивших в бозе киллеров, глядишь, появится еще что-то.

— Валера, дай мне ту папку, что я отобрала у девицы на работе.

— Сейчас.

В моей гостиной сейчас творится бог знает что. Я слышу, как он перебирает бумаги, что-то роняет. Он так не похож на Марконова, у которого везде идеальный порядок, но это он живет в моей гостиной, а не Марконов.

— Вот. Я просмотрел — обычные фото, какие иногда делают люди.

— Мне даже трудно себе представить, что я стала бы делать такие фотографии. И уж точно не стала бы их хранить. Ирина была спокойная, неэмоциональная и упорядоченная, а потому мне трудно соотнести ее вот с этим, но, видимо, чужая душа — потемки.

— Отчего же. Очень живые снимки.

Живые — не то слово! У шефа неплохая фигура — ну, он в тренажерный зал ходит, тут удивляться нечему. Ирина же… Представить не могу, чтобы она согласилась сделать такие фото, но доказательство — вот оно. Согласилась. Но почему? И зачем хранила? И почему в сейфе? Она не была замужем, логичней было бы хранить эти снимки дома, ревнивый муж не найдет, если что, потому что нет его. А в сейфе их могла увидеть ее помощница, что и произошло. Не понимаю. Видимо, большинство людей руководствуются какими-то странными побуждениями. Либо со мной что-то не так.

— Ты прав, ничего интересного на этих фотографиях нет — кроме вообще их наличия.

— Думаешь, их подбросили в сейф?

— Вряд ли. Они ведь в моем столе были, а то, что лежали в сейфе, я знаю только со слов бухгалтерши, которую уволила.

— Так надо бы еще раз спросить у нее.

— Думаю, не удастся.

Если сукин сын Артур не соврал, он ее зачем-то убил. Я так понимаю, совсем не затем, чтобы она обо мне не болтала, просто она знала что-то еще, но что? И это «что-то» связано с шефом и делами, в которых он увяз, и очень похоже, что увяз глубоко, и мне придется увязнуть в них так же глубоко, чтобы разобраться. Все это доводит меня до бешенства.

— Почему не удастся?

— Что? А, вот ты о чем. У меня есть информация, что девица эта погибла в автокатастрофе. Но это, конечно, надо будет проверить. И если она жива, я охотно спрошу у нее, правду ли она мне сказала.

— А откуда ты узнала, что с ней такое случилось?

— Мне это сказал человек, который сам ей и устроил аварию.

— Знаешь, мне иногда кажется, что ты живешь в стране каких-то чудовищ, где царят самые кошмарные законы…

— Ага. И я тоже чудовище.

— Да, — он ухмыляется, — но очень милое.

Что-то смущает меня в этих фотографиях — может, их нарочитая какая-то художественность. Такие снимки не делаются в пылу страсти… Хотя я не понимаю, зачем их делать даже в пылу страсти, но все люди разные. И тем не менее что-то меня в них смущает.

— Оль, что тебя тревожит?

— Посмотри на эти снимки. Абстрагируйся от сюжета и посмотри на них просто, как случайный зритель. Тебе ничего не кажется странным?

Он перебирает фотографии, задумчиво нахмурившись, потом откладывает некоторые из них в сторону.

— Вот здесь мне отчего-то кажется, что снимки делали в студии.

— Вот именно! Был кто-то третий, кто и сделал эти фото, а разве бывает кто-то третий в такие интимные моменты?

— Оль, да всякое бывает.

— Я, наверное, устарела, потому что мне это трудно представить. Но я уверена, что в данном случае речь не о тандеме, а о трио. Кто-то еще был там, знал об их связи и был участником этих забав, пусть даже в качестве зрителя.

— И что?

— А то, что твой брат никому не доверяет. И если он согласился сделать эти фото, и Ирина тоже на это пошла, то третьим был человек, которому они оба всецело доверяли. Кто бы это мог быть, как ты думаешь?

— Оль, я не знаю. Я ведь не вникал в жизнь брата, мы виделись редко и общались мало.

А вот я, похоже, знаю ответ на этот вопрос. И мне просто нужно позвонить нашему поставщику канцтоваров, чтобы до конца убедиться в своей правоте. Но тебе я об этом не скажу, потому что это знание, возможно, тебя сломает. Меня бы точно сломало.

Телефон звонит как раз тогда, когда я уж совсем было собралась вздремнуть — раны на спине болят сегодня гораздо меньше, потому что Лариска выдала мне какие-то таблетки, укрощающие боль и воспаление, и я уже могу более-менее нормально спать. А тут вдруг телефон. И я даже знаю, кто звонит.

— Ольга Владимировна, мне бы с вами повидаться.

Голос у шефа какой-то погасший. Думаю, вляпался он нешуточно, и я так думаю, что скрывать присутствие Валерия в моем доме я больше не стану, глупость это.

— Да, Сергей Станиславович, я дома. Приезжайте, когда вам удобно.

— Так я прямо сейчас, можно?

— Конечно.

Валерий, ухмыляясь, смотрит на меня. Он уже понял, что я задумала.

— Я так понимаю, мне не прятаться?

— Не вижу смысла. Мы взрослые люди, и, что бы ни происходило между нами — даже если это что-то не происходит, — мы имеем на это полное право, и шефу не должно быть до этого никакого дела. А если есть, то пошел он в пень.

— Логично.

— Тем более что есть у меня одна мыслишка, хочу ее проверить.

У меня целый ворох разнообразных догадок, но тебе об этом знать пока не надо.

— Какая?

— Потом скажу.

— Ну, потом так потом.

Мне сейчас важно знать, что же хочет шеф — а то, что это связано с документами, которые я видела, однозначно. Но отчего у него был такой испуганный голос? И он даже не спросил, почему меня нет на работе, и вообще ни о чем не спросил, и несколько дней не выходил на связь, хотя обычно звонит даже в выходные… Что-то странное, совсем не в его привычках.

— Мне кажется, сейчас сюда явится совсем не твой брат.

— То есть?

— Думаю, тот, кто имеет отношение к тем документам, копии которых он мне приносил, зачищает концы. То-то я удивлялась, что шеф не звонит!

— Ты хочешь сказать, что Серега тебя подставляет?

— Думаю, да. Голос у него был… неживой какой-то. Словно заученную фразу говорил. Хотя он эту фразу и так говорил постоянно, но тем не менее, думаю, сейчас сюда явится совсем не твой брат. А даже если и он, то с ним будет еще кто-то, гораздо менее приятный.

— Серега не такой!

— Валера, когда выбирать приходится между собственной жизнью и чьей-то еще, всегда выбираешь ту жизнь, которая тебе дороже. Если бы у меня был выбор между моей жизнью и жизнью детей, я бы выбрала детей, а со мной уж как Бог даст, а вот между своей жизнью и жизнью любого другого сапиенса я бы выбрала себя, и это естественно. Так и для твоего брата моя жизнь гораздо менее ценна, чем его собственная, и это как раз тоже вполне естественно.

— Понятно, согласен. Хотя представить себе не могу, чтобы Серега впутался в какую-то скверную историю и теперь творит такое. Ну ладно, а делать-то что будем? Нужно оружие?

— А оно в больничном подвале осталось, и это, я думаю, хорошо: кто знает, что на нем значится, учитывая, у кого мы это оружие отняли? Так что, я думаю, сейчас нужно звонить в полицию и адвокату. Пусть поработают наконец, не все же нам за них трудиться.

— Сейчас позвоню.

— И что ты скажешь? Как ты станешь объяснять, кто ты такой? Нет, я сама. Уведи из дома Деньку.

— Я не оставлю тебя.

— Если это те, о ком я думаю, ты мне никак не поможешь, а вот присутствие Дениса мне помешает. Тут есть люк на крышу, поднимитесь туда и выйдите через соседний подъезд, делов-то. А я сейчас позвоню в полицию и этому… Ершову. Главное, уведи отсюда Дениса.

Пусть сам все объясняет Деньке, у него это как-то лучше получается, а у меня времени совсем в обрез. И хотя я сейчас рискую прослыть параноичкой, это фигня по сравнению с тем, что может случиться. И сама я с этим, скорее всего, не справлюсь, а даже если справлюсь — куда потом девать трупы? Но звонить я никому не стану. Думаю, я достаточно хорошо поняла, что происходит, чтобы переиграть шефа и выставить его исчадием ада. А если не смогу, у меня все равно есть план Б.

15

У шефа бледный вид, он один, но я уверена, что затевается что-то нехорошее. Я открываю дверь — шеф заходит, роняет что-то, застревает в дверях, а с нижнего этажа метнулись две тени — ну, я так и знала. Меня втолкнули в прихожую, один из нападающих обежал квартиру, второй держит меня.

— Никого.

Шеф прячет глаза — видимо, фантомные боли, оставшиеся от его совести, все еще иногда беспокоят.

— И что это значит, Сергей Станиславович?

— Это… Ольга Владимировна, вы просто поймите меня правильно, я…

— То есть вам очень важно, чтобы перед смертью я вас правильно поняла?

Он судорожно сглотнул и отвернулся. Собственно, он просто должен сделать то, что должен, выхода у него нет никакого — ему надо оправдаться перед теми, кого надували с помощью подставных фирм. А если нет Ирины и нет меня, вполне можно и обосновать, как мы обе это провернули, а потом я убрала подельницу, а сама, например, случайно выпала из окна. Или отравилась газом. Или умерла от сердечной недостаточности. Ну, как вариант.

— Я хочу с ней поговорить.

— Дело ваше, — тот, что повыше, отошел к стене. — Хотя время нас поджимает.

— Это недолго. Я должен выяснить для себя… Выйдите оба.

Он старается не смотреть на меня, его взгляд мечется по комнате — и ни на чем не останавливается. Одно дело — взорвать машину, другое — смотреть в глаза человеку, которого сейчас убьют по твоему приказу. Он слабый, и всегда был таким, даже убить самостоятельно не сумел.

— Зачем вы показали мне те документы? Чтобы узнать, поймет ли кто-то из них, что произошло? Я поняла, и не думаю, что я уникальна. Кто-то бы тоже разобрался. Вы не смогли уничтожить все?

— Нет, не смог. Ольга Владимировна, поверьте, мне это крайне неприятно. Я… совершенно мирный человек, я не собирался ничего такого… Но я сделал несколько инвестиций, о которых не счел нужным говорить вам, и две из них оказались настолько провальными, что… Отец никогда бы не простил меня! Ирина сказала, что нужно немедленное вливание средств, если мы хотим остаться на плаву, а тут пришел человек из «Орион-Про», какой-то старый друг Ирины… Я сначала даже не знал, что это вообще как-то связано с «Металлинвестом»…

— Но деньги вам предложили нехилые, и вы решили поиграть в игру с подставными фирмами. И зарегистрировали их, и деньги начали поступать, но они же оставили след, и все бы ничего, если бы со временем не оказалось, что Осокин под следствием, документы полиция изъяла, а вам на хвост сели люди из службы безопасности «Металлинвеста», документы приведут их к вам, это всего лишь вопрос времени. А если подставить меня и Ирину, то вы и фирма вне опасности, денежный след замыкался на Ирине, дальше была наличка, а проследить наличку очень сложно, если получатель мертв. Но Ирина не могла замутить это сама, и, кроме вас, только я обладала необходимой квалификацией. Вот вы с папашей и решили все сделать таким путем.

— Я не… откуда вы…

— Сергей Станиславович, за годы, что я на вас работала, я вас изучила, и неплохо. Думаю, папаша ваш все знал — вы побежали к нему каяться, он вас, конечно, пожурил — но вы же его единственная опора, старший сын забил болт на семейный бизнес и занимается тем, чем хотел, а вы плюнули на юношеские мечты о карьере моряка и влились в бизнес, чтобы сделать папе приятное. И, конечно же, папаша вам надавал пинков, но выхода у него не оставалось, и вы оба решили, что нужно нас с Ириной убрать. Единственное, чего я не понимаю, — зачем вы взорвали машину собственного брата. Учитывая, что это вы в него стреляли три года назад. Неужели так завидно было, что он живет в свое удовольствие и в ус не дует? Или после папашиной смерти делиться не хотелось?

Шеф сейчас с виду похож на ожившего покойника. Под глазами залегли темные тени, лицо стало желтовато-серым. Он смотрит на меня с ужасом и ненавистью. Как противно все знать…

— Так зачем? Потому что мою машину минировал кто-то, знающий дело, а вот Валеркина машина была заминирована дилетантом. Я так понимаю, мою машину минировал лично старший Витковский, а вы были на подхвате — то, что вы никого для этого не наняли, очевидно, вы никому бы не доверились в таком деле. Тем более что папаша когда-то служил в саперных войсках. Лет шесть назад сам хвастался на корпоративе.

— А вы вот так все и запомнили?

Он злобно зыркнул на меня, и на какой-то миг в его лице проступила его настоящая натура — злобного, неуверенного в себе, завистливого и мелкого мужичонки. Впрочем, я всегда знала, что он не является ни образцом рыцарства, ни светочем добродетели. Но также я всегда знала, что он не слишком умен, а потому я сейчас его переиграю.

— Я все запоминаю, Сергей Станиславович. Всегда и все, такая привычка.

— Тогда с чего вы взяли, что это я стрелял в брата?

— Это очевидно. Ваша деятельность на посту руководителя была бы вполне эффективна, если бы вы старались вникать в некоторые вещи, а вы оставляли это мне. Я поняла, что вы, мягко говоря, не горите на работе — вот папаша ваш горел, а вы нет. Но папаше нужна была смена, и когда старший сын отказался от этой великой чести в пользу собственной жизни, он был изгнан из семьи, причем показательно — выпихнули в прямом смысле, в чем был. Вы тогда оканчивали школу и все это видели, и перспектива оказаться на улице вас ужасала. И хотя вы мечтали поступить в военно-морское училище, все же не посмели об этом даже заикнуться — отучились в вузе, выбранном для вас отцом, работали на фирме, а потом возглавили ее, когда папе захотелось покоя. Но он продолжал держать вас за яйца очень крепко, и когда вы вкладывали деньги в рискованные проекты, не посоветовавшись со мной, вы просто хотели уйти от этой зависимости — от отца, и частично — от меня. Но не получилось. И все эти годы вы люто, до умопомрачения завидовали старшему брату: как же, занимается тем, чем всегда хотел, и преуспел — работает за границей, пишет книги, которые издают во всем мире, он свободен в своих решениях, а вы как раб на галере! Вот и выстрелили ему в спину — не думаю, что вы это планировали, просто уж очень момент удобный был, да? А из чьего ружья вылетела дробь, определить невозможно, и вы это знали. А вот внедорожник его вы сразу срисовали у моего дома и поняли, где и у кого он тусит — он же сказал вам, что остановился у знакомых ребят, пока их мать в больнице. И если тот выстрел три года назад был спонтанным, просто эмоциональным порывом, то тут уж ни о какой минутной слабости речи нет, машину вы минировали вполне сознательно, просто неумело. И вам даже в голову не могло прийти, что ключи от такой машины можно вручить кому-то постороннему, вы были уверены, что ваш брат сядет за руль, со мной или без меня. Целью-то был он, а я — так, в виде приза пошла бы. Мои дети, которые тоже могли сесть в эту машину, вас не интересовали. В результате мой сын сейчас в реанимации, и уже за одно это я бы утопила вас в ложке воды.

— Этого никто не докажет. Зато теперь меня не будет мучить совесть — вы весьма опасны, Ольга Владимировна.

— Если бы вы не взорвали моего сына, мои знания были бы просто моими знаниями, но после того, что вы сотворили с моим ребенком, — уже нет.

— Думаю, это уже неактуально. Что ж, Ольга Владимировна, фирме будет тяжело без вас. А об остальном повторюсь: ваши измышления недоказуемы.

— Я бы не стала этого утверждать. Доказать можно все, если знать, что именно и где искать. Конечно, сейчас это все — просто мои умозаключения, но я думаю, что права. Я всегда вижу правду, Сергей Станиславович, иначе я бы не стала тем, кем стала. С Ириной вы решили вопрос вдвоем — вы знали, что я оставила машину, и послали Ирину на смерть, несмотря на то, что оба с ней спали.

— Что… что вы хотите этим сказать?

— Только то, что ваш почтенный родитель не позволял вам даже потрахаться самостоятельно, а только под своим чутким руководством. Думаю, он любил смотреть, вряд ли его хватало на большее.

— Что? Откуда вы…

— Откуда я это знаю? Сергей Станиславович, это слишком очевидно. Фотографии в сейфе у Ирины, вложенные в белую папку с вензелями… Всего-то и надо было поинтересоваться у поставщика, для кого заказывались такие папки. Они ведь достаточно дорогие, поэтому заказывали их либо вы, либо ваш отец, либо Ирина. А то, что фотографии были в сейфе у погибшей Ирины, говорит о том, что она вам обоим безгранично доверяла, раз хранила снимки у себя. Срамота, ей-богу! Но вам с папашей нужно было на кого-то свалить дело, иначе вам бы конец пришел — вот вы и Ирину подставили, и меня решили впутать.

— Это ваши измышления.

— Неужели? А я считаю, что вы с папашей — два мерзких извращенца. Убрав Ирину, вы убрали свидетеля, но оставалась я. Уж я бы сразу поняла, что к чему, если бы ребята из «Металлинвеста» меня спросили. Вот почему папаша велел вам расправиться со мной — но сделать это лично, чтобы не бояться потом шантажа. А вы не знали, как поступить, а тут оказалось, что в деле замешан ваш брат. Вы слетели с катушек и не нашли ничего лучшего, чем соорудить самодельную бомбу — ну, вы почти научились, глядя, как папа это делает, но «почти» не считается. И были удивлены и расстроены, когда утром к машине вышли мы с ребятами, а не Валерий.

— Он всегда сам водит. Даже мне никогда не позволил проехаться на его машине. И я был уверен, что…

— Но не в этот раз. А моя смерть не должна была выглядеть убийством, только несчастным случаем или результатом болезни, иначе у людей из «Металлинвеста» возник бы вопрос, кто меня убрал. Так что я, уцелев при взрыве, оказала вам услугу. Ведь просто пристрелить меня было нельзя, а заманить на крышу и столкнуть, например, у вас кишка оказалась тонковата, потому вы и притащили целый комитет. Но папа велел вам все сделать самому, чтобы не оставлять свидетелей. И возникает вопрос: как долго проживут эти двое граждан, которые сейчас приложили уши к двери, после того как меня убьют? Ведь это не просто свидетели. Если их, не дай бог, арестуют, они тут же покажут пальцем на вас. И если по-правильному, то их тоже придется убрать, причем сразу после выполнения работы и, что самое прискорбное, собственными силами, чтобы совсем уж гладко. Меня вы собственноручно убить не можете, да и не хотите — вы боитесь, и вам нужно алиби. Не для полиции, а для интересующихся из «Металлинвеста». Что вы придумали для приглашенных специалистов? Автокатастрофу? Дистанционный взрыв? Прямо сейчас их машина стоит за моим домом. Вы, по идее, должны выйти отсюда гораздо раньше этих двоих — да так, чтобы кто-то из соседей вас заметил и время запомнил. А они должны остаться со мной как минимум минут на двадцать и сделать то, что вы им велели, а вы тем временем позаботитесь об их машине.

Повисла такая ощутимая пауза, что ее можно пощупать. Но я бы не стала. Дверь открылась, и две пары глаз уставились на шефа.

— А ведь она, пожалуй, дело говорит, — высокий вошел в комнату и приблизился к шефу. — Весь план описала как по нотам, словно сама составляла.

— Ребята, да вы что! Конечно, она описала — она аналитик от Бога, неужели я бы стал опасаться непроходимой дуры? Но я же с вами по-честному, даже деньги все вперед заплатил!

— Деньги-то ты заплатил, но что они для тебя? — тот, что ниже, тоже подошел к нам. — Ну-ка, покажи, что у тебя в карманах?

Они закружили вокруг шефа, как пара акул, потом тот, что повыше, схватил его за голову, прижал согнутой рукой горло, шеф изо всех сил вцепился в эту руку, а низенький обшарил его карманы.

— Вот же сволочь!

В его руке — небольшое круглое устройство и маленький пульт.

— Видал? В кармане пиджака поместилось, такие технологии сейчас, не угонишься за всеми новинками… Тут количество С-4 меньше спичечного коробка, а ведь если поставить под бензобаком, то хватило бы и этого, чтобы машину разнесло в клочья…

— Вместе с нами. И концы в воду, — высокий отпустил шефа и уставился на него с недобрым интересом. — И ведь если бы не стал ты с ней разговаривать, не сказала бы она всего этого, не успела бы просто. Умна, стерва, уважаю. Но с ней-то все ясно, а что с тобой теперь делать?

— Ребята, это… Вы просто неправильно поняли, я совсем не собирался, эта взрывчатка предназначалась не вам!

— А кому? — высокий презрительно фыркнул. — Все, забираем его.

— Ага, — второй достал из кармана наручники. — Руки-то сам протянешь или тебя просить надо?

— Вы… Вы совершаете ошибку! Я клиент, я вам деньги заплатил!

— Ты не клиент, а сука! Убрать нас собирался, мразь? Мы девку пришибем, в машину садимся, отъезжаем, а ты нам вслед кнопулю нажал — и все, никаких свидетелей, и ты чист! Или ты думал, мы не поймем, об чем она здесь толковала насчет всех этих денег, которые ты поимел через подставные фирмы, организованные для оттока капитала холдинга «Металлинвест»? Так я когда-то экономический факультет окончил, — высокий вздохнул. — Но дело уж очень неприбыльное по сравнению с нынешним ремеслом. Так что давай, собирайся!

— Что… Что вы хотите со мной сделать?!

— А сдадим тебя ребяткам из «Металлинвеста» — с аннотацией в виде пересказа сегодняшнего разговора, — второй защелкнул на запястьях шефа наручники. — Мадам, мое почтение и извинения. Ну, и благодарность наша с напарником не знает границ. Обращайтесь.

— И ничего, что я вот так вас обоих в лицо видела?

— Ничего. Эти лица свое отработали, завтра уже другие будут сделаны. Приятного мало, но работа требует смены имиджа. Вот телефончик, если нужда возникнет или проблема какая — звоните, не стесняйтесь.

Он протягивает визитку — уже знакомую мне. Точно такая же лежала в кармане убитого мной киллера, только эта новая, не затертая.

— Спросите Пупсика. Меня там все знают, скажете, кто вы — и я с вами свяжусь. Засим — откланиваемся. Бери это говно, и пошли!

Надо же… С такой рожей и такой профессией — и Пупсик! Похоже, у кого-то мрачное чувство юмора, потому что в связи с ним на ум приходит только кукла Чаки.

— Один вопрос можно? Нет, не вам — ему.

— Да, конечно, — высокий тряхнул шефа за шиворот. — Отвечай даме, сука, не то я тебе глаз выколю.

— Сергей Станиславович, это вы прислали ко мне в больницу гражданина, переодетого медсестрой?

Недоумение на лице шефа абсолютно неподдельное, и я понимаю, что догадки мои верны.

— Так я и думала. Спасибо. Прощайте.

Они тащат шефа к выходу, а он в ужасе от вдруг открывшейся перспективы общения с гражданами из «Металлинвеста», и ноги его не слушаются. Я бы, возможно, пожалела его, если бы не Матвей и если бы он не привел в мой дом убийц.

Вздыхаю и поднимаюсь на ноги. Надо отключить таймер и запись.

Цифры пляшут как безумные, осталось три минуты. Хорошая штука — новые технологии! Это Клим придумал когда-то — если нужно, я могу либо взорвать здесь все, либо нейтрализовать всех, кто здесь находится. Даже мальчишки не знают, как оборудована наша квартира — и, надеюсь, никогда не узнают. Я отключаю сигнал, и таймер замирает. Каждый месяц я проверяла исправность системы, и сегодня она мне почти понадобилась. И, похоже, понадобится еще, и я надеюсь, что мои дети в это время будут очень далеко отсюда, потому что если придется взорвать, я не успею им объяснить, что нужно делать, а рассказывать им об этом оборудовании я не хочу, как и проводить учения. Их мир должен быть прост и ясен.

Вопрос теперь в другом: как все это объяснить Валерию? А еще ему придется узнать, что его папаша — мерзкий старый извращенец, который ложится в постель с собственным сыном, и неважно, что они при этом трахались не друг с другом, все равно мерзко. А еще Валерий узнает, что его родной брат пытался его убить. Причем два раза. Это больно, несмотря на то, что он отрезал себя от семьи — хоть и не по своей воле, конечно, но терять иллюзии очень трудно. Когда от него отвернулись родители, он думал, что уж брат-то у него остался, они общались, он хотел этого общения, а теперь получается, что брат его все эти годы ненавидел — именно за то, что папаша не может добраться до него, старшего, чтобы помыкать им и ломать ему жизнь. Иногда я думаю, что некоторых людей надо бы стерилизовать, вот что. Например, родителей этих двоих братцев допускать к деторождению было нельзя в принципе. Но что теперь об этом сокрушаться.

Я знаю, что будет дальше. Мне позвонят из «Металлинвеста» и предложат прийти на беседу — им нужно будет уточнить детали. Также я думаю, что шеф вряд ли дотянет до суда, а старший Витковский… Ну, с ним, я думаю, тоже как-то уладят дело. Меня это не касается, у меня своих проблем полно.

Ожил мой сотовый, и я никак не могу понять, где он пищит.

— Люша, как твои дела?

Это Марконов. Как же я люблю его голос! Боюсь даже думать о том, чтобы рассказать ему о произошедшем здесь и сейчас, не говоря уж о том, чтобы он как-то узнал о прошлых моих подвигах. Он никогда этого не поймет, просто отгородится от меня стеной и пропадет с радаров, а потому — он никогда не узнает!

— Да ничего, Виталик. Матвею уже чуток получше, Денька тоже выздоравливает — в общем, как-то…

— Завтра Матвея перевезут в одну из клиник Тель-Авива, Дениса тоже собери — документы ему выдай на двоих, остальное уже устроено. Надеюсь, ты не против, что я сам все решил?

— Нет, конечно… Просто… Виталик, это же очень дорого, а я…

— Люша, хватит жеманства. Нужно — значит, нужно, парня там на ноги поставят гораздо быстрее и второго осмотрят и подлечат. Ну, и пластика Матвею, похоже, будет нужна, и хороший офтальмолог. Я в курсе всех его диагнозов, а потому — завтра привезешь Дениса в больницу к десяти, там уже будет ждать Ершов с машиной и документами. Люша, что ты молчишь? Ты все поняла?

— Да, конечно. Спасибо тебе, Виталик, ты…

— Мы друзья, хватит расшаркиваться. Парней в Тель-Авиве встретит мой сотрудник, все организует как надо. Тебе я денег перевел, сиди дома и лечись, отдохни, выспись нормально, слышишь?

— Ага.

— Все будет в поряде, Люша, не кисни. Кстати, у меня к тебе вопрос. Ты знакома с Артуром Прохоровым?

— Да, а что?

— Ничего. Пока, я побежал.

Вот он всегда такой — деловой, вечно спешащий, но делает для меня то, что когда-то делал только Клим — облегчает мне жизнь. Но, в отличие от Клима, он меня не любит. Но сейчас я так благодарна ему за то, что он отправляет моих мальчишек отсюда подальше, что почти не думаю о его тамошней телке и о том, что он с ней… Нет, не буду я об этом думать, иначе сойду с ума! У меня с Богом отныне договор — я отказалась от своего счастья, а он оставил мне Матвея. Все по-честному. Интересно, почему он спросил меня об Артуре?

Я пропустила момент, когда в замке повернулся ключ и в дом зашли Денька и Валерий. Денька смотрит на меня исподлобья, он явно обижен, что я пнула его из дома, когда здесь намечалась заварушка. Валерий тоже недоволен, но я переживу их недовольство.

— День, завтра вы с Матвеем летите в Израиль. У него с глазом проблема, которую надо решать уже сейчас, а у нас нет ни оборудования, ни врачей нужной квалификации.

— Но как?..

— Марконов только что звонил, сказал, что уже все организовал. Собери свои вещи и для Матвея захвати, ну и загранпаспорта ваши не забудь. Завтра к десяти в больнице будет ждать адвокат с бумагами и транспортом, поедем в аэропорт, там вы сядете на специальный самолет и полетите в Тель-Авив, где вас встретит человек Марконова, все хлопоты возьмет на себя. Господи, что ж за напасть такая, уже все было хорошо!..

Я знаю своего сына. Если сейчас я примусь причитать и глотать слезы, он нипочем не станет выяснять со мной отношения и задавать неудобные вопросы — просто потому, что на фоне новых переживаний позабудет о старой обиде. Вот я сейчас понагнетаю, и Денька сделает то, что я ему говорю, и завтра они оба улетят туда, где их не достанет вся эта история. А я здесь решу проблемы так или иначе, не оглядываясь на близнецов.

— Да одежду теплую не забудь!

— Мама, там жара!

— Мало ли… Я в Интернете читала, что как-то там даже снег выпал…

— Это зимой, мама. Где наши паспорта?

— Да где ж! Вы их у себя в гадюшнике храните, я туда и не лезу. Ищи.

— Ага, понял. Вот она, папка… Мам, а что у Мэтта с глазом?

— Да кто знает? Они здесь ничего толком сказать не могут, потому что нет нужной аппаратуры.

— Как всегда!

— И пластика ему, видимо, понадобится, а уж там-то… Я так благодарна Марконову, что он все это организовал!

— Да, стоящий мужик, хотя и очень странный, — Денька запихивает в рюкзак белье и носки. — Надолго мы туда?

— Откуда мне знать, сынка… Зависит от того, как Матвей будет выздоравливать. Но мне будет спокойнее, если ты будешь с ним рядом — и ему будет лучше, если вы будете вдвоем. Мы уже обсуждали это.

— Просто я не думал, что так скоро.

— Я тоже, но у Матвея времени нет. И я рада, что вы будете вдвоем, ему так будет легче.

— Это понятно. И при пластике у них будет образец того, что нужно сделать с его лицом.

— Вот ведь… Я об этом не подумала, а ведь ты прав! День, щетки зубные надо новые купить и станки для бритья. Давай-ка сейчас по магазинам проедемся, купим тебе и Матвею приличных обновок, а то что ж в ношеном ехать…

— Мама!

— Что — мама? Ты посмотри на свои штаны!

— Нормальные у меня штаны.

— Я не говорю, что они психические, но они годятся только на роль тряпки. Едем за покупками или ты хочешь довести меня до инфаркта?

Мои дети ненавидят ходить по магазинам. Чтобы купить им одежду или обувь, мне приходится из кожи вон лезть, проявлять чудеса дипломатии и использовать все свое умение манипулирования их сознанием. Я уговариваю, угрожаю, давлю на психику, но поход по магазинам все равно превращается в обоюдную пытку. Я готова купить им что угодно, лишь бы они согласились это надеть, а они придирчиво меряют десяток джинсов, на мой взгляд, абсолютно одинаковых, и выбирают, выбирают, чтобы в итоге какие-то из них все-таки счесть приемлемым вариантом, хотя вот убейте меня, а я разницы не вижу. С остальными вещами та же история, причем близнецы хором утверждают, что я ничего не смыслю в моде. Это я-то! Но они считают, что не смыслю.

— День, кроссовки эти здесь можно носить, а там неприлично. Ну, и прочее. Поехали, сынка, купим чего-то одеться, и на ноги, и шапочки, там же солнце, голову напечет, и тогда…

— Мать, а ведь ты сейчас морочишь мне голову.

Денис смотрит на меня пристально и очень знакомо. Так иногда смотрю я сама, когда хочу кого-то загнать в угол.

— Ты решила сбить меня с толку, запудрить мозги, чтобы я не думал о том, что здесь происходило в последний час. И у тебя почти получилось — снимаю шляпу, умеешь ты дергать за нужные ниточки. Но почти — не считается. И пока я не услышу, что произошло, я шагу отсюда не сделаю, и никаких шапочек!

Да, мальчик вырос. И вырос очень похожим на меня, причем не думаю, что это слишком хорошо для него.

16

— Я просто поверить не могу!

Валерий меряет комнату шагами, ероша волосы. Я понимаю его — только что он собственными ушами слышал, что его младший братишка дважды пытался его убить.

— Это недоразумение какое-то…

— Валера, никакого недоразумения. У меня было много времени, чтобы подумать, я свела все в кучу, и получилась такая очень четкая, в общем, картинка.

— И ты молчала!

— А ты бы мне поверил?

Он вздыхает и опускает голову.

— Нет, не поверил бы… Ни за что бы не поверил! Знаешь, даже сейчас я вот понимаю, что это правда, а разум отказывается принимать. За что, почему? Мы не виделись много лет, я никак ему не мешал, ни на что не претендовал…

— Валера, может, археолог ты и хороший, а в людях ни хрена не разбираешься. Как это — за что? Да за все: за то, что смог послать в пень папашу, за то, что занимаешься тем, чем всегда хотел, за то, что успешен в своем деле. А брательник твой, скажу тебе как другу, в роли руководителя фирмы — вообще не взлетает. Не любит он дело, которым занимается, и не вникает в него, радости оно ему не приносит. А тут еще дражайший папаша постоянно контролирует, строит его, как пацана… А ты живешь себе, как дельфин в море, и в ус не дуешь — сам себе хозяин, за границей работаешь, книги издаешь, и плевать тебе на папу и его бизнес. Брат твой в эти риски провальные влез только затем, чтоб по-быстрому бабла срубить и пропасть с папашиного радара. Со мной он этими планами — инвестиции я имею в виду — не поделился, он же знал, что я сразу пойму, в чем дело, но если б поделился, то не пролетел бы с деньгами, и его эта мысль бесила: ведь я бы разобралась, а он — нет! Потому и влез в это дело с «Металлинвестом».

— Расскажи.

— «Металлинвест» — огромный холдинг, но заправляет там один человек — такой себе Михаил Семеновых. Слыхал?

— Нет, а что, должен был?

— Я слыхал, — Денис сосредоточенно думает над моими словами, и я понимаю, что он сейчас систематизирует и анализирует информацию. — Он храм какой-то строит… И вообще меценат.

— Меценат — это он сейчас, когда жирком оброс. А в то время, когда я его знала, был он на подхвате у Клима.

— Отец знал его?! И ты?

— Конечно. Почти все крупные теперешние состояния, так или иначе, выросли из беспредела девяностых. Клим заприметил Михаила в скольненской группировке — не слишком сильный физически, он был неглуп, и Клим перетянул его сюда. Здесь они делали свои дела, и Семеновых часто бывал весьма полезен, но в какой-то момент, видимо, решил пуститься в самостоятельное плавание. У Клима не было феодальных замашек, хочешь уйти — иди с богом. Семеновых втиснулся в какое-то предприятие в Челябинске и провернул там такую приватизацию, что оказался владельцем большей части акций. Вот с этого момента и начался «Металлинвест». И хотя это сейчас уважаемый холдинг, но люди-то не меняются. Как был Миша Семеновых бандитом, так и остался, и то, что он поумнел и заматерел, не отменяет того факта, что методы у него остались прежние. И служба безопасности у него наполовину укомплектована старыми спецслужбистами, а наполовину — бандюками. Но единственное, что он не терпит в людях и никому не прощает, — глупость. Так что дураков около него нет, иначе нипочем бы они не вычислили шефа.

— Я не понимаю… Что сделал Серега этому «Металлинвесту»?

— Валера, вот лично он напрямую — практически ничего. Но у Семеновых есть зам и коммерческий директор, некто Илья Басанский. Молодой, очень амбициозный, учился не то в Оксфорде, не то в Йеле, не помню точно, — но где-то там, неважно. Басанский контролировал все денежные потоки и делал это несколько лет. Семеновых доверял ему настолько, насколько вообще может кому-то доверять, не знаю, почему. В общем, парень придумал схему: якобы для каких-то работ нанимались фирмы-однодневки, те нанимали субподрядчиков, субподрядчики передоверяли еще третьим фирмам. Работы якобы выполнялись, деньги платились — и все, фирма закрывалась. Но поскольку сам Басанский не мог светиться с этими фирмами, он вступил в сговор с господином Осокиным, с которым учился в одном буржуйском университете, а тот в числе прочих сговорился с твоим, Валера, братом, который и организовывал ему эти фирмы, а потом закрывал их, деньги же изымались и, сам понимаешь, шли в карманы нашим концессионерам. Расчет был на то, что в миллиардном обороте холдинга суммы, которые эти двое присваивали, никто отслеживать не станет.

— Но кто-то стал.

— Я же тебе говорю: Семеновых дураков на службе не держит. Наши два красавца, пойманные на горячем, засуетились, подчищая документацию, но некоторые документы оказались уже недоступными. В частности, некая фирма «Орион-Про» и ее директор господин Осокин попались на каких-то махинациях, не связанных с «Металлинвестом», и вся документация оказалась недоступной после выемки, произведенной полицией. Но недоступной она была для шефа и господина Басанского, а не для службы безопасности господина Семеновых. Вот так и начали распутывать этот клубок. Шеф в ужасе побежал каяться перед папой, а папа не нашел ничего лучше, чем перевести стрелки на Ирину и на меня. Ну, с Ириной все ясно: то, что она была в курсе всего, это однозначно, без нее шеф не смог бы такое дело провернуть. Он спал с ней, у них были отношения, он ей доверял, вот и затеяли они это все вдвоем, Ирина все просчитала и все оформляла так, чтобы выглядело пристойно. Но это выглядело пристойно, если не собрать картинку в целом, а кто-то собрал, и тогда твои родственники решили подставить меня и Ирину. Ну, отчего Ирину — понятно, там кое-где были ее подписи, а меня зачем? Да затем, что только у меня была нужная квалификация и возможности. Ирину взорвали в моей машине, я же оказалась для них временно недосягаемой, к тому же меня устранить вот так было нельзя, нужен был добротный несчастный случай или смерть от естественных причин, иначе люди из «Металлинвеста» ни за что не поверили бы инсценировке.

— Но они оба с ней спали! Черт подери, я просто поверить в это не могу! Как такое вообще возможно, отец что, совсем свихнулся?

— Мужчины ради удовлетворения своей похоти и не такое делают. Да, они оба с ней спали, но это не остановило их, когда понадобился козел отпущения. Они просто принесли ее в жертву, а она была настолько глупа, что доверяла им. Именно потому, что их совместная половая жизнь была столь… необычна, она думала, что может им доверять.

— Это… мерзкое извращение!

— Согласна. Мне всего-то и надо было, что позвонить поставщику канцтоваров и спросить, для кого заказывали белые папки, чтобы узнать, что заказывали их лично для господина Витковского-старшего. Ну а это значит, что третьим в вышеуказанном действе был именно он.

— Не говори мне об этом, меня сейчас стошнит…

— Всецело тебя понимаю, я просто пытаюсь полностью воссоздать картину, и тут уж не должно быть никаких белых пятен. Больше мы к этому возвращаться не станем. Видимо, после смерти Ирины расследование службы безопасности «Металлинвеста» немного притормозилось, но ненадолго. И тогда шеф, собрав копии того, что они не успели уничтожить, явился ко мне: во-первых, ему надо было понять, можно ли свести воедино эти куски, а во-вторых — убедиться, что меня можно спокойно подставить и убрать. А я, просмотрев документы, все поняла, в голове сложилась картинка, но она бы там и осталась, если бы не то, что он сделал дальше.

— Тогда он и увидел мою машину?

— Да. Он заметил твой внедорожник, свел концы с концами и решил, что случай как раз подходящий — убрать тебя и успокоить нервы. Нанимать ему никого и в голову не пришло, потому что, когда папаша делал взрывчатку для Ирины, он присматривался, вот и воспользовался своими новоприобретенными знаниями, соорудил, как ему казалось, аналог и присобачил тебе под капот. Но парень был невнимателен, все сделал топорно и присоединил не там, где надо, поэтому она сработала, когда разблокировался замок. В результате пострадал Матвей, и жив он только потому, что взрыв, который должен был направляться внутрь машины, направился за ее пределы — в нашу с Денисом сторону. Потому нас и задело, хоть мы и стояли далеко, а Матвея отбросило взрывной волной. Валера, все просто.

— Просто… Я говорил тебе, что ты чудовище? Вот так свести все это в одну картинку мог только человек с таким же мышлением, как у всех этих. Ты чудовище, Ольга Владимировна!

— Ага. Дикое, но симпатичное.

— Весьма.

Он поднялся, прошелся по комнате, приблизился к окну. Мы с Денисом переглянулись — уж я со своим сыном на одной волне, он меня правильно понимает. Уверена, что и Марконов понял бы. А этот парень — ну, что с него взять, с археолога? Эпохи, которые он изучал, конечно, вещь интересная, но надо же понимать, что человечество совершенно не изменилось в вопросах совершения преступлений и их сокрытия. Просто если раньше это был яд или нож под ребро, то теперь — взрывчатка или несчастный случай. Или укол некоего препарата, например.

— И что теперь будет?

— Ну, тут я могу лишь предполагать…

— Предполагай, я хочу знать.

— Думаю, из братца твоего граждане из «Металлинвеста» уже сейчас трясут все подробности его биографии, включая факты детского онанизма. А дальше — кто знает? Может, сдадут его в полицию, а может, он будет вести машину в нетрезвом виде. Папашу твоего тоже достанут, не сомневайся, это дело времени. Если он не совсем дурак, то уже сейчас мчится в аэропорт, теряя тапки. В общем, как говорил незабвенный Гоцман, — картина маслом. Мы уже можем ехать по магазинам?

— Нет, — Денис хмурится. — Тогда получается, что в больнице тебя пытался отравить человек, нанятый кем-то другим. То есть имеется еще один человек, желающий тебе смерти.

Я могу гордиться своим сыном! Ту половину генов, что он получил от меня как подарок в день своего рождения, он использует на всю катушку.

— Да, есть кто-то еще.

— И что ты собираешься делать?

— Сынка, я пока не решила. Дело в том, что я не сегодня завтра жду звонка из «Металлинвеста» — вряд ли сам Миша Семеновых снизойдет до меня, хотя чем черт не шутит, но его начальник службы безопасности Константин Фролов — уж обязательно. Об остальном подумаю позже.

— И потому ты нас отправляешь в Израиль?

— Я отправляю вас в Израиль, потому что Матвею нужна реабилитация и несколько операций, которые Семеныч сделать не может — он не окулист и не пластический хирург. Он сам всецело поддержал эту идею, и вы поедете туда, потому что промедление может стоить твоему брату зрения и вообще — здоровья, если уместно это слово сейчас, ввиду того, во что он превратился. Ну, вот так уж совпало. Но, будь вы оба здоровы, я бы вас все равно услала.

— Мы бы не поехали.

— Да куда бы вы делись с подводной лодки…

— Ладно, — Денис упрямо смотрит на меня. — Но я ни за что не поверю, что ты понадеялась только на нужную тебе реакцию киллеров. Они могли бы просто убить вас обоих — со злости или чтобы не оставить свидетелей, и все. У тебя был в запасе еще какой-то план.

— Ага, был — план Б. Но, поскольку мне не пришлось им воспользоваться, говорить о нем я не буду.

— То есть как?

— А вот так. Это моя интеллектуальная собственность. Все, хватит болтовни, поехали по магазинам.

— Мам, а нельзя не ехать по магазинам? Шмотки у нас вполне приличные…

— Ты решил свести меня в могилу? Становись в очередь. День, ты же не хочешь, чтобы израильтяне решили, что я плохая мать, раз мои дети ходят в какой-то рванине?

— Ну мам…

— Они там решат, что я плевать на вас хотела, что держу вас в черном теле, потому у вас нет приличной одежды. Израильтяне подумают, что у вас вообще нет матери, раз вы… Так, хватит препираться, едем, пока магазины еще работают. Одевайся, а пообедаем где-нибудь по дороге.

— Я вас отвезу, — Валерий, похоже, переварил информацию. — Оль, прости, что не поверил вот так и назвал тебя чудовищем. Потому что это не ты чудовище, а они.

— И я тоже, Валера, не обольщайся. Я одного с ними поля ягода, уж ты мне поверь. Просто принципы у нас различаются, только и всего — но не в той части, которая касается выживания.

— Я подумаю над этим.

— Подумай. А то ведь едва не вляпался в отношения с такой темной личностью, как я, а это не что попало — для человека и парохода, так сказать.

Мы спускаемся по лестнице и садимся в машину. Если сейчас она взорвется, это будет неслыханное свинство!

Но нет, двигатель завелся, машина двинулась между домами, выехала на проспект.

— Признайся, ты об этом подумала.

Валерий сосредоточенно смотрит на дорогу.

— Мы все об этом подумали — а ну как твой папа решил все-таки довести начатое сыном до конца?

— Он не… Черт! Как все это дико! Нет, я понимаю, что он тот еще сукин сын, но чтоб докатиться до убийства…

— Валера, у него выбора не было! Или оставить все как есть и в результате получить обанкротившуюся фирму и сидящего на нарах любимого сына, или убрать двух ничего для него не значащих баб — и жить как жил, ездить в Альпы на лыжах кататься. А если знать, что нужная квалификация во взрывном деле у него имеется…

— Объясни, как ты увязала тот несчастный случай три года назад — и взрыв машины?

— Валера, да я еще тогда, когда ты мне рассказывал, уже знала, что выстрелил в тебя твой брат. Просто промолчала, не хотела холливара с твоей стороны.

— Чего?..

— Сленговое слово, от близнецов нахваталась. В общем, ты мне рассказывал, как все было? Рассказывал. И стало очевидно, что никакой это не несчастный случай — утиная охота была, а не охота на лис, стреляли все в небо, Валера. А ты стоял на земле, и тебе выдали заряд дроби прямо в спину. Стреляли именно в тебя, но кто? Твои друзья-археологи, для которых сама охота состоит в выпить водки под свежесваренную уху из пойманной в луже плотвы? Ты мне сам сказал — никто из вашей компании так никогда и не убил ни одной утки. То есть это была твоя компания, годами хорошо знакомые люди. А братец твой был там чужой, и вот поди ж ты, именно тогда, когда он оказался там, тебя и подстрелили. Это никак не может быть совпадением. Вот вы накануне сидели у костра, тихонько выпивали, пели под гитару свои привычные песни и болтали за жизнь, шутили между собой, обсуждали что-то интересное всем вам — для вас это было привычно, вы годами так общались. А он сидел рядом и понимал, что его в этой тесно спаянной компании приняли просто потому, что он твой брат, а так он среди всех этих милых людей, достигших немалых высот в своем любимом деле, совершенно чужой, как и везде, собственно. И ему нечего было сказать, и песен он никаких не знал, и никогда у него приятелей таких не водилось, и вообще вся ваша вольная жизнь показалась ему ужасной несправедливостью по отношению к нему, любимому, потому что у него был институт, где богатые дети богатых родителей учились делать бизнес и свободное время проводили где-нибудь в Европах или на очередных островах. А он, может, всегда хотел вот так, как ты, — да папаша на горло наступил. Ему же невдомек, Валера, что он сам это выбрал — не папаша, а он сам, так, как ты выбрал свою жизнь, так и он выбрал то, что у него в итоге есть. Но у таких людей, как твой братец, всегда виноват кто-то другой, а не он сам. Вот стоял он утром с дробовиком и смотрел, как ты в камышах лениво потягиваешься — ты ведь даже ружья на эту бутафорскую охоту не взял, да у тебя его и не было никогда, ружья этого. А у брательника было, и он стоял и глядел, как ты зеваешь навстречу восходу, и такая его злоба обуяла, что не удержался он. Потом и сам испугался, но дело было сделано.

— Ты так это рассказываешь, словно сама там была! Но самое странное, что все, описанное тобой, примерно так и происходило. Откуда ты…

— Я аналитик, Валера. Не финансовый аналитик, а вообще. А потому я знаю, что происходило, что происходит и что из этого всего получится. Так, например, я точно знаю, что бомбу под капот твоей машины ставил твой брат, потому что если бы ее ставил твой папа, то мы бы сейчас не ехали за покупками для поездки в Израиль, а готовились бы к поминкам. Папа у тебя педант, все, что делает, он делает отлично, за это же самое он и меня ценил, кстати. И я знаю, что путь еще впереди, и дерьма я расхлебаю немерено — как знаю и то, что я в конце концов всех нагну так, как мне будет надо, не мытьем, так катаньем. И то, что из «Металлинвеста» позвонят, — я тоже знаю, иного хода быть не может. И то, что мы очень скоро встретимся с твоим родителем — тоже прими к сведению. Жизнь — это шахматная партия, просто на этой доске побольше и клеток, и фигур, но правила игры те же. Вот здесь притормози, хороший магазин, и кафетерий имеется, поедим.

Мы входим в торговый центр и направляемся в магазин одежды. У Деньки на лице гримаса, как у первых христианских мучеников на арене Рима. Знает, что прав, но львы голодные, и бежать некуда, да и смысла нет. Раньше они вдвоем проходили испытание покупками, сегодня он отдувается за двоих.

— Кепки надо, голову напечет.

— Мама!

— Что — мама? Там солнце, перегреешься с непривычки, и все, пишите письма. Давай выбирай, раньше сядешь — раньше выйдешь.

Нагруженные покупками, мы отправляемся к машине — надо сбросить пакеты в багажник, а потом уж пойти в ресторан или кафе.

— Оля!

Я даже головы не повернула. Этот голос мне отлично знаком. Надо же, снизошел со своего олимпа к серой мыши, вдове бывшего босса.

— Здравствуй, Миша.

Он всегда будет для меня Миша — просто потому, что я не знаю всемогущего владельца «Металлинвеста», а знаю Мишу — человека, которого не раз и не два кормила на нашей кухне борщами и голубцами, а он рассказывал Климу, как несправедлива судьба: создать меня в единственном экземпляре было неправильно и жестоко, ведь такого борща он нигде не пробовал, и вообще.

Это были шутки, конечно, — мы были молоды, очень счастливы, несмотря на непростое и неоднозначное время… А когда оно вообще было простым и однозначным? Но тот ритм в отношениях остался до самого его ухода, а больше я не знала этого человека.

— Валера, багажник-то открой. Денька, складывай пакеты, не стой столбом. Миш, тебе чего?

— Да вот повидаться захотел, — он уже все понял и сложил в голове. — Да, парни выросли. Давно не виделись, Оля. Я слышал о твоей беде со Старшим.

Так мы их частенько называли, когда они родились, — Старший и Младший. Хотя разница в пятнадцать минут может показаться смешной, но фактически это в августейших семьях вопрос престолонаследования. Ну, у нас такой вопрос не стоял, но прозвище иногда прорывалось.

— Завтра они оба уезжают в Израиль, в одну из клиник.

— Я знаю, Оль. Виталий Марконов — мой хороший знакомый и деловой партнер. Оль, мне очень жаль, что тебе пришлось через все это пройти.

— Миша, мы хотели пообедать где-то, у меня ребенок с обеда не евши бегает. Так что, если хочешь разговоры разговаривать, садись в машину, и поедем.

Он кивает кому-то, кого я не вижу, и берет у меня из рук пакеты, ставит их в багажник. Мельком глянув на Валерия, садится на заднее сиденье машины, я устраиваюсь рядом, а Деньке ничего не остается, кроме как сесть на переднее сиденье.

— Оль, куда едем?

— В «Виллу Оливу», конечно. Денька любит их грибной суп.

Машина трогается с места, выруливает со стоянки, и тишина громкая и неловкая. Потому что, несмотря на наше непринужденное общение, годы разделили нас — он стал всемогущим миллиардером, а я живу своей жизнью, но это именно оттого, что мы сами для себя так выбрали.

— Выглядишь бледновато, но это как раз понятно. Оль, я вот чего хотел от тебя. Ты уж прости, столько не виделись, а я с просьбами.

— Да ладно, Миш, не парься. Бывает, что ж. Так чего тебе?

— Дело с Витковскими… Ты прости, брат, но родня у тебя — мрази.

Валерий молча кивает. Уж он-то это на своей шкуре испытал, и не раз.

— Я так понимаю, все в курсе событий?

— Миша, это мой сын, а Валера — мой друг. Конечно, все в курсе, час назад мы все эти дела живо обсуждали. Что ты хочешь знать, что тебе неясно в картинке?

— Да не то чтобы мне было что-то неясно. Мои люди все разложили по полочкам, а когда двое парней притащили фигуранта и пересказали суть вашего разговора, то и картинка стала складываться правильная. Илья, конечно, очень меня подвел.

Он стал намного сдержаннее, раньше сказал бы, что Илья — сексуальное меньшинство, и его следует наказать посредством расстрела. Сейчас все его эмоции поместились в короткое предложение: Илья меня очень подвел. Но это совсем не значит, что Илья гетеросексуал и будет жить-поживать и добра наживать пуще прежнего. Просто теперь формулировка изменилась — но не означает, что сам человек изменился. Он и раньше был сдержан, а сейчас просто научился загонять свою натуру очень глубоко, жизнь заставила. Жизнь, так или иначе, нагибает всех, просто кого-то больше, а кого-то меньше. А стоит ли оно того, зависит от результата, то есть от того, что ты хочешь в итоге от нее получить.

— Я в курсе, Миша. Как только увидела копии тех документов, сразу поняла, что это кто-то совсем рядом с тобой. Просто сомневалась, кто именно — Басанский или Пелехов.

— Пелехова исключили сразу, на момент, когда все это происходило, он был за границей, почти год.

— Ну, вот как раз этого я не знала. Я только потом поняла, что это Басанский — у Пелехова не было доступа к той стороне бизнеса, который подвергся атаке.

Мы оба изменились. Я тоже научилась прятать за формулировками то, что можно выразить короче. Но формулировки тем и хороши, что они нейтральны.

— Я хотел бы, чтобы ты подключилась к расследованию.

— Зачем? У тебя полно отличных специалистов, а я работаю очень своеобразно, и в чинопочитании, как ты, возможно, уже понял, так и не преуспела.

— Оль, мне твое чинопочитание и в хрен не вперлось.

Вот теперь ты прежний, живой и настоящий! Это та формулировка, к которой мы оба привыкли.

— Миша, у меня с детьми такое, ты же видишь… И еще есть большая проблема…

— Я в курсе, — он смотрит на дорогу через плечо Валерия. — Давай так: ты соглашаешься участвовать в расследовании, а я помогаю тебе с твоей проблемой.

— Да какое уже расследование, Миша? Злодеи пойманы, сидят на гауптвахте, справедливость восторжествовала, убытки ты себе возместишь, так или иначе. Какое еще тебе надобно расследование?

— Я хочу, чтобы ты проанализировала некоторые наши направления в бизнесе. Оль, я готов заплатить тебе любую сумму, какую назовешь, чтобы ты поработала на меня и сделала то, что ты обычно делаешь, — нашла ходы, лазейки, прорехи, неточности…

— Все, приехали. Пообедаешь с нами?

— Пообедаю. Голоден неприлично просто.

Я не представила его ни Деньке, ни Валерию, но никого это, похоже, не беспокоит, кроме, пожалуй, официантов и посетителей ресторана, многие из которых знают Семеновых в лицо.

— Заказывайте, а я схожу попудрю нос.

Пусть посидят втроем, делая вид, что не замечают взглядов. Ну, и охрана пусть напряжется — как же, шеф обедает невесть с кем, невесть где! И нет дежурной собачки, которая попробует его еду на предмет яда! И вообще сплошной геморрой. Но у охраны работа такая, ничего не поделаешь.

Зачем я ему понадобилась? Все, что я могу для него сделать, гораздо лучше сделает другой человек, тот, который всему меня научил — а в итоге предал. Да не нужна ему никакая моя работа, но ему зачем-то очень нужно, чтобы я была в пределах досягаемости. Так нужно, что он не поленился самолично явиться и сплести мне этих басен Лафонтена.

Но верить-то я совсем не обязана. Я и не верю.

17

Матвей все так же перевязан и подсоединен к капельнице. Машина едет осторожно, я держу его за руку и очень надеюсь, что Семеныч не соврал и Матвей поправится, потому что пока я этого как-то не вижу.

— Мам…

— Что, малыш?

— Не плачь… Не надо. Со мной все будет хорошо.

Разве я плачу? Наверное, плачу. Мой ребенок едва жив, и я знаю, что ему все время больно, — и ничего не могу с этим поделать. И сейчас мои дети сядут в самолет и улетят от меня за сотни километров — а я не могу полететь с ними, чтобы поддерживать их, заботиться о них, потому что какой-то больной ублюдок вдруг решил добыть мой скальп — и ладно бы только мой…

— Люша, ты плачешь?

Голос Марконова в трубке немного раздраженный. Он не любит проявления негативных эмоций, ему нравится, когда все гладко и ровно, я улыбаюсь и рассказываю ему что-то интересное и приятное. И если что-то плохо, он всегда старается исправить, как умеет и как считает нужным. Но есть вещи, которые он исправить не может. Например, исправить мое горе и отчаяние, и страх от разлуки с детьми, и пустоту, и тревогу. И он понимает это, и сердится на меня — но тут уж я ничего не могу поделать.

— Виталик, я никогда не расставалась с ними надолго… Как они там будут — одни? А если что-то пойдет не так, а меня не будет рядом…

— Люша, парни взрослые. Уймись. Все, хватит киснуть, с ними обоими все будет хорошо, ни к чему эти бабские стоны.

Он не понимает — или понимает, но не хочет принять, а это все равно. Он паршиво себя чувствует, когда рядом с ним такие эмоции, он создал свой мир, в котором никто не плачет, никто не тоскует, никто не взрывается в машинах и никто не умирает, и он оберегает этот свой мир от вторжения таких, как я — с проблемами, сомнениями, ощущением беды. Он зачем-то приручил меня — не знаю, зачем, и теперь ему неловко просто выбросить меня за пределы этого своего мира, но и грин-карту я там никогда не получу — так, гостевую визу, не более.

Но сейчас мне на это плевать. Мои дети улетают от меня слишком далеко, чтобы я могла спокойно думать об этом. И Матвей выглядит ужасно, и рука его все еще горячая от температуры.

— Мам…

— Что, малыш?

— Не переживай за меня. Я выживу.

— Я знаю, малыш.

Но я не знаю, как буду без вас обоих! Я с ума сойду от тоски и тревоги! Я уже схожу с ума. И когда я доберусь до того, кто мне все это устроил, я с него живьем кожу сдеру и буду наслаждаться его криками, продлевая его мучения. Потому что моя жизнь полетела вверх тормашками, а мои дети сейчас улетают от меня невесть куда.

— Мы с Дэном не пропадем, мам.

— Я знаю, но все равно.

— Мам, ты… Ты же боец. Не раскисай.

Я не боец. У меня просто выбора не было, и сейчас нет, потому мне пришлось взвалить на себя все это и тащить, тащить… Но я не боец, и если бы был жив Клим, я бы никогда не превратилась в лошадь.

И с вами бы не случилось того, что случилось.

Я плохая мать.

— Ольга Владимировна, как только ребята прилетят, с вами тут же свяжется представитель клиники, — Ершов в своем сером костюме кажется мне вампиром из сказки. — Все будет хорошо. Смотрите, самолет нас уже ждет.

Это небольшой самолет, около него стоит специальный трап. Матвея грузят на носилки и катят к трапу, Денька идет рядом, и я держу его за руку — я просто не в силах отпустить его. Их обоих. Я никогда не расставалась с ними. Я не знаю, как вернусь домой, в пустую квартиру. Я не знаю, как войду в их комнату, как буду жить там, где все связано с ними — а они будут невесть как далеко, и очень долго, я даже не знаю, насколько долго. И я ничего не смогу сделать, чтобы помочь им!

— Мам, пожалуйста…

— Что?

— Не плачь, — Денис вытирает мне лицо. — Я никогда не видел, чтобы ты плакала. Пожалуйста!

— Нет, конечно, нет. Не буду.

Мы поднимаемся в самолет — Матвея уже закрепили не то в кровати, не то на носилках, ему удобно, я это вижу, но…

— Мам, я позвоню. — Денис обнимает меня. — Не плачь, пожалуйста.

— Сынка, я не плачу. Это так что-то.

Я подхожу к Матвею и глажу его волосы — они уже начали отрастать, торчат смешным ежиком, и весь он худой, неузнаваемо израненный, но смотрит на меня уверенно и твердо.

— Мам, даже не думай ни о чем плохом.

— Нет, конечно. Ты… ты поправишься, обязательно.

Я хочу просто прижать его к себе и не отпускать, их обоих — но я не могу этого себе позволить. Они не должны видеть, что мне невыносима эта минута, что я сейчас не выдержу и стану просто кричать на весь мир, что я не знаю, как жить дальше, и не хочу их отпускать — и не могу не отпустить, потому что им нужно лететь. Без меня.

— Оля…

Я знаю, что должна сейчас выйти из самолета, оставив детей, и самолет увезет их от меня, и где-то там, далеко, чужие люди позаботятся о моих мальчиках. Потому что я не смогла.

— Да. Денька, ты все взял?

— Мам, поздняк метаться. Если что и забыл, там куплю.

Я обнимаю его, целую макушку — он знакомо пахнет, и отпустить его — их обоих. Для меня это сейчас худшее из зол, но я должна.

— Сынка…

— Мам, не надо так убиваться. Все будет хорошо.

Я делаю самую трудную вещь в своей жизни — выхожу из самолета. Спускаюсь по трапу, Валерий поддерживает меня под локоть, и со стороны это, скорее всего, жалкое зрелище — так, словно я калека или немощная. Но видит бог, если бы он этого не делал, я бы не смогла спуститься.

Самолет разбежался и взлетел, унося от меня моих детей.

— Оля, едем домой.

Домой? Это теперь не дом, а пустая коробка из-под дома. Домом эта конура была тогда, когда там жили мои дети — что-то мастерили, спорили, мусорили, забрызгивали зубной пастой зеркало в ванной и забивали стиральную машинку своими шмотками, таскали в свое логово тарелки с едой и шумели музыкой.

Теперь это не дом, а просто скорлупа. И тишина здесь такая неживая, словно дом уснул, впал в анабиоз. И я тоже хочу уснуть и проснуться, когда все уже будет позади.

Я иду в комнату близнецов. Здесь относительный порядок — последнюю неделю Денька жил в ней один, и ему, видимо, было странно и неуютно одному. На столе остались какие-то неубранные диски, на его кровати брошена майка — я прижимаю ее к лицу. Она пахнет моим ребенком, я укладываюсь в его кровать и прижимаю к себе эту майку. Мои дети пострадали из-за меня. Если бы я не была так занята своими переживаниями из-за Марконова, я бы занялась этой ситуацией гораздо раньше, и тот, кто собрался заполучить меня в качестве трофея, уже сейчас сам был бы трофеем.

— Оль, ты кушать будешь?

Это Валерий. Да, он не отгородился от меня, как Марконов, — он сочувствует мне и старается как-то облегчить то, что происходит, — но он не может. Ни он, ни Марконов — они понятия не имеют, что я сейчас чувствую. И я хочу, чтобы он убрался из моего дома и из моей жизни. Он стал лишним, инородным телом, и его присутствие в моей квартире делает ее еще более чужой.

— Нет, не хочу, спасибо. Валера, теперь ты можешь уезжать, тебе же надо на раскопки.

Он смотрит на меня, как на тяжелобольную, и мне неуютно под его взглядом. Я хочу остаться одна и поплакать, а он мешает мне. При нем я плакать не буду, это… неправильно. Достаточно и того, что я в аэропорту расклеилась и расстроила детей, рассердила Марконова и выглядела как истеричка. Хватит.

— Оль, зачем ты так?

— Как? — Я сейчас не выдержу и взорвусь. — Тебе же давно надо быть в Мексике, ты сам мне это говорил. Сейчас мальчишки в безопасности, ты вполне можешь ехать — и я не буду чувствовать себя виноватой из-за того, что порчу тебе карьеру.

И я наконец смогу остаться наедине с собой и всласть поплакать. Но тебе об этом знать не обязательно.

— Оль, я…

— Извини, мне надо в ванную.

Слезы душат меня, комом стоят в горле, болят в глазах и в груди, и если я сейчас не дам этому выход… Не знаю, что будет, но ничего хорошего. И мне совершенно нет дела до его обид и ранимой психики, потому что моя психика тоже, блин, не железная — и я одна среди всего этого, и я только что отправила своих детей за тридевять земель, а сама не смогла с ними полететь, и Матвею так больно, и Денька расстроен, и какая-то сволочь пытается зачем-то меня убить, и детей тоже, и все бы ничего, но я не знаю даже приблизительно, кто бы это мог быть — и какой я после этого аналитик, и что я за мать, если мои дети полетели куда-то без меня, а я…

Это я виновата, что Матвей пострадал. Что мои дети пострадали — я виновата, потому что я, вместо того, чтобы решать задачу, думала о Марконове. Это Бог дал мне понять, что мне все это не положено — был Клим, и больше никого не будет. Это я виновата!

Вода такая холодная, и одежда мокро облепила меня — плевать, чем хуже, тем лучше. Что я за мать, что я вообще за человек, если допустила все это?! И теперь Матвей так искалечен, и неизвестно еще, чем все закончится, и… слезы такие горячие, и голова моя сейчас треснет, и стены плывут перед глазами. А мои дети где-то в воздухе, а самолет может рухнуть — в любой момент. А если бы я не страдала фигней насчет Марконова, ничего бы этого не было.

— Ты с ума сошла!

Я никогда не думала, что он посмеет ввалиться вот так в ванную, но он посмел. Мне уже плевать на него, потому что все рухнуло — все, что я строила так долго, все, к чему я стремилась, — все рухнуло, накрыв обломками не только меня, но и близнецов. Я не знаю, что делать, я не знаю, куда идти, я в тупике, выхода из которого не вижу, и мне не с кем посоветоваться, не на кого положиться, я снова одна. И сейчас я понимаю, что это значит. В полной мере понимаю. Я понимаю, отчего люди боятся одиночества — потому что до этого я одна не была никогда. У меня были дети, а сейчас они так далеко.

— Оля, ты решила умереть от воспаления легких?

— Плевать. Оставь меня в покое!

— Ну, да. Как же.

Он закрывает воду и рывком выдергивает меня из ванной. Мокрая одежда трещит по швам под его руками, больно врезается в тело, раны на спине, едва зажившие, начинают саднить. Они зажили очень условно, эти раны, — но боль возвращает меня в реальность. Я сейчас так зла, что мне уже все равно, что я стою голая в собственной ванной и у меня зуб на зуб не попадает от холода. И чужой, абсолютно чужой мужик вытирает меня полотенцем и тащит в комнату.

— Отпусти меня немедленно!

— Ну, да. Вот прямо сейчас взял и отпустил, — он злобно фыркает. — Господи ж ты боже мой, до чего у тебя гадкий характер! Как твой первый муж тебя только терпел, поверить не могу, что ты никогда не доводила его до белого каления! Вот простыня, укутайся, сейчас принесу тебе чаю горячего, и немедленно спать. Ты сошла с ума — если он у тебя вообще присутствует. С чего ты принялась оплакивать своих пацанов? Они оба живы, а скоро будут и вполне здоровы, и незачем голосить, как на похоронах. Да, ты никогда не расставалась с ними, да, обстоятельства ужасны, но могло быть хуже, гораздо хуже, и ты это знаешь. А сейчас парни летят в Израиль, очень далеко от всей этой ненормальной истории, а мы тут тем временем постараемся решить проблему, и с чего ты принялась голосить, я в толк не возьму.

Он еще что-то бубнит, а мне холодно, так холодно, что чай в чашке кажется кипятком, но не согревает — меня бьет крупная дрожь, я не могу удержать чашку, да и пользы в ней нет. Кутаюсь в плед, но дрожь не унимается, словно внутри меня завелся кусок льда, заморозивший мою кровь, и я чувствую, что сейчас начну покрываться инеем — холод идет откуда-то изнутри, и его так много, что мне нипочем не выдержать…

Он прижимает меня к себе — его тело горячее, как печка.

— Руки ледяные… Оль, что происходит?

— Холодно…

Меня колотит дрожь, и холод скоро перекинется на все вокруг, я сейчас уже, видимо, буду превращать все вокруг в лед — вот как царь Мидас превращал все в золото.

— Да что ж такое!

Он приносит флягу и, разжав мне губы, вливает в меня какое-то спиртное пойло, которое немедленно превращается в лед в моем желудке. Похоже, холод решил, что мне было слишком тепло.

— Прижмись ко мне.

Я прижимаюсь — он горячий, я пытаюсь согреть руки, а они никак не согреваются, и я не знаю, как это остановить — похоже, ледниковый период настиг меня, и сейчас мне только ореха и белки не хватает. Я представляю себе, как белка примется скакать по мне со своим орехом, и меня душит смех — ну, не могу остановиться, никак! Мы этот мульт смотрели с детьми не раз, и всякий раз эта идиотская саблезубая белка с ее желудем и выпученными глазами вызывала у нас взрыв смеха…

Он целует меня — я пропустила момент, когда надо было остановиться, и он жадно целует меня, и холод, что поселился внутри меня, похоже, заканчивается — потому что он целует мою грудь, его руки очень свободно начали вдруг путешествовать по моему телу, и… Происходит то, что не должно происходить, но остановить это я уже не могу, потому что дрожь, сотрясавшая мое тело, уходит, но на смену приходит совершенно другое, и это неправильно, потому что у меня с Богом договор: никаких больше мужиков. И если я сейчас это не остановлю, кто знает, что будет с моими детьми — ведь я нарушу договор!

Но, наверное, легче остановить танк, чем этого парня. И он знает, что делает — мое тело за столько лет уже позабыло, как это вообще бывает, но секс, похоже, как езда на велосипеде — сколько бы ни прошло времени, ты все равно вспомнишь. И его требовательные ласки превращают мое тело в пылающий факел, и я уже не хочу останавливаться, и в этом нет ничего правильного или рассудочного, и я потом сто раз об этом пожалею, но останавливаться я не хочу. И когда сладкая судорога сотрясает нас обоих, я не хочу думать… ни о чем. Видит бог, я этого не хотела и не планировала, но так уж вышло.

— Мне в ванную надо.

Он прижимает меня к себе с твердым намерением не отпустить.

— Оль, лежи спокойно. Ты уже была в ванной — едва в ледышку себя не превратила. Ну, что с тобой, малыш?

— Ничего. Не надо мне было делать это, лежа на спине.

— Черт подери, я совсем забыл… Сейчас обработаю раны.

— Я сама.

— Лежи спокойно. И перестань пинать себя, если что — инициатива была всецело моя.

— Ага.

Не рассказывать же ему о моем договоре с Богом, он не поймет. Наверное, я могла бы рассказать Лариске, но она тоже не поймет, а больше у меня и нет никого. Как-то так я прожила на свете, что не завела ни друзей, ни закадычных приятелей. После того, что сотворил Артур, я больше никого к себе так близко не подпускала.

— Оль, перестань кукситься. Давай поспим. Тебе надо поспать.

Мне надо сейчас носом землю рыть, решая, что дальше делать, а я лежу голая в постели неизвестно с кем, а мои дети…

Сотовый загудел — я схватила его, так и есть, звонит Марконов.

— Люша, парни прилетели, уже оба в клинике, Матвея сегодня осмотрят и наметят план лечения. Он перенес полет хорошо — ну, насколько это возможно в его состоянии, и я думаю, все с ним будет в поряде. Люша, ты меня слышишь?

— Да, Виталик, слышу. Спасибо тебе, я…

— Все, пока, некогда мне. Созвонимся.

Где-то там фоном его разговора звучит женский смех — я так понимаю, это его испанская «смешная» телка. Ну что ж. Значит, она ему подходит больше.

— Виталик, один вопрос можно?

— Да, спрашивай.

Женщина на заднем плане что-то кричит, голос у нее какой-то противный и визгливый. Так ему и надо, болвану.

— Виталик, почему ты спросил меня об Артуре Прохорове?

— Люша, было одно интересное обстоятельство, сейчас недосуг рассказывать, я Ершову велю, он объяснит. Все, мне пора, пока.

— Пока, Виталик.

Он отключает связь, а я молча пялюсь в стенку, сжимая в руке сотовый. Что-то он мне недоговаривает, Марконов, уж настолько-то я его знаю, чтобы понять — он что-то мне недоговаривает.

— Оль, если ты думаешь, что я тебя ему отдам, значит, ты сошла с ума.

— Ты не можешь на это повлиять.

— Еще как могу! — Он обнимает меня и прижимает к себе. — Оль. Все, игрушки закончились. Давай попробуем что-то построить. Как мы уже выяснили, у нас полно точек соприкосновения: мы вполне мирно можем сосуществовать в одной квартире, я нашел общий язык с твоими сыновьями, и у нас отличный секс. А еще меня не пугает твоя привычка стрелять в людей. Это немало. А теперь ты поспишь, и мы потом сядем и подумаем, что же нам делать дальше, хорошо?

— Тебя же ждут в Мексике.

— Ничего, на мой век раскопок хватит, не те, так другие подвернутся. А женщина мне нужна конкретно эта, так что раскопки я пока подвину в приоритетах.

— А потом скажешь, что из-за меня у тебя не сложилась карьера.

— Моя карьера сложилась давным-давно, такой удар она выдержит. А моя личная жизнь не сложилась, и сейчас я пытаюсь ее сложить, а ты упираешься рогом. Как он тебя называет — Люша? Собачья кликуха какая-то, а не имя.

— Много ты понимаешь.

— Спи, Ольга Владимировна. А то давай повторим приятный опыт, я не против.

Да я вижу, что не против. Но я против. Потому что я не должна была все это позволять, а теперь… Я нарушила Договор, и кто знает, что теперь Бог со мной сделает — и если со мной, то пусть делает, что хочет, но не с моими детьми. А ведь наказать меня больнее всего можно только через детей.

— Нет, воздержимся. Валера, ты иди к себе, а я…

— Все, Оль. Никаких «к себе» — я буду спать рядом со своей женщиной, и точка.

— Ты решил со мной поспорить?

— Я тебе не говорил, что я диктатор?

— Нет, но меня этот вопрос не интересует. А ты…

Разгорающуюся ссору прерывает мой сотовый.

— Мам, у нас все ОК.

Это Денька, и я так рада слышать его, тревога моя становится чуть меньше.

— Денечка, вы как?

— Мам, все хорошо. У них тут при больнице есть гостиница, меня поселили там — номер отличный, кормежка просто отпад. Мэтта сейчас обследуют, меня тоже сегодня осмотрят врачи. Был человек от Марконова, выдал мне карточку — ну, кредитную, если что-то купить надо. Мэтт в порядке, весь полет проспал, док говорит, что это хорошо. Они уже созвонились с Семенычем, о чем толковали — не знаю, но похоже, что нам с Мэттом быть здесь долго.

— Как же они толковали?

— А по-русски, здесь многие говорят по-русски.

— Сыночка, ты там не ходи по улицам особо и не…

— Мам, пока мне и некогда, в общем. Я вот что сказать хотел. Я вычислил айпишник того парня, который присылал письма киллеру, чей ноут ты мне отдала. В общем, айпишник динамический, но есть способ вычислить, откуда идет сигнал, я тут в больнице подключился к их серверу. В общем, товарищ, который писал послания на этот ноут, сидит у нас же, в Александровске, улица Патриотическая, пятьдесят два, корпус А. Я посмотрел в Интернете — там находится бар «Козырная семерка».

Похоже, все дороги ведут меня в бар «Козырная семерка» — визитка в кармане мертвого киллера явно не случайность. Потому что некий Пупсик выдал мне точно такую же информацию. И теперь Денис нашел соответствие айпи-адреса. Пора поинтересоваться этим заведением.

— Мам, все, мне пора идти. Я напишу тебе на мыло и позвоню еще, ты только не плачь и не расстраивайся. С нами все будет в порядке теперь, ты бы видела эту больницу!

— Сынка, все равно будь осторожен!

— Мам, я всегда осторожен. Главное, ты не наломай дров. Все, пока, Валере привет передай. Я рад, что он остался с тобой.

Он отсоединяется, а я сижу на кровати и думаю о том, что мне пора бы заняться делами — в них уже мыши завелись, блин.

— Тебе привет от Деньки.

— Я слышал, — он проводит рукой по моей спине, дотрагивается до рубцов. — Это мы зашлифуем, даже видно не будет.

— Да мне плевать.

— Ну а мне — нет. Я хочу, чтобы моя женщина могла носить открытую одежду.

— Я и так смогу, плевать мне, кто там что подумает.

— Не ершись. Едем в бар «Козырная семерка»?

— Нет. Ты что, не понимаешь, что если мы вот так туда заявимся и примемся расспрашивать, то живыми оттуда не выйдем? Если это точка, где собираются люди определенной профессии, действовать надо иначе. Я позвоню по тому телефону, что дал Пупсик, и…

— Профессии? Убийство — это профессия? С каких это пор?

— Перестань пузыриться! Убийство было профессией всегда, тебе ли, изучающему эпохи, этого не знать. И пока будет спрос — будет и предложение, и нам с тобой это может не нравиться, но от этого ничего не изменится. Всегда есть люди, готовые платить за смерть.

— И ты считаешь, что это нормально?

— То, что я признаю этот факт, не означает, что я это одобряю. Я просто признаю, что это так, не больше и не меньше. В данном случае нам нужен кто-то из гильдии убийц по найму, и я собираюсь позвонить одному своему знакомому. Иначе нам не выйти на человека, который все это держит в руках. И голос этого человека я знаю, так что не спутаю ни с кем.

— Ты мне что-то не сказала о том, что произошло в тот день, когда Серега приходил к тебе?

Конечно, я многого тебе не сказала, а ты позабыл спросить, потому что тебя больше всего волновало в тот момент предательство твоего брата и то, что твой папаша оказался убийцей. И, конечно же, ни ты, ни Денька так и не поинтересовались, какой же у меня был альтернативный план. Я основательно запудрила вам мозги, вывалив кучу информации, скрывать которую не было смысла, но не сказала ничего из того, что собиралась утаить от вас обоих.

— Валера, перестань возмущаться. Если я что и не сказала, то не потому, что не доверяю тебе, а потому что не было смысла тебя во все это посвящать.

— А сейчас есть смысл?

— И сейчас нет. Но поскольку мирным путем спровадить тебя в Мексику мне не удалось, а я в ближайшее время вынуждена буду сделать кое-что, что тебе не понравится, — то нужно тебе сказать. Раз уж так вышло.

— То есть раз у нас случился секс и все вышло из-под твоего контроля?

Секс в данном случае не имеет никакого значения. Просто нужно немного исправить первоначальный план, включив в него еще одну фигуру, только и всего.

— Вот именно. Раз уж все так случилось, стоит быть откровеннее.

Потому что ты послужишь наживкой — твой папаша должен выйти на связь, обязательно. И тогда те, кто следит за мной, предпримут некоторые шаги, а тот, кто заинтересован в моей смерти, вынужден будет проявить активность, которую я обнаружу. Потому что я, похоже, знаю, кто мне пытался организовать тихую смерть в больнице. Правда, пока не знаю, зачем.

18

— Пупсика сейчас нет. Что ему передать?

Голос в трубке знакомый, я его слышала уже. Тот же голос, что записан на диктофон телефона киллера.

— Вы можете передать ему, что я просила его мне перезвонить?

— Диктуйте телефон. Как вас ему представить?

— Просто скажите, что звонила женщина, у которой в квартире они с напарником нашли взрывное устройство. Он поймет.

— Ладно, записала, передам.

Я вздыхаю. Что ж, теперь остается только ждать. И он может перезвонить, а может решить, что я слишком много знаю, и просто пристрелить меня. Надеюсь, он все-таки позвонит.

— Это тот же голос или я ошибаюсь? — Валерий задумчиво смотрит на меня. — Оль, этот голос записан у нас в компе.

— Я знаю. Человек, который координирует заказы, сидит в этом баре.

— И что мы будем делать?

— Ничего. Если Пупсик мне не перезвонит, я поеду в бар, найду того, кто со мной говорил, и тогда уж по ситуации, но тебе со мной идти не надо.

— Почему?

— Потому что я могу надеть парик, накраситься по-другому — и меня никто потом не узнает, а ты слишком заметен, шансов слиться с толпой у тебя не больше, чем священнику остаться незамеченным в веселом доме.

— Но…

Мой сотовый оживает, номер неизвестный. Надеюсь, это тот, кто мне нужен, потому что препирательства с Валерием мне надоели.

— Говори.

Голос я, конечно, узнала. Он звучит немного странно, но узнаваемо.

— Мне нужен совет.

— Приезжай по адресу — Лахтинская, восемь, квартира семнадцать. Одна приезжай, поняла?

— Поняла. Сейчас буду.

Я кладу трубку и смотрю на Валерия. Как бы сделать так, чтобы этот парень за мной сейчас не увязался? Шутить с гражданином Пупсиком я не намерена, обманывать его — тем более.

— Ты не поедешь туда одна!

— Поеду. Послушай, не мешай мне. Я должна спросить у него, кто мог нанять тех двоих, он просто узнает у своего координатора, а также выяснит, принял ли кто-нибудь этот контракт снова. А может, даст дельный совет.

— А может, просто пристрелит тебя…

— Может, и пристрелит. Попытается. Но я должна попробовать. Нет времени, контракт может взять кто-то еще, если этот контракт еще существует. А он и это способен выяснить.

— Ладно. Я подожду тебя в машине.

— Валера, ты не понял меня. Этих парней нельзя обманывать. Я поеду одна.

Такси везет меня на улицу, находящуюся в квартале от нужного адреса. Я следую мимо ларьков, торгующих пивом и сигаретами, прохожу дворами к нужному дому. Это длинная панельная хрущевка, семнадцатая квартира на втором этаже, балкон оплетен виноградом. Невысоко прыгать — еще один путь спасения, если что.

— Заходи.

Его лицо перебинтовано, видны только глаза. Я понимаю, почему он странно говорит — похоже, швы еще не сняты.

— Вот… бананов тебе купила. И йогуртов, можно через соломинку пить.

— Спасибо.

Он берет пакет у меня из рук и идет на кухню, а я продолжаю стоять в прихожей.

— Проходи в комнату, садись.

Комната — обычная для таких квартир, полутемная от винограда за окном и от жалюзи. Дверь в соседнюю комнату плотно прикрыта, и я не смотрю в ту сторону. Неважно, кто там, если он захочет меня убить, сделает это сам, ему для этого подмога не нужна.

Он входит за мной, в его руках уже открытая бутылка йогурта, куда вставлена соломинка.

— Спасибо, йогурта мне как раз очень хотелось.

— Больно?

— Терпимо. Если тебе понадобится пластика, сведу с этим доктором.

— Спасибо. Я…

— Я знаю, зачем ты пришла. Кто-то снова открыл контракт на тебя и твоих детей.

— Так ты знаешь…

— Конечно. Мы с напарником его не взяли — по понятным причинам. На самом деле мы оба тебе обязаны.

— Я просто…

— Ты просто спасала свою жизнь, а попутно спасла и наши. Никто из тех, с кем мы контактируем, пока не взял твой контракт — у нас ведь слухи быстро расползаются. Те двое, что взяли его изначально, не вышли на связь, знаешь? Они как раз были спецами по ядам и разным веществам — оба бывшие фээсбэшники. Тем более что задание усложнилось, ты пацанов своих вывезла из страны, а достать их в клинике Израиля и нарваться на Моссад, например, — да ни за какие деньги, боже упаси.

— То есть я могу пока жить спокойно?

— Не тупи. Если не взялся никто из этого региона, не факт, что не возьмется из другого, не завязанный с нами. Мало ли наглухо отбитых отморозков? Тебе нужно оружие?

— Нет, оружие есть. Я хочу понять, кто меня заказал.

— Рыбка моя, этого я не знаю.

— А человек, координирующий заказы?

— Имени заказчика он тоже не знает. Есть канал связи, есть счет, на который заказчик перечисляет деньги — вперед, кстати. Если контракт принимают, половину гонорара выдают сразу, то есть перечисляют на банковскую карточку. Ее отследить можно, но окажется, что открыта она на какого-то бомжа и после транзакции сразу аннулирована. Нет, так ты на заказчика не выйдешь.

— И что мне делать?

— Думать, рыбка моя, думать. Кто может хотеть твоей смерти, почему? Причина есть всегда. А тут ведь не только тебя хотят убить, но и твоих детей. А это значит, что есть нечто, что не решается одной твоей смертью, если остаются дети. Например, вопросы наследства.

— Но мне нечего наследовать и не от кого. У родителей была квартира в Торинске, после их смерти я продала ее и деньги положила на счета, открытые на детей, поровну. Муж погиб, не оставив ничего, что подлежало наследованию, — ну, кроме квартиры, но она изначально приобреталась на мое имя, дети унаследуют ее после моей смерти, но если детей тоже не будет, других наследников нет.

— Или ты думаешь, что нет.

— Ну, с моей стороны родни никакой, у мужа была мать, но умерла за два года до нашего знакомства, других родственников тоже не было.

— Или ты о них ничего не знаешь.

— Да, ты прав. Но эта квартира не стоит и половины той суммы, которая предлагалась по контракту.

— Это да. Значит, есть что-то еще, думай.

Он отпивает йогурт и подходит к окну, осторожно смотрит сквозь жалюзи.

— Я ведь мог и не встречаться с тобой.

— Но встретился.

— Да. Хотел тебя увидеть. Странная ты женщина, знаешь? Ни о чем меня не спрашиваешь, не плачешь, не заламываешь руки, ни о чем не просишь.

— Я все могу сделать для себя сама.

— Вот и я об этом же. Если бы не моя работа, я бы поухаживал за тобой.

Ага, становись в очередь. Есть уже один, кто пытается, если секс можно считать ухаживаниями. Вот черт, и надо же было мне так влипнуть!

— Ты езжай домой и думай. И будь осторожна. Если будет нужна помощь — вот телефон, звони мне напрямую. А если я чего узнаю, сам как-то сообщу.

— А… это, на лице?

— Скоро снимут. Спасибо за йогурт.

— Если что надо будет — звони, я привезу.

— Идет, — он поворачивается ко мне и смотрит на меня в упор. — Пацаны твои как?

— Да вроде бы идут на поправку.

— Ну и ладно. Кстати, еще вопрос. Ты случайно не в курсе, куда подевались те, кто принял на тебя контракт?

– Те?!Там была только одна здоровенная рыжая девка, воняющая духами. Но я видела ее мельком, сразу после операции, и лицо не запомнила, тем более что половина ее поганой рожи была скрыта маской. Больница — это, знаешь ли, как раз то место, где лицо, скрытое маской, ни у кого не вызывает подозрений.

— Ага, понял. Ну ладно, ты иди сейчас, если что — созвонимся уже напрямую. Или я сам тебя найду.

— В контексте твоей профессии звучит довольно зловеще.

Он подходит ко мне почти вплотную, и я чувствую исходящий от него запах какого-то антисептика.

— Запомни раз и навсегда. Ни я, ни мой напарник — никогда не поднимем на тебя руку и не причиним тебе вреда. Неважно, на какую сумму будет предложен контракт.

— Потому что я случайно спасла ваши жизни?

— Да, потому. Случайно или нет, но спасла. И притащила мне йогурта, а мне его очень хотелось. И пришла сюда одна, как и обещала, причем не привела за собой «хвост», очень грамотно пришла. И потому, что ты мне нравишься, рыбка моя. Глаза у тебя только грустные. Иди, тебе пора.

Я молча сую ноги в босоножки и выхожу, мне вслед щелкает замок. Негусто я узнала, но пища для ума у меня есть. И если мой новый знакомец не врал, то я обзавелась союзником, а мне сейчас очень нужны все на свете союзники.

Я иду по микрорайону, сажусь в такси и еду в сторону больницы. Мне надо с кем-то поговорить, а кроме как к Матроне Ивановне, пойти мне сейчас не к кому.

— Олюшка, да ты совсем избаловала меня, старуху!

Ничего я не избаловала — конфет купила, чаю и печенья. Ну, и так — продуктов и моющих средств. То, что в хозяйстве всегда пригодится, даже если сейчас есть в наличии.

— Да глупости, всего понемножку привезла.

— Как там детки, Матвейка твой как?

— Звонил сегодня Денис, говорит — ничего, выздоравливает. Их обоих там интенсивно лечат, но Матвею предстоят операции…

— Ничего, Оля, дочка, крепись и на Господа нашего надейся — он не выдаст, поможет.

— Я об этом и хотела поговорить… Не знаю, к кому еще пойти.

— Ну, сейчас я чайку поставлю, да вот пирог у меня есть — сядем рядком, потолкуем ладком, глядишь, что-то и придумаем.

Ее дом — это крохотная хибарка, граничащая с больничным парком. Кухня, две комнатки, ванная и веранда, застекленная и светлая. Везде стерильная чистота и порядок.

— Я в этом доме скоро семьдесят лет живу. Вот как после войны матери его дали, так я здесь и прожила свой век. Мать-то вдовой осталась, из шестерых детей только я да младший брат не погибли — оттого, что по малолетству на фронт не взяли. Остальные на войне полегли — старшие-то, и отец тоже в ополчении сгинул. Ну а мы вернулись из эвакуации, мать в больницу санитаркой устроилась, а здесь раньше сараи больничные были, да разрушились — ну, стены кое-где уцелели, а тут еще печь уцелела — сторожка была, значит. Вот мы этот домик и заняли. Кирпичи таскали — много их было, город разрушили бомбы да снаряды, а мы ходили в развалины с братом, кирпичи таскали сюда и черепицу, и так, что найдем — там котелок, тут сковородку или ведро. Мать работала, а мы тут дом строили как умели. Ну, к холодам в аккурат и выстроили. Только что бы мы вдвоем построили, дети малые? Помогли нам раненые, что лечились здесь, — дядя Степан, печником и каменщиком был до войны, сам из-за Урала, рука у него одна осталась, так он и ею приловчился, и Николая, брата моего, значит, печному делу обучил. Тот потом всем соседям печи-то складывал — понятливый был, страсть. Дядя Степан учит его и говорит: примечай, Колька, да смекай поскорей, тебе с этого ремесла хлеб будет, отца-то нет, чтоб научил, — так меня потом добрым словом вспомнишь. И прав оказался дядя Степан — вспоминали мы его не раз. А дядя Михей, плотник, — из Архангельска ажно! — учил плотницкому делу. Николай сметливый и рукастый был, хоть и малец совсем, но всему научился, а что перенять не успел — сам потом дошел. Жена за ним прожила — как песню пропела, хозяин, мастер на все руки, все в дом…

— Умер уже?

— Умер, голубка, умер… Десять лет уж, как нет его. Племянники мои приезжают иногда.

— И вы здесь всю жизнь работаете?

— Всю, как есть. Мать-то наша от туберкулеза померла, мне едва шестнадцать сровнялось, а Коле восемнадцать. Ну, я через год медицинское училище окончила, сюда в медсестры поступила, Коля после обучения в строители пошел — вот, считай, весь Александровск его руками отстроен. И свой дом построил — картинка! А я здесь осталась, замуж вышла за доктора здешнего, только он, болезный, недолго пожил — тоже туберкулез, с войны еще принес. Лечили его, конечно, да, видать, Господь ему недолгий век отмерил. Оставил меня Егор Кузьмич с двумя ребятами, двадцать семь лет мне было, и мальцам по семь лет. Не большие ребята, но и не малые.

— Близнецы?!

— Вот как твои, Ромка и Алексей.

— И где они?

— Оба в Питере живут, приезжают, почитай, каждые выходные — семьи у них, дети, внуки уже. К себе зовут жить, но я с места не стронусь, пока жива. Я тут при нужном деле состою, тут и останусь. Сама себе хозяйка, пока ноги носят и силы работать есть — с чего я к детям приживалкой пойду? Нет, неправильно это.

— А я думала…

— Думала, одинокая старушка — Матрона Ивановна? Нет, голубка моя, не бывает так, чтоб человек один был, люди кругом. Я сыновей одна подняла — не потому, что никто замуж не звал, а потому, что не хотела, чтоб чужой человек моим детям указывал. А потом снова вышла замуж — у Николая на работе познакомилась с его товарищем, он овдовел тогда, вот и сошлись. Его дети взрослые уже, жили далеко, он квартиру продал, деньги им отдал, а мы уж с ним здесь. Два года как схоронила его, теперь вот одна снова. Но люди кругом, работа-забота, скучать некогда. Дети, племянники, внуки — жизнь прожила, семя оставила, теперь вот людям помогаю, чем могу. Рассказывай, Олюшка, с чем пожаловала.

— Да я, собственно…

Ну как я ей расскажу? Она пожилой человек, как я сейчас начну, что переспала с Валерием, а раньше ведь с Богом вроде как договорилась, что вообще ни-ни? Глупость какая-то, и звучит дико…

— Никак сладилось у вас с Валерием-то?

Она хитровато смотрит на меня, взгляд озорной и умный. И я думаю о том, что никогда не смогу жить вот так легко и весело, довольствуясь тем, что есть, отдавая другим больше, чем оставляю себе, не ожидая ничего взамен. Наверное, я человек так себе.

— Да не то чтоб сладилось, но так вышло…

Сбивчиво объясняю ей, что в тот день, когда случился взрыв, просила Бога оставить мне Матвея и взамен пообещала, что не захочу больше ничего для себя — ни счастья, ни здоровья, ничего вообще. И как же теперь быть-то, если все получилось совершенно наоборот?

— Ну, вот тебе Господь и ответ дал.

— Как это?

— А так. Ты отреклась от себя, торговалась с ним, как в меняльной лавке, — я тебе это, а ты мне то. А Господь наш говорит тебе: я тебе все дам просто так, потому что ты моя дочь, разве родители с детьми торгуются? Вот, бери своего сына, он будет жив и здоров, я пошлю тебе людей, которые помогут тебе. И вот тебе мужчина, с которым ты будешь счастлива и выбросишь из головы глупости. Бери и будь счастлива, потому что я твой отец, и я хочу тебе добра. А ты, вместо того чтоб поблагодарить, подозреваешь Отца нашего в каком-то подвохе! Совести нет у тебя, Ольга, и характер гадкий, вот что! Пей чай-то, остыл, поди, совсем.

— Но как же…

— Это ты торговалась с Господом, а не он с тобой! Вот и бери то, что дает он тебе, и не жди подвоха, его нет. У тебя отец с матерью, когда покупали или дарили какую вещь или любовь давали свою, взамен просили что-то? Ну, кроме того, чтоб была хорошим человеком да жила честно?

— Нет…

— Так чего ж ты Господа нашего, который Отец всем нам, подозреваешь в этом? Эх, бестолковая ты девка, Олька, как есть, бестолковая!

— Но я совсем не собиралась ничего такого с Валерием…

— Ты-то нет, да судьбу свою и на коне не обскачешь. Все маешься по принцу своему заморскому? Ну, поглядишь, как оно будет.

— И как?

— А поглядишь. Ешь пирог-то, для тебя пекла.

— Как это?

— Да знала я, что придешь, сон мне был. Ешь, пирог-то заговоренный, на оберег от всякого зла и на победу над врагами. Вот когда все у тебя разрешится, придешь ко мне, всему тебя научу, чтоб ты по жизни шла не вслепую, а знала, что и откуда берется…

— То есть?

— Потом объясню, ешь пирог-то.

Я уже давно не пытаюсь понять то, что говорит мне Матрона Ивановна, а она наливает мне в чашку какой-то отвар и велит выпить.

— Раны на спине заживут скорей. А вот это на ночь как компресс положишь, следа не останется.

В марлевом компрессе какие-то травы в отваре. Я прячу банку с готовым компрессом в сумку — вечером сделаю как велено, старушка так беспокоилась обо мне, делала это зелье, так что сделаю, мне не трудно.

— Иди домой и перестань сомневаться. И сама измаялась, и Валерия, поди, измаяла, а ведь будет так, как по судьбе тебе положено, хоть что делай. Ступай, Оля, ждет Валерка-то.

Я ловлю такси и еду домой. Мысли путаются, столько всего навалилось, что я ума не приложу, как это систематизировать. А самое главное — мои подозрения насчет личности охотящегося на меня и детей гражданина — это всего лишь мои подозрения, я их пока ничем не могу подкрепить, потому что не знаю причины. А она есть, эта причина, и очень веская и материальная. Но я ее пока не знаю.

— Расскажешь?

Он смотрит на меня тревожно и ожидающе. Ему, похоже, совсем не нравится сидеть на скамейке запасных.

— Ага, расскажу.

Я расскажу, мне не жалко — но только о своем визите на Лахтинскую, а о разговоре с Матроной Ивановной промолчу. Тут толковать не о чем.

Он приготовил ужин — какие-то овощи в остром соусе. Мне любопытно, как он все это соорудил, но не настолько, чтобы спросить рецепт. Впрочем, ужин необычный, хотя квартира по-прежнему кажется мне чужой и гулко пустой — потому что нет детей.

— И что ты будешь делать?

— Не знаю, Валера. Пупсик прав, если бы дело было только во мне одной, то убрали бы меня, и все. Но дело в детях тоже, а значит, это либо очень личная месть — но тогда я не знаю, кто и за что, потому что все годы после смерти Клима я избегала любого человека, имеющего отношение к нашим прежним связям, а новых врагов не нажила. Да я и насчет старых сомневаюсь… Столько лет прошло, хотели бы отомстить — уже убили бы давно. Нет, Пупсик прав, это действительно чей-то внятный финансовый интерес. Но чей? У меня нет ничего, что стоило бы даже половины суммы, предложенной за нас киллеру.

— Может, ты об этом просто не знаешь?

— Валера, ну что значит — не знаю. Вот эту квартиру купил Клим, когда мы поженились. Купил на мое имя, кстати — он был старше на одиннадцать лет, и его деятельность была сопряжена с риском, он отдавал себе отчет в том, что может стрястись беда и мы с детьми будем обеспечены, по крайней мере, жильем. Но квартира не стоит таких денег.

— А что стоит?

— Да ничего у меня нет! Ну, драгоценности там… Дарил мне Клим много, и я их все сохранила, но они не тянут на заоблачную сумму. А больше ни у меня, ни у мальчишек ничего нет.

— Значит, о чем-то ты не знаешь, Оля.

— Ага. Я спать хочу, Валера. Помоешь посуду сам, ОК?

Я иду в ванную, достаю компресс, который выдала мне Матрона Ивановна, и укладываюсь на него спиной. Раны весь день болели, я терпела, но ощущение было, что вся спина воспалилась. Теперь пришло чувство, словно жар схлынул, облегчение оказалось таким мгновенным, что я даже застонала от наслаждения. Не знаю, что там за травы, но, видит Бог, мне реально стало легче.

В спальне горит ночник, постель уже разобрана, и я ныряю под простыни, ноги гудят от ходьбы, а чувство, что решение где-то на поверхности, не дает мне уснуть. Но надо просто отложить вопрос, потому что так я ни к чему не приду. На грани сна и яви моя голова отдохнет, отрешится от ненужного и второстепенного, и я смогу понять.

Только, похоже, отрешиться от второстепенного у меня не получится.

— Оль, подвинься маленько.

Я не привыкла спать в этой кровати не одна.

19

Я не люблю утренние звонки, но раньше я всегда ждала звонков Марконова, а сейчас — жду звонков своих детей.

Но это не Марконов и не Денька.

— Привет, Оля. Узнала?

— Привет. Конечно, узнала. Миша, ты очень рано встаешь.

— А ты по-прежнему воинствующая сова, — он смеется, и его смех звучит очень знакомо. — Не так уж мы изменились, Оля.

— Изменились, конечно.

— Но не изменили своим привычкам, а это означает, что, по сути, мы все те же люди, — Михаил вздыхает. — Оль, ты помнишь наш разговор? Мне очень нужно с тобой увидеться, я хочу попросить тебя поработать на меня.

— Когда?

— Ну, вот если прямо сейчас я пришлю за тобой машину?

— Миша, я еще в постели. Давай минут через сорок.

— Через час, я не изверг, — он снова смеется. — У тебя очень сексуальный голос спросонок, знаешь?

— Нет, спасибо, что сказал.

— Через час.

Он смеется и отсоединяется, а я сижу в кровати дура дурой и думаю, что это ненормально — флиртовать с Мишей Семеновых, даже если опустить тот момент, что в моей постели сейчас находится другой мужик. Блин… Что-то ненормальное происходит в моей жизни!

— Это Семеновых?

— Да. Через час… нет, уже меньше, пришлет за мной машину. Хочет, чтобы я на него поработала.

— Оль, если не хочешь, не делай этого. Деньги — не проблема, я зарабатываю достаточно, чтобы обеспечить семью.

Я призываю на помощь всю свою выдержку, чтобы не выдать, насколько я удивлена. Ладно, некогда мне сейчас с ним спорить.

— Я хочу знать, зачем я так сильно ему понадобилась…

— Думаешь, это как-то связано с происходящим?

— Да сто пудов связано! Ну, сам подумай: как только началась вся эта чехарда, вдруг ни с того ни с сего нарисовался сам Миша Семеновых! Ему что, больше делать нечего, кроме как приехать в наш Александровск повидаться со мной и поговорить о старых временах? Этот парень конкретный и очень продуманный, именно потому Клим когда-то выдернул его к себе и приспособил к делу. И Миша никогда ничего не делает просто так, а тем более сейчас, когда у него полно шестерок, по мановению монаршей руки готовых на все. А тут гляди — сам явился, не погнушался, так сказать. Ты хоть понимаешь, археолог несчастный, какого уровня этот господин? Это для меня он Миша, но вообще это выглядит примерно так, чтоб ты понимал: сам Юлий Цезарь сошел со своего трона, сел в дилижанс и приехал в страну диких германских племен, чтобы перетереть за жизнь с вдовой вождя племени, которого больше нет.

— Во времена Юлия Цезаря не было дилижансов.

— Неважно. Ты аналогию сечешь?

— Оль, лексикон у тебя…

— А я бывшая жена бандита. Не знал? И чудовище. Сам говорил.

— Говорил, — он вдруг фыркает и хохочет, уткнувшись в подушку. — Ладно, там чили осталось, пойду, разогрею тебе на завтрак.

— Чили?

— Ну, ты вчера его ела.

— А, так это «чили» называется?

— Да, мексиканское блюдо, мне очень нравится.

— Ладно, я в ванную, а ты разогрей эту штуку, я поем.

Завтракаем мы в полном молчании. Я хочу, чтобы позвонил Денька, рассказал, как у них там дела. И я бы хотела поговорить с доктором, но…

— Оль, ты когда вернешься?

— Не знаю, но если задержусь, то позвоню. А ты что будешь делать?

— Я книгу заканчиваю, мой нью-йоркский издатель уже ждет. Осталось немного, думаю, сегодня закончу, подчищу и отошлю.

— О чем книга?

— О падении империи инков.

— Актуально, че.

Он с улыбкой на меня смотрит. Не знаю, почему он все мне прощает. Я вообще ему не подхожу — ему нужна какая-нибудь ученая дама, с которой у него было бы еще что-то общее, помимо свежих трупов.

— Позвони, если задержишься.

Я иду в спальню, открываю шкаф и думаю, что у меня недостаточно вещей, чтобы получился костюм моли, а именно он сейчас и нужен.

Звонок в дверь прерывает мои терзания вокруг одежды.

— Оль, ты кого-то ждешь?

— Нет. Но надо посмотреть, кого принесла нелегкая.

Я иду в прихожую, но Валерий уже открыл дверь.

— ТЫ?!

Это они хором произнесли, очень похожими голосами. Витковский-старший всегда был мне неприятен, но после всего, что я о нем узнала, он вызывает у меня отвращение.

— Что ты здесь делаешь?!

Его глазки под тяжелыми веками смотрят презрительно и высокомерно. Надутый старый негодяй, и не я буду, если не собью с него сейчас спесь.

— Это мой дом, Станислав Олегович. Валерий здесь живет. Со мной.

Он не смотрит на меня, он уставился на Валерия и, похоже, совсем не рад, что повстречал опального сына.

— Я здесь живу, ты слышал! — Валерий смотрит на папашу с иронией. — А вот ты что здесь делаешь? Участвовать в нашей интимной жизни я тебе не позволю.

— Что ты…

— Не надо негодовать, я видел фотографии, которые ты делал. Зачем пришел?

— Я войду.

Он не спрашивает, а утверждает, переступает порог и оказывается в прихожей.

— Ольга Владимировна, потрудитесь объяснить, что произошло с моим сыном.

Он все еще делает хорошую мину при плохой игре, изображая большую шишку, но со мной это больше не пройдет. А мысль о том, что он просто старый извращенец, делает его непригодным на роль грозного босса, хотя подробности его половой жизни меня, по идее, волновать не должны. Но уж больно извращенные игры он любит, чтобы я могла считать это чем-то нормальным!

Не говоря уж о том, что он убил Ирину и велел убить меня и опорочить мое доброе имя!

— Я ничего не собираюсь вам объяснять. Все, что вы хотите знать, могут рассказать вам в службе безопасности холдинга «Металлинвест». С сегодняшнего дня я работаю на господина Семеновых, по его личной просьбе.

Ты старый сноб, и тебя очень зацепит, что сам Миша Семеновых обратился к твоей служащей, о которую вы с сыном разве что ноги не вытирали.

— Я не собираюсь ни у кого ни о чем спрашивать, я требую, чтобы вы…

— Требовать отвыкайте.

Валерий стоит в дверях, глядя на отца, в его глазах боль, гнев и презрение. Мне очень жаль, что ему приходится смотреть на это, но у него больше не останется иллюзий насчет собственного семейства, как и боли в связи с тем, что они его выбросили, — теперь он будет точно знать, что ему страшно повезло.

— Я хочу, чтобы вы сказали в полиции правду насчет вашего участия в афере Ирины, и я считаю, что…

— Пошел вон!

Валерий загораживает меня собой и оттесняет папашу к двери, тот спотыкается о мои босоножки и, взмахнув руками, едва не падает. И из его рукава вылетает и катится по полу небольшой шприц, наполненный какой-то жидкостью.

Мы все трое смотрим, как он катится по ковровой дорожке, и все понимаем, что это значит. Он не ждал увидеть здесь Валерия, он собирался вкатить мне дозу лекарства — отвлек бы мое внимание, разыграв, например, приступ или еще что. Но теперь не выйдет.

— Ну, слава богу, успели!

Видимо, я не закрыла дверь, потому что полиция уже здесь. Светлые волосы уже знакомого мне капитана из прокуратуры прилипли ко лбу.

— А вот и вещество! Уверен, оно аналогично тому, что вам пытались вколоть в больнице. А даже если и нет, на шприце имеются отпечатки пальцев, а еще есть показания второго фигуранта. Ольга Владимировна, думаю, виновники ваших бед уже арестованы!

— Да, Александр Викторович, я тоже так думаю. Надеюсь, вы удовлетворены.

— Господин Ершов нам оказывал всяческое содействие.

Ершов иронично щурится, глядя на суету в моей квартире, а мне нужно кое-что у него спросить.

— Как вы тут оказались?

— Вашего шефа привезли на допрос люди из службы безопасности «Металлинвеста». Они и сообщили нам, что второй фигурант направляется к вам, так что — мы здесь. Вы хотели меня о чем-то спросить, Ольга Владимировна?

— Да. Я спрашивала Виталия, и он сказал, что вы в курсе.

— О чем речь?

— Об Артуре Прохорове. Вы им интересовались?

— Собственно, не им. По заданию господина Марконова я интересовался содержанием устава его предприятия.

— И?

— Я не знаю, что именно было нужно господину Марконову. Устав я скопировал и отослал ему, это все.

— Что ж, спасибо.

Они уходят, квартира опустела. Валерий садится на диван, спрятав лицо в ладони.

— Валера…

— Оль, я не знаю, что сказать. Мне так стыдно…

Я подхожу и обнимаю его. Ну, дите малое, ей-богу!

— Да ты-то здесь при чем? А ведь не будь здесь тебя, он бы всерьез попытался меня убить.

— Я знаю. Оль… Бред какой-то! Ведь это мой отец и мой брат!

— Да забудь ты о них! Валера, не о чем толковать. Смотри, как натоптали — я сейчас уеду, а ты приберись маленько, ладно?

— Оль…

— Все, Валера, проехали! Они — это они, ты — это ты. Надо разделять понятия. Мало ли, у кого какая родня, что ж теперь, вешаться? Ты их не выбирал. Все, я побежала!

Мне нужно обдумать то, что я узнала, потому что разгадка — вот она, где-то на поверхности. Думай, аналитик, думай!

— Оль, я просто хочу, чтобы ты просмотрела вот эту гору документов и сделала заключение. — Миша Семеновых мне сейчас зачем-то лжет, но меня это беспокоит меньше всего. — Вот твой кабинет, в приемной — секретарша, если что-то понадобится, просто скажи.

— Ничего не надо, только компьютер с программой и вода без газа.

— Короткий райдер.

— Я не поп-звезда, мне понты колотить незачем. Миша, я не смогу торчать здесь сутками, четыре часа в день — максимум. У меня сейчас полно других дел.

— Оль, да как скажешь! Как там дети?

— Денис сегодня звонил. Матвея готовят еще к одной операции, нужно приводить в порядок его глаз — проблема обнаружена и, слава богу, решаема. Очень вовремя его туда привезли, еще бы неделя промедления, и процесс был бы уже необратим. Потом займутся ожогами — сейчас идет активное заживление после операции, которая была проведена сразу после взрыва, но понадобятся еще. В общем, прогнозы меня обнадежили, но все равно…

— Оль, если хочешь, можем слетать к ним, когда Матвея будут оперировать. Займет полдня, у меня самолет…

— Хочу. Миша, мне невыносима сама мысль, что, когда его будут оперировать, меня не окажется рядом!

— Тогда договорились. Все это страшно — то, что с вами случилось. Марконов сразу включился, я узнал позже. Оль, почему ты не обратилась ко мне?

— Сама справилась.

— Справилась, я знаю… Но Клим был моим другом — я многим ему обязан. Он выдернул меня из группировки, которая впоследствии погибла в полном составе. Они с Артуром многому меня научили, но главное — я понял, что зарабатывать можно и честно. Они ведь тогда тоже начали свое дело, помнится, и я… Оль, я ведь ничего не забыл!

— Миша, не о чем толковать — прошло столько лет… А теперь есть то, что есть. И мои дети пострадали, потому что какой-то наглый и зажранный сукин сын решил, что…

— С Витковским все решено уже.

— Расскажешь?

— Да нечего рассказывать. На деталях бомбы, которая взорвалась под капотом внедорожника его брата, обнаружены его отпечатки и ДНК. Сядет парень за покушение на убийство.

— То есть не за экономические преступления?

— Мне не нужна шумиха, а интерес к господину Басанскому вообще лишний.

Ну, да. Басанского убрали по-тихому, потому что человек, посмевший надуть самого Мишу Семеновых, долго не проживет. И никому не надо знать, что Мишу кто-то сумел надуть, да еще таким примитивным способом.

— Оль, он жив и относительно здоров. Живет в коммуналке на соседней улице, работает уборщиком вот в этом самом офисе.

— Забавно.

— Я тоже так считаю. Я доверял ему, понимаешь? А он меня предал. Умереть — что? Умер, и все.

Да, он прав. Смерть — она и есть смерть, уже окончательно. А ты живи, работай за копейки и вспоминай, что у тебя было все, — а ты из-за своей жадности это все потерял.

— Я и говорю — забавно. А старый Витковский теперь пойдет вместе с ним. Его сегодня в моей квартире арестовали, знаешь? Притащил шприц с каким-то зельем.

— Знаю, мне доложили уже.

— Валерка переживает…

— Валерий твой — хороший мужик, Оля. Ты держись за него. А что родня у него такая… — Семеновых вздохнул. — Родню не выбирают. Теща моя — алкоголичка запойная, житья от нее нет, вот так бывает.

— Ну, я ему об этом же говорила, а он все равно переживает. Миш, а ведь младший сдаст папашу, как стеклотару. Он его ненавидит всю жизнь. Что за семейка, скорпионы какие-то!..

— Ну, о старшем такого не скажешь. Хороший мужик, вот правда, и вполне достоин тебя.

— Но я пока…

— Оль, пора начать как-то жить. Думаешь, Клим бы хотел, чтобы ты всю жизнь его оплакивала? Он был хорошим парнем, и он очень тебя любил. Думаю, он хотел бы, чтобы ты была счастлива.

— Я не…

— Оль, я знаю, что ты «не». Просто дай себе шанс, дети уже выросли, с ними все будет в порядке. Кстати, благодаря им мы с Марконовым сейчас закупили оборудование для вашей местной больницы — господин Круглов весьма впечатляющий врач, и я хочу, чтобы у него было больше подручных средств для спасения жизней, а то ведь на голом мастерстве работает.

— Миша, это очень хорошо, правда!

— Хорошо? Это нормально, Оль. Просто иногда мы об этом забываем. Вот так достигаем чего-то всю жизнь, тянемся — и забываем, что надо делиться. Храм построить — это хорошо, но помочь людям в их повседневной жизни — это не менее важно, чем постройка храма. Марконов это раньше меня понял, а я вот только сейчас. Так что мы задумали реконструкцию больницы, закупили оборудование, врачей переобучим… Ну вот, где-то так. А если бы не твои мальчишки, я бы в эту сторону и не повернулся, ты понимаешь? Не видел, недопонимал…

— Ну, значит, хорошо, что понял.

— Хорошо. Оль, я рад снова тебя видеть, правда. Хоть мы с тобой оба — люди не сентиментальные, но я рад.

Он подходит к окну и смотрит на город. Он живет то в Москве, то в Питере, то в Екатеринбурге — не знаю, какой из этих городов считает своим домом. Но в центре Александровска он выстроил это огромное стеклянное здание, где разместил филиалы своих многочисленных предприятий. В этом здании, в пентхаусе, у него квартира, как он сам сказал, а мой кабинет на пятом этаже — выше я подниматься отказалась, потому что лифтом не пользуюсь. Опасная штука — лифт, во всех отношениях.

— Оль, ты ведь сейчас думаешь, что мне на самом деле от тебя нужно?

— Я прикидываю это с самого начала, но пока пришла только к тому, что тебе зачем-то нужно держать меня в поле зрения.

— И ты права. Хотя мне и правда нужно твое заключение по всем этим документам, причем нужно быстро. Есть у меня некоторые мысли по поводу этих дел.

— А зачем я тебе в зоне досягаемости?

— Потому что только так я смогу защитить тебя, понимаешь?

— Так ведь Витковские оба за решеткой.

— Но мы ведь знаем, что это не они пытались убить тебя в больнице. И не они открыли контракт на тебя и мальчишек.

Тут мне, конечно, крыть нечем, он прав, есть кто-то еще.

— Зачем тебе это?

— Клим был моим другом. Я ему обязан. И ты тоже… была моим другом когда-то. Пока не закрылась от всех после смерти Клима. Почему ты отгородилась от всех, кого знала?

— Это были не те знакомства, которые стоило поддерживать, если я хотела, чтобы мои дети выросли нормальными людьми.

— Откровенно.

— А что ты хотел услышать? Миша, вы все были прекрасными парнями, за исключением того, что вы были бандитами. И Клим тоже. То, что я люблю его, не отменяет того, кем он был. Кем вы все тогда были. Да, вы остепенились и оделись в костюмы — потом, со временем. Но когда погиб Клим, вы эти костюмы только примеряли в магазинах, и я не хотела, чтобы кто-то из вас оказался рядом со мной и моими детьми, когда по вам начнут стрелять. Понимаешь?

— Конечно. Мы были опасными связями, все.

— Да.

— Я понимаю. Что ж, я всегда ценил твою откровенность, равно как и ум. У тебя есть все, что нужно для работы, если что-то понадобится — скажешь, и принесут. Узнай, когда оперируют Матвея, слетаем в Тель-Авив. Хочешь ты или не хочешь, но опасные связи в твою жизнь вернулись. Костя, зайди, пожалуйста.

Это он говорит в телефонную трубку. В комнату входит мужчина лет сорока — не высокий, но и не коротышка, одет в костюм какого-то темно-серого оттенка, и глаза у него такие же, неопределенно-серые. Русые волосы, коротко стриженные, лицо гладко выбрито, синяя рубашка и темные туфли довершают дело.

— Познакомься, Оля, это Константин Фролов, мой начальник службы безопасности.

Ну, столько-то я и сама знаю. Но официально мы незнакомы, и я киваю ему — с тем, что у меня нет времени на политесы. Михаил ухмыляется, лицо вошедшего нейтрально, ничего не выражающие глаза по привычке оглядывают кабинет и останавливаются на мне. Ничего, парень, ты не увидишь, кроме того, что я собираюсь тебе показать. Средних лет тетка, волосы собраны в пучок, минимум макияжа, туфли на низком ходу и неприметный маникюр. Таких полгорода в маршрутках толкаются, второй раз и не взглянешь.

— Миша, я бы начала уже.

— Оль, я ведь с Костей тебя не просто так знакомлю. — Семеновых прекрасно разгадал мой маневр с маскарадом под моль. — Костя присмотрится к твоему окружению, может, задаст тебе некоторые вопросы. Я прошу тебя быть с ним как можно откровенней, настолько, насколько это возможно. Думаю, мы сообща решим эту задачу — узнаем, кто же все-таки хочет тебя убрать.

Кто — это я уже поняла, ребята. Я хочу понять — зачем.

— Хорошо.

— Тогда я вас оставлю, — Семеновых идет к двери, потом останавливается на полпути. — Оль, я тебя прошу. Отнесись ко всему серьезно — это ситуация, которую ты сама не разрулишь.

— Миш, ну я же пообещала.

— Да, я знаю. Но все равно прошу.

Мы как-то очень быстро вошли в прежний формат общения — я заметила, что это отчего-то доставляет ему удовольствие. Может, он рад, что есть хоть кто-то, кто его не боится?

— Ольга Владимировна, я вас надолго не задержу.

У Фролова глаза не серые, а светло-синие. Впрочем, это так, ни о чем — какая разница, какие у него глаза? Я знаю о нем то, что нарыла, когда интересовалась «Металлинвестом»: бывший гэрэушник, разведен, двое детей от двух жен, а это значит, что характер у мужика невыносимый. Потому что осечка со второй женой — показатель того, что парень не умеет строить отношения. Но то, что он возглавляет службу безопасности «Металлинвеста», говорит о том, что он знает свое дело и умеет держать в руках подчиненных.

— Я слушаю вас, Константин Николаевич.

То, что я знаю его отчество, он оценил и принял во внимание. Я открыла карты — да, я интересовалась им, и он теперь это знает.

— Ольга Владимировна, в тот день, когда вы познакомились с Валерием Витковским… Что вы делали на мосту?

— Собиралась прыгнуть вниз.

Его брови дернулись, но он устоял.

— Позвольте полюбопытствовать — почему?

— Много было причин, но в основном — от несчастной любви.

— Вы шутите?

— Практически нет.

Я собиралась прыгнуть с моста, потому что у меня болела спина, меня донимали дети, и Марконов меня не любил. И не просто не любил, но и шанса у меня с ним не было. Глупо звучит, но это правда.

— Скажите, когда на вас совершили покушение, вы видели этого человека?

— Все, что я видела, занесено в полицейский протокол, который вы читали. Мне нечего добавить.

— Ну что же. Не смею вас больше задерживать.

Он выходит, а я беру в руки верхнюю папку. Документы уже кем-то систематизированы по периодам, кварталам, с приложенными актами налоговых проверок и прочим, что полагается. Интересно другое: с ними явно кто-то работал по той же схеме, что и я. И я знаю, кто работал с этими документами. И, возможно, теперь я знаю, почему этот человек хотел меня убить.

20

— Мам, тут доктор с тобой поговорить хочет.

— Но как?..

— Добрый день, мадам Одинцова.

— Здравствуйте, доктор.

— Меня зовут Евгений Маркович, фамилия моя Циммерман. Ольга Владимировна, я послезавтра планирую прооперировать Матвея — подробности операции вам ничего не скажут, но я надеюсь вернуть зрение его глазу. Просто Денис сказал, что вы очень переживаете из-за них, и я таки вас хорошо понимаю, такие дети замечательные, и такая беда случилась, что…

— Доктор, вы мне можете озвучить прогнозы?

— Конечно, конечно. Думаю, с глазиком мы проблему решим. Очень вовремя мальчика привезли, еще немного, и ничего нельзя было бы уже сделать. Об остальном же я могу вам сказать так: операция, проведенная доктором Кругловым, уже сама по себе уникальна, а если учесть, на каком оборудовании ее осуществили, то это и вообще из разряда чудес. Селезенка функционирует, заживление легких идет полным ходом, остальные проблемы не так глобальны. Ожоги на теле, рубцы — это ерунда, а вот лицо… Такой мальчик красивый, вся жизнь впереди. Его сегодня осматривал доктор Бахоткин, отличный пластический хирург. Очень удачно вышло, что второй близнец тоже здесь, не нужно предполагать, можно сразу увидеть, что нужно делать. В общем и целом, Ольга Владимировна, все будет хорошо, не надо плакать и беспокоиться, мама, ваши мальчики в хороших руках. Вы таки меня слышите?

— Слышу…

— Тогда не надо этих слез, мама. Как только сможете прилететь в Израиль, сразу прилетайте — встретим, позаботимся, все будет хорошо. Все, даю вам вашего сына, а мне пора работать, приятно было познакомиться, таки надеюсь, что увидимся вживую!

— Спасибо…

— Мам, ну ты слышала? Все будет хорошо.

— Сынка, они там все по-русски говорят?

— Да почти все. Доктора половина из наших, уехавших. Персонал тоже — кто-то из семей русских евреев, кто-то сам уехал. Люди очень доброжелательные, к нам отношение прекрасное.

— Сынка, что вы там кушаете?

— Ой, мам, не говори мне об этом!

— Почему?

— Да кормят здесь просто на убой! И бульоны, и всякие прочие их блюда. Матвею много чего нельзя, так ему — протертый супчик и желе, а мне же все можно, вот на мне и отыгрываются. Я питаюсь в столовой при гостинице, и тамошние сотрудники все знают о нас с Матвеем и решили, что я таки очень худой.

— Ну вот… Они решили, что я плохая мать!

— Нет, они решили, что тот, кто взорвал машину. — поц и шлемазл.

— Кто?!

— Поц — это что-то вроде негодяя и придурка в одном флаконе, шлемазл — пока не знаю, что это, но, видимо, что-то очень обидное. Мам, ты там не кисни. Как у тебя с Валерой дела?

— Денис!

— Ну, чего ты… Мы все взрослые люди.

— Я не собираюсь с тобой это обсуждать.

— Ага, значит, есть что обсуждать. Валере привет и мои соболезнования, характер у тебя, мать, не из легких. Мам…

— Что, сынка?

— Я люблю тебя.

— А я-то как…

— Все, я побежал, мне пора. Позвоню еще, не плачь и не переживай. Мы с Мэттом оба позвоним, из его палаты.

— Сынка…

Но он уже отключил связь.

Ну что ж, значит, так тому и быть. У меня в запасе пара дней, я должна закончить свои дела и полететь к Матвею, потому что его будут оперировать, и я хочу быть рядом со своим ребенком, когда это случится.

— Оль, как продвигается работа?

Это ожил телефон у меня на столе. Ну что ж, мне есть что сказать по поводу документов, которые я видела. Но вот к фигуранту я хочу добраться раньше твоих дуболомов, Миша. Хоть на час, но раньше — я интересуюсь знать насчет всех этих безобразий, как сказал бы доктор Циммерман.

— Пока это только предварительное заключение, но сразу огорчу тебя: человек, который раньше работал с этими документами, дал тебе по ним заключение, далекое от истины.

— Конкретней.

— Вот, например, ваши расчеты по инвестиционным проектам. Берем, скажем, фирму «Димокс». Фирма занимается торговлей трубопрокатом, и завод по производству этого трубопроката всего один. То есть фирма может стать монополистом, а со временем есть возможность приобрести акции завода и принимать участие в его деятельности. Это очевидно, человек просчитал все риски и выгоды, грамотно и обоснованно.

— И что не так?

— Все не так. Завод, производящий этот трубопрокат, — фактически банкрот, его мощности энгергозатратны настолько, что стоимость продукции на выходе гораздо выше той цены, которую в итоге захотят заплатить покупатели. А если учесть, что в Китае немцы планируют через полгода запустить аналогичное производство, только себестоимость продукции будет на порядок ниже, а качество, скорее всего, аналогичное, а то и лучше, то сам понимаешь, что тут либо покупать по дешевке завод и сначала вкладывать в него, и все равно это долгосрочный проект, и на рынок ты выйдешь не монополистом, а совсем на других условиях, и…

— Понял. Мы потеряли там деньги, пытаясь продавать их продукцию, которую уже сейчас никто не хочет брать. В результате я бы сделал так, как ты говоришь, но подумал, когда это окупится…

— Я к этому и веду. Ты потерял время, и если сейчас начать делать как надо, окупится минимум лет через пять — это чтоб выйти на нули по затратам. А в прибыль ты войдешь, если введешь позиции, которых не будет на немецко-китайском заводе, и вводить их надо уже сейчас, а это новые затраты на оборудование, металл и переобучение рабочих.

— Сколько?

— Я все расписала, по пунктам, смотри таблицу, я тебе на мыло сбросила.

— Так, смотрю… Ну, так мы и предполагали.

— Это Басанский нанимал человека?

— Да, Басанский. Оля, дело в том, что данное предприятие уже куплено — буквально неделю назад один мой конкурент совершил сделку и сейчас запускает тот процесс, о котором ты говоришь.

— Ладно. Вот вторая фирма — «Исида». Сфера деятельности — торговля медикаментами, фармацевтический завод в Карелии. Миша, все эти старые предприятия априори убыточны.

— Я знаю. Но это наше производство, его надо развивать, давать рабочие места, вкладывая сейчас в национального производителя…

— Ты получаешь геморрой. Эти заводы и фабрики изначально требуют инвестиций, хотя при правильном подходе когда-нибудь, конечно, станут очень прибыльными. Кто-то собрал для тебя информацию по всем умирающим предприятиям, и вы отдали ее эксперту, чтобы просчитать возможные и невозможные риски. А он просто продал эту информацию кому-то третьему, а кое-где, я уверена, и в долю вошел. И вы потеряли деньги на каждом из этих проектов. Да?

— Да. И я не думаю, что господин Басанский был в курсе этого, он просто принял на веру выводы эксперта. Кое-куда мы вообще не полезли, и нашлись люди, которые успешно продвигают этот бизнес, кое-где потеряли деньги, и только два предприятия мы смогли запустить и доводим до нужного состояния, но…

— Ну, совсем уж ничего вам не дать он не мог, это показалось бы подозрительным. И твой Басанский отрапортовал о результатах, хотя понятия не имел, что вас надувают.

— Думаю, он не догадывался, что приглашенный специалист — человек нечистоплотный… — Семеновых помолчал. — Сама-то как считаешь?

— Скорее всего, так оно и есть. Он нанял этого человека, потому что…

— Потому что я ему велел нанять — или его, или тебя. Я сам его рекомендовал. Вас обоих.

— И меня он не нанял, потому что уже тогда имел дело с шефом и активно тебя грабил. Слишком близко я могла оказаться, и меня в случае чего было бы сложно обвинить в этих играх с подставными фирмами, ведь если бы я работала с этими бумагами, твоя служба безопасности отслеживала бы все мои движения.

— Именно. Потому наняли Артура. И за ним тоже следили, конечно, но как-то ему удалось все это провернуть. Думаю, он уже тогда просек все танцы с подставными фирмами и выводом капитала. Уверен, что он собирался и с этого поиметь выгоду. Он сделал работу, для которой его наняли, причем затребовал гораздо больше документов, чем получила для работы ты. То есть затребовал документы, никак не касающиеся того, чем он занимался. Но ему их, конечно, беспрекословно предоставили, и он понял то, что понял я, но гораздо позже. Однако он промолчал, а заключения, которые дал по каждому из направлений, мы засекретили, и никто не имел к ним доступа.

— А если бы и был у кого-то доступ, что толку? Миша, да никто бы не разобрался, потому что единственный человек, который разбирался в его системе, это я. Ведь он сам ее создал, эту систему, и сам меня научил. Он бы никогда мне не рассказал, но я на тот момент была нужна ему в качестве друга, и это был самый простой способ заполучить меня в союзники — смотри, солнышко, как я тебе доверяю! Если бы он опубликовал свою систему, он мог бы сделать состояние, но были риски — система бы получила огласку, а он мог не получить ничего. Потому что это наука, вещь костная, и, чтобы новшество признали, требуются время и усилия, а это и утечка информации. И потому он никого не стал в это посвящать, но система работала, и очень эффективно — и он научил меня. Но именно из-за этого я стала для него опасна, понимаешь? Ведь перепроверить его выводы могла только я. Равно как и опровергнуть их, указав на мошенничество.

— Я знаю.

— Миша… а ведь это значит…

— Я знаю, Оля. Ты побудь в офисе, пожалуйста. Если проголодалась, тебе принесут обед. Ну, просто посиди, мультики в Интернете посмотри.

— Ага.

Ты и насчет мультиков в курсе — твой Фролов тоже меня изучал. Но я думаю, что многое он пропустил, и это хорошо. Я точно знаю, что вы сейчас хотите сделать — твои гладиаторы поедут искать Артура. Но напрасный труд, он уже все давно понял и смылся. Правда, выехать из города ему, видимо, не удалось, и ни в одном из прежних мест дислокации его тоже не будет, что ж он, дурак — действовать так топорно? Нет, насколько я знаю Артура, — а я его знаю! — он предпримет нечто такое, чего от него никто не ждет. Никто, кроме меня.

Я очень люблю мультсериал «Охотники за привидениями», но сейчас, включив его, не смотрю на экран. Я думаю о том, что сделает Артур, когда придет в мой дом. Убивать Валерия ему смысла нет — ему нужна я. А вот зачем ему понадобилось убивать моих детей, это вопрос. Значит, кроме всех этих коммерческих тайн, проданных направо и налево, есть что-то еще, и я очень хочу знать, что именно. Да, похоже, я уже знаю. Устав предприятия, который скопировал Ершов по запросу Марконова. Случайно ли Марконов заинтересовался этим уставом? А ведь он один знал, что Клим был учредителем этой фирмы, хотя я об Артуре ему никогда не рассказывала. Он сам спросил меня, знаю ли я его. Устав. Порядок наследования долей участников предприятия. Конечно, ни я, ни мальчишки не были нужны среди живых…

— Ольга Владимировна, вас отвезут домой, — Фролов прячет недовольство за непроницаемой маской. — Надеюсь, вы не будете против, если я приставлю к вам охрану?

— Буду, конечно, но вы же все равно приставите, Константин Николаевич, что вам мое согласие или несогласие?

— Вы очень умная женщина.

Ты даже представить себе не можешь, насколько. Я ведь давно подозревала Артура, вот только понять не могла, зачем ему вдруг понадобилась моя смерть. И одну причину я нашла, но это не все.

— Остановите у аптеки, мне нужно кое-что купить.

— С вами пойдет наш сотрудник.

— Пусть идет, если делать больше нечего.

Я покупаю пачку тампонов «лайт», парень за моей спиной смущенно сопит. Отчего-то факт физиологических процессов женского организма, связанный с применением прокладок и тампонов, у большинства мужчин вызывает какую-то смущенную панику.

— Все в порядке? — Фролов внимательно изучает чек. — Так, Андрей, едем.

Этому тоже неловко читать в чеке «Тампоны женские». Ну-ну. Ага, вот маникюрные ножницы.

— Ольга Владимировна, что вы делаете?

— Ноготь сломала, ужасно противно, обрежу, потому что до дома не дотерплю.

— Умеете вы, женщины, из всего делать жуткую проблему!

— Много вы понимаете в женщинах, Константин Николаевич!

Я думаю, Валерий еще жив. Артуру будет мало — вот так взять и просто убить меня. Он сначала станцует свой ритуальный танец с бубном, ему нужно будет рассказать мне, зачем и почему, а мне того и надо. Ну а дальше по тексту, как говорится. Разберемся. Интересно, куда я потом дену его труп? Просить Валерия помочь будет неправильно, да и проблематично.

— Я провожу вас до двери, — Фролов хмурится. — Я выставил охрану возле вашего дома еще в обед, так что пока все тихо, но береженого Бог бережет.

— Конечно, Константин Николаевич. Спасибо за заботу.

Я открываю дверь и вхожу в квартиру.

— Доброй ночи, Константин Николаевич.

— Доброй ночи, Ольга Владимировна. Завтра подадим машину к одиннадцати, вам нужно выспаться.

— Вот спасибо.

С этими ребятами, расставленными вокруг дома, дело усложняется. Мне придется тащить тело через чердак, а это нелегко, Артур не такой уж маленький и тяжелый, черт… Вот только другого выхода у меня не будет. Ладно, разберемся, чего там. Главное, чтобы он не убил Валерия, тот доверчивый, как дитя, даром что изучал эпохи.

В квартире полумрак, в спальне горит ночник. Я щелкаю выключателем в прихожей и три раза нажимаю кнопку, спрятанную под его панелью. Что ж, у меня есть десять минут. Одно нажатие — мгновенная реакция, два нажатия — пять минут, три — десять минут. Есть и другие варианты, но я собираюсь и дальше жить в этой квартире.

— Валера, ты где? Я забыла купить хлеба, прикинь. Можем сейчас вместе съездить, если что.

Они сидят в гостиной. Валерий напряжен, и это неудивительно — ведь в его сторону смотрит ствол револьвера. Надо же, где-то раздобыл огромный «магнум», давно я мечтала об этом оружии, вот и славно.

— Привет, солнышко.

— Привет, Артур. А что, нынче в моде поздние визиты?

— Ну, пришел-то я еще утром, правда, тебя не застал. Зато застал вот этого многообещающего молодого человека, и он поведал мне историю своей жизни. Кто бы мог подумать, что у старого упыря Витковского может оказаться такой сын! Я, знаешь ли, люблю увлеченных людей.

— Конечно. Ты и сам человек увлеченный. Правда, так и не смог явить миру свое открытие.

— Не смог или не захотел? Садись, Оля, поговорим напоследок.

— А, вот как? Ну что ж, тогда у меня к тебе есть один вопрос.

— Только один?

— Да, остальное я уже знаю.

— Хороша, чертовка! Ты даже не представляешь себе, как я горжусь тобой! Ты не просто моя ученица, ты во многом превзошла меня. В тебе есть многое от Клима — то, что он дал тебе, и от меня тоже. Ты — то, чем я не стал и чем никогда бы не стал Клим.

Валерий смотрит на нас во все глаза. Вот сейчас он, возможно, понял то, что я говорила ему, когда убила киллеров, принявших на меня контракт: что чувствует человек, когда его превращают просто в кусок мяса.

— Но я тебе мешала, да? Артур, тебе что, денег было мало? Зачем тебе все это понадобилось?

— Ты Мишу Семеновых пожалела? Оль, очнись: этот парень нажил миллиарды не потому, что он альтруист.

— Я знаю. Но есть такая вещь, как профессиональная этика. Ты сам меня этому учил, помнишь?

— Да, учил. Когда они пригласили меня для экспертизы, я ничего такого не планировал. Дело в том, что я хорошо знаком с реальным сектором экономики, а все эти умирающие заводы и фабрики никогда не принимал в расчет. А тут я свел воедино все показатели, и получилось такое, от чего голова закружилась. И ведь можно было в обмен на эту информацию получить часть в предприятии, участвовать в прибыли, а со временем найти способ и забрать дело под себя! Но, конечно, если бы предприятие взял Семеновых, у меня бы это не получилось, а вот с другими — получилось бы!

— И потому ты сдал Осокина, Басанского и шефа — чтобы отвлечь внимание от себя и этих проектов.

— Да я раскусил их нехитрый гешефт за час, когда свел балансы. Это не сложнее, чем задачка из твоего учебника, помнишь?

— Еще бы. И сдал ты их технично, так, что никто тебя не заподозрил.

— Конечно. И отдал им несколько предприятий для инвестиций, расписав все честь честью.

— Ну, совсем уж ничего не дать ты тоже не мог.

— Конечно.

— Тогда объясни мне, Артур. Ну ладно, ты хотел убить меня. Но детей-то за что? Неужели все дело в части предприятия, которую ты зажилил тогда, пытаясь напугать меня призраком голодной смерти?

Он смотрит на меня молча, а часики тикают, и времени в обрез. Конечно, в конце концов он мне скажет — потом. Но это если мне удастся его вытащить отсюда живым и порасспросить. Потому что, если нас с ним обнаружит охрана, расставленная Фроловым, я этого сукина сына просто прирежу.

— Я хотел их убить, потому что они — дети Клима.

— И что?

— Ты ведь не вышла за меня тогда. Ты осталась одна, без денег и без защиты, с двумя маленькими детьми на руках, но ты даже не рассматривала эту возможность — выйти за меня замуж.

— Нет, конечно. Зачем бы я стала это делать?

— Чтобы выжить.

— Но я и так выжила.

— Да, но тогда ты этого не знала. И все равно не вышла за меня и вычеркнула меня из жизни.

— Только не говори, что тебя это обидело и ты все эти годы копил обиду.

— Все эти годы я любил тебя.

Я уставилась на него, как баран на новые ворота. Я даже представить себе не могла такого поворота дела. Артур в принципе не мог испытывать подобных чувств. Он и вообще никаких чувств не испытывает.

— Ты была женой моего лучшего друга. Конечно, я не посмел бы сказать тебе. Клим всегда получал самое лучшее: лучших женщин, счастливый шанс, прекрасных детей, рожденных ему любимой женой, которая была влюблена в него до самого нутра. И я, друг семьи и деловой партнер. У меня, конечно, нет и не было ни такой яркой внешности, как у Клима, ни такой харизмы, но я всегда был умнее его, а все лучшее все равно доставалось ему. И даже его смерть это не изменила.

— А ты думал, что изменит?

— Думал, изменит. Я вычислил того, кто убил Клима, вычислил заказчика. Мне казалось, когда ты отомстишь, то успокоишься и задумаешься, как жить дальше. Но ты слишком эмоциональна, Оля. И была, и есть. Ты ведь даже сейчас не захотела бы выйти за меня.

— Нет, конечно. Я была женой Клима, и я до сих пор его жена. Но есть что-то другое, Артур. Я хочу знать.

— Да все так просто, Оля. Наш общий бизнес приносит хорошие деньги.

— И что?

— Я тогда солгал тебе. Часть Клима принадлежит тебе и детям.

— Это я уже знаю, но почему ты ждал столько лет? Ведь все эти годы…

— Да, все эти годы я знал, что рано или поздно это выяснится. А пару месяцев назад некий Ершов Дмитрий Васильевич поинтересовался содержанием устава предприятия. По заданию господина Марконова, кстати. Копия устава хранится в регистрационной палате, и ты в свое время не стала делать запрос. Но твой друг Марконов решил, что здесь что-то нечисто, и прислал ушлого адвоката. Рано или поздно ты бы все узнала.

— То есть часть Клима переходит к тебе, только если нет иных наследников?

— Именно, солнышко. Тогда я солгал тебе, чтобы ты вышла за меня, а потом уже не стал говорить правду — зачем? Но ты бы узнала, и тогда…

— Да ничего бы тогда не было, Артур. Мое мнение о тебе не изменилось бы. Цену твоей дружбы я узнала в тот день, когда ты явился ко мне в дом с этим чудовищным предложением. Со смертью Клима для меня умерло все, а ты вот так буднично предложил мне свою постель. Ты ведь даже не понял, почему я отказалась тебя видеть после этого. И требовать часть прибыли твоей фирмы я не стала бы никогда, уж это ты мог бы понять.

— Ты слишком эмоциональна, это сложно просчитать. Зато вот с этим слизняком ты запросто вскочила в койку, да? А до этого с Марконовым.

— Это не твое дело, Артур. Я бы никогда не стала спать с тобой, даже если бы стала вдруг нищей.

— Почему?

— Потому что ты — моральный урод. Тебе при зачатии не хватило каких-то хромосом, чтобы ты смог стать человеком, и ты завис где-то между ящерицей и сапиенсом, вот потому я бы ни за что не стала с тобой спать!

Он дернулся, как от удара, взводя курок — но слишком поздно. Я задержала дыхание, а газ с шипением вырвался из заточения. Он инстинктивно нажал на курок, грянул выстрел, пуля отбила кусок двери, и два тела упали на пол. Ну что ж, надо бы окна открыть, что ли, мне ведь тоже дышать нужно.

Дверь отлетела в сторону, потом я услышала, как упали несколько тел. Ребята, это просто смешно…

21

— Я в толк не возьму, когда вы все это провернули, Ольга Владимировна!

Фролов обиженно сопит, закрывая окна. Газ улетучился, Артура утащили бравые ребята из охраны «Металлинвеста», равно как и попавших под воздействие газа охранников, сгоряча сунувшихся в мою квартиру. А мы сидим в гостиной, на диване приходит в себя Валерий, а мы с Фроловым ссоримся под пристальным наблюдением Миши Семеновых, который уже нашел на кухне марконовский чай и соорудил себе полную чашку этого напитка.

— Я купила тампоны, разрезала один пополам, еще в машине, отрезала хвостик, и когда мы поднимались в квартиру, сунула половинки себе в нос. Только и всего. Нет, можно, конечно, было задержать дыхание, но мало ли, чисто случайно бы потянула носом, инстинктивно — а я была нужна самой себе в сознании. Потому проделала все это, уж извините.

— А я ничего не заметил.

— Конечно. И никто бы не заметил.

— Дьявольская ловушка у вас в доме, знаете ли…

— Конечно. Это изобретение моего мужа. Когда делали ремонт в купленной квартире, Клим оборудовал ее таким вот девайсом — на всякий случай.

— Но вы знали, знали, что Прохоров ждет вас в квартире!

— Предполагала, исходя из знания его личности.

— И вы знали, что это он пытался убить вас?

— Предполагала, потому что не знала причины, и узнала только сегодня. Да, это могло быть из-за документов, которые я изучала в вашем офисе, но тогда зачем он открыл контракт и на детей тоже? Я должна была это понять, и мне дали намек, но, чтобы знать наверняка, нужно было с ним поговорить.

— Но он мог вам не сказать, а просто пристрелить с порога.

— Нет, он никогда бы так не поступил. Это было не в его характере. Ему было важно, чтобы я понимала, почему он так делает.

— Но вы могли мне сказать, хотя бы намекнуть!

— А зачем бы я стала делать за вас ваше домашнее задание?

Миша фыркнул, поперхнувшись чаем.

— Да, Оль, ты все такая же заноза в заднице. Костя, ты иди, отдыхай, а мы тут с Ольгой поговорим еще.

Фролов удаляется, злобно нахмурившись и всем своим видом показывая, как я не права, и что если бы не прямой приказ шефа, он бы еще не так со мной поговорил. Но он, конечно, знает, что нет у него на меня управы, разве что убить, но это в любом случае неудачная идея.

— Валера, ты как?

— Пить хочу…

Он с трудом сел на диване, обхватив голову руками.

— Что за вещество? Голова как пивной котел…

— Обычный снотворный газ, очень концентрированный. Действует мгновенно, поэтому я задержала дыхание и быстренько открыла окна — он очень летучий.

— Так вот каким был твой план Б в тот день, когда приходил Серега с теми двумя!

— Ну да. Я собиралась проделать все это, но вместо меня поработали Пупсик с напарником.

Мы молчим, все трое. Я думаю о том, что мне нужно к моим детям. Миша, наверное, планирует завтрашний день. А Валерий, скорее всего, собирается отчалить в Мексику на свои раскопки. И это к лучшему, учитывая обстоятельства. Я не гожусь ему ни в жены, ни в любовницы. Я и Марконову не гожусь. Единственный человек, который бы понял меня и одобрил, — это Клим. Но его нет, а значит, я просто доживу свою жизнь так, как она идет.

Зазвонил мой сотовый, и я вздрогнула, увидев номер. Это Пупсик.

— Привет, рыбка моя. Как жизнь?

— Привет. Да ничего жизнь, бьет ключом.

— Гаечным?

— Типа того. И все по голове.

— Думаю, это уже в прошлом. Послушай, там у тебя целый комитет серьезных людей, а потому дай трубу большому боссу.

— Скажешь, в чем дело?

— Все просто. Контракт на тебя принял один неприятный гражданин, и мы с напарником его слегка успокоили, но за ним надо бы приехать и забрать.

— И спрятать?

— Ну, это уж на усмотрение принимающей стороны. Дай трубу большому человеку, рыбка моя, недосуг трепаться.

Я протягиваю сотовый Мише, он удивленно поднимает брови, минуту слушает, потом выходит из комнаты, унося с собой мой телефон.

— Кто это был? — Валерий смотрит на меня потемневшими глазами. — Черт, голова-то как болит теперь…

— Ну, прости. Ты сам его впустил.

— Я думал, он твой друг.

— Он был когда-то моим другом, ты невнимательно слушал.

— Так кто звонил-то?

— Да Пупсик звонил. Надо ему что-то от Миши.

— Понятно.

Он поднимается и идет на кухню, я слышу, как он наливает себе воды. Ну вот и весь роман, собственно. Марконов далеко, ему не до меня, да и не гожусь я ему, а этот гражданин… Археолог, что с него взять…

— Оль, послезавтра летим в Тель-Авив.

Миша Семеновых возвращает мне сотовый, а уж о чем там они с Пупсиком договорились, я знать не хочу.

— Мне доктор звонил, что послезавтра…

— Вот-вот. Так что послезавтра утром я заеду за тобой, будь готова лететь. А завтра отдыхай, на тебе лица нет.

Это просто макияжа на мне нет, а лицо на месте.

— Да что мне готовиться, паспорт взяла и сумку со шмотками, вот и все сборы.

— Ты идеальная женщина. Я еще тогда это Климу говорил. Ладно, Оль, до встречи. Больше ни о чем не беспокойся. Кстати, если ты не против, то отныне кабинет на пятом этаже твой.

— Ты приглашаешь меня на работу?

— Прошу. И говорю прямо: ты мне нужна. Надеюсь, ты подумаешь и согласишься.

— У меня паршиво с субординацией.

— А плевать мне на субординацию, Оль! Все, пока.

Я закрываю дверь и молча иду в ванную. Мне надо вымыться и переодеться в чистую одежду. Мне надо как-то успокоиться и осознать, что произошло. И мне надо подумать о том, что Марконов сбежал в Испанию не просто так. Когда взорвалась моя машина, он решил, что вынудил Артура к этому своим любопытством насчет устава. Он все это время знал, что Артур может попытаться меня убить, но почему-то молчал. Оплатил больницу, адвоката, охрану, перечислял мне деньги — и молчал. И я не знаю, как спросить его об этом. Да никак, скорее всего. Я представить не могу, что заведу с ним такой разговор. С ним о многом нельзя говорить — такой уж он человек.

— Так ты завтра в Мексику?

— Думаю, да. Если возьму билет, то вылет из Питера в два часа дня, нет — полечу вечерним рейсом на Лос-Анджелес, а оттуда уже…

— Понятно. Тогда ложись спать, утром голова уже болеть не будет.

— А ты?

— А я завтра кое-какие дела сделаю, а послезавтра с утра в Израиль, ты же слышал, Матвея оперировать будут, я должна быть там. И вообще я соскучилась, и посмотрю, как там дети устроились.

— Я позвоню тебе.

— Ага, звони.

Ни хрена ты не позвонишь, конечно, но это и неважно. Я завтра поеду в больницу, найду в реанимации ту девочку, которая убеждала меня, что Матвей обязательно выживет, и отдам ей обещанные серьги. Она заслужила их, потому что первая тогда подала мне надежду. А потом я полечу к своим детям, а потом вернусь и буду жить, как жила. Вернется Марконов, и мы с ним снова станем вместе обедать — гостить в его доме я, конечно, больше не буду, после этой его «смешной» я больше не хочу даже думать о нем в таком ключе, но он ведь останется моим другом, а это немало. И у меня есть новая работа, на которой будут неплохо платить, и кабинет у меня с комнатой для отдыха… А значит, жизнь идет. А ты уедешь на свои раскопки и забудешь обо всем. А потом встретишь подходящую женщину, полюбишь ее, она родит тебе детей, и все у тебя будет отлично, это я тебе как аналитик говорю.

А я постараюсь забыть тебя. И со временем не вспомню уже, как ты целовал меня и… Ничего я не вспомню.

Все в итоге получилось правильно и справедливо. Ведь у нас с Богом был договор — ну, вот. Все сложилось. А Матрона Ивановна меня ругала. Мне-то эти дела виднее, хотя иногда очень хотелось бы ошибиться, но вот ведь не случалось мне ошибаться. Есть система, как шахматная партия, только эта партия длится всю жизнь, а если рассматривать все в целом, то игра длится от начала времен — и закончится в момент, когда вострубит ангел, возвещая конец света. А пока мы все — и фигурки на доске, и сама игра в целом. Одно вытекает из другого, и если понять, как это работает, то никаких неожиданностей в жизни не будет. Вот я давно поняла, хотя, безусловно, иногда очень противно бывает все знать.

— Расскажи мне, как там пацаны.

Лариса наливает мне чаю, ломтями нарезает рулет, от одного вида которого меня мутит. Как можно это есть, я не представляю.

— Ну как, нормально. Денька там уже приспособился работать — его знания оказались очень востребованы. У нас все-таки очень неплохое образование дают детям. Правда, потом с этим образованием никуда, но в Израиле его умения уже оценили. Матвей почти в норме, вчера сделали последнюю операцию, доктор Бахоткин заверил меня, что близнецы снова станут абсолютно одинаковыми.

— А глаз?

— С глазом порядок, зрение стопроцентное. Ларис, не надо сахара.

— Все худеешь?

— Да не люблю я сладкого с некоторых пор. Как вы тут с Семенычем поживаете?

— Отлично поживаем, — Лариса осторожно смотрит на меня. — Марконова видела?

— Ага. Он с той телкой расстался, сейчас у него какая-то другая. Жаловался мне, что не клеится ничего.

— Нашел, кому жаловаться…

— Ну, мы же с ним друзья. Ларис, этого ничто не отменит — он мой друг, и пусть перетрахает всех телок на свете, неважно. Когда-то же он остановится.

— Все еще сохнешь по нему?

— Похоже, что нет.

Осталась невероятная нежность, и желание утешить и помочь, остались наши вечера, когда мы смотрели «Полицейскую академию» — я с восторгом, он — со скептической миной на лице. Многое осталось, но любовь… Что-то умерло во мне, перегорело, когда он сказал, что, дескать, нашел себе «смешную» и трахался всю ночь.

— Валерка звонит?

— Детям звонит, мне звонил один раз. Лариса, да плевать на мужиков, они все какие-то малахольные.

— Ну, не все. Что Валерка говорил?

— Да говорил, что скоро вернется, и у него ко мне разговор есть. Правда, я в толк не возьму, что за разговор, все ведь ясно уже.

— Ничего не ясно. Кстати, Матрона Ивановна о тебе спрашивала.

— Загляну на днях, сейчас работы много. Ларис, ну вот ей-богу — как белка в колесе!

— И как тебе на новом месте? Так пригрузили сильно?

— Да нет, это не там пригрузили, у Миши как раз работается отлично. Работа та же, что и раньше, но сейчас у меня еще фирма, которую создавал Клим, так что стараюсь везде успеть.

— А что Артур?

— Да ничего. Говорят, слишком быстро ехал, был пьян, вот и…

Это, конечно, официальная версия, а что там было на самом деле, думаю, знают только Пупсик да Миша Семеновых. Ну, это их дела, меня не касаются.

— Что-то ты скучная, Оль. Случилось что?

— Да хрен его знает, Лариска. Не то давление у меня, не то с желудком что… Ты понимаешь, вчера чуть в обморок не упала, а замутило так, что… Мне бы обследование пройти, вот только у кого?

— У гинеколога.

— С чего бы это?

— Мать, ты в зеркало давно смотрела?

— Каждый день смотрю, а что?

Лариска хмыкнула, открыла ящик стола и подала мне зеркальце.

— Вот это пятно у тебя на лбу — это что?

— Да это от солнца, лето же почти прошло, сегодня уже двадцатое августа! У меня от загара это.

— Ну да, лето, — Лариса смотрит на меня со смесью жалости и лукавства.

Конечно, лето, что ж еще. Эта мысль никогда не посещала меня, и от ужаса у меня даже руки ослабели. Двадцатое августа! Блин, в этот день всегда неприятности!

— Оль, ты с таким ужасом сейчас смотришь на меня, словно случилось что-то страшное.

— Все, Лариса, мне пора бежать.

— Ты куда?

— На работу, вспомнила, что надо одни документы передать, а у меня из головы вон!

— Оль, подожди!

— Потом, Лариса, потом! Некогда мне. Семенычу привет, приходите в гости.

Я бегу по лестнице, подгоняемая ужасом. Черт подери, ведь я и забыла уже, что… Я решила, что если у меня уже мальчишки взрослые, то я не могу снова вляпаться в такое, а ведь должна была об этом подумать, должна! Вот идиотка, а еще аналитик!

— Беременность, девять недель.

Врач вытирает мне салфеткой живот — аппарат узи выдал снимок, и я в ужасе закрываю глаза. Что теперь делать?!

— А до какого срока можно…

— Прервать? До двенадцати недель, еще успеваете.

— Спасибо.

Значит, все можно исправить и жить как раньше. Блин, вот ведь курица, ведь должна бы знать, что от этого дети бывают! А теперь надо как-то с работы отпрашиваться, объяснять что-то, а потом — как все это перенесу, учитывая, что меня уже оперировали совсем недавно… Но выхода нет, у меня мальчишки взрослые совсем, не хватало еще, чтобы они узнали… Блин, как это все некстати!

— Беременность двойней, конечно, непростая вещь, да еще в вашем возрасте…

— Двойней?!

— Да, два плода — вот, смотрите: сердечки бьются уже. Их там двое. На аборт на когда записывать? Надо анализы сдать, а срок уже большой, быстро только в частной лаборатории.

— И сколько ждать анализов?

— В частной за день сделают, так что можно на послезавтра, на утро.

— Ну, так и пишите на послезавтра.

— Халат с собой принесете, тапки, рубашку и постельное белье. Оплатите в день операции. Паспорт возьмете и все анализы. Вот список, вот адрес лаборатории. А сейчас идите к участковому врачу, пусть даст направление.

— Спасибо.

Я выхожу из кабинета и спускаюсь по ступенькам. Черт подери, как это могло случиться? Двое… Как Матвей с Денькой… Тогда только-только все эти аппараты УЗИ появились, и нам тоже сказали, что их двое, но сидели они как-то так хитро, что пол определить врачи не смогли, и мы до последнего ждали с Климом девочек. Но тогда был Клим, и дети были любимыми и долгожданными, а теперь это досадная помеха. В моем возрасте у женщин уже внуки бывают, а не дети маленькие. Да и что я с ними стану делать, если предположить, что оставлю? Да ну, глупости какие!

Сотовый звонит долго и неприятно, но я не беру трубу — это Семеныч зачем-то наяривает, и я подозреваю, зачем. У Лариски язык как помело. Вот не терплю я этих добрых самаритян, которые отчего-то лучше меня знают, как мне жить на свете.

— Я знал, что ты сюда побежишь.

Семеныч возник передо мной, как статуя Командора.

— Идем-ка потолкуем.

— Не о чем.

— Оль, ты что это удумала?

— Семеныч! Вот ей-богу, я тебя уважаю как человека и пароход, я обязана тебе за Матвея по гроб жизни. Но если ты сейчас станешь читать мне мораль или указывать, что следует сделать, я тебя пошлю, не посмотрю ни на что и пошлю! Не доводи меня до этого, мне бы очень не хотелось так поступать.

— Я не буду тебе указывать. Я прошу пять минут твоего времени, а дальше поступай как знаешь. Мое отношение к тебе не изменится, я всегда считал, что решение насчет рожать или не рожать должна принимать женщина.

— Тогда и толковать не о чем.

— Есть о чем. Просто послушай меня. Пять минут, засекай время.

— ОК, время пошло. Говори.

Он вздыхает и смотрит на меня, как на запущенный случай язвы желудка.

— Я просто констатирую факт. Тебе сорок лет, ты молодая, здоровая, образованная, обеспеченная тетка. Почему тебе не оставить этих детей?

— Потому что они мне не нужны.

— А Матвей и Денис нужны?

— Конечно. Это же мои дети. Я родила их от мужчины, которого любила и люблю по сей день, они — его живое продолжение и самое главное, что есть в моей жизни. И жизнь эта уже устаканилась, я живу ее так, как считаю нужным. И в ней нет места еще двоим детям, а у меня нет ни сил, ни желания снова начинать возню с младенцами. Мне придется работу оставить, ты это понимаешь? И у этих детей не будет отца.

— Глупости. Это же Валеркины дети, так неужели ты думаешь, что он…

— Семеныч, мне его благородные порывы на хрен не нужны, ясно? Как и эти дети. Так что забудь о своей высокой миссии спасать заблудшие души, я взрослая тетка, я знаю, что делаю.

— Стало быть то, что Валерка тебя любит, для тебя не аргумент?

— Для меня вообще ничто сейчас не аргумент, девять недель уже, шутка ли?

— Да, сердца уже бьются. Лариса тоже беременная у меня, кстати.

— Лариска?! А мне не сказала…

— Не успела. Ладно, Оль, это твое решение. Просто подумай вот о чем: там, внутри, твои дети. У них уже сердца бьются. Они такие же, как Матвей и Денис.

— Все, Семеныч, время истекло. Ты попробовал, твоя совесть чиста.

Я поднимаюсь и иду по коридору, а он остается. Уж эти мне хорошие люди с их однозначной положительной моралью! Они думают, что знают все лучше меня, но только я сама могу решать, что мне делать со своей жизнью.

— Сорок лет… Что ж вы, женщина, так неосторожно, и такой срок большой, да еще многоплодная…

Хмурая врачиха заполняет карточку, выписывает направления на анализы.

— У меня старшим уже двадцать один год. Думала, уже все.

— Есть женщины, рожающие близнецов. Вот направление. Сдайте анализы и не затягивайте с этим, срок уже большой.

Я выхожу из кабинета и еду на работу. Конечно, я все правильно решила. Зачем мне все это? И что скажет Марконов? Впрочем, а что ему говорить? Он развлекается с веселыми, молодыми, беспроблемными тетками. Конечно, я ему ничего не скажу. Он не поймет. Он ничего не поймет из моей нынешней жизни, ему это не надо, в его мире этому всему нет места.

Скоро приедут домой мои дети, им осталось доучиться совсем немного, и я их пристрою к Мише — попрошу, он возьмет. Или Марконова попрошу, парни у меня умные, способные, обузой не будут. А там женятся, внуки пойдут…

Я наливаю себе томатного сока и думаю о том, что в жизни случаются и похуже неприятности, чем нежелательная беременность. По крайней мере, меня никто не собирается убить.

Сотовый звонит, номер незнакомый.

— Привет, рыбка моя.

— Привет, Пупсик.

— Узнала, приятно. Как жизнь, что с голосом? Что не так?

— А ты чего звонишь-то, что-то случилось?

— Да я просто так звоню, по-дружески. Что произошло?

Пожалуй, Пупсик — последний человек, которому я хотела бы рассказать, что произошло. Но он начисто лишен всех обывательских предрассудков и поймет меня правильно, потому что сидеть и молча себя накручивать я больше не могу.

— Ну, что я тебе скажу… — он умолкает на полуслове.

— Ну, скажи уж хоть что-нибудь.

— Тебе не понравится. Но это мое мнение, ты не обязана к нему прислушиваться, я просто скажу, что думаю, а ты не обижайся, ладно?

— Ладно, говори.

— Я думаю, что ты должна оставить этих детей, дать им шанс.

— Но…

— Нет, ты послушай меня. У тебя получается рожать хороших людей, а значит, нужно дать шанс и этим. Нищей ты не будешь, у тебя ремесло в руках есть. Ты любишь его?

— Кого?

— Мужика этого, который отец?

— Он хороший и очень мне нравится… Но я не могу сказать, что люблю его. Я любила своего мужа, но…

— Но его нет, а есть этот парень. Ну, даже если ты ему не скажешь, даже если не будешь с ним. Я считаю, что этим детям надо дать шанс.

— Ты не…

— Я все понимаю. И сомнения твои понимаю отлично. Сложно быть женщиной, а уж такой, как ты, — и подавно. Но ты справишься. Оставь их.

— Я не…

— Я предупреждал, что тебе не понравится. Ладно, Оль, я тебя грузить не буду. Ты сама должна все решить, и, что бы ты ни решила, — это должно быть твое собственное решение, а не навязанное извне. Пока, рыбка моя, позвоню через пару недель.

Я сижу и думаю о том, что где-то там, у меня внутри, замерли в ужасе два комка клеток. Вот черт подери! Поеду домой, что ли…

— Пей чай-то, Оля.

Матрона Ивановна гладит меня по голове и подвигает ко мне блюдо с пирогом. Пирог с капустой, соленый, и я с удовольствием отрезаю кусок.

— Значит, решила оставить?

— Да, решила. Как представила — сидят они там, прижавшись друг к другу, как птенцы перед грозой, и ждут, когда их… В общем, не буду я этого делать, пусть будут. Вырастила двоих — выращу еще двоих, труднее было, сейчас-то хоть на ногах прочно стою.

— Ну, вот и верно ты решила. Ешь пирог-то, ешь. Все будет хорошо, Оленька, вот посмотришь.

— Да как-то будет, что ж.

— Когда ребятки твои возвращаются?

— Послезавтра. Соскучилась — сил нет. Правда, новости у меня для них очень странные.

— Глупая ты девка! Они рады будут.

— Может, будут, а может, и нет. Да и стыдно, Матрона Ивановна, в моем возрасте…

— С мужиком спать, значит, не стыдно, а дети — стыдно? Глупостей не говори, уж у тебя-то не должно быть подобных мыслей.

Мы сидим на веранде, лето догорает в клумбах с астрами и цинниями. Они родятся в марте, я думаю. Ничего, как-то будет. Найму няню, и не одну, так что все это решаемо.

— Валерке скажешь?

— Нет. Мое дело. Он уехал, не выдержал того, что оказалось моей жизнью. Слишком много всего жестокого, а он человек мирный. Ему нужна женщина его круга, а я что…

— Ну-ну. Поглядишь.

— Да не на что глядеть. Ведь если скажут ему Семеныч с Лариской, ну, приедет он в благородство поиграть. А мне не нужно его благородство. Мне не шестнадцать лет, чтоб по залету замуж выходить, я сама все решаю.

— А то как же. Конечно, сама. Мальчишки вернутся, приходите все вместе в гости.

— Конечно, придем в гости, покажемся. Матвей уже совсем такой, как и был, худой только.

— Ничего, были бы кости, а мясо нарастет.

Как-то так получилось, что в моей жизни плотно обосновалась целая толпа самых разных людей: и Лариска с Семенычем, и Матрона Ивановна, и Пупсик, и Миша Семеновых. И Марконов стал другим — раздражительным и часто мрачным, что-то там не клеится у него с его «смешными». Но он мой друг, и я, конечно, на его стороне, несмотря на то, что он немного струсил — но у друзей бывают недостатки, у меня они тоже есть, он с ними мирится, а я мирюсь с его. Любовь, наверное, прошла, но осталась симпатия, нежность и желание защитить его, бестолкового, ломающего остатки собственной жизни связями со всеми этими девками, которые не понимают, какой он, по сути, классный и добрый — Марконов.

Теперь моя жизнь снова изменится. Снова родятся дети. Это легко звучит, но то, что за этим последует, меня пугает. Как к этому отнесутся близнецы? Что я скажу Марконову? Он не поймет… Вот Лариска с Семенычем будут рады, конечно, и Пупсик. Пожалуй, что опасные связи преследуют меня всю мою жизнь. Черт, устала-то я как сегодня… Это все нервы. Очень трудно было принять решение.

Квартира встретила меня звуком работающего душа. Только у одного человека мог оказаться ключ.

— Привет. Извини, что не позвонил.

Он загорел, волосы выцвели, похудевшее тело обросло рельефными мускулами, вокруг глаз добавилось морщин.

— Привет. Если ты голодный, то жрать нечего.

— Кто бы сомневался. Ничего, что-нибудь придумаем.

Он идет в гостиную, я слышу, как он достал одежду, чем-то шуршит. Быстро же они с ним созвонились! Но мне его благородства не надо.

— Оль.

— Что?

Он смотрит на меня с такой тоской, и я не понимаю ее причины.

— Я хотел поговорить с тобой.

— Говори.

Он знакомым движением ерошит волосы — он вообще какой-то привычный и знакомый. И я, похоже, рада его видеть. Но это ничего не меняет.

— Я уехал тогда… Мне казалось, что ты меня презираешь.

Я уставилась на него во все глаза. Чего угодно я ожидала, только не этого.

— Презираю?!

— Ну, этот человек вот так просто вошел сюда, наставил на меня оружие, и я молча ждал тебя, и он тоже — несколько часов вот так. А ты пришла и все решила. И я подумал, что тебе нужен кто-то… Кто-то такой, как твой бывший муж. А я что… Я всегда считал себя вполне мужиком, а тут оказалось, что…

— Что ты не бандит и не убийца? Это не изъян.

— Не знаю… Но прошло два месяца, я боялся звонить тебе, не хотел лишний раз тебе напоминать о себе, пока не понял в какой-то момент — нет мне без тебя жизни, и работа не в радость. А потому — вот…

Он протягивает мне кольцо с большим бриллиантом.

— Откажешь — пойму. Но я должен был попробовать, иначе никогда себе этого не прощу. Оль, ты выйдешь за меня?

Это было бы мило, если бы не было ложью от начала до конца. Он просто узнал о беременности и решил поступить как честный человек. Но мне не нужны эти игры в благородство, мне никто не нужен, я сама справлюсь.

— И что тебе сказал Семеныч?

— Семеныч?

Он смотрит на меня недоуменным взглядом.

— Ну, он же звонил тебе?

— Он никогда не звонит, Оль. А то ты Валентина не знаешь. Я звонил ему недели две назад, договорились встретиться, когда вернусь. Мы же на шашлыки ко мне на дачу собирались, ты разве забыла? А что такое с Семенычем?

— Ничего.

Я вижу, что он не врет. Но сейчас принять вот так его предложение… Как-то нерационально и неправильно.

— Я не подхожу тебе совершенно, Валера. Я чудовище, и другой мне не быть.

— И не надо. Оставайся чудовищем, я не против, только будь со мной, на любых условиях!

— У меня дети.

— Я знаю. Я уже стал их другом, большего им и не нужно — они взрослые. Но я буду им отцом, обещаю.

И ладно бы только им…

Я ухмыляюсь — что ни говори, иногда жизнь бывает весьма забавной.

Конечно, я взяла его кольцо, ребята! А вы что подумали?

Content

Алла Полянская
Право безумной ночи

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21