Одри Хепберн

Одри Хепберн. Жизнь, рассказанная ею самой. Признания в любви

Три месяца и целая жизнь

Сколько мне осталось?

Я постаралась, чтобы голос звучал как можно спокойней, в конце концов, врач ни в чем не виноват, истерика бессмысленна, эту битву я проиграла.

— Не более трех месяцев. Сожалею, мы ничего не можем поделать… Четвертая стадия… Никто не может.

— Три месяца? Не слишком щедро, нужно поторопиться, чтобы успеть.

— Что успеть, мадам?

— Вспомнить всю свою жизнь, доктор. У меня была замечательная жизнь, я встречалась со столькими талантливыми людьми. Трех месяцев, чтобы с благодарностью подумать о каждом, пожалуй, маловато… Но если вы обещаете только три… не буду терять время.

Я от души улыбнулась. Ответная улыбка была кислой.

Мне действительно нужно многое вспомнить и многих мысленно поблагодарить.

Разве можно в последние часы не думать о своих сыновьях, о Робе, о друзьях, обо всех, ради кого много лет ездила по миру…

Я была счастлива и прежде чем уйти, хочу еще раз мысленно прожить столько чудесных мгновений. Я успею это сделать, хотя три месяца для целой жизни ничтожно мало…

Операция оказалась бесполезной, она лишь ненадолго продлила мою жизнь, подарила немного времени, может, для того, чтобы я успела отдать дань всем, кто жил и любил меня, и всем, кто еще будет жить после моего ухода, надеюсь, здорово и счастливо.

У всех есть детство. Только не у всех одинаковое…

Какие праздники люди любят больше всего? Дети, конечно, Рождество и свой день рождения. Я тоже. Став мамой, полюбила дни рождения своих обожаемых мальчиков.

Это был самый грустный день рождения в моей жизни.

Мама с отцом уехали, кажется, в Мюнхен, и я очень переживала, вернутся ли вовремя. Когда стало ясно, что нет, няня попыталась успокоить (лучше бы она этого не делала!):

— Просто их задержали важные дела. Взрослых часто задерживают дела. Они непременно пришлют тебе поздравление и подарок!

Я схватилась за эту спасительную мысль: конечно, конечно, их задержали дела, но родители обязательно пришлют мне весточку, ведь они меня любят, я знаю!

Утром никакого сообщения не было, няня снова успокоила:

— Одри, почтальон еще не приходил.

Кажется, я весь день просидела у окна в ожидании почты. Когда показалось, что почтальон идет, со всех ног бросилась к двери, чтобы открыть сразу, как только раздастся стук в нее, но…

— Он… прошел мимо?..

Няня уже осознала свою ошибку и теперь пыталась что-то исправить.

— Одри, может быть, письмо случайно положили не в тот ящик… может, просто что-то напутали на почте…

Я бросилась обуваться.

— Надо идти!

— Куда?

— На почту! Там должны разобраться.

— Имей терпение. Если письмо задержалось, его просто нужно дождаться, у почты много других писем. Ты же помнишь, что всегда говорит твоя мама: нужно думать прежде всего не о себе, а о других.

Это была правда, мама учила меня думать сначала о других. Я со вздохом согласилась:

— Да, наверное, у почты слишком много других, более важных писем…

О подарке речь уже не шла.

Письма так и не было, из-за дел в Мюнхене родители просто забыли о моем дне рождения, но я предпочитала думать, что письмо затерялось.

Всю ночь я пролежала без сна, пытаясь понять, чем я могла их так рассердить, что они забыли о своей дочери. Я уже не лазила по деревьям вместе с братьями (просто потому, что они уехали учиться), не таскала из колясок чужих младенцев, чтобы покачать их на руках, не тащила в дом каждого встречного котенка или щенка, не приставала к собакам в попытке погладить, не тискала до бессознательного состояния своего кролика, таким образом выражая ему свою любовь… Я уже была хорошей, послушной девочкой, но что-то все равно не так, если я маме с папой не нужна.

Стало страшно, очень страшно: а что, если я не нужна совсем?!

— А вдруг родители не вернутся?

— Что ты говоришь? Как они могут не вернуться?

— Что, если они не захотят возвращаться к непослушной девочке?

— Одри, я завтра же отправлю им письмо с сообщением, что ты стала очень послушной.

— Напиши, пожалуйста! Напиши!

Едва разлепив глаза на следующее утро, пристала к няне:

— Написала?

Родители приехали, но даже упоминания о забытом поздравлении не было, я сразу поняла, что что-то не так, они почти не разговаривали друг с другом. И что случилось, тоже не рассказывали.

Когда отец вдруг ушел, мне было всего шесть. Это случилось довольно скоро после того самого несчастливого дня рождения.

Конечно, я понятия не имела, куда и зачем родители ездили, политические игры не для шестилетних девочек, я знала одно: мама и папа забыли о моем дне рождения, а еще, что после возвращения ссоры в нашем доме стали постоянными. Теперь я уже не сидела под обеденным столом во время скандалов, как раньше, потому что слышать крики родителей была не в состоянии, я стала убегать и прятаться, закрыв уши.

Делать это пришлось недолго. Однажды папа ушел. Он кричал, что так жить не может, мама отвечала тем же. Я не понимала слов «альфонс» и «подлец», но понимала, что это очень плохо, и знала только одно: мама тоже не хотела, чтобы он уходил, ругала папу, но не хотела!

— Папа, не уходи! Папа, я люблю тебя!

Он даже не оглянулся, ему было все равно.

Мама коротко приказала:

— Прекрати унижаться!

Я замолчала, хотя слезы все равно текли ручьем.

— Я… я просто не хотела, чтобы он уходил. Я хочу, чтобы он любил нас.

— Любовь нельзя вымаливать, она либо есть, либо нет.

И я, шестилетняя, поняла и навсегда запомнила — любовь не выпрашивают, это подарок небес, которого может и не случиться.

Через много лет я поняла и то, почему родители ссорились, и куда ездили, и в чем мама обвиняла отца. Однажды во время оккупации она резко бросила в сторону колонны оккупационных войск, марширующих по городу:

— Вот с кем дружит твой отец!

Сказала и забыла, а я никак не могла поверить: папа и фашисты?! Нет, этого не могло быть!

Ты скрывала все много лет, в том числе и собственное сотрудничество с Британским союзом фашистов — организацией Освальда Мосли, хотя быстро сумела с ними порвать. Это «дно» ты имела в виду, мама? Именно туда попал в конце концов отец? Когда я задала ему такой вопрос после войны в Дублине, он не ответил. Ты научила меня скрывать прошлое, хотя в моем не было ничего предосудительного, разве я виновата, что, когда мне было шесть, родители ездили в Мюнхен, чтобы пообедать с Гитлером? Не наедине, в числе большой компании сторонников Британского союза фашистов, но ведь с Гитлером!

Ты права, одно лишь подозрение, что родители могли в таком союзе состоять, испортило бы мою жизнь.

Я не осуждаю, наверное, для вас нашлось что-то притягательное в идеях Мосли и союза, я знаю другое: во время оккупации ты активно помогала Сопротивлению.

Но тогда, в 1935 году, мне было все равно, кому вы сочувствуете, я страдала. Папа уехал и не обещал вернуться, как делал раньше, а ты много плакала, скрывая свои слезы от всех. Как мне хотелось стать такой же сильной, научиться делать вид, что неприятностей просто не существует, но у меня не получалось.

Я уже знала, что отец ушел не из-за меня, но переживала, что не могла его удержать.

— Папа, не уходи!

Но он ушел. И вот тогда я испугалась, что уйти можешь и ты тоже, а я останусь совсем одна в этой жизни!

Это немыслимо страшно для шести лет — испугаться, что останешься одна! Надо мной смеялись, говорили, что я к тебе приклеена. Это действительно было так, но на сей раз ты не сердилась и даже не возражала. Мы жили, словно чувствуя свою вину друг перед дружкой. Я боялась хоть в чем-то перед тобой провиниться, а ты старалась научить меня как можно большему, а еще воспитать устойчивость к любым жизненным ситуациям.

Мама научила меня всему — рисовать и читать, любить книги и быть старательной, сдерживать эмоции и думать прежде о других, а потом о себе, научила быть доброжелательной даже тогда, когда хочется выть волком, научила трудиться, а еще — не сдаваться и не опускать руки.

Сейчас я понимаю, что самым тяжелым для нее было уберечь меня от разочарования в отце. Мама не хотела, чтобы я считала себя дочерью фашиста или никчемного человека, а потому предпочитала казаться жестокой и несправедливой в моих глазах, только чтобы не допустить меня к тесному общению с отцом. Она догадывалась, что я ему не нужна, что получу страшную травму, если попытаюсь его разыскать?

— Я хочу найти в Англии отца…

— Зачем?

— Но ведь он мой папа…

— Одри, у Джозефа может уже быть другая семья, и им не понравится появление его дочери.

Это горько, очень горько — сознавать, что отец мог забыть обо мне только потому, что у него новая семья. Они еще не были разведены, но я знала, что вторые семьи бывают и у женатых мужчин.

— Я не буду мешать этой семье, я не приду к ним в дом. Я просто хочу, чтобы папа навещал меня.

— Не думаю, что это хорошая мысль.

Мне казалось, она так говорит из ревности, а мама просто старалась оградить меня от еще большего разочарования, если отец не станет видеться со мной часто. Так и произошло, но я все равно разыскала его, и от огорчения уберечь меня не удалось.

Перед самым началом Второй мировой войны мама вдруг забрала меня из пансиона, вернула домой моих братьев Александра и Яна и перевезла всех в Голландию, в Арнем, неподалеку от которого было имение дедушки — Вельпе. Этот переезд, пожалуй, определил наши судьбы. Иногда я думала, что было бы, переберись мы все вместе в Англию. Но тогда казалось, что Англия — главная цель для Германии, ей достанется больше всего. Нейтральной Голландии, находившейся под боком у воинственной Германии, но тесно связанной с ней тысячами кровных уз, множеством работавших там людей, бояться нечего.

Я никогда, и став совсем взрослой, даже мысленно не обвиняла маму в этом переезде. Во-первых, никто не мог знать, что немцы захватят нейтральную Голландию, во-вторых, ожидать, что она падет через пять дней. Но главное, кто в 1940 году мог ожидать ужас голода 1944 года? Германия жила хорошо, никто не думал, что оккупанты превратят нашу жизнь в настоящий ужас.

Книга Трумена Капоте «Завтрак у Тиффани» начинается с фразы «Меня всегда тянет к тем местам, где я когда-то жил, к домам, к улицам».

А меня тянет? Пожалуй, да.

Но есть места особенно дорогие — те, где мы боролись не только за радость и благополучие, а и за саму жизнь.

В Арнеме мне очень понравилось. Я помнила мамины рассказы о большом родительском доме, о красоте самого города, о том, какие там замечательные парки и фонтаны… Меня больше привлекали театры и концертные залы, к тому же было обещано, что я буду учиться танцу в Арнемской консерватории. Дом действительно оказался большим и красивым, а родственники добрыми. Особенно я любила дядю Уильяма, добрейшей души человека. За те недолгие месяцы, которые прожила с ним рядом, дядя на всю жизнь привил мне ненависть не просто к войне, а к насилию.

В тишине и спокойствии прошли полгода, и только в мае стало ясно, что война не где-то там, а прямо в Арнеме.

Детство закончилось вдруг под грохот танков на тихих улицах Арнема.

Война научила меня многому, хотя куда лучше было бы учиться в мирной жизни.

Немцы очень быстро смогли справиться с Голландией, меньше пяти дней длились военные действия, после того как был разбомблен и сожжен Роттердам, Голландия капитулировала, а королева и правительство улетели в Англию. Они улетели, а мы остались…

Мама пришла в мою комнату рано утром, резким движением отдернула шторы и почти приказала:

— Вставай! Началась война!

Я хотела спросить: «А разве она уже не идет?», но услышала металлический лязг с улицы и поняла, что теперь война пришла на улицы города.

Но ребенку в одиннадцать лет трудно до конца осознать, что несет появление на улицах города солдат в чужой форме и с оружием. Кажется, даже страшно в первые дни не было, скорее любопытно.

Довольно скоро любопытство сменилось опасением. Нас выселили из своих комнат в пристройку для прислуги, мама сказала, что это еще хорошо, могли бы оставить просто на улице. С этих слов началась моя учеба, странная учеба — я училась новой жизни, вернее, училась выживать в любых условиях, училась тому, что в мире есть несправедливость куда страшней ухода отца из дома. Эта несправедливость касалась самой возможности жить, потому что очень скоро стало ясно, что за любое сопротивление следует жестокое наказание. Пока ты подчиняешься и принимаешь все с покорно опущенной головой, у тебя есть шанс уцелеть, если, конечно, не попадешь в облаву или заложники, которые своими жизнями расплачиваются за какой-то акт возмездия.

Когда я осознала, что выжить можно, только притаившись, как мышка в норке, стало страшно — а вдруг это на всю жизнь? Помнишь, я задала тебе такой вопрос, мол, как надолго немцы в городе? Ты заволновалась, попросила не только не спрашивать, но и не думать об этом, чтобы случайно не проболтаться.

Вот тогда я испугалась по-настоящему. Даже потом, когда относила передачу английскому летчику, что прятался в лесу, и попалась немецкому патрулю, так не боялась. Может, просто не успела испугаться, присела перед немцами, словно изображая балетный поклон, протянула собранные в лесу цветы и пошла дальше на негнущихся ногах…

А после такой просьбы стало страшно, потому что даже мама, такая решительная, всегда презиравшая неприятности, теперь не могла их не замечать. Это означало, что неприятности слишком велики и надолго. Кажется, я подумала: «Только бы не навсегда!» Никто не мог ответить, так это или нет.

К жизни в униженном положении привыкнуть нельзя, пока ты человек, ты будешь сопротивляться, если только привыкнешь, превратишься в животное. Но даже гордое животное не позволит себя унижать. И привыкнуть к тому, что нужно время от времени сдавать отпечатки пальцев, что тебя, как преступницу, фотографируют в фас и в профиль, что нужно то и дело менять удостоверения личности, получать карточки на питание… невозможно. Мы хотели жить свободно, спокойно ходить по улицам, не боясь окрика военных или полиции, покупать продукты, на какие хватит заработанных денег, не бояться пригласить гостей в дом и не занавешивать как можно плотней окна, чтобы свет не пробивался на улицу.

А многие хотели просто жить, но у них отняли и эту возможность.

Мама не виновата, что мне пришлось пройти вот такую школу, она сама проходила эту страшную школу вместе со мной.

Зато после войны могли смело смотреть в глаза остальным, потому что помогали Сопротивлению, потому что были как все.

Для меня самой трудной в первые месяцы оккупации, пока еще не стало совсем уж голодно и я еще могла брать уроки танцев, оказалась необходимость скрывать, что я имею английские документы, что у меня английское имя и отец в Англии. Тогда я стала вместо Одри Эддой и вынуждена разговаривать только по-нидерландски.

Это неправильно, когда человек, не сделавший ничего плохого и ни в чем не виноватый, должен скрывать свое происхождение, свое имя, свое прошлое. В Арнеме я должна была скрывать от немцев, что у меня отец англичанин, после войны — что отец состоял в Союзе фашистов, что он был из-за этого в тюрьме… Разве я в этом виновата?

Почему люди так несправедливы друг к другу? Я знала стольких хороших людей в Арнеме, вся вина которых состояла только в том, что они евреи. В нашем классе девочка-еврейка вместе с родителями попала в концлагерь. Мой дядя Уильям погиб, потому что оказался в числе заложников, которых расстреляли за убийство нескольких военных немцев. Брат попал в концлагерь, потому что угодил под облаву и попробовал бежать…

Но в то же время отец сидел в лагере в Англии только за сочувствие идеям нацистов, он ничего не сделал, но поддерживал Союз фашистов.

Останься я в Англии с отцом или мама вместе с Яном и Александром с нами, наверняка мы бы все также сидели в лагере. И хотя брат говорил, что лучше сидеть в английском лагере, чем в немецком, я думаю, что нигде не лучше.

Это после войны стало ясно, кто враг, а кто герой, а в самом начале войны Европа просто запуталась, с кем воевать — с Гитлером или со Сталиным. Но труднее всего оказалось детям, не виноватым во взрослых играх в политику. Через много лет я еще раз убедилась, что, когда взрослые воюют, страдают больше не они, даже не те, кто ранен, а именно дети.

Но даже во время оккупации мы оставались детьми, нам хотелось жить и радоваться жизни.

Чтобы случайно не выдать свой английский, я старалась как можно меньше разговаривать, зато как можно больше танцевать. Первые годы это получалось, пока на танцы хватало сил.

День заднем, месяц за месяцем мы выживали. Усиливалось сопротивление фашистам, в ответ усиливались репрессии, участились расстрелы, все меньше продуктов выдавали по карточкам, все больше становилось запретов. Мы, дети, не всегда серьезно воспринимали опасность, смертельную опасность. Не помню, чтобы было очень страшно, когда под стельку моей туфельки вкладывали записку с сообщением, а я часами играла на улице, дожидаясь, когда ее заберет связной. Игра, не больше. Но позже, уже имея собственных мальчиков, я задумалась, каково же было маме, прекрасно понимавшей, какой она подвергает опасности меня! Каково это матери, знающей, что один сын пропал без вести, уйдя на войну (потом брат вернулся, побывав в плену), второй чудом избежал расстрела, но увезен на работу в Германию, а дочь носится по Арнему с записками для бойцов Сопротивления или разыскивает в лесу сбитого английского летчика, рискуя жизнью!

Для нас, детей, участие в Сопротивлении было скорее своеобразной игрой, конечно, мы понимали, что это опасно, но вряд ли осознавали всю серьезность этой «игры». Просто по Арнему носилась компания подростков, выполняющая роль связных. Главным было не раздражать немцев и не казаться взрослее, чтобы не отправили на работы или в лагерь. Так попался при облаве мой брат и чудом выжил на принудительной работе в Германии.

Страшно стало, когда стали расстреливать участников Сопротивления за пущенные под откос поезда, а в городе начались облавы.

Потом ко всему добавился голод, фашисты, разозлившись на забастовки железнодорожников, запретили подвоз продовольствия гражданским лицам. Конечно, мы ходили за продуктами в соседние деревни, меняя вещи на еду, но, во-первых, это было очень опасно, во-вторых, вещей тоже почти не осталось, менять оказалось просто нечего. Я помню свои распухшие от недоедания и малокровия ноги… На таких колодах не потанцуешь, а ведь именно приработок обучением танцам был нашим единственным источником дохода.

Голод зимы 1944 года в Голландии вошел во все учебники по истории, но нам пришлось изучать этот ужас на собственном опыте. Моя худоба оттуда — из голодного 1944-го. Кушать один раз в день похлебку, сваренную из луковиц тюльпанов, а чтобы заглушить чувство голода, лучше побольше спать… Но я нашла еще один способ: приучила себя к мысли, что еда — это что-то не слишком приятное, потому ее нужно совсем немного, буквально чуть-чуть, только чтобы не умереть. У меня получилось, мне и по сей день еды нужно чуть-чуть… только чтобы не умереть…

А сейчас не нужно вовсе, потому что после операции у меня просто нет кишечника и жизнь сохраняют лишь инъекции. Представляете человека, которому совсем не нужно садиться за стол, брать в руки вилку или ложку, жевать, глотать?..

Но тогда мой организм настойчиво требовал еды, потому что мне было четырнадцать и я росла. Представляю, какие чувства испытывала мама и тысячи таких же матерей, которые не могли дать своим растущим детям ни крошки, ни ложки супа, ни глотка молока! Тяжело, когда нечего есть самим, но куда страшнее, если нечем накормить детей.

Мама выдержала все, хотя седых волос на ее голове за время оккупации прибавилось. Невозможно не поседеть, когда у тебя на глазах расстреливают брата, кузена и еще знакомых, а сына увозят в Германию. Невозможно не переживать, если ушедшая за продуктами дочь не возвращается длительное время, и это тогда, когда с неба сыплются снаряды, потому что тихий, спокойный до войны Арнем стал местом проведения операции союзников, а немцы оказали сильнейшее сопротивление.

Это действительно был ужасный поход. Посреди зимы нас просто выкинули уже не из домов, а из самого города, немцев мало заботило, куда денутся женщины с детьми без еды и крыши над головой. Наша семья ушла в Вельпе, где стоял большой дедушкин дом. Крыша над головой нашлась, но под этой крышей было холодно и совсем нечего есть. Вот тогда и родилась мысль сходить в безлюдный Арнем за едой.

В нашем арнемском доме остался мешочек с сухариками, который держали на самый крайний случай и в спешке ночных сборов, когда немцы приказали всем горожанам покинуть Арнем немедленно, дав на сборы несколько часов, забыли. Мы запихивали в рюкзаки и чемоданы все, что только могли унести, но довольно быстро поняли, что почти ничего не сможем, потому что все едва держались на ногах от недоедания.

Когда в Вельпе было съедено все, вплоть до луковиц тюльпанов, оставленных зимовать в подвале, мы вдруг вспомнили о тех сухариках, и я уговорила отпустить меня в Арнем. Казалось, ну что опасного в том, что я схожу в пустой город?

Конечно, опасно, очень опасно, даже не только из-за немцев, но и просто из-за одичавших собак и голодных людей. Но хуже всего, что можно было попасть на строительство укреплений, куда немцы сгоняли всех, попавшихся патрулям. Едва ли я выдержала бы работы лопатой… Но главное — я должна принести родным немного еды, которую удалось разыскать!

Банки с сухарями не было, я не знала, кто и когда забрал ее, но в разбитой булочной мне удалось обнаружить две большие, хотя и совершенно засохшие булочки и несколько яблок. А вот вернуться в Вельпе удалось не сразу. К счастью, я заметила патруль раньше, чем они меня, и юркнула в подъезд, вернее, то, что от него осталось, потому что сам дом был разрушен.

Я была настолько худой, что, наверное, могла бы спрятаться просто в щель, толстыми и распухшими оставались только ноги, они временами просто не желали подчиняться. И все же патруль мог обнаружить меня, пришлось спуститься в подвал. Это был удачный и неудачный ход, потому что немцы Арнем совсем не покинули, и в соседнем доме расположился какой-то их отряд. Я затаилась надолго…

Откуда желтуха? Это крысы, им тоже хотелось есть, но я не могла отдать свое сокровище, и мы не поладили. Крысы вблизи вовсе не такие уж страшные, правда, пока не покажут зубы… С тех пор я не могу в цирке смотреть номера с мышами или крысами, кажется, что они вот-вот бросятся на дрессировщицу и вцепятся ей в руку.

Крысы заставили меня покинуть убежище, и это хорошо, потому что сидеть там слишком долго тоже опасно, я просто теряла силы и могла не осилить обратный путь.

Помню ужас в маминых глазах, но мне уже было все равно, и только увидев ее руку рядом со своей, поняла, что стала желтой… Наверное, я довольно долго сидела в этом подвале, если даже успела пожелтеть после укуса настырной крысы. Но булочки и яблоки им не отдала, чем очень гордилась.

Вряд ли они спасли нашу семью, но тут союзники начали сбрасывать продовольствие с самолетов, чтобы оставшиеся в живых не умерли с голоду, к тому же наступила весна. А потом пришли англичане…

У меня освобождение связано со вкусом сгущенного молока, которое можно было есть ложками! Наверное, не одной мне банки с молоком казались сказкой…

В 1959 году, когда я снималась в «Войне и мире», вдруг позвонил Джордж Стивенс. Его предложение меня откровенно… испугало. Казалось бы, чего бояться, если я уже имела «Оскара», известность и, как я считала тогда, крепкий тыл?

Стивенс имел двух «Оскаров» за режиссуру, но испугалась я не его звездности. Джордж предложил мне сыграть… Анну Франк! Моя реакция была мгновенной:

— Нет!

— Почему? Вам же многое так хорошо знакомо и даже близко…

— Именно поэтому.

Но Стивенс настаивал, и позже тоже, словно поклялся сам себе или кому-то заполучить меня на эту роль. Я отказывалась…

Анну Франк в фильме прекрасно сыграла Милли Перкинс.

Я надеюсь, что Джордж Стивенс не обиделся на меня, хотя больше мне ничего не предлагал. Но я действительно не могла играть Анну Франк, потому что это значило бы снова вернуться в страшные годы оккупации, которые я так старалась забыть.

Я читала этот дневник, когда тот книгой еще не был. В 1945 году нам его принес в виде отдельных печатных листов мамин друг Пауль Рюкенс. От него я впервые узнала об Анне Франк.

Пауль Рюкенс удивительный человек, стойкий, мужественный, добрый… Он сумел победить полиомиелит и всегда говорил мне, что либо ты одолеешь болезнь, либо она тебя. Сейчас, когда мне становится совсем плохо, я со вздохом говорю себе, что моя болезнь одолевает меня. Но пока я не сдалась, я жива и даже способна вспоминать…

Пауль Рюкенс стал нашим с мамой покровителем после войны, без него мы едва ли смогли бы выкарабкаться из нищеты и болезней сначала в Амстердаме, а потом в Лондоне. Этот человек фактически заменил мне отца, я благодарна ему за помощь и поддержку, а также за пример мужества.

Анна Франк — еврейская девочка, которой пришлось вместе с родственниками долго скрываться на чердаке, который они называли Убежищем, чтобы не попасть в концлагерь. И все же их выдали… Дневник Анны Франк, потрясающее свидетельство тринадцатилетней девочки, описывающей не ужасы войны или бомбардировок, а мучения людей, запертых в небольшом пространстве и не ведающих, как это надолго. Яркий пример того, что голод и холод не самые страшные мучения, куда тяжелее безысходность и отсутствие хоть какой-то перспективы.

Мне во время войны было столько же, сколько Анне Франк, я тоже жила в Голландии, только не сидела взаперти, но многое могла прочувствовать сама. Именно потому отказалась играть это на съемочной площадке, невозможно окунуться еще раз в ужас 1944 года. Стивенс был настойчив, он даже привез ко мне отца Анны Франк — единственного чудом выжившего в концлагере из их большой семьи, прятавшейся в Убежище. И все равно я не смогла.

Как же хотелось освободиться от груза тех страшных лет! Но стать балериной мне было не суждено, хотя мы с мамой сделали для этого все возможное. Мне помогали многие добрые люди. В Амстердаме, куда мы вынуждены переехать после войны, потому что дома в Арнеме больше не существовало, я училась танцевать (как только силы позволили делать это) у Сони Гаскелл, замечательной балерины и преподавательницы танцев. Она хвалила мое упорство, отдавала должное моим стараниям, хотя никогда не обещала, что я стану великой балериной. А мне так хотелось танцевать, как Мари Фонтен, которую я видела перед самым началом войны.

Однако жить в Амстердаме было трудно, и Гаскелл решила перебраться в Париж. Мы поехать туда просто не смогли бы, выжить в послевоенной Европе вообще трудно, а без помощи родственников и знакомых почти невозможно. Выход нашелся на удивление простой: Соня Гаскелл рекомендовала меня своей приятельнице мадам Рамбер, у которой была знаменитая школа танца в Лондоне. В Лондоне у Пауля Рюкенса была квартира, то есть крыша над головой, в Лондоне были знакомые, мы решили ехать туда.

Мадам Рамбер приняла меня исключительно по просьбе Сони Гаскелл, она не скрывала своего мнения: слишком высокая, слишком тощая, слишком неразвита для таких лет. Я обещала заниматься с утра до вечера, чтобы догнать остальных, и действительно делала это, но природу не изменишь. Мадам Рамбер была резка и откровенна, за что я ей благодарна, потому что, пожалей она меня тогда, я стала бы заштатной балериной, но точно не стала бы актрисой.

— Не стоит продолжать занятия, из тебя не получится Мари Фонтен, не дано. Мешают не только высокий рост и худоба, нет данных.

— Но я так люблю танцевать…

— Разве я сказала, что нельзя танцевать? Отнюдь, ты хорошая танцовщица, но не балерина. Танцевать ты будешь и уже можешь, но в кордебалете, а я артистов кордебалета не обучаю, не хочу тратить время. Для кабаре того, что ты умеешь, достаточно. Примой тебе не стать никогда.

Жестко и честно, но балет не то искусство, в котором можно надеяться, что со временем что-то получится. Балет не терпит потери времени, если не получилось до шестнадцати, лучше действительно не тратить время. Поздно… слишком высока (у меня был рост 170 см)… С мечтой о балетных премьерах пришлось распрощаться, но танцевать я действительно продолжила. Во-первых, не умела ничего другого, во-вторых, надо на что-то жить, не могли же мы с мамой вечно сидеть на шее у Пауля Рюкенса. Нет, мама работала, со временем она даже нашла весьма стоящее занятие — разрабатывала интерьеры для ресторанов, рекламных буклетов, даже квартир. Я тоже старалась подрабатывать, фотографируясь в рекламе шляпок, переводя документы для туристической фирмы, берясь за любую доступную работу.

И все же я очень хотела танцевать, а потому пошла в кордебалет мюзикла. Именно там мы встретились с Кей Кендалл, броской, очень энергичной и временами просто сумасшедшей девушкой. Именно Кей я вспоминала, играя Холи Голайтли в «Завтраке у Тиффани». Казалось, Трумен Капоте списал свою героиню именно с Кендалл (я даже однажды поинтересовалась у Капоте, не знаком ли он с Кей). Мы танцевали и танцевали, пока я не дотанцевалась до крошечных ролей в кино.

Так, не начавшись, закончилась моя карьера примы-балерины и началась артистическая, приведшая на экран. Конечно, никто не предлагал мне ролей с Кларком Гейблом или Генри Купером, но оказалось, что это пока. Пока не предлагал… Я бралась за любые роли, любую работу, только чтобы она не была связана с раздеванием или чем-то подобным. Сейчас мне смешно, потому что никому не могло прийти в голову предлагать раздеться сущему скелету, а для ролей узников Освенцима кандидаток хватало и без меня.

Но надежней худобы от грязных предложений меня спасало мамино строгое воспитание. Баронесса Элла ван Хеемстра точно знала, что можно и чего нельзя воспитанной леди. Я так благодарна маме за свое воспитание, пусть оно и было иногда слишком строгим и даже суровым. Рассказывая Робу о своих детстве и юности, я говорила, что меня воспитали мама и война, и еще неизвестно, кто строже.

Удивительно устроена человеческая память, она очень избирательна. И дело не в том, что она старается хранить только хорошее, моя вообще хранит все выборочно.

Перечитав написанное, удивилась — неужели я так хорошо помню каждую фразу из давным-давно произнесенного или услышанного, ведь это не заученный текст роли.

Конечно, нет, скорее в памяти отложились эмоции, а сознание подсказывает нужные по тексту фразы. Я актриса, и то, что не могу сейчас выразить лицом, взглядом, выливается в слова. Ловлю себя на том, что невольно проигрываю сцены собственной жизни. Знаете, это почти забавно — играть свою жизнь перед собой.

Бродвей и Голливуд… Сказка наяву

О, не-е-ет!

В ответ на мой возглас глаза Колетт стали в два раза больше, а у Гудекета и вовсе вылезли на лоб. Произнести «нет» в ответ на предложение самой божественной Колетт сыграть заглавную роль в готовящейся постановке ее «Жижи» на Бродвее не рискнула бы даже настоящая звезда!

Но я взвыла:

— Я не актриса! Я просто балерина, к тому же не самая хорошая. Я лишь танцую, на сцене не произнесла и слова, а перед камерой не больше десяти: «Не желаете ли сигарет?» Я… я… я опозорюсь и подведу вас!

Подведенные черным брови Колетт в изумлении приподнялись домиком, несколько мгновений стояла оглушительная тишина. А потом… она расхохоталась! Сидони смеялась так заразительно, что ее поддержал и Гудекет. На нас оглядывались, улыбались, кое-кто начал посмеиваться. Улыбалась мама…

Я растерянно смотрела на это пиршество смеха и, не выдержав, расхохоталась тоже. Это действительно нелепо: вместо благодарности за такое сумасшедшее предложение я почти уговаривала великую писательницу не делать его!

Рука Колетт легла на мою руку:

— Дитя мое, если у меня и были какие-то сомнения, то столь эмоциональным отказом вы их полностью рассеяли. Вы будете прекрасной Жижи! — Она жестом остановила мои не успевшие излиться возражения. — Балерины очень трудолюбивы, а вы наверняка талантливы, у вас все получится. На Бродвее прекрасные режиссеры и актеры, вам помогут. Вам нравится местная кухня?

— Что?

— Я спросила, нравятся ли вам эти булочки?

Я растерялась окончательно. Какие булочки, при чем здесь булочки?! Глаза умоляюще уставились теперь уже на маму, чтобы защитила, если Колетт заставит есть мучное.

— Я не ем булочки… Это чтобы не растолстеть, я ведь балерина…

Господи, что я говорю! Сама Колетт довольно полная, но это от сидения в инвалидном кресле, вдруг она обидится на мое замечание о полноте? Мне вовсе не хотелось обижать писательницу.

— А салат вы любите? Попробуйте вот этот, вам понравится. Вы читали мою «Жижи»?

Она разговаривала со мной так, словно я ровня. Блестящий урок поведения с людьми! Кто я по сравнению с ней? Несостоявшаяся балерина, которой пришлось уйти в танцевальные шоу, потому что в примы не выбиться никогда? Актриса, все роли которой состояли в предложении сигарет или помахивании платочком на прощанье? Меня даже не всегда указывали в титрах, а уж упоминать в критике вообще не находили нужным.

Но передо мной сидела одна из самых видных писательниц и разговаривала запросто, как бабушка с внучкой. Правда, бабушкой она мне вовсе не показалась. Колетт при всех ее болезнях и немалом возрасте сам возраст, кажется, не касался. Сколько ей лет? Наверное, довольно много, а в глазах мелькали чертики, и выкинуть какую-нибудь штуку вроде колеса или сальто прямо посреди ресторана мешала только ограниченная подвижность.

Мне стало легко и весело, речь о роли уже не шла, мы просто болтали.

— Вы бывали в Америке? Нет? Вам понравится на Бродвее. Каждая стоящая актриса должна попробовать себя на Бродвее.

Я снова пыталась возразить, но Колетт остановила меня жестом и также жестом попросила Гудекета подать ей фотографию. То, что она написала, все же заставило меня заплакать:

«Одри Хепберн — подлинному сокровищу, которое я нашла на пляже».

У мамы на глазах тоже были слезы. Ее дочери предлагали заглавную роль в спектакле на Бродвее, и кто предлагал — сама Колетт!

В номере у меня началась почти истерика:

— Мама, я не смогу! То, что я играла до сих пор, не годится никуда. Я не умею играть, я умею только танцевать! Я вообще не понимаю, почему меня называют симпатичной и фотогеничной!

Удивительно, но от столь лестного предложения меня захлестывало отчаянье. Это не было капризом или желанием набить себе цену, я действительно боялась не справиться и подвести великую Колетт.

Пока мы беседовали в ресторане, все казалось легким и простым, к тому же разговор больше не шел о роли, Колетт решила, что играть буду я, и менять свое решение не собиралась. Но стоило остаться наедине с мамой, сомнения захлестнули снова.

А ведь был еще Джимми! Как я могла уехать работать за океан, пусть даже совсем ненадолго, если мы уже решили пожениться?! Похоже, мама размышляла над этим тоже. Джеймс Хенсон слишком сладкий приз для баронессы ван Хеемстра, чтобы отказаться от такого зятя. Мама промолчала, но на ее столике я увидела «Жижи», означало ли это, что выбор сделан?

— Мама, я возьму почитать?

— Да, конечно.

Слишком спокойно, из этого следовало, что мама уже прочитала сама и не нашла в тексте ничего предосудительного для своей дочери. А также она знала, о чем пойдет речь в ресторане. Значит, Колетт или ее сопровождающий успели поговорить с мамой? Но так нечестно, могла бы и меня предупредить! И я бы не выглядела полной дурой, умоляющей не облагодетельствовать себя.

Как случилось, что я до сих пор не прочитала эту книгу?! Где были мамины и мои глаза?! «Жижи» опубликована в 1945 году, конечно, нам обеим несколько не до творчества Колетт, хотя я много о повести слышала.

Боже мой! Уже после второй страницы я едва сдержалась, чтобы не помчаться в Отель де Пари, где остановилась писательница, чтобы встать перед ней на колени и рыдать, уткнувшись в них. Половина интонаций книги я слышала сама из уст родственниц. Конечно, мама никогда не мечтала сделать из меня содержанку, но прививала хорошие манеры очень похожим на госпожу Альварес тоном.

В пьесе юную Жильберту (Жижи) воспитывают мать, бабушка и сестра бабушки, надеясь сделать ее содержанкой состоятельного человека. Мать Жижи, несостоявшаяся актриса, играющая мелкие роли в местном театре, не верит в семейное счастье, а для дочери желает только возможности удачно пристроиться.

Но у Жижи никак не получается быть такой, как от нее требуется, она слишком живая и непосредственная.

Когда один из дальних и богатых родственников вдруг остается один, потому что любовница его бросила, три взрослые женщины немедленно решают, что пришла пора их подопечной. Вот уж чего не ожидали бабушка, тетушка и мать, так это того, что между молодыми людьми вспыхнет настоящее чувство. По мнению бабушки и матери, Жижи совершает величайшую глупость — она влюбляется в того, кого ей прочат в любовники. Поддерживает Жижи только сестра ее бабушки.

Финал прекрасен — молодой человек делает Жижи предложение, но стать не его любовницей, а его женой! Искрометный юмор божественной Колетт делал произведение настоящей жемчужиной. Если все ее реплики счастливо сохранят в сценическом варианте, получится прекрасная пьеса. О том, чтобы сыграть Жижи на бродвейской сцене, страшно даже думать.

Все дни, что оставались до конца съемок фильма «Ребенок из Монте-Карло», которые шли в это время, я каждую свободную минуту общалась с Колетт. Теперь уже не в ресторане, в своем номере великая писательница читала мне «Жижи» вслух. Даже если бы ничего не состоялось, если бы мне вообще не удалось сыграть эту роль, уже за одно знакомство с этой замечательнейшей женщиной я была благодарна судьбе! Сколько в ней душевной энергии и теплоты, сколько озорства!

Как только не называли Колетт те, кого она не желала замечать или признавать! Строптивой старухой, ворчливой, даже злой… Это добрейшая женщина, веселая, немного лукавая, о старости которой говорить просто неприлично, ограниченная в движении, запертая в своем инвалидном кресле, она производила впечатление необычайной подвижности. Свобода духа взяла верх над скованностью тела.

К сожалению, Колетт прожила после нашего знакомства очень недолго, она умерла в 1954 году, но увидеть отзывы о моем выступлении на Бродвее успела.

Теперь, когда болезнь заставила меня саму познать, что такое инвалидное кресло, я часто вспоминаю Колетт. К сожалению, у меня просто нет сил, чтобы быть столь же живой, но бодрости духа стараюсь не терять, у меня перед глазами был замечательный пример того, как человек может если не победить болезнь, иногда это невозможно, то все же не сдаваться ей до последнего часа.

Я настолько увлеклась Жижи, что чуть не провалила свою, хотя и весьма пустую роль забавной няни, вечно попадающей в дурацкие ситуации, в «Ребенке из Монте-Карло». И все равно страшно боялась театральных подмостков. Одно дело выходить на сцену кабаре в толпе из пары десятков танцовщиц, играть в кино, делая дубль за дублем в случае неудачи, и совсем другое на Бродвее играть в необыкновенной роли, когда исправить ничего нельзя, и если на премьере не сможешь покорить зрителя, то хорошего ждать нечего.

Тогда я осознала разницу между театром и кино. В кино можно переснимать и переснимать, пока пленка не закончится, в театре каждый раз единственный. Но в этом есть свой плюс, если фильм снят, исправить уже ничего нельзя, а на сцене можно завтра сыграть чуть иначе.

А еще в кино образ создается кусочками, иногда даже трудно понять, что же, в конце концов, получилось. В театре единство роли на протяжении всего спектакля…

Но я все равно чувствовала, что я не театральная актриса.

К тому же существовал контракт с киностудией…

Я сомневалась и сомневалась. Моя мудрая мама была готова поддержать любое решение, но на меня не давила совершенно. Подозреваю, что, прекрасно зная собственную дочь, она предвидела мое решение. Честолюбие обязательно должно было пересилить любые страхи.

А честолюбия у меня хватало! Но кто, скажите, из молодых актеров, неважно, танцует он или поет, играет трагические роли или занимается пантомимой, не подвержен этому «недостатку»? Да и недостаток ли честолюбие? Без него не мог состояться ни один мало-мальски знаменитый и даже просто талантливый актер или актриса. Если в вас совершенно нет честолюбия — играйте перед зеркалом в своей квартире, там возможны любые роли и любое качество игры. Но если человек выходит на сцену, значит, желает, чтобы его заметили, даже третьей слева во втором ряду.

На помощь пришел еще один удивительный человек — Марсель Далио. Всю жизнь меня окружали замечательные люди, я просто купалась в их любви и помощи, без их поддержки ни за что не смогла бы состояться!

Марселя так и не оценили по достоинству, предлагая роли второго плана, а как человек он вообще бесценен. Далио дал мне совет, который пригодился на всю оставшуюся жизнь:

— Слушай свое сердце. Если ты почувствуешь, что поступаешь правильно, значит, ты действительно поступаешь правильно.

Колетт сказала свое веское слово (она имела право выбирать исполнительницу заглавной роли), и по возвращении в Лондон я отправилась на встречу с Джильбертом Миллером, купившим права на сценическую версию книги, писательницей Анитой Лоос, создавшей эту самую версию, и Полетт Годар, актрисой, бывшей женой великого Чарли Чаплина. Эта великолепная троица должна была утвердить или отвергнуть выбор Колетт.

В отель «Савой», где состоялась встреча, меня отвез Джимми Хенсон.

Еще в Монте-Карло я очень переживала, как он отнесется к такому предложению. Но мама оказалась права, для начала в телефонном разговоре попросив Джимми прочитать книгу. Замечательный финал понравился моему жениху, и он согласился с необходимостью принять предложение Колетт. И правда, финал «Жижи» мог подсказать и мой ответ Джеймсу Хенсону.

Потрясение бедный Джеймс испытал, увидев, как меня нарядили для важной беседы: вместо элегантной блузки мужская рубашка на размер больше моего, скромные носочки и туфли без каблука. Ни дать ни взять девчонка лет тринадцати-четырнадцати.

— Меня арестуют за совращение несовершеннолетней, и спасти сможешь только ты, подтвердив, что я твой жених.

Пришлось пообещать бедному Джеймсу не оставлять его надолго в тюремных застенках.

— Одри, ты едешь соглашаться?

— Я не знаю, Джимми, я боюсь.

— Ты замечательная, у тебя все получится. И я никогда не буду мешать тебе делать то, что захочется.

Похоже, Джильберт Миллер, когда я вошла в его номер в отеле, испытал такой же шок. Его бровь откровенно приподнялась:

— Мадемуазель, сколько вам лет в действительности?

— Я родилась в мае 1929 года. Но, думаю, пять лет оккупации можно отнять, потому и выгляжу несколько моложе…

Миллер несколько мгновений размышлял, потом решительно затряс головой:

— Все равно мало! Пойдемте.

Моя демонстрация способностей перед Анитой Лоос и Полетт Годар позорно провалилась, я без конца запиналась, а мой голос не услышали бы даже за три шага. Почему эти доброжелательные дамы не выгнали меня прочь, не понимаю. Мало того, Лоос обещала, что в труппе найдется кому заняться моим голосом и, конечно, актерскими навыками.

Они согласились с предложением Колетт и утвердили меня на роль Жижи! Уладить дела с киностудией взялся сам Джильберт Миллер. Я ужаснулась, узнав, что ему придется заплатить студии несколько тысяч фунтов стерлингов!

Мне показалось, что прямо к ступенькам «Савоя» подплыло облако, чтобы унести меня в небесную высь! Заглавная роль в спектакле на Бродвее, да еще и в столь ожидаемой постановке… Пришлось даже украдкой ущипнуть себя, чтобы убедиться, что не сплю.

Джимми, терпеливо ожидавший меня в машине, молча открыл дверцу, помог сесть. Я держалась так, словно боялась расплескать внутри себя что-то сверхценное.

Наконец Джимми не выдержал и расхохотался:

— По твоему ошарашенному виду понятно, что пробы прошли великолепно.

Я замотала головой:

— Я позорно провалила все: читку текста, голосовые упражнения…

— И?

— Но они все равно взяли меня на роль.

— Ты отправляешься за океан?

Но меня волновало другое:

— Джимми, Миллер должен заплатить за меня несколько тысяч фунтов студии. А если я не справлюсь, он не потребует вернуть эти деньги?

Видимо, в моем голосе был такой ужас, что Джимми снова рассмеялся:

— Одри, ты чудо! Если нужно, я сам заплачу эти деньги даже сейчас. Я очень хочу, чтобы тебе все удалось и ты стала моей женой.

— Джи-им…

Я все-таки заплакала, потому что понимала: согласие Колетт и Миллера еще не все, я никакая не актриса и учиться этому мастерству мне придется прямо на сцене. Что может быть ужасней самозванки, которая и актрисой-то не является, учащейся прямо на сцене Бродвея, да еще и в заглавной роли?! Я боялась, что провал навсегда закроет передо мной двери всех театров и киностудий, вот тогда уж точно ролей больше двух фраз с предложением купить сигареты ни в одном фильме не получить.

Но это оказались не все подарки судьбы, облако было достаточно большим, чтобы не растаять под моими ногами еще очень и очень долго.

«Ассошиэйтед Бритиш» переуступила меня Миллеру почти с удовольствием, потому что особой ценности в Одри Хепберн не видела. Но как только был заключен договор, из Голливуда поступил запрос на актрису на роль сбежавшей принцессы в фильме «Римские каникулы».

Об этом фильме, сыгравшем такую большую роль в моей жизни и карьере, обязательно нужно сказать отдельно, во время съемок я познакомилась со столь многими замечательными людьми, что смешивать его не стоит ни с чем, даже с великолепной «Жижи».

В общем, в Америку я плыла уже с двумя предложениями — от театра Фултона на Бродвее и от Голливуда! Сказка продолжалась, хотя каждый вечер, засыпая, я боялась, что проснусь снова в Арнеме или Вельпе под свист падающих снарядов.

Отправилась я за океан одна. Мама получила большой заказ на дизайн интерьеров и не могла отказаться от него в расчете на мои будущие заработки. Никто не мог знать, что получится из выступления на Бродвее. А «Римские каникулы» должны снимать только через год, конечно, в Риме. Мама обещала закончить работу поскорей, а даже если не успеет, то что-то придумать и приехать на премьеру «Жижи» вместе с Джимми.

За время плавания от нечего делать я выучила текст «Жижи» наизусть, но помогло мало. Помнить каждое слово не значит произносить его с нужной интонацией. Но это не все, в маленькой каюте (не могла же я позволить себе апартаменты!) заниматься ежедневными упражнениями оказалось негде, в ресторане вкусно кормили, к тому же, страшно нервничая из-за всего — опасений с треском провалиться, не понравиться режиссеру, партнерам по сцене, наконец, просто заблудиться в огромном Нью-Йорке, о котором столько наслышана, а еще от одиночества — я принялась… кушать. И кушала то, чего не употребляла давным-давно, — булочки!

О… теперь-то я знаю, как вкусные булочки умеют откладываться на боках! Все, что съела за время путешествия, словно обволокло мою фигуру и щеки. Глаза бедного Джильберта Миллера просто покинули пределы его век — вместо виденного в Лондоне подростка-худышки перед ним стоял настоящий пончик!

— Что это?!

Я уже понимала, в чем дело, прибавка в весе составляла целых восемь килограммов, это при моих сорока пяти!

— Я похудею, похудею!

— Конечно, — проворчал Миллер.

Почему он не выставил меня за дверь? И снова мне повезло, потому что за мой вес взялся Мортон Готлиб. Критически окинув взглядом упитанную мордашку, он скривился и объявил:

— Без моего ведома ничего не есть и не пить!

Если бы я сама не чувствовала, что мне нужно худеть, это был бы мой последний день работы на Бродвее, но в тот раз я подчинилась. Я всегда подчинялась, если не знала сама, как нужно делать, или когда точно знала, что требования справедливы.

Готлиб показал мне отменный ресторан, где кормили дешево и вкусно, — «Динти Мур». Но главное, как он представил там меня саму:

— Вот этой даме не подавать ничего, кроме мяса-тартар! Даже если она будет на коленях умолять о булочке.

Не удержавшись, я прыснула от смеха:

— Клянусь, мистер Готлиб, я не съем больше ни одной булочки! Это просто из-за нервов.

— Нервничать, милая леди, вам придется все время, сцена не терпит спокойствия, а аппетит нужно усмирять. Без меня никуда не ходить и ничего не есть, у вас лишние фунты откладываются на щеках.

Я быстро похудела, чем мистер Готлиб очень гордился. Я не стала говорить, что не меньше жестокой диеты мне помогли и ежедневные занятия, теперь каждую свободную минуту я старалась давать себе нагрузку.

Меня всегда и везде окружали только хорошие люди.

Когда сразу после приезда понадобилось устроиться в гостинице, я по рекомендации отправилась на 58-ю улицу в отель «Блэкстон». Предложенный номер был очарователен — в окна весело заглядывало солнце, что редко бывает в Нью-Йорке с его высокими зданиями, немного уютной мебели, и достаточно места для занятий балетными упражнениями.

Но стоило выразить настоящее восхищение, как оно тут же сменилось разочарованием — стоил номер невозможно дорого для меня, практически в полтора раза больше, чем я могла платить. Видно, на моем лице отразилось все, но менеджер развел руками, он не имел права изменять условия оплаты.

Я искренне вздохнула:

— Жаль… Может, вы посоветуете, куда мне еще пойти? Приглашена для участия в постановке на Бродвее, а денег, как видите, кот наплакал.

Кажется, он не слишком поверил.

— Правда, правда. Я буду играть Жижи в спектакле по пьесе Колетт. Если, конечно, все пойдет хорошо. Знаете, кто меня предложил на эту роль? Не поверите, сама Колетт! Смешно?

Я болтала еще о чем-то, извинялась за свою болтливость, объясняя, что за время плавания почти разучилась разговаривать, потому что рядом оказались только строгие, чопорные пожилые пары…

— Сколько вы можете платить за номер?

Я решила, что менеджер спрашивает, потому что намерен посоветовать нечто подходящее моему бюджету, а потому вздохнула:

— Не больше девяти долларов в день.

— Хорошо, будете платить за него девять долларов в день. Располагайтесь, и надеюсь увидеть вас в роли «Жижи», этот спектакль очень ждут в Нью-Йорке.

Неизвестно, от чего я испытала большее потрясение — от снижения цены или сообщения, что спектакль ждут.

— Как ждут?!

— Конечно, вон сколько рекламы. Вам дурно?

— Я… боюсь. Я просто боюсь, что опозорюсь.

— Вы?! Ни за что!

Но переубедить меня гостиничный работник не смог, тем более начались читки текста и репетиции. До премьеры оставалось совсем немного времени, а я выглядела по сравнению со своими партнерами просто бездарью! Партнеры по сцене у меня были великолепные, но все много старше меня самой, неудивительно, если вспомнить, что главные роли — бабушка, тетушка, мать…

От «Жижи» с Одри Хепберн» до «Одри Хепберн в «Жижи»

Вывеска над театром Фултона объявляла о премьере «Жижи», крупными буквами перечислены актеры. Увидеть свое имя на Бродвее, да еще и так крупно… и в газетах тоже: «Жижи» с Одри Хепберн в заглавной роли…», когда у тебя никакого опыта игры в театре, поверьте, это очень страшно, не волнующе, а именно страшно. Опозориться на Бродвее значит опозориться на весь мир.

Главным ангелом-хранителем в театре Фултона для меня стала Кэтлин Несбитт. Это моя театральная мама, без нее я бы так и осталась девушкой, продающей сигареты или выплясывающей третьей слева во втором ряду.

— Чего ты боишься? Нет, не стоит так кричать, нужно просто произносить каждое слово четко и громко, чтобы звук не завяз в зубах, а долетел до последнего ряда. Фраза, фраза, Одри! Это не набор слов и не шепот в камеру, нужно уметь выделить главное слово и на него опираться.

Я училась, и Кэтлин Несбитт терпеливо, слово за словом, фразу за фразой роли, каждую по несколько десятков раз повторяла и повторяла со мной. Она не требовала, чтобы я заучивала интонацию, напротив, поощряла творчество, но всегда просила, чтобы я понимала, что именно говорю и почему произношу эти слова, а не другие.

Постепенно во время репетиций Кэтлин в зале садилась все дальше и дальше, а я привыкала не бормотать себе под нос.

Если публика на представлениях и понимала то, что я произносила, то великая заслуга в этом Кэтлин Несбитт. Сама Кэтлин играла тетушку главной героини Алисию, даму с богатым прошлым и весьма строгую в обращении с внучатой племянницей. За пределами роли она была сама доброта, даже согласившись помочь мне в пробах на роль в «Римских каникулах».

С утра до вечера Кэтлин репетировала со мной и добилась того, чтобы я понимала, что именно играю, вернее, проживаю на сцене. Я так и не научилась играть, зато я научилась разбираться в роли и жить ею на сцене. Наверное, это очень плохо для актрисы — не уметь играть, но, как бы я ни старалась, никак не получалось изображать что-то, мне проще прожить.

Иногда это даже вызывало смех, например, на предварительных читках и самых первых репетициях, когда просто разрабатываются мизансцены, определяется, кто и как будет двигаться, кто и что говорить или ждать реплики партнеров. Я не умела, пытаясь играть с первой минуты репетиций. Опытные актеры прятали улыбки, а некоторые все же смеялись над моей излишней старательностью.

Мы подружились с Кэтлин Несбитт на всю жизнь, она годилась мне в матери, даже почти в бабушки, потому что была почти на сорок три года старше, и относилась так же — тепло и ласково, однако требовала очень строго. Я рассказывала Несбитт обо всем, кроме папы, и очень боялась, что она обидится на такую недомолвку, но Кэтлин — душевный человек, она поняла, что есть запретная тема, и никогда не задавала лишних вопросов.

У нее тоже была запретная тема, о которой знали все, — пьянство мужа, об этом мы тоже не говорили.

День премьеры неумолимо приближался. Это произошло в субботу 21 ноября 1951 года.

Если бы не поддержка со всех сторон, мои дрожащие ноги не смогли бы вообще вынести меня на сцену, а руки, наверное, не удалось бы оторвать от занавеса, в который я вцепилась мертвой хваткой. От ужаса перед предстоящим я плохо соображала, что делаю.

И вдруг совершенно спокойный голос:

— Жижи, я жду тебя на сцене…

Я даже не помню, кто именно это произнес, но сказано было удивительно верно, я вдруг почувствовала, что трясущаяся от страха Одри перестала существовать и появилась Жижи, которая вон там, на ярко освещенном кусочке мира, должна прожить часть своей жизни. А что при этом на нее посмотрят, так ничего, для этого все и затеяно.

Я окунулась в жизнь Жижи, перестала думать о зале, даже об ответственности, не вспоминала интонацию, с которой должна произнести что-то, я просто жила и даже пожалела, когда все закончилось.

Но потом был ужасный момент, всего миг, за который я решила, что кино в тысячу раз легче театра, потому что можно не ходить в кинозалы и не читать рецензий, а на сцене сразу слышно, приняли спектакль или нет.

Занавес опустился, и… тишина! Позже мне твердили, что аплодисменты прозвучали сразу, но тогда показалось, что прошло как минимум полчаса, я даже чуть не расплакалась. Взвинченные до предела нервы не могли выдержать и секундной задержки. Я с ужасом перевела взгляд на Кэтлин, мелькнула мысль: неужели провал?! Глаза Кэтлин улыбались, и тут из зала докатились звуки аплодисментов.

Крепко держа меня за руку во время поклона, Кэтлин с удовольствием сказала:

— Молодец, девочка!

Режиссер спектакля Раймон Руло хмыкнул:

— Посмотрим, что скажут господа журналисты…

Журналисты сказали то, что меня сильно расстроило. Газеты очень сдержанно отнеслись к самому спектаклю, почти не заметили прекрасную игру Кэтлин, зато почему-то хвалили меня саму!

Гримерная завалена букетами.

— Откуда это?!

Готлиб хохотал:

— Из цветочных магазинов.

— Но почему все принесли ко мне?!

— Потому что их передали тебе.

Я не могла понять:

— Так нечестно, я играла много хуже всех, я просто бездарь и неумеха!

— Публика дарит цветы тем, кто ей понравился больше всего.

Мы пили шампанское, а я все пыталась извиниться перед остальными.

— Да за что, Одри?!

— Я играю хуже всех, я самая неумелая, а превозносят меня.

Кэтлин Несбитт рассмеялась:

— Это хорошо, что ты понимаешь, что умеешь не все, но не стоит судить так строго, ты сыграла прекрасно.

— Нет, нет, я деревянная кукла, у которой от страха даже ноги не гнулись!

А Миллер фыркнул:

— Ты хоть не скажи это журналистам.

— К…каким журналистам?!

— Целая толпа ждет возможности взять интервью у новой звезды.

Со мной едва не случилась истерика, я по-настоящему испугалась:

— Нет, только не это! Я не звезда и ничего не умею!

И снова на помощь пришла Несбитт:

— Одри, просто будь сама собой, для тебя этого достаточно.

Этот совет, как и совет Марселя Далио, я запомнила на всю жизнь и готова повторить всем, независимо от того, чем они занимаются, молоды или уже опытны: будьте самими собой и слушайте свое сердце!

Я всегда играла только на сцене или перед камерой, в остальное время оставаясь собой. Я жила ролью, но не играла в жизни, никогда не путая одно с другим. И видела, как тяжело тем, кто путал. Конечно, популярному, публичному человеку трудно оставаться незаметным за пределами съемочной площадки, но и позволять следить за каждым своим шагом нельзя, должна быть грань между общим и твоим личным. А уж позволять раздувать сенсации из-за любой мелочи или превращать в скандал каждое слово…

На следующий день легче не стало, напротив, теперь из зала раздавались аплодисменты в ответ на какую-то удачную реплику, это заставляло задерживать следующую, приходилось дополнительно напрягаться.

Мало того, у служебного входа ко мне почти с визгом бросились несколько девушек, протягивавших мои же фото или афиши:

— Подпишите!

— Я?!

Кэтлин снова смеялась:

— Одри, я не все учла в твоем обучении, надо было научить тебя еще и вести себя, как звезда.

— Я не звезда.

— Ты звезда, только пока этого не поняла. А зрители увидели это раньше тебя самой.

Разговор происходил после весьма знаменательного для меня события. Я увидела, что монтажники что-то делают со световой афишей над главным входом в театр. Неужели убирают рекламу?! Как жаль, ведь это означало, что спектакль закрывают.

Мне действительно было жаль, потому что с каждым разом игра получалась все лучше, голос уже не дрожал, я не металась по сцене, стала понимать, что делают остальные, замечать даже зрителей в первых рядах. Мелькнула мысль, что сказка кончилась.

Но тут я поняла, что рабочие просто переставляют буквы. Теперь надпись выглядела иначе: «Одри Хепберн в спектакле «Жижи»!

— А остальные?!

Джильберт Миллер спокойно пожал плечами:

— Чуть пониже и мелкими буквами. И не надо объяснять мне, что это нечестно! Зрители желают видеть Одри Хепберн и во главе афиши тоже. Кстати, зажечь новую рекламу придется вам самой и в присутствии журналистов.

Зажечь действительно пришлось, от фотовспышек рябило в глазах даже у меня, в общем-то, привыкшей к софитам и камере. Я тряслась от страха…

— Чего ты боишься?

Я ответила Кэтлин Несбитт честно:

— Полуночи.

Она без объяснений поняла, улыбнулась:

— Одри, твоя карета не превратится в полночь в тыкву, она настоящая. Ты заслужила такую сказку.

Я рыдала, уткнувшись в колени своей наставницы:

— Чем?!

— Хотя бы вот этими слезами, девочка.

А мне понятно одно: это аванс, который отрабатывать придется всю жизнь, отрабатывать, забывая о самой себе. Меня любили, обожали, не подозревая, что я этого совершенно не заслуживаю, значит, предстояло заслужить. Это огромный груз, и мне просто повезло, что рядом оказались люди, которые помогли его вынести и не сломаться, не заболеть звездной болезнью.

Мама не смогла приехать на премьеру, она добралась до Нью-Йорка только через месяц, когда моя известность стала уже почти привычной, а число желающих взять автограф с каждым днем увеличивалось. Ей очень не понравился отель за девять долларов в сутки и то, что мне не выделили машину.

— Я вовсе не звезда. Спектакли на Бродвее не идут подолгу, а будет ли следующий, неизвестно.

— Ты должна потребовать увеличения оплаты!

— Я должна сначала научиться хорошо играть, мама.

Как объяснить, что за каждую фразу шла борьба, что вот уже месяц я перед каждым выходом на сцену трясусь как в лихорадке, даже зубы стучат. И только понимание, что не имею права подвести остальных, заставляет делать первый шаг из-за кулис. Лишь потом, погрузившись в роль, я забываю свой страх.

В первый же вечер мама пришла на спектакль, хорошо, что я этого не знала. Знала Кэтлин, но она благоразумно ничего не сказала. В этом тоже был риск: увидев маму прямо в зале, я могла сорвать спектакль. Не случилось, все прошло хорошо, мы несколько раз выходили на поклоны, а за кулисами я привычно бросилась на шею Кэтлин. Та улыбнулась:

— Молодец!

— Спасибо!

И тут я увидела стоящую чуть в стороне маму.

— Мама, тебе понравилось?

Баронесса Элла ван Хеемстра не могла обниматься с дочерью, как актриса Кэтлин Несбитт, она спокойно и с достоинством произнесла:

— Ты играла очень хорошо, дорогая, учитывая полное отсутствие опыта.

Но тут налетели журналисты, узнавшие, что к новой звезде приехала мать. Упустить возможность сделать такую фотографию просто грешно! Мама позировать перед фотокамерами умела всегда, ее достоинству могли позавидовать королевы. И ее мало впечатлил ажиотаж вокруг меня.

Но что-то было не так, и меня это мучило. Много позже я поняла, что именно. В каждом письме, каждом телефонном разговоре, и когда мама уже приехала в Нью-Йорк, я без конца твердила о помощи Кэтлин Несбитт. Это была правда, я без Кэтлин никуда, но так хотелось, чтобы и мама поняла, как помогла мне Несбитт, прониклась благодарностью к ней. А получилось все наоборот.

За много лет мама привыкла, что всем, чего я достигаю, я обязана ей, именно ее помощь и поддержка давали мне возможность учиться балету, потом играть пусть и маленькие роли в кино. А теперь у меня был большой успех, и помогла мне не она, а чужая женщина, которой я столь благодарна. Мама оказалась к моему успеху непричастна, и, думаю, это было главным сдерживающим фактором для нее.

Конечно, баронесса Элла ван Хеемстра сдерживала эмоции в любой ситуации, но наедине со мной могла бы похвалить или сказать, что в восторге от меня не меньше, чем публика. Не сказала…

И я инстинктивно отшатнулась к Кэтлин, которая, наоборот, хвалила за малейший успех, а если и требовала, то не потому, что «дамы нашего круга должны вести себя иначе», а объясняя, что так будет лучше. У меня появилась вторая мама — сценическая, та, благодаря которой я стала актрисой. И моя настоящая мама обиделась, нет, она ничего не говорила, но я же видела…

Кэтлин Несбитт я действительно обязана своей игрой, мы остались подругами до конца ее жизни — до 1982 года. Кэтлин умерла в девяносто три года, хотя энергии и доброты у этой женщины хватило бы еще лет на сто. Я так счастлива, что часть ее души принадлежала и мне!

Кэтлин я обожала, в том числе за ее умение не быть высокомерной. Очень успешная актриса, она принадлежала куда больше театру, киношники не сумели разглядеть ни ее, ни Марселя Далио, эти два чудеснейших человека вечно играли роли второго плана. Кажется, Кэтлин всю жизнь играла бабушек, зато какова бабушка в «Незабываемом романе»! И снималась она всю жизнь — если я не путаю, последний ее фильм, «Семейный заговор» Хичкока, снят в 1975 году. В нем все та же очаровательная, неутомимая Кэтлин, у которой каждая фраза, каждое слово весомы, значимы, несут смысловую нагрузку. Она учила меня этому всю жизнь, но сначала на Бродвее.

А замечательные мемуары Кэтлин? Словно и не было в ее жизни трудностей, вернее, они были, но лишь в виде досадных помех счастью. Одно название чего стоит: «Маленькая любовь и большая компания»! Любовь ко всем у Кэтлин не была маленькой, наоборот, была поистине всеобъемлющей. Представляете, как мне повезло иметь такую наставницу!

Разве я могла не быть благодарной за ее учебу? Можно быть леди, уметь вести себя с достоинством, можно следить за каждым словом и не давать воли собственным эмоциям в жизни, как наставляла мама. Но только в жизни, на сцене этого делать нельзя, зритель должен видеть переживания актрисы, иначе получится просто ледышка.

Думаю, в этом и заключался конфликт между мамой и Кэтлин. Нет, самого конфликта не было, но они учили меня прямо противоположному: мама — быть сдержанной, не выражать эмоций, что бы там ни чувствовала, а Кэтлин напротив — все выражать и лицом, и голосом.

Научили обе: перед камерой я кривляка, а вот вне площадки сама скрытность, но скрытность доброжелательная. Это тоже урок моих дорогих мамочек, обе они внушали, что нужно сначала думать о других, а потом о себе, относиться доброжелательно ко всем, даже к тем, кто тебе не слишком приятен. К счастью, таких людей в моей жизни (не слишком приятных) было очень мало, и надеюсь, они не почувствовали моего внутреннего напряжения в своем присутствии. Я старалась не подвести дорогих наставниц, очень старалась.

Думаю, они не могли подружиться, но не потому, что боролись за меня, а потому, что учили разному. Мама ревновала меня к Кэтлин, хотя никогда не подавала виду, баронесса ван Хеемстра умела держать себя в руках. А Кэтлин не ревновала, понимая, что мама все равно дороже, но всегда старалась помочь мне в профессии.

Как бы то ни было, «Жижи» шла успешно, Колетт писала слова благодарности мне, а я ей, спектакль шел гораздо дольше, чем предполагалось, а потому на следующее облако под названием «Римские каникулы» я шагнула только следующей весной.

И все равно «Жижи» на время убрали из репертуара только потому, что Одри Хепберн должна сниматься в «Римских каникулах».

«Римские каникулы»

«Римские каникулы» были праздником с первого дня, таковыми и остаются.

Сейчас, когда мне очень плохо после химиотерапии и приема обезболивающих, я часто вспоминаю кадры из этого счастливого фильма. Не потому, что он принес мне «Оскара», а потому, что подарил знакомство и дружбу со столькими прекрасными людьми.

По сценарию я должна играть принцессу Анну, прибывшую с официальным визитом в Рим. Несчастная принцесса настолько замучена строгими правилами, по которым обязана вести себя не только во время официальных приемов, без конца улыбаясь, выслушивая и делая дежурные комплименты, но и в свободное время, что мечтает об одном — вырваться на свободу хоть на часок. Совершенно нечаянно ей это удается, и Анна, никем не узнанная, сутки разгуливает по Риму в обществе американского журналиста в исполнении Грегори Пека! Боже мой, я должна играть в паре с… с… я даже словами не могла выразить свое восхищение красивым, мужественным Пеком!

Но теперь я уже знала, что в жизни ничего невозможного нет. Если меня, вчерашнюю танцовщицу кордебалета, фотографируют для обложек знаменитых журналов толпы журналистов, а на спектакль «Жижи» на Бродвее нет непроданных билетов, то почему бы не сыграть с Пеком? Вот наглость, правда? Но я так радовалась жизни, что съемки даже в этом звездном содружестве казались еще одной шалостью. Главное, он сам, посмотрев мои пробы, дал согласие.

Пробы были провальными, я это знала точно.

Идя на первую встречу с Уильямом Уайлером, я, к своему позору, ничего о нем не знала, не видела ни одного фильма гениального режиссера. Сказали только, что у него два собственных «Оскара», четырнадцать снимавшихся у него актеров также получили эту награду, а тридцать шесть номинировались на нее, любой мог только мечтать сняться у Уайлера хотя бы в эпизоде. Разве я могла тогда подумать, что стану пятнадцатой?

Может, я и растеряла бы свой чуть ребяческий пыл и выглядела перепуганной девчонкой, но первое, с чем я столкнулась, было предложение… сменить фамилию, потому что актриса с таким именем уже есть — Кэтрин Хепберн, замечательная, божественная Кэтрин Хепберн, тягаться с которой было просто глупо. Знаете, что ответила внезапно обласканная судьбой нахалка? Я заявила:

— Если вы хотите получить меня, то вам придется сделать это вместе с моим именем!

Наверное, в Голливуде потеряли дар речи от такой наглости, а когда пришли в себя, попросили срочно провести пробы.

Я понятия не имела, чего же от меня ждут. Отвратительно сыграла сценку из «Римских каникул», но Торольд Дикинсон, у которого я уже снималась в «Секретных людях», не стал выключать камеру, принявшись болтать о том о сем. Обмануть меня не удалось, я заметила, что камера работает, но почему-то стало очень смешно, и я не выдержала — расхохоталась. Просто корчилась от смеха, прекрасно понимая, что следующей пробы в моей судьбе может уже и не быть, но все равно было весело! Мы пошутили, вспоминая забавные случаи на съемках, которые всегда бывают, поговорили…

Мысленно махнув рукой, я вернулась к своим делам. Но эти импровизации почему-то понравились режиссеру, он не заметил плохой игры в сценке, зато увидел мою лукавую улыбку.

Во время репетиций и первых месяцев на сцене в спектакле «Жижи» я была настолько занята, что почти забыла о фильме. Сценарий все еще переписывался, в Риме шли переговоры по разным вопросам ради получения разрешений на съемки на улицах в разгар туристического сезона, и меня не трогали.

Но в феврале из Калифорнии в Нью-Йорк прилетела Эдит Хед — законодательница мод в Голливуде, чьи костюмы уже в двух фильмах были оценены на «Оскара»! Вообще, Эдит Хед получила целых восемь «Оскаров», два из них за фильмы с моим участием, и тридцать пять раз была на «Оскаров» за костюмы номинирована. Если не ошибаюсь, столько премий больше не получал никто из женщин.

И снова я тряслась от страха. Мне так много наговорили об Эдит! Она строгая, сухая, синий чулок в извечных черных очках, голос скрипучий, словно несмазанная дверь, совершенно не принимает возражений и даже не переносит их…

Ну уж нет! В костюмах играть мне, и, если художница предложит то, что категорически не подойдет, я не посмотрю, что у нее «Оскары»! Моей решимости, пока я одевалась, чтобы отправиться на встречу к Эдит, мог бы позавидовать любой идущий на приступ вражеской крепости солдат. Стараясь выглядеть строже, я выбрала темный костюм, украшенный белым воротничком и манжетами, взяла белые перчатки… На углу продавали ландыши — совсем крошечные букетики, но как цветы удачно вписались в мой образ!

Так и предстала перед законодательницей костюмного Голливуда.

Никакой вражеской крепости не обнаружилось. Не понимаю, куда временами смотрят люди, рассказывающие страшилки? Да, было все: сухая, строгая, совершенно крошечная фигура, мне чуть выше плеча, черные очки и черная челка… но стоило немного скрипучему голосу поинтересоваться: «Какой у вас объем талии, мисс Хепберн?» — и я поняла, что совершенно не страшно и вовсе не хочется воевать с этой женщиной.

Диета Готлиба и усиленные физические упражнения давно дали свой результат, пончик превратился в худышку, а потому я горделиво улыбнулась:

— Пятьдесят сантиметров.

— Пройдитесь…

Вот уж это пожалуйста!

— Прекрасно. Давайте посмотрим эскизы костюмов для принцессы Анны.

Платья для первого парадного выхода и для заключительной пресс-конференции принцессы мне понравились, но выбранные ткани…

— Мисс Эдит, но едва ли я буду чувствовать себя удобно в тяжелой тафте и всем этом…

Она рассмеялась своим чуть скрипучим смехом:

— В том и суть! Конечно, принцессе неудобно, иначе почему она сбежала? Очаровательное создание, закованное во все это: платье, регалии, правила этикета, требования протокола, когда определено даже то, что пить на ночь и в чем спать… Поневоле захочется вырваться на свободу.

Сухая, почти чопорная дама вдруг оказалась такой душевной и милой! Я едва не расцеловала модельера, потому что рисунок роли во многом был наглядно объяснен этими ее словами. Она вовсе не оказалась старой врединой, напротив, по моей просьбе Эдит поменяла форму вырезов платьев и согласилась, что рядом с рослым Грегори Пеком я могу себе позволить надеть туфли на каблуке.

Я не могла отвести глаз от ее черной челки — идеально ровной, лежащей волосок к волоску. Мне ни за что не удалось бы содержать волосы вот в таком абсолютном порядке! Она заметила, чуть усмехнулась, тряхнув головой, при этом челка послушно улеглась на свое место:

— Хотите такую же?

— Нет, что вы!

— Правильно, это не для вас. Ваша челка должны быть растрепанной. Почему вы носите полудлинные волосы, вам пойдет короткая стрижка.

— Не знаю… я балерина, бывшая, конечно, нам нельзя иметь короткие волосы, чтобы не мешали.

— Теперь вы актриса и, смею надеяться, скоро станете законодательницей мод для многих. Поэтому привыкайте одеваться и держать себя подобающе.

Я невольно рассмеялась:

— Ну какая же я законодательница, мисс Эдит! Разве кто-то станет носить на улицах наряды Жижи?

— Вот этот фильм, — она кивнула на стопку эскизов, — сделает вас знаменитой и законодательницей мод тоже. А мы постараемся, чтобы наряды из него носили на улицах, — Эдит вдруг подмигнула мне. Очки темные, но достаточно прозрачные, чтобы заметить это лукавство.

Я благодарна Эдит Хед, она сделала все, чтобы мои платья не затмили меня саму, а ведь такое частенько бывало в фильмах. Костюмы явились только обрамлением принцессы, но каким обрамлением! Куда уж лучше для первой столь важной роли.

Кажется, мы расстались вполне довольными друг дружкой, она просила только об одном: не поправиться. Тут я могла обещать с чистой совестью:

— Никогда!

Удивительная женщина. Знаете ее знаменитые слова: «Платье должно быть достаточно облегающим, чтобы показать, что вы женщина, но достаточно свободным, чтобы вы выглядели леди»? Точней не скажешь…

После Эдит Хед эстафету приняли гримеры.

Меня никогда в жизни столько не разглядывали при самом различном освещении. Секретарь едва успевала записывать то, что ей диктовала беззастенчиво поворачивавшая мое лицо за подбородок из стороны в сторону Уолли Вестмор. Перечитав записи, гример фыркнула, точно кошка, несколько секунд скептически изучала мое лицо и вдруг заявила:

— Не пойдет!

Сказано это было так, словно я обязана немедленно сменить это самое лицо на какое-то другое.

— Но у меня нет другого лица.

Попытка пошутить была воспринята серьезно:

— Будем работать с этим.

Следующие два часа она колдовала над моим внешним видом, периодически чуть отступая, снова почти бросаясь ко мне, задумывалась, хмыкала, что-то подправляла и перекрашивала…

Когда она наконец закончила, я не поверила своим глазам — из зеркала смотрела такая красавица, какой я отродясь не бывала!

Рука Уолли ткнула кисточкой в мою сторону:

— Так! Запомнили?

— Нет, — честно созналась я.

— Я не вам. Записывайте…

Секретарь исписала еще пару листов, Уолли проверила, что-то подправила и вдруг махнула рукой:

— Этот чертов Росси все равно сделает все по-своему. Обидно, что у него получится еще лучше. Но материалы мы все равно пошлем. И инструкцию тоже!

Гримировал меня в фильме действительно Альберто де Росси, а его жена Грация была парикмахером. Какой восторг работать с такими мастерами! Я совершенно не чувствовала на себе тонны грима, как часто бывает у актрис, а душевное тепло смягчало все остальные неудобства. Хотя язык не поворачивается назвать неудобством возможность поболтать с Альберто или Грацией, пока они делают тебя настоящей красавицей.

Уолли Вестмор свой сеанс закончила заявлением:

— Вы будете любимицей публики, или я ничего не смыслю в этой жизни!

— Спасибо.

— Мне? Благодарите маму с папой. А еще Господа Бога.

С Альберто де Росси мы работали вместе еще в пяти фильмах, а с Грацией в четырех. Я же говорю, что мне сказочно везло на прекрасных людей и настоящих мастеров своего дела!

С Грегори Пеком мы встретились в отеле «Эксельсиор». Как же он хорош! Я не говорю «был», потому что Грегори таковым остается. Тогда ему едва исполнилось тридцать шесть лет — прекрасный возраст для мужчины. Рослый, сильный, мужественный, рядом с таким человеком чувствуешь себя защищенной от всех бед, его глаза всегда излучают доброту, он доброжелателен… Я могла бы еще тридцать две страницы исписать восторженными панегириками Грегори Пеку, но и того было бы мало!

Я протянула ему руку, и кисть просто утонула в его большущей ладони. И вдруг…

— Ваше высочество…

Не улыбнуться в ответ просто невозможно.

— Постараюсь не подвести вас.

— Это невозможно, вам достаточно только улыбнуться, чтобы зрители влюбились.

Как же рядом с ним было хорошо работать! Пек старался рассмешить меня перед началом съемок, чтобы перестала трястись от страха, Грегори, видно, сразу понял, что я очень-очень боюсь, хотя не понять это было трудно, кажется, стук моих зубов заглушал даже команду «Мотор!».

Он же сказал, что, на наше счастье, у Уайлера ограничено количество дублей, иначе режиссер всех просто замучил бы повторами. Подозреваю, что Пек сказал это для меня, я органически неспособна к повторениям, лучший дубль всегда первый. Не могу с одинаковыми эмоциями проживать десять раз подряд одно и то же.

Но тут Грегори, похоже, был не прав. Уайлер делал до пятидесяти дублей! И когда все начинали уже тихо ненавидеть текст и вообще съемку, вдруг следовало: «Стоп! Снято!» — и наш дорогой режиссер задумчиво вздыхал:

— В общем, неплохо, но, похоже, мы потеряли непосредственность.

В глазах Эдди Альберта, игравшего в фильме фотографа, я видела желание убить Уайлера немедленно, пока тот не потребовал пятьдесят первый дубль.

Грегори Пек и Эдди Альберт постоянно шутили надо мной. По сценарию фотограф следит за принцессой и журналистом, чтобы сделать компрометирующие снимки для будущего скандального репортажа журналиста. Но к вечеру Анна и Джо Брэдли уже влюблены друг в друга, и у журналиста не поднимается рука написать такой репортаж, а его друг фотограф не решается использовать скандальные снимки. Порядочность и чувства берут верх над желанием заработать.

У самой Анны верх берет ответственность, она просто возвращается во дворец, хотя больше всего на свете желает остаться в мансарде Джо, а не участвовать в официальных приемах. Получалась Золушка наоборот, принцесса, спустившаяся с заоблачных высей, чтобы побыть простой девчонкой, но в полночь вернувшаяся обратно… Последняя встреча принцессы и двух репортеров состоялась на пресс-конференции, где правила придворного этикета встали между ними непробиваемой стеной.

Но до такого грустного расставания в фильме множество веселых и забавных приключений, во время которых принцесса познает отличную от дворцовой жизнь, учится быть простой девушкой, ходить, как все, есть, как все, болтать, как все… Для живой, непосредственной принцессы эти сутки на воле поистине подарок судьбы. Она с удовольствием познавала новый мир за пределами дворца.

Я тоже с удовольствием познавала новый мир — киносъемок, и настоящим проводником в нем оказался Грегори Пек. Можно ли мечтать о лучшем наставнике?

Когда мы снимали сцену с «Устами истины», Грегори Пек, перед тем как засунуть свою руку в «Уста», якобы наказывающие лжеца, вдруг задумчиво произнес:

— Черт возьми, забыл уточнить, поставили они капкан действительно или все-таки передумали.

Я испугалась по-настоящему:

— А что, могли поставить?

— Угу, для естественности.

Я закричала вполне натурально, потому что, вытаскивая свою руку, Пек успел прошипеть сквозь зубы незаметно для камеры:

— Забыли отпустить пружину…

Потом, не выдержав, я несколько секунд просто лупцевала его кулаками по груди, а Грегори хохотал от удовольствия:

— Зато как естественно!

Во время следующего дубля кто-то из ассистентов по его просьбе лишь слегка коснулся моих собственных пальцев, вложенных в «Уста», ножницами, от прикосновения к холодному металлу мой визг снова был вполне правдоподобным. Я раскусила хитрость Грегори — он постарался держать меня в настоящем напряжении, я просто не знала, что еще придумали, а потому действительно боялась прикоснуться к этим самым «Устам».

Грегори обещал прилететь на это Рождество, я буду очень его ждать.

Когда-то он сказал, что многое бы отдал, чтобы снова оказаться в Риме на тех съемках. Я тоже, потому что такого счастья не испытывала, даже когда снималась в «Забавной мордашке» с удивительным Фредом Астером. Возможно, потому, что Анна — первая большая роль. А возможно, из-за Грегори Пека, такого опекуна у меня больше не было, только Кэтлин в «Жижи». Как же мне повезло — с первых шагов в кино и театре получить ТАКИХ наставников!

Если Грегори прилетит, надо попросить его вспомнить хотя бы несколько сцен, у него великолепная память, Пек тут же в лицах изобразит множество забавных случаев и нелепостей, каких всегда много на съемках. Представляю, как мы будем хохотать…

Я жду это Рождество не потому, что оно последнее в моей жизни, а потому, что на него обещали собраться мои любимые… Обидно, что даю столь печальный повод для сбора. Пока мы живы и не при смерти, мы всегда заняты, и только понимание, что кого-то больше не увидишь, заставляет примчаться к человеку, бросив все дела.

Грегори Пек обещал бросить…

Но не стоит о грустном. В нашем с Пеком общении было много веселого, и прежде всего в «Римских каникулах».

Вообще-то играть в «Римских каникулах» мне практически не пришлось, я чувствовала себя той самой принцессой Анной. Все вокруг обходились со мной словно с настоящей королевской особой. Мама наставляла меня не менее строго, чем графиня принцессу в фильме, а мне постоянно хотелось удрать от строгих правил поведения и просто пошалить. При этом я никогда не забывала, что должна «вести себя прилично, согласно своему статусу».

Вот и получилась принцесса Анна.

А не влюбиться в блистательного Грегори Пека просто невозможно. Какой же он надежный! Когда есть такой наставник, сыграть плохо просто не получится. Это заслуга Пека, что мне удалась роль. А еще дотошного Уайлера, Эдди Альберта, игравшего его приятеля фотографа, дорогой Грации, причесывавшей меня, Альберта де Росси, каким-то непостижимым образом сумевшего замаскировать гримом все недостатки моей мордашки, и… кажется, я могу перечислить всю съемочную группу «Римских каникул», от Уайлера и Пека до осветителей и водителей. Они были так внимательны и добры, так предупредительны, так хотели помочь бестолковой принцессе, что сыграть плохо просто не получилось бы.

Говорят, короля играет свита, моя «свита» увлеченно «играла» принцессу Анну, мне оставалось только визжать, когда надо мной шутили Пек и Альберт, восторгаться гримом и прическами, вздыхать, когда режиссер требовал «еще пару дублей», хотя на хлопушке уже стоял номер 38, и в перерывах заниматься клоунадой, чтобы хоть как-то отплатить за заботу и ласку окружающих.

Я буквально купалась во всеобщей любви и обожании, это ни с чем не сравнимое ощущение — счастья, потому что тебя любят все вокруг. До сих пор, стоит вспомнить, как мне помогали все и во всем, на глаза наворачиваются слезы. Перед каждым дублем я чуть отходила в сторону, чтобы сосредоточиться, мне нужно уйти от окружающей суеты, побыть одной, в такие минуты меня никто не трогал, даже старательно заслоняли от любопытных взглядов. Было ощущение, что съемочная группа вносила меня на площадку и уносила после выключения камеры.

Все, весь Рим, весь мир существовал ради Анны! И когда я играла сцену возвращения ее во дворец и беседы с наставниками, я говорила не о принцессе, а о себе: «…Если бы я не понимала в полной мере ответственности…» Я понимала, но в этот раз ответственности не боялась, хотя колени все равно тряслись перед каждой командой «Мотор!».

А какие придумки были у режиссера… Одна сцена с потерянной туфелькой чего стоит. Эта сцена задает тон всему фильму: уставшая от официальных мероприятий принцесса, пытаясь хоть чуть облегчить жизнь, тайком снимает туфельку с правой ноги, чтобы размять пальцы, и… теряет ее. Нет, не совсем, туфелька просто падает набок, и нащупать ее ступней никак не удается.

Смешная ситуация грозит обернуться почти позором, потому что Анне предстоит открывать бал, танцуя в первой паре. К счастью, непокорную туфельку все же удается вернуть на ногу, и весь вечер Анна терпеливо сносит неудобства, больше не рискуя облегчать себе существование.

У кого в подобной ситуации не возникнет желания просто сбежать?

Благодаря нескольким вот таким находкам побег принцессы из дворца не выглядит сумасбродной выходкой, зрители начинают сочувствовать бедной девушке еще в первой сцене, причем сочувствовать по-доброму.

Во время съемок в Риме стояла жуткая жара, но, когда мы с Пеком якобы после купания в Тибре совершенно мокрыми изображали дрожь от холода, одна из ассистенток позади камеры стояла с… одеялом. На вопрос: «Зачем?» — объяснила:

— Но они же замерзли…

И снова все смеялись, потому что из-за жаркой погоды группа откровенно завидовала нам, облитым из шланга. Но чувствовать, что о тебе, даже экранной, вот так заботятся, очень приятно.

А однажды Грегори накормил меня мороженым. Нет, не в кадре, а за кадром. Просто после съемки утащил куда-то на небольшую улочку в кафе и заставил весь стол вазочками! Я ахнула:

— Мне нельзя! Запрещено!

Пек лукаво подмигнул:

— А мы никому не скажем. Это будет наша тайна. Вы когда-нибудь воровали яблоки в чужом саду? Они куда вкусней тех, которые куплены.

— Но мне и правда нельзя, не потому, что запрещают, я сама не могу.

— По ложечке каждого, чтобы понять разницу вкусов.

Оно было действительно разным и безумно вкусным, а то, что скрыли от всех такое «преступление», сделало мороженое просто божественным.

Я не запомнила кафе, но какая разница, наверное, если бы это был просто хлеб, сама обстановка и атмосфера небольшого хулиганства придали ему особенную прелесть. Чем не принцесса, сбежавшая из дворца?

На следующий день снимали сцену с мороженым. Грегори лукаво подмигнул:

— Это наша тайна.

И стало весело, словно я ела не мороженое, а стащенное в соседском саду яблоко.

Сцену с проездом на мотороллере снимали целых шесть дней, нужно было не просто ездить, но и не покалечить никого, а главное, даже в сороковом дубле снова и снова испытывать восторг от возможности порулить под руководством Грегори Пека. Конечно, часть сцены снималась в павильоне, но мы ухитрились поездить по улицам, чтобы запомнить ощущение. Кажется, получилось; глядя на кадры с восторженной Анной, управляющей мотороллером, я не понимаю, какой именно дубль использовал Уайлер — первый или сорок восьмой.

Однако работы римской полиции мы задали немало, карабинерам пришлось охранять Рим от нас и нас от Рима. Грегори Пека узнавали на улицах, немедленно собиралась толпа туристок, страстно желающих получить автограф, это мешало, единственной возможностью оставалось проводить съемки на рассвете, тогда и естественный свет лучше, и народу на улицах меньше.

Не меньше, чем Грегори Пек, над моим скромным умением что-то изображать потрудился и Уильям Уайлер, которого все называли Вилли (в отличие от Билли Уайлдера). Еще Уайлера называли «невидимым режиссером», сняться у которого мечтали все. Мне повезло.

На площадке во время съемок актеры Уайлера разве что не ненавидели за десятки дублей, но постепенно к такой работе привыкали и после окончания «невыносимых» съемок мечтали попасть в его фильм снова и снова. Божественная Бэтт Дэвис во время работы сначала кляла Уайлера на чем свет стоит, а потом сознавалась, что больше всего боялась, что больше не придется у него играть. Мне пришлось, у гениального Уайлера я сыграла еще в замечательнейшей комедии «Как украсть миллион»! Даже если бы не было никаких других фильмов, хотя я обожаю многие из тех, в которых снималась, я все равно считала бы свою актерскую судьбу состоявшейся.

Уильяма Уайлера считали «актерским» режиссером, а еще ходили легенды о его любви к деталям и неимоверном количестве снимаемых дублей. Все это правда, хотя, если посмотреть со стороны, съемки зачастую выглядели просто странно. Уайлер наблюдал за игрой актеров словно со стороны, потом коротко бросал:

— Снова!

И делался еще один дубль, потом еще один… и еще… и еще… При этом режиссер ничего не объяснял, а на вопросы актеров, что не так, отвечал коротко (даже божественному Лоуренсу Оливье):

— Паршиво. Я хочу, чтобы вы играли лучше.

Но как именно «лучше», что не устраивает в той игре, что есть, и чего хочет сам Уайлер, он никогда не объяснял. Говорят, Бэтт Дэвис однажды разозлилась:

— Вы сами не знаете, чего хотите!

Знаете, что ответил режиссер?

— Да, не знаю, но когда я это увижу, то сразу пойму, что это хорошо.

Дэвис говорила, что у Уайлера дьявольский глаз, он видел все недостатки, хотя никогда не мог внятно объяснить, что же не так, не считая, конечно, замечаний вроде:

— Бэтти, не вертите задом!

Обидеться на него было просто невозможно, потому что, вдумавшись, понимаешь, что именно вихляние бедрами портит весь образ.

Каким-то чудом Уайлер видел в любом актере его потенциал именно в той роли и умудрялся вытаскивать все, хотя и при помощи нескольких десятков дублей. У Вилли было прозвище «Уайлер — 90 дублей». В конце концов те, кто у него снимался, прощали эти самые 90 дублей, хотя и помнили о них, но, как и Бэтт Дэвис, прекрасно понимали, что таким способом режиссер добивался совершенства.

Иногда казалось, что это самое совершенство дается ему играючи. Грегори Пек рассказывал мне, что однажды Уайлеру понадобились кадры для рекламы нового фильма, а времени, как всегда, не хватало. И Уайлер, склонный неделями репетировать каждую сцену, выверять каждую деталь, сделал просто — перед входом в салун посадил собаку. Первый из выходивших ковбоев ее гладил (положительный герой), другой пинал ногой (отрицательный). Больше ничего объяснять не понадобилось.

Удивительно, но Уайлер до всего доходил сам, потому что никакому режиссерскому искусству не учился. Просто сначала задиристого, беспокойного мальчишку, выгнанного последовательно из нескольких школ за проказы, родственник матери взял с собой в Америку со словами «горе ты наше!». Дядей был Карл Леммле, один из тех, кто создал кино в Америке, но племянника он взял с собой вовсе не ради актерской карьеры, такое никому и в голову бы не пришло, стоило посмотреть на щуплого, невысокого, неказистого мальчишку.

Девушки неказистость Вилли вовсе не замечали, ему было достаточно улыбнуться своей щербатой улыбкой, и все сердца оказывались покорены. За камеру Вилли взялся почти случайно — у режиссера, которому он помогал, просто заболели зубы. Результат получился столь очевидным, что дальше Уайлер снимал уже самостоятельно. Все законы режиссуры он постигал на собственном опыте, а потому часто творил то, чего еще просто не бывало, очевидно, не зная, что так нельзя.

Видимо, так они с оператором Грегом Толлендом освоили технику съемки длинных дублей, это давало возможность играть словно на сцене — большими отрывками. Актерам, воспитанным только на площадке, это бывало неудобно, они привыкли эмоционально выкладываться на пару минут, а потом давать себе отдых. Мне наоборот, я была воспитана в «Жижи», еще не успела отвыкнуть от требований Кэтлин Несбитт и потому чувствовала себя как рыба в воде. Наверное, это тоже помогло освоиться на съемочной площадке. Принцесса Анна была не первой моей ролью, но разве можно сравнить появление в кадре на шесть секунд с одной-единственной фразой «Не желаете купить сигареты?» с целой большой ролью? И бесконечные дубли меня тоже не слишком ужасали, потому что повторение каждой сцены десятки раз привычно для театра.

В общем, все настолько счастливо сложилось, что я не устала от требований Уайлера, поверила в себя и в то, что смогу стать настоящей актрисой.

Уайлер божественный, все, что он ни делал, достойно только удивления. У Вилли я снялась в двух искрометных комедиях — «Римские каникулы» и «Как украсть миллион». Но ведь он снимал и совсем иные фильмы. В следующем после «Каникул» году Уайлер сделал роскошного «Бен Гура», и фильм получил немыслимое количество «Оскаров». А первую статуэтку Вилли получил за «Миссис Минивер» — экранизацию одноименного романа Джеймса Хилтона. Этот фильм о жизни простой английской семьи во время войны был снят очень вовремя — в 1942 году. Он получился настолько реальным и действенным, что даже Геббельс назвал «Миссис Минивер» лучшим образцом пропаганды.

В фильме есть сцена проповеди священника на развалинах храма, оставшихся после бомбардировки. Текст проповеди написал сам Уайлер, он оказался настолько впечатляющим, что по указанию Черчилля его напечатали во многих журналах и даже в виде листовок распространяли на оккупированных территориях. Представляете мое изумление, когда я осознала, что изумительный текст, который я читала еще девочкой в оккупированном Арнеме, создан вот этим человеком, который снимает озорной фильм о сбежавшей из дворца принцессе! Я чуть не сорвала следующую сцену, никак не удавалось переключиться с мыслей об Арнеме и строгих словах проповеди на веселье Анны. Сам Уайлер, узнав причину моего столь странного поведения, явно смутился, но ничего объяснять не стал. Ну, сделал и сделал…

А еще одного «Оскара» Уайлер получил за документальный фильм «Мемфисская красотка» об американских бомбардировщиках Второй мировой войны. И снова работа Уайлера была столь своевременной, что по распоряжению президента Рузвельта фильм бесплатно демонстрировали в большинстве кинотеатров США. Кстати, Вилли летал на настоящие бомбардировки, его товарищ по съемкам был убит, а часть самолетов сбита фашистами… У Уайлера был даже орден Почетного легиона!

Он вообще все делал по-настоящему, что мне очень нравилось. В фильм «Лучшие годы нашей жизни» Уайлер взял на главную роль непрофессионального актера — Хэролда Рассела, инвалида, потерявшего обе руки во время войны! И актерам пришлось играть так, чтобы соответствовать настоящему солдату: разве можно схалтурить, если в одной из сцен герой Рассела показывает приятелям, как научился играть на рояле крючками, заменяющими ему руки?! Фильм получил семь «Оскаров», один из них был вручен Хэролду Расселу. Когда солдат принимал его своими крюками, зал плакал, стоя. Аплодисменты зазвучали только через несколько мгновений, но продолжались очень долго.

Ужасно, но я ничего этого не знала, когда соглашалась сниматься у Вилли Уайлера! О его требовании настоящей игры я вспомнила, когда позже снималась в «Истории монахини», Циннеман научил меня такой игре, но первый опыт я получила, общаясь с Вилли Уайлером.

Уайлер ненавидел студийные закоулки и обожал съемки на натуре, потому для него возможность расположиться со своей камерой прямо на улицах Рима была настоящим подарком, для меня тоже. Я не слишком люблю искусственный лес или нарисованные здания, хотя сниматься в павильоне, конечно, удобней.

Посудите сами, насколько мне повезло — в первой же большой роли попасть в такое окружение — стать партнершей божественного Грегори Пека, сниматься у Вилли Уайлера, попасть в руки Альберто и Грации де Росси, быть одетой гранд-костюмером Эдит Хед и быть опекаемой всей съемочной группой. Разве я могла не сыграть отлично? Просто не имела права не сделать этого.

Но я все равно еще не была актрисой, научиться этой профессии за полгода просто невозможно. Конечно, я знала, что такое мизансцена или дубль, понимала, что означают те или иные команды на площадке, но категорически не умела плакать перед камерой. Я страдала, мучилась, по-настоящему переживала, только вот слезы из глаз течь не желали. Сказалось мамино воспитание: «Леди не могут позволить себе слез на людях!»

Мне нужно рыдать, прощаясь с Грегори Пеком, глицерин выглядел неестественно, а своих слез не было, хоть убейте.

Я помню гнев Уайлера после очередного испорченного дубля. Он был вне себя:

— Сколько мы будем ждать твои эмоции?! Ты будешь плакать, черт возьми?! До сих пор не научилась играть!

По-моему, его крик слышал весь Рим, вокруг притихли, а у меня из глаз просто брызнули слезы. Дубль сняли быстро, Уайлер обнял меня, всю зареванную, и быстрым шагом удалился с площадки. С тех пор, если мне нужно заплакать, я вспоминала крик режиссера.

Дельный совет подала Грация:

— Когда нужно заплакать, достаточно вспомнить, что съемки не вечны и довольно скоро закончатся.

Удивительно, но это был стоящий повод для слез. В следующем фильме «Сабрина» я не могла дождаться окончания съемок, а в то лето с грустью считала дни, остающиеся до конца сентября — окончания съемок по графику. Счастье имеет свойство быть таким коротким… или продолжаться всю жизнь!

Во время съемок мы все потратили немало нервов, но я все равно всегда считала «Римские каникулы» 1952 года самым замечательным временем. Столь душевных съемок больше не было, даже когда мы снимали великолепный «Завтрак у Тиффани» или «Забавную мордашку». Может, сказывалась молодость и неопытность, но скорее всего партнеры. Такой дружбы, как с Грегори Пеком, у меня не случилось ни с кем. Он не просто наставник, он настоящий друг, готовый принять и простить любой промах, помочь его исправить, готовый защитить, подставить плечо, закрыть от чужих глаз, когда хочется реветь вовсе не по сценарию, а оттого, что не получается, как надо.

Нам с Грегори приписали любовные отношения. Это была глупость, я смотрела на него, как на бога, а он на меня, как на настоящую принцессу, случайно затесавшуюся в киношный мир. Я очень рада, что Грегори воспринял-таки меня серьезно, и дружба сохранилась на десятилетия.

Виноватой в журналистской болтовне оказалась я сама. На вопрос, влюблена ли я в своего партнера, как Анна в Джо Брэдли, я с удовольствием ответила, что да, разве можно не любить такого партнера! По легкому волнению среди журналистов поняла, что сказала что-то не то, быстро добавила, мол, если партнеры играют влюбленность, это очень трудно делать с тем, кого не переносишь на дух… Я говорила что-то в этом роде, невольное признание подхватили, раздули и превратили в упорный слух о нашем романе.

Не было никакого романа, была просто наставническая дружба опытного, талантливого актера и начинающей глупышки. Правда, и сам Грегори подлил масла в огонь, он высказался в том же духе, мол, меня было очень легко любить. Журналистов хлебом не корми, дай обсудить такие заявления! И ничего, что сам Пек был страстно влюблен в Вероник Пассани, ставшую потом его второй женой.

Конечно, мы были влюблены на площадке и рядом с ней, ведь там мы были Анной и Джо. Сам Грегори относился к сплетням спокойно, это научило и меня смотреть на болтовню сквозь пальцы, но я все же стала осторожней в высказываниях. Вот когда пригодились уроки мамы: «Леди должна быть сдержанна и ни в коем случае не болтать лишнего».

Сплетни повлияли на наши отношения с Джимми Хенсоном.

Но хватит о грустном… В «Римских каникулах» куда больше веселья, даже притом, что финал печальный. Зато реалистичный. Американского зрителя такой финал просто обидел: как это, американский репортер, да еще и такой красавец, как Грегори Пек, не получает свою девчонку в качестве приза?! Ишь, принцесса выискалась! Вечно в этой Европе кичатся своим происхождением!

Удивительно, что Америка простила мне вот такой «страшный», по мнению зрителей, проступок. Они решили, что принцесса вернулась в неволю от столь замечательного парня, как Джо Брэдли в исполнении Пека, не по своему желанию. Бедная крошка, ей надо бы жить в Америке, а не в Европе, американцам наплевать на всякие королевские заморочки…

Грегори Пек удивительный, божественный не только актер, но прежде всего человек. Так считаю не только я, недаром он несколько лет был президентом Американской киноакадемии и его удостоили почетного «Оскара» за вклад в киноискусство и гуманитарную деятельность и наградили медалью Свободы — высшей наградой, которой удостаиваются гражданские лица в США. Сам Грегори говорил, что он вовсе не добрый дядюшка, а просто принимает участие в том, во что верит. Он всегда был против войны и насилия, я не умела вот так, как Пек, но его сила даже на расстоянии помогала мне вынести многое, через что я прошла, будучи послом доброй воли ЮНИСЕФ. Это было много позже съемок «Римских каникул», а тогда я еще была начинающей актрисой, как и сбежавшая принцесса Анна, познающей прекрасный мир вокруг…

Кстати, у Грегори я научилась еще одному: он очень не любил, когда «черновую» работу делали дублеры, а потому практически все трюки выполнял на съемках сам. Иногда из-за этого сильно доставалось его партнерам. Некрасиво было бы выставлять против Пека вместо себя дублера, потому и остальные актеры дрались сами, а заодно получали от физически сильного Грегори по зубам сполна, он не признавал ничего половинчатого! Я тоже старалась делать работу сама, в съемках «Непрощенной» это привело к падению со вставшего на дыбы коня Дьявола, а в результате повреждению двух позвонков, перелому четырех ребер и в конце концов рождению мертвого ребенка. Не всегда следование примеру более сильных доводит до добра.

А еще Пек, не желая каких-то осложнений на площадке из-за несогласия с режиссером или партнерами, умел необидно отказываться от роли. Да, это лучше, чем играть, сцепив зубы и глядя в сторону. Грегори почему-то не хотел играть с Мэрилин Монро, его заменил Ив Монтан и стал известным… Но Пеку известности хватало и без того.

Грегори Пек божественный! Со мной согласятся все, кто хоть раз видел его на экране, а особенно те, кому посчастливилось встречаться с ним в жизни.

Мы чувствовали, что фильм удался. Предстояли еще озвучание и монтаж, но «Парамаунт» уже запустила рекламную кампанию. Газеты пестрели кадрами из фильма и нашими портретами.

Грегори твердит, что это он предложил поставить в титрах и рекламе мое имя рядом со своим, мол, я сыграла не меньше как на «Оскара». Уайлер заявляет свое авторство. Как бы то ни было, в афишах действительно стояли наши имена отдельно от остальных. Правда, теперь я уже не возмущалась, как с «Жижи», понимая, что фильм и роль удались.

Грегори оказался прав: за роль Анны в фильме «Римские каникулы» я получила «Оскара»! А еще золотую статуэтку получила Эдит Хед за замечательные платья для принцессы Анны… Сам Грегори Пек получил «Оскара» за роль Аттикуса Финча в фильме «Убить пересмешника». Удивительнейший фильм и божественно сыгранная роль моим большим другом!

Роль сбежавшей принцессы принесла мне «Золотой Глобус» и множество других наград. Зато расторгла помолвку. Конечно, виновата не роль, а мы с Хенсоном, но факт остается — в Америку снова играть Жижи я вернулась уже свободной.

Джеймс Хенсон. Несостоявшийся брак с принцем на белом коне

Еще в самом начале 1951 года проходили съемки «Секретных людей», где я играла роль юной Норы Бретано. Взрослую Нору играла Валентина Кортезе, ее любовника — Серджио Реджани. Это был мой первый киношный опыт игры с великими актерами, мне еще предстояла встреча с Грегори Пеком, но пока об этом было известно только на небесах.

Тогда я значилась как третья девушка слева во втором ряду и похвастать чем-то серьезней ролей продавщиц сигарет не могла. На Нору меня взяли только за способность изображать несостоявшуюся балерину.

Для меня самым бесценным стал именно опыт игры Кортезе и Реджани. Я не снималась с ними ни в каких эпизодах, но на площадке бывала рядом и видела их стиль общения вне круга, очерченного софитами. И Валентина, и Серджио не допускали вторжения журналистов в свою личную и семейную жизнь.

Кортезе сокрушалась, что актерам Голливуда редко позволяют жить собственной жизнью вне экрана, актеры становятся рабами публики и должны делать все, что та ни потребует, и в личной жизни тоже. Мне она посоветовала не заключать долгосрочных контрактов, потому что свобода в жизни ценней всего.

Я впитывала слова примы, как губка воду, вот только о долгосрочных контрактах тогда речь не шла. Я не догадывалась, что мое небесное облако уже вплотную подплыло к тому месту, где я стою. Весной 1951 года началась полоса моего везения длиною в целую жизнь.

Наверное, я не права, мне везло всегда и во всем, ведь не погибла же я при бомбежках, не попала в концлагерь, не была арестована во время походов с заданиями, не умерла от голода… Не стала балериной? Но это значило только то, что я должна стать актрисой. Только вот выяснилось это позже.

С весны 1951 года в моей жизни действительно начало происходить что-то невообразимое, приведшее меня на Бродвей и съемочную площадку «Римских каникул», чтобы вести дальше.

Однако первым небеса доставили мне потрясение в личной жизни — я встретила Джеймса Хенсона. Или он меня.

Это случилось на коктейле по поводу «Секретных людей». Устраивая разные встречи и вечеринки, руководство студии просто привлекало к актерам и будущим фильмам внимание публики, причем часто публики состоятельной. Конечно, я понятия не имела, что это за рослый светловолосый красавец в элегантном костюме и с ослепительнейшей улыбкой.

Красавец оказался еще и весьма галантным, он мгновенно вскружил мне голову, хотя сам Джимми утверждал, что это я ему вскружила. Согласна, вскружили взаимно. Джеймс был настоящим принцем на белом коне, но сначала я вовсе не рассматривала его как потенциального супруга, слишком велика разница в финансовом положении, дело в том, что Хенсоны были до неприличия богаты. Семейный бизнес, начавшийся производством грузовиков, успешно перерос в перевозки по всему свету.

Миллионер Джеймс имел славное прошлое — во время войны был офицером, активно занимался спортом и… слыл завзятым ловеласом, в списке побед которого числились Ава Гарднер и Джин Симонс. Честно говоря, мне было почти наплевать и на его миллионы, и на его любовные победы, мне понравился сам парень. Вернее, Джимми было уже тридцать, и его семья считала, что вполне пора остепениться. Сам Хенсон пока так не считал.

Позже я не раз вспомнила совет Кортезе: не заключать никаких долгосрочных сделок. Но моя уже была заключена, мне надо было на что-то жить, оплачивать счета, а потому я просто обязана работать. В балет не взяли, танцевать в кабаре бесперспективно, пришлось сниматься, хотя за время съемок «Секретных людей» мои розовые очки заметно потускнели, я поняла, что кино тяжелый, изнурительный и часто неблагодарный труд.

Джеймса мой контракт с киностудией не испугал, пока он не собирался делать меня миссис Хенсон, значит, я могла танцевать на съемочной площадке сколько угодно. Я ожидала, что меня ждут именно такие роли — танцевальные, и не надеялась ни на что другое.

Мама от появления в моей жизни аристократа-миллионера Джеймса Хенсона была в восторге. Я понимала ее: лучше стать миссис Хенсон, чем всю жизнь изображать прислугу или мебель в третьесортных фильмах. Она никогда не верила, что у меня есть актерский талант, вернее, речи об актерстве просто не шло, а путь в балет был закрыт.

Что-то у меня получается невеселое повествование. Но в те годы жизнь и правда была не слишком легкой, мама осталась без работы, и я хваталась за все подряд, любые роли, только чтобы иметь возможность оплачивать счета.

А повествование невеселое еще и потому, что сегодня мне хуже обычного… Не хочется просить увеличивать дозу обезболивающего, я понимаю, что время заставит сделать это, и чтобы не стать совсем зависимой от лекарств и не превратиться в бессловесное растение, я предпочитаю терпеть боль.

Джеймс был очарователен, ухаживал просто замечательно, довольно быстро объяснился в любви и попросил моей руки. Я до сих пор гадаю, что заставило маму сказать:

— Только не назначай пока день свадьбы.

Что она чувствовала? Сама мама говорила, что ничего особенного, просто хотелось понять, что намерения Джимми серьезны, удостовериться, что он уже остепенился, как того страстно желало все семейство Хенсонов. Мне было двадцать два, ему тридцать, самое время пожениться, но я послушала маму. Мы решили повременить с помолвкой.

Это оказалась судьба.

Согласно контракту я поехала в Монте-Карло играть роль безалаберной няньки, отдавшей младенца «не тому» и теперь выпутывающейся из дурацкой ситуации. Мама отправилась со мной, Джимми остался в Лондоне. Он то и дело звонил, напоминая о своей любви и моей верности, я клялась, что ничегошеньки, кроме роли, не вижу и никого, кроме противных партнеров, не замечаю. Партнеры вовсе не были противными, но Джимми так спокойней.

А потом была та самая нечаянно счастливая встреча с Колетт и предложение играть Жижи на Бродвее. Джимми не противился, у него был бизнес в Торонто, который заставлял проводить много времени в Канаде, мое проживание в Нью-Йорке жениха вполне устраивало.

Он примчался в Нью-Йорк следом за мной и едва не сорвал все репетиции «Жижи», мы напропалую гуляли ночами в принадлежавшем их семейству ресторане, после чего я появлялась на утренних репетициях в театре с мешками под глазами и страстным желанием не слушать реплики партнеров, а просто спать! Если бы не Джильберт Миллер, устроивший мне громкую выволочку и почти посадивший под домашний арест, я провалила бы роль, зато наверняка стала бы миссис Хенсон.

Принесло бы мне это счастье? Не знаю. «Жижи» состоялась, миссис Хенсон я так и не стала.

После первого успеха «Жижи» я отправилась в Рим, покорять киношный Олимп, то есть сниматься в «Римских каникулах». Джеймс, хоть и был недоволен, скрепя сердце согласился. И то после того, как я согласилась на публикацию объявления о нашей помолвке.

— Мы должны пожениться этим летом!

— Осенью, Джимми, летом я снимаюсь в Риме.

— А осенью ты поедешь с «Жижи» в тур по Америке.

— Но между съемками и туром как раз будет время!

Сейчас я пытаюсь вспомнить, действительно ли верила, что между съемками и турне со спектаклем у меня будет время, чтобы осчастливить семейство Хенсонов вхождением в него, или я кривила душой. Боюсь, что второе. Я-то уже знала, что съемки никогда не идут по графику, а после того, как от аплодисментов заключительного спектакля «Жижи» в театре Фултона до самолета в Париж у меня осталась всего пара часов, могла бы сообразить, что не больше мне дадут и на обратный путь.

Сниматься в Рим я улетела в статусе невесты мистера Джеймса Хенсона, что дало право мистеру Хенсону вмешиваться в график съемок. Это было ужасно! Я никак не могла объяснить Джимми, что на площадке вовсе не звезда, а почти беспомощная девчонка, что ни о каких требованиях не может быть и речи, что я ловлю каждое слово режиссера и партнеров и думаю вовсе не о сроках окончания съемок, а о том, чтобы сыграть как можно лучше. Джеймс, который много времени проводил в Риме и серьезно мешал моему настрою, однажды даже вспылил:

— Ты думаешь обо всем и обо всех, кроме меня! Тебе дороже студия, режиссер, твой Грегори Пек! Одри, тебе придется выбирать между мной и ими.

Я понимала, что рано или поздно это будет произнесено. Если бы Джеймс заставил меня выбирать во время съемок «Секретных людей», я бы с удовольствием выбрала его и, закончив последний дубль, поставила крест на актерской карьере. Но теперь у меня были Жижи и «Каникулы», у меня были Кэтлин Несбитт и Грегори Пек, и я боялась, что выбор будет не в пользу Хенсона.

Видимо, он тоже это понял, но продолжал настаивать, Джеймс не мог отдать свою добычу «этим акулам Голливуда». Ему категорически не нравился хаос, царящий на площадке, не нравилась резкость, с которой порой, совершенно этого не замечая, разговаривают участники съемок, просто, когда делается общее дело, не всегда и не у всех достает сдержанности, чтобы быть вежливыми.

— Как ты можешь позволять на себя кричать?!

— А как еще Уайлер мог заставить меня заплакать?

Нет, Джеймс не произнес: «Это твой последний фильм», но в его глазах и том, как Хенсон выпятил волевой подбородок, читался именно такой вердикт. Я понимала, что Джеймс просто оплатит неустойку киностудии, если я откажусь сниматься в следующем фильме, который для меня подберет «Парамаунт».

Господи, куда делся терпеливый, вежливый Джеймс, готовый на все, только чтобы не мешать мне заниматься любимым делом?

— Какое дело, Одри? Я никогда не наблюдал за съемками, но теперь, увидев, что творится на площадке, категорически против того, чтобы тебя так эксплуатировали на съемочной площадке.

— Но, Джеймс, я связана контрактом…

— Съемки можно закончить к началу сентября, если только твой Уайлер не будет делать по двести пятьдесят дублей.

— Я не могу контролировать съемочный процесс.

— Зато я могу!

Я умоляла его не вмешиваться. Мы часто и подолгу спорили, а потом утром, когда я приходила на съемочную площадку, Грегори Пек, понимая, что со мной что-то не так, смешил, и начиналась работа, во время которой я напрочь забывала о требованиях Джеймса и слышала только требования Уайлера:

— Еще дубль!

Конечно, мы не успевали, съемки затягивались, Джеймс нервничал, требовал сократить, закончить к середине сентября, чтобы мы смогли вылететь в Лондон на свое бракосочетание. Я тоже нервничала и злилась, тем не менее стараясь сохранять хотя бы внешнее безмятежное спокойствие.

Эта безмятежность злила Джеймса еще сильнее:

— Кажется, эта свадьба нужна только мне и тебя не касается? Не слишком ли ты вжилась в роль принцессы?

Хотелось крикнуть:

— Джеймс, пощади! Чем больше ты теребишь меня, тем труднее сниматься, а я нужна в каждой сцене, если я не в форме, остальные тоже ничего не смогут сделать.

Сам того не сознавая, Джимми вместо сокращения, наоборот, затягивал съемочный процесс. А мне самой с каждым днем все меньше хотелось, чтобы работа закончилась, настолько отличалась суматошная, сумасшедшая, но счастливая обстановка на съемках от дома.

В конце концов Хенсон получил заверения, что все закончится 25 августа. Он тут же выпустил пресс-релиз о нашей предстоящей свадьбе 30 августа в Йоркшире.

Но никому и никогда еще не удавалось соблюсти график съемок, тем более на натуре. Никакого 25 августа, конечно, не получалось, находилась масса причин, по которым все затягивалось день за днем, последним днем по графику названо 30 сентября! Согласно контракту я должна приступить к репетициям возобновленной «Жижи» 1 октября. Нечего сказать, веселенькая складывалась ситуация, у меня не получалось не то что медового месяца, но и медовой ночи.

Я пыталась обратить все в шутку, но Джимми разозлился уже по-настоящему. Масла в огонь подлила мама, видно, желая подтолкнуть меня к решительным действиям и прекращению съемок. Она прислала пару лондонских газет, на фотографиях в которых Джимми был запечатлен в компании красивых девушек — актрис и просто светских знакомых.

Что она хотела этим сказать? Что я могу потерять жениха, пока работаю? Надеялась, что я брошу сниматься и помчусь к Хенсону в объятья? Добилась только противоположного. Когда Джимми в очередной раз нанес визит съемочной группе, я положила перед ним эти газеты. Джеймс просто пожал плечами:

— А что я должен делать, пока ты снимаешься, сидеть рядом с твоим Уайлером на стуле и наблюдать, как вы с Пеком целуетесь? Уволь. С меня достаточно сплетен о вашем с ним романе не только на площадке. Ты предпочитаешь, чтобы я не жил с тобой вместе в Риме, я развлекаюсь в Лондоне, как могу.

— Джимми, если мы будем жить в Риме вместе, то я не смогу сниматься и все затянется еще на полгода. С Грегори я целуюсь только потому, что это нужно по роли, он влюблен в другую. Я не могу ни прекратить съемки, ни отложить их сейчас, когда снято уже почти все.

Я говорила еще что-то, уже не помню что, пыталась убедить, что эта работа важна для меня, что я стала пусть не настоящей актрисой, но чему-то научилась, я могу играть и счастлива этим…

— А потом будет турне со спектаклем… а потом еще какой-нибудь потрясающий фильм… и снова спектакль, в котором не играть ты не сможешь…

— Но ты же знаешь, как принимают «Жижи»!

Несколько секунд он молча смотрел на меня, а потом вдруг хлопнул по коленке со словами:

— Или 30 сентября, или никогда!

По настоянию Джимми в Риме мне сшили свадебное платье, хотя руководство «Парамаунта» объявило, что все наряды принцессы Анны из «Римских каникул» остаются у меня в качестве свадебного подарка, и я могла бы венчаться в роскошном парадном платье из фильма.

Положение было ужасным. Назначен день свадьбы, приглашены две сотни гостей, и еще ожидалось не меньше любопытствующих и репортеров, в Хадерсфилд в Йоркшире начали привозить подарки, моей подружкой согласилась стать дочь американского посла Шарон Дуглас… А у меня продолжались «Римские каникулы», и я никак не могла показать на площадке свое истинное состояние, когда хотелось просто биться головой о стену.

Но в конце концов я вдруг… успокоилась. Что ни делается, все к лучшему! Если я не успею на собственное венчание, значит, не судьба мне быть миссис Хенсон! Честное слово, от этого решения стало вдруг так легко и хорошо, что я играла дубль за дублем, даже не задумываясь о том, двадцать пятый он или уже пятьдесят восьмой. Все верно, обвенчаться можно в любой день и любой церкви, а «Римские каникулы» случаются раз в жизни даже у принцесс, не говоря уж о начинающих актрисах!

Когда все закончилось, времени у меня было ровно столько, чтобы добраться до Лондона и пересесть на другой самолет, отправляющийся за океан, чтобы начать спешные репетиции восстановленной «Жижи», там тоже ждала труппа и был строгий график гастролей. Не до собственной свадьбы!

Честное слово, я понимала жуткое состояние Джимми, ему предстояло объясняться с толпой приглашенных и репортеров, возвращать непринятые подарки, как-то оправдываться перед семьей… Но что я могла поделать? Я — актриса, хотя еще и не слишком уверенная в себе, с этим приходилось считаться. Уайлер на прощание сказал, что я могу стать одной из величайших кинозвезд мира. Конечно, я понимала, что главное в этой фразе «могу», это не значило, что обязательно стану, но разве можно отказаться от такой возможности?

У нас не состоялось венчание ни 30 сентября, ни позже. Мы попытались сделать хорошую мину при плохой игре, объявили всем, что пока не имеем времени на венчание, решили пожениться в течение трех последующих месяцев, потому что не хотим, чтобы медовый месяц проходил в гостиницах на моих гастролях.

И оба понимали, что ничего этого не будет. Джеймс требовал, чтобы я предпочла семью работе, еще год назад я бы так и сделала, но тогда, уже попробовав на вкус успех в «Жижи» и на съемочной площадке, осознав, что я могу больше, я была не способна отказаться от актерской стези.

В Нью-Йорке Джильберт Миллер прямо из аэропорта отвез меня на репетицию «Жижи», нам пора было уезжать на гастроли.

Моя дорогая Кэтлин Несбитт все поняла с первого взгляда:

— Выбрала работу?

Я вздохнула:

— Кэтлин, кажется, я потеряла Джеймса Хенсона…

— Зато ты нашла себя. Не думаю, чтобы вы очень любили друг друга.

— Почему?

— Если бы любили, то обвенчались бы прямо здесь, а не выбирали день и не ждали толпу гостей с подарками. Тебе нужны их подарки?

— Нет!

— Тогда мысленно махни на все рукой и лучше расскажи о работе с Уайлером и Пеком. Говорят, вы хорошо сыгрались?

— О… это был полный восторг!

Конечно, я не могла просто так махнуть рукой, но, подумав, решила, что Кэтлин права, если бы мы действительно любили друг друга, то никакие свадебные торжества были бы не нужны. А может, и хорошо, что так получилось?

Теперь-то я знаю, что хорошо…

Джеймс Хенсон прекрасный человек, он красив, элегантен, безумно богат, но я бы не смогла быть просто миссис Хенсон, зная, что могу быть актрисой Одри Хепберн, думаю, что, произойди наше венчание в сентябре 1952 года, мы бы все равно разошлись. А так разошлись невенчанными, Джеймс стал очень успешным бизнесменом, приумножив фамильные миллионы, а я… я получила за «Римские каникулы» «Оскара»! Каждому свое.

Я так подробно вспоминаю свои отношения с Джеймсом, потому что они ярко высвечивают семейные проблемы актеров. Не одна я оказалась в таком положении. Грейс Келли отказалась от карьеры, хотя могла быть завалена «Оскарами», потому что красавица и играла прекрасно, зато она нашла счастье в семье и стала образцом для многих дам.

Жена-актриса, да еще и снимающаяся в фильмах по всему свету… такое не каждый выдержит, вернее, точно могу сказать, что не выдержит ни один мужчина, который к кино не имеет никакого отношения. Актерский труд очень тяжел, а на съемках тем более. Если не отдавать роли все душевные силы, ничего путного из такой игры не выйдет. Если отдавать, то опустошение столь велико, что их на семью остается мало. При этом должна быть настоящая поддержка со стороны семьи, в первую очередь мужа. Разрываться между домом и такой работой очень тяжело.

Я никогда не стала бы актрисой, стань миссис Хенсон, даже если бы Джеймс не мешал мне играть, как обещал в самом начале, просто на обе роли меня не хватило бы. Получается, актрисы должны выходить замуж только за актеров или людей, близких к кино? Но второе замужество с Мелом Феррером показало, что и тут не все просто… Может, это мне не повезло или я не сумела стать хорошей женой?

«Оскар», «Тони» и… множество проблем. Подарок судьбы или наказание?

Пересмотрела фотографии, сделанные во время получения «Оскара», и ужаснулась. В те дни я выглядела немногим лучше, чем сейчас. Но сейчас у меня последняя стадия рака и жить осталось совсем чуть, а тогда я была молодой и должна быть цветущей женщиной. Но на изображениях тощая, вымотанная, взъерошенная особа.

Да уж, к февралю 1954 года я явно не была в хорошей физической форме. Впрочем, это неудивительно…

Если кто-то думает, что премии вроде «Оскара» или театральной «Тони» — это манна небесная, то очень ошибается. Чтобы их получить, нужен большой труд, но куда более тяжкий труд предстоит после получения.

Наверное, если бы такое признание пришло, когда я имела опыт множества сыгранных ролей, работы с разными режиссерами и партнерами на площадке и сцене, было бы легче. Но я еще не стала актрисой, зато понимала, что стала звездой. Теперь от меня в каждой роли, каждом выходе на сцену ожидали не меньшего успеха. И не оправдать ожидания нельзя.

Знаете, это словно тебе нарисовали на стене черту и велели непременно вырасти до нее за лето, а как это сделать, ты не знаешь, остается вставать на цыпочки. Но ведь все время стоять на носочках тяжело даже балерине… Да, я уже перебирала сценарии, не соглашаясь играть все подряд, например, японку. Сам сценарий был великолепен, но какая из меня японка? Смешно…

Если бы мне снова встретился Грегори Пек даже вместе с пятьюдесятью дублями Уайлера, я бы справилась легко, но у меня был требовательнейший Мел Феррер с «Ундиной», и следующим фильмом стала тяжелейшая «Сабрина». Тяжелой была не роль, и режиссер Билли Уайлдер замечательный, он не делал дубли сотнями, как Уильям Уайлер, но съемки эмоционально выдались очень тяжелыми.

Но сначала был все-таки национальный тур с «Жижи» и успех «Римских каникул»!

Нам рукоплескала вся Америка.

В Чикаго из Торонто приехал Джимми Хенсон. Его ярость из-за сорванного венчания поостыла, и мы смогли поговорить спокойно. Наше положение публичных людей требовало объяснить причину несостоявшейся свадьбы. Объяснение вышло сухим, но позже я поняла, что именно таким оно и должно быть: наша работа требует… мы решили пока пожить врозь… возможно, позже… решим и обязательно сообщим…

Мама, как обычно, была права, советуя не назначать день свадьбы. Этим шумом я привлекла к себе столько ненужного внимания! Ах, сорванная свадьба! И с кем, с Джимми Хенсоном — женихом, о котором может только мечтать любая (ну, почти любая) девушка. Молод, красив, безумно богат, не зануда — и вдруг такой разрыв. Поползли слухи, что Хенсон не раз устраивал скандалы на съемках…

Вывод напрашивался сам собой: у Одри роман, безумная страсть, и нечего валить все на загруженность на сцене и съемочной площадке. С кем роман? С кем еще он может быть, если Хепберн снималась с Пеком, а тот разводится с женой, к тому же мы оба признались, что на площадке относились друг к другу с большой теплотой. Знаем мы эту теплоту…

От вселенского скандала меня спасло только одно: я еще не была известной, а у Грегори Пека такая репутация, что испортить ее просто невозможно.

Зато урок получила прекрасный, усвоила и отныне постаралась закрыть свою личную жизнь от репортеров. Я понимаю, им нужны заработки, но нам тоже хочется жить, причем спокойно. В те времена актеры и актрисы не выставляли свои семейные скандалы на всеобщее обозрение, не выносили мусор к соседям, напротив, старались скрыть личные неурядицы, достаточно и рабочих.

С кого началась мода жить на виду? Пожалуй, с Мэрилин Монро и тех, кто работал с ней. Представляю, как ей тяжело: каждый шаг под прицелом множества камер, каждое слово записывается. Нет, я спокойней, для меня съемочная площадка и моя жизнь не одно и то же. Наверное, хорошо, что у меня первые же божественные партнеры в фильмах и спектаклях оказались такими сильными, что приходилось изо всех сил вставать на цыпочки, чтобы до них дотянуться, поэтому мне было не до звездности.

Кроме того, хорошую прививку против звездной болезни я получила от мамы. Ее строгая оценка иногда выбивала из колеи, зато не позволяла улететь в облака. Говорят, падать оттуда слишком больно. Я даже сейчас, сыграв в стольких фильмах, получив столько наград и, главное, будучи оценена столькими божественными партнерами по съемкам, все же не считаю себя настоящей актрисой. Мои партнеры, режиссеры, все, кто помогал сниматься, научили играть, но до совершенства немыслимо далеко. К сожалению, моя жизнь коротка и не во всем удачна, я уже не успею ничего исправить. Но если бы каждый мог исправлять что-то в своей жизни, переигрывая ее набело, она стала бы неинтересной. Нет, моя жизнь — это моя жизнь, такая, как есть, со всеми ее ошибками и недочетами, удачами и находками, но главное, с моими любимыми, моими друзьями, моей работой.

Однажды дотошные журналисты спросили Питера О’Тула, не кажется ли ему, что карьера не совсем удалась. Питер ответил: «Зато удалась жизнь». Он прав, жизнь важнее.

Тогда я не задумывалась над этими вопросами совершенно, было некогда. Мы репетировали и репетировали сначала «Жижи», потом уже с Мелом Феррером «Ундину» — тяжелейший для меня спектакль, после которого я заявила, что никогда больше играть в театре не буду! Трудно было не играть, а разрываться между указаниями режиссера и моего Мела. Утром на репетиции от режиссера и партнеров я слышала одно, вечером от Феррера другое. Ссориться не хотелось, я пыталась всех примирить, из-за этого выходило только хуже.

Продолжалась и работа в кино, на студии «Парамаунт» решили, что упускать мою растущую популярность просто грешно.

В это время у меня проходила одна из труднейших съемок в жизни — в «Сабрине». Прочитав пьесу, я сама напросилась играть, в «Парамаунте» сочли роль идеальной для меня, купили право на экранизацию, и закипела работа. Она кипела до самого последнего мгновения, но что это было за зелье! Работа никому из участников не принесла ни радости, ни простого удовлетворения. Не будь жестких контрактов, наверное, каждый с удовольствием прервал бы работу.

Еще до съемок мне разрешили съездить в Париж, чтобы посмотреть, что же носят в Европе, и подобрать гардероб для «Сабрины» самой у кого-нибудь из парижских модельеров. Это был весьма рискованный шаг, если вспомнить, что костюмы полагалось создавать все той же Эдит Хед! Мне очень хотелось в Париж, и не просто Париж, а к определенному модельеру. Все, что я видела из работ молодого Юбера Живанши, приводило в восторг, он создавал свои костюмы и платья именно в том стиле, который так нравился и так шел мне!

Но как уговорить Эдит? Ссориться с ней совершенно ни к чему…

Я пошла на небольшую хитрость: приехав в Сан-Франциско, как кошечка, подластилась к ней, умоляя показать местные магазины и посоветовать, что именно купить для себя. Конечно, умная Эдит почувствовала подвох, но не устояла. Мы перемерили все, что только было возможно, от шуб до купальников. Вернее, мерила я, а Эдит давала советы, время от времени я интересовалась:

— А это пошло бы для Сабрины?

В конце концов она и сама пришла к мысли, что у меня неплохая фигура и можно просто купить готовую одежду, а не шить специально, студия будет только благодарна за экономию средств. У меня загорелись глаза:

— В Париже! — Видя, как поскучнела моя собеседница, умоляюще сложила руки: — Но ведь она приезжает из Парижа…

Следом вздохнула и Эдит:

— У кого вы будете там шить?

— У Юбера Живанши.

— Но ведь костюмер я.

— Я подберу одежду и приеду в ней, а вы здесь посмотрите — если что-то подойдет, то оставим, если нет — подскажете, чем заменить. Или сшить другое…

После магазинов мы отправились в кофейню и к концу посиделок уже окончательно подружились.

— Почему вы так привязаны к Живанши? Он, кажется, работает у Скьяпарелли?

— Нет, у него уже свой Дом. Только что открыл. Я видела его модели, они точь-в-точь такие, как я ношу сама.

С согласия Эдит Хед меня отправили в Париж покупать готовые платья для фильма. Было решено, что я приобрету их, как одежду для себя, а студия потом мне все оплатит.

Поездка совпадала с лондонской премьерой «Римских каникул», потому я торопилась сначала к маме, которая так и не решилась переехать в Америку, в Лондоне ей нравилось куда больше.

Вот тогда у меня и произошли две знаменательные встречи — с Мелом Феррером и с Юбером Живанши. Обе судьбоносные, потому что за Мела я в конце концов вышла замуж, а с Юбером подружилась на всю жизнь.

Это настоящий друг, готовый подставить плечо в трудную минуту, утешить, успокоить, защитить. Он такой же, как Грегори Пек, только моложе.

Когда я появилась в его ателье на рю Альфред де Виньи, Юбер решил, что пришла Кэтрин Хепберн, бывшая уже известной актрисой. Кстати, еще когда я только заключала договор на съемки в «Римских каникулах», руководство «Парамаунта» предложило сменить фамилию, чтобы не было путаницы, но я уперлась:

— Если им нужна я сама, то возьмут и с такой фамилией.

Казалось преступным отказываться от фамилии, под которой прожила столько лет, словно это означало отказ от отца. Думаю, мама была согласна, чтобы я стала Хеемстра.

Увидев меня, Юбер немало удивился, но улыбнулся так открыто и доброжелательно, что у меня отлегло от сердца. Он предложил посмотреть сначала готовую коллекцию, я выбрала белое платье, в котором Сабрина приходит на семейный вечер в день возвращения из Парижа, черное платье для коктейля с бантиками на плечах и костюм, в котором она приезжает. Ничего не пришлось подгонять, почти весь гардероб героини был готов!

Но на этом приятные минуты съемок закончились…

Это очередная красивая сказка про Золушку, но я такие всегда любила. Сабрина, дочь шофера, служащего у богатого американского семейства, влюблена в младшего из братьев этого семейства, довольно беспутного малого, любителя безделья, женщин и выпивки. Чтобы девушка не наделала глупостей, ее на два года отправляют учиться в Париж, откуда гадкий утенок возвращается прекрасным лебедем. И теперь уж тот самый беспутный малый влюблен в Сабрину, которую раньше совсем не замечал.

Семейство в ужасе, потому что Дэвид влюблен не на шутку и намерен разорвать помолвку с богатой наследницей, чтобы жениться на дочери шофера! И тогда на семейном совете решено, что отвлечь Сабрину от Дэвида должен старший брат Лайнус — бизнесмен, считающий, что любовь и подобные глупости не стоят того, чтобы на них тратить время. По сказочным законам оказывается, что Лайнус не такой уж сухарь и вполне достоин той самой любви, которая и вспыхивает между ним и Сабриной…

«Сабрина» могла бы стать настоящим подарком, искрометный юмор комедии Самюэля Тэйлора предполагал такую же игру, но все с первой минуты пошло наперекосяк. Для меня осталось загадкой, почему Билли Уайлдер, которому поручили снимать фильм, вдруг принялся кромсать текст. Сам Тэйлор, убедившись, что от его комедии остаются жалкие крохи, от работы над сценарием отказался, тогда ее поручили и без того очень занятому Эрнесту Леману. В результате большую часть текста писал сам Уайлдер, Леман правил, и все это уже во время съемок и по ночам, чтобы на рассвете в студийной машине сунуть отпечатанные листки с текстом в руки и попросить выучить немедленно.

Чаще всего мы не знали, что именно будем снимать завтра, учили текст на ходу, нервничали и злились.

Но даже не эта неорганизованность была самой тяжелой в нашей работе. Все никогда не бывает готово полностью, любые съемки — это множество нестыковок и проблем, бесконечные импровизации. Одно дело, если все происходит в обстановке взаимной симпатии и желания помочь друг другу, совсем другое, если с первого дня отношения на площадке искрят не от слишком сильной любви, а от вражды и почти ненависти.

Для меня, уже привыкшей к заботе и обожанию в «Жижи» и «Римских каникулах», плохие взаимоотношения на съемках «Сабрины» стали просто кошмаром. Уайлдер относился ко всем одинаково, о нем верно говорили, что у этого режиссера на площадке всегда одна звезда — он сам. Это не мешало, даже наоборот, но вот остальные…

На роль Лайнуса сначала пригласили Кэрри Гранта, а на роль его брата Дэвида — Уильяма Холдена. Для меня было ударом, когда Кэрри отказался, почему-то испугавшись играть со мной, мотивируя это моей излишней молодостью. Но уже на следующий год он сыграл со столь же молодой Грейс Келли. А позже мы играли с ним в «Шараде», разница в возрасте, понятно, не изменилась. Отказ просто означал неверие в мои способности. «Римские каникулы» еще только монтировались, я была мало кому известной «темной лошадкой».

Я получила хороший урок недоверия, было очень больно, но стерпела, свое актерское мастерство предстояло еще доказывать.

И тогда Уайлдер сделал, мне кажется, худшее, что только мог, навредив прежде всего самому себе, — он пригласил на роль Лайнуса Хэмфри Богарта. Хэмфри Богарт — талантливейший актер, но к тому времени уже явно был не в форме. Из-за болезни и дурных привычек он выглядел много старше своих пятидесяти восьми лет, а чувствовал себя, наверное, еще старше и хуже. Сильно осложняла съемки убежденность Богарта, что все настроены против него. Если началось с почти безобидных перепалок между ним и Уильямом Холденом, то закончилось, увы, настоящей ненавистью на площадке, только уже ко всем троим — Холдену, Уайлдеру и мне.

Осознав, что режиссер не намерен носиться с ним, как со звездой, Богарт принялся искать жертву для своих нападок. Я не могла поверить своим глазам: идеально честный, романтичный, талантливый, всегда готовый прийти на помощь в своих экранных ролях, Богарт не имел ни единой этой черты в жизни! Или спрятал их так глубоко, что никто не замечал. Он столь откровенно демонстрировал свое презрение к более молодым актерам, что я приходила в отчаянье, показывать которое никак не смела, напротив, собрав все силы, старалась оставаться приветливой и доброжелательной, твердя себе: он болен, потому так раздражен, не стоит на это обращать внимание.

Богарт передразнивал меня, как только мог, цеплялся к интонации, к малейшей запинке, сам совершая их на каждом шагу. А ведь мне приходилось изображать влюбленность в героя Богарта, и делать это с каждым днем становилось трудней. Игравшая Элизабет, невесту Дэвида, очаровательная Марта Хайер однажды даже тихонько поинтересовалась:

— Почему вы не влепите ему пощечину?

Только я знаю, чего это мне стоило, но я ни разу даже не нахамила Богарту в ответ. Именно это выводило его из себя сильней всего. Не выдержал Уайлдер, попросту обругав знаменитость. Билли дал повод, и теперь вся ненависть стала изливаться уже на режиссера. Это было какой-то паранойей, я никогда не думала, что знаменитый актер может быть таким гадким! Обозвать Уайлдера, у которого в Освенциме погибли родители и еще немало родственников и близких, нацистским выкормышем только за то, что тот родился в Вене!.. Кем же была для него я, родившаяся в Брюсселе и пережившая оккупацию в Арнеме? А если бы он узнал о моем отце?

У меня не было причин любить Богарта, потому любить его экранного героя оказалось куда трудней, чем героя Холдена, как и самого Холдена тоже. С Уильямом у нас случился довольно страстный роман, мы могли бы и пожениться, но оказалось, что он сознательно лишил себя возможности… иметь детей! А я так хотела семью со многими малышами! Не сложилось.

Это ужасно, когда на площадке идут настоящие бои, труппа поделена на две части, воюющие части! Мало того, и Холден, и особенно Богарт много пили, причем Богарт делал это прямо во время съемок. Отвратительно целоваться с человеком, от которого пахнет виски! Но кто меня спрашивал, уж не Богарт, это точно! Они с Холденом частенько дрались по-настоящему, добавляя работы гримерам, которым приходилось каждое утро замазывать синяки с отеками под глазами у двух «героев», а также полученные в драках ссадины.

Терзался сценарист Эрнест Леман, потому что писать приходилось по ночам или вообще на ходу; мучился оператор Чарльз Ланг, потому что должен ставить свет и камеру так, чтобы с одной стороны не бросались в глаза мои излишне худые плечи, с другой — следы ночных пьянок Богарта и Холдена; без конца скандалили актеры, издевался над всеми Богарт…

Особенно трудно стало, когда он всерьез принялся за Уайлдера, швыряя текст тому в лицо и заявляя, что подобную глупость могла написать только его семилетняя дочь, что нужен переводчик, чтобы можно было понять дикий немецкий акцент режиссера, мол, обидно, в конце своей блистательной карьеры приходится сниматься у бездарного нацистского сукиного сына.

Я не понимаю, почему Уайлдер сдержался, но с площадки он ушел тут же; на счастье Богарта, в тот день не было Уильяма Холдена, иначе никакие гримеры не смогли бы замазать наставленные синяки. За «бездарного нацистского сукиного сына» Холден Богарта наверняка убил бы. Марта Хайер только усмехнулась:

— Привыкайте, это обычное состояние «ненависти на Голливуде».

Я была в ужасе:

— Неправда, мы очень счастливо снимали «Римские каникулы»!

— Значит, вам повезло…

Мне действительно повезло и везло дальше, больше таких кошмаров на площадке никогда не было.

На следующий после такого оскорбления день Билли Уайлдер пришел с утра без текста, это означало новый скандал с Богартом. Режиссер подошел ко мне:

— Одри, вчерашнюю сцену с Богартом надо переписывать полностью, но мы не успеваем. Сейчас снова будут крики и оскорбления.

— Почему вы не прекратите съемки?

Он обвел взглядом съемочную площадку:

— Как? Все эти люди не виноваты в наших отношениях.

Я решительно поднялась и направилась к помощнику режиссера. Вовсе не хотелось допускать новой стычки.

— У меня страшно разболелась голова. Нельзя ли хоть ненадолго прервать съемки, чтобы отдохнуть?

Ассистент была изумлена, никогда раньше я ничего не просила, но, видно, что-то поняла, в свою очередь, подошла к Билли и громко попросила не начинать съемку, чтобы Одри могла передохнуть.

Конечно, я ожидала взрыва негодования со стороны Богарта, но мысленно уже приготовилась дать отпор и высказать ему все в лицо, чего бы мне это ни стоило. И плевать на все правила хорошего тона и мамино воспитание! Доброжелательность тоже имеет свои границы, а вежливость не предполагает необходимость молча сносить оскорбления.

Мои глаза встретились с насмешливыми глазами Богарта, еще мгновение, и он наверняка обрушил бы на «английскую дилетантку, воображающую себя актрисой», как он меня называл, свой гнев. Но взгляд «дилетантки» даже через всю съемочную площадку пригвоздил знаменитого актера к месту. Я была готова закатить Богарту скандал покруче холденовского, еще немного — и надавала бы пощечин, правда, потом извиняясь. Не случилось, он не рискнул возмущаться. Труппа притихла, Уайлдер и Леман суматошно переписывали текст, а я разыгрывала из себя капризную звезду. Интересно, что не возмутился вообще никто, мне позволили изображать мигрень полдня!

Когда режиссер и сценарист наконец выползли из своего вагончика и объявили, что снимать будут сцену Богарта, а якобы страдавшая головной болью Одри спокойно откланялась, окружающие поняли все. Но для Хэмфри Богарта это был хороший урок, кажется, он осознал, что труппа настроена против него, а нападать на меня вообще рискованно. Во всяком случае, с того дня Богарт взял себя в руки, нет, он продолжал говорить гадости и давал понять, что он единственная звезда среди толпы бездарей и дилетантов, но делал это куда скромней, чем раньше.

Однажды Уайлдера спросили, почему он терпит выходки актеров. Режиссер вздохнул:

— Режиссер должен быть полицейским, акушеркой, психоаналитиком, подхалимом, ублюдком… и все это в одном лице.

А еще он сказал:

— У меня есть удивительно пунктуальная и ответственная тетушка, по ней можно сверять часы, и ей можно доверять. Тетя никогда не задержит и не сорвет съемку, если ей будет поручено, все выполнит вовремя и как надо. Но едва ли зрители будут платить деньги, чтобы смотреть на мою тетушку…

Но я считала, что это все равно не оправдывает звездных выходок актеров. Любая звезда должна быть прежде всего человеком, а на съемочной площадке тем более.

Зато я приобрела прекрасный урок отношения труппы и актера, заболевшего звездной болезнью, иногда очень полезно посмотреть на все со стороны, получилось нечто вроде хорошей и своевременной прививки. Не думаю, что я и без этого слишком зазналась бы, мама воспитывала меня иначе, все время твердя, что думать нужно сначала о других, а уже потом о себе, и что относиться к себе нужно во много раз строже, чем к остальным.

Наконец съемки «Сабрины» были закончены. Точно так же, как я не хотела окончания съемок «Римских каникул», несмотря на предстоящую собственную свадьбу, правда, не состоявшуюся, так теперь радовалась возможности завтра не тащить себя за шиворот на площадку и не слышать пререканий и оскорблений.

Словно в ознаменование окончания неприятностей последний день съемок принес мне новое дорогое знакомство. Едва переступив порог своей квартирки, услышала телефонный звонок. Сил не было ни на что, не то что разговаривать, но и думать не хотелось, желание осталось одно: залезть в ванну и не вылезать оттуда до завтра.

Еще тошней стало, когда приятный женский голос сообщил, что это Джин Симмонс — актриса, которая должна была играть принцессу Анну, и только отказ ее студии позволил мне сняться в этой роли!

Но то, что она сказала, возродило меня к жизни. Симмонс сообщила, что посмотрела «Римские каникулы» и считает, что я сыграла превосходно. Я не помню, что она говорила еще, но хорошо помню, что потом действительно валялась в ванне и ревела.

Джин и ее муж Стюарт стали моими настоящими друзьями, для Голливуда это такая редкость… Голливуд хорош, Голливуд прекрасен, но это все равно собрание звезд, а звезды, как известно, светом могут затмевать друг друга, потому не слишком переносят близкое соседство и даже в космосе живут далеко-далеко, чем дальше, тем лучше, особенно крупные.

Я хорошо усвоила это на примере талантливого Хэмфри Богарта, не терпевшего рядом никого, кто мог бы хоть в эпизоде сыграть не хуже его самого. Возможно, такая черта характера проявилась только в конце его жизни, ведь Богарт снимался уже очень и очень больным, но нам от этого легче не было…

Еще одна неприятность случилась на предварительном просмотре. Я пригласила в Голливуд Юбера Живанши, кому, как не ему, одним из первых посмотреть, как выглядят его потрясающие наряды на экране, к тому же увидеть свое имя в титрах уже разрекламированной картины…

Я вышла из зала просто в слезах, потому что в титрах значилось: «Костюмы Эдит Хед».

— Юбер, это случайность, опечатка. Я попрошу, чтобы все исправили.

Конечно, никто ничего исправлять не стал, потому что в контракте автором нарядов значилась Эдит, мне было не только обидно за Юбера, но и очень стыдно перед ним. Мы остались большими друзьями, хотя первый опыт работы мог вообще рассорить на всю жизнь.

«Сабрина» была выдвинута на «Оскара» по шести номинациям, но получила только одну статуэтку — за… костюмы! Я с замиранием сердца ждала, что Эдит, благодаря за награду, обязательно скажет о роли Юбера в создании нарядов Сабрины, но этого не произошло! Не хочется думать, что Эдит так мстила за мой выбор модельера, просто она всегда считала только себя достойной и никогда не упоминала своих помощников, тех, кто в действительности превращал ее рисунки в шикарные съемочные наряды…

Но такова уж талантливая Эдит Хед…

Премьера «Сабрины» состоялась в сентябре 1954 года, Уайлдер сумел смонтировать фильм так, что на экране не заметно ни напряжения при съемках, ни синяков и отеков двух главных актеров, ни моего отвращения к Богарту. Фильм получил только одного «Оскара», а я бездну опыта, большей частью негативного. Но что ни делается, все к лучшему?

1954 год для меня все равно был счастливым. К Рождеству 1953 года объявили, что согласно ежегодному опросу кинокритиков лучшими актерами года были признаны Хосе Феррер и Одри Хепберн! Вот вам, гениальный мистер Богарт!

Но это было не все. 25 февраля я получила статуэтку «Оскара» за лучшую женскую роль в фильме «Римские каникулы»! Кроме того, роль принцессы Анны принесла мне такую же премию от Британской академии кино— и телевизионных искусств, «Золотой Глобус» и много разных наград.

Когда проходило вручение, я была в Нью-Йорке и получила копию «Оскара» из рук Джина Хершельда, умудрившись при этом едва не опозориться на весь белый свет. К тому времени уже прошла премьера «Ундины», спектакля, в котором мы играли с Мелом Феррером, спектакля для меня очень тяжелого, на репетициях которого я часто испытывала настоящее отчаянье, но не из-за сложности самой роли, а из-за поведения Мела (неадекватным умел быть не только Богарт, но и мой дорогой Мел).

Едва переодевшись после спектакля, взъерошенная и страшно уставшая, я сидела рядом с мамой и с замиранием сердца слушала, как перечисляют номинации, на которые выдвинуты «Римские каникулы». Одна из них — за лучшую женскую роль. Стать в первой же серьезной картине номинанткой на «Оскара» уже само по себе величайший успех, но когда сквозь аплодисменты до меня дошло: «Мисс Одри Хепберн», я уже плохо понимала, что делаю.

Шла по проходу в зале, поднималась на сцену словно в тумане, потому отправилась не к ожидающему меня с копией статуэтки Джину Хершельду, а… в обратную сторону — за кулисы! Хорошо, что быстро исправилась, но тихонько усмехнулась: «Запуталась…» В зале услышали, рассмеялись. Но это был не злой смех, меня поддерживали по-настоящему.

Я плохо помню, как взволнованно подбирала слова благодарности всем, кто помогал достичь такого успеха, как приказывала себе не плакать у всего мира на виду… как возвращалась обратно.

Мел гордился моими наградами, а мама почему-то не очень. Я не понимала, ведь получила самую высокую для киноактрисы награду, через три дня должна получить еще и театрального «Оскара» — «Тони», а она словно не рада. Почему? Конечно, сдержанность — это хорошо, но не до такой же степени. Неужели потому, что я вышла из-под ее влияния и стала добиваться своих побед сама?

Потом были банкеты, поздравления, вспышки фотокамер, множество автографов, вопросов, интервью… Все вдруг проснулись и заметили Одри Хепберн. Одна я находилась словно во сне. За две премьеры — театральную и кинематографическую — я получила две высшие награды, но ощущения триумфа почему-то не было.

Почему? Чувствовала, что могу больше, или просто не осознавала успех? Не знаю, но больше «Оскаров» мне не дали и «Тони» тоже.

Меня от души поздравляли те, с кем я играла в Риме, с кем ездила по Америке с «Жижи», с кем билась над «Ундиной» и «Сабриной». Праздник «Римских каникул» продолжался, а я мучилась, словно не заслужила его. Было чувство, что вот-вот все разглядят, что ошиблись, или что в следующей работе я не сумею сыграть так же хорошо, не оправдаю доверия, не оправдаю чьих-то надежд. Это очень сильное чувство — боязнь не оправдать надежд таких друзей, какие появились у меня благодаря «Жижи» и «Римским каникулам».

Мои нервы не выдержали такой нагрузки и ответственности, я едва не получила нервный срыв.

Мел Феррер. Трудности актерской судьбы

Мелу в жизни не хватало двух вещей — времени и простора. И того и другого только ради воплощения своих замыслов. Если бы в сутках было 48 часов, Мел все равно нашел бы, чем их заполнить, он постоянно искал новые точки приложения сил, вкладывая их в любое дело в три раза больше, чем оно того требовало. Дело от этого просто разваливалось. Если забивать маленький гвоздь огромной кувалдой, можно развалить стену.

Я очень любила Мела, как и он меня, это родилось мгновенно, с первого взгляда, но не привело ни к чему хорошему, кроме рождения моего обожаемого Шона. Но когда мы встретились, до рождения Шона было еще далеко…

Познакомил нас Ерегори Пек на вечеринке, посвященной благословенным «Римским каникулам». Мы влюбились друг в друга с первого взгляда, но это была отнюдь не платоническая любовь. Я уже видела Мела в только что снятой «Лили», где он играл кукольника, и просто обожала его экранный образ. Спокойный, красивый, он казался мне вторым Ерегори Пеком. К тому же Пек и Феррер были друзьями!

Мел был женат уже в третий раз, причем первый и третий на одной и той же женщине. Он тут же затеял новый развод, хотя я вовсе не торопилась выходить замуж даже за того, кого обожала. Что-то подсказывало, что жизнь с Мелом не будет усыпана розами, а если и будет, то у них окажется слишком много шипов. К сожалению, так и вышло… Даже сильная любовь не всегда делает брак счастливым и долговечным.

Я для Мела Феррера была исключительно точкой приложения его сумасшедшей энергии. Если Джеймс Хенсон и обладал похожей энергетикой, то хотя бы не вся она была направлена на меня, отвлекал бизнес. У Мела его бизнес, все дело его жизни стало заключаться во мне. Первое, что он затеял, — постановка «Ундины» на Бродвее, где он сам играл рыцаря Ганса, в которого влюбилась нимфа воды Ундина. Ундиной была я. Романтическая история любви заканчивалась трагически — рыцарь умирал, а русалка отправлялась обратно в свое царство к подругам.

Режиссером спектакля стал знаменитый Альфред Лант, а его жена Линн Фонтаны стала для меня второй Кэтлин Несбитт.

Мел, предложивший мне пьесу и саму роль, был… весьма недоволен. Я не хотела играть на сцене. Чтобы заполучить меня на Бродвей, Мелу предложили роль Ганса, совсем этого не скрывая, но переписать текст, увеличив эту роль, отказались. Начались его стычки с Линн, потом с режиссером, я, как могла, сглаживала углы, но Мел словно нарочно назавтра разрушал все, чего вчера удавалось достичь.

Он сам признавался, что имеет непростой и даже скверный характер, но оказалось, что первой от этого характера должна страдать я. Режиссер советовал одно, Мел требовал совсем другое, я, не желая ссориться ни с одним, ни со вторым, делала вид, что прислушиваюсь, репетиции шли очень тяжело. После трудных и нервных съемок «Сабрины» мне очень хотелось отдохнуть и почувствовать теплоту добрых отношений, но ничего не получалось.

Еще хуже стало, когда мной в роли Ундины начали откровенно восхищаться. Не знаю, действительно ли играла так хорошо, но я очень старалась, словно своей игрой могла компенсировать Альфреду Ланту скандалы с Мелом. Феррер угрожал режиссеру уйти из спектакля и увести меня за собой. Я больше не могла терпеть и заявила, что действительно уйду, но только и от него тоже.

Премьера на Бродвее состоялась в феврале 1954 года, спектакль был встречен восторженно, хвалили всех, кроме… Мела Феррера. Мне было очень жаль, что он не сумел показать все свое обаяние, но мне тоже казалось, что роль романтичного рыцаря не для Феррера. За «Ундину» Альфред Лант получил награду как лучший режиссер сезона.

Удивительно ли, что к концу марта, когда вручались статуэтки «Оскара», я уже едва держалась на ногах? Мне была очень нужна мамина помощь, но этой помощи снова не нашлось. Маме не нравился Мел, это понятно, у него не было миллионов, как у Хенсона, не было надежного положения, а актерская стезя тяжела и доход неровен… Она приехала в Нью-Йорк, но моей игрой была довольна еще меньше Мела, а полученные высшие награды ее не впечатлили вовсе.

Нервы, нервы, нервы… Я едва держалась на ногах, грызла ногти (дурная привычка, от которой никак не удавалось избавиться), курила одну сигарету за другой, день ото дня худела и хотела одного — отдохнуть. После окончания театрального сезона мы уехали в Швейцарию. Мел настаивал на свадьбе, пусть и самой скромной. Мама, Кэтлин, Анита Лоос, Линн Фонтаны… все были против нашего с Феррером брака. Но если Мел чего-то хотел, он добивался этого обязательно, даже ценой разрушений.

В одном они с мамой сходились во мнении: лучшее средство от любой депрессии — работа! Мама прописала мне строгий режим и прогулки по утрам, а Мел заваливал все новыми и новыми сценариями. Почему-то даже они не понимали, что мне нужен отдых, слишком многое навалилось на меня за последние два года, я вымотана. Мама не понимала, что такое съемки и восемь спектаклей в неделю, а также сумасшедшее количество разных интервью или фотосессий. Но Мел-то знал!

Но даже желание заставить меня работать и соблюдать режим не примирило баронессу ван Хеемстра и Мела Феррера. Он звал меня замуж, мама была против, я была совершенно измотана, потому очень кстати оказался совет врачей подлечить мою астму горным воздухом Швейцарии. Не хотелось никого видеть, надоели постоянные стычки между мамой и Мелом, и я отправилась в Гштаад одна. Мама обиделась, мы почти поссорились. Мел оказался хитрей, он организовал себе съемки в Италии и был от меня недалеко.

Улетая из Нью-Йорка, я заявила журналистам, что хочу наслаждаться жизнью, а не превращаться в развалину. Какая наивность думать, что тебя оставят в покое в горах Швейцарии! «Римские каникулы» с успехом шли в Европе и со дня моего приезда стали ежедневно демонстрироваться в местном кинотеатре. Это превратилось в развлечение: посмотреть кино, а потом отправиться разглядывать исполнительницу главной роли, качая головами, мол, какая же она худая и бледная!

Я не могла и шага сделать из отеля, из витрин магазинов на меня смотрели собственные портреты, помещенные в рамки, обязательно находился десяток желающих получить автограф «про запас»:

— Подпишите еще моей подруге Хелен… а это моему зятю Альберту и еще невестке Валентине… Нет, невестке, пожалуй, не стоит, лучше напишите еще одну мне самой, пусть она умрет от зависти!

— Можно с вами сфотографироваться?

Я сбежала в свой номер и не показывалась оттуда несколько дней. Быстро пришлось убедиться, что напротив моих окон почти постоянно дежурят несколько любопытных.

Шторы задернуты, в комнате полумрак, скучно, тоскливо… горный воздух только через приоткрытое окно… Я сидела в глубоком кресле, обхватив подтянутые к подбородку колени, и страдала. Отдыха не получалось, то и дело звонил телефон, после требования к портье соединять меня только с другими городами легче не стало, никакого отдыха не получилось, только хуже.

Отвратительному настроению весьма способствовали и денежные проблемы. Несмотря на очень успешные проекты, денег катастрофически не хватало. Вызывающая визгливый восторг актриса жила крайне стесненно. И за «Римские каникулы», и за «Сабрину» я получила во много раз меньше, чем мои партнеры, театральные заработки и вовсе были малы, а жизнь в Нью-Йорке дорогая.

Сидела, слушая шелест дождя за окном, и грустила, вспоминая уютную виллу Джин Симмонс с бассейном, прекрасным садом и возможностью вдоволь понежиться на солнышке… Почему я, тратя столько сил на съемках и репетициях, не могу позволить себе хотя бы крошечный домик в здешних горах, только обязательно скрытый от любопытных глаз? Чтобы насладиться покоем, уютом, отдохнуть от суматохи Голливуда…

Может, Мел прав и меня недостаточно ценят в «Парамаунте»? Может, нужно требовать большие гонорары, которые давали бы возможность не кидаться от одной роли к другой в целях заработка, а сниматься изредка, но дорого? Но мои контракты заключались с еще неизвестной актрисой, тогда важнее была сама возможность играть у таких режиссеров и с такими партнерами. Однако пришло время задуматься. В тишине простенького номера, поневоле запертая в четырех не слишком просторных стенах, я тосковала. Если весь мой отдых будет вот таким, то зачем и уезжать?

Хотелось плакать, а еще взвыть:

«Ме-ел… где ты?»

Я спешно написала ему письмо с просьбой вытащить отсюда и помочь устроиться где-нибудь, где под окнами не будет любопытных, а на улицах желающих взять автограф.

Феррер примчался тут же. Именно он перевез меня в Бюргеншток на озере Люцерн. Более красивого места я не видела в жизни! Его порекомендовал Мелу, у которого, казалось, знакомыми были все и везде, Карло Понти. Знаменитый продюсер часто работал на студии «Чинечитто», где мы снимали «Римские каникулы», но у меня встречи с ним не случилось, а вот Мел был знаком.

Небольшой отель из нескольких раскиданных между деревьями шале, с хорошим рестораном и прекрасным обслуживанием, так же хорошо охранялся. Там не было глухого высокого забора, но и любопытные репортеры не появлялись тоже. По просьбе Мела хозяин Фриц Фрей отключил мой телефон и вызывал к общему, только если звонили Мел или мама. Строгая питательная диета, прогулки, продолжительный сон, режим дня, прекрасный воздух и заботливое отношение быстро сделали свое дело, я пришла в себя.

Мел не напоминал о своем предложении, но я невольно о нем размышляла. Вид озера Люцерн и гор вокруг него очень располагает к размышлениям. Постепенно я стала думать о своей карьере несколько иначе. Возможно, сказался пример Карло Понти и Софи Лорен. Вот какой наставник и защитник нужен актрисе, тем более начинающей и не слишком опытной, какой тогда была красавица Софи! Сердце екнуло: а разве у меня нет такого защитника? К тому же Мел так красив, он всегда сможет отстоять мои интересы и помочь сделать разумную карьеру, которая не выкрутит меня, словно губку, и не бросит умирать на обочине дороги.

Сама я говорила журналистам, что хочу сделать карьеру, но не хочу при этом стать карьеристкой. Если бы меня попросили объяснить толком, не смогла бы, но казалось, и так все ясно — я хочу стать звездой, но не потерять при этом хоть подобие нормальной жизни.

Мел был очень рад моему возвращению в нормальное состояние:

— Наконец у тебя заблестели глаза.

Он приезжал из Италии при любой возможности, но разве у актеров часто бывает таковая? Приближался его двадцать седьмой день рождения, и я отправила Ферреру в подарок платиновые часы с выгравированной строчкой из песни Кауэрда «Схожу с ума по парню». Я действительно сильно тосковала по Мелу, в последний год мы были почти все время вместе и по-настоящему любили друг друга.

Студия пошла актеру навстречу, изменив график съемок, он примчался в Швейцарию, и в мэрии городка Буош состоялось наше с ним бракосочетание. На следующий день, 25 сентября 1954 года, нас обвенчали. Шел проливной дождь, наша церемония была скромной, присутствовали только самые близкие, мама все время плакала…

Мы не желали освещать свое семейное счастье тысячами вспышек фотокамер, не желали видеть свои фотографии во всех газетах, мы желали быть вместе и быть счастливыми. Но репортеры желали заработать, а публика знать, во что именно одета невеста, какой подарок преподнес ей жених, почему плакала теща и куда же запропастились братья молодой супруги. А как отнеслись к новой жене своего папы дети от предыдущего брака Феррера? Сколь долгим будет медовый месяц? Что приготовит или закажет на завтрак миссис Феррер?

Нас преследовали неприлично назойливо, не помог ни тайный отъезд в Рим, ни хитрость уже в Италии, когда наша машина на полной скорости въехала в главные ворота студии и, промчавшись насквозь, выехала из задних, ни сумасшедшие гонки в попытке добраться до виллы в Виньо Сан-Антонио, чтобы укрыться от вездесущих фотографов.

Итальянские репортеры могли дать сто очков вперед даже американским! Они умудрились добраться до виллы раньше нас и засели во всех кустах. Осада была столь наглой и настойчивой, что мы вышли, чтобы позировать перед камерами. Казалось, вопрос разрешен, десяти минут вполне хватило, чтобы истратить километры пленки, но…

Когда уже перед сном я вышла на крыльцо, чтобы подышать чистым прохладным воздухом, то в ужасе метнулась обратно: на деревьях, в кустах, на заборе гроздьями висели все те же репортеры! Может, и не те, а другие, которые не успели к нашей невольной фотосессии. Лужайка перед домом осветилась десятками фотовспышек снова.

Пришлось вызывать полицию…

Я долго рыдала на груди у Мела:

— Огради меня от всего этого. Я не хочу такой славы…

— А чего ты хочешь?

— Детей…

Подозреваю, что сильно разочаровала Мела своим заявлением, он рассчитывал несколько на другое. Ярким примером для Феррера были Карло Понти и Дино де Лаурентис, которые делали карьеры своих жен — Понти для гражданской супруги Софии Лорен, а Лаурентис для Сильваны Монгано. Феррер решил заботиться обо мне так же.

Думаю, из Мела вышел бы прекрасный импресарио или продюсер, но он пытался играть сам и ставить фильмы как режиссер. Великолепный организатор и блестящий умелец уговаривать или убеждать, Мел совершенно не желал по-настоящему страдать или радоваться в кадре, а потому успеха как актер после роли кукольника в «Лили» не имел.

Но мне было совершенно все равно, успешен ли он как актер, я любила Мела, а он меня. К тому же он действительно защищал меня от всего и организовывал мою жизнь, зарабатывая за нас обоих, потому что я оказалась беременна и сниматься не могла.

Мел познакомил меня с Куртом Фрингсом, ставшим моим агентом. О-о… этого человека боялись все. Курта невозможно убедить в чем-то, что шло вразрез с интересами его клиентов, а уж гонорары он умел требовать совершенно непреклонно. Именно благодаря Фрингсу я стала высокооплачиваемой актрисой.

Но сначала не желала вовсе никаких гонораров, я желала стать образцовой хозяйкой и матерью! Училась готовить блюда итальянской кухни, печь деревенский хлеб, полюбила спагетти… с удовольствием возилась с нашими двумя собаками, множеством кошек и очаровательным осликом… просто жила…

Иногда в гости приезжали две занимательные пары — Карло Понти со своей прекрасной возлюбленной Софией Лорен и Дино де Лаурентис с божественной супругой Сильвано Монгано. С их появлением шум поднимался невообразимый, итальянцы есть итальянцы, мне начинало казаться, что даже воздух вокруг бурлит от их страстей.

Представьте себе: две роскошные красавицы-итальянки, рослые, длинноногие, с осиной талией и крепкой грудью, большеглазые и безумно эффектные, а рядом лысоватые, полноватые возлюбленные, каждый из которых на пол головы ниже. Но в глазах красавиц откровенное восхищение и любовь, и энергия у всех четверых через край.

В сентябре Софии исполнилось двадцать, в тот же день закончились их съемки в «Золоте Неаполя», и Карло Понти сделал своей протеже роскошный подарок — кольцо с бриллиантом. Это означало бы предложение руки и сердца, не будь Понти… женат! В первый же приезд София осторожно поинтересовалась у меня:

— Вы с Мелом обвенчаны?

— Да.

— В католической церкви?!

— Нет, протестантской.

— Молодцы. А мой Карло венчан в католической, потому развестись не сможет… — В ее огромных прекрасных глазах появилась настоящая грусть, которая тут же сменилась почти лукавством. — Но я буду жить с ним и так! Лучше невенчанный муж, чем никакого. — И неожиданно серьезно вздохнула: — Просто я его люблю.

Вот этого могла бы не говорить. Удивительно, но красавица София действительно обожала своего не такого уж красивого Понти. Вообще, эта удивительная, никогда не унывающая женщина словно одаривала своей красотой всех вокруг, как солнце лучами. Вот у кого поучиться вести себя с журналистами и поклонниками! До сих пор поражаюсь, как ей удается казаться очень доступной и одновременно недосягаемой.

Понти и Лаурентиса считали настоящими акулами киноиндустрии Италии. Наверное, так и было, но тогда я еще не имела с ними дел как с продюсерами, на виллу приезжали два шумных, веселых человека со своими обожаемыми женщинами, поднимался невообразимый гвалт, звучал заразительный смех, громкая речь, а я пыталась продраться через жуткий акцент еще не слишком хорошо говорившей по-французски Софии.

Их любовь с Понти оказалась навсегда, она разрушила все преграды, даже сопротивление Ватикана. София с огромными трудностями родила двух сыновей и прекрасно их воспитала. Удивительно, но актриса, немало игравшая взбалмошных красоток, больше всего мечтала стать просто матерью. Это сближало нас, я ведь тоже хотела быть хорошей мамой.

Мы имели слишком разный темперамент. София по-итальянски энергична, она таковой и осталась, но со временем научилась не изливать свою энергию на всех и стала чуть потише.

Я, воспитанная строгой мамой в традициях семейства ван Хеемстра («женщины нашего круга не позволяют себе излишних эмоций, а уж демонстрировать их вообще недопустимо!»), могла изливать темперамент только в танце.

Подругами мы с Софией стали позже, когда наша с Мелом и их с Карло виллы в Швейцарии оказались по соседству. У меня уже был толстячок Шон, а София никак не могла родить. Я тоже родила не с первой попытки, были выкидыши и рождение мертвого ребенка, но Шон родился крепким и здоровеньким. Когда Карло Понти уезжал по своим делам, а Мел по своим, София приезжала ко мне, мы укладывали Шона спать, отправлялись на кухню, я варила макароны по-итальянски, и мы подолгу болтали или просто молчали, как обыкновенные женщины, ждущие возвращения своих необыкновенных мужчин.

София уже научилась при мне несколько сдерживать свой темперамент, видно, понимая, что голландке трудно воспринимать бурные итальянские страсти, в жизни она оказалась простой и доброжелательной. С каждым годом расцветая, София ничуть не боялась играть роли, отнюдь не подчеркивающие ее красоту, а словно стремившиеся скрыть, зато какова игра! Когда нас одновременно номинировали на «Оскара» — меня за роль Холи Голайтли в «Завтраке у Тиффани», а Софию Лорен за Чезарию в «Чочаре» («Двух женщинах») и статуэтка досталась Софии, я не расстроилась, слишком сильной была ее игра в этом фильме.

У этой женщины не тысячи, а миллион ипостасей, и все София исполняет отлично. Воспитанная в кварталах для бедных, она умеет выглядеть настоящей королевой, красавица, к ногам которой готовы упасть все мужчины мира, по-настоящему любит своего Карло, светская львица, величественная на официальных приемах, изумительно проста в общении, она все-таки сумела родить двоих детей и стать прекрасной матерью. Королева, играющая простых сельских женщин или с аппетитом уплетающая спагетти, повелительница, с тоской, по-бабьи подпершая рукой красивый подбородок, взирающая на сладко спящего Шона, умудрявшаяся одновременно быть и выглядеть сексапильной красоткой и озорной девчонкой…

О Софии можно писать долго и восторженно, но все вокруг не хуже меня знают перипетии ее судьбы и ее умопомрачительную красоту, как внешнюю, так и внутреннюю. Она настоящая всегда, везде и во всем.

Но тогда наша дружба только начиналась, нам не удалось стать неразлучными подругами, потому что жизнь постоянно разводила по разным странам и даже континентам, но за те счастливые часы, что я просидела на кухне вместе с Софией Лорен, я благодарна судьбе.

Теперь всеми контактами с «Парамаунтом» ведал Курт Фрингс, что сильно облегчило мне существование. Я могла предаваться радостям жизни. Выезжала куда-либо не часто, однажды я рискнула сделать это без Мела и пожалела.

Это была благотворительная поездка в Амстердам, чтобы помочь собрать средства в помощь ветеранам войны. Сначала все шло хорошо, но, когда в газетах появилось сообщение, что в Амстердам приехала исполнительница главной роли в «Римских каникулах», покоя не стало не от репортеров, а просто от желающих получить автограф, сфотографироваться или хотя бы прикоснуться ко мне. Когда в одном из больших магазинов толпа едва не разнесла отдел, в котором я оказалась, стало понятно, что без охраны, причем немалой, никуда ни выходить, ни выезжать нельзя.

Я извинялась перед администрацией магазина за то, что по моей вине едва не случился погром, а они передо мной, что не обеспечили звезде достойную охрану. С тех пор я никуда не выбиралась, предварительно не удостоверившись, что эта охрана обеспечена. Это не каприз звезды, а понимание, что из-за поведения толпы могут пострадать невинные люди.

Мел вел тяжелые переговоры о съемках «Ундины», но они шли неудачно. Продюсеры не желали просто переносить на экран созданную версию спектакля, потому что вдова автора пьесы Жироду запросила слишком большую сумму за право экранизации, а Мел не желал участвовать в сказке, когда-то написанной де Ла Мотт Фуко, на основании которой Жироду создал пьесу. Мел понимал, что там его роль будет сокращена до неузнаваемости. Однако у нас просто заканчивались деньги, стало ясно, что совсем скоро предстоит сниматься где угодно и в какой угодно роли, чтобы просто жить.

Но хуже всего, что я не смогла доносить ребенка! Выкидыш вызвал новый приступ страшной депрессии. Жить просто не хотелось. Неужели я измотана настолько, что не смогу стать матерью?

Мама и Мел всегда считали, что лучшее средство от депрессии — работа, и чем больше этой работы, тем скорее человек приходит в себя. Весной мы дали согласие на съемки в «Войне и мире» — Мел в роли князя Андрея, а я в роли Наташи Ростовой. Курт получил задание выжать из продюсеров как можно больше, мы не желали экономить каждый цент, хотя и не намеревались покупать огромные виллы или яхты.

Все время шли разговоры о том, что Мел на меня давит, полностью подчинил своей воле, принимает за меня решения, что я люблю его больше, чем он меня… Тогда я категорически это опровергала, а теперь понимаю, что так и было. Любил ли Мел меня? Безусловно, иначе я никогда бы не связала жизнь с таким человеком. Он любил и защищал, иногда излишне рьяно. Разница между нами была в том, что при всей своей любви к игре я предпочла бы быть женой и матерью, не гналась за славой, уже познакомившись с ее оборотной стороной, не хотела выкладываться на сцене или площадке до полного изнеможения. Мел, напротив, был крайне честолюбив, для него слава и ее мишурный блеск значили слишком много. Славы муж хотел и для меня, и для себя. Это не всегда получалось.

Муж пригласил поработать со мной журналиста Генри Роджерса, который готовил интервью, фотосессии и планировал предстоящие встречи. Но при одной мысли о необходимости снова и снова улыбаться перед объективом у меня портилось настроение. Сама себе я все больше напоминала принцессу Анну, которой удалось скинуть жмущую туфельку, но совершенно не хочется надевать ее обратно. Мел никак не мог этого понять:

— Неужели всего за несколько месяцев тебе успела так надоесть слава? Одри, ведь ты актриса, ты должна уметь и любить сниматься.

— Я хочу быть женой.

Но я понимала другое: он прав, сниматься нужно, иначе нам просто не на что будет жить. Сейчас я могу признать: да, Мел давил на меня, но у меня было сильно желание спрятаться за его спину, не заниматься ничем, кроме самих съемок, не решать никакие финансовые и деловые вопросы. Если уж выезжать из своего убежища в Альпах, то только ради самих съемок, ни позировать перед фотографами, ни спорить с продюсерами мне не хотелось. Мел был широкой спиной, за которой я предпочитала прятаться.

К сожалению, эта готовность подчиняться переросла в нечто большее — Мел стал просто распоряжаться моей жизнью. Если бы при этом он запер меня на вилле «Бетания», которую мы сняли, я не была бы против, но он постепенно стал диктовать мне все: что играть, что носить, что говорить, как себя вести.

А я хотела одного: ребенка!

«Война и мир». На съемках и в жизни

У Дино де Лаурентиса имелась причина для визитов в наш дом в Бюргенштоке, он затевал огромный проект — фильм по роману русского писателя Льва Толстого «Война и мир» — и предложил Мелу роль князя Андрея. В первый же день Мел предупредил меня, чтобы не вела никаких переговоров и не поддавалась ни на какие хитрости Лаурентиса:

— Одри, он явно хочет видеть тебя Наташей Ростовой.

— Нет, я же ношу ребенка!

— Потому и говорю, чтобы лучше помалкивала.

Карло Понти и Дино де Лаурентис все делали с размахом: если жениться, так на самых красивых актрисах Италии, если снимать, так громадные эпопеи с сумасшедшим ценником. Курт говорил, что таких не грех и немного обобрать. Не знаю, как про «обобрать», но гонорар у меня был просто сказочный, он в тридцать раз превышал оплату съемок в «Сабрине», а о «Римских каникулах» и говорить нечего. У Мела было много скромней, но, когда я попыталась сопротивляться, они с Куртом просто заставили меня замолчать!

Весь фильм был немыслимо дорогой, масштабный, сложный и… настолько же неподготовленный. Понти и Лаурентис почему-то очень спешили, назначив начало съемок на 1 июля. Замечательный режиссер Кинг Видор метался, спешно подбирая полсотни актеров на роли со словами; костюмеры шили больше двадцати тысяч костюмов, просто купить которые, как для «Сабрины», было невозможно; со всей Европы свозили лошадей, которых требовалось около десятка тысяч; для съемок русской зимы посреди итальянского жаркого лета грузовики везли сотни тонн искусственного снега; военные музеи скрепя сердце поставляли из своих запасников старинные пушки…

Все крутилось и вертелось, шли примерки, готовились декорации дворцов и деревень, не было только одного — сценария!

Продюсеры сделали страшное: получив перевод огромного романа, они разбили его на части и отдали каждую своей группе сценаристов, нимало не заботясь, что разные люди напишут в разном стиле. Работа проведена спешно — за три недели, — и результат получился соответственный. Кинг Видор рассказывал, что схватился за голову, увидев сценарий в полтысячи страниц, каждая часть которого существовала самостоятельно.

Тогда спешно пригласили нескольких писателей, чтобы выправить ситуацию. Все равно фильм был очень длинным, и смотреть его тяжело.

Ставку делали на красивые виды, масштабность съемок и тонкую игру актеров. Но играть тоже оказалось нелегко. Наташа Ростова не Сабрина, а «Война и мир» не комедия, характеры героев должны быть в развитии, но его не было, как не всегда бывала единая линия поведения героев в разных частях сценария.

Роль князя Андрея Болконского сразу предложили Мелу, позже мы все поняли, какой ошибкой было соединить нас в любовной истории, пусть и столь целомудренной. Мы с Феррером просто не могли играть перед камерой ни бурную страсть, ни даже влюбленность, это наше и только наше, выносить свои ощущения на зрителя ни я, ни он не способны.

К сожалению, к моему величайшему сожалению, мы снимали грандиозную не только по масштабности, но и по духу эпопею просто как большой красивый фильм с множеством сцен, временами даже не слишком связанных между собой… Позже, когда мне пришлось играть сестру Люк в «Истории монахини», я поразилась тщательности подготовки к съемкам. Режиссер «Истории» Фред Циннеман не просто изучил натуру, на которой нужно снимать, он привлекал к поездкам нас с автором сценария Андерсоном, чтобы мы могли на собственном опыте почувствовать атмосферу монастырей. Мы, актрисы, игравшие монахинь, жили в этих обителях, молились вместе с сестрами, учились ходить, как они, стоять, как они, ели и спали в обители. Но главным было даже не подчинение распорядку дня, актеры — народ привычный ко всему, а необходимость, например, по-настоящему молчать целый день, потому что говорить не положено. Или присутствовать на операции, во время которой только что родившийся ребенок погиб! Мы провели несколько дней в лечебнице для прокаженных, помогая облегчать боль этим людям.

Потому, когда приступали к съемкам фильма Циннемана, не просто знали текст или мизансцены, а знали, как проживать каждую сцену. Нельзя играть что-то, не прочувствовав это на себе! Во время съемок «Римских каникул» я действительно открывала для себя прелесть Рима и радовалась общению с Грегори Пеком, в «Забавной мордашке» восторгалась возможностью потанцевать с Фредом Астером, в «Завтраке у Тиффани» «помогала» Холи Голайтли разобраться со своими чувствами…

А в «Войне и мире» всего лишь изображала прелесть Наташи Ростовой. Но ведь у Толстого она растет, взрослеет духовно, превращаясь из непоседливой восхищенной девочки в очаровательную, но посерьезневшую женщину. А в фильме этого не происходило, Наташа оставалась хлопающим глазами очарованием, которое непонятно почему выходило замуж за Пьера Безухова.

Я твердила, что Пьера должен играть Питер Устинов, но Лаурентис решил иначе. Почему они стремились, чтобы Пьер на экране не получился слишком интеллигентным, непонятно, ведь в романе он именно таков. Лаурентис, в свою очередь, предложил Грегори Пека. Конечно, играть с Грегори я готова хоть десять ролей, но каково будет Мелу? К тому же Пек отнюдь не увалень, каким Безухов описан у Толстого. Я удивлялась: зачем отходить от авторского текста, если у самого писателя, кажется, даже насморк героев описан с точностью до одного чихания!

Мел снисходительно улыбался, позволяя Лаурентису самому объяснять глупышке разницу между романом и кино. Да, в книге автор мог позволить героям многое, что невозможно не только показать, но и допустить на экране. Зрители не простят Наташе Ростовой смены красивого, мужественного князя Андрея на увальня Пьера Безухова, неважно, что эта замена происходит после смерти князя Андрея. Хорошая героиня должна страдать до конца жизни, а если уж влюбляться в другого, то только в супергероя.

Конечно, на роль супергероя Грегори подходил безусловно, но я боялась, что он совсем заслонит собой Мела и ничего хорошего не получится. Феррера не заслонили, но ничего хорошего все равно не получилось.

После нескольких проб разных актеров на роль Пьера Безухова утвердили Генри Фонду. Генри — прекрасный актер, но Пьер слишком сложная роль, чтобы ее играть, Пьером надо быть и жить. И уж конечно, должно быть не четыре месяца сумасшедших съемок, а год подготовки. Но мы снимали всего два летних месяца и два осенних. Это слишком мало для фильма такого объема и такой глубины.

Позже его сняли сами русские, и как сняли! Серж Бондарчук не торопился и не втискивал огромный сложный роман в три часа экранного времени, не заставлял бегом снимать самые важные сцены, а Пьера Безухова сыграл сам, и верно сделал. Они получили «Оскара», и получили справедливо.

Мы получили только сдержанные отзывы критики по поводу масштабности проекта, красивых сцен и хорошенькой Наташи Ростовой, у которой, правда, слишком тощие ключицы. Генри в роли Пьера ругали за угрюмость и подавленность, а Мела в роли князя Андрея — за совершенную бесстрастность. Феррер играл очень умело, но действительно отстраненно, он просто выполнял свою роль, произнося слова и делая нужные движения. Сомневаюсь, что восторженная Наташа Ростова могла влюбиться в такого холодного князя Андрея.

Я пыталась что-то говорить Мелу, но он в ответ злился:

— Я знаю свою роль и знаю, как надо играть. Думай о своей.

Между нами пробежал первый холодок, было заметно, что Мел злится из-за моих попыток вмешиваться в его игру, ведь до сих пор таким правом обладал только он. Муж, видно, решил, что я начала зазнаваться и завышать себе цену. А я пыталась объяснить:

— Мел, чтобы получилось по-настоящему, нужно по-настоящему чувствовать…

Он фыркал:

— Так может говорить только неопытная статистка. Если чувствовать все, что играешь, превратишься, как ты после «Ундины», в сущий скелет на грани душевного срыва. Актеры должны уметь играть, понимаешь, играть страсть, а не поддаваться ей.

— Но ведь тогда получается фальшиво…

Я обожала своего Мела, но не могла не признать, что у него получалось пусть не фальшиво, но совершенно холодно, это заметно испортило роль князя Андрея. Актер в русском фильме тоже был сдержан и почти холоден, но лишь внешне, в его глазах читались внутренние переживания, и наружная холодность при этом только придавала внутренней игре вес. Почему это не удалось Мелу? Наверное, потому, что он не желал переживать и внутренне, он лишь играл чувства.

Работа была тяжелой не из-за мучений в теплой одежде во время летней жары в Италии, не из-за множества физически трудных сцен, не из-за необходимости ездить на лошади, чего я раньше не умела, не из-за бесконечных и весьма спешных дублей масштабных сцен, а из-за какой-то пустоты… Не было жизни в картине, были только съемки и следование сюжету. Рядом со мной бесстрастно изображал любовь Мел и хмурился Генри, и попытки оживить их с помощью восторгов Наташи делали ее образ несколько глуповатым.

Мне очень нравится русская литература, при этом я прекрасно понимаю, что читать, например, лучшие произведения Тургенева нужно на русском, Толстого тоже. При переводах теряется очень многое. Когда слушаешь, как читают произведения на русском те, кто владеет языком свободно, кажется, что они поют. Русский язык очень сложный, я пыталась брать уроки, но для этого нужно слишком много времени. Это то, чего я так и не успела в жизни, а жаль…

Я смотрела русский вариант «Войны и мира» и чуть не плакала, там было все: музыка речи, музыка чувств, музыка души… Приятно, что актриса, играющая Наташу Ростову, похожа на меня, значит, даже русские решили, что Наташа должна быть именно такой. Но она действительно менялась в фильме, а я оставалась такой же.

У меня были два фильма, в которых я могла выполнить работу на «Оскара», но не сделала ее: «Война и мир» и «Моя прекрасная леди». Когда мне пытались выразить сочувствие по поводу предвзятости чиновников, я только пожимала плечами: их вины тут нет, просто я сыграла недостаточно хорошо. А ведь какие роли… Это называется упущенными возможностями.

У моей приятельницы Дорис Клайнер был муж Юл Бриннер. Прожили они вместе не так долго, но я многое подметила. Собственно, в немалой степени под их влиянием мы попытались найти место для жизни в Швейцарии, а не в Англии или США. У Юла было роскошное поместье недалеко от Женевы. Поженились Дорис и Юл прямо на съемочной площадке «Великолепной семерки», той самой, что превратила уже популярного после фильма «Король и я» Бриннера в настоящую икону вестернов, одного из самых обожаемых актеров Америки.

У Юла весьма своеобразная (к сожалению, была, его уже нет на свете) внешность. В пьесе и фильме «Король и я» он играл сиамского короля в парике из длинных черных волос, в противовес этому в новом фильме его любовница Марлен Дитрих убедила побриться наголо, в результате получилась та самая внешность, которую знает вся Америка — ковбоя Криса, главного из «Великолепной семерки». Но не бритый череп и даже не прекрасные физические данные привлекали к нему поклонников. Каждый, кто оказывался рядом, неизменно попадал под обаяние пронзительных глаз и завораживающего голоса.

Я сама много раз слушала его пластинку «Мы цыгане», которую Бриннер выпустил вместе с другом Алешей. Что-то было во всем его облике, в голосе, в исходившей от него силе такое, что говорило о мятущейся душе. Юлу удавалось все, чем бы он ни занимался: его сиамский король оказался оскароносным; любая роль, которую играл Бриннер, принималась с восторгом, даже если фильм был откровенно слабым; у Юла были любовницами самые красивые актрисы — Марлен Дитрих и Ингрид Бергман; женился он несколько раз, имел все, чего только мог пожелать мужчина. А вот спокойствия в душе не было.

Почему? Объяснила София:

— Юл — русский, а у них не бывает спокойных душ, всегда нужно что-то еще.

Постепенно я поняла, что это «что-то» не в материальном, душа Бриннера страдала от невостребованности. Снимаясь в роли Мити в «Братьях Карамазовых», он криком кричал на площадке, требуя сменить актрису, игравшую его любимую. Бриннер просто не мог выносить половинчатой игры, он выкладывался полностью. К сожалению, ни в Голливуде, ни в Европе такой накал оказался не нужен, он не добавлял фильмам кассовости.

О Бриннере я не раз вспоминала на съемках «Войны и мира». Для Юла там не было роли, но сам подход к делу, горение и полная отдача очень пригодились бы. Но их не было. «Война и мир» фильм красочный, масштабный, он благосклонно был принят зрителями Америки и Европы, но не более. Когда вышел русский вариант, глядя на игру их актеров, я видела Бриннера даже в спокойном князе Андрее, в странноватом Пьере Безухове, в юной Наташе была та же мятущаяся душа. Нам никогда не постичь этого.

Уже на премьере было понятно, что ни звездный состав, ни масштабность съемок, ни огромные затраченные средства фильм не спасли, наспех сделанная эпопея понравиться ни зрителям, ни кинокритикам не могла, с этим приходилось согласиться. Наша троица — Генри, Мел и я — на афишах людей в кинотеатры не привлекла и переживать из-за сложности любви русских во время нашествия Наполеона не заставила. Загадочные русские так и остались загадочными. Фильм не стал ни кассовым, ни даже просто популярным, как только закончилась грандиозная рекламная кампания киностудии, о нем благополучно забыли.

Наши с Мелом отношения эта работа несколько охладила. Я была в отчаянье: неужели съемки способны помешать нашему счастью? Если дело обстоит так, то я вполне согласна принести в жертву семейному счастью славу и успех, семья важнее. Мел так не думал, я для него существовала не только как жена, но и как партнер по съемочной площадке, а главное, как точка приложения его неуемной энергии. Меня всегда поражало, почему у Феррера, буквально бурлившего идеями, сгоравшего от желания осуществить множество безумных проектов, эта же энергия не выходит в ролях. Куда она девается? Почему, когда надо страдать или восторгаться перед камерой или на сцене, Феррер становится ледышкой, от которой замерзают все, от партнеров до зрителей? Неужели энергия сгорает, не успев примениться?

Мел с увлечением и охотой брался за какой-то очередной проект, вкладывал в него безумное количество сил, но словно остывал, не успев осуществить. Сколько раз я наблюдала, как блестящая задумка превращалась ни во что именно из-за душевной усталости Феррера, он загорался новым проектом, а старый завершал кое-как. В результате ни единой успешной роли, кроме разве кукольника в «Лили», в которой я его и увидела, ни единого фильма, ни единого проекта.

Самому Мелу почему-то нравилась такая жизнь, он и по сей день придумывает, начинает и доделывает спустя рукава, будучи полностью захвачен следующей идеей. В результате тускло, бездушно, неинтересно. Наверное, Феррер получает удовольствие от самих грандиозных планов, а не от их воплощения. Если так, то надо останавливаться на стадии планирования, просто продавать разработанные планы другим, они хоть воплотят талантливо, а не скомкают на полпути.

Но это дело Феррера, а не мое, он никогда не любил, чтобы я вмешивалась в его дела, даже советовать не позволял, в то же время сам просто диктовал мне все в моей жизни.

«Забавная мордашка». Как станцевать с Фредом Астером

Это было то, чего мне не хватало, — мюзикл! Снова сказка о Золушке, которой после мрачноватого книжного магазина, забитого книгами по философии, выпало вдруг стать лицом известнейшего журнала мод. Джо Стоктон и не помышляла о такой работе, считая модные журналы вредными для интеллектуального развития умов, когда магазин неожиданно стал декорацией съемок экстравагантных моделей, а она сама попала на глаза фотографу Дику Эйвери.

Необычная «забавная мордашка» героини показалась Дику подходящей для нового лица, он сумел убедить в этом владелицу журнала, и Джо отправилась вместе со съемочной группой в Париж. Продавщицу заумных трактатов в Париж манила возможность посетить лекцию обожаемого ею профессора философии.

Благодаря роскошным нарядам и макияжу Джо мгновенно превратилась просто в красавицу, у них с Диком вспыхнуло взаимное чувство, а профессор философии, попасть на лекцию которого Джо мечтала несколько лет, оказался заурядным любителем хорошеньких женщин. Показ коллекции в исполнении Джо, конечно, прошел исключительно успешно, и они с Диком поняли, что бороться со своими чувствами ни к чему.

Обычная голливудская сказка со счастливым концом, но в этом фильме главной была возможность играть и танцевать с Фредом Астером, а еще демонстрировать модели моего обожаемого Юбера Живанши. Красиво, музыкально, счастливо… Как раз то, чего уже давно жаждало мое сердце.

Кто из женщин не мечтал станцевать с великолепным Фредом Астером? Наверное, только те, кто вообще не знает, кто это такой. А демонстрировать наряды Юбера Живанши? Те, кто пока в пеленках, а модели пеленок Юбер не создает.

Продюсеры немного обманули нас с Фредом, мне сказали, что Астер уже дал согласие на участие в съемках, надеясь, что я тут же соглашусь тоже. А самому Фреду это же сказали обо мне. Оказывается, Фред давно хотел сняться со мной, и это сыграло свою роль. Мой агент Курт Фрингс объявил, что сценарий пустой и фильм будет таким же, а я согласилась.

Современная сказка, Фред Астер в качестве влюбленного в меня фотографа, наряды Живанши, музыка Гершвина, натурные съемки в Париже… Что могло быть прекрасней? Но в каждой бочке меда есть своя ложка дегтя. В «Забавной мордашке» их оказалось несколько. В Голливуд я отправилась одна, у Мела в Париже шли съемки фильма с Ингрид Бергман. Я так привыкла быть рядом с мужем каждую минуту, что первое время невыносимо скучала, тем более что работа над «Забавной мордашкой» началась только через месяц.

Мы с Фредом Астером очень хотели сняться вместе, а когда это произошло, так старались угодить друг дружке, что чуть все не испортили. Я очень боялась не соответствовать гениальному Астеру, а он боялся не соответствовать… моей молодости. Астер настолько пластичен и заразителен, что мог бы станцевать, кажется, даже на самой верхушке Эйфелевой башни, ведь танцевал же он на стенах и потолке в великолепном фильме «Королевская свадьба», который, как и «Забавную мордашку», снимал Стэнли Донен.

Конечно, коронными кадрами должны стать танцы с Фредом, но все почему-то сосредотачивалось на Золушке из книжного магазина. Во время съемок Астеру исполнилось пятьдесят семь лет (если я не путаю), он на тридцать лет старше меня, хотя вовсе не выглядел таковым, это не Богарт. Фред доброжелателен, интеллигентен и просто заряжен сумасшедшей энергией, не выплескивающейся, однако, как у Софии Лорен, через край, но разливающейся вокруг добрым светом.

Но Астеру очень мешала боязнь выглядеть старым, много старше меня. Это заставляло его быть со всеми, в том числе и со мной, резковатым, иногда до некоторой грубости. Вся съемочная группа обожала Фреда и его возраст не замечала вовсе, мы даже не догадывались, что именно его мучает, наоборот, казалось, все недовольство великого актера из-за недостаточно хорошей игры партнеров. Надо ли говорить, как переживала я…

Режиссер Стэнли Донен почти не делал мне замечаний, просто объяснял, что именно должна чувствовать героиня в момент съемки, и пускал остальное на самотек, доверяя моему состоянию. А вот Астер не раз раздраженно останавливал съемку, когда ему казалось, что я фальшивлю. Я страшно боялась и от этого фальшивила еще сильней, в тысячный раз вспоминая Грегори Пека, который в случае неудачи смеялся:

— Не бойся, у Уайлера в запасе еще десяток дублей.

Но тогда я была никем, начинающая актриса, у которой ни одного известного фильма за плечами, теперь я имела «Оскара» и опыт работы в известных картинах у известных режиссеров, это накладывало определенные обязательства. Считалось, что я должна сыграть с первого дубля совершенно точно и правдиво и повторять так все двадцать раз подряд. Это не всегда удавалось. Кэй Томсон, по роли главный редактор журнала, из-за идей которой все в фильме и заварилось, успокаивала меня:

— Одри, он просто очень хочет тебе понравиться.

— Кто?!

— Фред. Разве ты не видишь, что он переживает из-за своего возраста, боясь показаться папашей рядом с хорошенькой молодой дочкой?

Может, так и было, но я невольно пожаловалась, что мне трудно играть с гениальным Астером. Вообще-то жаловаться совсем не хотелось, я во всем винила себя, считая, что это я неумеха и плохо справляюсь с ролью. Астер держался от труппы чуть на расстоянии, иногда, поджидая начала съемок, мы сидели, пили кофе, рассказывали забавные истории, просто болтали, но стоило появиться Фреду, как веселье стихало, по утрам он бывал раздражен. Мне казалось, что это из-за меня, очень хотелось подойти и просто попросить прощения.

Зато как я отводила душу в тех сценах, где мне не нужно выдерживать строгий взгляд великого Астера! Особенно в сценах с танцами. Мы поставили грандиозный танцевальный номер в парижском кафе. Конечно, снимали не в Париже, а на студии, но мне очень нравилось выплясывать бог весть что, будучи одетой в облегающий черный свитер и черные лосины. Казалось, черный силуэт как нельзя лучше передаст остроту движений.

Номер отменно отрепетировали, я радовалась, потому что танцы давались легко, сказывалась балетная подготовка. Но когда пришлось сниматься, вдруг возник спор со Стэнли Доненом. Режиссер потребовал, чтобы я к черному свитеру, черным лосинам и черным балетным тапочкам надела… белые носки! Я возмутилась:

— Ни за что! Я так стараюсь подчеркнуть достоинства черного силуэта, а вы… К тому же это зрительно укоротит мои ноги.

Донен спокойно пожал плечами:

— Ваши ноги достаточно длинны, чтобы этого не бояться, а без белых носков вы просто сольетесь с фоном, и никто ничего не увидит.

Я пыталась настаивать, Стэнли все так же спокойно заметил:

— Здесь режиссер я.

Это показалось очень обидным, я разревелась и бросилась в свою гримерку. Но, чуть успокоившись, подумала, что режиссер действительно он, к тому же его право снять сцену с белыми носками, а когда не получится, мы переснимем по-моему. По-моему не вышло, Донен оказался прав, без белых носков мои ноги просто потерялись бы на темном фоне кафе, а так глаза вынужденно следили за движением белых пятен на экране, привлекая внимание к ногам и вовсе отвлекая его от моей костлявой фигуры. Было очень стыдно за свое упорство и несдержанность, пришлось отправить Стэнли Донену записку с извинениями и признанием его правоты.

Режиссер даже не вспомнил о моей строптивости. Он прав: когда точно знаешь, как лучше, актера нужно просто заставить выполнить требование и показать результат. К сожалению, не у всех режиссеров достает терпения учить строптивых актрис именно таким способом.

К сожалению, нас не баловала погода. Дождь в Париже, конечно, не редкость, но не каждый же день, к тому же мелкий и нудный. Мы просто сидели и ждали, когда наконец тучи хоть чуть-чуть разойдутся, чтобы можно было выйти в парк Тюильри на совершенно мокрую траву и делать вид, что тепло и сухо.

Дождь… дождь… дождь… Астер ненавидел его, а потому настроение актера портилось, он мрачнел, хмурились и все вокруг. Зонтики в сцене съемок с воздушными шариками вовсе не дань режиссерской выдумке, а суровая необходимость, как и наши бесконечные плащи во время прогулок по улицам Парижа. Я невольно вспоминала страшную жару в Риме во время «Каникул» или то, как мы умирали от духоты в шубах на съемках «Войны и мира» летом предыдущего года.

Такова актерская судьба — играть лето в разгар морозов и зиму в жару, не покрываться пупырышками на ледяном ветру, делая вид, что млеешь на жарком солнышке, и не потеть под горячими софитами в студийной июльской духоте.

В Париж на съемки приехала мама, ей очень хотелось посмотреть, что такое киносъемки. Маме не понравилось, хотя она подружилась с Леонардом Гершем — автором «Мордашки». Тот с удовольствием общался с баронессой ван Хеемстра, показывал ей город таким, как видел его сам, не позволял скучать. Но по поводу съемочной площадки мама сказала, что большего бедлама никогда не видела и просто не понимает, как из этого беспорядка вообще может родиться что-то путное.

Мама дала интервью, выглядела при этом важно и много философствовала. Ей явно понравилось быть матерью известной личности, мама предпочла общение с журналистами и поездки по Парижу вместе с Гершем пребыванию на съемочной площадке. Я только радовалась, потому что чувствовать еще и критический взгляд своей мамы, когда и без того страшно переживаешь из-за собственного несоответствия уровню Фреда Астера, слишком большая нагрузка.

В фильме есть сцена, когда я в красном платье с воздушным шарфом в руках бегу по лестнице, раскидывая руки, словно Ника — богиня победы. Это был нелегкий момент, потому что бежать приходилось не глядя, выражая восторг, и я очень боялась упасть и попросту свернуть шею. Нет, бегать я умею, вернее, умела, теперь уже нет — из-за болезни. Но не стоит о грустном, тогда я бежала дубль за дублем…

Проблема заключалась не только в невозможности смотреть под ноги, но и в том, что я была обута в туфли на высоком каблуке. Просто балетки к такому платью не подходили совсем, пришлось заказывать Феррагамо высокий каблук.

О Сальваторе Феррагамо, обувавшем все наши ножки в Голливуде и не только, нужно сказать отдельно. Это лучший мастер не только по моему мнению, но по всеобщему. Обувать стольких звезд и при этом угодить каждой… У него существовали деревянные колодки под каждую ножку клиенток, потому можно было не беспокоиться о примерках, любая обувь садилась по ноге как влитая, нигде не жало, не давило, не терло.

Знаете, как сам Феррагамо определял своих клиенток? Золушки, Венеры и Аристократки! Причем делил нас согласно… размеру стопы, совершенно серьезно утверждая, что именно она показатель натуры женщины, мол, как бы ни пряталась актриса за своим экранным образом, только увидев ее ножку, он сразу расскажет о ее предпочтениях. По-моему, еще никто не догадывался делить женщин именно по такому признаку.

Сальваторе говорил, что Золушки — это те, у кого ножка маленькая, они очень женственны и большие любительницы мехов и драгоценностей. Потому для Золушек в оформлении их туфелек применимы стразы, перышки и всякая дорогая всячина. Венеры — женщины со стопой средней длины, такие красивы, очень взыскательны, обаятельны, но противоречивы, им лучше создавать модели изящные, но простые, без особой вычурности. И третий тип — Аристократки — женщины с большой стопой. Аристократки чувствительны и благородны.

Можете проверить правильность оценки Феррагамо. К Золушкам относились Ава Гарднер, Мэри Пикфорд, Эвита Перрон, Джина Лоллобриджида… К Венерам — королева Елизавета, Анна Павлова, Ева Браун… К Аристократкам — Ингрид Бергман, Грета Гарбо, мы с Кэтрин Хепберн…

Сальваторе Феррагамо — обувщик от Бога, так же как Юбер Живанши от Бога модельер. Бежать по лестнице я должна в платье от Живанши и в туфельках от Феррагамо! Да еще и перед фотоаппаратом, который был в руках у Фреда Астера. Вообще-то фотографии делал Ричард Эйвдон, замечательный фотограф, прообраз героя, которого играл Астер. Туфельки Феррагамо с моих ног не свалились, а умница Эйвдон сумел сделать удачный кадр с первой попытки.

Вообще, в фильме было много минут, когда мы откровенно боялись, что ничего не выйдет. Танцевать под дождем, который просто преследовал нас в Париже, и одновременно петь — невозможно, конечно, все песни записывались отдельно, но в кадре нужно было четко попадать движением губ в запись. Я научилась не сразу. Мало того, певица из меня не слишком хорошая, голос не сильный, да и фальшивила частенько. Пока фальшивила одна, еще куда ни шло, но когда начались записи с оркестром, а потом и втроем с Фредом Астером и Кэй Томпсон, от волнения я исполняла еще хуже.

Конечно, сначала шли репетиции, репетиции и еще раз репетиции. Все прорабатывалось по отдельности, оттачивалось, отшлифовывалось, потом соединялось вместе, снова отрабатывалось и отшлифовывалось… Фред не только танцевал, он и пел великолепно, а вот я то и дело пропускала ноту, а волнуясь, делала только хуже. Однажды Астер схитрил, он не прервал пение, хотя прекрасно расслышал мое вранье, но через пару тактов совершенно намеренно взял неверную ноту и остановился:

— Извини, Одри, я промазал.

Все всё слышали и поняли, но я вдруг почувствовала защиту, словно играла со своим любимым Грегори Пеком. Фред Астер тоже умел прощать неопытность. Стало легко, напряжение спало, и, успокоившись, я больше не фальшивила.

Безобразно портила съемки погода, нудный каждодневный дождь мог вывести из себя кого угодно, а нам приходилось делать вид, что все прекрасно, счастливо и весело. Позже нас спрашивали, зачем мы показали Париж в дожде. Да не было у нас тогда другого Парижа! Мы и сами очень хотели бы солнышка, особенно в парке Тюильри. Я вздыхала:

— Двадцать лет мечтать станцевать с Фредом Астером и делать это в луже грязи!

Действительно, мы пользовались малейшим просветом в облаках, чтобы начинать съемки. Трава была мокрой, ноги бесконечно за что-то цеплялись, из-за угрозы поскользнуться и растянуться во весь рост мы становились неуклюжими. Мел решил бы этот вопрос просто: построил Тюильри в павильоне и позволил танцевать вообще где-нибудь на площадке для танцев. Но Стэнли Донен сторонник натурных съемок.

Позже мы с Феррером снимали в павильоне даже девственные джунгли Амазонки, правда, они и выглядели искусственными, искусственный фильм и искусственная жизнь на экране. Нет, Стэнли прав, он, как и я, считает, что все должно быть настоящим, и дождь тоже. Хотя однажды ему пришлось посреди совершенно мокрого Парижа приказать рабочим… поливать нас из шланга! Смешно, но нам нужно было доснять вчерашнюю сцену с весьма дождливой погодой, а в тот день, как назло, было ветрено и сыро, но дождь не шел. И мы, столько страдавшие от ежедневных осадков и получившие коротенький перерыв в потоках с неба, оказались вынуждены стоять под искусственным дождем. Чего только не бывает на съемочной площадке…

Выражению лица у Стэнли Донена, когда он наблюдал, как нас в единственный почти сухой день поливали из шланга, мог бы позавидовать Хичкок, такого мрачного садистского удовлетворения я никогда не видела. Конечно, стоило режиссеру произнести: «Стоп! Снято!», осветителям выключить софиты, а рабочим свернуть шланги, как дождь пошел сам по себе. Один из рабочих усмехнулся:

— И чего поливали, подождали бы часа три, вон он сам пошел…

Как ему объяснить, что три часа для съемок в очень людном месте Парижа удовольствие слишком дорогостоящее. График съемок расписан по минутам, потому что закрыть, например, Эйфелеву башню, чтобы мы могли беспрепятственно потанцевать на ее площадке, требует, кроме денег, и тысячу согласований. Натурные съемки, особенно в популярных у туристов местах, всегда сложны и очень коротки. Сейчас научились все делать на фоне картинки на экране позади или в студийных декорациях. Там фильтр, там немного тумана, там подкрасить, там подправить, и получится нечто похожее на Эйфелеву башню, на сад Тюильри, на Париж, Лондон, Нью-Йорк, даже дикие джунгли. Или вообще снимают на белом фоне, а картинку добавляют уже при монтаже.

Но в те времена еще снимали на натуре, и Эйфелева башня была настоящей. Как настоящей была лодка, в которой мы плыли по реке в Конго, полной бегемотов, настоящими — рынок, вокзал, люди в массовке, когда мы снимали «Историю монахини». Я бы не смогла играть наездницу, сидя на деревянной лошадке (настоящую подрисуют), не смогла бы изображать восторг от нарисованного на полотне Рима, как радовалась настоящему. Наверное, я устарела для современного кино. Но мне все равно нравится то прежнее, настоящее, со вкусом мороженого в маленьком рожке, с визгом шарахавшихся от мотороллеров прохожих, даже с огромными пауками в Конго. Там можно жить ролью, а не изображать жизнь.

Фильм удался, он получился веселым, в меру легким, неглупым и имел успех. Конечно, за такие фильмы не дают «Оскаров», но их очень любят зрители. Мне не удалось стать примой в балете, но я станцевала у подножия Эйфелевой башни и на площадях Парижа с Фредом Астером! Ради одного этого стоило учиться танцу в оккупированном Арнеме или мучиться от собственного несовершенства у мадам Рамбер в Лондоне.

Интересно, видела ли мадам этот фильм? А если видела, поняла ли, кто именно танцует? И что бы она сказала из-за несовершенства движений? Боюсь, замечания были бы не слишком лестными для меня, мадам всегда отличалась строгостью и нелицеприятными выражениями.

Очень хочется подвигаться так же легко, как в фильме, но я уже ничего не могу, мое время ушло. Сегодня подумала, что, не пройди я тяжелейшую школу сначала в Арнеме, а потом в местах бедствий, куда пять лет ездила вместе с Робом в качестве посла доброй воли ЮНИСЕФ, я не смогла бы вот так спокойно принимать конец собственной жизни. Когда видишь столько мучительных смертей других людей и их удивительное мужество, начинаешь понимать, что собственные проблемы не так уж велики.

А еще, конечно, роль сестры Люк в «Истории монахини» и общение с такими замечательными, божественными женщинами, как Кэти Халм и Мария Луиза Хабетс, а также Фред Циннеман, его супруга Рене и все-все, с кем мы создавали удивительный фильм — «Историю монахини».

«История монахини». Мое собственное перерождение

Этот фильм не похож ни на какой другой из тех, в которых я снималась, а роль сестры Люк ни на какую мою роль, кроме самой последней, той, которую я играла последние (теперь я уже это знаю) пять лет моей жизни, будучи послом доброй воли ЮНИСЕФ.

Я так и не поняла, почему Ингрид Бергман пришло в голову предложить сыграть роль монахини мне с моей «Забавной мордашкой» после того, как я с увлечением танцевала с Фредом Астером и распевала «Бонжур, Париж!»… Режиссер фильма Фред Циннеман сказал, что он видел во всех моих ролях прежде всего глаза.

Конечно, я слышала о романе Кэтрин Халм «История монахини», но не удосужилась его прочесть. Когда Курт Фрингс сообщил о ни на что не похожем предложении, попросила прислать книгу. В это время мы с Мелом были в Мехико, где он ради заработка снимался в очередной пустышке. После провала телевизионного фильма «Майерлинг», в котором мы совершенно бесстрастно изображали горячую любовь друг к другу, было решено больше не играть вместе, потому я маялась от безделья, пока Мел работал.

Многочисленные предложения ролей и просьбы об интервью были, но мой агент по связи с общественностью Генри Роджерс получил твердые указания вежливо отказываться от любых интервью, а Курт Фрингс — от ролей разного рода нимф, очаровывающих взрослых мужчин. Надоело изображать Золушек, хотелось серьезной работы. И вот ее предложили.

В основу романа Кэтрин Халм легла подлинная история Марии Луизы Хабетс, пронзительная история духовных поисков и стремления быть полезной людям. Дочь знаменитого хирурга, Мария вступила в религиозный орден и приняла постриг под именем сестры Люк, чтобы работать в лечебнице. Ей очень хотелось отправиться помогать людям в Конго, но сначала пришлось работать в психиатрической лечебнице ордена. Только после такого послушания она была направлена в африканскую колонию Бельгии. В Бельгийском Конго сестра Люк провела почти девять лет, помогая детям и больным проказой.

После стольких лет служения людям независимо от их статуса и характера сестре Люк, казалось бы, ничего не страшно, но жизнь предлагает человеку такие загадки, разрешить которые иногда очень трудно. Вернувшись в Бельгию, во время Второй мировой войны сестра Люк активно сотрудничала с бельгийским Сопротивлением, только вот помогать раненым фашистам, как полагалось монахине, не смогла. Для сестры Люк это оказалось не под силу, и она приняла решение снять монашеский сан, предпочитая просто работать медсестрой.

Прочитав роман, я поняла, что Курт нашел именно то, что мне нужно, — фильм о духовном поиске. Сценарий по книге Кэйт Халм писал Роберт Андерсон, который работал и над «Ундиной». О Роберте надо сказать отдельно, но не потому, что у нас разгорелся настоящий роман, а потому, что его судьба весьма поучительна.

Андерсон весьма успешный драматург и сценарист, как театральный, так и кинематографический, но его сильно подкосила смерть от рака обожаемой жены Филлис Штоль, которая была заметно старше самого Роберта, лет на десять, кажется. Три года борьбы с проклятой болезнью привели к печальному исходу. Похоронив любимую Филлис, Роберт едва сам не слег в могилу, спасла его великолепная Ингрид Бергман. Как часто женщины сильней мужчин! У Ингрид своих проблем было просто по горло — разорившийся супруг (Роберто Росселини), который к тому же вознамерился жениться на другой, трое детей, которых надо было ставить на ноги, собственные болезни и возраст, который уже позволял играть кого угодно.

Но, узнав от своего агента Кэй Браун, которая была и агентом Андерсона, о его плачевном состоянии, Ингрид буквально вытребовала Роберта в Париж, где сама играла в его пьесе «Чай и симпатии», окружила заботой и заставила вспомнить, что он еще жив. Мог ли Роберт не влюбиться в красавицу Ингрид, поистине ставшую для него спасательным кругом? Но когда все та же Кэй Браун предложила Андерсону написать сценарий по роману Кэти Халм «История монахини», чтобы Ингрид сыграла главную роль, Бергман отказалась, понимая, что будет выглядеть несколько тяжеловато в роли юной девушки, и предложила на роль меня.

А с Робертом поступила вполне решительно, выставив его в Америку со словами, что дальше он должен справляться сам. Роберт рассказывал, что получил от нее такое письмо:

«…Я хочу, чтобы ты научился жить один. В Париже со мной ты просто сбежишь от себя…»

Умнейшая женщина и великолепная актриса, она действительно возродила Роберта Андерсона к жизни и вытолкнула в свободное плаванье.

Роберт рассказывал о том, что ему почти не пришлось переделывать саму книгу, только заменять описательные абзацы на реплики, потому что книга великолепна, и что-то переделывать — значит безнадежно все портить.

Отношения с Мелом у нас к тому времени стали просто холодными, и я очень нуждалась в понимании и обыкновенной мужской любви. Мне предложили приехать в Голливуд, чтобы встретиться с Андерсоном, Циннеманом, продюсером фильма Бланком и автором самой книги Кэйт Халм. Кроме того, оказалось, что в Лос-Анджелесе вместе с Кэйт жила и Мария Луиза Хабетс — прообраз самой сестры Люк! Встречаться с ней я почему-то боялась.

Роберт встретил меня в аэропорту, у нас действительно состоялся настоящий роман, во время которого были забыты все правила приличия и Мел Феррер. Андерсон откровенно рассказал обо всем в романе «После», чем я была очень недовольна. Я сама быстро поняла, что вся его страсть — скорее порождение одиночества, чем настоящая любовь ко мне. Да, мы любили друг друга, но не настолько, чтобы бросить все и укрыться от людей, например, в дебрях Конго. Наверное, будь у нас с Мелом ребенок, я никогда не решилась бы на такой роман, но Шона тогда еще не было… А Феррер был далеко, он в дебрях Амазонки выбирал натуру для съемок «Зеленых предместий», в которых должен был как режиссер снимать меня в главной роли.

Я очень боялась встречаться с Марией Луизой, Лу, как ее называли друзья. Казалось, вся история настолько личная, что своими расспросами, рассуждениями я вторгнусь в запретное пространство, тем более речь шла о труднейшем выборе человека — сначала постриг в монахини, а потом отречение от сана. Я просто не понимала, о чем можно спрашивать такую женщину, все выглядело бы надуманно и фальшиво.

Кэйт и Лу разговорили меня сами, они принялись расспрашивать о Бельгии, об оккупации, о том, что для меня интересней всего в работе… Постепенно лед растаял, и мы по-настоящему подружились. Почему-то я думала, что монахини, даже бывшие, это почти статуи. Лу доказала мне, что монашеское одеяние и даже следование обету вовсе не превращает людей в марионеток, способных лишь следовать установленным правилам, оно лишь отсекает суетное, чтобы главным стало духовное.

Я прекрасно понимала, что сама ни за что не смогла бы принять постриг, а вот работать, помогая страждущим, могла бы, даже в очень трудных условиях. Лу сказала, что вот это понимание — главное в моей игре. Не нужно всем принимать постриг, но готовность служить людям мне еще пригодится.

Как она была права! Через много лет, снова оказавшись в Африке в качестве посла доброй воли ЮНИСЕФ, я не раз вспоминала свою наставницу по фильму «История монахини».

Мы подружились на всю жизнь, образовав, как нас называли, «союз ЗХ» — Халм, Хабетс, Хепберн. Эта душевная дружба даже за многие сотни километров по другую сторону океана не раз помогала мне переживать трудные моменты жизни, я знала, что Кэти и Лу душой всегда со мной.

К съемкам этого фильма мы готовились так, как я не готовилась ни к чему и никогда. Фред Циннеман вообще славился тщательностью подготовки своих фильмов, чтобы потом на площадке не искать мучительно нужную интонацию или построение сцены. Если бы так же были подготовлены съемки «Войны и мира», фильм получился бы на века.

Циннеман категорически не желал торопиться в период подготовки и все делал необычайно тщательно. Он лично поговорил с несколькими сотнями женщин, чтобы найти тех, кто будет играть в массовке. Очень многих Фред нашел среди римской аристократии. Когда шли съемки в студийном комплексе Чинне-чито, вокруг можно было наблюдать интересную картину. Одна задругой, словно во время какого-то важного дипломатического приема, к воротам подъезжали роскошные машины, из них выходили дамы и торопились в гримерные, чтобы переодеться в монашеские одеяния. Это княгини, графини, самые знаменитые светские львицы прибывали играть монахинь в фильме Циннемана! Между ними и настоящими монахинями, бывшими консультантками и наставницами на съемках, завязалась настоящая дружба.

Кроме того, он пригласил двадцать балерин из Римской оперы.

А основной состав съемочной группы режиссер просто отправил пожить в монастыри! Молитва в половине шестого утра, весьма скромный завтрак, целый день послушание и… молчание, потому что разговаривать до вечерней молитвы не полагалось. Да и после нее тоже… Стоял январь, и было сыро и промозгло, монастырские кельи практически не отапливались, а мы сами отказались от каких-то поблажек, потому просто синели от холода. Изо рта даже в кельях вырывался пар, но дрожь показать нельзя, может, потому на лице оставались одни глаза?

Вообще, когда попадаешь в монастырь, с тобой невольно начинает что-то происходить, что-то меняться внутри. Вот это «внутреннее спокойствие», к которому в самом начале фильма призывают всех новых послушниц, приводит к какой-то особенной сосредоточенности. Когда закрываются монастырские двери, даже понимая, что это не навсегда, поневоле отсекаешь от себя внешний суетный мир и начинаешь прислушиваться к внутреннему. Вот тут и зарождается это самое «внутреннее спокойствие». Не меньше добавляет и молчание.

После этого фильма я очень изменилась не только из-за переживаний, положенных по роли, но и научившись углубляться в себя. Однажды я сказала своей подруге Софии Лорен:

— У меня такое ощущение, что роль вычистила внутри меня многолетние завалы из мусора.

Она подтвердила:

— Одри, такое бывает, когда играешь духовные, а не развлекательные роли.

Если честно, то я совсем иначе стала смотреть и на старания Мела выразить что-то, не переживая ничего. Но я все равно любила мужа и хотела детей. А вот все остальное стало казаться таким мелким и недостойным переживаний! Я и раньше стремилась к душевному равновесию и спокойствию, но после фильма стала ценить это равновесие особенно.

Именно во время съемок «Монахини» я поняла, что погоня за шумным успехом вовсе не главное в жизни. Если ты по-настоящему хорошо делаешь свое дело, успех придет сам, зато даст тебе такое счастье, какого не получить в погоне за славой. Нам хотелось одного: создать фильм, достойный прекрасного романа Кэтрин Халм и судьбы Марии Луизы Хабетс, а еще, чтобы зрители правильно поняли нашу задумку.

Это был один из лучших периодов моей жизни, физически и даже эмоционально очень трудный, но прекрасный. О роли сестры Люк можно только мечтать; несмотря на успех других моих ролей, именно ее я и все, кто меня знает близко, считаем лучшей из сыгранных. Циннеман как режиссер великолепен, пусть он не снимал грандиозных проектов с многомиллионными бюджетами, зато делал духовно высокое кино. Фред и Рене Циннеман стали моими друзьями и наставниками на всю жизнь, у Фреда замечательная жена, без ее помощи и поддержки, прежде всего моральной, он ни за что не снял бы такие фильмы! Мы все в группе чувствовали заботу Рене.

Если в монастырских кельях в январе 1958 года приходилось стучать зубами, то в Конго стояла удушающая жара. Несмотря на множество сделанных нам прививок, приходилось опасаться самых разных болезней, на площадку то и дело заползали пауки каких-то немыслимых размеров или обнаруживались ядовитые змеи, какие-то жуки… Мы никогда не знали, нужно ли с визгом бросаться врассыпную от ящерицы или достаточно лишь посторониться, было ли пятнышко простым раздражением кожи из-за удушающей жары или это укус зловредного москита.

Но это оказалось не самым страшным. Куда тяжелее было работать в колонии прокаженных. Чтобы заставить себя войти на эту территорию и взять за руку того, кто обречен, с опасностью заразиться самой, нужно было свято поверить в защиту Господа и не играть роль сестры Люк, а хотя бы на время стать ею. Я вспоминала Мела, как он держался бы в подобных условиях? Разве можно играть, присутствуя на настоящей операции по удалению раковой опухоли или кесаревом сечении, когда на твоих глазах едва родившийся человечек умирает, а ты не можешь помочь?

А помощь самим прокаженным? Мы могли надеть защитные перчатки, но как брать рукой в перчатке руку больного человека, если всем понятно, что перчаткой не его ты защищаешь, а себя? Я отказывалась от такой защиты. Если я боюсь протянуть руку помощи, потому что боюсь заразиться, то как же смогу играть ту, которая не боится? Это не «Уста истины» в «Римских каникулах», в Конго была настоящая жизнь, настоящая трагедия, а потому страшная.

Очень помогла мне в этих съемках… мама. Нет, баронессе ван Хеемстра не пришло в голову отправиться вслед за дочерью в Африку, да ее бы и не взяли. Но я на каждом шагу вспоминала то, что мама внушала мне с детства: человек должен думать прежде всего о других, а потом о себе, о своих нуждах, своем удобстве или неудобстве. Как это перекликалось с тем, что мы услышали в монастырях! Человек должен дарить любовь, все время дарить, это куда важнее и нужнее, чем получать ее. Нужно быть полезным каждую минуту своей жизни.

Мама не была набожной и не приучала нас к этому, но как же она была права, духовно права!

На самих съемках царило настоящее взаимопонимание, оно было совсем иным, чем на «Римских каникулах», но куда более важным. Мы заботились друг о друге так, словно и впрямь были единым целым. Если я просила выключить пластинку со звуками джаза, это немедленно выполняли, не потому что стремились угодить звезде, а потому что понимали — такие звуки разрушают наш настрой на роль. Исполнительницы главных ролей поистине жили, как монахини, часто ограничивая сами себя во многом, чтобы не растерять внутреннего ощущения, и вся съемочная группа также вела себя строго.

Тем смешней читать, что мы потребовали установить биде в номер! Какое биде, если каждый глоток чистой воды на вес золота?! Я боялась только одного: болезней, но не тех, которыми страдали люди в лечебницах, а тех, которые можно подцепить из-за грязной воды или укуса насекомого, а также из-за непривычной пищи. Возможно, где-то в требованиях, которые мы подписывали не глядя, и были перечислены те самые биде, но никому не пришло в голову их устанавливать. Знаете, когда видишь, как мучаются гниющие заживо люди в лечебницах для прокаженных, становится не до биде и других глупостей.

Правда, я не бросила курить, приводя в настоящее изумление местное население — монахинь с сигаретами в длинных мундштуках они никогда не видели. Циннеман доходчиво объяснил, что я американская монахиня. Кажется, с тех пор половина Конго была убеждена, что американским монахиням положено курить по уставу.

И все же я чуть не сорвала съемки, правда, не по собственной воле. Когда мы вернулись в Рим, у меня вдруг начались почечные колики. Приступ был ужасным, но я терпеливо сносила боль, разве я могла на что-то жаловаться после того, что увидела в Конго? Врачи были непреклонны: операция по удалению камней! Циннеман и остальные участники съемок в ужасе: ведь отснята только часть материала, а я почти в каждом кадре. Мои молитвы были услышаны, в чем я увидела одобрение своей игры, — камни вышли без операции, но на больничной постели все же пришлось провести некоторое время.

Пока лежала в полусне, пыталась разобраться в себе и своих ощущениях, но на сей раз это не было связано с игрой в фильме. Одна из монахинь, с которыми мы встретились в Конго, сказала:

— Если ты живешь в миру и не дала обет, нужно обязательно родить ребенка.

— Но Бог не дает мне детей, у меня был выкидыш, и больше пока никого нет.

Эта мысль засела в голове, я всегда, с детства хотела иметь детей, много детей. Ставила маму в неловкое положение, вытаскивая из колясок чужих детей, чтобы их потетешкать, обожала возиться с малышами, если бы не балет, наверняка стала бы воспитательницей детского сада. Но своих не было, видно, сказывались военные годы, когда ослабленный организм только формировался.

Была еще одна причина для расстройства — Мел не слишком жаждал, чтобы я родила. У него самого уже были дети от предыдущих браков, целых четверо, хотя сомневаюсь, чтобы Мел так уж горел отцовскими чувствами, когда они были совсем маленькими, Феррер всегда занят по горло. Я могла бы развестись, но оба моих романа на стороне закончились одним и тем же — сообщением сначала Холдена, а теперь вот Андерсона, что у них не может быть детей!

Семья без детей мне не нужна, это не семья, и я решила, что обязательно должна родить от Мела, надеясь, что ребенок поправит и наши собственные отношения. Но Мел был в Америке, причем Южной, а я в Риме, и если бы камни не вышли, врачи просто запретили бы мне рожать вообще.

Поэтому, когда стало понятно, что операция не понадобится, первое, о чем я спросила врача:

— А мне можно рожать?

Кажется, он перепугался:

— А вы в положении? Мы делали вам уколы морфия…

— Нет, я не беременна, но очень хочу.

Глаза врача засветились улыбкой:

— Не сразу, но немного погодя можно.

Врачи всегда больше любят тех, кто хочет стать мамой, чем тех, кто предпочитает от этого избавляться.

Съемки продолжились.

И вдруг…

От Мела пришло письмо, он сообщал, что его приятель (у Мела везде приятели) выполнил мою просьбу и… нашел моего отца! Мы совсем не хотели разглашать это, и все осталось тайной, но теперь я знала, что отец живет в Дублине.

В фильме отец при прощании говорит Габриэль, которая намерена уйти в монастырь:

— Я не хочу тобой гордиться, я хочу, чтобы ты была счастлива.

Она отвечает:

— Я счастлива, отец.

В конце фильма, когда ей приносят записку с сообщением, что отец застрелен нацистами, когда оказывал помощь раненым, ведь он врач, это страшное известие подталкивает сестру Люк отказаться от монашеского обета и покинуть монастырь, чтобы участвовать в Сопротивлении.

Когда-то я видела, как расстреляли маминого брата, моего любимого дядю Уильяма, и еще нескольких родственников и знакомых. Они были убиты за взрыв немецкого эшелона. После этого я стала связной подполья, носила нужные записки в своих туфельках. Это так перекликалось с тем, что я играла в фильме… Я попыталась представить на месте дяди Уильяма своего экранного отца и рыдала в монашеской келье:

— Отец! Отец!

Нам всем казалось, что ничего более серьезного и лучшего никто из нас не снимал и не играл, все в фильме было настоящим: наши чувства, переживания, слезы… Руководство студии «Уорнер Бразерс», на которой снимался фильм, думало иначе. Там явно считали, что деньги пропали, чиновникам фильм показался мрачным, скучным, перенасыщенным реальными деталями…

Мы все были расстроены, особенно Циннеман. Но дело сделано, оставалось только ждать премьеры. Финансовые условия у меня были очень неплохими — 200 000 долларов гонорар и 10 % от проката после того, как оправдается сам гонорар. Но после таких съемок меня меньше всего волновали финансовые вопросы.

В день премьеры мне казалось, что наступил момент окончания первого спектакля «Жижи» — занавес уже опустился, и стоит тишина. Мы нервничали, как никогда. Неужели зрители не поймут, неужели тоже решат, что история преображения Габриэль в сестру Люк и ее последующего перерождения к новой жизни скучна?

Премьера состоялась в Нью-Йорке в огромном зале «Рейдио-сити-мюзик-холла». На следующий день мы стояли в ожидании начала с бокалами шампанского в руках и пытались изображать спокойствие. Честное слово, это давалось куда труднее игры в самом фильме.

— Хорошо хоть ни Кэти Халм, ни Лу здесь нет! Как бы я смотрела им в глаза?

Циннеман покачал головой:

— Ты будь спокойна, ты все сделала прекрасно, и, если кто-то не поймет, не твоя вина.

И вдруг от окна голос Питера Финча, игравшего в фильме доктора Фортунатти:

— Вы только посмотрите!

Мы подскочили к окнам, с души, как говорится, свалился камень — огромная очередь за билетами росла на глазах, уже загибаясь за угол. Зрители все поняли, и им не показалось скучным, «История монахини» стала одним из самых кассовых фильмов вообще и самым доходным из тех, в которых снималась я лично. Но нас радовали не деньги, хотя проценты приносили мне примерно по миллиону в год, мы были счастливы оттого, что работа оценена!

Правда, оценили не все, фильм был номинирован на «Оскара», однако ничего не получил, его по всем пунктам обошел красочный «Бен Гур» — типично голливудская работа, сделанная красиво и с размахом. До монахинь ли с их строгими правилами и заботой о прокаженных?!

Но мы все равно радовались, премьера состоялась 18 июня 1959 года, и весь месяц, пока фильм шел только в «Мюзик-холле», очереди не только не уменьшались, а росли точно на дрожжах, за билетами приходилось стоять по пять часов! Когда через месяц картина вышла в прокат по всей стране, ей даже не понадобилась реклама, Америка и так знала, что нужно смотреть «Историю монахини»!

Это серьезно поддержало лично меня, потому что за полгода до этого состоялась другая премьера — «Зеленых предместий», фильма, после которого я поклялась никогда больше не только не играть рядом с Мелом, но и не сниматься у него. В этом фильме, снятом сразу после «Истории…», неудачным было все: сценарий, отсутствие драматизма в тексте, живости в репликах, наша с Энтони Перкинсом скучная игра, искусственные джунгли в павильоне… После такой настоящей «Истории монахини» мне хотелось плакать, я понимала, что фильм с треском провалится, но Мел упорно снимал.

Огромные деньги — 3 000 000 долларов, потраченные студией «МГМ», вылетели в трубу. О фильме нечего и рассказывать. Политический беженец Абель в джунглях Южной Америки встречает загадочную девушку Райму, живущую якобы по законам природы, конечно, влюбляется в нее, Райма отвечает взаимностью, но в конце фильма погибает. «Ундина» навыворот. К чему Мелу понадобилось ввязываться в столь провальный вариант, я не понимала, но после сестры Люк у меня было состояние непротивления, очень хотелось помочь мужу показать свои режиссерские способности.

Я честно играла все, что можно было сыграть в совершенно пустом тексте, даже пытаясь оживить любовные сцены с Перкинсом, но Энтони явно не был влюблен ни в Райму, ни в меня, он не только не чувствовал страсть, но и не желал играть ее! Это еще хуже невозмутимого Мела, Феррер хоть изображал любовь, а Перкинс не делал и того.

В результате было все: экзотические животные, помещенные в искусственные джунгли, астрономические счета на их корм, потому что одним были нужны только креветки, другим требовалась свежая конина, третьи не ели ничего, кроме ростков пшеницы… «Дикая, первобытная» музыка, такие же танцы и даже маленькая гитара для Перкинса. Не было только самого фильма. Искусственные джунгли, как ни старались осветители, так и выглядели искусственными, музыка резала уши, танцы смотрелись дерганьем невпопад, а наша игра с Энтони не годилась вообще никуда!

Провал был полным, хорошей признали только игру крошечного олененка — Маленького Ипа. Вот его фотографировали для рекламных роликов и просто так с превеликим удовольствием, причем обычно без меня.

Я предпочла бы вообще забыть о существовании такого фильма и заплатить студии сама, чтобы они не выпускали этот позор на экраны, но был еще Мел, для которого возможный успех много значил. Успеха не было…

Шон и Лука. «Дар божий»

Курт Фрингс, прекрасно понимая, что грядет провал, и не полагаясь только на успех «Истории монахини», добыл для меня роли на сей раз в вестерне у Хьюстона с большим количеством сцен верховой езды — «Непрощенная» — и в фильме Альфреда Хичкока с рабочим названием «Без залога за судью». Я очень давно хотела сняться у Хичкока, а потому согласилась, даже не взглянув на сценарий, о чем потом сильно пожалела.

Очень трудно переключаться со съемок «Истории монахини» на «Зеленые предместья» и следом на вестерн. Все казалось до безобразия фальшивым, не только искусственные джунгли или страдания индейской девушки, воспитанной белыми, но и само участие в каких-то проектах, кроме посвященных помощи людям и духовным исканиям. Но сделать это пришлось…

Об этих проектах можно бы и не вспоминать, но с ними связаны боль и горе, а потом радость.

На площадке я привыкла все делать сама, к тому же за время съемок «Войны и мира» научилась вполне прилично ездить верхом, а потому от дублерши отказалась. Это было роковое решение. Дело в том, что я была беременна, Хичкок с огромным неудовольствием согласился отложить съемки своего фильма до лета следующего года, а Хьюстон в «Непрощенной» спешил снять мои сцены поскорее.

Почему мне для съемок дали жеребца по имени Дьявол, да еще и без седла, непонятно, но норовистое животное просто сбросило меня, поднявшись на дыбы. Думаю, тут и каскадер не удержался бы, разве что упал бы профессионально. Я упала очень неудачно, повредив себе четыре ребра и два позвонка. Но главный вопрос был: что с ребенком? На него не мог ответить никто…

Помощь оказывать оказалось просто некому, больница далеко, и меня со сломанной спиной повезли туда на голых досках грузовика, который страшно трясло по бездорожью. Если что-то и оставалось целым, то его просто доломали в таких условиях. Мел примчался мгновенно, заказав специальный самолет, и забрал меня в Беверли-Хиллз.

Я лежала в своей растяжке, мучаясь от невыносимой боли, и пыталась уговорить сама себя, что ребенок не пострадал, прекрасно понимая, что это не так. Не знаю, как выдержала бы эту душевную боль, если бы в моей палате не появилась вдруг… Мария Луиза Хабетс! Та, которую я совсем недавно играла в фильме, пришла на помощь мне настоящей в такую трудную минуту. Лу читала мне, что-то рассказывала, просто отвлекала разговорами… Она не могла облегчить физические страдания, но облегчала душевные. Вот когда я поняла истинное назначение служения монахинь сестрами милосердия: они действительно не всегда могут снять боль, но могут успокоить. Как же это важно!

Я получила прекрасный урок важности простой человеческой поддержки. Лу посетовала, что не надела свое монашеское облачение, чтобы прогонять от палаты любопытных. Не выдержав, я даже рассмеялась, хотя смеяться было очень больно. Однажды она сказала мне, что если я действительно очень хочу детей, то Господь обязательно их даст. В таком Бог не отказывает.

— И Софии? — я вспомнила страстное желание своей подруги тоже родить дитя.

— И ей.

— Но они с Карло Понти живут во грехе, ведь его никак не разведут…

— Они живут в любви, а любовь грехом быть не может.

Я вернулась к съемкам, хотя продолжала испытывать сильные боли, и даже села на того самого Дьявола, на сей раз конь не посмел скинуть меня. Но фильм все равно не получился, Америка больше не желала смотреть истории про индейских девушек.

У меня уже был хорошо заметен животик, и мы с Мелом уехали в Швейцарию в арендованный у Фрица Фрея дом в Бюргенштоке. Врачи не находили в моем состоянии ничего пугающего, умоляя только больше не садиться без седла на сумасшедших лошадей и не падать с них, я начала вязать крошечные пинетки и кофточки, на всякий случай розовые и голубые… Жизнь налаживалась.

Когда в мае меня вдруг скрутила сильная боль, я и без врачей поняла, что это беда. В клинике не смогли помочь, я не доносила ребенка.

И снова я лежала уничтоженная, подавленная, только рядом не было Лу, а Мел так уговаривать, как она, не умел. За что, почему, чем я прогневала Господа, что он не дает мне ребенка? В те дни я поклялась сама себе, что если еще раз забеременею, то не соглашусь ни на какую работу, брошу все и буду крайне осторожной, пока не рожу. Никаких лошадей, съемок и прочей чепухи, ребенок и только ребенок!

Но еще хуже стало, когда я от безделья прочитала сценарий, наконец присланный Хичкоком. Прочитала и пришла в настоящий ужас. Описывая мне будущую картину и мою роль, режиссер ничего не сказал о сцене насилия над героиней. Пережив потерю ребенка, играть изнасилованную?! Ну уж нет! Но Хичкок не из тех режиссеров, что идут на поводу у актеров и тем более актрис. Известный женоненавистник предвкушал, сколь ужасными будут именно эти сцены.

Спасла меня снова Лу, только теперь в образе сестры Люк. В июне состоялась та самая блестящая премьера «Истории монахини», во время которой я утвердилась в своем решении ни за что не играть кошмар Хичкока. Но контракт подписан, и режиссер своего не упустит, тем более из-за успешной премьеры нашего фильма ему пришлось отложить премьеру собственного «Север северо-запад», которая должна проходить в том же зале «Мюзик-холла». Хичкок просто млел от желания сломать меня и даже не скрывал этого, категорически отказавшись не только менять сценарий, но и переносить сроки съемок:

— Если есть силы приходить на премьеру, значит, хватит и на съемки!

Был только один способ сорвать намерения Хичкока, и я им воспользовалась. Женоненавистник ничего не мог сделать с женской натурой актрисы: я снова оказалась беременна! Говорят, узнав об этом, Хичкок в ярости разорвал контракт на мелкие клочки. Но мне было наплевать, ребенок дороже. Теперь я берегла себя, как хрустальный сосуд. Но я и была хрустальным сосудом, во мне зародилась новая жизнь, и никакие съемки, никакое кино не стоило того, чтобы ее оборвать!

Единственное, что позволила себе, — поездку на лондонскую премьеру «Истории монахини» и поездку в Дублин. Мне очень хотелось посмотреть, какое впечатление произведет столь серьезная работа на маму, ведь это не танцевальная картинка, а настоящая серьезная роль, о какой могли только мечтать многие актрисы. А в Дублине мы с Феррером должны встретиться с моим отцом. Мне было чем похвастать перед родителями. Если полученный за «Римские каникулы» «Оскар» можно было объявить случайным, то уж роль сестры Люк случайной не назовешь, неважно, дадут ей статуэтку или нет.

Мама осталась вежливо холодна. Через много лет Роберт пытался объяснить мне, что баронесса ван Хеемстра просто не умеет выражать свою любовь к дочери, мол, она очень-очень любит, только не знает, как сказать об этом. Я даже расплакалась:

— Пусть так и скажет! Я пойму.

Этот разговор состоялся, когда мама была тяжелобольна и лежала на нашей вилле «Ла Пасибль» после инфаркта. Но она так и не сказала…

И после премьеры «Истории…» ничего не сказала тоже.

Не лучше и с отцом.

Джозеф Растон отбросил фамилию Хепберн и жил теперь со своей молодой женой Фидельмой в Дублине. В самом начале войны он, как член Британского союза фашистов, был арестован и все военное время провел в лагерях, не слишком, однако, бедствуя. После войны осел в Ирландии.

Мы с Растонами встретились в отеле «Шелборн». Я смотрела на постаревшего, но все равно красивого отца и пыталась понять, что к нему чувствую. Столько раз, представляя нашу с ним встречу, я мечтала, как расскажу об успехах, как он удивится, обрадуется, скажет, что всегда хотел увидеть фотографии своей дочери в газетах…

Ничего этого не произошло. Не мечтал. Знал ли он о моем успехе? Знал, но Джозефу Растону было все равно. Я зря надеялась, что после сообщения об «Оскаре» обрадую его по-настоящему серьезной работой в «Истории монахини», расскажу о том, какой замечательный Циннеман, о знакомстве с Кэти Халм, с Марией Луизой Хабетс, посмеюсь над проделками Грегори Пека, расскажу, как танцевала с самим Фредом Астером, о Колетт и Кэтрин Несбитт, о знакомстве с Карло Понти и замечательной красавицей Софией Лорен, о… Ох, мне столько нужно рассказать отцу!

Но главное, по секрету сообщить, что он скоро станет дедом! На сей раз я была уверена, что выношу ребенка, даже если для этого мне придется отлежать бока в постели.

Рассказывать не пришлось, ему было все равно! Ни моя работа, ни я сама, ни будущий внук Растона не интересовали. Мне хотелось крикнуть: «Очнись, папа! Папа, папочка, это я, твоя Манки-Пазл!»

Отец в детстве звал меня Манки-Пазл — обезьянка-загадка. Не вспомнил, не очнулся, а я, видя равнодушие в его глазах, не крикнула.

Предвидела ли это мама? Возможно. Может, поэтому она всегда была против моих поисков отца. Мама, как всегда, оказалась права, но мне-то от этого не легче. И все равно я радовалась, что нашла, теперь я знала, что он жив, относительно здоров, знала, куда посылать ему помощь. Я действительно посылала до самой его смерти в 1981 году и даже приезжала еще раз, поздравляла с праздниками, рассказывала о себе, но всегда чувствовала, что ему все равно. Почему?! Для меня это так и осталось загадкой…

Итак, ситуация прояснилась. Родители к моему успеху равнодушны, зато наладились отношения с Мелом, он был очень заботлив. Наш дорогой фильм принят с восторгом, я развязалась с Хичкоком, но главное — я была беременна.

— Теперь только домой!

Следом за нами в Бюргеншток приехали мои обожаемые Циннеманы, Рене окружила меня такой заботой, что я забыла обо всех неурядицах с родителями, теперь моей задачей стало сохранить дитя. Не проходило и минуты, чтобы я не касалась своего растущего живота и не думала о малыше. Живот был по сравнению со мной самой просто большущим. Я смеялась:

— Там слоник… Нет, там Винни-Пух.

Это прозвище сын получил, еще не родившись…

Почувствовав, что вот-вот что-то случится, я страшно перепугалась, ведь рожать было рановато. Неужели?.. Господи, за что?!

Но врач успокоил:

— Похоже, ему просто надоело ждать встречи с этим миром, он просится на волю. Ребенок очень большой, вы бы не доносили все равно. С вами все будет в порядке.

— А с ним?!

В субботу над Люцерном разразилась настоящая буря, было страшно, но я старалась не думать ни о чем, кроме своего ребенка… На следующий день, в воскресенье, светило яркое солнце, все вокруг словно умыто, такой яркой и красивой погоды давно не бывало даже в Люцерне. Или мне показалось? Я радостно вздохнула:

— Вот теперь пусть рождается.

Словно почувствовав мой призыв, ребенок заторопился, и в муниципальной клинике Люцерна на свет появился толстячок Шон — Дар Божий. Я была почти в панике, не веря своим глазам: у меня родился сын, и его даже можно взять в руки! Говорят, я требовала:

— Дайте мне на него посмотреть! Немедленно дайте посмотреть! С ним все в порядке? Скажите, с ним все в порядке?

Мел смеялся:

— Сына замучаешь!

С Шоном было все в порядке, крепенький, толстенький, он действительно выглядел Пухом и был для такой тощей мамы, как я, просто великаном — 4,5 кг!

Поздравления прислали все друзья, а Юбер Живанши — крестильное платье для малыша. София Лорен рыдала в трубку:

— Одри, какая же ты счастливая! Как я тебе завидую, но по-хорошему!

Кэйт и Лу прислали телеграмму: «Отправили семь тысяч добрых фей к колыбельке Шона…» Я была завалена поздравлениями, подарками, цветами… У меня начиналась новая жизнь, я словно переродилась. Я стала мамой, теперь у меня была настоящая семья.

Когда я теперь говорила Грегори Пеку, что занята, потому что у меня семья, он смеялся:

— Ты так гордишься этой ролью, что вот-вот лопнешь.

Я очень гордилась своей ролью мамы и старалась выполнять ее как можно лучше. Мамой мне удалось стать дважды, через десять лет родив еще Луку, все остальные попытки были провальными. После каждого выкидыша я впадала в депрессию и подолгу рыдала. Мне хотелось много, как можно больше детей, но Бог решил иначе.

— Шон мне награда за роль сестры Люк…

Рене Циннеман понимающе улыбнулась:

— Да, Одри…

Шона крестили в той же церкви, где венчали нас с Мелом. Дар Божий вступал в свою жизнь…

Ему дали двойное гражданство — швейцарско-американское, причем посол Соединенных Штатов, присутствовавший на крестинах, торжественно вручил мне для крохи паспорт, а ему самому вложил в кулачок американский флажок. Шон так ухватился за флажок, что вытащить удалось не скоро. Посол радовался: дитя с удовольствием размахивало американским флагом в миниатюре, словно подтверждая готовность стать гражданином страны.

Я была счастлива, куда счастливей, чем от получения «Оскара», все же главное в жизни — дети. У меня были выкидыши и до Шона, и после, потому, когда родился второй сын — Лука, счастью моему снова не было границ. Мои мальчики — лучшее, что я сделала в жизни.

Для маленького Шона была только одна угроза здоровью — сумасшедшая мама запросто могла затискать, задушить ребенка в своих объятиях! Но он мальчик крепкий, выдержал и такое испытание. Став постарше, Шон очень смущался моей нежности и обрадовался, когда родился Лука, потому что теперь тискать полагалось младшего брата. Шон на десять лет старше и носился с Лукой, как с живой игрушкой, в старшем сыне явно проявлялись мои замашки — присваивать себе все маленькое живое вокруг. Самым забавным теперь был Лука, и потому ему доставалось от наших с Шоном ласк больше всего. Но Лука не обижался, быть в центре внимания всей семьи ему явно нравилось.

У Софии муж — всесильный продюсер, у меня режиссер, что для актрис считалось залогом успеха, уже были «Оскары», но мы обе считали, что главные роли — мам — не сыграны. Но если я сумела родить Шона, то София пока не могла позволить себе рождение ребенка, и вовсе не из профессиональных соображений. Их брак с Карло, заключенный в Мексике, не был признан Ватиканом, травля только разворачивалась, а потому ребенок считался бы незаконнорожденным. Этого моей подруге-красавице вовсе не хотелось. Но с какой доброй завистью, с каким обожанием София смотрела на Шона, как ей хотелось прижать к роскошной груди своего малыша!

Сколько было недобрых слухов и сплетен по поводу их пары! Завистники всех мастей пытались доказать, что их союз всего лишь рекламный трюк, что София для Понти просто способ привлечь зрителей на свои фильмы, а сам Карло для Лорен лишь возможность пробиться на экран.

Чего желала умопомрачительная, божественная красавица, высокая, стройная, с осиной талией, крепкими бедрами, длинными ногами, лебединой шеей, огромными выразительными глазами и губами, от которых сходили с ума все мужчины, от коренастого, лысоватого мужчины, который на двадцать сантиметров ниже ее и на столько же старше, да еще и женат, что в Италии равносильно пожизненному заключению? Конечно же, денег и карьеры! У ее ног вскоре были самые красивые мужчины Голливуда (даже Кэрри Грант не устоял!), а она выбрала Карло Понти…

Могло ли кому-то прийти в голову, что это любовь? Конечно, нет! Такое бывает только в кино, в жизни красавицы не любят пожилых, обремененных семьей и множеством проблем принцев, а принцы не бросают свои семьи ради роковых красавиц. Но вот случилось. У тех, кто видел эту пару воочию, не на съемочной площадке, не перед объективами фото— и кинокамер, когда они могли играть, а просто за ужином, дома на кухне, в веселой компании, никогда бы не обвинили их в расчете или игре! Эта пара по-настоящему любила друг друга. Причем иногда мне казалось, что София полюбила первой. Карло просто разглядел в ней красотку и талант, попытался заполучить себе, а она приняла его чуть позже, но всем сердцем.

Это навсегда, даже там, на нашей вилле «Бетания», когда они еще не были официально женаты, я знала, что это навсегда. Достаточно было увидеть, как эти двое смотрели друг на друга! Господь просто не мог не вознаградить такую пару детьми. Каков же был ужас Софии и Карло, когда первые две беременности, несмотря на все усилия и практически постельный режим, установленный для Софии, закончились выкидышами. Если мои беды были связаны с несоблюдением не только режима, но и вообще нормальных условий жизни, падением с лошади, то София делала все, что ей предписывал личный врач, однако двоих детей выносить не смогла.

Здоровая, сильная женщина, которая могла иметь детей, не могла их выносить! Карло стал думать, что это проклятье Ватикана. София думала иначе. После того, как ей не помогли во время второй беременности, положившись на волю Господа, она сменила личного врача. Доктор Ваттевиль тоже решил, что Божьей воле не мешало бы помочь, отменил все назначения прежнего врача, организовал полное обследование Софии, выяснил, что она здорова, но имеет повышенный уровень эстрогена (неужели нельзя было выяснить это раньше?!), и обнадежил мою подругу.

И у нее все получилось! Пусть София провела эти месяцы в постели, пусть ее вены взбухли от огромного количества уколов, она вытерпела муки кесарева сечения, притом что наркоз не вполне подействовал, но у нее был Карло-младший, Чипи, как прозвали его дома! Это может оценить только женщина, страстно мечтающая стать мамой и не имеющая такой возможности.

Я так подробно пишу о Софии Лорен и о себе, потому что хочу, чтобы женщины знали: если вы считаете главной ролью в жизни роль мамы, вам удастся это, обязательно удастся! И дети вырастут прекрасными. Только нужно очень хотеть. Мы с Софией хотели, у нас по двое замечательнейших, божественных сыновей! А «Оскары»… это, конечно, хорошо, но сыновья лучше.

Я помню звонок Софии, когда в 1969 годуу нее родился первенец — Карло-младший. Трубка пару мгновений молчала, а потом оттуда раздался шепот Софии:

— Одри… я справилась… У меня сын!!!

Как вы понимаете, шепот перешел в крик. София еще более сумасшедшая мать, чем я. После рождения Карло-младшего ее из клиники смогли выставить только через пятьдесят дней после родов буквально силой, до того София боялась, что малыш еще не окреп и в жизни за пределами клиники с ним что-то случится!

Развод Понти с первой женой и их с Софией брак в Мексике Ватикан не признал, обрушив на Карло всю мощь своего гнева и своей пропаганды. С 1957 года их буквально травили, даже в церквях призывая бойкотировать фильмы двоеженца и не смотреть на распутницу, которая живет с женатым мужчиной. Как же нужно любить друг друга, чтобы вынести вот такое!

Они любили, вытерпели все и смогли пожениться вторично на законных основаниях только в апреле 1966 года. А через три года София родила. Для того чтобы это случилось, узнав о беременности, она не просто на время ушла из кино, она буквально улеглась с постель на все месяцы беременности, выбросила телевизор, отключила телефон, оставив только хорошую музыку и добрые книги.

И вот теперь ей удалось. Я была так рада за подругу!

Когда позже мой второй брак с Андреа Дотти трещал по всем швам и стало ясно, что надо что-то делать, совет Софии был на удивление прост:

— Рожай!

— Как рожать, я говорю о том, что у нас не все в порядке, что я, возможно, ошиблась, поторопившись выйти за Андреа, у меня Шон без отца, мне сорок лет, а ты советуешь рожать второго ребенка.

— Вот поэтому и рожай. Потом будет поздно, а сначала беременность, а потом ребенок заставят тебя прекратить суетиться и пожить спокойно. К тому же тебе будет просто некогда страдать. Двое детей — это не один. Я вот тоже подумываю о втором.

— Но ведь врачи запретили тебе?

— Ты когда-нибудь слышала, чтобы врачи разрешали то, чего очень хочется? Карло прекрасный отец, если я умру, он сумеет воспитать детей, а отказавшись от такой возможности, я себя никогда не прощу.

Я поняла, что она будет рожать. Так и случилось, только сначала я последовала ее совету и родила Луку, а потом София — Эдуардо, отмахнувшись от всех запретов врачей. Ну разве можно не быть многодетной матерью, имея такую подругу? Я пыталась, но пять раз все заканчивалось выкидышами и только дважды рождением обожаемых сыновей. Это мои Дары Бога, за которые я благодарна больше, чем за все награды кинематографа и театра, вместе взятые.

Я очень старалась, чтобы жизнь сначала Шона, а потом и Луки не отличалась от жизни остальных мальчишек. Звездность их матери не должна испортить их собственную жизнь ни в коем случае! Рене Циннеман говорила, что у меня железная рука в бархатной перчатке. Но разве это плохо? Я помнила, как меня воспитывала мама, и постаралась учесть все, что происходило лично со мной.

Мама часто бывала со мной излишне строгой и временами придирчивой, не любила хвалить даже за очевидные успехи, а если и делала это, то так, словно выдавала аванс, который еще предстояло отработать. Но иногда я думаю, что, не будь она столь требовательна ко мне, вряд ли из меня что-то вышло.

Строгим и требовательным был и Мел. Рядом с ним я все время чувствовала себя словно на экзамене, даже похвалы мужа звучали так, словно он говорил:

— Ты молодец, но до идеала еще далеко. Стремись, возможно, чего-то и достигнешь.

Получив «Оскара» за «Римские каникулы», многие награды и похвалы за фильмы, даже за роль Наташи Ростовой, я все равно оставалась в уверенности, что всего лишь ученица, потому что Феррер мной не совсем доволен. Но после «Истории монахини» я действительно сильно изменилась, сыграв такую роль, словно на голову выросла сама над собой, почувствовала свою силу, причем не только как актриса, но и силу духа. И эта роль не произвела впечатления на двух самых близких людей — маму и мужа! Не думаю, что они не поняли, скорее поняли, что выросла и больше не подчиняюсь им, как маленькая девочка, а если и делаю что-то по их воле, то только из желания уступить.

Я сразу решила, что с моими детьми, сколько бы их ни было, такого не произойдет: обоснованные требования не исключают похвалы за каждый успех. Просто человек должен понимать, чего от него требуют и за что хвалят. Потому и получалась стальная рука в бархатной перчатке. Есть разумные требования взрослых, которые детям даже объяснять не надо, они должны твердо усвоить, что умываться или чистить зубы не только полезно, но и совершенно обязательно для приличного человека. И мешать отдыхать другому нельзя. И надо заботиться сначала о других, а потом о себе. Быть доброжелательным со всеми, даже с теми, кто тебе не слишком приятен. Честно относиться к любой работе, которую выполняешь. А еще уважать чужой труд, если хочешь, чтобы уважали твой собственный…

Это же понятно для любого человека. Но также любому, особенно маленькому, очень приятно, когда его хвалят за очевидные достижения, даже за посредственную оценку, если она далась с трудом, таковая бывает важней отличной. А уж за стремление добиваться отличных результатов во всем хвалить надо обязательно.

Я вовсе не считаю себя великим педагогом, но однажды мои сыновья на вопрос, какая у них мама, ответили:

— Самая лучшая!

Интересно, смогла бы так же ответить на вопрос, какая я дочь, моя мама? Едва ли…

Мои мальчики — мое счастье, моя гордость, они не стали заносчивыми, не кичатся материальным достатком перед своими менее состоятельными друзьями, они доброжелательны, с ними рядом тепло и уютно не только мне.

«Завтрак у Тиффани». Визитная карточка

И не хотела сниматься, я хотела быть просто мамой и женой. У меня был дом, была семья, и не хотелось ничего другого. Казалось, теперь наше счастье с Мелом просто обеспечено, ведь Феррер тоже так радовался Шону!

Но обязательства перед «Парамаунтом» никуда не делись, я была должна студии еще три фильма. Отвергая один сценарий за другим, честно говоря, надеялась, что чиновникам надоест и они оставят меня в покое хотя бы на время. Но не тут-то было! Имя Одри Хепберн еще было у всех на устах, к тому же коммерческий успех «Истории монахини» подкрепили репортажи о моем героическом материнстве — газеты на все лады расхваливали тоненькую маму, сумевшую выносить и родить такого богатыря! Упускать полезную и ничего не стоившую рекламу и мою популярность студия не собиралась, резонно полагая, что за пару лет, что я желала побыть мамой, Одри Хепберн могут и подзабыть.

Очередной предложенный Куртом Фрингсом сценарий отклонить было просто невозможно. За 750 000 долларов мне предлагалось сыграть главную героиню фильма по повести Трумена Капоте «Завтрак у Тиффани» — Холи Голайтли.

«Завтрак у Тиффани» был в Америке тех лет одним из популярнейших произведений, а его автор Трумен Капоте — популярнейшим писателем. Роль в таком фильме означала непременный успех, а для меня — постепенный переход от ролей принцесс и святых к новым образам, которые все чаще мелькали на экранах Америки и отнюдь не были похожи на чистых и наивных девочек, которых я играла до сих пор. Я понимала, что это необходимо, но мне так не хотелось лететь в Лос-Анджелес, оставив Шона на чье-то попечение!

Но у Мела тоже нашлись дела в Америке, и мы решили отправиться туда все вместе, а Шону с собой пригласить няню, которая будет заниматься малышом, пока его мамаша станет дефилировать в образе проститутки. Правда, Эдвардс обещал, что роль будет очищена самим стилем фильма. Оставалось спросить, согласен ли с этим Капоте, явно ведь нет.

Этими съемками решалось сразу несколько вопросов — деньги, новая, не вполне привычная роль, один из трех фильмов, которые я должна, возможность поработать с теми, кто очень популярен в Америке. Но я все тянула с согласием.

Мел не понимал, почему я не спешу соглашаться играть Холи Голайтли, тем более автор книги Трумен Капоте будет участвовать в съемках и книга мне понравилась. Правда, Трумен считал, что Холи должна играть его обожаемая Мэрилин Монро. Плохо, когда автор произведения видит в твоей роли кого-то другого, но я не торопилась соглашаться не поэтому. Сомневалась, вспоминая самого Трумена Капоте. Гениальный, неповторимый, с необычной внешностью, широко посаженными голубыми глазами, он был своеобразным дьяволом-искусителем. Нет, я ни на мгновение не боялась поддаться его чарам, как изумительная Бейб Палей или Мэрилин Монро, я не входила в список его «лебедушек», как Капоте называл покоренных им женщин. С этим непостижимым человеком нас связывали просто хорошие отношения, но не более.

Для тех, кто незнаком с Труменом Капоте: даже в зрелом возрасте он выглядел совершенным ребенком и, кажется, состоял из одних контрастов. Ниже меня на пол головы, раньше по-мальчишечьи щуплый, Капоте уже начал полнеть, но при первой встрече всех поражал не его маленький рост, а контраст широко посаженных голубых глаз и тонкого голоса с тем, что этот голос произносил и что эти глаза выражали. Блестящий психолог, он говорил всегда то, что люди хотели услышать, особенно это впечатляло женщин. Однако, как и ум, его речь была весьма едкой, хотя и подслащенной сладкой пилюлей сочувствия.

Вкупе с тонким детским голоском и голубыми глазами создавалось впечатление, что перед тобой умудренный жизнью старик с внешностью ребенка. Думаю, так и было. Дам такое сочетание покоряло мгновенно, тем более что Трумен прекрасный собеседник, умеющий слушать, что само по себе редкость.

Тогда Капоте еще не пил много и не вел себя как стареющая кинодива, а его гомосексуальные скандалы после знакомства с прекрасной Бейб Палей стихли. Само по себе внимание американской иконы стиля к столь занятному человеку невиданно подняло его авторитет, Бейб не могла выбрать плохое! Палей действительно была красавица, обладающая просто идеальным вкусом во всем. К сожалению, вынуждена написать «была», потому что она погибла от рака легких в расцвете лет и красоты. Сам Трумен готов был спать у ее ног на коврике, свернувшись калачиком, Бейб того стоила. Монро метко сказала, что рядом с ней чувствует себя просто халдой. Я согласна, эта женщина словно создана для того, чтобы показать остальным их несовершенство.

Их дружба закончилась очень некрасиво незадолго до болезни Бейб, когда Капоте разом испортил отношения со всеми, выпустив роман, в котором изложил все услышанные от «лебедушек» секреты, в том числе рассказав об измене мужа Бейб, о чем та поведала писателю, как близкому другу семьи.

Но когда режиссер Бегейк Эдвардс вознамерился ставить «Завтраку Тиффани», отношения Трумена с «лебедушками» еще были в самом расцвете, его обожали, он указывал, как жить, и купался во всеобщей славе и аплодисментах.

Что же напугало меня?

Прошло немало лет, прежде чем я осознала то, что тогда почувствовала интуитивно. Нет, я не боялась соперничества с Мэрилин Монро, мы слишком разные, не боялась недоверия Трумена Капоте, в конце концов, сценарий относительно самого романа довольно существенно изменен, я интуитивно боялась чего-то другого. «Завтрак у Тиффани» был снят, прошел весьма успешно, стал моей визитной карточкой, хотя я предпочла бы другую, и через много лет, став уже старше и мудрее, я поняла, что именно пугало.

А ведь могла бы понять раньше, ведь еще в начале съемок на насмешливый вопрос Капоте, что я думаю о своей героине, я ответила так, чтобы слышал только сам Трумен:

— Вы писали ее с себя…

Ответный взгляд Капоте был странным, в нем мгновенное бешенство явно сменилось интересом, но я поспешила отойти, я была счастливой матерью, и мне ни к чему груз чужих душевных метаний.

После этого Трумен перестал делать мне замечания на площадке, а если и делал, то так, что я их не слышала. Капоте потратил очень много слов, чтобы объяснить всему миру, как я «испортила» его Холи Голайтли, как «не увидела главного в книге», ведь героиня «настоящая, у нее сильный характер, совсем не похожий на Одри Хепберн».

Гениальный Капоте не понял: я не портила его Холи Голайтли, я играла свою, у моей Холи хищническая натура не больше чем маска, средство защиты от окружающей жизни, и Капоте ничего с этим поделать не мог! Интуитивно осознав, что, ввязавшись в спор с автором, попаду в зависимость от его больной, мятущейся души, я так же инстинктивно стала играть свое. К сожалению, душа у Трумена оказалась действительно больна, перессорившись со всеми, он в конце концов принял смертельную дозу барбитуратов…

По книге Холи Голайтли — дамочка без малейших предрассудков, хищница под оболочкой ласковой кошечки, свободная от любых обязательств, попросту обдирающая своих поклонников и имеющая покровителем гангстера, сидящего в тюрьме. Ей наплевать на любые правила и мнения, а ее единственный друг — рыжий кот, подобранный на улице и не имеющий даже имени.

Но за шумным, вызывающим фасадом прячется неуверенная в себе девушка, хотя Трумен Капоте называл ее сильной. Я увидела в ней не силу, а растерянность, которую она всеми силами старается спрятать не только от окружающих, но и от самой себя. Холи не остается ничего, кроме как притворяться сильной, а еще хищной. Ведь ее требование списка пятидесяти богатейших людей Бразилии просто наивно, девушка, у которой денег всего-то на булочку и кофе из пластикового стаканчика, намерена покорить очередного миллионера и выйти за него замуж. И эта наивность оправдывает саму Холи.

Капоте так не считал, по его мнению, Холи сильная натура, которая временно согнулась под грузом проблем. В конце книги Холи улетает в Бразилию искать нового жениха взамен бросившего ее миллионера из Рио, чувствуется, что это никогда не закончится, что у нее до конца жизни будут вот такие разочарования и все новые и новые попытки подцепить богатого мужа.

В фильме Холи находит свое счастье с влюбившимся в нее писателем, от имени которого в книге велся рассказ. Капоте был против, но сценарист Джордж Аксельрод и режиссер Эдвардс настояли на своем, считая, что для экрана такой вариант лучше. И слава богу!

В «моей» Холи Голайтли проявилась моя собственная внутренняя неуверенность. Казалось бы, в чем мне быть неуверенной? Но я не считала и не считаю себя настоящей актрисой, я — балерина, и то несостоявшаяся, меня просто гениальные партнеры каждый по-своему научили играть. Вернее, пытались научить, я все равно старалась проживать свою роль, потому мне легче давались первые несколько дублей и совсем тяжело десятые, я просто теряла естественность.

Капоте был очень недоволен тем, что исчезла горечь, которая так нравилась ему в образе Холи Голайтли, он ворчал, что получилась глупая сентиментальная «валентинка Нью-Йорку». А мне нравилось…

То, как я ела булочку на съемках первых кадров фильма, стало притчей во языцех, причем в зависимости от отношения ко мне самой случай пересказывали в разных тонах — от сочувствия, мол, заставлять Одри есть булочку просто бесчеловечно, до откровенного осуждения: ишь, звезда нашлась, булочку съесть не может! Я действительно не могла, с детства запретив себе есть булочки, потому что папа их осуждал, даже взять в рот кусочек маслянистой слоистой булки была неспособна.

— Бегейк, давайте заменим булочку мороженым?

— Нельзя! Одри, у нас очень мало времени.

Оглянувшись вокруг, я все поняла. На улице, несмотря на столь ранний час, привлеченная происходящим, уже собралась толпа. Съемки нужно закончить до половины восьмого, потому что в восемь пойдут на работу первые служащие, к тому же в этот день в Нью-Йорк с визитом приезжал русский руководитель, и служба безопасности страшно нервничала.

Капоте сидел, насмешливо поглядывая на меня, мол, я же говорил, что ты не справишься. Я подошла к оператору Францу Планеру, своему другу и очень хорошему человеку:

— Франц, ты сможешь все снять за один дубль? Я съем эту чертову булочку!

Франц рассмеялся:

— Я смогу, Одри, можешь не есть ее полностью, только откуси, этого хватит.

Я откусила почти со злорадным удовольствием, словно доказывая Трумену Капоте, что ради роли могу съесть и живого крокодила!

Вообще, эта сцена мне казалась довольно нелепой: рано утром на пустынной улице в центре Нью-Йорка из такси выходит девица в черном вечернем платье с броской прической, дефилирует к витрине ювелирного магазина «Тиффани», достает из пакета пластиковый стаканчик с кофе и ту самую булочку и начинает завтракать, разглядывая бриллианты в витрине. Все в ней было неправдоподобно: вечернее платье на рассвете, нетронутость прически после бурной ночи, какой-то студенческий завтрак у разодетой красотки и бриллианты в витрине, оставленные на ночь. Но жизнь показала, что расчет режиссера Бегейка Эдвардса был точен, этот проход стал едва ли не визитной карточкой фильма и моей тоже.

Кстати, я спрашивала:

— Почему Тиффани?

Капоте не отвечал, а Бегейк посмеялся:

— Помнишь анекдот, в котором моряк мечтает позавтракать у Тиффани, потому что много раз слышал это имя, но не подозревает, что это ювелирная фирма.

Доходы у Тиффани после фильма значительно выросли, они даже предложили мне демонстрировать их украшения за очень высокие гонорары, но я отказалась, не хотелось становиться «Мисс Бриллиант», это не для меня, после «Истории монахини» это не для меня.

Особую благодарность я должна выразить Генри Манчини, он сделал для меня лучшее, что было в этом фильме, — песню «Лунная река». Кому-то нравится сцена сумасшедшей вечеринки, кому-то тот самый утренний проход вдоль пустой улицы, кому-то сцена с поисками кота… я люблю одну — песню! Мелодия Манчини не была сложной, он постарался, чтобы моим вокальным данным она оказалась под силу, пара недель уроков игры на гитаре и занятий вокалом позволили мне относительно прилично исполнить создание композитора. Сама мелодия сопровождает мой образ весь фильм.

Это казалось так здорово и органично, что, услышав после предварительного просмотра фильма на студии из уст главы «Парамаунта» Мартина Рэкина безапелляционное: «Эту чертову песню надо выкинуть!», я не сдержалась:

— Только через мой труп!

Песня осталась и стала очень популярной. Трумен тоже не был доволен нашим вокальным изыском:

— Холи просто не могла бы сидеть вот так спокойно и петь!

— Зато я могу!

Нет, дружба с Капоте не сложилась, он не простил мне подмены Холи. А вот зрители простили, радуясь, что на фильм не стыдно сходить всей семьей.

Трумен твердил, что мы прячем главную идею книги: в ней все живут за чужой счет, а моя игра заставляет Холи выглядеть пусть и испорченной, но наивной девушкой, которую хочется не осуждать за ее неразборчивость в достижении жизненных целей, а пожалеть. Пусть так, но я с большим удовольствием играла особу, потерявшую опору в жизни, но продолжающую притворяться уверенной, скрывая свою растерянность, чем хищницу, прикидывающуюся ласковой кошечкой. Капоте это видел, но поделать ничего не мог, оставалось давать интервью, объясняя, что он вовсе не то имел в виду, когда писал свой роман. Удивительно, но фильм роману не помешал, популярны и тот и другой.

В фильме финальная сцена объяснения в любви между Полом и Холи была столь созвучна моим собственным мыслям, что я ее не просто играла, а проживала дубль за дублем. Пол говорит Холи, что любит ее и хочет, чтобы девушка принадлежала ему.

— Нет, одни люди не могут принадлежать другим! Я не хочу, чтобы меня посадили в клетку!

— Я не намерен сажать тебя в клетку, я хочу любить тебя!

— Это одно и то же.

Я говорила в этой сцене о себе и Меле, я не хотела, чтобы меня сажали в клетку, наверное, это выглядело странно, ведь я мечтала о доме, о том, чтобы сидеть дома, растить сына… Чем не клетка? Но для меня клетка была в другом — в необходимости подчиняться чужой воле, я столько лет это делала, старалась соответствовать сначала маминым требованиям, теперь идеалам Мела. А я хотела своего, хотела просто побыть мамой…

Но у нас не было дома, после съемок «Завтрака у Тиффани» и его премьеры мы вернулись на съемную виллу «Бетания» в Бюргенштоке. В это же время в Швейцарию, окончательно «поссорившись» с Италией, переехали Карло Понти и София Лорен. София отчаянно, но по-хорошему завидовала моему материнству, ей самой никак не удавалось родить. Вот тогда она и приходила ко мне на кухню, чтобы, уложив спать Шона, посидеть, по-женски жалуясь на судьбу.

У нас был один повод для споров: мой обожаемый Живанши «не подходил» Софии, она предпочитала Кристиана Диора, в Доме моделей которого одевалась в Париже даже после его смерти. Карло Понти мог позволить своей любимой все, что угодно, но она и сама была вполне обеспеченной. София успешно снималась, и что это были за фильмы!

Одновременно с моими съемками в «Завтраке…» она снялась в «Чочаре», в английском прокате этот фильм вышел под названием «Две женщины». Фильм потрясающий, о военных годах и трагедии двух женщин — матери и дочери. Светская дама София Лорен, обожающая драгоценности и наряды от Диора, играла простую итальянскую лавочницу, ее не смущала грязь на платье и на лице, растрепанные волосы, она и в таком виде была великолепна!

За роль Чезарии София была номинирована на «Оскара», как и я за Холи Голайтли. Статуэтку отдали Софии, хотя фильм был не на английском языке. Я от души радовалась за подругу, ее настоящая, прочувствованная работа не шла ни в какое сравнение с моей, куда менее весомой. И дело не в растрепанных волосах, София права, проживая свои роли, а не играя их.

Об этой системе во время съемок «Завтрака» мне все время твердил Джордж Пеппард, игравший писателя Пола, он говорил, что это метод Станиславского. Я читала Станиславского и понимала, что это правильно, Феррер твердил другое: только неопытный, с плохой техникой актер проживает все на экране, умелый играет. Жизнь показала, что правы Станиславский и София Лорен, а не Мел Феррер. Фильмы с участием Мела забывали на следующий день после премьеры, а Софию будут помнить, потому что она жила своими ролями, потому что она настоящая.

И мои роли, в которых я не играла, а жила, тоже будут помнить.

Но я все еще находилась под влиянием мужа, хотя все сильнее из-под него выходила. «Зеленые предместья» с треском провалились, о «Войне и мире» никто не вспоминал, а «История монахини» собирала полные залы, «Римские каникулы», «Сабрина», «Забавная мордашка» и теперь «Завтрак у Тиффани» с успехом шли на экранах, причем каждый следующий фильм вызывал всплеск интереса к предыдущим. Жена получалась успешней мужа.

К чести Мела Феррера, надо сказать, что он признавал это первенство, честно говорил, что «Зеленые предместья» не удались и ни на что не годны, что у него самого нет ярких ролей. Но отличие Мела от остальных в том, что он всегда живет будущими проектами, которые обязательно должны стать успешными и принести ему всемирную славу актера, режиссера, продюсера. Думаю, что именно продюсером ему и надо было быть, ведь не снимал же Понти сам фильмы с участием Софии, он их организовывал. Организатор Феррер великолепный, заразить своей идеей, увлечь, заставить поверить в успех, вложить деньги — это у Мела получалось отлично, но он почему-то предпочитал сниматься сам и ставить фильмы как режиссер.

Позже я все же снялась у Феррера в «Подожди до темноты», сыграв слепую девушку, но Мел, на мое счастье, был не режиссером, а именно продюсером, и фильм получился вполне удачным.

А тогда его неудачи на фоне моих успехов казались просто катастрофическими, но Мел не сдавался, он снова и снова брался за разные проекты и все больше отдалялся от меня. Или я от него. Если в первые годы нас сильно тянуло друг к другу, то теперь с такой же силой прочь. Вернее, я хотела быть дома, тетешкать нашего Шона, стать заботливой мамой, хозяйкой, ждать супруга с работы… Денег хватало, прокат «Истории монахини» приносил мне по миллиону в год, кроме того, и остальные фильмы «не обижали». Получив 750 000 долларов за «Завтрак», я, конечно, много заплатила налогов, но существенная сумма оставалась, о средствах на жизнь можно было не беспокоиться, это не те времена, когда Мелу приходилось сниматься в чем угодно, только чтобы кормить меня. Мне казалось разумным, что теперь нас троих будут кормить мои прежние работы, а Мел сможет спокойно выбирать работу… Но не получилось, Феррер не годился на роль не вполне успешного мужа успешной жены, он должен был добиться чего-то сам. Я это понимала, но считала, что он добивается не так. Однако в нашей паре сильной стороной считал себя Феррер, потому прислушиваться к моим советам не находил нужным, продолжая идти своим, не слишком успешным путем.

Наши дороги стремительно расходились в разные стороны, и от распада семью удерживал только Шон.

Удачи и неудачи. «Париж», «Шарада» и другие

Я была должна еще один фильм «Парамаунту», в такой же ситуации оказался и Билли Холден, с которым мы снимались в «Сабрине» и за которого я едва не собралась замуж, к счастью, вовремя узнав о его нежелании иметь детей (как бы я жила, не будь Шона и Луки?!). На студии решили использовать такую возможность и объединить нас в легком, почти комедийном фильме, съемки которого должны проходить в Париже.

Париж, наряды от Живанши, хорошие условия оплаты, веселый Холден (это не Богарт!), сценарий Джорджа Аксельрода, который написал и сценарий «Завтрака», режиссер Ричард Куайн, у которого прекрасные комедии… что еще нужно, чтобы согласиться? Я согласилась, но ни легкости, ни веселья не получилось.

Сюжет несложен и для игры даже приятен. Американский писатель, беззаботно живущий в Париже, соглашается написать сценарий для фильма, тоже легкого и романтичного, получает аванс, но садиться за работу не спешит, его отвлекают более веселые дела. И только когда до сдачи работы остается пара дней, наконец понимает, что может поплатиться за свою безответственность. Чтобы выправить положение, он приглашает машинистку, надеясь сразу надиктовать сценарий, и вместе с ней начинает на ходу придумывать не только фразы, но и сам сюжет.

Постепенно грань между выдумкой и реальностью стирается, и парочка просто ввязывается в настоящие романтические отношения.

Холден играл писателя, я — его помощницу-машинистку. Остроумные реплики Аксельрода позволяли сделать блестящую комедию, но…

Стоило начаться съемкам, как мне сообщили, что обокрали нашу виллу «Бетания», причем вместе с драгоценностями похитили и моего «Оскара»! Я была в ужасе, а Холден хохотал:

— Одри, придется тебе зарабатывать нового!

Но почти сразу сообщили, что статуэтку грабители выбросили неподалеку от виллы, понимая, что сбыть ее просто невозможно. Мне было не столько жаль похищенного и даже «Оскара», ведь его вернули, сколько поразила беззащитность. Получалось, что, пока нас нет дома, кто-то может забраться в нашу спальню и творить там что угодно?! Я поняла, что «Оскара» нужно хранить где-то в сейфе банка. Настроение это не поднимало.

Сами съемки омрачились другим — к этому времени легкое увлечение Холдена выпивкой переросло в тяжелое. Билли пил с утра до вечера, часто он просто не понимал, что говорит, что делает, однажды всех отпустили по домам, потому что Холдена снимать невозможно. Если целоваться в кадре с Богартом, выпившим за время съемки почти стакан виски, было не слишком приятно, то обниматься с постоянно пьяным или после тяжелой попойки Холденом — невыносимо. Но я держалась, как могла.

И тут моя подчеркнутая доброжелательность сыграла злую шутку. Холден вспомнил наш роман многолетней давности и решил, что я не прочь его возобновить! Никакие напоминания, что я замужем и у меня ребенок, не помогали. После того как пьяного Холдена сняли с водосточной трубы, по которой он пытался забраться на третий этаж в мою гримерку, Куайн убедил Холдена лечь в клинику.

Это катастрофа для студии, ведь простой означал потерю денег. Спешно пригласили на нарочно придуманную роль молодого, амбициозного и распутного актера, божественного Тони Кертиса, на роль босса писателя — Ноэля Кауарда… Мы старательно «латали дыры» из-за вынужденного отсутствия главного героя, прибыл мой обожаемый оператор Чарльз Ланг, снимались крупные планы…

Наконец Холден появился на площадке. Лечение явно пошло впрок, он был молод, красив, обаятелен, просто великолепен! Все наладилось, к сожалению, ненадолго. Когда Холден запил в очередной раз, бедный Куайн схватился за голову:

— Я разорюсь из-за этого чертового пьяницы!

Билли снова отправили в клинику, а мы снова простаивали. Это сильно ударило по бюджету и действительно поставило фильм на грань краха. Почувствовав, что не все так просто, журналисты начали атаки, критики заранее закрутили носами… А зря, потому что «Париж, когда там жара», несмотря на все сложности и неприятности, все равно получился более тонким, чем тот же «Завтрак…». Но руководство студии почему-то решило не выпускать фильм на экраны срочно, что тоже вовсе не пошло ему на пользу. В общем, нашу мученическую работу почти не заметили.

За время съемок наши отношения с Билли Холденом разладились совсем.

Но в то время, как Билли в очередной раз лежал в клинике, я прочитала сценарий, присланный Стэнли Доненом. У Донена я снималась в «Забавной мордашке». Уже из-за одного этого стойло принять предложение сыграть в «Шараде» — совершенно немыслимом, остроумном и запутанном триллере. Но Стэнли нашел еще несколько доводов — снова Париж, снова Чарльз Ланг и замечательный Кэрри Грант в качестве партнера!

После мучений на площадке «Парижа…» работать с Грантом в «Шараде» казалось божественно легко. Но состоялось наше знакомство несколько… позорно для меня.

Донен, знавший о том, что мы изрядно смущены предстоящим знакомством друг с другом, решил устроить его как можно непринужденней: он заказал столик в итальянском ресторане, чтобы можно было просто посидеть и поболтать. Это вылилось черт-те во что. Мы со Стэнли пришли первыми и, когда подошел Грант, встали, приветствуя его. Кэрри сразу заметил, что я сильно волнуюсь, оказалось, что он сам волновался не меньше, но старался не подавать вида, напротив, принялся убеждать меня, что знает великолепное средство от волнения:

— Сядьте прямо, положите руки на стол, закройте глаза и опустите голову. Сделайте несколько глубоких вдохов, и все пройдет. Ну же!

Я села и вытянула руки, закрыв глаза. В результате бутылка красного вина оказалась опрокинутой на… пиджак самого Гранта! На мой вопль обернулся весь ресторан. Пиджак Кэрри пришлось отправить в химчистку, но он весь вечер вел себя так, словно ничего не случилось, и умолял меня прекратить извиняться. Я чувствовала себя ужасно, а получив на следующий день от обиженного мной Гранта в качестве утешения икру, и вовсе расплакалась.

Мы с Грантом оказались весьма схожи в неуверенности в себе. Я не считала и не считаю себя настоящей актрисой, не устаю это повторять. Божественные партнеры научили меня быть приемлемой на площадке, уникальные режиссеры — делать то, что нужно, все мои замечательные кадры — результат работы гениальных операторов, гримеров, парикмахеров, осветителей… Прекрасные фотографии — талант гениальных фотографов и снова гримеров и парикмахеров. Изумительные наряды чаще всего работа божественного Юбера Живанши, хотя со мной работали многие талантливые костюмеры. Мое хорошее настроение — результат заботы многих людей на площадке и вокруг нее. Мой экранный образ создавался всеми, кто окружал меня на съемках, я только старалась не испортить их работу и оправдать их надежды. Без таких помощников я никакая не звезда.

Мне не раз говорили, что слишком строго отношусь к своим способностям и своей игре, но я же знаю, чего стою и что могу. Да, бывало, когда не все оказывалось раскрыто, как в «Моей прекрасной леди», но чаще мне приходилось тянуться за партнерами и требованиями режиссеров, играя буквально «на цыпочках», и если получалось, то это замечательно.

Оказалось, что божественный Кэрри Грант не меньше неуверен в себе. Вот уж никогда бы не подумала! Казалось бы, Грант звезда, любое его движение, любой вздох зрители ловят, затаив дыхание, но он относился к себе очень и очень требовательно. Однажды Кэрри сказал мне:

— Ты должна научиться больше любить себя.

Кэрри Грант совершенно уникальный, вообще, мне везло на уникальных, просто божественных партнеров, но о таком стоит сказать отдельно.

Вообще-то его звали Арчибальд Лич. Кэрри повезло, он вовремя подвернулся «Парамаунту», когда там оказалась свободна роль звезды романтической комедии. На пустующий трон решили посадить нового красавца — Арчи Лича, сделав его Кэрри Грантом.

В Голливуде же придумали для Кэрри Гранта и все остальное — стиль одежды, поведения, жизни… Это одно из условий Голливуда: если актер не имеет собственного уже определившегося стиля либо этот стиль не очень подходит предлагаемому ему амплуа, актер должен поменять все.

Иногда экранный образ создается на основе собственного характера актера, иногда совсем с ним не совпадает, тогда актеру приходится особенно тяжело. Играть определенную роль не только на съемочной площадке или под фотовспышками камер, но и в жизни очень тяжело. У кого-то происходит раздвоение личности, кто-то напрочь срастается с собственной ролью. У Кэрри Гранта этот процесс шел до самого конца жизни, недаром он однажды сказал о себе:

— Все хотят быть Кэрри Грантом, даже я.

Арчи Лич стал Кэрри Грантом только с возрастом. О нем замечательно рассказывала Кэтрин Хепберн, снявшаяся с Грантом в нескольких фильмах. Она говорила, что на съемках Кэрри просто сгусток энергии, способный заразить всех своим мальчишечьим смехом.

Он умудрялся не выглядеть глупым, отпуская на экране иногда весьма плоские шуточки, не выглядеть подлецом, разбивая дамские сердца, покорять экранных красоток, не вызывая ревности у мужской половины зрителей… Кэрри Гранту прощалось многое, если не все, обожавшие его зрительницы ни за что бы не поверили, напиши журналисты нечто не слишком приятное об их любимце, потому репортеры просто оставили актера в покое, так популярность экранного образа позволила Гранту жить своей жизнью.

Но мне кажется, она же ему эту жизнь и ограничила. Настоящий Арчи Лич был далек от Кэрри Гранта, и актеру пришлось столько работать на свой образ, что он сросся с ним. Подозреваю, что для самого Кэрри это было иногда мучительно. Я снималась с Кэрри в одном из его последних фильмов, через пару лет он просто ушел на покой, отказавшись играть еще что-нибудь, но остался в обществе, активно посещая разные мероприятия. Для меня явилось подарком, что Грант сказал, мол, очень хотел бы сняться еще в одном фильме с Одри Хепберн. К сожалению, не случилось…

Общение с ним вне площадки лично для меня оказалось очень легким, я действительно устояла перед чарами Кэрри, и мы стали друзьями, конечно, не такими, как Ингрид Бергман или божественная Грейс Келли, но все же. Я знаю, что когда в 1982 году умерла прекрасная Ингрид, Грант приехал на ее похороны в Швецию и рыдал там, совершенно не заботясь о сохранении своего имиджа. Но это только добавило ему всеобщего обожания.

Не обожать Гранта невозможно, его любили даже бывшие жены. Бывшая супруга Гранта Барбара Хаттон — одна из богатейших женщин того времени — откровенно ревновала Кэрри к своему сыну от первого брака. Грант смеялся:

— Это из-за того, что я вместо развлечения ее душных гостей играл с пасынком в футбол. Но я просто не мог вынести тех, кто обирал Барбару, казалось, еще один титулованный идиот, и я либо задохнусь, либо убью кого-нибудь. С мальчишкой куда интересней.

Кэрри удивительный, он умел быть настолько разным, что никогда не надоедал. Его образ — обаятельнейшего бонвивана, с чувством юмора, ничего и никого не принимающего всерьез, всегда элегантного и явно мечтающего о встрече со своей единственной, но никак ее не находившего, — был просто женским идеалом. Каждой казалось, что она и есть та самая единственная… Бедный Грант, сколько раз ему приходилось убеждаться, что его возлюбленные принимали за чистую монету созданный на экране образ! Взаимное разочарование было трудным, и все же, даже будучи битыми несдержанным в повседневной жизни Кэрри, они готовы были вернуться, если бы он позвал назад.

Только его четвертая жена, родившая Гранту обожаемую им дочку Дженнифер, о которой актер мог рассказывать часами, категорически не собиралась дружить с бывшим супругом. Ну и, конечно, София, замуж за Кэрри не вышедшая и советовавшая мне не попасть под его мужское обаяние.

Услышав, что мне предстоит играть с Кэрри, София Лорен смеялась в трубку:

— Только не влюбись! Кэрри весьма тяжел на руку и безумно ревнив.

У Лорен с Грантом был роман, хотя сам Кэрри не любил об этом вспоминать, считая, что София просто использовала его, чтобы вынудить Карло Понти все же бросить жену и детей. Вполне возможно, ведь именно когда Грант объявил, что готов на все, чтобы удержать красавицу Софию, Понти решился на развод, который удался не сразу. Но Софию тоже можно понять, она боролась за свое счастье и счастье будущих детей. Они оба замечательные, к сожалению, у двух замечательных людей не всегда складываются отношения. Через пару лет после «Шарады» Стэнли Донен предложил Гранту роль в «Арабеске», но, узнав, что партнершей будет София, тот категорически отказался. Теперь уже я смеялась:

— София, не влюбись. Грегори Пек великолепен.

К Пеку у меня совершенно особое отношение, может, потому, что это мой первый настоящий звездный наставник на съемочной площадке? А ведь им мог стать Кэрри Грант, именно ему первому предлагал роль американского журналиста, показывающего сбежавшей принцессе Рим, Уайлер, но тогда Грант решил, что такая роль не для него. Кэрри божественен, но, думаю, так бережно вести меня по роли, как делал это Грегори Пек, он не стал бы.

Я быстро поняла одно: в Гранта не стоит влюбляться, с ним надо просто дружить, а друг Кэрри великолепный!

Мы немало общались вне площадки, а то и просто беседовали в перерывах. Мою дружбу с Софией или антипатию с обиженным на меня Хичкоком, у которого Грант активно снимался, мы старались просто не задевать, зато я получила немало толковых советов и наставлений от опытного Кэрри:

— Кто твой агент?

— Курт Фрингс.

— О!..

Как я поняла, это «О!» было вполне одобрительным. Так и есть:

— Не упускай. Фрингс способен выбить деньги из продюсеров и роли из режиссеров, как выбивал зубы, будучи боксером. Надеюсь, ты получаешь постоянные дивиденды от сыгранных ролей, не ограничиваясь просто гонораром.

— С тех пор, как работаю с Куртом, да.

— Я наслышан о твоих грошовых заработках за «Римские каникулы» и «Сабрину». Ты потеряла миллионы. Неужели красавчик Пек не мог подсказать?

Стало смешно, это явная ревность к Грегори Пеку.

— Я подписала договор раньше, чем познакомилась с красавчиком Пеком.

— А «Сабрина»?

— Договор был на несколько фильмов сразу.

— Акулы Голливуда!

Грант не стал уточнять, что именно эти акулы и создали его самого. А вообще-то он был прав, я действительно получила и за оскароносные «Каникулы», и за так хорошо принятую «Сабрину» просто гроши, но тогда для меня главной была учеба, я пришла в Голливуд никем, прямо на фильмах научилась сносно играть, а потому не могла не быть благодарной студии «Парамаунт», давшей мне путь в Большое кино.

Самому Гранту было чему поучить молодых актеров в отношении финансов, именно он первым догадался включить в договор пункт о процентах с проката. Кэрри не стал подписывать эксклюзивный договор со студией, выговорив себе право сниматься и на других, получил право утверждать сценарии и выбирать для себя проекты, к тому же получал право на часть прибыли на фильмы со своим участием на целых семь лет после их выхода. Это миллионы и миллионы…

После ухода из кино Грант хорошо распорядился заработанными на съемочной площадке деньгами, вложив их в бизнес, и жил очень неплохо, по-прежнему оставаясь кумиром многих женщин.

Ко времени съемок в «Шараде» у Кэрри был не просто огромный опыт комедийных ролей, но и несколько отрицательных персонажей, которые все равно получались настолько обаятельными, что зрители, особенно зрительницы, были готовы простить им все, вплоть до убийств собственных мужей (при условии, что Грант их заменит). Это помогло Кэрри играть и в «Шараде» тоже, из-за его изумительной игры я сама порой не понимала, отрицательный он герой или положительный…

У Гранта было пять браков, во время наших съемок уже развалился третий, после этого Кэрри женился в четвертый раз, и Диана Кэннон родила ему дочку Дженнифер, которую он просто обожал. Однако именно развод с Дианой был самым болезненным и трудным. А потом была его встреча с Барбарой Харрис, которая много моложе Кэрри, но все же сделала его счастливым. С Барбарой Кэрри жил уединенно, практически как мы с Робом.

Удивительно, но именно к Гранту, столько раз женившемуся и разводившемуся, откровенно распускавшему по отношению к женам руки и довольно несдержанному в словах, никакие сплетни и скандальные слухи не прилипали. От него все отлетало, как мячик от стенки. Кому еще поклонницы и журналисты могли бы простить «концлагерь на дому», как называла свою жизнь с актером его четвертая жена Диана Кэннон? Ноу Кэрри было столько обаяния, что никто житейских страстей и не заметил! Поклонницы слишком любили Кэрри Гранта, чтобы верить Диане.

Кэрри номинировали на «Оскара», но каждый раз статуэтка уплывала кому-то другому. Думаю, это потому, что он не был привязан ни к одной кинокомпании и никто не рисковал по-настоящему лоббировать его кандидатуру. Гранту вполне хватало зрительской любви, к которой он относился очень серьезно. Тут у нас с Кэрри возникло редкостное единодушие. Как и он, я не слишком доверяю случайным фотографиям, а потому не люблю их. Сделать неудачный снимок можно даже самой большой красавицы — не тот ракурс, не тот свет, не то настроение у человека… К чему подлавливать актера или актрису и щелкать затвором камеры, приводя их в замешательство?

Я всегда требовала, чтобы мне показывали снимки, которые собирались опубликовать, и считаю, что правильно делала. Не все со мной согласны, но мое мнение твердо, я имею право на собственную жизнь, имею право в какие-то минуты быть просто некрасивой или чем-то недовольной, но тот, кто увидит фотографию, сделанную в такой момент, может не узнать, почему именно я скорчила гримасу, не станешь же каждому объяснять про камешек, попавший в туфлю, или о том, что болят глаза от софитов…

Грант оказался таким же, он строго следил за снимками, сам отбирал или забраковывал часть из них, чего требовал и от меня тоже. Я соглашалась.

Съемки шли довольно легко, затруднения в общении мы не испытывали, никто не напивался и ничего не срывал, весело, гладко, дурашливо. Такое счастье у меня еще будет в фильме «Какукрасть миллион». Может, Грегори Пек прав, и мне стоило всю жизнь играть такие легкие комедии? А как же тогда «История монахини»?

Но во время съемок я узнала потрясающую новость: Уорнер все-таки купил права на экранизацию мюзикла «Моя прекрасная леди», заплатив немыслимую по тем временам сумму — 5,5 миллиона долларов! Это означало, что начинается подбор актеров на роли. Сам мюзикл имел невообразимую популярность на Бродвее, теперь Уорнер надеялся перебить ее популярностью всемирной.

Я мечтала о роли Элизы Дулиттл с первой минуты, как увидела мюзикл на сцене. Божественная роль, остроумная, легкая, лукавая… Но очень трудная в вокальном исполнении, там много сложных песен и нужен хороший, сильный голос. У меня такого нет и никогда не было, но успех в «Забавной мордашке», когда после долгих репетиций и занятий с преподавателем вокала мне удалось весьма прилично спеть, позволял надеяться, что получится и в «Леди».

Курту полетела телеграмма с просьбой сделать все, чтобы заполучить эту роль для меня. Фрингс принялся за дело.

Мое беспокойство усугубило сообщение, что Кэрри Гранту предложено сыграть профессора Хиггинса, правда, он отказался, считая, что лучше Рекса Харрисона, который играл и на Бродвее, никто этого не сделает. На что надеялась я? На свою известность и на то, что внешне вполне подхожу для такой роли.

Курт Фрингс — один из лучших агентов, помогла и моя популярность в Европе, ведь студия надеялась за громадные деньги снять бестселлер не только для Америки, но и для Европы, а Джулия Эндрюс тогда была в Европе мало известна. Все сложилось в мою пользу, и немного погодя я могла радоваться — роль Элизы Дулиттл была предложена мне!

Обрадовавшись, я не придала большого значения главным моментам, сыгравшим роковую роль лично для меня. Фильм получился божественный, собрал невиданный «урожай» «Оскаров» — 12 номинаций, из них восемь самих статуэток! Такого не помнил никто. Но ни среди награжденных, ни даже среди номинированных не оказалось исполнительницы главной роли — Одри Хепберн.

И все равно, даже знай я, что не получу ничего, рвалась бы играть эту роль. Я мечтала о ней еще с того времени, как увидела впервые на бродвейской сцене. В спектакле, где роль Элизы Дулиттл исполняла Джулия Эндрюс, была занята и моя обожаемая Кэтлин Несбитт. Приехав посмотреть ее, я ходила на спектакль несколько раз, мысленно играя вместе с Джулией каждую сцену.

Узнав, что на студии принято решение отдать роль мне, я переживала, что Джулия обидится, но она отнеслась спокойно. И тогда я допустила ошибку, стоившую очень дорого…

Но о «Моей прекрасной леди» нужно говорить отдельно, настолько она прекрасна.

«Моя прекрасная леди». Дорогая цена самоуверенности

Даже сейчас, через столько лет после съемок, у меня мороз по коже от одного воспоминания о фильме. «Римские каникулы», «Забавная мордашка», «Как украсть миллион», «Шарада», «Завтрак у Тиффани» были праздниками, «История монахини» трудной душевной работой. «Моя прекрасная леди» сочетала в себе все — тяжелый труд, упорство, с которым я училась петь, и праздник из-за божественных партнеров, работы всей съемочной группы, костюмов, самого текста и прочего, прочего, прочего…

Я получила эту возможность — сыграть Элизу Дулиттл! Уже одно это было праздником.

Сам мюзикл создан на основе пьесы Бернарда Шоу «Пигмалион». По сюжету сухой, довольно занудный профессор Генри Хиггинс заключает пари со своим другом, что может обучить хорошим манерам и произношению любую замарашку так, что светское общество ни за что не догадается, кто она. Как раз в тот момент приятелям подворачивается действительно замарашка — продавщица цветов, у которой жуткий выговор «кокни» — лондонских низов — и ни малейшего представления о правилах приличного поведения. Пари заключено, работа началась.

Генри Хиггинс действительно перевоспитал Элизу Дулиттл, и ее приняли за заезжую принцессу. Кто же тогда мог подумать, что между сухарем-учителем и строптивой ученицей вспыхнет настоящее чувство?

Я мечтала об этой роли, как только появилась на Бродвее. Это, конечно, было заоблачной высью, потому что у роли есть много сложных вокальных номеров. У меня таких данных просто не было, о нескольких простых нотах и гитарном сопровождении речи идти просто не могло, но я так хотела эту роль…

В бродвейском спектакле Элизу Дулиттл играла Джулия Эндрюс, вокальные данные которой были просто великолепны! Молодая, красивая, задорная, она и пела, и двигалась прекрасно, чем обеспечила обожание зрителей. Мюзикл на Бродвее выдержал 2717 представлений, билеты раскупались на полгода вперед, сам спектакль сняли, кажется, просто потому, что он надоел самим исполнителям. Профессора Хиггинса на театральной сцене играл Рекс Харрисон, который работал в паре с Джулией Эндрюс с удовольствием и полным взаимопониманием.

Вдохновленный сценическим успехом «Моей прекрасной леди», Джек Уорнер заплатил за право экранизировать мюзикл сумасшедшую по тем временам сумму — 5,5 миллиона долларов! Бюджет картины грозил превысить 17 миллионов, сделав ее самой дорогой на то время. Все обещало немыслимый блеск. Снимать фильм предстояло Джорджу Кьюкору, костюмы создавать божественному Сесилу Битону… Конечно, я предпочла бы своего обожаемого Юбера, но тот не участвовал в создании исторических костюмов. Художники трудились над декорациями, шились роскошные костюмы, изучалось все, что имело отношение к началу двадцатого века, потому что действие фильма происходит в 1912 году.

Мне снова предстояло погрузиться в мир костюмных съемок и даже для начала сыграть замарашку, но беспокоило не это. Я прекрасно понимала, что не обладаю достаточными вокальными данными для блестящего исполнения своих партий, а потому решила усердно трудиться над постановкой голоса все время подготовки к съемкам, чтобы к началу записей спеть достаточно хорошо. Кьюкор и Уорнер обещали мне это.

В составе «Моей прекрасной леди» я была «пришлой», «чужой», причем не слишком желанной чужой. Дело в том, что в бродвейском спектакле профессора Хиггинса тоже играл Рекс Харрисон, оформлял его Сесил Битон, даже Альфреда Дулиттла, отца Элизы, играл тот же Стэнли Холлоуэй, что и в спектакле. Не хватало только замечательной Джулии Эндрюс, которую я и заменила. Заменила против воли всех участников!

Харрисон желал видеть в этой роли свою партнершу по сцене, остальные тоже, не говоря уже о зрителях и даже критике. Мюзикл обожали, Джулию в роли Элизы тоже, иногда казалось, что мне не могут простить такого «захвата» роли, тем более сама Эндрюс очень хотела сыграть и в кино. Не стоит говорить, что меня страшно нервировало такое положение дел. Может, Кэрри Грант, которому предлагалась роль профессора Хиггинса, прав, отказываясь в пользу Рекса Харрисона? Правда, вежливый, когда нужно, Грант облек свой отказ в мягкую, почти ироничную форму, заявив, что его английский куда хуже моего и больше похож на язык Элизы Дулиттл, чем ее учителя.

Преодолевать такое пусть не сопротивление, но неприятие трудно, я не знала, что все еще впереди. С Харрисоном мы подружились на съемках, с остальными тоже, а вот переубедить зрителей и критику, что я играю не хуже, чем исполнительница в бродвейском спектакле, в Америке не удалось. Европа, не видевшая Джулию Эндрюс на Бродвее, приняла меня хорошо, Америка нет. Свою роль в этом сыграл еще один не слишком приятный факт, но о нем чуть позже.

Это было время, когда я почти забыла о существовании Мела Феррера, со мной в Америку отправился Шон и его няня-итальянка, у меня была масса работы и не меньше беспокойства по поводу собственного предстоящего исполнения. Феррер снимался во всякой ерунде, чтобы не оставаться без дела. Думаю, он сам сбился со счета, в каком количестве откровенной халтуры сыграл, но Мела это устраивало, он считал, что актер не должен простаивать и дня. Я так не считала, но переубеждать мужа было просто бесполезно. Наш брак трещал по швам, но этот треск я просто не слышала из-за голоска своего обожаемого двухлетнего сынишки и собственных вокальных упражнений.

Ежедневные занятия вокалом и репетиции со специалистом по дикции, исправляющим мое классически правильное произношение на характерное для кокни, дали свои результаты, я стала вполне прилично петь и говорила так, словно полжизни провела в лондонских трущобах. Особенно меня беспокоил вокал, словно что-то предчувствуя, я несколько раз переспрашивала Уорнера:

— Я сама буду петь?

Уорнер подтвердил:

— Да, голос достаточно окреп, чтобы справиться почти со всеми вокальными трудностями, там, где не получится, несколько нот заменим другим голосом.

Мне бы насторожиться, но я решила, что еще успею доработать и все будет в порядке.

Когда я только начинала репетировать, однажды мне показалось, что в зале в углу в сторонке сидит Джулия Эндрюс. Но позже, внимательно приглядевшись, я никого не увидела. Неприятное чувство, что за тобой следят. Я понимала досаду Джулии: столько лет с блеском играть эту роль, а потом узнать, что почти всех актеров спектакля оставляют в экранизации, а тебя лишают возможности играть только потому, что твое имя мало известно по другую сторону океана. Но ведь и мне оказалось не легче! У Эндрюс блестяще сочетались актерские и вокальные данные, то, на что мне потребовались недели репетиций и немало усилий, она исполняла легко, словно играючи.

Через пару дней, получив от Джулии письмо с замечанием обратить внимание на песню «Подожди, Генри Хиггинс!», в исполнении которой должно быть больше силы, я поняла, что она действительно сидела в углу и слушала. Кроме того, Эндрюс напомнила, чтобы я была осторожней в «Я могла бы танцевать всю ночь», может, там стоило бы часть вокала записать с чужим голосом, чтобы не сорвать собственный?

Это были дельные советы. Понимая, что она совершенно права, я не вытягиваю партию как надо, я все же решила не сдаваться. Оказывается, Джулия надеялась, что если уж не играть роль Элизы, то хотя бы петь ей позволят, тем более у нас похожи голоса, только ее поставлен и много сильнее. Но, желая избежать даже такой конкуренции, Уорнер отказал ей в этом.

На счастье Эндрюс, в это время ее пригласили на студию Диснея сниматься в уникальном проекте в роли Мэри Поппинс. Удивительная идея сочетать мультяшных героев с настоящими дала блестящий результат, а вокал Джулии Эндрюс пришелся там как нельзя кстати, за эту забавную и великолепно сыгранную роль она получила «Оскара»!

Я настаивала на собственном исполнении всех песен, хотя по договору студия имела право привлечь другую исполнительницу вокальных партий. Меня поддерживали и Кьюкор, и Уорнер, вселяя и вселяя надежду услышать собственный голос с экрана не только в диалогах, но и в вокале. Все партии должны быть записаны отдельно, а потом просто «подставляться», с этим я знакома по съемкам «Забавной мордашки», когда в Париже мы с Астером только открывали рты под собственную фонограмму, поэтому особенно не беспокоилась.

Кьюкор куда больше занимался моей игрой, причем его меньше волновало то, что будет, когда цветочница Элиза превратится в леди Элизу, и гораздо больше, как выглядит и ведет себя замарашка. Постепенно я поняла почему — именно это могло стать в моей игре провальным, и едва не стало. У Кьюкора с Битоном даже начались трения. А у меня с гримерами. Мне вовсе не хотелось, чтобы грязь под ногтями и на лице портила меня совсем, но режиссер был непреклонен: грязь должна быть настоящей! Черные полоски под ногтями, настоящая пыль на искусственных булыжниках под ногами, потрепанная одежда, почти лохмотья, грязь на лице… Но я все равно услышала чье-то замечание:

— Нет, на замарашку не похожа…

— Да, это не Эндрюс…

Это было то, чего я меньше всего желала. Если еще и во время пения произнесут такое, ничего хорошего не получится.

Сложности добавлял категорический отказ Рекса Харрисона записывать вокал заранее:

— Я не просто пою, я обыгрываю каждую фразу! Это не пластинка, а действие.

Ему хорошо, по роли профессору Хиггинсу позволялось даже не петь, а скорее говорить речитативом, я же должна в каждой песне показывать все, на что способна и чему научилась.

Но я боролась. Недаром Джордж Кьюкор говорил: «Если падаешь, всегда можно приземлиться на ноги. Нужно только точно знать, где эта земля».

Кьюкор знал, недаром он открыл столько дарований и снял столько совершенно разных по жанрам, но одинаково гениальных фильмов. С Джорджем с удовольствием работали и Грета Гарбо, и Кэтрин Хепберн, и Мэрилин Монро… он «открыл» Кэрри Гранта, Энтони Перкинса… да много кого. Правда, водился за Кьюкором грешок — особое внимание к актрисам, приведшее даже к увольнению из двух роскошных проектов — «Волшебника из страны Оз» и «Унесенных ветром». Но Джордж не расстроился, он просто принялся снимать другие фильмы с другими актрисами, одна «Филадельфийская история» чего стоила.

Получив возможность снимать «Мою прекрасную леди», Кьюкор откровенно заявил журналистам, что это для него никакой не мюзикл, а просто пьеса с музыкой. Я была с ним согласна и считала, что это сильно облегчит работу на площадке. Ошиблась. Нет, работать с Кьюкором оказалось легко, трудности нашлись в другом.

Замарашка… оборвыш… и это все, когда статистки, изображающие дефилирующее мимо высшее общество, носят потрясающие наряды Сесила Битона!

Однажды я просто не выдержала и принялась прямо в гримерке наряжаться в одно платье за другим, надевать шляпы, набрасывать на плечи боа… Какой же это был восторг! Ободренная восторженными восклицаниями, я устроила настоящее дефиле, как в фильме «Забавная мордашка». Закончился невольный показ тем, что Уорнер просто разрешил мне устроить фотосессию в особенно понравившихся нарядах. Она удалась еще больше, чем само дефиле.

В порыве эмоций я почти сокрушенно заявила Сесилу Битону, что зря согласилась на роль Элизы Дулиттл, у нее так мало красивых платьев! Битон был того же мнения, он считал, что роль замарашки, даже превращавшейся в леди, не для меня, потому что я уже леди. В каком-то интервью он даже сказал, что именно из-за моей светскости не очень удалась главная сцена фильма — первый бал цветочницы, потому что Элиза должна чувствовать себя не слишком уверенно, ведь, несмотря на все обучение, это не ее место, и девушка прекрасно это понимает. А у меня, мол, сразу чувствуется, что мое место на балу в роскошном платье, а не на мостовой в тряпье.

Наверное, он прав, я действительно мучилась, пока мы не отсняли сцены до переезда в дом Хиггинса, но и там играть бывшую замарашку было тяжело. Это не моя роль, не мой характер. Борясь за нее, я представляла только одно: победу Элизы над Хиггинсом и ее триумф на балу, забывая, что абсолютно большая часть фильма посвящена происходившему до этого. Но тогда я этого не понимала, а все вокруг уверяли, что я играю прекрасно, пою хорошо, все идет отлично.

Кьюкор — не Уайлер, он добровольно по тридцать дублей не делал, зато делал под нажимом Рекса Харрисона. Рекс, словно оправдываясь перед всеми, кто видел его на Бродвее, старался превзойти самого себя, без конца совершенствуя и совершенствуя свою игру, борясь за каждую фразу, каждый жест. Это прекрасно, но очень трудно для меня.

Страшно раздражал грим и вообще все, что касалось цветочницы Элизы, терпеть не могу растрепанные волосы, неопрятность, а здесь нужно делать вид, что для меня это привычно. К тому же Кьюкор решил действовать наверняка и каждую свою придумку тут же снимал, делая десятки дублей в разных вариантах. Одну и ту же сцену мы проигрывали несколько раз, играя чуть иначе, и несколько раз снимали.

Рекс Харрисон оказался очень похож на собственного героя, он держал себя со мной так, словно и был тем самым профессором-воспитателем, то есть совсем не дружелюбно. Особенно ему удавалось это, когда требовалось показать раздражение Хиггинса на непонятливую или не желавшую подчиняться Элизу. Нет, Рекс не грубил, он просто отказывался помогать мне и идти навстречу. Совсем недавно купавшаяся в обожании Кэрри Гранта и окружающих, я чувствовала себя почти несчастной, страшно нервничала из-за вокала, а еще из-за новых планов Мела.

Мой супруг носился с очередной утопической идеей, намереваясь снимать очень дорогого «Питера Пена», где роль Питера отводил мне. Возникли разногласия со студией Диснея, у которого были все права на экранизацию этой книги, Феррер злился, злил меня, я нервничала и однажды даже сорвалась, накричав на ни в чем не повинного фотографа. Пришлось извиняться.

Настроение на некоторое время поднял переход к сценам, в которых Элиза появляется на балу уже в наряде леди. Наконец-то я получила возможность играть то, ради чего напросилась на эту роль! Вот тогда все увидели настоящую Одри Хепберн. Я помню изумленное восхищение труппы, когда я впервые вышла в белом бальном платье Элизы. Хотелось громко сказать:

— Вот так-то!

Но почти сразу последовал страшный удар: мне наконец объявили, что, как бы я ни старалась, песни не звучат достаточно хорошо, а потому в фильме будет голос Марии Никсон! Я не могла поверить своим ушам. Столько усилий, столько надежд, и все прахом?!

— Почему?!

— Одри, мы не можем рисковать, твое исполнение недостаточно хорошо.

— Позвольте мне перезаписать, у меня все получится!

— В смете не заложены деньги на перезапись, к тому же все готово.

Это был просто крах!

— Вы отняли у меня половину роли!

— Одри, свой миллион вы получите все равно. У нас не может быть никаких личных пристрастий, все ради дела.

Что было делать: плакать, умолять? Но если песни в исполнении Марии Никсон уже записаны, значит, все было заранее известно, а меня просто дурачили похвалами?! Аплодировали, как маленькой девочке, чтобы не надула губки в обиде? Я знала, что в похожей ситуации Мэрилин Монро закатила сцену и вытребовала, чтобы все песни, исполненные ею, вошли в фильм. Я не Мэрилин и так сделать не смогла.

Попросилась домой пораньше, весь вечер проплакала, прячась от остальных, не хотелось, чтобы кто-то видел мои слезы и мое отчаянье. Едва ли я согласилась бы, зная, что петь будет кто-то другой. Но еще хуже, что меня почти до конца держали в неведении, хвалили, обнадеживали… Кроме того, я не была уверена, что теперь совпадут движение губ и звук, ведь, когда мы снимали «Забавную мордашку», столько сил было потрачено, чтобы жестикуляция совпадала со звуком! А интонации? Я уже чувствовала, что все будет звучать вразнобой.

Вдруг меня взяло зло на саму Марии. Если она записывалась, значит, точно знала, что будет звучать ее голос? Знала, но от меня скрыла! Мы не были дружны, но такой поступок граничил с подлостью. Когда я все же получила возможность высказать Марии свое отношение к такому поведению, та пожала плечами:

— Ты делала свое дело, я свое. А претензии к режиссеру и к Уорнеру.

А еще меня пронзило понимание, что знала не только Марии, но и Джулия Эндрюс, возможно, она, послушав тогда мое исполнение, сказала свое веское слово, перевесившее чашу весов не в мою пользу? Не знаю… А Харрисон, неужели он тоже знал? Типично голливудский способ решать дела — выгода и только выгода, на остальное наплевать.

Только я знаю, чего стоило довести дело до конца и не подать вида, насколько я удручена и обижена. Пригодилось мамино воспитание. Леди не плачут и не взрываются. Я терпела, но боль внутри скрутила такая, что не хотелось не то что играть, но и никого видеть. Я понимала, что лично для меня это провал. Я так давно мечтала об этой роли, с таким трудом добилась ее, так старалась научиться петь, но даже если запомнят меня как Элизу Дулиттл, то обязательно вспомнят, что пела не я.

Мама только пожала плечами:

— Как можно на что-то надеяться в Голливуде? Значит, ты недостаточно хорошо спела…

По всеобщему признанию, фильм удался, он был номинирован на «Оскара» по двенадцати(!) позициям и восемь статуэток получил: как лучший фильм, за режиссуру, лучшую мужскую роль, за работу художников, оператора, за лучшие костюмы, музыку и звук. Четыре номинации остались без награды: актер и актриса второго плана, за монтаж и за сценарий.

Фильм был номинирован по всем возможным позициям, кроме одной — за лучшую женскую роль!

Журналисты выдвигали несколько разных соображений: от ссоры внутри студии до соображений, что выдвигать на «Оскара» актрису, не спевшую в мюзикле ни одной песни, нелепо. Они правы, исполнение песен другой актрисой навсегда лишило меня ощущения принадлежности роли Элизы Дулиттл. Писали, что актеры Американской академии киноискусства отвергли меня в отместку за то, что Уорнер не взял на роль Эндрюс. Но это нелепо, сам Уорнер-то получил статуэтку за фильм.

Когда меня саму спрашивали, почему это произошло, я только пожимала плечами:

— Я недостаточно хорошо сыграла эту роль.

Мама права, нужно было петь лучше, не было бы Марии Никсон. Была ли обида? Конечно, но я сумела с ней справиться. Но одно знала точно: я больше никогда не буду сниматься у Джорджа Кьюкора и на студии Уорнера. Хотя в то время я вообще сомневалась, что когда-либо смогу сниматься снова, слишком трудно получить роль, о которой мечтала столько лет, и быть так грубо обманутой в своих лучших стремлениях. Если бы мне сразу сказали, что мое исполнение песен не подходит, я уступила бы роль другой…

Джулия Эндрюс, которой из-за меня не досталась роль Элизы Дулиттл, получила «Оскара» за роль Мэри Поппинс у Диснея. При вручении она сначала поблагодарила Уорнера, и все поняли за что — своим отказом взять ее в фильм он обеспечил ей участие в других, более успешных проектах. Мне пришлось вручать «Оскара» Харрисону за лучшую мужскую роль, и тот не нашел ничего лучше, как поблагодарить нас с Эндрюс обеих, сказав, что ему приятно стоять между двумя «прекрасными леди», которые играли с ним на сцене и в кино.

Я поздравила Джулию Эндрюс от души, она не виновата в моих неприятностях и просчетах, действительно, не стоило верить фальшивым словам Уорнера и Кьюкора, никто не виноват, что я возомнила себя певицей. Мне самой прислала телеграмму Кэтрин Хепберн, получавшая заветную статуэтку много раз:

«Не расстраивайся, ты еще получишь второго «Оскара» за какую-нибудь роль, которая того не будет стоить». Я понимала, что она права и не права одновременно. За сестру Люк в «Истории монахини» или за Холи Голайтли в «Завтраке у Тиффани» я тоже «Оскара» не получила, но эти роли мне дороги не меньше, чем замечательная роль сбежавшей из дворца Анны. Кто знает, по какому принципу судьба распределяет награды? Или их просто не нужно ждать совсем, получая как подарок? Наверное. Но я не ради награды хотела играть Элизу Дулиттл, я не меньше хотела спеть ее. Жаль, что не вышло…

Так состоялась (или не состоялась) «Моя прекрасная леди», о которой я столько мечтала и которая получилась столь неудачной лично для меня. Я никогда не говорила о неудаче, в конце концов, в фильме не только песни, но и актерская игра. Элиза Дулиттл не моя Наташа Ростова, застывшая на одной ноте на целый фильм, цветочница все же доросла до сильных эмоций последних сцен, но неприятный осадок, безусловно, остался. И вовсе не из-за «Оскара», а из-за обмана.

Моя приятельница Дорис Клайнер была замужем за удивительным и странным актером Юлом Бриннером, странным во всем. Юл долго разыгрывал из себя монгольского принца и носил, как в знаменитой роли сиамского короля в фильме «Король и я», длинные черные волосы, а потом по совету Марлен Дитрих обрился наголо и настолько свыкся с этим обликом, что остался таким на всю жизнь. Бриннер был по крайней мере наполовину русским, имел ту самую загадочную русскую душу, изводил всех своих жен и любовниц, ожидая и от них каких-то душевных устремлений, в 1956 году, получив «Оскара» за «Король и я», сказал свое знаменитое:

— Я надеюсь, вы не ошиблись, вручая его мне, потому что обратно я не отдам.

Дорис вышла замуж за Юла прямо на съемочной площадке вестерна «Великолепная семерка», где Бриннер играл роль главного парня из семи — Криса, принесшую ему пусть не второго «Оскара», но славу и безумную любовь зрителей. Если после игры в «Король и я» никто уже не представлял, что на голове у Юла могут расти волосы, то после «Семерки» — что он может быть еще кем-то, кроме ковбоя. Бриннера воспринимали теперь только так: с бритым черепом, в ковбойском наряде и на лошади.

Сам Юл возненавидел эту роль, потому что играть пусть и симпатичного, но глуповатого ковбоя долго невозможно, а уж многие годы тем более. Однажды они с Френком Синатрой устроили в Лас-Вегасе… похороны куклы, изображающей Криса из «Великолепной семерки»! Похороны были организованы пышно, за катафалком с куклой шла огромная толпа, умолявшая:

— Юл, воскреси его! Оживи его, Юл! Мы любим Криса!

Но Бриннер в одеянии священника гнусавым голосом тянул отходную молитву (по-русски!) и грозил собравшимся кулаком. На площади поставили столы и желающих угощали русской водкой, блинами и еще чем-то. Сам Юл пил водку прямо из горлышка бутылки и танцевал на столе что-то невообразимое, приседая и выбрасывая вперед ноги.

Куклу похоронили, но от необходимости играть подобные роли это Бриннера не избавило. Кстати, с Дорис они довольно быстро разошлись, несчастная женщина сильно страдала, не понимая, чем же не угодила странному русскому мужу. Бриннер женился еще несколько раз, продолжая изумлять всех: на его вилле у Женевского озера жила целая стая… пингвинов!

Но я вспомнила Юла Бриннера не из-за Дорис, пингвинов или танцев вприсядку. Он ненавидел роль Криса, а еще мечтал, чтобы копии фильма с ним в роли Мити Карамазова сгорели все разом. Фильм действительно получился роскошный, как наша «Война и мир», но совершенно пустой, публика не могла понять, что же такое есть в этих русских, что никак не удается постичь остальным.

Я ловила себя на том, что иногда также хотела бы уничтожить пленки с «Войной и миром», не потому, что мы сыграли плохо, а потому, что сыграно безлико. Хотелось, как и Юлу, просто забыть о существовании этого фильма. Желание почти исполнилось, мне редко о нем напоминали. Но «Мою прекрасную леди» никто забывать не собирался, фильм вышел великолепным и достойно собрал целый букет «Оскаров». Если статуэтки не досталось мне, то себя и надо винить.

Мама ничего не говорила, но я точно знала, что именно она думает. Если бы с самого начала я не возомнила себя певицей и согласилась на дубляж, мы могли бы спеться даже не с Марии Никсон, а с Джулией Эндрюс получился бы великолепный тандем! У Джулии голос хорош и на мой похож, можно было бы отрепетировать каждую музыкальную фразу, каждое движение, чтобы все совпадало не только по времени, но и по духу. Никсон записывалась тайно от меня (я ее не виню, хотя тогда была очень обижена за, как считала, предательство), а потому совсем не по роли, у нее просто красивое, правильное, сильное исполнение, но на Элизу Дулиттл в моей игре не похоже. Получается, что в фильме две Элизы — одна движется и говорит, а вторая поет. Разве такой разлад мог получиться удачным?

От понимания, что, даже не имея возможности действительно спеть достойно, я все же могла бы пойти на компромисс и согласиться с дубляжом, тем самым улучшив роль, но не сделала этого, становилось особенно не по себе. Мама права, моя самоуверенность погубила роль моей мечты. Тогда я этого не понимала, ни с кем не желала обсуждать «Мою прекрасную леди», все считали, что я просто обижена из-за «Оскара», кто-то сочувствовал, кто-то тихонько злорадствовал… Я пыталась объяснить, что считаю такое положение вполне заслуженным, но чем больше объясняла, что понимаю недостатки игры и вполне согласна с оценкой моей работы, тем хуже получалось, покаяние воспринимали как хорошую мину при плохой игре. Очень неприятное ощущение.

Самым разумным было просто перестать оправдываться и на все обращать внимание, что я и сделала. В конце концов, жизнь ролью Элизы Дулиттл не ограничивается, у меня есть другие роли, есть Шон, есть семья.

Я попыталась наладить семейные отношения, весьма пострадавшие из-за съемок, помогала Мелу в его бесконечных начинаниях, потом мы купили свой дом в Испании якобы для того, чтобы отдыхать там, хотя прекрасно понимали, что он будет пустовать. Делали вид, что все еще может наладиться, но в глубине души знали, что наш брак уже не склеить. По моему настоянию был куплен дом, ставший моим настоящим домом, которого я не имела с детства, — в Толошеназе. Я назвала эту небольшую виллу «Ла Пасибль» — «Безмятежная», «Спокойная», «Умиротворенная»… Мне так необходимо было это самое умиротворение!

Джордж Кьюкор прислал предложение сняться в мюзикле(!) «Оливер». Как можно после такого провала с пением снова звать меня в мюзикл? На что рассчитывал Джордж — что я соглашусь открывать рот под чужую фонограмму? Или что с горя вдруг запою, как Марии Никсон?

Пришлось вежливо отказать.

Одновременно с этим Мел узнал, что Уорнер готовит экранизацию «Подожди до темноты» Фредерика Нота, пьесы о слепой девушке, в доме которой преступники ищут наркотики, о чем она сама не подозревает, а потому ей угрожает гибель. Я не имела ни малейшего желания снова связываться с Уорнером, даже думать об этом неприятно, но продюсером фильма предполагался Феррер. Уорнер просто знал, чем меня взять.

У меня было жуткое ощущение, что попала в какие-то сети, замкнутый круг, из которого не выбраться. Не хотелось даже слышать о Кьюкоре, Уорнере, Голливуде и «Оскарах», вместе взятых. Нервы не годились никуда, хотелось просто спрятаться от всех и заниматься только Шоном.

Спасло меня… ограбление! Но что это было за ограбление!..

Самое замечательное ограбление. «Как украсть миллион»

Я больше не была ничего должна «Парамаунту», а потому могла сниматься на любой другой студии. Я многое пережила и многое поняла, стала совсем иной, чем была во время съемок благословенных «Римских каникул», поняла, что могу играть серьезные роли, но также поняла, что слишком многого не могу. Так и не стала трагической актрисой, а потому с восторгом приняла предложение сыграть в комедии.

Курт Фрингс прислал мне сценарий Гарри Курница с уверениями, что съемки в Париже, режиссером будет обожаемый мной Уайлер, костюмы создаст Живанши и никаких сцен с замарашками не предвидится. Это бальзам на душу. Легкая комедия, для съемок которой на студии «XX век Фокс» Курту удалось привлечь мою любимую команду — оператора Чарльза Ланга и пару де Росси — Альберто и Грацию. Когда мы начали работу, Грация вздохнула:

— Сюда бы еще Грегори Пека…

Я была с ней абсолютно согласна, но Грегори играть роль молодого, озорного детектива, притворяющегося грабителем, просто не мог, правда, мой партнер Питер О’Тул был не хуже. Комедия получилась по-настоящему искрометной и легкой.

По сюжету дочь талантливого художника, который вместо того, чтобы писать собственные картины, занимается подделкой импрессионистов и успешно продает свои «творения», вынуждена выручать папашу. Выставленная в музее великолепная статуэтка обязана быть застрахованной, но для этого она должна пройти специальную экспертизу, которая, конечно же, выявит, что мрамор не старый, тогда художнику крах, его ждет тюрьма, несмотря на то что его работы ничуть не хуже тех, которые он копировал.

Дочь не может допустить ареста отца, а потому нанимает детектива, прикинувшегося грабителем, чтобы украсть статуэтку из музея.

Смешные перипетии похищения, искрометный юмор диалогов между участниками комедии, возможность снова сниматься у обожаемого Уайлера, покрасоваться в нарядах Живанши, почувствовать прикосновение рук семейной пары де Росси — это словно вернуться на много лет назад в счастливые времена «Римских каникул»! Мне и в голову бы не пришло отказаться, напротив, я почти застонала:

— О-о-о… согласна!

Юбер, узнав, что предстоит одевать меня в таком фильме, обрадовался:

— Одри, у меня прекрасные идеи. Ты будешь одета, как стиляга.

— Как кто?!

— Так сейчас называет себя та молодежь, что не ходит в драных брюках и рубашках, а старается выглядеть модно.

— Ну какая же я молодежь, Юбер!

— Ты ведь играешь не светскую леди средних лет, не замарашку, перевоспитанную в образец стиля начала века, не ночную бабочку и даже не сбежавшую принцессу. Ты играешь современную молодую девушку со средствами, а потому должна подать пример, как одеваться. Я сделаю тебе такие костюмы, которые будут копировать на улицах тысячами. Согласна? Ты продемонстрируешь мою будущую коллекцию, по крайней мере, часть ее!

Я абсолютно доверяла Живанши, ведь все, что он делал для меня до сих пор, вызывало только восторг, но стать иконой молодежного стиля в моем возрасте…

— Конечно, я выгляжу моложе своих лет, достаточно стройна, даже слишком стройна, но мне тридцать шесть и подавать пример молодежи…

— Успокойся. Приезжай, я покажу тебе рисунки.

Это было что-то невозможное! Я поняла, что, даже если съемки фильма сорвутся, закажу всю прелесть у Живанши для себя лично. М-м-м… это действительно стиль, да еще какой!

— Юбер, я тебя обожаю! А еще твою коллекцию.

— Только эту?

— Все! Бывшие и будущие.

Он не ошибся, копировали и впрямь — от костюмов до ночной сорочки и шляпы в форме каски с большими очками. Комедия получилась просто великолепная, гротескная, легкая, но, кажется, нашлись те, кто ходил на фильм второй и третий раз, чтобы хорошенько разглядеть именно творения Живанши.

Так хорошо мне не работалось со времен «Римских каникул»! Наша развеселая компания только и делала что смеялась. Не понимаю, как мы успели при этом еще и снять фильм? Постоянный смех — единственное, что заставляло делать дополнительные дубли, ну как можно спокойно смотреть на вращающего глазами моего экранного папашу, которого играл Хью Гриффит? Все в этом фильме утрировано, но не настолько, чтобы выглядеть просто сказочным или превратиться в глупость. Когда Хью, делая страшные глаза, произносил свое знаменитое «О!», я с трудом сдерживалась, чтобы не схватиться за живот, краем глаза замечая, что ассистенты, осветители и все, кому в кадре быть не полагалось, с удовольствием хохочут. Казалось, следующим жестом он картинно схватится за голову, но Гриффит продолжал реплику как ни в чем не бывало, и все понимали, что вот это «О!» обычно для его персонажа.

Густые брови, торчащие усы и страшные округленные глаза вкупе с утрированной манерой ужасаться или восторгаться делали персонаж Гриффита невозможно смешным.

До желудочных колик меня смешил Питер О’Тул, Уайлер даже грозил, что, если из-за его выходок будут сорваны съемки, вычтет неустойку из его гонорара. Грозил, но сам хохотал вместе со мной. С таким «преступником» я согласна отправиться красть даже Джоконду! А если бы нас еще и посадили потом в одну тюрьму… Нет, не согласна только из-за одного: рядом не было бы Шона, расставаться со своим мальчиком лет на двадцать, только чтобы похохотать с Питером, я не могла.

Комедия веселая, искрометная, что ни фраза — подарок, перипетии очаровательны. Герой Питера, которого она приняла за грабителя-домушника, в действительности оказывается детективом, занимающимся разоблачением подделок живописи. Но ему приходится стать грабителем, чтобы вместе с моей героиней украсть то, что принадлежит ее отцу, — статуэтку Венеры. Украсть и… вернуть непутевому папаше, это поможет избежать экспертизы. Статуэтку изваял, конечно, не Челлини, а дедушка моей героини с ее бабушки, как заметил папаша, еще тогда, когда бабушка не стала злоупотреблять мучным на ночь… Вот такие реплики приводили в восторг сначала нас, а потом и публику.

Одна реплика, заставившая меня воскликнуть «О-о-о-о!» даже во время съемки, принадлежала не сценаристу, а самому О’Тулу. Надевая на меня халат уборщицы музея, на вопрос «зачем?» он усмехнулся:

— Живанши тоже нужен отдых.

Сказано это было так серьезно, что я едва не засмеялась прямо в кадре.

Много смешного было в мелочах, Уайлер мастер организовывать такие мелочи, а Ланг подмечать и схватывать на лету. Чего стоит Мусташ в роли охранника, то и дело прикладывающегося к бутылке, спрятанной в пожарном ведерке, усы которого то закручены вверх, то повисают вниз — в зависимости от ситуации.

Восторг, восторг и еще раз восторг! И это несмотря на то, что я была старше своего партнера по фильму. Да, пришло время играть не с намного более опытными и взрослыми актерами, а со своими ровесниками и даже, вот как Питер, моложе меня. Благодаря счастливому характеру О’Тула это удалось вполне. Питер подчеркивал свое экранное увлечение мной, можно было поверить, что так и есть, но вне площадки между нами царили дружеские отношения.

Я давно так радостно не играла, ведь во время большинства съемок находилась хоть пара людей, относящихся друг к другу прохладно, а иногда и вовсе устраивавшая бои, как Богарт и Холден на съемках «Сабрины». Такое всеобщее обожание всех всеми было только на «Римских каникулах».

Грация де Росси создала мне новую прическу, которая была более женственной, но не только не делала меня старше моих тридцати шести лет, но и помогала «сбросить» лет двенадцать. А обводка век черным, которую применил Альберто де Росси, мгновенно стала модной. Черные стрелки делали и до фильма, но не так.

Это забавно — видеть на улицах множество копий своей героини, значит, все удалось: и наряды Живанши, и прическа Грации, и макияж Альберто, и работа моего обожаемого оператора Чарльза Ланга, и задумки Уайлера, и реплики, придуманные Гарри Курницем, и наша с Гриффитом и О’Тулом игра. Приятно сознавать удачу. Такие фильмы не получают «Оскаров», но становятся любимыми на долгие годы. И мои сыновья через много лет вместе со своими друзьями с удовольствием смотрели, как их мама ворует экспонат стоимостью в миллион!

Я не могу припомнить ни одной трудности, ни одного конфликта, ничего, что мешало бы нам резвиться на площадке, все было нереально хорошо, даже график не срывался, а если что-то и происходило, то мы просто не заметили. Этакий праздник для души…

В съемках и самом фильме отрицательным оказалось только одно: охране прибавилось работы, потому что нашлось немало глупцов, поверивших, что украсть шедевры так просто. Забавно, но люди не всегда отличают почти гротескную комедию от реальности. Мне рассказывали, что несколько музеев были вынуждены даже повесить объявления о том, что ограбления вроде нашего просто невозможны! Но сами музейные работники на нас зла не держали, напротив, с удовольствием смотрели фильм и смеялись над забавными грабителями.

Был еще один минус — как все хорошее, съемки слишком быстро закончились, и хотя я все время очень скучала по Шону и спешила к нему домой, о том, что такая легкая и прекрасная работа завершилась, даже жалела. Это был самый легкий фильм в моей карьере, ведь, работая с Грегори Пеком, я еще училась и чувствовала себя неумехой по сравнению с остальными, а теперь многое умела и знала и играла свободно. Грегори Пек после «Каникул» сказал, что мне надо почаще играть в комедиях. Он прав, именно такие фильмы давались легче всего и зрителям запомнились тоже. «История монахини» не в счет, она стоит особняком.

Игра с Питером О’Тулом не просто приятна, она вернула меня к жизни. Голубоглазый ирландец был неугомонным, он с удовольствием шутил, подстраивал мелкие каверзы и даже не устроил за все время съемок ни одного скандала в полицейском участке, на что обычно был горазд. Для журналистов Питер просто находка, если не о чем писать, можно просто разузнать, где в данный момент находится О’Тул, отправиться туда и назавтра настрочить очередную статейку о его похождениях. Лукавые голубые глаза Питера обещали непременные приключения.

Вот кто жил по своим законам! Он настоящий ирландец — все сверх меры. Английская поговорка говорит, что каждый ирландец сумасшедший. Мне кажется, они сами считают наоборот, у Питера одна из любимых фраз: «Я — не сумасшедший, а вот все остальные, по-моему, да». Но, как настоящий ирландец, он неистов: вспыльчив, упрям, если пьян — то до беспамятства, если весел — так, что танцуют все вокруг, если грустен — до полной депрессии.

К счастью, во время съемок «Миллиона» никакой депрессии не было, Тул просто хулиганил, смешил всех на площадке, делал вид, что у нас тайный роман, но все это так, что даже самый глупый мог сразу понять, что ничего нет. На мой вопрос, зачем он это делает, Питер спокойно ответил:

— Все равно же придумают. Надо утрировать так, чтобы подозрения стали просто нелепы.

Он просил Уайлера сделать декорации каморки под лестницей поменьше («Одри такая щуплая, что в нормальных условиях слишком просторно, чтобы я мог к ней прижаться, мотивируя это нехваткой места»), просил почаще устраивать перерывы и сделать как можно больше дублей в сцене, когда мы выходили из каморки, а покидая этот «пост», двусмысленно облизывал губы, словно намекая на то, чем мы там занимались. Съемочная группа от души смеялась, потому что стенки у этой «каморки» просто не было, и целоваться на виду у всех не стал бы даже самый отъявленный циник.

Но мелкие выходки Питера поднимали настроение всем, делая работу над веселым фильмом веселой и приятной. Ограбление удалось, доставив большое удовольствие и нам, и зрителям.

Сам Питер позже сумел справиться даже с раком желудка. Где-то пятнадцать лет назад, обратившись из-за легкой боли к врачу, О’Тул услышал страшный диагноз: рак! Он лег на операцию вовремя, потом прошел нужное лечение и выкарабкался. Пережив такое, Питер бросил пить, но теперь откровенно говорит, что ему неинтересно сниматься и лучшее, что можно сделать, — поселиться на ирландском ранчо вместе с сыном и жить там спокойно.

Я пытаюсь жить так же — поселилась на вилле в Толошеназе и не хочу выходить на съемочную площадку совсем. А теперь вот не только не хочу, но и не могу. Правда, жить, не выезжая, не получилось, совесть позвала меня по всему миру помогать детям.

А тогда с божественным О’Тулом мы крали статуэтку божественной Венеры в фильме божественного Вилли Уайлера. Питер предлагал заменить статуэтку Венеры на «Оскара», мол, тогда Одри будет красть ее с особенным удовольствием. Или требовал, чтобы после съемок саму фигурку непременно отдали мне:

— В пару к позолоченному дядьке.

Однажды он долго вглядывался в лицо статуэтки и сокрушенно покачал головой:

— Сценарий врет, она нисколько не похожа на тебя. А жаль, мы бы назвали ее «Одри» и вручали лучшим музейным грабителям.

Кстати, Питер рассказывал, что Оскаром статуэтку назвала Бэтт Дэвис, потому что обликом «Оскар» походит на ее первого мужа. Однажды Питер некоторое время осторожно разглядывал Уайлера, то и дело подглядывая в какой-то журнал, потом поманил меня пальцем, показал в журнале фотографию «Оскара», кивнул на Вилли и объявил:

— Бэтт права, что предпочла нашего Вилли своему мужу. Если ее Оскар таков, как этот парень, — О’Тул показал на статуэтку, — неудивительно.

Хорошо, что Уайлер не слышал таких вольностей. Но я прекрасно знала, что он не пожелал разводиться с женой Маргарет Таличет даже ради божественной Бэтт Дэвис. И вообще, кажется, для Уайлера существовали только его фильмы, в которых Вилли контролировал все — от сценария до работы водителей. Это был настоящий тиран на площадке, та же Бэтт Дэвис ссорилась с Вилли каждый день, но любой актер, прошедший его тиранию, был готов терпеть ее еще и еще раз… Оказывается, и в условиях тирании можно отдыхать душой, если эта тирания ради достижения высшего результата.

Но я недолго отдыхала, прямо в Париж на съемки Мел привез все же заключенный с «Уорнер» контракт на съемки «Подожди до темноты» по пьесе Нота, где я должна играть роль слепой девушки, в доме которой грабители ищут героин, а ее саму намерены убить. Мне даже слышать не хотелось о такой роли во время съемок счастливого «Миллиона»! Но я не могла не помочь мужу, даже понимая, что он провалит очередной фильм.

Мел понял мое нежелание, а потому сразу заявил, что режиссера определят только с моего согласия. Это означало, что режиссером не обязательно будет он сам. Не знаю, чего ждал от меня Феррер, но я не хотела сниматься в очередном его провальном проекте, а потому в ответ воскликнула:

— Теренс Янг!

Если Мел и ожидал свое имя в ответ, то, к его чести, сумел скрыть разочарование. И все равно я не хотела играть слепую несчастную девушку!

Однако главным стало не это, вскоре я обнаружила, что снова беременна. Это было счастье, добавившее блеска в глазах моей героини-грабительницы. Феррер не стал в Париже дожидаться окончания съемок, ему явно не слишком нравилось наше веселье. Если честно, то и я с облегчением вздохнула, когда муж уехал. Однако это означало откровенную трещину в нашем браке, мы слишком явно тяготились друг другом. Но ведь был еще Шон!

Я хорошо помнила себя в момент развода родителей, мне казалось, что мир рухнул и никогда больше не восстановится. «Папа, папочка, не уходи!» — этот собственный крик всю жизнь стоит у меня в ушах. Нет, мой сын не должен расти без отца, я все сделаю, чтобы этого не случилось. Я буду играть слепых, глухих, глупых в провальных фильмах с декорациями джунглей и дикими звуками, изображающими дикую музыку, хоть роль Эйфелевой башни, если это поможет моему мужу и поможет мне сохранить семью!

Именно потому, поняв, что беременна, я была несказанно рада, двое детей — это же такое счастье, у Шона будет братик или сестричка, а потом, может, и еще… Дети свяжут нас с Мелом, он поймет, что для меня семья важней, тоже почувствует вкус к жизни дома, к семейному уюту, будет стремиться к нам с детьми, зная, что мы его очень ждем дома, перестанет порхать по всему миру в погоне за призрачным счастьем создать что-то, что потрясет основы кинематографа.

Я надеялась удержать мужа дома, родив второго ребенка, совершенно забыв о том, что до меня это уже пытались сделать две женщины. Старалась не думать о прежних семьях, казалось, у нас будет все хорошо, тем более мы купили новый дом, свой дом в Толошеназе, очень тихой деревушке. Это был наш дом. Собственный, не съемный.

Но родить ребенка не удалось, снова проклятый выкидыш сразу после первого Рождества в новом доме. И семью сохранить тоже не удалось. А вот дом остался и действительно стал моей мирной гаванью на долгие годы. Моей и моих детей, они знают, что, где бы ни были, где бы ни жили, их всегда ждет наша небольшая вилла «Ла Пасибль» в Толошеназе.

Мой дом. Место для счастья

Обвела взглядом свое гнездышко и поняла, что нужно обязательно о нем написать. Здесь я прожила много счастливых и трудных минут, здесь выросли дети, сюда приезжали и приезжают друзья, здесь все мое — от обстановки и разных мелочей до цветов в саду, но главное, здесь мой дух. Надеюсь, каждый, кто переступает порог этого дома, сразу этот дух чувствует.

Отсюда я уйду в другой мир, уйду спокойно и светло, несмотря ни на что, я в это верю, я это знаю.

Я всегда хотела иметь свой дом, в котором было бы уютно моим детям, даже тогда, когда детей еще не было. В этом мы совершенно не совпадали с Мелом, для Феррера дом там, где он сам, его вполне устраивали удобные гостиничные номера, не волновала казенная, пусть и роскошная обстановка, кровати, на которых раньше кто-то спал, накидки, на которых сидели тысячи людей, похожесть нашего номера на соседний…

Жизнь, которая отличается только номером на двери… Меня она не устраивала, хотелось если уж не собственной виллы, то хотя бы собственной обстановки в гостинице. Мел считал меня немного сумасшедшей, но я действительно возила из города в город любимую мебель, вазы, статуэтки, всякие накидки, подушки… Каждая вещь, оставляемая на складе на хранение, имела свой номер в длинном списке моих вещей, при переезде я просто сообщала, что именно мне нужно прислать, и мебель привозили. Конечно, ее не везли через океан, в Европе и в Америке у нас бывали разные наборы, но, если приходилось сниматься месяцами, я непременно обставляла свое гнездышко по своему вкусу. Феррер досадливо морщился, но терпел.

Но как бы ни были хороши и удобны предоставляемые нам гостиницы, как бы ни оказывались уютны снятые внаем виллы, мне очень хотелось иметь свой дом. София Лорен и Карло Понти «осели» на вилле у озера Люцерн, другая моя подруга, Дорис Бриннер, построила себе виллу в Лулли, мне эти места тоже безумно нравились.

Много лет мы жили у озера Люцерн на арендованной вилле «Бетания», но, когда пришла пора выбирать свое собственное жилье, я просила, чтобы оно располагалось во французской Швейцарии. Бюргеншток великолепен, озеро Люцерн — одно из красивейших в мире, но я очень хотела, чтобы Шон ходил в школу на французском языке. И мы с Мелом решили подобрать виллу ближе к Женеве, учитывая и то, что приходилось часто летать, во всяком случае, Мелу. Большая вилла нам была просто не по карману, несмотря на мои финансово вполне успешные съемки в последние годы. Да и ни к чему иметь дворец, для содержания которого нужно приглашать прислугу. Нет уж, мой дом — это мой дом, все, что смогу, я буду делать в нем сама!

Наконец в деревне Толошеназ подле Морж, почти на берегу Женевского озера мы купили совсем небольшую виллу, достаточно просторную, чтобы спокойно жить самим и принимать небольшое количество гостей, но не настолько, чтобы искать друг дружку, запутавшись в коридорах. Главное условие — прекрасный вид, свежий воздух и удобство для Шона. Луки тогда еще не было… Виллу назвали «Ла Пасибль» («Спокойная»).

Там было удобно, спокойно, несмотря на довольно близко проходящее шоссе, а уют я постаралась создать сразу. Стены нашего гнездышка нежного персикового цвета, на котором яркими пятнышками смотрелись голубые ставни окошек. А каков сад!.. Он тянется за домом на юг насколько хватает глаз. Нет, конечно, хватает ненамного, но сад хорош, особенно весной, когда яблони в нем стоят в цвету. Белый яблоневый цвет превращает его в мечту. Очень жаль, что в этом году я не увижу цветущих яблонь…

Я посадила множество цветов, тоже белых, мне кажется, это самые лучшие цвета для растений — зеленый и белый.

Заняли свое место диваны, ковры, статуэтки и вазы, стало по-настоящему уютно. Перед домом построили детскую площадку для Шона и его друзей. Все располагало к отдыху, но Мела тянуло прочь! Мой муж просто не умел жить в семейном гнездышке, а еще он не умел отдыхать, у Феррера внутри бурлила энергия, требовавшая выхода. Он был везде и нигде, всюду у Мела находились знакомые, его записная книжка была чуть тоньше телефонного справочника Нью-Йорка, сам телефон просто раскалялся от звонков, а уши Мела становились красными от трубки.

И все по делу, а не простая болтовня. У Феррера в запасе всегда десяток идей, которые нужно спешно реализовать, еще десяток в стадии обдумывания и пара десятков витает вокруг его головы в воздухе. Разве тут до катальных горок для Шона или моих цветов?

Как только у меня появилась возможность не ездить за Мелом, я не стала этого делать, спокойствие Шона было дороже бурлящих идей его отца. Вот в такой период и приходила ко мне пожаловаться на свою бездетную долю София Лорен. Красавица София страстно желала иметь своего маленького Пуха, как я называла Шона. И не одного, несмотря на то что Ватикан не признавал развода ее Понти и соответственно нового брака. Но София знала одно: она любит Карло, Понти любит ее и они страстно хотят детей. Карло страшно переживал из-за выкидышей Софии, считая, что это проклятье Ватикана. Красавица София просто по-женски страдала.

У Мела была другая идея — его вдруг страстно потянуло в Испанию. На каком-то из приемов он увидел танцующую фламенко очаровательную Марисоль и решил, что настало его время взращивать звезд. Шестнадцатилетняя испанка была хороша, но я сомневалась, что у Мела хватит собственного темперамента, чтобы поставить фильм с ней столь же яркий, как сама девушка. И все же мы сочинили сценарий о девочке-тряпичнице. Новый вариант бессмертной Золушки, которым Феррер собирался покорить весь мир. Обо мне речь не шла, Мел больше не собирался снимать меня или играть вместе в фильме. Я не была против, потому что ни одна из попыток, кроме самой первой — «Ундины», приведшей меня на грань нервного срыва, не была удачной.

Позже мы купили еще один дом — в испанской Марбелле, с видом на прекрасный песчаный пляж среди зелени, где можно было бы хорошо отдыхать летом, если бы Мел умел отдыхать. Я своим домом продолжала считать Толошеназ, который назвала мирным местом.

В этом мирном месте я пряталась с детьми в беспокойные годы уличных волнений, сюда приезжали и приезжают мои друзья, здесь собираются дорогие мне люди… Когда мы разводились с Мелом, я больше всего боялась потерять своего Шона и возможность жить с сыном в Толошеназе. К счастью, Феррер не лишил меня такой возможности. Вилла «Ла Пасибль» осталась моим домом до конца моих дней. Мне не нужно другого, я спокойно обхожусь без бассейна, потому что не очень люблю плавать, мне не нужно поле для гольфа или теннисный корт под окнами, куда важнее большой сад в яблоневом цвету, возможность выращивать любимые ландыши — цветы, которые для меня символизируют невинность и незамутненность, возможность принимать дорогих гостей не в виде торжественного приема со множеством слуг, а запросто, беседовать с ними, сидя с ногами на диване…

Ферреру не был нужен дом, у него дом там, где он сам, а мне нужен. Я никогда не пускала в «Ла Пасибль» репортеров, это совершенное табу. Дом не то место, которое нужно выворачивать наизнанку в угоду публике, извините, но это мое. Каждый человек имеет право на место, куда он может пускать только тех, кого захочет. Мои друзья это знали, потому особенно дорожили возможностью бывать в Толошеназе, а уж посидеть на кухне, как мы делали с Софией Лорен, тем более.

Я всегда старалась готовить еду сама, только когда гостей набиралось много, приглашала помощницу из деревни. И еду покупала тоже сама. Это мамино воспитание, баронесса ван Хеемстра не чуралась никакой работы по дому и ходить на рынок за едой тоже не стеснялась. Это очень помогло, когда пришлось зарабатывать на жизнь в Лондоне простой консьержкой.

У меня проблема: после аварии 1958 года, когда я, желая уйти от столкновения с обгоняющей меня машиной, врезалась в едущую впереди машину Джоан Лора. Адвокат актрисы объявил, что я нанесла ей почти увечья, которых, правда, потом не нашлось, но был суд, а это крайне неприятно. Я сочувствовала Джоан, хотела бы оплатить неустойку за свой проступок, но молодая актриса не желала даже разговаривать. Подозреваю, что ей куда больше был нужен скандал с Одри Хепберн, чем действительная компенсация. Обошлось, но больше я за руль не садилась.

Поэтому возить меня на рынок приходилось кому-то другому, а за неимением водителя я просто ходила пешком, местные жители к этому привыкли и не обращали внимания. Они молодцы, я очень благодарна за возможность жить, как все, без оглядки на свою славу, такая возможность дорогого стоит. Когда я вспоминаю фотографов, гроздьями висевших на деревьях во дворе нашей виллы в Гштааде сразу после венчания с Феррером, становится смешно и грустно одновременно. Любая звезда имеет право на некоторую защищенность, на личную жизнь. В Америке это право оговаривается, но совершенно не соблюдается, хотя любой человек может потребовать удаления репортеров или любопытствующих, на деле ничего подобного не происходит, там превыше право подглядеть за звездой в замочную скважину.

В этом мы с Софией Лорен похожи, она тоже прячется от любопытных и тоже четко разделяет свою жизнь на публичную и личную. У Софии и Карло божественная вилла, настоящий старинный особняк с бассейном, роскошными интерьерами, прекрасным садом, но главное ее украшение — сама София.

У Юла Бриннера не менее роскошное поместье, в котором запросто могла бы разместиться целая королевская семья, прекрасные коллекции картин и фарфора, даже домики для его любимых пингвинов. Я бывала там, когда они еще были женаты с Дорис Клайнер, пингвинов еще не было, но особняк уже поражал воображение. Не представляю, зачем Бриннеру понадобились дома пингвины? Все та же загадочная русская душа…

В Швейцарии большие поместья у многих моих друзей. У меня такого нет, дом в Толошеназе невелик и весьма скромен, хорош только сад, в нем яблони и большое количество цветов — белых цветов. И мне этого вполне достаточно.

Я не слишком люблю плавать (теперь уже можно писать «любила», никто в воду меня больше не пустит), потому что однажды, еще в детстве, запуталась в водорослях и едва не утонула, с тех пор боялась погружаться в воду или терять почву под ногами. Страшное ощущение, когда ты не можешь выпутаться, а дыхания уже не хватает… Потому я больше люблю полежать на солнышке, но неярком, для меня лучше климат Швейцарии, чем жаркой Испании.

Великолепные окрестности Люцернского или Женевского озер, горные вершины, лес, цветущие яблони для меня много приятней пляжных видов. Что ж, каждому свое…

В «Ла Пасибле» я счастлива, даже сейчас, когда мне осталось совсем немного. Здесь счастливы мои дети, мои любимые мужчины — Шон, Лука и Роб. Это главное.

Юбер Живанши. Друг навсегда

Общеизвестно, что мы с Юбером встретились впервые, когда я, уговорив Эдит Хед согласиться на покупку готовой одежды для роли Сабрины, отправилась ради этого в Париж. Я хорошо знала, к какому именно модельеру еду — Живанши, и только к нему. Супруге главы европейского представительства «Парамаунта» нравился Баленсиага, но, на мое счастье, он оказался занят новой коллекцией.

Юбер был тоже занят, к тому же не пришел в восторг от заявления ассистентки, что явилась мисс Хепберн, полагая, что это Кэтрин Хепберн. Кэтрин прекрасная актриса, красавица с хорошей фигурой, но ее стиль настолько далек от стиля самого Живанши, что Юберу вовсе не хотелось заниматься нарядами Кэтрин. Как и Кэтрин носить его костюмы…

Позже он говорил всем, да и мне самой, что был поражен, когда в комнату вошла тоненькая девушка с фигурой манекенщицы в простых клетчатых брючках и футболке. Но у модельера все равно не нашлось для меня времени, он готовил к показу новую, первую личную коллекцию. Живанши просто предложил посмотреть предыдущую, имея в виду, что я просто выберу что-то подходящее из готового.

Я выбрала. Роскошное белое, вышитое черным шелком платье со съемным шлейфом стало визитной карточкой «Сабрины». Наряды, привезенные мной из ателье Юбера, получили «Оскара», правда, вручили его Эдит Хед, которая по контракту числилась костюмером фильма. И хотя Эдит создала всего одно платье для роли, то самое скромное и мрачное, в котором Сабрина появляется на экране в первых кадрах, получая статуэтку, она даже не упомянула об участии Живанши в работе над фильмом. И в титрах Юбера тоже не было.

Конечно, он расстроился, хотя старательно не подавал вида. Зато я всегда и везде старалась напомнить, что изумительные наряды — его рук дело, а когда получила право выбирать себе костюмера в фильмах, настаивала именно на кандидатуре Живанши. Он отказался только в случае съемок «Войны и мира», и был прав, все же фильм костюмированный. И в «Зеленых предместьях» Юбер тоже не участвовал. Правильно сделал, потому что наш с Мелом фильм позорно провалился.

Зато каковы наряды в «Завтраке у Тиффани»! А в «Как украсть миллион»?!

Я носила его одежду, подчеркивая, что это созданный им стиль, созданные им модели. Старалась обязательно побывать на показах новых коллекций, фотографировалась в моделях для рекламы… А Юбер создал для меня духи. Когда в ресторане в январе 1957 года Юбер протянул мне небольшую коробочку, я даже вздрогнула. Что это? Мел тоже напрягся…

Но в коробочке лежал небольшой флакон духов со столь изумительным, просто божественным запахом, что я ахнула:

— Это невозможно!

Живанши улыбнулся:

— Эти духи для тебя, Одри. Мы их так и назовем «L’interdit». Пока они будут только у тебя, если тебе, конечно, нравится. В продажу поступят только в декабре.

Если мне понравится?! Юбер точно знал, как должна пахнуть женщина, носящая его одежду! Духи просто божественны, их запах стал моей визитной карточкой. Даже будучи наряженной в потрепанные юбки и грязную блузку Элизы Дулиттл в «Моей прекрасной леди», я все равно благоухала духами Живанши. Камера ведь не передает запах, никто из зрителей не узнает, что цветочница, подбирающая монеты в пыли булыжной мостовой, в действительности пахнет духами от парижского кутюрье. Правда, Кьюкор ворчал, что запах явно сбивает меня с роли…

Юбер столько для меня сделал!.. Если я и получала несколько раз звание иконы стиля и бывала избрана в Зал славы моды, то это благодаря Юберу Живанши. Конечно, я надевала и работы других кутюрье, например, той же божественной Коко Шанель, но мой стиль — это Живанши, Живанши и еще раз Живанши! Причем он не просто человек, создающий мой образ, он человек, создающий меня саму. Юбер Друг с большой буквы, он всегда поймет и поддержит, что-то посоветует, чем-то поможет.

Когда, будучи замужем за Андреа Дотти, я почти перестала ездить на показы Живанши в Париж, в жизни образовалась такая пустота, заполнить которую не смогли бы все магазины одежды Рима, вместе взятые. И дело не в моде или нарядах, дело в общении с умным, тактичным, гениальным, божественным другом — моим Юбером.

Когда после второй неудачной операции в Америке я поняла, что надо возвращаться в Толошеназ в свой дом, но врачи заявили, что перелет невозможен, Живанши нанял частный самолет и сумел перевезти меня сюда, он прекрасно понимал, что я не смогу быть спокойной нигде. Юбер любит наш «Ла Пасибль» не меньше, чем мы сами. Юбер любит всех моих любимых — моих мальчиков, Роба, он хорошо принимал моих мужей, понимая, что право выбора мужчины всегда за мной.

Юбер друг с той самой минуты, когда я, выбирая наряды для «Сабрины», вошла в его ателье. Эта дружба никогда не подвергалась сомнению, мне достаточно было сказать, что костюмы для фильма будет создавать Живанши, и я дала бы согласие, даже не открыв сценария.

И вдруг…

Честно говоря, это была та самая последняя капля, которая испортила наши с Мелом отношения уже безвозвратно.

Мел и Генри Роджерс, ответственный за мои связи с прессой, решили, что я слишком много рекламирую Живанши, ничего не получая от этого. Даже созданные для меня духи покупаю за свой счет. И такая мысль пришла в голову моему мужу после получения мной гонорара в миллион долларов за роль Элизы Дулиттл в «Моей прекрасной леди»! Мел посоветовал Генри поговорить с братом Юбера Клодом Живанши, который занимался в его фирме финансовыми делами.

Боже, мне до сих пор стыдно перед столько сделавшим для меня Юбером за поведение моего агента и моего мужа! Роджерс поговорил. Клод согласился, мол, я имею право на вознаграждение, они обо всем предварительно договорились. Почти сразу мне позвонил сам Юбер, он ничего не выговаривал, только заверил, что непременно выплатит все, что должен, и готов заключить договор на рекламу своих моделей мной. Я не могла понять, о чем идет речь:

— Юбер, но ведь я и так рекламирую все, что только могу! О каком договоре ты твердишь, о каких выплатах?!

Услышав, в чем дело, я просто разрыдалась. Кажется, Живанши понял, в чем дело, он вкратце объяснил, почему вынужден разговаривать со мной на эту тему. Я лепетала, что ничего об этом не знала, что никого о таком не просила, что вообще не желаю разговаривать на тему денежных отношений между нами, просила оставаться моим другом, и только другом…

Разговор закончился тем, что уже Юбер успокаивал меня и умолял не принимать близко к сердцу такую заботу моего агента:

— Одри, он заботился о твоих интересах, это вполне естественно.

После разговора я тут же написала Роджерсу письмо с просьбой срочно приехать в Бюргеншток. Мел, как обычно, был в разъездах, но мне хотелось поговорить с Генри наедине. Звонить и разговаривать с ним по телефону я не могла, боялась расплакаться от обиды. В мою жизнь не просто грубо вмешивались, но и норовили рассорить с одним из самых больших и верных друзей.

В разговоре с Генри Роджерсом я не удержалась, все же расплакалась:

— Почему вы встали между мной и моим другом? Кто вам позволил говорить о финансовых делах с Живанши?

Он объяснил, что это по распоряжению Мела. Так получалось еще хуже. Мел, сам сильно отдалившийся и живущий своей жизнью, норовил превратить в финансовую сделку и мои хорошие отношения с Юбером! По обоюдному согласию Генри Роджерс со мной больше не работал… Хорошо, что Юбер все понял правильно и о том коммерческом предложении мы никогда не вспоминали. За одно счастье иметь такого друга я готова часами ходить по Парижу, демонстрируя его модели, правда, не сейчас, сейчас я уже мало на что годна, но ведь бывали и лучшие времена!

Что и как бы я ни писала о Юбере Живанши, замечательном, божественном, неповторимом, безумно талантливом, прекрасном человеке, все будет мало. Их с Грегори Пеком можно хвалить от одного Рождества до другого, не переставая, к сожалению, такого времени у меня нет. Потому могу сказать одно: они божественные и еще настоящие друзья! Если ТАМ мне дадут право голоса, я обязательно замолвлю о них словечко, хотя вряд ли дадут, потому что тогда ангелам придется целую вечность слушать то, что я не успеваю сказать (или написать) о прекрасных людях на Земле.

Мне очень повезло на встречи со многими гениальными, замечательными людьми. Если я оставила в их сердцах хотя бы какой-то след, то это лучшее (кроме Шона и Луки), что я сделала в жизни.

Развод, замужество и снова развод. Поиски невозможного счастья

Просмотрела написанное и поймала себя на том, что всячески затягиваю описание краха своих семей, который пережила дважды.

Мы с Мелом Феррером любили друг друга, это несомненно, делали все, что могли, чтобы стать идеальной парой и сохранить брак, когда тот дал трещину и начал разваливаться. Казалось, рождение Шона и жизнь в новом уютном доме должны бы заставить забыть все неурядицы, но этого не произошло.

Почему два любящих человека, чувства которых проверены временем, не могут сохранить брак? Я много думала над этим, когда осталась одна, пыталась честно определить собственную вину в развале и многое поняла. Наш союз с Феррером был обречен изначально, возможно, это видели или хотя бы чувствовали мама и Кэтлин Несбитт, когда противились этой свадьбе, но, думаю, я сама должна была во всем убедиться даже такой ценой.

Самое страшное в рухнувшем браке — моя вина перед Шоном. Мы не ссорились с Мелом так, как это делали мои собственные родители, — с криками и оскорблениями, но Шон все равно остался без отца, а на развод подала я сама. Надеюсь, Шон когда-нибудь простит меня за это.

Почему же у нас не получилось с Мелом? Феррер замечательный, он умный, начитанный, энергичный, он всегда устремлен в будущее и вынашивает множество планов, чаще всего они неосуществимы либо заведомо провальны, но это не мешает Мелу бурлить от идей. Я не против, но невольно оказалась самым грандиозным его планом. Встретив меня, пусть уже и успешно начавшую карьеру на Бродвее и в Голливуде, Феррер решил, что сумеет воспитать из меня настоящую звезду. Если честно, я вовсе не хотела, чтобы меня воспитывали, этим достаточно долго и упорно уже занималась мама, второго строгого судью каждого моего слова, взгляда, вздоха иметь рядом вовсе не хотелось. Но, во-первых, я влюбилась, во-вторых, разом отказавшись от жесткого присмотра мамы и уехав в Европу, сразу оказалась в одиночестве. Позвав на помощь Феррера, я словно отдала себя в его руки.

Дальше все было определено: Мел стал моим наставником во всем. Он не давил на меня, как мама, руководил каждым мгновением моей жизни, доведя сначала до полного истощения в «Ундине», а потом до скрытого сопротивления вообще. Феррер был старше, опытней, энергичней, напористей, он легко подчинил меня своей воле, но ненадолго. Чувствуя, что, находясь далеко и играя в фильмах без него, я выйду из-под этого влияния, Мел с первого дня добивался, чтобы мы снимались вместе либо я снималась в его фильмах. К сожалению, это в немалой степени способствовало развалу нашего брака.

Не знаю и даже не хочу задумываться, почему фильмы Феррера столь неудачны, вернее, знаю — причина в его бесстрастности. Кино не терпит холодности, в нем все должно бушевать, сидеть перед экраном и замерзать от скуки никто не желает. Я едва выжила из-за нервного срыва после «Ундины», когда пыталась найти компромисс между требованиями режиссера и Феррера, мы провалили «Войну и мир», провалили «Майерлинг», загубили «Зеленые предместья», и даже «Подожди до темноты» удался скорее вопреки Мелу, чем благодаря ему.

Мелу было трудно смириться с тем, что его проекты не бывают успешны, я это понимала. Но в чем же моя вина? Месяц за месяцем, день заднем все двенадцать лет нашей жизни я наблюдала за тем, как успех ускользает от моего мужа. Пыталась подчиниться его требованиям, помочь, просто не мешать, но мои роли, пусть и не все, были удачны, у Мела нет. И все, где мы работали вместе, оказывалось провальным. Это очень больно, невольно все сравнивали мужа и жену. Быть просто супругом Одри Хепберн Феррер не способен, для этого он слишком честолюбив, но встать вровень тоже не мог.

Первые годы он воспитывал и наставлял меня, как более опытный, старший, в конце концов, более сильный характером человек, но постепенно, получая собственный опыт, я все больше выходила из этого подчинения и, выходя, играла только лучше. Без Мела на съемочной площадке мне легче, много легче. Феррер талантлив, но он не желает тратить душевные силы, предпочитая быть просто ремесленником, а в кино так нельзя. Да и не только в кино.

Мел всегда честно признавал свои неудачи, никогда не делал вид, что он тоже звезда, никогда ни в чем не укорял, но каждое слово, каждое обсуждение очередного заведомо провального плана кричало о его внутренней неудовлетворенности. Мне очень хотелось посоветовать выплеснуть эту неудовлетворенность наружу и показать ее даже в фильме, он мог бы сделать блестящий фильм о каком-нибудь неудачнике, мог бы, но никогда бы не сделал. Ставить такой фильм означало бы признать неудачником самого себя, а Феррер никогда этого не признавал, мог признавать неудачу фильма, роли, но только не общего подхода к делу.

Мел, как мама, никогда не показывал то, что действительно чувствует, считая это недостойным. Возможно, это недостойно леди, но только не актера! В последние годы нашей с Феррером жизни он стал говорить, что всегда больше тяготел к сцене, хотел играть в театре, а не в кино, и снимался только ради меня. Поняв его, я испытала сильную боль. Мы играли в «Ундине», и там было не лучше, чем в «Войне и мире», — холодный, бесстрастный Мел, не слушающий указаний режиссеров, играющий, как кукла. Я тогда была доведена до нервного истощения и поклялась не ступать на сцену в спектаклях.

Желание Мела вернуться могло означать только одно: мы должны бросить мой обожаемый Толошеназ и переехать в Нью-Йорк, потому что играть где-либо, кроме Бродвея, Феррер не согласен. Я твердо сказала: нет! Вернее, откровенного разговора не было, я дала понять, что могу какое-то время жить в Испании, могу уезжать на съемки свои и Мела, но не больше. Получалась не слишком красивая ситуация: Мел готов пожертвовать ради меня своей карьерой, считая, что мешаю мужу, я предпочла бы вовсе уйти из кино и стать просто женой и мамой, тем более родив Шона, но Феррер считал иначе. В его планах я все же была звездой, а звездам не положено простаивать. Снова фильм за фильмом, удачные и не очень, легкие в съемках или, наоборот, очень трудные, я актриса, и муж хотел, чтобы я играла и блистала.

А чего хотела я сама? Мне казалось — только быть мамой, женой, хозяйкой дома, что могло быть лучше, тем более это дало бы возможность не составлять конкуренцию Ферреру. Но он умен и не желал запирать меня в четырех стенах и воспоминаниях. Наступил момент, когда мы уже больше не могли оставаться рядом. Стоило ли изображать счастливую семью перед всеми, не желая, чтобы Шон рос в неполной семье, не обрекали ли мы его на иное — чувствовать постоянный родительский разлад? Задумавшись однажды об этом, я поняла, что лучше развестись. Дети чувствуют все сердцем, их не обманут бодрые заявления и дежурные улыбки, если все разладилось и наладить возможности нет, ни к чему обманывать самих себя и сына.

Оставалась надежда на рождение второго ребенка, но когда случился и этот выкидыш, я поняла, что это судьба, и подала на развод. Мы просто поделили все пополам, хотя кое-кто из моих подруг ругал меня за явное попустительство:

— Твоих денег в семейном бюджете в десять раз больше!

Возможно, но, только представив себе, что Шон может быть втянут во все эти дрязги с дележом, я согласилась на любые условия. С моей стороны условие было одно: Шон останется жить со мной, а еще я хотела «Ла Пасибль». Феррер согласился, он не смог бы воспитывать сына, постоянно разъезжая по миру, и не испытывал особых чувств к Толошеназу.

Я добилась того, чего хотела, — жила в тихой спокойной местности, в собственном доме и с обожаемым сыном. У меня были деньги, внимательная прислуга, не было надоедливых репортеров, и было спокойствие. И вдруг оказалось, что это совершенно невыносимая для одинокой, еще не старой женщины жизнь! Через много лет я все же стала жить именно так: размеренно и спокойно, но я уже была не одна, а с Робертом. Вместе с Робом можно гулять по окрестностям, читать, слушать музыку, болтать ни о чем или даже просто молчать. С Робом — да, но не одной.

Прошло совсем немного времени, а я уже готова была взвыть от одиночества и скуки. Забота о Шоне не была круглосуточной, он уже вырос и вовсе не желал, чтобы мама излишне опекала девятилетнего сына. Тискать его тоже не позволялось, друзья сына если и приходили к нам в дом, то у них были свои занятия и разговоры. Большую часть суток я оставалась одна, телефон молчал, а если кто-то и звонил, то лишь на пару слов, узнать, жива ли еще.

Многочисленные разбросанные по миру подруги и приятельницы либо были заняты своими семьями и делами, либо развлекались, либо, как София, вынашивали собственных детей. Жизнь селянки с мирными, но уж очень однообразными заботами оказалась не так интересна. Вернуться в кино я просто боялась, это сорвало бы занятия Шона в школе и превратило жизнь моего сына в кошмар. Именно ради его спокойствия я покупала и обустраивала «Ла Пасибль».

Была еще одна причина: из кино просто исчезали те фильмы, в которых я могла бы сыграть. Теперь требовались героини напористые, энергичные, способные показать не только лицо, но и тело, показать страсть в кадре. Все это не для меня. Когда-то я удивлялась, как совсем молодая София может играть мамаш. Я вот так не могла, ни в одном фильме у меня нет детей, роль мамы так и осталась только домашней ролью. Но с возрастом ушли и роли вроде Холи Голайтли тоже. Я прекрасно понимала, что роль вроде той, что была в «Как украсть миллион», тоже больше не предложат.

Наступило время, когда я не видела себя в кино, а режиссеры не видели меня. Но просто сидеть дома тоже оказалось невыносимо скучно. На время каникул Шона мы уезжали в Рим, где у меня было много приятельниц. Они вовсю старались познакомить меня с интересными мужчинами. Но мне не был нужен просто интересный мужчина! У меня был Шон, все мерилось прежде всего отношением к нему. Кроме того, у меня была слава, с которой приходилось считаться. Стоило понять, что я привлекаю человека только своим именем, как он становился неинтересен. Человеку должна быть интересна я сама, а мое имя пусть останется просто именем.

И все же я умудрилась влюбиться именно в такого. Возможно, сказалось то, что Андреа Дотти психиатр, для него любая душа, особенно женская, вовсе не потемки, а открытая книга. Красивый, молодой, на девять лет моложе меня самой, умный, он любил светскую жизнь, был жизнерадостен и энергичен. Они с Шоном вполне понравились друг другу и подружились.

Оказалось, что сам Андреа влюблен в меня еще со времени «Римских каникул», увидев меня на экране, забыть не мог. Мне бы насторожиться, ведь экранный образ, как бы ни был хорош, это не жизнь, к тому же после «Каникул» прошло столько времени, столько всего испытано и пережито… Но Андреа заполнил то, чего мне так не хватало, он просто закружил меня сначала в Риме, а потом и в Толошеназе, окружил вниманием, подружился с сыном, говорил о том, что мечтает иметь своих детей…

Сейчас, по прошествии многих лет, я понимаю, что Андреа Дотти в тот момент оказался для меня тем, чем был Феррер сразу после съемок «Римских каникул», — он просто взял на себя организацию моей жизни, ответственность за меня, за принятие решений. И я послушно поддалась. Я повторяла поведение с Мелом, не осознавая этого. Но моему сыну было хорошо, мне комфортно, и я решилась. Родственники Андреа были рады нашей помолвке, несмотря на то что я всего на четырнадцать лет моложе его мамы. Моя мама недовольна, она предостерегала от поспешного замужества.

Юбер Живанши тоже был против такого поспешного решения, но он знал меня слишком хорошо, чтобы отговаривать, тихого упрямства мне не занимать. И все же заявление друга привело меня в шок:

— Я не буду делать тебе свадебное платье.

Я не собиралась наряжаться в шикарное платье вроде бального, но от слов Живанши слезы едва не брызнули из глаз. А тот спокойно продолжил:

— Нелепо будет выходить замуж во второй раз в фате и со шлейфом. Мы сделаем тебе наряд, о котором будут долго говорить.

В результате заботы гениального Юбера я вышла из мэрии под ручку с Андреа в коротком платье из розового джерси и… платочке, подвязанном под подбородком. Этот наряд привел всех в такой восторг, что какое-то время шляпники просто остались без работы, невесты всей Европы вместо фаты бросились покупать платочки. Вот что значит Живанши!

Выйдя замуж за Дотти, я, кажется, обрела то, о чем мечтала: по-итальянски большую и шумную семью, свой дом, обязательные воскресные обеды и посещение церкви всей семьей по праздникам, заботы о новом жилье — мы заново отделывали большую квартиру, — походы вместе с мужем в ночные клубы, всеобщую заботу. Я была счастлива!

Сеньора Вандина с присущей истинной итальянке энергией пообещала мне научить готовить итальянские блюда, хотя прекрасно понимала, что заниматься этим у меня необходимости не будет, пришла в восторг от моих умений, а еще больше от того, что они получены у Софии Лорен, восхитилась нашей с Софией дружбой, объявила, что о лучшей жене для своего сына и не мечтала, сказала, что хочет много-много внуков и что мы обязательно должны жить в ее особняке на втором этаже.

— Такому прелестному мальчику, как Шон, очень понравится у нас и в Риме вообще.

Шону понравилось, у него была няня-итальянка Джина, потому итальянским он владел свободно, это мне пришлось учить язык. Я с восторгом ходила по тем самым улицам, по которым мы гуляли с Пеком, вспоминала, как ездила на мотороллере, как ела мороженое, как была счастлива во время работы над «Римскими каникулами». Казалось, то счастливое время вернулось. Мы с Андреа часто бывали в ночных клубах и ресторанах, он прекрасно танцевал, давая и мне возможность почувствовать себя моложе.

Но еще большим счастьем стало понимание, что я снова беременна! Второй ребенок… большая семья… дом… что может быть лучше! При чем здесь кино? Оно осталось в прошлом. Фильмы, которые я смотрела, вызывали большей частью отторжение, кинематограф, особенно Голливуд, словно сошел с ума, перетащив из жизни на экран насилие и грязь. Светлые, легкие фильмы вроде «Римских каникул» или «Как украсть миллион», или даже серьезные, как моя «История монахини», оказывались не нужны. Но тогда не нужна и я сама.

Я радовалась: как хорошо, что в моей жизни появился Дотти, это мой якорь, моя защита, иначе я наверняка потерялась бы в нынешней жизни.

Однако все оказалось не так просто. Радовалась своему уходу из кино я, но не мой муж. Для Андреа я все же была кинозвездой и обязана продолжать таковой оставаться. Ему нравилась популярность, внимание журналистов, мой муж начал… давать интервью, обещая мое возвращение на экран! Репортеры осаждали наш дом, встречали Шона у школы, не давали прохода самому Дотти. Мне очень не нравилось излишнее внимание к ребенку, о себе же на все вопросы отвечала спокойно:

— Я живу так, как должна жить женщина. Я устала работать на съемочной площадке сутками, думать только о ролях и теперь намерена посвятить свою жизнь детям и мужу.

— Но вы же не будете так делать всегда?

— Ну почему же?

В то время меня вся эта суета беспокоила меньше всего, я перешагнула сорокалетний рубеж, ждала ребенка и твердо знала одно: я должна его выносить. Поэтому все лето провела на вилле Дотти на небольшом островке, предпочитая покой и отказываясь от развлечений, а осенью уехала в Толошеназ. Я выдержала все, и в феврале 1970 года в клинике Лозанны родилось второе мое сокровище — Лука.

София, у которой уже был Карло-младший, страстно мечтала о еще одном ребенке и кричала мне в трубку:

— Одри, ты умница! Не стоит думать о работе, когда у тебя есть два прекрасных маленьких ангелочка! Я снова тебе завидую и снова по-хорошему!

Шон к этому времени маленьким ангелочком уже не был, он вырос, и я очень беспокоилась, как старший сын отнесется к маленькому. Зря переживала. Шон умница, он носился с малышом не меньше, чем я, стараясь каждую свободную минуту поиграть с Лукой. Десять лет разницы не помешали братьям стать очень дружными, хотя часто бывает иначе.

Я была счастлива. Что может быть лучше двоих сыновей? Только трое или сестричка для них. Вставала привычно рано, готовила завтрак для всей семьи, провожала Андреа на работу, отвозила Шона в школу, занималась Лукой… Иногда мы с Лукой даже ходили в клинику к Дотти и носили ему ужин, если он оставался на дежурство. Мои дети были счастливы, муж гордился появлением в семье еще одного мужчины, к моему удовольствию, он не делал различия между сыновьями, что еще нужно для моего счастья? Конечно, я предпочла бы жить в Толошеназе, но у Андреа была работа, и с этим приходилось мириться.

Но все хорошее так быстро заканчивается!

Я не заметила первых признаков разлада, мне оказалось не до того, все внимание отвлекали дети. Дотти женился на звезде и наивно полагал, что вне площадки я должна блистать так же, как на ней. Ему понадобилось время, чтобы осознать, что я не принцесса из «Римских каникул», а просто женщина, и хочу быть именно таковой. Он не мог понять, как можно не желать славы, известности, не радоваться интересу к себе, не любить фотографов, интервью, не любить славу. Никакие попытки объяснить, что кино — это не только слава, прежде всего это огромный, тяжелый, часто удручающий труд, не дающий поблажек, времени на отдых физический и душевный, что кинематограф не оставляет времени на собственную жизнь.

— Но ведь ты так легко играла в стольких фильмах! Совсем ни к чему выбирать роли, как в «Истории монахини», играй в «Как украсть миллион».

Я едва не застонала. Мел хотя бы понимал, чего стоит любая игра и насколько актерский труд лишает человека личной жизни. Мой образ в глазах Андреа явно тускнел, к тому же Голливуд переживал тяжелый финансовый спад, в Лондоне и Риме фильмов тоже снималось все меньше, да и качество их оставляло желать лучшего. Я не говорю о качестве игры прекрасных актеров или качестве режиссуры, но общая интонация, когда экраны захлестнуло насилие, меня совсем не устраивала. Понимаю, что нельзя вечно играть сбежавших принцесс, танцевать на вечеринках у Холи Голайтли или воровать предметы искусства с Питером О’Тулом, но при всем уважении и любви к Шону Коннери меня коробило то, как его герой убивает — легко, с саркастической улыбкой на губах. Разве можно приучать людей к мысли о легкости и безнаказанности убийства?! Если мир таков, то жить в нем страшно.

Я оказалась права, мир таков, и жить в нем стало страшно, в том числе в Риме. Террористические «Красные бригады» превратили каждый день в нервное ожидание неприятностей. Начались телефонные угрозы похищения детей. Это было для меня самым страшным — с моими детьми могло случиться что-то нехорошее. Когда попытались с целью выкупа захватить и самого Дотти (на него напали при выходе из клиники, но Андреа успел позвать карабинеров, и похищение не состоялось), мои нервы сдали. София Лорен и Карло Понти уже отвезли своих малышей в Париж, я повезла своих в Толошеназ.

Даже знай я, что за этим последует, все равно предпочла бы безопасность мальчиков. Андреа не мог бросить клинику в Риме, но первое время приезжал к нам часто. Однако от воскресенья до воскресенья целых шесть дней, и молодой, активный человек не мог сидеть эти дни дома с мыслями о семье в Толошеназе. Это я понимала. Но все же появлявшиеся в прессе фотографии Дотти с многочисленными поклонницами его умения танцевать не приносили радости. Андреа развлекался, я воспитывала детей, время шло…

Мне присылали сценарии, но все они меня не устраивали, сниматься в сценах убийств или насилия не хотелось, кроме того, я не могла оставить детей. Но однажды в Толошеназ приехал Ричард Лестер, который намеревался снимать «Возвращение Робин Гуда» и предлагал мне роль подруги постаревшего Робина — аббатисы Марион. Самого Робин Гуда играл мой обожаемый Шон Коннери, в фильме он не должен никого убивать, усмехаясь. Меня устраивало все, даже сроки съемки. Лестер обещал справиться за время летних каникул, чтобы я могла взять детей в Испанию и не нарушать их учебный ритм. К тому же меня ждал немалый гонорар — 760 000 долларов за шесть недель съемок.

Совпало все, и я согласилась сниматься. Фильм тут же переименовали в «Робин Гуд и Марион», по-моему, совершенно зря. Я холодела от ужаса при одной мысли, что мне придется вернуться в свет софитов, за восемь лет совершенно отвыкла от съемочной суеты. Лестер действительно снимал быстро, сама манера мне была совершенно непривычна. После долгих предварительных разговоров о построении сцены, репетиций и десятков дублей, к которым я привыкла у Уайлера, съемки в один-два дубля были чем-то совершенно непривычным.

— Как снято?! Но мы же сделали всего два дубля?

— Достаточно.

— А крупный план?

Я привыкла, что оператор сначала снимает общий, потом решает, кого ему выделить для крупного плана, снимает отдельно почти каждого из актеров, выбирая для каждого свой ракурс, и только потом решается, что именно оставить. Когда-то для меня множество дублей было мучением, я играла лучше всего в первом, но постепенно привыкла и старалась даже тридцатый представлять себе единственным. Зато теперь, столкнувшись с необходимостью играть сразу «набело», почти запаниковала. Лестер ставил несколько камер, которые делали сразу все: общий план, средний и крупный, будучи нацеленными на разных актеров. Быстро, но непривычно. Я любила все отрепетировать, четко осознать каждое предстоящее движение и только тогда выходить на площадку. Шон Коннери, напротив, с легкостью играл сразу все, что угодно. Но все шли мне навстречу, помогая и помогая, словно я все та же девчонка на съемках «Римских каникул».

Забавно, но я каждый свой фильм, каждую роль сравнивала с «Римскими каникулами» вовсе не потому, что получила за них «Оскара», а потому, что это действительно эталон жизни на съемочной площадке. Режиссеров сравнивала с Уайлером, актеров с Грегори Пеком, а операторов с Янгом. А себя с кем?

Я радовалась и ужасалась скорости съемок, ведь иногда даже происшествия превращались в кадры из фильма, так было, когда повозка, в которой мы переправлялись через реку, опрокинулась и мы оказались по колено в воде. Операторы не остановили съемку, Лестер уверял, что кадры получились замечательные.

Моим мальчикам совсем не понравилась их мама в грубом монашеском одеянии, зато очень понравилось оружие Робин Гуда и возможность почувствовать себя в окружении настоящих средневековых разбойников.

Сам фильм шедевром не стал, ведь главные герои немолоды и не слишком счастливы, современного зрителя мало интересовали личные переживания людей в возрасте, решивших начать жизнь сначала и попробовать «вспомнить» свою любовь.

Казалось, Андреа должен быть доволен — его жена вернулась на съемочную площадку, у нас снова берут интервью, мы поехали в Америку для рекламной кампании фильма, где Дотти вдоволь мог общаться с представителями киноиндустрии, беседовать с журналистами, улыбаться и чувствовать себя звездой. Так же было и на вручении «Оскаров» в 1976 году в Лос-Анджелесе. Дотти радовался всему куда больше меня самой, я, наоборот, страшно нервничала.

Наша семейная жизнь быстро шла ко дну, как дырявая лодка, и мне вовсе не хотелось, чтобы это заметили досужие журналисты. Выходя замуж за итальянца, я должна была понять, что они редко бывают верны женам. В том обществе, где мы с Андреа вращались, мужчина без любовницы выглядел весьма странно, его жалели бы. Наличие связей на стороне не только не считалось грехом, но и поощрялось. Но я отношений «твой муж — это мой муж, и наоборот» не понимала, мне нужна верность. Глупо? Возможно, мы с Мелом не были верны друг другу, но это было обоюдное решение, к тому же романы обычно начинались (и заканчивались) на съемках, трудно не любить партнера по фильму.

Да, у меня были романы с Холденом, с Робертом Андерсоном… а роман с Финни едва не привел к скандальному разрыву с Мелом. Но у Дотти нечто совсем иное: молодой, привлекательный мужчина, к тому же прекрасно разбирающийся в женской психологии, он легко очаровывал и легко очаровывался сам, изменял, приезжал ко мне с цветами и даже не каялся. Если бы он при этом не делал свои измены достоянием гласности!

Сильнее оскорбить женщину, чем публично продемонстрировав неверность ей, трудно. Журналистам стало известно, что мой супруг водит своих любовниц прямо в нашу квартиру! Мне казалось, что все просто показывают на меня пальцем, ведь я старше Дотти, да и выглядела уже не лучшим образом. Я еще пыталась сниматься в фильмах, но все они больше не приносили ни славы, ни даже удовлетворения. Теперь я пыталась помочь Шону, ведь на фильм «Они все смеялись» его пригласили помощником режиссера и дали небольшую роль!

Мои сыновья повзрослели, Шон уже работал, Лука пока еще учился… В Толошеназе со мной теперь жила мама, она была серьезно больна, перенесла инфаркт, а потому продала свой дом в Сан-Франциско и перебралась к нам. Только вот Андреа со мной не было, мы уже жили врозь, больше не имело смысла делать вид, что у нас хорошая семья, только вынужденная жить отдельно из-за внешних обстоятельств.

Мой второй брак рухнул, я снова осталась одна, но как раз в это время я встретила человека, которого должна была встретить давным-давно, человека, которому оказалась нужна я сама, а не моя слава и звездность. Это Роберт Уолдерс.

Размышляя над своими неудавшимися браками и романами с мужчинами, я вдруг поняла страшную вещь: никто из них меня не любил по-настоящему, то есть не любил меня саму. Мелу Ферреру я была нужна только в воспитательных целях, даже если при том он испытывал ко мне страсть. Андреа Дотти только как звезда. Уильяму Холдену лишь как любовница. Роберт Андерсон находил в моих объятьях утешение после смерти обожаемой жены и разлуки с Ингрид Бергман. Финни не пошевелил пальцем, чтобы удержать меня подле себя, когда возникли затруднения… А мне был нужен тот, для кого не важна моя известность, кто понял бы мою тягу к семье, детям, дому, кто поддержал бы меня просто потому, что это я.

Бог подарил мне встречу с таким человеком, и я счастлива…

Тени из прошлого. Что можно и чего не стоит забывать…

Папа ушел от нас, когда мне было всего шесть. Конечно, я долго не могла избавиться от мысли о своей виновности в его уходе, все казалось, что он был чем-то недоволен, вот если бы я была послушней, успешней, если бы он мог мной гордиться… Мама никогда не развивала во мне таких опасений, но часто говорила, что он подлец, потому что оставил семью с тремя детьми. Из троих детей его была только я, но я не отделяла себя от братьев.

Думаю, отцу было все равно, сколько у него детей и какие они. Отцу все было все равно. Я так и не поняла, что же его вообще интересовало в жизни.

Мне очень хотелось, чтобы он узнал о моих успехах, чтобы навещал в Англии, но этого не случилось. В 1954 году его нашли через Красный Крест. Дело в том, что, когда я стала достаточно известной, журналисты попытались раскопать мое прошлое (словно я могла быть виновной в поведении своего отца, если оно не было достойным). Некоторое время удавалось уходить от прямых ответов о родителях, везде появляясь с мамой.

Я никому не рассказывала об одном серьезном разговоре, состоявшемся с руководством «Парамаунта» сразу после съемок «Римских каникул». Газетчики, конечно, заинтересовались нашей семьей, но пока им было достаточно только упоминания о том, что отец ушел из семьи, когда я была совсем маленькой. Однако нашлись и те, кто попытался разузнать о Растоне больше. Это могло стать причиной краха моей карьеры. Репортер Филлис Баттель раскопала сведения об участии моего отца в организации Мосли.

Когда меня пригласили для беседы к руководству студии, я решила, что это для заключения контракта. Я не знала, как быть, потому что была связана контрактом в Лондоне, а потому твердо решила попросить время на обдумывание. Хорошо, что ни с кем не успела посоветоваться.

Передо мной положили на стол газету с подчеркнутыми фразами:

— Мисс Хепберн, прочитайте. Это соответствует действительности?

Я почувствовала, как сердце упало на пол и возвращаться на место не собирается. Если мне вот так показывают текст, значит, там что-то важное. Строчки прыгали перед глазами, их удалось остановить только усилием воли. Репортер международной службы новостей между прочим сообщала, что отец восходящей звезды Голливуда Хепберн-Растон был связан с чернорубашечниками Мосли и всю войну провел в лагерях сначала в Англии, потом в Ирландии как участник пятой колонны. Больше ничего, я не понимала, что страшного в этом сообщении.

— Я не видела отца с начала войны. А из дома он ушел, когда мне было шесть лет, мы не имели с ним связи.

— Где мистер Хепберн-Растон сейчас?

— Я… я не знаю. Правда, не знаю.

Потом мне объяснили, что никому не рекомендуется ни быть рожденным на территории Германии, ни иметь там родственников, ни тем более каким-то образом оказаться связанным с нацистами.

— Но чем же я виновата?! Я была маленькой девочкой. А мама участвовала в работе Сопротивления. Маминого брата и еще родственников расстреляли за акции неповиновения. Мой брат воевал, второй был угнан в Германию. Почему мы все должны отвечать за довоенные политические взгляды отца?

— Никто не заставит вас отвечать, но общество настолько настроено против, что любое упоминание ни к чему. Вы не пытались найти отца?

— Я не знаю, где его искать. Только вот сейчас узнала, что он сидел в лагере.

— Возможно, поэтому мистер Растон разумно не пытается найти вас. Это хорошо. Мисс Хепберн, ни вы, ни ваши мать или братья не должны иметь никаких связей с вашим отцом. Это не в ваших интересах.

— Мои братья не имеют к моему отцу никакого отношения.

— Это хорошо…

В результате мне было обещано, что отца найдут, если это вообще возможно, я в ответ обещала, что ни я, ни мама и словом о нем не обмолвимся.

Еще мне рекомендовалось по возможности не упоминать Брюссель, а больше говорить об Арнеме и Сопротивлении. А лучше вообще не касаться всех этих тем. Было обещано, что любые публикации о моем отце будут из печати просто изыматься. Тогда я не поверила, что такое возможно, чем вызвала легкую улыбку на устах серьезных людей.

Мама с выводами руководства «Парамаунта» согласилась, слишком придирчиво относились к возможным компрометирующим связям в те годы. Лучше не давать повода для слухов, чем их потом опровергать.

Это действительно так. Билли Уайлдер, работавший до 1933 года на киностудиях в Берлине, не раз был вынужден, сцепив зубы, выслушивать напоминания о своем рождении и жизни в Германии, несмотря на то что его родные — мать, отчим, дед — погибли в Освенциме, а он сам в 1933 году переехал в Америку. Таких примеров много, американцам казалось, что любой, кто хоть территориально оказывался рядом с фашистской Германией, мог быть «заражен» фашизмом.

Нам удалось скрыть, в результате у всех сложилось впечатление, что уход отца из семьи явился для меня столь тяжелым ударом, что даже через много лет я не в состоянии говорить о нем. Зато наше участие в работе подполья расписывалось с восторгом. Бывало просто стыдно читать о записках в моих туфлях, словно я ежедневно ходила в лес спасать английских летчиков, о том, как мы голодали с первых дней оккупации, о том, как я была связной для подполья…

Клянусь, я не делала ничего особенного, не больше, чем другие, а часто и много меньше. Я не взрывала мостов, не пускала под откос поезда, не разбрасывала листовки… Да, я носила в туфлях записки и даже однажды ходила в лес, чтобы передать нужную информацию английскому летчику, но так поступали многие, недаром фашисты так рьяно расправлялись с Сопротивлением в Нидерландах. Конечно, это было опасно. Попадись я, никто не пожалел бы девчонку, но так вели себя все, казалось постыдным не участвовать в общем деле. Поэтому героиней я себя никогда не считала.

И вот теперь мне обещали найти отца. Нашли. Прочитав письмо с адресом, я почувствовала, как перехватило дыхание от возбуждения.

Мне сообщили, что у отца новая семья, вернее, жена, которая много моложе его, что он отбросил часть фамилии и снова стал просто Растоном, что понимает, насколько может осложнить жизнь дочери, потому не претендует на восстановление отношений и даже на встречу. Жил Растон в Дублине.

Я решила все же встретиться. Это была одна из трех наших встреч после войны, позже они с Фидельмой, как звали жену отца, приезжали к нам в Толошеназ инкогнито (даже журналисты не смогли пронюхать!), а в последний раз я видела отца незадолго до его смерти снова в Дублине. Переписывались мы постоянно, но, честно говоря, не с ним, а с Фидельмой.

Тогда Мел заявил коротко:

— Едем вместе!

Я не знала, радоваться этому или опасаться.

Хорошо или плохо, что съездили? Не знаю. Отец остался совершенно равнодушным ко всем моим успехам и ко мне самой, словно я и не была его дочерью. Натянутая беседа чужих людей, которые к тому же боятся затронуть что-нибудь из прошлого. Мне так хотелось крикнуть: «Папа! Папочка, очнись! Это же я, твоя дочь, твоя Одри!»

Не очнулся, остался спящим красавцем. Он действительно был красив и в старости тоже, красивей мамы. Но если она просто сдержанна на эмоции, то отец холоден, как лед. А мне всю жизнь так не хватало их любви и горячей поддержки!

Кажется, я испытала облегчение, когда пришло время расставаться. Все же писать легче, чем видеть равнодушные глаза человека, о встрече с которым столько лет мечтала и ждала.

Но до конца его жизни я писала, поздравляла с праздниками, присылала деньги и подарки. Если бы он захотел, то наплевала бы на все слухи и домыслы журналистов и забрала к себе, но отец не захотел. Больно сознавать, но я не заметила ни малейшего интереса с его стороны. А может, Растон тоже хороший актер и играл равнодушие, чтобы мне было легче отстраниться от него и пережить разлуку?

Мне очень хотелось на это надеяться, но недавно перебирала фотографии, которые раньше хранились у мамы, и обратила внимание, что даже на давних снимках, которых осталось очень немного, отец, держа меня за руку, смотрит в сторону. А ведь всегда считалось, что я любимая папина дочка. Неужели это не так, неужели папа был равнодушен всегда и ко всем?

Тогда понятны старания мамы испортить воспоминания о нем.

На мои письма чаще отвечала Фидельма, мы с ней вполне подружились, приятная женщина, немного старше меня самой, она тоже явно страдала от равнодушия отца, но как-то с этим мирилась. Когда мы расставались после своего первого визита, она тихонько шепнула мне:

— Он о тебе помнит, но он вообще такой… равнодушный.

С Фидельмой мы переписывались и после смерти отца.

Папа умер в 1981 году, за две недели до его смерти мы с Робом ездили в Дублин, но помочь ничем не могли, к тому же дома в Толошеназе лежала после очередного инфаркта мама. Она более цепкая и сильная, она пережила отца на три года.

Мама была со мной всегда, даже слишком всегда.

После того как из семьи ушел отец, я страшно боялась, что меня бросит и мама тоже, а потому буквально не отходила от нее ни на шаг. Баронесса Элла ван Хеемстра не могла допустить, чтобы ее дочь выросла слабой и безвольной, у нее самой воли хватило бы на всю Голландию. Решив воспитать во мне самостоятельность, мама отправила учиться в пансион. Самостоятельность воспитала, к тому же я серьезно занялась там танцами.

Мое увлечение балетом мама всячески поддерживала, считая, что это не только поможет развиться физически, но и разовьет работоспособность, терпение, ответственность, самодисциплину. Великолепный набор качеств, надеюсь, что они у меня развились. Меня действительно хвалили за эти качества, значит, помогло.

И даже когда все перечеркнула война и казалось, уже никогда не будет балета и музыки, мама сначала умудрялась устраивать мне выступления на дому, а потом поехала со мной в Лондон. Конечно, если бы не она, я никогда никем не стала бы!

Мамины наставления формировали мой характер не меньше занятий балетом, а часто и больше. Сначала думай о других, потом о себе. Леди не имеют права показывать свои огорчения другим, нельзя обременять окружающих своими бедами или плохим настроением. Леди всегда должна быть доброжелательной, даже с теми, кого ненавидишь. Нельзя демонстрировать свою неприязнь к кому-либо (к фашистам это не относится). Вообще, показывать эмоции не стоит. Всегда надо стремиться к большему и строго оценивать свои собственные достижения, ведь ты же знаешь, что можно сделать хоть чуть-чуть больше, чем сделала.

Так же строго, как она оценивала себя, мама относилась и ко мне. Она полагала, что самое лучшее — указать на недостатки, чтобы я смогла исправить.

Исправлять недостатки, конечно, полезно, но мы с мамой слеплены из разного теста. Мама стальная, сильная, ей достаточно собственного сознания правоты. Я немного другая, менее уверенная, мне нужно внешнее одобрение. При этом оно не должно быть таким, как в «Моей прекрасной леди», когда хвалили просто ради успокоения. Я поверила и провалилась. Нет, мне нужно просто показывать, что меня любят, я родилась с огромным потенциалом любви и огромным желанием дарить и получать в ответ любовь.

Еще в детстве я пыталась тискать всех, кто оказывался меньше меня, таким образом выражая свою любовь и намерение защитить. Иногда это ставило маму в неловкое положение, потому что я умудрялась даже вытаскивать младенцев из чужих колясок, чтобы покачать их! Все попавшие на улице на глаза щенки или котята немедленно приносились в дом, даже если они имели собственных хозяев. Бедный кролик, которого мне подарили, кажется, вздрагивал при одном моем приближении, он был такой хорошенький, что не тискать несчастное животное я просто не могла.

Эта любовь ко всему живому сохранилась до сих пор. У меня всегда жили собаки, и, уж конечно, я обожаю детей. Всех детей, не только собственных. При виде ребенка у меня появляется желание обнять его, во мне столько нерастраченной любви, что ее хватило бы еще на половину мира. Временами я думаю, что слишком много времени потратила не на то, нужно было давным-давно заняться чем-то с детьми, им любовь нужней всего.

Я точно знаю, что мама меня любила, и любила сильно, но она считала неприемлемым показывать свою любовь открыто, а мне так не хватало именно этого — похвалы, слов поддержки, простого взгляда! Иногда мамина сдержанность повергала меня в уныние, иногда вызывала досаду, даже раздражение, но такова мама, ее не исправить.

Зато она вложила в меня всю душу, работала кем угодно, даже консьержкой, чтобы я имела возможность учиться любимому балету, выпрашивала сигареты у английского приятеля, а потом торговала ими на черном рынке, чтобы купить пенициллин, без которого я умерла бы, она сохранила мне жизнь и поставила на ноги. Но когда я добилась успеха, почему-то именно мама меньше всего поддержала меня. Она не любила моих мужей, протестовала против брака с Феррером, что на время рассорило нас с ней, осуждала мое замужество с Андреа Дотти, и только Роберт Уолдерс пришелся моей строгой маме по вкусу.

Может, она была права, сердцем чувствуя, что я не буду счастлива ни с Феррером, ни с Дотти? Но мамино отрицание снова было из разряда указания на недостатки. В таком случае невольно хочется сделать наоборот. Возможно, объясни она мне спокойно, я поняла бы.

Только живя у меня после инфаркта и будучи совсем больной, мама однажды вдруг покаялась, что слишком мало показывала мне свою любовь, слишком редко хвалила и все больше требовала. Я благодарна маме за строгое воспитание, она привила столько нужных качеств, научила быть сдержанной, доброжелательной, радоваться каждому прожитому дню, думать о других, научила держать эмоции под контролем. Без моей замечательной мамы не было бы меня. А что у нас не всегда складывались теплые отношения… ну что ж, такова жизнь…

В своих отношениях к сыновьям я постаралась учесть все, чего не хватало лично мне, почаще хвалить, когда есть за что, и постоянно показывать, что их любят, ведь именно этого так недоставало мне самой!

Любите родных, друзей, всех, с кем вам доводится встречаться. Но не просто любите — обязательно показывайте, что вы их любите, говорите об этом, не бойтесь выражения любви, она очищает душу не меньше покаяния. Конечно, не стоит таскать чужих детей из колясок или терзать в объятиях щенков и кроликов, просто почаще улыбайтесь, говорите приветливые слова, люди это оценят.

С каждым днем сил остается все меньше, писать все тяжелее. Наверное, поэтому тон моих записей все мрачней. Даже фотографии «Римских каникул» не помогают поднять настроение. Я пытаюсь улыбаться, а когда боль становится невыносимой, опускаю или совсем закрываю глаза, чтобы никто не заметил невольно выступающих слез и не понял, насколько же больно. Ни к чему мучить тех, кому ты дорога, помочь они не могут.

Трех месяцев, пожалуй, не получится… Я попросила своих близких только об одном: отпустить меня с миром, не продлевать мучения, когда в этом не будет необходимости. Не хочется превратиться просто в подпитываемое лекарствами бревно, я хочу быть в сознании и в сознании умереть. Я хочу попрощаться со всеми. Надеюсь, мне дадут такую возможность.

Папа умер в 1981 году, мама через три года после него от остановки сердца. Если бы не Роберт и мои мальчики, мне было бы слишком тяжело, но мои мужчины поддержали меня.

Вообще, за последние десять лет из жизни ушло столько замечательных людей, с которыми мне посчастливилось дружить, что сердце сжимается при одной мысли, что их нет на свете. Конечно, большинство из них были пожилыми и даже очень пожилыми людьми, но все равно тяжело.

Больше нет Кэтлин Несбитт, Кэти Халм, Марии Луизы Хабетс, Вилли Уайлера, Хэмфри Богарта, Фреда Астера, Кэрри Гранта, Джорджа Кьюкора, Кинга Видора, Генри Фонды… Скорбный список слишком длинен. Встретимся ли мы за чертой, смогу ли я еще раз увидеть тех, кого обожала в этом мире?

Газетчики. Наказание Господне

Моя болезнь немыслимо подхлестнула интерес ко мне, причем не всегда добрый.

Однажды меня спросили, существуют ли люди, с которыми мне не хотелось бы общаться. Только принципы, внушенные с детства мамой, помогли мне сдержаться и не ответить резко: «Да, газетчики!»

Передо мной сидела симпатичная девушка-репортер, которой очень-очень хотелось раздобыть какую-то сверхинтересную информацию об Одри Хепберн. Я ответила уклончиво:

— Не очень комфортно общаться с теми, кто старается проникнуть на мою личную территорию глубже, чем я хотела бы допустить сама…

Девушка поскучнела, старательно пряча предательски блеснувшую в глазах влагу. Ах, как нехорошо вышло! Получилось, что звезда поставила на место неугодившую репортершу.

Я заговорщически улыбнулась:

— Хотите, расскажу, как я влюбилась впервые? Это было в пять лет, а предмет моей страсти был совсем взрослым… Мне всегда нравились мужчины постарше…

Девушка оживилась, принялась делать какие-то пометки в блокноте, вероятно, чтобы не забыть, что в пять лет можно влюбиться в двадцатилетнего. А я просто рассказывала ей одну из тысяч голливудских историй.

Этот репортаж, кажется, так и не появился, девушку-репортера я тоже больше не встречала. Боюсь, ее просто высмеяли в редакции, а я даже не запомнила, что это было за издание, чтобы позже разыскать и извиниться. Мне до сих пор стыдно, но тогда я честно хотела помочь и вовсе не собиралась смеяться.

— Сколько вы получили за роль принцессы Анны в «Римских каникулах»?

— Немного, но я больше ценила приобретенный опыт, чем денежное выражение своей работы.

— Если бы вы сейчас снимались в этой роли, какой гонорар бы потребовали?

Глупости, если бы сейчас мне позволили снова играть принцессу Анну, я готова была бы доплатить сама! Но откровенно ответить нельзя, завтра же перевернут сказанное и напишут, что я готова платить, чтобы меня приглашали сниматься.

— В прошлое вернуться нельзя, да и стоит ли, оно хорошо тем, что случилось.

Меня называли мастерицей давать обдуманные, часто обтекаемые ответы. Но ведь сами же приучили. Не хочешь увидеть неприятное для себя, отвечай так, чтобы перевернуть было невозможно. Постепенно я приучила не задавать вопросы о моем происхождении, отце и детстве. Это мое личное дело, я вовсе не хочу, чтобы репортеры висели на деревьях или прятались в кустах и возле дома моих родственников.

Иногда журналисты задавали вопросы вовсе не ради того, чтобы что-то узнать, а чтобы подловить на неловком ответе. Слушали, кивали, записывали, а потом переворачивали с ног на голову или просто добавляли свое.

Сколько раз меня выдавали замуж за кого угодно! Складывалось впечатление, что я венчаюсь просто по расписанию.

— Вы влюблены?

— О, да…

В ответ блеск глаз: сейчас Одри Хепберн откроет тайну, кого же она любит.

— …в жизнь! Знаете, какая это интересная штука?

Журналистский наскок прямо в аэропорту Рима, когда я в буквальном смысле с последнего спектакля «Жижи», только успев переодеться в отеле, прилетела на съемки «Римских каникул», был безобразным.

— Почему вы до сих пор не замужем?

— Почему вы откладываете брак с синьором Хенсоном?

— Неужели вы недостаточно любите друг друга?

Потребовалось немалое усилие воли, чтобы не ответить:

«Какое вам дело?!» Бродвейские журналисты были неимоверно настойчивы, но их вопросы касались моей игры, «звездности» и планов на великое будущее. В Америке я только успевала отбиваться от приклеенных ярлыков вроде «девушки с глазами испуганного олененка» (где, интересно, они видели глаза испуганных оленят?), а здесь вынуждена отвечать на вопросы, которые просто неприятны.

Позже я поняла, что дело не в итальянских репортерах, просто я перешла из разряда новеньких в разряд звезд. Пока ты новенькая, все пытаются понять, стоишь ли ты чего-то. Но как только имя становится известным, всех начинает интересовать твоя личная жизнь.

Как же это оказалось трудно — провести четкую границу между «всеобщим» и «моим»! Пожалуй, труднее, чем поверить, что я могу играть на равных с настоящими актерами.

Именно на той пресс-конференции в аэропорту я, кажется, поняла, что если хочу славы, то моя личная жизнь будет просто под увеличительным стеклом и ярко освещена софитами. Кэтлин Несбитт написала мне: «Будь осторожна, никогда не забывай, что вокруг слишком много желающих подглядеть и тем самым погубить тебя». Сначала было просто отчаянье, цена славы мне показалась слишком высокой. Я не могла позволить себе сделать и шага без внимания журналистов.

Я быстро убедилась, насколько осторожной нужно быть с каждым произнесенным словом, особенно если оно касается не только тебя.

— Как вы относитесь к своему партнеру по фильму Грегори Пеку?

Господи, какие глупости! Что я могу чувствовать к Грегори, великолепному, замечательному, талантливейшему Грегори, кроме обожания и благодарности?!

Но, оказывается, нужно обязательно уточнить, что это обожание и благодарность касаются только наших рабочих отношений, что благодарна я за учебу, а не за поцелуи в кадре (и за кадром, как тут же заподозрили), а обожание никоим образом не повинно в развале его семьи. Причем сказать надо так, чтобы из фразы нельзя было выкинуть и слова, а сама она не могла быть перевернута.

Получив очередной урок журналистских сплетен, я заявила Кэтлин Несбитт:

— Как хорошо быть в возрасте!

— Это еще почему?

— Потому что тогда никому не придет в голову придумывать за тебя романы.

— Одно из двух: либо не давай повода, либо умей отражать атаки.

Я предпочла первое. Убедившись, что на мне скандалами много не заработаешь, журналисты почти оставили меня в покое. Неинтересно писать о спокойно живущей звезде, у которой из развлечений лишь прогулки и встречи с друзьями. Читатели любят что-нибудь погорячей, для таблоидов подавай скандалы, пьянки, драки или хотя бы громкие разводы. Разводы у меня были, но я их так переживала, что даже у журналистов не повернулась рука написать слишком много гадостей.

Пара романов, которые мы постарались скрыть, несколько глупых сплетен, и все! Это не звездный статус, не современной звезды. Сейчас модно выставлять любовь напоказ, уводить мужей, жен, любовниц и любовников друг у дружки, о своей беременности объявлять на второй день и заставлять всех гадать, кто отец. Это не для меня, я из когорты «старого доброго Голливуда», когда свои страсти полагалось выплескивать в игре на экране, а не перед журналистами.

Иногда я думаю, что скандалы устраивают из-за невозможности хорошо играть на сцене или съемочной площадке. Если так, то плохо, это означает падение уровня не только кинематографа, но и всего человечества. Потому что кино предлагает прежде всего то, что хочет видеть зритель. Неужели зрителю интересней актерские скандалы?

Что-то я разворчалась. Это потому, что сегодня пришлось долго терпеть от одной дозы обезболивающего до другой. Боли становятся все сильнее, я уже с большим трудом хожу, приходится просить вынести кресло в сад, чтобы просто посидеть и подышать воздухом.

Зато сегодня заметила признак повышенного интереса к собственной персоне со стороны репортеров — над Толошеназом завис вертолет с журналистской братией. Плакать или смеяться? Пусть смотрят, мне все равно. Когда стоишь одной ногой в вечности, подобное кажется такой нелепой мелочью… Я даже попросила Роберта не разгонять журналистов. Если это сделать, они решат, что есть чем поживиться, и станут только настойчивей.

Я хочу прожить последние дни спокойно, не отвлекаясь на пререкания с любопытными. У меня много других дел и воспоминаний.

Мой дорогой Роб. Счастье не зависит от возраста

Без этого человека не было бы меня. Вернее, я не была бы такой, какой стала в конце жизни. Можно много лет и даже десятилетий искать счастье, а потом найти его неожиданно и… так поздно!

После стольких разочарований, стольких мучений, попыток сохранить сначала одну, потом вторую семью, настоящего отчаянья я вдруг познакомилась с тем, кто возродил меня к жизни и помог стать такой, какая я в действительности.

К моменту встречи в Робертом после Рождества 1979 года я была несколько больна звездной болезнью, требовала на съемках себе только лучшее, ходила с охранником, относилась к членам съемочной группы вежливо, но отстраненно. И дело не в том, что они моложе и не всегда знали, кто я такая. Само возмущение, что кто-то не подозревает о моем звездном статусе, выдавало эту самую звездную болезнь. Конечно, я не делала обстановку вокруг себя невыносимой, но и не была похожа ни на ту Одри, что снималась в «Истории монахини», ни на ту, что каталась по Риму с Грегори Пеком.

Просто когда тебе пару десятилетий твердят о твоей уникальности и твоем несомненном таланте, когда за минуты пребывания перед камерой предлагают огромные деньги только за само имя (я получила огромную сумму за рекламу париков на телевидении и миллион долларов за никчемный фильм «Они все смеялись»!), невольно начинаешь считать себя большой ценностью. Давным-давно прошли времена, когда я бралась за любую работу ради того, чтобы хоть как-то оплачивать свои счета, теперь я перебирала, и мне роскошно платили.

Но вокруг меня образовалась пустота, и это было самым страшным!

Шел обычный прием, каких в моей жизни были сотни, просто обед, на который мы пришли с Уайлдером. Меня посадили рядом с высоким, симпатичным мужчиной с глубоко посаженными умными глазами, в которых затаилась грусть. Короткая бородка делала его старше, потому сначала я приняла Роберта за своего ровесника, но оказалось, что он на семь лет моложе.

Роберт Уолдерс совсем недавно овдовел, причем его супруга, актриса Мерль Оберон, была старше его на двадцать пять лет, но их взаимная любовь не вызывала никаких ни сомнений, ни насмешек окружающих. Роберт сильно переживал смерть любимой, до этого он долго ухаживал за Мерль, перенесшей тяжелую операцию на сердце. Узнав обо всем этом, я даже вздохнула: бывают же такие мужчины…

Но для меня Роберт оказался еще одним подарком: он был голландцем, хотя и снимавшимся в Америке. Возможность поговорить с кем-то на языке детства привела меня в восторг, а ему это помогало хоть на время забыть свою боль. Мы вспоминали и вспоминали свое детство, проведенное в Голландии. Для всех людей детство, каким бы тяжелым оно ни было, один из самых приятных поводов для воспоминаний. Хотя иногда мне кажется, что для тех детей, которых я позже встретила в районах бедствий, их детство таковым не будет.

Завязалась наша дружба с первого взгляда, рядом с Робом мне было спокойно и даже уютно, не нужно помнить, что ты звезда, не нужно следить за каждым словом, каждым взглядом. Не было и намека на романтические отношения, потому можно не бояться пристального внимания со стороны, что для нас обоих было очень важно, потому что Роберт страдал из-за потери близкой женщины, а я мучилась из-за развала уже второй семьи.

У меня начался бракоразводный процесс с Дотти. Поженились мы легко и просто в Швейцарии, а вот разводиться предстояло в Италии, что неимоверно осложняло эту процедуру. Андреа не Мел, он не проявил благородства и попытался отстоять свое опекунство над Лукой. Мне стоило неимоверных трудов, доброй половины нервных клеток и много денег, чтобы мои адвокаты сумели добиться проживания сына со мной.

Ко мне переехала очень больная мама, у меня были трудные взаимоотношения с Андреа Дотти, и мне, как никогда, была нужна поддержка. Роберт все понял и приехал в Толошеназ. Мы не оформили свои отношения с Уолдерсом официально, не считая это главным. Он вполне состоятелен. Мерль в благодарность за заботы и ласку оставила ему виллу в Малибу и большую коллекцию драгоценностей. Вопреки подозрениям любопытных денег у Роба хватало, ведь он не игрок, не кутила и не любитель женщин.

Мы живем гражданским браком, если это кого-то интересует. Но именно Роб единственный из моих мужей, который понравился моей маме. Баронесса ван Хеемстра вздохнула:

— Ну, наконец-то ты нашла приличного человека!

«Приличный человек» скупо улыбнулся…

Жизнь в Толошеназе, по мнению некоторых моих знакомых, похожа на болото, но друзья сразу поняли, что я обрела то, чего так страстно желала. Поддержала меня София Лорен, она соглашалась:

— Правильно! Главное — дети, любимый мужчина и спокойствие, остальное че-пу-ха!

София так и произнесла по слогам, подчеркивая свое отношение к славе и деньгам. Конечно, можно возразить, что и того и другого у моей подруги-красавицы вдоволь, но она все заслужила. Двоих детей родила с немыслимыми трудностями и риском для жизни, мужа обожает всю жизнь, а спокойствию у мадам можно только поучиться.

Я жила, как и София, — мы много гуляли, ухаживали за садом, читали, слушали хорошую музыку. Когда-то я пыталась делать это и одна, но всегда чувствовала пустоту, мне нужен рядом близкий по духу человек. Роберт Уолдерс чем-то похож на Феррера внешне, но совершенно не похож на него характером. Роба не интересует карьерная суета, он не желает таковой ни для себя, ни для меня, нет безумных далеко идущих планов, ради которых стоило бы мотаться по свету, но главное, он не имеет желания меня перевоспитывать, он стремится только поддерживать. Роберт не жаждет славы и внимания журналистов, как Андреа, не напоминает на каждом шагу, что его супруга звезда, не бегает за каждой юбкой и не кичится своими любовными успехами.

Роберт дарован мне Богом для поддержки в самый трудный период моей жизни. Эти годы трудны не потому, что я должна уйти из жизни с достоинством, а сделать это непросто, а потому, что мы увидели столько боли и страданий, что без умной поддержки Роба я не смогла бы вынести все это.

Роберт рядом со мной больше десяти лет, из них самые важные — последние пять. До этого мы спокойно и размеренно жили в «Ла Пасибле», гуляли по утрам с собаками, читали, слушали музыку, иногда посещали какие-то светские мероприятия, убеждались, что в кино нам больше делать нечего, снова гуляли… И были счастливы.

Но в 1988 году впервые отправились с миссией ЮНЕСКО в Эфиопию…

Следующие пять лет Роберт был со мной рядом не только на светских раутах, но и в военных вертолетах, в кузовах машин, среди взрослых и детей, которым нужна помощь, перед боевиками, которых надо уговорить эту помощь пропустить, в аэропортах, поездах, в организациях, на встречах и благотворительных мероприятиях, в центрах распределения питания среди голодающих и на приеме у президента США…

Я посмотрела фотографии последних лет, хотя их от меня старательно прячут, чтобы не переживала, и заметила любопытную деталь — Роберт всегда на полшага позади меня, он никогда не старался попасть в кадр, не привлекал к себе внимание. Для моего Роба главное — поддерживать меня. Мама права, Роб просто замечательный!

Сколько времени он проводил за телефонными переговорами, убеждая авиационные компании выделить билеты первого класса по цене второго, потому что мы сделаем компании рекламу, объявив, что Одри Хепберн летит их самолетом! Сколько обсуждал графики поездок, распорядок дня, готовился к самым разным мероприятиям! Я могла спрятаться за спину Роба и полностью посвятить себя работе, зная, что он все сделает, как надо, все организует, обо всем договорится, все предусмотрит и ничего не забудет.

Между нами, возможно, нет той страсти, которую так ценят в кино, у нас любовь, больше похожая на дружбу, и оттого более сильная и крепкая. Роберт и мои мальчики — самые дорогие мне мужчины, еще, конечно, Грегори и Юбер. Это те, без кого моя жизнь была бы невозможна, а уж нынешняя тем более.

Моя известность никогда не тяготила Роберта, а если он ею и пользовался, то только в целях помощи ЮНИСЕФ.

Судьба наградила меня сыновьями и Робертом. Даже мама перед смертью сказала, что не боится оставлять меня, потому что знает, что Роб за мной присмотрит. Смешно и грустно…

— Роб, а кто будет присматривать за вами, когда я уйду?

Мы говорим о приближающемся конце моей земной жизни совершенно спокойно, его не избежать, так к чему истерика?

— Но ты же не бросишь нас после того? Ангелам тоже нужно чем-то заниматься.

— Ты думаешь, меня примут в ангелы?

Шутка натянутая, но он улыбается:

— Кого, как не тебя, Одри? Думаешь, у них так много подходящих кандидатур?

Я просто не успеваю написать слова благодарности слишком многим, тем, кто был ко мне добр, поддерживал меня, кто помогал и воспитывал, даже ругал (если за дело) или придумывал небылицы, тем самым заставляя меня быть более внимательной, всем, всем, всем! Я просто не в состоянии, простите меня за эту слабость.

Со слов благодарности надо было начинать, а не писать о своих достижениях или провалах. Но теперь уже не исправить. Простите меня, мои любимые, мои друзья и недруги (хотя таких я и не помню). Простите все, кого я обидела, к кому оказалась невнимательна, грубила или не замечала.

Мучениями последних месяцев я искупила многие земные грехи, но искупить грех недостатка любви нельзя. Я старалась любить всех, может, это не всегда получалось.

Не успеваю рассказать обо всех своих замечательных подругах. Дорис, мы договорились уйти из жизни вместе. Не смей выполнять этот дурацкий договор, слышишь, забудь! Я его расторгла!

Надеюсь, мои приветы долетят ко всем и без написанных строчек. Поверьте, я вас всех помню и люблю, просто физическая слабость мешает написать о каждом.

Просто у меня есть еще одна тема, не коснуться которой отдельно я не могу. Она важнее всего, важнее меня самой. Последние силы будут отданы ей…

Как сыграть ангела. Не будьте равнодушными. Это лучшее, что вы можете сделать в жизни

Я не могу не написать этих страниц, иначе все, о чем бы ни говорила, будет незаконченным… Даже если не успею о ком-то или о чем-то другом, все равно последние силы и время должны быть отданы главному, что поняла, в надежде, что это поможет понять еще кому-то…

Я прожила не такую уж долгую, но очень наполненную жизнь, видела в ней все: радость и боль, смех и печаль, счастье и горе, большой труд и большой успех. Я счастливый человек, счастливая мать, счастливая дочь, женщина, друг, актриса. У меня были замечательные партнеры и замечательные роли, у меня было и есть многие и многое.

Но все, что происходило раньше, лишь прелюдия событий последних пяти лет. Моя жизнь, мои роли, встречи с людьми и познание самой себя были, теперь я точно в этом уверена, только подготовкой к пониманию последних лет, чтобы не прошла мимо, чтобы захотела помочь, поставила славу и известность на службу делу, поглотившему нас с Робертом целиком.

Конечно, я пишу о работе с ЮНИСЕФ в качестве посла доброй воли.

Я давно участвовала в сборе средств для ЮНИСЕФ, но только с осени 1987 года стала сотрудничать с этой организацией по-настоящему. Как же это поздно!

Осенью того года нас с Робом пригласили сначала в Макао в качестве почетных гостей на Международный музыкальный фестиваль, один из концертов которого проходил в пользу Детского фонда ООН. Я смеялась:

— Роб, если приглашают почетными гостями к детям, значит, пришла старость.

После фестиваля в Макао мы поехали в Токио участвовать в концерте Всемирного филармонического оркестра, где также собирались средства для ЮНИСЕФ. Там нас встретила замечательнейшая женщина, умный, бесконечно добрый человек — Криста Рот. На мое счастье, мы подружились на всю жизнь, мою такую короткую жизнь. Я очень жалею, что это произошло только в 1987 году, потому что знакомство с Кристой открыло для меня новую страницу, пожалуй, самую полезную, только она оказалась совсем недолгой.

Криста координирует многие программы ЮНИСЕФ, а в Токио организовала все наше пребывание. Первая же конференция показала, что меня еще помнят, и поэтому я могу многим помочь ЮНИСЕФ. Мы собрали немало средств, но еще больше сами узнали о работе Детского фонда, о его заботах и нуждах. Как можно было жить, не ведая о том, что такой организации нужна действенная помощь?!

Дома мы с Робертом не могли найти себе места, казалось, что, зная о бедствиях детей, счастливо и безмятежно жить в «Ла Пасибле» просто преступление.

— Роб, мы должны помочь.

— Я всегда с тобой, Одри.

Вот уж в этом я не сомневалась, Роб — мое счастье и спасение.

Криста была очень рада такому решению — использовать мою известность для пропаганды помощи ЮНИСЕФ, сбора благотворительных пожертвований, стать медиасимволом организации… Полгода я этим и занималась, но чувствовала, что чего-то не хватает. Рассказывать журналистам о нуждах голодающих детей, конечно, полезно, но я вдруг поняла, что должна все увидеть собственными глазами.

Яркий пример для меня — Дэнни Кэй, знаменитый американский актер, он стал первым послом доброй воли ЮНИСЕФ. Дэнни ездил по всему миру, но не только ради пресс-конференций или выступлений, он бывал в районах бедствий. К сожалению, Кэй весной того же года умер от сердечного приступа.

Задумавшись, я поняла, что именно так и должна работать на ЮНИСЕФ — не рассказывать с чужих слов о детских страданиях, не показывать чужие фотографии, а все увидеть своими глазами. Роберт поддержал мое решение. 1 марта 1988 года я подала заявление с просьбой назначить меня послом доброй воли и разрешить поездки в районы бедствий. Я объясняла, что многое испытала на себе во время оккупации, что бывала в Африке, конечно, в хороших условиях, но понимаю, что далеко не все там живут так же, что прошу позволить самой увидеть положение и попытаться помочь, но не потому, что не доверяю работникам ЮНИСЕФ, а потому, что увиденное своими глазами сумею передать другим более эмоционально.

Условие было только одно: со мной везде должен ездить Роб.

Сначала чиновники, согласившись сделать меня послом доброй воли, все же пришли в ужас: звезде, да еще и женщине, нужно создавать особые условия, а иногда это просто невозможно. Пришлось с ними поспорить:

— Мне не нужны никакие особые условия, я буду как все ваши работники.

— Но они экономят буквально на всем, ведь для организации дорог каждый доллар.

— Я не транжира, могу ездить вообще за свой счет.

— Нет, расходы по поездке оплачивает организация, просто кондиционеров или биде в номерах не будет.

— Каких биде?

Вот тогда я услышала о журналистской «утке» по поводу установки в моем номере в Конго биде, когда снимали «Историю монахини». Пришлось рассказать, в каких условиях мы жили и как перед этим мерзли в кельях настоящих монахинь, а также о том, как сидела в подвале с крысами и пухла от голода в Арнеме.

— Но тогда была война!

Чиновник вздохнул:

— Война идет и сейчас, мадам. И дети пухнут тоже. Вернее, превращаются в скелеты.

— Тем более!

Моя настойчивость была вознаграждена. Уже через неделю, сделав массу прививок от всего подряд, мы с Робом летели в Эфиопию. В аэропорту Аддис-Абебы закончилась моя прежняя жизнь и началась совершенно новая. Это же сказал и Роб о своей.

Дальше были военные самолеты с мешками риса вместо кресел, чтобы сэкономить лишние килограммы и место. Я смеялась, что являюсь выгодным послом, потому что сама вешу немного и места занимаю тоже. Но довольно скоро смех застрял у нас в горле. То, что мы увидели в Эфиопии, потом повторялось во многих странах — Судане и Эквадоре, Вьетнаме и Бангладеш, Гватемале, Кении, Гондурасе, Сальвадоре и, конечно, Сомали… Таких мест на планете тысячи, побывать во всех невозможно, в Африке была страшная засуха, а в Бангладеш много людей погибло из-за наводнений, в Мексике эпидемия, а во Вьетнаме тысячи больных детей… Но везде одно и то же — детские глаза!

Это то, что мне снилось ночами, — детские глаза, полные боли и страданий, которые не знали, что такое счастье и беззаботный смех. Зато каким же счастьем для нас самих было, когда удавалось вызвать их ответную улыбку! Дети, которым просто неизвестно, что можно вдоволь есть и… пить. Дети, больше похожие на пособие по анатомии, чем на живых… Боль и страх в детских глазах! Шанс выжить появлялся только у тех, кто попадал под опеку ЮНИСЕФ, но нигде и никогда я не видела надписи: «Это программа ЮНИСЕФ». Его работники все делают, не афишируя свою труднейшую и эмоционально тяжелейшую работу.

Я не могла есть, потому что знала, что там тысячи и тысячи голодных детей. Но хуже всего — я не могла пить! Открывая кран у себя в «Ла Пасибле», мгновенно вспоминала, что тысячам детей во многих странах недостает чистой питьевой воды, они вынуждены пить воду сточных канав, а тысячи детей в странах Африканского Рога не имеют и такой! Обезвоженные, высохшие тела подростков, выглядевших пятилетними детьми, крошечные ручки обессиленных малышей, которые даже помощь не принимают, потому что разучились кушать совсем, ручка ребенка толщиной с мой большой палец… и глаза… Огромные, черные, полные боли глаза — это все, что от них оставалось.

Когда идут войны, больше всего страдают не те, кто воюет на фронте, даже если их ранят, не те, кто оказывает сопротивление на оккупированных территориях, а дети. Из-за войн взрослых детям достается больше всего! Спасите детей, без них у человечества нет будущего!

Мы правильно сделали, что отправились в районы бедствий сами. Стран и бедствий оказалось так много, ездить в них не физически, а эмоционально так тяжело, что без помощи Роба я бы не справилась. Он поддерживал меня каждую минуту и на выжженных просторах Африки, и в залитых дождями лесах Вьетнама, и в Мексике, и в Турции… всюду, и даже на встречах с журналистами и благотворительных мероприятиях. И еще неизвестно, где бывало труднее.

Удивительно, но бороться за души жертвователей оказалось не легче, чем смотреть в глаза несчастных детей. Сейчас, после почти пяти лет непрерывных разъездов и столь же непрерывных встреч, конференций, участия в телевизионных программах, бесед с видными деятелями и прочего, прочего, прочего… я могу сказать, что дело сдвинулось с мертвой точки. Я ни в коем случае не думаю, что это лично наша с Робом заслуга, в группе послов доброй воли тогда были Питер Устинов, Роджер Мур, Ричард Аттеннбоо и многие другие. Но больше всего делали «незаметные» работники ЮНИСЕФ, такие, как Криста Рот, на их плечах лежит основная тяжесть. Мне не перечислить всех, кто помогал, всех, кто работал и работает в ЮНИСЕФ. Я так гордилась своим красным паспортом посла доброй воли, это самый дорогой документ!

После моей первой поездки Юбер сказал удивительную страшную фразу:

— Одри, ты можешь ввести моду на благотворительность.

Я ужаснулась:

— Юбер, как ты можешь такое говорить?! Какая мода на благотворительность?!

Он возразил очень разумно:

— Одри, по всему миру люди стремятся подражать своим любимцам, если твоя популярность будет способствовать притоку средств на счета ЮНИСЕФ, замечательно. Но если вслед за тобой, пожертвовав, люди еще и задумаются над этими проблемами и почувствуют внутреннюю необходимость помочь — это будет лучшее, что ты можешь сделать.

Как же он был прав! Мы с Робом начали бесконечную череду встреч, интервью, заявлений, телепередач… все с целью пробудить у людей желание помочь. Можно встретиться с высокопоставленными чиновниками и, уповая на их совесть, убедить выделить дополнительные средства на какой-то проект, но куда нужнее заставить многих простых людей в Америке, Европе, Японии, в обеспеченных странах вспомнить, что не всем и не везде живется легко, и если взрослые часто виноваты в этом сами, то вины детей в их несчастьях и бедствиях нет никакой.

Иногда во время встреч нас охватывало настоящее отчаянье, но мы старались не подавать вида, убеждали и убеждали. Простые слова чаще дают куда лучший результат, чем громкие, эффектные заявления. Я научилась говорить четко и почти афористично перед камерами и просто, по-женски, на благотворительных встречах. София Лорен советовала:

— Покажи людям, что ты действительно чувствуешь, это подействует на них куда сильней хлестких фраз…

София умница.

Простой рассказ с показом кадров, на которых мы в разных лагерях беженцев и среди жертв бедствий, воздействовал на людей куда сильней самых подготовленных выступлений.

— К чему рожать детей, если их нечем кормить?

Резон в этом вопросе был. Если знаешь, что не сможешь прокормить дитя и оно погибнет в мучениях, может, лучше не давать ему жизнь?

Но я вспомнила слова Рабиндраната Тагора, что каждый рожденный ребенок — свидетельство того, что Бог не совсем разочаровался в человечестве. Он дарит нам эти свидетельства. Но лишь потому, что дети родились не в обеспеченной Европе, мы обрекаем их на смерть!

— Но ведь их можем прокормить мы, мадам. Разве у вас не найдется всего лишь щепотки риса в день для такого ребенка?

Она явно смутилась, отошла ворча:

— Они будут рожать, а мы кормить…

Но почти сразу отправилась к подносу и положила на него снятое с пальца кольцо с бриллиантом. Положила, украдкой оглянулась, словно стесняясь столь щедрого дара, и поторопилась затеряться в толпе. Над моим ухом раздался голос Роба:

— Люди не умеют жертвовать…

— Это пока. Они научатся.

— Хорошо бы.

Для большинства несложно и не жалко отдать деньги на благотворительность, люди готовы жертвовать, но… Куда сложнее не откладывать это на завтра или вообще на конец недели, а подняться и сходить в ближайшее представительство или банк. Вот если бы пришли сами…

Кроме того, жертвовать куда легче, когда это делаешь не один. Могу посоветовать: участвуйте в благотворительных акциях, причем не просто отправляйте деньги по электронной системе, а приходите на встречи, концерты, праздники. Вашей душе очень понравится то, как вы там себя будете вести.

Не раз замечала: после таких акций и пожертвований люди выходят из зала просветленными, словно очистились от каких-то грехов. Помощь вообще оказывать легко, а от души тем более! Не забывайте, что у вас для этого две руки: одна — чтобы помогать себе самому, а другая — чтобы помогать людям. Вторая должна быть куда более щедрой.

— Можно ли быть уверенной, что деньги не пропадут втуне? Столько мошенников развелось…

По моей просьбе на экране снова появляется кадр с Джейн среди живых скелетов.

— Переводите средства сразу на счета ЮНИСЕФ, за этих людей я ручаюсь. Те, кто видел такое, не смогут взять и пенса из предназначенного детям.

На глазах у многих дам слезы, мужчины, хмурясь, делают вид, что им срочно нужно позвонить или что-то посмотреть в записной книжке.

После окончания показа к банкоматам в вестибюле очередь…

Ну почему только вот такая демонстрация заставляет людей быть щедрыми?

Одна дама тихонько говорит другой:

— Боюсь, что не смогу сегодня принять душ, понимая, что этой водой можно было бы напоить сотню малышей…

А я боюсь, что это только сегодня. Через неделю она, может, и не забудет страшные кадры, но душ будет принимать спокойно. Я не осуждаю и не призываю нарушать правила гигиены только потому, что у других нет возможности их соблюдать. Я пытаюсь понять, как сделать так, чтобы людское милосердие не проявлялось лишь временами, чтобы к нему не приходилось взывать, чтобы мы не могли быть спокойны, пока на Земле несчастен хоть один ребенок.

Как пробудить людей от их нравственной спячки? Я никого не хочу заставлять, просто хочу, чтобы люди помнили, что они люди, все время, а не только когда их к этому призывают.

Намеренно не называю страны, потому что везде, где бы ни побывала, повторялось одно и то же: неважно, засуха или проливные дожди, зной или холод, везде жертвами были дети.

Жертвами не бомб или снарядов, хотя и такое бывало, а голода и эпидемий!

В конце XX века человечество позволяет миллионам детей голодать, не просто недоедать, а превращаться в неспособные двигаться скелеты!

Ужасней всего в Африке, что там свое страшное слово говорит засуха.

— Где и нашли такие скелетики, чтобы сфотографировать?

Когда люди видят репортажи о лагерях беженцев, газетные статьи со страшными фотографиями, большая часть информации воспринимается как журналистская подтасовка.

У меня слезы брызжут из глаз, а голос становится металлическим:

— Уверяю вас, что журналисты щадят ваши нервы и снимают только то, что можно вынести без истерики. На фотографиях далеко не самые страшные случаи, реальность еще страшнее.

Вижу сомневающиеся лица и прошу показать то, чего мы не намеревались демонстрировать, чтоб не шокировать публику совсем.

На экране кадр со стервятником, ждущим смерти ребенка. Из зала голос:

— Неужели нельзя было помочь?

— Кому, стервятнику?

Возмущенный ропот, но меня уже не перекричать:

— Этот ребенок обречен, но он не одинок. Кому помогать сначала, если вокруг тысячи, понимаете, тысячи такихдетей! Им нечего есть, им нечего пить! Они даже в три года не умеют ходить, потому что нет сил подняться на ножки! Они в десять выглядят на пять, а в пять лет младенцами!

Когда меня спросили, в чем же больше всего нуждаются районы бедствий, я ответила:

— В мире. Потому что только тогда наши грузы помощи могут дойти до тех, кому они предназначены. Только тогда можно вовремя привезти рис и питьевую воду, сделать прививки и спасти жизни миллионов малышей.

Это правда, иногда самым трудным было уговорить старейшин воюющих племен пропустить караван с грузом гуманитарной помощи. В Америке и Европе я известна и мое слово что-то значит, а в пустыне Сомали воюющим сторонам все равно, успешно или не очень я сыграла в каком-то фильме, где-то станцевала, получила «Оскара», там можно брать только личным обаянием.

— Я вас знаю…

Старейшина не успевает удивиться — откуда, как я продолжаю «атаку»:

— У вас лицо хорошего человека и заботливого отца. Мне знакомы такие лица. Вам ведь дороги жизни детей?

Его опаленное солнцем и изборожденное морщинами лицо уже тронула улыбка, он соглашается. Этим надо воспользоваться.

— Дети не виноваты в том, что творится на Земле. Позвольте нам привезти детям еду и воду. Ваши люди могут проверить любой из мешков и любую из канистр, там нет ничего, что могло бы помочь вашим противникам.

Но он еще не верит:

— Еда и вода нужна и нашим врагам тоже. Вы обещаете, что повезете детям, но можете не делать этого.

Я решаюсь на крайний шаг, от которого сопровождающие меня сотрудники безопасности просто хватаются за голову:

— Если вы не верите, то ваш сын может поехать с караваном, а я остаться здесь в качестве заложницы.

К счастью, он верит, и караван из нескольких машин, доверху набитых мешками с рисом и канистрами с питьевой водой, пропускают. Офицер безопасности качает головой:

— Мадам, прошу вас больше не делать таких заявлений…

Я понимаю, что едва не поставила его в очень трудное положение, и обещаю быть осторожней. Но дипломатические уловки применять не перестаю. За все время, что мы там работали, ни один караван не был разграблен и не попал не по назначению. Иногда помогала довольно простая просьба — нам пришло в голову просить защиты у самих воюющих, обращались сразу к обеим сторонам, говоря:

— Вот караван с едой и водой для детей и женщин. Половина одной стороне, половина другой, только не мешайте нам все доставить по назначению.

Но я поняла главное: можно сколько угодно снаряжать караваны, привозить и уговаривать их пропустить, можно выделять и собирать сколько угодно средств в помощь детям, но пока в этих районах не прекратятся военные действия, пока правительства воюющих стран или стран, подверженных стихийным бедствиям, не поймут, что должны заняться не собственными амбициями, а судьбами детей, ничего не изменится.

Вот это я пыталась донести до всех, с кем встречалась, перед кем выступала, к кому обращалась в своих репортажах: детям во многих районах Земли нужна помощь тех, кто живет более обеспеченно, но еще важнее для них мир! Хотелось крикнуть во весь голос:

— Люди, не губите свидетельства доверия к вам Бога!

Думаю, крикни я это, мой слабый от природы голос был бы слышен на всю планету. Но я уже не успею… Мой час почти пришел, может, хоть эти записи прокричат за меня?

Я была счастлива в этой жизни, может, поэтому Стивен Спилберг предложил мне сыграть ангела по имени Одри Хепберн в своем фильме «Встреча»? Играть ангела с собственным именем… такое, кажется, не удавалось никому. Мне удалось. Очень хочется верить, что эта последняя моя актерская роль в земной жизни не прервется в последующей. Когда люди умирают, они же куда-то деваются? Вдруг и впрямь будет ангел по имени Одри Хепберн?

Размечталась…

Совсем скоро Рождество, последнее в моей земной жизни. На него обещали собраться мои близкие и друзья, я приготовила подарки, поздравления… Это будет самое счастливое Рождество в моей жизни.

Я счастлива, хотя знаю, что совсем скоро уйду, я все равно счастлива, просто потому, что я была в этой жизни…

Не хочу прощаться в записях ни с кем, сделаю это наяву. Но хочу попросить прощения у всех, с кем у меня что-то не сложилось — работа, теплые отношения, дружба… Если я кого-то обидела, не оправдала надежд, то невольно, мне никогда и никого не хотелось обижать или осуждать. Я родилась и жила с огромной потребностью дарить любовь, к сожалению, это не всегда получалось.

Меня называли идеалисткой и романтиком. Пусть так, но я убеждена: дарить любовь всегда легче, делайте это, не задумываясь. Говорят, любовь — самый выгодный вклад, чем больше отдаешь, тем больше получаешь в ответ. Не в том дело: любовь самый уникальный вклад — чем больше ее даришь, тем больше рождается в вас самих. Если бы все это понимали, насколько легче было бы жить!

Любовь не всегда порождает ответную любовь, а вот на ненависть и злобу чаще отвечают тем же. Очень трудно любить тех, кто тебя ненавидит, в лучшем случае удается вежливо держать дистанцию и не отвечать на выпады. Будьте терпимы, и чужая ненависть утихнет.

Я не со всеми была одинаково сдержанна, но я старалась. У людей были тысячи причин меня не любить или на меня злиться, невозможно быть одинаково любимой всеми. Я хочу попросить прощения у тех, кому сама недодала внимания и любви. Теперь уже ничего не исправить, остается только каяться.

Я не мать Тереза, чтобы наставлять людей в их жизни, у меня самой немало грехов, но, когда стоишь одной ногой в вечности, многое видится иначе, суета отходит на задний план и непонятное становится таким простым и ясным. Жаль, что это понимание в конце жизни, а не в ее начале… Наверное, его нужно заслужить, приобрести жизненный опыт, чтобы это понимание возникло. Пути Господни неисповедимы, но как же они справедливы!

Пожалуй, вот это самое трудное — быть благодарной за все, что случилось в жизни, даже за обиды и потери. Не будь у меня пяти выкидышей, вдруг я меньше ценила бы Шона и Луку? Борясь за возможность иметь своих детей, научилась дорожить жизнями чужих. Пережив крах двух семей, по-настоящему оценила внимание Роберта. Страстно желая хоть малейшего одобрения и страдая от его нехватки в детстве, научилась быть приветливой с другими и терпимой к любым проявлениям нелюбви и раздражения.

Жаждала любви и научилась дарить ее всем, желала заботы, потому заботилась сама, ждала помощи и потому помогала…

Я всегда считала, что главное в жизни — любовь, не только между мужчиной и женщиной, матерью и детьми, любовь ко всем и всему, даже к тому, что не слишком приятно. Мама привила мне прекрасные нравственные принципы: думать прежде о других, потом о себе, быть приветливой, терпимой, сдержанной. Помню, однажды я сказала об этих принципах Софии, та согласилась и тут же возмутилась:

— Нельзя быть всегда сдержанной! Как можно быть сдержанной в проявлениях любви?!

Итальянская натура моей подруги подсказала ей верный вывод: в проявлениях любви сдержанными быть не стоит.

Если спросить меня, что было главным в моей жизни, я отвечу: дети и полученный опыт. Только потом работа, она, конечно, хороша, дала мне счастье общения с прекраснейшими людьми, дружбу со многими, но все же главное — она дала мне душевный и духовный опыт. Все мои друзья меня чему-то научили: быть сдержанной, как мама, одеваться, как Живанши, танцевать, как Астер, быть душевно щедрой, как Пек, передавать свои чувства в роли, как Несбитт, думать, как Циннеман, не стесняться своих чувств, как София, отдавать душу тем, кому очень нужна помощь, как Кристина Рот… Так можно продолжать до бесконечности. То, что я сейчас есть, — результат влияния моих друзей по всему миру, каждый из них слепил свою частичку Одри Хепберн, и если результаты вам нравятся, аплодируйте моим друзьям, это их заслуга, я просто училась.

Если бы каждого в жизни окружали такие люди, жизнь была бы прекрасной у всех.

Жалею ли я о чем-то? Да, очень жалею! Жалею, что поздно пришла в ЮНИСЕФ, поздно начала ездить в нуждающиеся страны сама. Столько лет прошло в спокойной безмятежности «Ла Пасибля». Мы с Робертом давным-давно могли бы поставить мою известность на службу помощи детям! Если у вас есть такая возможность, не тяните, не сидите спокойно в своих уютных домах, помогайте!

Я больше не могу писать, совсем не могу… Я никогда не ела много, но теперь не способна делать это совсем, у меня просто нет кишечника. От меня старательно скрывают, что повторная операция не удалась, что осталось совсем немного. Бедные мои мальчики — Роберт, Шон и Лука! Они думают, что умирать страшно. Нет, мне только жаль, что я не смогу быть рядом с ними наяву, но почему-то совершенно уверена, что смогу приходить на помощь оттуда… Сыграв единожды ангела, я убеждена, что таковым можно стать хотя бы для своих детей и любимых.

Я вернусь, я к вам обязательно вернусь и буду дарить любовь всю вашу жизнь. А еще всем, кто был мне дорог в этой земной жизни.

Прошу только об одном: не будьте равнодушными — это главное, что вы можете сделать в жизни.

Об Одри Хепберн. Она не играла ангела, она им была в жизни

Одри Хепберн (Одри Кэтлин Растон) родилась в Брюсселе 4 мая 1929 года.

Скончалась от рака кишечника 20 января 1993 года в своем доме в Толошеназе.

Последними словами Одри были:

— Они ждут меня… ангелы… чтобы работать на земле…

Главными ролями своей жизни она считала роль мамы и роль посла доброй воли. С обеими Одри Хепберн справилась отлично, сыновья выросли прекрасными людьми, за которых их маме не было бы стыдно, а благотворительность стала куда более привычным делом, чем в годы ее работы в ЮНИСЕФ. Юбер Живанши оказался прав: сначала просто последовав за своим кумиром, люди впоследствии многое поняли сами. И это лучшее, что сделала в своей жизни Одри Хепберн.

Только одна ее мечта не исполнилась — мира на Земле так и нет, снова в разных странах идут войны и страдают от них больше всего дети.

Поэтому у ангела по имени Одри Хепберн еще очень много работы…

«Цифры говорят, что Одри умерла молодой. Чего цифры не говорят — это того, что Одри умерла бы молодой в любом возрасте».

Питер Устинов

«У Господа Бога появился еще один прекрасный ангел, который знает, чем ему заняться на небесах».

Элизабет Тейлор

Content

Одри Хепберн
Одри Хепберн. Жизнь, рассказанная ею самой. Признания в любви

Три месяца и целая жизнь

У всех есть детство. Только не у всех одинаковое…

Бродвей и Голливуд… Сказка наяву

От «Жижи» с Одри Хепберн» до «Одри Хепберн в «Жижи»

«Римские каникулы»

Джеймс Хенсон. Несостоявшийся брак с принцем на белом коне

«Оскар», «Тони» и… множество проблем. Подарок судьбы или наказание?

Мел Феррер. Трудности актерской судьбы

«Война и мир». На съемках и в жизни

«Забавная мордашка». Как станцевать с Фредом Астером

«История монахини». Мое собственное перерождение

Шон и Лука. «Дар божий»

«Завтрак у Тиффани». Визитная карточка

Удачи и неудачи. «Париж», «Шарада» и другие

«Моя прекрасная леди». Дорогая цена самоуверенности

Самое замечательное ограбление. «Как украсть миллион»

Мой дом. Место для счастья

Юбер Живанши. Друг навсегда

Развод, замужество и снова развод. Поиски невозможного счастья

Тени из прошлого. Что можно и чего не стоит забывать…

Газетчики. Наказание Господне

Мой дорогой Роб. Счастье не зависит от возраста

Как сыграть ангела. Не будьте равнодушными. Это лучшее, что вы можете сделать в жизни

Об Одри Хепберн. Она не играла ангела, она им была в жизни