Тана Френч

РАССВЕТНАЯ БУХТА

Дарли, волшебнику и джентльмену

1

Давайте начистоту — с этим делом мог справиться лишь я. Вы удивитесь, сколько парней, будь у них выбор, не подошли бы к нему и на милю. Выбор был и у меня — по крайней мере, сначала. Пара ребят мне так и сказали: «Хорошо, что оно досталось тебе, а не мне». Однако я их просто жалел и ни о чем не беспокоился.

Кое-кто не в восторге от громких дел — слишком много вони в прессе, говорят они, слишком много дерьма летит, если на тебе остался «висяк». Но если думать о том, что будет больно, — считай, почти проиграл. Я фокусируюсь на позитиве, а тут его полно: даже те, кому якобы это неинтересно, знают: за большие свершения повышают по службе. Так что мне дайте то, о чем пишут на первых полосах, а дела о зарезанных торговцах наркотой можете оставить себе. Если не нравится шумиха, служи в участке.

Вот некоторые, к примеру, совершенно не способны работать с детьми, и тут вопросов нет, но позвольте полюбопытствовать — если вас тошнит от крови, какого черта вы приперлись расследовать убийства? Неженок с радостью примут в отделе защиты интеллектуальных прав. У меня были дети, утопленники, изнасилования с убийствами и человек, которому отстрелили голову из дробовика так, что мозги засохли на стенах. И что? Если дело закрыто, бессонница меня не мучает.

И раз уж об этом зашел разговор, давайте кое-что проясним: я, черт побери, был и остаюсь профессионалом. В отделе убийств я уже десять лет, и семь из них — с тех пор как освоился — у меня была самая высокая раскрываемость. В этом году я на втором месте, потому что нынешнему лидеру привалила серия верняков с домашним насилием, когда подозреваемый буквально сам подает себя на тарелочке с яблочным соусом. Лично мне доставались тяжелые мутные случаи — с наркоманами, без единого свидетеля, — и все равно я выдавал результат. Если бы наш старший инспектор хоть раз — хоть раз! — во мне усомнился, то мигом бы меня отстранил.

Я вот что пытаюсь сказать: все должно было пройти как по маслу. Дело попало бы в учебники — блестящий пример того, как нужно работать.

* * *

Я сразу понял, что случай серьезный. Мы все это поняли. Обычные убийства распределяются в порядке общей очереди, и только большие, сложные дела, которые кому попало не отдашь, распределяет старший инспектор.

Когда О'Келли заглянул в отдел, рявкнул: «Кеннеди, в мой кабинет!» — и исчез, мы сразу все поняли.

Я схватил пиджак, висевший на спинке стула. Сердце забилось. Давно, слишком давно мне не поручали такие дела.

— Никуда не уходи, — сказал я Ричи, своему напарнику.

— О-о, — протянул в притворном ужасе Куигли, сидевший за своим столом, и взмахнул пухлой рукой. — Неужто Снайпер вляпался в дерьмо? Я и не надеялся…

Он злился, ведь сейчас подошла его очередь и О'Келли отдал бы дело ему, если бы не знал, что тот полное ничтожество.

— Яркое, ослепительное шоу только для тебя, старина. — Я надел пиджак и поправил галстук.

— А что ты натворил?

— Трахнул твою сестру. Бумажные пакеты были при мне — на случай если стошнит.

Парни захихикали, и Куигли надул губы словно старуха.

— Не смешно.

— Что, за живое задело?

Ричи сидел с открытым ртом; его распирало от любопытства, и он был готов вскочить со стула. Я вытащил из кармана расческу и быстро провел ею по волосам.

— Так нормально?

— Жополиз, — мрачно пробормотал Куигли.

— Ага, — ответил Ричи. — Супер. А что…

— Никуда не уходи, — повторил я и пошел к О'Келли.

Второй знак: засунув руки в карманы, старший инспектор стоял за столом и раскачивался на пятках. Адреналин в нем так бурлил, что он не мог усидеть в кресле.

— А ты не торопишься.

— Прошу прощения, сэр.

О'Келли не сдвинулся с места и, цыкая зубом, в который раз перечитал отчет о вызове, лежащий на столе.

— Как продвигается дело Маллена?

Последние несколько недель я потратил на подготовку досье для государственного обвинения по запутанному делу с одним наркоторговцем — чтобы там не осталось ни щелочки, в которую мог бы проскользнуть этот ублюдок. Некоторые следователи думают так: обвинения предъявлены — работе конец. Но если кто-то из моих подопечных срывается с крючка — редко, но бывает, — для меня это личное оскорбление.

— Все готово. Ну, плюс-минус.

— Его сможет закончить кто-то другой?

— Без проблем.

О'Келли кивнул и продолжил чтение. Он любит, когда ему задают вопросы — тогда становится ясно, кто тут главный, — и, раз уж он действительно мой начальник, то я не против подыграть для пользы дела.

— Что-то новое пришло, сэр?

— Ты Брайанстаун знаешь?

— Никогда не слышал.

— Я тоже. Один из новых городков на побережье, за Балбригганом. Раньше назывался Брокен-Бей или как-то так.

— Брокен-Харбор, — сказал я. — Да, его я знаю.

— Теперь это Брайанстаун. И к вечеру о нем узнает вся страна.

— Скверное, значит, дело.

О'Келли положил руку на отчет о вызове, словно пытался его удержать.

— Муж, жена и двое детей зарезаны в собственном доме. Жену везут в больницу, чуть живую. Остальные погибли.

Мы помолчали, слушая, как расходятся по воздуху крошечные волны, созданные этим словом.

— Кто сообщил? — спросил я.

— Сестра жены. Они общаются каждый день, а сегодня утром она не смогла дозвониться. Это обеспокоило ее так сильно, что она села в машину и отправилась в Брайанстаун. Автомобиль у дверей, в доме горит свет, хоть уже день на дворе, никто не открывает. Она звонит мундирам, те вышибают дверь, и — сюрприз-сюрприз.

— Кто на месте?

— Только местные. Взглянули разок, сообразили, что это не их весовая категория, и сразу дали сигнал нам.

— Чудесно, — сказал я. В полиции полно идиотов, которые готовы несколько часов играть в детективов, превращая место преступления в дерьмо, прежде чем признают поражение и вызовут профессионалов.

— Я хочу, чтобы делом занялся ты. Возьмешься?

— С радостью.

— Если не можешь все бросить, скажи: я отдам дело Флэгерти.

Флэгерти — тот самый малый, который раскрывает верняки.

— Не надо, сэр. Я беру.

— Хорошо. — О'Келли наклонил отчет, почесывая большим пальцем подбородок. — А Курран? Он готов?

Юный Ричи был в команде всего две недели. Многие не любят обучать новичков, так что это приходится делать мне. Если ты профессионал, твой долг — передать свои знания.

— Будет готов, — ответил я.

— Я могу на время его куда-нибудь засунуть, а тебе дать человека, который понимает, что к чему.

— Если Курран не тянет, то лучше узнать об этом сразу. — Я не хотел получить напарника, который понимает, что к чему. Одно из преимуществ выпаса новичков заключается в том, что ты избавляешь себя от кучи проблем: ведь у всех, кто работает не первый год, есть свои привычки и методы. Новичок же, если правильно с ним обращаться, тормозит тебя куда меньше, чем ветеран. Я не мог тратить время на все эти игры — «нет-вы-нет-только-после-вас».

— В любом случае главный — ты.

— Сэр, поверьте, Курран справится.

— Ладно, рискнем.

Примерно год новички проходят испытательный срок. Это не официально, но все равно серьезно. И если Ричи в самом начале ошибется, то может собирать вещички.

— Все будет в порядке. Я прослежу.

— Рискует не только Курран, — заметил О'Келли. — Когда в последний раз ты вел большое дело?

Его проницательные глазки уставились на меня. Мое прошлое громкое дело закончилось скверно. Я тут ни при чем — человек, которого я считал своим другом, обвел меня вокруг пальца, утопил в дерьме. Но люди ничего не забывают.

— Почти два года назад.

— Точно. Давай закрой это, и все будет путем.

— Закрою, сэр.

О'Келли кивнул.

— Держи меня в курсе. — Он перегнулся через стол и толкнул ко мне отчет о вызове.

— Спасибо, сэр. Я вас не подведу.

— Купер и криминалисты уже в пути. — Купер — наш патологоанатом. — Тебе понадобятся люди; я распоряжусь, чтобы отдел прислал толпу «летунов». Шестерых хватит для начала?

— Замечательно. Если понадобится еще, я позвоню.

Я уже собирался уйти, как вдруг О'Келли добавил:

— И, ради бога, сделай что-нибудь с его одеждой!

— Я беседовал с ним на прошлой неделе.

— Побеседуй еще раз! Черт возьми, в чем он пришел вчера — в толстовке?

— По крайней мере я заставил его снять кроссовки. Маленький, но прогресс.

— Если он хочет заниматься этим делом, пусть ускорит движение к прогрессу — до того как приедете на место. Там будет полно журналистов — слетятся как мухи на дерьмо. Хотя бы скажи ему, чтобы надел пальто и прикрыл свой тренировочный костюм, или в чем уж он там соизволил прийти.

— У меня в ящике запасной галстук. Все будет нормально.

О'Келли угрюмо буркнул что-то про свинью в смокинге.

На обратном пути я мельком проглядел отчет. Жертвы: Патрик Спейн, его жена Дженнифер и их дети Эмма и Джек. Сестра, которая вызвала полицию, — Фиона Рафферти. Под ее именем диспетчер вывел печатными буквами: «ВНИМАНИЕ: ЗВОНИВШАЯ — ИСТЕРИЧКА».

* * *

Ричи не сиделось: он прыгал с ноги на ногу, словно у него пружины в коленях.

— Что…

— Собирайся. Мы уезжаем.

— Я же говорил, — сказал Куигли, обращаясь к моему напарнику.

Ричи широко распахнул глаза, сама невинность:

— Правда? Извини, брат, не слышал. На уме совсем другое, понимаешь?

— Курран, я пытаюсь оказать тебе услугу. Ладно, дело твое. — На лице Куигли застыла гримаса обиды.

Я надел пальто и стал копаться в чемоданчике.

— Похоже, у вас тут увлекательная беседа. Может, поделитесь?

— Ерунда, — мгновенно отозвался Ричи. — Просто болтаем о всяком…

— Я сказал ему, что нехорошо, когда старший вызывает тебя одного и передает информацию втайне, — лицемерно произнес Куигли. — Это дурно отражается на репутации Ричи в отделе. Юноше стоит подумать.

Куигли обожает прикалываться над новичками, а также давить на подозреваемых чуть сильнее, чем следует. Правда, обычно ему хватает ума не трогать моих ребят, а вот Ричи чем-то его разозлил.

— Юноше будет о чем подумать, нечего отвлекаться на разную фигню!.. Ну, детектив Курран, готов? — Я вытащил из ящика галстук и сунул его в карман пальто — под столом, чтобы не давать Куигли повода для насмешек. — Тогда поехали.

— До встречи, — сказал Куигли не очень-то вежливым тоном.

Ричи послал ему воздушный поцелуй, а я сделал вид, что ничего не заметил.

Это было плотное, холодное и серое утро вторника, такое угрюмое и злобное, словно на дворе не октябрь, а март. Я вывел из гаража любимый серебристый «бумер». Официально машины распределяются в порядке живой очереди, однако салаги, занимающиеся домашним насилием, никогда не посмеют подойти к лучшей тачке отдела по расследованию убийств, поэтому машина всегда там, где нужно, и никто не бросает на пол обертки от гамбургеров.

Я и с закрытыми глазами наверняка нашел бы Брокен-Харбор, но рисковать не хотелось, поэтому я включил навигатор.

Где находится Брокен-Харбор, прибор не знал. Он хотел ехать в Брайанстаун.

Ричи недавно пришел в отдел и помогал мне вносить уточнения в досье Маллена. Это было его первое убийство, и он чуть из штанов не выпрыгивал.

— Нам дали дело?!

— Да.

— А какое?

— Убийство. — Я остановился на красный и передал Ричи галстук. Какое счастье: сегодня на нем была белая рубашка — дешевая и такая просвечивающая, что видна грудь, — и серые брюки, почти приличные, только на размер больше, чем надо. — Надень-ка.

Он посмотрел на галстук так, словно никогда подобного предмета не видел.

— Да?

— Да.

Я испугался, что придется притормозить и самому повязать Ричи галстук — он, похоже, в последний раз надевал его на первое причастие, — однако в конце концов парень справился… ну, плюс-минус.

— Круто выгляжу, да? — спросил он, наклоняя солнцезащитный козырек, чтобы посмотреться в зеркало.

— Получше, чем было, — ответил я.

О'Келли правильно говорит: одежда все меняет. Галстук был достойный: шелковый, красно-коричневый, с тонкими полосками, — но кто-то умеет носить хорошие вещи, а другим это не дано. Рост у Ричи пять футов девять дюймов максимум, он узкоплечий, тощий и выглядит лет на четырнадцать, хотя в личном деле написано, что ему тридцать. Считайте меня предвзятым, но я могу с точностью сказать, из какого он района. Это очевидно: слишком короткие бесцветные волосы, острые черты лица, подпрыгивающая походка, и одним глазом он словно высматривает опасность, а другим — то, что плохо лежит. На парне этот галстук казался краденым.

Ричи провел по нему пальцем:

— Симпатичный. Потом верну.

— Оставь себе. А подвернется момент, купи еще несколько.

Он бросил на меня взгляд и, кажется, хотел что-то ответить, но передумал.

— Спасибо.

Мы выехали на набережную и свернули к шоссе М-1. С моря вдоль берега Лиффи дул сильный ветер, заставляя пешеходов пригибаться. Когда мы попали в пробку — какой-то кретин на внедорожнике не заметил, что не успевает проскочить перекресток, — я выудил «блэкберри» и отправил сообщение сестре Джеральдине: «Джери, СРОЧНО выручай. КАК МОЖНО БЫСТРЕЕ вытащи Дину с работы. Если начнет ныть, что потеряет день, скажи, что я компенсирую. Не бойся, с ней все нормально, но пусть несколько дней побудет у тебя. Позвоню позже. Спасибо». Старший инспектор прав: через пару часов в Брокен-Харбор нагрянет пресса. Дина — младшая в семье, и мы с Джери по-прежнему ее защищаем. Когда сестренка узнает про эту историю, она должна быть в безопасном месте.

Пока я писал, Ричи следил за показаниями навигатора.

— Едем за город?

— В Брайанстаун. Слышал про него?

Он покачал головой.

— Судя по названию, один из новых городов.

— Точно. На побережье. Раньше там была деревня Брокен-Харбор, потом застроили. — Кретин на внедорожнике наконец убрался к чертовой матери, и пробка рассосалась. Одно из преимуществ экономического кризиса: половина машин остается в гараже, и те, кому действительно нужно ехать, теперь могут добраться до места назначения. — Можешь вспомнить, что самое страшное ты видел на работе?

Ричи пожал плечами:

— Я сто лет работал на трассе, еще до транспортного отдела. Видел разную жуть. Аварии.

Они все так считают. Когда-то я и сам так думал.

— Нет, сынок. Ничего ты не видел. Ты просто невинная овечка. Да, совсем не смешно, когда какой-то урод неправильно повернул и сшиб ребенка. Но ребенок, которого били головой об стену до тех пор пока не перестал дышать, — это совсем другое. Пока что ты видел только несчастные случаи. Теперь же сможешь взглянуть на то, что люди делают друг с другом сознательно. Разные вещи, поверь.

— А что там, куда мы едем? Ребенок?

— Семья — отец, мать и двое детей. Женщина, возможно, еще выкарабкается. Остальные уже нет.

Ричи замер. Я впервые видел его совершенно неподвижным.

— Боже мой. Сколько лет детям?

— Пока неизвестно.

— Что произошло?

— Похоже, их зарезали — дома, вчера вечером.

— Охренеть! Нет, ну просто охренеть. — Лицо Ричи исказила гримаса.

— Точно. И когда мы приедем на место, ты должен об этом забыть. Правило номер один, можешь записать: никаких эмоций на месте преступления. Считай до десяти, читай молитвы, тупо шути — все, что угодно. Если нужен совет, как бороться с чувствами, спрашивай прямо сейчас.

— Я в порядке.

— Надеюсь. Там сестра жены, и твои чувства ее не интересуют. Она хочет быть уверена, что у тебя все под контролем.

— Так и есть.

— Отлично. На, почитай.

Я протянул ему отчет о вызове и дал полминуты на то, чтобы просмотреть текст. Сосредоточившись, Ричи стал выглядеть старше и умнее.

— Когда приедем, что ты выяснишь у «мундиров» прежде всего? — спросил я, когда время истекло.

— Про оружие. Найдено ли оружие?

— А почему не о наличии следов взлома?

— Их кто угодно мог подделать.

— Давай без недомолвок: под кем угодно ты подразумеваешь Патрика или Дженнифер Спейн?

Он чуть поморщился — и я заметил это только потому, что внимательно следил за ним.

— Всех, у кого был доступ, — родственников, друзей. Всех, кого они впустили бы в дом.

— Но ведь думал ты не про них, а про Спейнов.

— Да, наверное.

— Так бывает, сынок, — незачем это отрицать. То, что Дженнифер Спейн выжила, делает ее одним из главных подозреваемых. С другой стороны, это, как правило, все-таки отец: женщина убивает только детей и себя, а вот мужчина — всю семью. В любом случае обычно никто не пытается изобразить взлом. У преступников на уме совсем другое.

— И все-таки это мы выясним на месте, как только приедут криминалисты. Полагаться на слова «мундиров» не будем. А вот насчет оружия я хотел бы узнать сразу.

— Молодец. Да, это самый главный вопрос. А о чем ты спросишь сестру?

— О том, кто мог желать зла Дженнифер Спейн. Или Патрику Спейну.

— Конечно, но об этом мы будем разговаривать со всеми, кого найдем. А о чем ты хочешь спросить именно Фиону Рафферти?

Он пожал плечами.

— Ни о чем. Лично я мечтаю узнать, что она там делала.

— Тут сказано… — Ричи поднял листок. — Они общались каждый день. Она не смогла дозвониться.

— И что? Ричи, подумай. Допустим, они разговаривают… ну, например, в девять, когда благоверные уже на работе, а дети — в школе.

— Или когда женщины тоже работают.

— Дженнифер Спейн не работала, иначе сестра бы сказала: «Ее нет на работе», — а не: «Я не могу ей дозвониться». Итак, Фиона звонит Дженнифер около девяти, самое раннее, в половине девятого — ведь утром у них много дел, — а в десять тридцать шесть, — постучал я по листку, — она в Брайанстауне и звонит «мундирам». Не знаю, где именно живет и работает Фиона Рафферти, зато мне точно известно, что ехать от Брайанстауна до ближайшего населенного пункта не меньше часа. Иными словами, через час после несостоявшегося разговора — максимум через час, а может, и раньше — Фиона так сильно напугана, что бросает все и мчит к черту на рога. Слишком уж бурная реакция. Я бы с удовольствием узнал, почему она так подорвалась.

— Может, ей не нужно ехать час. Может, она живет по соседству и просто решила проведать сестру.

— Тогда зачем ехать на машине? Если пешком не дойти, значит, она живет слишком далеко — и, следовательно, ведет себя странно. А вот и правило номер два: странное поведение — это подарок, и его нельзя выпускать из рук, пока полностью не рассмотришь. Ричи, ты уже не в транспортном отделе, у нас не говорят: «Наверное, в тот день она просто встала не с той ноги. Не важно. Забудем об этом». Никогда так не говори.

Возникла особая пауза, означавшая, что разговор еще не закончен.

— Я хороший детектив, — сказал Ричи.

— Уверен, когда-нибудь ты станешь отличным детективом, а сейчас тебе еще учиться и учиться.

— Для этого совершенно не обязательно носить галстук.

— Приятель, тебе не пятнадцать лет. Костюм грабителя еще не делает тебя страшной угрозой истеблишменту. Ты выглядишь как идиот.

Ричи коснулся пальцами рубашки и сказал, тщательно подбирая слова:

— Парни в отделе убийств обычно не из того района, откуда я родом. У остальных родители — фермеры или учителя. Я понимаю, что не такой, как все.

Зеленые глаза Ричи в упор глядели на меня.

— Не важно, откуда ты родом. Происхождение изменить невозможно, так что даже не думай об этом. Важно то, куда ты движешься. А вот направление, друг мой, можно выбирать.

— Знаю. Я же здесь, так?

— И моя задача — помочь тебе пойти дальше. Один из способов выбрать направление — сделать вид, будто ты уже прибыл. Мысль ясна?

На лице Ричи ничего не отразилось.

— Ну смотри: почему мы едем на «бумере»?

Ричи пожал плечами:

— Потому что он вам нравится.

— То есть ты решил, что машина нравится моему эго, — сказал я, ткнув в его сторону пальцем. — Ричи, не обманывай себя: все не так просто. Мы же не мелких воришек ловим: убийцы — крупная рыба. Приехать на место преступления в побитой «тойоте» 95-го года — значит, проявить неуважение, показать, что жертвы не заслуживают лучшего. Людей это напрягает.

— Понятно.

— Более того, в старой, обшарпанной «тойоте» мы будем похожи на неудачников. А это крайне важно, друг мой, — и не только для меня лично. Если преступники увидят неудачников, то подумают, что они круче нас, и тогда их труднее сломать. Если неудачников увидят хорошие люди, то решат, что мы все равно не раскроем преступление и поэтому нам и помогать-то не стоит. И если мы сами увидим в зеркале пару неудачников, что станет с нашими шансами на победу?

— Наверное, шансов станет меньше.

— В точку!.. Если хочешь победить, Ричи, ты должен чувствовать себя победителем. Понимаешь?

Он коснулся узла на галстуке.

— Все просто: нужно лучше одеваться.

— Нет, сынок, тут нет ничего простого. Правила придуманы не зря — и об этом нужно помнить, прежде чем их нарушать.

Я выехал на пустую трассу и позволил «бумеру» показать себя во всей красе. Я знал, что еду точно с разрешенной скоростью, ни на милю больше; Ричи хоть и поглядывал на спидометр, но помалкивал — возможно, думал о том, какой я зануда. Так многие считают, однако все они подростки, если не по возрасту, то по уровню умственного развития. Только подросток может полагать, что скука — это плохо; взрослые с кой-каким жизненным опытом знают: скука — дар небесный. У жизни в рукаве достаточно волнующих событий, которые обрушиваются на тебя в самый неподходящий момент, так что усиливать драматизм совсем не обязательно. Скоро Ричи это поймет.

* * *

Я всей душой за развитие инфраструктуры. Если хотите, можете винить в экономическом кризисе застройщиков и их ручных банкиров, но факт остается фактом: если бы не они, мы бы до сих пор выбирались из предыдущего кризиса. Многоэтажка, под завязку набитая жильцами, которые каждое утро идут на работу, поддерживают страну на плаву, а вечером возвращаются домой в уютные гнездышки, куда лучше, чем поле, приносящее пользу от силы паре коров. Людские поселения — они как акулы: если не движутся вперед, то погибают. Однако у каждого из нас есть уголок, который — как мы думаем — никогда не изменится.

Раньше я, тощий паренек в залатанных джинсах, знал Брокен-Харбор как свои пять пальцев. Дети, выросшие во времена процветания, привыкли проводить каникулы на курортах, уж две недели на Коста-дель-Соль — самый что ни на есть минимум. А мне сорок два, и наше поколение довольствовалось малым: две недели в доме-фургоне на берегу Ирландского моря — и ты круче всех.

В то время Брокен-Харбор считался глухоманью — несколько участков для жилых прицепов, дюжина разбросанных в беспорядке домов, населенных людьми по фамилии Уилан или Линч с тех самых пор, как на Земле зародилась жизнь, магазин Линча и паб «Уилан». Короткая пробежка босиком по осыпающимся песчаным дюнам мимо зарослей тростника — и пожалуйста, пляж. Каждый июнь мы проводили там две недели в ржавом домике с двухъярусными кроватями, который отец бронировал за год вперед. Мы с Джери занимали верхние койки, а Дина всегда спала внизу, напротив родителей. Джери — по праву старшинства — могла занять любое место, но всегда выбирала сторону, обращенную к полям, чтобы лицезреть пасущихся пони. Поэтому первое, что я видел по утрам, — сверкающую в лучах рассветного солнца белую морскую пену и длинноногих птиц, снующих по песку.

Ни свет ни заря мы трое — веснушчатые, с облезающей от соленой воды, ветра и редких солнечных лучей кожей — выходили из домика, сжимая в руках куски хлеба с сахаром, и целыми днями играли в пиратов с детьми из других фургонов. К чаю мама жарила на походной плитке яичницу с колбасой, а потом отец отправлял нас в магазин Линча за мороженым. Когда мы возвращались, мама уже сидела у отца на коленях, положив голову ему на плечо, и мечтательно улыбалась, глядя на воду. Он приглаживал ей волосы, чтобы не попали в мороженое. Я целый год ждал, чтобы увидеть родителей такими.

Мы свернули на проселок, и маршрут, словно выцветший набросок, стал постепенно всплывать у меня в памяти: проехать мимо этих зарослей (деревья уже вымахали), за изгибом в каменной стене повернуть налево… Но если раньше с низенького холма открывался вид на море, сейчас откуда ни возьмись появился поселок и, словно баррикада, преградил нам путь: за высокой стеной из шлакобетонных блоков — рады черепичных крыш и белых фронтонов. У входа рекламный щит, на котором яркими и крупными, с мою голову, буквами написано: «Добро пожаловать в Оушен-Вью в Брайанстауне. Новое слово на рынке жилья премиум-класса. Роскошные дома открыты для просмотра». На знаке кто-то нарисовал большой красный член с яйцами.

На первый взгляд Оушен-Вью был довольно симпатичным: большие дома (нечто осязаемое за ваши деньги), узкие полоски газонов, причудливые указатели — «Детский сад „Самоцветы“», «Развлекательный центр „Бриллиант“». Второй взгляд, и вы понимаете, что газоны заросли сорняками, а на пешеходных дорожках не хватает камней. С третьего взгляда становится ясно — что-то здесь не так.

Дома слишком похожи друг на друга. Даже у тех, что отмечены кричащими красно-синими знаками с триумфальной надписью «Продано», никто не покрасил входную дверь в идиотский цвет, не расставил на подоконниках цветочные горшки, не разбросал по лужайке пластмассовые игрушки. У домов там и сям припаркованы автомобили, но в основном подъездные дорожки пусты — и совершенно непохоже, что хозяева уехали на своих машинах поднимать экономику. По дорожке, толкая перед собой коляску, шла крупная молодая женщина в красном анораке с капюшоном, ее волосы трепал ветер. Возможно, она и ее круглолицый ребенок — единственные живые люди на много миль вокруг.

— Боже мой, — произнес Ричи, и в тишине его голос прозвучал так громко, что мы оба вздрогнули. — Деревня проклятых.

В отчете о вызове значилось: «Подъем Оушен-Вью, 9», — и название имело бы смысл, будь Ирландское море океаном или будь у нас на худой конец возможность его увидеть. Однако приходилось довольствоваться тем, что есть. Навигатор, похоже, столкнулся с непосильной задачей — привел нас проездом Оушен-Вью к роще Оушен-Вью, которая взяла главный приз, поскольку там не было ни одного дерева. «Вы прибыли на место назначения. До свидания», — сказал нам прибор.

Я развернулся и продолжил поиски. Мы словно смотрели фильм задом наперед: чем дальше мы продвигались в глубь городка, тем больше дома напоминали чертежи, а вскоре они окончательно превратились в наборы из отдельных стен и строительных лесов — с зияющими дырами вместо окон, с недоделанными комнатами, заваленными обломками лестниц, трубами и мешками с цементом. Делая очередной поворот, я каждый раз надеялся увидеть толпу строителей, занятых работой, но в конце концов увидел лишь накренившийся набок старый желтый экскаватор среди холмиков выкопанной земли.

Здесь никто не жил. Городок был построен в стиле лабиринтов из живой изгороди — сплошные тупики и развороты, — и мы почти сразу заблудились. Я слегка запаниковал. Ненавижу терять ориентиры.

На перекрестке я притормозил — рефлекторно, вряд ли здесь кто-то бросился бы мне под колеса, — и во внезапно наступившей тишине мы услышали рев прибоя. Вдруг Ричи поднял голову:

— Что это?

Короткий, хриплый, раздирающий вопль — он повторялся снова и снова, с удивительной регулярностью. Можно было подумать, что его издает какой-то механизм. Звук отражался от недостроенных стен, так что мог прилететь откуда угодно.

— Бьюсь об заклад, что это сестра, — сказал я.

Ричи посмотрел на меня так, словно я над ним прикалываюсь.

— Это лиса или какой-то другой зверь. Может, ее задавила машина.

— Ричи, готовься: тебя ждет большой сюрприз.

Я открыл окно и поехал на звук. Эхо заставило меня пару раз сбиться с курса, но дом мы узнали с первого взгляда. С одной стороны подъема Оушен-Вью аккуратно, словно костяшки домино, стояли чистенькие белые двухквартирные лома с эркерами, а с другой — торчали леса и валялся строительный мусор. Между «костяшками», за стеной, виднелась серая полоска моря. Возле некоторых домов парковалось по одной-две машины, а у одного — сразу три: белый «вольво»-хэтчбек, на котором не хватало только надписи «Семейный», желтый «фиат-сейсенто» и полицейский автомобиль. Вдоль невысокой садовой ограды была натянута сине-белая лента.

Я не шутил, когда говорил Ричи, что в нашем деле важно все — даже то, как ты открываешь дверцу автомобиля. Пусть я еще ни слова не сказал свидетелю или подозреваемому, но он уже должен знать — прибыл Мик Кеннеди, и у него все схвачено. В чем-то мне повезло: я симпатичный (уж поверьте на слово), высокий, еще не облысел, и мои волосы на девяносто девять процентов темно-каштановые. Все это работает в мою пользу, а остальное добыто упорным трудом. В самую последнюю секунду я ударил по тормозам, ловко выскочил из машины, прихватив чемоданчик, а затем быстро пошел к дому. Когда-нибудь Ричи научится не отставать.

Один из «мундиров» неуклюже присел на корточки рядом со своей машиной и гладил человека на заднем сиденье — видимо, того, кто вопил. Второй полицейский расхаживал перед воротами, заложив руки за спину. Воздух, свежий и сладко-соленый, был холоднее, чем в Дублине. Среди строительных лесов и балок посвистывал ветер.

Второй полицейский оказался примерно моего возраста — грузный, с брюшком; он, очевидно, прослужил лет двадцать, не сталкиваясь ни с чем подобным.

— Полицейский Уолл. У машины полицейский Маллон, — доложил он.

Ричи протянул ему руку; в этот момент он напоминал щенка.

— Сержант уголовной полиции Кеннеди и сотрудник уголовной полиции Курран, — вставил я, прежде чем мой напарник начнет набиваться Уоллу в друзья. — Вы заходили в дом?

— Только когда приехали, но сразу вышли и позвонили вам.

— Отличное решение. Теперь рассказывайте, что делали, от входа до выхода.

Полицейский перевел взгляд на дом, словно до сих пор не мог осознать, что пару часов назад прибыл именно сюда.

— Мы решили проверить, все ли в порядке, — сестра хозяйки волновалась. Подъехали к дому в начале двенадцатого и попытались связаться с жильцами, звоня в дверь и по телефону, однако ответа не получили. Следов вторжения не заметили, но, заглянув в окно, увидели, что на первом этаже горит свет, а в гостиной беспорядок. Стены…

— Через минуту мы сами увидим этот беспорядок. Продолжайте. — Нельзя, чтобы кто-то рассказывал тебе о месте преступления, на котором ты еще не был, — увидишь то же, что и он.

— Ясно. — Полицейский моргнул, пытаясь сосредоточиться. — Ну вот. Мы хотели обойти дом, но тут и ребенок не пролезет. — И правда: ширины зазора между домами хватило только для боковой стенки. — Мы решили, что беспорядок и беспокойство сестры — достаточное основание для взлома входной двери. Мы…

Он переминался с ноги на ногу, не сводя взгляда с дома, словно тот — затаившийся зверь, в любую секунду готовый броситься в атаку.

— Вошли в гостиную. Ничего примечательного там не оказалось — обычный беспорядок. Затем мы проследовали на кухню и обнаружили мужчину и женщину, лежащих на полу. Судя по всему, их зарезали. Одна рана на лице женщины была отчетливо видна мне и полицейскому Маллону, и напоминала ножевую…

— Это решат врачи. Что вы сделали потом?

— Мы не сомневались, что оба умерли. Там лужи крови. Лужи… — Уолл неуверенно махнул рукой, указывая куда-то на себя самого. Нет, не просто так люди остаются служить в участке. — Маллон все равно проверил у них пульс — на всякий случай. Женщина была рядом с мужчиной, как будто прижалась к нему и заснула… ее голова… ее голова лежала у него на руке… И вдруг Маллон сказал, что у женщины бьется сердце. Мы и не предполагали… Он сам поверил, лишь когда услышал, как она дышит. Тогда мы вызвали «скорую».

— А пока вы ждали?

— Маллон остался с женщиной. Разговаривал с ней. Она была без сознания, он просто говорил ей, что все нормально, что мы из полиции, что «скорая» уже едет… Я поднялся наверх. Там, в спальнях… Там, в своих кроватках, двое детей — мальчик и девочка. Я попробовал сердечно-легочную реанимацию. Они… они были холодные, застывшие, но я подумал — после того, что случилось с матерью, кто знает… Безуспешно. Убедившись в этом, я вернулся в кухню, и мы с Маллоном позвонили вам.

— Женщина пришла в себя? Сказала что-нибудь? — спросил я.

Уолл покачал головой:

— Она не двигалась. Мы думали, что она сейчас умрет, и поэтому постоянно проверяли…

— Рядом с ней в больнице есть наши люди?

— Мы позвонили в участок, попросили их кого-нибудь прислать. Наверное, одному из нас следовало поехать с ней, но нужно было оцепить место преступления, а ее сестра, она… Вы сами слышите.

— Вы ей сообщили.

Родственников я стараюсь извещать сам. Первая реакция порой очень красноречива.

— Мы сказали ей, чтобы подождала снаружи, но с ней некого было оставить, — развел руками Уолл. — Она долго там оставалась, потом зашла в дом. Мы были с жертвой, ждали вас, а когда заметили ее, она уже входила на кухню. И как закричит! Я вывел ее, но она сопротивлялась и рвалась обратно… Пришлось ей все рассказать.

— Ладно, что сделано, того не исправишь. Что было дальше?

— Я остался с сестрой. Маллон с жертвой ждал «скорую», потом вышел.

— Не обыскав дом?

— Сэр, Маллон был весь в крови — он не хотел разнести ее повсюду. Когда он вышел, я осмотрел дом, просто чтобы убедиться, что там никого нет. То есть живых. Мы решили, что тщательный осмотр проведете вы и криминалисты.

— Вот это мне по душе. — Я взглянул на Ричи и приподнял бровь. Малыш, похоже, внимательно слушал наш разговор, так как тут же спросил:

— Оружие нашли?

Полицейский покачал головой:

— Возможно, оно там — под телом мужчины или… где угодно. Я же говорю — мы старались без необходимости ничего не трогать на месте преступления.

— А записку?

Еще один отрицательный жест.

Я кивнул в сторону полицейской машины:

— Как сестра?

— Время от времени нам удавалось немного ее успокоить, однако… — Полицейский раздраженно оглянулся через плечо. — Медики предлагали ей седативное, но она отказалась. Их можно вернуть, если…

— Нет, все правильно. Не хочу, чтобы она пила лекарства, пока мы с ней не поговорили. Мы сейчас осмотрим место преступления. Остальная команда уже едет. Парней из морга и криминалистов, пока мы не пообщались с сестрой, не подпускайте: один взгляд на них — и она действительно спятит. Ну а в остальном… пусть она остается здесь, а соседи — у себя. Ясно?

— Супер. — Полицейский был так рад спихнуть это дело, что сплясал бы и танец маленьких утят, если бы я его попросил. Он явно мечтал добраться до местного бара и одним глотком выпить двойное виски.

А я сейчас хотел только одного — оказаться в этом доме.

— Перчатки, — велел я Ричи. — Бахилы.

Свои я уже доставал из кармана. Он второпях повторил мои действия, и мы пошли по дорожке. Нас встретили раскатистый грохот и шипение прибоя — будто приветствие или вызов. А за нами, словно удары молота, по-прежнему раздавались вопли.

2

На месте преступления мы не одни. Пока криминалисты не дадут «добро», вход туда закрыт даже для нас, но всегда находятся и другие дела: свидетелей нужно допросить, выживших — известить о гибели родственников, — и пока ты занимаешься всем этим, каждые полминуты смотришь на часы и заставляешь себя не поддаваться яростному желанию зайти за ограждающую ленту. На сей раз все было иначе: полиция и медики уже затоптали все, что можно, и мы с Ричи ничего бы не испортили, быстро осмотрев дом Спейнов.

Это оказалось весьма кстати — если Ричи не выносит жуткие зрелища, то лучше всего узнать об этом сейчас, вдали от чужих глаз. Кроме того, если тебе выпадает шанс увидеть место преступления, его упускать нельзя. Там, заточенное в янтаре, тебя ждет само преступление — целиком, до последней секунды. Пусть кто-то спрятал улики, уничтожил их, пытался сымитировать самоубийство: янтарь сохранит и это, — но как только началась обработка, все исчезает — остаются лишь твои люди, деловито разбирающие место преступления на части, отпечаток за отпечатком, нить за нитью. Этот шанс показался подарком, добрым знамением — в таком деле, где я сильнее всего в нем нуждался. Я включил в телефоне беззвучный режим. Скоро я многим понадоблюсь, но пусть все эти люди подождут, пока я обойду место преступления.

Приоткрытая дверь дома чуть раскачивалась от дуновения ветерка. С виду она была похожа на дубовую, но когда полицейские ее высадили — возможно, с одного удара, — стало ясно, что внутри у нее какая-то порошкообразная дрянь. Сквозь щель виднелся ковер с черно-белым геометрическим узором — последний писк моды, и цена соответствующая.

— Это предварительный обход, — сказал я Ричи. — Серьезные дела подождут до тех пор, пока все не зафиксируют криминалисты. Сейчас ничего не трогаем, стараемся ни на что не наступать, ни на что не дышать — просто выясняем, с чем имеем дело, и выходим. Готов?

Он кивнул. Я распахнул дверь, нажав кончиком пальца на расщепленный край.

Моя первая мысль: если полицейский Уолл считает, что здесь беспорядок, значит, он слегка с приветом. Полутемный коридор в идеальном состоянии — сверкающее зеркало, вещи рядком на вешалке, запах лимонного освежителя. Стены чистые, на одной висит акварель — что-то зеленое и спокойное с коровами.

Вторая мысль: у Спейнов установлена сигнализация. Хитроумная современная панель предусмотрительно спрятана за дверью, индикатор светится желтым.

Затем я заметил дыру в стене: кто-то поставил перед ней столик с телефоном, — но она была большая, так что виднелся зазубренный «полумесяц». Вот тогда я и ощутил слабые вибрации — они возникли в висках и двинулись по костям вниз, к барабанным перепонкам. Кто-то чувствует это загривком, у кого-то встают дыбом волосы на руках — и я знаю одного беднягу, у которого реагирует мочевой пузырь, что весьма неудобно. Лично у меня индикатором работают кости черепа. Называйте это как хотите — отклонение от социальных норм, психическое расстройство, зверь, сидящий внутри, даже зло — если вы в него верите, — в общем, то, с чем мы боремся. Если это рядом, то обнаружить его не поможет самая лучшая подготовка. Ты либо чувствуешь, либо нет.

Я бросил взгляд на Ричи: он морщился и облизывал губы, словно зверь, который съел что-то с гнильцой. У него ощущения возникают во рту, и ему придется это скрывать, но по крайней мере он тоже чувствует.

Слева от нас — полуоткрытая дверь: гостиная. Прямо — лестница и кухня.

На обустройство гостиной кто-то потратил немало времени. Коричневые кожаные диваны, изящный кофейный столик из стекла и хромированного металла. По одной из причин, понятной только женщинам и дизайнерам интерьеров, одна стена покрашена в масляно-желтый цвет. Хороший большой телик, приставка Wii, куча блестящих устройств, полочка для дешевых романов, еще одна — для DVD и игр, газовый камин, на каминной полке — свечи и фотографии. Все это должно было создавать ощущение уюта, однако сильно мешали покоробившиеся полы и пятна от сырости на стенах, а также неправильные пропорции. Они сводили на нет то, что было создано с таким трудом и заботой, — комната казалась тесной и мрачной.

Занавески почти полностью задернуты — только щелка, в которую заглянули полицейские. Напольные лампы включены. Случившееся здесь — что бы это ни было — случилось ночью; по крайней мере, кому-то хотелось, чтобы я так думал. Над газовым камином была дыра в стене размером с тарелку. Еще одна, побольше — над диваном. В темноте виднелись трубы и провода.

Ричи пытался стоять спокойно, но я чувствовал, что у него дрожит колено. Он хотел, чтобы ужас поскорее закончился.

— На кухню, — сказал я.

Сложно было поверить, что ее и гостиную проектировал один и тот же человек. Кухня — она же столовая и комната для игр — тянулась вдоль всей задней стены дома и состояла в основном из стекла. Снаружи был серый день, а здесь глаза сами мигали от яркого света. Судя по четкости освещения, море совсем рядом. Никогда не понимал удовольствия демонстрировать соседям, что у вас на завтрак — мне по душе занавески, и не важно, в моде они или нет, — однако, увидев этот свет, я почти изменил свою точку зрения.

За ухоженным садиком стояли еще две линии недостроенных домов, голых и уродливых на фоне неба; с балки свисал длинный пластиковый баннер и громко хлопал на ветру. За ними — стена, а за ней, за рядами досок и бетона, — то, что я надеялся увидеть с той самой минуты, когда мой собственный голос произнес: «Брокен-Харбор». Гладкая, аккуратная дуга залива, ограниченная с обеих сторон невысокими холмами; мягкий серый песок, тростник, гнущийся под ветром, там и сям у воды — пичуги. И море — зеленое и мускулистое — надвигается на меня. Тяжелый груз, который находится здесь, на кухне, накренил мир, заставил воду взметнуться вверх, и она словно готова обрушиться на сверкающее стекло.

Те же заботливые руки, которые добавили модных штрихов гостиной, эту комнату сделали веселой и уютной. Длинный стол из светлого дерева, стулья цвета подсолнуха, компьютер на таком же желтом деревянном столе, яркие пластмассовые игрушки, пуфы, классная доска. В комнате порядок — особенно если учесть, что в ней играли дети. Кто-то убрался здесь еще до того, как закончился день, который стал последним для всех четверых.

При виде этой комнаты любой агент по продаже недвижимости пришел бы в восторг, только вот сложно представить, кто теперь согласится в ней жить. В ходе отчаянной борьбы стол перевернули; угол столешницы задел стекло, отчего на нем появилась огромная «звездочка». В стенах снова дыры: одна высоко над столом, другая, большая, — за опрокинутым за́мком из деталек «лего». Все вокруг засыпано крошечными белыми шариками, выпавшими из распоротого пуфа. По полу разбросаны кулинарные книги, блестят осколки — кто-то разбил фотографию в рамке. Повсюду кровь: брызги на стенах, дорожки капель и отпечатки ног на паркете, разводы на окнах, большие сгустки на желтой обивке стульев. В паре дюймов от моей ноги разорванный пополам ростомер с картинкой — ребенок, взбирающийся по бобовому стеблю с огромными листьями. Надпись «Эмма 17.06.09» почти не видна за свернувшейся кровью.

Патрик Спейн — в бело-синей пижаме, покрытой темными пятнами запекшейся крови, — лежал лицом вниз в дальнем конце комнаты, там, где была зона для игр, среди пуфов, мелков и раскрасок. Одна рука согнута под корпусом, другая — вытянута над головой, словно до последней секунды он пытался ползти, добраться до детей; причину можете выдумать сами. Светловолосый высокий и широкоплечий парень; судя по комплекции, когда-то давно, вероятно, играл в регби. Чтобы напасть на него, нужно обладать изрядной силой, злостью или идиотизмом. Кровь в луже, которая растеклась вокруг него, стала липкой и потемнела. Ее разнесли повсюду — на полу чудовищная сеть из мазков, отпечатков ладоней и полос. Из этого хаоса выходила петля перепутанных следов и тянулась в нашу сторону, но исчезала на полпути, словно окровавленные ноги растворились в воздухе.

Слева от трупа лужа расширялась, становилась глубже, приобретала блеск. Надо будет уточнить у полицейских, но пока что можно с уверенностью предположить, что именно здесь они нашли Дженнифер Спейн. Либо она приползла, чтобы умереть на груди у мужа, либо он остался тут, когда покончил с ней. Или же кто-то другой оставил их вместе.

Я задержался в дверях дольше, чем нужно. Когда впервые попадаешь на место преступления, то не сразу можешь уместить в голове все увиденное — внутренний мир отстраняется от внешнего, чтобы защитить себя; твои глаза открыты, но в сознании только красные полосы и сообщение об ошибке. За нами никто не наблюдал, так что Ричи мог не торопиться. Я отвел от него взгляд.

В заднюю часть дома ворвался ветер и, словно поток ледяной воды, разлился по комнате.

— Боже мой, — сказал Ричи поежившись. Он был бледнее, чем обычно, однако говорил довольно спокойно и пока что держался молодцом. — До костей пробрало. Из чего построена эта конура — из газет?

— Не ругай ее. Чем тоньше стены, тем больше шансов, что соседи что-то слышали.

— Если у них есть соседи.

— Будем надеяться. Ну что, идем дальше?

Он кивнул. Мы оставили Патрика Спейна на залитой светом кухне и пошли наверх.

На втором этаже было темно. Я достал из чемоданчика фонарик. Скорее всего все уже залапано жирными ладонями полицейских, но прикасаться к выключателям в любом случае нельзя — возможно, кто-то включил или выключил свет нарочно. Нажав на кнопку фонарика, я толкнул носком ботинка ближайшую дверь.

После кровавого хаоса на первом этаже эта комната действовала почти успокаивающе. Ни одного красного пятнышка, ничего не сломано, не опрокинуто. Должно быть, сообщение исказилось при передаче, ведь Джека Спейна — курносого мальчика с длинными светлыми волосами — никто не резал. Он лежал на спине, руки вскинуты над головой — словно целый день играл в футбол, а затем упал на кровать и заснул. Мне почти захотелось прислушаться к его дыханию, однако одного взгляда на лицо было достаточно. Он выглядел загадочно спокойным — такой вид бывает только у мертвых детей: тонкие веки плотно зажмурены, как у нерожденного младенца, словно, заметив опасность, дети уходят назад, вглубь, в самое первое безопасное место.

Ричи издал непонятный звук, словно кот, который подавился комком шерсти. Я осветил комнату, давая ему время собраться. В стенах виднелась парочка трещин, но никаких дыр — разве что их закрыли плакаты: Джек болел за «Манчестер юнайтед».

— У тебя дети есть? — спросил я.

— Нет. Пока нет.

Он говорил тихо, словно боялся разбудить Джека Спейна или не хотел, чтобы ему приснился кошмар.

— У меня тоже, — сказал я. — И в такие дни это плюс. Если у тебя дети, ты теряешь хватку. Бывает так: детектив — человек с железными нервами, после вскрытия может есть стейк с кровью, но потом жена рожает бебика, и бац! — парню сносит крышу, если жертве меньше восемнадцати. Я каждый раз благодарю Господа за противозачаточные средства.

Я направил луч фонаря на кровать. У моей сестры Джери есть дети, и я часто с ними вижусь, так что мог прикинуть возраст Джека Спейна — года четыре, может, три, если он рос крупным ребенком. Проводя свою дурацкую реанимацию, полицейский откинул пуховое одеяло и задрал красную пижамную курточку, обнажив хрупкую грудную клетку. Я даже видел, где сломалась пара ребер, — надеюсь, это произошло в ходе непрямого массажа сердца.

Губы мальчика посинели.

— Задохнулся? — спросил Ричи, изо всех сил стараясь, чтобы его голос не дрожал.

— Подождем вскрытия, — ответил я, — но пока данный вариант вполне вероятен. Если больше ничего не найдется, можно будет предположить, что это сделали родители. Они часто выбирают нежные способы — если, конечно, такой термин вообще применим.

Я по-прежнему не смотрел на Ричи, но чувствовал — он делает все, чтобы не морщиться.

— Идем искать дочь, — сказал я.

В соседней комнате тоже ни отверстий в стене, ни следов борьбы. Когда полицейский отчаялся вернуть Эмму Спейн к жизни, то снова накрыл ее розовым одеялом — она ведь девочка. Эмма такая же курносая, как и ее брат, но волосы у нее песочно-рыжие, а все лицо — в веснушках, выделяющихся на фоне голубой кожи. Рот приоткрыт, и виден промежуток, где не хватает переднего зуба. Она была старшим ребенком в семье — лет шесть-семь. Комната словно у принцессы — розовая, в оборках; на кровати — гора подушек, на которых вышиты большеглазые щенки и котята. Рядом с ней в свете фонарика они походили на падальщиков.

— Заметил что-нибудь необычное? — спросил я у Ричи, когда мы вернулись на лестницу.

Даже в полутьме было видно, какой он бледный, словно съел что-то очень несвежее. Ричи дважды сглотнул и наконец сумел сказать:

— Крови нет.

— В точку. — Я толкнул дверь ванной фонариком. Полотенца сочетающихся цветов, пластиковые игрушки, обычные шампуни и гели для душа, сверкающая белая сантехника. Если здесь кто-то мылся, то действовал аккуратно.

— Попросим криминалистов обработать пол люминолом, поискать следы, но если мы ничего не упускаем, то либо убийц было несколько, либо убийца сначала занялся детьми. Оттуда, — кивнул я в сторону кухни, — ничего не занесли.

— Это сделал кто-то из своих, да? — спросил Ричи.

— Почему?

— Если я псих и хочу убить всю семью, то с детей начинать не стану — родители могут услышать. Я занят делом, и вдруг на меня набрасываются мамаша с папашей? Не-а. Я подожду, пока все уснут, а затем разберусь с самыми опасными целями. Отсюда я начну только в одном случае, — Ричи скривился, но удержал себя в руках, — если точно знаю, что мне никто не помешает. Значит, убийца — один из родителей.

— Точно. Версия далеко не окончательная, однако на первый взгляд все сходится. Заметил, что еще указывает на них?

Ричи покачал головой.

— Входная дверь. Там два замка, «чабб» и «йель», и она была закрыта на оба. Ее не просто захлопнули, а заперли на ключ. Кроме того, я не заметил ни одного распахнутого или разбитого окна. Если кто-то забрался в дом — или Спейны сами его впустили, — то как он выбрался наружу? Опять же версия не окончательная: окно можно открыть, ключи — забрать, у кого-то из друзей или знакомых мог быть запасной комплект, — и все это нужно проверить. Но данный факт весьма показателен. С другой стороны… — Я повел фонариком: над плинтусом на лестничной площадке виднелась еще одна дыра размером с книгу в мягкой обложке. — Откуда в стенах такие повреждения?

— Появились в ходе борьбы. После… — Ричи снова потер рот. — После смерти детей, иначе они бы проснулись. Похоже, кто-то отчаянно сопротивлялся.

— Может, и сопротивлялся, но дыры появились не вчера вечером, а раньше. Теперь выброси все из головы и объясни, почему это так.

Бледность на лице Ричи уступила место выражению полной сосредоточенности, которое я уже видел раньше, в машине.

— Вокруг отверстий нет крови, а на полу — штукатурки, — наконец сказал он. — И даже пыли нет. Кто-то все убрал.

— Верно. Возможно, что убийца или убийцы — по своим причинам — остались и как следует все пропылесосили. Доказательств пока нет, поэтому самое вероятное объяснение: отверстия были проделаны пару дней назад, а может, и гораздо раньше. Есть идеи, откуда они взялись?

Теперь, когда Ричи втянулся в работу, он выглядел лучше.

— Структурные проблемы? Влажность, осадка почвы… А может, кто-то менял проводку. В гостиной сырость — видели пол и пятна на стене? Кроме того, повсюду трещины — не удивлюсь, если проводка тоже накрылась. Весь дом — настоящий кошмар.

— Может быть. Пригласим строительного инспектора, пусть посмотрит. Но, если честно, только хреновый электрик оставит все в таком виде. Другие версии на ум не приходят?

Ричи пощелкал языком и задумчиво посмотрел на отверстие в стене.

— Если навскидку, то, похоже, здесь что-то искали, — сказал он.

— Я тоже так думаю. Иногда прячут оружие или драгоценности, но обычно это старая добрая наркота и наличка. Попросим криминалистов поискать следовые количества наркотиков.

— А дети? — возразил Ричи, кивнув в сторону комнаты Эммы. — Родители хранили то, из-за чего их могли убить? При том что в доме дети!

— Мне казалось, что для тебя главные подозреваемые — Спейны.

— Это другое. Если человек спятил, он что угодно натворит. Но кило герыча за обоями, где его могут найти дети, — такого просто не бывает.

Снизу донесся скрип, и мы обернулись — но это просто дверь раскачивалась на ветру.

— Да ладно тебе, сынок. Я сам такое видел сотни раз — да и ты, наверное, тоже.

— Не в таких семьях.

Я поднял брови:

— Не думал, что ты сноб.

— Нет, я не про класс. Смотрите — дом ведь в порядке, понимаете? Везде чисто, даже за унитазом, все как надо, и специи в баночках не просрочены. Семья старалась жить правильно. А грязные делишки… Это на них непохоже.

— Прямо сейчас — нет, но не забывай: мы ни черта про них не знаем — только то, что они убирали в доме, по крайней мере иногда, и что их убили. Поверь, второе гораздо важнее. Пылесосить может каждый, но убивают далеко не всех.

Ричи, благослови Господь его невинную душу, бросил на меня взгляд, полный скепсиса и праведного гнева.

— Многие жертвы в жизни не сделали ничего дурного.

— Некоторые — да, но многие? Ричи, друг мой, открою тебе страшную тайну. О ней не говорят ни в интервью, ни в документальных фильмах, потому что мы ее никому не выдаем: преимущественно жертвы получают по заслугам, ни больше ни меньше.

Ричи открыл рот.

— Конечно, к детям это не относится, — добавил я. — Детей мы не обсуждаем, но взрослые… Если толкаешь наркоту на участке, принадлежащем другому говнюку, если выходишь замуж за прекрасного принца, после того как из-за него четыре раза лежала в реанимации, если режешь ножом парня, потому что он зарезал твоего друга, который пырнул его двоюродного брата, то — прошу прощения за резкость — ты напрашиваешься. Знаю, такому на курсах следователей не учат, но здесь, в реальном мире, убийство вторгается в жизнь людей удивительно редко. В девяноста девяти случаях из ста они сами открывают дверь и приглашают его войти.

Ричи переступил с ноги на ногу. Сквозняк, поднимавшийся снизу, холодил колени, дергал дверную ручку комнаты Эммы.

— Не понимаю, каким образом кто-то мог напроситься на такое, — сказал Ричи.

— Я тоже — по крайней мере пока. Но если Спейны — образец добропорядочности, то кто продолбил стены? И почему они просто не вызвали кого-нибудь и не заделали их? Может, не хотели выдавать, чем кто-то из них — или оба — тут занимаются?

Ричи пожал плечами.

— Ты прав: возможно, они тот самый один случай из сотни, — сказал я. — Будем объективны. В конце концов, именно это позволит нам не ошибиться.

Спальня Патрика и Дженнифер Спейн, как и другие комнаты, была идеальна, словно с картинки. Сделана «под старину» — в розовом, кремовом и золоте. Ни крови, ни следов борьбы, ни пылинки. Над кроватью, под потолком, небольшое отверстие в стене.

Две вещи бросались в глаза. Во-первых, одеяло и простыни откинуты, словно кто-то недавно вскочил с постели. Судя по тому, что мы видели в других комнатах, кровати здесь застилали сразу. Значит, когда все началось, по крайней мере один из них спал.

Во-вторых, прикроватные столики. На каждом лампа с кремовым абажуром, украшенным кисточками; обе выключены. На дальнем столике — пара девичьих баночек, крем для лица или что-то подобное, розовый мобильный телефон и книга в розовой обложке. Ближний стол завален электроникой: два белых гаджета, похожих на рации, два серебристых мобильника — все вставлены в зарядные устройства — и еще три пустые зарядки, тоже серебристые. Насчет раций я сомневался, но вот пять мобильников бывает только у брокеров и наркодилеров, а этот дом не похож на жилище брокера. На секунду мне показалось, что отдельные фрагменты начинают складываться в картинку. И вдруг:

— Боже мой! — Ричи вскинул брови. — Перебор, да?

— Почему?

— Аудионяни. — Он кивнул в сторону стола Патрика.

— А это они?

— Ага. У моей сестры дети. Белые передают только звук, а те, что похожи на телефоны, — это видео, чтобы смотреть, как дети спят.

— Прямо как в «Большом брате». — Я осветил устройства фонариком: экраны белых тускло светятся, серебристые отключены. — А сколько их обычно? По одной на ребенка?

— Про обычно не скажу. У сестры трое детей, а устройство одно, в комнате младенца, она работает, когда малыш спит. Когда девочки были маленькие, она купила аудионяню — вот как эти «рации», — но малый родился недоношенным, и пришлось взять видеоняню, чтобы за ним присматривать.

— Ну, значит, Спейны сильно беспокоились о детях, раз поставили по устройству в каждой комнате. — И я должен был их заметить. Что Ричи увлекся и упустил из внимания детали, это понятно, но я-то не первый раз замужем.

Ричи покачал головой:

— Но зачем? Дети достаточно взрослые — если что, могли бы сами прийти за мамой. И дом не огромный: если бы кто-то поранился, вопли были бы слышны.

— Ты узнаешь вторые части этих нянь, если увидишь? — спросил я.

— Скорее всего.

— Отлично. Тогда идем их искать.

На розовом комоде Эммы стояла круглая белая штука, похожая на часы-радио, — по словам Ричи, это был аудиомонитор.

— Она слишком взрослая для него, но, возможно, родители крепко спят и хотели слышать, если она их позовет…

Второй аудиомонитор — на комоде Джека. А видеокамеры мы увидели, когда снова вышли на лестницу.

— Пусть криминалисты проверят чердак, — сказал я, — вдруг кто-нибудь искал… — Тут я посветил на потолок.

Ход на чердак был на месте, а за ним — чернота; луч фонаря осветил балку, а также люк, который к чему-то прислонили. Отверстие кто-то затянул проволочной сеткой, особо не беспокоясь о красоте: края неровные, большие шляпки гвоздей торчат во все стороны. На другом конце лестничной площадки, высоко на стене, криво установлено нечто серебристое — я и без помощи Ричи понял, что это видеомонитор. Камера направлена строго на люк.

— Какого черта?! — воскликнул я.

— Крысы? Эти дыры…

— Какой идиот станет устраивать наблюдение за крысами? В таких случаях нужно просто закрыть люк и вызвать дератизаторов.

— А потом?

— Не знаю. Поставить ловушку — если тварь, которая пробила стены, захочет провести второй раунд. Надо сказать криминалистам, чтобы соблюдали осторожность. — Я поводил фонариком над головой, пытаясь определить, что находится на чердаке. Картонные коробки, черный пыльный чемодан. — Посмотрим, что нам дадут другие камеры.

Вторая камера находилась в гостиной, на стеклянном столике рядом с диваном, и была направлена на дыру над камином; красный индикатор указывал на то, что она включена. Третья закатилась в угол кухни, в кучу шариков из распоротого пуфа, но работать не перестала. Устройство для просмотра наполовину спрятано за плитой — я заметил его еще в первый раз, однако принял за телефон. Второе под кухонным столом. Никаких следов последнего устройства и еще двух камер.

— Предупредим криминалистов, попросим найти другие камеры, — сказал я. — Хочешь взглянуть еще на что-нибудь, или зовем их?

Ричи неуверенно посмотрел на меня.

— Сынок, это вопрос без подвоха.

— А. Ну да. Нет, с меня хватит.

— С меня тоже. Идем.

Налетел еще один порыв ветра, и на сей раз мы оба вздрогнули. Этот дом уже начинал действовать мне на нервы. Дело не в детях и не в крови — ни то ни другое меня не пугает, — а в этих дырах, в немигающих камерах, в огромном количестве стекла и в остовах домов, которые таращатся на нас словно звери, окружившие костер. Я напомнил себе, что видел вещи и похуже, и даже глазом не моргнул, однако вибрации в костях черепа говорили: «Это дело особенное».

3

Прозаический секрет: работа в отделе убийств наполовину состоит из управления людьми. Новички представляют себе волка-одиночку, который уходит в глушь, повинуясь интуиции, однако на практике парни, не умеющие работать в команде, обычно оказываются в наружной слежке. Даже в мелком расследовании — а это расследование совсем не мелкое — заняты «летуны», пиарщики, криминалисты, патологоанатом да еще сам черт и его троюродная бабушка. И ваша задача — сделать так, чтобы они держали вас в курсе событий, действовали сообща и чтобы никто никому не мешал, потому что все замыкается на вас. Тишина внутри янтаря закончилась; как только мы вышли из дома, настало время заняться укрощением людей.

Купер, патологоанатом, с недовольным видом ждал у калитки, постукивая пальцами по своей папке. Правда, иного ожидать и не приходилось: даже в лучшие моменты Купер — угрюмая сволочь, а со мной он вовсе не церемонится. Я ничего ему не сделал, однако он почему-то меня невзлюбил, а ненавидят заносчивые ублюдки вроде Купера по полной программе. Хоть одна опечатка в запросе, и он заставляет писать его заново, и о срочности можно забыть: все мои дела, и важные, и не очень, ждут своей очереди.

— Детектив Кеннеди, — сказал он, раздувая ноздри словно я воняю. — Позвольте узнать: я что, похож на собаку?

— Вовсе нет. Доктор Купер, это детектив Курран, мой напарник.

Он сделал вид, что не замечает Ричи.

— Рад это слышать. Если я не собака, тогда почему меня не пускают в дом?

Должно быть, он обдумывал этот каламбур все время, пока ждал здесь.

— Извините, — сказал я. — Наверное, произошло недоразумение. Я, конечно же, никогда бы не стал зря тратить ваше время. Не будем вам мешать.

Купер пронзил меня испепеляющим взглядом, давая понять, что его не проведешь.

— Будем надеяться, — сказал он, — что вы не слишком сильно затоптали место преступления. — С этими словами он проскочил мимо меня в дом, на ходу натягивая перчатки.

«Летунов» пока не видно. Один из полицейских по-прежнему крутился у машины и сестры. Другой стоял на дороге, беседуя с парнями из двух белых фургонов — криминалистами и ребятами из морга.

— Что будем делать теперь? — спросил я у Ричи.

Как только мы вышли из дома, Ричи снова затрясло: он дергал головой, оглядывая дорогу, небо и дома, барабанил пальцами по ногам. Услышав вопрос, он замер.

— Отправим внутрь криминалистов?

— Разумеется, но что ты собираешься делать, пока они работают? Если будем крутиться здесь и поминутно спрашивать: «Ну что, готово?» — то и сами потеряем время, и им помешаем.

Ричи кивнул:

— Я бы поговорил с сестрой.

— Может, сначала проверим, не скажет ли нам что-нибудь Дженни Спейн?

— Я подумал, что она еще не скоро сможет с нами побеседовать. Даже если…

— Даже если выживет. Да, наверное, ты прав, но это надо проверить. У нас все должно быть под контролем.

Я уже набирал номер. Связь была такая, словно мы во Внешней Монголии: чтобы появился сигнал, пришлось дойти до конца дороги, где нет домов. Кроме того, я потратил немало времени, перезваниваясь с разными людьми, прежде чем добрался до врача, к которому попала Дженнифер Спейн, и убедил его в том, что я не репортер. Судя по голосу, врач был молодой и очень уставший.

— Она еще жива, но я ничего не обещаю. Сейчас она в операционной; если не умрет на столе, тогда у нас будет более четкая картина.

Я включил громкую связь, чтобы Ричи слышал наш разговор.

— Можете описать ее повреждения?

— Я провел лишь поверхностный осмотр. Не уверен…

Морской ветер унес его голос, и нам с Ричи пришлось склониться над телефоном.

— Мне нужны предварительные данные, — сказал я. — Ее все равно осмотрит наш врач, а пока я просто хочу узнать, что с ней — стреляли в нее, душили, топили или еще что.

Вздох.

— Поймите, это не окончательная информация. Я могу ошибаться.

— Понял.

— Ладно. В общем, ей повезло. У нее четыре ранения в живот — кажется, ножевые, но это решать вашему врачу. Две раны глубокие, однако ни один важный орган или сосуд не задет — иначе она бы истекла кровью еще до того, как попасть сюда. На правой щеке сквозная рана — похоже, резаная. Если женщина выживет, ей понадобится серьезная пластическая операция. Кроме того, она получила удар тупым предметом по затылку: на рентгене трещина в черепе и субдуральная гематома, — но, судя по рефлексам, мозг не поврежден. Повторяю, ей очень повезло.

Скорее всего он последний человек, который сказал «повезло» применительно к Дженнифер Спейн.

— Это все?

Он что-то глотнул — наверное, кофе — и подавил зевоту.

— Извините. Возможно, есть какие-то мелкие травмы, но я их не искал — моя задача состояла в том, чтобы доставить ее в операционную, пока не поздно. Так что кровь могла скрыть небольшие порезы и ушибы. Но никаких иных серьезных повреждений у нее нет.

— Следы сексуального насилия?

— Я же говорю: у меня были другие задачи, — однако поверхностный осмотр ничего подобного не выявил.

— Во что она была одета?

Возникла пауза: врач, вероятно, подумал, что ошибся и сейчас беседует с каким-то особым маньяком.

— В желтую пижаму. Больше на ней ничего не было.

— В больнице должен быть полицейский. Положите пижаму в бумажный пакет и отдайте ему. Если это возможно, укажите, кто к ней прикасался. — Вероятность того, что Дженнифер Спейн — жертва, увеличилась: женщины не уродуют себе лицо и ни за что не станут убивать себя в пижаме. Они надевают лучшие платья, тщательно выбирают косметику и такой способ самоубийства, который, как они полагают — и почти всегда ошибочно, — позволит им выглядеть красивыми и умиротворенными. Они думают, что боль уйдет и останется лишь холодный белый покой. Почему-то их разрушающееся сознание полагает, что им будет неприятно, если их обнаружат не в идеальном состоянии. Большинство самоубийц на самом деле не верят, что смерть — это навсегда. Наверное, как и мы все.

— Пижаму мы ему отдали. Список я составлю, когда у меня будет свободное время.

— Она хоть раз приходила в сознание?

— Нет. Я же говорю: велика вероятность того, что она вообще не придет в себя. После операции картина прояснится.

— Если она выживет, когда с ней можно будет поговорить?

Вздох.

— Об этом можно только гадать. Когда имеешь дело с травмами головы, ничего предсказать нельзя.

— Спасибо, доктор. Позвоните мне, если ситуация изменится?

— Сделаю все, что в моих силах. Прошу прощения, но я должен…

Он положил трубку. Я тут же звякнул администратору отдела Бернадетте, чтобы она побыстрее поручила кому-нибудь заняться финансами и телефонными разговорами Спейнов. Когда я закончил разговор, телефон загудел: три новых голосовых сообщения — кто-то не смог дозвониться из-за хреновой связи. О'Келли передал, что выбил для меня еще пару «летунов»; знакомый журналист умолял — на этот раз тщетно — дать ему информацию для материала; и, наконец, Джери. Дошли только обрывки текста: «…Мик, не могу… тошнит каждые пять минут… не могу выйти из дома, даже для… все нормально? Позвони, когда…»

— Черт, — вырвалось у меня. Дина работает в городе, в кулинарном магазинчике. Я попытался прикинуть, через сколько часов там окажусь и какова вероятность, что за это время никто рядом с ней не включит радио.

Ричи вопросительно наклонил голову.

— Ничего, — сказал я. Звонить Дине не было смысла: она ненавидит телефоны, — а больше и некому. Я вздохнул и задвинул эту проблему подальше. — Идем. Криминалисты нас заждались.

Ричи кивнул. Я убрал телефон, и мы пошли общаться с людьми в белом.

Старший инспектор сдержал слово: мне прислали Ларри Бойла, фотографа, чертежника и еще парочку людей. Бойл — пухлый круглолицый чудак: когда его видишь, создается впечатление, что дом у него доверху набит странными журналами, аккуратно разложенными в алфавитном порядке, — однако на месте преступления действует безупречно и, кроме того, наш лучший специалист по следам крови. А мне нужно и то и другое.

— Наконец-то, — сказал Бойл, уже одетый в белый комбинезон с капюшоном. Перчатки и бахилы он держал в руке. — Кто это у нас тут?

— Мой новый напарник Ричи Курран. Ричи, это Ларри Бойл из отдела криминалистики. Будь с ним ласков. Мы его любим.

— Хватит заигрывать, сначала посмотрим, нужен ли я тебе, — отмахнулся Ларри. — Что внутри?

— Отец и двое детей, все мертвы. Мать в больнице. Дети наверху — их, похоже, задушили. Взрослые были внизу — их, кажется, зарезали. Крови столько, что тебе на месяц хватит.

— Чудесно.

— И не жалуйся потом, что я ничего для тебя не делаю. Кроме всего прочего, я хочу узнать как можно больше о последовательности событий — на кого напали первым, где, сколько жертвы двигались, какой была борьба. Судя по всему, наверху крови нет — и это может быть важно. Проверишь?

— Без проблем. Другие пожелания будут?

— В доме творилось что-то очень странное — притом задолго до вчерашнего дня. В стенах полно дыр, и я понятия не имею, кто их пробил и зачем. Если найдешь хоть какие-нибудь зацепки — отпечатки пальцев или еще что, — мы будем очень благодарны. Кроме того, там куча аудионянь — если судить по зарядкам на туалетном столике, то по крайней мере две аудио и пять видео, а возможно, и больше. Зачем они нужны, неясно, и пока что мы нашли только три камеры — на лестничной площадке, на столе в гостиной и на полу в кухне. Я бы хотел, чтобы вы их сфотографировали. И еще надо найти оставшиеся две камеры, или сколько их там. То же с устройствами для просмотра — два заряжаются, два на кухонном полу, так что по крайней мере одного не хватает.

— М-м, — с наслаждением протянул Ларри. — Лю-бо-пыт-но. Слава богу, на свете есть ты, Снайпер. Еще одна смерть от передоза, и я бы сдох от скуки.

— Какая-то связь с наркотиками, возможно, тут имеется. Пока ничего определенного, но мне очень хотелось бы знать, есть ли в доме наркота — и была ли раньше.

— О Боже, только не это. Конечно, мы возьмем мазки всего, что может представлять интерес, но я буду счастлив, если результаты окажутся отрицательными.

— Ищите мобильники и любые финансовые документы. Кроме того, на кухне стоит компьютер, им тоже нужно заняться. И как следует осмотрите чердак, ладно? Мы туда не поднимались, но странности, которые творились в доме, как-то связаны с чердаком. Вы сами все поймете.

— Вот это совсем другое дело, — радостно сказал Ларри. — Обожаю странности. Ну, мы пойдем?

— Там, в полицейской машине, сестра пострадавшей. Мы собираемся с ней поболтать. Подождете минутку, пока мы ее уводим? Не хочу, чтобы она вас видела, — не дай бог, у нее крыша поедет.

— Да, женщины часто на меня так реагируют. Не вопрос — побудем здесь, пока не дашь сигнал. Удачи! — Он помахал нам бахилами.

Мы пошли к сестре.

— Он не будет так радоваться, когда зайдет в дом, — мрачно заметил Ричи.

— Да нет, сынок, будет. Еще как будет.

* * *

Я не жалею никого, с кем встречаюсь по работе. Жалость — это прекрасно, она позволяет почувствовать себя офигительно чудесным человеком, но тем, кого ты жалеешь, она ни черта не дает. Думая о страданиях жертв, ты размякаешь, теряешь концентрацию, слабеешь — и в одно прекрасное утро оказывается, что у тебя нет сил встать с кровати и идти на работу. Ничего хорошего в этом нет. Я трачу время и силы на то, чтобы добыть ответы; объятия и горячий шоколад не моя специальность.

Но если кого и стоит пожалеть, так это родственников жертв. Как я и говорил Ричи, девяноста девяти процентам жертв жаловаться не на что: они получили ровно то, что хотели, — а вот члены семьи примерно с такой же вероятностью оказались в подобном аду совершенно незаслуженно. Я не верю, что во всем виновата мамочка, если малыш Джимми стал торчком и наркодилером и по собственной тупости решил нагреть своего поставщика. Да, возможно, она не помогла ему реализоваться, но у меня тоже было тяжелое детство, и что — я получил две пули в затылок от разъяренного наркобарона? Нет, пару лет ходил к психологу, чтобы разобраться с этими проблемами, и в то же время жил обычной жизнью. Потому что я взрослый человек и решения принимаю сам. Если однажды утром мне кто-то прострелит башку, значит, я сам виноват, а зализывать раны придется моим родственникам, которые тут совсем ни при чем.

Общаясь с родными, я усиливаю контроль над собой. Ничто так не сбивает с верного курса, как сострадание.

Когда утром Фиона Рафферти вышла из дома, ее, наверное, можно было назвать симпатичной девушкой. Мне нравятся более высокие и ухоженные, но у нее стройные ноги, а на голове — копна блестящих волос, хотя Фиона и не позаботилась о том, чтобы выпрямить их и покрасить из мышино-бурого цвета в более шикарный. Однако теперь девушка выглядела ужасно: распухшее красное лицо покрыто соплями и полосами поплывшей косметики, заплаканные глаза стали маленькими, как у поросенка. Она утирала лицо рукавом красной куртки — что ж, по крайней мере вопить перестала.

Полицейский тоже был малость не в себе.

— Нам нужно поговорить с мисс Рафферти, — сказал я ему. — Может, вернетесь в участок и попросите прислать кого-нибудь, чтобы отвезти ее в больницу?

«Мундир» кивнул и попятился, облегченно вздохнув.

Ричи опустился на одно колено у машины.

— Мисс Рафферти? — негромко спросил он. Такому мягкому обращению мог бы позавидовать и семейный доктор. Возможно, Ричи даже переусердствовал с вежливостью, ибо угодил прямо в грязь. Теперь все будут считать, что он на ногах не держится, но сам он, похоже, не обратил на это внимания.

Фиона Рафферти медленно и неуверенно подняла голову. Казалось, она ничего не видела перед собой.

— Я вам очень сочувствую.

Секунду спустя ее подбородок чуть наклонился — она еле заметно кивнула.

— Принести вам что-нибудь? Воды?

— Мне нужно позвонить маме. Как я… О Боже, дети! Я не могу сказать ей…

— Вас проводят в больницу, — сказал я. — Кто-нибудь сообщит вашей матери, чтобы она встретила вас там, и поможет поговорить с ней.

Она меня не слышала — ее мысли уже срикошетировали куда-то еще.

— С Дженни все в порядке? С ней все будет нормально, да?

— Мы на это надеемся. Если что-нибудь узнаем, то сразу вам сообщим.

— Мне не разрешили поехать на «скорой»… А ведь я должна быть с ней. Что, если она… Мне нужно…

— Понимаю, — ответил Ричи. — Но врачи за ней присмотрят, они-то знают, что делают. Вы же не хотите путаться у них под ногами?

Голова качнулась из стороны в сторону: «нет».

— Нет. В любом случае мы надеемся, что вы нам поможете — ответите на несколько вопросов. Можете сделать это сейчас?

Она открыла рот, задыхаясь:

— Нет. О Боже, вопросы… Я не могу… Я хочу домой. Я хочу к маме. О Боже, я хочу…

Она снова была на грани истерики. Ричи начал отступать, успокаивающе поднимая руки.

— Мисс Рафферти, если хотите ненадолго вернуться домой и заехать к нам позже, мы вас задерживать не будем, — ловко ввернул я, пока Ричи ее не отпустил. — Выбор за вами. Но с каждой минутой шансы найти того, кто это сделал, уменьшаются. Улики уничтожаются, воспоминания тускнеют, убийца уходит все дальше. Помните об этом, когда будете принимать решение.

В глазах Фионы появился огонек.

— Если я… Он может уйти? Если я приеду позже, он скроется?

Крепко взяв Ричи за плечо, я отодвинул его за пределы ее поля зрения, а затем прислонился к дверце машины.

— Верно. Повторяю, выбор за вами, но жить с таким грузом на душе лично я не хотел бы.

Ее лицо перекосилось, и я испугался, что сейчас мы ее потеряем, но она прикусила щеку и собралась.

— Хорошо, хорошо, я могу… Ладно. Но… Дадите мне пару минут? Я покурю и тогда отвечу на все ваши вопросы.

— Вы сделали правильный выбор, мисс Рафферти. Не торопитесь, мы никуда не уйдем.

Она выбралась из машины — неуклюже, словно после операции — и побрела по дороге мимо недостроенных домов, затем присела на невысокую стену и закурила.

Мы в результате оказались у нее за спиной, так что я подал знак Ларри. Он радостно помахал мне рукой и заковылял к дому, натягивая перчатки. Остальные криминалисты последовали за ним.

Дешевенькая куртка Ричи не была рассчитана на загородные условия; он прыгал на месте, обхватив себя руками, и пытался делать вид, что ему совсем не холодно.

— Собирался отправить ее домой? — спросил я тихо.

Он резко дернул головой от удивления.

— Ну да, — осторожно ответил он. — Я подумал…

— Не думай. Только не об этом. Отпустить свидетеля или нет, решаю я, а не ты, понял?

— Мне показалось, она сейчас сорвется.

— И что? Это не значит, что ей можно идти домой, детектив Курран. Это значит, что она должна собраться. Еще немного, и ты бы сорвал допрос ценного свидетеля.

— Я не нарочно. Лучше поговорить с ней через пару часов — ведь если ее сейчас расстроить, она придет в себя только завтра.

— Нет, так не годится. Если тебе нужен свидетель, найди способ с ним поговорить, и точка. Нельзя отправлять ее домой, чтобы она выпила чаю с печеньем и выбрала удобное для нее время.

— Я подумал, что должен дать ей выбор. Она только что потеряла…

— Я что, наручники на нее надел? Дай девочке выбор, не вопрос — но она должна выбрать то, что нужно тебе. Правило номер три, четыре, пять и еще пара десятков: на этой работе нельзя плыть по течению — его нужно направлять. Я понятно выразился?

— Да. Прошу прощения, детектив. Сэр, — сказал Ричи после паузы.

Наверное, в ту минуту он меня ненавидел, но с этим я готов мириться. Пусть новички используют мои фотографии в качестве мишеней для дартса — лишь бы не нанесли ущерб делу или своей карьере.

— Это больше не повторится?

— Нет. То есть да, вы правы. Не повторится.

— Отлично. Тогда приступим к допросу.

Ричи спрятал подбородок в воротник и с сомнением оглядел Фиону Рафферти. Она обмякла — голова опустилась почти до колен, в пальцах повисла забытая сигарета. Издали Фиона казалась красной тряпкой, которую смяли и выбросили за ненадобностью вместе с прочим мусором.

— Думаете, она справится?

— Без понятия. Это не наша проблема, лишь бы не устраивала истерик во время допроса. Идем.

Не оглядываясь, я пошел по дороге и секунду спустя услышал хруст гравия — Ричи спешил за мной.

Фиона немного собралась: время от времени по ее телу все еще пробегала дрожь, однако руки уже не тряслись и тушь с лица она стерла, пусть даже и полой рубашки. Я отвел ее в один из недостроенных домов — подальше от сурового ветра и Ларри с его парнями, — усадил на штабель шлакобетонных блоков и дал еще одну сигарету. Я не курю и никогда не курил, но всегда держу под рукой пачку: лучший способ установить отношения с курильщиком, как и с любым другим наркоманом, — дать ему взятку в его собственной валюте. Я уселся рядом с ней, а Ричи встал у подоконника, за моим плечом, чтобы наблюдать за ходом разговора и делать пометки, не привлекая особого внимания. Условия не идеальные, но бывало и хуже.

— Может, вам еще что-нибудь нужно? — спросил я, давая ей прикурить. — Свитер? Стакан воды?

Фиона уставилась на сигарету — крутила ее в пальцах и делала быстрые короткие затяжки. Все мышцы девушки были напряжены — к концу дня она устанет так, словно пробежала марафон.

— Ничего не нужно. Давайте закончим с этим побыстрее! Пожалуйста!

— Без проблем, мисс Рафферти. Мы все понимаем. Для начала расскажите мне о Дженнифер.

— Дженни. «Дженнифер» для нее слишком чопорно… Ее всегда звали «Дженни» — с самого детства.

— Кто из вас старше?

— Она. Мне двадцать семь, ей двадцать девять.

Я так и думал, что Фиона моложе, отчасти из-за комплекции — она худая, невысокая, с узким несимметричным лицом. Но дело еще и в одежде — в этакой студенческой небрежности. Во времена моей молодости девушки одевались так и после окончания колледжа, однако сейчас основная масса старается принарядиться. Судя по тому, что мы видели в доме, Дженни наверняка уделяла своей внешности больше внимания.

— Чем она занимается?

— Работает в пиар-отделе… то есть работала. После рождения Джека сидит дома с детьми.

— Логично. По работе не скучает?

Фиона попыталась покачать головой, однако была так зажата, что движение больше походило на судорогу.

— Вряд ли. Ей нравилось работать, но амбиции у нее не завышенные; она знала, что не сможет вернуться после рождения второго ребенка, но они все равно решили завести Джека.

— Проблемы на работе? Может, она с кем-то не ладила?

— Нет. Правда, мне казалось, что девушки в той компании настоящие стервы, если кто-то забывал обновить искусственный загар, смеялись, а когда Дженни забеременела, называли ее «Титаник» и советовали сесть на диету. Но Дженни считала, что это ерунда…. Она не любит скандалов, понимаете? Скорее будет плыть по течению… — Фиона с шипением выдохнула сквозь зубы, словно на нее накатила волна боли. — Она всегда считала, что в конце концов все будет хорошо.

— А Патрик? Он ладит с людьми?

Не останавливайся, заставляй их прыгать от одной темы к другой, не давай им времени посмотреть вниз. Если они упадут, то уже не поднимутся.

Она резко повернулась ко мне — серо-голубые глаза с опухшими веками распахнуты до предела.

— Пэт… Боже мой, вы ведь не думаете, что это он! Пэт никогда, никогда…

— Знаю. Скажите…

— Откуда вы знаете?

— Мисс Рафферти, — добавил я немного строгости в голосе, — вы хотите нам помочь?

— Конечно! Я…

— Хорошо. Тогда сосредоточьтесь. Чем быстрее мы получим информацию, тем скорее сможем ответить на все вопросы. Договорились?

Фиона с безумным видом огляделась, будто ей приснился кошмар и эта комната в любой момент может исчезнуть. Нас окружали неровно сложенные стены из бетонных блоков; у одной из них — как опоры — стояли две балки. Стопка перил «под дуб», покрытая слоем пыли; на полу — расплющенные пенопластовые стаканчики, в углу — смятая в комок грязная синяя фуфайка. Мы словно попали в лагерь археологов, где время замерло в тот момент, когда обитатели побросали свое добро и бежали, спасаясь от природного бедствия или захватчиков. Сейчас Фиона ничего не замечала, но эта картинка останется с ней навсегда. Вот он, один из бонусов, которые убийство дает родственникам: вы можете забыть и лицо погибшего, и последние слова, но до мельчайших подробностей запомните место, где находились, когда в вашу жизнь ворвался этот кошмар.

— Мисс Рафферти, — сказал я. — Нам нельзя терять время.

— Да. Я в порядке. — Она затушила сигарету о шлакоблок и уставилась на окурок так, словно он появился в ее руке из небытия.

— Вот, — тихо сказал Ричи, наклоняясь вперед и протягивая ей пластиковый стаканчик.

Резко кивнув, Фиона схватила стаканчик и бросила в него окурок.

— Так что вы можете сказать о Патрике? — спросил я.

— Он чудесный. — Покрасневшие глаза с вызовом глядели на меня. Даже в таком состоянии упрямства ей было не занимать. — Мы все из Монкстауна, из одной компании. Пэт и Дженни вместе с шестнадцати лет.

— Какие у них были отношения?

— Они без ума друг от друга. У остальных романы редко длились дольше пары недель, но Пэт и Дженни… — Глубоко вздохнув, Фиона запрокинула голову и уставилась туда, где за пустым лестничным пролетом и торчащими во все стороны балками виднелось серое небо. — Они сразу поняли, что нашли друг друга. Остальные просто играли, забавлялись, понимаете? А у Пэта и Дженни все было серьезно, по-взрослому. Любовь.

На моей памяти от этого «серьезно», наверное, погибло больше людей, чем по всем остальным причинам и поводам.

— Когда они обручились?

— В девятнадцать лет. На День святого Валентина.

— По нынешним временам рановато. Как отреагировали ваши родители?

— Они были в восторге! Пэта они обожают. Просто посоветовали сперва закончить колледж. Пэт с Дженни были не против, и в двадцать два они сыграли свадьбу. Дженни сказала, что откладывать нет смысла — все равно не передумают.

— И как у них все вышло?

— Замечательно. Пэт так относится к Дженни… Он до сих пор обожает делать ей подарки. Раньше я молилась о том, чтобы кто-нибудь любил меня так же, как Пэт — Дженни. Понимаете?

О тех, кого уже нет, еще долго говоришь в настоящем времени. Моя мать умерла, когда я был подростком, но Дина до сих пор рассказывает о том, какие духи выбирает мама, какое мороженое любит. Джери от этого готова на стену лезть.

— Они ни разу не спорили? За тринадцать лет?

— Я так не говорила: спорят все, — но не ссорились ни разу.

— О чем они спорили?

Фиона уже смотрела только на меня, и на ее лице, стирая остальные эмоции, все сильнее проявлялась усталость.

— О том же, что и остальные пары. Раньше, например, Пэт злился, если кто-то заглядывался на Дженни. Или однажды Пэт хотел поехать на курорт, а Дженни считала, что сбережения нужно откладывать на покупку дома. Но они всегда договариваются.

Деньги: только из-за них люди умирают чаще, чем из-за любви.

— Чем занимается Патрик?

— Вербует сотрудников. Он работал в «Нолан и Робертс» — они подбирают людей для финансовых компаний, — но в феврале его уволили.

— По какой причине?

Плечи Фионы снова напряглись:

— Он ни в чем не виноват — уволили не только его, но и других. В финансовом секторе сейчас мало вакансий, понимаете? Кризис…

— У него были проблемы на работе? Может, он поругался с кем-нибудь?

— Нет! Вы хотите представить все так, словно у Пэта с Дженни повсюду враги, словно они постоянно ссорятся… А они не такие.

Фиона отстранилась от меня, прикрываясь стаканчиком словно щитом.

— Именно такие сведения мне и нужны, — успокаивающе сказал я. — Я ведь не знаю Пэта и Дженни, вот и пытаюсь составить о них представление.

— Они чудесные. Люди их любят. Они любят друг друга. Любят детей. Понятно? Этого достаточно, чтобы составить представление?

На самом деле я ни черта полезного не узнал, но, похоже, большего от нее не добьешься.

— Абсолютно. Большое вам спасибо. А родные Патрика по-прежнему живут в Монкстауне?

— Его родители умерли: папа давно, когда мы еще были детьми, мама — пару лет назад. У него есть младший брат Йен, он в Чикаго… Позвоните ему, спросите про Пэта и Дженни — он скажет то же самое.

— Не сомневаюсь. Пэт и Дженни хранили в доме ценности — деньги, ювелирные украшения или еще что-нибудь?

Пока Фиона обдумывала ответ, ее плечи снова слегка опустились.

— Обручальное кольцо Дженни — Пэт отдал за него пару кусков — и кольцо с изумрудом, которое бабушка завещала Эмме. И еще у них есть совсем новый компьютер — Пэт купил его на выходное пособие. Возможно, за него что-то получилось бы выручить… Эти вещи на месте или пропали?

— Мы проверим. Больше ничего нет?

— У них нет ничего ценного. Раньше был большой внедорожник, но его пришлось вернуть — они не смогли оплатить кредит. Ну и еще есть вещи Дженни — пока Пэта не уволили, она много на них тратила, — но кто пойдет на такое ради кучи тряпок?

Я знал людей, которые убили бы и за меньшее, однако нутром чуял, что тут причина в другом.

— Когда вы видели их в последний раз?

Фиона задумалась.

— Мы с Дженни встретились в кафе в Дублине — летом, месяца три-четыре назад. А Пэта я сто лет не видела — с апреля, наверное. Боже мой, почему же мы так долго…

— А детей?

— Тоже с апреля, как и Пэта. Я приезжала на день рождения Эммы — ей исполнилось шесть.

— Заметили что-нибудь необычное?

— Вроде чего?

Голова вздернута, подбородок выпячен — Фиона заняла оборону.

— Все, что угодно: может, пришел какой-то странный гость или вы слышали непонятный разговор.

— Нет, ничего странного не было. Пришла куча одноклассников Эммы, Дженни поставила надувной за́мок — о Боже, Эмма и Джек… Они… Вы уверены, что они оба… Может, один из них не пострадал, а просто, просто…

— Мисс Рафферти, — сказал я так мягко, насколько мог, но все же с нажимом, — я уверен, что они не просто ранены. Если что-нибудь изменится, мы сразу вам сообщим, но прямо сейчас я хочу, чтобы вы побеседовали со мной. Каждая секунда на счету, помните?

Фиона прижала ладонь к губам и сглотнула:

— Да.

— Отлично. — Я протянул ей еще одну сигарету и щелкнул зажигалкой. — Когда вы в последний раз разговаривали с Дженни?

— Вчера утром. — На этот вопрос она ответила сразу. — Я звоню ей каждое утро в полдевятого, как только прихожу на работу. Чтобы начать день, понимаете?

— Неплохая мысль. И какой она была вчера?

— Обычной! Совершенно нормальной! Богом клянусь, я помню весь наш разговор — в нем не было ничего…

— Верю, — сказал я успокаивающе. — О чем говорили?

— Даже не знаю… о всякой всячине. Моя соседка по квартире играет на бас-гитаре, и у нее скоро будет концерт, — я рассказала Дженни об этом, а она — про то, что хочет купить в Интернете игрушечного стегозавра, — в пятницу Джек привел друга из детского сада, и они искали стегозавра в саду… Она была нормальной. Абсолютно нормальной.

— А она сказала бы вам, если бы что-то случилось?

— Думаю, да. Нет, я уверена, что сказала бы.

Ее голос звучал совсем не уверенно.

— Вы были близки?

— Нас же только двое. — Услышав себя, Фиона поняла, что это не ответ. — Да, мы близки. Ну, то есть раньше мы общались больше — а потом каждая пошла своей дорогой. И теперь, когда Дженни переехала сюда, поддерживать отношения стало сложнее.

— Как долго они живут здесь?

— Дом они купили года три назад. — Две тысячи шестой: самый пик бума. Сколько бы они ни заплатили за эту конуру, сейчас она стоит вдвое меньше. — Но тогда здесь ничего не было, только поля — они купили дом в проекте. Я думала, что они спятили, но Дженни была на седьмом небе от счастья, она так радовалась, что у них будет собственный дом… — Губы Фионы дрогнули, но она взяла себя в руки. — Где-то через год, как только дом был достроен, они переехали.

— А вы? Где вы живете?

— В Дублине, в Ренеле.

— Вы сказали, что снимаете с кем-то квартиру.

— Ага. Я и еще две девушки.

— Чем вы занимаетесь?

— Я фотограф. Пытаюсь сделать выставку, ну а пока работаю в студии Пьера — ну вы же знаете Пьера: его еще показывали в телешоу про элитные ирландские свадьбы? Я обычно снимаю детей или, если у Кита… Пьера… две свадьбы в один день, на одной из них работаю я.

— Сегодня утром вы фотографировали детей?

Ей пришлось напрячься, чтобы вспомнить, — утро было так далеко от нее.

— Нет. Разбирала снимки, сделанные на прошлой неделе, — мать ребенка хотела заехать сегодня за альбомом.

— Когда вы ушли?

— Примерно в четверть десятого. Один из парней сказал, что сам подготовит альбом.

— Где находится студия Пьера?

— У Финикс-парка.

По утренним пробкам и в такой таратайке до Брокен-Харбора минимум час.

— Вы беспокоились о Дженни.

И снова она резко мотнула головой, словно от удара током.

— Вы уверены? Немаленькие хлопоты только из-за того, что кто-то не взял трубку.

Пожав плечами, Фиона аккуратно поставила стаканчик рядом с собой и стряхнула пепел.

— Хотела убедиться, что с ней все в порядке.

— А почему вдруг она должна быть не в порядке?

— Потому. Мы всегда разговариваем — каждый день, уже много лет. И я ведь оказалась права, верно?

У Фионы задрожал подбородок. Я наклонился к ней, чтобы дать салфетку и не стал отстраняться.

— Мисс Рафферти, мы оба знаем, что это не все. Вы не стали бы бросать работу, рискуя вызвать недовольство клиента, и не потратили бы целый час на дорогу просто потому, что сестра сорок пять минут не отвечает на звонки. Может, она лежит в постели с головной болью или потеряла телефон? Может, ее дети заболели гриппом? Вы могли придумать еще сотню куда более правдоподобных причин, однако сразу решили, что случилось несчастье. Почему?

Фиона прикусила губу. В воздухе пахло сигаретным дымом и горелой шерстью — девушка уронила горячий пепел на пальто. Сама Фиона, ее дыхание, ее кожа источали сырой, горьковатый аромат. Интересный факт: горе пахнет раздавленными листьями и сломанными ветками — как зеленый, зазубренный вскрик.

— Это просто пустяк, — сказала она после паузы. — Случай произошел давным-давно, несколько месяцев назад. Я бы и не вспомнила о нем, если бы…

Я ждал.

— В общем, однажды вечером она позвонила. Сказала, что в доме кто-то был.

Я почувствовал, как встрепенулся Ричи — словно терьер, который готов броситься за палкой.

— Она поставила в известность полицию? — спросил я.

Фиона затушила сигарету и бросила окурок в стаканчик.

— Не тот случай. Заявлять не о чем — никто не разбил окно, не вышиб дверь, ничего не украл.

— Тогда почему она решила, что в дом кто-то проник?

Фиона снова пожала плечами — на этот раз еще более напряженно — и опустила голову.

Я подбавил суровости в голос:

— Мисс Рафферти, это может быть важно. Что именно она сказала?

Вздрогнув, Фиона глубоко вздохнула и пригладила волосы.

— Ладно, — уступила она. — Ладно. Ладно. Ну, звонит мне Дженни, да? И сразу: «Ты сделала копии ключей?» А у меня их ключи были ровно две секунды — прошлой зимой, когда Дженни и Пэт повезли детей на Канары на неделю и хотели, чтобы кто-то присматривал за домом на случай пожара или еще чего. Ну я и говорю: «Конечно, нет…»

— А они у вас были? — спросил Ричи. — Ну, копии ключей? — Трюк удался: он ни в чем не обвинял, а просто спрашивал, словно ему интересно. И это прекрасно: теперь мне не нужно устраивать ему разнос (по крайней мере страшный) за то, что заговорил без спроса.

— Нет! Зачем они мне?

Фиона резко выпрямилась. Ричи пожал плечами и обезоруживающе улыбнулся:

— Просто решил проверить. Работа у меня такая — вопросы задавать, понимаете?

Фиона снова обмякла:

— Ну да, конечно.

— И в ту неделю никто не мог снять копию? Вы не оставляли ключи там, где их могли найти соседки или сослуживцы, нет? Повторяю, задавать вопросы — это наша работа.

— Они висели на моем брелке, но я не держала их в сейфе или еще где. Когда я на работе, ключи в моей сумочке, а дома висят на крючке на кухне. Если они кому-нибудь и понадобились бы, их бы никто не нашел. Кажется, я даже никому не сказала, что они у меня.

Соседкам и сослуживцам тем не менее предстоят долгие беседы с нами — не говоря уже о том, что мы поднимем все их личные данные.

— Вернемся к телефонному разговору, — сказал я. — Вы сообщили Дженни, что копии ключей у вас нет…

— Да. Дженни говорит: «Ну, все равно: кто-то добыл ключи, а мы давали их только тебе». Пришлось полчаса убеждать ее в том, что я без понятия, к чему она ведет, но наконец-то она объяснила, в чем дело. Днем она с детьми пошла в магазин или еще куда, а когда вернулась, то заметила, что в доме кто-то побывал. — Фиона разорвала салфетку, и белые клочья упали на красное пальто. Ладони у нее маленькие, пальцы тонкие, с обгрызенными ногтями. — Сначала она не признавалась, откуда ей это известно, но в конце концов я все из нее вытянула: занавески отодвинуты не так, как она делает, пропало пол-упаковки ветчины, а с холодильника — ручка, которой Дженни записывает, что нужно купить. Я говорю: «Ты шутишь», — и она едва не вешает трубку. Ну, я ее успокоила, и как только она перестала меня ругать, я поняла, что она напугана. Реально в ужасе. А ведь Дженни не тряпка.

Вот почему я наехал на Ричи за то, что он пытался отложить разговор с Фионой. Когда у людей рушится мир, они, возможно, будут болтать без умолку, но подожди денек, и они уже начнут восстанавливать разрушенные укрепления — если ставки высоки, люди действуют стремительно. Поймай человека сразу после того, как в небо взлетел ядерный «гриб», и он выложит все — от любимых жанров порно до тайного прозвища своего босса.

— Ясное дело. Такое кого угодно напугает.

— Это же были ломтики ветчины и ручка! Если бы пропали драгоценности, половина нижнего белья или еще что, тогда, конечно, крышу снесет. Но это… Я ей сказала: «Ладно, допустим, что какой-то идиот решил вломиться в дом. Но это же не Ганнибал Лектер, верно?»

— И как отреагировала Дженни? — быстро спросил я, пока Фиона не поняла, что именно она произнесла.

— Снова на меня взъярилась, сказала, что главное не в том, что он это сделал, а в том, что теперь она ни в чем не может быть уверена. Например, заходил ли он в комнаты детей, перебирал ли их вещи… Им, мол, не по карману выбрасывать детское добро, а так бы она купила все новое — на всякий случай. Она же не знает, к чему он прикасался, вот ей и показалось, что все не на своих местах, что все грязное. Как он попал в дом? Почему он проник в дом? Все это ее сильно напрягало. Она повторяла: «Почему мы? Что ему от нас надо? Разве похоже, что у нас есть чем поживиться? В чем дело?»

Фиона вздрогнула — так сильно, что едва не согнулась пополам.

— Хороший вопрос, — заметил я. — У них ведь есть сигнализация; вы не знаете, она была в тот день включена?

Девушка покачала головой:

— Я спросила, и Дженни сказала «нет». Днем она ее не включала — только по ночам, когда все ложились спать, — и то потому, что местные подростки устраивают вечеринки в пустых домах и порой сильно бузят. По словам Дженни, днем городок практически вымирает — ну вы и сами видите, — так что сигнализация ни к чему. Но она сказала, что теперь будет ее включать. И добавила: «Если ключи у тебя, не пользуйся ими. Я сменю код прямо сейчас, сигнализация будет работать круглые сутки, и точка». Я же говорю — она была сильно напугана.

Но когда полицейские выбили дверь, когда мы четверо расхаживали по драгоценному домику Дженни, сигнализация была отключена. Очевидное объяснение: Спейны сами впустили убийцу в дом, и этого человека Дженни не боялась.

— Она сменила замки?

— Про это я тоже спросила… Она колебалась, но в конце концов сказала «нет» — замки обойдутся в пару сотен, и семейный бюджет таких расходов не выдержит. Сигнализации будет достаточно. Она сказала: «Пусть возвращается, я не против. Если честно, мне даже хочется, чтобы он вернулся, — тогда хоть что-то прояснится». Я же говорю: ее так просто не напугаешь.

— А где был Патрик? Это произошло до его увольнения?

— Нет, после. Он уехал в Атлон на собеседование — тогда еще у них было две машины.

— И как он отнесся к этому проникновению?

— Не знаю… Кажется, Дженни так ему об этом и не сказала. Во-первых, она говорила очень тихо — возможно, чтобы не будить детей, — но, с другой стороны, в таком большом доме? Кроме того, она все повторяла: «Я поменяю код, я не могу потратить столько денег на замки, я разберусь с этим парнем». «Я», не «мы».

Еще одна маленькая странность — тот самый подарок, про который я говорил Ричи.

— А почему она не захотела сообщить Пэту? Если она решила, что в дом проникли чужаки, нужно было сразу об этом рассказать.

Фиона снова пожала плечами и еще ниже опустила голову:

— Наверное, не хотела его волновать, ведь ему и так нелегко. Думаю, поэтому и замки не поменяла — Пэт сразу бы заметил.

— Вам не кажется, что это немного странно — и даже рискованно? Разве он не имеет права знать, что кто-то вломился в его дом?

— Возможно. Если честно, я не думаю, что там действительно кто-то был. Ну, то есть какое самое простое объяснение? Что Пэт взял ручку и съел эту чертову ветчину, а кто-то из детей играл с занавесками? Или что к ним проник невидимый взломщик, который умеет проходить сквозь стены и которому захотелось съесть сандвич?

Ее голос зазвенел — она словно оправдывалась.

— Вы так и сказали Дженни?

— Да, более или менее, но стало только хуже. Она завелась: говорила, что ручка особенная — из отеля, в котором они провели медовый месяц; что Пэт знал, что ее нельзя трогать; что она точно знала, сколько ветчины в пакете…

— А она из тех, кто помнит такие вещи?

— Да, вроде того, — выдавила Фиона после паузы, будто эти слова причиняли ей боль. — Дженни… Она любит все делать правильно. Понимаете, когда она ушла с работы, то прониклась ролью мамы-домохозяйки. В доме ни пятнышка, детей она кормила натуральными продуктами, сама готовила, каждый день занималась гимнастикой по DVD-дискам, чтобы похудеть… Так что да, она могла помнить, что именно лежит в холодильнике.

— А из какого отеля ручка? — спросил Ричи.

— Из «Голден-Бей ризорт» на Мальдивах. — Фиона подняла голову и посмотрела на него. — Вы же не думаете, что… По-вашему, ее в самом деле кто-то взял? Вы думаете, что этот человек, который, который… вы думаете, что он вернулся и…

Ее голос начал подниматься по опасной спирали.

— Мисс Рафферти, когда произошел этот инцидент? — быстро спросил я, пока она не потеряла контроль над собой.

Она бросила на меня безумный взгляд, сжала в комок обрывки салфетки и собралась.

— Месяца три назад.

— В июле.

— Может, и раньше, но в любом случае летом.

Нужно просмотреть телефонные счета Дженни и найти вечерние звонки Фионе, а также проверить, не сообщал ли кто-нибудь о чужаках, гуляющих по «Оушен-Вью».

— И с тех пор подобных проблем не возникало?

Фиона вздохнула, и я услышал, как хрипит сдавленная спазмом глотка.

— Возможно, были и другие случаи, но после того разговора Дженни ничего не сказала бы мне. — Ее голос задрожал. — Я ей говорю: «Возьми себя в руки, хватит нести чушь». Я думала…

Она взвизгнула, словно щенок, которого пнули, зажала рот руками и снова зарыдала.

— Мне казалось, что она спятила, что у нее крыша едет, — бормотала она, задыхаясь и вытирая сопли салфеткой. — О Боже, мне казалось, что она спятила.

4

Больше мы ничего не узнали у Фионы в тот день — у нас не было времени ее успокаивать. Прибыл еще один полицейский, и я поручил ему записать имена и телефоны — членов семьи, друзей, коллег, а также рабочие, — отвезти Фиону в больницу и проследить, чтобы она не сболтнула что-нибудь журналистам. Затем мы сдали ее, плачущую, с рук на руки.

Не успели мы отвернуться, как я уже достал мобильник — связаться по рации было бы проще, но в наши дни слишком у многих журналистов и маньяков есть сканеры. Я взял Ричи за локоть и повел по дороге. Ветер, мощный и свежий, все еще дул с моря, превращая волосы Ричи в пучки. На губах я почувствовал вкус соли. Вместо пешеходных дорожек в высокой траве были тропинки.

Бернадетта соединила меня с полицейским, который находился в больнице вместе с Дженни Спейн. По ощущению, ему было не больше двенадцати, вырос он на какой-то ферме и по натуре был аккуратист — то есть то, что надо. Я отдал распоряжения: как только с Дженнифер Спейн закончат в операционной — если, конечно, она выживет, ее нужно поместить в отдельную палату, а он, словно ротвейлер, должен охранять вход. Впускать в палату исключительно по удостоверениям и в сопровождении полиции, а родных не пускать вообще.

— Сестра пострадавшей в любую минуту может отправиться к вам, и их мать тоже рано или поздно приедет в больницу. Заходить в палату они не должны. — Ричи грыз ноготь, склонившись над телефоном; услышав эти слова, он поднял глаза на меня. — Если они потребуют объяснений — а они потребуют, — не говори, что получил от кого-то приказ. Извинись, скажи, что таков порядок, его нельзя нарушать, и повторяй это до тех пор, пока они не отстанут. И, сынок, найди себе удобный стул. Ты, похоже, там задержишься. — Я повесил трубку.

Ричи прищурился, глядя на меня против солнца.

— Думаешь, перебор? — спросил я.

Он пожал плечами:

— Если сестра не наврала про чужака в доме, то история жутковатая.

— Думаешь, я охрану организую потому, что сестра рассказала жутковатую историю?

Он сделал шаг назад, поднимая руки, и я сообразил, что повысил на него голос.

— Я просто хотел сказать…

— Приятель, ничего «жутковатого» не существует. Жуть — это для детей в Хеллоуин. Я просто стараюсь позаботиться обо всем. Подумай, какими идиотами мы будем выглядеть, если кто-то проберется в больницу и закончит дело. Хочешь объяснять это журналистам? Или — еще лучше — хочешь объяснять старшему инспектору, каким образом на первых полосах появились фотографии ран Дженни Спейн?

— Нет.

— Я тоже. И поэтому готов немного перегнуть палку, лишь бы этого избежать. А теперь давай отведем тебя в тепло, пока большой злой ветер не выморозил твои крошечные яички.

Пока мы шли по дороге, ведущей к дому Спейнов, Ричи держал рот на замке, но вдруг осторожно сказал:

— Родственники.

— Что с ними?

— Вы не хотите, чтобы они ее видели?

— Не хочу. Скажи, тебе удалось выцедить достоверную информацию из речи Фионы — помимо ужасов?

— У нее были ключи, — неохотно выдавил он.

— Да. У нее были ключи.

— Она в раздрае. Может, я и лопух, но мне не показалось, что она притворяется.

— Может, да, а может, и нет. Я знаю одно — у нее были ключи.

— Спейны замечательные, они любят друг друга, любят детей… Она говорила о них, словно они живые.

— И что? Если она притворялась раньше, то могла изобразить и это. Кроме того, ее отношения с сестрой совсем не такие простые, как она хочет представить. Нет, с Фионой Рафферти нам еще много придется общаться.

— Точно, — сказал Ричи.

Я толкнул дверь, но он затоптался на коврике, потирая затылок.

— В чем дело? — спросил я, смягчив голос.

— Она еще кое-что сказала.

— Что?

— Надувные за́мки — дорогое удовольствие. Сестра хотела взять такой напрокат по случаю первого причастия дочки. Пара сотен.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Их финансы. В феврале Патрика увольняют, так? В апреле денег еще полно, и они привозят надувной замок на день рождения Эммы. Но в июле они уже на мели — у Дженни нет денег на замки, хотя ей кажется, что в доме кто-то побывал.

— Ну и что? У Патрика просто закончилось выходное пособие.

— Да, скорее всего. Об этом я и говорю: деньги закончились слишком быстро. У меня куча друзей, которые потеряли работу, но у всех, кто провел на одном месте несколько лет, сбережений хватит надолго — если сильно не тратиться.

— И какие у тебя идеи? Азартные игры? Наркотики? Шантаж? — В нашей стране пьянство даст фору всем остальным порокам, но потратить все сбережения на бухло за пару месяцев невозможно.

Ричи пожал плечами:

— Не исключено. Или же они тратили так, словно Пэт по-прежнему зарабатывает. Кое-кто из моих знакомых тоже так делал.

— Вот оно, ваше поколение — твое, Пэта и Дженни. Никогда не сидели без гроша, не видели страну в кризисе — вы бы его не узнали, даже если он произошел бы у вас на глазах. Вам хорошо живется — гораздо лучше, чем моему поколению: половина наших может купаться в деньгах и при этом отказывать себе во второй паре башмаков, чтобы ненароком не очутиться в нищете. Но у вашего образа жизни есть и свои минусы.

В доме продолжали работать криминалисты — до меня донесся обрывок фразы: «…запасные есть?» — «Конечно! — радостно крикнул Ларри в ответ. — Посмотри в моем…»

Ричи кивнул:

— Пэт Спейн не думал, что может вылететь в трубу, иначе не выложил бы столько «капусты» за надувной замок. Либо он был уверен, что еще до осени найдет новую работу, либо точно знал, что раздобудет денег другим способом. Если до него дошло, что планы провалились и что деньги на исходе… — Ричи потянулся к разлому на двери, но вовремя отдернул руку. — Когда знаешь, что не в состоянии обеспечить семью, это сильно на тебя давит.

— Значит, ты по-прежнему ставишь на Патрика?

— Ни на кого я не ставлю — до тех пор пока не узнаем мнение доктора Купера, — ответил Ричи, осторожно подбирая слова.

— Отлично. Да, Патрик — фаворит, но до финиша еще далеко, и главный приз может достаться кому угодно. Так что теперь нужно уменьшить число претендентов. Предлагаю перекинуться словечком с Купером, пока он не свалил, затем заглянуть к соседям — вдруг у них найдется что-то хорошее для нас. Когда закончим, у Ларри и его парней будет готово нечто вроде отчета; потом они уберутся со второго этажа, и мы сможем поискать там причины финансового краха Спейнов. Как тебе такое предложение?

Ричи кивнул.

— Молодец, что подумал про надувной замок, — я похлопал его по плечу. — Посмотрим, сможет ли Купер изменить расклад.

* * *

Дом стал другим: глубокая тишина исчезла, растворилась словно туман; в комнатах горел свет, из них доносился гул — там уверенно и эффективно трудились люди. Двое парней Ларри методично обрабатывали кровавые следы; один раскладывал тампоны по пробиркам, второй фотографировал место, откуда взят мазок. Тощая длинноносая девица расхаживала с видеокамерой. Специалист по отпечаткам отклеивал ленту с ручки окна; чертежник насвистывал сквозь зубы, делая набросок. Судя по размеренному ритму, все понимали, что останутся здесь надолго.

На кухне Ларри присел на корточки рядом с горсткой желтых маркеров.

— Ну и бардак, — радостно сказал он, увидев нас. — Мы никогда отсюда не уедем. На кухню уже заходили?

— Остановились в дверях, — сказал я. — А вот полицейские здесь побывали.

— Разумеется. Не отпускай их до тех пор, пока не дадут нам отпечатки своей обуви, чтобы их можно было исключить. — Он выпрямился, прижимая ладонь к пояснице. — А, черт. Стар я для подобной работы. Если ты к Куперу, то он наверху, с детьми.

— Не будем ему мешать. Оружие не нашли?

Ларри покачал головой:

— Не-а.

— А какую-нибудь записку?

— «Яйца, чай, гель для душа» подойдет? Других нет. Но если ты думаешь на этого малого, — кивок в сторону Патрика, — то не хуже моего должен знать, что мужики не часто оставляют записки. Сильные и молчаливые до последнего вздоха.

Кто-то перевернул Патрика на спину. Он побелел, нижняя челюсть отвисла, однако на нашей работе приучаешься этого не замечать: Пэт был симпатичный парень с квадратным подбородком — такие нравятся девушкам.

— Пока мы ни на кого не думаем, — сказал я. — Нашли что-нибудь незапертое — заднюю дверь, окно?

— Пока нет. Замки на окнах прочные, с двойной полировкой, нормальный замок на задней двери — такой кредитной карточкой не вскроешь. Я не пытаюсь делать за тебя твою работу, но скажу так: сюда залезть непросто, особенно не оставив следов.

Значит, Ларри тоже ставит на Патрика.

— Кстати о ключах. Если увидишь хоть один, сообщи мне. Должно быть не меньше трех комплектов. И смотри, не найдется ли вдруг ручка с надписью «Голден-Бей ризорт». Так, погоди…

Купер, с термометром и чемоданчиком в руках, пробирался по коридору с таким видом, словно боялся запачкаться.

— Детектив Кеннеди, — сказал он обреченно, словно до последней секунды надеялся, что я каким-то образом исчезну. — И детектив Курран.

— Доктор Купер, — отозвался я. — Надеюсь, мы вам не помешали.

— Я только что завершил предварительный осмотр. Тела можно убрать.

— Можете предоставить нам какие-либо новые сведения? — Помимо всего прочего Купер злит меня тем, что рядом с ним я начинаю разговаривать так же, как он.

Купер поднял чемоданчик и вопросительно взглянул на Ларри.

— Бросьте у входа на кухню, там ничего интересного, — радостно сказал тот.

Купер осторожно поставил чемоданчик и наклонился, чтобы убрать термометр.

— Обоих детей, похоже, задушили, — сказал он. Я почувствовал, что Ричи задергался еще сильнее. — Поставить точный диагноз практически невозможно, однако видимые раны и симптомы отравления отсутствуют, и поэтому я склоняюсь к мысли о том, что причиной смерти стала кислородная депривация. На телах нет следов удушения, лигатур, а также гиперемии и конъюнктивального кровотечения, которые обычно возникают в том случае, если жертву душили руками. Криминалистам придется искать на подушках следы слюны и слизи — свидетельства того, что их прижимали к лицам жертв… — Купер посмотрел на Ларри, и тот показал ему большой палец. — Однако, принимая во внимание тот факт, что вышеозначенные подушки лежали на кроватях жертв, наличие выделений вряд ли является, так сказать, «дымящимся пистолетом». В ходе вскрытия, которое начнется завтра утром ровно в шесть часов, я попытаюсь сузить круг возможных причин смерти.

— Следы сексуального насилия есть? — спросил я.

Ричи дернулся, словно его ударило током. Купер на секунду перевел взгляд на него — удивленно и с презрением.

— По результатам предварительного осмотра, — проговорил он, — не выявлено никаких следов сексуального насилия, ни недавнего, ни хронического. Я, разумеется, постараюсь ответить на этот вопрос во время вскрытия.

— Разумеется, — сказал я. — А этот погибший? Про него можете что-нибудь сообщить?

Купер достал из чемоданчика лист бумаги и принялся его изучать — до тех пор пока мы с Ричи не подошли поближе. На листе были нарисованы два силуэта мужчины — вид спереди и сзади. Первый был покрыт страшной «морзянкой» красных точек и тире.

— Мужчина получил четыре ранения в грудь, которые, похоже, были нанесены односторонним лезвием, — сказал Купер. — Одно из них, — он постучал по горизонтальной линии в левой части груди, — относительно неглубокая резаная рана: лезвие наткнулось на ребро недалеко от грудины и скользнуло вдоль кости, пройдя приблизительно пять дюймов, и, похоже, не зашло глубоко. Рана должна была вызвать значительное кровотечение, но вряд ли оказалась бы смертельной, даже если жертва не получила бы медицинской помощи.

Его палец двинулся наверх, к трем похожим на листья пятнам, которые шли по дуге от левой ключицы к центру груди.

— Остальные серьезные повреждения — колотые раны, также нанесенные односторонним лезвием. Здесь лезвие проникло между ребрами в левой верхней части груди; здесь — ударило в грудину, а здесь — вошло в мягкие ткани у края грудины. До вскрытия я, конечно, не могу сообщить ничего о глубине ран и траекториях, по которым двигалось лезвие, а также описать полученные повреждения. Однако, если только нападавший не обладал исключительной силой, удар, пришедшийся в грудину, в худшем случае отколол кусочек кости. Поэтому мы можем с уверенностью утверждать, что причиной смерти стало либо первое, либо третье из этих ранений.

Фотограф щелкнул вспышкой, и перед глазами осталось призрачное изображение — дрожащие, извивающиеся кровавые подтеки на стенах. Мне даже показалось, что я чувствую запах крови.

— Есть ли раны, полученные при обороне?

Купер щелкнул пальцем по красной россыпи на изображении рук.

— На правой ладони неглубокая резаная рана длиной три дюйма, и еще одна, более глубокая, на левом предплечье — я бы предположил, что именно из нее вытекла большая часть крови, которую мы видим на месте преступления; она бы вызвала обильное кровотечение. Кроме того, на предплечьях жертвы есть несколько небольших повреждений — порезов, ссадин и ушибов, которые согласуются с гипотезой о самообороне.

В этой схватке Патрик мог оказаться на любой из сторон и порез на ладони получить разными способами — он либо защищался, либо его же рука скользнула по рукояти, пока он наносил удары ножом.

— Могла жертва сама нанести себе ножевые ранения?

Брови Купера поползли вверх, словно я ребенок-дебил, которому удалось сказать что-то интересное.

— Вы правы, детектив Кеннеди, это и в самом деле возможно. Разумеется, такие действия потребовали бы значительной решимости, но да, это определенно возможно. Неглубокий порез, вероятно, стал бы «пробной» раной — предварительной попыткой, за ней последовали бы более глубокие порезы. Такое часто встречается у самоубийц, которые вскрывают себе вены, и я не вижу причин не рассматривать данный метод и в других ситуациях. Если предположить, что погибший — правша, а это нужно установить, прежде чем даже выдвигать предположения, то раны на левой стороне тела могли быть нанесены им самим.

Мало-помалу жуткий незнакомец Фионы и Ричи стал выбывать из гонки, исчезая за горизонтом. Чужак пока еще не сошел с дистанции, однако в центре внимания оказался Патрик Спейн, который стремительно двигался по прямой к финишу. Я с самого начала ожидал, что так и произойдет, но вдруг почувствовал укол разочарования. Сотрудники отдела убийств по натуре охотники — из темных шипящих джунглей ты мечтаешь принести домой белого льва, а не взбесившуюся домашнюю кошечку. И, помимо всего прочего, я испытывал к Пэту Спейну что-то вроде жалости. Ричи правильно заметил: парень делал все, что мог.

— Можете назвать время смерти? — спросил я.

Купер пожал плечами:

— Как обычно, только приблизительно — и задержка осмотра не способствовала повышению точности. Однако нам помогло то, что термостат поддерживает в доме постоянную температуру. Могу с уверенностью сказать, что все жертвы умерли не ранее трех часов утра и не позднее пяти утра; вероятнее всего, ближе к трем.

— Удалось ли выяснить, кто умер первым?

— Они умерли между тремя и пятью часами утра, — ответил Купер, четко выговаривая слова, будто объяснял что-то тупице. — Если бы удалось обнаружить дополнительные факты, я бы так и сказал.

В ходе каждого расследования Купер — просто для смеха — находит предлог, чтобы выставить меня на посмешище перед моими людьми. Когда-нибудь я выясню, какую жалобу нужно подать, чтобы он от меня отстал, но до сих пор спускал все на тормозах: он всегда выбирает такой момент, когда моя голова занята более важными вещами.

— Несомненно, — ответил я. — А оружие? Про него можете что-нибудь сообщить?

— Лезвие с одной режущей кромкой, как я и сказал. — Купер снова наклонился над чемоданчиком и стал запихивать в него лист бумаги, даже не удостоив меня испепеляющим взглядом.

— А здесь вступаем мы — разумеется, если вы не против, доктор Купер, — сказал Ларри. Купер милостиво взмахнул рукой — каким-то образом им с Ларри удается сохранять добрые отношения. — Снайпер, иди сюда. Смотри, что нашла для тебя моя подружка Морин. Точнее — не нашла.

Носатая девушка с видеокамерой отодвинулась от кухонного стола и указала на ящики: каждый был оснащен сложной защитой от детей, и я понял почему — в верхнем лежал изящный контейнер с красивой надписью «Cuisine Bleu» на оборотной стороне крышки. Контейнер для хранения пяти ножей; четыре были на месте — от длинного разделочного до крошечного, меньше моей ладони, — сверкающие, остро наточенные, жуткие. Второго, самого большого, не хватало.

— Ящик был открыт, поэтому мы их так быстро обнаружили, — сказал Ларри.

— И никаких следов пятого ножа? — спросил я.

Все закачали головами.

Купер осторожно снимал перчатки, палец за пальцем.

— Доктор Купер, — обратился я к нему, — вы не могли бы сказать, соответствует ли этот нож ранам, нанесенным жертве?

Он не обернулся.

— Для обоснованного заключения необходим полный осмотр ран — и поверхностный, и в разрезе — и предпочтительно иметь для сравнения нож, о котором идет речь. Разве я выполнил подобный осмотр?

В детстве Купер бы сразу меня довел, но теперь я умею держать себя в руках, и скорее мир рухнет, чем я пойду у него на поводу.

— Если нож можно исключить — по длине лезвия или форме рукояти, — то мы должны узнать об этом сейчас, до того как я отправлю десяток «летунов» искать неизвестно что.

Вздохнув, Купер быстро взглянул на ящик:

— Не вижу причин исключать его из рассмотрения.

— Отлично. Ларри, можно взять один из ножей и показать ребятам, что мы ищем?

— Да ради Бога. Может, этот? Судя по отверстиям, он почти такой же, только меньше. — Ларри вытащил средний нож, ловко бросил его в прозрачный пластиковый пакет для вещдоков и протянул мне. — Потом верни.

— Договорились. Доктор Купер, сколько жертва могла пройти, получив такие повреждения? Как долго могла оставаться на ногах?

Глаза Купера снова сердито блеснули.

— Меньше минуты. Или несколько часов. Шесть футов — или полмили. Выбирайте, детектив Кеннеди, — ведь, боюсь, я не смогу предоставить вам нужный ответ. Слишком много неизвестных, чтобы делать обоснованное предположение, а вне зависимости от того, как бы вы поступили на моем месте, необоснованные я выдвигать отказываюсь.

— Если хочешь узнать, мог ли погибший избавиться от оружия, — вставил Ларри, — то я скажу так: через парадный вход он не вышел. Ни в прихожей, ни на двери нет ни капли крови. А вот его подметки залиты кровью, и руки тоже, и к тому же он слабел — ему пришлось бы за что-то держаться, так? — Купер пожал плечами. — Пришлось бы, конечно. Кроме того, погляди вокруг: кровь из бедняги била фонтаном. Он бы все заляпал — и оставил за собой чудесный след, словно из сказки про Ханселя и Гретель. Нет: после начала драмы парень из дома не выходил и наверх не поднимался.

— Угу, — сказал я. — Если нож объявится, немедленно сообщи мне. Ну, не будем вам мешать. Спасибо, парни.

Снова сработала вспышка, и на этот раз перед глазами встал силуэт Патрика Спейна: ослепительно белый, с раскинутыми в стороны руками, словно он бросался на кого-то или куда-то падал.

* * *

— Значит, все-таки чужак, — сказал Ричи по пути к машине.

— Все не так просто, сынок. Патрик Спейн мог выйти в сад, перелезть через стену — наконец, открыть окно и выбросить нож куда подальше. И помни: Патрик не единственный подозреваемый. Не забывай про Дженни Спейн. Купер ее еще не исключил: она вполне могла выйти из дому, спрятать нож, вернуться и аккуратно улечься рядом с мужем. Может, это двойное самоубийство, может, она выгораживает Патрика — она, похоже, из тех, кто готов потратить последние мгновения на защиту репутации семьи. Ну или она сама все это устроила, от начала до конца.

Желтый «фиат» исчез: Фиона отправилась в больницу к Дженни. Я надеялся, что за рулем полицейский, и, стало быть, она не «поцелуется» с деревом во время очередной истерики. В конце дороги, у фургона патологоанатомов, стояли другие машины — возможно, журналисты или местные жители, которых полиция не подпустила к месту преступления, — но я был готов спорить, что это мои «летуны», и потому направился к ним.

— И подумай вот о чем: чужак не пойдет туда безоружным в надежде найти что-нибудь подходящее в кухонных ящиках. Нет, он возьмет оружие с собой.

— Может, он так и сделал, а потом заметил ножи и решил, что лучше использовать то, что не приведет нас к нему. Или вообще не собирался никого убивать. А может, нож тут ни при чем и он стащил его, чтобы сбить нас со следа.

— Тоже вариант. Вот одна из причин, почему нож необходимо найти как можно быстрее, — тогда мы убедимся, что не идем по ложному пути. Другие назовешь?

— Чтобы от ножа не избавились.

— Точно. Допустим, это дело рук чужака: наш мужчина — или женщина — скорее всего утопил оружие вчера ночью. Но если он настолько туп, что не сообразил сделать это сразу, то вся суматоха непременно натолкнет его на мысль не держать в хозяйстве окровавленный нож. Если он выбросил нож в городке, нужно поймать его, когда он за ним придет, если взял домой — то сцапать, когда он будет выбрасывать оружие. При условии, разумеется, что он где-то поблизости.

Словно подброшенные взрывной волной, две чайки взмыли над кучей мусора, крича друг на друга. Ричи дернул головой.

— Он не случайно наткнулся на Спейнов. Городок не то место, где можно пройти мимо и обнаружить подходящих жертв.

— Верно, — ответил я. — Совсем не то. Если он еще жив и не местный, значит, он их искал.

«Летуны» — семь парней и одна девушка, всем лет под тридцать, — тусовались у машин, пытаясь выглядеть деловито и профессионально. Завидев нас, они выпрямились и одернули куртки, а самый высокий отбросил сигарету.

— Ты что задумал? — спросил я, указав на окурок. Парень побледнел. — Собирался его тут оставить, чтобы криминалисты отправили его на анализ ДНК? В какой список ты рассчитывал попасть — главных подозреваемых или главных растратчиков нашего времени?

Парень мигом поднял окурок и неловко запихал его в карман. Вот оно, предупреждение для всех: пока работаете со мной, расслабляться нельзя. Да, «ковбой Мальборо» весь побагровел, но кто-то ведь должен пострадать ради общего блага.

— Так гораздо лучше, — сказал я. — Меня зовут детектив Кеннеди, а это детектив Курран. — Их имена я спрашивать не стал: на болтовню и рукопожатия нет времени, — и кроме того, все равно не запомню. Я не знаю, какие бутерброды любят мои «летуны», и дни рождения их детей в календаре не отмечаю. Только слежу за тем, что и как они делают. — Подробный инструктаж будет позже, а сейчас вам нужно знать вот что: мы ищем нож марки «Cuisine Bleu», с изогнутым шестидюймовым лезвием и черной рукоятью. Он часть комплекта и похож на этот, только больше. — Я выставил вперед пластиковый пакет. — У всех есть фотокамеры в телефонах? Сфотографируйте его, чтобы помнить, что именно мы разыскиваем. Вечером, когда покинете место преступления, не забудьте удалить снимок.

Они вытащили мобильники и стали передавать друг другу пакет — так осторожно, словно он из мыльных пузырей.

— Предмет, про который я говорю, скорее всего является орудием убийства. Но в нашем деле гарантий нет, так что если увидите в траве нож, ради бога, не проходите мимо весело и с песнями только потому, что он не соответствует описанию. Если нашли то, что представляет интерес, что нужно делать?

Я кивнул «ковбою Мальборо» — если осадил кого-нибудь, нужно дать ему шанс исправиться.

— Предмет не трогать, — ответил он. — Не оставлять без присмотра. Вызвать криминалистов, чтобы они его сфотографировали и забрали.

— Точно. И мне тоже позвоните. Хочу увидеть все ваши находки. Мы с детективом Курраном идем опрашивать соседей, так что вам понадобятся номера наших мобильников, а нам, соответственно, ваши. По рации пока общаться не будем. Связь тут хреновая, поэтому если звонок не прошел, пошлите эсэмэску. Никаких голосовых сообщений. Все поняли? — Чуть поодаль наша первая репортерша нашла живописные строительные леса и, встав перед ними, читала текст в камеру, придерживая полы пальто, чтобы не развевались на ветру. Через час-другой здесь будет полно журналистов, и многие из них без колебаний взломают голосовую почту сотрудника уголовной полиции.

Мы обменялись номерами телефонов.

— Скоро к поиску подключатся другие люди, — сказал я, — и тогда вы получите другую работу, но сейчас нам нельзя терять время. Идем на задний двор. Начните от садовой ограды и двигайтесь дальше от дома. Как обычно, следите за тем, чтобы между вашими секторами не было промежутков. Вперед.

* * *

Дом, у которого была общая стена с домом Спейнов, пустовал — в передней комнате не оказалось ничего, кроме кома из старых газет и густых зарослей мерзкой паутины. Признаки жизни наблюдались только на другой стороне дороги, за два дома от нас, в № 5: на окнах висели кружевные занавески, а у дорожки валялся детский велосипед.

Когда мы подошли к дому, я заметил за занавесками какое-то движение. За нами наблюдали.

Дверь открыла плотная круглолицая женщина с темными волосами, собранными в тощий хвостик. На ней была просторная розовая толстовка с капюшоном и обтягивающие серые лосины — плохой выбор. Она обильно мазалась кремом для искусственного загара, однако все равно выглядела бледной.

— Да?

— Полиция, — сказал я, продемонстрировав удостоверение. — Можно зайти на пару слов?

Она подозрительно посмотрела на мое фото, словно оно не соответствовало ее стандартам.

— Я тут вышла, спросила у полицейских, что происходит. Они сказали, чтобы я вернулась в дом. А ведь это моя дорога, я имею право по ней ходить, и вы мне не указ!

Разговор обещал стать интересным.

— Понимаю. Если вам понадобится выйти из дома, вас не станут задерживать.

— Еще бы. К тому же я и не пыталась выйти из дома, а просто хотела узнать, что происходит.

— Совершено преступление. Нам нужно с вами побеседовать.

Женщина перевела взгляд на дом Спейнов — и отступила от двери: любопытство, как это обычно бывает, взяло верх над осторожностью.

Ее дом был построен таким же, как и дом Спейнов, однако на этом сходство заканчивалось. В коридоре груды барахла — Ричи споткнулся о колесо коляски и еле сдержался, чтобы не сказать что-то совершенно непрофессиональное. Грязная, жарко натопленная гостиная обклеена кричащими обоями, а в воздухе стоит сильный запах супа и сырых тряпок. Пухлый мальчик лет десяти, сгорбившись и открыв рот, сидел на полу — его внимание было поглощено какой-то игрой для приставки, похоже, с рейтингом «18+».

— Он болеет, поэтому и в школу не пошел, — сказала женщина и сложила руки на груди, словно защищаясь.

— Это и к лучшему. — Я кивнул мальчишке — он нас проигнорировал и продолжил нажимать на кнопки. — Возможно, он нам поможет. Я детектив Кеннеди, это детектив Курран. А вы…

— Шинед Гоган. Миссис Шинед Гоган. Джейден, выключи эту штуку. — Судя по акценту, она была родом из какого-то полубандитского пригорода Дублина.

— Миссис Гоган, — начал я, садясь на диван в цветочках и вытаскивая блокнот, — вы хорошо знаете соседей?

— Их? — Она дернула головой в сторону дома Спейнов.

— Да, Спейнов.

Ричи устроился рядом со мной. Глазки Шинед Гоган подозрительно оглядели нас, но затем она пожала плечами и плюхнулась в кресло.

— Мы с ними здороваемся. Но дружить не дружим.

— Ты говорила, что она корова высокомерная, — заметил Джейден, не отрываясь от уничтожения зомби.

Мать пронзила его взглядом, но Джейден этого не заметил.

— Заткнись.

— А то что?

— А то пожалеешь.

— А она корова высокомерная? — спросил я.

— Никогда я так не говорила. Там «скорая» стоит: что случилось?

— Совершено преступление. Что вы можете рассказать о Спейнах?

— Кого-то застрелили? — спросил Джейден. У пацана отлично получалось заниматься несколькими делами одновременно.

— Нет. Почему Спейны — снобы?

Шинед пожала плечами:

— Нипочему. Все с ними нормально.

Ричи почесал нос ручкой.

— Серьезно? — спросил он слегка неуверенно… — Но ведь… ну то есть я ведь без понятия, с ними никогда не встречался, но конура у них шикарная. Сразу видно, что люди высокого о себе мнения.

— Вы бы раньше их видели. У дома стоял огромный внедорожник, и мужик каждые выходные его мыл, красовался. Но недолго музыка играла, так?

Шинед по-прежнему занимала оборонительную позицию — руки сложены, толстые ноги широко расставлены, — однако по голосу было слышно, что раздражение уступает место удовлетворению. Обычно я не разрешаю новичкам вести допрос в первый же день, но Ричи хорошо повернул дело, и, кроме того, его выговор поможет нам больше, чем мой. Я не стал ему мешать.

— Да, теперь похвастаться нечем, — согласился он.

— Это их не остановило — они по-прежнему считают себя круче всех. Джейден сказал что-то мелкой девице…

— Назвал ее тупой сукой, — добавил Джейден.

— …и ко мне приходит ваша тетка и начинает меня грузить — типа, дети не ладят, и нельзя ли как-нибудь улучшить взаимоотношения? Ну, типа, сплошная фальшь, понимаете? Притворялась такой милой. Я говорю — мальчишки, они и есть мальчишки, смиритесь. Она этому совсем не обрадовалась, и с тех пор держала свою принцесску подальше от нас. Как будто мы для них грязь под ногами. Она просто завидует.

— Чему? — спросил я.

Шинед кисло взглянула на меня:

— Нам. Мне.

Мне в голову не приходило ни одной причины, по которой Дженни Спейн могла бы завидовать этим людям, но это, похоже, не имело значения. Шинед скорее всего думала, что Бейонсе не пригласила ее на свой девичник исключительно из зависти.

— Угу. А когда именно это произошло?

— Весной — может, в апреле. А что? Она говорит, что Джейден им что-то сделал? Он никогда…

Она угрожающе приподнялась в кресле.

— Нет, нет, нет, — успокоил я ее. — Когда вы в последний раз видели Спейнов?

Похоже, она мне поверила и уселась обратно.

— Чтобы поговорить, такого больше не было. Я иногда их встречаю, но после того случая нам разговаривать не о чем. Вчера днем я видела, как она с детьми заходила в дом.

— Когда?

— Примерно без четверти пять. Наверно, забрала дочку из школы и поехала по магазинам — у нее в руках были пакеты. Выглядела она великолепно. Пацан устроил ей истерику — хотел чипсов. Избалованный.

— Вчера вечером вы с мужем были дома? — спросил я.

— Ага. Куда тут пойдешь? Здесь ничего нет — ближайший паб в городе, до него двенадцать миль. — На месте заведений Уилана и Линча, сейчас, наверное, бетон и строительные леса — их снесли, чтобы построить новые, сверкающие версии, однако пока что они еще не материализовались. На секунду я вдруг почувствовал запах воскресного обеда в «Уилане» — куриные наггетсы, картошка фри, сигаретный дым, «Сидона». — Какой смысл тащиться туда и не пить — ведь потом нужно вести машину, автобусов же нет.

— Вы слышали что-нибудь необычное?

Еще один взгляд, на этот раз более злобный, словно я обвинил ее в чем-то и она прикидывает, не врезать ли мне бутылкой.

— А что мы должны были услышать?

Джейден вдруг хихикнул.

— Ты что-то слышал? — спросил я.

— Вроде чего? Вопли? — ответил вопросом на вопрос Джейден, даже не оборачиваясь.

— Ты слышал вопли?

Недовольная гримаса.

— Не-а.

Когда-нибудь другой детектив столкнется с Джейденом совсем в ином контексте.

— А что ты слышал? Нам пригодятся любые сведения.

К выражению недовольства на лице Шинед примешивалось что-то вроде настороженности.

— Ничего мы не слышали. Телик был включен.

— Ага, — сказал Джейден. — Ничего. — На экране что-то взорвалось. — Черт! — воскликнул он и снова ушел с головой в игру.

— А ваш муж, миссис Гоган?

— Он тоже ничего не слыхал.

— Он может это подтвердить?

— Его сейчас нет.

— А когда он вернется?

Она пожала плечами:

— А че происходит?

— Недавно кто-нибудь входил или выходил из дома Спейнов?

Шинед поджала губы.

— Я не шпионю за соседями, — отрезала она, подтверждая мои предположения о том, что именно этим она и занималась.

— Конечно, нет, — сказал я. — Но это же не шпионство. Вы ведь не слепая и не глухая: если кто-то приходит и уходит, вы видите людей, слышите звук моторов. Сколько домов на улице заселено?

— Четыре: мы, они и еще две семьи в другом конце. А что?

— А то, что если вы видите незнакомых людей, то уже знаете, что они приехали к Спейнам. Недавно у Спейнов были гости?

Она закатила глаза:

— Если и были, то я их не видела, понятно?

— Они не так уж популярны, как им кажется, — вставил Ричи, усмехнувшись.

Шинед ухмыльнулась в ответ:

— Именно.

— У них вообще хоть кто-нибудь бывает? — вполголоса спросил Ричи, наклоняясь к ней.

— Теперь уже нет. Когда мы только вселились, по воскресеньям к ним приезжали гости — такие же, как они, в больших внедорожниках и других крутых тачках. Пиво им, типа, не по вкусу — им вино подавай. Раньше они устраивали барбекю — опять же пускали пыль в глаза.

— А сейчас нет?

Еще одна ухмылка:

— Все кончилось, когда его уволили. Весной они отпраздновали день рождения одного из детей, а с тех пор к ним никто не приезжал. Я сказала, что за ними не шпионю, но это же показатель, да?

— Точно. Скажите вот еще что: у вас не возникало проблем с мышами, крысами или кем-то в этом роде?

Мои слова привлекли внимание Джейдена — он даже поставил игру на паузу.

— Ничего себе! Их съели крысы?

— Нет.

— А-а, — разочарованно протянул он, но продолжил наблюдать за нами. Глаза у него были плоские и бесцветные, словно у кальмара, и от их взгляда становилось не по себе.

— Крыс у нас никогда не было, — сказала его мать. — При такой канализации я бы не удивилась, но их нет — по крайней мере сейчас.

— Не очень-то классное место, да? — спросил Ричи.

— Помойка, — отозвался Джейден.

— Да? Почему?

Мальчик пожал плечами.

— Вы городок-то видели? — спросила Шинед.

— По-моему, он нормальный, — удивленно ответил Ричи. — Симпатичные дома, места много…

— Да, мы тоже так думали. На плане все выглядело чудесно. Погодите…

Кряхтя, она поднялась с кресла и нагнулась к журнальному столику. Я сильно пожалел о том, что мне пришлось это увидеть.

— Вот. — Она протянула Ричи брошюру, которую вытащила из-под «желтых» журнальчиков, засыпанных сахарным песком, аудионяни и жирной тарелки с недоеденным хотдогом. — Мы думали, что покупаем это.

На обложке — тем же волнистым шрифтом, что и на вывеске, — надпись «ОУШЕН-ВЬЮ», а также фотография смеющихся супругов, которые обнимают двоих детей — идеальных, словно из каталога — на фоне белоснежного дома и синего моря, похожего на Средиземное. Внутри — меню: дома с четырьмя спальнями, с пятью, отдельные, двухквартирные — все, что душе угодно. Дома чистые, почти сверкающие — и прекрасно обработанные в «Фотошопе»: никто бы не догадался, что это всего лишь модели. Каждый вариант имел свое название: «Бриллиант» — отдельный дом с пятью спальнями и гаражом; «Топаз» — квартира с двумя спальнями в дуплексе; «Изумруд», «Жемчужина» и остальные — нечто среднее между двумя первыми. Мы, похоже, находились в «Сапфире». Другие надписи, сделанные тем же волнистым шрифтом, обещали пляж, детский сад, развлекательный центр, магазин и игровую площадку — «тихую гавань, в которой все необходимое для роскошной современной жизни находится в шаговой доступности».

Должно быть, все это выглядело чертовски привлекательно. Как я уже говорил, многие терпеть не могут новые дома, а вот я их обожаю: от них веет позитивом, они словно большие ставки, сделанные на будущее. Правда, по какой-то причине — возможно потому, что я увидел городок своими глазами, — брошюра показалась мне жутковатой.

— Вот что нам обещали! — Шинед ткнула пальцем в брошюру. — Все это. Так написано в контракте.

— А получили вы совсем другое? — спросил Ричи.

Шинед фыркнула:

— А что, не похоже?

Ричи пожал плечами:

— Когда городок достроят, он может стать очень симпатичным.

— Никогда его не достроят: из-за кризиса люди перестали покупать дома. Пару месяцев назад мы вышли утром на улицу — а строителей нет: ни землекопов, никого. Уехали и не вернулись.

— Х-хосподи Исусе! — Ричи покачал головой.

— Вот именно, «х-хосподи». Туалет на первом этаже засорился, но сантехник, который его устанавливал, не хочет к нам ехать, потому что ему не заплатили за работу. Все нам говорят «идите в суд» — но с кем судиться?

— Со строителями? — предположил я.

Она снова взглянула на меня так, словно хочет врезать мне за тупость.

— Угу, мы думали об этом. Но их невозможно найти — сначала они бросали трубку, а теперь сменили номер. Мы даже ходили к вашим — но они сказали, что туалетами полиция не занимается.

Ричи поднял брошюру, чтобы привлечь внимание Шинед.

— А остальное — детский сад и все прочее?

— А, это. — Шинед презрительно поджала губы, став еще уродливее. — Про них только в брошюре написано. Мы тыщу раз жаловались на отсутствие детского сада — ведь мы, можно сказать, из-за него сюда и переехали. И что? Его нет. Да, в конце концов он открылся, но проработал только месяц — в него ходили всего пятеро детишек. А на месте игровой площадки прямо какой-то Багдад — дети жизнью рискуют, когда туда идут. Развлекательный центр так и не построили. Про это мы тоже пожаловались — ну, они поставили в пустом доме велотренажер и сказали: «Вот вам развлекательный центр». Тренажер потом свистнули.

— А магазин?

Шинед усмехнулась:

— Ага, как же. За молоком нужно ездить на заправку, которая в пяти милях отсюда. У нас даже уличных фонарей нет. Когда темнеет, я на улицу боюсь выходить — ведь тут может быть кто угодно: насильники или еще кто… вон, в тупике Оушен-Вью дом снимают иммигранты… А если со мной что случится, кто меня защитит — вы? Пару месяцев назад, когда какие-то уроды устроили вечеринку в доме через дорогу, мой муж звонил вашим. Полиция приехала только утром. Нас могли уже спалить, а вам и горя мало.

Очевидно, любой разговор с Шинед неизбежно принесет столько же веселья и радости.

— У Спейнов были подобные проблемы — с застройщиками, любителями вечеринок, с кем угодно?

Шинед пожала плечами:

— Откуда я знаю? Говорю же, мы с ними не дружим, понятно? А что, они умерли или че?

Парни из морга скоро начнут выносить тела.

— Возможно, Джейдену стоит подождать в другой комнате.

Шинед бросила на него взгляд:

— Без толку. Он просто будет подслушивать под дверью.

Джейден кивнул.

— Не имею права разглашать подробности, но скажу так: совершено убийство, — ответил я.

— О Боже! — выдохнула Шинед и покачнулась. Рот ее так и остался открытым. — Кого убили-то?

— Этого мы сообщить не можем.

— Он ее пришил, да?

Джейден забыл про игру: на экране застыл падающий зомби, мозги которого разлетались во все стороны.

— У вас есть основания полагать, что он мог ее убить?

Шинед снова бросила на меня настороженный взгляд, упала в кресло и скрестила руки на груди.

— Я просто спросила.

— Миссис Гоган, если вам что-либо известно, вы должны нам сообщить.

— Ничего я не знаю, и вообще мне плевать.

Это все вранье, но подобное тупое упрямство мне знакомо: чем сильнее я буду давить, тем сильнее сопротивление.

— В последние несколько месяцев вы видели в городке посторонних?

Джейден резко и визгливо захихикал.

— Я вообще никого не видела, — сказала Шинед. — А и увидела б — не узнала. Мы ж тут не то чтобы не разлей вода. У меня свои приятели, так что к соседям я в друзья не набиваюсь.

Что означало: соседи и за деньги не стали бы тусоваться с Гоганами. Возможно, все они просто им завидуют.

— Значит, вы не видели ни одного чужака и никто вас не беспокоил?

— Только иммигранты в тупике Оушен-Вью. Там их десятки — и, наверно, все без виз. Но они вас тоже не интересуют, да?

— Мы передадим эти сведения в соответствующее ведомство. Значит, к вам никто не стучался? Не предлагал что-нибудь купить, проверить трубы или проводку?

— Ага, точно — нужна кому-нибудь наша проводка… Ах ты! — Шинед подскочила на месте. — Это что же, к ним вломился маньяк вроде тех, что показывают по телику, — серийный убийца?

Она внезапно оживилась: страх сорвал с лица маску.

— Мы не можем сообщить вам подробности… — начал я.

— Выкладывайте! Я не собираюсь ждать, чтобы какой-то извращенец вломился в дом и стал нас пытать, пока вы сидите сложа руки…

Мы впервые вызвали в ней хоть какие-то эмоции. Посиневшие дети в соседнем доме просто тема для сплетен, что-то вроде очередного телешоу, а вот если опасность грозит лично тебе — это совсем другое дело.

— Клянусь, мы не будем сидеть сложа руки.

— Не хамите! Я позвоню на радио, я позвоню в «Шоу Джо Даффи»…

И в результате мы будем вынуждены бороться с истерикой в прессе на тему «полиции плевать на простых людей». Когда она начинается, возникает такое чувство, словно кто-то с огромной скоростью швыряет в тебя голодных мопсов.

— Миссис Гоган, я прекрасно вас понимаю — ведь вы же мама, — задушевно сказал Ричи, наклоняясь к ней.

— Именно. Я должна думать о детях. Я не собираюсь…

— Это педофил? — спросил Джейден. — Что он с ними сделал?

Я уже начал понимать, почему Шинед его игнорирует.

— Видите ли, о многом мы не имеем права говорить, — произнес Ричи, — но я не могу допустить, чтобы вы, мама, боялись за судьбу своих детей. Надеюсь, что все сказанное останется между нами. На вас можно положиться, да?

Я уже был готов его остановить — но, с одной стороны, пока что он действовал весьма успешно, и кроме того, Шинед начала успокаиваться. В ее страхе появился оттенок любопытства.

— Ага. Ладно.

— Я вам так скажу. — Ричи наклонился к ней. — Вам бояться нечего. Если по округе и бродит человек, который представляет опасность — и я говорю если, — то мы делаем все, чтобы его нейтрализовать. — Он выдержал паузу и многозначительно сдвинул брови. — Вы меня понимаете?

Недоуменное молчание.

— Да, — наконец сказала Шинед. — Ясное дело.

— Ну разумеется. Но помните: никому ни слова.

— Никому, — твердо ответила она. Естественно, Шинед разболтает всем своим знакомым, однако сказать по существу ей нечего — она сможет только самодовольно улыбаться и намекать на секретные сведения, которые нельзя разглашать. Неплохой трюк: в моих глазах Ричи поднялся на новый уровень.

— И теперь, когда вам все известно, вы же больше не беспокоитесь, верно?

— А, нет. У меня все супер.

Аудионяня яростно завопила.

— Мать твою, — сказал Джейден, прибавляя громкости и возвращаясь к истреблению зомби.

— Малыш проснулся. Мне пора, — сказала Шинед, не двигаясь с места.

— Можете сообщить еще что-нибудь про Спейнов? — спросил я.

Она снова пожала плечами. Выражение плоского лица не изменилось, но в глазах блеснул огонек. К Гоганам мы еще вернемся.

— Хочешь ужасов? Взгляни на того пацана, — сказал я Ричи, когда мы шли к машине.

— Угу. — Ричи почесал ухо и оглянулся на дом Гоганов. — Он что-то скрывает.

— Он? Мать — да, но парнишка?

— Определенно.

— Ладно, когда вернемся, можешь попытать с ним счастья.

— Я?

— У тебя хорошо получается. Подумай о том, как поведешь беседу. — Я засунул блокнот в карман. — Кстати, с кем еще хочешь поговорить о Спейнах?

Ричи повернулся ко мне:

— Понятия не имею. В обычном случае я бы сказал — расспросим родственников, соседей, друзей, сослуживцев, парней из паба, с которыми пил погибший, тех, кто видел его последним. Но ведь они оба безработные и паба здесь нет. Никто к ним не заходит, даже родные — дорога-то неблизкая. Может, их уже месяц никто не видел, разве что у школьных ворот. А соседи у них вот такие.

Он мотнул головой назад. Джейден стоял у окна с открытым ртом, по-прежнему сжимая в руках контроллер. Он увидел, что я его засек, но и глазом не моргнул.

— Бедняги, — тихо сказал Ричи. — Никого-то у них не было.

5

Соседей, которые жили на другом конце улицы, не было дома — уехали на работу или еще куда. Купер тоже свалил — вероятно, в больницу, взглянуть на то, что осталось от Дженни Спейн. Не было и фургона патологоанатомов: трупы будут храниться в той же больнице, на пару этажей ниже ее палаты, если Дженни не умрет раньше, чем Купер ими займется.

Криминалисты продолжали упорно работать. Ларри помахал мне из кухни.

— Иди сюда, юноша. Взгляни на это.

«Этим» оказалось пять мониторов видеонянь, покрытых черным порошком для обнаружения отпечатков. Мониторы в прозрачных пакетиках для вещдоков были аккуратно выложены на кухонный стол.

— Пятый я нашел вон там, в углу, под кучей детских книжек, — триумфально заявил Ларри. — Его лордство желает видеокамеры, его лордство их получает. Хорошие, кстати. Я не эксперт по детскому оборудованию, но, по-моему, это хай-энд. Они увеличивают изображение, днем дают цветную картинку, в темноте — черно-белую с автоматическим включением инфракрасного режима, а по утрам небось готовят яйца всмятку… — Весело щелкая языком, Ларри провел пальцами по кухонному столу вдоль ряда мониторов, выбрал один и нажал на кнопку питания через пластиковый пакет. — Угадай, что это. Ну же, угадай.

Загорелся черно-белый экран: в одном углу — сгрудившиеся серые цилиндры и прямоугольники по краям, плавающие белые частицы пыли, бесформенное темное пятно в центре.

— Клякса? — спросил я.

— Я сам тоже так подумал, но тут Деклан — вон он, Деклан, поздоровайся с добрыми дядями… Деклан заметил, что этот шкаф чуть-чуть приоткрыт, и заглянул внутрь. Угадай, что он нашел?

Эффектным жестом Ларри распахнул дверь шкафа:

— Сюрприз.

На секунду показалось кольцо красных огней, но затем оно потускнело и исчезло. Камера была прикреплена к обратной стороне дверцы — похоже, с помощью целого рулона клейкой ленты. Коробки с хлопьями и банки с горошком на полках сдвинуты вбок. За ними кто-то пробил в стене дыру размером с тарелку.

— Что за черт? — спросил я.

— Не гони лошадей, сначала посмотри сюда.

Еще один монитор. Те же смутные, монохромные тени — косые балки, банки с краской и что-то механическое с шипами.

— Чердак?

— Он самый. А эта штука на полу — капкан. Для ловли животных. И это тебе не старая добрая мышеловка. Я не специалист по дикой природе, но, похоже, такой вещицей пуму можно поймать.

— Наживка в ней есть? — спросил Ричи.

— А он мне нравится, — сказал мне Ларри. — Смышленый парнишка, зрит в корень. Далеко пойдет. Нет, детектив Курран, к сожалению, никакой наживки — и поэтому неясно, что они хотели поймать. Под свесом крыши есть дыра, и в нее кто-то мог пролезть — нет, Снайпер, не волнуйся, человек там не пройдет; может, лиса, которая следит за фигурой, там и протиснется, но только не зверь, для которого нужен медвежий капкан. Мы поискали отпечатки лап и экскременты: там разве что пауки какают, а больше никто. Если в доме и жили вредители, то очень осторожные.

— Отпечатки есть? — спросил я.

— О Боже мой, отпечатков сотни. Отпечатки на всех камерах, и на капкане, и на том сооружении у входа на чердак. Однако юный Джерри утверждает — правда, не для протокола, — что на очень первый взгляд они все принадлежат твоей жертве — этой жертве, конечно, а не детишкам. То же самое с отпечатками на чердаке — взрослый мужчина, размер обуви такой же, как у этого мальчика.

— А дыры в стенах — вокруг них что-нибудь есть?

— Опять же горы отпечатков. Ты, похоже, не шутил, говоря, что нам придется поработать. Судя по размерам, многие из них принадлежат детям — они лазили везде. Прочие, тоже по словам Джерри, оставлены твоим погибшим, но это нужно подтвердить в лаборатории. Навскидку я бы предположил, что жертвы сами пробили дыры и к прошлой ночи это отношения не имеет.

— Ларри, посмотри на дом. Я человек аккуратный, но моя конура не была в таком отличном состоянии с тех самых пор, как я туда въехал. Люди не просто наводили уют — они даже бутылочки с шампунем ставили в ряд. Зачем тратить столько сил, держать дом в идеальном порядке — чтобы пробивать дыры в стенах? И если отверстия действительно нужны, почему их не заделать или хотя бы не прикрыть?

— Люди — психи, — сказал Ларри. Он уже терял интерес: ему любопытно, что произошло, а не почему. — Все — психи, и ты это знаешь. Я вот о чем: если дыры пробил кто-то чужой, то либо с тех пор стены почистили, либо он работал в перчатках.

— Вокруг отверстий что-нибудь есть — кровь, следы наркотиков?

Ларри покачал головой:

— Крови нет ни в отверстиях, ни вокруг — кроме тех случаев, когда на них попали вот эти брызги. Следовых количеств наркотиков не нашли, но если думаешь, что мы можем их упустить, я вызову собаку.

— Повремени пока с этим — разве что попадется нечто интересное. А тут, в крови, есть отпечатки, которые могут принадлежать нашим жертвам?

— Ты видел, что тут творится? Сколько, по-твоему, мы здесь? Про отпечатки спроси через неделю. Сам видишь: кровавых отпечатков тут хватит на духовой оркестр графа Дракулы, — но, думаю, в основном их оставили неуклюжие лапищи «мундиров» и врачей «скорой». То же с отпечатками ладоней — их полно, но есть ли среди них интересные, можно только гадать.

Тут он был в своей стихии: Ларри обожает сложные случаи и любит поворчать.

— Ларри, если кто-то и может их найти, то только ты. Мобильников, принадлежавших жертвам, не видно?

— Твое слово — закон. Ее телефон был на туалетном столике, его — на столе в прихожей; мы прихватили и стационарный — просто так, для смеха, и компьютер.

— Чудесно, отправьте его в отдел преступлений, связанных с компьютерами. А ключи?

— Полный набор в ее сумочке, на столе в прихожей — два ключа от входной двери, ключ от черного хода, ключ от машины. Еще один комплект в кармане его пальто. Комплект ключей от дома в ящике стола в прихожей. Ручку «Голден-Бей ризорт» пока не нашли, но если что — мы тебе сообщим.

— Спасибо, Ларри. С твоего разрешения, мы сейчас полазим на втором этаже.

— А я-то боялся, что это будет очередное скучное дело о передозе, — радостно бросил Ларри нам вслед. — Спасибо, Снайпер. С меня причитается.

* * *

Спальня Спейнов блестела теплым, уютным золотым цветом: задернутые занавески защищают от истекающих слюной соседей и журналистов с телевиками, однако парни Ларри, закончив с выключателями, оставили свет гореть — для нас. В воздухе стоял не поддающийся описанию аромат уютной, обжитой комнаты — легкая, еле ощутимая нотка шампуня, лосьона после бритья, средства для ухода за кожей.

В одной стене встроенный гардероб, а по углам — два комода кремового цвета с округлыми очертаниями и такой отделкой, словно кто-то прошелся по ним наждачкой, чтобы они выглядели старинными. На комоде Дженни три фотографии в рамках. На двух — пухлые краснощекие младенцы; в центре — снимок со свадьбы, сделанный на лестнице какого-то дорогого загородного отеля. На Патрике смокинг и розовый галстук, в петлице — роза; Дженни в облегающем платье с длинным шлейфом, растянувшимся по ступенькам, в руках букет розовых роз. Много темного дерева, через богато украшенное окно на лестничной площадке пробиваются узкие клинки солнечного света. Дженни красивая — по крайней мере была: среднего роста, изящная, длинные волосы распрямлены и уложены в какую-то замысловатую конструкцию на макушке. Патрик тогда выглядел лучше — широкая грудь, живот плоский; одной рукой обнимает Дженни, и оба улыбаются до ушей.

— Начнем с комодов, — сказал я и направился к тому, который стоял со стороны Дженни. Если кто-то из этой пары и хранил секреты, то она. Мир стал бы другим — значительно сложнее для нас и значительно проще для мужей, пребывающих в блаженном неведении, — если бы женщины выбрасывали вещи.

В верхнем ящике лежала в основном косметика, а также коробочка с таблетками — понедельничной таблетки нет, Дженни шла по графику — и, кроме того, синяя бархатная шкатулка для драгоценностей. Дженни обожала украшения: в шкатулке были и дешевые побрякушки, и несколько симпатичных вещиц, которые показались мне довольно дорогими — моя бывшая жена любила камушки, так что в каратах я разбираюсь. Кольцо с изумрудом, о котором упоминала Фиона, на месте, в черной потертой коробочке, — ждало, когда Эмма подрастет.

— Смотри, — сказал я.

Ричи оторвал взгляд от ящика с нижним бельем Патрика. Он действовал быстро и аккуратно — встряхивал каждую пару трусов, а затем бросал в кучу на пол.

— Значит, это не ограбление, — сказал он.

— Похоже на то. По крайней мере не профессиональное. Если что-то повернулось не так, любитель может испугаться и сбежать, но профессионал — или сборщик долгов — не уйдет без того, за чем пришел.

— Любитель не годится. Как мы и предполагали, это не случайное нападение.

— Верно. У тебя найдется версия, в которую вписывается все, что у нас уже есть?

Ричи развернул несколько пар носков и бросил их в кучу, приводя мысли в порядок.

— Чужак, про которого говорила Дженни, — задумчиво протянул он. — Допустим, он сумел забраться в дом — возможно, даже несколько раз. Фиона сама признала, что Дженни не стала бы ей об этом рассказывать.

Никаких презервативов на дне шкатулки с драгоценностями, среди кисточек для макияжа никаких оберток от транквилизаторов.

— Дженни сказала, что включит сигнализацию. Как он ее обошел? — спросил я.

— Но ведь в первый раз он как-то справился с замками. Может, Патрик прав и чужак забрался через чердак — например из соседнего дома?

— Если на чердаке есть лаз, Ларри нам бы об этом сообщил. Ты ведь знаешь: они везде искали.

Ричи начал укладывать носки и трусы обратно в ящик. Обычно мы не заботимся о том, чтобы сохранять идеальный порядок, и я не мог понять — то ли он думал, что Дженни сюда вернется, что (учитывая шансы продать дом) было достаточно вероятно, то ли предполагал, что Фиона будет заниматься уборкой. В любом случае ему стоит ограничить проявления сочувствия.

— Значит, наш парень обошел сигнализацию. Допустим, он с ними работает. Возможно, именно так он и выбрал дом Спейнов: установил им сигнализацию, разозлился на них…

— В брошюре написано, что дом продавался вместе с сигнализацией, так что она была здесь до того, как они переехали. Сынок, это же не фильм «Кабельщик».

Белье в ящике Дженни было аккуратно разложено: сексуальные вещицы для особых случаев, белые спортивные шорты и бело-розовые трусики — похоже, повседневные. Никаких извратов, никаких игрушек — видимо, у Спейнов в этом плане все было стандартно.

— Но давай на секунду допустим, что парень каким-то образом забрался в дом. И что дальше?

— Он наглеет, начинает пробивать дыры в стенах. Такое от Патрика уже не скроешь. Может, Пэт думает так же, как и Дженни: лучше выяснить, в чем дело, лучше поймать мерзавца, чем напугать или сменить замок, — поэтому организует наблюдение в тех точках, где — как ему кажется — побывал чужак.

— Значит, капкан на чердаке предназначен для человека — чтобы поймать на месте преступления и задержать до того, как приедем мы.

— Или же до тех пор, пока Патрик сам с ним не разберется. Тут возможны варианты, — сказал Ричи.

Я поднял брови:

— Сынок, да ты извращенец. Это хорошо. Но слишком не увлекайся.

— Если кто-то пугает твою жену, угрожает детям… — Ричи встряхнул пару брюк цвета хаки; рядом с его тощей задницей они казались огромными, словно принадлежали супергерою. — Тогда ты захочешь сделать кому-нибудь больно.

— Да, одно можно прицепить к другому. Вполне. — Я захлопнул ящик. — Но вот один вопрос: зачем?

— Почему он разозлился на Спейнов?

— Почему все? Это же несколько месяцев слежки — и завершается она массовым убийством. Зачем выбирать эту семью? Зачем вламываться в дом и съедать пару ломтиков ветчины? Зачем снова вламываться и пробивать дыры в стенах? Зачем переходить к убийствам? Зачем рисковать, начиная с детей? Зачем душить их, но затем резать взрослых? Зачем все это?

Ричи выудил из заднего кармана брюк Патрика монету в пятьдесят центов и пожал плечами, словно ребенок, дерганым, резким движением.

— Может, он псих.

Я бросил работу.

— Ты так и напишешь в отчете для обвинения? «Ну, не знаю: может, он полный псих»?

Ричи побагровел, но сдаваться не собирался.

— Не знаю, как это называется у врачей, но вы же понимаете, о чем я.

— Если честно, сынок, то нет. «Псих» — это не мотив: психов чертова прорва, и все разные, но большинство не склонны к насилию, и у каждого есть определенная логика — пусть даже и недоступная нам с тобой. Никто не говорит: «Эй, я сегодня псих, так что, пожалуй, зарежу целую семью».

— Вы попросили выдвинуть версию, которая охватывает все, что у нас есть. Это все, что я могу придумать.

— Версия, построенная на тезисе «потому что он псих», всего лишь дешевая отмазка. И нежелание думать. Детектив, я ждал от тебя большего.

Я отвернулся и пошел обратно к комоду, но почувствовал, что он замер.

— Выкладывай, — сказал я.

— Я сказал этой вашей Гоган, что ей не стоит волноваться насчет маньяков. На самом деле я сделал так, чтобы она не звонила в разные шоу, но, если честно, она вправе чувствовать себя напуганной. Не знаю, какой тут термин применить, но если этот малый — псих, то никому и не нужно нарываться на неприятности: он сам их обеспечит.

Я захлопнул ящик и прислонился к комоду, засунув руки в карманы.

— Давным-давно, несколько веков назад, жил один философ, — сказал я, — и он считал, что всегда следует искать самое простое решение. Не самое легкое, нет, а такое, для которого требуется как можно меньше добавлять к тому, что у тебя есть. Как можно меньше «если» и «может быть», как можно меньше неизвестных парней, которые просто случайно оказались в самой гуще событий. Видишь, куда я клоню?

— Вы считаете, что никакого вторжения не было, — ответил Ричи.

— Неправильно. Я считаю, что у нас есть Патрик и Дженнифер Спейн — и любой вариант, в котором участвуют они, требует меньше дополнений, чем остальные. Я не говорю, что чужака не было. Но, по-моему, даже если убийца пришел снаружи, проще всего предположить, что причина находилась внутри.

— Минутку, — прервал меня Ричи. — Вы же сказали, что чужак по-прежнему не исключается. А та штука на чердаке — по-вашему, она нужна для поимки человека, который пробил дыры в стенах…

Я вздохнул:

— Ричи, когда я говорю «чужак», то имею в виду человека, который одолжил Патрику Спейну деньги для азартных игр. Человека, с которым Дженни трахалась на стороне. Я имею в виду Фиону Рафферти, например, а не какого-то Фредди, мать его, Крюгера. Улавливаешь разницу?

— Да, — ответил Ричи. Голос у него не дрожал, но судя по тому, как напряглись желваки, мой напарник уже начинал сердиться. — Улавливаю.

— Знаю, дело кажется — как ты его назвал? — ужасным. Знаю, в таких случаях воображение разыгрывается. Тем важнее не витать в облаках. Самое вероятное решение у нас уже было по дороге сюда — банальное убийство с самоубийством.

— Это не банально, — указал Ричи на дыру в стене над кроватью. — Для начала.

— Откуда ты знаешь? Может, безделье действовало Патрику на нервы и он занялся ремонтом. Может, как ты и предположил, здесь какая-то беда с проводкой и он решил сам все починить, чтобы не вызывать электрика, — этим, кстати, можно объяснить выключенную сигнализацию. Может, в доме действительно жила крыса и Спейн ее поймал, а капкан оставил — на тот случай если придут ее товарки. Может, дыры увеличиваются каждый раз, когда мимо проезжает машина, и хозяева хотели заснять это на видео, а потом предъявить в суде, подав наконец иск на строителей.

— Вы так думаете? Серьезно?

— Ричи, друг мой, я думаю, что воображение — опасная вещь. Правило номер шесть, или какое уж оно там по счету: выбирай скучную версию, которая не требует усилий от воображения, и все будет хорошо.

С этими словами я продолжил разбирать майки Дженни Спейн. Частично лейблы были знакомыми — у нее и моей бывшей оказались похожие вкусы. Минуту спустя Ричи покачал головой и, крутанув монету на комоде, начал складывать брюки Патрика. На какое-то время мы оставили друг друга в покое.

Секрет, которого я так ждал, нашелся в глубине нижнего ящика: комок, упрятанный в рукав розового кашемирового кардигана. Я потряс кардиган, и что-то запрыгало по толстому ковру — маленький и твердый предмет, завернутый в салфетку.

— Ричи, — позвал я, но он уже отложил джемпер и подошел взглянуть.

Это был круглый значок — дешевая металлическая побрякушка, одна из тех, какие можно купить в киоске, если у вас вдруг возникло непреодолимое желание украсить себя листом марихуаны или логотипом группы. Краска уже начала облезать, но когда-то он был голубым; в одном углу нарисовано улыбающееся желтое солнышко, в другом — нечто похожее на воздушный шар, а может, на воздушного змея. В центре — игривая надпись желтыми буквами: «Я ХОЖУ К ДЖО-ДЖО!»

— Что скажешь? — спросил я.

— Какая-то банальщина, — ответил Ричи и невозмутимо посмотрел на меня.

— Я тоже так думаю, однако лежал он в совершенно небанальном месте. Придумай банальную причину, по которой он мог там оказаться.

— Может, туда его положили дети. Некоторые обожают прятать все подряд.

— Возможно. — Я перевернул значок. На булавке виднелись две тонкие полоски ржавчины — там, где она долго соприкасалась с одним и тем же куском ткани. — Но я все равно хочу знать, что это. Название «Джо-Джо» тебе ни о чем не говорит?

Он покачал головой:

— Бар? Ресторан? Детский сад?

— Возможно. Никогда про него не слышал, но значок не выглядит новым, так что заведение наверняка давно закрылось. Или оно на Мальдивах или в другом месте, где они отдыхали. Не понимаю только, зачем Дженни Спейн понадобилось его прятать. Дорогую вещь — не вопрос: я бы решил, что это подарок от любовника, — но значок?

— Если она придет в себя…

— Мы спросим ее, в чем тут дело. Правда, не факт, что она нам расскажет.

Я завернул значок в салфетку и нашел пакет для вещдоков. С комода мне улыбалась Дженни, уютно устроившаяся в объятиях Патрика. Даже с этой роскошной прической и под слоями макияжа она в тот день выглядела невероятно молодой. Лицо, светящееся радостью, говорило, что жизнь после свадьбы для нее была скрыта за золотистой дымкой. И они жили долго и счастливо.

* * *

Настроение у Купера улучшилось — возможно потому, что дело грозило поставить новый рекорд по уровню кошмарности. Он позвонил мне из больницы, как только осмотрел Дженни Спейн. К тому времени мы с Ричи уже перешли к гардеробу. Тенденция была та же: множество вещей, пусть и не дизайнерских, но модных, — у Дженни, например, три пары «уггов». Никаких наркотиков, денег и страшных секретов. На верхней полке гардероба Патрика мы нашли старую жестянку от печенья, в которой лежала пригоршня увядших стеблей, гладкий кусок дерева с облезающей зеленой краской, несколько камушков и побелевших раковин — подарки от детей, найденные на берегу моря.

— Детектив Кеннеди, полагаю, вам будет приятно узнать, что оставшаяся в живых жертва по прежнему остается в живых.

— Доктор Купер. — Я включил громкую связь и выставил вперед свой «блэкберри»; Ричи опустил пригоршню галстуков «Хьюго Босс» и стал слушать. — Спасибо, что позвонили. Как у нее дела?

— Она по-прежнему в критическом состоянии, но врач полагает, что у нее отличные шансы выжить.

«Ура!» — сказал я Ричи одними губами. Тот скорчил какую-то неопределенную гримасу: хорошая новость для нас, а для нее — не очень.

— Я разделяю ваши чувства, хотя живые пациенты, в общем, не моя специальность.

— Можете рассказать о повреждениях, которые она получила?

Возникла пауза: Купер подумал, не заставить ли меня дожидаться официального отчета, — однако хорошее настроение одержало верх.

— Она получила несколько ранений, часть из них — серьезные. Резаная рана от правой скулы до правого угла рта. Колотая рана — лезвие наткнулось на грудину и, отскочив от нее, ударило в правую грудь. Колотая рана чуть ниже правой лопатки. Еще одна колотая рана в живот, справа от пупка. Кроме того, есть небольшие порезы на лице, шее, груди и предплечьях — все они будут описаны и отмечены на диаграмме в моем отчете. Оружием послужил однолезвийный клинок или клинки — те же, которыми был зарезан Патрик Спейн.

Когда кто-то уродует лицо женщине — особенно молодой и симпатичной, — это почти всегда личное. Краем глаза я снова увидел улыбку и букет роз — и отвернулся.

— Кроме того, ее ударили по затылку слева — тяжелым предметом; ударная поверхность примерно соответствует по форме и размерам мячу для гольфа. На запястьях и предплечьях свежие синяки, форма и положение которых заставляют предположить, что жертву держали за руки. Следов сексуального насилия нет, и в последнее время она не вступала в половые сношения.

Над Дженни Спейн кто-то здорово покуражился.

— Какой силой должен был обладать нападавший или нападавшие? — спросил я.

— Судя по краям ран, оружие было невероятно острым, а это означает, что для нанесения колотых и резаных ран не требовалось особенной силы. Травма головы — другое дело, тут все зависит от оружия: если она была нанесена, например, мячом для гольфа, который нападавший держал в руке, то ему понадобилось бы приложить значительные усилия. С другой стороны, если поместить мяч, скажем, в носок, то силу заменит ускорение — в последнем случае удар мог бы нанести и ребенок. Впрочем, синяки на запястьях означают, что действовал не ребенок, а взрослый: в ходе борьбы пальцы нападавшего скользили, и поэтому определить размеры его рук невозможно, однако я могу с уверенностью сказать, что на миссис Спейн напал не ребенок.

— Пострадавшая не могла сама нанести себе эти раны?

Проверяй все как следует, даже то, что кажется очевидным, иначе за тебя это сделает адвокат обвиняемого.

— Только исключительно талантливый самоубийца, — Купер снова заговорил со мной как с кретином, — мог бы пырнуть себя ножом под лопатку, затем ударить себя по затылку, а затем, за долю секунды до того, как потерять сознание, спрятать оружие так надежно, чтобы его не нашли по крайней мере в течение нескольких часов. Пока у нас нет данных о том, что миссис Спейн — опытный акробат и волшебник, нанесение ран самой себе, вероятно, можно исключить.

— Вероятно? Или точно?

— Если вы мне не верите, детектив Кеннеди, — мягко сказал Купер, — не стесняйтесь, попробуйте сами это осуществить. — И повесил трубку.

Ричи напряженно размышлял, ожесточенно, словно пес, почесывая за ухом.

— Значит, Дженни исключается, — сказал он.

Я опустил телефон в карман пиджака.

— Но не Фиона: если она почему-то решила убрать Дженни, то вполне могла изуродовать ей лицо. Когда у тебя заурядная внешность, рано или поздно это может достать. Пока-пока, старшая сестра, похоронят тебя в закрытом гробу, и больше ты не любимица всей семьи.

Он изучил свадебное фото.

— На самом деле Дженни не красивее Фионы — просто ухоженная.

— А это без разницы. Если они вместе бывали в клубах, я могу сказать, кто из них привлекал взгляды мужчин, а кто был утешительным призом.

— Но это же свадьба. В обычный день Дженни бы так не выглядела.

— Ставлю что угодно, что ты не прав. Тут, в ящичке, косметики больше, чем Фиона за всю жизнь использовала, и младшей сестре это прекрасно известно. Помнишь ее слова про дорогие вещи Дженни? Все просто: Дженни — куколка, Фиона — нет. И, раз уж речь зашла о внимании со стороны мужчин, подумай вот о чем: Фиона очень, очень старалась выгородить Патрика. По ее словам, они трое давно знакомы — я бы хотел узнать, что это за история. Я видывал и не такие любовные треугольники.

Ричи кивнул, разглядывая фото:

— Фиона маленькая. Думаете, она справилась бы с таким здоровяком как Патрик?

— Если у нее нож и фактор внезапности на ее стороне? Да, думаю, что могла. Я не говорю, что она главный подозреваемый, но из списка ее вычеркивать рано.

Когда мы продолжили осмотр вещей, Фиона поднялась еще на пару ступенек в списке: на дне гардероба Патрика, за полкой для обуви, мы нашли сокровище — прочную серую коробку для хранения документов. С глаз долой — она не сочеталась с интерьером, — но из сердца не вон: Спейны хранили все счета за три года, сложенные в идеальном порядке. Я был готов поцеловать коробку. Финансовая информация — лучшая сторона жизни жертвы. В дружеских разговорах, письмах и даже в дневниках люди постоянно вешают тебе лапшу на уши, а вот отчет по кредитной карте не врет никогда.

Все это добро мы подробно изучим позднее, когда оно приедет в отдел, но первое представление я хотел получить прямо сейчас. Мы сели на кровати. Ричи на секунду замялся, словно опасаясь ее испачкать — или испачкаться, — а затем развернул бумагу.

Сверху лежали важные документы: четыре свидетельства о рождении, свидетельство о браке. У них была страховка — не просроченная, — по которой в случае смерти одного из супругов погашался кредит на дом. Еще один полис: двести штук на Патрика и сто на Дженни, — но срок его действия истек летом. По завещанию они оставляли все друг другу; если бы умерли оба, все — в том числе опека над детьми — досталось бы Фионе. На свете полно людей, которые не отказались бы от пары сотен тысяч и нового дома, и были бы просто счастливы, если бы к этому богатству не прилагалась пара детишек.

Затем мы перешли к счетам — и Фиона Рафферти переместилась в списке подозреваемых так далеко, что едва не скрылась из виду. У Спейнов все было просто — один совместный счет для доходов и расходов, что для нас, конечно, плюс. Как мы и предполагали, они сидели без гроша. Бывшая контора Патрика отвалила ему кругленькую сумму при увольнении, но с тех пор единственным источником дохода было пособие по безработице. А расходы не прекращались. В феврале, марте, апреле деньги уходили с той же скоростью, что и раньше. В мае Спейны начали урезать расходы. В августе вся семья уже тратила меньше, чем я один.

Слишком поздно. Ипотека была уже на три месяца просрочена, и Спейны получили два письма от кредиторов — каких-то ковбоев под названием «Время для дома», — причем второе было куда хуже первого. В июне они выбрали для мобильников другой тарифный план — без абонентской платы — и практически перестали кому-то звонить. Счета за четыре месяца соединены канцелярской скрепкой — общей суммы школьнице едва хватило бы на неделю разговоров. В конце июля внедорожник отправился туда, откуда приехал; они уже месяц не платили по кредиту за «вольво», четыре месяца — по счетам кредитных карт, и, кроме того, задолжали полтинник за электричество. В последнем письме из банка сказано, что на счету у них триста четырнадцать евро пятьдесят семь центов. Если Спейны и занимались темными делишками, то у них это получалось либо очень плохо, либо просто великолепно.

Даже начав экономить, они не отказались от беспроводного Интернета — надо как можно быстрее передать их машину компьютерщикам. Даже если к Спейнам никто и не заходил, в распоряжении Патрика и Дженни был целый Интернет — а в киберпространстве люди рассказывают такое, о чем не поведали бы и лучшим друзьям.

В каком-то смысле Спейны обанкротились еще до того, как Патрик потерял работу. Да, он неплохо зарабатывал, однако долг по кредитке почти всегда был максимальным — шесть тысяч; в счетах я обнаружил, что Спейны тратили трехзначные суммы в магазинах «Браун Томас», «Дебенхэмс» и на нескольких сайтах с до боли знакомыми женскими именами, а еще ведь нужно было платить за две машины и дом. Только неопытные люди считают, что банкрот — это человек, который зарабатывает меньше, чем тратит; любой экономист вам скажет, что банкротство — это состояние души. Кредитная система рухнула не потому, что однажды утром люди обеднели, а потому, что испугались.

В январе, когда Дженни потратила 270 евро на сайте под названием «Туфли для вас», Спейны были в полном порядке. В июле, когда она побоялась сменить замки на дверях, хотя в дом проник чужак, семья уже падала в финансовую пропасть.

Некоторые люди, попав под раздачу, занимают оборону и ждут — мыслят позитивно, пока впереди не появится просвет, — но есть и такие, кого уносит течением. Нищета доводит людей до того, о чем они и помыслить себе не могли, толкает законопослушного гражданина к зыбкому, осыпающемуся краю, за которым — десятки видов преступлений. Она превращает тихих, мирных людей в напуганные комки из зубов и когтей. Запах страха — сырой, словно у гниющих водорослей, — был почти осязаем и доносился из глубины шкафа, в котором Спейны держали под замком своих чудовищ.

— Похоже, копаться в жизни сестры нам не нужно, — сказал я.

Ричи еще раз пролистал банковские выписки и остановился на последней — жалкой — странице.

— О Боже, — сказал он, качая головой.

— Честный парень, жена и дети, хорошая работа, дом — все, как он мечтал. И вдруг — бадабум! — мир рушится. Работы нет, машину забрали, дом скоро отнимут — может, Дженни уже думает о том, чтобы взять детей и уйти, ведь семью он больше не обеспечивает. Это могло подтолкнуть его в пропасть.

— И все это меньше чем за год, — заметил Ричи и положил бумаги на кровать, рядом с письмами «Времени для дома» — осторожно, словно они радиоактивные. — Да, такое вполне могло произойти.

— Однако у нас все еще слишком много «если». Впрочем, если парни Ларри не найдут доказательств того, что в доме побывал чужак, если оружие найдется где-то поблизости, а Дженни Спейн не убедит нас в том, что это сделал не ее муж… Тогда дело может быть закрыто значительно раньше, чем мы предполагали.

Снова зазвонил мой телефон.

— Ну вот, — сказал я, выуживая мобильник из кармана. — Сколько ставишь на то, что один из «летунов» нашел оружие?

Звонил «ковбой Мальборо», и голос у него дрожал как у подростка.

— Сэр, — сказал он, — сэр, вы должны это увидеть.

* * *

Он был на тропинке Оушен-Вью: этот двойной ряд домов между подъемом Оушен-Вью и берегом вряд ли можно было назвать улицей. Другие «летуны», словно любопытные зверьки, высовывались из окон, когда мы проезжали мимо. «Ковбой Мальборо» помахал нам рукой из окна второго этажа.

У этого дома были только стены и крыша; серые блоки покрылись переплетающимися ползучими растениями. Сад перед домом зарос высокой — по грудь — сорной травой и утесником. Нам пришлось карабкаться по ржавым строительным лесам, стряхивая с ног стебли, и лезть в оконный проем.

— Я не уверен, нужно ли… — начал «ковбой». — Ну, то есть я же знаю, что у вас много дел, сэр, но вы приказали звонить, если найдем что-нибудь интересное. А это…

Кто-то — аккуратно и неторопливо — устроил логово на верхнем этаже. Спальный мешок — полупрофессиональный, для экспедиций в суровые края — прижат с одного конца куском бетона. Толстая пластиковая пленка на окнах защищает от ветра. У стены аккуратно поставлены в ряд три двухлитровые бутылки с водой. Дезодорант, кусок мыла, банная рукавичка, зубная щетка и тюбик с зубной пастой. В углу щетка и совок. Все чисто, ни паутинки. В пакете из супермаркета, прижатом еще одним куском бетона, пара пустых бутылок из-под «Люкозейда», комок шоколадных оберток, остатки сандвича в смятой фольге. На гвозде, вбитом в балку, — пластиковый капюшон от дождя, один из тех, что носят старушки. А на спальном мешке, рядом с потертым чехлом, лежал черный бинокль. Он не выглядел особенно мощным, но это и не требовалось — окна смотрели прямо на чудесную застекленную кухню Патрика и Дженни Спейн, которая находилась всего в тридцати-сорока футах. Ларри и его парни, похоже, обсуждали один из пуфиков.

— Боже милосердный, — тихо сказал Ричи.

Я промолчал: во мне кипела такая злость, что наружу мог вырваться только рев. Все, что я знал об этом деле, взлетело на воздух, перевернулось и рухнуло мне на голову. Это логово не пункт наблюдения наемного убийцы: он все бы заранее убрал, и мы бы ни о чем не догадались. Нет, это не профессионал, которого наняли, чтобы вернуть деньги или наркотики, это псих, о котором говорил Ричи, — человек, который сам приносит неприятности.

Значит, Патрик Спейн все-таки был единственным из сотни. Он все делал правильно. Женился на подруге детства, родил с ней двух здоровых детей; купил хороший дом и убивался на работе, чтобы под завязку набить его сверкающим добром. Он, черт побери, сделал все, что от него требовалось, но затем пришел этот говнюк с дешевым биноклем и разнес все на атомы, а Патрику оставил лишь позор.

«Ковбой Мальборо» нервно смотрел на меня, опасаясь, что снова облажался.

— Так-так-так, — холодно сказал я. — Патрик сорвался с крючка.

— Похоже на гнездо снайпера, — сказал Ричи.

— Это оно и есть. Так, всем выйти. Детектив, звони своим приятелям и скажи, чтобы возвращались на место преступления. Пусть действуют спокойно, словно ничего не произошло, но уйти они должны немедленно.

Ричи вскинул брови, «ковбой» открыл рот, однако, взглянув на меня, снова захлопнул.

— Возможно, этот парень и сейчас за нами следит, — сказал я. — Пока что мы знаем о нем только одно: он любит наблюдать. Я вам гарантирую: он все утро крутился поблизости, хотел увидеть, как нам понравится его работа.

Справа, слева и перед нами — ряды недостроенных домов. Позади — берег, песчаные дюны и заросли шуршащей травы; с обеих сторон — холмы с рядами валунов у подножия. Он мог затаиться где угодно. Я чувствовал себя так, словно кто-то целится мне прямо в лоб.

— Возможно, наша активность его напугала, — сказал я. — Если нам повезет, то он не заметит, что мы нашли его логово. Но он вернется — и нам нужно, чтобы он чувствовал себя в безопасности. Потому что при первой возможности он поднимется сюда. Ради этого. — Я кивнул на ярко освещенную кухню, по которой ходили Ларри и его люди. — Ставлю все до последнего цента: остаться в стороне он не сможет.

6

С какой стороны ни взгляни, убийство — это хаос, а наша работа, если уж на то пошло, заключается в том, чтобы с ним бороться — поддерживать порядок.

Я помню, какой страна была раньше. Мы ходили в церковь, ужинали за одним столом, и ребенку и в голову бы не пришло послать взрослого на хер. Зла тоже хватало — я об этом не забыл, — но все мы знали, что к чему, и правил просто так не нарушали. Если вам кажется, что все это скучная, старомодная ерунда, подумайте вот о чем: люди улыбались незнакомцам, здоровались с соседями, не запирали дверей и помогали старушкам донести покупки, — а число убийств приближалось к нулю.

Однако с тех пор мы одичали. Дикость попала в воздух словно вирус, и распространяется до сих пор. Посмотрите на стайки детей в городских кварталах — безмозглые, расторможенные, как бабуины, они ищут, кого бы втоптать в грязь. Посмотрите на бизнесменов, которые спешат занять места в поезде, отпихивая беременных женщин, расталкивают маленькие машины на дороге в своих внедорожниках; посмотрите, как они багровеют и приходят в ярость, если мир осмеливается встать у них на пути. Посмотрите, как подростки закатывают истерики, если хоть раз не получают желаемое немедленно. Все, что мешает нам превратиться в животных, постепенно разрушается, утекает словно песок сквозь пальцы, уходит навсегда.

Последний шаг к одичанию — убийство, однако между ним и вами стоим мы. Даже если все промолчат, мы скажем: «Здесь действуют законы. Здесь есть пределы, незыблемые границы».

Воображение у меня небогатое, но по вечерам, пытаясь осмыслить, не зря ли прошел день, я думаю вот о чем: когда мы начали превращаться в людей, то сразу же провели черту у входа в пещеру и сказали: «Диким зверям входа нет». Я делаю то же, что и первые люди, которые строили стены и сражались с волками, защищая огонь в очаге.

Мы все собрались в гостиной Спейнов — она оказалась слишком маленькой, но о том, чтобы беседовать на кухне, похожей на аквариум, не было и речи. «Летуны» стояли плечом к плечу, пытаясь не наступать грязными ногами на ковер и не задевать телевизор, словно они в гостях у Спейнов и нужно вести себя прилично. Я рассказал о том, что мы нашли за садовой оградой. Один из криминалистов тихо и протяжно свистнул.

— Послушай, Снайпер, — сказал Ларри, уютно устроившись на диване. — Я ни в коем разе не хочу тебе противоречить — но, может, это какой-то бездомный решил там ненадолго бросить кости?

— С биноклем, дорогим спальником и прочей фигней? Ни за что, Ларри. Гнездышко устроили по одной причине — чтобы можно было следить за Спейнами.

— И это не бездомный, — сказал Ричи, — или же у него есть где помыться и постирать спальный мешок. Там не пахнет.

— Позвони в отдел и попроси как можно быстрее прислать разыскную собаку, — сказал я «летуну», стоявшему рядом со мной. — Скажи, что мы выслеживаем подозреваемого в убийстве и нам нужна лучшая ищейка. — Он кивнул и вышел в коридор, на ходу доставая мобильник. — Пока собака не возьмет след, в дом не входить. Вы все, — окинул я взглядом «летунов», — продолжайте искать оружие, но держитесь подальше от убежища — обойдите дом и двигайтесь к берегу. Когда прибудет человек с собакой, я сброшу вам сообщение, и все сразу бегом сюда. Мне понадобится хаос — здесь должны носиться и кричать люди, ездить машины с мигалками и сиренами. Побольше драматизма. И молитесь своему святому — или кто у вас там, — чтобы хаос привлек внимание нашего парня и тот вышел посмотреть, что происходит.

Ричи прислонился к стене, засунув руки в карманы.

— Он оставил здесь бинокль. Значит, отсидеться где-то и понаблюдать издали он не сможет — ему придется подойти поближе.

— Никаких гарантий, что у него нет второго, но будем надеяться. Если он подойдет близко, его, быть может, даже удастся взять, но рассчитывать на это не стоит — в таких пустошах несложно прятаться и несколько месяцев. В то же самое время собака идет в логово, нюхает спальник — если не заберется на второй этаж, спальник можно спустить — и принимается за работу. Один криминалист идет с ними — не вызывая подозрений, — снимает все на видео, берет отпечатки пальцев и уходит. Остальное подождет.

— Джерри, — указал Ларри на тощего юношу, и тот кивнул. — На всем Западе никто не берет отпечатки быстрее его.

— Джерри, супер. Если найдешь отпечатки, сразу двигай в лабораторию и делай с ними то, что полагается. Остальные будут создавать видимость деятельности так долго, как тебе нужно. Времени у нас до шести часов — потом мы уходим со сцены. Те, кто еще работает в доме, пусть остаются, но снаружи все должно выглядеть так, словно мы разъехались. Я хочу, чтобы наш парень чувствовал себя в тихой гавани — в буквальном смысле.

Брови Ларри вылезли практически на лысину. Поставить на карту работу, распланированную на целый вечер, — большой риск: воспоминания свидетелей могут измениться даже за ночь, дождь может смыть кровь и запахи, прилив — утащить в море выброшенное оружие и окровавленную одежду. Обычно я не рискую, но это дело было не из обычных.

— Когда стемнеет, — сказал я, — мы снова выйдем на позиции.

— Ты предполагаешь, что собака его не найдет, — заметил Ларри. — По-твоему, малый знает, что делает?

«Летуны» встрепенулись: эта мысль заставила их насторожиться.

— Именно это мы и пытаемся выяснить, — ответил я. — Возможно, нет: ведь иначе он бы за собой убрал, — но рисковать я не собираюсь. Солнце садится примерно в полвосьмого или чуть позже. Где-то в восемь-полдевятого, как только стемнеет, мы с детективом Курраном отправимся в логово и проведем там ночь. — Я взглянул на Куррана, и тот кивнул. — В то же время два детектива будут патрулировать городок — опять же не вызывая подозрений — и отслеживать, не ходит ли кто-то по окрестностям, особенно если этот кто-то — наш парень. Желающие есть?

Все «летуны» разом подняли руки. Я выбрал «ковбоя Мальборо» — он это заслужил — и парнишку, достаточного молодого, чтобы одна бессонная ночь не вывела его из строя на всю неделю.

— Не забывайте: он может быть и в городке, и за его пределами. Может, он просто прятался в одном из недостроенных домов, а может, здесь живет. Если заметите что-то интересное, сразу звоните. Рации по-прежнему не используем: мы должны предполагать, что парень увлекается приборами слежения настолько, что мог приобрести сканер. Если кто-то выглядит подозрительно, сядьте ему на хвост, но ваша главная задача — чтобы он вас не заметил. Если вам на секунду покажется, что вы спалились, возвращайтесь ко мне. Ясно?

Они кивнули.

— Кроме того, я хочу, чтобы пара криминалистов здесь заночевала.

— Только не я, — ответил Ларри. — Снайпер, я люблю тебя, и ты это знаешь, но у меня планы, и к тому же я слишком стар для ночных игр — извините за каламбур.

— Не страшно. Уверен, кому-нибудь из присутствующих не помешают сверхурочные. Я прав? — Ларри изобразил, что подбирает упавшую на пол челюсть: у меня репутация человека, который не одобряет сверхурочную работу. Несколько криминалистов кивнули. — Если нужно, возьмите спальники и по очереди дремлите в гостиной — я просто хочу, чтобы вы изображали активную деятельность. Носите вещи из машины в дом и обратно, берите мазки с предметов на кухне, включите там ноутбук, откройте диаграмму, которая выглядит профессионально… Ваша задача — заинтересовать нашего парня, соблазнить его, чтобы он поднялся в логово за биноклем.

— Приманка, — сказал Джерри, специалист по отпечаткам.

— Именно. У нас есть приманка, загонщики, охотники — будем надеяться, что наш человек попадется в ловушку. С шести и до заката у нас есть пара часов: поешьте, заверните в контору, если нужно, возьмите все необходимое. А пока что продолжайте работу. Спасибо, парни и прекрасные дамы.

Они разошлись; два криминалиста бросили монетку, разыгрывая сверхурочные, кое-кто из «летунов» пытался произвести впечатление на меня или друг на друга, делая пометки в блокноте. На рукаве моего пальто остались ржавые разводы после строительных лесов. Я двинулся на кухню, чтобы смочить найденную в кармане салфетку.

Ричи последовал за мной.

— Если хочешь поесть, возьми машину и найди ту заправку, про которую упоминала Гоган.

Он покачал головой:

— Все супер.

— Отлично. А как насчет ночи?

— Без проблем.

— В шесть вернемся в штаб, отчитаемся перед старшим инспектором, возьмем все, что нужно, затем снова встретимся и поедем сюда. — Если быстро доберемся до города и если разговор с шефом не займет много времени, у меня еще есть шанс найти Дину и отправить на такси к Джери. — Можешь записать на себя сверхурочные. Я не собираюсь.

— Почему?

— Мне не нравится сама идея. — Ребята Ларри перекрыли воду и забрали раковину — на тот случай если наш парень в ней мылся, — но мне удалось выдавить из крана несколько капель воды. Я намочил салфетку и принялся тереть рукав.

— Да, я знаю. А в чем дело?

— Я не официант и не няня — оплата у меня не почасовая. И я не политик, который норовит урвать тройной гонорар за каждый чих. Мне платят за работу, что бы это ни значило.

На это Ричи не ответил.

— Вы уверены, что парень за нами наблюдает, так? — спросил он после паузы.

— Наоборот: он скорее всего сейчас очень далеко — если у него есть работа и если ему хватит храбрости прийти туда сегодня. Но, как я и сказал, рисковать я не собираюсь.

Блеснуло что-то белое — я, даже не сообразив, что делаю, инстинктивно развернулся к окну и приготовился бежать к задней двери. Один из криминалистов на дорожке брал мазок с какого-то предмета.

Ричи промолчал. Я выпрямился и засунул салфетку в чемоданчик.

— Ну, значит, «уверен» не то слово. Но вам кажется, что он за нами наблюдает, — сказал Ричи.

Огромное пятно Роршаха на полу, где лежали Спейны, темнело, подсыхая по краям. Лучи серого дневного света рикошетили во все стороны; отражения были странными, разорванными — кружащиеся листья, кусок стены, птица, камнем падающая вниз, да так, что сердце замирало.

— Да, — сказал я. — Он за нами наблюдает.

* * *

Теперь нам оставалось прожить остаток дня и дождаться ночи. Пресса уже начала собираться — позднее, чем я ожидал: очевидно, их навигаторам это место понравилось не больше, чем моему. Журналисты занимались своим делом — крутились вокруг места преступления в надежде заснять криминалистов, с серьезным видом читали в камеру текст. Для меня журналисты необходимое зло: они извлекают прибыль из того, что в каждом из нас сидит зверь, приманивают гиен, заливая кровью первые полосы, — но часто приносят пользу, и поэтому ссориться с ними не стоит. Я взглянул на себя в зеркало в ванной Спейнов и вышел, чтобы сделать заявление. На секунду мне захотелось поручить это Ричи: при мысли о том, что Дина услышит, как я говорю про Брокен-Харбор, у меня в груди началось жжение.

У дома собралось десятка два журналистов — серьезная пресса и «желтая», национальные телеканалы и местное радио. Я постарался говорить как можно короче и монотоннее — на тот случай если в эфир поставят не съемку с места событий, а меня; и, кроме того, прозрачно намекал на то, что все четверо Спейнов умерли. Наш парень будет смотреть новости, и мне хотелось, чтобы он чувствовал себя уверенно — никаких свидетелей, идеальное преступление, наслаждайся победой и приходи еще раз взглянуть на отменную работу.

Вскоре прибыли поисковики и собака, и теперь в саду не было недостатка в действующих лицах: та тетка Гоган и ее пацан перестали делать вид, что не подглядывают, и высунулись из-за двери. Репортеры едва не порвали оградительную ленту, пытаясь увидеть происходящее, и я счел, что это хороший знак. Вместе с остальными парнями я склонялся над чем-то в коридоре, выкрикивал бессмысленные приказы на жаргоне, бегал к машине, чтобы достать из нее что-нибудь. Потребовалась вся моя сила воли, чтобы не бросить взгляд на соседние дома — не движется ли кто, не отражается ли свет от линз, — но я ни разу не поднял глаз.

Собака — мускулистая, лоснящаяся немецкая овчарка — сразу взяла след, но потеряла у обочины дороги. По моей просьбе кинолог провел ее по дому — если наш парень наблюдал за нами, я хотел внушить ему мысль, что собаку вызвали именно для этого. Затем я велел продолжить поиски оружия, а «летунам» раздал новые задания: зайти в школу Эммы — быстро, пока не закрылась, — поговорить с ее учителем, друзьями и их родителями; заглянуть в детский сад Джека — с той же целью; обойти все магазины рядом со школой и выяснить, откуда взялись пакеты, которые видела Шинед Гоган, потом узнать, не шел ли кто-нибудь за Дженни — вдруг у кого-то есть записи камер наблюдения; побывать в больнице, куда положили Дженни, и поговорить с приехавшими родственниками; разыскать тех, кто не приехал, и объяснить им, что они должны держать рот на замке и не общаться с журналистами; обойти все больницы в радиусе шестидесяти миль и установить, не появлялся ли кто-нибудь с ножевыми ранениями; позвонить в Департамент полиции Чикаго и попросить, чтобы сообщили новость Йену, брату Пэта; найти всех до единого, кто живет в этом Богом забытом месте, и пригрозить им всеми возможными карами, включая тюремное заключение, если о чем-нибудь расскажут прессе раньше, чем нам; узнать, видели ли они Спейнов или что-нибудь странное — или вообще хоть что-нибудь.

Мы с Ричи продолжили осмотр дома. Теперь все было по-другому: ведь Спейны превратились в полумиф, в такую же редкость, как и никем не виданная сладкоголосая птичка, они стали настоящими, стопроцентно невинными жертвами. Раньше мы искали следы их злодеяний, теперь — ошибку, которую они совершили, не подозревая об этом: чеки расскажут, кто продавал Спейнам еду, бензин, детскую одежду; поздравительные открытки сообщат, кто был на дне рождения Эммы; листовка со списком перечислит тех, кто присутствовал на собрании домовладельцев. Мы искали яркую приманку, которая привлекла дикого зверя.

Первым позвонил «летун», которого я отправил в детский сад.

— Сэр, — сказал он, — Джек туда не ходил.

Мы переписали номер из списка, который висел рядом с телефоном. Женский почерк с завитушками: «врач», «полицейский участок», «работа» (зачеркнуто), «Э. — школа», «Дж. — сад».

— Никогда?

— Нет, ходил, но до июня, когда сад закрылся. Джек должен был вернуться осенью, однако в августе позвонила Дженнифер Спейн и сказала, что мальчик останется дома. Заведующая считает, что дело в деньгах.

Ричи наклонился к телефону — мы по-прежнему сидели на кровати Спейнов, все глубже зарываясь в бумаги.

— Джеймс, привет, это Ричи Курран. Ты выяснил имена друзей Джека?

— Ага. Три мальчика.

— Отлично, — сказал я. — Поговори с ними и с родителями, затем звони нам.

— Можешь спросить родителей, когда в последний раз они видели Джека? — добавил Ричи. — И когда их пацаны в последний раз заходили к Спейнам поиграть?

— Будет сделано. Свяжусь с вами как можно быстрее.

— Да уж, постарайся. — Я повесил трубку. — Это еще что за тема?

— По словам Фионы, вчера Дженни сказала ей, что Джек привел в гости друга из детского сада. Но если Джек не ходил в детский сад…

— Возможно, она имела в виду того, с кем Джек подружился в прошлом году.

— Но прозвучало-то не так, верно? Может, Фиона просто что-то не поняла, но, как вы говорите, это не укладывается в общую картину. Не понимаю, зачем Фионе врать нам по такому поводу или зачем Дженни обманывать Фиону, но…

Но если кто-то из них солгал, было бы неплохо об этом узнать.

— Возможно, Фиона все выдумала, так как вчера поругалась с Дженни, и теперь ее гложет чувство вины. Или, наоборот, соврала Дженни — допустим, ей не хотелось говорить сестре, что они совсем на мели. Ричи, вот правило номер семь: все лгут — убийцы, свидетели, очевидцы, пострадавшие. Все.

* * *

Один за другим стали звонить «летуны». По словам парней из Чикаго, реакция Йена Спейна была хорошей — стандартная смесь шока и горя, ничего вызывающего подозрение. Он сказал, что редко переписывался с Пэтом, но что тот не упоминал ни про слежку, ни про какие-либо конфликты. У Дженни родственников тоже почти не было — мать приехала в больницу, какие-то двоюродные братья и сестры жили в Ливерпуле, и это все. Реакция матери тоже была хорошей — кроме того, она едва не впала в истерику, когда ее не пустили к Дженни. В конце концов, «летуну» удалось взять у нее показания, если их можно так назвать: Дженни мало общалась с матерью, так что миссис Рафферти знала о жизни Спейнов еще меньше, чем Фиона. «Летун» постарался отправить ее домой, но они с Фионой встали лагерем в больнице. Что ж, по крайней мере теперь мы представляли, где их искать.

Эмма в самом деле ходила в начальную школу, и учителя сказали, что она хорошая девочка из хорошей семьи: общительная, послушная, не гений, но вполне способная. «Летун» записал имена учителей и друзей. Никто не обращался с ножевыми ранениями в местные отделения травматологии, никто не звонил в полицию из дома Спейнов. Обход Оушен-Вью ничего не дал: из двух с половиной сотен домов в городке только в пяти-шести десятках были признаки жизни; дверь открыли человек двадцать, да и те ничего не знали про Спейнов. Никто не видел и не слышал ничего необычного, хотя с уверенностью заявить об этом не мог — сюда часто приезжают покататься, и по улицам вечно бродят подростки в надежде что-нибудь разбить или поджечь.

За покупками Дженни ездила в ближайший городок. Вчера в четыре часа дня она приобрела в тамошнем супермаркете молоко, фарш, чипсы и что-то еще — вспомнить весь список девочка-кассир не смогла. Хозяева уже пытались добыть информацию о чеке и найти запись, сделанную камерой слежения. По словам девушки, Дженни выглядела как обычно — спешила и немного нервничала, но при этом была вежливой. Кассир их и не запомнила бы, но Джек пел и прыгал в тележке и, пока девушка пробивала товары, сказал ей, что на Хеллоуин оденется большим страшным зверем.

Поиски принесли разную мелочь — фотоальбомы, адресные книжки, поздравления с помолвкой, свадьбой и рождением детей, счета от стоматолога, терапевта и фармацевта. Все имена и номера телефонов отправлялись в мой блокнот; постепенно список вопросов уменьшался, а число возможных контактов становилось все больше.

В конце дня позвонил человек из отдела по борьбе с компьютерными преступлениями, чтобы доложить о завершении предварительного анализа. Мы сидели в комнате Эммы: я просматривал ее ранец (множество рисунков розовым мелком, на одном большими буквами аккуратно выведено «СЕГОДНЯ Я ПРИНЦЕССА»); Ричи сидел на корточках у шкафа и пролистывал книги сказок. Кровать была голой: парни из морга унесли Эмму вместе с простыней — на тот случай если подозреваемый оставил на материи волосы или волокна, — и от этого комната казалась такой пустой, что от одного взгляда перехватывало дыхание. В нее словно тысячу лет уже никто не заходил.

Компьютерщика звали Киеран, а может, Киен. Он был молод, говорил быстро, и, похоже, наше дело нравилось ему гораздо больше, чем поиски детского порно на жестких дисках или чем он там занимается целыми днями. В телефонах и нянях ничего интересного не обнаружилось, а вот компьютер — совсем другое дело: кто-то с ним поработал.

— Ну я ведь не собираюсь включать машину — так же можно изменить даты доступа к файлам, верно? Кроме того, вдруг там установлен блокиратор, который стирает все данные при включении. Поэтому первым делом я делаю копию жесткого диска.

Я включил громкую связь. Сверху доносился противный, назойливый звук — низко над землей кружил вертолет с прессой. Кому-то из «летунов» предстоит выяснить, что за издание, и предупредить репортеров, чтобы в сюжете не было кадров с логовом.

— Копию «винта» я подключаю к своей машине и иду сразу в журнал браузера — если на диске есть что-то интересное, то скорее всего там. Вот только у этого компьютера журнал пустой. Типа совсем. Ни одной страницы.

— Значит, они пользовались только электронной почтой, — сказал я, уже зная, что не прав: Дженни делала покупки в интернет-магазинах.

— Неправильный ответ. Спасибо, что участвовали в нашей викторине. Интернетом сейчас пользуются все. Даже моя бабушка нашла сайт фанатов Вэла Дуникана, а ведь у нее никогда не было компьютера — его купил я, чтобы она не так сильно депрессовала после смерти дедушки. Конечно, можно настроить браузер так, чтобы журнал очищался при выходе из программы, но обычно это делают только на общественных компьютерах — в интернет-кафе например. На домашних машинах такое не часто встретишь. Я все равно проверил — нет, эта опция в браузере не включена. Я начинаю искать удаленные файлы — вуаля: кто-то стер их вручную в четыре часа восемь минут утра.

Ричи посмотрел на меня. Мы слишком увлеклись «пунктом наблюдения» и упустили из виду, что у нашего парня были и другие, менее заметные способы проникнуть в жизнь Спейнов. Мне вдруг показалось, что из шкафа за мной кто-то следит, и я усилием воли заставил себя не оборачиваться.

Компьютерщик не унимался:

— Теперь я хочу выяснить, что еще сделал этот чувак. Ищу другие файлы, которые были удалены примерно в то же время, и знаете, что выскакивает? Весь. pst-файл «Аутлука». Стерт с лица Земли. В четыре часа одиннадцать минут.

Ричи делал пометки, положив блокнот на постель.

— Это их электронная почта? — спросил я.

— О да — вся электронная почта, все отправленные и полученные сообщения. И адреса в придачу.

— Что-нибудь еще удалено?

— Нет, это все. На диске полно обычного добра — фотки, документы и музыка, но за последние сутки эти файлы никто не открывал. Ваш чувак включил комп, почистил журнал и почту и сразу вышел.

— Наш чувак, — повторил я. — А вы уверены, что это сделали не хозяева?

Киеран — или Киен — фыркнул:

— Абсолютно.

— Почему?

— Потому что крутыми компьютерщиками их не назовешь. Вы знаете, что у них на рабочем столе? Файл под названием — нет, я не выдумываю — «Пароли». А в нем — ни за что не догадаетесь — все их пароли: от почты, от интернет-банка, от всего. Но вот что замечательно: для кучи сайтов — разных форумов, интернет-магазинов — и для самого компьютера у них один и тот же пароль: «ЭммаДжек». У меня сразу возникло дурное предчувствие, но я же не хочу думать о людях плохо и, прежде чем биться головой о клавиатуру, звоню Ларри и спрашиваю, нет ли у владельцев компа мелких, а если есть, то как их зовут. И он отвечает — держитесь: — «Эмма и Джек».

— Наверное, они думали так: если компьютер стырят, то вор скорее всего не будет знать имена детей и поэтому не сможет его включить.

Компьютерщик тяжело вздохнул — видимо, помещая меня в одну категорию со Спейнами.

— Дело же не в этом. Мою девушку зовут Адриана, и я лучше себе глаза выколю, чем сделаю ее имя паролем к чему-либо, — у меня ведь есть стандарты. Поверьте мне на слово: те, кто выбирает в качестве пароля имена детей, прости Господи, и задницу свою с трудом вытрут, не говоря уже об очистке жесткого диска. Нет, это сделал кто-то другой.

— Тот, кто разбирается в компьютерах.

— Ну да, немного — не профессионал, но по крайней мере опытный пользователь.

— Сколько времени бы ему понадобилось?

— На все про все? Не много. Машину он выключил в четыре семнадцать, так что прошло меньше десяти минут.

— Парень знал, что мы все поймем? Или думал, что начисто заметает следы?

Компьютерщик неопределенно фыркнул:

— Сложно сказать. Многие думают, что мы дикари, которым едва хватает ума на то, чтобы включить компьютер. И многие знают о компах достаточно, чтобы влезть по уши в дерьмо, особенно если спешат, как, наверное, и ваш чувак. Если бы он был серьезно настроен стереть все и замести следы, на то есть особые программы, удаляющие данные, и для работы с ними нужно время и опыт. А у него ничего этого не было. В общем, он знал, что мы все поймем.

Однако файлы все равно удалил. Значит, в них было что-то очень важное.

— Вы ведь их восстановите, правда? — спросил я.

— Частично — да, скорее всего, но сколько — вот вопрос. Попробую использовать программу восстановления данных, однако если чувак несколько раз записывал новые файлы поверх удаленных — а на его месте я бы так и поступил, — то старые файлы будут битыми. Они портятся и так, в ходе обычного использования, а если их к тому же удалить… то из данных получится каша. Но я с ними еще поиграю.

Казалось, ему не терпится приступить к работе.

— Сделайте все, что в ваших силах, — сказал я. — А мы скрестим пальцы.

— Не надо. Если меня одолеет какой-то жалкий любитель с клавишей Delete, то мне пора бросать большой спорт и подыскивать адскую работенку в техподдержке. Я восстановлю файлы. Можете на меня положиться.

Я убрал телефон.

— Жалкий любитель, — сказал Ричи. Он все еще стоял на коленях, рассеянно гладя фотографию на книжной полке: Фиона и какой-то парень со взъерошенными каштановыми волосами держат на руках крошку Эмму, утопающую в кружевной крестильной сорочке. Все трое улыбаются. — Однако подобрать пароль он сумел.

— Ага, — отозвался я. — Либо компьютер был включен посреди ночи, либо парень знал имена детей.

* * *

— Снайпер! Тот самый человек, о котором я думал! — радостно воскликнул Ларри, увидев нас в дверях, и отскочил от окна. — Иди сюда и парнишку тащи. Я тебя очень, очень порадую.

— Я просто мечтаю очень обрадоваться. Что у тебя?

— А что может сделать тебя счастливым?

— Ларри, не дразнись. У меня нет сил на эти игры. Что ты наколдовал?

— Никакого колдовства — только старая добрая удача. Ты ведь знаешь, что твои полицейские протопали здесь словно стадо буйволов в брачный сезон?

Я погрозил ему пальцем:

— Ларри, они не мои. Если бы полицейские подчинялись мне, то на месте преступления ходили бы на цыпочках. Ты бы даже не заметил их присутствия.

— Ну, этих-то я заметил. Они, разумеется, должны были спасать пострадавшую, но, клянусь Богом, у меня такое чувство, словно они тут катались по полу. Я думал, что без чуда нам не обойтись, однако же эти увальни сумели не затоптать сапожищами абсолютно все. Мои мальчуганы нашли отпечатки рук. Три штуки. Кровавые.

— Ах вы, мои золотые, — сказал я. Пара криминалистов кивнула мне. Работа подходила к концу, все устали и поэтому сбросили обороты, чтобы ничего не упустить.

— Спокойно, это еще не самое интересное. Не хочу тебя огорчать — но твой парень был в перчатках.

— Черт. — В наше время даже самый последний кретин знает, что нужно надевать перчатки, но мы всегда молимся о том, чтобы наш случай был исключением, чтобы в порыве страсти преступник забыл об осторожности.

— Эй, не жалуйся. По крайней мере мы нашли доказательство того, что вчера ночью в доме кто-то был. Это что-то да значит — я так считаю.

— Это очень много значит. — Я вспомнил о том, как бездумно валил все на Пэта, и на меня накатила волна отвращения к самому себе. — Мы не сердимся на тебя за перчатки, Ларри. Повторяю: ты золото.

— Разумеется. Вот взгляни.

Первый отпечаток, след ладони с пятью кончиками пальцев, был на высоте плеч на одном из окон, выходящих в сад.

— Видишь узор из крошечных точек? — спросил Ларри. — Кожа. И руки большие, кстати. Это тебе не какой-то там заморыш.

Второй отпечаток располагался на углу детского книжного шкафа, словно человек схватился за него, чтобы не упасть. Третий — на желтом столе, рядом со светлым пятном в том месте, где стоял компьютер, словно наш парень оперся рукой, пока читал текст на экране.

— Вот об этом мы и хотим тебя спросить, — сказал я. — Вы нашли отпечатки на компьютере, прежде чем отправить его в лабораторию?

— Мы пытались. Казалось бы, где еще искать отпечатки, как не на клавиатуре? Страшное заблуждение. Прежде всего на клавише остается не весь отпечаток, а только крошечная часть, и кроме того, клавишу нажимают снова и снова — притом под разными углами… Это как взять лист бумаги и напечатать на нем сто разных слов, одно поверх другого, а затем поручить нам составить из них предложение. Так что самые большие надежды мы возлагаем на мышку — там есть пара отпечатков, которые могут хоть как-то пригодиться. Все остальные слишком маленькие или слишком смазанные и для предъявления в суде не подойдут.

— А кровь — конкретно на мыши или на клавиатуре?

Ларри покачал головой.

— На мониторе был один развод, и еще пара капель крови сбоку от клавиатуры. На клавишах и мыши никаких следов. Окровавленными пальцами их не трогали.

— Значит, на компьютере работали до убийств — по крайней мере до того как напали на взрослых. Железные нервы у парня — сидеть здесь, играть с журналом браузера, пока хозяева спят наверху.

— Не обязательно, — возразил Ричи. — Перчатки кожаные — стало быть, жесткие, особенно если в крови. Может, он не смог в них печатать и поэтому снял — вот почему на пальцах не было крови…

Обычно новички на первом выезде держат рот на замке и просто кивают, что бы я ни сказал. Чаще всего это правильное решение, но иногда я вижу, как другие парни спорят, костерят друг друга на чем свет стоит, и во мне возникает какое-то чувство — возможно, одиночества. Вот почему мне уже нравилось работать с Ричи.

— Значит, он играл с браузером, пока Пэт и Дженни истекали кровью в четырех футах от него. Хоть так, хоть эдак, нервы железные.

— Эй? — Ларри помахал нам рукой. — Помните меня? Помните, я сказал, что отпечатки еще не самое интересное?

— Лари, мы готовы перейти к десерту, — ответил я.

Он взял нас обоих под локоть и развернул к подсыхающему кровавому пятну.

— Здесь лежал мужчина, так? Лицом вниз, головой в сторону коридора, ногами к окну. По словам ваших буйволов, женщина была слева от него — лежала на левом боку лицом к нему, прижавшись к телу и положив голову ему на плечо. А здесь, дюймах в восемнадцати от места, где должна быть ее спина, мы видим это.

Он указал на кровавые разводы на полу в стиле Джексона Поллока, которые расходились во все стороны от лужи крови.

— Отпечаток подошвы? — спросил я.

— Господи помилуй, тут их сотня, но посмотри вот на этот.

Мы с Ричи наклонились. Отпечаток был настолько нечеткий, что я с трудом разглядел его на фоне кафеля, отделанного под мрамор. Однако Ларри и его ребята замечают то, чего не видят все остальные.

— Он особенный, — сказал Ларри. — Левая мужская кроссовка десятого или одиннадцатого размера, которая наступила в кровь. И, прикинь, она не принадлежит ни «мундирам», ни медикам — некоторым людям хватает ума надеть бахилы и как не принадлежит, ни одной из жертв.

Он так раздулся от гордости — вполне заслуженной, прямо скажем, — что его комбинезон едва не трещал по швам.

— Ларри, кажется, я тебя люблю.

— Не ты один. Однако на многое не надейся. Во-первых, это только половина отпечатка — вторую стер один из твоих бизонов, — а во-вторых, если твой парень не полный идиот, то кроссовка уже покоится на дне Ирландского моря. Но если ты каким-то образом ее раздобудешь, то вот оно, удачное стечение обстоятельств: отпечаток идеален. Я сам не сделал бы лучше. Когда снимки окажутся в лаборатории, мы сможем точно назвать размер и, если дашь нам время, то скорее всего марку и модель. Дай мне саму кроссовку, и за минуту я докажу, что отпечаток оставила она.

— Спасибо, Ларри. Ты, как всегда, прав: это самое интересное.

Я поймал взгляд Ричи и двинулся к двери, но Ларри хлопнул меня по руке.

— Разве я сказал, что можно уходить? Правда, все остальное — предварительные данные: не ссылайся на меня, а то мне придется с тобой развестись. Но ты ведь говорил, что тебе нужны любые сведения о том, как шла борьба…

— Разумеется. Любые пожертвования будут приняты с благодарностью.

— Похоже, ты был прав: борьба шла только в этой комнате, — но зато по полной программе, от одной стены до другой, — ну ты сам видишь, какой тут разгром. Я же говорю про то, что произошло после начала резни. Вон там пуфик, распоротый окровавленным ножом, с этой стороны на стене — огромное пятно крови, над столом, а между ними мы насчитали еще девять пятен. — Ларри указал на стену, и внезапно брызги ярко проступили, словно их кто-то нарисовал. — Часть крови, наверное, вытекла из руки мужчины: Купер ведь предположил, что из раны кровь била фонтаном. Если он поднимает руку, защищаясь, то кровь непременно разлетится во все стороны. Остальные пятна, возможно, оставил твой парень с оружием. Они тут здорово намахались. Кроме того, разводы на разных уровнях и под разными углами: твой мальчик резал жертв и пока они сопротивлялись, и когда лежали на полу…

Ричи дернул плечом и попытался замаскировать движение, словно решил почесать укушенное место.

— На самом деле для нас это большой плюс, — мягко заметил Ларри. — Чем больше крови, тем больше улик — отпечатков, волос, волокон… Кровавое место преступления всегда лучше чистого.

Я указал на дверь в коридор:

— А туда они добрались?

Ларри покачал головой:

— Непохоже. В радиусе четырех футов от двери ни пятнышка, ни отпечатка — только следы полицейских и врачей. Ничего необычного — все, как задумал Господь и дизайнеры.

— Здесь телефон есть? Может, беспроводной?

— Если есть, то мы его не нашли.

— Видишь, к чему я клоню? — спросил я у Ричи.

— Ага. Телефон был на столе в коридоре.

— Точно. Почему Патрик или Дженнифер не позвонили в службу спасения или хотя бы не попытались? Как ему удалось скрутить сразу обоих?

Ричи пожал плечами; он по-прежнему разглядывал стену, пятно за пятном.

— Вы же слышали, что сказала Гоган: у нас тут скверная репутация. Может, они решили, что это бесполезно.

У меня перед глазами вспыхнула картинка: перепуганные Дженни и Пэт Спейн — им кажется, что мы слишком далеко, что нам на них наплевать, что весь мир их бросил и остались только они двое. Они окружены темным ревущим океаном и в одиночку сражаются с человеком, задушившим их детей. Судя по тому, как Ричи сжал зубы, ему привиделось то же самое.

— Возможен и другой вариант — две отдельные схватки, — сказал я. — Наш человек делает свое дело наверху, а затем либо Пэт, либо Дженни просыпается и перехватывает его у выхода. Версия с Пэтом мне нравится больше — Дженни вряд ли пошла бы в одиночку. Он бежит за парнем, настигает его здесь и пытается задержать. Так можно объяснить выбор оружия — оно подвернулось под руку — и продолжительность борьбы — наш парень пытался стряхнуть с себя большого, сильного и разъяренного мужика. От шума борьбы просыпается Дженни, но когда она добирается сюда, парень уже одолел Пэта и может без помех разобраться с ней. Все могло закончиться очень быстро: на то, чтобы пролить столько крови, много времени не нужно, особенно если есть нож.

— Значит, главной целью были дети, — заметил Ричи.

— Похоже на то. Детей убили чисто, методично, преступник действовал по намеченному плану. А вот со взрослыми кровища и хаос, да и сам бой вполне мог закончиться совсем по-другому. Либо преступник вообще не собирался иметь дело со взрослыми, либо для них у него тоже был план, но что-то сорвалось. В любом случае начал он с детей — и это наводит на мысль о том, что главной целью скорее всего были они.

— Или все было ровно наоборот, — возразил Ричи и снова перевел взгляд на разгромленную комнату. — Главной целью были взрослые — или один из них, — и всю эту кровищу он заранее планировал, а от детей просто пришлось избавиться, чтобы не проснулись и не испортили удовольствие.

Ларри осторожно засунул палец под капюшон и почесал голову. Разговоры про психологию ему надоели.

— Начать он мог где угодно, но, по-моему, вышел через черный ход, а не через парадный. В коридоре чисто, на дорожке тоже, а вот в саду на камнях три кровавых развода. — Он подозвал нас к окну и указал на аккуратные полосы желтой ленты — одна у двери, еще две — у края дорожки. — Поверхность неровная, и определить тип следов не получится — может, следы кроссовок, а может, там уронили окровавленный предмет. Или же у него шла кровь и он в нее наступил. Точно не скажешь — может, просто кто-то из детей поцарапал коленку пару дней назад. Но разводы имеются, и это факт.

— Значит, у него есть ключ от черного хода, — сказал я.

— Либо ключ, либо телепорт. Кстати, хочу показать вам еще кое-что интересное — раз уж на чердаке капкан и все такое.

Ларри поманил пальцем одного из своих парней, и тот вытащил из кучи один из пакетов с уликами.

— Если вас она не заинтересует, мы ее выбросим. Мерзость.

В пакете лежала малиновка — по крайней мере, большая ее часть: пару дней назад кто-то оторвал ей голову. Там, где когда-то была шея, извивались какие-то бледные твари.

— Нам интересно, — сказал я. — Можете определить, кто ее убил?

— Если честно, то это совсем не моя специальность, но один парень в лаборатории по выходным надевает мокасины и едет на природу выслеживать барсуков или еще каких-то зверей. Посмотрим, что он скажет.

Ричи наклонился, чтобы получше разглядеть птицу: сжатые лапки, комочки земли, прилипшие к ярким перьям грудки. Малиновка уже пованивала, но он, кажется, этого не замечал.

— Зверь бы ее съел; кошки, лисы и так далее — те точно выпустили бы ей кишки. Ради забавы они не убивают.

— Никогда бы не подумал, что ты любитель природы, — удивленно сказал Ларри.

Ричи пожал плечами:

— А я и не любитель. Немного работал в провинции, вот и набрался разного у местных парней.

— Ну, продолжай, Крокодил Данди. Кто откусил бы малиновке голову, но не тронул все остальное?

— Может, норка? Куница?

— Или человек, — сказал я. Увидев останки птицы, я в ту же секунду подумал вовсе не про капкан на чердаке. Из логова было бы прекрасно видно, как Эмма и Джек вприпрыжку бегут играть в сад поутру и находят в траве вот это. — Люди постоянно убивают просто так.

* * *

Без двадцати шесть мы работали в той части комнаты, которая была отведена под игры. Свет за окнами кухни уже начинал меркнуть.

— Закончишь здесь? — спросил я у Ричи.

Он посмотрел на меня:

— Без проблем.

— Вернусь через пятнадцать минут, потом поедем в отдел. — Я встал; колени затряслись и хрустнули — да, староват я уже для такой работы. Ричи так и остался сидеть на полу, разбирая раскраски и пластиковые футляры с мелками — кровавые разводы вокруг него уже не были нужны Ларри и его парням. Левой ногой я задел какую-то синюю пушистую зверюшку, и та пронзительно захихикала и начала петь. Ее тонкий, нежный, нечеловеческий голос преследовал меня до самой двери.

День клонился к вечеру, и городок стал оживать. Журналисты разъехались по домам, вертолет исчез, а по дому, в котором мы беседовали с Фионой Рафферти, носилась стайка мальчишек; они раскачивались на строительных лесах, притворялись, что выталкивают друг друга из окон, — черные танцующие тени на фоне горящего неба. В конце дороги стайка подростков оккупировала изгородь, окружавшую заброшенный сад; ничуть не скрываясь, они курили, выпивали и глазели на меня. Вдали кто-то яростно нарезал круги на большом мотоцикле без глушителя, еще чуть дальше без остановки ухал рэп. В пустые оконные проемы залетали птицы; у дороги что-то прошмыгнуло в груду кирпичей и колючей проволоки, вызвав сход крошечной лавины песка.

Выезд из городка заканчивался двумя каменными столбами, а вместо ворот — полоса высокой травы. Когда я пошел по склону к песчаным дюнам, она успокаивающе шуршала и обвивалась вокруг ног, будто тянула меня назад.

Поисковики работали в зоне прилива — разбирали водоросли, разглядывали пузырящиеся воронки с моллюсками-береговичками. Завидев меня, поисковики один за другим стали выпрямляться.

— Есть что-нибудь? — спросил я.

Они протянули мне свой улов — пакетики для вещдоков, — словно продрогшие дети, которые целый день провели на свалке. Окурки, банки из-под сидра, использованные презервативы, сломанные наушники, рваные майки, обертки, старые ботинки. В каждом пустом доме что-то лежало, каждый дом кто-то захватил и колонизировал: детям хочется пошалить и порезвиться, подросткам — что-нибудь сломать, зверям нужно где-то жить и растить потомство. Природа не терпит пустоты, и у нее ничего не пропадает: как только уехали застройщики и риелторы, в дома вселились новые жильцы — мыши, птицы, букашки, сорняки.

Несколько находок имели определенную ценность: сломанный перочинный нож — скорее всего слишком маленький, — а также нож с выкидным лезвием. Последний мог представлять интерес, если бы не был наполовину съеден ржавчиной. Ключи, которые нужно проверить на совместимость с замками Спейнов, шарф с темным пятном — возможно, это была кровь.

— Хорошие вещицы, — сказал я. — Отдайте их Бойлу из отдела криминалистики — и по домам. В восемь утра продолжите там, где остановились. Я буду на вскрытии, а затем сразу к вам. Благодарю вас, леди и джентльмены. Вы хорошо поработали.

Они поплелись по дюнам к городку, на ходу стягивая перчатки и потирая онемевшие шеи. Я остался. Команда решит, что я хочу в тишине подумать о деле — просчитать жуткую математику вероятностей или же представить себе лица мертвых детишек. Если наш парень за мной наблюдает, то решит то же самое. Но это было не так: я выкроил десять минут в расписании, чтобы помериться силами с побережьем.

Я стоял спиной к городку, ко всем убитым надеждам, к тому месту, где раньше на веревках, натянутых между фургонами, сушились яркие купальники. На голубое небо рано вышла бледная луна, мерцающая за тонкими, дымчатыми облаками; под ней море выглядело серым, беспокойным, настойчивым. Теперь, когда поисковики убрались восвояси, прибрежную полосу снова захватили морские птицы. Я стоял не шелохнувшись, и через несколько минут они забыли про меня и принялись бегать у воды в поисках пищи. Их голоса звучали высоко и чисто, словно свист ветра среди скал. Однажды писк ночной птицы разбудил Дину, и мама процитировала ей Шекспира: «Ты не пугайся: остров полон звуков — и шелеста, и шепота, и пенья; Они приятны, нет от них вреда».[1]

Подул холодный ветер; я поднял воротник пальто и засунул руки в карманы. В последний раз я гулял по этому берегу, когда мне было лет пятнадцать: тогда я только-только начал бриться, только начал привыкать к своим широким плечам, всего как неделю начал встречаться с девушкой — блондинкой из Ньюри по имени Амелия; она смеялась любой моей шутке и на вкус напоминала клубнику. Тогда я был другим: энергичным, беззаботным, радовался каждой возможности посмеяться или рискнуть; во мне бурлило столько энергии, что я мог пробивать каменные стены. Когда мы, парни, боролись на руках, чтобы произвести впечатление на девушек, я выбрал здоровяка Дина Горри и победил его три раза подряд, хоть он и был вдвое больше меня, — вот как сильно мне хотелось заслужить похвалу Амелии.

Я смотрел на воду, на ночь, что прибывала вместе с приливом, и вообще ничего не чувствовал. Берег казался картинкой из старого кино, а тот пылкий юноша — персонажем из книги, которую я прочел еще в детстве и кому-то подарил. Вот только в спинном мозгу и в ладонях что-то гудело — словно сигнал тревоги, словно струна виолончели, разбуженной зовом камертона.

7

И разумеется, Дина, мать ее так, уже меня дожидалась.

Когда видишь ее впервые, то прежде всего замечаешь, как она красива — настолько, что и мужчины, и женщины умолкают, стоит ей войти. Дина похожа на фею, какими их рисовали в старину: изящная, как у танцовщицы, фигурка, бледная кожа, на которую никогда не ложится загар, пухлые губы и огромные голубые глаза. Походка у нее такая, словно Дина плывет над землей. Художник, с которым у нее был роман, однажды сказал, что это женщина с картины прерафаэлитов, что звучало бы куда лучше, если бы он не бросил ее две недели спустя. Разумеется, сюрпризом это ни для кого не стало: когда знакомишься с Диной поближе, то понимаешь, что крыша у нее не на месте. Психотерапевты и психиатры ставили ей самые разные диагнозы, но все сходятся в одном — Дина плохо приспособлена к жизни. Она может притворяться, что ведет нормальную жизнь — иногда несколько месяцев подряд, а иногда и год, — но для этого ей, словно канатоходцу, требуется полная концентрация внимания. Так что рано или поздно Дина теряет равновесие и падает — уходит с очередной низкооплачиваемой работы, ее бросает очередной мерзкий бойфренд — мужики, которым нравятся ранимые девушки, обожают Дину, пока не узнают, что такое настоящая ранимость. В результате она неизменно приходит ко мне или к Джери, обычно посреди ночи, и чаще всего несет какой-то бред.

В тот вечер она, чтобы не быть слишком предсказуемой, заявилась ко мне на работу. Наша контора находится в Дублинском замке, и так как он — куча построенных за восемьсот лет оборонительных сооружений — является городской достопримечательностью, к нам может зайти кто угодно. Мы с Ричи быстро шагали по брусчатке к главному зданию, и по дороге я пытался выстроить в голове факты, чтобы потом изложить их О'Келли, как вдруг от темной стены отделилось черное пятно и полетело к нам. Мы вздрогнули.

— Майк, — яростно шепнула Дина; крепкие пальцы словно провода оплели мое запястье. — Немедленно забери меня отсюда. Тут все толкаются.

В прошлый раз, где-то месяц назад, у нее были длинные светлые волосы и развевающееся цветистое платье. Однако с тех пор она выбрала стиль грандж: волосы выкрашены в блестящий черный цвет и собраны в пучок — судя по всему, она подстригла их сама; на ней был огромный рваный серый кардиган поверх белой комбинации и байкерские ботинки. Если Дина меняет имидж, это всегда плохой знак. Я мысленно обругал себя за то, что так долго ее не навещал.

Я отвел ее подальше от Ричи, который пытался подобрать с мостовой челюсть. Похоже, теперь он увидел меня совсем в другом свете.

— Все в порядке, золотко. Что случилось?

— Майк, я не могу… Я чувствую, в волосы что-то попало — ну, знаешь, как ветер царапает волосы? Мне больно, он делает мне больно, я не могу найти… кнопку, которая его выключает.

Мой желудок превратился в твердый тяжелый комок.

— Хорошо, — сказал я. — Хорошо. Ты хочешь ненадолго переехать ко мне?

— Уйдем отсюда. Ты должен меня выслушать.

— Мы уже уходим, лапка, только подожди секунду, ладно? — Я отвел ее к лестнице у входа в одно из зданий замкового комплекса — днем здесь гуляли толпы туристов, но сейчас оно уже было закрыто. — Посиди тут.

— Зачем? Ты куда?

Она была на грани паники.

— Вон туда, — показал я. — Избавлюсь от напарника, и тогда поедем домой. Всех дел на две секунды.

— Майк, мне не нужен твой напарник. Слишком тесно, мы все не поместимся!

— Именно. Мне он тоже не нужен. Просто отправлю его на все четыре стороны, и тогда поедем. — Я усадил ее на ступеньку. — Ладно?

Дина согнула ноги в коленях и уткнулась лицом в сгиб локтя.

— Ладно, — пробурчала она неразборчиво. — Только побыстрее, хорошо?

Чтобы не мешать нам, Ричи притворился, что читает эсэмэски.

— Слушай, Ричи, возможно, я уже не приеду. Ты готов поработать ночью? — спросил я, вполглаза приглядывая за Диной.

В голове у него наверняка крутилась сотня вопросов, однако он знал, когда нужно помалкивать.

— Конечно.

— Хорошо. Выбери «летуна». Он — или она, если тебе нужна как-бишь-ее-там, — может записать себе сверхурочные, но ты намекни, что лучше обойтись без них. Если что-нибудь произойдет, звони немедленно — даже если это покажется тебе неважным, даже если думаешь, что все под контролем, звони мне. Понял?

— Понял.

— Знаешь, даже если ничего не случится, все равно звони — я хочу быть в курсе дела. Звони каждый час. Если не буду брать трубку, звони до тех пор, пока не отвечу. Понял?

— Понял.

— Скажи главному инспектору, что у меня чрезвычайная ситуация, но все под контролем, и что я буду на работе не позже завтрашнего утра. Доложи ему о том, что было сегодня, и о наших планах на ночь. Справишься?

— Да, скорее всего.

Ричи чуть скривился: вопрос пришелся ему не по душе, — однако в тот момент проблемы его самооценки меня не волновали.

— Никаких «скорее всего», сынок. Ты обязан справиться. Скажи ему, что «летуны» и поисковики уже получили задания на завтра и что нам нужна команда водолазов — они должны как можно быстрее начать работу в заливе. Как только разберешься с ним, приступай. Тебе понадобится еда, теплая одежда и прибор ночного видения — надо исходить из того, что у нашего парня тоже есть что-то подобное. Не хочу, чтобы он застал тебя врасплох. И проверь свой ствол. — Многие из нас за всю карьеру ни разу даже не расчехляют оружие. И для некоторых этот факт — повод расслабиться.

— Мне уже приходилось сидеть в засаде, — ответил Ричи — так невозмутимо, что я не понял, посылает он меня при этом или нет. — Увидимся здесь, утром?

Дина уже психовала — она принялась откусывать нитки с рукава.

— Нет, не здесь. Вечером я постараюсь выбраться в Брайанстаун, но не факт, что получится. Если не приеду, увидимся в больнице, на вскрытии. Оно начинается ровно в шесть, и ради бога не опаздывай — иначе остаток утра нам придется умасливать Купера.

— Без проблем. — Ричи засунул телефон в карман. — Ну, тогда до встречи. Нам просто нужно сделать все, чтобы не облажаться, так?

— Не облажайтесь.

— Хорошо. — Голос Ричи смягчился, и со стороны могло показаться, что он меня успокаивает. — Удачи.

Кивнув мне, он направился к двери главного здания. Ему хватило ума не оборачиваться.

— Майк! — зашипела Дина, схватив меня сзади за пальто. — Поехали уже.

Я бросил взгляд на темнеющее небо и произнес короткую молитву. Боги, не дайте нашему парню накинуться на Ричи. Пусть он проявит больше сдержанности. Пусть дождется меня.

Я положил руку на плечо Дине, и она встала. Похожа на перепуганного зверька — дыхание частое, острые локти торчат в стороны.

— Поехали.

* * *

В такие дни нужно прежде всего увести Дину с улицы. То, что похоже на безумие, — во многом просто напряжение, нарастающий, собирающийся в потоки ужас; он цепляется за все, что проносится мимо, и в конце концов Дина застывает, пораженная огромными размерами и непредсказуемостью мира. Если завести ее в знакомый дом, где нет чужих людей и громких звуков, она успокаивается — иногда даже надолго, — пока вы двое пережидаете эту беду. Когда мы с бывшей женой продали дом, при покупке новой квартиры я думал и о Дине. Мы вовремя разошлись — по крайней мере, я продолжаю убеждать себя в этом: рынок недвижимости шел вверх, и половины средств от продажи дома хватило на первый взнос за квартиру с двумя спальнями. Живу я недалеко от центра, и поэтому на работу могу ходить пешком, а район достаточно модный, чтобы после развода я не чувствовал себя таким уж неудачником. Кроме того, квартира довольно высоко — четвертый этаж, — и Дину не пугает уличный шум.

— Слава Богу, наконец-то! — воскликнула она с видимым облегчением, когда я распахнул дверь. Она протиснулась мимо меня и прижалась к стене в коридоре, закрыв глаза и глубоко дыша. — Дашь мне банное полотенце?

Я нашел для нее полотенце. Дина бросила сумочку на пол и скрылась в ванной, захлопнув за собой дверь.

В плохой день Дина может пробыть под душем весь вечер — если горячая вода не кончается, а за дверью находишься ты. По ее словам, в воде она чувствует себя лучше, так как ее сознание отключается; и вы даже представить себе не можете, насколько это по Юнгу. Когда зашумела вода, а Дина начала напевать, я закрыл дверь гостиной и позвонил Джери.

Такие звонки я ненавижу почти больше всего на свете. У Джери трое детей: десяти, одиннадцати и пятнадцати лет, — она работает бухгалтером в компании своей подруги — дизайнера интерьеров, и у нее муж, которого она редко видит. Все эти люди нуждаются в ней. Я, с другой стороны, не интересен ни одной живой душе, если не считать Дины, Джери и отца. Поэтому Джери прежде всего нужно, чтобы я не звонил ей по таким поводам, и я уже много лет ее не подводил.

— Мик! Секунду, сейчас я включу стиральную машину… — Захлопывается дверца, щелкают кнопки, доносится механический шум. — Вот так. Все в порядке? Мое сообщение получил?

— Да, получил. Джери…

— Андреа! Я все вижу! Немедленно отдай ее ему, иначе я отдам ему твою. Ты этого хочешь? Ну разумеется.

— Джери, Дине снова хуже. Она у меня, принимает душ, но сегодня у меня дела. Можно, я привезу ее к тебе?

— О Боже… — Она вздохнула. Джери — наша оптимистка: даже сейчас, двадцать лет спустя, она по-прежнему надеется, что очередной раз будет последним, что однажды утром Дина проснется здоровой. — Бедняжка… Я бы с удовольствием ее приютила, но только не сегодня. Может, через пару дней, если она все еще…

— Джери, я не могу ждать пару дней. У меня большое дело, в ближайшем будущем мне придется работать по восемнадцать-двадцать часов. И ведь на работу ее с собой не возьмешь.

— Мик, я не могу. У Шейлы грипп, именно об этом я и писала, а от нее заразился муж. Вчера вечером их обоих тошнило, то одного, то другого. Похоже, Андреа и Колм тоже могут свалиться в любой момент. Я целый день убираю рвоту, стираю и грею для них «севен-ап», и вечером, наверное, будет то же самое. Заниматься еще и Диной я не в силах. Просто не в силах.

Приступы у Дины продолжаются от трех дней до двух недель. Обычно на такой случай я приберегаю часть отпуска, и О'Келли никогда меня ни о чем не спрашивает, но в этот раз подобный номер не пройдет.

— А папа? — спросил я. — Хоть один раз? Может, он…

Джери промолчала. Раньше папа был худощавым и прямым как палка. Он любил изрекать неоспоримые суждения: «Женщина может влюбиться в выпивоху, но уважать его она не станет. Лучшее лекарство от дурных мыслей — свежий воздух и упражнения. Кто возвращает долги вовремя, тот голодать не будет». Он мог что угодно починить, что угодно вырастить, и при необходимости готовил, убирал в доме и гладил вещи, как настоящий профессионал. После смерти мамы он так и не пришел в себя. Папа до сих пор живет в Теренуре, в доме, где мы провели детство. Раз в неделю мы с Джери по очереди заезжаем к нему — набиваем морозилку сбалансированными обедами, убираем в ванной, проверяем, работают ли телевизор и телефон. Кухня обклеена психоделическими обоями в оранжевых разводах — эти обои мама выбрала еще в семидесятых; мои учебники с загнутыми уголками страниц стоят на затянутой паутиной книжной полке, которую папа сделал для меня. Зайдите в гостиную и спросите его о чем-нибудь; через пару секунд он отвернется от телевизора, моргнет, скажет: «Сынок, рад тебя видеть», — и продолжит смотреть австралийские мыльные оперы без звука. Иногда им овладевает беспокойство, и он встает с дивана и бродит по саду в шлепанцах.

— Джери, ну пожалуйста. Всего на одну ночь. Она проспит весь день, а к вечеру я разберусь с работой. Прошу тебя.

— Мик, я бы с радостью. Дело не в том, что я занята… — Шум на заднем плане стих: Джери отошла подальше от детей, чтобы все обсудить спокойно. Я представил ее себе в столовой, заваленной яркими джемперами и школьными тетрадями. Мы оба знали, что я не заговорил бы про отца, если бы не оказался в отчаянной ситуации. — Но ты же знаешь, что с ней происходит, если бросить ее хоть на минуту. А мне ведь надо ухаживать за Шейлой и Филом. Что, если одного из них стошнит посреди ночи? Они должны сами за собой убирать? Или я должна бросить ее, чтобы она разбудила весь дом?

Я ссутулился и провел ладонью по лицу. В квартире воняло какими-то химикатами с запахом лимона, которые использует уборщица, и от этого казалось, что в доме нет воздуха.

— Да, знаю, — сказал я. — Не волнуйся.

— Мик… Если мы не справляемся… возможно, стоит обратиться к специалистам.

— Нет. — Это прозвучало так резко, что я сам вздрогнул, однако пение Дины не смолкло. — Я справлюсь. Все в порядке.

— У тебя все будет нормально? Сможешь найти себе замену?

— Нет, у нас так не бывает. Ничего, я что-нибудь придумаю.

— Ох, Мик, извини. Мне очень жаль. Как только мои немного поправятся…

— Все нормально. Передай им привет от меня и сама постарайся не заразиться. Я еще позвоню.

Где-то на заднем плане раздался яростный вопль.

— Андреа! Что я тебе сказала?.. Конечно, Мик. Может, утром Дине уже станет лучше, да? Никогда ведь не знаешь…

— Да, возможно. Будем надеяться. — Дина вскрикнула: в душе закончилась горячая вода. — Мне пора. Береги себя. — Когда дверь ванной открылась, телефон уже был спрятан подальше, а я резал овощи на кухне.

На ужин я поджарил себе говядину с овощами — Дина есть не хотела. Душ ее успокоил: она — в майке и тренировочных штанах, которые извлекла из моего гардероба, — свернулась калачиком на диване, глядя в пустоту и рассеянно вытирая волосы полотенцем.

— Тс-с, — прервала она меня, когда я попытался спросить, как прошел ее день. — Ничего не говори. Молчи. Прекрасно, да?

Я слышал только шум уличного движения и журчание синтезаторной музыки, которую пара надо мной включает каждый вечер, чтобы ребенок заснул. Наверное, в каком-то смысле такие звуки действительно умиротворяли, и после целого дня тяжелых разговоров было приятно поужинать в тишине. Мне хотелось посмотреть новости, узнать, как журналисты подали дело, но об этом не могло быть и речи.

После ужина я сварил кофе — огромный кофейник. От жужжания кофемолки Дина снова занервничала: расхаживая босиком по гостиной, она снимала книги с полок, пролистывала и ставила как попало обратно.

— Тебе нужно было уйти? — спросила она, стоя спиной ко мне. — На свидание или еще куда?

— Сегодня вторник. Кто ходит на свидания по вторникам?

— О боже, Майк, ты такой зажатый! Ну да, завтра в школу, и что? Соверши безумство!

Я налил в кружку эспрессо и двинулся к своему креслу.

— Я не из тех, кто действует спонтанно.

— Значит, по выходным ты ходишь на свидания? Значит, у тебя есть подружка?

— Подружки у меня были лет в двадцать. У взрослых людей партнеры.

Дина сделала вид, будто засовывает два пальца в рот — с соответствующими звуковыми эффектами.

— Партнеры были у геев средних лет в 1995 году. Ты встречаешься с кем-нибудь? Трахаешь кого-нибудь? Стреляешь йогуртом из базуки? Ты…

— Нет, Дина. Я встречался с одной женщиной, но недавно мы расстались. И снова садиться в седло я пока не собираюсь, понятно?

— Извини, я не знала, — тихо сказала Дина и опустилась на валик дивана. — Ты с Лорой еще общаешься? — спросила она после паузы.

— Иногда. — Услышав имя Лоры, я почувствовал, что комната наполнилась ароматом ее духов, сладким и резким, и сделал большой глоток кофе, чтобы прогнать наваждение.

— Вы собираетесь снова жить вместе?

— Нет. У нее есть мужчина, врач. Думаю, со дня на день она позвонит, чтобы сообщить о своей помолвке.

— А-а, — разочарованно протянула Дина. — Мне нравится Лора.

— Мне тоже. Поэтому я на ней и женился.

— Тогда почему ты с ней развелся?

— Это она со мной развелась. — Мы с Лорой, как цивилизованные люди, всегда говорили, что расстались по обоюдному согласию, что никто ни в чем не виноват, что каждый пошел своим путем и прочую ерунду, но сейчас у меня не было сил.

— Серьезно? Почему?

— Потому. Дина, я слишком устал, чтобы рассказывать об этом.

— Ну, как знаешь. — Она закатила глаза. Затем, соскользнув с дивана, прошлепала на кухню. Оттуда донесся звук открываемых ящиков. — Почему у тебя нечего есть? Я умираю от голода.

— Еды полно, холодильник забит до отказа. Могу поджарить тебе говядины с овощами, в морозилке есть баранье рагу, а если хочешь чего-то полегче, давай сварим овсянку или…

— Фу! Я тебя умоляю. К черту пять групп продуктов, антиоксиданты и прочую фигню. Мне нужно совсем другое — мороженое или мерзкие гамбургеры, которые греют в микроволновке. — Хлопнула дверца шкафа, и Дина вернулась в гостиную, держа в вытянутой руке батончик гранолы. — Гранола? Ты что, девушка?

— Никто не заставляет тебя ее есть.

Пожав плечами, Дина плюхнулась на диван и принялась грызть батончик с таким видом, словно он ядовитый.

— С Лорой ты был счастлив. Если честно, я даже не сразу сообразила, что с тобой происходит, ведь ты не из тех, для кого счастье — нормальное состояние. Но это было приятно.

— Да, — отозвался я.

Лора — такая же стройная эффектная красавица, как и Дженнифер Спейн, и тоже тратит много сил на поддержание своей красоты. Сколько мы с ней знакомы, она постоянно, за исключением Рождества и дней рождения, сидит на диете, каждые три дня обновляет искусственный загар, каждое утро распрямляет волосы и никогда не выходит из дому без макияжа. Некоторым мужчинам нравится, если женщина выглядит естественно — по крайней мере, они делают вид, что это так, — но лично я любил Лору еще и за ту храбрость, с которой она сражалась с природой. Я привык вставать на пятнадцать-двадцать минут раньше — только для того, чтобы посмотреть, как она прихорашивается. Даже в те дни, когда она опаздывала, роняла вещи и чертыхалась вполголоса, для меня это было самое умиротворяющее зрелище в мире — словно вид умывающейся кошки. Я всегда считал, что такая девушка — прилагающая столько сил, чтобы выглядеть как положено, — должна и хотеть то, что положено: цветы, драгоценности, уютный дом, отпуск на море и мужчину, который будет любить ее и заботиться о ней до конца жизни. Девушки вроде Фионы Рафферти для меня полная загадка — я их совершенно не понимаю и потому нервничаю. А с Лорой было по-другому: мне казалось, что у меня есть шанс сделать ее счастливой. В общем, было глупо удивляться, когда она захотела именно то, чего хотят все женщины.

— Лора ушла из-за меня? — спросила Дина, не глядя в мою сторону.

— Нет, — тут же ответил я. Это правда: Лора с самого начала узнала про Дину — примерно в том ключе, в каком и можно было ожидать. Она ни разу не заговаривала на эту тему, не намекала, что заботиться о Дине не мое дело, что я не должен пускать в дом эту сумасшедшую. Когда Дина наконец засыпала в гостевой комнате и я ложился спать, Лора гладила меня по голове. Вот и все.

— Никто не хочет разгребать это дерьмо. Я и сама не хочу.

— Может, кто-то и не хочет. На таких женщинах я бы не женился.

Дина фыркнула:

— Лора мне нравилась, но это не значит, что она святая. Думаешь, я совсем дура? Я знаю, что ей было неприятно, когда в ее доме появлялась психованная сучка и портила ей всю неделю. Помнишь тот раз — свечи, музыка, бокалы с вином, у вас обоих волосы растрепанные? Наверное, в тот момент ей хотелось меня удавить.

— Нет. Ни тогда, ни в другие дни.

— Ты бы в любом случае мне ничего не сказал. Почему тогда Лора тебя бросила? Она ведь тебя обожала. И ты тут ни при чем — ты не бил, не материл ее. Для тебя она была принцессой, ты бы для нее луну с неба достал. «Или она, или я» — так она сказала? «Я хочу жить своей жизнью, гони эту сумасшедшую»?

Дина начала заводиться — прижалась к валику дивана, и в ее взгляде мелькнул испуг.

— Лора ушла, потому что хотела детей.

Дина застыла с открытым ртом.

— О черт… Майк, у вас не могло быть детей?

— Не знаю. Мы не пробовали.

— Тогда…

— Я не хочу детей. И никогда не хотел.

Дина поразмыслила об этом, рассеянно посасывая брусочек гранолы.

— Лора успокоилась бы, если бы родила.

— Возможно. Надеюсь, у нее будет шанс это выяснить, но только не со мной. Лора все понимала, когда выходила за меня. Я ее не обманывал.

— Почему ты не хочешь детей?

— Так бывает. Это еще не значит, что я урод.

— Я что, назвала тебя уродом? Нет, просто спросила почему.

— Дети не для тех, кто работает в отделе убийств. Они делают тебя слабым: ты уже не выдерживаешь напряжения и, в конце концов, заваливаешь работу — а потом скорее всего портишь жизнь и детям. Работа и дети несовместимы. Я выбираю работу.

— О Боже, что за бред. Ты всегда во всем винишь работу — и даже не представляешь себе, как это скучно.

— Работу я ни в чем не виню. Я серьезно к ней отношусь. Если это скучно, тогда извини.

Дина закатила глаза и нарочито вымученно вздохнула.

— Хорошо. — Она решила все разжевать, чтобы даже идиот мог следить за ходом мысли. — Ставлю все, что у меня есть — правда, ни хрена у меня нет, ну да ладно, — на то, что сотрудников твоего отдела не кастрируют в первый же рабочий день. У твоих сослуживцев есть дети, они выполняют ту же работу, что и ты. Не упускают убийц каждый раз, иначе бы их уволили. Верно? Я права?

— Да, у кого-то из наших есть семьи.

— Тогда почему ты не хочешь детей?

Кофе подействовал, и квартира вдруг показалась тесной и мерзкой, а искусственный свет — жестким; мне так сильно захотелось на полной скорости погнать в Брокен-Харбор, что я едва не выскочил из кресла.

— Потому что риск слишком велик, — ответил я. — Он настолько огромен, что от одной мысли об этом меня тошнит. Вот почему.

— Риск, — сказала Дина после паузы. Она аккуратно вывернула обертку батончика гранолы наизнанку и теперь изучала блестящую поверхность. — Но он связан не с работой, а со мной. Ты боишься, что дети выйдут такими, как я.

— Я боюсь не тебя.

— А кого?

— Себя.

Дина наблюдала за мной, и в ее загадочных голубых глазах отражались крошечные огоньки от лампочки.

— Ты стал бы хорошим отцом.

— Возможно. Но «возможно» — это слишком мало. Ведь если мы оба ошибаемся и я стану ужасным отцом, что тогда? Я абсолютно ничего не смогу изменить. Когда все выяснится, уже ничего не изменишь: дети здесь, и отправить их обратно нельзя, можно только портить их и дальше, день за днем, и наблюдать, как идеальные малыши превращаются в неудачников. Дина, я не могу этого сделать. Либо я недостаточно глуп, либо недостаточно смел, но на такой риск я пойти не могу.

— У Джери все нормально.

— У нее все замечательно. — Джери — веселая, добрая — она создана быть матерью. После рождения каждого из детей я звонил ей ежедневно в течение года, откладывая все дела — засады, допросы, ссоры с Лорой, — лишь бы набрать номер и узнать, все ли в порядке. Однажды у нее был хриплый голос, она казалась настолько подавленной, что я заставил Фила уйти с работы и отправиться домой. Выяснилось, что у нее простуда, и, разумеется, я должен был чувствовать себя полным идиотом, но ничего подобного. Спокойствие дороже.

— Я бы хотела, чтобы у меня были дети. — Дина смяла обертку и бросила в сторону мусорной корзины, но промахнулась. — По-твоему, это дурацкая идея.

При мысли о том, что в следующий раз она придет ко мне беременной, я похолодел.

— Моего разрешения тебе спрашивать не нужно.

— Но тебе все равно так кажется.

— Как дела у Фабио? — спросил я.

— Его зовут Франческо, и я не думаю, что у нас с ним что-нибудь выйдет.

— Лучше подождать с детьми до тех пор, пока не найдешь человека, на которого можно положиться. Ну да, считай меня старомодным.

— Ты хочешь сказать — на тот случай, если я сойду с ума. На тот случай, если у меня съедет крыша, пока я ухаживаю за трехнедельным малышом. По-твоему, кто-то должен за мной наблюдать.

— Я этого не говорил.

Дина растянулась на диване и стала изучать жемчужно-голубой лак на ногтях.

— Я чувствую, когда съезжаю с катушек. Хочешь, расскажу, как это бывает?

Мне совершенно не хотелось знать, как работает мозг Дины.

— Расскажи.

— Все начинает звучать по-другому. — Быстрый взгляд на меня из-под челки. — Например, вечером я снимаю с себя топ и кидаю на пол, а он делает плюх, словно камень, который бросили в пруд. Или вот однажды я шла домой с работы, и при каждом шаге сапоги пищали словно мышь, попавшая в мышеловку. В конце концов я села на дорожке и сняла их — нет, я не дура и знаю, что мышей в сапогах нет, но я должна была убедиться. Домой все равно пришлось ехать на такси — звук оказался просто невыносимым, это было похоже на агонию…

— Как только что-то подобное начинается, сразу обращайся за помощью.

— Я так и делаю. Сегодня на работе большой морозильник, в котором лежат булочки, затрещал словно лесной пожар, и я сразу пошла к тебе.

— И это замечательно. Я очень рад, что ты так поступила, но я имел в виду профессионалов.

— Врачей. — Дина вздернула губу. — Я им счет потеряла. Что от них хорошего?

Благодаря им она еще жива — и это кое-что значит и для меня, и для нее. Однако ответить мне помешал телефонный звонок. Достав мобильник, я взглянул на часы: ровно девять. Молодчина Ричи.

— Кеннеди, — сказал я, вставая и отходя подальше от Дины.

— Мы на месте, — ответил Ричи так тихо, что мне пришлось прижать телефон к уху. — Все спокойно.

— Криминалисты и «летуны» заняты своим делом?

— Да.

— Проблемы есть? Встретил кого-нибудь по дороге? Что-нибудь произошло?

— Не, все нормально.

— Тогда поговорим через час, а если что-то случится, то раньше. Удачи.

Дина скручивала полотенце в тугой узел и внимательно наблюдала за мной сквозь завесу блестящих волос.

— Кто это?

— По работе. — Я засунул мобильник во внутренний карман. Дина склонна к паранойе, и я не хотел, чтобы она прятала мой телефон, не давая мне позвонить в воображаемую больницу, или, еще лучше, чтобы ответила на звонок и сказала Ричи, что знает про все его замыслы и надеется, что он сдохнет от рака.

— Я думала, твой рабочий день закончился.

— Ну да — более-менее.

— Что значит «более-менее»?

Ее пальцы сжали полотенце.

— Это значит, что иногда у людей возникают ко мне вопросы, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — В отделе убийств нет такого понятия как «рабочий день закончился». Звонил мой напарник — и, возможно, позвонит еще несколько раз.

— Почему?

Я взял кружку и пошел на кухню налить еще кофе.

— Ты же его видела: он новичок. Прежде чем принять важное решение, он должен посоветоваться со мной.

— Какое важное решение?

— Любое.

Быстрыми сильными движениями Дина принялась сдирать ногтем корку с поджившей раны на тыльной поверхности ладони.

— Сегодня на работе кто-то слушал радио, — сказала она.

О черт.

— И что?

— И то. Там сказали, что кто-то погиб и эта смерть кажется полиции подозрительной. Сказали, что это в Брокен-Харборе. Говорил какой-то коп — и голос у него был как у тебя.

И тогда морозильник затрещал словно лесной пожар.

— Угу, — осторожно сказал я, снова устраиваясь в кресле.

Расчесывание возобновилось с новой силой.

— Не делай так. Не смей, черт бы тебя побрал.

— Что не делать?

— Не строй из себя непрошибаемого копа. Не говори со мной так, словно я тупая запуганная свидетельница, с которой можно играть в разные игры. Я тебя не боюсь, понял?

Спорить не имело смысла.

— Понял, — спокойно ответил я. — Я не буду тебя запугивать.

— Тогда хватит валять дурака. Рассказывай.

— Ты же знаешь, я не могу говорить о работе. Ничего личного.

— Боже мой, как это — ничего личного?! Черт побери, я же твоя сестра!

Она забилась в угол дивана, поджав под себя ноги, словно готовилась броситься на меня, — вариант маловероятный, но тем не менее возможный.

— Верно. Я хотел сказать, что не скрываю ничего лично от тебя. Мне нужно быть осторожным со всеми.

Дина вцепилась зубами в предплечье и смотрела на меня как на врага — в прищуренных звериных глазах блестел холодный расчет.

— Ладно. Тогда давай смотреть новости.

Я надеялся, что такая мысль ей в голову не придет.

— Ты ведь вроде любишь тишину и покой.

— О Боже! Если об этом деле знает вся страна, вряд ли оно настолько секретное, что его нужно скрывать от меня, так? Если там действительно ничего личного.

— Дина, ради Бога! Я же целый день работал — сейчас мне меньше всего хочется смотреть на работу по телевизору.

— Тогда говори, что за хрень у вас творится! Или я включу новости — останавливать меня придется силой. Хочешь попробовать?

— Ладно, — сдался я. — Расскажу, но только если ты успокоишься. Прекрати грызть руку.

— Это же моя рука. Какая тебе разница?

— Пока ты ее грызешь, я не могу сосредоточиться и, следовательно, рассказать. Выбор за тобой.

Упрямо взглянув на меня, Дина еще раз впилась в руку белыми зубками, но когда я не отреагировал, вытерла предплечье о майку и засунула ладони под колени.

— Вот. Теперь ты счастлив?

— Там не просто один труп, а семья из четырех человек. Они жили в Брокен-Харборе — теперь это место называется Брайанстаун. Вчера ночью к ним в дом кто-то вломился.

— Как он их убил?

— Об этом мы узнаем после вскрытия. Похоже, орудовал ножом.

Обдумывая услышанное, Дина смотрела в пустоту и не двигалась — даже не дышала.

— Брайанстаун, — наконец сказала она. — Что за тупое, идиотское название. Тот, кто его придумал, должен засунуть голову под газонокосилку. Ты уверен?

— Про название?

— Нет! Бог ты мой! Про убитых.

Я потер подбородок, пытаясь расслабить сведенные челюсти.

— Ага, уверен.

Дина снова уставилась на меня:

— Ты уверен, потому что расследуешь это дело.

Я не ответил.

— Ты сказал, что не хочешь смотреть про него в новостях, так как работал над ним целый день.

— Я не хотел смотреть на дело об убийстве; любое дело — это работа. Такая у меня профессия.

— Бла-бла-бла, не важно. Это дело об убийстве — твоя работа, так?

— Какая разница?

— Разница такая: если скажешь, я позволю тебе сменить тему.

— Да, я работаю над этим делом. Вместе с кучей других детективов.

— Хм. — Дина бросила полотенце в сторону двери ванной, сползла с дивана и снова закружила по комнате. Я почти слышал тонкий, комариный писк существа, которое живет в ней.

— А теперь меняем тему.

— Угу. — Дина взяла слоника из мыльного камня, которого мы Лорой привезли из Кении, стиснула его, а затем с интересом принялась рассматривать красные вмятины на ладони. — Я тут думала, пока ждала тебя: мне нужна другая квартира.

— Отлично. Можем прямо сейчас присмотреть что-нибудь в Сети.

Квартира Дины — настоящая крысиная нора. Она в состоянии снять приличное жилье — я помогаю ей платить за него, но утверждает, что при виде квартиры в спальном районе ей хочется разбить голову о стену, и поэтому всегда выбирает себе полуразрушенный особняк в георгианском стиле, превращенный в шестидесятые в многоквартирный дом. Ванную ей обычно приходится делить с каким-нибудь волосатым неудачником, который называет себя музыкантом и которому постоянно надо напоминать о том, что ее брат — полицейский.

— Нет, — сказала Дина. — Ради Бога, послушай: я хочу ее изменить. Я ее ненавижу, потому что от нее у меня зуд. Я уже пыталась переехать — пошла наверх к девчонкам и попросила поменяться квартирами. Ну ведь у них-то не будет чесаться на сгибах локтей и под ногтями, как у меня. И дело не в насекомых! Я говорю, смотрите, как чисто: думаю, это все из-за дерьмового рисунка на ковре. Я им так и сказала, но эти сучки даже не стали слушать, только рты раскрыли, тупые рыбы. Интересно, не держат ли они рыб в аквариуме? Ну вот, раз переехать я не могу, то нужно что-то изменить. Хочу передвинуть комнаты. Кажется, мы уже сносили стены, но я точно не помню, а ты?

Ричи звонил каждый час, как и обещал, — сказать, что ничего не произошло. Иногда Дина разрешала мне ответить после первого звонка — грызла палец, пока я разговаривал, — а когда я вешал трубку, врубала следующую передачу: «Кто это?», «Что ему нужно?», «Что ты рассказал ему обо мне?». Иногда я должен был ждать второго или третьего звонка, а она тем временем кружила по комнате все быстрее и разговаривала все громче, чтобы заглушить его, пока не падала на диван от усталости. В час ночи она выбила мобильник у меня из рук и завопила:

— Я пытаюсь сказать что-то важное, но тебе насрать; я хочу с тобой поговорить, не игнорируй меня, кто бы там ни был, слушай, слушай, слушай…

В начале четвертого она заснула прямо на середине фразы — свернувшись в тугой комок на диване и засунув голову между подушками. На руку она намотала мою майку и стала ее посасывать.

Я принес одеяло и накрыл Дину, затем притушил свет, налил себе холодного кофе и сел за обеденный стол раскладывать пасьянс на телефоне. Далеко внизу грузовик ритмично бибикал, сдавая назад; этажом ниже хлопнула дверь. Дина шептала во сне. Прошел дождь, негромко шурша и стуча в окна, затем все стихло.

Когда наша мать покончила с собой, мне было пятнадцать, Джери — шестнадцать, а Дине — почти шесть. Сколько я себя помню, отчасти я ждал, когда же это случится, и с хитроумием человека, который мечтает лишь об одном, она выбрала день, когда мы этого не ждали. Весь год мы — отец, Джери и я — заботились о ней круглые сутки: словно тайные агенты, мы следили, не появятся ли первые признаки, и уговаривали ее поесть, когда она не желала вставать с постели. Мы прятали болеутоляющее в те дни, когда она бродила по дому словно порыв холодного ветра, мы держали ее за руку, когда она плакала ночи напролет. Весело и ловко, будто мошенники, мы лгали соседям, родственникам — всем, кто спрашивал про нее. Но на две недели в году все мы обретали свободу. Что-то в Брокен-Харборе — воздух, перемена обстановки, решимость не портить нам каникулы — превращало маму в смеющуюся девушку, которая робко и удивленно подставляет ладони солнцу, словно не веря тому, какая нежная у нее кожа. Она бегала с нами наперегонки по песку и целовала отца в шею, натирая кремом от загара. В течение двух недель мы не пересчитывали ножи и не вскакивали по ночам от малейшего шума, потому что она была счастлива.

В то лето, когда мне исполнилось пятнадцать, она казалась счастливее, чем когда бы то ни было. Почему — я понял сильно позднее. В воду она зашла в самый последний вечер наших каникул.

До той ночи Дина была искоркой — озорной, упрямой девчонкой, всегда готовой пронзительно захихикать, причем так, что вы начинали смеяться вместе с ней. Позднее врачи предупреждали нас, чтобы мы следили за «эмоциональными последствиями». Сейчас ее — а скорее всего и нас тоже — сразу бы отправили к психотерапевту, но на дворе стояли восьмидесятые, и наша страна по-прежнему считала, что психотерапия — развлечение для богатеньких, которым на самом деле нужен хороший пинок под зад. Мы следили, и это у нас отлично получалось: поначалу мы круглые сутки по очереди сидели у постели Дины, пока она дергалась и бормотала во сне. Однако она, казалось, чувствовала себя не хуже, чем мы с Джери, и куда лучше, чем наш отец. Она сосала большой палец, много плакала, но постепенно вернулась в норму — по крайней мере насколько мы могли понять. Однажды утром она засунула мне под одеяло мокрую тряпку; я проснулся, а она бросилась наутек, визжа от восторга. В тот день Джери поставила свечку Деве Марии в благодарность за исцеление Дины.

Я тоже поставил свечку, до последнего надеялся на лучшее — и убеждал себя, что верю в него. Однако я знал, что такая ночь не проходит бесследно, и оказался прав. Эта ночь нашла в Дине самое уязвимое место, забралась в него, свернулась в комочек и стала ждать — ждала много лет, — а разжирев, проснулась и прогрызла себе путь на поверхность.

Если у Дины начинался приступ, мы никогда не оставляли ее одну. Время от времени ей каким-то образом удавалось заблудиться по дороге ко мне или к Джери; она приходила к нам в синяках, а однажды — с клоком выдранных с корнем волос. Каждый раз мы с Джери пытались выяснить у нее, что произошло, но на удачу особо не рассчитывали.

Я почти решил позвонить на работу и сказаться больным. Телефон уже лежал у меня в руке, и я был готов набрать номер отдела и сообщить, что подхватил мерзкий кишечный грипп от племянницы и теперь не могу отойти от унитаза. Знаю, все бы подумали, что меня остановила мысль о немедленном крахе карьеры, но на самом деле от этого звонка меня удержала возникшая перед глазами картинка: Пэт и Дженни Спейн сражаются не на жизнь, а на смерть, в одиночку, решив, что мы их бросили. Я не смог бы жить, если бы в итоге это оказалось правдой.

Когда до четырех оставалось минуты две, я вошел в спальню, перевел мобильник в тихий режим и стал смотреть на экран — до тех пор пока на нем не высветилось имя Ричи. Снова ничего. Судя по голосу, он уже засыпал.

— Если до пяти ничего не произойдет, можешь сворачиваться, — сказал я. — Передай как-бишь-ее-там и остальным «летунам», пусть вздремнут немного, а в полдень возвращаются. Ты ведь еще пару часов протянешь, да?

— Без проблем. Кофеиновые таблетки остались. — Возникла пауза, он определенно подбирал нужные слова. — Я… увижу вас в больнице, да? Или…

— Да, сынок, увидишь. Ровно в шесть. Скажи как-бишь-его-там, чтобы подбросил тебя до дома. И не забудь позавтракать — когда приступим к делу, времени на чай с гренками не будет. До скорого.

Я принял душ, побрился, нашел чистую одежду и быстро съел миску мюсли — так тихо, как только мог. Затем нацарапал записку Дине: «Доброе утро, соня! Мне нужно на работу, но скоро вернусь. А ты пока поешь, что найдешь в кухне, почитай/послушай/посмотри, что стоит на полках, прими душ — вся квартира в твоем распоряжении. Если возникнут проблемы или захочется поболтать, звони мне/Джери. М.»

Записку я оставил на кофейном столике, на полотенце с еще одним батончиком гранолы. Никаких ключей. Я долго об этом думал, и в конце концов все свелось к выбору — рискнуть ли пожаром в квартире, пока Дина взаперти, или тем, что она пойдет гулять темными улочками и наткнется на кого-нибудь не того. Была не та неделя, чтобы верить в людей или в удачу, но если меня зажать в угол, я всегда выбираю удачу.

Дина изогнулась на диване, и я застыл, но потом вздохнула и еще глубже закопалась в подушки. Из-под одеяла свисала рука — молочно-бледная, с нечеткими красными полукружиями — отпечатками укусов. Я накрыл ее одеялом. Затем надел пальто, выскользнул из квартиры и защелкнул дверные замки.

8

Без четверти шесть Ричи уже ждал меня у здания больницы. В обычной ситуации я бы прислал кого-нибудь из полицейских: формально мы прибыли сюда только для того, чтобы опознать погибших, и это время я мог потратить с большей пользой, — однако для Ричи это было первое дело, так что ему стоило посмотреть на вскрытие — в противном случае о нем пошли бы слухи. Кроме того, Купер любит, чтобы ты на это смотрел, и если бы Ричи удалось ему понравиться, мы при необходимости могли бы в будущем пройти без очереди.

На улице стояла та холодная полутьма перед самым рассветом, которая высасывает из костей последние силы. Ветер покусывал кожу. Над входом в больницу моргал белый огонек. Ричи прислонился к перилам, держа в каждой руке по бумажному стакану промышленных размеров и пиная комок фольги. Напарник был бледен, а под глазами виднелись мешки, но по крайней мере не спал. Еще на нем была чистая рубашка — столь же дешевая, как и прежняя, — но мысленно я похвалил его за то, что вообще про нее подумал. Он даже мой галстук не забыл повязать.

— Здрасте. — Ричи протянул мне один из стаканов. — Я подумал, вам это понадобится. Правда, на вкус как мыло. Из больничной столовки.

— Спасибо. Наверное, — ответил я. Все-таки это был кофе, плюс-минус. — Как прошла ночь?

Он пожал плечами:

— Было бы лучше, если бы показался наш парень.

— Терпение, сынок. Рим не сразу строился.

Ричи снова пожал плечами и перевел взгляд на фольгу, которую пинал все сильнее. Я вдруг сообразил, что ему хотелось уже с утра презентовать мне нашего парня — скрученного и готового к обжарке, принести добычу и доказать, что он настоящий мужчина.

— А вот криминалисты говорят, что успели сделать кучу всего.

— Отлично. — Я прислонился к ограждению рядом с ним и попытался влить в себя кофе: стоит один раз зевнуть, и Купер живо выставит тебя за дверь. — Как действовали «летуны» в патруле?

— Супер. Они встретили несколько машин на въезде в городок, но все номера оказались зарегистрированы в Оушен-Вью — просто люди возвращались домой. В одном из домов напротив собралась толпа подростков — принесли пару бутылок, врубили музыку погромче. Примерно в полтретьего по округе медленно ездила машина, но за рулем была женщина, а на заднем сиденье плакал младенец, и парни решили, что она его укачивает. Это все.

— Думаешь, кого-то подозрительного они бы заметили?

— Ну да, разве что ему очень сильно повезло.

— Журналисты больше не появлялись?

Ричи покачал головой:

— Я думал, что они нагрянут к соседям, однако нет.

— Наверное, ищут родных — это кусок посочнее. Похоже, у нашего пресс-отдела пока все под контролем. Я просмотрел утренние выпуски: там только то, что мы уже знаем, и ни слова о том, что Дженни Спейн жива. Однако долго держать это в секрете не получится, так что парня надо брать как можно быстрее.

На всех первых полосах были огромные кричащие заголовки и фотография Эммы и Джека, похожих на белокурых ангелов. Убийцу мы должны найти за неделю, максимум две — иначе пресса изобразит нас никчемными дилетантами и главный инспектор будет очень недоволен.

Ричи начал что-то говорить, но на середине фразы зевнул.

— Ты поспал хоть немного? — спросил я.

— Не-а. Мы собирались дежурить посменно, но, знаете, за городом офигительно шумно. Все разговоры про тишину и покой — полный бред. Там море, там сотня летучих мышей устроила вечеринку, по дому бегают мыши или другое зверье. И еще какая-то большая тварь пошла прогуляться по дороге — шуршала травой словно танк. Я пытался разглядеть ее с помощью очков ночного видения, но она успела скрыться за домами.

— Что, слишком страшно для тебя?

Ричи криво усмехнулся:

— В штаны я все-таки не наложил. Все равно я хотел бодрствовать. На всякий случай.

— Я бы тоже так сделал. Как себя чувствуешь?

— Нормально. Немного разбит, но на вскрытии не отрублюсь.

— Если где-нибудь поспишь пару часов по ходу дела, сможешь выдержать еще одну ночь?

— Еще чуть-чуть вот этого, — он наклонил стакан с кофе, — и порядок. Так же как и в прошлый раз?

— Нет. Безумие, друг мой, это когда ты повторяешь что-то снова и снова, надеясь получить другой результат. Если наш парень не клюнул на приманку вчера, то устоит перед ней и сегодня. Нам нужна другая наживка.

Ричи удивленно посмотрел на меня:

— Да? Мне казалось, что мы все неплохо устроили. Еще пару ночей, и мы его поймаем.

— Благодарю за доверие. — Я отсалютовал ему стаканчиком. — Но дело в том, что я недооценил нашего мальчика. Мы его не интересуем. Кое-кого из них так и тянет к полицейским, они любым способом пытаются встрять в расследование; сделай шаг — и наткнешься на мистера Помощника. Нет, наш парень не таков, иначе мы бы его уже сцапали. На нас — и на действия криминалистов — ему плевать. Но ты ведь знаешь, чем он очень интересуется, верно?

— Спейнами?

— Ты получаешь десять очков. Да, Спейнами.

— Но ведь у нас нет Спейнов. Ну то есть Дженни, да, но…

— Даже если бы Дженни готова была нам помочь, я хочу как можно дольше держать ее в секрете. Однако у нас есть как-бишь-ее, та девочка — как в самом деле ее зовут?

— Оутс. Детектив Джанин Оутс.

— Да, она. Может, ты и не заметил, но издалека, в правильной обстановке, детектив Оутс вполне сойдет за Фиону Рафферти. Тот же рост, та же комплекция, цвет волос — к счастью, детектив Оутс гораздо аккуратнее, но, думаю, при необходимости способна немного побыть замарашкой. Ей бы еще красное пальто, и тогда их с Фионой мать родная не отличит. Конечно, они совсем не похожи, но чтобы это заметить, нужно вглядываться, а для этого необходим хороший пункт наблюдения и бинокль.

— Мы снова сваливаем в шесть, и она подъезжает? А в нашем автопарке есть желтый «фиат»?

— Не уверен, но ее может высадить патрульная машина. Она заходит в дом, проводит там вечер, делая то, что делала бы Фиона, и притом действует максимально заметно: растерянно бродит по дому, читает бумаги Пэта и Дженни и так далее. А мы ждем.

Ричи выпил кофе, невольно морщась при каждом глотке.

— По-вашему, он знает Фиону?

— Да, черт побери, это вполне вероятно. Не забывай, нам неизвестно, как именно он познакомился со Спейнами: возможно, в этом участвовала Фиона. Но даже если нет — она скорее всего не была в доме несколько месяцев, — может, он стал наблюдать за ними гораздо раньше.

На горизонте появились очертания невысоких холмов. Где-то за ними первые лучи солнца двигались по берегу Брокен-Харбора, проникали в пустые дома и в самый пустой из них. На часах без пяти шесть.

— Ты когда-нибудь присутствовал на вскрытии? — спросил я.

Ричи покачал головой:

— Все когда-то бывает в первый раз.

— Да, но обычно все по-другому. Жуткое будет зрелище. Тебе нужно это увидеть, но если ты не готов, скажи об этом сейчас. Объясним, что ты отсыпаешься после засады.

Ричи смял бумажный стаканчик и резким движением кисти бросил в мусорную корзину.

— Пошли, — сказал он.

* * *

Морг располагался в подвале больницы, маленьком, с низкими потолками, где в цемент между кафельными плитками втоптана не только грязь, а быть может, что и похуже. Воздух здесь холодный, сырой, неподвижный.

— Детективы. — Купер окинул взглядом Ричи и ухмыльнулся в предвкушении. Куперу лет пятьдесят, но в свете трубок, на фоне белого кафеля и металла он казался древним стариком, серым и сморщенным, как инопланетянин, вышедший из чьей-то галлюцинации с щупами и зондами наготове. — Рад вас видеть. Полагаю, мы начнем с мужчины: красота уступит дорогу зрелости.

Стоявший за ним ассистент — плотный, бесстрастный — с жутким скрежетом выдвинул контейнер. Ричи еле заметно поежился.

Они сломали печать на мешке и расстегнули «молнию», явив нам Пэта Спейна в затвердевшей от высохшей крови пижаме. Потом сфотографировали его в одежде и голым, взяли образец крови, сняли отпечатки пальцев, отщипнули пинцетом кусочки кожи и отстригли ногти для анализа ДНК. Затем ассистент повернул поднос с инструментами так, чтобы тот оказался под рукой Купера.

Вскрытие — страшная штука и всегда застает новичков врасплох: они ожидают увидеть осторожные действия, точные разрезы крошечными скальпелями, а вместо этого видят хлебные ножи, режущие грубо и небрежно, и кожу, которую сдирают словно обертку. Купер за работой похож не на хирурга, а на мясника. Ему не нужно минимизировать длину разрезов и затаив дыхание делать надрез так, чтобы не задеть артерию. Плоть, с которой работает Купер, уже потеряла всякую ценность, и когда он закончит, это тело никому и никогда не понадобится.

Ричи держался молодцом — не дернулся, когда секатор разрезал грудную клетку Пэта, когда Купер снял Пэту кожу с лица и когда в воздухе появился легкий кислый запах распиливаемых костей черепа. Он вздрогнул только один раз, когда брошенная ассистентом печень с хлюпаньем приземлилась на весы.

Купер действовал ловко и эффективно, диктуя результаты в висящий микрофон и не обращая на нас внимания. За три-четыре часа до смерти Пэт съел бутерброд с сыром и немного чипсов. Следы жира в артериях и в районе печени указывали на то, что ему стоило бы есть меньше чипсов и делать больше физических упражнений. Никаких видимых симптомов болезней, никаких дефектов, если не считать старого перелома ключицы и утолщенных ушей, — возможно, эти травмы он получил, играя в регби.

— Шрамы здорового человека, — тихо сказал я Ричи.

Наконец Купер выпрямился.

— В общем, — довольно произнес он, обращаясь к нам, — я должен заметить, что мое предварительное заключение оказалось правильным. Как вы помните, я утверждал, что причиной смерти стала либо эта рана, — он поддел скальпелем разрез в центре груди Спейна, — либо эта. — Тычок в сторону разреза под ключицей. — Фактически каждая из них могла стать фатальной. В первом случае лезвие отскочило от угла грудины, задев легочную вену.

Он аккуратно завернул лоскут кожи, зажав его между большим и указательным пальцами, и навел скальпель, чтобы мы с Ричи увидели, о чем он говорит.

— При отсутствии других ран и медицинской помощи данное ранение привело бы к смерти приблизительно через двадцать минут. Рана вызвала кровотечение в грудной полости, и жертва умерла бы от потери крови. Однако эта цепочка событий была нарушена.

Он отпустил кожу обратно и потянулся, чтобы подцепить лоскут под ключицей.

— Вот рана, которая стала смертельной. Лезвие вошло между третьим и четвертым ребрами, в области средней ключичной линии, и вызвала сантиметровый разрыв в правом желудочке сердца. Вероятно, кровопотеря была быстрой и обширной. Падение кровяного давления привело бы к потере сознания в течение пятнадцати-двадцати секунд и к смерти примерно двумя минутами позже. Смерть наступила от потери крови.

Значит, Пэт никак не мог избавиться от оружия. Бросив скальпель на поднос с инструментами, Купер кивнул ассистенту, который, тихонько напевая, вдевал нитку в толстую кривую иглу.

— А род смерти? — спросил я.

Купер вздохнул:

— Насколько я понимаю, сейчас вы считаете, что в момент смерти в доме находился пятый человек.

— Об этом свидетельствуют улики.

— Хм. — Купер щелчком стряхнул что-то невидимое со своего халата. — Уверен, это заставляет вас предположить, что данный субъект, — кивок в сторону Пэта Спейна, — был убит. К сожалению, некоторые из нас не обладают подобной роскошью — делать предположения. Все раны могли быть нанесены как нападавшим, так и самой жертвой. Род смерти не определен — либо убийство, либо самоубийство.

Представитель защиты будет в восторге от подобного заявления.

— Тогда давайте пока оставим пропуск в отчете и вернемся, когда у нас будет больше улик. Если под ногтями обнаружат чью-то ДНК…

— Род смерти не определен, — сказал Купер в микрофон, даже не давая себе труда повернуться ко мне, и с усмешкой взглянул на Ричи. — Не печальтесь, детектив Кеннеди, ведь по вопросу о роде смерти следующей жертвы вряд ли возникнут сомнения.

Эмма Спейн выехала из ящика, аккуратно завернутая в простыни словно в саван. Ричи дернулся, и я услышал шорох — он быстро почесался, засунув руку в карман. Две ночи назад ее укрыли этими же простынями и поцеловали, пожелав хороших снов. Если он начнет думать об этом, уже к Рождеству у меня будет новый напарник. Я чуть сдвинулся вбок, слегка толкнул Ричи локтем и откашлялся. Купер пронзил меня взглядом, однако Ричи понял намек и замер. Ассистент развернул простыни.

Я знаю детективов, которые умеют расфокусировать зрение в ходе вскрытия. Купер расчленяет мертвых детей, пытаясь обнаружить следы насилия, а в это время следователь напряженно вглядывается в размытое пятно. Но я смотрю. Не мигая. Жертвы не выбирали, терпеть им то, что с ними делают, или нет. По сравнению с ними я в привилегированном положении, поэтому нечего еще и раздумывать о своей нежной и ранимой душе.

С Эммой было хуже, чем с Патриком, и не только из-за ее юного возраста, но и из-за того, что тело оказалось нетронутым. Можете считать меня извращенцем, но, по-моему, чем хуже раны, тем легче вскрытие. Если труп похож на тушу, которую привезли с бойни, то Y-образный надрез и хруст костей черепа большого впечатления не производят. Тогда на повреждениях можно фокусироваться, они превращают человека в экземпляр, с которым связаны животрепещущие вопросы и улики. Но Эмма была просто маленькой девочкой с нежными подошвами и веснушчатым курносым носом; из-под ее задравшейся пижамы виднелся пупок. Я был готов поклясться, что еще немного — и она проснется, оживет, надо просто шепнуть ей нужные слова, прикоснуться к нужной точке. А Купер собирался сотворить с ней от нашего имени гораздо более страшное зверство, чем ее убийца.

Ассистент снял с ее рук бумажные пакеты — их надевают для сохранения улик, — и Купер наклонился над ней со шпателем, чтобы собрать материал из-под ногтей.

— А! — вдруг воскликнул он. — Любопытно.

Взяв пинцет, он что-то сделал с ее правой рукой и выпрямился, подняв инструмент повыше.

— Это, — произнес он, — было между указательным и средним пальцами.

Четыре тонких светлых волоска. Блондин, склонившийся над розовой постелью, украшенной оборками, сопротивляющаяся девочка…

— Этого хватит для анализа ДНК? — спросил я.

Купер улыбнулся, не разжимая губ:

— Успокойтесь, детектив. Разумеется, мы должны произвести микроскопические исследования, но, судя по цвету и структуре, эти волоски, вполне вероятно, находились на голове самой жертвы. — Он бросил их в пакет для вещдоков, достал перьевую авторучку и что-то нацарапал на ярлычке. — Если допустить, что улики подтвердят первоначальную версию об удушении, я бы предположил, что подушкой или другим орудием преступления ее руки были прижаты по бокам головы и что незадолго до потери сознания она, не имея возможности вцепиться в нападавшего, тянула себя за волосы.

В этот момент Ричи вышел — просто развернулся и ушел, закрыв за собой дверь. Хорошо еще, что по стене кулаком не врезал и не сблевал.

Ассистент захихикал. Купер бросил на дверь долгий холодный взгляд.

— Прошу прощения за детектива Куррана, — сказал я.

Купер перевел взгляд на меня.

— Я не привык, — сказал он, — чтобы мои вскрытия прерывали без веских причин. У вас или у вашего коллеги такая причина есть?

Надежды на то, что Ричи понравится Куперу, пошли прахом, и это было еще не самое страшное: если Ричи не вернется в морг и не досмотрит вскрытие до конца, в отделе его высмеют так, что подначки Куигли покажутся детскими шалостями. Ему дадут прозвище, которое останется с ним на всю жизнь. Купер скорее всего промолчит — сплетничать он считает ниже своего достоинства, — но, судя по блеску в глазах ассистента, ему уже не терпелось с кем-нибудь поделиться.

Пока Купер занимался внешним осмотром, я держал рот на замке. Слава богу, больше никаких неприятных сюрпризов. Рост Эммы чуть выше среднего, вес средний, и, насколько мог судить Купер, девочка была абсолютно здорова. Никаких переломов, шрамов, ожогов, никаких следов насилия — ни физического, ни сексуального. Зубы чистые и здоровые, ни одной пломбы; ногти чистые, короткие. Ее недавно подстригли. В общем, всю свою недолгую жизнь она провела, окруженная заботой.

Ни конъюнктивальных кровотечений, ни ссадин на губах там, где что-то прижали ко рту, — никаких следов того, что именно делал с ней убийца.

— Хм, — вдруг промычал Купер, посветив Эмме в рот фонариком, словно лечащий врач. Он отклонил ее голову назад, снова потянулся за пинцетом и засунул его глубоко в глотку Эммы. — Если я правильно помню, на постели жертвы лежало несколько декоративных подушек, на которых разноцветной шерстью были вышиты антропоморфные животные.

Котята и щенки, глядящие на тебя в свете фонарика.

— Верно, — ответил я.

Изящным движением Купер извлек пинцет.

— В таком случае, — проговорил он, — я полагаю, что мы получили доказательства того, каким именно образом наступила смерть.

Клочок шерсти, мокрый и темный — он станет розовым, когда высохнет. Я вспомнил острые ушки котенка и щенка с высунутым языком.

— Как вы только что видели, при удушении остается так мало следов, что диагностировать его с точностью невозможно. Однако в данном случае — если этот клочок шерсти соответствует той, что на подушках, — я без каких-либо затруднений заявлю, что жертву задушили одной из подушек, которые лежали на ее постели. Возможно, криминалистам удастся идентифицировать и само орудие убийства. Она умерла либо от кислородного голодания, либо от вызванной им остановки сердца. Род смерти — убийство.

Он бросил клочок в пакетик и, закрывая его, кивнул и удовлетворенно улыбнулся.

Вскрытие не дало ничего нового: здоровая девочка без каких-либо признаков болезней или повреждений. В желудке Эммы находился частично переваренный ужин: говяжий фарш, картофельное пюре, овощи и фрукты (картофельная запеканка с фруктовым салатом на десерт — и то и другое съедено приблизительно за восемь часов до смерти). Спейны казались мне семьей, которая ужинает за одним столом, и я не мог понять, почему в тот вечер Пэт и Эмма ели разные блюда. Впрочем, это была мелочь, объяснение которой можно искать вечно. Скажем, Пэта подташнивало, и поэтому он не стал есть запеканку, или девочке на ужин дали то, от чего она отказалась за обедом. Красное цунами убийства сметало с дороги незначительные детали вроде этой.

Когда ассистент начал ее зашивать, я спросил:

— Доктор Купер, не дадите мне две минуты на то, чтобы привести детектива Куррана? Он непременно захочет увидеть остальное.

Купер снял окровавленные перчатки.

— Не понимаю, почему у вас сложилось подобное впечатление. У детектива Куррана были все шансы увидеть остальное, как вы это называете, однако он, очевидно, считает себя выше таких банальностей.

— Детектив Курран прибыл сюда, просидев всю ночь в засаде. Организм потребовал свое, как это всегда бывает, но детектив не вернулся, поскольку не хотел снова вас прерывать. Не следует наказывать его за то, что он провел на службе двенадцать часов подряд.

Полный отвращения взгляд Купера говорил: неужели нельзя придумать что-нибудь поинтереснее?

— Даже если у детектива Куррана проблемы с кишечником, меня это не касается. — Он отвернулся, чтобы бросить перчатки в бак для биологических отходов. Лязг крышки дал понять, что разговор окончен.

— Детектив Курран должен присутствовать на вскрытии Джека Спейна, — спокойно ответил я. — По-моему, это важно. Я прилагаю все усилия, чтобы расследование шло полным ходом, и мне хотелось бы думать, что моему примеру последуют и остальные.

Купер неторопливо развернулся. Взгляд у него был словно у акулы.

— Позвольте полюбопытствовать: вы пытаетесь учить меня тому, как вести вскрытие?

— Нет, — возразил я, и глазом не моргнув. — Я объясняю вам, как я веду расследование.

Его рот сжался плотнее, чем кошачий анус, но, в конце концов, Купер повел плечами.

— Следующие пятнадцать минут я потрачу на диктовку заметок об Эмме Спейн, а затем перейду к Джеку Спейну. Тот, кто будет находиться в комнате, когда я приступлю к работе, может остаться. Все прочие не должны входить в помещение, чтобы не помешать проведению еще одного вскрытия.

Мы оба понимали, что рано или поздно мне придется за это заплатить.

— Спасибо, доктор. Я вам очень признателен.

— Поверьте, детектив, благодарить меня незачем: я ни на йоту не отступлю от заведенного порядка — ни ради вас, ни ради детектива Куррана. И раз уж речь зашла о заведенном порядке, я должен сообщить, что не разговариваю на посторонние темы в промежутках между вскрытиями.

Он отвернулся и снова начал диктовать в микрофон.

Уходя, я — за спиной у Купера — привлек внимание ассистента и указал на него пальцем. Тот попытался изобразить оскорбленную невинность (что ему совсем не шло), однако я продолжал смотреть на него до тех пор, пока он не отвел взгляд. Если пойдут слухи, он знает, кого я буду искать.

На траве еще лежал иней, но свет уже стал жемчужным, бледно-серым: наступило утро. Больница начала готовиться к новому дню. Две пожилые женщины в своих лучших пальто шли вверх по лестнице, поддерживая друг друга, и громко обсуждали проблемы, о которых я бы предпочел ничего не знать. Какой-то парень в халате курил у дверей.

Ричи сидел на невысокой ограде недалеко от входа и рассматривал свои ботинки. Руки он засунул в карманы серого пиджака — вполне пристойного, кстати, — однако на нем он смотрелся словно джинсовая куртка.

Моя тень упала на него, но он не взглянул в мою сторону.

— Извините, — сказал Ричи.

— Не за что извиняться — по крайней мере, передо мной.

— Он закончил?

— Закончил с Эммой. Скоро перейдет к Джеку.

— Боже мой, — тихо сказал Ричи, глядя на небо — то ли молясь, то ли проклиная.

— Дети — это жесть. Тут ничего не попишешь. Все мы делаем вид, что ничего такого не происходит, однако это действует на всех — и притом каждый раз.

— Я думал, что выдержу. Я был уверен в этом.

— Так и надо. Думай о позитиве; на нашей работе сомнения убивают.

— Со мной никогда такого не случалось, честное слово. На месте преступления все было супер. Никаких проблем.

— Да, все было супер. Место преступления — другое дело: там сначала приходишь в ужас, но потом все худшее уже позади. Это зрелище тебя не преследует.

Ричи сглотнул, и я увидел, как дрогнул его кадык.

— Наверное, я не гожусь для этой работы, — сказал он так, будто ему больно выговаривать слова.

— Ты уверен, что хочешь быть следователем?

— Всю жизнь мечтал. В детстве увидел передачу по телику — документальный фильм, а не какую-то выдуманную фигню. — Быстрый взгляд в мою сторону — проверить, не смеюсь ли я над ним. — Какое-то старое дело — в сельской местности убили девушку. Детектив рассказывал о том, как они нашли убийцу. Я подумал, что этот парень — самый умный человек, которого я видел, понимаете? Он был куда умнее профессоров и всех прочих, потому что он добивался результатов. И я решил: вот оно, вот то, чем я хочу заниматься.

— И сейчас ты учишься. Я же говорил вчера — тебе нужно время. Не жди, что все получится в первый же день.

— Угу. Возможно, этот ваш Куигли прав — мне нужно валить к чертовой матери обратно в транспортный отдел, арестовывать таких же лопухов, как я.

— Он это говорил вчера, когда я был у старшего?

Ричи провел рукой по волосам.

— Не важно, — устало сказал он. — На Куигли мне плевать — ну разве что он окажется прав.

Я стряхнул пыль с участка стены и сел рядом.

— Ричи, сынок, я хочу тебя кое о чем спросить.

Он повернулся ко мне. На лице у него снова появилось выражение «съел что-то не то», и я испугался, что его вырвет на мой костюм, но все же решил рискнуть.

— Ты, наверное, знаешь, что у меня самая высокая раскрываемость в отделе.

— Да, я сразу это узнал. Когда старший инспектор отправил меня к вам, я только порадовался.

— И теперь, когда у тебя был шанс увидеть меня за работой, скажи — откуда берется такая раскрываемость?

Ричи, похоже, чувствовал себя не в своей тарелке: было ясно, что он задавал себе тот же вопрос и не смог найти ответа.

— Может, дело в том, что я самый умный в отделе?

Он то ли пожал плечами, то ли замялся.

— Откуда я знаю?

— Иными словами — нет. Может, я ясновидящий — один из тех, кого показывают по телевизору?

— Я же сказал: откуда…

— Откуда ты знаешь. Точно. Тогда я отвечу за тебя: мозг и инстинкты у меня не лучше, чем у всех остальных.

— Я так не говорил.

В тусклом утреннем свете его лицо казалось узким, встревоженным — и отчаянно молодым.

— Знаю. Но это дела не меняет: я не гений. Да, я хотел бы им быть, и какое-то время мне казалось, что я особенный. В этом я не сомневался.

Ричи настороженно следил за мной, пытаясь решить, отчитывают его или нет.

— А когда…

— Когда я понял, что я не супермен?

— Ну да. Наверно.

Зеленые пятна холмов то появлялись из тумана, то исчезали. Понять, где кончается земля и начинается небо, было невозможно.

— Значительно позднее, чем следовало, — ответил я. — Точно не помню. Скажем так: это стало очевидно, когда я повзрослел и поумнел. Я делал ошибки, которых можно было избежать, пропускал то, что супермен бы заметил. И, что самое главное, мне довелось работать с парнями, на которых я хотел быть похожим. И оказалось, что я достаточно смышлен, чтобы заметить разницу между ими и мной. Умен настолько, чтобы осознать нехватку ума.

Ричи промолчал, но слушал внимательно, и выражение настороженности все больше проявлялось на его лице. Он почти стал похож на полицейского.

— Неприятно было осознать, что во мне нет ничего особенного, — сказал я. — Но повторяю: нужно работать с тем, что есть, иначе тебя неизбежно ждет провал.

— Значит, показатель раскрываемости…

— Показатель раскрываемости такой по двум причинам: потому что я работаю как проклятый и потому что сохраняю контроль — над ситуацией, над свидетелями, над подозреваемыми и, что самое главное, над собой. Если тебе это по силам, остальное можно компенсировать. Если нет, если ты теряешь контроль, то вся твоя гениальность не имеет значения — хоть сразу собирай вещи и иди домой. Забудь про галстук, про методы допроса, забудь все, о чем мы говорили последние две недели. Все это — просто симптомы. Докопайся до сути того, что мы обсуждали, и все сведется к одному — к контролю. Понимаешь, о чем я?

Губы Ричи сжались в прямую линию; именно это я и хотел увидеть.

— Сэр, я умею контролировать ситуацию. Просто Купер застал меня врасплох, вот и все.

— Значит, не позволяй заставать себя врасплох.

Он прикусил щеку.

— Да. Хорошо. Это больше не повторится.

— Не сомневаюсь. — Я похлопал его по плечу. — Ричи, думай о хорошем. Вполне возможно, что это худшее утро в твоей жизни, а ты ничего, живой. Если ты на работе всего две недели и уже понимаешь, что не супермен, значит, тебе крупно повезло.

— Возможно.

— Уж поверь мне. Теперь остаток карьеры ты сможешь посвятить тому, чтобы стать таким, каким хочешь быть. Это дар судьбы, друг мой. Воспользуйся им.

В больницу стали прибывать первые пострадавшие: парень в комбинезоне прижимал к ладони пропитанную кровью тряпку, испуганная девушка с узким лицом несла оцепенелого малыша. Время перерыва истекало, однако решение должен был принять не я, а Ричи.

— В отделе мне никогда этого не забудут, так? — спросил он.

— Не беспокойся, я обо всем позабочусь.

Впервые с начала нашего разговора он развернулся и посмотрел мне прямо в глаза:

— Не хочу, чтобы вы за мной присматривали. Я не ребенок и сам могу за себя постоять.

— Ты — мой напарник. Я должен быть на твоей стороне.

Эти слова удивили его настолько, что он даже переменился в лице. Немного подумав, он кивнул.

— Я еще могу?.. Ну то есть доктор Купер разрешит мне вернуться?

Я взглянул на часы:

— Если поторопимся, то да.

— Отлично. — Глубоко вздохнув, Ричи пригладил волосы и встал. — Идем.

— Молодчина. И знаешь…

— Да?

— Этот случай — просто ерунда, забудь о нем. У тебя есть все задатки для того, чтобы работать в отделе по расследованию убийств.

Он кивнул.

— Но я все равно приложу все усилия. Спасибо, детектив Кеннеди. Спасибо. — Он поправил галстук, и мы — плечом к плечу — пошли обратно в больницу.

* * *

Ричи продержался до конца вскрытия. Оно выдалось скверным: Купер не торопился, делал все, чтобы мы вдоволь нагляделись на каждую жуткую подробность, и если бы Ричи хоть раз отвел глаза, ему была бы крышка. Но он выдержал — наблюдал спокойно, не дергаясь, даже почти не мигая. Джек оказался здоровым упитанным ребенком, крупным для своих лет, и, судя по коркам царапин на коленях и локтях, вел весьма активный образ жизни. Примерно в то же время, что и Эмма, он съел запеканку и фруктовый салат. Осадок за ушами указывал на то, что вечером Джека купали: он сильно вертелся, и смыть весь шампунь не удалось. Затем он отправился спать, а посреди ночи его кто-то убил — вероятно, задушил подушкой, правда, на этот раз доказательств не было. Купер не обнаружил на теле травм, нанесенных при самозащите, однако, по его словам, это ничего не значило — Джек мог умереть во сне или же последние секунды жизни кричал в подушку, которая помешала ему сопротивляться. Ричи осунулся, будто после входа в морг похудел на десять фунтов.

Когда мы выбрались, уже настало время обеда, однако есть нам не хотелось. Туман испарился, но было по-прежнему темно: небо затянули тяжелые холодные облака, а холмы на горизонте приобрели мрачный зеленоватый оттенок. Поток людей у входа в больницу усилился. «Скорая» привезла юношу в «косухе», одна нога у него была вывернута под странным углом. Стайка девушек в халатах и брюках, которые носят хирурги, заливалась смехом, передавая друг другу чей-то мобильник.

— Ты справился. Молодчина, детектив.

Ричи издал странный звук — нечто среднее между кашлем и отрыжкой. Я быстро отстранился, но он вытер рот ладонью и взял себя в руки.

— Да, почти.

— Сейчас ты думаешь, что перед сном надо будет опрокинуть пару стаканчиков виски. Не делай так. Последнее, что тебе нужно, — это видеть кошмары и не иметь возможности проснуться.

— О Боже, — прошептал Ричи.

— Помни про главный приз. В тот день, когда наш мальчик получит пожизненное, тебе будет приятно думать о том, что ты сделал все как нужно.

— Это только в том случае, если мы его возьмем. А если нет…

— Никаких «если» — это не мой метод. Мы найдем этого парня.

Ричи по-прежнему смотрел в пустоту. Чтобы дать ему отдышаться, я снова поудобнее устроился на стене и вытащил мобильник.

— Давай узнаем, что творится в реальном мире, — сказал я, когда телефон зазвонил. Ричи стряхнул с себя оцепенение и подошел ко мне.

Сначала я связался с отделом: О'Келли непременно захочет получить полный отчет и сказать мне, чтобы я перестал страдать фигней и уже кого-нибудь поймал. Я не против, но мне нужно подготовиться. Поисковики нашли небольшую заначку гашиша, женскую бритву и коробку из-под печенья. Водолазы обнаружили насквозь ржавый велосипед и кучу строительного мусора; поиски еще не закончились, однако течение было настолько сильное, что мелкие предметы скорее всего за пару часов унесло в море. Бернадетта выделила нам комнату — одну из хороших, со множеством столов, с доской нормальных размеров и работающим DVD и видеоплеером, чтобы смотреть записи камер слежения и домашние записи Спейнов. Пара «летунов» уже вешала на стены фотографии с места преступления, карты и документы, а также готовила список дежурств для «горячей линии». Остальным предстояла долгая работа — опросить всех, кто когда-либо встречался со Спейнами. Какой-то «летун» разыскал родителей друзей Джека из детского сада: большинство из них ничего не слышали о Спейнах с июня, когда сад закрылся на лето. Одна из мам сказала, что Джек пару раз заходил поиграть с ее сыном, но в августе Дженни перестала отвечать на звонки — что, по мнению женщины, было совсем на нее не похоже.

— Итак, — вздохнул я, отключившись, — кто-то из сестер лжет: Фиона или Дженни — выбирай. Молодец, что подметил. Кроме того, летом Дженни как-то странно вела себя с друзьями Джека. Это требует объяснений.

Теперь, когда Ричи мог на чем-то сконцентрироваться, он стал выглядеть лучше.

— А вдруг эта женщина просто чем-то разозлила Дженни?

— Или Дженни стыдилась того, что пришлось забрать Джека из сада. Но, возможно, ее беспокоило другое — скажем, муж этой женщины отнесся к Дженни слишком дружелюбно или кто-то из сотрудников детсада чем-то напугал Джека, и Дженни не знала, как поступить… В любом случае это нужно прояснить. Запомни правило номер два или какое оно там: странное поведение — это подарок для нас.

Только я собрался прослушать сообщения на автоответчике, телефон зазвонил. Компьютерный гений, Киеран или как его там, не дал мне даже сказать «алло».

— Ну вот, я тут пытаюсь восстановить журнал браузера — узнать, что там такого, зачем его понадобилось удалять. И если честно, пока что я немного разочарован.

— Секунду. — Я убедился в том, что поблизости никого нет, и включил громкую связь. — Продолжай.

— Я вытащил несколько ссылок, однако это всего лишь «иБэй», какой-то форум мамаш, пара спортивных форумов, садовый и еще один сайт, который торгует женским бельем. Мне было весело, но вам это вряд ли пригодится. Я-то надеялся найти, даже не знаю, контрабанду, собачьи бои или еще что. Понятия не имею, зачем ваш чувак решил удалить размер лифчика жертвы.

Судя по голосу, он был больше заинтригован, чем разочарован.

— Размер лифчика, наверное, нам и ни к чему. А вот форумы — это совсем другая история. У Спейнов были проблемы в киберпространстве? Может, они кого-то разозлили и тот начал их доставать?

— Откуда я знаю? Если мне и удается найти сайт, я же не могу проверить, что именно они там делали. На каждом форуме по нескольку тысяч пользователей; даже если мы предположим, что жертвы там зарегистрировались, а не просто читали, то я все равно не знаю, кого нужно искать.

— У них ведь был файл со всеми паролями? Может, воспользуешься им? — спросил Ричи.

Киерану, похоже, надоело общаться с идиотами-любителями.

— Каким образом? Проверять пароли с каждым именем пользователя на каждом сайте мира, до тех пор пока не подойдут? Логины они же в файле не записывали, да и названия сайтов в половине случаев тоже только сокращения. Когда я вижу строку «WW-ЭммаДжек», я понятия не имею, что такое «WW» — Weight Watchers или World of Warcraft. Ее имя пользователя на «иБэе» я выяснил лишь потому, что нашел пару посещений странички с отзывами некоей «блестящейдженни»; я ввел это имя, и раз! — оно подошло. Если вам интересно, сообщаю — она покупала детскую одежду и тени для глаз. С другими сайтами мне пока не везет.

Ричи принялся делать пометки в блокноте.

— Проверь на всех сайтах имя «блестящаядженни» и его варианты — «дженниблестящая» или что-то в этом роде, — сказал я. — Если с паролями они не сильно мудрили, есть вероятность, что и насчет имен не особо задумывались.

Я почти услышал, как Киеран возводит глаза к потолку.

— Ага, такая мысль мне в голову уже пришла. Других «блестящихдженни» пока нет, но мы продолжаем поиски. А нельзя, например, просто узнать логины у пострадавшей? Это сэкономит кучу времени.

— Она еще не пришла в себя. Наш парень не зря стер журнал — возможно, он следил за Пэтом или Дженни в Сети. Проверь сообщения на каждом форуме за последние несколько дней. Если там разыгралась какая-то драма, найти ее будет несложно.

— Кто — я? Вы серьезно? Найдите ребенка лет восьми, пусть читает форумы, пока нейроны у него в мозгу не покончат с собой. Шимпанзе тоже подойдет.

— Сынок, ты в курсе, как пресса следит за этим делом? Нет, никаких шимпанзе, работать должны только наши лучшие люди. — Киеран недовольно вздохнул, но спорить не стал. — Начни с прошлой недели. Если понадобится, мы копнем глубже.

— Кто это «мы», бледнолицый друг? Нет, я не умничаю, но не забывайте — скорее всего наши программы восстановят адреса кучи других сайтов. Мы с парнями можем проверить их или быстро, или качественно. Выбирать вам.

— Для спортивных форумов можно быстро — разве что найдете что-нибудь хорошее. Просто выясните, не было ли скандалов за последнее время. Форумы мамаш и садоводов проверяйте тщательно — женщины говорят больше всего, как в Сети, так и вне ее.

Киеран застонал:

— Я так и знал! Форум мамочек — настоящий армагеддон: сейчас там идет ядерная война по поводу «управляемого плача». Я бы с удовольствием прожил остаток дней, не выясняя, что это такое.

— Дружище, ты же в курсе: знания лишними не бывают, так что улыбнись и будь мужчиной. Ищи маму-домохозяйку с опытом работы в пиаре, шестилетней дочерью, трехлетним сыном; дом куплен по ипотеке, в феврале уволили мужа, и у нее куча финансовых проблем. Возможно, все это не так, но для начала сойдет.

Ричи поднял глаза от блокнота:

— Вы о чем?

— В Сети у Дженни может быть семеро детей, фирма, торгующая акциями, и особняк в Хэмптонсе, — ответил я. — А может, на форуме она хиппи и живет в коммуне в Гоа. В Интернете люди врут. Это не должно тебя удивлять.

— Абсолютно. Постоянно, — согласился Киеран.

Ричи недоверчиво взглянул на меня:

— Ну, может, на сайтах знакомств и врут — добавить пару дюймов, сбросить несколько фунтов, написать, что у тебя «ягуар» или докторская степень, для того чтобы попасть в элитную категорию. Но зачем врать женщинам, которых ты никогда не увидишь? Какая от этого выгода?

Киеран фыркнул:

— Мой бледнолицый друг, я должен задать тебе вопрос: твоя вторая половина хоть раз была в Сети?

— Если собственная жизнь тебе противна, можешь выдумать себе новую в сети, — сказал я. — Если собеседники верят, что ты рок-звезда, то и обращаться с тобой будут соответственно, и, значит, ты будешь чувствовать себя рок-звездой хотя бы часть дня. А ведь это почти то же самое, что и в действительности быть рок-звездой, так?

Недоверие во взгляде только усилилось.

— Но, черт побери, в действительности вы не рок-звезда, а Бобби-Хрен из бухгалтерии и по-прежнему сидите в однокомнатной квартире в Бланчардстауне и едите чипсы. Даже если весь мир верит, что вы пьете шампанское в пятизвездочном отеле в Монако.

— И да и нет, Ричи. Люди не так уж просты. Жить было бы куда легче, если бы тебя судили только по тому, кто ты на самом деле, однако мы — общественные животные. Важно и то, кем тебя считают другие люди и кем ты сам себя считаешь. Это все меняет.

— В общем, — радостно заметил Киеран, — люди заливают, чтобы произвести впечатление. Тут ничего нового нет. В реале они занимаются этим испокон веков, а в Сети обманывать еще проще.

— Возможно, Дженни спасалась от жизненных проблем на форумах. Там она могла быть кем угодно.

Ричи покачал головой, но недоверие на его лице сменилось озадаченностью.

— Так что мне искать? — спросил Киеран.

— Ищи ту, кто подходит под ее данные, но даже если таких не найдется, это еще не значит, что ее там нет. Ищи женщину, которая с кем-то повздорила, ту, которая говорит, что ее, мужа или ребенка преследуют или достают в Сети или в реале. Найдешь что-нибудь интересное, звони. С электронной почтой успехи есть?

На заднем плане — пощелкивание клавиш.

— Пока только обрывки. Письмо за март от кого-то по имени Фи — человек хочет знать, есть ли у Эммы «Полная коллекция „Доры-следопыта“». В июне кто-то из них написал резюме в ответ на вакансию рекрутера, но в основном это спам, спам, спам. Ничего интересного. Разве что «Сделай свой жезл крепче и подари ей наслаждение» — это какой-то секретный код.

— Тогда ищите дальше, — сказал я.

— Расслабьтесь, — ответил Киеран. — Сами же говорите, что чувак стер данные не для того, чтобы показать свою крутость. Рано или поздно что-то проявится.

Он повесил трубку.

— Сидеть в глуши, играть роль рок-звезды перед людьми, которых никогда не встретишь. Как же тебе должно быть одиноко, чтобы до такого докатиться, — тихо проговорил Ричи.

Я выключил громкую связь, чтобы проверить голосовые сообщения. Ричи понял намек, отодвинулся подальше и, сощурившись, стал изучать заметки в блокноте, словно где-то там записан адрес убийцы. Сообщений мне пришло пять. Первое — от О'Келли, который с утра пораньше захотел узнать, где я, почему вчера Ричи не удалось схватить нашего парня, одет ли он сегодня в засаленный тренировочный костюм и не желаю ли я работать над этим делом вместе с настоящим сотрудником отдела убийств. Второе сообщение — от Джери: она снова просила прощения за вчерашнее и выражала надежду на то, что с работой у меня все в порядке и что Дине уже лучше. «Послушай, Мик: если она так и не пришла в норму, то пусть сегодня побудет у меня. Шейла уже идет на поправку, а Фил практически здоров, после полуночи его тошнило всего один раз, так что можешь забросить ее к нам, как только у тебя будет время. Я серьезно». Я попытался не думать о том, проснулась ли уже Дина и как ей понравится сидеть взаперти.

Третье сообщение — от Ларри: он с парнями обработал отпечатки, найденные в гнезде снайпера, провел через компьютер и ничего не нашел — в базе нашего мальчика нет. Четвертое сообщение — снова от О'Келли: такое же, как и первое, но на сей раз с бонусом в виде брани. Пятое всего двадцать минут назад прислал какой-то врач: Дженни Спейн пришла в себя.

Работу в отделе по расследованию убийств я люблю, в частности, потому, что жертвы у нас преимущественно мертвы. Друзья и родственники, естественно, живы, однако их после беседы можно сбагрить в отдел поддержки пострадавших, если, конечно, они не являются подозреваемыми, но в этом случае разговоры с ними не превращаются в страшную пытку. Обычно я об этом не распространяюсь, чтобы меня не приняли за извращенца или, что еще хуже, за слабака, но для меня лучше мертвый ребенок, чем тот, который заливается слезами, пока ты заставляешь его рассказывать, что с ним делал плохой дядя. Мертвые не появляются на пороге, не рыдают, не спрашивают «за что?», ты не вынуждаешь их заново переживать каждый чудовищный момент, не беспокоишься о том, что станет с ними, если ты завалишь дело. Они тихо лежат себе в морге, им бесконечно все равно, чем я занимаюсь, и поэтому я могу спокойно сосредоточиться на поиске того, кто их туда отправил.

Я вот что пытаюсь сказать: встреча с Дженни Спейн в больнице — худший из моих рабочих кошмаров, и он стал явью. Отчасти я молил Небо о том, что нам позвонят еще раз и скажут, что она скончалась, не приходя в сознание, что ее страдания завершились.

Ричи повернул голову в мою сторону, и я сообразил, что крепко стиснул телефон в руке.

— Новости, да? — спросил он.

— Похоже, мы все-таки сможем расспросить Дженни Спейн про имена пользователей, — ответил я. — Идем наверх.

* * *

Врач, стоявший у палаты Дженни, был тощим и белобрысым. Чтобы казаться старше, он зачесывал волосы на пробор и отрастил нечто похожее на бороду. За ним у двери маячил полицейский — вероятно, я настолько устал, что он, как и все остальные, показался мне двенадцатилетним. Увидев нас, «мундир» вытянулся по стойке «смирно».

Я выставил вперед удостоверение:

— Детектив Кеннеди. Она по-прежнему бодрствует?

Врач внимательно изучил удостоверение, и это мне понравилось.

— Да, однако вряд ли вы сможете долго с ней общаться. Ей дали мощное болеутоляющее, а травмы такого масштаба сами по себе лишают сил. Думаю, скоро она уснет.

— Но она уже вне опасности, да?

Он пожал плечами:

— Никаких гарантий. Сейчас прогноз лучше, чем был пару часов назад, и мы надеемся, что все функции мозга восстановятся, но пока что опасность инфекции очень высока. Через пару дней ситуация прояснится.

— Она что-нибудь сказала?

— Вы же про травму лица знаете, да? Ей тяжело говорить. Она сказала медсестре, что хочет пить. Спросила, кто я такой. И, пока мы не увеличили дозу анальгетиков, пару раз прошептала «больно». Это все.

Полицейский должен был находиться с ней рядом — на случай если она заговорит, — но я же велел ему охранять дверь, и, видит Бог, именно этим «мундир» и занимался. Я мысленно проклял себя за то, что поручил это дело не настоящему детективу с работающим мозгом, а трутню, едва достигшему половой зрелости.

— Она знает про семью? — спросил Ричи.

Врач покачал головой:

— Насколько я могу судить — нет. Похоже, имела место определенная ретроградная амнезия — обычная история после черепно-мозговой травмы. Как правило, она проходит, но опять же гарантировать ничего нельзя.

— И вы ей не сказали, да?

— Я подумал, что вы сами захотите это сделать. Кроме того, она не спрашивала. Она… ну, сами увидите. Она не в очень-то хорошем состоянии.

На последней фразе его взгляд скользнул мне за плечо. Только тут я и заметил женщину, спавшую на жестком пластмассовом стуле у стены: руки сжимают большую сумку в цветочек, голова откинута назад под невероятным углом. Дать ей двенадцать лет было невозможно. Она выглядела лет на сто, не меньше: растрепанный пучок седых волос, лицо опухло от рыданий и усталости, — впрочем, на самом деле ей вряд ли было больше семидесяти. Я узнал ее по фотографиям в альбомах Спейнов: мать Дженни.

«Летуны» опросили ее днем раньше. Рано или поздно нам придется снова навестить ее, но сейчас в палате Дженни нас и так ждало достаточно мучений, и увеличивать их число не хотелось.

— Спасибо, — сказал я тихо. — Если что-то изменится, сообщите нам.

Мы передали наши удостоверения трутню, который примерно с неделю разглядывал их под разными углами. Миссис Рафферти зашевелила ногами и застонала во сне, и я уже был готов оттолкнуть полицейского, но, к счастью, именно в эту минуту он решил, что мы те, за кого себя выдаем.

— Сэр, — сказал он молодцевато, возвращая удостоверения и отходя от двери.

Мы вошли в палату Дженни Спейн.

Никто и никогда не узнал бы в ней ту девушку, которая сияла на свадебных фотографиях. Ее глаза были закрыты, веки распухли и приобрели лиловый оттенок. Волосы, выбившиеся из-под широкой белой повязки, потемнели от грязи и свалялись; кто-то пытался смыть с них кровь, однако колтуны и «сосульки» никуда не делись. Правую щеку закрывала марлевая прокладка, наспех прилепленная с помощью полосок пластыря. Ее руки, маленькие и изящные, как и у Фионы, безвольно лежали на неровной поверхности голубого одеяла; к большому синяку тянулась тонкая трубка. Ногти выкрашены в мягкий розовато-бежевый цвет; идеальный маникюр — вот только два или три обломаны до мяса. Трубки тянулись от носа за уши, а на груди собирались в клубок словно змеи. Вокруг Дженни попискивали приборы, что-то текло из капельницы, на металле отражался свет лампочек.

Ричи закрыл за нами дверь, и Дженни подняла веки.

Она оцепенело, тупо смотрела на нас, пытаясь понять, не мерещимся ли мы ей. Сейчас она глубоко ушла в мир болеутоляющих.

— Миссис Спейн, — сказал я мягко, но она все равно дернулась и вскинула руки, чтобы защитить себя. — Я детектив Майкл Кеннеди, а это детектив Ричард Курран. Вы не могли бы побеседовать с нами несколько минут?

Дженни медленно встретилась со мной взглядом и что-то прошептала — слова, вырвавшиеся из поврежденного рта и прошедшие сквозь слой марли, слиплись в густой, неразборчивый комок.

— Что-то случилось.

— Боюсь, что так. — Я пододвинул к кровати стул и сел. Ричи сделал то же самое.

— Что произошло?

— Два дня назад, ночью, кто-то напал на вас в вашем собственном доме. Вы тяжело ранены, но врачи хорошо о вас заботятся и говорят, что с вами все будет в порядке. Помните что-нибудь о нападении?

— Нападение. — Она пыталась выплыть на поверхность, преодолеть тяжесть лекарств, тянущих ко дну ее разум. — Нет. Как… что… — Вдруг ее глаза вспыхнули голубым огнем, в них сверкнул ужас. — Дети. Пэт.

Мне показалось, что каждая мышца моего тела хочет выбросить меня за дверь.

— Мне так жаль, — сказал я.

— Нет. Они… где…

Она изо всех сил пыталась сесть, и хотя для этого была слишком слаба, ее усилий хватило бы на то, чтобы разошлись швы.

— Мне так жаль, — повторил я и слегка надавил ей на плечо ладонью. — Мы ничего не могли сделать.

У секунды, которая наступает за этими словами, миллион образов. Я видел людей, которые выли до тех пор, пока не пропадал голос, видел тех, кто замирал на месте, словно надеясь, что новость пройдет стороной и вырвет сердце кому-нибудь другому. Я держал их, когда они пытались разбить себе голову об стену, чтобы заглушить боль. Для Дженни все это осталось позади: она отзащищалась две ночи назад, и сил у нее больше не было. Она откинулась на потрепанную наволочку и заплакала, беззвучно и неудержимо.

Ее лицо покраснело и скривилось, но она не пыталась его скрыть. Наклонившись, Ричи взял ее за руку — ту, у которой не было трубок, — и Дженни сжала его ладонь так, что у нее побелели костяшки пальцев. Позади еле слышно, монотонно запищал какой-то прибор. Я сосредоточился на подсчете писков и страшно пожалел о том, что не взял с собой воды, жвачку, мятных леденцов — хоть что-нибудь, что позволило бы проглотить застрявший в горле комок.

В конце концов рыдания стихли и Дженни застыла на постели, глядя затуманенными красными глазами на отслаивающуюся краску на стене.

— Миссис Спейн, мы сделаем все, что в наших силах, — сказал я.

На меня она даже не посмотрела.

— Вы уверены? Вы… сами их видели? — зашептала она.

— Боюсь, что уверены.

— Миссис Спейн, ваши малыши не мучились, — мягко сказал Ричи. — Они даже не поняли, что произошло.

У нее задрожали губы.

— Миссис Спейн, — быстро сказал я, пока у нее снова не началась истерика, — вы что-нибудь помните о прошлой ночи?

Она покачала головой:

— Не знаю.

— Это ничего. Мы понимаем. Можете немного подумать, вдруг что-нибудь всплывет?

— Я не… Ничего. Я не могу….

Она напряглась и снова сжала руку Ричи.

— Не страшно, — сказал я. — Какое у вас последнее воспоминание?

Дженни уставилась в пустоту, и на секунду я подумал, что она отключилась, но вдруг она прошептала:

— Я купала малышей. Эмма мыла Джеку голову. Шампунь попал в глаза. Он собирался заплакать. Пэт… засунул руки в рукава платья Эммы, словно оно танцует, чтобы рассмешить Джека…

— Это хорошо, — сказал я, и Ричи одобрительно пожал ее руку. — Отлично. Нам пригодится любая мелочь. А после купания…

— Я не знаю. Не знаю. Потом я была здесь, этот врач…

— Ладно. Возможно, вы еще вспомните. А пока скажите, не беспокоил ли вас кто-нибудь в последние месяцы? Может, кто-то вас встревожил? Может, кто-то из ваших знакомых вел себя немного странно или заставил вас нервничать?

— Никто. Ничто. Все было замечательно.

— Ваша сестра Фиона упоминала о том, что летом к вам в дом кто-то проник. Можете рассказать об этом?

Голова Дженни дернулась, словно ей причинили боль.

— Ничего не произошло. Ерунда.

— По словам Фионы, это была совсем не ерунда.

— Фиона преувеличивает. У меня был тяжелый день, и я перенервничала.

Я встретился взглядом с Ричи. Каким-то образом Дженни нашла в себе силы солгать.

— В стенах вашего дома несколько отверстий. Они имеют какое-то отношение к тому, что к вам кто-то проник?

— Нет. Они… Просто мой муж хотел кое-что сделать по дому.

— Миссис Спейн, вы уверены? — спросил Ричи.

— Да. Безусловно.

Несмотря на затуманенное лекарствами сознание, несмотря на все травмы, сейчас ее лицо казалось выкованным из стали. Я вспомнил слова Фионы: «Дженни не тряпка».

— Что он хотел сделать? — спросил я.

Мы ждали ответа, но глаза Дженни снова затуманились. Ее дыхание было таким неглубоким, что я едва замечал, как движется грудная клетка.

— Устала, — шепнула она.

Я вспомнил про Киерана, который охотится за именами пользователей, однако сейчас она ни за что бы не смогла извлечь ничего из обрывков воспоминаний.

— Еще пара вопросов, и мы дадим вам отдохнуть, — мягко проговорил я. — Женщина по имени Эшлин Руни — ее сын Карл дружил с Джеком в саду — сказала, что пыталась связаться с вами летом, но вы перестали отвечать на звонки. Это вы помните?

— Эшлин. Да.

— Почему вы не звонили ей?

Она пожала плечами — едва заметно, но даже при этом сморщилась от боли.

— Просто так.

— У вас с ней был конфликт? Или с кем-то из ее семьи?

— Нет, они замечательные. Я просто забывала ей перезвонить.

Снова показалась та сталь. Я притворился, что ничего не замечаю, и сменил тему.

— Вы говорили Фионе о том, что на прошлой неделе Джек привел домой друга из детского сада?

После долгой паузы Дженни кивнула. Ее подбородок задрожал.

— А он правда привел друга?

Она покачала головой, крепко зажмурилась и стиснула губы.

— Почему вы сказали Фионе, что он привел друга?

По щекам Дженни потекли слезы.

— Нужно было… — выдавила она, пока рыдания не заставили ее сложиться пополам словно от удара в живот. — Я так устала… Прошу вас…

Она оттолкнула ладонь Ричи и закрыла лицо рукой.

— Мы дадим вам отдохнуть. Пришлем человека из службы психологической поддержки, он с вами поговорит, ладно?

Дженни покачала головой задыхаясь. Между костяшками пальцев у нее осталась запекшаяся кровь.

— Нет. Прошу вас… Нет… просто… меня одну.

— Они хорошие, честное слово. Я знаю, ситуацию ничем не исправишь, но они помогут вам ее пережить. Эти люди уже многим помогли. Попробуете поработать с ними?

— Я не… — Ей наконец удалось сделать глубокий вдох. После паузы она, оцепенев, спросила: — Что?

Болеутоляющие снова потянули ее на дно.

— Не важно, — мягко ответил Ричи. — Принести вам что-нибудь?

— Я не…

Ее глаза уже закрывались, она проваливалась в сон — и сейчас для нее это было лучше всего.

— Мы вернемся, когда вы наберетесь сил, — сказал я. — Вот наши визитки: если что-нибудь вспомните — что угодно, — позвоните.

Дженни издала звук — нечто среднее между стоном и рыданием. Она заснула, а по щекам у нее так и текли слезы. Мы положили карточки на столик у кровати и вышли.

В коридоре все было по-прежнему: полицейский стоял навытяжку, а мать Дженни спала на стуле, склонив голову набок и перебирая пальцами потрепанную ручку сумки. Я беззвучно приказал «мундиру» зайти в палату, стремительно скрылся за углом коридора и лишь затем убрал блокнот в карман.

— Интересно, да? — спросил Ричи. Он казался подавленным, но не потрясенным: живые его не тревожили. После того как выход для симпатии был найден, ему стало лучше. Если бы я искал себе напарника, мы бы отлично подошли друг другу. — Всего десять минут, а сколько наврала.

— А, ты заметил. Возможно, это что-то значит. С другой стороны, я же говорю, все лгут. Однако разобраться нужно. К Дженни мы еще вернемся. — Засунуть блокнот в карман пальто получилось только с третьего раза. Я отвернулся от Ричи, чтобы он ничего не заметил.

Он навис надо мной, прищуриваясь:

— У вас все нормально?

— Ага, а что?

— Вид у вас немного… — Он помахал рукой. — Там было тяжело, и я подумал — вдруг…

— Я могу выдержать все то же, что и ты. Сегодня обычный рабочий день — ты сам это поймешь, когда наберешься опыта. И даже если бы там был настоящий ад, я бы все равно справился. Ты что, забыл наш разговор про самоконтроль?

Он попятился, и я вдруг понял, что говорю чуть более резким тоном, чем хотелось бы.

— Я просто спросил.

Через секунду я понял: это правда. Он просто спросил — не искал слабых мест, не хотел посчитаться со мной за то, что произошло на вскрытии, а просто заботился о своем напарнике.

— И я благодарен тебе за это. Извини, что сорвался. Ты-то как? Все нормально?

— У меня все супер, да. — Ричи сжал кулак и сморщился — там, куда вонзились ногти Дженни, остались лиловые следы. Затем оглянулся. — Ее мать… Мы… Когда она сможет войти в палату?

Я двинулся по коридору к лестнице.

— Когда угодно, но только вместе с сопровождающим. Я позвоню полицейскому.

— А Фиона?

— То же самое: никаких проблем, если только она не против, что кто-то составит ей компанию. Может, они смогут немного встряхнуть Дженни, вытащить из нее что-нибудь.

Ричи молча шел за мной, но я уже начал понимать, что означает его молчание.

— По-твоему, мне нужно думать о том, как они должны помочь Дженни, а не нам. И, по-твоему, их нужно было пустить к ней еще вчера.

— Ей сейчас адски тяжело. А ведь они — ее семья.

Я помчался по лестнице.

— Именно, сынок. О-фи-ги-тель-но точно подмечено. Они — ее семья, и, следовательно, мы ни черта не знаем об их отношениях — по крайней мере, на данный момент. Я понятия не имею, как изменятся показания Дженни после пары часов, проведенных с мамой и сестренкой, и выяснять не собираюсь. Может, мамаша обожает давить на чувство вины; допустим, из-за нее Дженни еще больше устыдится того, что в ее дом кто-то проник, и в разговорах с нами не станет упоминать о том, что взломщик побывал в доме еще несколько раз. Может, Фиона предупредит ее о том, что нас интересует Пэт, и Дженни вообще не станет с нами общаться. Не забывай: пусть Фиона и не главный подозреваемый, она по-прежнему в списке — до тех пор пока мы не поймем, почему наш парень выбрал именно Спейнов. Кроме того, если бы Дженни умерла, Фионе досталось бы все их имущество. Мне плевать, что жертве нужно кому-то поплакаться. Я не допущу, чтобы наследница поговорила с ней раньше меня.

У основания лестницы Ричи посторонился, пропуская медсестру с тележкой, нагруженной свернутыми пластиковыми трубками и сверкающими металлическими штуками.

— Наверное, вы правы, — сказал он, глядя ей вслед.

— По-твоему, я циничный ублюдок?

Он пожал плечами:

— Об этом не мне судить.

— Может, я действительно такой — все зависит от того, что за смысл ты в это вкладываешь. Для меня циничный ублюдок — тот, кто посмотрит Дженни Спейн прямо в глаза и скажет: «Извините, мэм, но мы не сможем поймать человека, который зарезал вашу семью, потому что я слишком старался всем понравиться. Ну, счастливо». Затем ублюдок вернется домой, как следует поужинает и крепко заснет. На такое я не способен — и чтобы предотвратить подобную ситуацию, готов немного побыть бессердечным гадом. — Входные двери распахнулись, и на нас накатила волна холодного сырого воздуха. Я изо всех сил втянул его в легкие.

— Давайте поговорим с полицейским, пока мама не проснулась, — сказал Ричи.

В тяжелом сером свете он выглядел ужасно — красные глаза, осунувшееся лицо: если бы не более-менее приличная одежда, охрана приняла бы его за торчка. Парнишка обессилел. Сейчас почти три; наша ночная смена начнется через пять часов.

— Давай звони ему, — сказал я Ричи и по выражению его лица понял, что выгляжу так же скверно. В каждом глотке воздуха по-прежнему чувствовался привкус крови и дезинфицирующего средства, словно больничный запах проник в мои поры. Я едва не пожалел о том, что не курю. — А потом мы сможем отсюда вырваться. Пора по домам.

9

Я высадил Ричи у его жилища — бежевого дома ленточной застройки в Крамлине. Облупившаяся краска свидетельствовала о том, что жилье сдается внаем, а велосипеды, прикованные к ограде, — о том, что Ричи делит его с парой друзей.

— Поспи немного, — сказал я. — Напоминаю: никакого бухла. Ночью мы должны быть в форме. Увидимся у конторы без четверти семь.

Вставляя ключ в замок, он опустил голову так низко, словно у него уже не было сил ее держать.

Дина мне не позвонила. Я попытался убедить себя в том, что это хороший знак — может, она спокойно читает, смотрит телевизор или спит, однако знал: она не станет звонить, даже если будет лезть на стену. Когда Дина хорошо себя чувствует, то отвечает на СМС, а порой и на звонки, но в остальное время она не доверяет мобильнику настолько, что даже не хочет к нему прикасаться. Чем ближе я подъезжал к дому, тем более плотной и взрывоопасной казалась мне тишина, она превратилась в едкий туман, через который я с трудом пробрался к дверям.

Дина сидела скрестив ноги на полу в гостиной, а вокруг валялись книги, словно ураган покидал их с полок. Взглянув мне прямо в глаза, она вырвала страницу из «Моби Дика» и бросила ее в кучу перед собой. Затем швырнула книгу в стену и потянулась за следующей.

— Какого хрена?! — Уронив на пол чемоданчик, я вырвал книгу у нее из рук; она попыталась меня лягнуть, но я отскочил. — Дина, какого черта?

— Ты! Долбаный мерзкий ублюдок, ты меня запер! Что я должна была делать — сидеть здесь паинькой словно собака? Я не твоя собственность, ты не можешь меня заставить!

Она нырнула за другой книгой, но я упал на колени и схватил ее за руки.

— Дина. Послушай меня. Послушай. Я не мог оставить тебе ключи, у меня нет запасного комплекта.

Дина пронзительного захохотала, обнажив зубы.

— Ага-ага, точно, нету. Мистер Аккуратист, да у тебя книги выставлены в алфавитном порядке — а запасных ключей нет? Знаешь, что я собиралась сделать? Поджечь их. — Она яростно кивнула в сторону кучи вырванных страниц. — Тогда бы меня кто-нибудь выпустил… пожарная сигнализация хорошо орет, громко, твоим соседям яппи это бы совсем не понравилось… ах, зайчики… какой шум, в жилом-то районе…

Она бы так и сделала. От одной мысли об этом меня затошнило — и я ослабил хватку; Дина метнулась вбок, туда, где книги, и почти вырвалась. Я еще крепче сжал ее руки и припечатал к стене; она попыталась плюнуть в меня, но ей было нечем.

— Дина. Дина, посмотри на меня.

Она извивалась, пинала меня ногами и яростно мычала, не разжимая зубов, но я держался до тех пор, пока она не замерла и не встретилась со мной взглядом. Глаза у нее были голубые и дикие, словно у сиамской кошки.

— Послушай меня, — сказал я. — Мне нужно было на работу. Я подумал, что успею вернуться до того, как ты проснешься. Поэтому и взял ключи с собой. Вот и все, понимаешь?

Дина обдумала мои слова — и постепенно ее руки расслабились.

— Еще раз так сделаешь, — холодно сказала она, — я позвоню в полицию и скажу, что ты держишь меня взаперти и каждый день насилуешь по-всякому. Посмотрим, что тогда будет с твоей работой, детектив.

— Боже мой, Дина.

— Я это сделаю.

— Знаю.

— Ой, только не надо на меня так смотреть. Если ты запираешь меня, словно я зверь или псих, значит, сам виноват, что мне пришлось искать выход. Не я виновата, а ты.

Ссора прекратилась. Дина стряхнула мои руки словно мошек и принялась расчесывать свои волосы кончиками пальцев.

— Ладно, — сказал я. Сердце бешено колотилось. — Ладно. Извини.

— Майк, я серьезно. Ты сделал глупость.

— Да, похоже на то.

— Нет, не «похоже». Очевидно. — Оттолкнув меня плечом, Дина поднялась и, морща нос, стала обходить разбросанные повсюду книги. — Боже, какой бардак.

— Завтра мне тоже на работу, и я не успел сделать запасной комплект ключей. Возможно, тебе стоит пока пожить у Джери.

Дина застонала.

— Ох, Джери… Она расскажет мне все про детей. Ну то есть я их люблю, конечно, но слушать про менструации Шейлы и прыщи Колма — это уже слишком. — Она с разбегу прыгнула на диван и принялась натягивать байкерские ботинки. — Но если у тебя серьезно нет ключей, то здесь я не останусь. Может, завалюсь к Джеззеру. Я позвоню с твоего телефона? На моем деньги кончились.

Я понятия не имел, кто такой Джеззер, но, думаю, он бы мне не понравился.

— Лапка, ну пожалуйста. Сделай мне одолжение. У меня сейчас куча дел, и мне было бы гораздо легче, если бы я знал, что ты у Джери. Да, я знаю, что это глупо, что ты на стену полезешь от скуки, но для меня это очень важно. Прошу тебя.

Дина подняла голову и уставилась на меня немигающим взглядом сиамской кошки. Ее руки были обмотаны шнурками.

— Это дело. В Брокен-Харборе. Оно на тебя действует.

Черт! Какой же я дурак! Мне совсем не хотелось, чтобы она думала об этом деле.

— На самом деле не очень, — ответил я, стараясь добавить в голос спокойствия. — Просто мне нужно присматривать за Ричи… за напарником — помнишь, я тебе о нем рассказывал? А это тяжело.

— Почему? Он что, тупой?

Я поднялся с пола. В пылу борьбы я ударился обо что-то коленом, но от Дины это нужно было скрыть.

— Нет, совсем не тупой, просто новичок. Хороший парнишка и когда-нибудь станет отличным детективом, но ему еще нужно многому научиться. А моя работа — научить его. Добавь к этому несколько смен по восемнадцать часов, и неделя получится очень долгая.

— Восемнадцатичасовые смены в Брокен-Харборе. Тебе нужно с кем-нибудь поменяться.

Я выбрался из груды книг, стараясь не хромать. В куче было около сотни страниц — и все наверняка вырваны из разных книг. Я попытался прогнать эту мысль из головы.

— Нет, так не получится. Но у меня все хорошо, зайчик. Честное слово.

— Хм. — Дина снова принялась затягивать шнурки быстрыми рывками. — Я беспокоюсь о тебе, понимаешь?

— Не стоит. Если хочешь помочь, то исполни мой каприз — поживи пару дней у Джери, ладно?

Дина завязала шнурки хитроумным двойным узлом и откинулась назад, чтобы изучить его.

— Ладно, — ответила она, скорбно вздохнув. — Но ты должен меня к ней подбросить — автобусы слишком скрежещут. И поскорее делай ключи.

* * *

Я высадил Дину у дома Джери и нашел предлог, чтобы не заходить внутрь, хотя Джери хотела накормить меня ужином: «Ты не заразишься, ведь Колм и Андреа не заболели! Правда, днем мне показалось, что у Колма что-то не в порядке с кишечником, но он говорит, что все супер… Пуки, лежать!.. Не знаю, почему он так долго торчал в туалете, ну да это не мое дело»…

За спиной у Джери Дина изобразила безмолвный вопль и прошептала одними губами: «За тобой должок». Джери, не переставая болтать, повела ее в дом, а вокруг них, заливаясь лаем, скакала собачонка.

Я вернулся домой, бросил кое-какие вещи в рюкзак, быстро принял душ и часок вздремнул. Одевался я словно мальчик перед первым свиданием — руки не слушались, сердце бешено колотилось. Я готовился к встрече с нашим парнем: рубашка и галстук, на случай если придется с ним беседовать, два толстых свитера — если нужно будет ждать на холоде; тяжелое темное пальто, чтобы укрыть меня от него вплоть до подходящего момента. Я представлял, что сейчас он тоже готовится ко встрече со мной и думает о Брокен-Харборе. Интересно, воображает ли он себя в роли охотника или уже понял, что стал добычей?

Без четверти семь Ричи ждал меня у заднего входа в Дублинский замок. В руках он держал спортивную сумку, а одет был в стеганую куртку, шерстяную шапку и, судя по очертаниям, во все свитеры, которые у него нашлись. Всю дорогу до Брокен-Харбора я проехал на максимально разрешенной скорости. Поля вокруг темнели, в воздухе появился сладковатый аромат горящего торфа и вспаханной земли. Когда мы припарковались на участке напротив дома Спейнов (одни лишь строительные леса, и нет людей, которые обратили бы внимание на незнакомую машину), было уже темно.

Маршрут я запомнил по карте городка, но стоило нам отойти от машины, мне показалось, что я заблудился. Сумерки сгущались; облака рассеялись, небо приобрело темный сине-зеленый цвет, и лишь над крышами, где поднималась луна, виднелось тусклое белое сияние. Однако на улицах было темно; фрагменты садовых оград, негорящих уличных фонарей и обвисших проволочных сеток возникали из ниоткуда и несколько шагов спустя снова исчезали. Наши тени казались изломанными, незнакомыми, а рюкзаки делали нас похожими на горбунов. Звуки шагов следовали за нами словно поклонники, отражаясь от голых стен и полос вскопанной земли. Мы не разговаривали: темнота, которая скрывала нас, могла прятать и кого-то еще.

В почти полном мраке шум моря был сильнее, он дезориентировал, прилетая со всех сторон одновременно. Сзади, словно призрак, материализовался старый синий «пежо» патруля: рокот прибоя так замаскировал звук двигателя, что мы оба вздрогнули, когда машина вдруг появилась рядом с нами. А едва мы сообразили, кто это, автомобиль уже исчез, растворился среди домов, в пустых окнах которых виднелось звездное небо.

На подъеме Оушен-Вью дорогу расчертили прямоугольники света. В одном из них виднелся желтый «фиат», припаркованный у дома Спейнов: наша лже-Фиона была на месте. Когда мы поднялись по тропинке Оушен-Вью, я завел Ричи в тень дома на углу и шепнул:

— Очки.

Присев у рюкзака, Ричи достал пару очков ночного видения. Новичок он или нет, но в отделе снабжения ему выдали хорошие очки. Звезды исчезли, и на темной улице возникла призрачная полужизнь: какие-то бледные ползучие существа висели на высокой серой стене; там, где должны были быть тротуары, появились белые кружева переплетающихся растений. В паре садов мелкие сияющие пятна сидели, притаившись, по углам или шмыгали сквозь сорняки. На дереве, спрятав головы под крылья, спали три горлицы. Более крупных существ поблизости не было. Тишину нарушали только шум прибоя, шелест ветра и крик одинокой морской птицы, доносившийся с берега.

— Похоже, все чисто, — сказал я Ричи на ухо. — Идем. Но осторожно.

В логове никого не оказалось — по крайней мере, так утверждали очки. Ржавые строительные леса задрожали под нашим весом. Наверху — там, где пластиковую пленку отогнули словно занавеску, сквозь окно сияла луна. Комната опустела: криминалисты забрали все вещи, чтобы проанализировать их на наличие следов, волокон, волос и выделений. На стенах и подоконниках виднелись черные полосы порошка для проявления отпечатков.

В доме Спейнов горели все лампы, он превратился в огромный маяк, подававший сигналы нашему парню. Лже-Фиона, все еще в красном пальто, стояла, прислонившись к кухонной стойке, ожидая, пока закипит чайник. Она сжимала кружку в ладонях и невидящим взглядом смотрела на детские рисунки, прикрепленные к холодильнику. В саду лунный свет превратил блестящие листья в белые, и поэтому казалось, будто все кусты и деревья вдруг расцвели.

Мы сложили добро там, где наш парень складывал свои вещи — у задней стены, чтобы они не загораживали вид на кухню Спейнов и на выходящее на пляж окно, которое он выбрал в качестве двери. Пластиковая пленка, затянувшая другие окна, укроет нас от взгляда наблюдателя. Уже похолодало, и перед рассветом выпадет иней; я разложил свой спальный мешок, чтобы на него можно было сесть, и надел под пальто еще один свитер. Стоя на коленях рядом с рюкзаком, Ричи, словно ребенок, которого взяли в поход, достал из своего рюкзака термос, пакет шоколадного печенья и гору слегка помятых сандвичей, завернутых в фольгу.

— Умираю с голоду, — сказал он. — Сандвич хотите? Я взял на двоих — на тот случай если не успеете перекусить.

Я автоматически собирался ответить «нет», но вдруг понял, что он прав: я забыл захватить еду — из-за Дины — и тоже умирал с голоду.

— Спасибо, — ответил я. — С удовольствием.

Кивнув, Ричи подтолкнул ко мне гору сандвичей:

— Сыр с помидорами, индейка, ветчина. Берите сразу несколько.

Я выбрал сандвич с сыром и помидорами. Ричи налил в крышку термоса крепкий чай и предложил мне; когда я показал свою бутылку с водой, он одним глотком выпил чай и налил себе еще. Затем поудобнее устроился у стены и впился зубами в сандвич.

Похоже, Ричи не рассчитывал вести ночью долгие серьезные разговоры, и это было прекрасно. Некоторые детективы, сидя в засаде, открывают друг другу душу. Я этого не люблю. Пара новичков пыталась провернуть со мной этот фокус — может, потому что я им в самом деле нравился или же они хотели подольститься к начальству, — однако я пресек все эти поползновения в зародыше.

— Сандвичи супер, — сказал я, потянувшись к еще одному. — Спасибо.

Пока совсем не стемнело, я проверил, как дела у «летунов». Голос у лже-Фионы был спокойный, даже слишком, но она сказала, что все в порядке, спасибо, помощь не нужна. «Ковбой Мальборо» с другом сообщили, что мы самое захватывающее зрелище за целый вечер.

Ричи методично уничтожал сандвичи, глядя мимо последнего ряда домов на темный берег. От уютного запаха чая в комнате стало теплее.

— Интересно, здесь действительно когда-то была гавань?[2]

— Да, — ответил я. Он, конечно же, решит, что я, мистер Зануда, исследовал этот вопрос, потратив редкие свободные минуты на поиски в Интернете. — Давным-давно здесь была рыбацкая деревушка. Если побродить по южной части побережья, можно обнаружить остатки пристани.

— Так вот почему это место называется «Брокен-Харбор» — из-за разрушенной пристани?

— Нет. Название произошло от ирландского слова breacadh — заря. Думаю, потому что здесь хорошо встречать рассвет. Так что, скорее, это Рассветная Бухта.

Ричи кивнул:

— Да, наверное, раньше здесь было чудесно.

— Скорее всего.

Запах моря перелетел через стену, забрался в пустое окно, мощный, дикий, наполненный миллионом пьянящих тайн. Не доверяю я этому запаху: он взывает к чему-то более древнему, чем логика и цивилизация, к фрагментам в наших клетках, которые резвились в океанах еще до того, как у нас появилось сознание. И он тянет нас с такой силой, что мы безвольно следуем за ним, как звери в период гона. Когда я был подростком, этот запах заставлял мою кровь вскипать, он, словно ток, струился по мышцам, из-за него я бился о стены фургона до тех пор, пока родители не отпускали меня на свободу. Я бежал за ним, соблазнившись его несбыточными обещаниями. Теперь я стал умнее. Этот запах — плохое лекарство: он увлекает нас в пропасть, заставляет взбираться на гребень огромной волны, бросать все и выходить в открытое море ради того, что ждет нас на другом берегу. Два дня назад его почуял наш человек, когда спустился по лесам и перелез через ограду Спейнов.

— Теперь будут говорить, что там живут призраки, — сказал Ричи. — Ну, дети.

— Возможно.

— Будут подбивать друг друга на то, чтобы добежать до дома и коснуться дверной ручки. Войти внутрь.

Внизу ярко горели лампы, которые Дженни купила для своей уютной семейной кухни. Абажуры были украшены желтыми бабочками. Одного не хватало: он отправился в лабораторию Ларри.

— Ты говоришь так, словно его бросят насовсем, — сказал я. — Сынок, поменьше негатива. Когда Дженни выздоровеет, ей придется продать дом. Пожелай ей удачи: она ей понадобится.

— Еще пара месяцев, и брошенным окажется весь городок, — возразил Ричи. — Никто ничего здесь не купит, а даже если найдутся покупатели, в их распоряжении сотни домов. А вы говорите мне, что они выберут этот? — Он кивнул в сторону окна.

— Я не верю в призраков. И ты тоже не будешь — по крайней мере, в рабочее время. — О том, что призраки, в которых я верю, находятся не в пятнах крови Спейнов, я упоминать не стал. Они заполнили весь городок, они, словно огромные мотыльки, залетали в дверные проемы, парили над потрескавшейся землей, бились о редкие освещенные стекла, раздирая рты в безмолвном вопле. Призраки людей, которые должны были здесь жить — юношей, которые мечтали о том, чтобы перенести жену через порог, малышей, которых должны были привезти из больницы в уютные детские, подростков, которые должны были целоваться здесь, у фонарных столбов. Призраки событий наносят тебе миллион ран, однако со временем теряют силу и исчезают. Но призраки того, что не случилось, будут вечно остры словно бритва.

Ричи уничтожил половину сандвичей и принялся мять в ладонях лист фольги, делая из него шар.

— Можно задать вопрос?

Казалось, еще немного, и он поднял бы руку. Внезапно я почувствовал, что седею, а на носу у меня вырастают бифокальные очки.

— Ричи, не нужно просить у меня разрешения. Отвечать на твои вопросы — часть моей работы.

— Угу. Я все пытаюсь понять, как мы здесь оказались.

— В этом мире?

Он не знал, смеяться ему над моей шуткой или нет.

— Ну, я хочу сказать… Почему мы здесь. Сидим в засаде.

— Ты бы предпочел спать в своей постели?

— Нет! Тут все замечательно, я ничего не хочу менять. Просто подумал — какая разница, кто здесь будет? Если парень придет, взять его сможет любой. Я думал, что вы… даже не знаю… делегируете полномочия, что ли.

— Кто произведет арест, скорее всего не имеет значения. Но важно то, что произойдет дальше. Если сам надеваешь наручники на парня, то задаешь правильный тон в отношениях — сразу показываешь ему, кто здесь главный. В идеальном мире арестовывать преступников всегда должен я.

— Но ведь так не каждый раз происходит.

— Друг мой, я не волшебник и не могу быть всюду. Иногда приходится дать шанс кому-то еще.

— Однако не в этот раз. Этого парня никто не увидит, пока мы не свалимся с ног от усталости. Я прав?

По голосу было слышно, что он ухмыляется, и мне понравилась эта уверенность в том, что мы заодно.

— Точно, — сказал я. — Кофеиновых таблеток у меня много, так что мы еще продержимся.

— Это все из-за детей?

Ухмылка исчезла.

— Нет, — ответил я. — Если бы все дело было только в них, то я спокойно поручил бы арест одному из «летунов». Но я хочу быть тем, кто возьмет убийцу Пэта Спейна.

Ричи молчал, наблюдая за мной.

— Почему? — спросил он после паузы.

Может, все дело было в том, как хрустели колени и как онемела шея, когда я лез по строительным лесам. Или в том, что я постоянно чувствовал себя старым и уставшим. Возможно, именно из-за этого мне вдруг захотелось узнать, о чем парни говорят между собой длинными и нудными ночами, почему на следующий день они приходят в отдел, шагая в ногу, как они вместе принимают решения, чуть кивнув или приподняв бровь. Может, именно из-за подобных ситуаций мне в последние дни внезапно стало казаться, что я не просто обучаю новичка, а что мы с Ричи работаем вместе, плечом к плечу. Может, все дело в коварном запахе моря, который превратил все мои возражения в сыпучий песок. Может, во всем виновата усталость.

— Ответь мне на такой вопрос: что, по-твоему, произошло бы, будь наш парень чуть более смышленым? Если бы он убрал здесь, прежде чем выйти на охоту, избавился от следов обуви, оставил оружие на месте преступления?

— Тогда мы бы все свалили на Пэта Спейна.

Я едва видел его в темноте — только лоб на фоне окна и подбородок, повернутый в мою сторону.

— Да, скорее всего — даже если бы подозревали, что тут замешан кто-то еще… Что подумали бы люди, если бы мы не смогли дать описание преступника, представить хоть одно доказательство того, что он вообще существует? Та тетка Гоган, весь Брайанстаун, люди, которые узнали про это дело в теленовостях, родные Пэта и Дженни. Что они бы предположили?

— Пэт, — ответил Ричи.

— То же, что и мы.

— А настоящий убийца остался бы на свободе — и возможно, готовился бы к новому преступлению.

— Возможно, но я о другом. Даже если вчера парень пошел домой и повесился в укромном уголке, он все равно свалил вину на Пэта Спейна. Для тех, кто услышит это имя, Пэт останется человеком, убившим женщину, которая спала с ним в одной постели, и детей, которых они родили. — От этих слов в моей голове поднялся страшный гул: зло.

— Он умер. Ему уже все равно, — почти мягко ответил Ричи.

— Да, умер. Ему досталось всего-то двадцать девять лет жизни. Он должен был прожить еще пятьдесят, а может, и шестьдесят, но наш парень решил все это у него отнять. Впрочем, и этого ему показалось мало: он захотел совершить путешествие во времени и отобрать у Пэта даже эти жалкие двадцать девять лет. Ничего не оставить. — Зло, словно облако липкой черной пыли, медленно вытекало из комнаты, окутывая дома, поля, закрывая лунный свет. — Это дерьмово. Настолько дерьмово, что и слов не подобрать.

Мы молча сидели, а наша «Фиона» нашла совок и сгребла на него осколки разбитой тарелки. Ричи открыл пачку шоколадного печенья, предложил мне и, когда я покачал головой, умял половину.

— Можно задать вопрос? — спросил он немного погодя.

— Ричи, я серьезно — завязывай ты с этим. Мы не вселим уверенности в нашего парня, если посреди допроса ты поднимешь руку, испрашивая разрешения заговорить.

На этот раз он улыбнулся:

— Вопрос личный.

Обычно на личные вопросы, тем более на вопросы новичков, я не отвечаю, но, с другой стороны, и таких разговоров со стажерами не веду. Я даже не ожидал, насколько легко и приятно окажется забыть о границах между ветераном и новичком и просто поговорить как мужчина с мужчиной.

— Валяй. Если проявишь излишнее любопытство, я тебе скажу.

— Чем занимается ваш папа?

— Он на пенсии. Раньше был регулировщиком.

Ричи фыркнул от смеха.

— Что смешного?

— Ничего… Просто… Просто я думал, что у него более гламурная профессия — может, учитель географии в частной школе. Но теперь я понимаю: все сходится.

— Это комплимент?

Ричи промолчал. Он засунул в рот очередное печенье и стряхнул крошки с ладоней, но я видел, что он все еще размышляет.

— Вчера на месте преступления вы сказали — убивают тех, кто сам напросился. Несчастья обычно случаются с плохими людьми. Но, по-моему, надеяться на это — слишком большая роскошь для нас. Понимаете, о чем я?

Во мне возникло какое-то чувство — болезненнее, чем раздражение, — но я его подавил.

— Нет, сынок, не очень. По моему опыту — не хочу хвастаться, но у меня его все же побольше — по моему опыту выходит так: в жизни ты как правило пожинаешь то, что посеял. Не всегда, но как правило. Если ты думаешь, что тебя ждет успех, ты его добьешься; если тебе кажется, что ты должен жить в дерьме, то ничего, кроме дерьма, и не получишь. Твой внутренний мир влияет на внешний. Следишь за мыслью?

Ричи смотрел на теплый желтый свет на кухне.

— Я не знаю, чем занимается мой отец: он с нами не жил, — сказал Ричи обыденным тоном, словно ему слишком часто приходилось это повторять. — Я вырос в бедном районе — возможно, вы уже в курсе — и знаю кучу людей, которые попали в беду, хотя совсем не напрашивались на это.

— И вот ты здесь — детектив элитного отдела, занимаешься тем, о чем мечтал всю жизнь, расследуешь самое главное дело года и уже почти его раскрыл. Откуда бы ты ни был родом, это успех. Кажется, ты сам подтвердил мою правоту.

— Похоже, Пэт Спейн тоже так думал, — заметил Ричи, не поворачивая головы.

— Возможно. И что?

— А то, что его все равно уволили. Он работал как проклятый, думал о хорошем, делал все правильно — и оказался на пособии. Как он посеял это?

— Да, это чертовски несправедливо, и я первый скажу, что такого не должно было произойти. Но, сынок, в стране же рецессия. Исключительные обстоятельства.

Ричи покачал головой:

— Иногда неприятности случаются сами по себе.

Небо было усыпано звездами; я уже много лет не видел столько звезд. Шум прибоя, шелест ветра в высокой траве — земля и море успокаивали ночь, поглаживая ее по спине.

— Правда это или нет, но так думать нельзя, — сказал я. — Нужно верить, что большинство людей так или иначе получают то, что заслужили.

— А иначе?..

— Иначе как ты будешь просыпаться по утрам? Вера в причинно-следственную связь не роскошь, а необходимость, словно кальций или железо: без нее можно протянуть какое-то время, но потом начнешь пожирать себя изнутри. Ты прав: порой жизнь бывает несправедлива, и вот тогда появляемся мы. Это же наша работа — все исправлять.

В комнате Эммы зажегся свет — «Фиона» старалась сделать спектакль интереснее. Занавески окрасились мягким розовым цветом, на них проявились силуэты скачущих зверушек.

— Этого мы не исправим, — кивнул Ричи в сторону окна. Судя по голосу, он вспомнил утро в морге.

— Да, такое не исправишь. Но мы по крайней мере позаботимся о том, чтобы преступник заплатил за содеянное, а у остальных появился шанс жить дальше. Мы можем хотя бы это. Мы не спасаем мир — но стараемся сделать его лучше.

— Вы в это верите?

Его лицо, белое в лунном свете, казалось совсем юным. Он так надеялся, что я прав.

— Да, — сказал я. — Верю. Может, я наивен — пару раз меня в этом обвиняли, — но я верю. Ты поймешь, что я имею в виду. Подожди, пока мы схватим парня. Однажды ты вернешься вечером домой и ляжешь спать, зная, что он проведет за решеткой три пожизненных срока. Тогда и посмотрим, не покажется ли тебе, что мир стал лучше.

«Фиона» открыла занавески в комнате Эммы и выглянула в сад — крошечный темный силуэт на фоне розовых обоев.

— Надеюсь, — сказал Ричи, наблюдая за ней.

Хрупкая сеть огней городка начала рассыпаться, яркие нити населенных улиц чернели. Ричи потер друг о друга ладони в перчатках, подул на них. «Фиона» ходила по пустым комнатам, включала и выключала свет, открывала и задергивала занавески. В логове похолодало: мороз забирался под пальто и проникал до самого позвоночника.

Ночь все не кончалась. Пару раз раздавался какой-то шум — шуршание в траве, беготня и возня в доме напротив, резкий, дикий вопль, — и мы вскакивали и прижимались к стене, готовые действовать, но не понимая, что происходит. Один раз в очках ночного видения мы заметили лису — она, светящаяся, застыла на дороге, подняв голову; из пасти что-то свисало. В другой раз мы увидели какую-то полоску света, которая носилась по садам. Несколько раз мы лишь успевали услышать последнее шуршание гальки и увидеть, как исчезает белая искорка. Чем дальше, тем медленнее пульс приходил в норму. Уже было поздно. Наш человек был где-то рядом, и он отчаянно пытался принять решение.

— Я забыл, — вдруг сказал Ричи в начале второго. Он наклонился к своей спортивной сумке и достал бинокль в черном пластмассовом футляре.

Я протянул руку и открыл футляр. Бинокль, похоже, дешевый и прибыл не из отдела снабжения — футляр еще сохранял особый запах новой вещи.

— Ты его специально купил?

— Та же модель, что и у нашего парня, — ответил Ричи слегка смущенно. — Я подумал, что у нас тоже должен быть такой. Чтобы увидеть то, что видел он, верно?

— О Боже. Ты ведь не из этих тонко чувствующих натур, которые развивают свою интуицию, пытаясь поставить себя на место преступника?

— Нет! Просто я хотел проверить: видел ли он выражения лиц, мог ли прочитать что-нибудь на экране компьютера: названия сайтов или еще что-нибудь.

Даже в лунном свете было видно, как он залился краской. Это меня тронуло — и то, что он тратил свое время и деньги на поиск нужного бинокля, и то, что его заботило мое мнение.

— Хорошая мысль, — сказал я более мягко, возвращая бинокль. — Взгляни — никогда не знаешь, что появится.

Казалось, сейчас он мечтает о том, чтобы бинокль исчез без следа, но все же взял его и оперся о подоконник — посмотреть на дом Спейнов. Наша «Фиона» мыла кружку на кухне.

— Что видишь? — спросил я.

— Лицо Джанин видно очень четко; если бы я умел читать по губам, то разобрал бы каждое слово. Компьютерный экран я бы не разглядел — угол не тот, — но названия книг на полке прочитать можно и список на доске — тоже: «Яйца, чай, гель для душа». А это уже что-то, да? Если он мог каждый вечер читать список покупок, то знал, где Дженни будет на следующий день…

— Да, стоит проверить. Особое внимание обратим на камеры наблюдения вдоль ее маршрута — посмотрим, не появляется ли там кто-то регулярно.

«Фиона» у раковины резко повернула голову, словно почувствовав, что за ней следят. Даже без бинокля я разглядел, как она вздрогнула.

— Ох ты! — вдруг воскликнул Ричи — так громко, что я едва не подпрыгнул. — А, черт, извините. Посмотрите-ка на это.

Я навел бинокль на кухню и подстроил под свое зрение — оно оказалось настолько хуже, чем у Ричи, что мне стало не по себе.

— Куда нужно смотреть?

— Не в кухню — за нее, в коридор. Видна входная дверь.

— Так, и?..

— Слева от двери.

Я повернул бинокль влево, и вот она: панель сигнализации. Я негромко присвистнул. Цифр не видно, но это и не важно — достаточно видеть движения пальцев. Дженни Спейн могла менять код хоть каждый день — несколько минут, проведенных в логове, пока она или Патрик запирали дверь, свели бы на нет все ее меры предосторожности.

— Так-так-так. Ричи, друг мой, прошу прощения, что недооценил твою идею с биноклем. Похоже, теперь мы знаем, как можно обойти сигнализацию. Молодчина. Даже если наш парень сегодня не появится, ночь потрачена не зря.

Ричи склонил голову и потер нос — то ли смущенный, то ли довольный.

— Мы все еще не знаем, как он добыл ключи. А без них от кода мало проку.

В кармане пальто завибрировал мой телефон: «ковбой Мальборо».

— Кеннеди, — сказал я.

Он почти шептал.

— Сэр, мы засекли парня, который выходил из переулка Оушен-Вью. Это тупик у северной стены городка, там одни стройплощадки; попасть туда он мог, только если перелез через стену. Парень немаленький, в темной одежде, но, к сожалению, это все — мы не хотели подходить слишком близко. Мы следили за ним до тех пор, пока он не свернул на Лужайки Оушен-Вью. Там тоже тупик, ни одного достроенного дома, так что у него нет никаких причин там находиться. Мы, разумеется, не хотели идти за ним, но пока продолжаем наблюдение на краю Лужаек. Пока что оттуда никто не выходил, но он мог снова перелезть через стену. Мы хотим сделать круг и поискать его с той стороны.

Ричи обернулся и стал наблюдать за мной.

— Отличная работа, детектив, — сказал я. — Оставайтесь на связи и быстро осмотрите окрестности. Если сможете как следует разглядеть человека и дать нам описание, прекрасно, но, ради Бога, не напугайте его. Если заметите кого-нибудь, не показывайте, что разглядываете его — проезжайте дальше, болтая друг с другом. Действуйте.

Наш парень мог быть где угодно, так что я не рискнул включать громкую связь, а вместо этого сделал знак Ричи подойти ближе. Он присел рядом со мной, склонившись ухом к телефону.

Бормотание «летунов»: один из них шуршит картой и разбирается с маршрутом, второй включает передачу; негромкое урчание двигателя. Кто-то барабанит пальцами по приборной панели. Минуту спустя — внезапный шквал громкой болтовни: «…И жена мне говорит — давай выбросим и это тоже!» — и взрыв деланного смеха.

Мы с Ричи затаили дыхание, склонившись над телефоном и едва не касаясь друг друга. Голоса достигли пика, затем смолкли. После паузы, которая, казалось, затянулась на целую неделю, «ковбой» заговорил еще тише, однако с нарастающим волнением:

— Сэр, мы только что проехали мимо худощавого мужчины ростом примерно пять футов десять-одиннадцать дюймов. Он направляется на восток по Оушен-Вью-авеню — это за стеной от Лужаек. Уличного освещения нет, так что мы не очень хорошо его разглядели, однако он одет в пальто средней длины, темные джинсы и темную шерстяную шапку. Ему лет двадцать-тридцать.

Ричи быстро со свистом выдохнул.

— Он вас раскусил? — спросил я так же тихо.

— Нет, сэр. Ну то есть поклясться я не могу, но мне так не кажется. Когда он услышал нас у себя за спиной, то быстро оглянулся и опустил голову, но не побежал. И пока мы его видели в зеркале заднего вида, он просто шел по улице — с той же скоростью, в том же направлении.

— Оушен-Вью-авеню. Там люди живут?

— Нет, сэр. Вместо домов одни стены.

Значит, никто не упрекнет нас, что мы подвергаем жителей опасности, позволяя этой твари свободно идти сквозь ночь навстречу нам. Но даже если бы на Оушен-Вью-авеню было полно розовощеких семейств и незапертых дверей, я бы не беспокоился. Наш парень не убивал тех, кто просто появился у него на радаре. Для него никто не имел значения, никто не существовал — кроме Спейнов.

Ричи нагнулся над своей сумкой — так низко, чтобы его не было видно из окна, — вытащил сложенный лист бумаги и расправил его перед нами в бледном прямоугольнике лунного света: карта городка.

— Отлично, — похвалил я «ковбоя». — Свяжись с детективом… — Я щелкнул пальцами в сторону Ричи и показал на кухню Спейнов; «Оутс» — произнес он одними губами. — …с детективом Оутс. Скажи ей, чтобы была начеку. Пусть запрет все окна и двери и убедится в том, что оружие заряжено. Затем пусть начинает таскать барахло: бумаги, книги, DVD — все равно что, — из комнат в кухню, и притом как можно заметнее. Вы двое двигайтесь к точке, где впервые увидели парня. Если он сдрейфит и попытается уйти мимо вас, берите его. Больше не звоните — разве что в крайнем случае. Если что-нибудь произойдет, мы вам сообщим.

Я положил телефон в карман. Ричи поставил палец на карту: Оушен-Вью-авеню, в северо-западном углу городка.

— Здесь, — сказал он еле слышно за мощным бормотанием моря. — Если он идет к нам, выбирая пустые улицы и перелезая через стены, ему понадобится минут десять-пятнадцать.

— Похоже на то. Но сюда он вряд ли придет: думаю, побоится, что мы нашли это место. Сначала он все разведает и решит, стоит ли рисковать, — будет искать полицию, незнакомые машины, следы деятельности… Я бы сказал, минут двадцать пять в общей сложности.

Ричи поднял глаза на меня:

— Если он решит, что риск слишком велик, и даст стрекача, то за шкирку его возьмем не мы, а «летуны».

— Я не против. Пока он не объявился здесь, он просто парень, который вышел на ночную прогулку и забрел в глушь. Мы можем выяснить, кто он, и мило с ним побеседовать, но задержать его не удастся — разве что он настолько глуп, что наденет окровавленные кроссовки или явится с чистосердечным признанием. Я с радостью уступлю кому-нибудь право взять парня, а через пару часов — отпустить. Не хочу, чтобы он думал, будто у него преимущество перед нами. — Что мы будем делать, если он не побежит, не имело значения: я был настолько уверен, что он идет к нам, что почти чувствовал его запах — горячий, острый и мускусный; он приближался, отражаясь от крыш и строительного мусора. Впервые увидев логово, я в ту же минуту понял, что он сюда вернется. Загнанный зверь рано или поздно бежит домой.

Ричи, кажется, думал о том же.

— Он придет. Сейчас он ближе, чем вчера ночью, — мечтает узнать, в чем дело. Как только он увидит Джанни…

— Вот почему мы поручили ей переносить вещи на кухню, — сказал я. — Готов спорить: прежде всего он заглянет в дом Спейнов из одного из зданий напротив. Мы рассчитываем на то, что он ее заметит и захочет узнать, чем она занята. А для этого ему нужно вернуться сюда. Дома стоят слишком близко, он не может перемахнуть через стену и пройти через сад. Ему придется пройти по тропинке Оушен-Вью.

Дальний конец улицы скрывался в тени домов, ближний был залит лунным светом.

— Я возьму очки и буду наблюдать за той частью улицы, — сказал я. — Ты следи за этой. Если заметишь активность — любую, — дай мне знать. Если он действительно придет, постараемся не поднимать шума — хорошо, если жители не узнают, что произошло, — но, возможно, он не оставит нам выбора. Помни: парень опасен. Он вряд ли вооружен, но мы все равно будем считать, что оружие у него есть. В любом случае это бешеный зверь, а мы — в его логове. Вспомни хорошенько, что он сделал, — если представится возможность, он поступит так же и с нами.

Кивнув, Ричи передал мне очки ночного видения и принялся быстро и ловко бросать вещи в сумку. Я сложил карту и засунул обертки от сандвичей в пластиковый пакет. Через пару секунд комната вернулась к исходному состоянию — голый пол и шлакоблоки, словно нас тут никогда и не было. Нашу сумку я запихал в темный угол, с глаз долой.

Ричи устроился у оконного проема, выходящего к нижней части улицы. Присев в тени у подоконника, он отогнул уголок пленки, чтобы выглянуть наружу. Я посмотрел на дом Спейнов: «Фиона» зашла на кухню с охапкой одежды, положила ее на стол и снова вышла. Из окна комнаты Джека виднелся слабый свет в спальне Пэта и Дженни. Я прижался к стене у окна и надел очки.

Они превратили море в невидимую, бездонную, черную пропасть. В конце улицы уходила вдаль плоская серая сетка строительных лесов; через дорогу перелетела сова, похожая на горящий лист бумаги. Неподвижность все тянулась и тянулась.

Я думал, что мои глаза застыли в открытом положении, но, наверное, я все-таки мигнул. Все произошло бесшумно: вот улица пуста, а секунду спустя он уже стоит там, огненно-белый, словно ангел среди темных руин. Лицо такое яркое, что на него почти невозможно смотреть. Он замер, вслушиваясь, будто гладиатор у входа на арену: голова поднята, руки свободно свисают, кулаки практически сжаты, готовы к бою.

Не дыша и приглядывая вполглаза за ним, я поднял руку, чтобы привлечь внимание Ричи. Когда он повернул ко мне голову, я поманил его, указывая на окно.

Ричи пригнулся и скользнул по полу к моему окну — так ловко, словно ничего не весил. Его рука потянулась за пистолетом.

Наш человек медленно шел по улице, осторожно переставляя ноги и оборачиваясь на малейший шорох. В руках ничего, на голове — никакой оптики. Мелкие животные в садах бежали прочь при его приближении. Сверкающий на фоне сети из металла и бетона, он казался последним человеком на Земле.

Когда он подошел к соседнему дому, я снял очки, и высокая сияющая фигура превратилась в темное пятно, в беду, которая крадется в ночи к твоему порогу. Я дал сигнал Ричи и отодвинулся от оконного проема. Ричи спрятался в дальнем углу напротив меня; поначалу я слышал его учащенное дыхание, но потом он тоже заметил это и замер. Наш парень положил руку на металлическую перекладину, и от этого по лесам прокатилась дрожь.

Пока он лез, пульсирующий гул, похожий на звук барабана, усилился, а затем стих. Когда его ноги оказались на полу и он повернулся к своему смотровому окну, в ту же секунду я врезался в него сзади. Он хрипло выдохнул и, шатаясь, сделал несколько шагов вперед. Я взял его в захват за шею, выкрутил ему руку и впечатал его в стену. От удара он резко дернулся и потерял сознание — а когда открыл глаза, то увидел перед собой пистолет Ричи.

— Полиция. Не двигаться, — сказал я.

Все его мышцы были напряжены, словно тело целиком состояло из стальных стержней.

— Ради общей безопасности я надену на вас наручники, — произнес я, и мой голос показался мне чужим — холодным и резким. — У вас есть что-нибудь, о чем мы должны знать?

Кажется, он меня не слышал. Я отпустил его, но он не двинулся с места, даже не дернулся, когда я завел ему руки за спину и защелкнул наручники. Ричи быстро и грубо обыскал его, бросая все найденное в кучу: фонарик, упаковку салфеток, мятные пастилки. Где бы он ни спрятал машину, ключи, деньги и удостоверение личности остались там. Он путешествовал налегке — заботился о том, чтобы его не выдало даже малейшей звяканье.

— Я сниму наручники, чтобы вы могли спуститься по лесам, — сказал я. — Не пытайтесь выкинуть какую-нибудь глупость. Этим вы ничего не добьетесь, только сильно испортите настроение нам с напарником. Мы отправимся в отдел и немного поболтаем. Имущество вы получите там. Возражения есть?

Он, кажется, находился где-то далеко — или отчаянно пытался туда попасть. Его глаза, сощуренные от лунного света, смотрели куда-то в небо, поверх крыши Спейнов.

— Отлично, — сказал я, когда стало ясно, что ответа мы не получим. — Будем считать, что возражений нет. Если что-то изменится, дайте мне знать. А теперь пошли.

Ричи спустился первым — неловко, с сумками на плечах. Я держал парня за цепочку наручников; когда Ричи подал мне знак, я расстегнул их и сказал:

— Идите. Но никаких резких движений.

Когда я взял его за плечо и повернул в нужном направлении, парень очнулся и заковылял по голому полу. Он застыл на мгновение в оконном проеме, и я понял, какая мысль промелькнула в его голове, однако сказать ничего не успел — похоже, он представил, что при падении с такой высоты в лучшем случае переломает себе ноги. Парень вылез из окна и стал спускаться, послушный словно пес.

В академии один знакомый прозвал меня Снайпером, когда я в каком-то футбольном матче залепил мяч прямо в девятку. Я был не против, когда прозвище прилипло, — мне казалось, что оно поможет мне не расслабляться. И сейчас, когда я остался один, в моем сознании промелькнула мысль: «Сорок восемь часов, четыре закрытых дела. Ай да Снайпер». Многие сочтут меня извращенцем, и я даже знаю почему, однако суть дела от этого не меняется: я вам нужен.

10

Стараясь держаться ненаселенных улиц, мы с Ричи вели нашего парня, подхватив его под локти — будто помогая перебравшему приятелю добраться до дома. Никто из нас не сказал ни слова. Если человека заковать в наручники и потащить к полицейской машине, у большинства людей, по крайней мере, возникнет пара вопросов — но только не у нашего парня. Постепенно звук моря затих, уступая место пронзительному писку летучих мышей и шороху ветра, тянущего брошенные куски брезента. Какое-то время издали доносились вопли подростков. Я услышал что-то похожее на всхлип — возможно, наш парень плакал, — однако не повернул головы.

Мы посадили его на заднее сиденье. Ричи прислонился к капоту, а я отошел подальше, чтобы сделать несколько звонков — отправить патрульных «летунов» на поиски машины, припаркованной недалеко от городка, сообщить «приманке», что она может возвращаться домой, предупредить ночного администратора о том, что нам понадобится комната для допросов. В Дублин мы ехали в молчании. Жуткая тьма городка, «кости» строительных лесов, возникающие из небытия и хорошо заметные в свете звезд; затем — гладкое шоссе, дорожные рефлекторы, вспыхивающие и гаснущие, луна, летящая вслед за нами. Затем постепенно вокруг нас возникли цвета и городское движение — пьянчуги, забегаловки; мир за окнами оживал.

В отделе было тихо; когда мы вошли, только двое дежурных оторвались от кофе, чтобы посмотреть, кто это вернулся с добычей с ночной охоты. Парня мы посадили в комнату для допросов. Ричи снял с него наручники, а я прочитал арестованному его права — утомленной скороговоркой, словно это просто никому не нужная волокита. Слово «адвокат» заставило его яростно затрясти головой, а когда я дал ему ручку, он без вопросов поставил подпись — закорючку, в которой можно было разобрать только первую «К». Я взял лист и вышел.

Мы понаблюдали за ним сквозь зеркальное стекло. Я впервые смог рассмотреть его как следует. Короткие каштановые волосы, высокие скулы, выпирающий подбородок с двухдневной рыжеватой щетиной. Одет в потрепанное черное полупальто, толстый серый свитер с высоким горлом и потертые джинсы — отличный выбор для ночной охоты. На ногах треккинговые ботинки — кроссовки он снял. Он оказался старше, чем я думал, лет тридцати, и выше — около шести футов, но настолько тощий, словно находился на последнем этапе голодовки. Из-за худобы он выглядел моложе, меньше — безопаснее. Возможно, именно эта иллюзия безвредности и помогла ему проникнуть в дом Спейнов.

Никаких порезов или синяков, однако они могли быть скрыты под одеждой. Я сдвинул вверх регулятор термостата.

Мне было приятно увидеть его в этой комнате. Вообще наши комнаты для допросов не мешало бы помыть, побрить и приодеть, однако я люблю их все до единой. Они — наша территория, и они сражаются на нашей стороне. В Брокен-Харборе этот человек был тенью, которая проходит сквозь стены, острым запахом крови и морской воды, его глаза — осколками лунного света. А здесь он просто парень. В этих четырех стенах все становятся обычными людьми.

Сгорбившись, он сидел на неудобном стуле и напряженно глядел на лежащие на столе кулаки, словно готовясь к пытке. Он даже не осмотрелся, не увидел линолеум с оспинами — пятнами от потушенных окурков и комочками жвачки, стены, разрисованные граффити, стол, привинченный к полу, картотечный шкаф и тусклый красный огонек видеокамеры, следящей за ним с потолка.

— Что нам про него известно? — спросил я.

Ричи наблюдал так напряженно, что едва не касался носом стекла.

— Он не под кайфом. Сначала я подумал, что он сидит на герыче — такой он тощий, — однако нет.

— По крайней мере, не сейчас. И это хорошо: если мы чего-нибудь от него добьемся, будет жаль, если потом он свалит все на наркоту. Что еще?

— Одиночка. Ночной образ жизни.

— Точно. Все говорит о том, что ему удобнее держаться от людей подальше, чем вступать в контакт, — он кайфует, если может наблюдать. И вломился он в дом, пока Спейнов не было, а не когда они спали. Так что нужно на него поднажать, навалиться обоим сразу. И раз он «сова», то сделать это стоит ближе к утру, когда он ослабеет. Еще что-нибудь?

— Обручального кольца нет. Скорее всего живет один — никто не заметит, что целую ночь его не было, никто не спросит, чем он занимался.

— Для нас это и плюс и минус. Нет соседа, который подтвердит, что в четверг утром наш парень встал в шесть утра и четыре часа подряд гонял стиральную машину, но, с другой стороны, ему ни от кого не нужно скрываться. Когда найдем его конуру, там, вполне возможно, отыщется для нас подарочек — одежда с пятнами крови или та авторучка из свадебного путешествия. Или трофей, который он прихватил вчера ночью.

Парень шевельнулся, потрогал себя за лицо, неуклюже провел пальцами по губам, которые набухли и потрескались, словно он уже много часов провел без воды.

— Вряд ли он сидит в конторе с девяти до пяти, — сказал Ричи. — Скорее безработный или предприниматель, возможно, работает посменно или неполный день — то есть, если нужно, он может всю ночь провести в том логове, не боясь, что уволят. Судя по одежде, он из среднего класса.

— Пожалуй, соглашусь. И в системе его нет — отпечатков в базе не оказалось. Возможно, у него даже нет ни одного знакомого, который сидел. Так что сейчас он сбит с толку и напуган. Это прекрасно, но страх мы прибережем на потом. В данный момент нам нужно, чтобы он был расслаблен; посмотрим, чего мы сумеем добиться от него в этом состоянии, а уж после напугаем так, что он в штаны наложит. Хорошо еще то, что он от нас не смоется. Парень из среднего класса, возможно, уважает власть, не знает, как работает система… Нет, он останется, пока мы его не выкинем.

— Да. Наверное. — Ричи принялся рисовать абстрактные узоры на запотевшем от его дыхания стекле. — И это все, что я могу про него сказать. Знаете что? Парень настолько организован, чтобы устроить это гнездышко, но не настолько — чтобы его разобрать. Ему хватило ума на то, чтобы пробраться в дом, но не на то, чтобы бросить оружие на месте преступления. У него достаточно выдержки, чтобы выжидать в течение нескольких месяцев, но в логово он возвращается всего через два дня после убийства, а ведь он должен был знать, что мы будем следить за укрытием. Что-то я его не понимаю.

Более того, для убийцы он казался слишком слабым и хрупким. Однако на этот счет я не заблуждался: самые жестокие преступники, которых я ловил, после убийства выглядели не опаснее котят — уставшие, довольные.

— У него — как и у всех остальных — выдержки не больше, чем у бабуина, — возразил я. — Все мы мечтаем кого-нибудь убить — только не говори, что у тебя таких мыслей не возникает, — однако эти парни отличаются от нас тем, что себя не останавливают. Копни поглубже, и обнаружишь зверя, который вопит, кидается дерьмом и готов вцепиться тебе в глотку. Вот с кем мы имеем дело. Помни об этом.

Ричи мои слова, похоже, не убедили.

— Думаешь, я к ним несправедлив? — спросил я. — По-твоему, общество обошлось с ними сурово и я должен их пожалеть?

— Не совсем… Если он себя не контролирует, то как ему удавалось так долго сдерживаться?

— Он не сдерживался. Просто мы что-то упускаем.

— Вы о чем?

— Ты сам сказал: несколько месяцев парень просто наблюдал за Спейнами — ну, может, иногда пробирался в дом, если их не было. Это не доказательство его удивительной выдержки — он делал то, что приносит ему кайф. И вдруг он выбегает из своей зоны комфорта — бинокль побоку, прямой контакт. Такое не могло произойти на ровном месте: нет, неделю назад или чуть раньше случилось что-то важное. И нам нужно выяснить — что именно.

Наш парень потер кулаками глаза, уставился на руки так, словно на них кровь или слезы.

— Я тебе вот еще что скажу: он очень привязан к Спейнам.

Ричи перестал рисовать:

— Думаете? А мне казалось, что тут ничего личного. Он так держал дистанцию…

— Нет. Он не профессионал, иначе уже был бы дома — сразу бы врубился, что не арестован, и даже в машину садиться бы не стал. Кроме того, он не психопат, для него Спейны не случайные объекты, которые внезапно оказались забавными. Тихое убийство детей, рукопашная со взрослыми, изуродованное лицо Дженни… Он испытывает к ним какие-то чувства. Ему кажется, что он был близок к ним. Скорее всего Дженни просто улыбнулась ему однажды, стоя в очереди в кассу, однако в его сознании они связаны.

Ричи снова дохнул на стекло и вернулся к своим узорам — на этот раз он рисовал медленнее.

— Вы говорите так, словно он точно наш. Да?

— Для уверенных заявлений пока слишком рано, — ответил я. Когда парень сидел со мной рядом, в ушах у меня звенело так, что я испугался, как бы не слететь с трассы. От него исходил аромат зла, сильный и резкий, словно запах керосина — будто малый пропитан им насквозь. Однако Ричи об этом не расскажешь. — Но если хочешь знать мое личное мнение, тогда да. О да, черт побери. Он — наш парень.

Парень поднял голову, словно услышав меня, — глаза у него были такие красные, что больно смотреть. Его взгляд пробежал по комнате и остановился на стекле. Возможно, он видел полицейские сериалы и знал, что это такое; возможно, та штука, которая вибрировала в моей голове по дороге сюда, действовала и на него; может, сейчас она, словно нетопырь, верещала у него в затылке, предупреждая о моем присутствии. Глаза парня впервые сфокусировались — он посмотрел прямо на меня, сделал глубокий вздох и сжал зубы, готовый ко всему.

Мне так хотелось зайти в комнату, что зудели кончики пальцев.

— Пусть подумает еще минут пятнадцать, — сказал я. — Потом войдешь ты.

— Я один?

— Ты ближе к нему по возрасту, он не так тебя испугается. — Кроме того, я полагался еще и на классовое неравенство: мальчик из среднего класса легко мог списать Ричи со счетов, приняв за тупого бычару из рабочего района. Ребята из отдела были бы в шоке, если б узнали, что я позволяю новичку вести допрос, однако Ричи не обычный новичок, и, кроме того, мне показалось, что для этой работы нужны двое. — Просто подготовь его, и все. Если сможешь, узнай имя. Принеси ему чашку чаю. Дела даже близко не касайся и, ради всего святого, не дай ему шанса попросить адвоката. У тебя минуты две, потом я зайду сам. Договорились?

Ричи кивнул:

— Думаете, мы выудим у него признание?

Почти никто из них не признается. Им можно показывать отпечатки пальцев на оружии, кровь жертв на одежде, видеозаписи, на которых они бьют жертву по голове, и они все равно будут строить из себя оскорбленную невинность и выть о том, что их подставили. В девяти случаях из десяти чувство самосохранения оказывается сильнее здравого смысла, так что ты молишь Небо о том, чтобы тебе достался десятый человек — тот, которому важнее, чтобы его поняли. Тот, кому нужно обрадовать тебя. Тот, кто в глубине души не хочет спасать себя, тот, кто стоит на вершине скалы и борется с желанием прыгнуть. Человек с трещиной в доспехах, которую можно найти и нанести удар.

— Именно на это мы и рассчитываем, — сказал я. — Старший инспектор придет в девять — значит, у нас шесть часов. Давай преподнесем ему парня в обертке и с ленточкой.

Кивнув, Ричи снял куртку и три толстых свитера и бросил их на стул, превратившись в тощего угловатого подростка лет пятнадцати в синей футболке с длинными рукавами, застиранной до состояния ветоши. Он спокойно стоял у стекла и смотрел, как наш парень горбится над столом. Наконец я взглянул на часы и сказал:

— Вперед.

Ричи взъерошил волосы, наполнил два стаканчика водой из кулера и вышел.

У него все отлично получилось. Он появился в комнате со стаканчиками в руках и сказал:

— Извини, брат, я хотел принести попить раньше, но задержался… Это нормально? Может, лучше чаю? — Акцент у него усилился: видимо, он тоже подумал про классовые различия.

Когда открылась дверь, наш парень едва из штанов не выпрыгнул, и сейчас он пытался перевести дух, качая головой.

Ричи навис над ним:

— Уверен? Может, кофе?

Парень снова покачал головой.

— Супер. Если еще нужно, просто скажи, идет?

Парень кивнул и потянулся за водой. Стул накренился под его весом.

— Ай, погоди, он дал тебе сломанный стул, — сказал Ричи. — Быстрый взгляд в сторону двери, словно за ней притаился я. — Возьми вон тот.

Наш парень неуклюже потопал в противоположный конец комнаты. Возможно, никакой разницы и не было — для таких комнат специально выбирают неудобные стулья, — но он все же сказал «спасибо», так тихо, что я едва услышал.

— Да не вопрос. Детектив Ричи Курран. — Он протянул руку.

Парень ее не пожал.

— А я должен назвать свое имя? — спросил он. Голос тихий и ровный, приятный, однако с легкой хрипотцой, словно парень давно ни с кем не разговаривал. Акцент мне ничего не дал: парень мог быть откуда угодно.

Ричи изобразил изумление:

— Не хочешь? Почему?

Парень помедлил, затем пробурчал себе под нос:«…какая разница».

— Конор, — сказал он, механически пожав руку Ричи.

— Конор, а дальше?

Пауза в долю секунды.

— Дойл. — Неправда, но это уже не имело значения. Утром мы найдем его дом, или машину, или и то и другое, обыщем их сверху донизу и постараемся отыскать удостоверение личности. Сейчас нам нужно просто имя — чтобы как-то к нему обращаться.

— Рад познакомиться, мистер Дойл. Детектив Кеннеди скоро придет, и тогда вы с ним сможете начать. — Ричи примостился на углу стола. — Честно скажу, я так рад, что ты появился. Мне до смерти хотелось оттуда убраться. Да, я знаю — люди платят большие деньги, чтобы жить в палатке у моря и все такое, но природа не для меня, понимаешь?

Конор едва заметно пожал плечами:

— На природе спокойно.

— Спокойствие меня не вдохновляет. Я городской житель, мне милее шумные улицы. Кроме того, я там чуть яйца не отморозил. А ты из тех мест, да?

Конор резко поднял голову, но Ричи просто смотрел на дверь, попивая воду из стаканчика — болтал, ожидая моего прихода.

— Нет людей, которые родом из Брайанстауна. Туда только переезжают.

— Это я и имел в виду. Ты там живешь? Боже мой, я там ни за какие деньги не поселюсь.

Ричи выждал — обычное проявление легкого, невинного любопытства.

— Нет. Я из Дублина, — наконец ответил Конор.

Не местный. Ричи отрезал одну из версий и тем самым сэкономил нам кучу времени.

— Да здравствует Дублин! — Ричи поднял стаканчик в шутливом тосте. — Лучшее место для жизни. Отсюда нас и силой не утащишь, верно?

Конор снова пожал плечами:

— Я был бы не против пожить в деревне. Все зависит от условий.

Ричи зацепил ногой свободный стул и подтянул к себе, затем поставил на него ноги, устраиваясь поудобнее перед интересным разговором.

— Серьезно? А от чего все зависит?

Конор провел рукой по подбородку, пытаясь собраться; Ричи постоянно выводил его из равновесия, заставляя внимание рассредоточиться.

— Не знаю. Если бы была семья. Там детям есть где играть.

— А! — воскликнул Ричи, тыкая пальцем в сторону Конора. — Вот оно. Я-то холостяк, люблю выпить, с девочками погулять — мне без этого и жизнь не в радость, понимаешь?

Я поступил правильно, отправив его первым. Он был расслаблен, словно на пляже загорал, и при этом действовал отлично. Бьюсь об заклад, Конор твердо намеревался держать рот на замке — несколько лет, если понадобится. У каждого детектива, даже у Куигли, есть особые черты, есть то, что у него получается лучше, чем у других: все мы знаем, к кому обратиться, если нужно, чтобы свидетеля успокоил эксперт, или если нужно быстро кого-нибудь припугнуть. А у Ричи была самая редкая черта: он умел, вопреки всему, убедить свидетеля в том, что тот беседует с обычным человеком, — точно так же, как мы разговаривали в том логове. Ричи показывал, что не работает над делом, что видит перед собой человека, а не злодея, которого ради общего блага нужно посадить пожизненно. Мне было приятно, что я это выяснил.

— Гулять надоедает, — возразил Конор. — Сначала хочется, а потом тебе это уже не нужно.

Ричи вскинул руки вверх:

— Верю на слово. А что нужно потом?

— То, ради чего хочется возвращаться домой. Жена. Дети. Спокойная жизнь. Простые вещи.

Горе: оно слышалось в голосе Конора, двигалось, медленное и тяжелое, словно тень под темным слоем воды. Я впервые посочувствовал парню — и одновременно во мне вспыхнуло такое отвращение, что я едва не побежал в комнату для допросов.

Ричи скрестил пальцы на руках.

— Боже упаси! — радостно воскликнул он.

— Ничего, подожди немного.

— Мне двадцать три. Часики еще не скоро затикают.

— Подожди. Ночные клубы, девушки, похожие друг на друга как две капли воды, все нарезаются к свиньям, чтобы вести себя иначе, чем в обычной жизни. Тебя еще будет тошнить от всего этого.

— А, обжегся на этом, да? Привел домой малышку, а проснулся со стервой? — ухмыльнулся Ричи.

— Да, что-то вроде того, — ответил Конор.

— Я тебя понимаю, брат. Спьяну чего только не натворишь. Но если клубы не для тебя, то где ты снимаешь телочек?

Конор пожал плечами:

— Я редко выхожу из дому.

Он уже начал отгораживаться от Ричи, блокировать его: пора что-то менять. Я с грохотом распахнул дверь комнаты, развернул стул и уселся лицом к Конору. Ричи сполз со стола и сел рядом со мной.

— Конор, — сказал я. — Не знаю, как тебе, но лично мне бы хотелось разобраться с этим побыстрее, чтобы мы все успели выспаться. Что скажешь?

Прежде чем он успел ответить, я поднял руку.

— Эй, эй, спокойно, шустрик. Уверен, тебе есть что сказать, но твой черед еще настанет. Сначала хочу тебе кое-что сообщить. — Их нужно учить, что теперь они принадлежат тебе, что отныне только ты решаешь, когда они могут говорить, пить, курить, спать и мочиться. — Я детектив Кеннеди, это детектив Курран, а ты здесь для того, чтобы ответить на наши вопросы. Ты не арестован, ничего подобного, но нам нужно поболтать. Думаю, ты прекрасно понимаешь, о чем.

Конор мотнул головой. Он собирался снова укрыться в тяжелом молчании, однако пока что меня это не беспокоило.

— Ну же, брат, — укорил его Ричи. — О чем, по-твоему, мы толкуем? О Великом ограблении поезда?

Нет ответа.

— Детектив Курран, оставьте человека в покое. Он просто делает то, что ему велено, — верно, Конор? «Дождись своей очереди», — сказал я, вот он и ждет. Мне это нравится. Хорошо, когда правила сразу всем ясны. — Я поставил ладони на столе домиком и многозначительно их осмотрел. — Конор, я уверен, что такой способ провести ночь тебе не по душе. Я тебя прекрасно понимаю. Но если подумать как следует, то станет ясно, что сегодня тебе сильно повезло.

Он недоверчиво взглянул на меня.

— Это правда, друг мой. Ты знаешь, и мы тоже знаем, что тебе не следовало разбивать лагерь в том доме. Ведь он же не твой, верно?

Ничего.

— Но, быть может, я ошибаюсь. — Я чуть усмехнулся. — Может, мы свяжемся с застройщиками и они сообщат, что ты внес немаленький задаток? Что, я должен перед тобой извиниться, а, приятель? Может, ты движешься вверх по имущественной лестнице?

— Нет.

Я зацокал языком и погрозил Конору пальцем:

— Так я и думал. Ах ты, шалун! Сынок, если в доме никто не живет, это не значит, что ты можешь туда въехать со всем своим барахлом. Это все равно незаконное проникновение, знаешь ли. Закон не закрывается на каникулы просто потому, что тебе захотелось пожить в загородном доме, а он как раз пустовал.

Я поддал как можно больше снисходительности, и она заставила Конора нарушить молчание.

— Я никуда не проникал. Просто вошел.

— Пусть тебе адвокаты объясняют, что это одно и то же. Если, конечно, дело зайдет слишком далеко, что, — я поднял палец, — совершенно необязательно. Я же говорю, Конор, ты везунчик. Нас с детективом Курраном абсолютно не интересует какое-то вшивое проникновение — только не сегодня. Скажем так: когда двое охотников уходят на всю ночь, они ищут большую дичь. Если им удалось найти, к примеру, только кролика, они удовольствуются им, но если тот наведет их на след медведя, то они отпустят кролика домой, а сами пойдут за медведем. Следишь за мыслью?

В ответ я получил взгляд, полный отвращения. Меня часто принимают за напыщенного мерзавца, который обожает слушать собственный голос, и это прекрасно. Валяйте списывайте меня со счетов, теряйте бдительность.

— Сынок, я хочу сказать вот что: ты, фигурально выражаясь, кролик. Если наведешь нас на крупную дичь, тогда скачи своей дорогой. В противном случае твоя пушистая голова украсит нашу стену над каминной полкой.

— На что я должен вас навести?

Одна лишь эта вспышка агрессии в голосе Конора подсказала бы мне, что он и сам все знает. Я ее проигнорировал.

— Мы ищем информацию, а ты тот самый человек, который может ее предоставить. Когда ты выбирал дом для упражнений в незаконном проникновении, тебе страшно повезло. Полагаю, ты заметил, что окна твоего гнездышка смотрят прямо на кухню дома номер девять на подъеме Оушен-Вью. У тебя было свое личное реалити-шоу, двадцать четыре часа в сутки.

— Самое скучное реалити-шоу в мире, — сказал Ричи. — Разве ты не предпочел бы найти, например, стрип-клуб? Или компанию девочек, разгуливающих топлес?

Я погрозил ему пальцем:

— Мы же не знаем, было ли оно скучным, правда? Именно это мы и хотим выяснить. Конор, дружище, рассказывай: люди в доме номер девять скучные?

Конор обдумал вопрос, прикинул, какую опасность он таит.

— Там семья, — сказал он наконец. — Мужчина и женщина. Мальчик и девочка.

— Офигеть и не встать, Шерлок. Прошу прощения за мой французский. Это мы и сами сообразили, не зря ведь нас называют детективами. Какие они? Как проводят время? Ладят между собой или нет? Обнимаются или орут друг на друга?

— Никто не орет. Раньше они… — Снова грусть в голосе — тяжелая и глубокая. — Раньше они играли в игры.

— В какие? В «Монополию»?

— Теперь я понимаю, почему ты их выбрал. — Ричи закатил глаза. — Увлекательное зрелище, да?

— Однажды они построили на кухне форт из картонных коробок и одеял. Играли в ковбоев и индейцев, все четверо; дети лазили по отцу, делали боевую раскраску маминой помадой. По вечерам, когда дети спят, он и она сидели в саду с бутылкой вина. Она массировала ему спину. Они шутили, смеялись.

Такой длинной речи мы от него еще не слышали. Ему до смерти хотелось поговорить о Спейнах, он буквально мечтал об этой возможности. Я кивал, и, достав блокнот, начал рисовать в нем каракули, притворяясь, что делаю пометки.

— Конор, дружище, у тебя отлично получается. Именно такие сведения нам и нужны. Продолжай. Говоришь, они были счастливы? Это был крепкий брак?

— Это был прекрасный брак. Прекрасный, — тихо сказал Конор.

Был.

— Он ни разу не сделал ей ничего плохого?

Конор рывком повернул голову в мою сторону. Покрасневшие распухшие глаза, серые и холодные словно вода.

— Что, например?

— Это ты мне скажи.

— Раньше он постоянно приносил ей подарки, разную мелочь: хороший шоколад, книги, свечи — она любила свечи. Случайно столкнувшись на кухне, они целовались. После стольких лет вместе они по-прежнему были без ума друг от друга. Он бы скорее умер, чем причинил ей боль. Понятно?

— Ладно-ладно, — поднял я руки. — Спросить-то нужно было.

— И вот вам ответ. — Конор даже не моргнул. Кожа под щетиной казалась грубой, обветренной, словно он слишком много времени провел у холодного моря.

— Спасибо. Именно для этого мы здесь и собрались — чтобы выяснить факты. — Я аккуратно сделал пометку в блокноте. — А дети? Какие они?

— Она… словно куколка, словно девочка из книжки. — Боль в голосе Конора, казалось, сейчас выплеснется на поверхность. — Всегда в розовом. У нее были крылья феи, она их носила…

— Она? Кто «она»?

— Девочка.

— А, да ладно тебе, парень, хватит играть. Ты ведь знаешь, как их зовут. Что, они никогда не кричали друг другу в саду? Мама ни разу не звала детей ужинать? Ради бога, называй их по именам: я слишком стар, чтобы разбираться во всех этих «он, она, его, ее».

— Эмма, — тихо сказал Конор, словно боялся повредить имя.

— Точно. Давай про Эмму.

— Эмма обожала домашние дела — надевала фартучек, лепила булочки из рисовых колечек. У нее была игрушечная школьная доска; Эмма сажала перед ней кукол и изображала учительницу, рисовала на доске буквы. Брата тоже пыталась учить, но он не мог усидеть на месте — разбрасывал кукол и убегал. Она была тихой. Веселой.

Снова «была».

— А ее брат? Он какой?

— Шумный — всегда смеется, кричит, даже без слов, просто для того, чтобы пошуметь, он от этого со смеху помирал. Он…

— Его имя?

— Джек. Он постоянно опрокидывал кукол Эммы, но потом сам их поднимал и целовал, чтобы утешить. Давал им попить сока. Однажды Эмма простудилась и не пошла в школу, так он весь день ей что-нибудь таскал — игрушки, одеяло и все такое. Милые дети. Хорошие. Замечательные.

Ричи задвигал ногами под столом; он никак не мог забыть увиденное. Я постучал ручкой по зубам и принялся читать записи в блокноте.

— Конор, я подметил интересную деталь: ты все время говоришь в прошедшем времени — они играли, Пэт приносил Дженни подарки… Что-то изменилось?

Конор уставился на свое отражение в стекле, словно разглядывая непредсказуемого и опасного незнакомца.

— Он — Пэт — потерял работу.

— Откуда ты знаешь?

— Днем он сидел дома.

Значит, Конор был там в то время — и, соответственно, его тоже нельзя назвать трудолюбивой пчелкой.

— И ковбои с индейцами закончились? Объятия в саду — тоже?

Снова эта холодная серая вспышка.

— Увольнение бьет по голове — многим, не только ему.

Как быстро он встал на защиту Пэта. Я не мог понять, делал ли это Конор ради Спейна или ради себя самого.

— Значит, у него поехала крыша? — спросил я, задумчиво кивая.

— Возможно. — Он снова напрягся, стал осторожничать.

Я откинулся на спинку стула и начал неторопливо изучать свои фальшивые записи, давая Конору возможность успокоиться. В комнате стало теплее, и воздух казался плотным, колючим, будто шерсть. Ричи шумно выдохнул и принялся обмахивать себя краем футболки словно веером, однако Конор, будто ничего не замечая, так и не снял пальто.

— Пэта уволили несколько месяцев назад, — сказал я. — А когда ты начал проводить время на Оушен-Вью?

Секундная пауза.

— Недавно.

— Год назад? Два?

— Может, год или даже меньше. Я не обратил внимания.

— И как часто ты туда заезжал?

Снова молчание, на этот раз более долгое. Он опять осторожничал.

— По-разному.

— От чего это зависело?

Конор пожал плечами.

— Слушай, я ведь не прошу предоставить расписание с печатью. Скажи хоть приблизительно. Каждый день? Раз в неделю? Раз в месяц?

— Пару раз в неделю, а может, и меньше.

Что означало — по крайней мере, через день.

— А в какое время — днем или ночью?

— В основном ночью. Иногда днем.

— А позавчера ты тоже отправился в свой загородный домик?

Конор откинулся на спинку стула и, сложив руки на груди, уставился в потолок.

— Не помню.

Конец разговора.

— Ладно, — кивнул я. — Если не хочешь пока об этом вспоминать, не страшно. Выберем другую тему: поговорим о тебе. Чем ты занимаешься, когда не дрыхнешь в брошенных домах? Работа есть?

Нет ответа.

— Ах ты Боже мой. — Ричи закатил глаза. — Зубы рвать и то легче. Думаешь, мы арестуем тебя за то, что ты айтишник?

— Не айтишник. Веб-дизайнер.

А веб-дизайнер знает о компьютерах достаточно, чтобы удалить с них данные, как у Спейнов.

— Вот видишь, Конор. Не сложно, правда? Веб-дизайн — не то, чего нужно стыдиться. За такую работу платят хорошие деньги.

Конор невесело хмыкнул, по-прежнему глядя в потолок:

— Вы так думаете?

— Кризис, да? — Ричи щелкнул пальцами и указал на Конора. — Все было в шоколаде, ты талантливый дизайнер, ваял сайты, и вдруг — бац! — кризис, и ты уже на пособии.

Снова этот сухой почти смех.

— Если бы. Нет, я человек свободной профессии, так что для меня никаких пособий; когда кончилась работа, кончились и деньги.

— Ох ты! — Ричи раскрыл глаза. — Брат, тебе жить негде? Мы тебе поможем, сейчас я кой-кому звякну…

— Черт возьми, я же не какой-то там бродяга. У меня все супер.

— Да ты не стыдись. В наше время куча людей…

— Но только не я.

Ричи, похоже, это не убедило.

— Правда? Ты живешь в отдельном доме или в квартире?

— В квартире.

— Где?

— Киллестер.

Север; то что нужно для регулярных поездок в Оушен-Вью.

— С кем делишь — с девушкой, с друзьями?

— Ни с кем. Я живу один, понятно?

Ричи поднял руки вверх:

— Просто пытаюсь помочь.

— Не нужна мне ваша помощь.

— Конор, у меня вопрос, — сказал я, с любопытством разглядывая ручку, которую крутил в пальцах. — У тебя в квартире водопровод есть?

— А вам-то что?

— Я коп. Постоянно что-то вынюхиваю. Водопровод?

— Да. И горячая, и холодная вода.

— Электричество?

— Долбать-колотить! — воскликнул Конор, уставившись в потолок.

— Не выражайся, сынок. Электричество в квартире есть?

— Да. Электричество. Отопление. Газ. Даже микроволновка. Вы кто — моя мамаша?

— Не угадал. Потому что вопрос, приятель, к тебе следующий: если у тебя уютное холостяцкое гнездышко со всеми удобствами и даже микроволновкой, то какого черта ты мочишься из окна в ледяной крысиной норе в Брайанстауне?

Повисло молчание.

— Конор, мне нужен ответ.

Он сжал зубы.

— Потому что мне это нравится.

Ричи встал, потянулся и закружил по комнате той расслабленной, подпрыгивающей походочкой, которая — в любом районе — не предвещает ничего хорошего.

— Приятель, так не пойдет, — сказал я. — Потому что — останови меня, если ты уже это слышал, — две ночи назад, когда, по твоим словам, ты не помнишь, что делал, кто-то вломился в дом Спейнов и убил всех.

Конор не стал притворяться, что потрясен. Губы у него сжались, словно его накрыло мощной судорогой, однако он остался неподвижен.

— Поэтому нас, конечно, интересуют все, кто связан со Спейнами, — продолжил я, — особенно люди, у которых отношения со Спейнами, скажем так, необычные. И мне кажется, что твой игрушечный домик вполне соответствует требованиям. Можно даже сказать, что мы очень заинтересованы. Верно, детектив Курран?

— Мы заворожены, — ответил Ричи из-за плеча Конора. — Подходящее слово, да? — Он стремился вывести Конора из равновесия. Его угрожающая походка не пугала Конора, но мешала ему сосредоточиться, не давала замкнуться в молчании. Я вдруг понял, что мне все больше и больше нравится работать вместе с Ричи.

— «Заинтригованы» сойдет. Даже «зачарованы» в тему. Двое детей умерли. Лично я — и, кажется, не я один — готов сделать все, чтобы посадить за решетку пидора, который их убил. И мне хочется думать, что любой добропорядочный гражданин желал бы того же.

— В точку, — одобрительно заметил Ричи. Он ускорялся, и круги становились все меньше. — Конор, ты с нами, да? Ты же добропорядочный гражданин, верно?

— Понятия не имею.

— Ну так давай выясним, — радостно отозвался я. — Начнем вот с чего: когда ты занимался взломом и проникновением — нет, ты, конечно, записей не вел, тебе просто нравилось там бывать, — так вот, за последний год не видел ли ты каких-нибудь мерзких типов, которые околачивались в Оушен-Вью?

Конор пожал плечами.

— Это должно означать «нет»?

Молчание. Ричи шумно вздохнул и заскользил по комнате; подошвы, ехавшие по линолеуму, при каждом шаге издавали жуткий скрип. Конор поморщился.

— Да. То есть нет. Я никого не видел.

— А позапрошлой ночью? Конор, хватит заливать: ты ведь там был. Видел кого-нибудь интересного?

— Мне нечего вам сказать.

Я поднял брови:

— Не уверен, Конор, не уверен. У меня только две версии: либо ты видел, кто это сделал, либо ты сам это сделал. Если выбираешь первую дверь, то начинай рассказывать прямо сейчас. Если вторую… ну, если запираться, то по этой причине, да?

Когда обвиняешь человека в убийстве, обычно он на это реагирует. Конор поцыкал зубом, посмотрел на ноготь большого пальца.

— Сынок, если я упустил какой-то вариант, то, пожалуйста, сообщи нам. Все пожертвования будут приняты с благодарностью.

Ботинок Ричи завизжал за спиной у Конора, и тот вздрогнул.

— Я же говорю — мне нечего вам сообщить, — ответил он с нажимом в голосе. — Сами выбирайте варианты, меня это не касается.

Одним движением я смел в сторону ручку и блокнот и наклонился через стол, чтобы Конор мог смотреть только на меня.

— О нет, сынок, касается. Еще как, черт побери. Потому что я, детектив Курран и вся полиция страны, все мы до единого, работаем над тем, чтобы схватить мудака, который убил эту семью. И прямо сейчас ты у нас на мушке. Ты человек, оказавшийся на месте преступления без подходящей причины, ты целый год шпионил за Спейнами, ты вешаешь нам лапшу на уши, когда любой невиновный стал бы нам помогать… Как думаешь, о чем это говорит?

Конор пожал плечами.

— О том, что ты мерзавец и убийца. И, по-моему, это очень даже тебя касается.

Конор стиснул зубы.

— Ну, значит, мне вас не переубедить.

— О Боже! — Ричи закатил глаза. — Жалость к себе замучила?

— Называйте как хотите.

— Да ладно! Ты еще как можешь нас переубедить. Для начала мог бы рассказать, что видел в доме Спейнов — в надежде, что это нам пригодится. А ты просто надулся, словно парнишка, которого поймали на курении гашиша. Пора взрослеть, дружище. Я серьезно.

Конор бросил на Ричи злобный взгляд, но на уловку не поддался.

Я поудобнее устроился на стуле, поправил узел галстука и заговорил мягче, почти с любопытством.

— Конор, может, мы ошиблись? Все совсем не так, как кажется? Нас же с детективом Курраном там не было, так что мы многого не понимаем. Быть может, убийство совершено по неосторожности. Я даже могу представить себе, что все началось как самооборона и лишь потом ситуация вышла из-под контроля. Я готов это допустить. Однако мы бессильны — до тех пор пока ты не изложишь свою версию событий.

— Мать-перемать, да не было никаких событий! — воскликнул Конор, глядя куда-то поверх меня.

— Да нет же, все было. Тут даже и спорить не о чем, верно? Возможно, ты скажешь: «Той ночью я не ездил в Брайанстаун, и вот мое алиби». Или: «Я там был, видел какого-то подозрительного типа, и вот его описание». Или: «Спейны застукали меня в доме, набросились, и мне пришлось защищаться». Или: «Я сидел под кайфом в своем логове, потом все почернело, а потом я обнаружил, что лежу в ванне весь в крови». Любая версия подойдет, но мы должны ее услышать — в противном случае будем предполагать худшее. Уверен, ты все понимаешь.

Тишина и упорство — такое мощное, что оно почти давило на меня. Даже в наши дни есть детективы, которые решили бы проблему с помощью пары ударов по почкам — либо во время похода в туалет, либо в тот момент, когда камера таинственным образом сломалась. В молодости мне раз или два хотелось поступить так же, но я не поддался искушению: пусть насилие применяют кретины вроде Куигли, у которых нет других методов в арсенале. Но в той плотной, нагретой тишине я впервые понял, какая тонкая эта черта и как легко через нее перешагнуть. Руки Конора вцепились в край стола — сильные, с длинными пальцами, большие ловкие руки с выступающими сухожилиями. Ногти обгрызены до крови. Я подумал о том, что сделали эти руки, вспомнил подушку Эммы с котятами, прореху между передними зубами, вспомнил мягкие, светлые локоны Джека — и мне захотелось схватить кувалду и превратить эти руки в кровавое месиво. От одной мысли пульс застучал у меня в горле. Меня напугало то, что в глубине души я мечтаю это сделать; напугало, каким простым и естественным казалось такое решение.

Я заглушил в себе эту мысль, подождал, пока успокоится сердце. Затем вздохнул и покачал головой, скорее с сожалением, чем с яростью.

— Конор, Конор, Конор. Чего ты хочешь добиться? Хотя бы скажи мне. Неужели ты всерьез думаешь, что твое выступление нас поразит, да так, что мы отправим тебя домой и обо всем забудем? «Сынок, я уважаю стойких людей, так что не волнуйся, забудь про эти грязные убийства»?

Прищурившись, он уставился в пустоту. Пауза затянулась. Я стал что-то напевать себе под нос, барабаня в такт по столешнице. Ричи примостился на краешке стола, качая ногой и хрустя пальцами, однако Конора это уже не волновало. Он нас едва замечал.

Наконец Ричи с деланным видом потянулся и со стоном зевнул, затем взглянул на часы.

— Так, парень, мы тут всю ночь будем торчать? Если да, то мне нужен кофе, чтобы ненароком не заснуть от волнения.

— Детектив, он тебе не ответит. Он наказывает нас молчанием.

— А можно, он накажет нас, пока мы посидим в кафе? Клянусь, без кофе я засну.

— Почему бы и нет? Все равно меня уже тошнит от этого говнюка. — Я щелкнул колпачком на ручке. — Конор, если хочешь сначала подуться, а потом уже разговаривать, ради бога, но сидеть и ждать мы не будем. Веришь ли, ты не центр вселенной, и у нас полно важных дел. Нам некогда смотреть, как взрослый человек ведет себя словно капризный ребенок.

Конор даже не моргнул. Я прицепил ручку к блокноту, засунул его в карман.

— Вернемся, когда выдастся свободная минутка, — сказал я, похлопывая по карману. — Если захочешь в туалет, стучи в дверь — надеюсь, кто-нибудь тебя услышит. Еще увидимся.

По пути к выходу Ричи смахнул стаканчик Конора со стола и ловко схватил его кончиками пальцев.

— Наше любимое: отпечатки пальцев и ДНК, — сказал я Конору и кивнул на стаканчик. — Спасибо, парень, ты сэкономил нам кучу времени и сил. — Подмигнув Конору и продемонстрировав большой палец, я захлопнул дверь.

* * *

— А это ничего, что я нас оттуда вытащил? — встревоженно спросил Ричи, когда мы оказались в комнате для наблюдений. — Мы вроде как зашли в тупик — и я решил, что нужно уйти, не потеряв лицо, верно?

Я достал из шкафчика пакет для вещдоков и бросил ему.

— Все нормально. Ты прав: нам нужно перегруппироваться. Идеи есть?

Он уронил стаканчик в пакет и стал искать ручку. Я протянул ему свою.

— Ага. Знаете что? У него знакомое лицо.

— Ты долго на него смотрел, сейчас поздно, и ты разбит. Уверен, что память над тобой не подшутила?

Ричи присел на корточки у стола, чтобы подписать пакет.

— Уверен. Я видел его раньше — может, когда работал в отделе по борьбе с наркотиками.

Температура в обеих комнатах — и в нашей, и в комнате для допросов — регулируется с помощью одного и того же термостата. Я ослабил узел на галстуке.

— В системе его нет.

— Знаю: я помню тех, кого арестовал. Но вы же в курсе: какой-то парень притягивает взгляд, и ты понимаешь, что дело нечисто, но повесить на него нечего, поэтому запоминаешь лицо и ждешь, когда оно снова покажется. Я вот думаю… — Он разочарованно покачал головой.

— Пока забудь, потом вспомнишь — и тогда сразу сообщи мне: нам надо как можно скорее установить его личность. Что еще?

Ричи поставил инициалы на ярлычке, чтобы потом сдать пакет в комнату хранения вещдоков, и вернул мне ручку.

— Нет, этого парня не накрутишь. Да, мы его разозлили, но он чем злее, тем тише. Нужен другой подход.

— Да, — согласился я. — Отвлечение внимания — хороший метод, но из него больше ничего не выжмешь. И запугать его тоже не удастся. В одном я ошибся: он нас не боится.

Ричи покачал головой:

— Не-а. Он постоянно начеку, но не испуган. Распорядков не знает. По-моему, он здесь впервой. Так почему он не наложил в штаны?

Конор, тихий и напряженный, сидел в комнате для допросов, положив руки на стол. Он никак не мог услышать нас, но я все равно стал говорить тише.

— Излишняя самоуверенность. Думает, что замел следы, что у нас на него ничего нет.

— Возможно. Однако он должен знать: в нашем распоряжении целая команда, которая прочешет дом сверху донизу и найдет все, что он оставил. Это должно его беспокоить.

— Все они высокомерные ублюдки. Считают себя умнее нас. Не волнуйся: в конечном счете это нам поможет. Когда такому парню предъявляешь то, от чего нельзя отмахнуться, он рассыпается в прах.

— А что, если… — неуверенно начал Ричи, но умолк. Он смотрел не на меня, а на пакет, который крутил в пальцах. — Не важно.

— Что «если»?

— Я просто хотел сказать: если у него крепкое алиби, то он знает, что рано или поздно мы это выясним…

— То есть он невиновен и поэтому чувствует себя в безопасности.

— В общем, да.

— Не вариант. Если у него алиби, почему сразу не сказать об этом и не поехать домой? Думаешь, он над нами прикалывается?

— Возможно. К нам он теплых чувств не испытывает.

— Даже если он невинен словно младенец — а это не так, — он все равно не должен быть таким невозмутимым. Невиновные пугаются так же, как и преступники, и даже больше, ведь они не такие самодовольные уроды. Конечно, бояться им незачем, но им же не объяснишь.

Ричи взглянул на меня и скептически поднял бровь.

— Если они ничего не сделали, — сказал я, — то факт остается фактом: бояться им нечего. Но дело не всегда только в фактах.

— Ну да, наверное. — Ричи потер скулу, которая уже должна была зарасти щетиной. — Но вот еще что. Почему он не валит все на Пэта? Мы сами дали Конору десяток возможностей, так что обвинить Спейна было бы проще простого: «Да, детектив, теперь я припоминаю — потеряв работу, ваш Пэт сбрендил, стал поколачивать жену, пороть детей до полусмерти, а на прошлой неделе пригрозил им ножом…» Конор не тупой, понимает, что это его шанс. Почему он за него не уцепился?

— А как по-твоему, почему я дал ему такую возможность?

Ричи смущенно заерзал — похоже, хотел пожать плечами.

— Не знаю.

— Ты думал, я действую топорно и мне просто повезло, что парень не воспользовался такой возможностью. Сынок, ты не прав. Я и раньше тебе говорил: наш Конор считает, что у него со Спейнами особые отношения, и нам нужно выяснить — какие именно. Может, Пэт подрезал его на шоссе и теперь Конор винит его во всех бедах и думает, что тот должен умереть? Или Дженни улыбнулась ему на вечеринке, и он решил, что звезды велят им быть вместе?

Конор не сдвинулся с места. Пот на его лице блестел в свете белых галогеновых ламп, из-за чего Конор казался бледным и странным — существом с далекой планеты, чей корабль потерпел крушение на Земле.

— И ответ мы получили: Конор — подонок, но по-своему любит Спейнов. Всех четверых. Он не стал давать показания против Пэта, потому что не хочет смешивать его с дерьмом — даже ради того, чтобы спасти себя. Он верит, что любил их. Вот на этом мы его и поймаем.

* * *

Мы оставили его там на час. Ричи отнес стаканчик в комнату для хранения улик и на обратном пути захватил из столовой слабого кофе, который действует в основном за счет самовнушения, но даже такой кофе лучше, чем ничего. Я проверил, как идут дела у «летунов» в патруле: в городке они обнаружили примерно десяток припаркованных машин, и у всех была законная причина там находиться. Судя по голосам, «летуны» уже начали уставать. Я приказал им продолжать поиски. Мы с Ричи, закатав рукава и открыв дверь, остались в комнате для наблюдения следить за Конором.

Было уже почти пять часов. Двое парней в коридоре, чтобы не заснуть, перебрасывались баскетбольным мячом и костерили броски друг друга на чем свет стоит. Конор неподвижно сидел на стуле, положив руки на колени. Какое-то время его губы двигались в размеренном ритме, словно он читал что-то про себя.

— Молится? — тихо спросил Ричи.

— Будем надеяться, что нет. Если Бог велит ему держать рот на замке, нам придется туго.

В отделе мяч с грохотом сбил что-то со стола; один из парней сказал что-то остроумное, и второй засмеялся. Конор глубоко вздохнул — так что задвигалось все тело. Шептать он перестал и, похоже, начал погружаться в своего рода транс.

— Идем, — сказал я.

Мы зашли в комнату, обмахиваясь бланками для показаний, громко и весело проклиная жару. Мы дали Конору стаканчик с еле теплым кофе, предупредив, что на вкус он как моча: все обиды забыты, мы снова друзья. Мы вернулись к безопасным темам: стали обсуждать то, что уже было нам известно, — ссорились ли Пэт и Дженни, кричали ли они друг на друга или били детей… Возможность поговорить про Спейнов заставила Конора нарушить молчание, однако, судя по его словам, в сравнении с ними даже семейка Брэди[3] выглядела как персонажи шоу Джерри Спрингера.[4] Но стоило нам обратиться к расписанию — когда он обычно приезжает в Брайанстаун, когда ложится спать, — как в его воспоминаниях снова обнаружились пробелы. Он почувствовал себя в безопасности, ему показалось, что он разобрался в правилах игры. Настало время перейти к новому этапу.

— Когда ты в последний раз точно был в Оушен-Вью? — спросил я.

— Не помню. Возможно, в последний…

— Эй! — Я выпрямился на стуле и поднял руку, обрывая Конора. — Погоди.

Нащупав «блэкберри», я нажал кнопку, чтобы экран засветился, вытащил телефон из кармана и присвистнул.

— Из больницы, — обронил я Ричи вполголоса, заметив краем глаза, как дернулась голова Конора, словно его пнули в спину. — Возможно, это именно то, чего мы ждем. Продолжим допрос, когда вернусь… Алло, доктор? — Последнюю фразу я уже произносил на пути к двери.

Изредка поглядывая на часы, я следил за тем, что происходит в комнате для допросов. Пять минут никогда прежде не тянулись так долго, однако для Конора время шло еще медленнее. Полностью утратив самообладание, он ерзал на стуле, словно сиденье стало нагреваться, топал ногами и обкусывал ногти до крови. Ричи с интересом наблюдал за ним.

— Кто это был? — наконец выпалил Конор.

Ричи пожал плечами:

— Откуда я знаю?

— Он сказал — это то, чего вы ждете.

— Мы много чего ждем.

— Звонили из больницы. Из какой?

Ричи потер шею.

— Слушай, — сказал он весело и слегка смущенно, — может, ты все пропустил, но мы тут над делом работаем, да? И не рассказываем о нем кому попало.

Конор тут же забыл о существовании Ричи: поставив локти на стол, он прижал пальцы к губам и уставился на дверь.

Я дал ему еще минуту, затем ворвался в комнату и захлопнул за собой дверь.

— Все на мази, — бросил я Ричи.

Он поднял брови:

— Да? Чудесно.

Я подтащил стул поближе к Конору и сел так, что наши колени едва не соприкоснулись.

— Конор, — сказал я, выкладывая на стол телефон, — кто, по-твоему, звонил?

Он покачал головой, разглядывая телефон. Я чувствовал, как ускоряются его мысли, как они летят в разные стороны словно гоночные машины, потерявшие управление.

— Приятель, слушай внимательно: у тебя нет времени, чтобы валять дурака. Может, ты еще не понял, но внезапно тебе очень, очень нужно спешить. Так скажи мне: кто это звонил?

— Больница, — наконец выдавил Конор в сжатые кулаки.

— Кто?

Вдох. Конор заставил себя выпрямиться.

— Вы же сказали. Больница.

Я хлопнул ладонью по столу — с такой силой, что Конор вздрогнул.

— Что я тебе сказал про дуракаваляние? Проснись и навостри уши. Сейчас, черт побери, пять утра, в моем мире не существует ничего, кроме дела Спейнов, и мне позвонили из больницы. Конор, какого хрена они это сделали?

— Один из них. Один из них в больнице.

— Точно. Сынок, ты облажался. Оставил одного из Спейнов в живых.

Мышцы в горле Конора так напряглись, что оттуда выходил только хрип.

— Кого?

— Это ты мне скажи, приятель. Кого бы ты предпочел? Давай говори. Если бы можно было выбирать, кого бы ты оставил?

Он ответил бы на любой вопрос, лишь бы я продолжал.

— Эмму.

Я расхохотался, откидываясь на спинку стула.

— Как это мило, честное слово. Значит, по-твоему, очаровательная девочка заслужила право на жизнь? Конор, ты опоздал — об этом нужно было подумать две ночи назад. А сейчас Эмма в морге. Ее мозг положили в банку.

— Тогда кто…

— Ты был в Брайанстауне позапрошлой ночью?

Он вцепился в край стола и едва не вскочил. В его глазах светилось безумие.

— Кто…

— Я задал тебе вопрос. Конор, ты был там позапрошлой ночью?

— Да, да, был. Кто… кого…

— Скажи «пожалуйста», приятель.

— Пожалуйста.

— Так-то лучше. Ты пропустил Дженни. Она жива.

Конор уставился на меня. Рот его был распахнут, но из него вырвался лишь воздух — словно кто-то ударил Конора в живот.

— Она жива и здорова, и сейчас мне звонил ее врач — сообщил, что она пришла в себя и хочет поговорить с нами. И ведь мы все знаем, что она скажет, да?

Конор едва меня слышал. Он хватал губами воздух, снова и снова.

Я толкнул его обратно на стул, и он рухнул, словно колени у него расплавились.

— Конор, послушай меня. Я говорил, что тебе нельзя терять время — и это не шутка. Через пару минут мы отправимся в больницу к Дженни Спейн — и потом мне уже будет наплевать на то, что ты скажешь. Вот он, твой последний шанс.

Это его проняло. Он уставился на меня словно безумец.

Я подтащил стул поближе и пригнулся к нему, так что мы едва не касались головами. Ричи уселся на столе, прижавшись бедром к его руке.

— Сейчас я тебе кое-что объясню, — размеренно и тихо сказал я, почувствовав запах его пота, который смешивался с каким-то другим ароматом, диким и резким, похожим на запах разрубленного дерева. — Я, совершенно случайно, верю в то, что в глубине души ты нормальный парень. Все остальные, кого тебе доведется увидеть, решат, что ты извращенец, садист и психопат, с которого нужно содрать шкуру заживо. Но я с ними не согласен. Мне кажется, что ты хороший малый, который вляпался в дерьмо.

Глаза его были слепы, однако брови чуть дернулись: он меня слышал.

— Поэтому — и так как я знаю, что никто тебя не пожалеет, я готов предложить тебе сделку. Убеди меня в том, что я в тебе не ошибся, расскажи, что произошло, и я сообщу прокурорам, что ты нам помог, поступил правильно, раскаялся. А когда дойдет до вынесения приговора, это будет иметь значение. Конор, раскаяние в зале суда означает, что сроки за все преступления ты будешь отбывать одновременно. Не люблю ошибаться в людях; когда такое происходит, я готов на стенку лезть. И если ты станешь водить меня за нос, то мы с прокурорами пойдем ва-банк — предъявим тебе столько обвинений, сколько сможем, и будем добиваться последовательных сроков. Ты понимаешь, что это значит?

Он покачал головой — то ли пытался прийти в себя, то ли говорил «нет». Я мало что решаю, когда предъявляют обвинения, и вообще ничего — при вынесении приговора; кроме того, судью, который назначает совместные сроки за убийство детей, нужно одеть в смирительную рубашку и отлупить как следует, но все это было не важно.

— Это означает три пожизненных подряд плюс несколько лет за покушение на убийство, ограбление, уничтожение собственности и все остальное, что сможем откопать. Это шестьдесят лет минимум. Конор, тебе сколько лет? Какие у тебя шансы выйти на свободу через шестьдесят лет?

— Может и дожить, — возразил Ричи, наклоняясь и критически осматривая Конора. — В тюрьме о тебе позаботятся: никто не захочет, чтобы ты вышел до срока, даже в гробу. Правда, предупреждаю сразу: компания там скверная. В общую камеру тебя не посадят, ведь там ты и двух дней не протянешь, так что будешь в особом блоке вместе с педиками. Разговоры, конечно, будут тухлые, но по крайней мере у тебя будет много времени на то, чтобы завести себе друзей.

Снова это подергивание бровями: слова Ричи до него дошли.

— Или же ты можешь сразу избавить себя от многих неприятностей, — сказал я. — Сколько получится при одновременных сроках? Лет пятнадцать. А это же фигня. Сколько тебе будет через пятнадцать лет?

— С математикой у меня плохо, — Ричи снова заинтересованно взглянул на Конора, — но я бы сказал — сорок, сорок пять. Выйти на свободу в сорок пять или в девяносто — большая разница, и чтобы это понять, не нужно быть Эйнштейном.

— Мой напарник — человек-калькулятор — попал в точку. В сорок с чем-то еще можно сделать карьеру, жениться, завести поддюжины детей. Пожить. Не знаю, понимаешь ли ты это, сынок, но я предлагаю тебе жизнь. Предложение уникальное, и срок его действия истекает через пять минут. Если жизнь что-то — хоть что-нибудь — для тебя значит, начинай рассказывать.

Конор запрокинул голову; показалась длинная шея и то уязвимое место у ее основания, где видно, как под кожей бьется пульс.

— Жизнь, — сказал он, и его губы сложились то ли в оскал, то ли в жуткую улыбку. — Делайте что хотите. Мне наплевать.

Он поставил кулаки на стол, стиснул зубы и уставился на зеркальное стекло.

Я облажался. Десять лет назад я бы вцепился в него и тем самым еще сильнее оттолкнул. Но теперь я знаю — выяснил на горьком опыте, — как пользоваться всеми возможностями, как молчать, как позволить делу идти своим чередом. Я откинулся на спинку стула и стал разглядывать воображаемое пятнышко на рукаве, выдерживая паузу. Разговор растворился в воздухе, впитался в покрытую каракулями доску и линолеум, исчез. В наших комнатах для допросов люди теряли рассудок, здесь они ломались, рассказывали о немыслимых вещах. Эти комнаты могут впитать в себя все — да так, что и следа не останется.

Когда в воздухе не осталось ничего, кроме пыли, я очень тихо сказал:

— Но на Дженни Спейн тебе не наплевать.

Уголок рта Конора дернулся.

— Знаю, ты не ожидал, что я это пойму. Не думал, что это вообще кто-нибудь поймет, да? Но я знаю: они — все четверо — были тебе небезразличны.

Снова этот тик.

— Почему? — спросил он; слова вырывались наружу против его воли. — Почему вы так думаете?

Я положил локти на стол, сцепил пальцы и наклонился к Конору, словно мы старые собутыльники в ночном пабе и сейчас клянемся друг другу в любви и дружбе.

— Потому что я тебя понимаю. То, что я знаю о Спейнах, то, как ты обустроил ту комнату, то, что рассказал мне сегодня, — все это говорит о том, как много они для тебя значили. Они для тебя важнее всего на свете, да?

Он повернул ко мне голову — серые глаза были чисты словно вода в озере, все напряжение и хаос прошлой ночи исчезли.

— Да, — сказал он. — Важнее всего на свете.

— Ты любил их, верно?

Он кивнул.

— Конор, я открою тебе самую главную тайну: от жизни нам нужно только одно — чтобы те, кого мы любим, были счастливы. Без всего остального можно обойтись: тебе будет хорошо даже в картонной коробке под мостом, если, возвращаясь в нее, ты будешь видеть счастливое лицо своей женщины. Но если этого нет…

Краем глаза я заметил, что Ричи подался назад и соскользнул со стола, выходя за пределы нашего круга.

— Пэт и Дженни были счастливы, — сказал Конор. — Они были самыми счастливыми людьми в мире.

— Однако счастье осталось в прошлом и ты был не в силах его им вернуть. Возможно, кто-то мог снова сделать их счастливыми — но не ты. Конор, я прекрасно понимаю, что такое любовь, такая любовь, что ради нее ты готов вырвать себе сердце и подать любимой под соусом барбекю, лишь бы все исправить. Однако это ни хрена не помогло бы. И что тогда делать? Что ты можешь сделать? Что остается?

Его руки лежали на столе, ладонями кверху.

— Ждать. Больше ничего не остается, — сказал он так тихо, что я едва его расслышал.

— И чем дольше ты ждешь, тем больше сердишься — на себя, на них, на весь этот бардак под названием «мир», — до тех пор пока мысли в голове окончательно не перепутаются; до тех пор пока не перестанешь понимать, что делаешь.

Он сжал кулаки.

— Конор, — сказал я так мягко, что слова падали сквозь нагретый воздух, невесомые будто пух. — Дженни выпало столько страданий, что их хватит на десяток жизней, и я совсем не хочу, чтобы она еще раз проходила через этот ад. Но если ты не расскажешь, что произошло, мне придется пойти в больницу и заставить Дженни говорить. Я буду вынужден заставить ее заново пережить каждую минуту той ночи. Думаешь, она это выдержит?

Он качнул головой из стороны в сторону.

— Я тоже так не думаю. Возможно, после такого она окончательно сойдет с ума, однако у меня нет иного выхода. А у тебя есть. Ты можешь спасти ее хотя бы от этого. Сейчас самое время доказать, что ты ее любишь, время сделать правильный выбор. Другого шанса не будет.

Конор исчез, спрятался где-то за неподвижным, угловатым лицом, похожим на маску. Его сознание снова превратилось в гоночную автомашину, однако теперь она была у него под контролем и он эффективно управлял ею на бешеной скорости. Я затаил дыхание. Ричи прижался к стене, неподвижный словно камень.

Конор быстро вздохнул, провел руками по щекам и повернулся ко мне.

— Я вломился в их дом, — сказал он четко и сухо, словно сообщал о том, где припарковал машину. — Я их убил. По крайней мере я так думал. Вы это хотели услышать?

Ричи выдохнул, невольно издав еле слышный писк. Гул в моей голове усилился, словно там спикировал осиный рой, затем стих.

Я надеялся на продолжение, однако Конор просто наблюдал за мной распухшими, покрасневшими глазами и тоже ждал. Обычно признания начинаются с отрицаний: «Все было не так, как вы думаете…» — и тянутся бесконечно. Убийцы заполняют комнату словами, пытаясь затупить острые как у бритв лезвия истины; они хотят снова и снова доказать тебе, что это произошло случайно, что он сам напросился, что на их месте так поступил бы каждый. Если дать им волю, большинство из них будут убеждать тебя, пока из твоих ушей не хлынет кровь. Конор не доказывал ничего. Он свою речь закончил.

— Почему? — спросил я.

Он покачал головой:

— Не важно.

— Это важно для родственников жертв. И для судьи, который выносит приговор.

— Не моя проблема.

— В показаниях ты должен указать мотив.

— Придумайте его. Я подпишу все, что захотите.

Когда Рубикон перейден, обычно преступники расслабляются — ведь они потратили все силы на то, чтобы удержаться на берегу лжи. Теперь же течение сбило их с ног, понесло прочь, ошеломленных, задыхающихся, и с зубодробительным треском выбросило на противоположный берег. И они полагают, что худшее позади. От таких мыслей они размякают — кто-то трясется, не в силах совладать с собой, кто-то плачет, а некоторые болтают или смеются без умолку. Они пока не замечают, что ландшафт здесь другой, что обстановка меняется, знакомые лица исчезают, ориентиры растворяются вдали, что мир уже никогда не будет таким, как раньше. Но Конор по-прежнему был собран словно зверь, сидящий в засаде, — воплощенное внимание. Похоже, битва еще не закончилась, однако я не мог понять почему.

Если я надавлю на него насчет мотива, Конор победит, а этого допускать нельзя. Поэтому я спросил:

— А как ты попал в дом?

— Ключ.

— От какой двери?

Крошечная пауза.

— От задней.

— Где ты его достал?

Снова пауза, более длинная. Он осторожничал.

— Нашел.

— Когда?

— Пару месяцев назад, может, больше.

— Где?

— На улице. Пэт его обронил.

Я кожей почувствовал этот легкий уклон, изменение тона голоса, которое говорило: «Ложь», — однако не мог понять, где он соврал и зачем.

— Из твоей норы улицу не видно, — сказал Ричи из угла за спиной у Конора. — Как ты узнал, что он потерял ключ?

Конор обдумал вопрос.

— Вечером увидел, как он возвращается с работы. Чуть позже пошел прогуляться, заметил ключ и решил, что его потерял Пэт.

Ричи подошел к столу и сел напротив Конора.

— Неправда. Улица не освещена. Ты кто, Супермен? Видишь в темноте?

— Было лето. Темнело поздно.

— Ты бродил вокруг их дома в светлое время? Пока они не спали? Да ладно, брат. Ты что, хотел, чтобы тебя арестовали?

— Ну, может, это было утро. Я нашел ключ, сделал копию, проник в дом. Конец.

— Сколько раз? — спросил я.

Снова крошечная пауза, словно он прокручивал в голове варианты ответа.

— Не трать зря время, сынок, — резко сказал я. — Не надо водить меня за нос — это уже в прошлом. Сколько раз ты был в доме Спейнов?

Конор тер лоб тыльной стороной запястья, пытаясь удержать себя в руках. Каменная стена упрямства пошатнулась. Адреналин не действует вечно — Конор мог свалиться от усталости в любую минуту.

— Несколько раз. Может, десять. Какая разница? Говорю же — я был там позапрошлой ночью.

Это было важно — значит, уверенно ориентировался в доме: даже в темноте смог пробраться по лестнице, найти комнаты детей, подкрасться к их постелям.

— Унес оттуда что-нибудь? — спросил Ричи.

Конор попытался найти в себе силы и ответить «нет», но сдался.

— Только мелочи. Я не вор.

— Что именно?

— Кружку. Пригоршню резинок. Ручку. Ничего ценного.

— И нож, — добавил я. — Не забудем про нож. Что ты с ним сделал?

Это был один из сложных вопросов, однако Конор повернулся ко мне с таким видом, словно хотел поблагодарить меня за него.

— Выбросил в море. Во время прилива.

— Откуда выбросил?

— Со скалы. В южной части побережья.

Мы никогда его не найдем — сейчас нож на полпути к Корнуоллу; холодные течения несут его на глубине, между водорослями и мягкими слепыми существами.

— А другое оружие? То, которым ты ударил Дженни?

— То же самое.

— Что это было?

Конор запрокинул голову, приоткрыв рот. Горе, которое он скрывал всю ночь, выбралось на поверхность. Именно оно, а не усталость, лишило его концентрации внимания, подточило силу воли. Оно сожрало его изнутри. Кроме горя, у Конора ничего не осталось.

— Ваза — металлическая, серебряная, с тяжелым основанием. Простая красивая вещь. Раньше она ставила в нее розы. Эта ваза стояла на столе, когда она готовила романтический ужин на двоих…

Он издал странный звук — то ли сглотнул, то ли сделал вдох — словно человек, который тонет.

— Давай отмотаем назад, ладно? — предложил я. — Начнем с того момента, когда ты вошел в дом. В котором часу это было?

— Я хочу спать, — сказал Конор.

— Только после того, как ты все нам объяснишь. В доме кто-нибудь бодрствовал?

— Я хочу спать.

Нам нужна была вся история, вся последовательность событий, с кучей подробностей, известных только убийце, однако время шло к шести часам и Конор приближался к тому уровню усталости, за который мог бы зацепиться адвокат.

— Ладно, сынок, ты почти у цели, — мягко сказал я. — Вот что я тебе скажу: мы сейчас все это запишем, а потом отведем тебя туда, где ты сможешь поспать. Договорились?

Он кивнул, резко мотнув головой как-то наискось, словно шея вдруг устала ее держать.

— Да, я все напишу. Только оставьте меня одного, хорошо?

Он был на пределе и вряд ли попытался бы что-то намудрить с показаниями.

— Конечно. Если тебе это поможет — без проблем. Однако нам нужно твое настоящее имя — для протокола.

На секунду мне показалось, что он снова упрется, но сил сопротивляться у него уже не было.

— Бреннан, — ответил он тупо. — Конор Бреннан.

— Отлично.

Ричи тихо подошел к угловому столу и передал мне бланк протокола. Я достал ручку и написал в соответствующем поле крупными печатными буквами: «КОНОР БРЕННАН».

Затем я объявил ему, что он арестован, предупредил об ответственности за дачу ложных показаний и снова зачитал ему текст о его правах. Конор даже не поднял глаза. Я вложил ему в руки бланк и свою ручку, и мы с Ричи вышли.

* * *

— Так-так-так, — сказал я, бросая блокнот на стол в комнате для наблюдения. Каждая клеточка в моем теле закипала от ощущения триумфа, словно от шампанского. Мне хотелось изобразить Тома Круза — прыгнуть на стол и заорать: «Обожаю свою работу!» — Все прошло гораздо проще, чем я ожидал. Ричи, друг мой, мы молодцы. Знаешь, кто мы? Отличная команда, черт побери.

Я энергично пожал ему руку и хлопнул по плечу. Ричи ухмыльнулся:

— Да, точно, есть такое ощущение.

— Никаких сомнений. У меня было много напарников, и, положа руку на сердце, скажу — вот сейчас была настоящая работа. А у кого-то и через много лет так не получается.

— Ага, точно. Мне тоже понравилось.

— Когда прибудет старший инспектор, то обнаружит на своем столе подписанные показания. Стоит ли говорить о том, как данный факт повлияет на твою карьеру? Теперь этот урод Куигли к тебе не полезет. Две недели в отделе, а ты уже поучаствовал в раскрытии самого громкого дела года. Ну как ощущения?

Ладонь Ричи выскользнула из моей слишком быстро. Он все еще ухмылялся, но уже как-то неуверенно.

— В чем дело? — спросил я.

Он кивнул в сторону стекла:

— Взгляните на него.

— Не волнуйся, он все нормально напишет. Конечно, у него возникнут сомнения, эмоциональное похмелье — однако это будет только завтра, а к тому времени дело практически можно будет отправлять прокурору.

— Я не о том. Кухня была в таком состоянии… Вы же слышали, что сказал Ларри: там шла упорная борьба. Почему он как огурчик?

— Да потому. Потому что это реальный мир, а в нем иногда происходят неожиданные вещи.

— Я просто… — Ухмылка исчезла. Засунув руки в карманы, Ричи уставился на стекло. — Я должен задать этот вопрос. Вы уверены, что это наш парень?

Кровь, кипящая в венах, начала остывать.

— Ты уже не первый раз меня об этом спрашиваешь.

— Да, я знаю.

— Ну давай выкладывай. Какая муха тебя укусила?

Он пожал плечами:

— Не знаю. Просто вы как-то жутко уверены, вот и все.

Волна гнева прошла по моему телу словно судорога.

— Ричи, — сказал я, очень тщательно контролируя свой голос. — Давай повторим пройденное. Мы нашли снайперское гнездо, которое Конор Бреннан устроил, чтобы следить за Спейнами. У нас есть его собственные показания о том, что он несколько раз вламывался в их дом. А теперь, черт побери, у нас есть чистосердечное признание. Давай, сынок, говори: какого хрена тебе еще нужно?

Ричи покачал головой:

— У нас полно всего, тут я не спорю. Но вы были уверены и раньше, когда мы нашли только логово.

— И что? Я оказался прав. Ты что, забыл? Кипятишься из-за того, что я пришел к выводу раньше тебя?

— Я нервничаю из-за того, что вы слишком рано убедили себя. Это опасно.

Судорога накрыла меня так сильно, что я с трудом разжал зубы.

— А тебе хотелось бы остаться непредвзятым?

— Да. Хотелось бы.

— Угу. Отличная мысль. И на сколько — на месяцы, годы? До тех пор пока Господь Бог не пришлет хор ангелов, чтобы они на четыре голоса пропели тебе имя убийцы? Хочешь, чтобы мы лет через десять говорили друг другу: «Да, возможно, это совершил Конор Бреннан, но Спейнов могла убить и русская мафия. Давайте как следует отработаем данную версию и не будем спешить с выводами»?

— Нет. Я просто хочу сказать…

— Ричи, ты должен убедить себя в этом. Должен. Других вариантов нет. Или сри, или с горшка слезай.

— Знаю. Про десять лет никто не говорил.

Жара была словно в камере в августе — плотная, неподвижная — заполняла легкие как цемент.

— Тогда о чем мы здесь толкуем? О том, сколько времени уйдет? Через пару часов, когда у нас будет машина Конора Бреннана, Ларри с парнями выяснят, что она вся в крови Спейнов. Примерно в то же время они сравнят его отпечатки с найденными в логове. А спустя несколько часов, если будет на то Господня воля и мы найдем кроссовки и перчатки, ребята докажут, что кровавые следы рук и ног принадлежат Конору Бреннану. Готов спорить на свое месячное жалование. Это тебя убедит?

Ричи потер шею и сморщился.

— О Боже, — вздохнул я. — Ну ладно. Давай выслушаем тебя. Черт побери, я га-ран-тирую, что к концу дня у нас уже будут доказательства того, что он был в доме в то время, когда убили семью Спейн. И как ты от этого отмахнешься?

Конор писал, низко склонившись над бланком и выставив вперед согнутый локоть, словно защищая его. Ричи следил за ним.

— Парень любил Спейнов, — сказал он. — Вы же сами говорили. Допустим, что в ту ночь он на посту в своем логове. Дженни сидит за компьютером, а он за ней наблюдает. Затем спускается Пэт и бросается на нее. Конор приходит в ужас, идет их разнимать — карабкается вниз, перелезает ограду, входит через черный ход. Но слишком поздно. Пэт умер или умирает. Конору кажется, что Дженни тоже погибла — возможно, из-за этой кровищи он запаниковал и не проверил как следует. Может, именно он перенес ее к Пэту, чтобы они были вместе.

— Трогательная история. Но как ты объяснишь стертые данные? Пропавшее оружие?

— Точно так же: он любит Спейнов. Не хочет, чтобы вина пала на Пэта. Он удаляет файлы: ему кажется — или он знает наверняка, — что Дженни спровоцировала Пэта и что доказательства хранятся в компьютере. Затем выбрасывает оружие: тогда полиция решит, что действовал посторонний.

Я сделал глубокий вдох — чтобы успокоиться и не откусить Ричи голову.

— Замечательная сказочка, сынок. Берет за душу, но не более того. Нет, сама по себе она хороша, но ты упускаешь один момент: какого дьявола Конор признался в убийстве?

— Из-за того, что произошло там, — Ричи кивнул на стекло. — Вы же практически пригрозили отправить Дженни в психушку, если он не скажет того, что вам нужно.

— Детектив, вам не нравятся мои методы? — Мой голос был настолько холоден, что намек понял бы и гораздо более тупой человек, чем Ричи.

Он поднял руки:

— Я не ищу дыр в вашей версии, а просто объясню, почему он признался.

— Нет, детектив. Ни черта подобного. Он признался, потому что виновен. Вся чушь, которую я нес про любовь к Дженни, — просто отмычка; она не спрятала за дверью то, чего там еще не было. Может, у тебя другие ощущения, может, ты больше знаешь об этой работе, но мне лишние сложности не нужны: я и так с трудом убеждаю подозреваемых признаться в том, что они сделали. И могу с уверенностью сказать, что ни разу за всю карьеру не заставлял их признаться в том, чего они не совершали. Если Конор Бреннан говорит, что он тот, кто нам нужен, значит, так и есть.

— Но он не похож на других, верно? Вы сами сказали, да мы оба это говорили: он другой. Тут что-то не то.

— Ну да, он странный. Он не Иисус. И он не умрет за грехи Пэта Спейна.

— Есть и другие странности. Что скажете про видеоняни? Их ведь не Конор расставил. А дыры в стенах? Нет, что-то происходило внутри дома.

Я привалился к стене и сложил руки на груди. Может, все дело было в усталости или в пятнах желтовато-серого утреннего света в окне, однако ощущение победы окончательно исчезло.

— Скажи, сынок, откуда такая ненависть к Пэту Спейну? Может, у тебя комплекс из-за того, что он был столпом общества? Если так, то избавься от него, да поживее. Не в каждом деле найдется мальчик из среднего класса, на которого можно все свалить.

Ричи бросился на меня, выставив вперед палец, и мне показалось, что он сейчас ткнет меня в грудь, но ему хватило ума остановиться.

— Дело не в классе. Совсем не в классе. Я полицейский — такой же, как и ты. Я не тупой бычара, которого ты взял к себе из милости, потому что сегодня день «Приведи на работу урода».

— Тогда и веди себя соответственно, — сказал я. — Сделайте шаг назад, детектив, и успокойтесь.

Ричи поразглядывал меня еще секунду, затем отвернулся, прижавшись к стеклу и засунув руки поглубже в карманы.

— Скажите, почему вы так уверены, что это не Патрик Спейн? Откуда такая любовь к нему?

Я не обязан объясняться перед желторотиками — но мне хотелось это сделать, я хотел затолкать эти слова поглубже в голову Ричи.

— Потому что Пэт Спейн играл по правилам, — сказал я. — Он делал то, что полагается. Убийцы живут по-другому. Я с самого начала тебе говорил — подобные вещи на ровном месте не возникают. То, что родственники рассказывают журналистам: «Ой, я не верю, что он мог это сделать, он же такой паинька, в жизни мухи не обидел, они были самой счастливой парой в мире», — все это бред. Каждый раз, Ричи, каждый раз оказывается, что у паиньки во-от такой список преступлений, или что он мухи не обидел, только вот жену запугивал до полусмерти, или что они были бы самой счастливой парой в мире, если бы не тот малозначительный факт, что он трахал ее сестру. Но нигде нет ни одного намека, что все это имеет отношение к Пэту. Ты сам говорил: Спейны старались. Пэт делал все, что в его силах. Он был хорошим парнем.

Ричи не шелохнулся:

— Хорошие парни ломаются.

— Редко. Очень-очень редко. И на то есть причины. Потому что когда становится туго, у них есть то, что их удерживает — работа, семья, обязательства. У них есть правила, по которым они жили всю свою жизнь. Уверен, тебе все это кажется старомодным, но факт остается фактом: правила работают. Благодаря им люди не переходят черту.

— Значит, Пэт был милым мальчиком из среднего класса. Столпом общества, — сказал Ричи бесцветным тоном. — И поэтому убийцей он быть не может.

Я не хотел спорить об этом, только не в душной комнате посреди ночи, в пропотевшей рубашке, липнущей к спине.

— У него было то, что было ему дорого: дом — пусть и в полной заднице, но Пэт и Дженни его обожали, это видно с первого взгляда, женщина, которую он любил с шестнадцати лет. «По-прежнему без ума друг от друга» — так сказал Бреннан. У него были двое детей, которым нравилось по нему лазить. Ричи, вот что удерживает хороших парней. У них есть родной дом и любимые люди, о которых нужно заботиться. Это удерживает их на краю пропасти — там, где другой уже сорвался бы. А ты пытаешься убедить меня в том, что в один прекрасный день Пэт взял и послал все к черту — просто так, без причины.

— Не без причины. Вы же сами сказали: он мог потерять дом. Работы нет, дома тоже скоро не будет, и жена, возможно, уже собиралась забрать детей и уйти. Такое бывает. Такое случается по всей стране. Если их попытки ни к чему не приводят, старательные ломаются.

Внезапно я почувствовал, что силы кончились: две бессонные ночи вцепились в меня когтями и потянули вниз.

— Сломался Конор Бреннан, — сказал я. — Вот человек, которому нечего терять: у него нет ни работы, ни дома, ни семьи, ни даже рассудка. Ставлю что угодно — изучив его жизнь, мы не найдем ни близких друзей, ни родных. Бреннана ничто не держит. Кроме Спейнов, он никого не любит. Последний год он прожил словно какой-то отшельник или Унабомбер — просто для того, чтобы наблюдать за ними. Даже твоя теорийка строится на том факте, что Конор — псих, который, черт побери, шпионил за Спейнами в три часа ночи. Ричи, у парня не все в порядке с головой. И от этого не отмахнешься.

За спиной у Ричи, в жестком белом свете комнаты для допросов, Конор положил ручку и принялся тереть глаза кончиками пальцев — в мрачном, безостановочном ритме. Я подумал о том, сколько он уже не спал.

— Помнишь, мы говорили о самом простом решении? Оно сидит у тебя за спиной. Если найдешь доказательства того, что Пэт был злобным подонком, что он избивал жену и детей до полусмерти и готовился уйти от них к девочке-модели с Украины, тогда и приходи. А пока что я ставлю на психа.

— Ты же сам сказал: псих — не мотив, — возразил Ричи. — То, что его расстраивали проблемы Спейнов, — это все ерунда. Неприятности у них начались много месяцев назад. И ты мне говоришь, что он ни с того ни с сего решился на убийство — да так быстро, что у него даже не осталось времени убраться в логове. «По телику ничего нет… А, я знаю, что делать: пойду к Спейнам и всех замочу». Да ладно. Ты сказал, что у Пэта Спейна нет мотива. Черт побери, а у этого парня какой мотив? На хрена ему их убивать?

Вот поэтому, в частности, убийство — уникальное преступление: только оно заставляет нас задаваться вопросом «почему?». Ограбления, изнасилования, мошенничество, торговля наркотиками — у каждого преступления из этого грязного списка есть свои, готовые, «встроенные» объяснения. Расследование убийства требует ответов.

Некоторым следователям наплевать. И формально они правы: если можешь доказать кто, закон не обязывает тебя доказывать почему. Однажды мне досталось дело — человека убили из проезжавшей мимо машины. Жертва вроде бы погибла случайно, но уже после того, как мы взяли убийцу и добыли улики, которых хватило бы на десять дел, я потратил несколько недель на разговоры со всеми ненавидящими копов подонками из его вонючего района, и наконец кто-то проболтался, что дядя жертвы работал в магазине и отказался продать двенадцатилетней сестре убийцы пачку сигарет. В тот день, когда мы перестанем задаваться вопросом «почему?», в тот день, когда мы решим, что «потому» — приемлемая причина оборвать чью-то жизнь, в тот день мы отойдем от входа в пещеру и впустим внутрь диких зверей.

— Поверь, мы все выясним, — сказал я. — У нас есть знакомые Бреннана, его квартира, которую можно обыскать, компьютер Спейнов — а возможно, и Бреннана, — у нас есть улики, которые нужно проанализировать… Мотив есть. Извини, что не сложил воедино все кусочки загадки за первые сорок восемь часов, но, честное слово, я их найду. А теперь давай разделаемся с этими долбаными показаниями и пойдем по домам.

Я двинулся к двери, однако Ричи остался на месте.

— Напарники, — сказал он. — Утром ты говорил, что мы напарники.

— Да, так и есть. И что?

— Значит, ты не можешь решать за нас обоих. Мы принимаем решения вместе. И я говорю, что нужно дальше заниматься Пэтом Спейном.

Его поза — ноги расставлены, плечи разведены — говорила о том, что без боя он не сдастся. Мы оба знали, что я могу загнать его обратно в коробку и захлопнуть крышку. Один плохой отчет о нем — и Ричи отчислят из отдела и вернут в отдел транспортных преступлений или наркотиков на несколько лет, а то и навсегда. Мне нужно было просто намекнуть — разберись с бумагами Конора, оставь Пэта Спейна в покое, — и он бы отступился. И на этом закончились бы наши отношения, которые начались на больничной парковке менее суток назад.

— Ладно. — Я закрыл дверь, привалился к стене и постарался расслабить плечи. — Ладно. Вот что я предлагаю. Где-то с неделю придется поработать с Конором Бреннаном, чтобы дело не развалилось, если, конечно, он тот, кто нам нужен. А параллельно будем заниматься Пэтом Спейном. Старшему инспектору О'Келли эта идея понравится еще меньше, чем мне, так что трубить о наших планах не станем. Если же это всплывет, мы скажем, что делаем все, чтобы защита Бреннана не раскопала каких-нибудь жареных фактов про Пэта. Придется работать допоздна, но если ты справишься, то и я тоже.

Ричи, казалось, засыпал стоя, но он был молод, так что пара часов сна все исправит.

— Я справлюсь.

— Не сомневаюсь. Если найдем что-нибудь на Пэта, то заново все проанализируем и пересмотрим нашу стратегию. Как тебе такая мысль?

Он кивнул:

— Звучит неплохо.

— На этой неделе ключевое слово — «осторожность». Пока у нас нет веских улик, я не собираюсь говорить родным Пэта Спейна, что он убийца. И смотреть на то, как это делаешь ты, я тоже не собираюсь. Если хоть кто-то из них смекнет, что мы считаем Пэта подозреваемым, все кончено. Я понятно выразился?

— Ага. Абсолютно.

Ручка по-прежнему лежала на бланке; Конор навис над ним, прижав ладони к глазам.

— Нам всем нужно выспаться, — сказал я. — Передадим его для оформления документов, напечатаем отчет, оставим инструкции для «летунов», а затем — домой, спать. Встретимся здесь в полдень. А теперь давай выясним, что он для нас приготовил.

Я сгреб со стула свои свитеры и нагнулся, чтобы запихать в сумку, но Ричи меня остановил.

— Спасибо, — протянул он мне руку. Его зеленые глаза глядели прямо на меня. Мы пожали друг другу руки, и я подивился тому, с какой силой он стиснул мою ладонь.

— Не стоит благодарности. Мы же напарники.

Слово повисло в воздухе — яркое, дрожащее, будто огонь спички.

— Супер, — сказал Ричи кивая.

Я хлопнул его по плечу и продолжил собирать вещи.

— Шевелись. Не знаю, как ты, но я мечтаю отправиться на боковую.

Мы набили сумки вещами, выбросили в мусорную корзину бумажные стаканчики и пластиковые ложечки, выключили свет и заперли комнату. Конор не пошевелился. В окно в конце коридора все еще пробивался тусклый свет усталой городской зари, но на этот раз ее холод меня не коснулся. Возможно, все дело было в энергичном юноше рядом со мной: в крови снова забурлило ощущение победы, и сон как рукой сняло. Я выпрямился, чувствуя себя крепким как скала. Я был готов ко всему.

11

Телефонный звонок раздался, когда я крепко спал. Он словно вытащил меня со дна моря — ничего не соображающего, задыхающегося. На секунду мне показалось, что это пожарная сигнализация и что Дина заперта в горящей квартире.

— Кеннеди, — сказал я в трубку, приходя в себя.

— Может, это и не связано с вашим делом, но вы просили позвонить, если мы найдем что-нибудь на других форумах. Вы знаете, что такое «личное сообщение»?

Как бишь его, парень-компьютерщик. Киеран.

— Более-менее, — ответил я.

В спальне было темно, и я не мог понять, день сейчас или ночь. Я перекатился, нащупал выключатель лампы на столике. Внезапная вспышка света ударила по глазам.

— На некоторых форумах можно получать копии личных сообщений по электронной почте. И Пэт Спейн — ну то есть это могла быть Дженнифер, но я думаю, что это Пэт, вы потом поймете — выбрал такую возможность по крайней мере на одном из сайтов. Наша программа восстановила личное сообщение, которое пришло с сайта «Wildwatcher»,[5] — значит, WW в файле с паролями — это «Wildwatcher», а не World of Warcraft. — Киеран, очевидно, работал под успокаивающий ритм музыки хаус, включенной на полную громкость. Моя голова уже гудела. — Сообщение от чувака по имени Мартин, отправлено 13 июня, и там говорится, цитирую: «Не хочу ни с кем спорить, но если это норка, я бы точно разложил яд, особ если у тебя дети, эти твари кровожадные» — написано с ошибками — «нападут на ребенка за милую душу». Конец цитаты. В деле норка есть?

На будильнике десять минут одиннадцатого. Если считать, что сейчас по-прежнему утро четверга, значит, я спал менее трех часов.

— Ты проверил сайт?

— Нет, решил вместо этого сделать себе педикюр. Да, конечно, я его проверил. На этом сайте люди говорят о диких животных, которых они видели, ну то есть не таких уж диких, это британский сайт. Так что в основном речь идет о лисах. Или, например, кто-то может спросить: «А что это за симпатичная бурая птичка построила гнездо на нашей глицинии?» Ну вот, я стал искать по слову «норка» и нашел тему, которую создал пользователь «Малыш_Пэт» утром двенадцатого июня. Новый пользователь — похоже, зарегистрировался специально для того, чтобы задать вопрос. Хотите, прочитаю?

— Я сейчас занят, — ответил я. Глаза и рот зудели, словно кто-то натер их песком. — Пришлешь ссылку?

— Без проблем. Что мне делать с сайтом? Проверять быстро или тщательно?

— Быстро. Если «Малыша_Пэта» никто не доставал, можешь идти дальше — по крайней мере, пока. Его семью убили не из-за норки.

— Хорошая мысль. До встречи, друг индейцев. — За секунду до того как повесить трубку, Киеран увеличил громкость так, что музыкой можно было бы дробить кости.

Я быстро принял душ, делая воду все холоднее, пока в глазах снова не прояснилось. Отражение в зеркале меня разозлило. Я выглядел мрачным и напряженным — человеком, который борется за приз, а не тем, кто надежно упрятал приз в шкафчик с трофеями. Я достал ноутбук, налил себе воды и взял несколько ломтиков фруктов — Дина надкусила грушу, но, передумав, положила ее обратно в холодильник, — сел на диван и открыл страницу «Wildwatcher».

«Малыш_Пэт» зарегистрировался в 09.23 двенадцатого июня и создал тему в 09.35. Я впервые услышал его голос. Он оказался приятным парнем, простым и откровенным, и он знал, как излагать факты.

«Привет, у меня вопрос. Живу на восточном побережье Ирландии, прямо у моря, если это важно. Несколько недель назад с чердака стали доноситься странные звуки. Кто-то бегает, с грохотом катается по полу, скребется, издает другие звуки, которые я могу описать только как „постукивание“. Я туда поднимался, но никаких следов не обнаружил. Есть слабый запах, его сложно описать, какой-то дымный/мускусный, но, может, так пахнет сам дом (перегретые трубы?). Нашел дыру под свесом крыши, но она всего лишь 5 на 3 дюйма. Судя по звуку, животное должно быть крупнее. Я посмотрел в саду, но там никаких нор и никаких следов подкопа под стену (высота — 5 футов). Есть идеи, что это/что мне с этим делать? У меня маленькие дети, и если животное опасно, я должен об этом знать. Спасибо».

На сайте «Wildwatcher» не было бешеной активности, однако тему Пэта заметили: более сотни ответов. Сначала Пэту сказали, что у него завелись крысы или белки и что ему нужно вызвать дератизатора. Через пару часов он написал:

«Спасибо парни думаю что там просто 1 животное, звуки не возникают в разных местах одновременно. Не думаю что это крыса или белка — сначала тоже так подумал и поставил мышеловку с большим куском арахисового масла — никто не клюнул, в ту ночь сильная движуха, но мышеловка не тронута. Значит, там существо, которое не ест арахисовое масло».

Кто-то спросил, в какое время суток животное наиболее активно. Вечером Пэт ответил:

«Сначала слышал только ночью, когда мы уже легли спать, но, может, потому, что не прислушивался днем. Где-то неделю назад стал обращать внимание: звуки раздаются в любое время дня/ночи, определенной последовательности нет. За последние 3 дня заметил, что шум усиливается, когда жена готовит, особенно если это что-то мясное, — тварь просто с ума сходит. Если честно, мне жутковато. Сегодня жена готовила ужин (мясную запеканку), а я был с детьми в комнате сына, которая прямо над кухней. Тварь царапалась и стучала так, словно хотела пробить потолок. И это над кроватью сына, так что я немного обеспокоен. Еще идеи есть?»

Людей это заинтриговало. Они говорили, что это горностай, норка, куница, вывешивали фотографии изящных, зловещего вида животных с мелкими жуткими зубами. Пэту предлагали рассыпать муку на чердаке, чтобы получить следы зверя, и вывесить на форуме снимки следов и экскрементов. Затем кто-то захотел узнать, в чем, собственно, дело:

«Че ты сюда приперся??? Просто палажи крысиный яд на чердаке всего деловто. Или ты из тех нюней каторые не любят убивать паразитов? Тагда не ной».

Все забыли про чердак Пэта и принялись орать друг на друга по поводу прав животных. Дискуссия накалилась — каждый обозвал всех остальных убийцами, однако Пэт, который вернулся на следующий день, был спокоен и масла в огонь не подливал.

«Не хочу применять яд — разве что в самом крайнем случае. В полу на чердаке есть щели, за ними — полость (дюймов 8?) между балками и потолками комнат. Заглянул туда с фонариком — ничего подозрительного, но не хочу, чтобы оно заползло туда и сдохло: весь дом провоняет — и тогда придется разбирать весь пол на чердаке. По той же причине я не заделал дыру под свесом крыши — не хочу по ошибке загнать зверя в ловушку. Экскрементов не видел, но буду искать + прошу совета насчет следов».

На него никто не обратил внимания. Потом кто-то, как и следовало ожидать, сравнил оппонента с Гитлером, и в тот же день администратор закрыл тему. «Малыш_Пэт» больше на том форуме не писал.

Очевидно, все это было как-то связано с камерами и дырами в стенах, однако картинка у меня в голове не складывалась. Я не мог представить себе, как Пэт, уравновешенный парень, гоняется за горностаем с кувалдой словно герой фильма «Гольф-клуб», но не мог поверить и в то, что он сидел и спокойно смотрел на экран видеоняни за тем, как некая тварь грызет стены дома, особенно если его дети совсем рядом.

В любом случае это означало, что про видеоняни и отверстия в стенах можно забыть. Как я и сказал Киерану, не норка толкнула Конора Бреннана убить Спейнов. Это проблема Дженни или ее риелтора, но не наша. Однако я дал Ричи слово, что мы расследуем каждую странность в жизни Пэта, и поэтому убедил себя, что все к лучшему — чем больше ниточек мы свяжем воедино, тем меньше шансов у защиты запутать суд.

Я заварил чаю и насыпал хлопьев (мысль о том, что Конор сейчас ест тюремный завтрак, вызвала прилив мрачного удовольствия) и не спеша прочитал тему еще раз. Я знаю следователей, которые откапывают все подобные кусочки — любое эхо голоса жертвы, каждое расплывчатое отражение лица. Они хотят, чтобы жертва ожила. Я — нет. Эти обрывки не помогут мне найти убийцу, а на дешевый пафос у меня нет времени. Мне некогда наблюдать за мучительно пикантной картиной того, как кто-то весело шагает к пропасти.

Пэт — совсем другое дело. Конор Бреннан приложил столько усилий, чтобы опорочить его, надеть на его изуродованное лицо маску убийцы. Так что возможность мельком увидеть Пэта показалась мне еще одной победой сил добра.

Я оставил сообщение на автоответчике Ларри — хотел, чтобы его «натуралист» прочитал эту тему на форуме, а затем немедленно отправился в Брайанстаун и изучил местную фауну. Затем я ответил на письмо Киерана.

«Спасибо. Похоже, что после такого приема Пэт Спейн ушел на другой сайт. Нужно выяснить — куда. Держи меня в курсе».

* * *

До нашей комнаты я добрался без двадцати двенадцать. «Летуны» либо уехали работать, либо пошли выпить кофе, но Ричи сидел за своим столом — обвив ногами ножки стула, словно подросток, и уткнувшись носом в компьютерный экран.

— Привет, — сказал он не оборачиваясь. — Парни нашли машину твоего человека. Темно-синий «Опель-Корса 03D».

— Воплощение стиля. — Я протянул ему стаканчик кофе. — Подумал, вдруг у тебя не было времени… Где он ее бросил?

— Спасибо. На холме в южной части залива. Съехал с дороги и спрятал машину за деревьями, так что нашли ее только при свете дня.

До городка добрая миля, а то и больше. Конор решил не рисковать.

— Замечательно. Она уже у Ларри?

— Сейчас ее буксируют.

— Тут есть что-нибудь хорошее? — Я кивнул на монитор.

Ричи покачал головой:

— У твоего человека ни одного ареста — по крайней мере, под именем Конор Бреннан. Пара штрафов за превышение скорости, но не там, где я работал.

— Все еще выясняешь, откуда он тебе знаком?

— Ага. По-моему, я видел его очень давно, ведь он мне представляется значительно моложе — лет двадцать, не больше. Может, это просто ерунда, но я хочу разобраться.

Я бросил пальто на спинку стула и отхлебнул кофе.

— Интересно, кто еще знает Конора. Скоро нам нужно будет вызвать Фиону Рафферти; покажем ей его, посмотрим, как она отреагирует. Ему удалось добыть ключ от дома Спейнов — в сказочку про утреннюю прогулку я не верю, — а ключ был только у нее. И мне сложно допустить простое совпадение.

Тут сзади ужом подполз Куигли и хлопнул меня по руке утренней «желтой» газетенкой.

— Я слышал, — выдохнул он так, словно сообщал грязный секрет, — что вчера ночью ты взял кого-то в связи со своим крупным делом.

При виде Куигли у меня всегда возникает желание поправить галстук и проверить, не застряло ли что-нибудь между зубами. От него пахло так, словно он позавтракал в забегаловке, и это многое объясняло. Его верхняя губа лоснилась от жира.

— Верно, — ответил я, делая шаг назад.

Его опухшие глаза широко раскрылись:

— Быстро у тебя это получилось, да?

— Приятель, у нас работа такая — злодеев ловить. Ты тоже как-нибудь попробуй.

Куигли поджал губы:

— О Боже, Кеннеди, ты такой колючий. Что, сомнения одолели? Думаешь, взял не того?

— Вряд ли. Но не переключай канал — и на всякий случай выстави шампанское на лед.

— Нет, погоди. Если ты не уверен — ладно, но зачем вымещать злость на мне? Я просто радуюсь за тебя, вот и все.

Раздуваясь от гнева, он тыкал в мою сторону газетой — чувство, что с ним несправедливо обошлись, для Куигли все равно что горючее.

— Очень мило с твоей стороны. — Я отвернулся к столу, давая понять, что разговор закончен. — Когда-нибудь, если мне станет скучно, возьму тебя на большое дело и покажу, как надо работать.

— А, точно. Закрой это, и тогда тебе снова достанутся все большие шумные дела. Ах, это будет так здорово для тебя, о да. Кое-кто, — обратился он к Ричи, — кое-кто из нас просто хочет раскрывать убийства, внимание со стороны прессы нам не нужно: однако наш Кеннеди совсем другой. Он любит свет софитов. — Куигли помахал газетой: «АНГЕЛЫ ЗАРЕЗАНЫ В СВОИХ КРОВАТКАХ», — и размытая фотография — улыбающиеся Спейны на каком-то пляже. — Что ж, в этом нет ничего дурного. Лишь бы работа не стояла на месте.

— Ты хочешь раскрывать убийства? — озадаченно спросил Ричи.

Его реплику Куигли проигнорировал и повернулся ко мне.

— Было бы здорово, если бы сейчас у тебя получилось. Тогда, возможно, все забудут про тот раз. — Он даже поднял руку, чтобы похлопать меня по плечу, но, поймав мой взгляд, осекся. — Удачи! Будем надеяться, что ты взял того, кого нужно. — Куигли ухмыльнулся мне, помахав скрещенными пальцами, и заковылял прочь — портить утро следующей жертве.

С фальшивой улыбкой Ричи помахал ему на прощание.

— Что за «тот раз»? — спросил он, когда Куигли вышел.

На моем столе уже выросла красивая стопочка отчетов и свидетельских показаний. Я пролистал их.

— Пару лет назад мое дело накрылось. Я ошибся в расчетах, взял не того, кого нужно. Но Куигли соврал: кроме него, про этот случай уже никто не вспоминает. А он изо всех сил цепляется за то дело, так как в тот год это была его самая большая удача.

Ричи кивнул, ничуть, похоже, не удивившись.

— Когда ты сказал, что покажешь ему, как надо работать, у него было не лицо, а чистый яд. Старые счеты, да?

Один из «летунов» обладал отвратительной привычкой печатать заглавными буквами, и ее надо было как можно скорее ликвидировать.

— Ничего подобного. Куигли ни хрена не умеет работать, но считает, что в этом виноваты все, кроме него. Мне дают дела, которых ему никогда не видать, и, следовательно, ему достается отстой. Еще я ловлю убийц и тем самым порчу ему имидж — значит, я виноват в том, что он не смог бы разгадать даже головоломку из игры «Клюэдо».[6]

— Ему бы еще два нейрона, и он станет ростком брюссельской капусты. — Ричи откинулся на спинку стула и принялся грызть ноготь, поглядывая на дверь. — Хорошо, что он туп как кирпич, иначе у тебя возникли бы проблемы. Он с удовольствием воткнул бы тебе нож в спину.

Я положил показания на стол.

— Что обо мне говорил Куигли?

Ричи тихо зашуршал ногами под стулом.

— Только это. То, что ты слышал.

— А до того? — Ричи пытался выглядеть невозмутимо, однако его ноги продолжали двигаться. — Ричи, дело не в моих оскорбленных чувствах. Если он подрывает наши рабочие отношения, мне надо знать.

— Не подрывает. Я даже не помню, что он сказал. Ничего особенного.

— С Куигли так всегда. Что он сказал?

Ричи нервно пожал плечами:

— Нес пургу про императора, на котором не так уж много одежды, про то, что гордыня ведет к погибели… Полный бред.

Жаль, что я не врезал говнюку посильнее, когда он дал мне повод.

— И?..

— И больше ничего. Я от него отделался. Он прочел мне лекцию на тему «тише едешь, дальше будешь», а я спросил, почему «тише едешь» не помогло лично ему. Он остался недоволен.

Внезапно мне стало тепло при мысли о том, как малыш меня защищал, и это чувство меня поразило.

— И ты не поэтому беспокоился, что я спешу с Конором?

— Нет! Куигли тут совсем ни при чем.

— Надеюсь. Если думаешь, что Куигли на твоей стороне, тебя ждет большой сюрприз. Ты молодой, подающий надежды и, значит, виноват в том, что он неудачник средних лет. Я не уверен, кого он бросил бы под танк первым, будь у него выбор.

— Понимаю. Вчера этот жирный урод заявил, что мне, пожалуй, будет уютнее в транспортном отделе — если только у меня нет эмоциональных связей с тамошними подозреваемыми.

— Отлично. Не обращай на него внимания. Он черная дыра: если окажешься слишком близко — затянет. Держись подальше от негатива, сынок.

— Я держусь подальше от никчемных козлов. Какого черта он вообще делает в отделе?

Я пожал плечами:

— Три варианта: он чей-то родственник, он кого-то трахает, или у него на кого-то компромат. Выбирай. Лично я думаю так: если бы у него были связи, я бы уже об этом знал. На роковую женщину он тоже не похож. Выходит, шантаж. Вот тебе еще один повод держаться от Куигли подальше.

Брови Ричи взметнулись вверх:

— Думаешь, он опасен? Серьезно? Этот недоумок?

— Не стоит его недооценивать. Да, он тупой, но не настолько, как тебе кажется, иначе не задержался бы здесь. Для меня он не опасен — да и для тебя тоже, если не совершишь какую-нибудь глупость, — но не потому, что он безобидный идиот. Куигли похож на кишечный грипп: наполняет жизнь вонью, и от него быстро не отделаешься, поэтому его нужно избегать. Однако серьезный ущерб он может нанести только в том случае, если ты уже слаб. Он опасен, если ему есть за что зацепиться.

— Ну, ты начальник, а значит, прав, — радостно отозвался Ричи. Нарисованный мной образ его развеселил, пусть и не особенно убедил. — Ладно, буду держаться от Засранца подальше.

Сдержать ухмылку я даже не пытался.

— И еще: не подкалывай его. Я знаю, все остальные так делают, однако мы не новички. Пусть Куигли и подонок, но, издеваясь над ним, ты выставляешь себя заносчивым выскочкой — не только перед ним, но и перед всем отделом — и, значит, играешь на руку Куигли.

Ричи ухмыльнулся в ответ:

— Ладно. Хотя он сам напрашивается.

— Верно. Все равно не отвечай.

Ричи прижал руку к сердцу:

— Буду паинькой, честное слово. Какие у нас планы на сегодня?

Я вернулся к своей стопке бумаг.

— Сегодня мы выясним, почему Конор Бреннан сделал то, что сделал. Ему положено восемь часов сна, так что еще пару часов минимум трогать его нельзя. Я не спешу. Пусть на этот раз он нас подождет.

Если ты кого-то арестовал, у тебя есть три дня: после ты должен либо предъявить ему обвинения, либо отпустить, — и я собирался использовать это время по полной. Только в телешоу история заканчивается, когда показания записаны на пленку, а на руки надеты наручники; в реальном мире щелчок «браслетов» — лишь начало. Если подозреваемый там, где тебе нужно, ты можешь хоть несколько дней его не видеть: главное — построить стены, чтобы он не сбежал.

— Сейчас идем к О'Келли, — сказал я. — Затем поболтаем с «летунами», пусть займутся жизнью Конора и Спейнов. Они должны найти точку пересечения, где Спейны привлекли его внимание: на вечеринке, куда они все были приглашены, в компании, для которой Пэт набирал сотрудников, а Конор делал дизайн сайта. По его словам, он следил за ними уже год, а значит, «летуны» должны сосредоточить свое внимание на 2008 году. А мы пока обыщем дом Конора: посмотрим, не удастся ли заполнить пробелы — выяснить мотив, узнать, как он познакомился со Спейнами и добыл ключи от их дома.

Ричи гладил пальцем порез на подбородке; он был не обязан бриться, однако это показывало, что настрой у него правильный. Кажется, он подыскивал удобный момент для того, чтобы задать мне вопрос.

— Не волнуйся, про Пэта Спейна я не забыл. Сейчас я тебе кое-что покажу.

Я включил компьютер и открыл сайт «Wildwatcher». Ричи подкатил свой стул поближе, чтобы читать у меня из-за плеча.

— Ха, — сказал он наконец. — Так вот откуда видеоняни. Бывают же люди, да? Те, кто любит наблюдать за животными. Устанавливают кучу камер, чтобы следить за лисами в своем саду.

— Это как «Большой брат», только участники поумнее. Но, по-моему, здесь не тот случай. Пэт боялся, что животное нападет на детей, и не стал бы поощрять его так, для смеха. Похоже, он просто хотел от него избавиться.

— Да, скорее всего. Но от этого желания до полудюжины камер большая дистанция. — Наступила тишина: Ричи перечитывал текст. — Дыры в стенах, — сказал наконец он, осторожно подбирая слова. — Их мог проделать только крупный зверь.

— Мои люди над этим работают. Строительный инспектор уже осмотрел дом на предмет осадки и всего прочего?

— Отчет в стопке. Грэм все сделал. Если коротко, дом — полный кошмар: на половине стен плесень, фундамент оседает, поэтому и трещины. И еще там не в порядке канализация — в чем дело, я так и не понял, но через год-два трубы придется менять. Насчет строителей Шинед Гоган не соврала: жулики. Лепят дома на скорую руку, продают и делают ноги, пока их не раскусили. Однако твой человек говорит, что с дырами в стенах эти проблемы никак не связаны. Отверстие под свесом могло возникнуть из-за осадки, но те, что в стенах, нет. — Ричи встретился со мной взглядом. — Если Пэт сам их проделал, гоняясь за белкой…

— Это не белка. И мы не знаем, он пробил стены или нет. Ну а теперь кто из нас спешит?

— Я говорю — «если». Пробивать дыры в стенах собственного дома…

— Верно, шаг отчаянный. Но ты мне скажи: по твоему дому бегает загадочный зверь, ты хочешь его устранить, а бабла на вызов специалиста у тебя нет. Что будешь делать?

— Заколочу дыру под свесом крыши. Если по ошибке ты загнал зверя в ловушку, то нужно выждать пару дней, чтобы он проголодался, а потом оторвать доски, чтобы он мог сбежать. Затем повторяешь процедуру. Если уходить зверь не хочет, раскладываешь яд. Если он сдохнет в доме и провоняет все вокруг, тогда ты достаешь кувалду, но не раньше. — Ричи оттолкнулся от моего стола и поехал к своему. — Если дыры пробил Пэт, значит, Конор не единственный псих.

— Я же говорю — мы все выясним. А пока…

— Знаю. Нужно держать пасть на замке.

Ричи набросил на плечи пиджак и начал ощупывать узел на галстуке, пытаясь проверить, правильно ли он завязан.

— Отлично выглядишь, — сказал я. — Идем к старшему.

Он совсем забыл про Куигли, а вот я — нет. Я не сказал Ричи всей правды — а именно: умолчал о том, что Куигли никогда не действует честно. Нюх у него, как у гиены: он отыскивает слабых и раненых — и нападает только в том случае, если уверен в победе. То, что в качестве жертвы Куигли выбрал Ричи, было очевидно: новичок, парень из рабочего класса, необстрелянный, не знает, когда стоит держать язык за зубами. Легкая добыча — нужно просто его поощрять, и он сам выроет себе яму. Но я не мог понять — и если бы не прекрасное настроение, то это меня насторожило бы, — почему Куигли целил в меня.

* * *

О'Келли был счастлив.

— Тот самый человек, которого я жду! — воскликнул он, разворачивая кресло так, чтобы сидеть к нам лицом. Он указал на стулья — прежде чем сесть, нам пришлось снять стопки распечатанных электронных писем и заявлений об отпуске. Офис О'Келли всегда выглядит так, словно бумаги вот-вот одержат победу. Старший инспектор поднял копию нашего отчета. — Давайте скажите мне, что я не сплю.

Я изложил ему суть дела.

— Маленький говнюк, — сказал О'Келли, когда я закончил, однако в его голосе не было особого пыла. Инспектор работал в отделе уже много лет и видывал всякое. — Показания подтверждаются?

— То, что у нас есть, да, подтверждается, однако он стал засыпать до того, как мы перешли к подробностям. Чуть позже — или завтра — мы сделаем еще одну попытку.

— Но этот гад — тот, кто нам нужен? У тебя достаточно улик? Я вправе сказать прессе, что жители Брайанстауна могут спать спокойно?

Ричи тоже посмотрел на меня.

— Да, люди могут спать спокойно, — ответил я.

— Именно это я и хотел услышать. От репортеров я уже палкой отбиваюсь; честное слово, мерзавцы надеются, что эта сволочь нанесет еще один удар, — тогда у них снова будет работа. — О'Келли откинулся в кресле и ткнул коротеньким указательным пальцем в сторону Ричи. — Курран, положа руку на сердце, я должен признаться, что был против твоего участия в расследовании. Кеннеди тебе об этом говорил?

Ричи покачал головой:

— Нет, сэр.

— Так и есть, я был против. Думал, что ты еще зеленый — что ты не в состоянии задницу себе подтереть, если кто-то не подержит рулон туалетной бумаги. — Боковым зрением я заметил, как дернулись губы Ричи, однако мой напарник мрачно кивнул. — И я ошибся. Возможно, мне стоит чаще привлекать новеньких, чтобы у моих ленивых тюфяков было о чем подумать. Ты молодец.

— Спасибо, сэр.

— Что же касается этого парня, — О'Келли ткнул большим пальцем в мою сторону, — то кое-кто посоветовал мне и близко не подпускать его к делу. Пусть поработает, говорили они, пусть докажет, на что способен.

Днем раньше я бы мечтал о том, чтобы найти этих уродов и заставить проглотить свои слова. Но сегодня за меня это сделает шестичасовой выпуск новостей.

— Надеюсь, я не подкачал, — ловко ввернул я.

— Я и не сомневался, иначе не стал бы рисковать. Я послал их к черту — и оказался прав. Добро пожаловать в наши ряды.

— Я рад, что вернулся, сэр.

— Я не ошибся в тебе, Кеннеди, а ты не ошибся в этом молодом человеке. А ведь в отделе хватает парней, которые стояли и ждали бы, что преступник сам во всем сознается. Когда предъявишь обвинения?

— Мне понадобятся все три дня. Не хочу оставлять никаких лазеек.

— Вот он, наш Кеннеди, во всей красе, — сказал О'Келли, обращаясь к Ричи. — Если уж он в кого-нибудь вцепится, бедняге поможет разве что Господь Бог. Смотри и учись. Давай действуй, — широкий жест в мою сторону, — у тебя столько времени, сколько понадобится. Заслужил. Продление срока я тебе выбью. Еще что-нибудь нужно — люди, сверхурочные?

— Пока все в порядке, сэр. Если что-то изменится, я вам сообщу.

— Договорились. — О'Келли кивнул нам, подровнял страницы нашего отчета и бросил в стопку: разговор окончен. — Возвращайтесь в отдел и покажите остальным, как надо работать.

Когда мы вышли в коридор и удалились от двери О'Келли на безопасное расстояние, Ричи поймал мой взгляд.

— Значит, теперь мне разрешено самому вытирать себе задницу?

Над старшим инспектором многие ржут, но он мой босс и всегда меня прикрывал, а для меня важно и то и другое.

— Он говорил метафорически.

— Это я понял. А что он имел в виду под туалетной бумагой?

— Может, Куигли? — сказал я, и мы, смеясь, вернулись в нашу комнату.

* * *

Конор жил в подвале высокого кирпичного дома, и чтобы попасть в его квартиру, нужно было спуститься по узкой ржавой лестнице. Внутри спальня, крошечная гостиная (она же кухня) и еще более крошечная ванная. Похоже, что о ее существовании он давно забыл. Квартира не выглядела грязной, однако в углах висела паутина, в кухонной раковине валялись объедки, а в линолеум было что-то втоптано. В холодильнике — готовые обеды и спрайт. Одежда Конора — хорошего качества и чистая, хотя и не новая — лежала грудами на полу шкафа. Бумаги пылились в картонной коробке в углу гостиной: счета, выписки из банка, чеки — все вместе; часть конвертов даже не вскрыта. Приложив немного усилий, я, пожалуй, смог бы определить, в каком месяце Конор поставил крест на своей жизни.

Окровавленной одежды не видно, в стиральной машине ничего нет, вещи не вывешены на просушку, никаких окровавленных кроссовок — вообще никаких кроссовок, только две пары ботинок десятого размера в гардеробе.

— Никогда еще не встречал человека его возраста, у которого не было бы кроссовок, — сказал я.

— Выбросил, — ответил Ричи. Он прислонил матрас Конора к стене и провел рукой в перчатке по нижней стороне. — Думаю, это первое, что он сделал, когда вернулся домой в понедельник ночью, — как можно быстрее переоделся и выбросил грязные вещи.

— Значит, если нам повезет, они найдутся совсем недалеко. Отрядим нескольких парней на осмотр местных баков. — Я разбирал груду одежды, проверяя карманы и ощупывая швы, чтобы узнать, не влажные ли. В квартире было холодно: отопление — масляный обогреватель — выключено, и холодом тянуло прямо от пола. — Это все равно полезно, даже если не найдем окровавленных вещей. Если юный Конор решит свалить все на помешательство — а, честно говоря, других вариантов у него нет, — то мы укажем на его попытку замести следы: выходит, он понимал, что совершил злое дело. А это в свою очередь означает, что он безумен не больше, чем мы с тобой, — по крайней мере в глазах закона.

Я вызвал нескольких счастливчиков на осмотр мусорных баков. Квартира располагалась практически под землей, и мне пришлось выйти на улицу, чтобы мобильник поймал сеть. Значит, если у Конора и были друзья, общаться с ними он не мог. Затем мы перешли в гостиную.

Даже при включенном свете в комнате стоял полумрак. Окно, расположенное на уровне головы, выходило на плоскую серую стену. Выгнув шею, я сумел разглядеть узкий прямоугольник неба и птиц, кружащих на фоне темной тучи. Самые многообещающие предметы — мощный компьютер с клавиатурой, усыпанной кукурузными хлопьями, и видавший виды мобильник — лежали на столе Конора. Без Киерана мы не хотели их трогать. Рядом стоял старый ящик из-под фруктов с потертой этикеткой, на которой была изображена улыбающаяся темноволосая девушка с апельсином в руке. Я открыл крышку. Внутри лежали сувениры Конора.

Синий клетчатый шарф, выцветший после многих стирок, за ткань зацепились несколько длинных светлых волосков. Наполовину сгоревшая зеленая свеча в зеленой баночке — от нее исходил сладкий ностальгический аромат спелых яблок. Страница из блокнота, сгибы тщательно разглажены, на ней рисунок — регбист, который бежит, зажав мяч локтем. Покрытая трещинами, потемневшая от чая кружка, разрисованная маками. Детский рисунок цветными мелками: четыре желтых головы, синее небо, птицы в вышине и черная кошка на цветущем дереве. Зеленый пластиковый магнит в виде буквы X, выцветший и пожеванный. Темно-синяя ручка с золотой надписью «Курорт Голден-Бей — ваша дверь в рай!». Одним пальцем я сдвинул шарф с рисунка. В нижнем углу подпись шатающимися прописными буквами — «ЭММА», а рядом — дата. Картинку она нарисовала в понедельник, возможно — в школе, и жить ей оставалось всего несколько часов.

Наступило долгое молчание. Мы опустились на колени, вдыхая запах дерева и яблок.

— Ну вот она, наша улика, — сказал я. — В ту ночь, когда они умерли, он был в доме.

— Знаю, — ответил Ричи.

Еще одна пауза, на этот раз более долгая: мы оба ждали, когда ее нарушит кто-то другой. На верхнем этаже кто-то звонко стучал каблучками по голому полу.

— Ладно, — сказал я и осторожно закрыл ящик. — Ладно. Все — в пакеты, надписать и двигаться дальше.

Древний оранжевый диван был едва виден под свитерами, дисками и пустыми пластиковыми пакетами. Мы разбирали эту груду слой за слоем, пытаясь найти пятна крови, — встряхивали вещи и бросали на пол.

— Матерь Божья, — сказал я, выкопав июньский телегид и полпакета чипсов с солью и уксусом. — Ты глянь.

Ричи сухо улыбнулся и поднял скомканное бумажное полотенце, которым вытирали что-то вроде разлитого кофе.

— Я видел вещи похуже.

— Я тоже, но это не оправдание. Мне плевать, что парень сидел без гроша, — за самоуважение платить не нужно. Спейны тоже бедные, но в их доме ни пятнышка. — Даже в худшие дни, сразу после того как мы с Лорой развелись, я никогда не оставлял объедки гнить в раковине. — Вряд ли он был настолько занят, чтобы у него не нашлось времени взять в руки тряпку!

Ричи вытащил одну из диванных подушек, усыпанных крошками, и провел по ней рукой.

— Круглые сутки торчать здесь без работы и без денег — крыша точно съедет. Наверное, я бы тоже не заморачивался с уборкой.

— Не забывай: он не торчал здесь круглые сутки. Он часто выходил. У него были дела в Брайанстауне.

Ричи расстегнул чехол на подушке и засунул руку внутрь.

— Это правда. И знаешь что? Помойка здесь, поскольку это не его дом. Он жил в том логове, и там порядок был что надо.

Мы обыскали все как следует: нижние поверхности ящиков, задние стенки книжных полок, коробки с просроченными полуфабрикатами в морозильнике. Мы даже взяли зарядку Конора и с помощью телефона Ричи проверили все розетки — убедились в том, что ни за одной из них нет тайника. Коробка с бумагами поедет с нами в отдел — на тот случай если Конор снял деньги в банкомате через две минуты после Дженни или сохранил чек от компании Пэта, для которой делал сайт. Его банковские выписки рисовали ту же удручающую картину, что и у Спейнов: неплохой доход и приличные сбережения, затем доходы стали поменьше, а сбережения сократились, затем банкротство. Конор был частным предпринимателем, и поэтому его разорение выглядело менее драматичным, чем у Пэта Спейна: суммы на чеках постепенно становились меньше, а перерывы между гонорарами увеличивались. Однако этот путь Конор проделал раньше: падение началось в конце 2007 года, а к середине 2008-го он уже тратил сбережения. Последние несколько месяцев он ничего не откладывая.

К половине третьего мы уже заканчивали работу — запихивали вещи обратно, в данном случае меняя наш особый беспорядок на обычный беспорядок Конора. Наш выглядел лучше.

— Знаешь, что меня здесь поражает? — спросил я.

Ричи торопливо запихивал книги на полку, поднимая крошечные пыльные вихри.

— Что?

— Тут нет никаких следов других людей: ни зубной щетки его девушки, ни фотографий Конора с друзьями, ни поздравительных открыток, — на календаре ни одной пометки типа «Позвони папе» или «В 8 встреча с Джо в пабе». Ни одного доказательства того, что Конор в жизни был знаком хоть с одним человеком. — Я поставил DVD-диски на стеллаж. — Помнишь, я говорил, что он никого не любит?

— Может, у него все в цифре. В наше время многие хранят все в телефоне или на компьютере — фотографии, записи… — Книга с грохотом шлепнулась на полку, и Ричи повернулся ко мне, раскрыв рот и сцепив руки на затылке.

— Черт! — воскликнул он. — Фотографии.

— Сынок, может, закончишь предложение?

— Черт. Я знал, что видел его. Неудивительно, что они были ему дороги.

— Ричи.

Он потер щеки и глубоко вдохнул:

— Помнишь, прошлой ночью Конор сказал, что ему хотелось бы, чтобы выжила Эмма? Неудивительно, мать его так. Он же ее крестный отец.

Фотография Эммы на книжной полке: малышка в белых кружевах, разодетая Фиона, лохматый улыбающийся парень у нее за плечом. Его лица я не помнил.

— Уверен? — спросил я.

— Да, уверен. Помнишь фотографию в ее комнате? Тогда он был моложе и с тех пор здорово похудел и подстригся, но, клянусь Богом, это он.

Фотография отправилась в отдел — как и все связанное с личностью тех, кто знал Спейнов.

— Давай проверим еще раз, — сказал я. Ричи уже доставал свой телефон. По лестнице мы поднимались почти бегом.

Пять минут спустя «летун», сидевший на «горячей линии», откопал снимок, сфотографировал его своим телефоном и отправил Ричи по электронной почте. Картинка была маленькая и плохого качества, и Конор выглядел более счастливым и энергичным, однако это точно был он. Одетый во взрослый костюм, он держал Эмму так, словно она из хрусталя, а Фиона тянулась, чтобы вложить палец в детский кулачок.

— Ох…ть, — тихо сказал Ричи, глядя на экран телефона.

— Угу. Точно подмечено.

— Неудивительно, что он все знал про отношения между Пэтом и Дженни.

— Точно. Гаденыш все это время смеялся над нами.

Уголок рта Ричи дернулся:

— Мне так не показалось.

— Ничего, он перестанет смеяться, увидев этот снимок. Однако мы покажем его, только когда подготовимся, — до того я встречаться с ним не намерен. Ты хотел мотив? Готов поставить хорошую сумму на то, что искать его нужно здесь.

— Похоже, это долгая история. — Ричи постучал по экрану. — Фотке шесть лет. Если тогда Конор и Спейны были лучшими друзьями, значит, они давно друг друга знают — по крайней мере с колледжа, а то и со школы. И мотив мог возникнуть в любой момент. Что-то произошло, все забыли, а потом жизнь Конора летит в тартарары и внезапно событие пятнадцатилетней давности снова становится чертовски важным.

Он рассуждал так, словно наконец поверил в то, что Конор — наш парень. Я наклонился над телефоном, чтобы скрыть улыбку.

— А может, что-то случилось совсем недавно. Где-то за последние шесть лет отношения настолько испортились, что Конор теперь мог увидеть свою крестную лишь в бинокль. Страшно хочется узнать, что у них произошло.

— Мы это выясним. Поговорим с Фионой, с их старыми друзьями.

— Непременно. Теперь ублюдок никуда от нас не денется. — Мне хотелось взять Ричи в удушающий захват, словно мы с ним идиоты-подростки, которые в шутку тузят друг друга. — Ричи, друг мой, ты только что отработал свое годовое жалованье.

Ричи улыбнулся и покраснел:

— Да нет. Рано или поздно все бы раскрылось.

— Верно. Однако «рано» гораздо лучше, чем «поздно». Теперь полудюжине «летунов» не нужно выяснять, заправляли ли Конор и Дженни машины на одной бензоколонке в 2008 году, и, значит, у нас на полдюжины больше шансов найти одежду в мусорных баках… Ты герой матча, мой друг. Можешь похлопать себя по спине.

Он пожал плечами, потирая нос, чтобы скрыть румянец.

— Просто повезло.

— Ерунда. Никакого везения не бывает. Удача нужна лишь тогда, когда идет в придачу к хорошей следовательской работе, а это именно твой случай. Теперь скажи мне: что ты хочешь делать дальше?

— Поговорить с Фионой Рафферти. Как можно быстрее.

— О да, черт побери. Позвони ей сам — ты ей понравился больше, чем я. — И мне даже было не обидно это признать. — Назначь встречу пораньше. Если приедет в отдел в течение двух часов, обед за мой счет.

Фиона была в больнице — на заднем плане ритмично пищал какой-то прибор. «Алло?» — проговорила она, и по голосу стало ясно, что силы у нее на исходе.

— Мисс Рафферти, говорит детектив Курран, — сказал Ричи. — У вас есть минутка?

Секундная пауза.

— Подождите, — ответила Фиона и, зажав трубку рукой, обратилась к кому-то: — Это важно. Я выйду, хорошо? Если что, звони.

Раздался щелчок закрывающейся двери, и писк смолк.

— Алло?

— Извините, что отрываю вас от сестры. Как она?

Молчание.

— Не очень. Так же как вчера. Вы же с ней разговаривали, да? Еще до того, как впустили нас.

В голосе Фионы появились стальные нотки.

— Да, разговаривали, но всего несколько минут. Не хотели ее утомлять.

— Хотите снова ее расспрашивать? Не надо. Ей нечего вам сообщить. Она ничего не помнит. Она даже говорит с трудом — в основном плачет. Мы все плачем. — Голос Фионы задрожал. — Вы не могли бы… оставить ее в покое? Прошу вас!

Ричи быстро учился: на этот вопрос он не ответил.

— Я звоню, чтобы сообщить вам новость. Скоро об этом расскажут по телику, но мы решили, что вам стоит узнать ее от нас. Мы кое-кого арестовали.

Молчание.

— Это не Пэт. Я же говорила вам. Я же говорила.

Ричи на секунду встретился взглядом со мной.

— Да, говорили.

— Кто… О Боже. Кто он? Почему он это сделал? Почему?

— Мы это выясняем, и нам кажется, что вы могли бы нам помочь. Может, придете в Дублинский замок и мы побеседуем? Тогда и узнаете все подробности.

Еще одна секундная пауза: Фиона пыталась переварить услышанное.

— Да. Да, разумеется. Только я… Можно это немного отложить? Мама отправилась домой поспать, и я не хочу, чтобы Дженни оставалась одна. Мама вернется в шесть, и я смогу быть у вас, скажем, к семи. Это не слишком поздно?

Ричи поднял брови, глядя на меня. Я кивнул.

— Супер, — ответил он. — И послушайте, мисс Рафферти: сделайте одолжение, ничего не говорите сестре. И матери тоже, ладно? Как только мы предъявим обвинение и все такое, тогда ей и сообщим, но сейчас еще слишком рано, не стоит ее расстраивать. Обещаете?

— Да. Я ничего не скажу. — Она быстро вздохнула. — Этот парень… Пожалуйста, скажите — кто он?

— Поговорим об этом позже, — мягко ответил Ричи. — Позаботьтесь о сестре, ладно? И о себе тоже. До встречи. — Он выключил связь, прежде чем Фиона смогла задать ему новый вопрос.

Я взглянул на часы: почти три. Ждать четыре часа.

— Бесплатного обеда тебе не видать, солнышко.

Ричи убрал телефон и улыбнулся:

— А я-то собрался заказывать лобстера.

— Салат с тунцом устроит? Хочу заехать в Брайанстаун: проверить, как дела у поисковиков, — но по дороге нужно завернуть куда-нибудь и поесть. Начальство меня не похвалит, если ты помрешь от голода.

— Салат — это прекрасно. Не хочу портить твою репутацию. — Ричи все еще ухмылялся — он был счастлив.

— Спасибо за заботу, — сказал я. — Заканчивай здесь, а я звякну Ларри. Когда он подъедет, мы свалим отсюда.

Ричи помчался вниз, прыгая через ступеньки.

— Снайпер! — восхищенно воскликнул Ларри. — Признавался ли я тебе в любви в последнее время?

— Ты же знаешь, это никогда мне не надоест. А что я сделал на этот раз?

— Машина. Большего и желать не приходится, а ведь сегодня даже не день моего рождения.

— Рассказывай. Если я прислал тебе подарочек, то имею право знать, что в коробке.

— Ну, первый подарок не был в самой машине. Когда парни стали ее буксировать, из замка зажигания выпал брелок с ключами. У нас есть ключи от машины; у нас, похоже, есть ключи от дома: один «чабб» и один «йель», и (барабанная дробь!) у нас есть ключ от задней двери дома Спейнов.

— Вот это самый сок, — сказал я. Сигнализация, а теперь еще и это; нам оставалось лишь узнать, где Конор добыл ключ (один из очевидных источников через несколько часов зайдет к нам для беседы), и тогда запутанный вопрос о доступе в дом изящно разрешится. Хороший, прочный дом Спейнов был защищен не более, чем палатка, установленная на проспекте.

— Я так и подумал, что тебе понравится. И как только мы влезли в саму машину… ох. Машины я обожаю. Мне приходилось видеть парней, которые после дела буквально с головой ныряли в ванну с моющим средством, но заботились ли они о том, чтобы почистить свои машины? Разумеется, нет. А в этой — прямо гнездо из волос, волокон, грязи и прочих замечательных вещей, и будь я человеком азартным, то поставил бы кучу денег на то, что мы найдем хотя бы одно совпадение между машиной и местом преступления. Кроме того, на коврике со стороны водителя грязный отпечаток подошвы — над ним нужно поработать, однако уже ясно, что это след мужской кроссовки десятого или одиннадцатого размера.

— Еще более замечательно.

— И конечно же, — продолжил Ларри, — там есть кровь.

Это меня уже не удивило. Изредка в работе бывают такие дни, когда на игральных костях выпадает именно то, что тебе нужно, когда стоит всего лишь протянуть руку, и в нее упадет сочная спелая улика.

— Сколько?

— Разводы повсюду. На дверной ручке и руле только пара пятен — вернувшись в машину, он снял перчатки, — однако сиденье покрыто кровью. Мы отправим все для анализа ДНК, но я готов рискнуть и предположить, что она, возможно, принадлежит твоим жертвам. А теперь скажи мне, что ты счастлив.

— Я самый счастливый человек в мире, и поэтому вручаю тебе еще один подарочек. Сейчас мы с Ричи быстренько оглядываем квартиру подозреваемого. Как только выпадет свободная минутка, сделай одолжение, изучи жилье как следует. Крови пока что мы не нашли, извини, но тут для Киерана есть еще один компьютер и телефон, да и вам, я уверен, скучать не придется.

— Прямо рог изобилия какой-то. Бегу со всех ног. А ты с твоим новым другом там задержишься?

— Скорее всего нет. Вернемся на место преступления. Твой охотник на барсуков уже там?

— Точно. Скажу ему, чтобы он далеко от вас не отходил. А страстные объятия приберегу на потом. Чао. — Ларри повесил трубку.

Очертания дела начинали вырисовываться. Я чувствовал это почти на физическом уровне, словно мои собственные позвонки потихоньку щелкали, уверенно вставая на место, и наконец-то впервые за много дней я смог распрямиться и глубоко вздохнуть. Киллестер расположен рядом с морем, и на секунду я почувствовал запах соленого ветра, живого и дикого, который разрезал городские запахи, чтобы найти меня. Внезапно я понял, что улыбаюсь серому небу и кружащим птицам.

Ричи сваливал хлам обратно на диван.

— Ларри здорово повеселился с машиной Конора: волосы, волокна, отпечаток ноги и — прикинь — ключ от задней двери Спейнов. Ричи, друг мой, сегодня нам везет.

— Круто. Угу, круто. — Ричи даже не поднял глаза.

— В чем дело?

Он обернулся, словно пробуждаясь ото сна:

— Ни в чем. У меня все супер.

Его лицо было напряжено — он о чем-то сильно задумался. Что-то произошло.

— Ричи.

— Просто мне нужен этот сандвич, вот и все. Я вдруг хреново себя почувствовал, понимаешь? Наверное, сахар в крови упал. И еще местный воздух, и все такое…

— Ричи, если что-то случилось, ты должен мне сказать.

Ричи посмотрел мне в глаза. Он выглядел юным, потерянным, и когда его губы зашевелились, я знал, что он хочет попросить о помощи. Но затем что-то в его лице изменилось и он ответил:

— Все нормально. Серьезно. Идем, да?

Когда теперь долгими, бесконечными ночами я думаю о деле Спейнов, то вспоминаю именно эту минуту. Все остальные ошибки и промашки можно было исправить, но эта ранит так глубоко, что я сжимаюсь в комок от боли. Холодный воздух, тусклое пятно солнечных лучей на стене за окном, запах черствого хлеба и яблок.

Я знал, что Ричи мне врет. Он что-то увидел, услышал, сопоставил одно с другим, и в голове у него сложилась совсем иная картина. Мне нужно было давить на него, давить до тех пор, пока не сознается. Я понимаю это, понимал и тогда, в квартире с низким потолком, где пыль покалывала пальцы и мешала дышать. Я понимал — или мог бы понять, если бы собрался, забыл про усталость и другие отговорки, — что за Ричи отвечаю я.

Мне показалось, что он что-то увидел, окончательно убедился в том, что Конор — тот, кто нам нужен, и теперь хочет побыть один и зализать раны, нанесенные его самолюбию. Мне показалось, что он нашел мотив и теперь ему хочется поработать над версией, прежде чем предъявить ее мне. Я вспомнил остальные пары детективов, те, которые держались дольше, чем большинство браков, подумал про то, как уверенно они действовали вместе. Их доверие друг к другу было надежным и практичным словно пальто или кружка; о нем никогда не говорили, но всегда на него полагались.

— Да. Наверно, тебе и кофе не помешал бы, — сказал я. — Лично мне — точно. Идем отсюда.

Ричи бросил остальные пожитки Конора на диван, взял большой мешок, в котором лежал ящик из-под апельсинов, и протиснулся мимо меня, стаскивая зубами перчатку. Я услышал, как он несет ящик по лестнице.

Прежде чем выключить свет, я еще раз оглядел каждый дюйм квартиры, пытаясь найти ту загадочную вещь, которая появилась перед Ричи из ниоткуда. Квартира была молчаливой, угрюмой, она снова замыкалась в себе, снова выглядела брошенной. В ней ничего не было.

12

По дороге в Брокен-Харбор Ричи изо всех сил поддерживал разговор. Рассказал мне длинную печальную историю о том, как ему — еще «мундиру» — пришлось разбираться с двумя братьями: древними стариками горцами, которые решили избить друг друга до полусмерти. Причина конфликта оказалась каким-то образом связана с овцами, однако братья были глухими и говорили с таким мощным акцентом, что Ричи понятия не имел, о чем шла речь. История закончилась тем, что братья объединили усилия против городского пацана, и Ричи покинул дом, подгоняемый палкой, которая тыкала его в задницу. Он дурачился, стараясь не переводить разговор на острые темы. Я ему подыграл: рассказал о своих мелких провалах во время службы, о наших с другом проделках в академии, вспомнил пару анекдотов. Это была бы веселая, приятная поездка, если бы не тонкая тень, разделившая нас — она затемняла ветровое стекло и становилась все плотнее, как только повисало молчание.

Водолазы обнаружили рыбацкую лодку, долго пролежавшую на дне залива, и ясно дали понять, что это самая интересная вещь, которую они надеялись там найти. С ними — людьми без лиц, в облегающих костюмах — гавань превращалась в зловещий военный объект. Мы их поблагодарили, пожали руки в скользких перчатках и отправили домой. Поисковики, прочесывавшие городок, были грязными, усталыми и злыми: их улов составил восемь ножей разных форм и размеров — и все они, очевидно, были подброшены тинейджерами, которым показалось, что это гениальный способ подшутить над копами. Все ножи нам предстояло проверить. Я приказал команде сосредоточить поиски на холме, где Конор спрятал машину. По его версии, оружие отправилось в море, однако Ричи был прав — парень с нами играл. И пока мы не поняли, какую игру он ведет и почему, каждое его слово нуждалось в проверке.

На изгороди, окружавшей участок Спейнов, сидел похожий на егеря парень с белокурыми дредами, одетый в грязную парку. Он курил самокрутку, и вид у него был подозрительный.

— Чем можем помочь? — спросил я.

— Здорово, — ответил парень и затоптал окурок. — Детективы, да? Я Том. Ларри сказал, что я вам нужен.

Криминалисты — люди в комбинезонах и белых халатах — с населением не общаются, и поэтому их стандарты по части одежды ниже, чем у нас, но этот парень выглядел совсем уж необычно.

— Детектив Кеннеди и детектив Курран. Ты занимаешься зверем на чердаке?

— Ага. Хотите, поднимемся наверх, посмотрим, что и как?

Он казался вусмерть укуренным, однако с кем попало Ларри не работает, так что я решил пока не списывать парня со счетов.

— Хорошо, — ответил я. — Ваши ребята нашли в саду мертвую малиновку. Ты ее уже осмотрел?

Том засунул окурок в кисет, нырнул под ограждающую ленту и потопал по дороге.

— Да, конечно, но смотреть там особо не на что. Ларри говорил, вы хотите знать, кто ее убил: человек или зверь, — однако насекомые уже объели рану. Я одно могу сказать: края у нее были неровные, понимаете? То есть ее нанесли не острым ножом — может, тупым, зазубренным или даже зубами. Определить невозможно.

— Какими зубами? — спросил Ричи.

Том ухмыльнулся:

— Не человеческими. Думаете, ваш парень был вроде Оззи?

Ричи улыбнулся в ответ:

— Точно. «Поздравляю с Хеллоуином! Для летучих мышей я уже стар, так вот вам малиновка».

— Жуть какая! — радостно отозвался Том. Кто-то наскоро починил дверь дома Спейнов и повесил на нее висячий замок — от привидений и от журналистов. Том нашарил в кармане ключ. — Не, это был зверь. Может, крыса, а может, и лисица, только вот обе сожрали бы кишки и все остальное, а не одну голову. Если это в самом деле зверь, то я бы сказал, что действовал кто-то из куньих. Типа горностая или норки, понимаете? Из того же семейства. Куницы любят убивать про запас.

— Детектив Курран тоже так предположил, — сказал я. — А версия с куницей соответствует тому, что творилось на чердаке?

Замок щелкнул, и Том толкнул дверь. В доме было холодно — кто-то отключил отопление, — и слабый аромат лимона исчез; теперь здесь пахло потом, пластиковыми комбинезонами криминалистов и засохшей кровью. Убирать на месте преступления не наша работа: мы оставляем весь мусор, и наш, и чужой, до тех пор пока выжившие не пришлют команду профессионалов либо не займутся уборкой сами.

Том направился к лестнице.

— Да, я читал ту тему на сайте «Wildwatcher». Скорее всего он правильно исключил мышей, крыс и белок — они бы точно набросились на арахисовое масло. Сначала я подумал — может, у соседей есть кошка? Правда, тут кое-что не совпадает. Кошка не стала бы просто отгрызать голову малиновке и непременно выдала бы себя, бродя по чердаку: мяукала, чтобы ее выпустили, или еще что. Они не так боятся людей, как дикие звери. Кроме того, погибший сказал, что чувствовал мускусный запах. Мускусный или дымный. На кошек это не похоже, а вот у большинства куниц запах действительно мускусный.

Он откопал где-то стремянку и поставил ее на площадке под люком. Я достал фонарик. Двери в спальни по-прежнему были приоткрыты, и я разглядел полосатый матрас Джека.

— Осторожней, — сказал Том, пролезая в люк. Над нами вспыхнул его фонарик. — Двигайтесь влево, понятно? Не стоит задевать эту штуку.

Капкан стоял на полу чердака, в нескольких дюймах справа от люка. Такие я видел только на картинках — прочный, мощный и огромный. Свет фонарика описывал дуги вдоль жутких зубьев. Одного взгляда достаточно, чтобы представить себе зловещий свист и грохот, с которым ломаются кости. Никто из нас не приблизился к капкану ни на шаг.

На полу лежала длинная цепь, которая шла от капкана к металлической трубе в одном из углов. Том поддел ее носком ботинка.

— Вот это, — сказал он, — ногозахватывающий капкан. Страшная штука. Если добавить пару евро, можно купить капкан, у которого «челюсти» смещены или снабжены мягкими прокладками, но этот — старая модель, без разных новомодных глупостей. Зверь лезет за приманкой, нажимает на пластину, и «челюсти» наглухо захлопываются. Через какое-то время животное умирает от потери крови, стресса или голода — разве только вы его вытащите. Зверь может отгрызть себе лапу, однако при этом скорее всего истечет кровью. Размах «челюстей» семь дюймов — с таким капканом можно хоть волков ловить. Ваш погибший не знал, на кого охотится, но, черт побери, настроен был серьезно.

— А ты что думаешь? — спросил я, жалея о том, что Пэту не хватило ума повесить на чердаке лампочку. Мне не хотелось отводить луч фонарика от капкана — казалось, он подкрадывается к вам в надежде, что вы ошибетесь и сделаете неверный шаг. С другой стороны, я не был в восторге от непроглядной тьмы по углам. — На кого он охотился?

— Так. Первый вопрос — это проникновение. Тут никаких проблем. — Том указал подбородком: в верхней части задней стены — над спальней Джека, насколько я мог судить, пятно тусклого серого света.

Теперь я понял, что имел в виду строительный инспектор: стена, похоже, просто оторвалась от крыши. Ричи выдохнул — наверное, это обозначало смех.

— Ты смотри, — сказал он. — Неудивительно, что строители не отвечали на звонки Гоганов. Дайте мне побольше кирпичей «лего», и я построю дом получше.

— Куницы — ловкие твари, — заметил Том. — Они без проблем перелезут через изгородь и заберутся сюда — если их привлечет тепло или запахи из кухни. Зверь вряд ли проделал такую дыру, но расширить ее мог. Видите? Верхний край отверстия, неровный, осыпающийся: обгрызенный утеплитель. Может, это сделали зубы и когти, а может — погода. Точно не скажешь. Вот здесь та же картина.

Луч фонаря скользнул вниз, мне за спину. Я едва не подпрыгнул от страха, однако Том всего лишь указал на потолочную балку в дальнем углу.

— Круто, правда?

Дерево было покрыто глубокими отметинами, которые шли параллельно друг другу, группами по три-четыре в каждой. Балку словно атаковал ягуар.

— Это могли сделать когти, какая-нибудь машина, нож или палка, утыканная гвоздями, — сказал Том. — Выбирайте.

Этот юнец раздражал меня своим расслабленным отношением к тому, что лично мне казалось очень серьезным. Хотя, возможно, меня просто злил тот факт, что всем моим подчиненным, похоже, лет по четырнадцать, а я сам не получил извещения о том, что мы набираем новых сотрудников среди скейтеров.

— Сынок, ты ж тут эксперт, — сказал я. — Ты здесь для того, чтобы сообщить нам свое мнение. Может, сам выберешь?

Том пожал плечами:

— Если биться об заклад, то я бы поставил на зверя. Правда, кто знает, был он тут на самом деле или нет. Возможно, отметины появились еще в ходе строительства, когда балку еще не обшили или когда она просто лежала на улице. Это логично: ведь царапины всего лишь на одной балке, так? Но если кто-то сделал их здесь, тогда ой. Видите пробелы между отметинами?

Он снова направил фонарик вверх.

— Между ними, типа, целый дюйм, так что это сделал не горностай и не норка, а здоровенная тварь с огромными лапами. Если погибший охотился за этой тварью, тогда такой капкан в самый раз.

Наш разговор злил меня гораздо сильнее, чем я предполагал. Невидимые углы чердака казались набитыми разной дрянью, я слышал еле различимое пощелкивание и видел крошечные красные глаза. У моих инстинктов вздыбилась шерсть на загривке, и они оскалились, сжались в комок, готовясь к бою.

— Тут есть еще на что посмотреть? — спросил я. — Или закончим беседу там, где мой счет за химчистку не увеличивается с каждой минутой?

Том слегка удивленно посмотрел на свою парку, которая, казалось, выдержала бой с комками пыли.

— Ой. Точно. Не, больше ничего интересного. Я поискал помет, волоски и материалы для строительства гнезда, но не нашел. Идем вниз?

Я спустился последним, не отводя луча фонарика от капкана. Мы с Ричи невольно отклонялись в сторону, чтобы держаться от него подальше.

Оказавшись на площадке, я принялся чистить пальто салфеткой. Пыль была мерзкой — коричневой и липкой, словно состояла из токсичных промышленных отходов.

— Итак, — сказал я. — Объясни мне, с чем мы имеем дело.

Том удобно устроился на стремянке и стал загибать пальцы.

— Ладно, мы остановились на куньих, да? Ласки в Ирландии не водятся. Горностаи есть, но крошечные, полфунта весом, не больше. Не уверен, что они могли шуметь так, как об этом писал ваш парень. Лесные куницы потяжелее, и они обожают полазить, но деревья растут только на холме, на краю залива, так что зверь оказался бы далеко от своего участка. И вообще я не видел тут следов лесных куниц. А вот норка… норка, пожалуй, подойдет. Они любят жить у воды, так что, — кивнул он в сторону моря, — тут самое оно, да? Норки убивают про запас, хорошо лазают, не боятся никого, в том числе людей, и, кроме того, воняют.

— И еще они злобные твари, — добавил я. — Могут спокойно напасть на ребенка. Если бы в твоем доме появилась норка, ты бы принял решительные меры, да?

Том неопределенно мотнул головой:

— Ну да, наверное. Они психованные — мне рассказывали, что одна напала на пятидесятифунтовую овцу, выела глаз и добралась до мозга, а затем перешла к следующей. За ночь убила пару дюжин. А если загнать норку в угол, она бросится на кого угодно. Но я не уверен, что мы имеем дело с норкой. Они ведь размером с крупную кошку, а то и меньше. Норке ни к чему расширять дыру, она ни за что не смогла бы оставить эти отметины, и такой капкан для нее не нужен.

— Все это несущественно, — сказал я. — По твоим словам, мы не можем предполагать, что именно животное проделало дыру или оставило следы на балке. Что же касается капкана, то погибший не знал, на кого охотится, вот и решил подстраховаться. Норку исключать нельзя.

Том взглянул на меня с легким удивлением, и я вдруг понял, что в моем голосе появились стальные нотки.

— Ага. Ну, то есть я же не могу поклясться, что тут вообще побывал какой-то зверь, так что все это гипотезы, да? Я просто говорю, какие детали чему соответствуют.

— Супер. И куча из них соответствуют норке. Другие варианты есть?

— Другой вариант — выдра. Море под боком, территории у них огромные, так что одна из них могла жить на берегу и считать дом частью своего участка. И еще они здоровые: два-три фута в длину и весят фунтов двадцать. Выдра могла оставить такие отметины, и ей, возможно, понадобилось бы расширять дыру. Они довольно игривые, так что вот вам и катающиеся предметы — если бы она нашла, например, подсвечник или детскую игрушку и принялась гонять ее по полу…

— Три фута, двадцать фунтов, — сказал я Ричи. — Бегает по дому, прямо над головой у детей. Такое напугает любого нормального, здравомыслящего парня. Я прав?

— Эй-эй! — безмятежно протянул Том, выставив руки вперед. — Притормозите. Это же не идеальное совпадение. Выдры метят территорию, да, но экскрементами, а их ваш парень не нашел. Я тоже ничего не увидел — ни на чердаке, ни под полом чердака, ни в саду.

Мы давно спустились с чердака, однако дом по-прежнему казался потревоженным, зараженным. Я подумал о том, какие здесь тонкие стены, и у меня начался неприятный зуд.

— Я не уловил никакого запаха, а вы? — Ричи и Том покачали головами. — Возможно, Пэт унюхал не экскременты, а саму выдру, а ее уже давно нет, поэтому запах выветрился.

— Возможно. Они пахнут, спору нет, но… Не знаю… — Том уставился в пустоту, одним пальцем почесывая затылок под дредами. — Дело даже не в запахе. Выдры так себя не ведут, и точка. Честно, они не любят лазать — ну, то есть я слышал про лазающих выдр, но это же прямо сенсация, понимаете? Если бы такая зверюга лазила в дом и обратно, ее бы точно заметили. И они дикие. Это вам не крысы, не лисицы, не прочие городские звери, которые спокойно живут рядом с людьми. Выдры держатся от нас подальше. Если выдра была здесь, значит, она психованная — нормальные выдры детей не пугают.

Ричи показал в сторону дыры над гладильной доской:

— Ты их видел?

Том кивнул:

— Жесть, да? Уютный домик, все штуки подобраны одна к другой, а в стенах такие огромные дыры? Бывают же люди со странностями.

— Дыры могла пробить выдра или норка?

Том присел на корточки и осмотрел отверстие — не спеша, под разными углами, словно в его распоряжении целая неделя.

— Возможно, — наконец произнес он. — Если бы остался мусор, мы могли бы по крайней мере сказать, пробили их снаружи или изнутри, но у ваших жертв с уборкой все было четко. Кто-то даже зачистил края наждачкой — вот видите? Если и были отметины когтей или зубов, то их уже нет. Жесть, точно вам говорю.

— В следующий раз попрошу наших жертв поселиться в лачуге, — сказал я. — А пока работай с тем, что есть.

— Без проблем, — радостно отозвался Том. — Норка… Я бы сказал, что она такого бы не сделала. Норки копают только при крайней необходимости, и лапки у них крошечные… — Он помахал руками. — Гипс тонкий, но им бы все равно потребовалась целая вечность. А выдры копают, и они сильные, так что выдра легко могла это сделать. Только вот по дороге она бы застряла или перекусила провод, и — бззз! — барбекю из выдры. В общем, возможно, выдра, но скорее всего — нет. Такой ответ вас устроит?

— Ты нам очень помог, — сказал я. — Спасибо. Если появится еще информация, мы тебе сообщим.

— Точно! — Том выпрямился и, ухмыляясь, показал два больших пальца. — Дурдом какой-то, да? Жду не дождусь продолжения.

— Рад, что смогли тебя повеселить. Если ключ тебе не нужен, я его заберу.

Я протянул руку. Том вытащил из кармана клубок какого-то мусора, разыскал в нем ключ от висячего замка и уронил мне на ладонь.

— Не стоит благодарности, — радостно сказал он и помчался вниз по лестнице, потряхивая дредами.

Дойдя до ворот, мы понаблюдали, как Том ковыляет к своей машине — это, разумеется, оказался зеленый жилой фургон «фольксваген», который отчаянно нуждался в покраске.

— «Мундиры» вроде оставили нам копии ключа, нет? — вдруг спросил Ричи.

— Скорее всего. Не хочу, чтобы кретин устраивал экскурсии по дому для других любителей выдр. «Типа, чувак, как бы реально круто, да?» А это, черт побери, не развлечение.

— Криминалисты, — рассеянно заметил Ричи. — Ты же их знаешь. Ларри такой же.

— Ларри — другое дело. А этот парень похож на подростка. Ему нужно набраться ума и повзрослеть. Хотя, возможно, я просто не люблю детей.

— Значит, дыры? — спросил Ричи, засунув руки в карманы и не глядя на меня. — Не осадка. И нет зверя, который мог бы их проделать.

— Том так не сказал.

— Приблизительно так и сказал.

— «Приблизительно» в нашем деле не считается. По словам нашего лесовика, кандидаты — норка и выдра.

— Скажи: по-твоему, это сделал кто-то из них? Типа как на духу. Ты так думаешь?

В воздухе запахло первым морозцем; дети, которые пытались свернуть себе шею, играя в недостроенных домах, были в теплых куртках и вязаных шапках.

— Не знаю, — ответил я. — И если честно, то мне плевать. Даже если дыры пробил Пэт, это еще не делает его маньяком-убийцей. Повторяю: допустим, в твоем доме по чердаку бегает загадочный зверь весом двадцать фунтов. Или, скажем, прямо над кроватью твоего сына поселился один из самых безумных и агрессивных хищников Ирландии. Ты готов пробить пару дыр в стенах — если, по-твоему, это лучший способ избавиться от зверя? Если да, то означает ли это, что у тебя проблемы с головой?

— Это же не лучший способ. Яд…

— Допустим, ты раскладывал яд, но зверь оказался хитрее и не тронул приманку. Или, что более вероятно, допустим, что яд сработал, но животное сдохло в доме и ты не можешь понять где. Достанешь ли ты тогда кувалду? И будет ли это означать, что ты окончательно спятил и готов перебить всю семью?

Фургон кашлянул облачком вредного для экосферы газа; на прощание Том помахал нам из окошка. Ричи автоматически махнул в ответ, и я увидел, как он вздыхает, поднимая и опуская тощие плечи.

— У нас еще есть время потолковать с Гоганами? — спросил он, взглянув на часы.

* * *

На окне дома Гоганов появился выводок пластиковых нетопырей и — как я и предполагал, со вкусом в этой семейке было неважно — пластмассовый скелет в натуральную величину. Дверь открыли быстро: за нами кто-то наблюдал.

Гоган оказался крупным бритоголовым пузатым парнем в синих тренировочных штанах. Тусклый взгляд Джейден унаследовал от него.

— Чего надо? — спросил он.

— Я детектив Кеннеди, а это детектив Курран. Мистер…

— Мистер Гоган. Чего надо?

Мистер Гоган оказался Ниаллом Гоганом. Тридцать два года, восемь лет назад осужден за то, что бросил бутылку в окно местного бара. Большую часть своей взрослой жизни провел за рулем вилочного погрузчика, однако сейчас сидел без работы — по крайней мере по официальным данным.

— Мы расследуем смерть ваших соседей. Можно зайти на пару минут?

— Поговорить можно и здесь.

— Я обещал миссис Гоган, что мы будем держать ее в курсе событий. Она беспокоилась, понимаете? У нас новости, — сказал Ричи.

Гоган сделал шаг назад, давая нам пройти.

— Только быстро, — сказал он. — Мы заняты.

На этот раз мы увидели всю семью. Они смотрели какую-то мыльную оперу и, судя по остаткам еды на тарелках и запаху, ели нечто, состоявшее из вареных яиц и кетчупа. Джейден растянулся на одном диване, Шинед устроилась на другом; малыш, сосавший что-то из бутылочки, сидел в углу — живое воплощение добродетели Шинед и точная копия своего папаши, вплоть до лысой головы и бесцветных глаз.

Я отошел в сторонку и позволил Ричи играть главную роль.

— Миссис Гоган, — наклонился он, чтобы пожать ей руку. — О нет, пожалуйста, не вставайте. Извините за беспокойство, но я же обещал держать вас в курсе дела, верно?

Шинед едва не падала с дивана от нетерпения:

— Вы взяли убийцу?

Я сел в кресло и достал блокнот: если делаешь пометки правильно, то фактически становишься невидимым для окружающих. Ричи занял другое кресло, и Гогану ничего не оставалось, как скинуть с дивана ноги Джейдена.

— Мы арестовали подозреваемого, — ответил Ричи.

— Х-хосподи Исусе! — выдохнула Шинед. Глаза у нее горели. — Он психопат?

Ричи покачал головой:

— Про него я мало что могу сказать. Расследование еще не завершено.

Раскрыв рот, Шинед с отвращением уставилась на Ричи. «И из-за этого я приглушила телик?» — ясно читалось на ее лице.

— Я подумал так: вы имеете право знать, что парня сцапали. Если смогу сообщить больше, то непременно сообщу. А пока что мы пытаемся сделать так, чтобы он остался за решеткой, и поэтому не хотим раскрывать карты.

— Спасибо, — сказал Гоган. — Это все, да?

Ричи скорчил гримасу и потер затылок, словно застенчивый подросток.

— Слушайте… Тут такое дело. Я на этой работе недавно, понимаете? Но одно я уяснил: лучший свидетель — это смышленый пацан. Они повсюду лезут, все видят. Дети, в отличие от взрослых, обращают внимание на детали, замечают все, что происходит. И когда я встретил вашего Джейдена, то пришел в восторг.

— Джейден ничего не видел… — начала Шинед, указывая пальцем на сына, но Ричи поднял руку, обрывая ее.

— Погодите секунду, ладно? А то у меня мысли путаются. Знаю, Джейден думал, что ничего не видел, иначе все рассказал бы в прошлый раз. Но я решил так: может, за пару дней он что-то вспомнил. Вот еще одно качество смышленого пацана: у него все остается вот здесь. — Ричи постучал пальцем по виску. — Я подумал — а вдруг мне повезет?

Все посмотрели на Джейдена.

— Че? — спросил он.

— Вспомнил что-нибудь? То, что может нам помочь?

Джейден пожал плечами — на секунду позже, чем следовало бы. Ричи был прав: мальчик что-то знал.

— Вот вам и ответ, — заметил Гоган.

— Джейден, у меня куча младших братьев, — сказал Ричи. — Я знаю, когда пацан что-то недоговаривает.

Взгляд Джейдена вопросительно скользнул вбок и вверх — на отца.

— А награда полагается? — осведомился Гоган.

Сейчас был не тот момент, когда следует произносить речи про благие дела на пользу общества.

— Пока нет, но если что-то будет, мы вам сообщим. Понимаю, вы не хотите, чтобы вашего парнишку втянули в это дело, мне бы тоже не понравилось. Я вам так скажу: тот человек работал в одиночку — никаких дружков, которые могли бы заняться свидетелями. Пока он за решеткой, вашей семье ничто не угрожает.

Гоган почесал небритый подбородок, обдумывая сказанное, а также то, о чем Ричи умолчал.

— Он псих, да?

Вот снова проявился талант Ричи — мало-помалу он стирал грань между опросом свидетелей и обычным разговором.

— Про него говорить не могу. — Ричи развел руки. — Но одно скажу: вечно в доме сидеть невозможно, так? Нужно идти на службу, на встречи с работодателями… На вашем месте я бы хотел быть уверенным в том, что парня посадили далеко и надолго.

Гоган смерил его взглядом, все так же методично почесываясь. Шинед взорвалась:

— Если по округе бегает маньяк — серийный убийца, про паб забудь. Я не собираюсь сидеть здесь одна и ждать, пока какой-то псих…

Гоган перевел взгляд на Джейдена, который забился в угол дивана и следил за происходящим, раскрыв рот.

— Давай рассказывай, — приказал Гоган.

— Что рассказывать?

— Не тупи. Про все, что спросит.

Джейден съехал еще ниже по дивану и сосредоточился на том, как его пальцы погружаются в ковер.

— Был тут один парень. Сто лет назад, — сказал он.

— Да? Когда? — спросил Ричи.

— До каникул. В конце школьного года.

— Видишь, вот про это я и толкую. Мелкие подробности. Я так и знал, что ты смышленый. В июне, да?

Мальчик пожал плечами:

— Скорее всего.

— Где он был?

Джейден снова взглянул на отца.

— Давай, ты же делаешь доброе дело. Никто тебя не накажет.

— Говори, — сказал Гоган.

— Я был в одиннадцатом доме. Ну, типа, который пристроен к тому, где убийство. Я…

— Какого хрена ты там забыл? Да я тебя, мать твою…

Шинед увидела поднятый палец Ричи и затихла. Судя по ее вздернутому подбородку, нас всех ждали большие проблемы.

— Как ты попал в одиннадцатый дом? — спросил Ричи.

Джейден заерзал по дивану, и его спортивный костюм, скользя по искусственной коже, издал неприличный звук. Мальчик хихикнул, но умолк, увидев, что никто не разделяет его веселья.

— Я просто играл. У меня были ключи от дома, и… Я в шутку, так? Просто хотел проверить, не подойдут ли они.

— Ты пытался открыть своими ключами двери других домов? — спросил Ричи.

Джейден пожал плечами:

— Вроде того.

— Неплохо. Очень умно. Мы об этом даже не подумали. — А следовало бы: от строителей можно было ожидать того, что они сэкономят на замках, выберут дешевые — те, которые открываются одним ключом.

— Ключи подходят к любым замкам, да?

Джейден выпрямился — ему начало нравиться то, какой он смышленый.

— Не-а. Ключи от парадного входа бесполезны: наши ничего так и не открыли, я пытался тыщу раз, — а вот от задней двери… этот открывает, типа, половину…

— Хватит. Заткнись! — оборвал его Гоган.

— Мистер Гоган, я серьезно: ему ничто не угрожает, — возразил Ричи.

— Думаете, я тупой? Если он входил в другие дома — а он этого не делал, — то это незаконное проникновение.

— Про это я даже и не думал. И никто так не подумает. Вы хоть представляете себе, какую услугу оказывает нам Джейден? Он помогает нам уличить убийцу. Я на седьмом небе от счастья — и все потому, что он играл с ключом.

Гоган уставился на него:

— Если потом постараетесь ему что-нибудь пришить, он откажется от всех своих слов.

Ричи и глазом не моргнул:

— Я не собираюсь этого делать. И никому не позволю. Дело слишком важное.

Хмыкнув, Гоган кивнул сыну.

— Что, серьезно? Вы об этом даже не подумали? — спросил Джейден.

Ричи покачал головой.

— Дебилы, — пробурчал Джейден.

— О чем и речь: нам повезло, что мы встретили тебя. Так что за история с ключом?

— Он открывает, типа, половину задних дверей в округе. Ну, я, естественно, не пробовал открывать дома, где живут люди, — попытался представить себя образцом добродетели Джейден, однако никто из нас на это не повелся, — зато вошел в кучу пустых домов и на нашей улице, и на бульваре Оушен-Вью. Легко. Невероятно, что никто об этом не подумал.

— И ключ открывает дверь дома под номером одиннадцать, — добавил Ричи. — Там ты встретил этого парня?

— Ага. Я там как бы тусовался, и тут он постучал в заднюю дверь — наверное, перелез через ограду. — Он покинул свое логово. Понял, что у него появился шанс. — Ну я вышел к нему. Мне было скучно, понимаете? Там нечего делать.

— Говорила я тебе, чтобы ты не общался с незнакомыми? — вскинулась Шинед. — Он бы заманил тебя в фургон, и поделом…

Джейден закатил глаза:

— Я че, похож на идиота? Если бы он попытался меня схватить, я бы сбежал. Оттуда ж всего две секунды до дома.

— О чем вы говорили? — спросил Ричи.

Джейден пожал плечами:

— Да ни о чем. Он спросил, что я тут делаю. Я сказал — просто тусуюсь. Он спросил, как я туда попал. Я объяснил про ключи.

Он хвастался перед незнакомцем своей сообразительностью — так же как сейчас пытался произвести впечатление на Ричи.

— И что он сказал?

— Что это очень умно. Что тоже хотел бы иметь такой ключ. Он живет на другом краю городка. Его дом затопило — труба лопнула, что ли, — и поэтому он присматривал себе пустой дом, где можно поспать, пока идет ремонт.

Отличная сказочка. Конор изучил городок достаточно, чтобы придумать, притом на лету, правдоподобную историю — Джейден прекрасно знал про лопающиеся трубы и ремонт, который длится вечно. Если ему что-то было очень нужно, парень действовал блестяще — быстро принимал решения, убедительно врал, использовал каждую подвернувшуюся возможность.

— Но он сказал, что в пустых домах либо нет дверей и окон, и поэтому в них дикий холод, либо они заперты. Попросил меня одолжить ему ключ, чтобы он мог снять копию. Пообещал за это пятерку. Я потребовал десятку.

— Ты дал наш ключ какому-то извращенцу? — выпалила Шинед. — Ах ты, дебил гребаный…

— Завтра сменю замок, — прервал ее Гоган. — Заткни пасть.

— Логично, — непринужденно заметил Ричи, игнорируя обоих. — Значит, он дал тебе десятку, а ты ему — ключ?

— Ну да, и что? — ответил Джейден, с опаской поглядывая на мать.

— И что произошло потом?

— Ничего. Он попросил меня никому не рассказывать об этом — иначе у него будут неприятности со строителями, ведь дома принадлежат им. Я сказал — ладно. — Еще один умный ход: строители вряд ли пользовались большой популярностью у жителей Оушен-Вью, даже у детей. — Он пообещал, что положит ключ под камень, и показал, под какой. Потом ушел. Сказал «спасибо». Мне пора было идти домой.

— Ты видел его снова?

— Не-а.

— Он вернул тебе ключ?

— Ага. На следующий день. Оставил под камнем, как и обещал.

— Как думаешь, твой ключ подходит к двери Спейнов?

Это было сказано весьма деликатно. Джейден пожал плечами, слишком беззаботно и неубедительно, чтобы уличить его во лжи.

— Никогда не пробовал.

Иными словами, он не хотел, чтобы его поймали те, с кем он знаком.

— Убийца вошел через черный ход? — спросила Шинед, распахнув глаза.

— Мы изучаем все версии, — ответил Ричи. — Джейден, как выглядел тот парень?

Джейден снова пожал плечами:

— Тощий.

— Старше, чем я? Моложе?

— Примерно такой же. Моложе, чем он. — «Он» — это я.

— Высокий? Низкий?

— Нормальный. Может, высоковатый, вроде него. — Снова я.

— Ты бы узнал его, если бы увидел?

— Да, наверное.

Я наклонился к своему чемоданчику и нашел подборку фотографий. «Летун», составлявший ее утром, постарался на совесть: шесть двадцатилетних, все худощавые, с короткими каштановыми волосами и длинными подбородками. Для официального опознания Джейдену придется ехать в отдел, однако сейчас мы могли устранить версию о том, что он отдал ключ какому-то постороннему чудаку.

Я передал фотографии Ричи, а тот протянул их Джейдену.

— Здесь он есть?

Джейден вытянул из этого момента все, что мог: он наклонял листок под разными углами, подносил его к глазам и прищуривался.

— Да, — наконец ответил он. — Этот.

— Х-хосподи Исусе! Он разговаривал с убийцей. — К ярости в голосе Шинед примешивался благоговейный страх. Она уже пыталась понять, на кого можно подать в суд.

— Джейден, ты уверен? — спросил Ричи.

— Ага. Номер пять. — Ричи протянул руку за листом, но Джейден все еще изучал его. — Их всех убил он?

Ричи быстро моргнул:

— Это решит суд и присяжные.

— А он убил бы меня, если бы я не дал ему ключ?

Голос у него дрожал; вся мерзость исчезла, и внезапно он показался просто напуганным ребенком.

— Не думаю, — мягко сказал Ричи. — Поклясться не могу, но почти уверен, что опасность тебе не грозила. Однако мама права: с незнакомыми людьми разговаривать не стоит. Верно?

— Он вернется?

— Нет.

Первая промашка: таких обещаний давать нельзя — по крайней мере, в тех случаях, когда нужно как-то надавить на свидетеля.

— Именно об этом мы и хотим позаботиться, — ловко ввернул я, протягивая руку за листом. — Джейден, ты нам сильно помог. Однако нам нужно все, что позволит оставить этого парня за решеткой. Мистер и миссис Гоган: у вас тоже была пара дней на размышления. Вы что-нибудь вспомнили? Может, видели или слышали что-то странное? Хоть что-нибудь?

Наступило молчание. Малыш жалобно захныкал; Шинед не глядя нащупала подушку, на которой он сидел, и стала трясти ее, до тех пор пока он не затих. Ни она, ни Гоган ни на кого не смотрели.

— Ничего не вспоминается, — наконец сказала Шинед. Гоган отрицательно покачал головой.

Мы дали паузе затянуться. Малыш зашевелился, издал резкий недовольный вопль. Шинед взяла ребенка и принялась подбрасывать его на коленях. Взгляд у нее был такой же, как и у мужа: холодный, плоский и вызывающий.

Ричи кивнул:

— Если что-нибудь всплывет, моя визитка у вас есть. И окажите нам услугу, ладно? История Джейдена может заинтересовать газетчиков. Держите ее в тайне пару недель, хорошо?

Губы Шинед побелели от ярости: она, очевидно, уже планировала поход по магазинам и решала, где лучше сделать макияж для фотосессии.

— Мы имеем право говорить с кем захотим. Вы нас не остановите.

— За две-три недели газеты никуда не денутся, — спокойно заметил Ричи. — Когда разберемся с этим парнем, я дам отмашку, и можете звонить в редакции. А пока я прошу вас не мешать ходу следствия.

Гоган намек понял.

— Джейден будет молчать, — сказал он вставая. — Это все?

— Еще один вопрос, и мы поедем. Можно на минуту одолжить ключ от вашей задней двери?

Заднюю дверь дома Спейнов ключ открыл так, словно его маслом намазали. Щелкнул замок, и последнее звено цепи встало на место — тугая блестящая нить, которая тянулась от логова Конора прямо на оскверненную кухню. Я уже почти поднял руку, чтобы хлопнуть по ладони Ричи, однако он смотрел не на меня, а поверх изгороди, на пустые окна логова.

— Вот как кровь попала на дорожку, — сказал я. — Он вышел тем же путем, что и вошел.

Ричи снова занервничал: его пальцы принялись выбивать барабанную дробь по бедру. Слова Гоганов его не успокоили.

— Пэт и Дженни… Как они здесь оказались? — спросил он.

— Ты о чем?

— Три часа ночи, оба в пижамах. Если они спали и Конор пришел их убивать, то почему они боролись здесь, а не в спальне?

— Они настигли его на обратном пути.

— Это значит, что Конор хотел убить только детей. Однако в показаниях он распинается про Пэта и Дженни. И разве они не пошли бы проверить детей, когда заслышали шум, разве не попытались бы помочь им? Какая разница, ушел нападавший или нет, если твои дети в опасности?

— Не спорю, в деле еще много белых пятен. Но не забывай: нападавший не кто-нибудь, а их лучший друг или бывший лучший друг. Это могло повлиять на развитие событий. Давай сначала выясним, что скажет Фиона.

— Да. — Ричи толкнул дверь. В кухню ворвался холодный воздух и мгновенно разогнал зловоние крови и химикатов. В комнате запахло свежим, энергичным утром. — Подождем.

Я нашел мобильник и позвонил «мундирам», чтобы прислали человека, разбирающегося в замках, на тот случай если Гоганы решат подзаработать на продаже сувениров.

— Хорошо провел допрос, — сказал я Ричи, пока ждал, что кто-нибудь возьмет трубку.

— Спасибо. — Кажется, он был совсем не доволен собой. — Теперь мы знаем, зачем Конор придумал историю про найденный ключ. Не хотел подставлять Джейдена.

— Как это мило с его стороны. Многие убийцы кормят бродячих щеночков.

Ричи смотрел на сад, который уже казался запущенным: над газоном возвышались сорняки, а на одном из кустов развевался синий пластиковый пакет.

— Да, — ответил он. — Наверное, так и есть. — Ричи захлопнул дверь и снова повернул ключ в замке.

Гоган ждал у парадного входа своего дома; позади него на дверной ручке повис Джейден. Когда Ричи отдал ключ, Джейден пролез под рукой отца.

— Мистер, — обратился он к Ричи.

— Да?

— Если бы я не отдал ключ этому типу, они были бы живы?

В его бледных глазах читался неподдельный, сильный ужас.

— Ты ни в чем не виноват, — ответил Ричи ласково, но очень твердо. — Вся вина на том, кто это сделал. И точка.

Джейден заерзал:

— Но ведь без ключа он бы не проник в дом?

— Он нашел бы способ. Некоторые вещи случаются сами по себе, и если они начались, их уж не остановить, как ни старайся. Эта история началась задолго до твоего знакомства с тем парнем. Понял?

Слова скользнули по моему черепу и застряли в задней части шеи. Я переступил с ноги на ногу, давая Ричи знак, что пора уходить, но того интересовал только Джейден. Мальчик, похоже, поверил ему лишь наполовину.

— Да, наверно, — наконец сказал он и, снова нырнув под руку отца, исчез в темной прихожей. За секунду до того, как Гоган захлопнул дверь, Джейден поймал взгляд Ричи и еле заметно, нехотя кивнул.

* * *

На сей раз две семьи в конце улицы были дома. Три дня назад они почти не отличались от Спейнов: молодые пары с маленькими детьми, чистые полы и модные предметы обстановки, на которые пришлось долго копить. Дома готовы к приему гостей, которые так и не придут. Никто из жильцов ничего не видел и не слышал. Мы осторожно посоветовали им сменить замки на задних дверях: нет, это никак не связано с убийствами, просто в ходе расследования мы обнаружили небольшой дефект, допущенный при их изготовлении.

Один из супругов в каждой из семей много работал и подолгу добирался до дома. Одного из мужчин уволили неделю назад, одну из женщин — в июле. Она пыталась подружиться с Дженни Спейн: «Мы целыми днями торчали дома, и я подумала, что мне будет не так одиноко, если есть с кем пообщаться…» Дженни была вежливой, но держала дистанцию: предложение встретиться за чашкой чая казалось ей замечательной идеей, однако она всегда была занята и не знала, когда освободится. «Я подумала — может, она застенчивая или не хочет, чтобы я заваливалась к ней каждый день на правах лучшей подруги. А может, она злилась, что я не звала ее раньше… Но в то время я почти не бывала дома. Или она беспокоилась о… Ну то есть… Можно задать вам вопрос?»

Как я и говорил Ричи, она заранее поверила в то, что убийца — Пэт.

— Мы арестовали одного человека в связи с этим преступлением.

— О Боже. — Она взяла мужа за руку — симпатичная изящная блондинка с хорошей фигуркой. Однако до нашего прихода она плакала. — Значит, это не… Это был просто… какой-то парень? Типа грабитель?

— Арестованный не родственник Спейнов.

Из ее глаз снова потекли слезы.

— Значит… О Боже… — Она бросила взгляд мне за плечо; их дочь лет четырех сидела в углу кухни, скрестив ноги, склонившись над плюшевым тигром и что-то бормоча себе под нос. — Значит, на их месте могли быть мы. И никто не мог этому помешать. В таких случаях хочется сказать: «На все воля Божья», — но это же неправда. Ведь если Бог хотел, чтобы они… Нет, это не Бог. Это просто случай…

Она вцепилась в руку мужа так, что костяшки пальцев побелели, и с трудом сдерживала рыдания. У меня заныла челюсть — так мне хотелось сказать этой женщине, что она неправа, что ей ничто не угрожает — что Спейны бросили клич морскому ветру и на него откликнулся Конор.

— Подозреваемый задержан, — сказал я. — И за решеткой он останется надолго.

Она кивнула, не глядя на меня. Судя по выражению ее лица, я так ничего и не понял.

— Мы все равно хотели уехать, — сказал ее муж. — Давно бы уехали, но кто купит дом? А теперь…

— Здесь мы не останемся, — сказала жена. — Ни за что.

И все-таки заплакала. В ее голосе — и в глазах мужа — читалась беспомощность. Оба знали, что никуда отсюда не уедут.

* * *

По пути к машине зажужжал телефон: кто-то оставил мне сообщение. В начале шестого звонила Джери.

— Мик… Ох, не хочу тебя отрывать, я знаю, у тебя работы по горло, но я подумала, что ты захочешь это узнать… Может, уже знаешь, но… Дина ушла. Мик, прости; да, мы должны были за ней следить — и мы следили. Я оставила ее с Шейлой всего на пятнадцать минут, чтобы сбегать в магазин… Она с тобой? Ты, наверное, злишься на меня, и я тебя не виню, но, Мик, если она у тебя, пожалуйста, позвони мне. Мне так жаль, честно…

— Бл…, — сказал я. Дина пропала минимум час назад, и я ничего не мог сделать по крайней мере еще пару часов — пока мы не закончим с Фионой. — Вот бл…во.

Ричи обернулся — и только тут я увидел, что остановился и пропустил его вперед.

— Все в порядке? — спросил он.

— Все нормально. Это личное дело. Подожди минуту, мне нужно кое-что прояснить.

Ричи открыл рот, собираясь что-то сказать, но я отвернулся и пошел обратно с такой скоростью, чтобы он и не подумал следовать за мной.

Джери взяла трубку после первого гудка.

— Мик? Она с тобой?

— Нет. Когда она ушла?

— Боже мой… Я надеялась…

— Без паники. Может, она у меня дома или на работе — я целый день был за городом. Когда она ушла?

— Где-то в полпятого. Шейле на мобильник позвонил Барри — это ее парень, — и она пошла наверх, в свою комнату, чтобы спокойно поговорить, а когда спустилась, Дины уже не было. На холодильнике она написала карандашом для глаз: «Спасибо, пока!» — и обвела свою ладонь: типа, машет на прощание. Прихватила бумажник Шейлы, в котором лежало шестьдесят евро, так что деньги у нее есть… Когда я вернулась, Шейла сразу мне все рассказала. Я объехала весь район: клянусь, я искала повсюду — и в магазинах, и в чужие сады заглядывала, — но ее нигде нет. Я не знала, куда еще пойти. Раз десять ей звонила, но у нее отключен телефон.

— Какой она была днем? Может, злилась на тебя или на Шейлу? — Если Дине стало скучно… Я попытался вспомнить, не называла ли она фамилию Джеззер.

— Нет, ей было лучше! Гораздо лучше. Она не выглядела ни злой, ни напуганной и не заводилась — даже говорила по делу. Правда, она казалась рассеянной — словно думала о чем-то своем. Вот и все. — Голос Джери все повышался. — Мик, Богом клянусь, все было почти супер; я была уверена, что ей лучше, иначе никогда, никогда не оставила бы ее с Шейлой…

— Знаю. Уверен, с ней все в порядке.

— Нет, Мик. Не все. В порядке — это не про нее.

Я оглянулся: засунув руки в карманы, Ричи прислонился к дверце машины и смотрел на незастроенные участки.

— Понимаю. Наверное, ей стало скучно и она пошла к друзьям. Завтра утром она вернется — и принесет круассаны, чтобы ты ее простила…

— Это не значит, что у нее все хорошо. Человек, у кого все хорошо, не крадет деньги у своей племянницы. Тому, у кого все хорошо, не нужно, чтобы мы все ходили вокруг него на цыпочках…

— Джери, я знаю. Но сегодня мы это не исправим. Будем двигаться шаг за шагом, ладно?

За стеной городка море темнело, не торопясь катилось к ночи; у воды снова шмыгали мелкие птицы. Джери перевела дух.

— Как же мне это надоело, — сказала она дрожащим голосом.

Эту ноту я слышал уже миллион раз, и в ее голосе, и в своем — усталость, разочарование и злоба, смешанные с чистым ужасом. Надоевшую роль можно играть сколько угодно раз, но ты никогда не забываешь о том, что однажды исход будет иной: не записка с извинениями и не букет краденых цветов у тебя на пороге, а ночной звонок, беседа с желторотым полицейским, отрабатывающим навыки общения, визит в морг Купера для опознания тела.

— Джери, не волнуйся. Еще один допрос, и все. Если она у меня на работе, я тебе сообщу. Продолжай вызывать ее по мобильнику; если дозвонишься, скажи, пусть придет ко мне на работу, и пошли мне эсэмэску, чтобы я знал. В противном случае я найду ее, как только разберусь с делами. Хорошо?

— Да, хорошо. — Как я это сделаю, Джери не спросила. Ей нужно было верить, что все просто. И мне тоже. — Конечно, за пару часов с ней ничего не случится.

— Поспи немного. Сегодня Дина останется у меня, но завтра мне, возможно, придется привезти ее к вам.

— Конечно. У нас все супер: Колм и Андреа не заразились, слава Богу… И, честное слово, на этот раз Дина будет под моим присмотром. Мик, мне правда очень жаль.

— Не волнуйся. Передай Шейле и Филу, что я желаю им поскорее выздороветь. Я буду на связи.

Ричи по-прежнему стоял, прислонившись к дверце машины и глядя вверх, на ломаные линии стен и строительных лесов, рассекающие холодное бирюзовое небо. Пискнула сигнализация, щелкнули замки, и он обернулся.

— Ну, как оно?

— Все уладил, — ответил я. — Поехали.

Я открыл дверцу, но Ричи не двинулся с места. В лучах заходящего солнца он казался бледным, мудрым и выглядел значительно старше тридцати одного года.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросил он.

Не успел я открыть рот, как за секунду в сознании пронеслась мысль, мощная и стремительная, словно наводнение, и столь же опасная: рассказать ему обо всем. Я подумал про напарников, которые за десять лет узнавали друг друга как свои пять пальцев. Любой из них сказал бы: «Помнишь, вчера пришла девчонка? Это моя сестра, у нее мозги набекрень, и я не знаю, как ее спасти…» Я увидел паб, напарника, несущего кружки с пивом, разглагольствующего о спорте, рассказывающего грязные анекдоты и байки до тех пор, пока ты не расслабишься и не забудешь о том, что твой мозг замкнуло. Я увидел напарника, который отправит тебя домой с зарождающимся похмельем и мыслью о том, что у тебя есть друг, надежный как скала. Картинка была настолько четкой и теплой, что об нее хотелось погреться.

В следующую секунду я взял себя в руки, и меня едва не стошнило при мысли о том, как я рассказываю Ричи о своих семейных делах, чтобы он погладил меня по голове и утешил. Он не мой лучший друг, с которым я проработал десять лет, не брат по крови, а почти чужой человек, и он даже не удосужился сообщить мне о том, что понял в квартире Конора Бреннана.

— Не надо, — четко ответил я. Мне захотелось попросить Ричи, чтобы он поговорил с Фионой один или же напечатал отчет, а беседу с Фионой перенес на завтра — Конор никуда бы не делся, — однако обе мысли показались мне жалкими и отвратительными. — Спасибо за предложение, но у меня все под контролем. Посмотрим, что скажет Фиона.

13

Прислонившись к фонарному столбу, Фиона ждала нас у здания, в котором располагался отдел. В дымном желтом свете, отражавшемся от поднятого капюшона красного пальто, она казалась маленьким заблудившимся сказочным существом. Я провел рукой по волосам и заставил себя не думать о Дине.

— Не забывай, — сказал я Ричи, — она все еще в списке.

Ричи глубоко вздохнул, словно его внезапно накрыла волна усталости.

— Она не давала Конору ключи, — ответил он.

— Понимаю. Но они знакомы, и мы должны понять, что именно их связывает. Только тогда мы сможем ее исключить.

Когда мы подошли, Фиона выпрямилась. За последние пару дней она похудела: скулы резко выдавались, а кожа потускнела, приобрела оттенок серой бумаги. От нее пахло больницей.

— Мисс Рафферти, спасибо, что пришли, — сказал я.

— Можно, мы… можно закончить с этим побыстрее? Я хочу вернуться к Дженни.

— Понимаю. — Я вытянул руку, направляя Фиону к двери. — Ни минуты лишней у вас не отнимем.

Фиона не двинулась с места. Волосы обрамляли ее лицо вялыми каштановыми волнами — она, похоже, мыла их в раковине больничным мылом.

— Вы сказали, что он у вас. Тот, кто это сделал.

Она обращалась к Ричи.

— Да, мы арестовали одного человека, — ответил он.

— Я хочу его увидеть.

Такого поворота Ричи не ожидал.

— Боюсь, что его здесь нет, — ловко ввернул я. — Сейчас он в тюрьме.

— Мне нужно его увидеть. Я должна… — Потеряв мысль, Фиона покачала головой и откинула волосы назад. — Может, пойдем туда, в тюрьму?

— Так не положено, мисс Рафферти. Приема сейчас нет, нам придется заполнять бумаги, и привезут его сюда лишь через несколько часов — все зависит от того, есть ли свободный персонал… Если хотите вернуться к сестре, это нужно отложить до другого раза.

Даже если я бы оставил ей возможность поспорить, у нее уже не было сил.

— Я смогу увидеть его в другой раз?

— Уверен, мы что-нибудь придумаем. — Я снова протянул руку, и на этот раз Фиона направилась к двери отдела.

Мы отвели ее в самую лучшую комнату: ковер вместо линолеума, чистые, бледно-желтые стены, неказенные стулья, от которых не остается синяков на ягодицах, кулер с водой, электрический чайник, пакетики с чаем, кофе и сахаром, кружки вместо пластиковых стаканчиков. Она предназначена для родственников жертв, свидетелей, подозреваемых, которые сочтут другие комнаты за оскорбление и просто уйдут. Именно сюда мы поместили Фиону. Ричи усадил ее — приятно, когда есть напарник, которому можно поручить столь деликатного свидетеля, а я отправился в комнату для хранения улик и бросил в картонную коробку несколько предметов. Когда я вернулся, Фиона уже сняла пальто и склонилась над кружкой чая так, словно промерзла до мозга костей. Без пальто она казалась хрупкой как ребенок — даже в мешковатых джинсах и большом кремовом кардигане. Ричи, поставив локти на стол, сидел напротив, рассказывая длинную успокаивающую историю о воображаемом родственнике, которого врачи больницы, где лежала Дженни, спасли от каких-то жутких травм.

Я незаметно задвинул коробку под стол и уселся на свободный стул рядом с Ричи.

— Я как раз рассказывал мисс Рафферти, что ее сестра в надежных руках, — сообщил он.

— Врач пообещал, что через пару дней они снизят дозу болеутоляющих, — сказала Фиона. — Не знаю, что станет с Дженни. Она и так в плохом состоянии — ясное дело, — но болеутоляющие помогают: Дженни часто кажется, что ей просто приснился кошмар. А когда их действие закончится, когда до нее дойдет, что произошло… Ей нельзя назначить что-нибудь еще — антидепрессанты например?

— Врачи знают что делают, — мягко заметил Ричи. — Они ей помогут.

— Мисс Рафферти, я хочу попросить вас об одолжении, — сказал я. — Пока вы здесь, забудьте о том, что стало с вашими родственниками. Выкиньте все из головы и на сто процентов сосредоточьтесь на наших вопросах. Поверьте, я знаю, что это кажется невозможным, но только так вы поможете нам упрятать убийцу за решетку. Сейчас Дженни нужно именно это; нам всем нужно только это. Вы выполните мою просьбу?

Вот он — бесценный дар, который мы предлагаем тем, кто любил погибших: отдых. На пару часов они могут забыть про чувство вины, ведь мы не оставляем им выбора — не даем резать себя осколками того, что произошло. В глазах Фионы мелькнули те же эмоции, что я видел у сотен других людей, — облегчение, стыд и благодарность.

— Хорошо. Я попробую, — ответила она.

Она расскажет нам даже о том, о чем собиралась молчать, — только для того, чтобы разговор продолжался.

— Спасибо. Я знаю, что вам тяжело, но вы сделали правильный выбор.

Фиона поставила кружку на тонкие колени, обхватила ее ладонями и посмотрела на меня.

— Давайте начнем с начала, — предложил я. — Вполне вероятно, что это не имеет никакого отношения к делу, но нам требуется как можно больше информации. Вы сказали, что Пэт и Дженни вместе с шестнадцати лет, да? Как они познакомились?

— Я даже и не знаю. Мы все родом из одних мест, так что знаем друг друга с раннего детства, типа, с начальной школы, и я не помню, когда именно мы познакомились. Лет в двенадцать-тринадцать мы стали вместе тусоваться — сидеть на берегу моря, кататься на роликах или гулять по пристани в Дун-Лэаре. Иногда ходили в город — посмотреть кино и посидеть в «Бургер кинге», а по выходным — на школьные дискотеки, если было что-то стоящее. Просто детские забавы, но мы были друзьями. Настоящими друзьями.

— Самая крепкая дружба — только в детстве, — заметил Ричи. — И сколько вас было?

— Дженни и я. Пэт и его брат Йен. Шона Уильямс. Конор Бреннан. Росс Маккенна — Мак. С нами иногда тусовалась еще пара ребят, но это была наша компания.

Покопавшись в картонной коробке, я нашел фотоальбом в розовой обложке, украшенной цветами из блесток, и открыл его там, где была закладка — желтый листок для пометок. Семь подростков сидели на стене, прижавшись друг к другу, чтобы все влезли в кадр, — смеющиеся лица, яркие майки, в руках мороженое в вафельных стаканчиках. У Фионы на зубах скобки, волосы Дженни чуть темнее, чем сейчас. Пэт — широкоплечий парень с румяным, словно у мальчика, лицом — обнял ее, а она притворяется, что хочет укусить его мороженое. Конор — долговязый, неуклюжий — изображал смешного шимпанзе, который падает со стены.

— Это и есть ваша компания? — спросил я.

Фиона слишком быстро поставила кружку на стол, даже немного расплескав чай, и потянулась к альбому.

— Он принадлежит Дженни, — сказала она.

— Знаю, — ответил я мягко. — Мы его одолжили. На время.

Ее плечи вздрогнули; внезапно Фиона почувствовала, как мы вторгаемся в их жизнь.

— О Боже! — невольно воскликнула она.

— Мы постараемся как можно быстрее вернуть его Дженни.

— Вы не могли бы… Если управитесь вовремя, может, не будете вообще говорить ей о том, что он у вас был? Не стоит добавлять ей проблем. Этот снимок… — Фиона накрыла фотографию ладонью. — Тогда мы были счастливы.

— Мы сделаем все, что в наших силах, — сказал я. — И вы тоже можете помочь. Если сообщите все, что мы хотим узнать, нам не придется задавать эти вопросы Дженни.

Она кивнула, не поднимая головы.

— Отлично. Так, это, наверное, Йен. Верно? — Йен, тощий шатен, выглядел на пару лет моложе Пэта, однако сходство было очевидным.

— Да, это Йен. Ох, здесь он такой молодой… Тогда он был страшно застенчивым.

— А это кто? — постучал я по груди Конора.

— Это Конор.

Она ответила быстро и без малейшего напряжения.

— На другой фотографии он держит Эмму после крещения. Он ее крестный отец?

— Да. — Стоило упомянуть об Эмме, и лицо Фионы застыло. Она прижала кончики пальцев к снимку, словно пытаясь уйти в него.

— А это, значит, Мак? — непринужденно спросил я. Пухлое лицо, короткие жесткие волосы, раскинутые в стороны руки, снежно-белые кроссовки «Найк». Сразу можно определить, к какому поколению принадлежат эти дети, — никаких обносков или заплаток, только новые вещи, только модные бренды.

— Да. А это Шона. — Рыжие волосы, которые вились бы, если бы она не тратила столько времени на их выпрямление. Я был готов поклясться, что под слоем искусственного загара и макияжа можно было обнаружить веснушки. На секунду у меня возникло странное ощущение — мне почти стало их жаль. В моем детстве все — и я, и мои друзья — были бедны; хорошего в этом мало, зато и хлопот меньше. — Они с Маком всегда могли нас развеселить. Я и забыла, что когда-то она так выглядела. Сейчас она блондинка.

— Значит, вы с ними на связи? — спросил я и вдруг понял, что надеюсь в ответ услышать «да» — не из-за расследования, а ради Пэта и Дженни, потерпевших кораблекрушение на холодном необитаемом острове, где воют ветра. Было бы приятно думать, что у них остались какие-то корни.

— Нет, не очень. У меня есть их телефоны, но мы уже сто лет не общались. Нужно позвонить им, сказать, но я… не могу.

Она спрятала лицо за кружкой.

— Оставьте телефоны нам, — предложил Ричи. — Мы сами сообщим. Вам беспокоиться незачем.

Фиона кивнула, не глядя на него, и зашарила по карманам в поисках мобильника. Ричи протянул ей страницу, вырванную из блокнота. Я решил выбрать более безопасную тему.

— Похоже, вы были не разлей вода. Как же вы потеряли связь друг с другом?

— Жизнь так сложилась. Когда Пэт, Дженни и Конор поступили в колледж… Шона с Маком на год младше их, мы с Йеном — на два, так что мы уже не были на одной волне. Они могли ходить в пабы и клубы, в колледже знакомились с новыми людьми… И без них остальные просто не… Это было уже не то. — Она вернула Ричи бумагу и ручку. — Мы делали все, чтобы сохранить дружбу, и поначалу часто встречались. Это было так странно — внезапно оказалось, что нужно планировать встречи за несколько дней, и все равно кто-нибудь выбывал в последнюю минуту, — но мы все-таки тусовались, правда, все реже и реже. Еще года два назад мы регулярно встречались, чтобы выпить по кружечке, однако… что-то изменилось.

Она снова обхватила кружку обеими руками и вращала ее, наблюдая за тем, как кружится чай. Его запах делал свое дело — совершенно чужая комната стала казаться уютной, безопасной.

— На самом деле что-то изменилось давным-давно. На фотках все видно: мы перестали складываться вместе словно кусочки головоломки, как на этом снимке, превратились в сплошные колени и локти. Но мы — и особенно Пэт — не хотели этого замечать: чем труднее нам было общаться, тем больше он старался. Если мы сидели на пристани или еще где, Пэт буквально на части разрывался, чтобы все были вместе, чтобы снова чувствовали себя одной компанией. Кажется, он гордился тем, что до сих пор общается с друзьями детства. Для него это было важно.

Фиона оказалась необычной — наблюдательной, умной и чуткой; если такой девушке что-то непонятно, она будет думать об этом до тех пор, пока узелок проблемы не развяжется сам собой. Из нее получилась бы хорошая свидетельница, однако я не люблю иметь дело с необычными людьми.

— Четыре парня, три девушки, — сказал я. — Три пары плюс один? Или просто компания друзей?

Фиона почти улыбнулась, глядя на снимок:

— В общем, компания друзей. Даже когда Дженни и Пэт начали встречаться, все изменилось не так сильно, как можно было бы подумать. Кроме того, мы сами понимали, к чему идет дело.

— По вашим словам, вам хотелось, чтобы вас любили так же, как Пэт любил Дженни. Значит, остальные парни были не сахар? Не было идеи попытать счастья с одним из них?

Она покраснела. Румянец снова сделал ее юной и полной сил. На секунду я подумал, что это она из-за Пэта, что из-за него в ее сердце не осталось места для других парней, однако она сказала:

— Если честно, я пыталась. Конор… мы с ним встречались. Недолго — четыре месяца. В то лето, когда мне исполнилось шестнадцать.

В таком возрасте четыре месяца вместе — это практически супружеские отношения. Я увидел, как дернулись ноги Ричи.

— Но он плохо с вами обращался, — сказал я.

Румянец стал гуще.

— Нет. Не плохо. Ну то есть он всегда был добр ко мне.

— Серьезно? В таком возрасте парни могут быть очень жестокими.

— Только не Конор. Он был… милым. Добрым.

— Но?..

— Но… — Фиона потерла щеки, будто хотела стереть румянец. — Честное слово, я была в шоке, когда он пригласил меня на свидание, — мне казалось, что ему нравится Дженни. Он ничего об этом не говорил, просто… Просто у меня было такое ощущение, понимаете? А потом, когда мы стали встречаться, он… мне казалось… Ну то есть мы отлично проводили время, нам было весело, но он всегда хотел быть с Пэтом и Дженни: ходить с ними в кино, сидеть на берегу — да что угодно. Даже тело Конора со всеми его углами было постоянно направлено в сторону Дженни. А когда он на нее смотрел… то просто светился. Рассказывая анекдоты, в самом смешном месте он смотрел не на меня, а на Дженни…

А вот и наш мотив, самый древний в мире. Странное дело, но я вдруг почувствовал себя очень комфортно — понял, что с самого начала был прав: Спейнов убила не буря, случайно прилетевшая с моря. Они сами растили ее всю свою жизнь.

Я чувствовал, что Ричи настолько не может усидеть на месте, что едва не гудит. Я не стал на него смотреть.

— Вы думали, что ему нужна Дженни. Что он гулял с вами, чтобы быть рядом с ней.

Я пытался смягчить слова, однако вышло все равно жестоко. Фиона вздрогнула.

— Наверное. Вроде того. Может, отчасти поэтому, а может, надеялся, что мы с ним будем похожи на них, на Дженни и Пэта. Они…

На противоположной странице альбома была фотография Пэта и Дженни — судя по одежде, снимок сделан в тот же день. Они стоят на стене лицом к лицу, почти соприкасаясь носами. Дженни улыбается Пэту; он с восторгом смотрит на нее. Горячее сладкое лето. Где-то вдали тонкая полоска моря — синяя, словно полевой цветок.

Ладонь Фионы зависла над снимком, словно она хотела его коснуться, но не могла.

— Это я снимала.

— Отличный снимок.

— Их было так легко фотографировать. Обычно, когда снимаешь двух людей, нужно постоянно следить за тем, как преломляется свет в пространстве между ними, но у Пэта и Дженни свет не преломлялся, а шел прямо… Они были особенные, в школе их любили: Пэт отлично играл в регби, за Дженни увивалась куча парней, — но вместе… они были прекрасны. Я могла целый день на них смотреть и думать: «Вот оно. Вот так и должно быть».

Кончик пальца коснулся их сжатых рук, скользнул дальше.

— Конор… Его родители развелись; отец жил в Англии или еще где-то, я точно не помню. Конор никогда про него не вспоминал. Пэт и Дженни были самой счастливой парой, которую он когда-либо видел. Он словно хотел быть ими, вот и решил, что если мы станем встречаться, то… В то время я ни о чем таком не думала, но потом…

— Вы говорили с ним об этом?

— Нет. Мне было слишком стыдно. Ну то есть это же моя сестра… — Фиона провела руками по волосам, сдвинула их вперед, чтобы прикрыть щеки. — Я просто с ним порвала. Ничего серьезного — я ведь не была влюблена в него. Мы были просто детьми.

Но это наверняка было очень серьезно. «Моя сестра…»

Ричи откатился от стола и ушел в противоположную часть комнаты, чтобы снова включить чайник.

— По вашим словам, Пэт ревновал, если другие парни заглядывались на Дженни, — бросил он через плечо, высыпая в кружку кофе из пакетика. — Это вы про Конора, да?

Фиона вскинула голову, однако увидела, что Ричи смотрит на нее с неподдельным интересом.

— Он не ревновал так, как вам кажется, — ответила она. — Просто… просто он тоже это заметил. И когда я порвала с Конором, Пэт встретился со мной через пару дней и спросил, в чем дело. Я не хотела ему говорить, но Пэт… с ним легко общаться, и я всегда ему обо всем рассказывала, словно он мой старший брат. Так что, в конце концов, я все ему выложила.

Ричи присвистнул:

— Не люблю насилие, но если бы мой школьный дружбан стал клеиться к моей девушке, то получил бы по морде.

— Кажется, Пэт думал об этом. Ну то есть… — В ее глазах вспыхнула тревога. — Он тоже не любил насилие, но вы правильно говорите: он пришел в ярость. В тот день Пэт заглянул к нам домой — Дженни не было, она выбежала за покупками, — и когда я ему обо всем рассказала, он просто взял и ушел, белый как мел. Я очень испугалась — нет, я знала, что Конору он ничего не сделает, но… Мне казалось, что такая новость разрушит нашу компанию, и тогда все будет ужасно. Я… — Она склонилась к своей кружке. — Я пожалела о том, что разболтала обо всем как дура. И о том, что вообще связалась с Конором.

— Вы не виноваты, — сказал я. — Вы же не знали, да?

Фиона пожала плечами:

— Скорее всего нет. Но могла бы и догадаться. Ну, типа, зачем ему я, когда рядом Дженни? — Она опустила голову еще ниже.

На секунду мне снова представились отношения между ней и Дженни — сложные, запутанные.

— Вероятно, это было унизительно.

— Я это пережила. Ну то есть мне же было шестнадцать. В таком возрасте все унизительно.

Она попыталась пошутить, однако неудачно. Ричи улыбнулся ей и подошел, чтобы забрать кружку. Фиона отдала ее, не глядя ему в глаза.

— Пэт не единственный, кто мог почувствовать себя оскорбленным, — сказал я. — А вы сами не злились — на Дженни, на Конора, на обоих сразу?

— Мне казалось, что я сама во всем виновата.

— И Пэт не подрался с Конором?

— Не думаю. Ни на одном не было синяков — по крайней мере, я не заметила. Что именно между ними произошло, я не знаю. Пэт позвонил на следующий день и сказал, чтобы я ни о чем не беспокоилась и вообще забыла про наш разговор. Я спросила его, что случилось, но он ответил, что разрулил проблему.

Иными словами, Пэт взял себя в руки, уверенно разобрался с неприятной ситуацией и свел драму к минимуму. В то же время Конор получил хорошую выволочку, был унижен еще сильнее, чем Фиона, и ему наглядно объяснили, что Дженни ему не видать как своих ушей. Я взглянул на Ричи: он играл с пакетиками чая.

— И он действительно ее разрулил? — спросил я.

— Да. Абсолютно. Больше про это никто из нас не вспоминал. Конор потом был со мной исключительно мил, словно извинялся за то, что все так вышло. Но он всегда был добр ко мне, так что… И у меня возникло такое ощущение, будто он старается держаться подальше от Дженни: например, он постоянно следил, чтобы они не оставались вдвоем. Но, в общем, все пришло в норму.

Наклонив голову, Фиона снимала пушинки с рукава своего кардигана. На ее щеках по-прежнему играл румянец.

— А Дженни узнала? — спросил я.

— О том, что я порвала с Конором? Разумеется, как же это могло пройти мимо нее?

— Я имел в виду другое: о том, что она ему небезразлична.

Щеки покраснели еще сильнее.

— Кажется, да. По-моему, она с самого начала догадывалась. Я ни о чем ей не говорила, и Конор ни за что бы не сказал, и Пэт тоже — он так о ней заботился: не хотел, чтобы она волновалась. Но однажды вечером, через пару недель после разговора с Пэтом, Дженни зашла в мою комнату, в пижаме — мы уже собирались ложиться спать. Она стояла, перебирала мои заколки, цепляла их на пальцы и все такое. В конце концов я и говорю: «Ну?» И она говорит: «Мне так жаль, что у вас с Конором все так вышло». Я отвечаю что-то вроде: «Да ладно, все в порядке». Ну то есть за пару недель она уже кучу раз мне это говорила, так что я не понимала, к чему она опять начала. Но тут она говорит: «Нет, честно. Если это моя вина, если бы я могла что-то сделать… Мне очень-очень жаль».

Фиона сухо рассмеялась:

— О Боже, мы обе умирали от стыда. Я говорю: «Нет, ты не виновата! Почему ты считаешь себя виноватой? У меня все нормально, спокойной ночи…» Я просто хотела, чтобы она ушла. Мне показалось, что Дженни собирается еще что-то сказать, так что я засунула голову в шкаф и стала копаться в вещах, словно выбирала одежду на завтра. А когда оглянулась, Дженни уже не было. Больше мы об этом не разговаривали, но я поняла, что она знает про Конора.

— И боится, что вы решите, будто она с ним заигрывала, — сказал я. — Она была права?

— Об этом я даже и не думала. — Фиона перехватила мой взгляд и отвела глаза. — Ну то есть я думала об этом, но никогда не винила ее… Дженни любила флиртовать, ей нравилось привлекать к себе внимание — конечно, ведь ей было восемнадцать. Вряд ли она поощряла Конора, но, кажется, она знала, что он в нее влюблен, и ей это было приятно. Вот и все.

— Она предприняла какие-нибудь шаги?

— Какие, например? Сказала, чтобы он отвалил? Или, типа, сошлась с ним?

— Любые, — ответил я.

— Она встречалась с Пэтом! У них все было серьезно, они любили друг друга. Дженни не какая-то двуличная… Вы ведь говорите о моей сестре.

Я поднял руки:

— Ничуть не сомневаюсь в том, что они любили друг друга. Но если девочка-подросток вдруг понимает, что ей предстоит всю жизнь провести с одним и тем же мужчиной, она может запаниковать и решить, что хочет чуть-чуть погулять, прежде чем остепениться. От этого она еще не становится шлюхой.

Фиона мотала головой, и ее волосы разлетались во все стороны.

— Вы не понимаете. Дженни… Она все делает правильно. Даже если бы она не любила Пэта — а она была от него без ума, — то все равно никогда бы ему не изменила. Никого бы даже не поцеловала.

Фиона говорила правду, однако это не означало, что она права. Как только сознание Конора покинуло тихую гавань, один давний поцелуй мог превратиться в миллион чудесных возможностей, манящих, но недосягаемых.

— А она могла поговорить с Конором начистоту?

— Не думаю. Зачем? Что в этом хорошего? После такого разговора всем было бы стыдно, и кроме того, это могло испортить отношения между Пэтом и Конором. А Дженни не любительница драм.

— По-моему, отношения между Пэтом и Конором и так испортились, нет? — спросил Ричи, наливая в кружку кипяток. — Ну то есть если Пэт и не навалял Конору, то все равно он же человек, а не святой, и вряд ли мог вести себя как ни в чем не бывало.

— Почему? Конор же ничего не сделал. Они лучшие друзья и не допустили бы, чтобы такой случай все разрушил. А это?.. С чего бы?.. Это ведь произошло одиннадцать лет назад.

Фиона насторожилась. Ричи пожал плечами и бросил пакетик с чаем в мусорную корзину.

— Я вот что хочу сказать: если они смогли забыть это, значит, они очень близки. У меня есть верные друзья, но после такого случая я бы отправил их на все четыре стороны.

— Они были близки. Мы все дружили, но у Пэта с Конором особые отношения… — Ричи протянул Фионе кружку, и она рассеянно помешала чай ложечкой, сосредоточиваясь, тщательно подбирая слова. — Думаю, это из-за их отцов. Я вам говорила, что папа Конора не жил с семьей, а отец Пэта умер, когда тому было восемь… Это важно — тем более для парней. Есть что-то особенное в парнях, которые еще в детстве становятся единственными мужчинами в семье. В тех, на кого слишком рано ложится вся ответственность. По ним сразу видно.

Фиона подняла голову, наши взгляды встретились — и почему-то она слишком быстро отвела глаза.

— Их что-то объединяло, — сказала она. — Наверное, им было очень важно, что рядом есть человек, который все понимает. Иногда они гуляли вместе, только вдвоем — ходили по берегу моря или еще где. Я наблюдала за ними. Иногда они даже не разговаривали, просто шли рядом, почти соприкасаясь плечами. И возвращались успокоенные, в хорошем настроении. Они нуждались друг в друге. Можно многое простить, лишь бы не потерять такого товарища.

Внезапно меня накрыла болезненная вспышка зависти. Я в старших классах был одиночкой. Такой друг мне бы пригодился.

— Согласен, — кивнул Ричи. — Вы сказали, что общаться вам помешал колледж, но, по-моему, дело не только в нем.

— Верно, — ответила Фиона. — В детстве ты не такой… определенный? А когда взрослеешь, то начинаешь решать, каким хочешь стать, — и это не всегда совпадает с планами твоих друзей.

— Понимаю. Мы со школьными друзьями по-прежнему встречаемся, но одна половина говорит про концерты и «икс-боксы», а другая — про цвет детских какашек. — Ричи сел на стул, протянул мне кружку с кофе и отхлебнул из своей. — А в вашей компании кто куда двинулся?

— Сначала откололись Йен и Мак — они типа хотели быть богачами. Мак работает на одного торговца недвижимостью, Йен пошел в банковское дело — я даже не в курсе, чем именно он занимается. И они начали ходить по супермодным заведениям вроде «Кафе-ан-Сайн» и «Лиллиз». Когда мы собирались вместе, Йен хвастался, сколько стоят его шмотки, а Мак рассказывал, как накануне какая-то девица на него вешалась, и хотя там смотреть было не на что, он был не против совершить благородное дело… Они считали, что я дура, так как хочу заниматься фотографией, — особенно Мак. Он не раз говорил мне, что я никогда не заработаю больших денег, что мне нужно повзрослеть, одеться нормально и заарканить мужика, который смог бы обо мне позаботиться. А потом компания отправила Йена в Чикаго, а Мак в основном продавал квартиры в Лейтриме, так что мы перестали общаться. Я подумала…

Она перелистнула несколько страниц в альбоме, хмуро усмехнулась, увидев снимок, на котором четверо парней корчили рожи и гнули пальцы, изображая гангстеров.

— Во время бума многие вели себя точно так же. Не то чтобы Йен и Мак вдруг стали подонками — нет, они просто делали то же, что и все. Я думала, они это перерастут. Пока что общаться с ними неприятно, однако внутри они по-прежнему хорошие. Людей, которых вы знали в детстве, тех, которые видели вашу самую дурацкую прическу, были свидетелями ваших самых глупых поступков и все равно остались вашими друзьями, никем не заменишь, понимаете? Мне всегда казалось, что когда-нибудь они исправятся, но теперь… Не знаю.

Улыбка исчезла.

— Конор не ходил с ними в «Лиллиз»? — спросил я.

По лицу Фионы снова скользнула тень улыбки:

— О Боже! Нет, конечно. Это не в его стиле.

— Он одиночка?

— Нет. Ну то есть он пойдет в паб и будет веселиться не меньше остальных, но только не в «Лиллиз». Конор… сильно въезжает в разные штуки, а модные веяния — это не для него. Он говорил, что следовать моде — значит позволить другим решать за тебя, а он уже взрослый и сам понимает, что к чему. Йену с Маком он сказал, что они превращаются в безмозглых баранов. Им это не очень понравилось.

— Сердитый молодой человек, — сказал я.

Фиона покачала головой:

— Не сердитый. Просто… я же говорю: они больше не совпадали друг с другом. Это раздражало всех троих, и они вымещали злость друг на друге.

Если я стал бы и дальше спрашивать про Конора, это бы ее насторожило.

— А Шона? С кем она перестала совпадать?

— Шона… — Фиона выразительно пожала плечами. — Шона сейчас — это Мак или Йен в женском обличье. Много искусственного загара, много лейблов, друзей с искусственным загаром и лейблами. И они циничные — не время от времени, как все, а постоянно. Когда мы встречались, она то и дело проезжалась насчет прически Конора или моей одежды. Мак и Йен смеялись — она всегда умела шутить, только раньше ее шутки не были злобными. А однажды, пару лет назад, я послала ей эсэмэс — решила узнать, пойдет ли она пить с нами пиво, как обычно. И она ответила, что помолвлена — ее парня мы даже не видели, знали только, что денег у него завались, — и что она умрет от стыда, если жених увидит ее с такой, как я. «Так что следи в газетах за объявлениями о свадьбах, пока!» — Фиона снова пожала плечами. — Не уверена, что она это перерастет.

— А Пэт и Дженни тоже хотели стать крутыми?

Лицо Фионы исказилось от боли, но она быстро тряхнула головой и потянулась за кружкой.

— Вроде того. Они не Йен с Маком, но да, им тоже хотелось посещать модные места, носить модные вещи. Однако для них важнее всего было пожениться, купить дом, завести детей.

— В прошлый раз вы упомянули о том, что каждый день разговаривали с Дженни, однако давно ее не видели. Что вы с ней тоже разошлись. Почему? Маленькое семейное счастье Дженни и Пэта не совпадало с вашими планами?

Она вздрогнула:

— Звучит ужасно, но да, наверное, так и было. Чем дальше они двигались по своему пути, тем сильнее отдалялись от нас. Когда родилась Эмма, они стали говорить про режим дня, про выбор школы — а все остальные про это и понятия не имели.

— Точь-в-точь как мои дружбаны, — кивнул Ричи. — Детские какашки и занавески.

— Ну да. Поначалу они могли позвать няню и выпить с нами по кружечке, но когда переехали в Брайанстаун… Не знаю, хотели они вообще с нами встречаться или нет. У них появились семейные дела; им больше не интересно было нажираться в пабах и заваливаться домой в три часа ночи. Они приглашали нас в гости, но добираться долго, а работают все допоздна…

— Так что никто к ним не приезжал. Знакомая история. Не помните, когда они приглашали вас в последний раз?

— Несколько месяцев назад, в мае или в июне. Я так часто отказывалась в последний момент, что Дженни вроде как устала меня приглашать. — Фиона стиснула кружку. — Нужно было постараться и навестить их.

Ричи покачал головой:

— С чего вдруг? У вас свои дела, у них — свои, и все счастливы. Они ведь были счастливы, да?

— Угу. Ну то есть в последние месяцы они беспокоились из-за денег — Дженни говорила мне, что не позволит себе истерить, — но знали, что когда-нибудь все наладится.

— И вы верили, что это правда?

— Да, честно. Дженни из тех людей, у которых всегда и все налаживается. Из тех, кто все делает правильно, даже не думая об этом.

На секунду я увидел Джери: она у себя кухне, где всегда вкусно пахнет; она проверяет домашнюю работу Колма, смеется шуткам Фила и вполглаза приглядывает за тем, как Андреа гоняет мяч. Потом перед глазами появилась Дина — растрепанная, с длинными ногтями; она дралась со мной, но почему — неизвестно. Я подавил в себе желание посмотреть на часы.

— Понимаю. Я бы ей позавидовал, а вы?

Фиона обдумала мой вопрос, наматывая волосы на палец.

— Раньше — возможно. Скорее всего. Знаете, как оно бывает: в детстве ты еще не понимаешь своего места в жизни. А Дженни и Пэт всегда знали, что делали. Наверное, я отчасти поэтому начала гулять с Конором — надеялась стать такой же, как Дженни. Уверенной. Мне бы это понравилось. — Она размотала прядку и внимательно ее изучила, поворачивая так, чтобы свет отражался от волос. Я заметил, что ногти у нее обгрызены. — Но когда мы выросли… нет, я не хотела быть такой, как Дженни: работать в пиаре, рано выйти замуж, сразу родить детей. Правда, порой я жалела о том, что мне этого не хочется. Тогда моя жизнь была бы значительно проще. Вы меня понимаете?

— Абсолютно, — ответил я, хотя на самом деле ее слова звучали как жалоба подростка: «Мне хотелось бы жить как все, но я ведь такой особенный». Я подавил в себе раздражение. — А как же модные вещи? Отпуск на курорте? Это должно вас задевать, если у Дженни все это есть, а вы снимаете квартиру в складчину и подсчитываете расходы до последнего цента.

Она покачала головой:

— В дизайнерской одежде я выгляжу глупо. И я не мечтаю о деньгах.

— Да ладно, мисс Рафферти. Денег хотят все — тут нечего стыдиться.

— Ну, я не хочу разориться, однако в моем мире деньги не главное. На самом деле больше всего я хочу стать отличным фотографом — настолько хорошим, чтобы мне не нужно было объяснять вам про Пэта и Дженни или про Пэта и Конора: я бы показала вам снимки, и вы бы все поняли. Если для этого надо несколько лет вкалывать на Пьера за гроши, ладно. Я живу в хорошей квартире, машина на ходу, по выходным я развлекаюсь. Зачем мне больше денег?

— А остальные из вашей компании так не считали, — вставил Ричи.

— Конор думал примерно то же, что и я. Ему тоже наплевать на деньги. Он увлекается веб-дизайном — говорит, что через сто лет это будет один из величайших видов искусства, — и если проект ему интересен, он готов работать бесплатно. Но остальные… нет. Они так и не поняли. Им — и Дженни тоже — казалось, что я рано или поздно повзрослею и до меня все дойдет.

— Должно быть, вас злило то, что друзья и сестра ни во что не ставят ваши мечты, — заметил я.

Выдохнув, Фиона запустила руки в волосы.

— Нет, не очень, — сказала она, тщательно подбирая слова. — Ну то есть у меня полно друзей, которые меня понимают. А старая компания… да, мне жаль, что мы не на одной волне, но я их не обвиняю. Газеты, журналы, телевидение — все говорили так: если ты хочешь, чтобы тебе было комфортно, если хочешь заниматься любимым делом, значит, ты кретин или урод. Нужно было думать только о том, как разбогатеть и купить недвижимость. Я не могла злиться на остальных, ведь они просто делали то, чего от них ждут.

Она провела рукой по альбому.

— Вот почему мы разошлись. Разница в возрасте ни при чем. Пэт и Дженни, Йен, Мак и Шона — все они делали то, что положено, но по-разному, поэтому они тоже отдалились друг от друга. Но все они хотели то, что положено хотеть. Мы с Конором мечтали о другом, и остальные не могли нас понять, а мы — их. Поэтому все и кончилось.

Она пролистала страницы, чтобы вернуться к тому снимку, где все семеро стоят на стене. В ее голосе слышалась не злоба, а печаль — и удивление, что жизнь может быть такой непонятной и невозвратной.

— Пэт с Конором, очевидно, остались друзьями? — спросил я. — Пэт ведь предложил ему стать крестным отцом Эммы. Или же так решила Дженни?

— Нет! Это все Пэт. Я же говорю — они были закадычными друзьями. На свадьбе Конор был другом жениха. Они остались в хороших отношениях.

До тех пор пока что-то не изменилось.

— Он был хорошим крестным?

— Да, замечательным. — Фиона улыбнулась, глядя на тощего юношу на фотографии. От одной мысли о том, что я должен буду сказать ей про Конора, мне стало не по себе. — Мы с ним водили детей в зоопарк, и он рассказывал Эмме невероятные истории о приключениях животных — про то, что бывает, когда зоопарк закрывается на ночь… А однажды Эмма потеряла игрушечного мишку — того самого, которого брала с собой в постель. Она была безутешна. Конор сказал ей, что мишка выиграл билет в кругосветное путешествие, и стал посылать ей открытки из диковинных мест вроде Суринама, Маврикия и Аляски. Даже не знаю, где он их брал, — наверное, из сети. Он вырезал фотографии похожего мишки, наклеивал их на открытки и писал Эмме от имени медведя: «Сегодня катался на лыжах с горы, потом пил горячий шоколад. Крепко тебя обнимаю. С любовью, Бенджи». Конор посылал ей открытки каждый день, пока она не влюбилась в новую куклу и не перестала горевать о медведе.

— Когда это было?

— Года три назад. Джек был еще крошечным, так что…

Лицо Фионы снова исказила гримаса боли.

— Когда вы в последний раз видели Конора? — спросил я, пока она не успела задуматься.

Внезапно ее глаза настороженно вспыхнули. Ее сосредоточенность постепенно таяла; Фиона чувствовала, что что-то здесь не так, даже если не могла понять, в чем дело. Она откинулась на спинку стула и обхватила себя руками.

— Точно не помню. Давно. Пару лет назад, наверное.

— Он не приехал на день рождения Эммы в апреле?

Ее плечи еще чуть-чуть напряглись.

— Нет.

— Почему?

— Наверное, не смог.

— Вы только что сказали, что Конор был готов в лепешку расшибиться ради крестницы. Так почему он не приехал к ней на день рождения?

Фиона пожала плечами:

— Не знаю. Спросите у него.

Она отвела взгляд и снова принялась собирать пушинки с рукава. Я устроился на стуле поудобнее и стал ждать.

Это заняло несколько минут. Фиона посматривала на часы, пока не поняла, что мы готовы ждать дольше, чем она.

— Возможно, они поссорились.

Я кивнул:

— Из-за чего?

Фиона неуверенно пожала плечами:

— Когда Дженни и Пэт купили дом, Конор сказал, что они спятили. Я тоже так считала и пару раз пыталась им это объяснить, однако они и слушать ничего не желали, так что в итоге я заткнулась. Ну то есть они были счастливы, и я хотела радоваться за них.

— А Конор — нет. Почему?

— Он не умеет держать рот на замке, не умеет улыбаться и молча кивать, даже если не в силах ничего изменить. Он считает, что это лицемерие. Если идея кажется ему скверной, он так и скажет.

— И его слова разозлили Пэта или Дженни. Или обоих?

— Обоих. Они говорили: «А как еще нам стать домовладельцами? Как еще приобрести нормальный дом с садом для детей? Это прекрасный способ вложить деньги. Через несколько лет мы сможем продать дом и купить жилье в Дублине, но пока… Да, будь мы миллионерами, то сразу же купили бы особняк в Монкстауне, однако средств у нас мало, и если Конор не желает одолжить нам пару сотен тысяч, мы купим именно этот дом». Они страшно злились, что Конор их не поддержал. Дженни все повторяла: «Его негатив мне не нужен. Если бы все думали так же, как он, страна лежала бы в руинах. Нам нужен позитив…» Она сторонница позитивного мышления, и поэтому в самом деле очень расстроилась. Ей казалось, что одни лишь слова Конора могут все испортить. Подробностей я не знаю, но мне кажется, что, в конце концов, они сильно повздорили. После того случая Конор у них не появлялся и они про него не вспоминали. А что? Это важно?

— Конор по-прежнему вздыхал по Дженни? — спросил я.

Это был вопрос на миллион долларов, но Фиона посмотрела на меня так, будто я не услышал ни одного ее слова.

— Боже мой, это же произошло тысячу лет назад. Детская любовь, ничего серьезного.

— Детская любовь иногда бывает мощной штукой. В мире полно людей, которые ее не забывают. Как по-вашему, Конор — один из них?

— Понятия не имею. Спросите у него.

— Ну а вы? У вас еще сохранились чувства к нему?

Я ожидал, что Фиона набросится на меня, но она задумалась над вопросом, опустив голову и снова перебирая волосы.

— Это зависит от того, что вы имеете в виду. Да, я скучаю по нему. Иногда думаю о нем. Я дружила с ним с одиннадцати лет. Для меня это важно. Но я не тоскую, не мечтаю вернуть сбежавшего жениха и не хочу жить с ним, если вы об этом.

— Вам не пришло в голову поддерживать с ним связь после ссоры с Пэтом и Дженни? Ведь у вас, похоже, больше общего с ним, чем у них.

— Да, я думала об этом. Немного подождала, на тот случай если Конору нужно остыть — не хотела лезть в чужое дело, — а потом позвонила пару раз. Он не перезвонил, и я не стала на него давить. Говорю же, мой мир не вращается вокруг него. Я решила, что когда-нибудь снова увижу его — так же как Йена и Мака.

На такое воссоединение она не рассчитывала.

— Спасибо, — сказал я. — Это может пригодиться.

Я потянулся за альбомом, однако Фиона остановила мою руку:

— Можно, я… на минуту?

Я отошел назад. Она притянула альбом к себе, загородила его локтями. В комнате было тихо, и я мог слышать шипение пара в батареях отопления.

— В то лето мы столько смеялись… — сказала Фиона, едва замечая нас. — Мороженое… На берегу стоял крошечный киоск; родители покупали там мороженое, когда мы были маленькими. В то лето землевладелец увеличил арендную плату до астрономических размеров, и продавец ни за что не смог бы найти такую сумму — владелец хотел его выселить, продать землю застройщикам, чтобы там построили офисы или многоквартирные дома. Все пришли в ярость — это же была местная достопримечательность, понимаете? Дети покупали там мороженое, там назначали первые свидания… Пэт и Конор сказали: «Есть лишь один способ спасти его. Посмотрим, сколько мороженого мы сможем в себя запихать». В то лето мы ели мороженое каждый день — это было что-то вроде нашей миссии. Едва закончим первую партию, как Пэт и Конор возвращаются с еще одной охапкой рожков, а мы все вопим, чтобы они унесли их от нас подальше. А они смеялись и приговаривали: «Давайте, его нужно съесть, это благородное дело, это бунт против властей…» Дженни обещала, что превратится в огромный кусок сала, и тогда Пэт пожалеет, но все равно ела. Мы все ели.

Ее палец скользнул по фотографии, задержался на плече Пэта, волосах Дженни, остановился на майке Конора.

— Я хожу к Джо-Джо, — печально усмехнувшись, сказала она.

На секунду мы с Ричи затаили дыхание.

— «Джо-Джо» — название киоска, да? — беззаботно спросил Ричи.

— Да. В то лето он раздавал эти значки, на которых было изображение рожка с мороженым и надпись: «Я хожу к Джо-Джо», — чтобы вы могли продемонстрировать свою поддержку. Их носила половина Монкстауна, даже старушки. Однажды мы увидели священника с таким значком. — Палец сдвинулся со светлого пятна на майке. Оно было крошечным и размытым, так что мы не обратили на него особого внимания. На каждой майке и блузке виднелось такое пятно — на груди, на рукаве, на воротнике.

Я порылся в картонной коробке, вынул маленький пакет с ржавым значком, найденным в ящике Дженни, и толкнул его по столу.

— Это один из тех значков?

— О Боже, — тихо сказала Фиона. Она наклонила значок к свету, пытаясь разглядеть рисунок под слоем ржавчины и порошка для обнаружения отпечатков. — Да. Это значок Пэта или Дженни?

— Мы не знаем. Кто из них, по-вашему, мог его сохранить?

— Точно не скажу. Если честно, то никто. Дженни не любит хлам, а Пэт не настолько сентиментален. Он — человек действия — например покупает мороженое, — но ради воспоминаний он бы значок не оставил. Но, возможно, значок попал в кучу других вещей и Пэт про него забыл… Где вы его нашли?

— В доме. — Я протянул руку за пакетом, но пальцы Фионы сжали значок сквозь толстый пластик.

— Зачем… Зачем он вам? Он как-то связан…

— Расследование только началось, и на данном этапе мы должны предполагать, что каждая улика может иметь отношение к делу.

— А что, ваша кампания сработала? — спросил Ричи, пока Фиона не задала новый вопрос. — Спасли вы «Джо-Джо»?

Фиона покачала головой.

— О нет. Землевладелец жил где-то в Хоуте, так что даже если бы весь Монкстаун тыкал булавками в его куклы — ему было плевать. И Джо-Джо не смог бы уплатить аренду, даже если бы мы обжирались мороженым, пока не заработали инфаркт. Думаю, мы с самого начала знали, что он потерпит поражение, но просто хотели… — Она покрутила пакет в руках. — В то лето Пэт, Дженни и Конор поступили в колледж, и в глубине души мы понимали, что с их отъездом все изменится. Кажется, Пэт и Конор затеяли все это, чтобы лето стало особенным, — они хотели, чтобы нам было что вспомнить через много лет. Чтобы мы спрашивали друг у друга: «А помнишь?..»

Больше она никогда так не скажет про то лето.

— Тот значок «Джо-Джо» все еще у вас?

— Не знаю. Может, где-нибудь валяется. В коробках на чердаке у мамы полно разного добра — я ненавижу выбрасывать вещи, — но я уже много лет его не видела. — Она разгладила пластик, затем отдала мне пакет. — Если он не понадобится Дженни, можно, я возьму его?

— Уверен, мы что-нибудь придумаем.

— Спасибо. Мне бы очень этого хотелось. — Вздохнув, Фиона покинула укромный уголок где-то в глубине своей памяти, где много теплого солнечного света и смеха, а затем посмотрела на часы. — Мне пора. Это… это все?

Во взгляде Ричи я прочитал немой вопрос.

Нам еще придется беседовать с Фионой, и поэтому нужно, чтобы Ричи играл роль хорошего парня, того, с кем спокойно, того, кто не сыплет соль на раны.

— Мисс Рафферти, — тихо сказал я, наклоняясь к ней через стол, — я должен кое-что вам сообщить.

Она застыла. Во взгляде читался ужас: «О Боже, только не это».

— Человек, которого мы арестовали, Конор Бреннан.

Фиона уставилась на меня, на мгновение утратив дар речи.

— Нет, — наконец сказалась она, задыхаясь. — Постойте! Конор? Почему?.. За что он арестован?

— За нападение на вашу сестру и за убийство ее мужа и детей.

Фиона вскинула руки, и на секунду мне показалось, что она собирается заткнуть уши, однако она вновь оперлась на стол. Ее слова, плоские и твердые, падали будто кирпичи на каменную плиту:

— Нет. Конор этого не делал.

В нем она была уверена, так же как раньше — в Пэте. Ей нужно в них верить, иначе ее прошлое и настоящее превратятся в страшную кровоточащую рану. Все яркие воспоминания — мороженое, шутки «для своих», веселая компания, сидящая на стене, первый глоток пива, первый поцелуй — все это будет сметено ядерным взрывом, отравлено радиацией.

— Он во всем признался.

— Мне плевать. Вы… Какого хрена? Почему вы мне не сказали? Почему болтали со мной? Надеялись услышать то, что сможет ему повредить? Это мерзко. Если Конор действительно признал свою вину, то лишь потому, что вы задурили ему голову — так же как и мне. Он этого не делал. Это бред.

Хорошие девочки из среднего класса так со следователями не разговаривают, однако Фиона была настолько разъярена, что забыла об осторожности. Она сидела передо мной, сжав кулаки; ее побелевшее лицо напоминало хрупкую ракушку, брошенную на песке. Мне захотелось что-нибудь сделать — что угодно, и чем глупее, тем лучше: взять свои слова назад, вытолкать ее за дверь, развернуть стул Фионы к стене, чтобы не видеть ее глаз.

— Дело не только в признании, — ответил я. — У нас есть улики. Мне жаль.

— Какие улики?

— Боюсь, что в данную тему мы углубляться не можем. Но это не мелкие совпадения, которые легко объяснить, а весомые, неоспоримые, инкриминирующие улики. Доказательства.

Лицо Фионы стало каменным — я чувствовал, как напряженно она думает.

— Ясно, — сказала она минуту спустя и, оттолкнув кружку, встала. — Я должна вернуться к Дженни.

— Пока мистеру Бреннану не предъявлены обвинения, мы не будем сообщать его имя прессе, и мы бы предпочли, чтобы вы тоже никому об этом не говорили. В том числе сестре.

— Я и не собиралась. — Фиона сняла пальто со спинки стула и надела. — Как мне отсюда выбраться?

Я открыл для нее дверь.

— Мы будем на связи, — сказал я, но Фиона, не глядя на меня, пошла по коридору, пряча подбородок под воротником, словно уже защищалась от холода.

14

Комната опустела; остался только парнишка, сидевший на «горячей линии», и еще пара «летунов» — увидев меня, они принялись энергично шелестеть бумагами.

— Не думаю, что она как-то связана с этим делом, — сказал Ричи, когда мы вернулись к нашим столам.

Он уже настроился отстаивать свою позицию.

— Да уж, успокоил ты меня, — улыбнулся я. — По крайней мере в данном вопросе мы сходимся. — Ричи не ответил на улыбку. — Расслабься, я тоже ее ни в чем не подозреваю. Да, Фиона завидовала сестре, но если бы хотела выместить на ней свою злость, то сделала бы это раньше, когда у Дженни все было идеально. Не сейчас, когда жизнь Дженни разрушена и Фиона с полным правом может сказать: «Я же говорила». Думаю, ее стоит вычеркнуть из списка — разве что обнаружится, что она каждый день звонила Конору или влезла в долги.

— Даже если она без гроша, я все равно ей верю: деньги ей не нужны, — ответил Ричи. — Кроме того, она рассказала нам все, что могла, даже если ей это было неприятно. Кем бы ни оказался убийца, она хочет, чтобы мы его посадили.

— Хотела — пока не узнала, что это Конор Бреннан. Если придется еще раз с ней беседовать, она уже не будет такой дружелюбной. — Я подтянул стул к своему столу и нашел бланк отчета для старшего инспектора. — Кстати, вот еще один признак того, что она невиновна. Готов поставить большие деньги на то, что ее реакция была неподдельной. Когда мы ей сказали, ее словно громом ударило; а если бы она была замешана в этом деле, то нервничала бы с той самой секунды, как узнала про арест. И тогда она ни за что бы не указала нам на то, что у Конора есть мотив.

— Мотив-то не очень, — заметил Ричи, переписывая номера Фионы в блокнот.

— Да ладно. Отвергнутая любовь с капелькой унижения? Да о таком прекрасном мотиве и мечтать не приходится, таких даже по каталогу не закажешь.

— Фионе казалось, что Конор, возможно, вздыхал по Дженни десять лет назад. По-моему, это не очень-то мощный мотив.

— Он влюблен в нее сейчас — а иначе к чему значок «Джо-Джо»? Свой Дженни выкинула бы — и Пэт тоже, но я знаю человека, который его бы сохранил. И однажды, разгуливая по дому Спейнов, Конор решил оставить Дженни подарочек. Вот ведь мерзкий ублюдок. «Помнишь меня, помнишь то время, когда все было замечательно, а твоя жизнь еще не превратилась в ад? Помнишь, как хорошо нам было вдвоем? Неужели ты не скучаешь по мне?»

Ричи убрал блокнот в карман и принялся просматривать стопку отчетов, лежавших на столе.

— Все равно значок не связывает его с убийством. Пэт — ревнивый, и один раз он уже предупредил Конора, чтобы тот держался подальше от Дженни. Сейчас Пэт, должно быть, чувствовал себя очень неуверенно, и если узнал, что Конор оставляет подарки для Дженни…

— Однако же не узнал, верно? Значок ведь не валялся на кухне, Пэт не затолкал его в глотку Дженни. Нет, он тихо и спокойно лежал в ящике.

— Может, Конор принес еще что-нибудь.

— Верно. Но чем больше сувениров он оставил для Дженни, тем сильнее все указывает на то, что он без ума от нее. А это улика против Конора, а не против Пэта.

— Но Дженни должна была знать, кто оставил значок. Должна. У скольких людей они были? Кто из них мог оставить значок для нее? Кроме того, она его сохранила. Какие бы чувства ни испытывал к ней Конор, они не были полностью неразделенными. Дело же не в том, что она выбросила его подарки и поэтому он сорвался. Нет, это Пэт бы сорвался, если бы узнал, что происходит.

— Как только врачи снизят Дженни дозу болеутоляющих, придется снова с ней побеседовать, — сказал я. — Нужно выяснить подробности всей истории. Пусть она и не помнит ту ночь, однако про значок она забыть не могла. — Я представил изуродованное лицо Дженни, и мне вдруг захотелось, чтобы Фиона убедила врачей как можно дольше накачивать сестру препаратами.

Ричи залистал страницы быстрее.

— А как же Конор? — спросил он. — Ты собирался зайти к нему еще раз вечером?

Я посмотрел на часы: начало девятого.

— Нет. Пусть потомится еще немного, а завтра мы ударим по нему из всех орудий.

Колени Ричи задвигались под столом.

— Я звякну Киерану перед выходом, — сказал он. — Посмотрим, нет ли новостей про сайты, на которые заходил Пэт.

Он потянулся к телефону.

— Я сам, — остановил его я. — А ты напиши отчет для начальника. — Я бросил бланк на стол, прежде чем Ричи успел возразить.

Даже в этот час Киеран, похоже, был рад меня слышать.

— Друг индейцев! Я как раз тебя вспоминал. Один вопрос: я крут или я нереально крут?

На секунду я задумался, хватит ли у меня сил на то, чтобы поддерживать этот шутливый тон.

— Пожалуй, я рискну предположить, что ты нереально крут.

— Ответ правильный! Получив твое письмо, я, если честно, подумал — ну да, даже если твой парень пошел спрашивать про горностаев на другой сайт, сеть все равно большая, и как мне прикажете его искать? Гуглить по слову «горностай»? Но ты помнишь, что наша программа восстановила часть ссылки на форум садоводов?

— Ага. — Я показал Ричи большой палец. Он оставил бумаги на столе и подкатился на стуле ко мне.

— Мы еще в тот раз его проверили, прочитали все сообщения за последние два месяца. Вполне вероятно, что это скучнейший форум в мире: самую крупную драму устроили два мужика — мерились членами, выясняя, чей сухой колодец лучше. Я ни хрена в этом не понимаю, и, если честно, мне плевать. Однако никто ни к кому не приставал и никто не совпадал по параметрам с жертвой, так что мы про него забыли. Но тут я получил твое письмо и на меня снизошло просветление: возможно, мы искали не то и не там.

— На форуме писала не Дженни, а Пэт.

— В точку! И даже не в последние два месяца, а в июне. На сайт «Wildwatcher» он когда заходил, тринадцатого? Если появлялся еще где-то за эти две недели, то я пока этого не обнаружил, однако двадцать девятого он зашел на форум садоводов, в раздел «Природа», — снова под именем «Просто_Пэт». Он уже и раньше постил на этом сайте, года полтора назад — что-то про забившийся туалет; возможно, это и натолкнуло его на мысль. Дать тебе ссылку?

— Пожалуйста — и если можно, сейчас.

— Друг индейцев, повтори еще раз, и с чувством: я крут?

— Ты нереально крут. — Уголок рта Ричи дернулся. Я показал ему средний палец. Пусть этот жаргон и не моя стихия, но мне было плевать.

— Ах, я сейчас растаю, — сказал Киеран. — Ладно, щас пришлю ссыль. — И повесил трубку.

Тема, которую создал Пэт на форуме садоводов, начиналась так же, как и на сайте «Wildwatcher», с короткого и четкого изложения фактов — я был бы рад, если подобным образом писали мои «летуны». Однако если первая тема оборвалась, эта продолжала развиваться.

«Я несколько раз проверял, нет ли экскрементов, но ничего не нашел; наверное, животина делает свои дела на улице. Я рассыпал на чердаке муку, чтобы увидеть следы, но когда вернулся, мука была как бы стерта и сметена в сторону (могу закинуть фотки, если нужно), однако следов нет. Дней десять назад тварь буквально сходила с ума, так что я поднялся наверх — и прямо под отверстием лежали четыре длинных стебля с листьями, еще зеленые (??похоже, с берега? Понятия не имею, я ведь городской) + деревяшка примерно 4x4 дюйма, источенная, со старой зеленой краской — как будто кусок лодки. Не понимаю: 1) зачем она понадобилась зверю, и 2) как он протащил ее на чердак, ведь она едва бы пролезла. Опять же, если нужно, сброшу картинки».

— Это мы видели, — тихо заметил Ричи. — В гардеробе, помнишь?

Жестянка из-под печенья на полке. Я тогда решил, что эти вещицы — подарки от детей.

— Да, помню.

«Седня ночью поставил еще одну ловушку с куском курятины, но безуспешно. Мне говорили, что это норка, куница, горностай, но все они съели бы курицу, да? + зачем им приносить листья и палки? Очень хочу узнать, что там происходит».

Он сразу привлек интерес форумчан, и через несколько минут посыпались ответы: кто-то думал, что животное решило поселиться на чердаке и привести туда свое семейство:

«Запасание листьев и щепок — признак гнездового поведения. Для июня поздновато, но… кто знает. Ты не проверял, появились там другие материалы?»

Кто-то предположил, что Пэт устроил бурю в стакане воды:

«На тваем месте я бы не волновался. Если это хищник (иными словами — опасный зверь), тада он смышленый и знает, что мясо трогать нельзя. Ничево в голову не приходит. Может, белки? Мыши? Или птицы? Сороки? Ты ведь рядом с морем — может, это чайки?»

Пэт вернулся на следующий день, и судя по всему, ответы его не убедили.

«Привет. Да, может, и белки, но я не думаю, что они могут так шуметь. Пока все это неточно — акустика в доме оч. странная (человека в другом конце дома иногда слышно так, словно он стоит рядом), но если честно, то зверь топает словно барсук. Знаю, барсук ни за что туда бы не пролез, но животное точно больше белки/сороки + значительно крупнее мыши. Не в восторге от мысли про гнездо. В последнее время на чердак не поднимался, но, похоже, придется».

Человек, который говорил про мышей, по-прежнему был настроен скептически.

«Ты сам сказал — акустика странная. Мож, она просто усиливает шум, который поднимает пара мышей. Ты же не в Африке, леопарды у тебя там не водяцца. Пробуй разные наживки для мышеловок и не парься».

Пэт все еще был в сети:

«Да, моя жена тоже так думает. Говорит — наверно, там птицы (горлицы?), а стук — это когда они что-то клюют. Но фишка в том, что она сама зверя не слышала — шум начинается 1) поздно ночью когда она спит (в последнее время у меня бессонница, так что не сплю допоздна); или 2) когда она готовит + я увожу детей наверх, чтобы они ей не мешали. Так что она не в курсе, что зверь реально шумит. Стараюсь часто про него не упоминать, чтобы не поднимать панику, но, если честно, ситуация слегка подзадолбала. Нет, я не боюсь, что зверь порвет нас на куски, но просто было бы круто хотя бы узнать, кто там бродит. Загляну на чердак — напишу. Заранее спасибо за советы».

«Летуны» уже расходились по домам — и при этом шумели ровно настолько, чтобы я заметил, как поздно они засиделись на работе.

— Спокойной ночи, детективы, — сказал один из них, уже стоя в дверях.

— Счастливо, до завтра, — автоматически ответил Ричи.

Я поднял руку и стал дальше листать текст на экране.

На форум Пэт наведался на следующий день ближе к полуночи.

«Так, зашел на чердак, проверил, никаких материалов для гнезда. Единственно что — одна балка вся покрыта чем-то вроде следов от когтей. Честно сказать, я типа стреманулся, так как они реально большие. Но я не на сто процентов уверен, что осматривал балку раньше (она в дальнем углу), так что, может, они там уже сто лет, еще до того, как мы приехали. По крайней мере, я на это надеюсь!»

За темой следил человек, который предположил про гнездо: через несколько минут он выдвинул другую версию.

«Полагаю, на чердаке есть люк. На твоем месте я бы его открыл, направил на него видеокамеру и включил запись, перед тем как пойдешь спать, или до того как жена начнет готовить. Рано или поздно зверя одолеет любопытство… и у тебя появится запись. Если боишься, что в дом проникнет опасное животное, затяни дыру проволочной сеткой. Надеюсь, это тебе поможет».

Пэт ответил быстро и энергично: одна лишь мысль о том, что он увидит зверя, подняла ему настроение.

«Блестящая идея! Пасиб! Он уже гуляет по дому где-то месяца полтора, так что вряд ли вдруг решит на нас напасть. На самом деле я был бы даже рад — тогда я бы здорово его проучил. Ну а если я с ним не справлюсь, значит, поделом мне, так?»

Свои слова он снабдил тремя смайликами, которые, смеясь, катаются по полу.

«Я просто хочу разглядеть эту тварь, и не важно как, хочу узнать, с кем имею дело. Кроме того, мне пришло в голову, что жене тоже нужно ее увидеть. Если она поймет, что это не птица, нам будет легче решить, что делать. И тогда она поймет, что у меня еще не съехала крыша! Видеокамеру мы щас не потянем, но у нас есть видеоняня, которую можно подключить. Как же я раньше до этого не додумался, она ведь даже лучше камеры, т. к. работает в инфракрасном режиме и не нужно открывать люк. Просто поставлю ее на чердаке, и понеслась. Дам приемник жене и буду надеяться на лучшее. Может, она даже разрешит мне готовить! Пожелайте нам удачи!»

Еще один смайлик — желтый, машущий рукой.

— «Еще не съехала крыша», — сказал Ричи.

— Это просто фигура речи, сынок. Парень не вскипел, когда его лучший друг влюбился в его будущую жену, — разрулил ситуацию, никаких драм, остался спокоен как удав. Думаешь, он устроил бы истерику из-за норки?

Ричи грыз ручку и ничего не ответил.

Пару недель от Пэта ничего не было слышно. Завсегдатаи форума требовали новостей и с некоторым высокомерием рассуждали про залетных птиц, которые просят о помощи, а потом от них и «спасиба» не дождешься. Тема заглохла.

Однако четырнадцатого июля Пэт вернулся — и градус дискуссии повысился.

«Привет, парни, это снова я, выручайте. Я поставил видеоняню, но пока от нее никакого проку. Разворачивал ее и так и сяк — все безуспешно. Зверь еще здесь, т. к. я слышу его практ. каждый день/ночь. Он шумит все сильнее — кажется, набрался храбрости, ну или вырос. Моя жена все еще НИ РАЗУ его не слышала — можно подумать, что зверь нарочно выжидает, чтобы ее не было поблизости.

Вот и все новости. Сегодня днем поднялся на чердак, искал листья/палки/и т. д. + в одном углу были четыре скелета животных. Я не эксперт, но, похоже, это крысы или белки. Голов нету. Самое жуткое, что они были аккуратно сложены в ряд, словно кто-то хочет, чтобы я их нашел. Не подумайте, что я псих, — клянусь, все выглядело именно так. Жене я об этом не сказал — не хочу ее волновать. Но, парни, это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО хищник, и я ДОЛЖЕН узнать, какой именно».

На сей раз завсегдатаи были единодушны: Пэту нужно как можно быстрее обратиться к профессионалам. Люди размещали ссылки на компании, которые занимаются истреблением паразитов, и, что было не совсем по теме, на истории о том, как дикие животные покалечили или убили детей. Пэт упорствовал («Я как бы надеялся, что сам разберусь, — не люблю перепоручать другим то, что могу сделать сам»), однако в конце концов поблагодарил всех и пошел звонить профессионалам.

— Тут он не спокойный как удав, — заметил Ричи.

Я его проигнорировал.

Три дня спустя Пэт вернулся.

«Значит, так: утром пришел человек из конторы. Взглянул на скелеты + сказал, что ничего сделать не может — работает со зверями не крупнее крыс + а это кто угодно, только не крыса, они так трупы не складывают + и крыса не стала бы отгрызать голову белке и бросать все остальное. Он почти уверен, что все 4 скелета — белки. Сказал, что в жизни не видел ничего подобного. Что это может быть норка или экзотический зверь, которого какой-то идиот выпустил на свободу.

Возможно, рысь или даже росомаха — парень сказал, что они пролезают в невероятно узкие щели. Он сказал, что есть специалисты и по таким зверям, но мне совсем не улыбается потратить кучу бабла на вызов человека, который тоже может сказать, что это не его проблема. Кроме того, на данном этапе это для меня как бы уже личное оскорбление — нам двоим в одном доме не ужиться!»

И снова катающиеся, хохочущие смайлики.

«Так что мне нужны идеи о том как поймать зверя/выкурить/что взять для наживки/как доказать жене, что он существует. Позавчера ночью мне показалось, что я его застиг: купал сына + тварь начала беситься прямо у нас над головой — поначалу просто скреблась, но постепенно шум нарастал и, в конце концов, она как будто стала бегать кругами, чтобы процарапать дыру в потолке. Мой сын тоже это услышал и захотел узнать, кто там. Сказал ему, что это мышь; обычно никогда ему не вру, но он испугался, да и что я должен был сказать? Побежал вниз, позвал жену послушать, но когда вернулись, шум полностью прекратился и в ту ночь тварь больше и не пискнула. Клянусь, она словно знала. Парни, МНЕ НУЖНА ПОМОЩЬ. Тварь пугает моего сына в моем собственном доме, а жена смотрит на меня так, словно я совсем сбрендил. Я должен разобраться с этим гадом».

От экрана веяло отчаянием, его пары поднимались словно дымок над горячим асфальтом под безжалостными лучами солнца. Этот запах разбудил форумчан, сделал беспокойными, агрессивными. Они принялись допытываться: показал ли Пэт скелеты жене? Что она теперь думает об этом животном? Знает ли он, как опасны росомахи? Собирается ли обратиться к специалисту? Разложит ли яд? Заделает ли дыру под крышей? Что будет делать дальше?

Они — или скорее всего другие события в его жизни — действовали Пэту на нервы: от уверенности и непринужденности мало что осталось.

«Отвечаю на вопросы: нет, моя жена не знает про скелеты (я вызвал специалиста на то время, когда ее не было дома, чтобы не напугать до полусмерти). Шуршание на чердаке — одно дело, а обезглавленные скелеты — совсем другое. Разумеется, когда поймаю зверя, я обо всем ей расскажу. Пусть она лучше считает, что я псих, — да, это неприятно, но лучше уж так, чем она будет бояться оставаться дома одна.

Насчет спеца и т. д.: пока не решил, но нет, заколачивать дыру я не собираюсь + яд раскладывать тоже. Извините, что ваши советы пропали зря, но ведь жить с этим придется мне + я ВЫЯСНЮ, что это за тварь + навешаю ей хороших люлей, чтобы она не лезла к моей жене и детям. ПОТОМ она может свалить на хрен и сдохнуть где-нибудь, но я не хочу ее упустить. Если у вас есть действительно полезные идеи, буду рад их услышать, но если вы просто собираетесь доставать меня за то, что я потерял контроль над ситуацией, то пошли бы вы все. Всем остальным, которые не проявили себя говнюками, — еще раз спасибо. Буду держать вас в курсе».

После этого некто с парой тысяч сообщений в статистике написал:

«Парни, не кормите тролля».

— Кто такой тролль? — спросил Ричи.

— Ты что, серьезно? Никогда не был в сети? Я-то думал, что это ты у нас интернетчик.

Он пожал плечами:

— В сети я покупаю музыку. Пару раз кое-что искал. А форум — не. Реальная жизнь мне больше нравится.

— Друг мой, Интернет и есть реальная жизнь. Все люди в сети столь же реальны, как ты и я. А тролль — это человек, который пишет разную ерунду, просто чтобы поднять бучу. Этот малый думает, что Пэт прикалывается.

Как только подозрения были высказаны, никто из обитателей форума не захотел выглядеть наивным желторотиком, которого легко развести. Все, похоже, с самого начала предполагали, что «Просто_Пэт» — тролль, начинающий писатель в поисках вдохновения («Помните парня, который в прошлом году написал в „Проблемах строительства“ про замурованную комнату и череп? А потом через месяц в его блоге появился рассказ? Вали отсюда, тролль!») или жулик, который надеется вытянуть из людей деньги. Часа через два форум пришел к мнению, что, если бы у Пэта действительно была проблема, он давным-давно разложил бы яд, и что со дня на день он поведает о том, что загадочный зверь сожрал его воображаемых детей, и попросит денег на похороны.

— Х-хосподи, — сказал Ричи. — Жесткие ребята.

— Кто, эти? Едва ли. Заходи почаще в сеть, и ты узнаешь, что это просто детские шалости. Интернет — это джунгли, обычные правила на него не распространяются. После покупки модема приличный вежливый человек, который годами даже голоса не повышает, превращается в Мела Гибсона, упившегося текилой. По сравнению с остальными эти парни просто лапочки.

Однако Пэт был настроен так же, как и Ричи, и, вернувшись на форум, пришел в ярость.

«Слушайте, уроды, Я НЕ ТРОЛЛЬ!!! ЯСНО, БЛЯ?! Это вы постоянно торчите на форуме, а я-то живу нормальной ЖИЗНЬЮ! Я и не собирался тратить время на общение с вами, лузеры, мне просто нужен совет насчет того, ЧТО У МЕНЯ НА ЧЕРДАКЕ! И если вы, жалкие уроды, не можете помочь, то ИДИТЕ В ЗАДНИЦУ».

И больше он на форуме не появлялся.

Ричи негромко присвистнул.

— Ты же сам говорил: Пэт — уравновешенный малый. Чтобы такое написать, — он кивнул в сторону экрана, — он, наверное, сильно завелся.

— У него были причины, — ответил я. — Некая злобная тварь проникла в его дом и пугала семью. И куда он ни обращался — на сайт «Wildwatcher», к специалистам, на этот форум, — все отказывались ему помочь, фактически говорили: «Отвали, это не наше дело». На его месте ты бы тоже завелся.

— Да. Возможно. — Ричи потянулся к клавиатуре, посмотрел на меня, спрашивая разрешения, и прокрутил тему вверх, чтобы перечитать. Закончив, он заговорил, тщательно подбирая слова: — Значит, эту тварь слышал только Пэт.

— Пэт и Джек.

— Джеку было три года. В этом возрасте дети плохо разбираются, что реально, а что — нет.

— Значит, ты, как и Дженни, считаешь, что Пэт все придумал.

— Твой парень Том не мог поклясться в том, что на чердаке вообще был какой-либо зверь.

Часы показывали полдевятого. В коридоре уборщица включила радио и принялась подпевать песенкам из хит-парада. Небо за окном почернело. Дина не подавала вестей уже четыре часа, так что на все остальные проблемы у меня не оставалось времени.

— И в том, что там никого не было, он тоже не уверен. Однако, по-твоему, переписка на форуме подтверждает твою версию о том, что Пэт убил всю семью. Я прав?

— Мы знаем, что у него был сильный стресс. В этом сомнений нет. Судя по тому, что он тут говорит, отношения с женой у него тоже не очень-то складывались. И если он дошел до глюков… то да, вполне возможно, что он сорвался.

— Листья и деревяшку на чердаке он не вообразил. Разве что они и нам тоже привиделись. Может, у меня и проблемы с головой, но до галлюцинаций я еще не дошел.

— Ребята на форуме говорят, что это не доказательство. Их могла принести птица. Любой нормальный человек бросил бы их в мусорное ведро и забыл.

— А скелеты белок? Их тоже пташки притащили? О дикой природе я знаю не больше, чем Пэт, но что-то я не слышал, чтобы в нашей стране жила птица, которая откусывает головы белкам, ест их мясо и складывает кости в ряд.

Ричи потер шею и посмотрел на экран, на котором медленно крутились геометрические фигуры.

— Скелеты Пэт выбросил. Листья мы видели, это да; доказательства того, что по чердаку бродит опасный зверь, — нет.

Во мне вспыхнула ярость, да так, что челюсти свело.

— Да ладно, сынок. Не знаю, что хранится в твоей холостяцкой квартирке, но если обычный человек сообщит жене, что хочет положить в гардероб пару беличьих скелетов, его ждет неприятный сюрприз — и несколько одиноких ночей на диване. А дети? По-твоему, он хотел, чтобы дети их нашли?

— Я не знаю, чего он хотел. Он вроде бы мечтает доказать жене, что тварь существует, но когда у него появляются весомые улики, он дает задний ход — ах нет, не хочу ее пугать. Ему до смерти хочется увидеть тварь, но когда борец с паразитами предлагает вызвать специалиста — ой нет, деньги на ветер. Он умоляет форум выяснить, что у него там, хочет выложить фотографии пола, засыпанного мукой, фотки листьев, но когда находит скелеты — а на них могли быть следы зубов, — про снимки ни слова. Он ведет себя… — Ричи искоса взглянул на меня. — Может, я и не прав, но он как будто знает, что там ничего нет.

На секунду мне страшно захотелось схватить его за шкирку, оттолкнуть от компьютера и сказать, чтобы он валил обратно в транспортный отдел, а с делом я и сам разберусь. По данным «летунов», брат Пэта Йен ничего не слышал про каких-либо зверей. Его бывшие коллеги по работе, друзья, которые пришли на день рождения Эммы, и те немногие, с кем он еще переписывался, — тоже. Теперь стало ясно почему: Пэт был не в силах рассказать им об этом, боялся, что они отреагируют так же, как все — как посетители форума, жена, Ричи.

— Сынок, ответь на простой вопрос: откуда, по-твоему, взялись скелеты — из воздуха? Не забывай, дератизатор тоже их видел. Так что они существовали не только в воображении Пэта. Я знаю: ты уверен, что у Пэта крыша поехала, но неужели ты всерьез думаешь, что он откусывал головы белкам?

— Я этого не говорил, — ответил Ричи. — Но дератизатора никто, кроме Пэта, не видел. Единственное доказательство того, что он кого-то вызывал, — его сообщение на форуме. А ты сам предупреждал — в Интернете люди врут.

— Ну значит, займемся дератизатором; скажи одному из «летунов»: пусть его разыщет. Для начала нужно позвонить по номерам, которые Пэту назвали на форуме, а если это не поможет, тогда проверим все компании в радиусе ста миль. — При мысли о том, что «летун» будет отрабатывать эту версию, что еще одна пара глаз прочтет переписку на форуме, еще на одном лице появится то же выражение, что и у Ричи, у меня снова напряглись мышцы шеи. — А лучше мы сами этим займемся — прямо завтра с утра.

Ричи подтолкнул мышь пальцем, и на экране опять появилась страница форума.

— Это несложно выяснить, — сказал он.

— Что выяснить?

— Существует ли животное. Пара видеокамер…

— Потому что это так здорово получилось у Пэта?

— У него не было камер, а видеоняни не записывают; зверя он мог обнаружить только в режиме реального времени — когда сам за ними следил. Поставим камеру, настроим ее так, чтобы она круглые сутки снимала все, что происходит… и если на чердаке кто-то есть, через пару дней мы об этом узнаем.

Мне вдруг захотелось самому откусить ему голову.

— Бланк заявки будет выглядеть потрясающе, — съязвил я. — Просим выделить нам ценное оборудование и чудовищно загруженного лаборанта, чтобы одним глазком взглянуть на животное, которое — существует оно в действительности или нет — не имеет никакого отношения к делу.

— О'Келли сказал: если нам что-то нужно…

— Знаю. Он одобрит заявку, но суть не в этом: у нас с тобой сейчас есть определенный кредит доверия, и лично я не хотел бы тратить его на поиски норки. Сходи в зоопарк, черт побери.

Ричи оттолкнул стул от стола и беспокойно закружил по комнате.

— Я сам напишу заявку. Потрачу только свой кредит доверия.

— Ни хрена. Ты выставишь Пэта маньяком, который видит розовых горилл. У нас с тобой договор: валить вину на Пэта только в том случае, если найдем улики.

Ричи развернулся ко мне и хлопнул по чьему-то столу; во все стороны полетели бумаги.

— А как я добуду улики? Если у меня появляется что-то более-менее стоящее, ты бьешь по тормозам…

— Успокойся, детектив. И не ори. Хочешь, чтобы Куигли прибежал выяснять, что случилось?

— Мы договаривались о том, что займемся Пэтом, а не о том, что я периодически буду об этом напоминать, а ты — меня заворачивать. Если улики существуют, как мне их найти?! Ну давай скажи — как?!

— А сейчас мы, по-твоему, чем занимаемся? — Я указал на монитор. — Изучаем жизнь Пэта Спейна. Нет, мы не объявляем всему свету о том, что он подозреваемый. Об этом мы договаривались. Если, по-твоему, это несправедливо по отношению к тебе…

— Нет, на это мне плевать. Это несправедливо по отношению к Конору Бреннану.

Ричи говорил все громче, но я заставил себя не повышать голос.

— Правда? Не понимаю, чем ему поможет видеокамера. Допустим, мы поставим ее и ничего не увидим. Как отсутствие выдр опровергнет признание Бреннана?

— Если ты веришь Пэту, то почему ты против камер? Всего один кадр с норкой, белкой — даже с крысой, и можешь послать меня подальше. Сейчас ты прямо как Пэт — словно знаешь, что там ничего нет.

— Нет, приятель. Мне все равно, есть там кто-то или нет. Если мы никого не найдем, что это докажет? Может, животное спугнули. Может, его убил хищник, может, оно впало в спячку… Даже если его не существовало, это не доказывает вину Пэта. Звуки могли быть вызваны осадкой стен или проблемами с канализацией. Возможно, он просто навоображал бог знает что, и если так, у него действительно был стресс — но нам уже это известно. Однако это не означает, что он убийца.

Ричи не спорил. Он прислонился к столу и прижал пальцы к вискам.

— Тогда мы хоть что-нибудь выясним. Это все, о чем я прошу, — сказал он наконец.

Я почувствовал жжение в желудке — не знаю, из-за спора ли, усталости или мыслей о Дине — и постарался скрыть гримасу.

— Ладно. Пиши заявку. Мне пора бежать, но я подпишу ее перед уходом — лучше, если она будет от нас обоих. Стриптизерш не заказывай.

— Я делаю все, что в моих силах, — ответил Ричи, и какая-то нота в его голосе заставила меня насторожиться. Это был голос одинокого существа, умоляющего о помощи. — Я пытаюсь сделать так, чтобы все было правильно. Видит Бог, я стараюсь изо всех сил.

Каждый новичок полагает, что от исхода его дела зависит судьба Вселенной. Однако у меня не было времени успокаивать Ричи, особенно сейчас, когда Дина где-то бродит, излучая свет словно дискотечный зеркальный шар и привлекая хищников в радиусе десятка миль.

— Знаю, — ответил я. — У тебя хорошо получается. Как следует проверь правописание — начальник к нему сильно придирается.

— Ага. Ладно.

— А мы тем временем перешлем ссылку как-бишь-его, нашему доктору Айболиту — возможно, он заметит что-нибудь интересное. Я поручу Киерану проверить учетную запись Пэта на форуме — выясним, обменивался ли он с кем-нибудь личными сообщениями. И еще нам нужно найти следующий форум, на который он отправился.

— Следующего может и не быть. Он уже побывал на двух, и ни один из них не помог. Возможно, Пэт сдался.

— Нет, не сдался. — Конусы и параболы элегантно двигались по экрану моего компьютера, заезжали друг на друга, складывались и разворачивались, чтобы снова начать свой медленный танец. — Пэт был в отчаянной ситуации. Это можно понимать как угодно — если хочешь, считай, что у него ехала крыша, однако факт остается фактом: ему нужна была помощь. Он продолжил бы поиски в Интернете, ведь больше ему идти было некуда.

* * *

Поручив Ричи написать заявку, я вызвал в памяти список мест, где может быть Дина, составленный по опыту прошлого раза, позапрошлого, позапозапрошлого и так далее: квартиры ее бывших, пабы, в которых ей симпатизировали бармены, дешевые клубы, где за шестьдесят евро можно довольно долго выжигать себе мозг. Я знал, что все это бессмысленно: Дина, вполне возможно, села на автобус до Голуэя, так как увидела про него документальный фильм, или же очаровала какого-нибудь парня и пошла к нему, прельстившись обещанием кое-что показать. Однако выбора у меня не было. В чемоданчике еще оставались кофеиновые таблетки; парочка таблеток, душ, сандвич — и можно отправляться. Холодный голосок в моей голове говорил, что я слишком стар и слишком устал для подобных приключений, однако мне удалось его заглушить.

Вставляя ключ в замочную скважину своей квартиры, я все еще перебирал в голове адреса, планировал кратчайший маршрут и потому не сразу сообразил, что дверь не заперта.

Целую минуту я простоял в коридоре прислушиваясь. Ничего. Затем поставил чемоданчик, расстегнул кобуру и распахнул дверь.

В полутемной гостиной негромко играл «Затонувший собор» Дебюсси; от стенок бокалов отражался свет свечей, заставляя темно-красное вино сиять. На секунду у меня перехватило дыхание, я не мог поверить своим глазам. «Лора», — подумал я. Затем Дина опустила ноги с дивана и потянулась за бокалом.

— Привет, — сказала она. — Наконец-то, черт возьми.

Мое сердце колотилось где-то в горле.

— Какого хрена?!

— О боже, Майк, расслабься. Что это — пистолет?

Застегнуть кобуру удалось только со второго раза.

— Как ты сюда проникла?

— А ты кто — Рэмбо? Палку не перегибаешь?

— Ох, Дина, я чуть в штаны не наложил.

— Направить пушку на собственную сестру! А я-то думала, ты будешь рад меня видеть.

Гримаса недовольства была притворной, однако блеск в глазах предупреждал, чтобы я вел себя осторожно.

— Я рад. — Наконец мне удалось заговорить нормальным тоном. — Просто не ждал тебя. Как ты вошла?

Дина лукаво усмехнулась и засунула руку в карман кардигана; он весело звякнул.

— У Джери есть ключи от твоей квартиры — а если честно, то и от всего Дублина. Наша маленькая мисс Надежность — ой, прошу прощения, миссис Надежность — именно тот человек, кому стоит оставлять ключи, на тот случай если тебя ограбят, пока ты в отпуске, верно? Если бы ты решил придумать человека, у которого были бы все ключи, он ведь был бы точь-в-точь как Джери, да? Ох, ты бы умер от смеха: все они висят в ряд на крючках в чулане — с аккуратно подписанными ярлычками. При желании я могла бы ограбить полрайона.

— Джери сходит с ума от беспокойства. Да мы оба волновались.

— Ну да, а зачем еще я сюда пришла? Чтобы тебя развеселить. Вчера ты выглядел таким расстроенным; клянусь, будь у меня кредитка, я бы заказала тебе девочку. — Она протянула мне второй бокал. — Держи. Вместо девочки я принесла вот это.

Вино либо куплено на деньги Шейлы, либо украдено: Дина постоянно стремится напоить меня краденым вином, накормить печеньями с гашишем, прокатить на машине очередного бойфренда, за которую не уплачены налоги.

— Так что садись и пей. Я нервничаю, когда ты так нависаешь.

Ноги у меня все еще дрожали после всплеска адреналина, надежды и облегчения. Я взял чемоданчик и закрыл дверь.

— Почему ты не у Джери?

— Потому что у Джери тоска смертная. Сколько я провела там — день? И за это время узнала каждую подробность из жизни Шейлы, Колма и как-там-его. Я смотрю на нее, и мне трубы перевязать хочется. Садись.

Чем быстрее я отправлю ее к Джери, тем больше смогу поспать, но если не поблагодарить ее за этот маленький спектакль, она взорвется и бог знает когда придет в себя. Я упал в кресло; оно заботливо окружило меня, и мне показалось, что больше я уже не встану. Дина оперлась о кофейный столик и протянула мне бокал с вином.

— Держи. Уверена, Джери думает, что мой труп уже лежит в канаве.

— И ее нельзя винить.

— Я бы и не вышла, если бы мне не было так хреново. О Боже, мне так жаль Шейлу, а тебе? Если она идет в гости, то наверняка должна каждые полчаса звонить Джери, иначе та подумает, что дочь продали в рабство.

Дина всегда умела меня рассмешить — даже когда я изо всех сил пытаюсь быть серьезным.

— Значит, все это в мою честь? Один день вместе с Джери, и ты уже оценила меня по достоинству?

Она снова устроилась в уголке дивана и пожала плечами:

— Это в честь того, что мне нравится делать тебе приятное. После того как вы с Лорой расстались, о тебе никто не заботится.

— Дина, у меня все хорошо.

— Каждому нужно, чтобы о нем заботились Скажи, кто в последний раз о тебе заботился?

Я вспомнил, как Ричи протягивает мне стаканчик с кофе, как защищает меня от нападок Куигли.

— Мой напарник.

Дина вскинула брови:

— Серьезно? Я думала, он младенчик, которому еще попку надо подтирать. Наверное, он просто к тебе подлизывался.

— Нет, он хороший, — возразил я и почувствовал, как от этих слов по телу разлилось тепло. Другие стажеры не стали бы спорить со мной из-за камеры; если бы я сказал «нет», разговор был бы закончен. Внезапно тот спор показался мне подарком судьбы, одной из тех перебранок, которые напарники устраивают каждую неделю на протяжении двадцати лет.

— Хм… Ну хорошо. — Дина подлила себе еще вина.

— Отличное вино, — сказал я почти искренне. — Спасибо, Дина.

— Знаю, что отличное. Так почему не пьешь? Боишься, что я тебя отравлю? — Она ухмыльнулась, обнажив белые кошачьи зубки. — Ты слишком плохо обо мне думаешь: я бы не стала действовать столь очевидно.

Я улыбнулся в ответ:

— Наверняка ты подошла бы к делу творчески. Однако сегодня нажираться мне нельзя — утром на работу.

Дина закатила глаза:

— О Боже, начинается. Работа-работа-работа… Тошно — сил нет. Возьми отгул, да и все.

— Все не так просто.

— Да ладно. Давай сделай это. Займемся чем-нибудь приятным. Музей восковых фигур снова открылся — ты знаешь, что я ни разу в жизни в нем не была?

Я уже чувствовал, что наш разговор ни к чему хорошему не приведет.

— Я бы с удовольствием, но придется подождать до следующей недели. Завтра мне нужно спозаранку ехать в офис, и день обещает быть долгим. — Я отпил вина, поднял бокал к свету. — Чудесно. Допьем бутылку, а затем я отвезу тебя к Джери. Да, с ней скучно, но она старается, так что будь снисходительна, ладно?

— Почему ты не можешь взять отгул? — спросила Дина, пропустив мои слова мимо ушей. — Уверена, у тебя отпускных уже, наверное, целый год накопился. Ты же ни разу не брал отгул. Да и что тебе сделают — уволят?

Теплое чувство быстро исчезло.

— Мы взяли одного парня, и до утра воскресенья я должен либо предъявить ему обвинение, либо отпустить, так что дорога каждая минута, которую можно потратить на дело. Извини, солнышко, но музею придется подождать.

— Дело. — Лицо Дины окаменело. — Та история про Брокен-Харбор?

Отрицать не было смысла.

— Да.

— Я думала, ты с кем-нибудь поменяешься.

— Это невозможно.

— Почему?

— Потому что так не делается. Вот разберусь с делами, и сразу пойдем в музей, хорошо?

— К черту музей. Я лучше выколю себе глаза, чем буду смотреть на дурацкую куклу Ронана Китинга.

— Тогда займемся чем-нибудь еще — на твой выбор.

Дина подтолкнула ко мне бутылку носком сапога.

— Выпей еще.

Мой бокал по-прежнему был полон.

— Спасибо, но мне хватит. Я должен отвезти тебя к Джери.

Дина постучала ногтем по краю бокала, и тот резко, монотонно зазвенел.

— Джери каждое утро приносят газеты, — сказала она, глядя меня из-под челки. — Разумеется. Так что я их читаю.

— Угу. — Я подавил в себе гнев. Джери должна была обратить на это внимание, однако у нее полно дел, а Дина весьма изворотлива.

— И на что сейчас похож Брокен-Харбор? На фотографии он выглядел хреново.

— Так и есть. Кто-то начал там строить симпатичный городок, однако так и не закончил — и теперь уже вряд ли достроит. Жителям там не нравится.

Дина поболтала пальцем в бокале с вином.

— И кому только пришла в голову такая бредовая идея.

— Застройщики не знали, что так все обернется.

— Нет, знали, я уверена — или им наплевать, но я не об этом. Бредовая затея — переселять людей в Брокен-Харбор. Я уж лучше на свалке бы жила.

— Не понимаю, что плохого в позитивном мышлении. Может, для тебя это недостаточно круто…

— Где тут позитив? Вам с Джери было хорошо: вы могли тусоваться с друзьями, — а мне приходилось торчать с мамой и папой, копаться в песке и притворяться, что я люблю плескаться в воде, хотя я чуть обморожение не получила.

— Ну, в последний раз тебе было только пять, — сказал я, тщательно подбирая слова. — Ты много об этом помнишь?

Голубые глаза Дины вспыхнули под челкой.

— Я помню, что это был отстой. Жуткое местечко. Мне постоянно казалось, что холмы пялятся на меня и что кто-то ползет по шее. Мне хотелось… — Она хлопнула себя по шее — злое, рефлекторное движение, которое заставило меня содрогнуться. — Боже мой, и еще этот шум. Море, ветер, чайки и все эти странные звуки… Почти каждую ночь мне снились кошмары о том, что какое-то морское чудовище просунуло щупальца в окно фургона и душит меня. Я готова поспорить, что при строительстве этого вонючего городка не обошлось без жертв — прямо как у «Титаника».

— А мне казалось, что тебе нравилось в Брокен-Харборе, что ты приятно проводила время.

— Ничего подобного — тебе просто хочется так думать. — Дина скривилась, на секунду став почти уродливой. — Единственный плюс заключался в том, что маме там было хорошо. И смотри, к чему это привело.

Наступило молчание — такое острое, что об него можно было порезаться. Еще немного, и я бы забыл о своих планах и просто бы пил и нахваливал вино. Не знаю, наверное, так и следовало сделать — но я не мог.

— Ты говоришь так, словно у тебя уже тогда возникли проблемы.

— Ты имеешь в виду, что я уже тогда была сумасшедшей?

— Если хочешь так считать, ладно. Когда мы ездили в Брокен-Харбор, ты была счастливым, нормальным ребенком. Может, в жизни у тебя и случались неприятности, но в целом все было хорошо.

Я должен был услышать, как она это скажет.

— Никогда я не была нормальной, — сказала Дина. — Однажды я — такая очаровашка, с ведерком, совочком и так далее — копала яму в песке, и на дне увидела лицо. Похожее на человеческое, все такое сплюснутое — оно корчило гримасы, словно пыталось очистить от песка глаза и рот. Я завопила, но когда мама прибежала на шум, лицо уже исчезло. И это было не только в Брокен-Харборе. Однажды я сидела в своей комнате, и…

Я больше не мог этого выносить.

— Богатое воображение и безумие — совсем разные вещи. Все дети что-нибудь придумывают. И только после смерти мамы…

— Нет, Майк, не только. Ты просто вечно списывал это на детское воображение, но так было всегда, и смерть мамы тут ни при чем.

— Ну… — начал я и внезапно почувствовал себя очень странно — мозг вздрагивал, как город во время землетрясения. — Ну, значит, на тебя повлияла не только смерть мамы. У нее ведь часто возникали приступы депрессии, с самого твоего рождения. Мы делали все, чтобы скрыть это от тебя, но дети же все чувствуют. Может, было бы лучше, если бы мы не пытались…

— Да, вы делали все, что могли, и у вас прекрасно получалось. По-моему, я никогда и не беспокоилась насчет мамы. Да, я знала, что иногда она болеет или ей грустно, однако понятия не имела о том, что это очень серьезно. И я не поэтому такая. Ты постоянно пытаешься меня организовать, аккуратно подшить в архив — а я, черт побери, не одно из твоих дел.

— Я не пытаюсь тебя организовать. — Голос мой звучал спокойно, словно его воспроизводил некий искусственный источник, находящийся где-то далеко. В сознании, как искры, вспыхивали обрывки воспоминаний: четырехлетняя Дина в ванне орет будто резаная, цепляясь за маму, потому что бутылка с шампунем на нее зашипела. Я тогда думал, что она просто хочет избежать мытья головы. Дина между мною и Джери на заднем сиденье машины сражается с ремнем безопасности и с ужасным стоном грызет пальцы — да так, что они все в ранках и синяках. Почему она так делала, я даже и не помню.

— И разумеется, это из-за мамы. А из-за чего еще? Клянусь, тебя никогда не морили голодом, не били — даже по попе ни разу не шлепали. Мы все тебя любили. Так из-за чего это все, если не из-за мамы?

— Никакой причины нет. Вот это и называется «организовывать» — я сумасшедшая не из-за чего-то. Я просто такая.

Голос у нее был ясный, спокойный и прозаичный; она смотрела на меня, и во взгляде я прочитал нечто похожее на сострадание. Я сказал себе, что связь Дины с реальностью в лучшем случае непрочная и что если бы она осознавала причины своего безумия, то не была бы безумной.

— Я знаю, ты не хочешь так думать, — сказала она.

Мне показалось, что моя грудь — шарик, наполненный гелием; она опасно раскачивала меня из стороны в сторону.

— Если ты веришь, что все это происходит с тобой без причины, то как можешь с этим жить?

Дина пожала плечами:

— Я просто живу. А как ты живешь, если выдался плохой день?

Потеряв интерес к разговору, она снова забилась в угол дивана и принялась пить вино.

Я вздохнул:

— Пытаюсь понять, почему день плох и как его исправить. Фокусируюсь на позитиве.

— Точно. Но если в Брокен-Харборе было так замечательно, если у тебя столько прекрасных воспоминаний и все такое позитивное, то почему поездки туда рушат тебе мозг?

— Я так не говорил.

— Да и не требуется. Тебе не стоит заниматься этим делом.

Старый спор на хорошо знакомую тему и огонек в глазах Дины — все это показалось мне спасением.

— Дина, я расследую дело об убийстве, а раньше работал над десятками подобных ему. В нем нет ничего особенного — за исключением места.

— Место-место-место! Ты кто у нас — риелтор? Это место плохо на тебя действует. В прошлый раз я с одного взгляда поняла, что все неправильно, — у тебя был странный, горелый запах. Посмотри на себя в зеркало — ты выглядишь так, словно кто-то насрал тебе на макушку, а дерьмо поджег. С этим делом ты головой двинешься. Позвони завтра на работу и откажись от него.

В ту секунду я едва ее не послал, и меня самого поразило, как внезапно нахлынули эти жесткие слова. За всю свою жизнь я ни разу не говорил Дине ничего подобного.

— Дело я не отдам, — сказал я наконец, убедившись в том, что в голос не просочится и намека на гнев. — Не сомневаюсь, что вид у меня хреновый, но это потому, что я страшно устал. Если хочешь мне помочь, оставайся у Джери.

— Не могу. Я беспокоюсь за тебя. Когда ты там, то каждую секунду думаешь про то место. Я чувствую, что тебе от этого плохо. Вот почему я пришла.

Ирония была настолько мощная, что я чуть не завыл от смеха, однако Дина была настроена смертельно серьезно: выпрямившись и поджав под себя ноги, она твердо намеревалась отстаивать свою позицию.

— Я в порядке. Спасибо за заботу, но это ни к чему. Честно.

— Нет, к чему. Ты такой же псих, как и я, только лучше это скрываешь.

— Мне казалось, что я достаточно поработал над собой, и поэтому теперь уже не псих, но, быть может, ты права. В любом случае я вполне способен разобраться с этим делом.

— Нет. Ни в коем случае. Ты считаешь себя сильным и поэтому обожаешь, когда я съезжаю с катушек — ведь в этот момент ты чувствуешь себя Идеальным Мужчиной. Но все это ерунда. Думаю, в плохие дни тебе хочется, чтобы я появилась на пороге, ведь тогда тебе станет лучше.

Самое ужасное в разговорах с Диной то, что ее слова все равно жалят — даже когда она несет околесицу, даже когда ты знаешь, что с тобой говорит темный, покрытый язвами уголок ее сознания.

— Надеюсь, ты понимаешь, что это неправда. Я бы отрезал себе руку, если бы это тебе помогло.

Она откинулась назад и задумалась:

— Правда?

— Угу.

— О-о, — протянула Дина скорее с признательностью, нежели с иронией. Она распласталась на диване и закинула ноги на валик.

— Мне плохо, — сказала она. — После газет все снова звучит странно. Я спустила воду в туалете, и она шуршала словно попкорн.

— Неудивительно. Вот почему мы должны отправить тебя обратно к Джери. Если тебе хреново, нужно, чтобы кто-то был рядом.

— Я хочу, чтобы рядом был ты. Если со мной Джери, то я мечтаю разбить себе голову о кирпич. Еще один день вместе с ней, и я это сделаю.

Когда общаешься с Диной, на такую роскошь, как гиперболы, рассчитывать не приходится.

— Ну, значит, найди способ не обращать на нее внимания. Дыши глубоко. Читай. Я одолжу тебе айпод, и тогда ты сможешь полностью от нее изолироваться. Если мои предпочтения в музыке тебе не нравятся, загрузим другую.

— Мне нельзя носить наушники — иначе я не могу отличить, где музыка, а где голоса в моей голове.

Она принялась постукивать каблучком по стенке дивана, отбивая нескончаемый, раздражающий ритм, который вступал в полный диссонанс с текучей мелодией Дебюсси.

— Тогда я одолжу тебе хорошую книгу. Выбирай.

— Я не хочу хорошую книгу, не хочу комплект DVD, не хочу выпить чашечку чаю или почитать журнал про судоку. Мне нужен ты.

Я подумал о Ричи, который сидит за столом, грызет ноготь и проверяет орфографию в своей заявке, о Дженни на больничной койке, об отчаянии в ее голосе, о ее бесконечных кошмарах, о Пэте, выпотрошенном словно дикий зверь, о том, что он лежит в одном из ящиков Купера и ждет, что я избавлю его от клейма убийцы своих собственных детей, слишком маленьких, чтобы даже понять, что такое смерть. Во мне снова поднялась волна гнева.

— Знаю. Но другим я сейчас нужен больше.

— Ты хочешь сказать, что дело о Брокен-Харборе важнее твоей семьи. Вот что ты имеешь в виду. И ты даже не понимаешь, насколько это мерзко, да? Ни один нормальный парень так бы не сказал, никто бы не сказал, если бы только не был одержим какой-то адской дырой, которая накачивает в его мозг дерьмо. Ты, черт побери, прекрасно знаешь — если отправить меня к Джери, я сойду с ума от ее занудства и сбегу, а потом она будет психовать. Но тебе же до лампочки, да? Ты все равно меня туда ушлешь.

— Дина, у меня нет времени все это расхлебывать. У меня пятьдесят с небольшим часов на то, чтобы предъявить обвинение. Затем я сделаю все, что ты хочешь: на рассвете заберу тебя из дома Джери, пойду с тобой в любой музей, но до тех пор ты не центр моей вселенной.

Дина оперлась на локти и уставилась на меня — прежде она не слышала этих стальных нот в моем голосе, и теперь у нее было такое выражение лица, словно она получила пощечину. От этого шар у меня в груди раздулся еще больше, и на секунду я с ужасом поймал себя на том, что вот-вот расхохочусь.

— Скажи мне вот что… — Ее глаза сузились; она решила перейти к боевым действиям. — Ты когда-нибудь мечтал о моей смерти? Например, если мне становится плохо в неподходящий момент — вот как сейчас. Тебе не хочется, чтобы я сдохла? Ты не мечтаешь о том, чтобы однажды утром кто-нибудь позвонил тебе и сказал: «Мне так жаль, сэр, но вашу сестру только что расплющил поезд»?

— Разумеется, я не хочу твоей смерти. Я надеюсь, что ты позвонишь мне утром и скажешь: «Знаешь что, Майк? Ты был прав — Джери действительно не относится к числу пыток, запрещенных Женевской конвенцией. Каким-то образом мне удалось выжить…»

— Тогда почему ты ведешь тебя так? Нет, на самом деле, я уверена — ты не хочешь, чтобы меня сбил поезд. Тебе нужна аккуратная смерть, симпатичная такая, верно? На что ты надеешься? Что я повешусь или отравлюсь таблетками…

Смеяться мне уже расхотелось; рука стиснула бокал, и я испугался, что раздавлю его.

— Не будь дурой. Я веду себя так, потому что хочу, чтобы ты умела держать себя в руках — ровно настолько, чтобы провести с Джери всего два, мать их, дня. Неужели это так сложно?

— А почему я должна это делать? Это что, какой-то идиотский способ перевернуть страницу и жить дальше? Ты закроешь это дело и тем самым компенсируешь то, что стало с мамой? Если так, тогда я тебя ненавижу. Да я сейчас облюю весь твой диван…

— Дело никак не связано с ней. Большего идиотизма я в жизни не слышал. Если ты не в состоянии сказать что-нибудь разумное, тогда заткни пасть.

Я не выходил из себя с тех самых пор, как был подростком, и уж совершенно точно не злился на Дину, и ощущение от этого было почти такое же, как от гонки по шоссе после шести рюмок водки: смертельно опасное и восхитительное. Дина села, наклонилась через столик и ткнула пальцем в мою сторону.

— Видишь? Об этом я и говорю. Вот что с тобой делает это расследование. Ты никогда не злился на меня, а теперь посмотри, нет, ты только посмотри, в каком ты состоянии. Хочешь меня ударить, да? Давай скажи, как сильно ты хочешь…

Она была права — я действительно хотел дать ей пощечину. И понимал, что останусь с ней, даже если ударю ее, — и что она тоже это знала. Я очень осторожно поставил бокал на столик.

— Нет, я тебя не ударю.

— Валяй, не стесняйся. Какая разница? Если забросишь меня в адский дом Джери, я убегу, а значит, не смогу прийти к тебе, не смогу сдерживаться — и, в конце концов, брошусь в реку. Это чем лучше? — Она наполовину перелезла через столик, и ее лицо было уже в пределах досягаемости. — Но ты даже разочек мне не влепишь, ведь ты такой охренительно примерный: Боже упаси, чтобы ты хоть раз почувствовал себя злодеем. Вот позволить мне прыгнуть с моста — это нормально, это просто…

У меня вырвалось что-то среднее между смехом и воплем.

— Господи Исусе! Ты даже не представляешь, как я устал выслушивать такое. Думаешь, это тебя тошнит? А как насчет меня? Это ведь мне каждый раз приходится расхлебывать дерьмо. «Если не пойдешь со мной в Музей восковых фигур, я покончу с собой. Если не поможешь мне перевезти вещи из квартиры в четыре часа утра, я покончу с собой. Если не проведешь со мной вечер, выслушивая мои жалобы, вместо того чтобы спасать отношения с женой, я покончу с собой». Я знаю, что сам виноват. Я знаю, что всегда уступал, как только ты заводила эту волынку, но сейчас я говорю «нет». Хочешь убить себя? Действуй. Не хочешь — не надо. Тебе решать. Я тут ни на что не влияю — так что, блин, не переваливай на меня свои проблемы.

Дина уставилась на меня, раскрыв рот. Мое сердце колотилось о ребра, и я едва мог дышать. Она бросила бокал на пол — он отскочил от ковра и укатился, и вино хлынуло из него красной дугой словно кровь. Затем Дина встала и пошла к двери, по пути подобрав свою сумку. Она сознательно задела бедром мое плечо — надеялась, что я схвачу ее, заставлю остаться. Я не пошевелился.

В дверях она бросила:

— Скажи на работе, чтобы они от тебя отстали. Если не найдешь меня до завтрашнего вечера, то пожалеешь.

Я не обернулся. Минуту спустя хлопнула входная дверь; я услышал, как Дина пнула ее, а затем бросилась по коридору. Я очень долго сидел не двигаясь, сжимая ручки кресла, чтобы не дрожали руки, и слушал, как грохочет сердце и шипят динамики, из которых уже не лился Дебюсси. Я ждал, что снова услышу шаги Дины.

Мать едва не забрала Дину с собой. В самую последнюю ночь в Брокен-Харборе, где-то в начале второго она разбудила Дину, выскользнула из фургона и направилась к берегу. Я знаю это, потому что в полночь я, задыхаясь от волнения, вернулся из дюн, где мы с Амелией лежали под небом, похожим на огромную черную чашу, полную звезд. И приоткрыв дверь фургона, увидел в полосе лунного света всех четверых, закутанных в одеяла. Джери похрапывала, а Дина, что-то пробормотав, повернулась на другой бок, когда я, не раздеваясь, лег на кровать. Я дал денег одному из взрослых парней, чтобы тот купил нам сидра, так что был еще наполовину пьян, но прошло не меньше часа, прежде чем во мне утихло это чувство потрясенного восхищения и я смог заснуть.

Несколько часов спустя я проснулся — хотел убедиться, что это не сон. Дверь была открыта, фургон наполняли лунный свет и шум океана — и две кровати были пусты. На столе лежала записка. О чем в ней говорилось, я не помню; возможно, ее забрала полиция, так что теперь она в архиве, но искать ее я не буду. Я запомнил только постскриптум: «Дина слишком мала, она не сможет жить без мамы».

Мы знали, где искать: мама обожала море. Пока я отсутствовал, побережье полностью изменилось, а море превратилось в воющее, мрачное существо. Ревел ветер, на луну наползали тучи; острые ракушки впивались в мои босые ноги, но я бежал, не чувствуя боли. Рядом со мной задыхающаяся Джери; отец в развевающейся пижаме бросается в море, размахивая руками, — нелепое бледное чучело. Он кричал: «Энни, Энни, Энни!» — однако его не было слышно за шумом ветра и прибоя. Мы вцепились в его рукава словно малые дети.

— Папа! Папа, я приведу кого-нибудь! — крикнул я ему в ухо.

Он выкрутил мне руку — а ведь он ни разу не делал больно ни одному из нас.

— Нет! — заревел он. — Не смей никого вести!

Глаза у него побелели. Через много лет я понял: он еще надеялся найти их живыми, он спасал ее ото всех, кто мог бы ее забрать.

Поэтому мы искали в одиночку. За ревом ветра и прибоя никто не слышал, как мы кричим: «Мама, Энни, Дина, мама, мама, мама!» Джеральдина осталась на берегу; она бегала по дюнам, раздвигая заросли травы. Я вслед за отцом зашел по пояс в воду. Когда ноги онемели, стало проще идти.

Остаток ночи — я так и не понял, почему она длилась так долго, значительно дольше, чем мы могли пережить, — я боролся с течением и вслепую пытался нащупать что-то в волнах. Один раз пальцы в чем-то запутались, и я завопил, подумав, что поймал кого-то из них за волосы, однако вытащил из воды огромный комок водорослей, похожий на отрубленную голову. Они обвили мои запястья, цеплялись за них, когда я пытался отбросить комок подальше. Чуть позже я заметил, что холодная лента водорослей по-прежнему обвивает мою шею.

Когда заря окрасила мир в унылый серый цвет, Джеральдина нашла Дину, которая, словно кролик, зарылась головой вперед в заросли песчаного тростника. Ее руки по локоть ушли в песок. Джери отгибала длинные стебли, один за другим, и отбрасывала пригоршни песка, одну за другой, словно освобождая хрупкий предмет, который может в любую секунду расколоться. Наконец Дина снова села на песке, дрожа от холода. Ее взгляд сфокусировался на Джеральдине.

— Джери, — сказала она. — Мне снились плохие сны.

Потом она увидела, где находится, и завопила.

Отец отказывался уходить с берега, и в конце концов я завернул Дину в свою майку, тяжелую от холодной воды, так что Дина задрожала еще сильнее, взвалил ее на плечо и отнес обратно в фургон. Джеральдина ковыляла рядом, придерживая сестру, когда мои руки начинали скользить.

Дина была холодная как рыба и вся покрыта песком. Мы стащили с нее ночную рубашку и завернули во все, что смогли найти из теплых вещей. Кардиганы все еще пахли мамой — возможно, поэтому Дина взвизгнула как щенок, которого пнули, или потому, что наши неуклюжие руки причинили ей боль. Джеральдина разделась догола, словно меня там и не было, залезла с Диной в кровать и накрыла их обеих с головой одеялом. Я пошел за помощью.

Обитатели других фургонов уже начали просыпаться. Женщина в летнем платье наполняла чайник из крана; вокруг нее плясала пара малышей, обливая друг друга водой и захлебываясь хохотом. Мой отец бессильно упал на песок и смотрел на солнце, которое вставало над морем.

Мы с Джери были с головы до ног покрыты порезами и царапинами. Самые серьезные из них обработали врачи «Скорой» — один медик присвистнул, увидев мои ноги, и почему он так сделал, я понял значительно позже. Дину увезли в больницу, однако после обследования выяснилось, что она не пострадала, если не считать небольшого переохлаждения. Врачи разрешили нам с Джери забрать ее домой и ухаживать за ней до тех пор, пока они не отпустят отца, — хотели убедиться в том, что он «не выкинет какую-нибудь глупость». Мы сказали им, что нам помогут тетушки, имена которых выдумали на ходу.

Две недели спустя какие-то корнуоллские рыбаки выловили мамино платье. Его опознал я: отец не вставал с постели, и я не мог допустить, чтобы платье видела Джери. Это было лучшее мамино летнее платье из кремового шелка с зелеными цветами — она долго на него копила. Когда мы отдыхали в Брокен-Харборе, мама надевала его к мессе, а затем к воскресному обеду в «Линче». В нем она была похожа на балерину, на смеющуюся и приподнявшуюся на цыпочках девочку со старой открытки. Когда я увидел его на столе в полицейском участке, оно было покрыто зелеными и коричневыми полосами — их оставили безымянные существа, которые вплетались в него, трогали, ласкали его, помогали ему в пути. Я бы и не узнал его, если бы мы с Джери не заметили, что оно исчезло.

Вот что услышала по радио Дина в тот день, когда я получил это дело: «Смерть, Брокен-Харбор, тело найдено, на месте происшествия работает криминалист». То, что это практически невозможно, ей бы и в голову не пришло: законы логики и вероятности, все эти аккуратные линии разметки и катафоты, которые позволяют нам не слететь с трассы в плохую погоду, для Дины ничего не значат. Ее разум попал в аварию, превратился в треск костра и бессмысленное бормотание, и она пришла ко мне.

Она так и не рассказала нам про события той ночи. Мы с Джери тысячу раз пытались застать ее врасплох — спрашивали, когда она начинала засыпать перед телевизором или погружалась в мечты, глядя в окно машины. Однако она отвечала только одно: «Мне приснились плохие сны», — и взгляд ее голубых глаз уходил в никуда.

Когда ей исполнилось тринадцать или четырнадцать, мы стали понимать — постепенно и практически не удивляясь, — что с ней что-то не так. Были ночи, когда она до зари сидела на моей кровати или на кровати Джери, без умолку болтая и злясь на нас за то, что мы не стараемся ее понять. Были дни, когда нам звонили из школы и говорили, что она в ужасе смотрит по сторонам, словно ее одноклассники и учителя превратились в бессмысленные пятна. На ее руках появились шрамы от ногтей. Я всегда считал, что это последствия той ночи — что она так и осталась с Диной и теперь постепенно разъедает ее разум. А в чем еще могла быть причина?

«Нет никакой причины». У меня снова закружилась голова; я представил себе взлетающие воздушные шары, взрывающиеся в разреженном воздухе под давлением собственной невесомости.

Время от времени в коридоре раздавались шаги, однако у моей двери никто не остановился. Дважды звонила Джери, но я не ответил. Наконец я встал, взял рулон бумажных полотенец и, как мог, вытер вино с ковра, а затем посыпал пятно солью. Остатки вина я вылил в раковину, бросил бутылку в мусорное ведро и вымыл бокалы. Затем нашел клейкую ленту и маникюрные ножницы и, усевшись на полу в гостиной, стал вклеивать страницы обратно в книги, пока гора испорченных книг не превратилась в аккуратную стопку отреставрированных, которые можно поставить обратно на полки — в алфавитном порядке.

15

Я лег на диване, чтобы услышать самый легкий скрежет ключа в замке. В ту ночь я нашел Дину четыре или пять раз: она спала, свернувшись клубочком, на пороге отцовского дома; визжала и хохотала на вечеринке, пока вокруг под звуки безумных барабанов танцевали босоногие люди; широко раскрыв глаза и рот, с развевающимися волосами, лежала под тусклой пленкой воды в ванне. Каждый раз я просыпался уже на полпути к двери.

Мы и раньше ссорились, когда у Дины бывали плохие дни, пусть и не так, как сейчас: время от времени какая-то, казалось бы, невинная фраза заставляла ее в ярости броситься к выходу. По дороге Дина в меня чем-нибудь швыряла. Я всегда бежал за ней и ловил через несколько секунд — обычно она поджидала меня на улице. Но даже в тех редких случаях, когда она от меня ускользала или сопротивлялась так яростно и шумно, что я сдавался (опасаясь, что кто-нибудь вызовет полицию и она окажется в психушке), я следил за ней, искал, звонил и посылал эсэмэски — до тех пор пока мне не удавалось найти ее и отправить к себе домой или к Джери. В глубине души она хотела только этого — чтобы ее нашли и отвели домой.

Я встал рано, принял душ, побрился, позавтракал и выпил огромное количество кофе. Дине я не звонил. Четыре раза я начинал набирать эсэмэску, но каждый раз удалял. По дороге на работу я не заехал к ней домой, я не вытягивал шею, разглядывая каждую худую брюнетку: если я нужен Дине, она знает, где меня искать. От такой смелости у меня перехватило дыхание, и мне даже показалось, что у меня дрожат руки, но, опустив взгляд, я увидел, что они крепко держат руль.

Ричи уже сидел за своим столом, прижав к уху трубку. Из нее доносилась веселая музыка — настолько громкая, что даже я ее слышал.

— Компании, занимающиеся дератизацией, — сказал он, кивая на распечатку перед собой. — Звонил по всем номерам, которые Пэт получил на форуме, — без толку. А вот тут все дератизаторы Ленстера; посмотрим, может, что и всплывет.

Я сел и взял свой телефон.

— Если ничего не найдешь, это не значит, что искать нечего: сейчас многие работают без договора. Если человек не сообщил о контракте в налоговую, думаешь, он расскажет об этом нам?

Ричи начал что-то отвечать, но тут музыка стихла, и он развернулся к своему столу.

— Доброе утро, говорит детектив Ричард Курран. Мне нужны сведения…

От Дины никаких сообщений — правда, я на это и не рассчитывал, ведь она даже не знала моего рабочего номера. Одно сообщение от доктора Айболита с дредами: он прочитал форум садоводов и проникся: «Ух ты, вот это жесть, да?» По его словам, скелеты могла уложить в ряд норка, однако мысль о брошенном экзотическом звере — это тоже суперкруто: в стране полно парней, которые провезли бы контрабандой росомаху, а о проблемах ее содержания стали бы думать позже. Айболит собирался побродить по Брайанстауну в выходные в поисках «чего-нибудь интересного». Еще одно сообщение от Киерана: в восемь часов утра пятницы он уже наполнял свой мир драм-энд-бэйсом. Киеран просил ему перезвонить.

Ричи повесил трубку, покачал головой и стал набирать новый номер. Я позвонил Киерану.

— Друг апачей! Секунду. — Пауза; уровень громкости уменьшился настолько, чтобы Киерану практически не приходилось кричать. — Я проверил учетную запись «Просто_Пэта» на форуме садоводов: никаких личных сообщений, ни отправленных, ни полученных. Возможно, он их удалил, но чтобы в этом убедиться, нужно отправить судебный запрос владельцам сайта. Фактически именно поэтому я и позвонил — сказать, что мы в тупике. Программа восстановления данных завершила работу, и мы изучили все, что она нам выдала. В памяти компьютера больше нет никаких сообщений про горностаев или еще кого. Фактически самое интересное из того, что у нас есть, — это письмо, которое прислал Дженни какой-то идиот: мол, некие неграждане похитили ребенка в торговом центре и обрезали ему волосы в туалете. Да и оно интересно только потому, что это самый старый городской миф в мире, — неужели люди по-прежнему в него верят? Если вы действительно хотите узнать, кто жил на чердаке, и вам кажется, что парень рассказал про это в сети, то вам теперь нужно обратиться к его провайдеру и молить Бога, что информация о сайтах, которые посещала жертва, сохранилась.

Ричи снова повесил трубку, но не стал набирать новый номер — положив руку на аппарат, он смотрел на меня и ждал.

— На это нет времени, — сказал я. — Меньше чем через два дня нам необходимо предъявить Конору Бреннану обвинение или отпустить. В его компьютере есть что-нибудь, о чем мне нужно знать?

— Пока мы ничего не нашли. Никакой связи с жертвами — они не посещали одни и те же сайты, не писали друг другу. И я не вижу, чтобы за последние дни кто-то удалял файлы, так что вряд ли он стер все самое интересное, узнав о том, что мы идем. Разве только он почистил диск так хорошо, что я даже не могу это заметить… Простите, если я покажусь вам нахальным, но почему-то я так не думаю. Фактически за последние полгода к своей машине он не прикасался. Время от времени проверял почту, обновлял дизайн на паре сайтов, посмотрел кучу документальных фильмов «Нэшнл джиографик» о животных, и это, в общем, все. Настоящий любитель развлечений.

— Точно, — сказал я. — Продолжай заниматься компьютером Спейнов и держи меня в курсе.

По тону голоса я понял, что Киеран пожимает плечами.

— Разумеется, друг апачей. Ваш заказ — одна иголка в стоге сена; скоро будет. Счастливо.

На секунду у меня возникла предательская мысль бросить эту версию. Что еще Пэт мог сказать в сети про неизвестного зверя, поселившегося в доме? Если мы что-то найдем, то у людей будет одним поводом больше записать его в психи. Но Ричи наблюдал за мной словно щенок за поводком, и, кроме того, я же ему обещал.

— Продолжай, — кивнул я на список дератизаторов. — У меня есть одна мысль.

Даже в условиях стресса Пэт оставался организованным и действовал эффективно. Если бы на его месте оказался я, то ни за что не стал бы перепечатывать свою сагу, перейдя с одного форума на другой. Может, по стандартам Киерана, Пэт и не был компьютерным гением, но копировать и вставлять текст, он, несомненно, умел.

Я открыл его первые сообщения — на форумах любителей природы и садоводов — и начал гуглить отдельные предложения. С четвертой попытки нашлось сообщение «Просто_Пэта».

— Ричи, — позвал я. Он уже катил свое кресло к моему столу.

Американский сайт, форум охотников. Пэт появился там в последний день июля, почти через две недели после скандала на сайте садоводов: он то ли зализывал раны и искал подходящий сайт, то ли теперь нуждался в помощи так отчаянно, что уже не смог сидеть сложа руки.

Мало что изменилось.

«Я слышу его почти каждый день, но определенной последовательности нет — иногда 4–5 раз за день/ночь, иногда ничего за целые сутки. Установил на чердаке видеоняню, но пока все без толку — возможно, животное действительно сидит между полом чердака и потолком первого этажа. Пытался посветить фонариком, но ничего не видно. Планирую оставить люк чердака открытым и направить на отверстие еще одну видеоняню: посмотрим, вдруг тварь осмелеет + пойдет на разведку. (Я затяну люк проволочной сеткой, чтобы она вдруг не прыгнула на подушку к одному из детей. Не волнуйтесь, я еще не совсем спятил… по крайней мере пока!)».

— Стоп, — сказал Ричи. — На сайте садоводов Пэт вопил, что не хочет, чтобы об этом узнала Дженни. Помнишь? А теперь он ставит видеоняню на лестнице. Как он собирался прятать это от жены?

— Может, он и не собирался. Сынок, время от времени супруги общаются. Может, где-то по ходу дела у Пэта и Дженни состоялся задушевный разговор, и поэтому она уже знала про зверя на чердаке.

— Угу, — отозвался Ричи. Его колено задергалось. — Возможно.

«Но так как первая видеоняня не очень помогла, я подумал — может, у кого-нибудь есть другие мысли? Например, что это за вид или на какую приманку он пойдет? ПОЖАЛУЙСТА, ради Бога, не советуйте мне разложить яд или вызвать экстерминатора — эти варианты не обсуждаются, и точка. Буду рад всем остальным идеям!!!»

Охотники выдали ему уже известный список подозреваемых, и на этот раз многие склонялись к норке — соглашались с доктором Айболитом насчет выложенных в ряд скелетов. Однако когда дело дошло до идей, посетители форума оказались более хардкорными, чем на других сайтах.

«Так, на хрен мышеловки. Вспомни, что ты мужик, и бери серьезное оружие. Тебе нужен настоящий капкан. Вот, зацени»

— написал один парень всего через пару часов. По ссылке можно было попасть на сайт — мечту любого траппера: десятки страниц с капканами на всевозможную живность, от мышей до медведей, и на любой вкус, как для защитников животных, так и для стопроцентных садистов. Каждое устройство с любовью описано на полупонятном жаргоне:

«Три варианта. 1. Можешь выбрать живоловку — это вроде клетки из проволочной сетки. Она не повредит жертву. 2. Добыть капкан — их ты, наверное, видел в кино. Он удержит жертву до тех пор, пока ты не решишь заглянуть на чердак. Но будь осторожен: зверь может поднять страшный шум. Если это нервирует жену или детей, забудь про капканы. 3. Можешь взять ловушку давящего типа — она практически сразу ломает шею жертве. Выбирай любую модель — но смотри, чтобы дуги расходились дюйма на четыре. Удачи. Береги пальцы».

Настроение у Пэта, похоже, улучшилось — и снова потому, что у него возник план действий.

«Брат, тысяча благодарностей: ты меня просто спас, за мной должок. Думаю выбрать капкан: может, это и странно, но я не хочу убивать зверя — по крайней мере сначала я хочу его рассмотреть. После всего, что произошло, я имею право его увидеть. С другой стороны, после всей этой мороки, которую он мне устроил, я не собираюсь лезть из шкуры вон, чтобы с его головки не упало ни одного волоска! Если честно, то я думаю так — пошел он в жопу! Он мне так уже поднасрал, так что теперь моя очередь устроить ему сладкую жизнь, и упускать этот шанс я не намерен».

— Мило. — Ричи вскинул брови.

Я почти пожалел о том, что не поручил это дело Киерану.

— Трапперы постоянно пользуются капканами и не становятся психами-садистами.

— Помнишь, что сказал Том? Можно купить капкан, который не наносит таких повреждений зверю, но Пэт выбрал другой. Том говорил, что они стоят на пару евро дороже, и я решил, что дело в этом. А теперь… — Ричи зацокал языком, качая головой. — Я был не прав. Дело не в деньгах. Пэт хотел причинить зверю боль.

Я пролистал текст вниз. Нашелся еще один сомневающийся.

«Ставить капкан в доме — дурацкая затея. Продумай все как следует, ладно? Что ты будешь делать с добычей? Ну ладно, ты посмотришь на нее или еще что, а потом? Зверя же просто так не вынесешь на улицу — он тебе руку откусит. В лесу его можно пристрелить, а вот делать это на чердаке я не советую. Пусть у тебя и клевая старушка… но женщины не любят, когда кто-то дырявит красивые потолки».

Пэт не расстроился.

«Если честно, ты прав — я даже не думал о том, что собираюсь делать с тварью! Только представлял себе, что буду чувствовать, когда поднимусь наверх и увижу зверя в капкане, — клянусь, я уже не помню, когда так сильно о чем-то мечтал. Я прямо как маленький мальчик, который ждет Санта-Клауса! Пока не знаю, что буду делать. Если решу убить зверя, то, наверно, можно просто ударить его по голове чем-то твердым, да?»

— «Ударить по голове чем-то твердым…» — сказал Ричи. — То же самое кто-то сделал с Дженни.

Я стал читать дальше.

«А если я решу его отпустить, то могу оставить зверя в капкане, пока он не ослабеет, затем завернуть в одеяло или еще что + отнести в холмы + отпустить, так? Сколько времени должно пройти, чтобы зверь стал безвредным, — несколько часов, несколько дней?»

У меня пошел мороз по коже — Пэт, столп общества, мечтает о том, как некое существо будет три дня умирать прямо над головами его родных. Я чувствовал, что Ричи смотрит на меня, — и не смог поднять глаза.

Человека, который сомневался насчет капкана, это не убедило.

«Так не скажешь — слишком много неизвестных факторов. Зависит от того, кто попался, когда в последний раз зверь ел/пил, какие повреждения нанес капкан, пытался ли зверь отгрызть себе лапу. И даже если тебе покажется, что никакой опасности нет, и ты решишь его выпустить, зверь может в последний раз собрать силы и отгрызть от тебя кусок. Братишка, честное слово… Я давно этим занимаюсь, и скажу тебе так — хреновая у тебя идея. Достань что-нибудь другое. Не капкан».

Пэт ответил только через пару дней.

«Поздно — уже заказал! Он немного побольше, чем рекомендовали вы, парни, но я подумал — какого черта? Лучше перестраховаться, да?» — Крошечные лица, покатывающиеся от смеха. — «Придется подождать, пока я поймаю животное + решу, что с ним делать. Скорее всего понаблюдаю за ним немного + подожду, вдруг придет вдохновение».

На этот раз уже Ричи не мог оторваться от экрана. Тот же скептик указал Пэту на то, что это не забава:

«Слушай, капкан не орудие для пыток. Любой нормальный траппер старается забрать добычу как можно быстрее. Извини, но это полная херня. Кто бы ни шастал по чердаку, у тебя другие проблемы — с головой».

Пэту было плевать.

«Ну да, разумеется, но сейчас я занимаюсь этой проблемой, понятно? Может, я пожалею зверя, когда увижу его в капкане. Серьезно в этом сомневаюсь, но все же. Моему сыну три года, и он слышал его пару раз. Он смелый парнишка, его так просто не напугаешь, но тут он был в ужасе. Сегодня он мне сказал: „Папа, ты ведь можешь убить его из ружья?“ Что я должен был ответить? — „Нет, извини, сынок, я даже не могу посмотреть на ублюдка?“ Я сказал: „Да, конечно, убью“. Так что мне сложно представить себе, что я пожалею эту тварь. Я никогда и никому не причинил вреда сознательно (кроме младшего брата — но кто в детстве этого не делал) — однако это совсем другое. Если не понимаешь, это твоя проблема».

Капкан прибыл не сразу, и ожидание действовало Пэту на нервы. Двадцать пятого августа он снова зашел на форум.

«Так, у меня вроде снова проблема (ну, еще одна). Тварь выбралась с чердака. Спускается вниз в пространстве между стенами. Сначала услышал ее в гостиной, всегда в одном и том же месте рядом с диваном, так что я пробил дыру в стене прямо там и поставил видеоняню. Ничего — зверь просто перешел в коридор; я поставил еще одну видеоняню там, зверь ушел на кухню, и т. д. Клянусь, он нарочно пытается свести меня с ума — да, я знаю, этого не может быть, но ощущение такое. В любом случае зверь точно осмелел. Отчасти мне это даже нравится — ведь если он вылезет наружу, у меня больше шансов его заметить, но не нападет ли он на нас?»

Человек, посоветовавший сайт с капканами, пришел в экстаз.

«Боже мой! Дыры в стенах? У тебя невероятная жена. Если бы я сказал своей девочке, что хочу испортить стены, мои манатки оказались бы на улице».

Пэт был доволен — целый ряд ухмыляющихся зеленых рожиц.

«Да, брат, она настоящее сокровище. Одна на миллион. Правда, жена не очень-то рада, ведь она ДО СИХ ПОР не слышала никакого шума, только шорохи там и сям — может, мышь скреблась или сорока. Но она говорит: ладно, если тебе это нужно, тогда давай. Теперь вы понимаете, почему я ДОЛЖЕН поймать эту тварь? Моя жена заслужила это право. На самом деле она заслужила норковую шубу, а не полумертвую норку или кого там еще, но если я могу добыть только зверя, то, черт побери, она его получит!»

— Посмотри на время, — тихо сказал Ричи. Кончик его пальца завис рядом с экраном, опустился туда, где указано время отправки сообщения. — Засиделся допоздна, да? — На форуме было выставлено время американского Западного побережья. Я сделал подсчеты: Пэт зашел на форум в четыре часа утра.

Скептик продолжал расспросы:

«А что за ерунда с этими видеонянями? Я не эксперт по ним, но они ведь не записывают, да? Зверюга может польку танцевать у тебя на чердаке, но если в этот момент пошел отлить, то облом, ничего ты не увидишь. Почему не поставить нормальные камеры, которые сделают реальную запись?»

Пэту это не понравилось.

«Потому что я НЕ ХОЧУ ничего записывать, понятно? Я хочу реально поймать реального зверя, который реально находится в моем реальном доме. Я хочу реально показать его моей реальной жене. Снять зверя на камеру может кто угодно — на „Ю-тюбе“ полно роликов. Но мне нужен ЗВЕРЬ. И я вообще не просил у тебя совета насчет техники, понятно? Просто спросил, что мне сделать с этой тварью, которая бегает за стеной. Если не хочешь мне помогать, твое право. На форуме полно других тем, где ты можешь проявить свои таланты».

Человек, посоветовавший капканы, попытался успокоить Пэта.

«Эй, приятель, не беспокойся, что оно пролезло за стену. Заделай дыры и забудь обо всем, пока не приедет капкан. Пока его нет, просто расслабься и жди».

Пэта, похоже, это не убедило.

«Да, возможно, я так и сделаю. Буду держать вас в курсе дела. Спасибо».

— Он ведь не заделал дыры, да? — спросил Ричи. — Если бы он затянул их сеткой или еще чем, мы бы увидели следы. Нет, оставил все как есть. — Ричи не стал досказывать очевидное: где-то по ходу дела у Пэта изменились цели.

— Может, он закрыл их мебелью, — сказал я.

Ричи промолчал.

В последний день августа прибыл капкан Пэта.

«Получил его сегодня!!! Красавец. На самом деле я выбрал один из старомодных, с зубами — какой смысл покупать капкан, если он не такой, которые ты видел в фильмах в детстве? Мне хочется сидеть и гладить его, словно я какой-то злодей из „Джеймса Бонда“. — Снова смеющиеся рожицы. — Но его нужно установить до того, как жена вернется домой. Она уже не в восторге от этой затеи, а капкан еще и выглядит опасно — по мне, так это хорошо, однако у нее может быть другое мнение! Что посоветуете?»

Пара посетителей форума посоветовали не светиться с этой штукой, — очевидно, в большинстве цивилизованных стран капканы запрещены. Я подумал о том, как ему удалось провезти его через таможню. Скорее всего продавец написал на коробке «антикварное украшение» и понадеялся на удачу.

Пэта это не волновало.

«Ну да, ну да, я рискну — это же мой дом (до тех пор пока банк его не отобрал), и я его защищаю, так что могу установить там любые капканы, какие захочу. Я сообщу вам, как все пройдет. СКОРЕЕ БЫ поставить его».

Я так устал, что проводки в голове уже все перепутались, и слова с экрана звучали у меня в ушах. Молодой взволнованный голос. Я заметил, что наклоняюсь к монитору, прислушиваясь.

Пэт вернулся через неделю, и на этот раз тон был более подавленным.

«Так, взял в качестве приманки сырой фарш — безуспешно. Даже брал сырой бифштекс — в нем больше крови, и я подумал, что это поможет, но нет. Оставил на три дня, чтобы он как следует провонял, и все равно ничего. Это уже начинает меня волновать — не знаю, что и делать, если это не прокатит. Попробую взять живую приманку. Парни, серьезно — пожелайте мне удачи, ладно?»

«Так, вот еще одна странность. Сегодня утром, когда я пошел забрать бифштекс (нужно было его выбросить, пока вонь не учуяла жена), в углу чердака обнаружил кучку разного добра — шесть камушков, гладких, словно с побережья, и три ракушки, белые и сухие. Я на 110 % уверен, что раньше их там не было. Что за херня?»

На форуме, похоже, всем было наплевать. Завсегдатаи пришли к мнению, что Пэт тратит на это слишком много времени, и в любом случае какая разница, как на чердак попало несколько камней? Скептик хотел знать, почему вся эта сага до сих пор не закончилась.

«Чувак, серьезно — зачем ты превращаешь это дело в мыльную оперу? Черт возьми, разложи яд, выпей пивка и забудь про все. Открой нам страшный секрет — почему ты не сделал все это несколько месяцев назад?»

На следующий день Пэт зашел на форум в два часа ночи — и вскипел.

«Так, ты хочеш знать, почему я не ипользую яд, вот почему. Моя жена считает меня сумашедшим, понятно? Она говорит — о нет, у тебя просто стресс, но ты поправишься, но я-то ее знаю + я вижу. Она не понимает, она пытается, но думает, что я все ваабразил. Мне нужно показать ей этого зверя!1 На данном этапе уже мало слышать какой-то шум — она должна УВИДЕТЬ животное наяву, тогда она поймет, что я не 1) галлюцинирую или 2) не оаздуваю из мухи слона. Иначе она емня бросит и детей заберет. Я ЭТОГО НЕ ДОПУЩУ. Она + дети — это все, что у меня есть. Если я разложу яд, тогда зверь может сдохнуть где угодно + моя жена так и не узнает, что он действительно существовал, она подумает, что я тронулся + потом мне стало лучше + она будет следить, не слечу ли я опять с нарезки. Прежде чем ты ответишь — ДА, я думал о том, чтобы заделать дыру, прежде чем разложить яд — но что, если я закрою зверю вход в дом, и он свалит навсегда???? Так вот, отвечаю на твой вопрос: я не применяю яд, потому что люблю свою семью. А теперь ИДИ В ЖОПУ».

Ричи еле слышно вздохнул. Скептик набрал смайлик, закативший глаза, кто-то другой — смайлик, постукивающий себя по виску, третий посоветовал Пэту сначала принимать синие таблетки, а потом уже красные. Любитель капканов постарался их осадить.

«Парни, перестаньте. Я хочу узнать, кто у него там. Ну разозлите вы его, и он свалит с форума — и что тогда? Просто_Пэт, плюнь на этих уродов. Мама не научила их вежливости. Попробуй живую наживку. Норки любят убивать — если у тебя норка, она не упустит такого шанса. Напиши, кто тебе попадется».

Пэт ушел. Несколько дней на форуме шутили, что любитель капканов сам поедет в Ирландию, чтобы поймать зверя; кто-то с сочувствием распространялся о состоянии рассудка Пэта и его семейных отношений («Вот из-за такой херни я и не женюсь»). Потом все нашли новые темы для обсуждений. От усталости я начал терять связь с реальностью — на долю секунды обеспокоился тем, что Пэт ничего не пишет, и подумал, что надо бы заглянуть к нему в Брокен-Харбор. Я нашел бутылку с водой и прижал ее холодный бок к шее.

Две недели спустя, двадцать второго сентября, Пэт вернулся — и, похоже, его состояние ухудшилось.

«ПОЖАЛУЙСТА, ПРОЧТИТЕ ЭТО!!! Возникла проблема с тем, где взять живую приманку, — в конце концов доехал до зоомагазина и купил мышь. Прилепил ее к клеящейся плстинке и поставил в капкан. Бедняжка верещала как сумасшедшая, и я чувствовал себя последней тварью, но че тут поделаешь, так? Я сидел у видеоняни ПОЧТИ ВСЮ НОЧЬ — клянусь могилой матери, я закрыл глаза минут на двдцать около 5 утра, не хотел, но был совсем разбит + просто отрубился. А когда проснулся — ОНА ИСЧЕЗЛА. Мышь + липкая ловушка ИСЧЕЗЛИ. Капкан НЕ СРАБОТАЛ, он был ПОПРЕЖНЕМУ ОТКРЫТ. Как только моя жена поваезла детей в школу, я поешл на чердак проверить — да, капкан взведен — и мыши/липкой пластинки НИГДЕ НЕТ. Что за херня?!?! Как это могло произойти? И что мн теперь делать? Сказать жене не могу, она непоймет — если скажу, она решит, что я псих. ЧТО МНЕ ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ????»

Вдруг я с ностальгией вспомнил, как всего три дня назад впервые прошел по тому дому. Тогда я думал, что Пэт — неудачник, который прячет наркоту за стенами, а Дина еще спокойно готовила сандвичи для клерков. Если ты хорошо делаешь свою работу — а я ее делаю хорошо, — то каждый шаг в расследовании убийства двигает тебя в одном направлении — к порядку. Нам достаются бессмысленные обломки, и мы собираем их до тех пор, пока не появляется картина происшедшего — полная, ясная. Если отбросить в сторону писанину и офисные интриги, то в этом суть нашей работы, ее холодное, сверкающее сердце, которое я люблю всеми фибрами души. Но это дело было уникальным — оно двигалось назад, увлекая нас за собой словно мощный отлив. С каждым шагом мы все глубже погружались в черный хаос, его щупальца оплетали нас все крепче и тянули на дно.

Доктор Айболит и Киеран веселились от души — безумие всегда кажется чем-то невероятно забавным, если тебе нужно всего лишь коснуться его пальцем, поглазеть на общий бардак, а затем смыть грязь в своем замечательном нормальном доме и рассказать обо всем друзьям за кружкой пива. Мне же было совсем не весело. В мозгу засела неуютная мысль о том, что Дина, сама того не понимая, была в чем-то права насчет этого дела.

Большинство охотников на форуме уже потеряли интерес к саге Пэта: в теме появились новые смайлики, стучащие себя по вискам; кто-то спросил, не полнолуние ли сейчас в Ирландии. Пара завсегдатаев стали прикалываться:

«О черт брат по-моему у тебя оно!!!! Нивкоем случае не подпускай его к воде!!!»

По ссылке открылась страница с изображением оскалившегося гремлина.

Любитель капканов по-прежнему пытался успокоить Пэта.

«Просто_Пэт, держись. Думай о хорошем. По крайней мере теперь ты знаешь, на какую приманку идет зверь. В следующий раз просто приклеишь ее покрепче. Все у тебя получится».

«И вот еще о чем подумай. Я никого ни в чем не обвиняю, просто размышляю вслух: сколько лет твоим детям? Они достаточно взрослые, чтобы так подшутить над своим папочкой?»

В 04.45 следующего утра Пэт ответил:

«Проехали. Спасибо, брат. Я знаю, что ты хочешь помочь, но эта затея с капканом не работает. Что делать дальше, понятия не имею. Фактически я в полной заднице».

На этом все и закончилось. Завсегдатаи еще поиграли в «Что на чердаке у Просто_Пэта» — кидали ссылки на изображения снежного человека, эльфов, Эштона Катчера и неизбежный рикроллинг. Когда им надоело, тема «утонула».

Ричи отстранился от монитора, помассировал шею и искоса взглянул на меня.

— Ну вот, — сказал я.

— Угу.

— Что скажешь?

Он пожевал костяшки пальцев, глядя на экран, — не читал, а напряженно думал. Потом глубоко вздохнул:

— Скажу вот что — Пэт съехал с катушек. Уже не важно, был кто-то в его доме или нет — в любом случае он слетел с нарезки.

Голос у него был мрачный, почти грустный.

— У него был сильный стресс, — возразил я. — Стресс и безумие не обязательно одно и то же.

Я играл в адвоката дьявола, однако в глубине души все понимал. Ричи покачал головой.

— Нет-нет. Вот это — он щелкнул ногтем по стенке монитора — не тот же парень, которым Пэт был этим летом. В июле, на форуме садоводов, Пэт говорил только про то, как бы защитить Дженни и детей. А здесь ему уже плевать, боится ли Дженни, плевать, доберется ли зверь до детей, — лишь бы попался в капкан. И теперь он хочет оставить тварь в капкане — таком, который причиняет максимальные страдания, — и наблюдать за тем, как она умирает. Не знаю, как это назвали бы врачи, но у него с головой непорядок.

Его слова зазвенели у меня в ушах, и я не сразу сообразил почему: именно так всего два дня назад я говорил про Конора Бреннана. Перед глазами все поплыло, монитор казался скособоченным, похожим на тяжелый балласт, который накреняет дело под опасным углом.

— Да. Знаю, — ответил я и глотнул холодной воды: это помогло, однако во рту остался мерзкий привкус ржавчины. — Но это не делает его убийцей. Он ничего не пишет про желание причинить вред жене и детям, а про его любовь к ним здесь очень много. Вот почему он так настроен поймать животное: ему кажется, что только так он может спасти семью.

— «Мой долг — заботиться о ней» — так он сказал на форуме садоводов. И если он решил, что больше не в состоянии это делать…

— «Что мне теперь делать?» — Я понял, что было дальше. Мысль прокатилась по желудку как тупой приступ тошноты — словно вода была отравлена. Я закрыл окно браузера, и экран окрасился в спокойный, безопасный синий цвет. — Звонить будешь потом. Нам нужно побеседовать с Дженни Спейн.

* * *

Она была одна. В комнате практически стояло лето: день был ясный, кто-то на щелочку приоткрыл окно, и легкий ветерок теребил жалюзи, а вонь дезинфицирующего средства почти исчезла, оставив только тонкую, кисловатую ноту. Дженни сидела, откинувшись на подушки, и наблюдала за тем, как играют тени на стене; ее руки неподвижно лежали на синем одеяле. Без косметики она выглядела моложе и обычнее, чем на свадебных фотографиях, и почему-то менее неопределенной. Проявились мелкие детали: родинка на щеке, асимметричная верхняя губа, из-за которой казалось, что Дженни вот-вот улыбнется. В ее лице не было ничего примечательного, однако оно обладало незамысловатой красотой, навевающей мысли о летних пикниках, золотистых ретриверах и футболе на свежескошенной лужайке. Меня всегда влекла такая заурядная, легко забывающаяся, бесконечно подпитывающая тебя обыденная красота.

— Миссис Спейн, — сказал я. — Не знаю, помните ли вы нас: детектив Майкл Кеннеди и детектив Ричард Курран. Можно побыть с вами пару минут?

— Ой… — Глаза Дженни с покрасневшими опухшими веками оглядели нас. Я собрал волю в кулак, чтобы побороть нервную дрожь. — Да, помню… Наверное… да. Заходите.

— Сегодня вас никто не навещает?

— Фиона на работе. Мама пошла мерить давление, но скоро вернется. У меня все хорошо.

Голос у нее по-прежнему был хриплый и грубый, но сознание, слава богу, уже начало проясняться. Она казалась спокойной, однако я не мог понять — то ли это оцепенение, вызванное шоком, то ли усталость.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я.

Ответа на этот вопрос не было. Дженни неопределенно двинула плечами.

— Голова болит, и лицо тоже. Мне дают болеутоляющее: наверное, оно помогает. Вы узнали… что произошло?

Фиона не проболталась — хорошее и при этом любопытное развитие событий. Я предостерегающе взглянул на Ричи: мне не хотелось упоминать про Конора, пока Дженни в таком заторможенном, затуманенном состоянии, — сейчас ее реакция ничего бы нам не дала. Однако Ричи увлекся разглядыванием солнечных лучей, пробивающихся сквозь жалюзи, и его челюсти крепко сжались.

— Мы отрабатываем одну версию, — сказал я.

— Версию… Какую версию?

— Мы будем держать вас в курсе дела. — У кровати стояли два стула со смятыми подушками — Фиона и миссис Рафферти пытались на них спать. Я взял тот, что был ближе к Дженни, и толкнул второй в сторону Ричи. — Можете что-нибудь добавить про вечер понедельника? Хоть какую-нибудь мелочь?

Дженни покачала головой:

— Ничего не помню. Я пытаюсь, все время пытаюсь… но либо ничего не соображаю из-за лекарств, либо у меня слишком болит голова. Может, когда они прекратят давать мне болеутоляющие и я вернусь домой… Вы не знаете, когда…

Я скривился при одной мысли о том, как она войдет в тот дом. Придется поговорить с Фионой о том, чтобы она наняла команду уборщиков или пустила Дженни к себе в квартиру, — а может, и то и другое.

— Я очень сожалею, но это нам неизвестно. А что было до вечера понедельника? Не помните, не произошло ли недавно чего-нибудь необычного? Может, вас что-то обеспокоило?

Дженни снова покачала головой. За бинтами виднелась только часть лица, и поэтому мне было сложно разобраться в ее эмоциях.

— В прошлый раз мы говорили о том, что недавно в ваш дом несколько раз кто-то проник.

Дженни повернула голову в мою сторону, и я заметил легкую настороженность. Она чувствовала: что-то не так, ведь она рассказала Фионе только об одном случае, — но не могла понять что.

— А какое это имеет значение?

— Мы должны выяснить, не связаны ли эти происшествия с нападением.

Дженни сдвинула брови. Возможно, ее сознание уже поплыло, но она замерла, словно пытаясь пробиться сквозь туман в голове, и напряженно раздумывая.

— Я же говорю, это все ерунда, — ответила она почти пренебрежительно после минутной паузы. — Я даже не уверена, что в дом действительно кто-то проник. Возможно, дети просто переставляли вещи с места на место.

— Можете сообщить нам подробности? Даты, время, пропавшие вещи? — спросил я.

Ричи достал записную книжку.

Ее голова беспокойно дернулась на подушке.

— О Боже, я не помню. Ну, может… не знаю… в июле? Я убирала в доме и обратила внимание, что пропала ручка и несколько ломтиков ветчины. По крайней мере мне так показалось. Нас целый день не было дома, и я слегка занервничала — вдруг я забыла запереть дверь и кто-то к нам вошел? В пустых домах живут сквоттеры, и иногда они ходят по округе, разнюхивают, что и как. Вот и все.

— По словам Фионы, вы обвинили ее в том, что она открыла дверь вашими ключами.

Дженни закатила глаза:

— Я же сказала: Фиона любит устраивать драму на пустом месте. Я ни в чем ее не обвиняла. Я спросила у нее, не заходила ли она в дом, ведь ключи были только у нее. Она ответила, что нет. Конец.

— В полицию не звонили?

Дженни пожала плечами:

— И что бы я им сказала? «Я не могу найти ручку, и кто-то съел пару кусочков ветчины»? Они бы надо мной посмеялись. Да кто угодно бы посмеялся.

— Вы поставили новые замки?

— Я сменила код сигнализации — на всякий случай. Менять замки я не собиралась — ведь я даже не знала, произошло ли что-нибудь вообще или нет.

— Но после этого были и другие инциденты.

Ей удалось рассмеяться, и ее смех рассыпался в воздухе на мелкие кусочки.

— О Боже! Инциденты? Это же не зона боевых действий. Вы так говорите, словно кто-то бомбил нашу гостиную.

— Возможно, я что-то напутал в деталях, — вывернулся я. — А что именно произошло?

— Не помню. Ничего особенного. А нельзя отложить этот разговор? Головная боль меня просто убивает.

— Еще несколько минут, миссис Спейн. Помогите мне разобраться с подробностями.

Дженни осторожно прижала кончики пальцев к затылку и сморщилась. Я почувствовал, как Ричи переступил с ноги на ногу и посмотрел на меня, готовясь пойти к выходу. Однако я не двинулся с места. Это странно, когда тобой манипулирует жертва: неловко смотреть на раненое существо, которому мы должны помогать, и видеть в нем противника, которого нужно перехитрить. Однако мне это нравится: лучше вызов, чем страшная боль.

Дженни позволила руке упасть на колени.

— Дальше было то же самое, — ответила она. — Например, пару раз кто-то сдвинул занавески в гостиной — я обычно их разглаживаю, зацепив за крючок, чтобы они висели ровно, но пару раз я заметила, что они все перекручены, понимаете? Наверное, просто дети играли в прятки или…

При упоминании о детях у нее перехватило дыхание.

— Еще что-нибудь? — быстро спросил я.

Дженни медленно выдохнула, сдерживая себя.

— Только… только такие мелочи. Я расставляю свечи, чтобы в доме приятно пахло, — на кухне в шкафах у меня полно свечей с разными ароматами, и я меняю их раз в несколько дней. Однажды летом, может, в августе, я полезла за яблочной свечой — и ее не оказалось. А я ведь видела ее всего неделю назад. Но Эмма всегда любила эту свечку — возможно, она взяла ее поиграть и забыла в саду или еще где.

— Вы спросили ее об этом?

— Не помню. Это же произошло несколько месяцев назад. И это же пустяк.

— На самом деле довольно зловещая история. Вас она не напугала?

— Нет. Ну то есть даже если к нам и повадился какой-то странный взломщик, он же брал, типа, свечи и ветчину, а это же не очень страшно, правда? Я подумала — если к нам действительно кто-то влез, то скорее всего один из местных ребятишек — среди них есть совсем дикие, словно обезьянки: когда проезжаешь мимо, они вопят и кидают в тебя чем попало. Я подумала: может, кто-то из них залез к нам на спор. А может, дело не в этом. Иногда вещи просто пропадают. Вы же не звоните в полицию каждый раз, когда недосчитались носка после стирки?

— Значит, вы не сменили замки даже после того, как эти случаи стали повторяться.

— Нет, не сменила. Если кто-то залезал к нам в дом — если, — то я хотела их поймать, остановить, чтобы они больше не досаждали всем остальным. — Воспоминания заставили Дженни вздернуть подбородок и сжать зубы, а в ее глазах появился холодный свет, словно она приготовилась к бою. Они с Пэтом хорошо подходили друг другу — два настоящих бойца.

— Иногда я специально не включала сигнализацию, даже если мы уходили из дому, чтобы взломщик оставался там до тех пор, пока я не застигну его с поличным. Видите? Я не боялась.

— Понимаю, — сказал я. — А когда вы рассказали об этом Пэту?

Дженни пожала плечами:

— Я не рассказывала.

Я подождал, и после паузы она пояснила:

— Просто не хотела его беспокоить.

— Я не осуждаю ваши решения, миссис Спейн, — мягко заметил я, — но это мне кажется странным. Разве вы — и сам Пэт — не были бы в большей безопасности, если бы он знал, что происходит?

Она пожала плечами и скривилась от боли:

— У него и так хватало проблем.

— Каких, например?

— Его уволили. Он прилагал все усилия, чтобы найти другую работу, но ничего не получалось. Мы… денег у нас было не много. Пэта это беспокоило.

— Еще что-нибудь?

Дженни снова пожала плечами:

— Этого мало?

Я снова подождал, но на сей раз она не поддалась.

— На чердаке вашего дома мы нашли капкан, — сказал я.

— О Боже, это. — Дженни снова рассмеялась, но на секунду ее лицо осветил отблеск какого-то сильного чувства — может, страха или ярости. — Пэт думал, что к нам в дом повадился горностай, или лиса, или какой-то другой зверь. Он мечтал его увидеть. Мы же городские, и когда переехали, то для нас увидеть даже кролика в дюнах было целым событием. А поймать настоящую живую лису — это вообще нереально круто.

— Он поймал кого-нибудь?

— О нет. Он даже не знал, какую приманку выбрать. Я же говорю — мы городские.

Ее голос звучал беззаботно, словно на вечеринке, однако пальцы крепко вцепились в одеяло.

— А дыры в стенах? Вы сказали, что он что-то мастерил. Это как-то связано с тем горностаем?

— Нет. Ну, то есть отчасти. — Дженни дотянулась до стакана с водой, стоявшего на прикроватном столике, и сделала большой глоток. Я видел, как она старается расшевелить свои мысли.

— Дыры… они просто появились, понимаете? В этих домах… что-то не так с фундаментами, и поэтому дыры как бы просто… появляются. Пэт собирался их заделать, но сначала хотел заняться чем-то другим — может, проводкой? Не помню. В таких вещах я не разбираюсь. — Она простодушно взглянула на меня — маленькая, совершенно беспомощная женщина. Я постарался стереть с лица все эмоции. — И он думал, что этот горностай, или кто там еще, спустится по стенам, и тогда мы его поймаем. Вот и все.

— И вас не беспокоил отложенный ремонт и то, что по дому разгуливает дикий зверь?

— Нет, не очень. Если честно, я не верила в то, что в доме горностай или большой зверь, иначе ни на секунду не осталась бы там с детьми. Мне казалось, это может быть птица или белка — дети бы с удовольствием посмотрели на белку. Ну, то есть я бы предпочла, чтобы Пэт построил сарай в саду или занялся еще чем-нибудь, а не корежил стены… — Она снова рассмеялась, с таким усилием, что больно было слышать. — Но ему ведь нужно было чем-то заняться, правда? И я подумала, что это еще не самое плохое хобби.

Возможно, она говорила правду, возможно, это была просто искаженная версия той же истории, которую Пэт выложил в Интернете: из-за множества посторонних факторов я ничего не мог прочитать по ее лицу. Ричи зашевелился на стуле.

— У нас есть информация, — сказал он, тщательно подбирая слова, — что Пэта очень беспокоила эта белка, лиса или кто еще там. Вы не могли бы рассказать нам об этом?

Снова вспышка эмоций на лице Дженни — слишком быстрая, неуловимая.

— Какая информация? От кого?

— Мы не можем раскрывать подробности, — вставил я.

— Ну извините, но ваша информация неверна. Если это снова Фиона, то на этот раз она не драматизирует, а просто все выдумывает. Пэт даже не был уверен в том, что в дом вообще кто-то проник, — может, это была обычная мышь. Взрослый человек не станет волноваться из-за мышей, правда же?

— Угу, — с легкой улыбкой признал Ричи. — Я должен был проверить. Я вас вот еще о чем хотел спросить: вы сказали, что Пэту нужно было чем-то заняться. А что он делал целыми днями после увольнения? Ну, помимо того что мастерил какие-то штуки?

Дженни пожала плечами:

— Искал работу. Играл с детьми. Много бегал — нет, не сейчас, а летом: Оушен-Вью — очень живописное место. Он ведь работал как сумасшедший с тех самых пор, как мы закончили колледж, — ему было полезно немного отдохнуть.

Фраза получилась слишком гладкой, словно Дженни тренировалась ее произносить.

— Вы сказали, что у него был стресс, — заметил Ричи. — Сильный?

— Ну разумеется, ему не нравилось сидеть без работы. Некоторые это любят, но Пэт не такой. Ему было бы лучше, если бы он устроился на новую работу, но он не пал духом. Мы с ним верим в позитивный настрой.

— Да? В наши дни безработные парни с трудом приспосабливаются к новой жизни, и этого не нужно стыдиться. Кто-то впадает в депрессию, кто-то злится, кто-то начинает выпивать или выходить из себя. Это все естественно, и никто не считает их слабаками или психами. А у Пэта было что-нибудь подобное?

Он старался выдержать непринужденный, доверительный тон, который помог ему преодолеть недоверие Конора и Гоганов, однако на этот раз ничего не получалось: ритм был не тот, и голос был слегка напряжен, и поэтому Дженни не расслабилась, а, наоборот, села прямо, яростно сверкая глазами.

— О Боже, нет! Не было у него никакого нервного срыва. Тот, кто вам все это наговорил…

Ричи поднял руки:

— Я одно хочу сказать — если у Пэта был нервный срыв, это нормально. Такое могло произойти с каждым.

— У Пэта все было хорошо. Ему просто нужно было найти работу. Он не сошел с ума, понятно? Это вам понятно, детектив?

— Я и не говорил, что он сошел с ума. Просто спрашиваю: вы когда-нибудь беспокоились, что он, например, причинит себе вред — или даже вам? Стресс…

— Нет! Пэт никогда бы не стал… Никогда. Он… Пэт был… Что вы делаете? Вы пытаетесь… — Дженни упала на подушки, задыхаясь. — Может… поговорим об этом в другой раз? Пожалуйста!

Ее лицо посерело и осунулось, а руки на одеяле обмякли: на этот раз она не притворялась. Я взглянул на Ричи, но он склонился над блокнотом.

— Разумеется, — ответил я. — Спасибо за то, что уделили нам время, миссис Спейн. Снова примите наши соболезнования. Надеюсь, вам уже лучше.

Она не ответила. Ее глаза потускнели: она уже была где-то далеко. Мы встали и как можно тише вышли из комнаты. Закрывая дверь, я услышал, как плачет Дженни.

* * *

Небо было покрыто заплатками облаков: солнца ровно столько, чтобы день казался теплым. Холмы пестрели от движущихся пятен света и тени.

— Что произошло? — спросил я.

— Я облажался, — ответил Ричи, засовывая блокнот в карман.

— Почему?

— Из-за нее. Из-за ее состояния. Все это сбило меня с толку.

— В среду все было нормально.

Он дернул плечом:

— Да. Может быть. Одно дело, когда мы думали на какого-то чужака… Но если нам придется сказать ей, что это сделал ее муж… Похоже, я надеялся, что она уже все поняла.

— Если это действительно сделал он. Не будем забегать вперед.

— Понимаю. Я просто… облажался. Извини.

Он все еще возился с блокнотом, бледный, съежившийся, словно ожидая выволочки. Днем раньше он бы ее получил, но в то утро я уже не был уверен в том, что на это стоит тратить силы.

— Не страшно, — махнул я рукой. — Все, что она сейчас говорит, нам не пригодится. Ей дают столько болеутоляющих, что любые показания судья сразу же выкинет. Мы вовремя ушли.

Я понадеялся, что это его успокоит, однако его лицо оставалось напряженным.

— Когда сделаем новую попытку?

— Когда врачи уменьшат дозу. По словам Фионы, долго ждать не придется. Заглянем к ней завтра.

— Наверное, она еще не скоро сможет разговаривать. Ты же видел — она практически потеряла сознание.

— Ей лучше, чем она пытается представить, — сказал я. — В конце она быстро угасла, верно, но до того… Да, ей больно, да, ее сознание замутнено, но она уже совсем не та, что день назад.

— Мне показалось, что ей хреново, — проговорил Ричи, шагая к машине.

— Стой. Давай подождем минут пять. — Ему — да и мне тоже — нужно было глотнуть свежего воздуха. Я слишком устал, чтобы вести машину и разговаривать одновременно.

Я направился к стене, на которой мы сидели в перерыве между вскрытиями, — казалось, это произошло десять лет назад. Иллюзия лета не продлилась: солнечные лучи были слабыми, дрожащими, и холодный воздух прорезал пальто насквозь. Ричи сидел рядом со мной, дергая застежку «молнии».

— Она что-то скрывает, — сказал я.

— Возможно. Однако из-за лекарств сложно понять.

— Я уверен. Дженни слишком усердно пытается представить дело так, что до вечера понедельника все было идеально: кто-то проник в дом — мелочь, зверь на чердаке — мелочь, все супер. Она болтала так, словно мы с ней встретились за чашечкой кофе.

— Некоторые люди так и живут. У них все и всегда замечательно. Даже если дела плохи, ты никогда в этом не признаешься, а стискиваешь зубы и говоришь, что все прекрасно, и надеешься, что так оно и будет.

Он смотрел мне прямо в глаза. Я не смог сдержать хмурую усмешку:

— Верно, старые привычки не умирают. И ты прав — это похоже на Дженни. Но, казалось бы, в такой ситуации она должна выложить все как на духу. Разве что у нее есть чертовски веская причина этого не делать.

— Очевидный ответ — она помнит, что произошло в понедельник вечером, — предположил Ричи после секундной паузы. — И если это так, все указывает на Пэта. Ради мужа она стала бы молчать. Ради человека, которого много лет не видела, — ни за что.

— Тогда почему она отмахивается от разговоров про взломщика? Если она в самом деле не боялась, то почему? Любая другая женщина, заподозрив, что кто-то проник в дом, где живут она и ее дети, непременно что-нибудь предприняла бы. Она не стала бы действовать только в одном случае — если бы знала, кто именно забирается в дом.

Ричи откусил заусенец и обдумал мои слова, щурясь на тусклое солнце. На щеках его уже заиграл слабый румянец, однако спина по-прежнему была напряжена.

— Тогда почему она вообще рассказала об этом Фионе?

— Потому что сначала она не знала. Но ты же ее слышал: она пыталась поймать взломщика. Что, если ей это удалось? Что, если Конор набрался храбрости и оставил Дженни записку? Не забывай: они давно друг друга знают. Фионе кажется, что ничего романтического между ними не было — по крайней мере она в это верит, — но если это не так, она бы вряд ли об этом узнала. Они по меньшей мере друзья, старые друзья. Узнав, что Конор где-то рядом, Дженни, возможно, решила возобновить дружбу.

— Ничего не сказав Пэту?

— А вдруг она боялась, что Пэт вскипит и набьет морду Конору? Не забывай, он же ревнивец. Возможно, Дженни знала, что у него есть основания ревновать. — Когда я сказал это вслух, по телу пробежал электрический разряд, и это едва не заставило меня спрыгнуть со стены. Наконец-то, черт побери, дело начало укладываться в один из шаблонов — в самый древний и распространенный.

— Пэт и Дженни были без ума друг от друга, — возразил Ричи. — Все на этом сходятся.

— Человеческую натуру не изменишь. Дженни торчит в этой дыре, без друзей, без работы, без денег, Пэт сходит с ума из-за какого-то зверя на чердаке — и вдруг, когда она нуждается в нем сильнее всего, появляется Конор. Человек, который знал ее тогда, когда она была идеальной девочкой, который полжизни обожал ее. Перед таким искушением только святой не устоит.

— Возможно, — ответил Ричи, по-прежнему кусая заусенец. — Допустим, ты прав. Значит, у нас все еще нет мотива для Конора.

— Дженни решила порвать с ним.

— Тогда у него появился бы мотив убить ее — или Пэта, если Конор решил, что в этом случае Дженни к нему вернется, — но не всю семью.

Солнце село, и холмы начали сереть; ветер кружил листья в безумном хороводе, прежде чем шлепнуть их о мокрую землю.

— Все зависит от того, как сильно он хотел ее наказать, — возразил я.

— Ладно. — Ричи засунул руки в карманы и спрятал лицо в воротник куртки. — Возможно. Но тогда почему Дженни молчит?

— Потому что не помнит.

— Не помнит вечер понедельника — допустим. Но последние месяцы — тут у нее с памятью проблем нет. Она бы запомнила, если бы у нее был роман с Конором — и даже если бы она просто с ним тусовалась. Она бы помнила, что собиралась с ним порвать.

— Думаешь, Дженни хочет прочитать об этом на первых полосах газет? «У МАТЕРИ УБИТЫХ ДЕТЕЙ БЫЛ РОМАН С ОБВИНЯЕМЫМ». По-твоему, она по собственной воле примерит на себя титул «Шлюха недели»?

— Да, думаю. Ты же говоришь, что он убил ее детей. Она ни за что не стала бы его выгораживать.

— Стала бы — из-за сильного чувства вины. Если у них был роман, значит, она виновата в том, что Конор появился в их жизни, значит, то, что он сделал, — ее вина. Многим и думать об этом было бы тяжело — не говоря уже о том, чтобы рассказать полиции. Не стоит недооценивать чувство вины.

Ричи покачал головой:

— Даже если ты прав насчет романа, это указывает не на Конора, а на Пэта. Ты сам говорил, что у него уже крыша поехала. Вдруг он узнает, что жена крутит с его бывшим лучшим другом, и в голове у него что-то щелкает. Дженни он убивает, чтобы наказать, детей — чтобы не остались без родителей, себя — потому что ему больше незачем жить. Ты видел, что он написал на форуме: «Она и дети — все, что у меня осталось».

Двое студентов-медиков — небритые, с мешками под глазами — вышли из больницы покурить, хотя, казалось бы, уж им-то следовало знать все о здоровом образе жизни. Внезапно меня накрыла волна раздражения, которая унесла прочь и усталость, и все, что меня окружало: вонь сигаретного дыма, нашу беседу с Дженни, похожую на осторожный вежливый танец, образ Дины, засевший в голове, Ричи, упорно валившего в одну кучу свои возражения и гипотезы. Я встал и отряхнул пальто.

— Ну, давай сначала узнаем, прав ли я насчет романа.

— Конор?

— Нет. — Я так хотел увидеть Конора, что почти чувствовал его запах — резкий, кисловатый и тягучий, — однако именно в таких ситуациях и нужен самоконтроль. — Его оставим на потом. К Конору Бреннану я пойду только с полным боекомплектом. Нет, сейчас мы снова побеседуем с Гоганами. И на этот раз говорить буду я.

* * *

С каждым разом Оушен-Вью выглядел все хуже. Во вторник он казался оборванцем, изгоем в ожидании своего спасителя, словно все, что ему нужно, — это богатый застройщик, который придет и наполнит улицы яркими красками, как и было задумано с самого начала. Теперь же он напоминал конец света. Я почти ожидал увидеть у машины стаю одичавших собак и последних выживших, которые, пошатываясь, со стонами выбираются из полуразрушенных домов. Я подумал о том, как Пэт нарезал круги вокруг пустошей, пытаясь заглушить в голове шорохи и скрежет; я подумал о том, как Дженни слушала свист ветра за окном, читала книги в розовых обложках про позитивное мышление и спрашивала себя, что стало с ее счастливой жизнью.

Шинед Гоган, разумеется, была дома.

— Че вам надо? — резко спросила она, стоя в дверях. На ней были те же серые легинсы, что и во вторник, — я узнал их по жирному пятну на дряблом бедре.

— Мы бы хотели побеседовать с вами и вашим мужем.

— Его нет.

Облом. В этой паре Гоган, можно сказать, был мозгом, и я надеялся, что он поймет, что в их интересах поговорить с нами.

— Не страшно, — сказал я. — Если понадобится, мы вернемся. А пока посмотрим, чем вы сможете нам помочь.

— Джейден уже рассказал вам…

— Да, рассказал. — Я протиснулся мимо нее в гостиную. Ричи последовал за мной. — На сей раз нас интересует не Джейден, а вы.

— Почему?

Джейден снова сидел на полу и стрелял в зомби.

— Я не в школе, потому что болею, — сразу сказал он.

— Выключи эту штуку, — приказал я ему и поудобнее устроился в одном из кресел.

Ричи сел в другое. Джейден скорчил гримасу, однако выключил контроллер, стоило мне указать на него и щелкнуть пальцами.

— Твоя мама хочет нам кое о чем рассказать.

Шинед не двинулась с порога:

— Не хочу.

— Ну конечно, хотите. Вы что-то скрывали еще во время нашего первого визита. А сегодня все нам выложите. Что вам известно, миссис Гоган? Вы что-то видели? Слышали?

— Про того парня я ничего не знаю. Я его даже не видела.

— Я спросил вас не об этом. Мне плевать, связано ли это с тем парнем или с любым другим парнем: я просто хочу выяснить, что вам известно. Садитесь.

Шинед подумала, не стоит ли разыграть сцену «не смейте командовать в моем доме», но я взглядом дал ей понять, что это плохая идея. В конце концов она закатила глаза и рухнула на застонавший под ней диван.

— Через минуту мне малыша нужно будить. И я ничего такого не знаю, ясно?

— Это не вам судить. Схема такая: вы рассказываете все, что знаете, мы решаем, имеет ли это отношение к делу или нет. Вот почему мы носим полицейские значки. Так что давайте начнем.

Она шумно вздохнула:

— Я. Ничего. Не. Знаю. Что я должна вам сказать?

— Вы что, совсем дура? — спросил я.

Лицо Шинед стало еще уродливее; она открыла рот, чтобы произнести какой-то банальный бред про уважение, однако я продолжал вбивать слова в ее голову до тех пор, пока она не захлопнула рот.

— Черт побери, мы что, по-вашему, расследуем? Кражу в магазине? Разбрасывание мусора? Это дело об убийстве. О нескольких убийствах. Неужели ваша тупая башка не способна это понять?

— Не смейте называть меня…

— Миссис Гоган, скажите мне одну вещь — мне очень хочется это узнать. Какая сволочь позволит убийце детей гулять на свободе просто потому, что не любит полицию? Каким недочеловеком нужно быть, чтобы это казалось нормальным?

— И вы позволите ему так со мной обращаться? — рявкнула Шинед на Ричи.

Он развел руками.

— Миссис Гоган, мы под большим давлением. Вы же читаете газеты? Вся страна ждет, когда мы наконец разберемся с этим делом. Мы должны предпринимать все, что в наших силах.

— Ясен пень, — сказал я. — Как думаете, почему мы возвращаемся? Потому что не можем наглядеться на ваше прекрасное личико? Нет, мы здесь потому, что арестовали подозреваемого, и нам нужны улики, чтобы он остался в тюрьме. Подумайте хорошенько, если можете: что будет, если он выйдет на свободу?

Шинед сложила руки на толстом животе и сердито надула губы. Я не стал дожидаться ответа.

— Во-первых, я страшно разозлюсь, и даже вы, наверное, знаете, что злить копа — плохая идея. Миссис Гоган, ваш муж подрабатывает за наличные? Знаете, сколько ему могут дать за то, что он получает пособие обманным путем? Джейден, похоже, не очень болен: как часто он пропускает школу? Если я приложу усилия — поверьте, я так и сделаю, — то насколько сильно я могу осложнить вам жизнь?

— Мы порядочные люди…

— Перестаньте. Даже если бы я вам верил, я не самая большая ваша беда. Потому что если вы и дальше будете нас дурачить, произойдет следующее: этот парень выйдет на свободу. Видит Бог, я понимаю, что вам плевать и на правосудие, и на общественное благо, но мне казалось, что вам по крайней мере хватит мозгов, чтобы заботиться о безопасности своей семьи. Этот человек знает, что Джейден мог рассказать нам про ключ. По-вашему, ему неизвестно, где Джейден живет? Если я сообщу ему, что кто-то может в любую минуту дать показания против него, какая мысль придет ему в голову прежде всего?

— Ма! — протянул Джейден дрожащим голосом. Он отполз на попе к дивану и теперь смотрел на меня во все глаза. Я чувствовал, что Ричи тоже повернул голову в мою сторону, но ему хватило ума промолчать.

— Вам достаточно ясно? Может, объяснить в более простых словах? Если ваша глупость действительно несовместима с жизнью — ладно; в противном случае вы сейчас же расскажете мне, что утаили от нас.

Шинед, открыв рот, прижалась к стенке дивана. Джейден вцепился в ее легинсы. Увидев страх на их лицах, я снова почувствовал тот, вчерашний прилив сил — он веселил меня, кружил голову словно безымянный наркотик.

Обычно я со свидетелями так не разговариваю. Может, я и не обладаю хорошими манерами, может, меня считают холодным и бестактным, или как там меня еще называют, однако за всю карьеру я ни разу так не поступал. И не потому, что не хотел. Не обманывайте себя — жестокость заложена в каждом из нас. Мы держим ее под замком, потому что боимся наказания или потому что верим, что таким образом сделаем мир лучше. Никто не наказывает детектива за то, что он слегка припугнул свидетеля. Я знаю кучу историй, когда парни выкидывали номера похуже — и всегда без последствий.

— Рассказывайте, — сказал я.

— Ма.

— Все эта штуковина. — Шинед кивнула на аудионяню, которая лежала на боку на кофейном столике.

— Что с ней?

— Иногда у них провода переплетаются, или как их там.

— Частоты, — поправил Джейден. Теперь, когда мать заговорила, он выглядел более счастливым. — Частоты, не провода.

— Заткнись. Это все из-за тебя и твоей долбаной десятки. — Джейден отодвинулся от нее и обиженно сжался в комок. — Значит, эти, как их, они пересекаются. Иногда — не все время, но, может, раза два в месяц — эта штучка ловит не нашу няню, а ихнюю. И мы слышим, что у них происходит. Это все не нарочно. — Шинед удалось напустить на себя вид праведницы, который ей совсем не шел. — Но мы случайно все слышали.

— Ясно. И что вы слышали?

— Я же сказала, что не подслушиваю чужие разговоры. Я не обращала внимания — просто выключала няню и снова включала, чтобы перезагрузить. Слышала кусочки — типа, несколько секунд.

— Ты часами их слушала, — возразил Джейден. — Велела убавить звук в игре, чтобы тебе было лучше слышно.

Судя по взгляду, который Шинед на него бросила, после нашего ухода Джейдена ждали большие неприятности. И из-за этого она была готова выпустить на свободу убийцу — только для того, чтобы казаться, хотя бы себе самой, не мелочной хитрой сучкой, а хорошей, добропорядочной домохозяйкой. Такое я видел сотню раз, но мне все равно хотелось дать ей пощечину, сбить с уродливого лица изрядно потасканную маску добродетели.

— Мне плевать, даже если вы все дни проводили под окном Спейнов со слуховым рожком. Я просто хочу знать, что вы слышали.

— Тут кто угодно стал бы подслушивать — такова уж человеческая природа, — обыденным тоном заметил Ричи. — Поначалу у вас вообще не было выбора: нужно же было разобраться, что происходит с аудионяней. — Его голос снова стал спокойным и уверенным — Ричи снова в форме.

Шинед энергично закивала:

— Ага. Именно. В первый раз меня чуть удар не хватил: посреди ночи я вдруг слышу какого-то ребенка: «Мамочка, мамочка, иди сюда». Прямо мне в ухо. Сначала я подумала, что это Джейден, но по голосу ребенок совсем маленький, да и Джейден не называет меня мамочкой. А наш малыш тогда только родился. Я напугалась до полусмерти.

— Она завопила, — сказал Джейден ухмыляясь. Он, кажется, уже полностью пришел в себя. — Подумала, что это призрак.

— Ну да, а что? Тут проснулся муж, он во всем и разобрался. Но это кого угодно бы напугало.

— Она собиралась вызвать экстрасенса. Или охотников за привидениями.

— Заткнись.

— Когда это было? — спросил я.

— Малышу сейчас десять месяцев, так что в январе-феврале.

— И после этого вы слышали это пару раз в месяц, то есть около двадцати раз. Что вы слышали?

Шинед по-прежнему была разъярена так, что с удовольствием бы мне врезала, однако не могла не воспользоваться возможностью посплетничать о надменных соседях.

— Обычно — просто занудную хе… ерунду. Сначала он читал сказку кому-то из детей перед сном, потом малец прыгал на кровати, а один раз девчонка разговаривала с куклами. Но в конце лета они, наверное, перенесли мониторы вниз или еще что — и мы стали слышать другое. Например, как она учит дочку печь печенье с шоколадной крошкой — покупать его в магазине, как все мы, они не могли, она была выше этого. А один раз, снова посреди ночи, она сказала: «Пожалуйста, иди спать», — типа как бы умоляла. А он ответил: «Сейчас». Я его не виню: трахать ее — все равно что мешок с картошкой. — Шинед попыталась поймать взгляд Ричи, чтобы вместе посмеяться, однако его лицо осталось непроницаемым. — Я же говорю — скукотища.

— А те разы, которые не были скучными? — спросил я.

— Такой был только один.

— Давайте послушаем.

— Это было днем: она только что вернулась домой — наверное, забирала дочку из школы. Мы были здесь; малыш спал, так что я решила выключить монитор, и вдруг тут эта ваша тетка, болтает без умолку. Я чуть не выключила няню — клянусь, от ее голоса меня тошнит, — но…

Шинед с вызовом пожала плечами.

— Что говорила Дженнифер Спейн? — спросил я.

— Верещала без остановки. Типа, дети, давайте приготовимся! Папочка может в любую минуту вернуться с прогулки, и когда он войдет, мы будем веселыми. Очень-очень веселыми. Вся такая бойкая… — Шинед презрительно вздернула губу. — …словно американская чирлидерша. Она, типа, организует детей — говорит, чтобы девочка села вон там и устроила пикник для кукол, а малец чтобы сидел здесь, детальки «лего» не швырял, а если ему нужна помощь, то пусть попросит вежливо. Так и тарахтела: «Все будет чудесно. Когда папочка придет, он будет о-о-очень рад. Вы же этого хотите, да? Вы же не хотите, чтобы папочка грустил?»

— Мамочка и папочка, — пробурчал Джейден вполголоса и фыркнул.

— Она целую вечность так чирикала — пока монитор не отключился. Теперь понимаете, о чем я? Она как та тетка в «Отчаянных домохозяйках», та, у которой все должно быть идеально, иначе она голову потеряет. Да расслабься ты, хоссподи. Мой муж сказал: «Знаешь, что ей нужно? Чтобы ее как следует…»

Шинед вспомнила, с кем разговаривает, и осеклась, но посмотрела на нас с вызовом. Джейден хмыкнул.

— Если честно, — добавила она, — то было похоже, что ей место в психушке.

— Когда это произошло? — спросил я.

— Может, месяц назад. В середине сентября. Понимаете, о чем я? Это вообще ни к чему никаким боком.

Нет, Дженни была похожа не на персонажа из «Отчаянных домохозяек», а на жертву. На всех избитых женщин и мужчин, с которыми я общался в отделе домашнего насилия. Каждый из них уверен, что его вторая половинка будет рада и в саду зацветут розы, — просто нужно все сделать правильно. Все они напуганы: их состояние — что-то среднее между истерией и параличом, все они боятся совершить ошибку и расстроить папочку.

Ричи замер и перестал дергать ногой: он тоже это заметил.

— Вот почему вы решили — когда только увидели нас, — что Пэт Спейн убил свою жену, — сказал он.

— Ага. Я думала, может, он устраивает ей взбучку, если в доме грязь или если дети хамят. И поделом, правда? Вот она, вся такая идеальная, в модных шмотках и прочем — а все это время муж выбивает из нее дурь. — Шинед ухмыльнулась: эта мысль была ей по душе. — И когда приехали ваши, я решила, что дело в этом. Может, у нее ужин подгорел или еще что, и муженек слетел с нарезки.

— Не замечали других указаний на то, что он причиняет ей боль? Может, видели что-нибудь или слышали? — спросил Ричи.

— То, что няни внизу, странно; понимаете, о чем я? Сначала я не могла понять, почему они не в детских комнатах. Но когда услышала ее, то подумала — может, он расставил их по дому, чтобы за ней приглядывать. Типа, если бы он пошел наверх или в сад, то мог бы взять с собой приемник и слышать все, что она делает. — Шинед удовлетворенно кивнула, придя в восторг от собственных талантов к расследованию. — Жуть, правда?

— Больше ничего?

Шинед пожала плечами:

— Никаких синяков, никаких воплей. Правда, у нее была такая морда… Раньше она была вся такая радостная: даже если дети скандалили или еще что, она всегда лицемерно улыбалась до ушей, — но в последнее время улыбочку словно ветром сдуло. Она выглядела так, будто настроение у нее ниже плинтуса, даже как бы в отключке… Я подумала: может, она «валиум» пьет. Мне казалось, это из-за того, что его уволили, и теперь ей нужно жить как всем нам — без внедорожников и дизайнерских шмоток. Но да, может, он ее бил.

— Голоса других людей вы слышали? Гостей, родственников, работников?

Бледное лицо Шинед засветилось:

— Боже мой! Ваша тетка ходила налево? Принимала парней, пока мужа нет дома? Неудивительно, что он за ней приглядывал. Какая наглость с ее стороны — считать нас дерьмом, когда сама…

— Вы видели или слышали что-нибудь указывающее на это?

Она подумала.

— Не-а, — наконец сказала она с сожалением. — Только их четверых.

Джейден возился с контроллером, щелкал по кнопкам, однако не мог набраться смелости и включить.

— Свист, — сказал он.

— Это в другом доме.

— Нет. Он слишком далеко.

— Мы все равно хотим про это услышать, — сказал я.

Шинед заерзала на софе.

— Это было всего один раз — может, в августе, а может, и раньше. Рано утром мы услышали свист — не песню, а просто словно какой-то парень насвистывает за работой. — Джейден продемонстрировал — низкий немелодичный звук. Шинед толкнула его в плечо. — Прекрати, у меня от этого голова болит. Те, из девятого дома, все уехали — и она тоже, — так что вряд ли это был ее ухажер. Я подумала, что свистят в одном из домов в конце улицы — там две семьи с детьми, у них могут быть «няни».

— Не, ты снова подумала, что это призрак, — вставил Джейден.

Шинед взорвалась:

— Я имею право думать все, что захочу. Пожалуйста, считайте меня тупой, если вам так нравится, но вы-то не местные. Поживите здесь, тогда и поговорим.

Голос у нее был враждебный, однако она, похоже, была по-настоящему напугана.

— Мы привезем своих охотников за привидениями, — сказал я. — В понедельник вечером что-нибудь слышали? Хоть что-нибудь?

— Не-а. Я же говорю, это случалось пару раз в месяц.

— Уверены?

— Ага. Абсолютно.

— А ваш муж?

— Тоже. Он бы мне сказал.

— Это все? Больше нам ни о чем не нужно узнать?

Шинед покачала головой:

— Это все.

— Почему я должен вам верить?

— Потому что я не хочу, чтобы вы возвращались и обзывали меня по-всякому при сыне. Я все рассказала, так что валите на хрен. Оставьте нас в покое, ясно?

— С удовольствием, уж поверьте мне, — сказал я вставая. После контакта с креслом на руке осталось что-то липкое, и я не стал скрывать гримасу отвращения.

Когда мы вышли из дома, Шинед встала на пороге; ей казалось, что она пронзает нас сердитым взглядом, однако на самом деле она походила на мопса, которого ударило током. Подождав, когда мы отойдем на достаточное расстояние, она крикнула:

— Вы не имеете права так со мной разговаривать! Я на вас жалобу подам!

Не останавливаясь, я вытащил из кармана визитку, помахал ею над головой и бросил на дорожку.

— Тогда до встречи! — крикнул я через плечо. — Жду не дождусь.

Я думал, что Ричи выскажется насчет моих новых методов допроса: называть свидетеля кретином и отребьем — это не по правилам, — однако он ушел в себя и, засунув руки в карманы и наклонив голову от ветра, тащился к машине. На мобильнике было три пропущенных вызова и эсэмэска — все от Джери. Эсэмэска начиналась так: «Извини майк но есть ли нвсти о…» Я удалил все.

Когда мы выехали на шоссе, Ричи немного высунулся из своей раковины.

— Если Пэт бил Дженни… — осторожно начал он, обращаясь к ветровому стеклу.

— Если бы у тети были яйца, она была бы дядей. Эта корова Гоган ничего не знает про Спейнов, что бы она там себе ни думала. К счастью для нас, это знает один парень, местоположение которого нам прекрасно известно.

Ричи не ответил. Я снял одну руку с руля, чтобы похлопать его по плечу.

— Не беспокойся, мой друг, Конор нам все расскажет. Возможно, это даже будет весело.

Он искоса взглянул на меня. Не стоило брать такой веселый тон — особенно после того, что нам сообщила Шинед Гоган, однако я не знал, как объяснить, что это не юмор, это безумный поток энергии, который по-прежнему тек по венам, это страх на лице Шинед — это Конор, который ждал меня в конце пути. Я нажал на педаль и смотрел, как ползет вверх стрелка спидометра. «Бумер» держал дорогу, как никогда, летел вперед словно ястреб на добычу, будто всю жизнь мечтал именно о такой скорости.

16

Прежде чем послать за Конором, мы просмотрели все, что принесли волны: отчеты, телефонные сообщения, показания и тому подобное. По большей части это была просто ерунда: «летуны», которым поручили найти родственников и друзей Конора, разыскали только пару двоюродных братьев; на «горячую линию» звонил обычный набор психов, жаждущих поговорить об Откровении, запутанной математике и бесстыжих женщинах, — однако в этой куче нашлась и пара жемчужин. Шона, подруга Фионы, которая на этой неделе была в Дубае, сказала, что подаст в суд на каждого из нас, если ее имя попадет в газеты, однако, помимо всего прочего, сообщила, что в детстве Конор был без ума от Дженни и с тех пор ничего не изменилось — иначе почему все его романы длились не дольше полугода? Кроме того, Ларри и его парни нашли свернутое пальто, свитер, джинсы, кожаные перчатки и кроссовки десятого размера — все это было свалено в мусорный бак в миле от квартиры Конора. Все вещи покрыты кровью — и по группе она совпадала с кровью Пэта и Дженни Спейн. Отпечаток левой кроссовки был похож на тот, что мы нашли в машине Конора, и идеально совпадал с отпечатком на кухне Спейнов.

Мы ждали в комнате для допросов — крошечной, без отсека для наблюдения, такой тесной, что там едва можно повернуться. Кто-то здесь уже побывал — на столе обертки от сандвичей и стаканчики, в воздухе слабый лимонный аромат средства после бритья, запахи пота и лука. Я не мог сидеть на месте — ходил по комнате, сминал мусор и бросал в корзину.

— Наверно, он уже нервничает, — сказал Ричи. — Полтора дня сидит за решеткой, думает, чего мы ждем…

— Давай сразу договоримся о том, что мы хотим добыть. Мне нужен мотив.

Ричи затолкал пустые пакетики из-под сахара в стаканчик.

— Возможно, мы его не получим.

— Знаю. — У меня снова закружилась голова, и на секунду показалось, что мне придется опереться о стол, чтобы не упасть. — Возможно, мотива нет. Ты прав: иногда дерьмовые вещи происходят сами по себе. Но я все равно попытаюсь узнать мотив.

Ричи обдумал мои слова, изучая пластиковую обертку, которую поднял с пола.

— Если мотива мы не добьемся, то что еще нам нужно?

— Ответы. Почему Конор поссорился со Спейнами несколько лет назад? Какие у него отношения с Дженни? Зачем стер данные на компьютере? — Комната уже стала приблизительно чистой. Я заставил себя прислониться к стене. — Когда мы с тобой выйдем отсюда, мы должны прекрасно понимать, кого именно мы ищем. Вот и все. Если получим это, остальное сложится само собой.

Ричи с непроницаемым лицом следил за мной.

— Я думал, ты уже уверен, — сказал он.

Глаза у меня щипало от усталости; я пожалел о том, что за обедом не взял еще один кофе.

— Я тоже так думал.

Ричи кивнул и, бросив стаканчик в корзину, прислонился к стене рядом со мной. Немного погодя он достал из кармана упаковку мятных пастилок и протянул мне. Так мы и стояли, плечом к плечу, посасывая мятные пастилки, пока дверь не открылась и полицейский в форме не ввел в комнату Конора.

* * *

Выглядел он скверно, без пальто казался еще более худым — настолько худым, что я подумал, а не показать ли его врачу. Скулы болезненно проступали сквозь рыжеватую щетину. Недавно он снова плакал.

Он сидел сгорбившись и смотрел на свои кулаки, лежащие на столе, — не пошевелился даже после того, как с лязгом включилось центральное отопление. В какой-то мере это меня успокоило. Невиновные дергаются, и дрожат, и едва не вскакивают при малейшем шуме; они мечтают поговорить с тобой и все прояснить. Виновные собирают все силы в своей внутренней крепости, готовятся к бою.

Ричи потянулся, чтобы включить видеокамеру, и сказал в нее:

— Детектив Кеннеди и детектив Курран допрашивают Конора Бреннана. Допрос начался в шестнадцать сорок три.

Я зачитал Конору его права; Конор подписал бумагу не глядя, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. С его точки зрения, разговор был закончен.

— О, Конор, — сказал я, устраиваясь на стуле поудобнее и печально качая головой. — Конор, Конор, Конор. А я-то вчера подумал, что мы отлично поладили.

Он молча наблюдал за мной.

— Приятель, ты нам соврал.

На его лице отразился страх — слишком сильный, чтобы его можно было скрыть.

— Это не так.

— Нет, так. Слышал когда-нибудь про «говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды»? По крайней мере по одному из пунктов ты нас подвел. Зачем?

— Не понимаю, о чем вы, — сказал Конор и сжал губы, однако его взгляд был по-прежнему прикован ко мне. Он был напуган.

Ричи, прислонившийся к стене под камерой, укоризненно зацокал языком.

— Прежде всего, благодаря нашему разговору, у нас создалось впечатление, что до понедельника ты видел Спейнов только в бинокль, — сказал я. — Неужели не стоило упомянуть о том, что вы друзья детства?

На его щеках вспыхнул слабый румянец, однако Конор даже не моргнул. Боялся он не этого.

— Не ваше дело.

Я вздохнул и погрозил ему пальцем:

— Конор, ну что ты. Теперь все — наше дело.

— И что это изменило? — заметил Ричи. — Ты должен был знать, что у Пэта и Дженни есть фотки. Ты просто задержал нас часа на два и разозлил.

— Мой коллега говорит правду, — сказал я. — Запомнишь это, на тот случай если тебя снова одолеет искушение подложить нам свинью?

— Как дела у Дженни? — спросил Конор.

Я фыркнул:

— А тебе какая разница? Если тебя так беспокоит ее здоровье, то ты мог бы — даже не знаю — не резать бедняжку, что ли. Или ты надеешься, что она доделала твою работу за тебя?

Он сжал зубы, однако не утратил хладнокровия.

— Я хочу знать, как у нее дела.

— А мне плевать. Но я тебе вот что скажу: у нас накопились вопросы. Если будешь паинькой и ответишь на все, без закидонов, то у меня, возможно, улучшится настроение и я тоже поделюсь с тобой информацией. Как тебе такой вариант?

— Что вы хотите узнать?

— Начнем с того, что полегче. Расскажи нам про Пэта и Дженни. Каким был Пэт в детстве?

— Мы с Пэтом дружим с четырнадцати лет. Вы, наверное, уже в курсе. — Мы с Ричи промолчали. — Он был надежный. Это все. Самый надежный парень, которого я знаю. Любил регби, любил пошутить, потусоваться с друзьями. Ему нравились почти все, и он нравился всем. В таком возрасте многие популярные парни — сволочи, но Пэт ко всем относился по-доброму. Может, вам и не кажется это чем-то особенным, но, поверьте, Пэт был уникальным.

— Значит, вы с ним были близкими друзьями? — спросил Ричи, подбрасывая пакетик с сахаром.

Конор кивнул сначала в сторону Ричи, потом в мою:

— Вы напарники. Значит, должны полностью доверять друг другу, так?

Ричи поймал пакетик и замер, давая мне возможность ответить.

— Да. У хороших напарников так и бывает.

— Тогда вы все знаете про нас с Пэтом. У меня в жизни было такое — я, наверно, покончил бы с собой, если бы об этом стало известно, — но Пэту я и про это рассказывал.

Если в его словах была ирония, от Конора она ускользнула. Мне вдруг стало неуютно, захотелось выскочить из кресла и снова закружить по комнате.

— Про что ты ему рассказывал?

— Вы шутите? Про семейные дела.

Я бросил взгляд на Ричи — если понадобится, мы сможем выяснить это из других источников, — однако он не отрываясь смотрел на Конора.

— Поговорим про Дженни, — сказал я. — Какой она была в то время?

Черты лица Конора смягчились:

— Дженни… Она была особенной.

— Да, фотки мы видели. Она быстро расцвела.

— Я не об этом. Она входила в комнату, и все вокруг нее становилось лучше. Она старалась, чтобы все было красиво, чтобы все были счастливы, — и всегда знала, что для этого нужно. У нее было это качество. Я больше никогда такого не видел. Например, однажды мы пришли на школьную дискотеку, и Мак — парень, с которым мы тусовались, — завис рядом с какой-то девчонкой, вроде как приплясывал вокруг нее, хотел, чтобы она с ним потанцевала. А она скорчила гримасу и что-то сказала — и все ее подружки просто попадали от хохота. Мак вернулся к нам багровый. Раздавленный. Девицы показывали на него пальцами, хихикали, и было видно, что он готов сквозь землю провалиться. А Дженни повернулась к Маку, протянула ему руки и сказала: «Обожаю эту песню, но Пэт ее терпеть не может. Потанцуй со мной? Пожалуйста?» Они идут танцевать, и через минуту Мак улыбается, Дженни смеется его шуткам, и оба в прекрасном настроении. И те девчонки мигом заткнулись. Дженни была в десять раз красивее любой из них.

— А Пэт не ревновал?

— Потому что Дженни танцевала с Маком? — Конор чуть не рассмеялся. — Не-а. Мак на год младше нас — пухлый лысоватый парень. Да и Пэт знал, что хотела сделать Дженни. По-моему, за это он ее еще больше любил.

Голос Конора смягчился — теперь это был голос влюбленного, голос для полумрака, негромкой музыки и только одного слушателя. Фиона и Шона оказались правы.

— Хорошие у них были отношения?

— Прекрасные, — ответил Конор. — Знаете, подростку часто кажется, что весь мир — отстой. Но Пэт и Дженни дарили тебе надежду.

— Чудесно. Честное слово, чудесно.

Ричи снова начал играть с пакетиком сахара.

— Ты гулял с сестрой Дженни Фионой, так? Сколько тебе тогда было — восемнадцать?

— Да. Но мы встречались всего несколько месяцев.

— Почему вы расстались?

Конор пожал плечами:

— Ничего не вышло.

— Почему? Она оказалась стервой? У вас не было ничего общего? Она не давала?

— Нет. Это она со мной порвала. Фиона супер. Мы с ней отлично ладили. Просто ничего не получилось.

— Ну да, и я понимаю почему, — сухо заметил Ричи, ловя пакетик. — Ты же был влюблен в ее сестру.

Конор замер:

— Кто это сказал?

— А не все равно?

— Мне — нет. Тот, кто это сказал, ни хрена не знает.

— Конор, помнишь наш уговор? — предостерег его я.

Конор, казалось, был готов выбить нам обоим зубы, однако взял себя в руки.

— Все было не так, как вы хотите это представить, — сказал он после паузы.

Если это не мотив, тогда по крайней мере совсем близко к нему. Я не удержался и взглянул на Ричи, однако тот кинул пакетик слишком далеко и бросился за ним.

— Да? А как я хочу это представить? — осведомился он.

— Так, словно я подонок, который хочет встать между ними. Это не так. Если бы я мог нажать на кнопку и сделать так, чтобы они разошлись, я бы никогда ее не нажал. Все остальные мои чувства никого не касаются.

— Возможно. — Мне понравился тон собственного голоса — ленивый, довольный. — Во всяком случае, до тех пор пока о них не узнала Дженни. Она ведь узнала, да?

Конор покраснел: за столько лет эта рана должна была затянуться.

— Я никогда не говорил с ней об этом.

— Этого и не требовалось. Дженни догадалась. Женщины вообще догадливые, сынок. И что она подумала?

— Понятия не имею.

— Она тебя отшила? Или ей нравилось внимание и она тебя поощряла — может, поцеловала разок и обняла, пока Пэт не видит?

Конор сжал кулаки:

— Нет. Я же сказал: Пэт — мой лучший друг. Я рассказал вам, какими были Пэт и Дженни. И вы думаете, что мы с Дженни пошли бы на такое?

Я рассмеялся:

— О Боже, ну конечно. Когда я был подростком, я бы мать родную продал, лишь бы потискать девчонку.

— Вы — может быть. Я бы так не сделал.

— Это делает тебе честь, — усмехнулся я. — Однако Пэт не понял, что ты просто поклоняешься издалека, да? Он решил разобраться с тобой насчет Дженни. Не хочешь поведать нам о том, что произошло?

— Что вы хотите узнать? — Конор сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели. — Я же сказал, что убил их. То, что произошло в детстве, никак с этим не связано.

— Помнишь, что я тебе говорил? — холодно осведомился я. — Мы сами решим, что имеет отношение к делу, а что нет. Итак, давай выясним, что произошло между вами с Пэтом.

Конор заскрипел зубами, но удержал себя в руках.

— Ничего не произошло. Однажды, через несколько дней после того, как Фиона со мной порвала, я сижу дома. Ко мне заходит Пэт и говорит: «Идем пройдемся». Я знал, что-то случилось — он был мрачен и отводил глаза. Мы пошли на берег, и там он спросил меня — не потому ли Фиона меня бросила, что я влюблен в Дженни.

— Ничего себе. — Ричи скривился. — Ужасно.

— Думаешь? Он был очень расстроен. И я тоже.

— Пэт был сдержанным, да? — спросил я. — На его месте я бы выбил тебе зубы.

— Я подозревал, что он так и сделает, и, в общем, не возражал. Думал, что заслужил это. Но Пэт не теряет контроль над собой. Никогда. Он просто сказал: «Я знаю, многие парни от нее без ума. Это не проблема — если они держатся от нее подальше, — но ты… Ох, брат, насчет тебя я никогда не волновался».

— И что ты ему сказал?

— То же, что и вам. Что я умру раньше, чем встану между ними. Что я ни о чем не говорил Дженни. Что я хочу только одного — найти себе другую девушку, чтобы мы стали такими же, как они, чтобы я забыл обо всем.

Тень былой страсти в его голосе подтверждала, что он говорит правду — от первого до последнего слова. Я поднял бровь:

— И на этом все закончилось? Серьезно?

— Все закончилось через несколько часов — мы с ним ходили взад-вперед по берегу, разговаривали. Но да, суть в этом.

— И Пэт тебе поверил.

— Он знал, что я не вру. Он мне поверил.

— А потом?

— Потом мы пошли в паб, нажрались и заковыляли домой — поддерживая друг друга. Несли бред, который все парни говорят в таких случаях: «Я люблю тебя, дружище, люблю как брата, и ты это знаешь, я все, все для тебя сделаю…»

Во мне поднялась новая, более сильная волна беспокойства.

— И в саду снова зацвели розы, — сказал я.

— Да. Да, черт побери. Через несколько лет я был другом жениха на свадьбе Пэта. Я крестный Эммы. Если не верите, загляните в документы. По-вашему, Пэт выбрал бы меня, если бы думал, что я хочу спать с его женой?

— Приятель, люди делают странные вещи — в противном случае мы с напарником сидели бы без работы, — но я поверю тебе на слово: вы снова лучшие друзья, братья по оружию, и все такое. А потом, пару лет назад, дружба накрылась одним местом. Мы бы хотели выслушать твою версию того, что произошло.

— Кто это сказал?

Я ухмыльнулся:

— Дружище, ты становишься предсказуемым. Во-первых, вопросы задаем мы. Во-вторых, мы не раскрываем наши источники. И в-третьих, об этом, помимо всех остальных, нам сказал ты. Если бы ты по-прежнему дружил со Спейнами, тебе не нужно было морозить яйца на стройплощадке, чтобы узнать, как они поживают.

— Все этот долбаный Оушен-Вью. Лучше бы они вообще про него не слышали, — сказал Конор после паузы. В его голосе появились новые, дикие ноты. — Я сразу все понял. С самого начала. Года три назад, Джек тогда только родился, я поехал ужинать к Пэту и Дженни. Они снимали домик в Инчикоре, и мне до них было минут десять, так что я у них все время гостил. Оба вне себя от счастья. Я не успел порог перешагнуть, а они уже тычут мне в нос эту брошюру с домами: «Смотри! Посмотри на это! Утром мы сделали первый взнос; мама Дженни посидела с детьми, чтобы мы смогли заночевать у офиса риелтора. Мы были десятыми в очереди, получили именно то, что хотели!» Они хотели купить дом еще с тех пор, как обручились, и поэтому я был готов порадоваться за них, да? Но тут я смотрю на брошюру и вижу, что дом в Брайанстауне. Никогда про него не слышал. Судя по названию, тот еще медвежий угол; риелтор, видимо, решил поиграть в императора и назвал поселок в честь себя или сына. И там написано: «Всего сорок минут от Дублина», — а я смотрю на карту и вижу — сорок минут, да, но только если на вертолете.

— Далековато от Инчикора. Больше никаких ужинов раз в два-три дня.

— С этим проблем не было. Они могли найти себе дом хоть в Голуэе, и я бы за них порадовался — если бы только они сами были счастливы.

— А они и думали, что там им будет хорошо.

— Не было никакого «там». Я посмотрел на брошюру внимательнее — домов нет, одни модели. Я говорю: «А поселок построен вообще или как?» — и Пэт отвечает: «Будет построен, когда мы переедем».

Конор покачал головой; уголок его рта подергивался. Что-то изменилось. Брокен-Харбор вторгся в разговор словно мощный порыв ветра и заставил нас напрячься. Ричи убрал пакетик с сахаром.

— Поставили на кон несколько лет жизни ради куска поля в глуши.

— Ну, значит, они были оптимистами. Это хорошо, — сказал я.

— Да? Оптимизм — это одно, а безумие — совсем другое.

— Тебе не кажется, что они были достаточно взрослые и могли сами принимать решения?

— Да, мне так казалось, и поэтому я не стал раскрывать варежку. Сказал: «Поздравляю, счастлив за вас, скорее бы увидеть ваш дом». Кивал и улыбался, когда они заводили разговор на эту тему, когда Дженни показывала мне образцы ткани для занавесок, когда Эмма нарисовала, какой будет ее комната. Я хотел, чтобы их дом оказался чудесным. Я молился о том, чтобы их мечта исполнилась.

— Но этого не произошло.

— Когда дом был достроен, они привезли меня на него посмотреть. В воскресенье, за день до подписания всех контрактов. Два года назад — даже чуть больше, потому что это было летом. Погода была жаркая и влажная, облачная, и облака там будто давят на тебя. Место было… — Конор издал мрачный звук — возможно, рассмеялся. — Вы сами все видели. Тогда оно выглядело получше — сорняки еще не выросли, там шла работа, и по крайней мере городок не походил на кладбище, но все же он не казался местом, где люди захотят жить. Мы вышли из машины, и Дженни говорит: «Смотри, море! Роскошно, правда?» Я говорю: «Да, отличный вид», — но я соврал. Вода выглядела грязной, сальной; с моря должен был дуть освежающий ветерок, но казалось, словно ветер умер. Дом получился симпатичным — если вам нравится Степфорд, однако на другой стороне улицы была свалка и стоял бульдозер. Настоящий кошмар. Я хотел развернуться и бежать оттуда без оглядки — и утащить Пэта и Дженни с собой.

— А они? — спросил Ричи. — Они были довольны?

Конор пожал плечами:

— Похоже на то. Дженни говорит: «На той стороне стройка закончится через пару месяцев». У меня сложилось другое впечатление, но я промолчал. Она продолжает: «Это будет чудесно. В банке нам дают сто десять процентов от нужной суммы, чтобы хватило на обустройство. Как думаешь, морская тема подойдет для кухни?»

Я говорю: «А не лучше взять сто процентов и обустроиться по ходу дела?» Дженни смеется — смех звучал фальшиво, но, наверное, просто воздух искажал голоса. Она говорит: «О, Конор, расслабься. Мы можем себе это позволить. Ну да, придется реже ходить в ресторан — да рядом их и так нет. Я хочу, чтобы все было красиво».

Я говорю: «Мне кажется, что так безопаснее. На всякий случай». Может, мне стоило промолчать, но это место… Там такое чувство, словно за тобой наблюдает огромный пес; он приближается, и ты понимаешь, что валить ко всем чертям нужно прямо сейчас. Пэт рассмеялся и говорит: «Дружище, ты хоть знаешь, как быстро растут цены на недвижимость? Мы еще не переехали, а дом уже стоит больше, чем мы за него платим. Его можно в любой момент выгодно продать».

— Если они и сошли с ума, то не одни, а вместе со всей страной. Никто не понимал, что приближается крах, — сказал я и услышал, как пафосно звучит мой голос.

Конор дернул бровью:

— Вы так думаете?

— В противном случае страна не попала бы в такую яму.

Он пожал плечами:

— В финансах я не разбираюсь, я просто веб-дизайнер. Однако я знал: никому не нужны тысячи домов в глуши. Люди покупали их, только поверив обещаниям, что через пять лет смогут продать свою недвижимость в два раза дороже и купить что-нибудь приличное. Даже я, обычный кретин, понимал, что простофили, которые хотят вкладываться в пирамиду, рано или поздно закончатся.

— Вы только посмотрите на нашего Алана Гринспена, — сказал я. Конор начал меня злить — потому что говорил разумные вещи и потому что Пэт и Дженни имели полное право полагать, что он ошибается. — Приятель, ты не переломился бы, если бы проявил больше позитива.

— В смысле? Еще больше заморочил им голову? С этим отлично справлялись другие — банки, застройщики, правительство: «Давай покупай, это лучшее вложение средств в твоей жизни…»

— Если бы кто-то из моих друзей пошел по этой опасной дорожке, я бы точно им что-нибудь сказал, — вставил Ричи, с хрустом смяв пакетик с сахаром и бросив его в корзину. — Может, их бы это и не остановило, но падение не стало бы для них таким шоком.

Оба смотрели на меня так, словно они заодно, словно я чужак. Ричи просто подталкивал Конора рассказать о том, как кризис повлиял на Пэта, но мне все равно было обидно.

— Давай не останавливайся, — сказал я. — Что было дальше?

Конор сжал зубы; воспоминания заводили его словно пружинный механизм.

— Дженни — она терпеть не может споры, — так вот Дженни говорит: «Ты бы видел, какой огромный сад за домом! Поставим там горку для детей, а летом будем устраивать барбекю. Ты сможешь остаться на ночь и не беспокоиться о том, не выпил ли пива больше, чем нужно». Только вдруг через дорогу раздается страшный грохот, словно целая кипа черепицы упала с лесов, что-то вроде того. Мы все аж подпрыгнули. Когда сердце немного успокоилось, я говорю: «Вы точно решили?» — и Пэт отвечает: «Ага. Надеюсь, что решили, — ведь залог нам не вернут».

Конор покачал головой:

— Он все хотел обратить в шутку. Я говорю: «К черту залог. Вы еще можете передумать». И Пэт… взорвался. Он орет: «Какого хрена! Не хочешь даже притвориться, что рад за нас?» Это совсем не похоже на Пэта — я же говорю, он никогда не выходил из себя. Тут я понял, что у него действительно были сомнения, причем большие. Я говорю: «Ты правда хочешь этот дом? Скажи мне».

Он отвечает: «Да, хочу. И всегда хотел, ты же это знаешь. Если тебе хочется всю жизнь снимать холостяцкую квартирку…» А я: «Нет, не какой-нибудь дом — этот дом. Ты его хочешь? Он тебе хоть немного нравится? Или ты покупаешь его потому, что так надо?»

Пэт отвечает: «Ну да, он не идеален, и я прекрасно это понимаю. А чего бы ты хотел, черт побери? У нас же дети. Когда у тебя семья, тебе нужен дом. Ты что, возражаешь?»

Конор провел ладонью по подбородку — так сильно, что осталась красная полоса.

— Мы орали друг на друга. Там, где мы выросли, полдюжины стариков уже высунулось бы посмотреть, что происходит. Тут ничто даже не шевельнулось. Я говорю: «Если не можешь купить то, что на самом деле хочешь, тогда продолжай снимать жилье». Пэт говорит: «Боженька милосердный! Конор, все ведь устроено не так! Нам нужно обзавестись недвижимостью!» Я: «Таким вот образом? Залезть в долговую яму ради дыры, которая, возможно, никогда не станет пригодной для жизни? А если ветер переменится и ты тут застрянешь?»

Дженни берет меня под локоть и говорит: «Конор, все хорошо — честное слово, хорошо. Я знаю, ты просто желаешь нам добра, но ты такой старомодный. Сейчас все так делают. Все».

Он сухо рассмеялся:

— Она так это сказала, словно изрекла какую-то мудрость. Словно это последний довод, и точка. Я не верил своим ушам.

— Она была права, — тихо заметил Ричи. — Сколько народу из нашего поколения поступило точно так же? Тысячи, брат. Тысячи и тысячи.

— И что? Какая разница, что делают все? Они же не майку покупали, а дом. Это не вложение средств — это дом. Если позволяешь другим решать за тебя в таких делах, если идешь вслед за толпой просто потому, что это модно, то кто ты? А если стая завтра изменит направление, ты что, выбросишь из головы все мысли и начнешь заново — просто потому, что тебе так сказали? Тогда кто ты? Никто. Ты — никто.

Ярость — твердая и холодная, словно камень. Я вспомнил кухню, разгромленную и окровавленную.

— И ты сказал об этом Дженни?

— Я ничего не мог сказать. Пэт… Наверное, он все прочитал по моему лицу и говорит: «Дружище, это правда. Спроси любого: девяносто девять процентов подтвердят, что мы поступаем правильно».

Снова этот скрежещущий смех.

— Я смотрел на них во все глаза, раскрыв рот. Я не мог… Пэт никогда таким не был Никогда. Даже в шестнадцать лет. Да, он мог выкурить косяк на вечеринке вместе со всеми, но он всегда знал, кто он. Пэт никогда не делал больших глупостей — не садился в машину, если водитель пьян, просто потому, что кто-то пытался на него надавить. И вот, пожалуйста, взрослый мужчина, мать-перемать, блеет мне, что «все так делают»!

— Так что ты сказал? — спросил я.

Конор покачал головой:

— А что там можно было сказать? Я все понял… Они… Я уже не знал, кто они такие. Это были не те люди, с которыми я хотел иметь дело. Но я все равно попытался, идиот. Я говорю: «Да что за херня с вами происходит?»

Пэт отвечает: «Мы выросли, вот что. Когда становишься взрослым, приходится играть по правилам».

Я говорю: «Нет, ни хрена подобного. Если ты взрослый, то думаешь своей головой. Ты что, спятил? Может, ты зомби? Кто ты?»

Мы чуть не подрались. Я чувствовал, что Пэт в любую секунду может меня ударить. Но тут Дженни снова хватает меня за локоть, разворачивает и орет: «Заткнись! Просто заткнись! Ты все испортишь. Я ненавижу весь этот негатив… Не хочу, чтобы дети это слышали, чтобы они им пропитались! Не хочу! Это мерзко. Если все начнут думать так же, как ты, страна полетит к чертям, и тогда у нас действительно будут проблемы. Тогда ты будешь счастлив?»

Конор снова провел рукой по губам, и я увидел, что он прикусил ладонь.

— Она плакала. Я начал что-то говорить, даже не знаю — что, но Дженни заткнула уши и быстро пошла прочь. Пэт посмотрел на меня так, словно я кусок дерьма, сказал: «Ну, спасибо. Это было круто», — и помчался за ней.

— А ты что сделал? — спросил я.

— Ушел. Побродил пару часов по этому вонючему городку — искал хоть что-нибудь, что заставит меня позвонить Пэту и сказать: «Извини, брат, я ошибся. Это райское местечко», — но везде было одно и то же. В конце концов я набрал номер одного приятеля и договорился, что он меня оттуда заберет. Они мне больше не звонили. Я им — тоже.

— Хм. — Я откинулся на спинку стула и в задумчивости постучал ручкой по зубам. — Да, я слышал, что друзья ссорились из-за разных вещей, но чтобы из-за цен на недвижимость? Серьезно?

— Я же оказался прав, так ведь?

— И ты был этому рад?

— Нет. Я был бы счастлив ошибиться.

— Потому что Пэт был тебе небезразличен, не говоря уже о Дженни. Ты беспокоился о Дженни.

— Обо всех четверых.

— И особенно о Дженни. Нет, погоди, я не договорил. Конор, я человек простой — спроси у моего напарника, он подтвердит: я всегда выбираю самое простое решение, и оно обычно оказывается правильным. Так что ты, конечно, мог поссориться со Спейнами из-за того, какой дом они выбрали, какой взяли кредит, из-за их мировоззрения и так далее — если я что-то забыл, ты мне потом напомнишь, — но, учитывая предысторию, более простая версия следующая: вы поссорились потому, что ты все еще любил Дженни Спейн.

— Об этом никто не вспоминал. Мы обсуждали это только один раз — после того как Фиона со мной порвала.

— Значит, ты по-прежнему ее любил.

— Я в жизни не встречал таких, как она, — тихо, запинаясь, ответил Конор после паузы.

— И поэтому с другими девушками у тебя не складывается, так?

— Я не собираюсь тратить свою жизнь на то, что мне не нужно, — что бы мне ни говорили. Я видел Пэта и Дженни: я знаю, что такое настоящая любовь. Зачем мне что-то другое?

— Но ты пытаешься убедить меня в том, что поссорились вы по другой причине.

В его серых глазах вспыхнуло отвращение:

— Да, по другой. Думаете, я бы допустил, чтобы они догадались о моих чувствах?

— Раньше им это удалось.

— Тогда я был моложе. Не умел ничего скрывать.

Я громко рассмеялся:

— Был огромной открытой книгой, да? Значит, не только Пэт и Дженни изменились, когда повзрослели.

— Я стал более благоразумным. Стал лучше контролировать себя. Но я не стал другим человеком.

— Значит ли это, что ты все еще влюблен в Дженни?

— Мы с ней уже несколько лет не общались.

Это был совсем другой вопрос, однако оба могли подождать.

— Возможно. С другой стороны, из своего гнездышка видел ты ее предостаточно. Кстати, раз уж об этом зашла речь: как все это началось?

Я предполагал, что Конор попытается увильнуть, однако он ответил быстро и с готовностью, словно был рад этому вопросу.

— Почти случайно. В конце прошлого года дела шли не очень хорошо — работы практически не было. Начинался кризис — никто об этом не говорил, по крайней мере в то время, и если бы кто-то хотя бы заикнулся, его бы обвинили в государственной измене, — но я все понимал. Фрилансеры вроде меня почувствовали это первыми. Я был фактически на мели: пришлось съехать из квартиры и снять эту вонючую комнатушку. Вы, наверное, ее видели, да?

Мы промолчали. Ричи замер, слился с фоном, чтобы не мешать мне. Конор скривился:

— Надеюсь, она вам понравилась. Теперь вы знаете, почему я стараюсь там не задерживаться.

— Но ты же не был в восторге и от Оушен-Вью — почему же ты задержался там?

Конор пожал плечами:

— У меня было много свободного времени, я грустил, постоянно вспоминал Пэта и Дженни. Если в жизни что-то шло не так, я всегда говорил с ними — и поэтому сейчас мне их не хватало. Я просто… Я хотел узнать, как у них дела.

— Ну, это я могу понять. Но если обычный парень хочет наладить связь со старыми друзьями, он же не ставит палатку у них на заднем дворе — нет, он берет телефон. Сынок, извини за глупый вопрос, но неужели такая мысль не пришла тебе в голову?

— Я не знал, захотят ли они со мной разговаривать. Даже не знал, осталось ли у нас что-то общее, и мне было страшно это выяснять. — На секунду он стал похож на ранимого подростка. — Да, я мог бы спросить про них у Фионы, но я ведь не знал, что они ей рассказали, и не хотел втягивать ее в это дело… Однажды в выходные я решил, что заеду в Брайанстаун, попробую их увидеть, а потом отправлюсь домой. Вот и все.

— И ты их увидел.

— Да. Зашел в тот дом, где вы меня нашли. Я надеялся увидеть их в саду, но эти окна на кухне… Через них видно все. Все четверо за столом. Дженни надевает Эмме резинку, чтобы волосы не лезли в тарелку. Пэт что-то рассказывает. Джек смеется, и все лицо у него перемазано едой.

— Сколько ты там провел?

— Может, час. Это было хорошее зрелище — наверное, лучшее, что я видел за долгое время. — Воспоминания заставили голос Конора смягчиться. — Умиротворяющее. Я приехал домой умиротворенным.

— И поэтому вернулся за очередной дозой.

— Да, через пару недель. Эмма играла с куклами в саду — учила их танцевать. Дженни развешивала белье. Джек изображал самолет.

— И это тоже умиротворяло. Поэтому ты возвращался снова и снова.

— Угу. А что еще делать целыми днями — сидеть в своей норе и таращиться в телик?

— А в один прекрасный день у тебя там появился спальный мешок и бинокль.

— Я знаю, что это кажется бредом, можете не напоминать.

— Да, приятель, это кажется бредом — однако безобидным. Настоящий психоз начался, когда ты решил залезть к ним в дом. Хочешь рассказать нам свою версию?

Долго он не раздумывал: даже незаконное проникновение в чужой дом менее опасная тема, чем Дженни.

— Я нашел ключ от задней двери — об этом я вам уже говорил. Ничего с ним делать я не собирался, мне просто нравилось, что он у меня есть. Но однажды они уехали, а я провел там всю ночь: промок насквозь и замерз — тогда у меня еще не было нормального спальника. И я подумал: «Почему бы и нет? Всего пять минут, только чтобы согреться…» Там было хорошо — пахло глаженым бельем, чаем и выпечкой — и какими-то цветами. Все чистое, сияющее. Я давно не видел ничего подобного. Это был настоящий дом.

— Когда это произошло?

— Весной. Дату не помню.

— И после этого ты еще не раз вернулся. Сынок, ты слишком легко поддаешься искушению, так?

— Я не причинял никому вреда.

— Правда? А что ты там делал?

Конор пожал плечами. Он сложил руки на груди и отвел глаза — ему было стыдно.

— Ничего особенного. Выпивал чашку чаю с печеньем. Иногда съедал сандвич. — Вот они, исчезающие ломтики ветчины, о которых говорила Дженни. — Иногда я… — Румянец на его щеках становился все гуще. — Иногда я задергивал занавески в гостиной, чтобы мерзкие соседи не подглядывали, и смотрел телик. Что-то в этом роде.

— Ты притворялся, что живешь там.

Конор не ответил.

— Наверх поднимался? Заходил в спальни?

Снова молчание.

— Конор.

— Пару раз.

— Что ты делал?

— Заглянул в комнаты Эммы и Джека. Постоял в дверях, посмотрел. Я просто хотел представить их себе.

— А в комнату Пэта и Дженни заходил?

— Да.

— И?..

— Не то, о чем вы думаете. Просто лежал в их постели. Прежде чем лечь, снимал ботинки. Закрывал глаза на минуту. Вот и все.

Он не смотрел на нас, он погружался в воспоминания. Я чувствовал, как от него распространяется печаль, словно холод от глыбы льда.

— Тебе не приходило в голову, что ты можешь до смерти напугать Спейнов? Или это было частью плана? — резко спросил я.

Мои слова вернули его к действительности.

— Я их не пугал. Всегда уходил задолго до их возвращения. Убирал все на свои места: кружку мыл, вытирал, ставил в шкаф. Если заносил в дом грязь, то вытирал пол. Ну и забирал всякую ерунду, которой никто не хватился бы, — пару резинок для волос. Никто бы и не узнал, что я там бываю.

— И все-таки мы об этом узнали, не забывай. Конор, скажи мне кое-что — и помни, без глупостей: ты ведь адски им завидовал, да? Спейнам. Пэту.

Конор нетерпеливо покачал головой, словно отгоняя муху:

— Нет. Вы не понимаете. И сейчас, и в восемнадцать лет все было не так, как вы себе представляете.

— Тогда как все было?

— Я не хотел, чтобы с ними произошло что-то плохое… Просто… Да, я знаю, что наговорил им гадостей про то, что они поступают так, как все. Но когда я стал за ними наблюдать… — Глубокий вздох. Отопление снова выключилось; без его гудения в комнате стало тихо будто в вакууме. Тишина вытягивала звуки нашего дыхания, растворяла их без остатка. — Снаружи их жизнь казалась точно такой же, как у всех, словно из фильма-«ужастика» про клонов. Но если заглянуть в нее, вы понимали, что это не так… Например, Дженни — как и все девушки — мазала себя искусственным загаром и поэтому выглядела как и все остальные, но потом приходила с флаконом этой дряни на кухню, вместе с детьми доставала кисточки и рисовала красками на руках — звезды, смайлики или инициалы. Однажды она нарисовала на руках Джека полоски — он был в восторге и целую неделю играл в тигра. Или, когда дети засыпали, Дженни убирала их барахло, как любая другая домохозяйка, но потом Пэт приходил ей помочь и все кончалось тем, что они сами начинали играть, лупили друг друга мягкими игрушками и смеялись, а устав, ложились рядом на пол и смотрели из окна на луну. Было видно, что они те же, что и раньше. Те же, кем были в шестнадцать лет.

Конор расслабился, положил руки на стол ладонями вверх и вызвал в памяти череду изображений за освещенным окном — ярких, сверкающих, словно эмаль и позолота.

— Когда ты один и под открытым небом, ночи длятся дольше. В голову приходят странные мысли. Я видел огни в других домах, иногда слышал музыку — кто-то врубал старые рок-н-роллы на полной громкости, кто-то играл на флейте. Я начал думать про других людей, которые живут там, — про таких разных людей. Даже если они просто готовят ужин: кто-то делает сыну его любимое блюдо, чтобы он забыл про неприятности в школе, какая-нибудь пара устраивает торжество — они, возможно, узнали, что ждут ребенка… Каждый из них думал о чем-то своем. У каждого свой любимый человек. Чем дальше, тем сильнее я понимал: такая жизнь тоже прекрасна. — Конор еще раз глубоко вздохнул и положил руки на стол ладонями вниз. — Это все. Я не завидовал. Просто чувствовал… это.

— Но жизнь Спейнов перестала быть прекрасной, — отозвался Ричи из угла. — После того как Пэта уволили.

— У них все было супер.

В голосе Конора зазвенела сталь — он сразу встал на защиту Пэта, и у меня в голове снова зарикошетили неприятные мысли. Ричи оттолкнулся от стены и присел на краешке стола, слишком близко от Конора.

— В прошлый раз ты сказал, что это дало ему по голове. Что ты имел в виду?

— Ничего. Я знаю Пэта. Знаю, что ему бы не понравилось сидеть без работы, вот и все.

— Бедняга был сам не свой, понятно? Поэтому не думай, что выдаешь какой-то секрет. Ну, что ты видел? Он вел себя странно? Плакал? Ругался с Дженни?

— Нет. — Короткая, напряженная пауза: Конор прикидывал, что можно рассказать нам. Руки он снова сложил на груди. — В первое время все было хорошо. Через несколько месяцев — летом — он начал поздно ложиться и поздно вставать. Иногда не брился, ходил по дому в пижаме.

— Похоже на депрессию.

— Он был расстроен. И что? В чем его можно обвинить?

— И ты все-таки не восстановил с ними связь, так? — спросил Ричи. — Когда у тебя дела шли плохо, тебе были нужны Пэт и Дженни. Ты не задумывался о том, что они тоже нуждаются в тебе?

— Да, задумывался, — ответил Конор. — Очень часто. Думал, что могу им помочь — выпить с Пэтом по кружечке, посмеяться или посидеть с детьми, дать ему с Дженни побыть вдвоем…. Но я не смог. Это все равно что сказать: «Ха-ха, я же говорил, что у вас ничего не выйдет». От этого стало бы только хуже.

— Х-хосподи, да куда уж хуже-то?

— Намного хуже. Ну перестал он бегать по утрам, подумаешь. Это не значит, что он разваливался на куски.

Эта резкость, этот оправдывающийся тон никуда не исчезли.

— Ты не мог радоваться тому, что Пэт никуда не выходил. Если он дома, значит, никакого тебе чая с бутербродами. В последние пару месяцев ты по-прежнему бывал у них дома?

Конор резко обернулся ко мне, словно я его спас:

— Бывал, но реже — может, раз в неделю, если они, например, ехали забирать Эмму из школы, а потом отправлялись за покупками. Пэт не боялся выходить на улицу — просто хотел быть дома и следить, не появится ли та норка или кто там. Никаких фобий у него не было.

Я почувствовал, как замер Ричи. Конор не мог знать про зверя.

— А ты хоть раз видел это животное? — спросил я непринужденно, пока тот ничего не сообразил.

— Я же говорю — я редко бывал в доме.

— Ну разумеется. Я сейчас не про последние месяцы, а вообще. Ты видел животное? Слышал его?

Конор насторожился, хотя и не мог понять, в чем дело.

— Пару раз слышал шорохи. Подумал, что на чердак забралась мышь или птица.

— А по ночам, когда это животное должно охотиться, трахаться, или чем уж оно там занимается? Ты хоть раз видел там норку в свой бинокль? Выдру? Или хотя бы крысу?

— Да, там есть разная живность — по ночам бегают животные, и большие в том числе. Но кто это — понятия не имею. Никого не видел. Там темно.

— И это тебя не беспокоило? Ты в глуши, вокруг полно дикого зверья, которое ты не видишь и от которого нечем защититься?

Конор пожал плечами:

— Животные меня не пугают.

— Храбрец, — похвалил его я.

Ричи растерянно потер лоб — сбитый с толку новичок, пытающийся прояснить ситуацию.

— Секундочку. Я что-то упустил. Откуда ты знаешь, что Пэт подстерегал это животное?

Конор на секунду открыл рот и тут же его захлопнул, лихорадочно соображая.

— В чем дело? — сурово спросил я. — Вопрос не сложный. Может, у тебя есть причины на него не отвечать?

— Нет. Просто не помню, как я про это узнал.

Мы с Ричи посмотрели друг на друга и расхохотались.

— Прекрасно, — сказал я. — Клянусь Богом, сколько я тут проработал, но эта шутка не надоедает. — Конор стиснул зубы — ему не понравилось, что над ним смеются. — Извини, парень. Пойми, мы тут до ужаса часто сталкиваемся с амнезией — иногда мне даже кажется, будто правительство что-то в воду подмешивает. Может, сделаешь еще одну попытку?

Его мозг по-прежнему работал на повышенных оборотах.

— Да ладно тебе, — сказал Ричи, все еще ухмыляясь. — Что тут такого?

— Однажды вечером Пэт и Дженни говорили об этом на кухне. Я стоял у окна и все слышал.

На улице не горят фонари, в саду никакого освещения — после наступления темноты он мог хоть целый вечер проводить у них под окнами. Спейны жили на морском берегу, среди строительного мусора, за много миль от тех, кому они небезразличны, — похоже, их совсем не беспокоило, что кто-то может вторгнуться в их личную жизнь. Однако на самом деле ее у них не было: по дому бродил Конор, следил за тем, как они пьют вино и обнимаются по вечерам; Гоганы жадно впитывали в себя все их разговоры и размолвки. Стены их дома с таким же успехом могли быть сделаны из бумажных салфеток.

— Любопытно, — заметил я. — И как тебе показался их разговор?

— Вы о чем?

— Кто что сказал? Они были обеспокоены, расстроены? Может, спорили? Кричали друг на друга?

Конор побелел — к такому вопросу он был не готов.

— Я слышал не все. Пэт сказал что-то вроде «капкан не помог». И, кажется, Дженни сказала, что нужно попробовать другую приманку. А Пэт ответил, что он бы знал, что именно выбрать, если бы хоть раз увидел зверя. Никто из них не был расстроен, ничего подобного — может, они немного беспокоились, как и любой на их месте. Они не ссорились, это точно.

— Ясно. И когда состоялся разговор?

— Не помню — скорее всего летом, но, может, и позже.

— Любопытные вещи ты рассказываешь. — Я отъехал на стуле от стола. — Погоди немного, приятель: мы сейчас выйдем, чтобы поговорить о тебе. Допрос прерван; детективы Кеннеди и Курран выходят из комнаты.

— Стойте, — сказал Конор. — А как Дженни? Она… — Закончить фразу он не смог.

— А… — Я забросил пиджак на плечо. — Я этого ждал. Конор, сынок, ты молодец: очень долго терпел, прежде чем спросить. Я думал, что ты будешь умолять нас уже через минуту. Я тебя недооценил.

— Я ответил на все ваши вопросы.

— Ну да, более или менее. Молодчина. — Я вопросительно взглянул на Ричи; тот пожал плечами и соскользнул со стола. — Ну ладно, почему бы и нет. Дженни жива. Ее жизни ничто не угрожает. Еще пара дней, и ее выпишут.

Я ожидал увидеть облегчение или страх, или даже гнев, но он только быстро выдохнул и кивнул.

— Она рассказала нам кое-что интересное.

— Что именно?

— Да ладно, приятель. Ты прекрасно знаешь, что о таких вещах мы не болтаем. Но скажем так: подумай, прежде чем врать нам, — чтобы твои слова не опровергла Дженни Спейн. Подумай об этом, пока нас не будет. Как следует подумай.

Придерживая дверь для Ричи, я в последний раз взглянул на Конора: он смотрел в пустоту и, как я ему и велел, напряженно думал.

* * *

— Слышал? — спросил я Ричи, когда мы вышли в коридор. — Там где-то спрятан мотив. Слава богу, он все-таки есть — и я его найду, даже если придется выбивать его силой.

Мое сердце бешено колотилось. Я хотел обнять Ричи, врезать по двери, так чтобы Конор подпрыгнул на стуле. Ричи водил ногтем взад-вперед по облезающей зеленой краске на стене.

— Ты так думаешь? — спросил он, не сводя глаз с двери.

— Да не то слово. Как только он проговорился насчет животного, то снова начал пудрить нам мозги. Не было никакого разговора про капканы и приманки. Если Пэт и Дженни ссорились и Конор стоял, практически прижав ухо к окну, тогда он мог что-то расслышать. Однако не забывай — у Спейнов двойные стекла. Прибавь шум прибоя, и самый обычный разговор уже не слышен даже с близкого расстояния. Может, он соврал только насчет тона — может, они орали друг на друга и он просто не хочет говорить нам об этом. А если нет — тогда как он узнал про зверя?

— Вошел в дом, увидел работающий компьютер и прочитал.

— Возможно. Это более вероятно, чем байки, которыми он нас кормит. Но почему сразу об этом не рассказать?

— Он не знает, вытащили мы что-то из компьютера или нет. Не хочет, чтобы мы считали, что у Пэта едет крыша, — если мы поймем, что он выгораживает Пэта.

— Если он выгораживает. Если. — Проговорив это вслух, я начал нарезать круги по коридору. Я столько просидел за столом, что каждая мышца в моем теле подергивалась от напряжения. — А тебе не приходило в голову, как еще он мог узнать?

— У него был роман с Дженни. Она ему рассказала.

— Да. Может быть. Возможно. Мы узнаем. Но я имел в виду другое. Ты сказал «едет крыша»: у Пэта ехала крыша. А что, если сам Пэт должен был так думать?

Ричи прислонился к стене и засунул руки в карманы.

— Продолжай.

— Помнишь охотника в Интернете, который посоветовал капкан? — спросил я. — Он хотел выяснить: может, это дети шалят. Мы знаем, что для таких шуток дети были слишком маленькие, но у нас есть взрослый, причем тот, у кого был доступ в дом.

— Думаешь, Конор выпустил зверя из капкана? И забрал мышь?

Я продолжал нарезать круги, не в силах остановиться. Мне стало жаль, что у нас нет комнаты для наблюдений, где я мог бы ходить быстро и при этом говорить, не снижая голоса.

— Возможно. А вероятно, и не только это. Факт: прежде всего Конор пудрил мозги Дженни — ел ее продукты, тырил разные мелочи. Пусть сколько угодно убеждает нас, что не хотел ее пугать, но он напугал ее до полусмерти. Это факт. Из-за него Фиона думала, что Дженни сходит с ума; возможно, и сама Дженни так считала. А что, если он провернул этот номер и с Пэтом?

— Как это?

— Этот, как бишь его, доктор Айболит сказал, что, возможно, на чердаке вообще не было никаких зверей. По-твоему, это означает, что Пэт все выдумал. А что, если зверя не было потому, что все это придумал Конор?

Лицо Ричи вспыхнуло, но я не мог понять, что это — сомнение, желание оправдаться или что-то другое.

— То, о чем говорил Пэт, то, что видели мы, — все это могло быть инсценировано тем, у кого был доступ в дом, — сказал я. — Ты же слышал доктора Айболита: голову малиновке могли не только откусить, но и отрезать ножом. Царапины на балке — возможно, следы когтей, но, может, их оставило лезвие ножа или гвоздь. Скелеты: пару белок может освежевать не только зверь.

— Звуки?

— О да, не забудем про звуки. Помнишь, что Пэт написал на форуме любителей природы? Между полом чердака и потолком второго этажа — полость дюймов восемь в высоту. Совсем не сложно поставить там MP3-плеер с дистанционным управлением и комплектом приличных динамиков, а затем включать трек с ударами и шорохами, как только Пэт пойдет наверх. Спрятать их за утеплителем; если Пэт начнет осматривать полость с фонариком — как он и сделал, — то ничего не заметит. В любом случае он будет искать не электронное устройство, а зверя, шерсть, экскременты. Если этого мало, можешь выключать трек, когда поблизости Дженни, и тогда она заподозрит, что у Пэта не все дома. Меняй батарейки каждый раз, проникая в дом, или найди способ подключить систему к электросети — и твоя забава будет длиться столько, сколько нужно.

— Но ведь животное — если оно вообще было — не осталось на чердаке. Оно пошло вниз по стенам. Пэт слышал его почти в каждой комнате.

— Ему казалось, что слышал. Он не был уверен — потому что в доме странная акустика. Допустим, что Конор время от времени переставляет динамики — просто чтобы Пэт не расслаблялся, чтобы создавалось впечатление, будто зверь ходит по чердаку. И в один прекрасный день он понимает — если направить динамики определенным образом, то кажется, что звук идет из комнаты на первом этаже. Сам дом помог Конору.

Ричи задумчиво укусил ноготь.

— От логова до чердака далеко. Сработает ли дистанционное управление?

Я не мог остановиться.

— Уверен, можно найти подходящее. А если нельзя, тогда ты выходишь из логова. После захода солнца сидишь в саду Спейнов и жмешь на кнопки; днем управляешь системой с чердака соседнего дома — и только в том случае, если Дженни вышла или готовит. Метод менее надежный, ведь он не позволяет наблюдать за Спейнами, но он работает.

— Слишком много мороки.

— Да, верно. Но соорудить то логово тоже задача не простая.

— Криминалисты ничего не нашли — ни MP3-плеера, ни динамиков.

— Значит, Конор забрал систему и бросил в мусорный бак — до убийства, иначе оставил бы кровавые следы. Следовательно, убийства были запланированы. Тщательно запланированы.

— Жуть, — сказал Ричи задумчиво. Он по-прежнему грыз ноготь. — Но зачем? Зачем изобретать животное?

— Потому что он по-прежнему без ума от Дженни и решил, что она скорее убежит с ним, если у Пэта съедет крыша. Потому что хотел доказать им, какие они идиоты, что купили дом в Брайанстауне. Потому что ему было нечем заняться.

— Но вот в чем штука: и Дженни, и Пэт были небезразличны Конору. Ты сам так сказал, еще в самом начале. Думаешь, он стал бы доводить Пэта до помешательства?

— Теплые чувства к Пэту и Дженни не помешали Конору их убить. — Ричи на секунду встретился со мной взглядом и сразу же отвел глаза, но промолчал. — Ты по-прежнему не убежден в том, что он это сделал.

— Я хочу сказать одно: мне кажется, что он их любил.

— Для Конора «любовь» не то же самое, что для нас с тобой. Ты ведь слышал: он хотел стать Пэтом Спейном — еще с подросткового возраста. Вот почему он закатил истерику, когда ему не понравились решения Пэта. Он считал, что жизнь Пэта принадлежит ему. — Проходя мимо комнаты для допросов, я пнул дверь — сильнее, чем рассчитывал. — Год назад, когда жизнь Конора полетела под откос, ему в конце концов пришлось взглянуть в лицо реальности. Чем больше он наблюдал за Спейнами, тем больнее ему было; что бы он ни ворчал про Степфорд и зомби, именно этого он и хотел — милых детей, симпатичный домик, постоянную работу, Дженни. Жизнь Пэта. — Эта мысль заставила меня идти все быстрее. — В своем крошечном мирке Конор был Пэтом Спейном. И когда жизнь Пэта рухнула, Конору показалось, что его самого обокрали.

— И какой мотив? Месть?

— Нет, все сложнее. Пэт больше не делает того, на что подписывался Конор. Конор не получает дозу суррогатной счастливой семейной жизни, но отчаянно мечтает о ней, и поэтому решает вмешаться и вернуть ситуацию в нормальное русло. Только он может исправить жизнь Дженни и детей. Положим, Пэта уже не спасти — но это не важно. Конор считает, что Пэт нарушил условия контракта — он не делает свою работу и больше не заслуживает счастливой жизни. Она должна достаться тому, кто сумеет ею воспользоваться наилучшим образом.

— Значит, не месть, — сказал Ричи нейтральным тоном. Он слушал, однако мои слова его не убеждали. — Спасательная операция.

— Спасательная операция. Возможно, Конор нафантазировал себе, как увезет Дженни с детьми в Калифорнию или Австралию — туда, где веб-дизайнер может получить хорошую работу и жить с семьей в прекрасном солнечном климате. Но для того чтобы выйти на сцену, ему нужно убрать с дороги Пэта. Нужно разрушить брак. И, честное слово, он действовал весьма изобретательно. Пэт и Дженни под сильным стрессом; трещинки уже показались, и Конор использует то, что под рукой, усиливает давление. Он не торопится, двигает фигуры постепенно, шажок за шажком. И внезапно оказывается, что Пэт с Дженни уже нигде не чувствуют себя в безопасности — ни друг с другом, ни в собственном доме, ни в одиночестве.

Внезапно я, с удивлением и как-то отстраненно, осознал, что у меня трясутся руки, и засунул их в карманы.

— Да, он умен. Очень хорош.

Ричи вытащил ноготь изо рта:

— Меня беспокоит одно: что же стало с самым простым решением?

— Ты о чем?

— Ты говорил: выбирай ответ, для которого требуется минимум дополнительных деталей. MP3-плеер, динамики, дистанционное управление, необходимость их передвигать, огромная удача — ведь нужно, чтобы Дженни ничего не услышала… Это целый вагон добавок.

— Легче предположить, что Пэт был с приветом, — сказал я.

— Нет, не легче — проще. Проще заключить, что он все себе вообразил.

— Да? А то, что за ними следит какой-то парень, что он бродит по их дому, ест их ветчину как раз в тот момент, когда Пэт превращается из разумного человека в психа, — это всего лишь совпадение? Друг мой, совпадение такого размера — это здоровенная дополнительная деталь.

Ричи покачал головой:

— Кризис их обоих доконал, тут никаких особых совпадений. А вот эта тема с MP3-плеером, это один шанс на миллион — сделать так, чтобы Пэт слышал шум, а Дженни — нет. Это круглосуточная работа, на много месяцев, а ведь дом небольшой, не огромный особняк, где люди могут быть в нескольких милях друг от друга. Каким бы ты ни был осторожным, рано или поздно она что-нибудь услышала бы.

— Да. Скорее всего ты прав. — Я заметил, что остановился — казалось, целую вечность назад. — Ну, значит, это могла сделать она.

— Ты о чем?

— Может, они были заодно — Конор и Дженни. Так гораздо проще, верно? Конору не обязательно скрывать шумы от Дженни: если Пэт ее спросит: «Ты это слышала?» — все, что ей нужно, — это сделать невозмутимое лицо и ответить: «Что слышала?» Насчет детей тоже не надо беспокоиться — Дженни объяснит им, что они просто все придумали и что говорить об этом в присутствии папы не надо. Кроме того, Конору не нужно проникать в дом и двигать оборудование — об этом позаботится Дженни.

В белом свете люминесцентных ламп лицо Ричи казалось таким же, как и в то хмурое утро рядом с моргом, — выцветшее, сточенное до кости. Мои слова ему не понравились.

— Это объясняет, почему она отмахивается от разговоров про состояние Пэта. Это объясняет, почему она не рассказала про визиты незваного гостя ни мужу, ни местной полиции. Это объясняет, почему Конор удалил файлы. Это объясняет, почему она его не выдала: чувство вины. Более того, сынок: по-моему, это объясняет практически все. — Я почти слышал, как фрагменты загадки падают вокруг меня на свои места: с легким шуршанием, словно капли дождя. Я хотел поднять лицо к небу, умыться этим дождем, напиться им.

Ричи не двинулся с места, и на секунду мне показалось, что он тоже это почувствовал. Однако он быстро вздохнул и покачал головой:

— Мне так не кажется.

— Все же ясно как день. Ты не видишь только потому, что не хочешь.

— Дело в другом — как ты связываешь это с убийствами? Если Конор собирался свести Пэта с ума, все получалось просто супер — у бедняги плавился мозг. Зачем Конору рушить все свои планы и убивать его? И если ему нужна Дженни с детьми, зачем он убил и их тоже?

— Идем. — Я уже шагал по коридору с максимальной скоростью: еще немного — и побежал бы. Ричи пришлось трусить вслед за мной. — Помнишь значок «Джо-Джо»?

— Ага.

— Мерзкий сучонок. — Я помчал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

* * *

Конор по-прежнему сидел на стуле, но на одном из больших пальцев были красные отметины — он его жевал. Он знал, что облажался, хотя и не мог понять, как именно, и наконец-то занервничал.

Мы даже не стали садиться.

— Детектив Кеннеди и детектив Курран продолжают допрос Конора Бреннана, — сказал Ричи в камеру, а затем отступил в угол, так чтобы Конор видел его лишь краем глаза. Сложив руки на груди, он принялся стучать пяткой по стене, отбивая медленный, несмолкающий ритм. Я быстро закружил по комнате, не останавливаясь и расталкивая стулья. Конор пытался следить за нами обоими одновременно.

— Конор, — сказал я. — Нам нужно поговорить.

— Я хочу обратно в камеру.

— А я хочу на свидание с Анной Курниковой. Жизнь несправедлива. Знаешь, чего еще я хочу?

Конор покачал головой.

— Узнать, почему это произошло. Почему Дженни Спейн в больнице, а ее семья в морге. Может, расскажешь прямо сейчас, по-хорошему?

— У вас есть все, что нужно. Я признался. Кому интересно, почему я это сделал?

— Это интересно мне и детективу Куррану. И многим другим тоже, но в данный момент тебе нужно беспокоиться только о нас.

Он пожал плечами. Проходя мимо него, я вытащил из кармана пакет для улик и бросил на стол — с такой силой, что пакетик подпрыгнул.

— Объясни вот это.

Конор не дрогнул: к этому он был готов.

— Какой-то значок.

— Нет, Эйнштейн, это не какой-то, а вполне конкретный значок. — Я перегнулся через его плечо, выложил на стол тот снимок — из лета с мороженым — и остался стоять рядом, почти прижимаясь к Конору. От него резко пахло тюремным мылом. — Вот значок, который ты носил вот на этой фотке. Мы нашли его среди вещей Дженни. Откуда он у нее?

Он кивнул на фотографию:

— Вот он. Она носила его. У всех нас были такие значки.

— Такой был только у тебя. Анализ фотографии показал, что картинка на твоем значке слегка смещена от центра — ровно так, как на этом. Остальные не подходят. Так что давай попробуем еще раз: как твой значок оказался среди вещей Дженни Спейн?

Я обожаю сериал «CSI: место преступления» — благодаря ему люди верят, что криминалисты способны творить чудеса. Конор отстранился от меня.

— Я оставил его у них дома.

— Где?

— На кухонном столе.

Я снова приблизился к нему.

— А ведь ты говорил, что не собирался пугать Спейнов. Что никто бы не догадался, что ты был в доме. А это что такое, черт побери? По-твоему, они бы решили, что значок появился из воздуха?

Ладонь Конора накрыла значок.

— Я подумал, что его найдет Дженни. Она всегда встает первой.

— Убери руки от вещественного доказательства. Ну найдет — а дальше что? Подумает, что его принесли феи?

— Нет. — Ладонь не сдвинулась с места. — Я знал: она догадается, что он от меня. Я хотел, чтобы она догадалась.

— Зачем?

— Затем. Просто чтобы она знала, что не одна. Что я все еще рядом, что она по-прежнему мне дорога.

— О Боже. И тогда, значит, она уйдет от Пэта, упадет тебе в объятия, и вы с ней будете жить долго и счастливо? Ты что, под кайфом, приятель?

Быстрая, сильная вспышка отвращения — и через секунду Конор снова отвел взгляд.

— Ничего подобного. Я просто думал, что Дженни обрадуется, понятно?

— Вот как, значит, ты собрался ее радовать? — Я отбросил его ладонь и ударил по пакетику; тот полетел по столу и оказался вне досягаемости для Конора. — Не открыткой, не письмом по электронной почте: «Привет, думаю о тебе», — а вламываясь в ее дом и оставляя какую-то ржавую дрянь, о которой она, должно быть, совсем забыла. Не удивительно, что у тебя нет девушки, сынок.

— Она не забыла, — ответил Конор с абсолютной уверенностью. — В то лето, на той фотке мы были счастливы. Все мы. Наверное, я никогда больше не был так счастлив. Такое не забывается. Значок напомнил бы Дженни о том, что она была счастлива.

— Зачем? — спросил Ричи из угла.

— Что значит «зачем»?

— Зачем напоминать? Зачем говорить, что она кому-то дорога? У нее же был Пэт, верно?

— Я же говорил — у него было что-то вроде депрессии.

— Ты сказал, что депрессия у него длилась несколько месяцев подряд, но ты им не звонил, чтобы не сделать хуже. Что изменилось?

Конор напрягся. Он оказался именно там, где нам нужно, — начал подозревать, что на каждом шагу подстерегают ловушки.

— Ничего. Я просто передумал.

Перегнувшись через Конора, я смахнул со стола пакетик и закружил по комнате, перебрасывая его с ладони на ладонь.

— Ты, случайно, не заметил, что по дому расставлена целая прорва видеонянь — ну, пока пил чай с сандвичами?

— А это видеоняни? — Лицо Конора снова превратилось в маску — к этому вопросу он тоже был готов. — Я думал, рации или что-то в этом роде. Что у Пэта с Джеком такая игра.

— Нет, не рации. Как думаешь, зачем Пэту и Дженни полдюжины видеонянь, расставленных по дому?

Конор пожал плечами:

— Понятия не имею.

— Ясно. А дыры в стенах? Их ты заметил?

— Да, их видел. Я с самого начала знал, что дом хреново построен. Им нужно было подать в суд на подонка, который его построил, но он скорее всего уже объявил о банкротстве и уехал на Коста-дель-Соль, поближе к своим офшорным счетам.

— Нет, сынок, это на строителей ты не свалишь. Пэт сам пробил эти дыры, потому что с ума сходил, пытаясь поймать норку, или кто там у него был. Он расставил видеоняни, потому что у него была навязчивая идея — он мечтал увидеть тварь, которая плясала у него над головой. Ты хочешь сказать, что за столько часов наблюдений ты этого не заметил?

— Я же говорил, что знал про животное.

— Еще бы, черт побери. Но ты пропустил тот кусок, где Пэт сходил с ума. — Я уронил пакетик, подцепил его ногой и, подбросив в воздух, поймал. — Ой.

Ричи подтянул стул и сел за стол напротив Конора.

— Мы восстановили все данные на компьютере. Мы знаем, в каком состоянии он был. «Депрессия» — это еще мягко сказано.

Конор задышал быстрее, раздувая ноздри:

— Компьютер?

— Давай пропустим сцену, в которой ты валяешь дурака. Это скучно, бессмысленно и страшно меня злит. — Я с силой швырнул пакетик о стену. — Не возражаешь?

Конор промолчал.

— Ну что, попробуем еще раз? — спросил Ричи. — Что-то изменилось, и ты оставил эту штуковину для Дженни. — Между бросками я помахал Конору пакетиком. — Из-за Пэта, да? Ему стало хуже?

— Если вы уже знаете, зачем спрашивать?

— Стандартная процедура, — сказал Ричи. — Просто проверяем, совпадают ли твои слова с тем, что мы получили из других источников. Если все совпадает, ура-ура, мы тебе верим. Если ты говоришь одно, а улики — совсем иное… — Он пожал плечами. — Тогда у нас проблема и, значит, мы должны копать дальше, пока не разберемся с ней. Понимаешь?

— Ну ладно, — сказал Конор после паузы. — Пэту стало хуже. Он не превратился в психа, не вопил, чтобы животное выходило на бой, или еще что. Просто ему было нелегко, поняли?

— Но что-то изменилось. Что-то внезапно заставило тебя связаться с Дженни.

— Просто она казалась такой одинокой. Пэт с ней дня два ни словом не обмолвился — по крайней мере, я этого не видел. Он все время сидел на кухне и таращился на поставленные в ряд мониторы. Несколько раз она пыталась с ним поговорить, но он даже на нее не смотрел. И по ночам они вряд ли наверстывали упущенное — ночь он провел на кухне, спал на кресле-мешке.

Похоже, под конец Конор проводил в своем логове круглые сутки. Я перестал играть с пакетиком и встал у него за спиной.

— Дженни… Я увидел ее на кухне: она ждала, когда вскипит чайник, — опиралась о стол, словно у нее нет сил стоять. Смотрела в пустоту. Джек тянул ее за штанину, хотел ей что-то показать, а она даже не замечала. Дженни выглядела лет на сорок или больше. Казалась потерянной. Я едва не выбежал из дома, чтобы ее обнять.

— И ты решил, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — и ты решил, что в этот сложный период жизни ей необходимо узнать, что за ней кто-то следит.

— Я просто хотел ей помочь. Мне хотелось позвонить ей или написать, но Дженни… — Он покачал головой. — Если дела идут не очень, она не любит говорить об этом. А при том что Пэт совсем… И я подумал: надо как-то сообщить ей, что я здесь. Поехал домой и нашел значок. Может, я ошибся. Но в то время мне казалось, что это хорошая мысль.

— И когда именно это было?

— Что?

— Когда ты оставил значок в доме Спейнов?

Конор сделал вдох, чтобы ответить, но что-то его остановило: я увидел, как напряглись его плечи.

— Не помню.

— Даже не пытайся, приятель. Это уже не смешно. Когда ты подбросил значок?

— В воскресенье.

Я встретился взглядом с Ричи:

— В прошлое воскресенье.

— Да.

— В котором часу?

— Часов в пять утра.

— При том что все Спейны дома, спят в нескольких ярдах от тебя. Да уж, приятель, смелости тебе не занимать.

— Я просто вошел через черный ход, положил значок на кухонный стол, и все. Дождался, пока Пэт пойдет спать — в ту ночь он не остался внизу, — ничего сложного.

— А как же сигнализация?

— Я знаю код. Увидел, как Пэт его набирал.

Сюрприз, сюрприз.

— И все же это риск, — заметил я. — Наверное, тебе страшно хотелось это сделать, так?

— Я хотел отдать ей значок.

— Ну разумеется. И двадцать четыре часа спустя Дженни при смерти, а ее родные убиты. Даже не пытайся убедить меня в том, что это совпадение.

— Я не пытаюсь вас ни в чем убедить.

— Так что произошло? Она не обрадовалась твоему подарочку? Не была достаточно благодарна? Не стала носить значок, а засунула в ящик?

— Дженни положила его в карман. Что она сделала с ним потом — не знаю, мне все равно; я просто хотел его отдать.

Я положил руки на спинку стула, на котором сидел Конор.

— В тебе столько дерьма, что мне хочется засунуть твою голову в унитаз, — отчетливо сказал я ему прямо в ухо. — Ты прекрасно знаешь, что́ Дженни подумала про значок. Ты знал, что он ее не напугает, — ведь ты сам передал его ей из рук в руки. Вы так и действовали, верно? Когда Пэт засыпал, она тайком спускалась вниз, и вы с ней трахались на детском кресле-мешке?

Он резко развернулся ко мне — его глаза были похожи на осколки льда. На этот раз он не отстранился, и мы едва не столкнулись носами.

— Меня от вас тошнит. Если вы так думаете, если вы действительно так думаете, значит, у вас с головой не в порядке.

Для меня это был шок: ты привыкаешь к тому, что тебя боятся — и преступники, и невиновные. У Конора больше не осталось причин меня бояться.

— Ладно, значит, не на кресле-мешке. В твоем логове? Что мы найдем в твоем спальнике, когда пройдемся по нему с тампоном?

— Проходите по нему с чем хотите. Она ни разу там не была.

— Тогда где, Конор? На берегу? В кровати Пэта? Где вы с Дженни занимались непристойностями?

Он вцепился в складки на джинсах, чтобы не ударить меня. Однако его терпение было на исходе и я мечтал о том, чтобы оно наконец лопнуло.

— Я бы ни за что к ней не прикоснулся, а она — ко мне. Никогда. Неужели вы настолько тупой, что не понимаете этого?

Я рассмеялся ему в лицо:

— Ну конечно, прикоснулся бы. О, бедная, одинокая крошка Дженни! Ей просто нужно было знать, что она кому-то небезразлична. Ты ведь так сказал, да? Ты мечтал сыграть эту роль, верно? Весь этот бред про то, что она та-а-ак одинока, — просто отговорка, чтобы ты мог трахать ее, не испытывая чувства вины. Когда все началось?

— Никогда. Если бы вы так поступили, это ваши проблемы. Если у вас никогда не было настоящих друзей, если вы никогда не любили — это ваши проблемы.

— Да уж, ты настоящий друг. Тот зверь, который сводил Пэта с ума, — это же ты подстроил.

Снова этот холодный удивленный взгляд:

— Что вы…

— Как ты это сделал? Про звуки можешь не рассказывать: рано или поздно мы выясним, где ты купил аудиооборудование, — но я хочу узнать, как ты снял мясо с костей. Ножом? Кипятком? Зубами?

— Я понятия не имею, что вы имеете в виду.

Конор вскочил так резко, что опрокинул стул. Я не дал ему далеко уйти — со скоростью, удивившей меня самого, я впечатал его в стену.

— Не смей уходить. Я разговариваю с тобой, сынок. А когда я разговариваю, ты слушаешь.

Его лицо застыло, превратилось в маску из твердого дерева. Прищурившись, он смотрел мимо меня, в пустоту.

— Она тебе помогала, да? Вы с ней смеялись над Пэтом — этим идиотом, простофилей, который клюет на все ваши уловки?

— Дженни ничего не делала.

— Все ведь шло так хорошо, так? Пэт с каждым днем становится все безумнее, Дженни все больше к тебе льнет. А потом произошло вот это. — Я едва удержался от того, чтобы не прижать пакетик со значком к его лицу. — Оказалось, что это ошибка, так? Ты подумал, что это чудесный, романтический жест, а он просто заставил Дженни терзаться угрызениями совести. Ты же говорил — в то лето она была счастлива. Счастлива вместе с Пэтом. А ты взял и напомнил ей об этом. Внезапно она поняла, что наставляет ему рога, и решила это прекратить.

— Она не наставляла…

— Как она с тобой порвала? Оставила записку в твоем логове? Она даже не подумала, чтобы сказать тебе лично?

— Ей не нужно было со мной рвать. Она даже не знала, что я…

Я отбросил пакетик и впечатал ладони в стену по обеим сторонам от головы Конора. Я уже почти кричал, но мне было все равно.

— Ты именно тогда решил, что убьешь всех? Или собирался замочить Дженни, а потом подумал — какого черта, зачем мелочиться? Или ты сразу так и запланировал: Пэт с детьми убиты, Дженни жива — но в аду?

Ничего. Я ударил руками по стене, но Конор даже не вздрогнул.

— Все это, Конор, все это — только потому, что тебе была нужна не своя жизнь, а жизнь Пэта. Игра стоила свеч? С этой женщиной действительно так приятно трахаться?

— Я никогда…

— Заткнись, мать твою. Я знаю, что ты ее трахал. Знаю. Это факт. Ты ее трахал — только в этом случае этот проклятый кошмар обретает какой-то смысл.

— Отойдите от меня.

— Ну давай, заставь меня. Ударь меня, Конор. Оттолкни. Всего один удар! — Я кричал прямо ему в лицо. Мои ладони били по стене снова и снова, и удары отдавались в костях, но боли я не чувствовал. Я никогда ничего подобного не делал и теперь не мог понять почему — ведь это было невероятное ощущение, чистая дикая радость. — Ты был крутым, когда трахал жену лучшего друга, ты был крутым, когда душил трехлетнего ребенка? Где же этот крутой парень сейчас, когда нашелся тот, кто сильнее тебя? Давай, крутой парень, покажи, на что ты способен…

Конор не шевелился и смотрел в одну точку где-то за моим плечом. Нас разделяло несколько дюймов, а может, и меньше. Я знал, что камера ничего не заметит, — всего один удар кулаком в живот, одно незаметное движение коленом… А если начнется разбирательство, Ричи будет на моей стороне…

«Ну давай, сволочь, давай, гад, ударь меня, умоляю, дай мне повод…»

Что-то теплое и твердое на моем плече; оно удерживало меня, не давало оторваться от земли. Я уже собрался стряхнуть с себя это наваждение, но понял, что это рука Ричи.

— Детектив Кеннеди, — мягко сказал Ричи мне на ухо, — парнишка уверен, что у них с Дженни ничего не было. Мне этого достаточно, а вам?

Раскрыв рот, я тупо уставился на него, не зная — то ли ударить его, то ли крепко обнять.

— Я бы с удовольствием поболтал с Конором. Вы не против? — спросил Ричи.

Я по-прежнему не мог произнести ни слова. Кивнув, я отступил назад. На ладонях остались отпечатки от бугорков на стенах.

Ричи поставил два стула друг напротив друга.

— Присаживайся, — сказал он, кивнув Конору на один из них.

Конор не сдвинулся с места. Его лицо по-прежнему напоминало маску. Я не был уверен, слышал ли он Ричи или нет.

— Давай. Я не буду спрашивать тебя про мотив, и мне не кажется, что вы с Дженни шалили. Клянусь Богом. Я просто хочу прояснить кое-какие детали — лично для себя.

Секунду спустя Конор упал на стул, расслабился, словно у него внезапно отнялись ноги. Я понял, что он был готов сломаться. Еще немного, и он бы завыл, ударил меня, даже не знаю, что он мог сделать. Возможно, я был в одном шаге от того, чтобы узнать правду.

Мне хотелось зарычать, отшвырнуть Ричи и вцепиться Конору в глотку. Но вместо этого я стоял, опустив руки, раскрыв рот и беспомощно глядя на них. Потом заметил смятый пакет для вещдоков в углу и нагнулся его поднять. В горле встал комок, горячий и едкий.

— У тебя все нормально? — спросил Ричи у Конора.

Конор поставил локти на колени и крепко сжал кулаки.

— Все в порядке.

— Может, хочешь чашку чаю? Кофе? Воды?

— Нет, не надо.

— Отлично, — миролюбиво сказал Ричи, усаживаясь на другой стул. — Я просто хочу убедиться в том, что правильно все понимаю. Согласен?

— Как скажете.

— Супер. Для начала: насколько плохо было Пэту?

— У него была депрессия. Он не лез на стену, но был угнетен. Я так и сказал.

Ричи почесал колено, наклонил голову, чтобы получше его рассмотреть.

— Я вот что заметил: каждый раз, когда речь заходит о Пэте, ты сразу говоришь, что он не псих. Не обращал на это внимание?

— Потому что он не псих.

Ричи кивнул, продолжая рассматривать свои брюки.

— Когда ты зашел в дом в понедельник ночью, компьютер работал?

Конор как следует обдумал вопрос, прежде чем ответить.

— Нет. Не работал.

— Он был запаролен. Как ты это обошел?

— Угадал пароль. Однажды, еще до рождения Джека, я устроил Пэту выволочку за то, что он выбрал пароль «Эмма». Он просто посмеялся, сказал, что все супер. Я подумал, что после рождения Джека пароль скорее всего будет «ЭммаДжек».

— Ну молодец. Значит, ты включил компьютер и стер все связанное с Интернетом. Зачем?

— Не ваше дело.

— Ты тогда узнал про животное? Прочитал в компьютере?

Во взгляде Конора не осталось ничего, кроме настороженности. Ричи не моргнул:

— Мы все прочитали. Мы уже знаем.

— Однажды я зашел в дом, пару месяцев назад, — сказал Конор. — Компьютер работал. На экране была страница какого-то форума охотников — все пытались выяснить, кто завелся в доме Пэта и Дженни. Я прошелся по журналу браузера: то же самое.

— Почему ты сразу об этом не рассказал?

— Не хотел создать ложное представление.

— То есть не хотел, чтобы мы подумали, что Пэт сошел с ума и убил свою семью?

— Потому что он этого не делал. Их убил я.

— Ладно. Но те записи на форумах — они должны были подсказать, что Пэт не в лучшей форме. Так?

Конор дернул головой:

— Это же Интернет. Нельзя верить тому, что там пишут.

— Все равно. Если бы я узнал такое про своего друга, то забеспокоился бы.

— Я беспокоился.

— Да, я так и понял. Ты когда-нибудь видел, как он плачет?

— Да. Два раза.

— Он спорил с Дженни?

— Да.

— Давал ей леща? — Конор сердито вздернул подбородок, но Ричи поднял руку, не позволяя ему говорить. — Спокойно. Я же не с потолка это беру. У нас есть доказательства того, что он ее бил.

— Это полный…

— Секундочку. Я просто хочу убедиться в том, что верно все понял. Пэт всю жизнь действовал по правилам, делал так, как велено, и из-за этого оказался в полном дерьме. Ты же сам говорил: кем он стал, когда это произошло? Люди, которые не знают, кто они, опасны. Они способны на все. Вряд ли бы кто-нибудь удивился, если бы Пэт время от времени терял над собой контроль; нет, я его не оправдываю — просто говорю, что такое происходит и с хорошими парнями.

— Могу я ответить? — спросил Конор.

— Валяй.

— Пэт никогда не причинял боль Дженни. И детям тоже. Да, он был не в себе. Да, пару раз я видел, как он бил кулаком по стене — в последний раз ударил так сильно, что рука несколько дней заживала. Возможно, Пэту было так плохо, что ему стоило бы лечь в больницу. Но ни ее, ни детей… никогда.

— Почему ты к нему не зашел? — спросил Ричи с искренним удивлением.

— Я хотел. Постоянно об этом думал. Но Пэт, он упрямый осел. Если бы дела шли отлично, он бы с удовольствием пообщался. Но все было хреново, и я оказался прав… нет, он бы захлопнул дверь у меня перед носом.

— Ты мог бы попытаться.

— Да. Мог бы.

Ожесточение в голосе Конора обжигало словно пламя. Ричи наклонился вперед, едва не столкнувшись головой с Конором.

— И тебе из-за этого скверно, так? Из-за того, что ты даже не попытался?

— Да.

— Я бы тоже так себя чувствовал. А на что ты готов, чтобы искупить свою вину?

— На все.

Сцепленные ладони Ричи едва не касались рук Конора.

— Ты много сделал для Пэта, — очень мягко сказал он. — Ты был хорошим другом, ты позаботился о нем. Если после смерти мы куда-то уходим, то сейчас он там и благодарит тебя.

Конор уставился в пол и крепко прикусил губу, стараясь не заплакать.

— Но Пэт умер. Там, где он сейчас, ничто ему не повредит. Что люди знают о нем, что они про него думают — все это ему уже безразлично.

Конор сильно, хрипло вздохнул и снова закусил губу.

— Пора признаваться, брат. Ты сидел в своем логове, увидел, что Пэт набросился на Дженни. Побежал туда, но опоздал. Так ведь все было, да?

Еще один вздох. Его тело содрогнулось словно от рыданий.

— Знаю, ты жалеешь о том, что не сделал больше, но пришла пора все исправить. Теперь не нужно защищать Пэта. Он в безопасности. Все хорошо.

Ричи говорил словно лучший друг, словно брат, словно единственный человек в мире, которому это дело небезразлично. Задыхаясь, Конор сумел поднять глаза. В ту секунду я был уверен, что Ричи его расколол, и не мог понять, какое чувство во мне берет верх — облегчение, стыд или ярость.

Вдруг Конор откинулся на спинку стула и провел руками по лицу.

— Пэт их не трогал, — сказал он сквозь пальцы.

Через секунду Ричи тоже расслабился, подался назад.

— Ладно, — кивнул он. — Ладно. Супер. Еще один вопрос, и я свалю на хер, оставлю тебя в покое. Ответь на него, и тогда с Пэтом все ясно. Что ты сделал с детьми?

— Пусть вам ваши врачи ответят.

— Они уже ответили. Я же говорю — мне нужно проверить.

После того как началась резня, из кухни наверх никто не поднимался. Если бы Конор прибежал, как только увидел драку, то вошел бы через черный ход на кухню и ушел бы тем же путем, не заходя наверх. Если он знает, как умерли Эмма и Джек, то потому, что убийца — он.

Сложив руки на груди, Конор уперся ногой в стол и повернулся ко мне. Глаза у него были красные.

— Я сделал это потому, что был без ума от Дженни, а она и близко не хотела ко мне подходить. Это мотив. Внесите его в показания. Я подпишу.

* * *

В коридоре стоял жуткий холод. Нам нужно было взять показания у Конора, отправить его обратно в камеру, известить главного инспектора и «летунов», написать отчеты. Однако мы ни на шаг не отошли от двери.

— У тебя все нормально? — спросил Ричи.

— Ага.

— Я не помешал? Я точно не знал…

Он не договорил.

— Спасибо, — ответил я, не глядя на него.

— Не за что.

— Ты здорово поработал. Мне показалось, что ты его расколол.

— Мне тоже, — ответил Ричи. Голос прозвучал как-то странно. Мы оба уже были на пределе.

Я нашел расческу и попытался привести волосы в порядок, однако зеркала у меня не было и, кроме того, я не мог сосредоточиться.

— Тот мотив, что он назвал, — полный бред. Он продолжает нам врать, — сказал я.

— Ага.

— Мы что-то упустили. На поиски у нас еще день и, если понадобится, почти вся завтрашняя ночь. — Мысль об этом заставила меня закрыть глаза.

— Ты хотел убедиться.

— Ага.

— И как — убедился?

Я постарался вызвать в себе это чудесное ощущение того, что все детали встают на свои места. Его не было: оно казалось жалкой фантазией, словно сказки о том, как плюшевые игрушки во тьме сражаются с чудовищами.

— Нет, — ответил я, не открывая глаз. — Не убедился.

* * *

В ту ночь я проснулся, услышав шум океана. Это был не беспокойный, непрекращающийся накат волн в Брокен-Харборе — нет, такой звук могла бы издавать огромная рука, нежно гладящая меня по голове, — громадные, шириной в милю, волны, облизывающие берег где-то посреди Тихого океана. И этот звук доносился из-за пределов спальни.

«Дина, — подумал я, почувствовав, как сердце забилось буквально у меня во рту. — Дина смотрит телевизор, чтобы заснуть». От облегчения у меня перехватило дух, но вдруг я вспомнил: Дина где-то далеко, на диване Джеззера — рассаднике блох, или в каком-нибудь грязном переулке. Желудок сжался в комок — это был чистый страх, словно я остался наедине со своим безумием, словно она защищала меня.

Не сводя глаз с двери, я выдвинул ящик прикроватного столика. Холодная тяжесть пистолета в руке немного меня успокоила. За дверью все так же мягко шумел прибой.

Одним движением я открыл дверь спальни, прижался к стене и направил вверх ствол пистолета. В гостиной было пусто и темно; окна — черные прямоугольники, на валике дивана висит пальто. Дверь кухни окружала тонкая полоска белого света. Звук прибоя нарастал. Он доносился оттуда.

Я прикусил щеку — сильно, так чтобы почувствовать вкус крови, — затем пошел по колючему ковру гостиной и ударом ноги распахнул дверь кухни.

Горела люминесцентная лампа, висевшая под шкафчиками, — в ее свете нож и половина яблока, которые я забыл на кухонном столе, выглядели странными, чужеродными. Рев океана усилился, прокатился по мне, теплый, как кровь, и мягкий, словно кожа, — казалось, я мог бы бросить пушку и раствориться в нем, отдать себя в его власть.

Радио было выключено и остальные приборы тоже, только холодильник что-то угрюмо бурчал себе под нос — чтобы услышать его за шумом прибоя, мне пришлось наклониться ближе. Расслышав его гул и щелчки пальцами, я понял, что со слухом у меня все нормально, и прижал ухо к стене: у соседей тишина. Я прижался сильнее, надеясь разобрать голоса и обрывок какой-нибудь телевизионной передачи — доказательство того, что моя квартира внезапно не оказалась в невесомости, что я по-прежнему в прочном здании и что вокруг меня — живые существа. Тишина.

Я долго ждал, чтобы звук затих, но осознав, что этого не произойдет, выключил лампу, закрыл дверь и вернулся в спальню. Затем я присел на край кровати и, отпечатывая круги на ладони стволом пистолета, стал мечтать о том, что появится тот, кого можно убить. Волны вздыхали словно огромный спящий зверь, а я пытался вспомнить, когда включил лампу на кухне.

17

Будильника я не услышал. Один взгляд на циферблат — почти девять, — и я с бешено колотящимся сердцем выскочил из постели. Обычно я себе такого не позволяю: выучился просыпаться по первому сигналу будильника, в каком бы состоянии ни был. Про душ, бритье и завтрак пришлось забыть. Я быстро оделся и вышел. Вчерашний сон, или что там уж это было, притаился в уголке сознания и царапал меня своими когтями словно невидимый монстр. Когда движение на улицах встало — дождь лил как из ведра, — я чуть не бросил машину прямо на дороге, чтобы проделать остаток пути бегом. Рывок от стоянки до офиса — и я промок до нитки.

Куигли в ужасном клетчатом пиджаке, прислонившись к перилам на первой лестничной площадке, похрустывал коричневым бумажным пакетом для вещдоков. Обычно в субботу Куигли я мог не опасаться — ему редко поручали огромные дела, работать над которыми нужно было круглые сутки, — но он всегда опаздывал с отчетами. Вот и теперь он, вероятно, пришел, чтобы запугать одного из моих «летунов» и свалить всю писанину на него.

— Детектив Кеннеди, можно вас на пару слов? — спросил он.

Он ждал меня: это должно было стать для меня первым сигналом.

— Я спешу.

— На этот раз я оказываю вам услугу, а не наоборот.

Хоть он и говорил негромко, эхо закружило его голос, понесло вверх по лестнице.

Вторым сигналом для меня должен был стать этот липкий, приглушенный тон, однако я промок, я спешил и на уме у меня были более важные дела. Я едва не прошел мимо — меня остановил мешок для вещдоков, маленький, размером с мою ладонь. Окошка не видно, так что в мешке могло лежать что угодно. Если Куигли раздобыл нечто имеющее отношение к моему делу и если я не пролью немного елея на его мерзкую душонку, он может допустить ошибку при оформлении, и тогда я еще несколько недель не получу доступа к улике.

— Валяй, — сказал я, стоя вполоборота к следующему пролету и показывая тем самым, что разговор будет коротким.

— Отличный выбор, детектив. Вы, случайно, не знаете молодую женщину лет двадцати пяти — тридцати пяти, рост примерно пять футов четыре дюйма, худую, с короткими черными волосами? Наверное, стоит сказать, что она очень привлекательная — если вам по вкусу бродяжки.

Я едва не ухватился за перила, чтобы не упасть. Подколка Куигли прошла мимо: я думал только о неопознанном трупе женщины с моим номером в мобильнике, с кольцом, которое сняли с окоченевшего пальца и бросили в пакет для опознания.

— Что с ней стало?

— То есть вы ее знаете?

— Да. Я ее знаю. Что случилось?

Куигли растягивал удовольствие, выгибая брови и стараясь выглядеть загадочно, — и ему бы удалось, до той самой секунды, когда я бы впечатал его в стену.

— Она забрела сюда спозаранку. Хотела немедленно увидеть Майка Кеннеди, «если вы не против», и была очень настойчива. Майк, да? Я-то полагал, что тебе нравятся более чистые и респектабельные, ну да о вкусах не спорят.

Он ухмыльнулся. Я ничего не мог ответить: чувство облегчения было настолько мощным, словно меня выпотрошили.

— Бернадетта сказала ей, что тебя нет, что нужно сесть и подождать, но маленькой мисс Аварии это не подходило. Она страшно суетилась, повышала голос, и все такое. Возмутительное поведение. Полагаю, кое-кому нравятся истеричные особы, но это же полицейское управление, а не ночной клуб.

— Где она?

— Ваши подружки не моя забота, детектив Кеннеди. Я просто случайно зашел сюда и увидел, какой кавардак она устроила. Я решил вам помочь, показать молодой женщине, что она не должна врываться в контору словно царица Савская и требовать того, другого и третьего. Поэтому я сообщил ей, что я ваш друг и что она может мне сказать то же, что и вам.

Я засунул руки в карманы, чтобы спрятать сжатые кулаки.

— То есть ты угрозами заставил ее все рассказать.

Куигли сжал губы:

— Не стоит говорить со мной в таком тоне, детектив. Я не заставлял ее, а просто привел в комнату для допросов, и там мы немного поболтали. Убедить ее удалось не сразу, но в конце концов она сообразила, что лучше всего выполнять приказы полиции.

— Ты пригрозил арестовать ее.

Одна мысль о том, что она может оказаться под замком, превратила бы Дину в испуганного зверя; я почти слышал безумные голоса, которые звучат все громче в ее голове. Я лихорадочно раздумывал о том, как подать против Куигли как можно больше жалоб. Мне плевать: пусть у него в кармане сам главный комиссар полиции, пусть я остаток жизни проведу с овцеводами в Лейтриме, — но эта тварь рухнет в пропасть вместе со мной.

— У нее была краденая собственность, принадлежащая полиции. Я не мог закрыть на это глаза, не так ли? Если она отказывалась ее вернуть, мой долг — посадить ее под арест.

— Ты о чем? Какая собственность полиции? — Я пытался вспомнить, что мог принести домой: папку, фотографию? Чего я еще не хватился?

Куигли тошнотворно улыбнулся и выставил вперед пакет для вещдоков.

Я наклонил пакет к слабому потоку жемчужного света, пробивающегося через окно лестничного пролета. Куигли не ослабил хватку. Только через секунду я сообразил, на что именно смотрю: это был женский ноготь — аккуратно подпиленный и наманикюренный, покрашенный розово-бежевым лаком. Ноготь был вырван с мясом. В трещине застрял клочок розовой шерсти.

Куигли о чем-то разглагольствовал, но был где-то далеко, и я его не слышал. Воздух стал плотным, жестким, он бил меня по голове, он говорил со мной тысячей безумных голосов. Мне нужно было отвернуться, сбить Куигли с ног и бежать — но я не мог пошевелиться. Мне казалось, что кто-то сколол мои веки булавками.

Ярлычок подписан знакомым почерком, твердым, с наклоном вперед — совсем не похожим на полуграмотные каракули Куигли. «Найдено в жилище Конора Бреннана, в гостиной…» Холодный ветер, аромат яблок, отстраненный взгляд Ричи.

Когда слух вернулся ко мне, Куигли все еще говорил. Лестничный пролет сделал его голос шипящим, бесплотным.

— Сначала я решил — Боже мой, великий Снайпер Кеннеди оставляет вещдоки валяться где попало, и их подбирает его телка! Кто бы мог подумать?

Он хихикнул. Я почти чувствовал, как этот смешок стекает по моему лицу словно прогорклое сало.

— Но пока я ждал, когда ты соизволишь нас посетить, я чуть-чуть почитал твое дело — ненавижу совать свой нос в чужие дела, но ты же понимаешь: нужно было понять, где может пригодиться эта штука, нужно было решить, как именно поступить. И, смотри-ка, я обнаружил кое-что интересное! Вот этот почерк не твой, конечно, твой за столько лет я уже научился отличать, — но в папке с материалами дела он появляется до ужаса часто. — Куигли постучал себя пальцем по виску. — Меня же не зря зовут детективом, так?

Мне хотелось сжать пакет в руке, так чтобы он рассыпался в прах и исчез, чтобы даже его образ стерся из моей памяти.

— Я знал, что вы с молодым Курраном споетесь, но даже и не подозревал, что вы настолько близки. — Снова этот смешок. — И я вот думаю: юная леди взяла это у тебя или у Куррана?

Какая-то часть моего сознания снова пришла в движение — она действовала методично, словно машина. Двадцать пять лет, потраченных на то, чтобы научиться держать себя в руках. Друзья смеялись надо мной, новички закатывали глаза, стоило мне обратиться к ним с «той самой речью». Да пошли они все! Дело того стоило — хотя бы ради одного разговора на продуваемой сквозняками лестнице. Когда воспоминания об этом деле начинают царапать круги у меня в мозгу, я говорю себе только одно — все могло быть гораздо хуже.

Куигли наслаждался каждой секундой нашего разговора, и этим стоило воспользоваться.

— Только не говори, что забыл спросить у нее об этом. — Мой голос был холоден словно лед.

Я угадал: он не удержался.

— О Боже, какая драма: отказалась назвать мне свое имя, отказалась сообщить, где и как она добыла вот это. А когда я надавил на нее — слегка, — она просто начала истерить. Я не шучу: она вырвала с корнем огромный клок волос и завопила, что скажет тебе, будто это сделал я. Конечно, это меня не волновало — любой нормальный человек скорее прислушается к сотруднику полиции, чем к каким-то беспочвенным обвинениям безумной девицы. Я мог бы заставить ее говорить, но в этом не было смысла: я не верил ни единому слову. Знаешь, может, она и суперсладкая, но по ней плачет смирительная рубашка.

— Как жаль, что у тебя не было ее под рукой.

— Ты бы мне еще спасибо сказал, честное слово.

На этаже выше распахнулась дверь, и трое парней пошли по коридору в столовую, на все лады ругая какого-то свидетеля, у которого внезапно началась амнезия. Мы с Куигли вжались в стену словно заговорщики и молчали до тех пор, пока их голоса не затихли.

— И что ты с ней сделал? — спросил я.

— Велел ей взять себя в руки и разрешил уйти — и она умчалась. По пути показала Бернадетте «фак». Чудесно. — Куигли сложил руки на груди и поджал тройной подбородок; сейчас он напоминал толстую старуху, которая проклинает распутную молодежь. На секунду я холодно и отстраненно взглянул на разговор со стороны — и едва не улыбнулся. Дина напугала Куигли до полусмерти. Что ж, иногда безумие может пригодиться. — Она твоя девушка? Или просто подарочек, который ты купил, чтобы себя порадовать? За сколько она продала бы тебе эту штуку?

Я погрозил ему пальцем:

— Веди себя прилично. Она хорошая девушка.

— Она очень везучая девушка: мне страшно хотелось ее арестовать. Я отпустил ее, только чтобы сделать тебе приятное. Поэтому мне кажется, что я заслужил благодарность.

— Похоже, она просто оживила скучное утро. Это ты должен сказать мне спасибо.

Разговор шел совсем не так, как запланировал Куигли.

— Ладно, — сказал он, пытаясь вернуть беседу в нужное русло, поднял пакет для вещдоков и слегка сжал верхнюю часть жирными белыми пальцами. — Скажите нам, детектив, насколько вам необходима эта штука?

Значит, он ничего не понял. На меня накатила волна облегчения. Я стряхнул капли дождя с рукава и пожал плечами.

— Кто знает? Спасибо, что забрал ее у девушки и все такое, но вряд ли это критически важная улика.

— Но проверить не мешает, да? Ведь если улика попадет в архив, то тебе уже не пригодится.

Время от времени мы забываем сдавать вещдоки. Так происходить не должно, но это случается: сняв пиджак, ты обнаруживаешь, что в кармане что-то лежит — ты положил туда конверт, когда свидетель попросил тебя на пару слов. Или ты открываешь багажник и видишь там пакет, который собирался сдать еще вчера. Если больше никто не может взять твои ключи или открыть багажник, то все нормально, это не конец света. Но данная улика была у Дины несколько часов или даже дней. Если мы попытаемся предъявить улику в суде, представитель защиты скажет, что Дина могла сделать с ней что угодно — хоть подышать, хоть заменить на что-то совсем другое.

Вещественные доказательства не всегда поступают к нам с места преступления «в чистом виде» — иногда свидетели приносят их спустя недели. Иногда улика может лежать в поле под дождем несколько месяцев, пока ее не найдет разыскная собака. Мы работаем с тем, что есть, и находим способы парировать аргументы защиты. Но этот случай — другой. Эту улику мы загрязнили сами, и она загрязнила все, к чему мы прикасались. Если мы попытаемся ее использовать, тогда все наши действия в ходе следствия могут быть оспорены: этот предмет мы могли подложить, на того человека — надавить, этот факт мы могли придумать, чтобы наша версия была более убедительной. Мы нарушили правила всего лишь однажды — но кто в это поверит?

Я пренебрежительно щелкнул по пакету, и от одного прикосновения по коже пошли мурашки.

— Этот вещдок нам бы пригодился, если бы связал подозреваемого с местом преступления. Однако у нас полно других вещей, которые помогут установить ту же связь. Думаю, мы проживем и без него.

Глазки Куигли впились в мое лицо.

— Как бы то ни было… — начал он, пытаясь скрыть разочарование: я его убедил. — Как бы то ни было, из-за этой улики дело могло бы полететь ко всем чертям. Старший инспектор подпрыгнет до потолка, если узнает, что кто-то из его суперкоманды раздает вещдоки как конфеты — и не из какого-то дела, а именно из этого. Ах, бедные детки. — Куигли покачал головой и укоризненно пощелкал языком. — Тебе нравится этот юноша — Курран, да? Ты же не хочешь, чтобы он снова надел форму? Такой талант, такие замечательные рабочие отношения между вами — все пойдет прахом. Ужас, правда?

— Курран — большой мальчик, может сам о себе позаботиться.

— Ага! — Куигли торжествующе указал на меня пальцем, словно я проболтался, выдал какой-то важный секрет. — Значит, я правильно понимаю, что он все-таки наглый парень?

— Понимай как хочешь.

— Да, конечно, это не важно. Даже если это сделал Курран, он все равно на испытательном сроке, и за него отвечаешь ты. Если кто-то узнает… Это будет страшный удар — а ведь твоя карьера только-только пошла в гору… — Куигли приблизился ко мне, и я увидел, как блестят его мокрые губы, увидел грязь и жир, которые впитались в воротник его пиджака. — Это ведь никому не нужно, да? Уверен, мы сможем договориться.

Мне вдруг показалось, что он говорит о деньгах. И на долю секунды я, к своему стыду, подумал, что нужно согласиться. У меня есть сбережения — на тот случай если со мной что-нибудь произойдет и кому-то придется ухаживать за Диной. Деньги небольшие, но их хватит, чтобы заткнуть пасть Куигли, спасти Ричи и себя, вернуть мир обратно на орбиту. Тогда все мы сможем жить дальше, словно ничего не произошло.

Но вдруг я понял: ему нужен я, — так что возврата к прежней, безопасной жизни нет. Он хочет работать вместе со мной над хорошими делами, приписывать себе мои достижения и сбрасывать на меня безнадежные случаи. Он хочет греться в лучах славы, многозначительно выгибая бровь, если я буду расхваливать его перед О'Келли с недостаточным рвением. Он хочет видеть, что Снайпер Кеннеди целиком в его власти. Конца этому не будет.

Мне хочется верить, что предложение Куигли я отверг по другой причине. Знаю, многие приняли бы это как должное — то, что мое эго просто не позволило бы мне завершить карьеру, выполняя его команды и отслеживая, чтобы его кофе был нужной температуры. Я до сих пор надеюсь убедить себя в том, что отказался по соображениям морали.

— Договариваться с тобой я не стану, даже если ты мне бомбу на грудь повесишь, — сказал я.

Куигли отшатнулся, но сдаваться был не намерен. Цель была так близка, что он практически истекал слюной.

— Не говори то, о чем позднее можешь пожалеть, детектив Кеннеди. Всем остальным не обязательно знать, где эта вещь была вчера ночью. Телку свою ты построишь, так что она слова не скажет. Курран — если у него есть хоть капля ума — тоже. Пакет сразу отправится в хранилище вещдоков, будто ничего и не произошло. — Он покачал пакетом; ногти сухо застучали по бумаге. — Это будет наш секрет. Подумай об этом, прежде чем хамить.

— Тут и думать не о чем.

Куигли прислонился к перилам.

— Я скажу тебе кое-что, Кеннеди. — Его тон изменился: притворное дружелюбие исчезло. — Я знал, что ты завалишь это дело, с той самой секунды, когда ты вернулся от старшего инспектора. Я знал. Ты всегда считал себя особенным, да? Мистер Совершенство, ни одного правила не нарушил. И теперь посмотри на себя. — Снова эта усмешка, на этот раз почти злобный оскал, который Куигли уже не прятал. — Я хочу узнать только одно: что заставило тебя переступить черту? Неужели ты — кто так долго был святее папы римского — просто решил, что тебе все сойдет с рук? Что никто не заподозрит великого Снайпера Кеннеди?

Значит, сегодня, субботним утром Куигли пришел в контору не для того, чтобы писать отчеты и ловить моих «летунов», а только для того, чтобы не упустить момент моего падения.

— Я просто хотел тебя порадовать, старина. И, похоже, у меня это получилось.

— Ты всегда считал меня идиотом. Давайте все поржем над Куигли, этим тупым кретином — он ведь даже ничего не поймет. Ну же, скажи: если ты герой, а я дурак, то почему ты сейчас по уши в дерьме, а я с самого начала знал, что так и будет?

Он ошибался, полагая, что я его недооцениваю. Я всегда знал, что у Куигли есть одно качество — нюх, как у гиены, инстинкт, который ведет его, истекающего слюной, к нервным подозреваемым, напуганным свидетелям, не уверенным в себе новичкам — ко всему слабому, пахнущему кровью.

А я ошибся, когда решил, что он не выслеживает меня. После стольких лет невыносимых сессий у психотерапевта, после стольких усилий, потраченных на то, чтобы держать под контролем каждое слово и каждую мысль, я был уверен, что вылечился, что раны зажили, а кровь смыта. Я знал, что заслужил спокойную жизнь. Я был абсолютно уверен в том, что мне ничто не угрожает.

Когда я сказал О'Келли «Брокен-Харбор», все шрамы в моем сознании вспыхнули как огни маяка, и я шел на их свет, от той секунды до этой, словно домашняя скотина. Работая над делом, я сиял, будто Конор Бреннан на той темной дороге — яркий сигнал для всех хищников и падальщиков на много миль вокруг.

— Куигли, ты не дурак. Ты позорище. Я бы мог лажать по-крупному час за часом, каждый день до самой пенсии, и все равно был бы лучше тебя. Мне стыдно работать в одном отделе с тобой.

— Значит, тебе повезло — долго работать вместе нам уже не придется. Старшему инспектору нужно просто взглянуть на это.

— Это я забираю, — сказал я и протянул руку за пакетом, но Куигли резким движением убрал его за пределы досягаемости. Он поджал губы и задумался, раскачивая пакет, зажатый между большим и указательным пальцами.

— Не уверен, стоит ли его тебе отдавать. Откуда я знаю, где он окажется?

— Меня тошнит от тебя, — сказал я, когда ко мне вернулся дар речи.

Куигли нахмурился, но, увидев мое лицо, осекся и бросил пакет мне на ладонь, словно он грязный.

— Я обо всем сообщу в отчете, — проинформировал он меня. — В самое ближайшее время.

— Давай. Только не путайся у меня под ногами. — Я засунул пакет в карман и ушел.

* * *

Я поднялся на последний этаж, заперся в туалетной кабинке и прижался лбом к холодной пластиковой двери. Мысли стали скользкими и предательскими словно черный лед, и я нигде не мог найти опоры: еще один шаг — и я буду беспомощно барахтаться в ледяной воде. Когда руки наконец перестали дрожать, я открыл дверь и пошел вниз, в диспетчерскую.

Там было жарко и шумно: «летуны» отвечали на звонки, записывали данные на белой доске, пили кофе, смеялись над грубыми шутками и спорили о контурах кровавых следов. Ото всей этой энергии у меня закружилась голова: я шел по комнате, чувствуя, что ноги могут отняться в любую секунду.

Ричи, закатав рукава рубашки, сидел за столом и перебирал отчеты, не глядя на них. Я бросил промокшее пальто на спинку стула, наклонился к Ричи и тихо сказал:

— Сейчас мы возьмем по нескольку листов бумаги и выйдем — быстро, словно торопимся, но без шума. Пошли.

Он уставился на меня: глаза у него были красные, и выглядел он хреново, — затем кивнул, взял пачку отчетов и встал из-за стола.

На верхнем этаже, в дальнем конце коридора, есть комната для допросов, которую мы используем только при крайней необходимости. Отопление там не работает — даже в середине лета там холодно словно в подземелье. Кроме того, там что-то с проводкой — люминесцентные лампы светят так, что глаза режет, а через одну-две недели перегорают. Мы отправились туда.

Ричи закрыл за нами дверь и встал рядом с ней — забытая пачка бумаг бесполезно свисает в руке, глаза бегают словно у шантрапы. Именно так он и выглядел — тощий хулиган, прижавшийся к разукрашенной граффити стене, стоящий на стреме, охраняющий мелких дилеров в обмен на дозу. А я-то уже начал считать его своим напарником. Еще совсем недавно мне было приятно стоять рядом с ним плечом к плечу, а теперь я испытывал отвращение — и к нему, и к себе.

Я достал из кармана пакет для вещдоков и положил на стол. Ричи прикусил губу, но не вздрогнул и не отвел взгляд. Во мне угасла последняя искра надежды: к этому он был готов.

Тишина тянулась вечно. Возможно, Ричи думал, что я так давлю на него словно на подозреваемого. Но мне казалось, что воздух в комнате сделался хрустальным, хрупким, и если заговорить, то он разобьется на миллион острых как бритва осколков, которые обрушатся на нас и разрежут на куски.

— Одна женщина принесла это сегодня утром, — наконец сказал я. — По описанию она похожа на мою сестру.

Теперь Ричи проняло. Его голова дернулась, и он с перекошенным лицом уставился на меня, забыв, как дышать.

— Мне бы хотелось узнать, какого хера эта штука оказалась у нее, — добавил я.

— Твоя сестра?

— Женщина, которая ждала меня здесь во вторник вечером.

— Я не знал, что она твоя сестра. Ты ничего не сказал.

— Потому что это не твое дело. Как вещдок оказался у нее?

Ричи привалился к двери и провел ладонью по губам.

— Она пришла ко мне домой, — ответил он, не глядя на меня. — Вчера вечером.

— Как она узнала твой адрес?

— Не знаю. Вчера я пошел домой пешком — мне нужно было подумать. — Он быстро взглянул на стол, словно это причиняло ему боль. — Наверное, она снова ждала здесь: либо тебя, либо меня, — увидела, как я вышел, и пошла за мной. Я добрался до дому, и уже через пять минут звонок в дверь.

— И ты пригласил ее выпить чаю и поболтать? Так ты обычно поступаешь, если в дверь звонит незнакомая женщина?

— Она попросила разрешения войти. Она замерзла — я видел, что она дрожит. Кроме того, она не незнакомка — я ее запомнил. — Ну конечно: люди, а мужчины — особенно, Дину быстро не забывают. — Я не хотел, чтобы твоя подруга замерзала у меня на пороге.

— Да ты настоящий святой. А тебе не пришло в голову — ну даже не знаю — позвонить мне и сказать, что она у тебя?

— Пришло, да. Я собирался позвонить, но она… Она была не в форме. Вцепилась мне в руку и все повторяла: «Не говори Майку, что я здесь, не смей говорить Майку, он с ума сойдет…» Я бы все равно позвонил, только она не дала мне ни одного шанса. Даже когда я шел в туалет, она забирала у меня мобильник. А мои соседи по квартире свалили в паб, так что я не мог им намекнуть или отправить тебе эсэмэску, пока она разговаривает с ними. И в конце концов я подумал — не беда, ночь она проведет в безопасном месте, а утром мы с тобой поговорим.

— Не беда, — отозвался я. — Значит, ты так это называешь?

Короткая мучительная пауза.

— Что ей было нужно? — спросил я.

— Она беспокоилась о тебе.

Я рассмеялся так громко, что удивил нас обоих.

— Ах вот как? Офигеть. Кажется, на данном этапе ты уже достаточно хорошо знаком с Диной, чтобы понять — если о ком и нужно беспокоиться, то это о ней. Ты же детектив, приятель, и значит, мать твою, должен замечать очевидные вещи. Моя сестра безумна как мартовский заяц. У нее винтиков в голове не хватает. Она ходит по потолку и раскачивается на люстре. Только не говори, что ты этого не заметил.

— Она не показалась мне безумной: расстроенной — да, в полный рост, но это из-за беспокойства о тебе. Типа, очень беспокоилась. Ужасно беспокоилась.

— Об этом я и говорю: это же безумие. О чем она беспокоилась?

— О деле, о том, что́ оно с тобой вытворяет. Она сказала…

— Дина знает только то, что это дело существует. Вот и все. И даже этого хватило, чтобы у нее съехала крыша. — Я никому не распространяюсь о том, что Дина сумасшедшая. Были люди, которые высказывали мне свои предположения на данную тему, но никто не повторял эту ошибку дважды. — Хочешь знать, как я провел вечер вторника? Слушая ее бред о том, как она не может спать в своей квартире, потому что занавеска в ванной тикает словно напольные часы. Хочешь знать, как я провел вечер среды? Уговаривая ее не поджигать гору бумаги, которую она выдрала из моих книг.

Ричи поежился:

— Я ничего этого не знал. У меня дома она была не такой.

У меня в животе что-то крепко сжалось.

— Ну разумеется, черт побери. Она знала, что ты мигом побежишь мне звонить, а это в ее планы не входило. Она сумасшедшая, а не дура. Сила воли у нее будь здоров — и при случае она ею пользуется.

— По ее словам, она гостила несколько дней у тебя, и поняла, что это дело расплавило тебе мозг. Она… — Ричи тщательно подбирал слова. — Она сказала, что с тобой не все ладно. Что раньше ты всегда был к ней добр, даже когда она этого не заслуживала — это ее слова, — но что прошлой ночью она тебя испугала и ты вытащил пистолет. Она ушла, потому что ты сказал ей, будто она должна покончить с собой.

— И ты ей поверил.

— Я решил, что она преувеличивает, но все же… Она не придумывала насчет стресса. Она говорила, что ты разваливаешься на части, что это дело тебя убивает, но ты ни за что от него не откажешься.

Я не мог разобраться в этой темной и запутанной истории, не мог понять, хочет ли Дина отомстить за какую-то реальную или воображаемую обиду или же увидела то, что я упустил, и именно поэтому, словно напуганная птица, которая бьется о стекло, стала колотить в дверь Ричи. Я не мог решить, какой из двух вариантов хуже.

— Она сказала: «Ты его напарник, тебе он доверяет. Ты должен о нем позаботиться. Мне он не позволяет, родным тоже, но, возможно, тебе разрешит».

— Ты с ней переспал?

Я не собирался задавать этот вопрос. Ричи открыл рот и на долю секунды промедлил — это сказало мне все, что я хотел знать.

— Можешь не отвечать, — бросил я.

— Слушай, дружище, слушай — ты ведь не говорил, что она твоя сестра. И она тоже не говорила. Клянусь, если бы я знал…

Я едва не сказал ему все — и, Боже мой, удержался только потому, что решил, будто это сделает меня уязвимым.

— А ты думал, она кто? Моя девушка? Бывшая? Моя дочь? Как бы от этого стало лучше?

— Она сказала, что ты ее старый друг. Что вы познакомились еще в детстве — что ваши семьи вместе арендовали летом фургоны в Брокен-Харборе. Она так сказала. Почему я должен был думать, что она врет?

— Может, потому что она чокнутая? Она приходит к тебе, болтает о деле, о котором представления не имеет, несет разный вздор про то, что у меня якобы нервный срыв. Ее слова на девяносто процентов бред. И тебе даже не пришло в голову, что с остальными десятью тоже не все в порядке?

— Это был не бред. Она в точку попала: дело на тебя действует. Я почти с самого начала так думал.

Каждый вдох причинял мне боль.

— Как это мило. Я тронут. И, значит, тебе показалось, что в данной ситуации уместно трахнуть мою сестру.

Ричи, казалось, с радостью отрезал бы себе руку, лишь бы закончить этот разговор.

— Все было не так.

— Боженька милосердный! Как же это было не так? Она накачала тебя наркотиками? Приковала наручниками к кровати?

— Я не собирался… И, кажется, она тоже.

— Ты всерьез пытаешься меня убедить в том, что знаешь, о чем думает моя сестра? После одной ночи?

— Нет. Просто хочу сказать…

— Я знаю ее гораздо лучше, но даже я понятия не имею, что творится у нее в голове. Более чем вероятно, что она с самого начала точно знала, что будет делать. Я на сто процентов уверен, что это была ее идея, а не твоя. Но это не значит, что ты должен был ей подыгрывать. О чем ты думал, черт тебя возьми?

— Богом клянусь, просто одно потянуло за собой другое. Она боялась, что дело сведет тебя с ума, бегала по гостиной и плакала, даже сесть не могла — так была расстроена. Я обнял ее — просто чтобы успокоить…

— И на этом месте заткнись. Красочные подробности мне не требуются. — Я сам мог в точности представить, как все произошло. Это так просто, так смертельно просто — поддаться безумию Дины. Сначала ты всего лишь мочишь ноги, сидя на краешке — надеясь схватить ее и вытащить, — а минуту спустя ты уже на глубине, отчаянно машешь руками, пытаясь выплыть на поверхность и глотнуть воздуха.

— Говорю тебе — это произошло само по себе.

— Сестру своего напарника. — Внезапно я почувствовал, что истощен, что меня тошнит, а в горле поднимается что-то жгучее. Я прислонился головой к стене, закрыл глаза и прижал пальцы к векам. — Безумную сестру своего напарника. Как это могло показаться нормальным?

— Это ненормально, — тихо ответил Ричи.

Темнота под пальцами была глубокой, успокаивающей; я не хотел открывать глаза и снова видеть этот жесткий, кусающий свет.

— А когда ты проснулся утром, Дина уже исчезла — как и пакет с вещдоком. Где он лежал?

Секундная пауза.

— На туалетном столике.

— Где его мог заметить каждый, кто вошел бы в комнату: сосед, грабитель, девочка на одну ночь. Блестящее решение, сынок.

— Дверь в спальню запирается. А днем я держал его при себе, в кармане пиджака.

Мы столько спорили: Конор или Пэт, воображаемые звери, старые романтические истории, — и все это время Ричи мне врал. Он с самого начала знал ответ — ответ был так близко, что я мог дотянуться до него рукой.

— И это так здорово тебе помогло, да?

— Я и не думал, что она его возьмет. Она…

— Ты вообще не думал. По крайней мере, после того как она зашла в твою спальню.

— Она была твоей подругой — по крайней мере, я так считал. Я не думал, что она что-то у меня украдет, а особенно вещдок. Она сильно насчет тебя переживала — это было очевидно. Зачем же ей портить твое дело?

— О нет, нет. Дело испортила не она. — Я отнял руки от лица — Ричи был пунцовым. — Она стырила пакет, потому что изменила свое мнение о тебе. И не она одна, приятель. Как только она его заметила, ей пришло в голову, что ты, возможно, не такой уж прекрасный прямодушный парень, которому стоит доверять, и, значит, не тот, кто может позаботиться обо мне. Поэтому она решила сама это сделать, доставив мне вещдок, который мой напарник захотел утаить. Двойная польза: расследование возвращается в нужное русло, а я узнаю, с кем имею дело. Сумасшедшая она или нет, но что-то она поняла правильно.

Ричи молча разглядывал свои ботинки.

— Ты вообще собирался мне об этом рассказать?

Услышав вопрос, он резко выпрямился.

— Да, собирался. Именно поэтому я и положил вещдок в пакет и надписал его. Если бы не хотел, то мог бы в унитаз спустить.

— Ну, поздравляю, сынок. А что ты за это хочешь — медаль? — Я кивнул в сторону пакета. Я не мог смотреть на него прямо: казалось, что в нем сидит что-то живое и яростное, как огромное насекомое, которое бьется о тонкую бумагу и пластик, пытаясь разорвать швы и напасть. — Найдено в жилище Конора Бреннана, в гостиной. Когда я был на улице, звонил Ларри?

Ричи тупо посмотрел на бумаги у себя в руках, словно не мог вспомнить, откуда они взялись. Он разжал пальцы, позволив им упасть на пол.

— Да.

— Где это было?

— Наверное, на ковре. Я раскладывал по местам добро, которое лежало на диване, а ноготь зацепился за рукав свитера. Его там не было, когда мы забрали одежду с дивана, — помнишь, мы же тщательно ее просматривали на предмет кровавых пятен. Должно быть, ноготь зацепился, когда свитер лежал на полу.

— Какого цвета свитер? — Если бы у Конора Бреннана были розовые вязаные вещи, я бы это запомнил.

— Зеленый. Типа хаки.

А ковер — кремового цвета, с грязно-зелеными и желтыми завитками. Парни Ларри могли бы облазить всю квартиру с лупой в поисках вещи, которая совпадает с этим розовым клочком, и ничего не найти. Но как только я увидел этот ноготь, я сразу понял, откуда взялась розовая шерсть.

— И как ты интерпретируешь эту находку? — спросил я.

Возникла пауза. Ричи смотрел в пустоту.

— Детектив Курран, — окликнул его я.

— Ноготь… По форме и лаку… соответствует ногтям Дженни Спейн. Шерсть, которая застряла в нем… — У Ричи дернулся уголок рта. — Мне кажется, что она соответствует вышивке на подушке, которой задушили Эмму Спейн.

Та промокшая нитка, которую Купер выудил из ее горла, придерживая хрупкий подбородок большим и указательным пальцами.

— И что, по-твоему, это означает?

— По-моему, это означает, что убийцей могла быть Дженнифер Спейн, — ответил Ричи ровно и очень тихо.

— Не «могла быть». Была.

Он шевельнул плечами:

— Это неточно. Она могла подцепить клочок и другим способом — раньше, когда укладывала Эмму…

— Дженни следит за собой, у нее ни один волосок из прически не выбьется. Думаешь, она бы целый день проходила с цепляющимся за все ногтем и так бы и легла спать?

— Клочок шерсти мог попасть и от Пэта. Шерсть цепляется к его пижаме, когда он душит Эмму подушкой, а затем, пока он борется с Дженни, она ломает ноготь, клочок цепляется за него…

— Данное конкретное волокно — одно из тысяч волокон на его пижаме, на ее пижаме и тех, что по всей кухне. Какова вероятность?

— Это могло произойти. Нельзя просто валить все на Дженни. Помнишь, Купер же был уверен, что она не сама нанесла себе раны?

— Знаю. Я с ней поговорю. — Мысль о том, что придется иметь дело с миром за пределами комнаты, ударила словно палка по коленям. Я тяжело сел за стол. Стоять я уже не мог.

«Я с ней поговорю». Не «мы». Ричи все понял; он открыл рот, потом снова закрыл, пытаясь придумать правильный вопрос.

— Почему ты не сказал мне? — В моем голосе прозвучала нота боли, но мне уже было плевать.

Ричи отвел взгляд и, встав на колени, принялся собирать бумаги с пола.

— Потому что я знал, что́ ты захочешь сделать, — ответил он.

— Что именно? Арестовать Дженни? Не предъявлять Конору обвинения в трех убийствах, которых он не совершал? Что, Ричи? Что, мать твою, тут такого ужасного, что ты просто не мог этого допустить?

— Не ужасного… Арестовать ее… Не знаю, по-моему, это было бы неправильно.

— Это же наша работа. Мы арестовываем убийц. Если у тебя с этим проблемы, значит, ты выбрал не ту профессию.

Ричи снова встал.

— Вот поэтому я тебе и не говорил. Знал, что ты так скажешь. Знал. У тебя все черное и белое, никаких вопросов; просто действуй по инструкции и иди домой. Мне нужно было все обдумать; я знал, что, как только тебе скажу, будет уже поздно.

— Черт побери, разумеется, у меня все черное и белое. Ты убиваешь своих родных, ты садишься в тюрьму. Где, по-твоему, тут оттенки серого?

— Дженни в аду. Каждую секунду до конца жизни она будет испытывать такую боль, о которой я и думать не хочу. Ты считаешь, что тюрьма накажет ее сильнее, чем она сама? Ни Дженни, ни мы не в силах исправить то, что она сделала, и вряд ли стоит сажать ее под замок. Чем тут поможет пожизненное заключение?

Я-то думал, что это особый дар Ричи: убеждать подозреваемых и свидетелей в том, что он — как бы абсурдно и фантастично это ни звучало — относится к ним как к живым людям. Как он дал понять Гоганам, что они для него не просто мерзкие сволочи, как он убедил Конора Бреннана, что тот не дикое животное, которое нужно убрать с улиц города, — все это произвело на меня огромное впечатление. Я должен был раскусить его в ту ночь, когда мы сидели в логове и разговаривали просто как два мужика. Я должен был сразу распознать опасность и понять, что его поведение вовсе не притворство.

— Так вот почему ты так накинулся на Пэта Спейна. А я-то думал, что все это во имя истины и справедливости. Вот дурак.

Ричи хватило воспитанности, чтобы покраснеть.

— Нет, не поэтому. Поначалу я действительно думал, что это сделал он: Конор меня не убеждает, и мне казалось, что других подозреваемых нет, а увидев эту штуку, подумал…

Он умолк на полуслове.

— Мысль о том, чтобы арестовать Дженни, оскорбила твою тонкую натуру, а вот засадить Конора в тюрьму пожизненно за преступления, которых он не совершал, — это, по-твоему, всего лишь плохая идея. Очень мило с твоей стороны. Поэтому ты решил свалить все на Пэта. Хорошо ты вчера разыграл сцену с Конором. Кстати, он ведь почти клюнул. Наверное, у тебя весь день пошел насмарку, когда он дал задний ход.

— Пэт же умер, ему все равно. Я помню, что ты говорил — все будут считать его убийцей. А как он писал на форуме, что просто хочет позаботиться о Дженни? Как думаешь, что бы он выбрал — взять вину на себя или упечь ее пожизненно? Он бы умолял нас назвать его убийцей. На коленях бы ползал.

— Так вот что ты делал с этой сукой Гоган, и с Дженни тоже. Весь этот бред про то, не стал ли Пэт чаще выходить из себя, не было ли у него нервного срыва, не боялись ли вы, что он причинит вам вред… ты хотел, чтобы Дженни бросила Пэта под танк. Только оказалось, что у убийцы больше представления о чести, чем у тебя.

Лицо Ричи вспыхнуло еще ярче, но он не ответил.

— Давай на секунду предположим, что все будет по-твоему, — сказал я. — Отправим эту штуку в измельчитель мусора, переложим вину на Пэта, закроем дело и позволим Дженни уйти из больницы. Как ты думаешь, что будет дальше? Что бы ни произошло той ночью, Дженни любила своих детей. И мужа тоже любила. Что она сделает, как только наберется сил?

Ричи положил отчеты на стол на безопасном расстоянии от пакета и подравнял стопку.

— Закончит начатое, — ответил он.

— Да. — Свет поджигал воздух, превращал комнату в белое марево, в головоломку из светящихся силуэтов. — Именно так она и сделает. И на этот раз не облажается. Если выпустить ее из больницы, через двое суток она умрет.

— Да. Скорее всего.

— И почему, черт побери, это тебя не волнует? — Ричи приподнял плечо, словно пожимая им. — Может, ты хочешь отомстить? Она заслужила смерть, но у нас никого не казнят, так что какого черта, пусть сделает это сама. Так ты думал?

Ричи посмотрел мне в глаза:

— Это лучшее, что может с ней случиться.

Я едва удержался, чтобы не схватить его за рубашку.

— Ты не имеешь права так говорить. Сколько Дженни еще жить — пятьдесят лет, шестьдесят? И по-твоему, ей лучше всего лечь в ванну и вскрыть себе вены?

— Да, может, шестьдесят лет. Половину из них в тюрьме.

— И это самое лучшее для нее место. Ей лечиться нужно. Ей нужна терапия, лекарства, не знаю еще что — в этом врачи разбираются. В тюрьме она все это получит. Она вернет долг обществу, ей вправят мозги, и, выйдя на свободу, она сможет как-то жить.

Ричи замотал головой:

— Нет, не сможет. Не сможет. Ты что, сдурел? Ничего ее не ждет. Она же убила своих детей — держала их до тех пор, пока они не перестали сопротивляться. Зарезала мужа и лежала рядом с ним, пока он истекал кровью. Ни один врач в мире этого не исправит. Ты видел, в каком она состоянии. Ее уже нет. Прояви милосердие, отпусти ее.

— А, ты хочешь поговорить о милосердии? Дженни Спейн не единственная героиня этой истории. Фиону Рафферти помнишь? А ее мать? Их пожалеть не хочешь? Подумай о том, что́ они уже потеряли, а потом посмотри на меня и скажи, что они заслужили потерять еще и Дженни.

— Они ничего из этого не заслужили. Думаешь, им станет легче, если они узнают, что она сделала? Они ее в любом случае потеряют — но так хотя бы все будет кончено.

— Нет. — Слова вытягивали из меня воздух, оставляя внутри пустоту. Мне показалось, что грудная клетка вот-вот обрушится. — Для них это никогда не кончится.

Это заставило Ричи заткнуться. Он сел напротив меня, продолжая равнять стопку отчетов. Потом снова заговорил:

— Я не знаю, что такое «ее долг обществу». Назови хоть одного человека, которому станет лучше, если Дженни просидит в тюрьме двадцать пять лет.

— Заткнись. У тебя нет права даже спрашивать об этом. Сроки назначает судья, а не мы. Вот для чего вся эта проклятая система: чтобы надменные гаденыши вроде тебя не играли в Бога, не раздавали смертные приговоры по своему усмотрению. Действуй по правилам, мать твою, сдавай все долбаные вещдоки, и пусть долбаная система работает как задумано. Не тебе решать, должна жить Дженни Спейн или нет.

— Дело не в этом. Заставить ее столько лет жить с такой болью… Это пытка. Так нельзя.

— Нет. Ты думаешь, что так нельзя. Кто знает, почему тебе так кажется? Потому, что ты прав, или потому, что это дело разбивает тебе сердце, или тебя просто мучает совесть, оттого что Дженни похожа на мисс Келли, твою первую учительницу? Вот для этого нам даны правила, Ричи — потому что в вопросах добра и зла нельзя полагаться на разум. Только не в таких делах. Если совершить ошибку, последствия будут настолько огромные, что о них и подумать страшно, не говоря уж о том, чтобы с ними жить. В соответствии с правилами мы должны посадить Дженни. Все остальное — бред.

Ричи качал головой:

— Это все равно неправильно. В этом случае я полагаюсь на свой разум.

Я не знал, смеяться мне или выть.

— Ах вот как? Ну и посмотри, к чему он тебя привел. Ричи, правило номер ноль, всем правилам правило: твой разум слаб и жалок, он ни на что не годен, он подведет тебя в самый неподходящий момент. По-твоему, разум моей сестры не сказал ей, что она поступает правильно, когда она шла за тобой? Думаешь, Дженни не считала, что поступает правильно в ту ночь? Если доверяешь своему разуму, непременно облажаешься, и притом по-крупному. Все правильные поступки я совершил, не доверяя своему разуму.

Ричи с усилием поднял голову, чтобы посмотреть на меня.

— Твоя сестра рассказала мне про вашу мать, — проговорил он.

Я едва не дал ему по морде, но увидел, как он готовится к этому, увидел вспышку страха или надежды. Когда я сумел наконец разжать кулаки и снова сделать вдох, молчание длилось уже слишком долго.

— Что именно она тебе сказала?

— Что твоя мама утонула в то лето, когда тебе было пятнадцать. Когда вы все жили в Брокен-Харборе.

— Она, случайно, не упоминала о том, какой была эта смерть?

Он уже на меня не смотрел.

— Да, сказала. Твоя мама сама вошла в воду — типа, специально.

Я подождал — но больше он ничего не говорил.

— И ты решил, что я всего в одном шаге от смирительной рубашки? Так?

— Я не…

— Нет, сынок, мне очень интересно. Давай выкладывай: к такому выводу привела тебя цепочка умозаключений? Ты решил, что мне нанесена такая страшная травма, что уже на расстоянии одной мили от Брокен-Харбора у меня начнется психоз? Ты решил, что безумие — это наследственное, и поэтому я в любой момент могу раздеться догола и полезть на крышу, крича что-то про людей-ящериц? Боялся, что я вышибу себе мозги прямо при тебе?

— Я никогда не думал, что ты сумасшедший. Никогда. Но то, как ты вел себя с Бреннаном… Это меня беспокоило даже до… до прошлой ночи. Мне казалось, что ты перегибаешь палку, и я тебе об этом сказал.

Мне отчаянно хотелось оттолкнуть стул и закружить по комнате, но я знал — если я подойду к Ричи, то непременно его ударю, и я знал, что это плохо, даже если и не мог вспомнить почему.

— Ну да, ты так и сказал. И после разговора с Диной решил, что теперь знаешь почему. Более того, ты решил, что у тебя карт-бланш при работе с вещдоками. Этот идиот, подумал ты, этот псих с выгоревшим мозгом, сам ни о чем не догадается — он слишком занят тем, что рыдает в подушку, оплакивая мертвую мамочку. Я прав, Ричи? Так оно было?

— Нет. Нет! Я подумал… — Он быстро вздохнул. — Я подумал, что мы станем хорошими напарниками. Да, я знаю, что это звучит глупо и кем я себя вообще возомнил, но я просто… Мне показалось, что у нас все получится. Я надеялся… — Я смотрел на него в упор до тех пор, пока он не оборвал фразу. — По крайней мере, на этой неделе мы были напарниками. А если у одного из напарников проблема, значит, и у другого — тоже.

— Это было бы восхитительно, вот только у меня никаких проблем нет. По крайней мере, не было — до тех пор пока ты, умник, не решил поиграть с вещдоками. И моя мать тут ни при чем. Ты это понял? Дошло это до тебя?

Его плечи как-то странно изогнулись.

— Я просто хочу сказать… Я подумал, может… Я понимаю, почему тебе не хочется, чтобы Дженни довершила начатое.

— Мне не хочется, чтобы люди убивали — ни себя, ни кого-то еще. Именно этим я тут и занимаюсь — и никакого глубокого психологизма тут не требуется. Если кому и нужен хороший психотерапевт, так это тебе — чтобы ты не спорил о том, стоит ли столкнуть Дженни Спейн с крыши небоскреба.

— Да ладно, что за ерунда. Никто не говорит, что мы должны ее столкнуть. Но… пусть природа возьмет свое.

В некотором смысле я почувствовал облегчение — пусть горькое и слабое, но все же облегчение. Ричи никогда не стал бы детективом. Даже если бы и не это дело, даже если я не был бы таким тупым, слабым и жалким, даже если бы я видел не только то, что хочу увидеть, все равно — рано или поздно все вышло бы точно так же.

— Я тебе не какой-то там Дэвид Аттенборо. Я не сижу на трибуне и не смотрю на то, как природа берет свое. Если когда-нибудь я поймаю себя на такой мысли, то сам спрыгну с небоскреба. — В моем голосе зазвучала нота отвращения. Ричи содрогнулся, но я почувствовал лишь холодную радость. — Убийство — это часть природы. Неужели не замечал? Люди калечат друг друга, насилуют, убивают — делают все то же, что и животные. Это все часть природы. Она мой главный враг, дьявол, с которым я борюсь. Если у тебя все по-другому, ты выбрал не ту работу.

Ричи не ответил; опустив голову, он водил ногтем по столу, выписывая невидимые геометрические узоры, — я вспомнил, что он так же рисовал их на окне наблюдательной комнаты, и мне показалось, что это было сто лет назад.

— Так что ты будешь делать? — наконец спросил он. — Просто сдашь вещдок, словно ничего не произошло?

«Ты», не «мы».

— Даже если бы это было в моем стиле, такой возможности у меня нет. Дина меня не застала.

Ричи тупо уставился на меня.

— Твою мать, — выдохнул он, словно кто-то ударил его в живот.

— Угу, твою мать. Поверь мне, Куигли такого случая не упустит. Что я тебе говорил всего пару дней назад? Куигли с удовольствием бросит нас под танк. Не помогай ему в этом.

Он побелел еще сильнее. Во мне проснулся садист — у меня не осталось сил держать его под замком в одном из темных чуланов, — и вид побелевшего Ричи доставлял ему огромное удовольствие.

— Что мы будем делать? — спросил он дрогнувшим голосом.

Он протянул ко мне руки, словно я герой в сверкающих доспехах.

— Мы — ничего. Ты идешь домой.

Ричи неуверенно взглянул на меня, пытаясь понять смысл моих слов. В комнате было холодно, и он — в одной рубашке — замерз и теперь дрожал, сам того не замечая.

— Собери вещи и иди домой, — сказал я. — Сиди там, пока я тебя не вызову. Можешь в это время подумать о том, как будешь оправдываться перед главным инспектором, однако вряд ли это что-то изменит.

— А ты что будешь делать?

Я встал, опираясь о стол словно старик.

— Это не твоя проблема.

— А что будет со мной? — спросил Ричи после паузы.

К его чести, он заговорил об этом только сейчас.

— Снова наденешь форму. И больше ее не снимешь.

Я по-прежнему смотрел на свои ладони, лежащие на столе, однако краем глаза видел, как он бессмысленно кивает, пытаясь переварить услышанное.

— Ты был прав, — сказал я. — Мы хорошо сработались. Мы бы стали отличными напарниками.

— Да, это точно. — В голосе Ричи зазвучала такая печаль, что я едва не вздрогнул.

Он подобрал стопку отчетов и встал, но с места не сдвинулся. Я не поднимал глаз. Минуту спустя Ричи сказал:

— Я хочу извиниться. Знаю, на данном этапе это ни хрена не поможет, но все равно — мне очень, очень жаль, что все так вышло.

— Иди домой.

Я все так же смотрел на свои руки, пока они не расплылись, не превратились в странных белых существ, в бесформенных червей, готовых к нападению. Наконец я услышал, как закрылась дверь. Свет бил в меня со всех сторон, рикошетил от пластикового окошка в пакете для вещдоков и колол глаза. Никогда я еще не был в комнате, которая казалась столь дико яркой и такой пустой.

18

Их было так много — комнаты в обветшалых сельских участках, где пахнет плесенью и немытыми ногами; гостиные, набитые мебелью в цветочек и открытками с изображениями святых — этими сияющими медалями респектабельности; кухни в многоэтажках, где хнычут младенцы, посасывая кока-колу из бутылочки, и где столы завалены окурками и залеплены коркой из кукурузных хлопьев; наши собственные комнаты для допросов, где тихо, словно в святая святых, такие знакомые, что я даже с закрытыми глазами мог бы найти любое граффити, любую трещинку в стене. Все это — комнаты, где я взглянул в глаза убийце и сказал: «Ты. Ты это сделал».

Я помню каждую, я их коллекционирую — колоду ярко разукрашенных карточек, которые нужно хранить в бархате и просматривать по ночам, если день выдался слишком долгим и тебе не спится. Я помню, было ли там тепло или холодно, помню, как свет впитывался в облупившуюся желтую краску и заставлял вспыхнуть синюю кружку, помню, проникал ли мой голос во все уголки под потолком или же его глушили тяжелые занавески и фарфоровые украшения. Я помню текстуру деревянных стульев, колыхание паутинки, мягкое постукивание капель по раковине, податливый ковер под подошвами ботинок. «В доме Отца Моего обителей много»: если я когда-нибудь обзаведусь обителью, она будет состоять из этих комнат.

Я всегда любил простоту. «У тебя все черное и белое», — сказал Ричи, словно обвиняя меня, однако в действительности почти каждое дело об убийстве либо простое, либо может стать простым. Это необходимо, да — но это и поразительно: если и есть на свете чудеса, то вот вам одно из них. В этих комнатах огромный шипящий клубок теней всего мира сгорает дотла, все его коварные оттенки серого натачиваются до чистоты ножевого лезвия. Две режущие кромки: причина и следствие, добро и зло. Мне эти комнаты кажутся прекрасными. Я вхожу в них как к себе домой, как боксер — на ринг; там я собран и чувствую себя энергичным и непобедимым.

Больничная палата Дженни Спейн — единственная комната, которой я боялся: либо потому, что тьма в ней была острее любого предмета, к которому я когда-либо прикасался, либо потому, что внутренний голос подсказывал мне, что она совсем не заточена, что тени в ней до сих пор пересекаются и плодятся, и на этот раз их не остановить.

Они обе были там — Дженни и Фиона. Когда я открыл дверь, они повернули головы в мою сторону, но разговора я не прервал — они просто молчали. Фиона сидела у кровати на крошечном пластиковом кресле, сжимая ладонь Дженни, лежащую на ветхом одеяле. Они уставились на меня; худые лица, в которых боль навсегда прорезала морщины, пустые голубые глаза. Кто-то сумел вымыть Дженни голову — без выпрямителей ее волосы стали мягкими и пушистыми словно у девочки. Вода смыла искусственный загар, сделав Дженни даже более бледной, чем Фиона. Я впервые заметил, что они похожи.

— Извините за беспокойство, — сказал я. — Мисс Рафферти, мне нужно поговорить с миссис Спейн.

Фиона еще крепче сжала руку Дженни.

— Я останусь.

Она все знала.

— Боюсь, что это невозможно, — сказал я.

— Тогда она не будет с вами разговаривать. И в любом случае она не в состоянии. Я не позволю вам ее запугивать.

— Я и не собираюсь никого запугивать. Если миссис Спейн хочет, чтобы при нашем разговоре присутствовал адвокат, пусть попросит об этом, однако посторонних в комнате быть не должно. Уверен, вы все понимаете.

Дженни мягко положила руку Фионы на подлокотник кресла.

— Все нормально, — сказала она. — У меня все в порядке.

— Нет, не в порядке.

— Да нет же, честно. — Врачи уменьшили дозу болеутоляющих: Дженни по-прежнему двигалась так, словно она под водой, а лицо выглядело неестественно спокойным, почти обмякшим, как будто у нее были перерезаны какие-то важные мышцы, однако ее глаза уже фокусировались на объектах и говорила она отчетливо, хоть и медленно. Она уже была в состоянии давать показания — если бы до этого дошло. — Ну же, Фиона. Выйди ненадолго.

Я держал дверь открытой, пока Фиона неохотно вставала с кресла и надевала пальто.

— Да, возвращайтесь, — сказал я ей. — С вами мне тоже нужно побеседовать. Это важно.

Фиона не ответила; ее взгляд по-прежнему был устремлен на Дженни. Когда Дженни кивнула, Фиона протиснулась мимо меня в дверь и зашагала по коридору. Убедившись в том, что она действительно ушла, я закрыл дверь.

Поставив чемоданчик у кровати, я повесил пальто на ручку двери и придвинул кресло так, что мои колени уткнулись в ее одеяло. Дженни следила за мной устало и не проявляя интереса, словно я очередной врач, снующий туда-сюда с приборами, которые гудят, мигают и причиняют боль. Толстую повязку на щеке сменила узкая аккуратная полоска; на Дженни надели что-то синее и мягкое — майку или пижамную куртку с длинными рукавами. Через один из них была продета тонкая резиновая трубка капельницы. За окном высокое дерево кружило карусели из блестящих листьев на фоне голубого неба.

— Миссис Спейн, нам надо поговорить.

Она следила за мной, откинувшись на подушку, терпеливо ждала, когда я закончу и уйду, оставлю ее гипнотизировать себя движущимися листьями. Она хотела раствориться в них — искорка света, дуновение ветерка, и больше ее нет.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я.

— Лучше. Спасибо.

Она и выглядела лучше. От больничного воздуха ее губы пересохли, однако голос смягчился, стал высоким и нежным словно у девочки, а глаза уже не были красными — она больше не плакала. Если бы она выла, обезумев от горя, я бы не так за нее боялся.

— Это приятно слышать. Когда врачи собираются отпустить вас домой?

— Они сказали — может, послезавтра или днем позже.

В моем распоряжении оставалось менее двух суток. Тикающие часы и тот факт, что она рядом, — все это заставляло меня торопиться.

— Миссис Спейн, я пришел сообщить вам о том, что следствие добилось определенных успехов. Мы арестовали одного человека за нападение на вас и ваших родных.

Глаза Дженни удивленно вспыхнули.

— Сестра вам не сказала?

Она покачала головой.

— Вы… Кого вы арестовали?

— Возможно, для вас это станет неожиданностью. Этого человека вы знаете — вы долгое время были с ним очень близки. — Удивление сменилось страхом. — Почему Конор Бреннан мог желать зла вашей семье?

— Конор?

— Мы арестовали его за эти преступления. Обвинения будут предъявлены в конце недели. Мне жаль.

— О Боже… Нет. Нет-нет-нет, вы все напутали. Конор никогда бы не причинил нам зла — и никому другому. — Дженни пыталась подняться с подушки; на протянутой ко мне руке выступили сухожилия, словно у старухи, и я увидел ее сломанные ногти. — Вы должны его отпустить.

— Хотите верьте, хотите — нет, но тут я на вашей стороне: мне тоже не кажется, что Конор — убийца. Правда, к сожалению, все улики указывают на него, и он признался в преступлениях.

— Признался?

— От такого не отмахнешься. Если кто-то не предъявит неопровержимые доказательства того, что Конор не убивал ваших родных, я буду вынужден предъявить ему обвинение — и, поверьте, дело не развалится в суде. Ему грозит очень большой срок.

— Я была там. Это сделал не он. Это достаточно неопровержимое свидетельство?

— Мне казалось, что ту ночь вы не помните, — мягко заметил я.

Это остановило ее лишь на секунду.

— Не помню. И если бы это сделал Конор, я бы запомнила. Так что это не он.

— Миссис Спейн, время для таких игр закончилось. Я почти точно знаю, что произошло в ту ночь. И, я уверен, вы тоже знаете. Следовательно, выручить Конора можете только вы. Если не хотите, чтобы его признали виновным в убийстве, расскажите мне, что произошло.

Дженни сморгнула накатившие слезы:

— Я не помню.

— Подумайте минуту о том, что будет с Конором, если вы станете и дальше гнуть ту же линию. Вы ему небезразличны. Он очень долго любил вас — думаю, вы знаете, как сильно он вас любит. Что он подумает, узнав, что вы отправили его на пожизненное заключение за преступления, которых он не совершал?

Ее губы дрогнули, и на секунду мне показалось, что я ее расколол, однако Дженни взяла себя в руки.

— Он не сядет в тюрьму. Он ничего не делал. Вы все поймете.

Я подождал, однако она молчала. Мы с Ричи были правы: она собиралась написать записку. Конор ей дорог, но шанс покончить с собой для нее важнее.

Я наклонился к чемоданчику, достал из него рисунок Эммы, найденный в квартире Конора, и положил его на накрытые одеялом колени Дженни. На секунду мне показалось, что я чувствую прохладный, сладкий запах дерева и яблок.

Дженни крепко зажмурилась. Когда ее глаза снова открылись, она смотрела в окно, изогнувшись так, словно рисунок может на нее броситься.

— Эмма нарисовала его за день до смерти.

Дженни снова зажмурилась, а затем снова уставилась на сверкающие листья, будто меня там не было.

— Животное на дереве — что это?

На этот раз никакой реакции. Оставшиеся силы Дженни тратила на то, чтобы игнорировать меня. Скоро она уже не будет меня слышать.

Я наклонился к ней — так близко, что почувствовал химический цветочный аромат ее шампуня. По коже медленной холодной волной побежали мурашки. Я словно прижался к привидению.

— Миссис Спейн. — Я поставил палец на пластиковый конверт, на зловещее черное существо, которое обвилось вокруг ветки. Оно улыбалось мне. Глаза оранжевые, в распахнутой пасти треугольные белые зубы. — Посмотрите на рисунок, миссис Спейн. Скажите, что это?

Ее ресницы дрогнули.

— Кошка.

Именно так я и думал — и сейчас не мог поверить, что принял это существо за безвредного пушистого зверька.

— У вас нет кошки. И у соседей тоже.

— Эмма хотела кошку. Поэтому и нарисовала.

— Это похоже не на домашнего питомца, а на дикого, кровожадного зверя. Такого маленькая девочка в постель с собой не возьмет. Кто это, миссис Спейн? Норка? Росомаха? Кто?

— Не знаю. Эмма сама его придумала. Какая разница?

— Насколько я знаю, Эмма любила все красивое — мягкие пушистые розовые вещи. Где она могла увидеть такого зверя?

— Без понятия. Может, в школе. По телевизору.

— Нет, миссис Спейн. Она нашла его дома.

— Нет. Я бы не разрешила своим детям подходить к дикому животному. Давайте обыщите дом. Ничего подобного вы там не найдете.

— Я уже нашел. Вы знаете, что Пэт общался на форумах в Интернете?

Дженни повернула голову так резко, что я вздрогнул. Ее зрачки расширились.

— Нет, неправда.

— Мы нашли его сообщения.

— Нет, ничего вы не нашли. Это же Интернет — там любой человек может выдать себя за кого угодно. Пэт в Интернете не сидел — он только брату писал и подыскивал вакансии.

Ее голова и руки затряслись мелкой дрожью.

— Миссис Спейн, мы нашли сообщения в вашем домашнем компьютере. Кто-то попробовал удалить журнал интернет-браузера, но у него это не совсем получилось и наши парни мигом восстановили данные. В течение нескольких месяцев до смерти Пэт пытался поймать — или по крайней мере опознать — хищника, который живет у него за стеной.

— Это просто шутка. Он скучал, у него было много свободного времени, вот он и решил проверить, как к этому отнесутся люди в сети. Это все.

— А волчий капкан на чердаке? А дыры в стенах? Видеоняни? Все это тоже шутки?

— Не знаю. Не помню. Дыры в стенах возникли сами собой — дома построены паршиво, вот и разваливаются на части… Видеоняни — это просто Пэт играл с детьми, они хотели проверить…

— Миссис Спейн, послушайте — мы сейчас одни. Я ничего не записываю. Я не зачитал вам ваши права. Все, что вы скажете, не может быть использовано против вас.

Многие следователи часто так рискуют, делая ставку на то, что если подозреваемый заговорит однажды, то во второй раз уже будет легче, или что непригодные для суда показания помогут найти то, что можно использовать. Я не люблю рисковать, однако в тот раз у меня не было времени и выбирать не приходилось. Дженни никогда не признала бы свою вину в официальной обстановке. Я не мог предложить ей того, что было бы ей нужнее чудесной прохлады бритвенных лезвий, очищающего огня инсектицида, зовущего моря. Все, чем я мог ей пригрозить, было для нее не страшнее мысли о пятидесяти годах, прожитых на этой Земле.

Если бы в сознании Дженни шевелилась хоть малейшая надежда на будущее, она бы вообще не стала мне ничего рассказывать — не важно, грозила бы ей тюрьма или нет. Но я знаю кое-что о тех, кто готовится покончить с собой: они хотят, чтобы люди знали, как все вышло. Возможно, они хотят знать, что последний фрагмент их жизни сохранится в чьей-то памяти и после того, как они станут землей и водой. Возможно, они просто хотят сбросить этот пульсирующий, кровавый груз кому-то на руки, чтобы он не обременял их в пути. Хотят сохранить историю своей жизни. Никто в мире не знает об этом лучше меня.

Именно это я и предлагал Дженни Спейн: возможность поделиться своей историей. Я бы сидел там сколько нужно — пока голубое небо не стало черным, пока за холмами в Брокен-Харбор не погасли ухмыляющиеся фонари из тыкв, пока не загорелись бы дерзкие рождественские огни. Пока она говорила, она была бы жива.

Тишина. Дженни обдумывала мои слова. Дрожь прекратилась. Ее ладони медленно высвободились из мягких рукавов и потянулись к рисунку. Как слепая, она ощупывала четыре желтых головы, четыре улыбки, слово «ЭММА», написанное печатными буквами в нижнем углу.

— Зверь вылез наружу… — Струйка шепота еле пробивалась в застывшем воздухе.

Медленно, опасаясь ее спугнуть, я откинулся на спинку кресла, чтобы дать ей больше пространства, и только тогда осознал, что отчаянно пытался задержать дыхание, и теперь у меня кружится голова.

— Давайте начнем с начала, — сказал я. — Как все началось?

Дженни тяжело помотала головой на подушке.

— Я бы это прекратила, если бы знала. Я лежу здесь и думаю, думаю об этом, но ничего не приходит в голову.

— Когда вы заметили, что Пэта что-то беспокоит?

— Давно, сто лет назад — в мае, в начале июня? Бывало, я спрошу у него что-нибудь, а он не отвечает; посмотрю на него — а он уставился в одну точку, словно прислушивается. А если дети начинали шуметь, Пэт взвивался и кричал: «Заткнитесь!» Когда я спрашивала у него, в чем проблема, он отвечал: «Ни в чем, просто хочу немного тишины и покоя в собственном доме, черт побери». Это все мелочи — никто другой бы ничего не заметил, и он сам говорил, что у него все хорошо, но я-то его знала как свои пять пальцев. Понимала, что с ним что-то не то.

— Но не знали — что именно.

— Откуда я могла знать? — Внезапно в голосе Дженни появились оправдывающиеся нотки. — Он сказал пару раз, что на чердаке кто-то скребется, однако я ничего не слышала. Решила, что туда залетает большая птица. Я не думала, что это что-то серьезное, и с чего бы? Просто считала, что у Пэта депрессия из-за того, что его уволили.

А Пэт в то же самое время все больше опасался: вдруг она подумает, будто у него галлюцинации. То, что зверь действует и на ее психику, он принял как данность.

— Он переживал из-за того, что остался без работы? — спросил я.

— Да, очень сильно. Мы… — Дженни беспокойно заворочалась в постели и резко вздохнула, словно у нее открылась какая-то рана. — Из-за этого у нас возникли проблемы, мы начали ссориться, чего раньше не случалось. Пэт любил заботиться обо всех нас — он был счастлив, когда я ушла с работы, так гордился тем, что мы можем себе это позволить. А когда его уволили… Поначалу он был абсолютно позитивен, говорил: «Не волнуйтесь, малыши, я мигом найду что-нибудь еще. Не переживай, детка, покупай топ, который хотела». Я тоже думала, что он непременно устроится на новую работу — он же хороший специалист и работает как проклятый, верно?

Она по-прежнему ворочалась, водила рукой по волосам, дергала за колтуны все сильнее и сильнее.

— А получается так: все знают — если у тебя нет работы, значит, ты хреновый специалист или на самом деле она тебе не нужна. Конец.

— Сейчас кризис. Во время кризиса бывают исключения из правил, — сказал я.

— Он должен был найти что-нибудь — это же логично, да? Однако в наше время уже никакой логики нет. Какими бы качествами ни обладал Пэт, работу ему было не подыскать. Когда мы это поняли, то фактически были разорены.

От этих слов Дженни покраснела.

— И это давило на вас обоих.

— Да. Когда нет денег… это ужасно. Один раз я сказала про это Фионе, но она не поняла. Она говорит: «Ну и что? Рано или поздно один из вас найдет работу, а сейчас вы все равно не голодаете и одежды у вас полно — дети вообще ничего не заметят. Все будет нормально». Ну, может, для Фионы и ее богемных дружков деньги не важны, но для нас, людей, которые живут в реальном мире, разница есть.

Дженни с вызовом посмотрела на меня, словно ожидая, что я, старик, ничего не пойму.

— И в чем разница?

— Во всем. Во всем. Раньше мы приглашали людей на ужин, летом — на барбекю, но это нереально, если теперь вы можете позволить себе только чай с печеньем. Наверное, Фиона и позвала бы друзей на чай — но я бы умерла от стыда. Среди наших знакомых есть настоящие сволочи, они бы сказали: «О Боже, вы видели этикетку на бутылке? Заметили, что внедорожника больше нет? Видели, что на ней та же одежда, что и в прошлом году? В следующий раз они все будут носить засаленные треники и питаться одними гамбургерами». Все остальные стали бы нас жалеть — а мне этого не нужно. Если нельзя устроить настоящий прием, то вообще ничего не нужно. Мы перестали приглашать гостей.

Ее лицо вспыхнуло, стало казаться распухшим и кровоточащим.

— И из дому мы тоже не могли выбраться, так что практически перестали звонить друзьям. Это унизительно: когда ты с кем-то нормально болтаешь и вдруг тебе говорят: «Ну что, когда встретимся?» — и тебе нужно выдумывать какую-нибудь отговорку про то, что у Джека грипп, или еще что-нибудь. После нескольких таких случаев нам перестали звонить. Этому я даже обрадовалась — мне стало гораздо проще, — но все равно…

— Наверное, вам было одиноко.

Румянец усилился — словно Дженни стыдилась и этого тоже. Она опустила голову так низко, что волосы совсем закрыли лицо.

— Да, очень одиноко. В городе я могла бы пойти в парк и встретить других мамаш, но там… Иногда я целыми неделями ни с кем не общалась, кроме Пэта, — разве что скажешь спасибо продавщице, и все. После свадьбы мы ходили в кафе или еще куда три-четыре раза в неделю, и выходные у нас всегда были расписаны — мы были популярными. А теперь мы торчали в одиночестве — пара неудачников, у которых нет друзей.

Она заговорила быстрее.

— Мы начали доставать друг друга по поводу мелочей, глупостей — как я сложила выстиранное белье или на какой громкости он должен смотреть телевизор. И каждый раз это превращалось в спор о деньгах — не знаю почему, но так было всегда. Вот я и решила, что Пэт беспокоится об этом.

— Вы его не спрашивали?

— Не хотела на него давить. Это и так был больной вопрос. Ну я и подумала: ладно, сделаю так, чтобы ему было хорошо. Докажу ему, что у нас все замечательно. — Воспоминания заставили Дженни задрать нос, и в ее голосе снова появились стальные нотки. — В доме всегда было чисто, но тут я стала держать его в идеальном порядке — типа, нигде ни крошки, даже если у меня совсем не оставалось сил. Прежде чем лечь спать, я прибиралась на кухне, чтобы утром Пэт не увидел ни пятнышка. Гуляя с детьми, я собирала цветы, чтобы потом поставить их в вазы. Детскую одежду я покупала на «иБэй» — она хорошая, но, Боже мой, пару лет назад я бы скорее умерла, чем стала бы одевать их в обноски. Благодаря этому у меня оставались деньги на приличную еду, на то, что любит Пэт, — иногда я даже бифштексы готовила. Типа: «Смотри, все в порядке. Мы справимся и за одну ночь нищими не станем. Ничего не изменилось».

Ричи, наверное, разглядел бы в ней избалованную принцессу из среднего класса, которая не способна прожить без салата с соусом песто и дорогой обуви. Я же увидел хрупкую отважную девушку, решившую, что построила неприступную крепость на берегу бурного моря. Она отчаянно сражалась, размахивала всем своим жалким оружием, пока поток бежал дальше, огибая ее. Это зрелище разбило мне сердце.

— Но все не было в порядке.

— Да, совсем не в порядке. Где-то к началу июля Пэт стал еще более нервным и… Нет, он не то чтобы игнорировал меня и детей, а как бы забыл о нашем существовании — думал о чем-то невероятно важном. Он рассказывал про шум на чердаке и даже подключил старую видеоняню, но я по-прежнему не могла связать одно с другим. Я просто думала: вечно парни возятся со своими игрушками. Знаете, да? Мне казалось, что Пэт только хочет как-то себя занять. Я уже начала понимать, что дело не только в отсутствии работы, но… Он все больше времени проводил за компьютером или наверху. Я боялась, что он пристрастился к какой-то извращенной порнухе или завел себе роман в Интернете. — Дженни издала странный звук: то ли рассмеялась, то ли всхлипнула — так хрипло и горько, что я вздрогнул. — Ах если бы. Мне следовало бы догадаться насчет видеонянь, но… Не знаю. У меня были свои проблемы.

— Неизвестный взломщик.

Дженни поежилась:

— Да. Взломщик или кто там еще. Он начал проникать в дом примерно тогда же — по крайней мере тогда я начала обращать внимание. Из-за этого мысли путались: я все время проверяла, все ли на месте, не переставлено ли что-нибудь. Но если я что-то замечала, то боялась, что это просто моя паранойя, а потом мне стало страшно, что у меня паранойя и насчет Пэта…

А сомнения Фионы только усугубили ситуацию. Я задумался, чувствовала ли Фиона, что подталкивает Дженни к безумию, или же действовала честно и невинно; я спросил себя, есть ли хоть что-то невинное в отношениях между родственниками.

— Поэтому я просто все игнорировала и пыталась действовать как ни в чем не бывало — других вариантов не было. В доме я убирала еще тщательнее: если дети разводили где-то грязь, я в ту же секунду вычищала все или отправляла вещи в стирку. Пол на кухне мыла не меньше трех раз в день — и не только для того, чтобы порадовать Пэта: я хотела, чтобы все было идеально, чтобы любые изменения были сразу заметны. Ну то есть… — Дженни вдруг недоверчиво взглянула на меня. — Все это ерунда. Я же знала, что это сделал Пэт — переставил что-то, да и забыл. Я просто хотела в этом убедиться.

А я-то думал, что она прикрывала Конора. Ей даже в голову не пришло, что он имеет отношение к этому делу. Она была уверена в том, что галлюцинирует; она боялась только одного — того кошмарного сценария, в котором врачи обнаружат ее безумие и запрут в больнице. Она охраняла самое дорогое, что у нее осталось: свой план.

— Понимаю, — сказал я и, сделав вид, что пытаюсь сесть поудобнее, взглянул на часы: прошло примерно двадцать минут. Рано или поздно Фиона — особенно если я не ошибся насчет нее — уже не сможет ждать дольше. — А что потом? Что изменилось?

— Потом… — В комнате становилось все жарче, но Дженни плотно обхватила себя руками, словно ей холодно. — Однажды поздно ночью я зашла на кухню, и Пэт чуть не сбил компьютер со стола, пытаясь замаскировать то, что делал. Я села рядом с ним и сказала: «Расскажи мне, что происходит. Что бы ни происходило, я должна знать. Мы все уладим». Поначалу он отмахивался, говорил, что все в порядке, что все под контролем, — мол, не волнуйся. И конечно, у меня началась страшная паника. Я говорю: «Что? Что?! Нет, мы будем сидеть здесь до тех пор, пока ты не расскажешь, что происходит». Увидев, как я напугана, Пэт все рассказал: слова из него буквально рекой текли. «Не хотел тебя пугать, думал, что поймаю его, и тогда ты даже не узнаешь…» Он говорил про норок, хорьков, про кости на чердаке, про советы на форуме…

Снова этот хриплый смех.

— Знаете что? Я была на седьмом небе от счастья! Я говорю: «Погоди, то есть дело только в этом? В этом вся проблема?» Я тут думаю, что у него роман или, не знаю, смертельно опасная болезнь, а Пэт мне рассказывает, что в доме завелся кто-то вроде крысы. Я едва не расплакалась от облегчения. Я говорю: «Ну, значит, завтра позвоним дератизатору. В крайнем случае возьмем кредит в банке — дело того стоит». Но Пэт сказал: «Нет. Послушай, ты не понимаешь». По его словам, он уже вызывал дератизатора и тот сказал, что с таким зверем не справится. Я отвечаю: «Боже мой! Пэт, мы не можем здесь оставаться! Ты что, спятил?» Он посмотрел на меня, словно ребенок, который принес мне свой рисунок, а я выбросила его в мусорную корзину. Он сказал: «Думаешь, я бы допустил, чтобы вам угрожала опасность? У меня все под контролем. Не нужен нам дератизатор — он просто разложит яд и сдерет с нас несколько штук. Я сам поймаю эту тварь».

Дженни покачала головой.

— Я говорю: «Эй! Але, ты меня слышишь? Ты пока ее даже не видел». Он говорит: «Ну да — потому что не хотел, чтобы ты что-то заподозрила. Но теперь, когда ты все знаешь, я смогу сделать кучу вещей. О Боже, Джен, я так рад». Он смеялся, раскачивался на стуле, ерошил себе волосы. Лично я не видела ничего смешного, но все-таки… — Дженни печально улыбнулась. — Мне было приятно увидеть его таким, понимаете? Очень приятно. И я говорю: «Что ты будешь делать?»

Пэт поставил локти на стол — как в те дни, когда мы планировали отпуск или еще что, — и начал: «Ну, видеоняня на чердаке, похоже, не работает, так? Животное от нее ускользает — возможно, ему не нравится инфракрасное излучение. Не знаю. Поэтому нам нужно понять его образ мыслей. Врубаешься?»

Я говорю: «Ни капельки». Он снова засмеялся и говорит: «Ну что ему нужно? Этого мы не знаем — возможно, ему нужна пища, тепло или даже компания. В любом случае зверь думает, что сможет найти это здесь, иначе бы он сюда не пришел, так? Ему что-то нужно, и он думает, что это он получит от нас. Поэтому мы должны дать ему шанс подойти поближе».

Я говорю: «Ни за что!» — но Пэт в ответ: «Нет-нет, не волнуйся, мы не подпустим его совсем близко. Я имею в виду контролируемое сближение. Процесс полностью под нашим контролем. Я поставлю на лестничной площадке видеоняню и направлю ее на люк, да? Люк оставим открытым, но отверстие закроем проволочной сеткой, чтобы животное не проникло в дом. На лестнице будет гореть свет, так что не придется включать инфракрасное излучение — вдруг оно пугает зверя. Рано или поздно животное захочет подойти поближе, направится к люку, и — бац! — попадет в объектив. Видишь? Это идеальный план!»

Дженни беспомощно подняла руки.

— Мне он не показался таким уж идеальным… Но ведь мой долг — поддерживать мужа, так? Кроме того, я уже несколько месяцев не видела его настолько счастливым. Поэтому я сказала: «Хорошо, действуй».

Я думал, что услышу поток бреда, неразборчивые обрывки, перемежаемые всхлипами, однако рассказ Дженни был предельно четким. Она излагала с той же неутомимой, стальной точностью, которая заставляла ее каждый вечер наводить идеальный порядок в доме. Возможно, мне следовало восхититься ее самообладанием или по крайней мере поблагодарить за то, что она сохранила силу воли. Раньше, до нашей первой беседы, мне казалось, что мой самый страшный кошмар — это Дженни, завывающая от горя. Однако этот плоский и спокойный голос, словно у бесплотного существа, которое шепчет тебе на ухо по ночам, был куда хуже.

Чтобы выпустить слова наружу, мне пришлось прочистить горло.

— И когда у вас был этот разговор?

— Где-то в конце июля? О Боже… — Она сглотнула. — Меньше трех месяцев назад. Невероятно… А кажется, прошло три года.

По срокам это совпадало с перепиской Пэта на форумах.

— Вы решили, что животное действительно существует? Вам не приходило в голову — хотя бы в качестве одного из вариантов, — что ваш муж просто его придумал?

— Пэт не псих, — быстро и резко ответила Дженни.

— Я этого и не утверждал. Но вы же только что сказали, что у него был сильный стресс. В подобных обстоятельствах воображение может работать с повышенной нагрузкой.

Дженни беспокойно заворочалась на постели.

— Не знаю. Может, я думала об этом. Ну, то есть сама я зверя никогда не слышала, так что… — Она пожала плечами. — И в общем, мне было все равно. Я хотела только одного — чтобы все стало как прежде. Я подумала: если Пэт установит камеру, ему станет лучше. Либо он увидит животное, либо решит, что его в доме нет: или оно ушло, или его вообще не существовало. В любом случае он почувствует себя лучше, оттого что чем-то занят и оттого что мы с ним общаемся, так? Я до сих пор считаю, что это было правильно. Это же не безумный план, верно? Так бы каждый поступил, да?

Широко раскрытые глаза смотрели на меня с мольбой.

— Я бы именно так и подумал. Но вышло совсем по-другому, верно?

— Стало только хуже. Пэт никого не увидел, но не сдался, а решил, что животное заметило видеоняню. Я говорю: «Чего? Каким образом?» Он отвечает: «Зверь не дурак. О нет, он совсем не глупый». Он все говорил, что слышит шорохи в гостиной, когда смотрит телевизор, и поэтому решил, что зверь испугался камеры и перебрался за стену. Он говорит: «И о чем я только думал! Люк слишком распахнут, ни одно дикое животное туда не сунется. Ну конечно, он пролез за стену. То, что мне нужно, — это камера, направленная за стену гостиной».

Я говорю: «Нет, ни за что». Но Пэт отвечает: «Да ладно, Джен, всего одну крошечную дырочку. Я ее скрою за диваном, ты даже не заметишь. Всего на пару дней, максимум на неделю — только до тех пор пока не увидим эту тварь. Если не разобраться с этим сейчас, животное может застрять где-нибудь и сдохнуть, и тогда мы полдома снесем, извлекая трупик. Нам же этого не надо, так?»

Пальцы Дженни тянули за край простыни, собирая его в крошечные складки.

— Если честно, это меня совсем не беспокоило. Возможно, вы правы — в глубине души я верила, что там никого нет. Но на всякий случай… Кроме того, это же так много для него значило. Поэтому я согласилась. — Ее пальцы забегали быстрее. — Возможно, это была ошибка. Может, если бы в тот момент я настояла на своем, он бы обо всем забыл. А вы как считаете?

Ее отчаянная мольба обожгла кожу словно кипяток.

— Вряд ли он бы про это забыл, — ответил я.

— Вы так думаете? По-вашему, все было бы плохо, даже если бы я сказала «нет»?

Я не мог смотреть ей в глаза.

— Значит, Пэт проделал отверстие в стене?

— Да. Мы работали как проклятые, чтобы купить наш замечательный дом, чтобы держать его в чистоте. Мы любили его — а он теперь разбивал его на куски. Я чуть не заплакала. Пэт увидел мое лицо и сказал так мрачно: «Какая разница? Еще пара месяцев, и он все равно достанется банку». А ведь раньше он бы стал меня успокаивать — говорить, что все нормально, что мы что-нибудь придумаем… А его лицо… У меня не было слов. Я просто повернулась и вышла — а он стал дальше колотить по стене. Она разваливалась, словно сделанная из опилок.

Краем глаза я снова посмотрел на часы. Возможно, Фиона уже прижалась ухом к двери и решает, пора ли ей войти. Я придвинул кресло еще ближе к Дженни, чтобы ей не нужно было говорить громко. От этого волосы у меня на голове встали дыбом.

— Новая камера тоже ничего не показала. Неделю спустя мы с детьми возвращаемся из магазина — а в коридоре еще одна дыра в стене. «Что это?» — спрашиваю я. А Пэт отвечает: «Скорее давай ключи от машины. Нужно срочно установить еще один монитор. Зверь бегает туда-сюда, из коридора в гостиную — клянусь, он надо мной издевается! Еще один монитор, и я поймаю эту суку!» Наверное, именно тогда я должна была настоять на своем, но тут Эмма затараторила: «Что, что? Папа, кто бегает?» — а Джек завопил: «Сука, сука, сука!» — и поэтому мне нужно было, чтобы Пэт ушел, тогда бы я смогла с ними разобраться. Я отдала ему ключи, и он буквально выбежал из дому.

Горькая кривая улыбка.

— Он несколько месяцев так не радовался. Я сказала детям: «Не волнуйтесь, папе кажется, что у нас в доме мышь». А когда Пэт вернулся — с тремя видеомониторами, на всякий случай, — а ведь Джек ходит в джинсах из секонд-хенда, я сказала: «Не говори об этом при детях, им кошмары будут сниться. Я серьезно». Он говорит: «Да, конечно, без проблем. Ты, как всегда, права». И сколько он продержался — часа два? В тот же вечер я сижу, читаю детям книжку, и тут вбегает Пэт со своим чертовым монитором: «Джен, послушай, она жутко шипит! Слушай!» Я на него зыркнула, но он даже ничего не заметил, и мне пришлось ему сказать: «Поговорим об этом позже». И тогда он, похоже, разозлился.

Она говорила все громче. Мне захотелось дать себе пинка за то, что я не поставил кого-нибудь снаружи — кого угодно, даже Ричи.

— На следующий день он сидит за компьютером, и дети в двух шагах. Я делаю им бутерброды, и Пэт говорит: «Ого! Джен, слушай! Какой-то парень в Словении вырастил огромную норку — типа, размером с собаку. Интересно, не могла ли такая норка сбежать?» Рядом были дети, и поэтому мне пришлось сказать: «Да, это очень любопытно, расскажи мне об этом позже», — но про себя я думала: «Мне плевать! В жопу эту норку! Заткнись и не болтай об этом при детях!»

Дженни попыталась сделать глубокий вдох, но ее мышцы были слишком напряжены.

— И, разумеется, дети все поняли — по крайней мере, Эмма. Пару дней спустя мы сидим в машине — я, Эмма и Джек, — и она спрашивает: «Мам, а кто такая норка?» — «Это такое животное». И она говорит: «Которое живет у нас за стеной?»

Я отвечаю совершенно спокойно: «О нет, вряд ли. Но если она там, папа ее поймает». Дети, похоже, это приняли, но Пэту я была готова врезать. Вернувшись домой, я отправила детей в сад, чтобы они ничего не услышали, и наорала на Пэта. А он в ответ: «Упс, вот черт, извини. Но я тебе так скажу: раз уж им все известно, то пусть они мне помогают. Я не могу следить за тремя мониторами одновременно — боюсь упустить что-нибудь. Может, дети возьмут по одному на себя?» Это был такой бред, что я едва могла говорить. Я отвечаю: «Нет, нет. Ни за что, черт возьми. И не смей такое предлагать». Больше он об этом не заговаривал, но все равно. И, конечно, хоть он и сказал, что у него слишком много мониторов, в коридоре он никого не увидел и поэтому решил поставить еще несколько. Стоило мне отвернуться — раз, и в нашем доме новая дыра!

Я издал какой-то бессмысленный успокаивающий звук, однако Дженни не обратила внимания.

— Целыми днями он только и делал, что смотрел в мониторы. Он добыл этот капкан — не просто мышеловку, а огромную ужасную штуку с зубьями, — и поставил на чердаке. Вы, наверное, его видели. Пэт вел себя так, словно это какая-то великая тайна: «Не волнуйся, детка, с глаз долой — из сердца вон». Он был в восторге от капкана, будто это новенький «порше» или волшебная палочка, которая раз и навсегда решит все наши проблемы. Он бы следил за капканом круглые сутки, если бы мог. С детьми он уже не играл — с ним даже Джека нельзя было оставить, чтобы отвезти Эмму в школу: Джек бы красил пол на кухне томатным соусом, а Пэт сидел бы в трех футах от него и таращился в мониторы, раскрыв рот. Я настаивала, чтобы он выключал их, если рядом дети, и обычно он так и делал, но потом, когда Эмма и Джек ложились спать, Пэт садился перед этими штуками и уже целый вечер от них не отходил. Пару раз я пыталась устроить романтический ужин со свечами и цветами, одевалась красиво — словно на свидание, понимаете? — но он просто выстраивал мониторы в ряд перед тарелкой и смотрел в них. Он говорил, что это важно, что животное активизируется, почуяв еду, и поэтому он должен быть начеку. Я-то думала, что мы тоже важны для него, но, похоже, ошибалась.

Я вспомнил ту лихорадочную переписку на форумах: «Она не понимает, она не врубается…»

— Вы пытались рассказать Пэту о ваших переживаниях?

Руки Дженни взлетели вверх, так что закачалась трубка капельницы, ведущая к огромному лиловому синяку.

— Как? Он буквально отказывался разговаривать — не дай бог, упустит что-то на этих проклятых мониторах. Когда я пыталась ему что-то сказать, даже если просто просила достать что-то с полки, он на меня цыкал. Раньше он никогда так не делал. Я не могла решить — то ли взорваться, то ли нет, и как на это отреагирует Пэт: наорет на меня или еще больше отстранится. И я не понимала, почему ничего не могу решить — то ли из-за стресса мысли в голове путались, то ли потому, что правильного ответа вообще не было…

— Понимаю, — успокаивающе заметил я. — Я не имел в виду…

Дженни не остановилась.

— И в любом случае мы уже практически друг друга не видели. Пэт говорил, что тварь «более активна» по ночам, поэтому засиживался допоздна, а полдня спал. Раньше мы всегда ложились вместе, но дети встают рано, так что я не могла его дожидаться. Он хотел, чтобы мы следили вдвоем: «Давай, сегодня мы точно увидим зверя, я это чувствую…» У него постоянно появлялись новые идеи, которые непременно помогут поймать животное: например, нужно взять новую приманку или накрыть дыру и камеру чем-то вроде палатки, чтобы зверь чувствовал себя в безопасности. И Пэт все повторял: «Дженни, пожалуйста, умоляю тебя — посмотри всего разок, и тогда ты сразу станешь счастливее, прекратишь обо мне беспокоиться. Знаю, ты мне не веришь, но посиди со мной сегодня ночью и увидишь…»

— И вы с ним сидели? — Я говорил тихо, надеясь, что Дженни поймет намек, однако ее голос звучал все громче.

— Я пыталась! Я ненавидела даже смотреть на эти дыры, но мне казалось — если Пэт прав, то я должна ему помочь, а если нет — то нужно в этом убедиться, понимаете? И мы бы тогда занимались хоть чем-то вместе, пусть это и не романтический ужин. Но я уставала так, что пару раз чуть не заснула за рулем, поэтому больше с ним не сидела. Ложилась спать в полночь, а Пэт поднимался в спальню, когда у него уже глаза слипались от усталости — сначала в два часа, потом в три, четыре, в пять. А иногда по утрам я обнаруживала, что он заснул на диване перед мониторами, расставленными на кофейном столике, или на стуле за компьютером, потому что всю ночь читал в Интернете про животных.

— И на том этапе вы уже засомневались насчет зверя.

Дженни перевела дух, и на секунду мне показалась, что она опять на меня набросится, однако она снова обмякла и откинулась на подушки.

— Нет, — ответила она тихо. — Я уже знала, что на чердаке никого нет. Если там кто-то был, почему я ничего не слышала? В доме столько камер, так почему мы ни разу ничего не видели? Я пыталась убедить себя, что животное действительно существует, но в глубине души знала. Однако было уже слишком поздно. Дом разбит на куски, мы с Пэтом почти не общаемся. Я даже забыла, когда мы в последний раз целовались по-настоящему. Дети все время на нервах и сами не понимают почему.

Она вслепую мотала головой по подушке.

— Я знала, что должна что-то предпринять, прекратить это все, — я же не тупая и не сумасшедшая. Я все понимала, но не знала, что делать, — на такие темы книжек не пишут и соответствующих форумов в Интернете тоже нет. О таких вещах в курсе семьи и брака не рассказывают.

— Вы не думали о том, чтобы поговорить с кем-нибудь?

Снова сталь в голосе:

— Нет. Ни за что. Вы шутите?

— Вы оказались в сложной ситуации. Многие люди на вашем месте решили бы кому-нибудь об этом рассказать.

— Кому?

— Вашей сестре например.

— Фиона… — Дженни сухо и криво усмехнулась. — Нет, вряд ли. Я люблю Фиону, но я же говорю — есть вещи, которых она просто не понимает. И в любом случае она… Ну, вы знаете, сестры ревнуют друг друга. Фиона всегда считала, что мне все легко дается, что мне все приносят на блюдечке, а она вынуждена надрываться. Она бы не сказала: «Ха-ха, теперь ты понимаешь, каково мне», — но непременно подумала бы. И как бы это мне помогло?

— А друзья?

— Таких друзей у меня больше нет. И что я им должна была сказать? «Привет, Пэт выдумал, что у нас за стеной живет какой-то зверь. Кажется, у моего мужа едет крыша». Ага, точно. Нет, я не дура. Скажешь одному человеку, и об этом узнают все. Я же говорю — я не хотела, чтобы над нами смеялись или, того хуже, жалели нас. — Дженни задрала нос, словно готовилась дать отпор. — Я все думала про Шону — девочку, с которой мы тусовались в детстве. Сейчас она стала реальной сукой. Мы с ней больше не общаемся, но если бы она узнала, то мигом бы мне позвонила. И как только у меня появлялась мысль рассказать что-нибудь Фионе или еще кому, я сразу представляла голос Шоны: «Дженни, привет! О Боже, я слышала, что Пэту совсем плохо. Он розовых слонов на потолке видит, да? Кто бы мог подумать! Мы-то все воображали, что вы идеальная пара, мистер и миссис Скучные, будете жить долго и счастливо… Как мы ошибались! Ну, чао! Мне пора на массаж; звоню, просто чтобы сказать — мне та-а-ак жаль, что у вас все накрылось одним местом! По-ка-а!»

Дженни застыла; ее пальцы впились в одеяло.

— Это было последнее, что у нас оставалось. Я повторяла про себя снова и снова: «По крайней мере, еще никто не знает». Пока людям казалось, что у нас все замечательно, у нас был шанс все наладить. Но если все считают вас психами и неудачниками, к вам начинают относиться соответственно, и это конец. Вам крышка.

«Как к тебе относятся, так ты себя и чувствуешь», — сказал я Ричи.

— Но есть же профессионалы — консультанты, психологи. Они сведения о клиентах не разглашают.

— Зачем? Чтобы они сказали, что Пэт — псих, и упрятали его в дурдом, где он бы в самом деле спятил? Нет, психотерапевты Пэту были не нужны. Ему просто нужна была работа, чтобы у него не оставалось времени сходить с ума по пустякам, чтобы он ложился спать в нормальное время, а не… — Дженни оттолкнула рисунок с такой яростью, что он слетел с постели и с ужасным шуршащим звуком приземлился у моих ног. — Я просто должна была продержаться до тех пор, пока он не найдет работу. Вот и все. А если бы об этом прознали другие, я бы ничего не смогла сделать. Когда я забирала Эмму из школы, учительница мне улыбалась и говорила что-нибудь типа: «О, Эмма уже так хорошо читает», — словно я нормальная мамаша, которая сейчас поедет в свой нормальный дом. Только в такие минуты я чувствовала себя нормальной. Я нуждалась в этом. Только это позволяло мне жить дальше. Если бы она как-нибудь сочувственно мне улыбнулась и похлопала меня по руке — ну еще бы, ведь папа Эммы в психушке, — я бы точно сдохла, прямо в классе.

Жаркий воздух казался твердым. На долю секунды я вдруг увидел себя и Дину, нам было лет четырнадцать и пять соответственно, — я выкручиваю ей руку у школьных ворот. «Заткнись, заткнись, никогда не говори про маму с чужими, иначе я тебе руку сломаю!» Ее вопль, похожий на свисток паровоза, и это тошнотворное, кружащее голову удовольствие от того, что я тяну ее запястье все выше. Я нагнулся, чтобы подобрать рисунок и спрятаться за ним.

— Я ведь не многого хотела, — сказала Дженни. — Я не из тех, кому нужно быть поп-звездой, директором корпорации или девушкой с обложки. Я хотела только одного — быть нормальной.

Голос ее лишился последних остатков силы, стал сухим и безжизненным. Я положил рисунок обратно на кровать, но Дженни, похоже, не заметила.

— Поэтому вы забрали Джека из сада, да? — спросил я. — Не из-за денег. Вы боялись, что он расскажет там про зверя.

Дженни вздрогнула, словно я ее ударил.

— Он постоянно про это твердил! Нет, в начале лета он вспоминал про него редко — и только потому, что Пэт его поощрял. Они, бывало, спускались вниз, и Пэт говорил: «Видишь, Джен, я не спятил — Джек тоже слышал зверя. Верно, малыш?» И Джек, естественно, отвечал: «Да, мамочка, я слышал животное на потолке!» Если вы скажете трехлетнему ребенку, что он что-то слышал, и если он знает, что вы хотите, чтобы он это услышал, то он, конечно, убедит себя, что он это слышал. Тогда я не придавала этому большого значения, просто отвечала: «Не волнуйся, это обычная птица, скоро она улетит», — но потом…

Она содрогнулась — так сильно, словно ее сейчас стошнит.

— Потом он стал говорить про животное чаще. «Мама, зверь делает царап-царап у меня за стеной! Мамочка, зверь подпрыгивал вот так! Мамочка, зверь, зверь…» А потом — кажется, в конце августа — я отвезла Джека в гости к его другу Карлу, а когда вернулась, они двое играли в саду, вопили и притворялись, что лупят кого-то палками. Эшлин — мама Карла — сказала: «Джек говорил про какого-то большого зверя, который рычит, а Карл сказал, что его нужно убить, вот этим они и занимались. Это ничего? Вы не против?»

По телу Дженни снова прошла судорога.

— Я думала, что упаду в обморок. Слава богу, Эшлин решила, что Джек этого зверя выдумал. Она просто испугалась, не воображу ли я, будто она одобряет жестокое обращение с животными. Уж и не знаю, как я оттуда выбралась. Мы вернулись домой, я села на диван и посадила Джека на колени — так мы делаем, когда нужно серьезно поговорить. Я сказала: «Джек, посмотри на меня. Помнишь, мы говорили о том, что Большой Страшный Волк на самом деле не существует? Зверь, про которого ты рассказывал Карлу, такой же, как и Большой Страшный Волк: он ненастоящий. Ты ведь знаешь, что никакого зверя нет, правда? Это просто игра, верно?»

Он не смотрел на меня, извивался, хотел сползти вниз — Джек никогда не любил сидеть на одном месте, но сейчас дело было в другом. Я крепче схватила его за руки — я боялась причинить ему боль, но мне нужно было услышать, как он скажет «да». Наконец он завопил: «Нет! Он рычит за стеной! Я тебя ненавижу!» Ударил меня в живот, вырвался и убежал.

Дженни аккуратно разгладила одеяло на коленях.

— Поэтому я позвонила в сад и сказала, что Джек не придет. Скорее всего они подумали, что это из-за денег, — мне было неприятно, но я не могла изобрести ничего получше. Когда звонила Эшлин, я не брала трубку, а ее сообщения удаляла. Потом она перестала звонить.

— А Джек по-прежнему говорил про зверя?

— После того случая — нет. Может, упоминал пару раз — но так же, как про Балу или Эльмо, понимаете? Не так, словно животное действительно существует. Я чувствовала — он знает, что я не хочу ничего слышать про зверя. Но это нормально: Джек маленький — пусть знает, что зверь ненастоящий, а остальное не важно. Потом бы он про него забыл.

— А Эмма? — осторожно спросил я.

— Эмма. — Дженни произнесла это имя так нежно, словно оно чашка, которую нужно держать в ладонях, чтобы не расплескать. — Я так боялась за Эмму. Она была совсем крошка, так что, в конце концов, могла поверить в зверя. С другой стороны, она была достаточно взрослая, чтобы кто-то решил, что она просто играет. И забрать ее из школы я не могла. Эмма… Если ее что-то расстроило, она будет целый месяц про это вспоминать. Я не знала, что делать, если с Эммой произойдет то же, что и с Джеком. Стоило мне подумать об этом, как у меня все мысли в голове путались.

И вот однажды в августе — после того разговора с Джеком — я попыталась объяснить ей. Я сказала: «Зайка, ты знаешь про зверя на чердаке?»

Эмма быстро и осторожно взглянула на меня — и у меня чуть сердце не разорвалось, ведь раньше она никогда меня не боялась. Но в то же время я обрадовалась: значит, она научилась быть осторожной. Эмма говорит: «Ага. Он скребется». Я спрашиваю: «Ты когда-нибудь его слышала?» Она качает головой: «Нет».

Дженни глубоко вздохнула:

— О Боже, какое облегчение. Эмма не умеет врать — я бы сразу ее раскусила. Я говорю: «Верно, потому что на самом деле его не существует. Просто сейчас папа не очень хорошо соображает. Когда люди плохо себя чувствуют, иногда им в голову приходят разные глупости. Помнишь, ты болела гриппом и у тебя в голове перепутались имена кукол? Вот и папочка сейчас так же себя чувствует. Нам нужно за ним ухаживать и ждать, когда ему станет лучше».

Эмма поняла — ей нравилось ухаживать за Джеком, когда он болел. Она говорит: «Ему нужно дать лекарство и куриный бульон». Я отвечаю: «Ладно, попробуем. Но если это сразу не поможет, знаешь, что нужно делать? Никому не говорить — вообще никому и никогда. Папа скоро выздоровеет, и поэтому очень важно, чтобы об этом никто не узнал, иначе все подумают, что он очень глупый. Зверь должен стать нашей семейной тайной. Понимаешь?»

Дженни погладила простыню большим пальцем.

— Эмма спрашивает: «Но зверя точно там нет?» Я отвечаю: «Точно, точно. Это просто глупая шутка, и мы никогда не будем про нее вспоминать, ладно?» Эмма повеселела. Устроилась поуютнее в постели, прижала палец к губам и сказала: «Хорошо. Только тс-с-с…»

Ахнув, Дженни снова мотнула головой. Взгляд у нее стал безумным, бегающим.

— И больше она об этом не вспоминала? — быстро спросил я.

Она меня не услышала.

— Я просто пыталась заботиться о детях. Больше я ничего не могла сделать — только убрать в доме, защитить детей, а утром снова встать с постели. Хотя иногда мне казалось, что я не способна даже на это. Я знала, что Пэту не станет лучше — и ничего уже не станет лучше. Он перестал искать вакансии — да и кто бы его взял на работу в таком состоянии? Мы нуждались в деньгах, но даже если бы я куда-нибудь устроилась, как бы я оставила детей с ним?

Я постарался издать какой-нибудь успокаивающий звук, но сам не понял, что получилось в итоге. Дженни не останавливалась.

— Знаете, на что это похоже? На метель. Ты не видишь даже то, что у тебя перед носом, слышишь только несмолкающий свист, понятия не имеешь, где ты и куда идешь, а снег валится на тебя отовсюду, летит, летит и летит. И все, что ты можешь, — это сделать еще один шаг. Не потому, что он куда-то приведет, просто иначе ты упадешь и сдохнешь. Вот на что это похоже.

Ее голос задрожал. Воспоминания о кошмаре, казалось, готовы взорваться словно черный гнилой фрукт. Чтобы избавить ее или себя — все равно — от этих страданий, я заговорил:

— Давайте двинемся дальше. Это было в августе?

— У меня начались приступы головокружения — бывало, поднимусь по лестнице, и вдруг у меня голова закружится, так что приходилось садиться на ступеньку и ждать, пока все пройдет. И появились провалы в памяти — я забывала то, что только что произошло. Например, я говорю детям: «Надевайте пальто, едем в магазин», и Эмма на меня странно смотрит и отвечает: «Но мы же ездили туда утром». Я открываю шкафчики — и да, все, что я собиралась купить, уже есть, но я ничего не помню — ни как ставила туда продукты, ни как покупала, ни даже то, как выходила из дома. Или я иду в душ, а когда снимаю топ, то замечаю, что у меня мокрые волосы: я только что приняла душ, полчаса назад, не больше, но уже ничего не помню. Я бы решила, что схожу с ума, но мне некогда было об этом беспокоиться. Я могла думать лишь о том, что происходит в данную секунду.

Я вспомнил Брокен-Харбор, мое летнее прибежище, изгибы волн, морских птиц, кружащих над морем, высокие водопады серебристо-золотого света в воздухе, ил, воронки и зазубренные стены людских жилищ. Я увидел это место в его истинном обличье: смертельно опасное, специально подготовленное для уничтожения жертв, словно капкан, притаившийся на чердаке Спейнов. Эта угроза ослепила меня, загудела в голове как рой шершней. Для защиты нам нужны прямые линии, стены, для защиты мы строим прочные бетонные коробки, указатели, многоэтажки — потому что они нам нужны. Без них, в пространстве, не нанесенном на карту, без привязки к ориентирам, сознание Пэта и Дженни отправилось в свободный полет.

— Хуже всего были разговоры с Фионой, — продолжала Дженни. — Мы звонили друг другу каждое утро; если бы я перестала с ней разговаривать, она бы поняла, что произошло что-то плохое. Но это было так тяжело. Я столько должна была держать в голове! До того как она позвонит, нужно было спровадить Джека на улицу или в его комнату, иначе она могла его услышать, а я совсем не хотела объяснять, что он уже не ходит в сад. Нужно было помнить, что я говорила ей раньше. Поначалу я делала пометки во время разговора, чтобы держать их перед глазами на следующий день и не ошибиться, но испугалась, что Пэт или дети найдут их и захотят узнать, в чем дело. И еще нужно было постоянно быть веселой, даже если Пэт смотрел на проклятую дыру в стене до пяти утра, а теперь спит на диване. Это было ужасно…

Дженни смахнула слезу — рассеянно, словно отгоняла муху.

— Дошло до того, что я просыпалась по ночам и с ужасом думала о том, что она скоро позвонит. Кошмар, да? Фиона — моя сестра, я ее обожаю, а тут я мечтала поссориться с ней вдрызг, чтобы она перестала со мной общаться. И я бы так и сделала, если бы могла сосредоточиться и придумать повод.

— Миссис Спейн, — окликнул я ее погромче и пожестче. — Когда ситуация до этого дошла?

Секунду спустя Дженни повернулась ко мне.

— Что?.. Точно не знаю. Мне казалось, что это тянется уже многие годы, но… Может, в сентябре?

— Давайте перейдем к понедельнику.

— К понедельнику, — отозвалась Дженни. Ее взгляд метнулся к окну, и на мгновение мне показалось, что я снова ее потерял. Однако затем она глубоко вдохнула и стерла еще одну слезу. — Да. Хорошо.

За окном солнечный свет заставил кружащиеся листья гореть оранжевым огнем, превратил их в сверкающие флажки, предупреждающие об опасности. В моей крови забурлил адреналин. Казалось, что в палате нет кислорода, что его выжгла жара и дезинфицирующие средства. Кожа под одеждой страшно чесалась.

— День был неважный. Эмма встала не с той ноги — у поджаренного хлеба был странный вкус, ярлычок на рубашке натирал ей кожу, и она ныла-ныла-ныла… Это подхватил Джек, он тоже вел себя ужасно — все повторял, что на Хеллоуин хочет быть зверем. Я подготовила для него пиратский костюм, и он неделями бегал с шарфом на голове, приговаривая, что он пират. И вдруг решил, что будет «папиным огромным и страшным зверем». Целый день болтал об этом. Я делала все, чтобы его отвлечь, давала ему печенье, разрешала смотреть телевизор, обещала купить чипсов. Да, это ужасно, и обычно я ему ничего такого не разрешаю, но тогда я просто была не в силах его слушать.

Это так знакомо — тревожная нота в голосе, слегка нахмуренные брови. Ни одна женщина не захочет, чтобы незнакомый человек назвал ее плохой матерью за то, что она подкупает ребенка чипсами. Я с трудом сдержал дрожь.

— Понимаю.

— Но он не унимался — даже в магазине говорил кассирше про зверя. Клянусь, я бы приказала ему заткнуться, хотя так я тоже никогда не делаю, но мне не хотелось, чтобы девушка обратила на нас внимание. По дороге домой я с ним не разговаривала и чипсы не давала — он выл так громко, что у нас с Эммой чуть барабанные перепонки не лопнули, однако я его игнорировала. Мне с трудом удалось доехать, не разбив машину. Возможно, я могла бы придумать что-то получше, но… — Дженни мотнула головой. — Я тоже была не в форме.

«Воскресенье вечером. Напомнить ей о том, что она была счастлива».

— Утром, когда вы спустились на первый этаж, что-то произошло.

Она не спросила, откуда мне это известно. Границы ее личной жизни так давно стали проницаемыми, что вторжение еще одного чужака ее не удивило.

— Да. Я пошла включить чайник, а рядом с ним, на кухонном столе, лежал… лежал значок. Такой, как дети носят. Значок с надписью «Джо-Джо». Раньше у меня был такой — но я его уже сто лет не видела. Наверное, выбросила, когда уехала от родителей. Его точно там не было прошлым вечером, ведь перед сном я везде убрала, дом был в идеальном порядке.

— Как, по-вашему, он мог там оказаться?

От нахлынувших воспоминаний она задышала чаще.

— Я ничего не могла придумать, просто стояла с открытым ртом как идиотка. У Пэта тоже был такой значок, и я убеждала себя в том, что он нашел его и выложил, чтобы я его увидела — типа, такой романтический жест. Что он хотел напомнить, что прежде нам было хорошо, и извиниться за то, как все ужасно сейчас. Раньше он бы так и сделал… Но даже если он и не выбросил значок, то наверняка хранил его в коробке на чердаке, а вход на чердак все еще затянут проволочной сеткой. Как он мог туда залезть, чтобы я не заметила?

Она вглядывалась в мое лицо, искала малейшие следы сомнения.

— Богом клянусь, я ничего не выдумываю. Посмотрите сами. Я завернула значок в салфетку — даже прикасаться к нему не хотела — и положила в карман. Когда Пэт проснулся, я молилась, чтобы он сказал что-нибудь вроде: «Кстати, ты подарок нашла?» — но он, разумеется, ничего не сказал. Поэтому я отнесла значок наверх и спрятала в нижнем ящике, засунула в сложенный свитер. Проверьте, он там.

— Знаю, — ответил я мягко. — Мы его нашли.

— Видите? Видите? Это правда! На самом деле… — На секунду Дженни отвернулась, и ее голос зазвучал приглушенно. — На самом деле поначалу я сомневалась… Я же говорила, какая была ситуация. Мне показалось, что у меня галлюцинации, так что я уколола большой палец булавкой, сильно — я потом тысячу лет кровь останавливала. Поэтому я знала, что это мне не привиделось, да? Целый день я только об этом и думала — даже на красный проехала, когда забирала Эмму из школы. Но по крайней мере, как только я начинала бояться, что мне все померещилось, я смотрела на палец и думала: «От глюков такого не бывает».

— Но вы все равно были расстроены.

— Ну да, естественно. У меня было только два варианта, и оба… оба скверные. Либо тот человек снова проник в дом и оставил значок, но я проверяла сигнализацию, и она была включена. Да и откуда он бы узнал про «Джо-Джо»? Должно быть, значок принес человек, который меня выслеживал, который выяснил все про мою жизнь и теперь хотел, чтобы об этом узнала я… — Дженни содрогнулась. — Одна мысль об этом сводила меня с ума. Такое только в кино бывает. Но если это неправда, значит, я сама все это сделала — откопала где-то значок, положила на кухне и забыла. А это значит…

Дженни уставилась в потолок, моргая, чтобы сдержать слезы.

— Заниматься повседневными делами, действовать на автопилоте и тут же забывать, что уже ездила в магазин или принимала душ — это одно. Но если я, например, выкопала этот значок… значит, я могла натворить все, что угодно. Все, что угодно. Значит, я могу посмотреть утром в зеркало и обнаружить, что вчера побрилась налысо или покрасила лицо в зеленый цвет. Я могу заехать в школу за Эммой и увидеть, что учительница и остальные мамаши со мной не разговаривают, и я даже не буду знать почему.

Она тяжело дышала, словно кто-то дал ей под дых.

— И еще дети. О Боже, дети. Как я смогу защитить их, если не знаю, что отмочу в следующую секунду? Как узнаю, что смогла о них позаботиться, если я, я… Я даже не знала, чего боюсь, ведь о том, что я сделала, мне станет известно только потом. От одной мысли об этом меня тошнило. Я почти чувствовала, как извивается значок, как хочет вылезти из ящика. Каждый раз, когда я засовывала руку в карман, мне было страшно, что я найду там значок.

«Напомнить ей о том, что она была счастлива». Конор, плавающий в своем бетонном пузыре. Его единственная связь с реальностью — яркие, безмолвные фигуры Спейнов в окнах, а также толстый канат его любви к ним. Он даже не подозревал, что подарок подействует совсем не так, как он рассчитывал, что реакция Дженни будет совсем другой, что его благие намерения разнесут в щепки хрупкую конструкцию, благодаря которой Дженни еще как-то держалась на ногах.

— Значит, то, что вы сказали во время первой беседы — что это был обычный вечер, что вы с Пэтом купали детей, что Пэт смешил Джека, играя с платьем Эммы, — все это неправда.

Бледная, горькая улыбка.

— О Боже… Я и забыла. Мне просто не хотелось, чтобы вы подумали… Это почти правда — раньше мы так и делали, но не сейчас: я вымыла детей, а Пэт остался в гостиной — сказал, что «возлагает большие надежды» на дыру за диваном. Надежды были столь велики, что он даже ужинать с нами не стал — вдруг в дыре произойдет что-то невероятное. Сказал, что не голоден, что потом съест сандвич. После свадьбы мы по ночам часто разговаривали о том, какие у нас будут дети, как мы их назовем; Пэт шутил, что мы все будем ужинать за одним столом, каждый вечер, что бы ни случилось, даже когда дети станут мерзкими подростками и возненавидят нас…

Дженни по-прежнему смотрела в потолок и часто моргала, но одна слезинка все же выкатилась и добралась до виска.

— И вот теперь Джек долбит вилкой по столу и орет: «Папа, папа, папа, иди сюда!» — снова и снова, потому что Пэт — в пижаме, ведь он так и не переоделся — сидит в гостиной и таращится на дыру. Эмма прикрыла уши и вопит Джеку, чтобы тот заткнулся, а я даже не пытаюсь их утихомирить, потому что сил совсем нет. Я всего лишь старалась прожить день и не совершить очередное безумство. Мне просто хотелось спать.

Мы с Ричи в первый раз обходим дом, замечаем скомканное одеяло — когда случилось несчастье, кто-то лежал в постели.

— Значит, вы помыли и уложили детей. А что потом?

— Тоже пошла спать. Было слышно, как Пэт ходит внизу, но я не хотела его видеть — у меня не было сил слушать новости о звере. Я попыталась читать, но не могла сосредоточиться. Мне захотелось поставить перед ящиком, где лежит значок, что-нибудь тяжелое, но я поняла, что это безумная затея. Так что в конце концов я выключила свет и постаралась заснуть.

Дженни остановилась. Никто из нас не хотел, чтобы она продолжала.

— А потом? — спросил я.

— Эмма заплакала. Не знаю, в котором часу — я то дремала, то ждала Пэта, слушала, что он делает внизу. Эмме всегда снились кошмары, даже когда она была крошечной. Я пошла к ней — она сидела на кровати в полном ужасе, задыхалась от рыданий, пыталась что-то сказать, но безуспешно. Я села на постель и обняла ее — она цеплялась за меня и заходилась в плаче. Потом, когда она немного успокоилась, я спросила: «Лапка, что случилось? Скажи маме, она все исправит». И она ответила… — Дженни глубоко вздохнула, широко раскрыв рот. — Она сказала: «Мама, он в моем шкафу. Он пришел за мной». Я спросила: «Кто в твоем шкафу?» — и подумала, что ей приснился кошмар или, может, в шкафу паук — Эмма ненавидит пауков. Но она сказала… сказала: «Зверь. Мамочка, это зверь, зверь, он смеется надо мной, он скалит зубы…» У нее снова началась истерика. Я говорю: «Нет там никакого зверя, это просто плохой сон», — и тогда она завыла — жутко, словно животное. Я схватила ее, стала трясти, хотя никогда так не делала. Мне было страшно, что она разбудит Джека, но дело не только в этом. Я… — Снова этот мощный вздох. — Я боялась, что зверь услышит и придет за ней. Я понимала, что там никого нет, но все равно — о Боже, я не могу об этом думать. Нужно было заткнуть рот Эмме, пока… Слава богу, она перестала выть, но все еще плакала, цеплялась за меня и указывала на свой рюкзак — он лежал на полу у кровати. Я могла разобрать только «там, там» и поэтому включила лампу на столике и высыпала все из рюкзака. Когда Эмма увидела это…

Палец Дженни завис над рисунком:

— Это. Она крикнула: «Он! Мамочка, это он! Он в моем шкафу!»

Вздохи прекратились, речь Дженни замедлилась. Теперь плотную тишину палаты почти ничто не нарушало.

— Лампа светила тускло, рисунок лежал в тени, так что я разглядела только черное пятно, а посреди него — глаза и зубы. «Что это?» — спросила я. Но я уже знала. Эмма сказала… она уже немного отдышалась, но продолжала икать… «Зверь. Зверь, которого ловит папа. Мама, прости, прости…»

Я говорю: «Не глупи, тебе не за что извиняться. Мы ведь уже обсуждали зверя. Его не существует, помнишь? Просто у папы такая игра. Он немного запутался, ты же знаешь».

Она была просто раздавлена. Эмма — чувствительная девочка; она страшно мучается, если чего-то не понимает. Она встала на колени, обняла меня за шею и прошептала, словно боялась, что ее кто-то услышит: «Я его вижу. Много дней. Прости, мамочка, я пыталась не обращать на него внимания…»

Мне захотелось умереть — растаять, превратиться в лужицу и впитаться в ковер. Я же думала, что сумею их защитить. Ничего другого я и не хотела. Но этот зверь проникал повсюду. Он был внутри Эммы, в ее голове. Я бы убила зверя голыми руками, но не могла — потому что он не существовал. Эмма говорит: «Я не должна была тебе об этом рассказывать, но мисс Кэрри попросила нас нарисовать свой дом, и он такой получился…. Прости, прости…» Я знала, что должна увезти детей, но поехать мне было некуда. Зверь выбрался на свободу, и опасность грозила нам везде — и в доме, и за его пределами. И я ничего не могла сделать — ведь я себе уже не доверяла.

Дженни легко коснулась кончиками пальцев рисунка, словно удивляясь, как эта крошечная вещь изменила целый мир.

— Я сохраняла спокойствие. «Все хорошо, зайка, — сказала я. — Я знаю, что ты пыталась. Мама все исправит. Ложись спать, а я посижу рядом, чтобы зверь к тебе не подошел, ладно?» Я открыла ее гардероб и заглянула во все углы — пусть она увидит, что там никого нет. Я сложила вещи обратно в рюкзак, выключила лампу и села на кровать. Она держала меня за руку и то и дело открывала глаза, чтобы проверить — рядом ли я. Однако после такого волнения сил у нее уже совсем не осталось и в конце концов она заснула. Я взяла рисунок и пошла вниз искать Пэта.

Он сидел на полу в кухне. Дверца шкафа была открыта — того шкафа, в задней стенке которого он проделал дыру, — он прижался к полу рядом с отверстием, словно огромный зверь, готовый к прыжку. Одну руку Пэт положил на полку шкафа, а в другой держал серебряную вазу — подарок от моей бабушки. Раньше ваза стояла на подоконнике в нашей спальне — я ставила в нее розовые розы, чтобы они напоминали нам о дне свадьбы. А рядом с Пэтом на полу лежал нож, очень острый кухонный нож — один из тех, что мы купили, когда еще готовили по рецептам Гордона Рэмзи… «Что ты делаешь?» — спросила я.

Пэт сказал: «Заткнись. Слушай». Я ничего не услышала — потому что там ничего не было! Я говорю: «Никого там нет».

Пэт засмеялся — на меня он даже не смотрел, он глаз не сводил с этого шкафа. И он сказал, он сказал: «Он хочет, чтобы ты так думала. Он же прямо там, за стеной, и я его слышу — если заткнешься хоть на секунду, то тоже его услышишь. Зверь хитрый: он сидит тихо-тихо, но едва я собираюсь сдаться, он чуть-чуть царапает лапой, просто чтобы я не расслаблялся, словно смеется надо мной. Да пошел он! Я умнее его, я рассчитываю на несколько ходов вперед. Ну да, у него есть план — но у меня он тоже есть. Я знаю, чего хочу, я готов к бою».

Я говорю: «Ты о чем?» — а Пэт изгибается в мою сторону и практически шепчет — словно эта тварь может его понять: «Наконец-то я догадался, чего он хочет. Ему нужен я; ты с детьми тоже, но главная цель — это я. Неудивительно, что я не мог поймать его раньше на сраное арахисовое масло и гамбургер. Ну, сволочь, давай подходи!» Он вроде как манит кого-то из дыры в шкафу, словно драться с кем-то собирается. Пэт говорит: «Зверь меня чует; я так близко, что он практически ощущает мой вкус, и это сводит его с ума. Да, он смышленый и осторожный, но рано или поздно — нет, рано, я это чувствую — желание в нем возьмет верх над осторожностью. Зверь утратит контроль над собой, высунет голову из дыры, чтобы цапнуть меня за руку, тут я его схвачу, и бам! бам! ну что, сука, теперь ты уже не такой умный, да?..»

Дженни тряслась, вспоминая это.

— Лицо у него побагровело, лоб потный, глаза навыкате — он стучал и стучал вазой, словно бил кого-то. Он был похож на сумасшедшего. Я завопила, чтобы он заткнулся. «Прекрати! С меня хватит! Посмотри на это, посмотри…» — Я ткнула рисунок ему под нос. Я пыталась не кричать, чтобы не проснулись дети — мне не хотелось, чтобы они увидели папу в таком виде, — но, похоже, мне все-таки удалось привлечь внимание Пэта. Он перестал размахивать вазой, схватил рисунок, посмотрел на него и говорит: «Ну и что?»

Я сказала: «Это рисунок Эммы. Она нарисовала его в школе». А он смотрит на меня с таким видом, типа: «И что тут такого?» Я хотела наорать на него. Вообще мы с ним друг на друга не орем, мы не такие… не были такими. Но он сидит рядом со мной на корточках как ни в чем не бывало, и от этого я… Мне было противно даже смотреть на него. Я опустилась на колени рядом с ним и сказала: «Пэт, ты должен меня выслушать. Это нужно прекратить. Там никого нет — и никогда не было. До утра, до того как проснутся дети, ты заделаешь все эти проклятые дыры, а мониторы я утоплю в море. Мы забудем про всю эту историю и никогда, никогда, никогда не будем ее вспоминать».

Честное слово, мне показалось, что я смогла до него достучаться. Пэт положил вазу, вытащил из шкафа руку-приманку, взял меня за руки, и я подумала… — Дженни быстро вздохнула и содрогнулась. — Его руки были такие теплые, такие сильные — как и раньше, в детстве. Он смотрел прямо на меня — и снова стал похож на прежнего Пэта. Мне показалось, что уже все хорошо, что мы с ним обнимемся, а потом придумаем, как заделать дыры, а затем ляжем спать, вместе. А много позже, когда уже станем старыми, посмеемся над этой безумной историей. Честное слово, я так и думала.

Боль в ее голосе была так глубока, что мне пришлось отвернуться — я испугался, что она разверзнется передо мной, огромная черная пропасть, идущая до самого центра Земли. Пузырьки краски на лиловой стене. Красные листья, стучащие в окно.

— Однако Пэт отвечает: «Дженни, милая моя, прекрасная женушка. Знаю, в последнее время я был скверным мужем. Не мог обеспечить тебя и детей. Вы меня поддерживали, а я просто сидел дома и все глубже тонул в дерьме».

Я пыталась сказать ему, что дело не в деньгах, что деньги уже не имеют значения, но Пэт мне не позволил. Он покачал головой и говорит: «Тс-с. Погоди. Я должен это сказать, понимаешь? Вы не виноваты, что ведете такую жизнь. У тебя должны быть самые красивые вещи и самые дорогие занавески в мире. Эмма должна заниматься танцами, Джек — ходить на матчи „Манчестер юнайтед“. И меня убивает мысль о том, что я не могу вам дать все необходимое. Но одно я могу сделать — покончить с этим гадом. Мы его набьем и повесим на стену гостиной. Как тебе такая мысль?»

Он гладил меня по голове, по щеке, улыбался мне — клянусь Богом, он выглядел счастливым, радостным, словно решение всех наших проблем сияет прямо перед ним и он точно знает, как его поймать. Он говорит: «Поверь мне. Пожалуйста. Я наконец-то знаю, что делаю. Джен, наш чудесный домик снова будет в безопасности. Дети будут в безопасности. Не волнуйся, детка. Все хорошо. Я не дам этой твари добраться до тебя».

Голос Дженни то звенел, то срывался на хрип; она стиснула кулаки.

— Я не знала, как ему это сказать, что именно это он и делал — позволял этой твари, этому зверю, идиотскому воображаемому зверю есть Джека и Эмму живьем. Каждую секунду, которую Пэт провел у этой дыры, зверь пожирал их рассудок. Если он хотел о них позаботиться, нужно было просто прекратить все это! Заделать дыры! Убрать прочь чертову вазу!

Дженни была на грани истерики, и я едва понимал, что она говорит. Возможно, кто-нибудь другой похлопал бы ее по плечу, нашел нужные слова. Но я не мог к ней прикоснуться. Я протянул ей стакан с водой, и Дженни уткнулась в него. Задыхаясь и кашляя, она наконец сумела глотнуть воды, и эти ужасные звуки затихли.

— Я просто сидела рядом с ним на полу, — сказала Дженни в стакан. — Там был лютый холод, но я не могла подняться. У меня страшно кружилась голова, все вокруг кренилось и скользило. Я знала — если попытаюсь встать, то упаду и разобью голову о шкаф. Кажется, мы так часа два просидели. Я держала его в руках, — указала она на рисунок, уже залитый каплями воды, — и боялась отвести от него взгляд хоть на секунду. Мне казалось, что тогда я забуду, что он вообще существует и что с ним нужно что-то делать.

Она вытерла с лица то ли воду, то ли слезы.

— Я все думала про значок «Джо-Джо» в моем ящике. О том, какие мы тогда были счастливые. О том, что поэтому я и выкопала его из какой-то коробки — пыталась найти то, что напомнит о счастье. В голове крутилась одна мысль: «Как мы до этого дошли?» Мне казалось, что мы с Пэтом сделали что-то не то. И я бы все исправила, если бы поняла, что именно. Но я не могла. Я вспомнила все, начиная с нашего первого поцелуя: нам шестнадцать лет, мы гуляем по берегу в Монкстауне летним вечером, светлым и теплым… Мы сидели на камне и разговаривали, а потом Пэт просто наклонился ко мне и… Я перебрала все свои воспоминания, все до единого, но ничего не нашла. Я не могла понять, как мы оказались там, на кухонном полу.

Она затихла, скрылась за тонкой золотой дымкой волос, ушла в себя. Ее голос зазвучал спокойно, ровно. Страшно было не ей, а мне.

— Все казалось таким странным, — сказала Дженни. — Свет как будто становился все ярче, и в конце концов лампы превратились в прожектора — или у меня с глаз спала пелена. Все выглядело таким блестящим и четким, что глазам больно, и таким прекрасным. Простые вещи — холодильник, тостер и стол, — они словно были сделаны из света. Они плыли по воздуху подобно ангелам, которые распылят тебя на атомы, если ты к ним прикоснешься. А потом я тоже взлетела, оторвалась от земли, и стало ясно, что нужно быстро что-то сделать, иначе я просто вылечу в окно и тогда зверь сожрет детей и Пэта живьем. Я сказала: «Пэт, мы должны немедленно выбраться отсюда», — по крайней мере, мне так почудилось, но точно не знаю. Все равно он меня не услышал, не заметил, как я встала и даже как я ушла — он все шептал в ту дыру… Подниматься по лестнице пришлось целую вечность — ноги не касались пола, и я не могла идти, просто висела на одном месте и пыталась двигаться словно в замедленной съемке. Я знала — мне должно быть страшно, что я опоздаю, но я не боялась. Вообще ничего не чувствовала — только онемение и печаль. Глубокую печаль.

Тихий бескровный голос, пробирающийся сквозь тьму к чудовищному сердцу той ночи. Слезы перестали течь — для них места уже не было.

— Я поцеловала их. Эмму и Джека. Сказала: «Все хорошо, все хорошо. Мама вас очень любит. Я иду к вам. Подождите меня, я скоро буду с вами».

Возможно, я должен был заставить ее сказать это — но не мог открыть рот. Гул в моей голове превратился в визг пилы: если бы я шевельнулся или вздохнул, то рассыпался бы на тысячу кусков. Мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы здесь был хоть кто-нибудь еще — Дина, Куигли, побледневший Ричи.

— Пэт по-прежнему сидел на полу в кухне. Я взяла нож, который лежал рядом с ним. Пэт обернулся, и я воткнула ему нож в грудь. Он встал и сказал: «Что?..» Он смотрел на нож с таким удивлением, словно не мог понять, что произошло. Я сказала: «Пэт, нам нужно уйти», — и ударила снова. Тогда он схватил меня за руки, и мы начали драться. Он пытался не делать мне больно, просто держал, но я так боялась, что он заберет у меня нож — ведь он такой сильный. Я пинала его ногами, кричала: «Пэт, быстрее, нам нужно торопиться…» Он все повторял: «Дженни, Дженни, Дженни». Сейчас он стал похож на прежнего Пэта, и это было ужасно — почему он не был таким раньше?

О'Келли. Джери. Отец. Я позволил взгляду расфокусироваться, чтобы Дженни превратилась в бело-золотое пятно. Ее голос оставался безжалостно четким — это была тонкая нить, тащившая меня вперед, резавшая до кости.

— Кровь была везде. Мне показалось, что он слабеет, но я тоже теряла силы — я ведь так устала… Я говорю: «Пэт, пожалуйста, прекрати, мы должны найти детей, нельзя, чтобы они оставались там одни». Он замер и уставился на меня. Я слышала, как мы оба мерзко дышим, задыхаемся. Пэт сказал… Господи Исусе, какой у него был голос: «Боже мой. Что ты наделала?» Он разжал руки. Я вырвалась и снова ударила его ножом. Он даже не заметил — пошел к двери и упал. Просто рухнул. Попытался ползти, но потом замер.

На секунду глаза Дженни закрылись. Мои тоже. Я надеялся только, что Пэт так и не узнал про детей.

— Я села рядом с ним, ударила себя ножом в грудь, а потом в живот, но ничего не вышло! Руки были совсем скользкие, я так дрожала — и у меня не хватало сил! Я плакала, резала лицо и шею, но все без толку: руки были словно желе. Я подумала, что соседи услышали шум и вызвали полицию, что приедет «скорая» и… Мне еще никогда не было так страшно. Никогда. Никогда.

Она застыла, уставившись на складки потрепанного одеяла, что-то вспоминая.

— Я молилась. Знала, что у меня нет такого права, но все равно молилась. Думала, что Бог покарает меня на месте — но именно этого я и хотела. Я молилась Деве Марии, думала, что она меня поймет. Прочитала «Аве Мария», хотя половину слов уже не помню — я так давно не молилась. Повторяла «пожалуйста, пожалуйста».

— И тогда пришел Конор, — сказал я.

Дженни подняла глаза и растерянно посмотрела на меня — словно забыла, что я рядом с ней. После секундной паузы она покачала головой.

— Нет. Конор ничего не делал. Я не видела Конора уже… уже много лет…

— Миссис Спейн, мы можем доказать, что он был в доме в ту ночь. Доказать, что часть ваших ранений нанесена не вами. Это значит, что по крайней мере часть вины лежит на Коноре. Сейчас он обвиняется в трех убийствах и одном покушении на убийство. Если хотите выручить его, рассказывайте в точности, что произошло.

Я говорил еле слышно. Это было похоже на борьбу под водой — движения медленные, усталые. Мы уже не помнили, почему сражаемся друг с другом, но продолжали драться, так как больше нам ничего не оставалось.

— Сколько времени ему понадобилось на то, чтобы добраться? — спросил я.

Дженни устала сильнее меня, и силы покинули ее раньше. Секунду спустя она отвела взгляд и сказала:

— Не знаю. Мне казалось, что прошла целая вечность.

Вылезти из спального мешка, спуститься по лесам, перелезть через стену, пробежать по саду, повернуть ключ в замке: минута, максимум две. Конор, наверное, дремал, пригревшись в спальнике, уверенный, что внизу Спейны живут своей жизнью, плывут вперед на сверкающем корабле. Что он увидел, когда наклонился к подоконнику, зевая и протирая глаза? Сколько времени понадобилось ему, чтобы понять, что происходит, понять, что ему хватит сил разбить стеклянную стену, которая так долго отделяла его от лучших друзей?

— Наверное, он прошел через черный ход: я почувствовала порыв ветра, когда открылась дверь, — сказала Дженни. — Он приподнял меня, положил мою голову себе на колени. Он то ли скулил, то ли стонал — словно пес, которого сбила машина. Сначала я даже его не узнала — он был такой худой и бледный, выглядел ужасно, лицо перекошено, — он даже не был похож на человека. Я подумала, что Бог услышал мои молитвы и прислал ангела — или что из моря выбралось какое-то чудовище. Потом Конор сказал: «Боже мой, Дженни, что случилось?» И голос у него был точно такой же, как в детстве.

Она показала рукой куда-то в область живота.

— Он тянул здесь… мою пижаму — наверное, пытался разглядеть… Он был весь в крови, и я не могла понять почему, ведь боли я совсем не чувствовала. Я сказала: «Конор, ты должен мне помочь». Сначала он не понял, повторял: «Все хорошо, все хорошо, я вызову „скорую“», — и двинулся к телефону, но тогда я завопила. Вцепилась в него и кричала: «Нет!» — пока он не остановился.

И в этот момент за толстый свитер Конора зацепился ноготь, треснувший, когда Эмма боролась за жизнь, ноготь, который подцепил клочок розовой шерсти с вышитой подушки. Ни Конор, ни Дженни не заметили — и неудивительно. А позднее, уже у себя дома, когда Конор сорвал с себя окровавленную одежду и бросил на пол, он также не заметил, как ноготь упал на ковер. Он был ослеплен, обожжен, молился о том, чтобы когда-нибудь забыть ту кухню.

— Я сказала: «Ты не понимаешь. Никакой „скорой“. Не хочу скорую». Он ответил: «Все будет в порядке, тебя мигом вылечат…» Он крепко меня обнимал — вжал меня лицом в свитер. Прошла целая вечность, прежде чем я смогла отстраниться и заговорить.

Дженни по-прежнему смотрела в пустоту, однако губы у нее расслабились словно у ребенка и лицо выглядело почти умиротворенным. Для нее все плохое закончилось — эта часть казалась хеппи-эндом.

— Я больше не боялась. Точно знала, что нужно делать, — словно читала то, что написано передо мной. Рисунок, этот ужасный рисунок Эммы, лежал на полу. «Забери это, — сказала я. — Положи в карман, а дома сожги». Конор затолкал его в карман — вряд ли он его разглядел, он просто делал, что я ему говорила. Если бы рисунок кто-то нашел, то обо всем догадался бы — вы же догадались, — а этого нельзя было допустить. Все бы решили, что Пэт сошел с ума. Он этого не заслужил.

— Нет, не заслужил, — ответил я. Но потом, дома, Конор не смог сжечь рисунок. Он сохранил его — последнее послание от своей крестницы, последний подарок.

— Потом я сказала: «Вот, вот нож, сделай это, Конор. Пожалуйста. Ты должен». И вложила нож ему в руку. Какой у него был взгляд… Он посмотрел на нож, потом на меня — словно он меня боится, словно я самое жуткое чудовище в мире. «Ты не соображаешь», — сказал он, но я ответила: «Я все соображаю», — и попыталась снова завопить, но вышел только шепот. Я говорю: «Пэт умер; я ударила его ножом, и он умер…»

Конор говорит: «Почему? Дженни, Боже мой, что произошло?»

Дженни издала болезненный скрежет — возможно, это был смех.

— Если бы у нас был месяц или два, тогда, возможно… Так что я просто сказала: «Не надо „скорой“. Пожалуйста». Конор говорит: «Постой. Погоди, погоди», — опускает меня на пол и ползет к Пэту. Он повернул ему голову и что-то сделал — не знаю что: может, попытался открыть глаза. Он ничего не сказал, но я увидела его лицо и все поняла. Я была рада, что хотя бы это я поняла.

Я подумал — сколько же раз Конор снова и снова прокручивал эти минуты в своей голове, уставившись в потолок камеры, сколько раз менял одну крошечную деталь? «Если бы я не заснул, если бы я встал, как только услышал шум. Если бы я бежал быстрее, если бы не замешкался, вставляя ключ». Если бы он добрался до кухни на пару минут раньше, то по крайней мере успел бы спасти Пэта.

— Но потом Конор начал вставать, — сказала Дженни. — Пытался уцепиться за стол, на котором стоял компьютер, но все время падал — может, ноги скользили в крови или голова кружилась. Но я знала, что он направляется к выходу, хочет подняться наверх. Я ухватилась за его штанину и сказала: «Нет, не ходи туда. Они тоже умерли. Я должна была увести их отсюда». Конор… упал на колени и сказал… голова у него была опущена, но я все равно услышала: «О Боже».

До той минуты он, наверное, полагал, что это была ссора между супругами, которая превратилась во что-то ужасное, что любовь под невообразимым давлением трансформировалось в нечто вроде алмаза, режущего и плоть и кости. Может, он даже думал, что Дженни защищалась, что сознание Пэта в конце концов отказало и он набросился на нее. Но как только она рассказала про детей, в этой истории уже не осталось места для ответов, комфорта, «скорой», медиков и будущего.

— Я сказала: «Я должна быть с детьми. И с Пэтом. Конор, пожалуйста, забери меня отсюда». Конор кашлянул, словно его тошнило, и сказал: «Не могу». Он словно надеялся, что это какой-то кошмар, словно хотел проснуться, чтобы все это исчезло. Мне удалось подобраться к нему поближе — пришлось ползти, потому что ноги онемели и дрожали. Я схватила его за руку и сказала: «Конор, ты должен. Мне нельзя здесь оставаться. Пожалуйста, поторопись. Пожалуйста».

Голос Дженни затихал, превращался в едва слышный хрип — ее силы были на исходе.

— Он сел рядом, снова прижал меня к груди и сказал. «Все хорошо. Все хорошо. Закрой глаза». Погладил меня по голове. Я сказала: «Спасибо», — и закрыла глаза.

Дженни вытянула руки, перевернула их ладонями вверх.

— Это все, — сказала она.

Конор верил, что это последняя услуга, которую он окажет Дженни. Перед уходом он сделал кое-что и для Пэта: стер данные в компьютере и забрал орудие убийства. Неудивительно, что информация была удалена быстро и кое-как: каждая секунда, проведенная в том доме, рвала на части его мозг. Но Конор знал: если мы прочитаем поток безумия, который хранится в компьютере, если не найдем улик, указывающих на то, что дома был кто-то посторонний, то не станем заниматься никем, кроме Пэта.

Наверное, он понимал и то, что сам будет в безопасности — по крайней мере, в относительной безопасности, — если свалит все на Пэта. Однако он, как и я, считал, что так делать нельзя. Он упустил шанс спасти друга и поэтому пошел на риск, чтобы сохранить воспоминания о двадцати девяти годах, которые Пэт успел прожить.

Когда мы пришли за ним, он положился на молчание, на свои перчатки, надеясь, что мы ничего не сможем доказать. Но потом я сказал ему, что Дженни жива, и, прежде чем я успел выбить из нее истину, он оказал ей еще одну услугу. Наверное, он был даже рад этой возможности.

— Видите? Конор делал только то, о чем я его попросила.

Ее рука снова задвигалась на одеяле, потянулась ко мне. В голосе Дженни появились тревожные нотки.

— Он напал на вас, — сказал я. — Судя по тому, что говорите вы оба, он пытался убить вас. Это преступление. Согласие жертвы не является оправданием для убийства.

— Я заставила его это сделать. Вы не имеете права сажать его в тюрьму за это.

— Все зависит от обстоятельств. Если вы расскажете все это в суде, тогда действительно есть отличный шанс, что Конор выйдет на свободу. Присяжные тоже люди — иногда они закрывают глаза на правила и руководствуются своей совестью. Если вы дадите показания мне, возможно, я смогу что-то сделать. Но пока что в нашем распоряжении только улики и признание Конора, и если опираться на них, то он виновен в трех убийствах.

— Но он же никого не убивал! Я же все вам рассказала! Вы же обещали…

— Вы изложили свою версию, Конор — свою. Улики не противоречат ни одной из них, но Конор готов дать показания под присягой. Значит, его версия имеет гораздо больший вес, чем ваша.

— Но вы же мне верите, да? А если так…

Ее рука добралась до моей. Дженни сжала мои пальцы словно ребенок. Ее ладонь была страшно холодной и такой худой, что я чувствовал, как в ней шевелятся кости.

— Я все равно ничего не могу сделать. Я не присяжный и не могу позволить себе такую роскошь, как действовать по совести. Мой долг — полагаться на улики. Миссис Спейн, если не хотите, чтобы Конор сел в тюрьму, вы должны спасти его в суде. После того, что он для вас сделал, вы в долгу перед ним.

Я услышал себя — напыщенного, самодовольного урода, который читает одноклассникам лекции о вреде алкоголя и которого долбят головой о шкафчики. Если бы я верил в проклятия, то решил бы, что это мое: в самый важный момент, когда я точно знаю, что надо делать, я говорю совершенно не то, что нужно.

— С ним все будет в порядке, — ответила Дженни, обращаясь не только ко мне, но и к приборам, стенам и воздуху.

Она снова планировала написать ту записку.

— Миссис Спейн, я отчасти понимаю, что вы сейчас испытываете. Знаю, вы мне не верите, но, клянусь всем святым, это правда. Я понимаю, что вы хотите сделать. Однако еще остались люди, которым вы нужны. У вас еще есть дела. Нельзя все это бросать.

На секунду мне показалось, что Дженни меня услышала. Ее глаза удивленно смотрели на меня, словно только сейчас она заметила, что мир за пределами этой комнаты по-прежнему существует: дети вырастают из старой одежды, старики забывают давние обиды, любимые сходятся и расходятся, волны превращают камни в песок, листья падают, чтобы прикрыть семена, которые спят в холодной земле. На секунду мне показалось, что я чудом нашел правильные слова.

Затем Дженни отвела взгляд и отняла руку — я только тогда понял, что сжал ее до боли.

— Я даже не знаю, что Конор сделал, — сказала она. — Когда я очнулась здесь, когда начала вспоминать, что произошло, то решила, что его вообще там не было, что я его вообразила. Я так и думала, пока вы не сказали… Как он туда попал?

— Он проводил много времени в Брайанстауне. А когда увидел, что вы с Пэтом в беде, пришел на помощь.

Я увидел, как детали встают на свои места у нее в голове, медленно и болезненно.

— Значок, — сказала Дженни. — Значок «Джо-Джо», это… Это Конор?

У меня не осталось сил вычислять, какой ответ самый выигрышный и наименее жестокий. Секундная пауза сказала ей все.

— О Боже. А я думала… — Дженни быстро и тонко ахнула, словно ребенок, которому больно. — В дом проникал тоже он?

— Об этом я не могу говорить.

Дженни кивнула. Разговор лишил ее последних сил; казалось, она уже не в состоянии двигаться.

— Бедный Конор, — вдруг сказала она.

— Да. Наверное.

Мы долго сидели молча. Дженни отвернулась, откинулась на подушки и стала водить пальцами по складкам на простыне — медленно и методично. Для нее разговор был закончен. Чуть погодя ее глаза закрылись.

По коридору, смеясь и болтая, прошли две женщины; их каблуки отчетливо цокали по кафельному полу. От сухого воздуха саднило в горле. За окном солнце ушло; я не помню, слышал ли я шум дождя, однако листья казались темными и вымокшими, они дрожали на фоне угрюмого неба. Дженни уронила голову набок.

До сих пор не понимаю, почему я остался там. Возможно, у меня ноги не двигались, возможно, я боялся оставить Дженни одну или надеялся, что во сне она вдруг шепнет тайный пароль, кодовое слово, которое волшебным образом превратит тени в четкую черно-белую картинку и покажет мне, как все должно быть.

19

Фиона ждала в коридоре, сгорбившись на одном из пластиковых стульев, расставленных вдоль стены; она коротала время, наматывая на запястья потрепанный полосатый шарф. За ней на несколько миль протянулся блестящий зеленый пол коридора.

Когда за мной щелкнула дверь, Фиона резко подняла голову:

— Как Дженни? У нее все хорошо?

— Она спит. — Я подтащил еще один стул и сел рядом. Красное пальто пахло холодным воздухом и дымом: Фиона выходила на улицу покурить.

— Когда вы узнали? — спросил я.

Лицо Фионы мгновенно побелело.

— Что узнала?

У меня тысяча хитроумных методов для подобной ситуации, но не было сил, чтобы применить хоть один из них.

— Ваша сестра только что призналась в том, что убила своих родных. Я почти уверен, что для вас это уже не новость.

Лицо Фионы превратилось в застывшую маску.

— Дженни не в себе из-за лекарств. Она понятия не имеет, что говорит.

— Поверьте, мисс Рафферти, она прекрасно понимала, что говорит. И подробности соответствуют вещественным доказательствам.

— Вы ее вынудили. В таком состоянии она может сказать что угодно. Я на вас жалобу подам.

Сил у нее осталось не больше, чем у меня, и она даже не смогла выбрать угрожающий тон.

— Мисс Рафферти, пожалуйста, не надо. Все, что вы мне говорите, — это не для протокола; я даже не могу доказать, что мы вообще разговаривали. То же самое относится к признанию вашей сестры: с юридической точки зрения его не существует. Я просто пытаюсь положить конец этому кошмару, пока не пострадал еще кто-нибудь.

Фиона пристально взглянула на меня. Из-за жесткого света ее кожа казалась серой и морщинистой; сейчас Фиона выглядела старше Дженни. Где-то дальше по коридору безутешно рыдал ребенок, словно его мир только что рухнул.

Что-то убедило Фиону в том, что я говорю правду. При нашем первом разговоре я решил, что она необычная, наблюдательная; тогда я был не в восторге, но сейчас это мне помогло. Она обмякла и запрокинула голову.

— Почему… — начала Фиона. — Она же так их любила. Какого черта?.. Почему?

— Этого я не могу сказать.

— Как только вы сообщили, что Конор признался в убийстве, я поняла, что это не он, — ответила Фиона после паузы. — Даже если он полностью изменился со времени нашей последней встречи, даже если снова поссорился с Пэтом и Дженни, даже если бы он окончательно спятил, он бы так не сделал.

В ее голосе не было ни тени сомнения. На миг я вдруг испытал странную зависть к ней и Конору Бреннану. Почти все в мире ненадежно, все готово изменить обличье в любую секунду, но твоя жизнь станет совсем другой, если в ней появится человек, в котором ты уверен, уверен на все сто, — или если ты станешь таким человеком для кого-то еще. Я знаю такие супружеские пары. Я знаю таких родителей.

— Сначала я решила, что вы все придумали, но я неплохо определяю, врут люди или нет, поэтому пыталась понять, почему Конор признался. Он мог бы так сделать, чтобы защитить Пэта, чтобы спасти от тюрьмы, но ведь Пэт умер. Значит, оставалась только Дженни.

Фиона с трудом сглотнула.

— Так я и узнала.

— И поэтому вы не сказали Дженни про арест Конора.

— Да. Я не знала, что она сделает — признается, снова спятит или еще что…

— Вы с самого начала были уверены, что она виновна. Вы знали, что Конор так бы никогда не поступил, а про свою собственную сестру вы так не думали.

— А вам кажется, что я должна так думать.

— Не знаю. Просто размышляю. — Правило номер сколько-то: подозреваемые и свидетели должны верить, что ты знаешь все, что ты во всем уверен. Какое это имеет отношение к делу, я уже не помнил.

Она стала наматывать шарф на руку, подыскивая слова.

— Дженни все делает правильно, и все у нее получается, — наконец ответила она. — У нее по жизни так. И когда стало плохо, когда Пэт потерял работу… Она не знала, как с этим справиться. Вот почему я испугалась, когда она заговорила про взломщика. Побоялась, что она сходит с ума, — беспокоилась об этом с тех самых пор, как Пэта уволили. И оказалась права… Поэтому она…

Я не ответил.

— Я должна была догадаться, — яростно и глухо сказала Фиона, туже натягивая шарф. — Дженни все хорошо скрывала, но если бы я была повнимательнее, если бы чаще к ним заезжала…

Она ничего не могла сделать, но я ей этого не сказал — мне было нужно, чтобы она терзалась чувством вины.

— Вы уже говорили об этом с Дженни? — спросил я.

— Нет. О Боже, нет. Она послала бы меня ко всем чертям или… — Фиона вздрогнула. — По-вашему, я хочу, чтобы она мне об этом рассказывала?

— А с другими вы об этом говорили?

— Нет. Да и с кем? О таком с соседями не поговоришь. А мама про это узнать не должна. Никогда.

— У вас есть доказательства? Может, Дженни что-то сказала? Может, вы что-то видели? Или это просто инстинкт?

— Нет никаких доказательств. Если я ошиблась… О Боже, как я буду этому рада.

— Я не думаю, что вы ошибаетесь, но проблема вот в чем: у меня тоже нет доказательств. Предъявить в суде рассказ Дженни я не могу, а улик, которые у нас есть, недостаточно даже для того, чтобы арестовать ее. Если я не добуду что-то еще, ее свободе ничто не угрожает.

— И хорошо. — Фиона что-то прочитала на моем лице — или ей так показалось. Она устало пожала плечами. — А чего вы ждали? Да, я знаю, что она, наверное, должна отправиться в тюрьму, но мне плевать. Она моя сестра, я ее люблю. И если ее арестуют, об этом узнает мама. Да, нехорошо надеяться на то, что кто-то избежит наказания, но я на это надеюсь. Такие дела.

— А Конор? Вы же говорили, что он по-прежнему вам небезразличен? Вы позволите, чтобы он провел остаток жизни в тюрьме? Правда, долго он не просидит. Знаете, как другие преступники относятся к тем, кто убивает детей? Хотите, расскажу, что они с ними делают?

Ее глаза расширились:

— Секундочку. Вы же не посадите Конора! Вы ведь знаете, что он этого не делал!

— Его посажу не я, мисс Рафферти, а система. Я не могу просто закрыть глаза на это дело. У нас более чем достаточно улик, чтобы предъявить ему обвинения, а осудят его или нет, зависит от адвокатов, судьи и присяжных. Я просто работаю с тем, что есть. Если у меня нет ничего на Дженни, остается только Конор.

Фиона покачала головой:

— Вы этого не сделаете.

Снова эта уверенность в ее голосе, словно кованая бронза. Она показалась мне неожиданным подарком, крошечным огоньком в холодном здании: эта женщина, с которой я даже не должен был разговаривать, которая мне даже не нравилась, была во мне уверена. Ей я солгать не мог.

— Нет. Не сделаю.

— Хорошо. — Кивнув, Фиона устало вздохнула.

— Беспокоиться нужно не о Коноре. Ваша сестра собирается при первой же возможности покончить с собой.

Я постарался, чтобы это прозвучало как можно более жестко. Мне казалось, что у Фионы будет шок или паника, однако она даже не дернулась. Ее взгляд был направлен куда-то на стену коридора, на плакаты, рекламирующие чудодейственную силу средства для дезинфекции рук.

— Пока Дженни в больнице, она ничего с собой не сделает, — сказала Фиона.

Она уже все поняла. Мне вдруг пришло в голову, что она хочет, чтобы это произошло, что, как и Ричи, считает это актом милосердия или наказания. Или же ее чувства по отношению к сестре настолько запутанны, что она сама не смогла бы в них разобраться.

— Что вы собираетесь делать, когда ее выпустят? — спросил я.

— Следить за ней.

— Только вы? Круглые сутки?

— Я и мама. Она ничего не знает, но поймет, что после всего Дженни может… — Фиона дернула головой и еще с большим вниманием принялась разглядывать плакаты. — Мы будем следить за ней, — повторила она.

— Как долго — год, два, десять? А когда вы уйдете на работу, а маме захочется принять душ или вздремнуть?

— Мы наймем сиделку.

— Для этого вам в лотерею нужно выиграть. Знаете, сколько они стоят?

— Если понадобится, мы найдем деньги.

— Возьмете из страховки Пэта? — Это заставило ее умолкнуть. — А если Дженни уволит сиделку? Она свободный взрослый человек: если она не хочет, чтобы за ней ухаживали, а мы оба знаем, что это так, тогда вы ни черта с ней сделаете. Молот и наковальня. Вы убережете ее только в том случае, если посадите под замок.

— В тюрьме не так уж и безопасно. Нет, мы за ней присмотрим.

Ее голос зазвенел: я все-таки до нее достучался.

— Возможно, вам это удастся — на какое-то время. Может, протянете несколько недель или даже месяцев. Однако рано или поздно ваше внимание рассеется. Может, позвонит ваш парень и захочет поболтать или друзья позовут вас в паб, и вы подумаете: «Только один раз. Ничего страшного не произойдет, если я всего пару часов поживу как обычный человек. Я это заслужила». Может, вы оставите Дженни в одиночестве всего на минуту. На то, чтобы найти дезинфицирующее средство или бритвенные лезвия, больше и не нужно. Если кто-то всерьез настроен убить себя, он найдет способ. И если это произойдет по вашему недосмотру, вы всю жизнь будете себя казнить.

Фиона засунула ладони в противоположные рукава пальто словно в муфту.

— Чего вы хотите? — спросила она.

— Мне нужно, чтобы Конор Бреннан рассказал правду о событиях той ночи. Я хочу, чтобы вы объяснили ему, что именно он не просто мешает процессу правосудия, а бьет его по морде. Он позволяет убийце Пэта, Эммы и Джека гулять на свободе. И бросает Дженни на верную смерть. — Сделать то, что сделал Конор, посреди того кошмара, в панике и в ужасе, когда Дженни цеплялась за него окровавленными руками и умоляла, — это одно; стоять безучастно при свете дня и смотреть, как любимый человек бросается под автобус, — совсем другое. — Меня он слушать не будет: решит, что я с ним играю, — а вам поверит.

Угол рта Фионы дернулся это было почти похоже на горькую усмешку.

— Вы совсем не понимаете Конора, да?

Еще немного, и я бы рассмеялся.

— Нет, совершенно не понимаю.

— Ему плевать на правосудие, на долг Дженни перед обществом и на все такое. Он думает только о Дженни. Он наверняка знает, что́ она собирается сделать. Если он признался, то лишь для того, чтобы у нее был шанс. — Фиона снова дернула уголком рта. — Возможно, он считает меня эгоисткой, думает, что я хочу ее спасти просто для того, чтобы она была рядом. Может, он и прав. Мне все равно.

«Хочу ее спасти». Она на моей стороне, и мне нужно просто понять, как этим воспользоваться.

— Тогда скажите ему, что Дженни умерла. Он знает, что ее со дня на день выпишут из больницы; скажите, что ее отпустили и она воспользовалась первой же возможностью. Если ее уже не нужно оберегать, то, может, он решит спасти свою шкуру.

Фиона покачала головой:

— Нет, он поймет, что я вру. Он знает, что Дженни ни за что… Она непременно оставила бы записку, чтобы его спасти. Непременно.

Мы перешли на шепот словно заговорщики.

— Может, тогда убедите Дженни дать показания? Умоляйте ее, играйте на чувстве вины, говорите про детей, Пэта, Конора — про все, что хотите. Мне это не удалось, но вы…

Она продолжала качать головой:

— Дженни меня не послушает. А вы бы стали — на ее месте?

Мы перевели взгляд на закрытую дверь.

— Не знаю. — Меня переполняло разочарование, и я бы взорвался, но сил на это у меня уже не осталось. — Понятия не имею.

— Я не хочу, чтобы она умерла.

Внезапно голос Фионы задрожал. Еще немного, и она заплачет.

— Значит, нам нужны улики, — сказал я.

— Вы ведь сказали, что у вас их нет.

— Их нет — и на данном этапе уже не будет.

— Тогда что нам делать? — Она прижала пальцы к щекам и смахнула слезы.

Я вдохнул, и мне показалось, что воздух стал горючим — он прожег все мои мембраны и попал прямо в кровь.

— На ум приходит только один способ.

— Тогда примените его. Пожалуйста.

— Способ плохой. Но иногда в отчаянных ситуациях выбираешь соответствующие средства.

— Какие например?

— Редко — то есть очень редко — важные улики попадают к нам с черного хода. По каналам, которые нельзя назвать стопроцентно легальными.

Фиона уставилась на меня. Ее щеки все еще были мокрыми, однако плакать она перестала.

— То есть вы могли бы… — Она замолчала, пристально вглядываясь в меня. — Стоп. Что вы имеете в виду?

Так бывает. Не часто, совсем не так часто, как вам кажется, но все же бывает. Потому что иногда «мундир» позволяет какому-нибудь умнику себя разозлить, потому что какая-то ленивая сволочь вроде Куигли завидует настоящим детективам и их проценту раскрываемости, потому что иногда детектив точно знает, что какой-нибудь парень отправит свою жену в больницу или двенадцатилетнюю девочку — на панель. Потому что иногда человек решает руководствоваться не правилами, а совестью.

Я никогда так не делал. Мне казалось — если ты не можешь раскрыть преступление честным способом, то вообще не заслуживаешь его раскрыть. Я никогда не стал бы закрывать глаза, если окровавленная салфетка или пакетик с кокаином вдруг попадет куда нужно или если свидетель узнает, что именно должен говорить. Никто и никогда не просил меня об этом — наверное, боялись, что я напишу рапорт в отдел внутренних расследований. Я благодарен сослуживцам за то, что они меня об этом не просили. Но я был в курсе того, что происходит.

— Если бы вы принесли мне вещественное доказательство, которое связало бы Дженни с преступлением, притом быстро — например сегодня, — я мог бы арестовать ее до выписки. После этого за ней будут следить, чтобы она не покончила с собой. — Пока Дженни спала, я думал только об этом.

Фиона моргнула, обдумывая мои слова.

— Я?

— Если бы я мог обойтись без вашей помощи, то к вам не обратился бы.

Она напряженно вгляделась в мое лицо:

— Откуда я знаю, что вы не пытаетесь меня подставить?

— Зачем? Для того чтобы просто закрыть дело, свалить всю вину на кого-нибудь, вы не нужны: у меня есть Конор Бреннан — он уже упакован и готов к отправке. — В дальнем конце коридора прошел санитар, громыхая тележкой, и мы оба вздрогнули. Я заговорил еще тише. — Я рискую не меньше вашего. Если вы решите кому-нибудь об этом рассказать — завтра, месяц спустя или через десять лет, — то в лучшем случае меня ждет общение с отделом внутренних расследований, а в худшем — пересмотр всех дел, которыми я занимался, и суд. Мисс Рафферти, моя судьба в ваших руках.

— Почему?

Ответов на этот вопрос было слишком много. Потому что она сказала, что уверена во мне, — и воспоминание об этом все еще горело в моей памяти маленьким, но горячим огоньком. Я сделал это из-за Ричи. Из-за Дины, чьи губы, темно-красные от вина, говорят мне: «Нет никакой причины». В конце концов я сообщил Фионе только то, чем мог поделиться.

— У нас была улика, но ее уничтожили. По моей вине.

— Что станет с Дженни, если ее арестуют? — спросила Фиона после паузы.

— Ее отправят в психиатрическую больницу — по крайней мере сначала. Если врачи решат, что она в состоянии отвечать за свои поступки, защита заявит либо о том, что Дженни невиновна, либо о том, что психически больна. Если присяжные решат, что она совершила преступление в состоянии помешательства, ее вернут в больницу и оставят там до тех пор, пока, по мнению врачей, она представляет опасность для себя и окружающих. Если ее признают виновной, она скорее всего проведет в тюрьме десять-пятнадцать лет. — Фиона скривилась. — Знаю, вам кажется, что это много, однако так мы сможем обеспечить ей необходимое лечение. А когда ей будет столько, сколько сейчас мне, она выйдет и начнет жизнь сначала. А вы с Конором ей поможете.

Заверещала громкая связь, требуя, чтобы доктор такой-то явился в травматологическое отделение. Фиона кивнула.

— Ладно. Я с вами.

— Вы уверены?

— Уверена.

— Тогда сделаем вот что. — Слова, тяжелые будто камни, тянули меня на дно. — Вы скажете мне, что собираетесь в Оушен-Вью за вещами для сестры: ночной рубашкой, туалетными принадлежностями, айподом, книгами — всем, что ей может понадобиться. Я отвечу, что доступ в дом по-прежнему закрыт и что вам туда нельзя. Скажу, что сам могу съездить и забрать все необходимое, — а вас я возьму с собой, чтобы не ошибиться при выборе. По дороге составьте список вещей. Напишите его, чтобы я мог его предъявить, если спросят.

Фиона кивнула. Она наблюдала за мной, словно «летун» на совещании: внимательно, запоминая каждое слово.

— Когда вы снова увидите дом, у вас что-то всплывет в памяти. Внезапно вы вспомните: утром, когда вы вошли вслед за полицейскими, вы подобрали вещицу, которая лежала у лестницы. Вы сделали это машинально — дом всегда был в таком порядке, что любая вещь, валяющаяся на полу, казалась не на месте. Поэтому вы засунули ее в карман пальто, даже не осознавая, что делаете, — в конце концов, голова у вас была занята совсем другим. Ну как, ясно?

— Какую вещицу я подобрала?

— В шкатулке Дженни лежат несколько браслетов. Есть среди них один, который она часто носит, но не сплошной, а из цепочки, прочной цепочки?

Фиона подумала.

— У нее есть браслет с амулетами. Золотая цепочка, толстая и, похоже, довольно прочная. Дженни получила его от Пэта в подарок, когда ей исполнился двадцать один год, и после этого он дарил амулеты, когда происходило что-то важное: сердечко на свадьбу; амулеты с инициалами по случаю рождения детей; с домиком, когда купили дом. Дженни часто его носит.

— Отлично. Вот еще одна причина, почему вы его подняли: вы помните, что он много значит для Дженни. Она бы не хотела, чтобы он валялся на полу. Когда вы увидели, что произошло, то совсем забыли про браслет — и, естественно, с тех пор не вспоминали. Но ожидая меня возле дома, вы вспомните про браслет, поищете в карманах пальто и найдете его. Когда я вернусь в машину, вы отдадите браслет мне — вдруг пригодится.

— Как это поможет? — спросила Фиона.

— Если все произошло именно так, как я описываю, то вы не можете знать, какую роль браслет сыграет в нашем расследовании. Поэтому я ничего вам об этом не скажу — так меньше шансов, что вы проговоритесь.

— Вы тоже уверены, да? Что это сработает, что ничего не полетит под откос?

— План небезупречен. Кое-кто — возможно, и прокурор — подумает, что вы с самого начала все знали и сознательно припрятали браслет. И кое-кто задаст себе вопрос, не слишком ли удачное это совпадение. Это наши внутренние интриги, про них вам знать не обязательно. Я позабочусь о том, чтобы у вас не возникло серьезных проблем — вас не арестуют за сокрытие улик или препятствование ходу следствия. Однако я не смогу избавить вас от неприятного разговора с прокурором или с представителем защиты, если до этого дойдет. Возможно, они даже попытаются намекнуть, что вы должны быть в списке подозреваемых, — ведь в случае смерти Дженни имущество досталось бы вам.

Фиона широко раскрыла глаза.

— Не волнуйтесь. Клянусь, все это заглохнет на корню и неприятностей у вас не будет. Просто предупреждаю заранее: план не идеальный. Но другого у меня нет.

— Ладно, — ответила Фиона. Глубоко вздохнув, она выпрямилась и решительно откинула волосы с лица. — И что теперь?

— Теперь нам нужно проделать все это, включая разговоры. Если пройдем по всем пунктам, то вы вспомните детали, когда будете давать показания, или если вас будут допрашивать. Вашим словам поверят, потому что вы будете говорить правду.

Она кивнула.

— Ну, куда вы теперь, мисс Рафферти? — спросил я.

— Если Дженни заснула, мне нужно съездить за ее вещами в Брайанстаун.

Ее голос был деревянным, пустым — в нем не осталось ничего, кроме печали.

— Боюсь, что в дом вы не попадете, — ответил я. — Но, если хотите, я могу отвезти вас туда и принести из дома все, что нужно.

— Было бы замечательно. Спасибо.

— Поехали.

Я встал, держась за стену словно старик. Фиона застегнула пальто, замоталась в шарф. Ребенок перестал плакать. Мы чуть постояли в коридоре, рядом с дверью палаты, где лежала Дженни, — ждали, не остановит ли нас оклик, движение или еще что-нибудь. Никто нас не задержал.

* * *

Эту поездку я запомню на всю жизнь. Именно тогда я в последний раз мог все переиграть: взять вещи Дженни, сказать Фионе, что обнаружил недостаток в своем грандиозном плане, высадить ее у больницы и распрощаться. В тот день на пути в Брокен-Харбор я был человеком, которым хотел стать всю свою взрослую жизнь, — детективом, расследующим убийства, лучшим в отделе, тем, кто закрывает дела так, что комар носу не подточит. Когда я уезжал оттуда, то уже стал кем-то другим.

Фиона прижалась к дверце и смотрела в окно. Когда мы выехали на шоссе, я достал свой блокнот с ручкой и протянул ей. Она пристроила блокнот на колене; пока она писала, я старался ехать ровно. Закончив, она вернула мне блокнот и ручку. Я быстро взглянул на страницу: почерк четкий, округлый. «Крем для кожи (любой, на столе у кровати или в ванной). Джинсы. Топ. Свитер. Бра. Носки. Кроссовки. Пальто. Шарф».

— Ей нужна одежда, чтобы она могла выйти из больницы.

— Спасибо, — ответил я.

— Не могу поверить, что я на это согласилась.

«Вы поступили правильно», — едва не ответил я, но вместо этого сказал:

— Вы спасаете жизнь своей сестре.

— Я отправляю ее в тюрьму.

— Вы делаете все, что в ваших силах.

— В детстве я молилась о том, чтобы Дженни совершила что-нибудь ужасное, — внезапно сказала Фиона, будто слова сами вырвались наружу. — Я всегда попадала в неприятности — правда, мелкие, я ведь не преступница. Просто иногда хамила маме или разговаривала на уроках. А Дженни никогда не делала ничего плохого. Она не была паинькой, у нее само так получалось. И я молила Бога о том, чтобы она хоть раз в жизни сотворила что-нибудь реально ужасное. Тогда бы я на нее наябедничала; она бы попала в переплет, а мне бы все говорили: «Молодец, Фиона, ты все правильно сделала. Хорошая девочка».

Она сидела, положив на колени крепко сжатые кулаки, словно ребенок на исповеди.

— Больше никогда не рассказывайте эту историю, мисс Рафферти, — сказал я резче, чем хотел.

— Не буду. — Фиона снова принялась глазеть в окно.

После этого мы больше не разговаривали. Когда я свернул к Оушен-Вью, с проселка к нам бросился какой-то человек. Я ударил по педали тормоза, однако выяснилось, что это просто бегун: глаза широко раскрытые, невидящие, ноздри раздуваются словно у скачущей лошади. На секунду мне показалось, что я даже через стекло слышу, как он дышит. Затем он исчез, и больше мы никого не видели. Ветер, летевший с моря, тряс сетку ограждения, пригибал высокие сорняки в садах, толкался в окна машины.

— Я читала в газете, что эти города-«призраки» хотят сносить. Просто стереть с лица земли и сделать вид, что их вообще не было.

На секунду я вдруг увидел Брокен-Харбор таким, каким он должен был быть: жужжащие газонокосилки; радиоприемники, из которых летят сладкие ритмичные мелодии, пока мужчины моют машины; детишки, с воплями гоняющие на самокатах; бегающие трусцой девушки с «хвостиками», подпрыгивающими на каждом шагу; женщины, обменивающиеся новостями у изгороди; тинейджеры — толкающиеся, смеющиеся и флиртующие на каждом углу; яркие цвета горшков с геранью, новых машин и детских игрушек; морской ветер, несущий запахи свежей краски и барбекю. Образ был таким мощным, что на секунду затмил ржавые трубы и грязь.

— Жаль, — сказал я.

— Туда им и дорога. Это нужно было сделать четыре года назад, еще до того как городок построили, — сжечь планы и уйти. Лучше поздно, чем никогда.

Я уже неплохо ориентировался в городке, так что дом Спейнов нашел с первой попытки, не спрашивая дорогу у Фионы: она снова погрузилась в размышления, и я был этому рад. Когда я припарковал машину и открыл дверь, ветер с ревом ворвался в салон и, словно холодная вода, заполнил мои глаза и уши.

— Вернусь через пару минут, — сказал я. — Сделайте вид, будто нашли что-то в кармане, — вдруг за нами наблюдают. — Занавеска на окне у Гоганов не дрогнула, но это был вопрос времени. — Если кто-то подойдет, ничего не говорите.

Навесной замок оказался на месте: охотники за сувенирами и упыри ждали своего часа. Я нашел ключ, который отобрал у Доктора Айболита, и вошел в дом. В ушах зазвенела тишина.

Даже не стараясь обходить кровавые пятна, я порылся в кухонных шкафах, нашел мешок для мусора, затем поднялся наверх и стал быстро складывать в него вещи — Шинед Гоган скорее всего уже прилипла носом к окну и с радостью расскажет любому, как долго я пробыл в доме. Закончив работу, я натянул перчатки и открыл шкатулку с драгоценностями Дженни.

Браслет с амулетами лежал в своем собственном отделении, чтобы его можно было сразу взять и надеть. Золотое сердце и миниатюрный золотой домик поблескивали в мягком свете лампы с кремовым абажуром; буква Е с завитками и крошечными сверкающими бриллиантами; буква J, покрытая красной эмалью; бриллиантовая капелька — скорее всего подарок на совершеннолетие. На цепочке еще оставалось много места для чудесных событий, которым только предстояло произойти.

Уложив мешок на полу, я отнес браслет в комнату Эммы и включил свет — оставлять занавески незадернутыми я не собирался. Спальня была в том же виде, в котором мы с Ричи ее покинули: розовая, аккуратно убранная; лишь голая кровать свидетельствовала о том, что здесь что-то произошло. На экране монитора на столе у кровати мигало предупреждение: «12 градусов. Слишком холодно».

Щетка для волос — розовая, с нарисованным на обороте пони — лежала на комоде. Я аккуратно вытащил из нее несколько одинаковых по длине волос, осмотрел — они были тонкие, светлые и в определенном ракурсе практически исчезали. Затем отобрал те, что выдраны неосторожным взмахом щетки — с корнями и чешуйками кожи. В конце концов у меня осталось восемь волосков.

Я пригладил их, собрал в крошечный локон и, зажав корни между большим и указательным пальцами, попытался вставить другой конец в браслет — в цепочку, в застежку, в золотое сердечко. Наконец он довольно плотно зацепился за колечко, на котором висела буква J, настолько прочно, что после рывка волосы выскользнули из пальцев.

Я надел браслет на руку и разогнул одно из звеньев — на ладони появился красный след. Пэт держал Дженни за руки, поэтому ее запястья были покрыты синяками и ссадинами. Любую из них мог оставить браслет.

Купер сказал, что Эмма сопротивлялась. На секунду ей удалось оторвать подушку от лица. Пока Дженни пыталась пристроить ее на место, браслет зацепился за разметавшиеся волосы Эммы. Девочка ухватилась за него и тянула до тех пор, пока слабое звено не погнулось, а затем разжала хватку. Ее рука снова оказалась прижата подушкой, в ладони ничего не осталось, кроме нескольких волосков.

Пока Дженни довершала начатое, браслет держался на ее руке, а когда она спустилась вниз, он упал.

Возможно, для обвинительного приговора этого будет недостаточно. Волосы Эммы могли попасть в браслет, когда Дженни причесывала дочь перед сном; звено могло зацепиться за ручку двери, когда Дженни побежала вниз узнать, что за шум. История была откровенно сомнительной. Однако с учетом остальных улик этого хватит, чтобы арестовать ее, предъявить обвинения и держать под стражей вплоть до суда.

Процесс начнется через год, а то и позже. К тому моменту Дженни не раз пообщается с психиатрами и психологами; ее накачают лекарствами, дадут ей шанс сделать шаг назад, от края пропасти. Если она передумает себя убивать, то признает свою вину; у нее притупится желание выбраться из тюрьмы, а признание позволит восстановить репутацию и Пэта, и Конора. Если же нет, тогда кто-нибудь заметит, что́ у нее на уме: что бы ни думали люди, психиатры — опытные специалисты. Тогда врачи сделают все, чтобы ее защитить. Я сказал Фионе правду: план далеко не идеальный, однако в данном деле для совершенства места уже не было.

Прежде чем уйти из комнаты Эммы, я встал у окна, отодвинул занавеску и посмотрел на ряды недостроенных домов, за которыми тянулся берег. Близилась зима: на часах всего три, а свет уже впитал в себя вечернюю меланхолию и синеву моря, превратив его в бурное серое полотно с белыми полосками пены. Пластиковая пленка на окнах логова Конора гудела на ветру; окрестные дома отбрасывали безумные тени на дорогу. Городок был похож на Помпеи, на археологические раскопки, открытые для туристов, чтобы они бродили здесь, разинув рот и выгибая шеи, стараясь представить себе катастрофу, которая уничтожила всех обитателей — пока через несколько лет руины не рассыплются в прах, посреди кухонь не вырастут муравейники, а лампы не оплетут побеги плюща.

Я тихонько закрыл за собой дверь. На лестничной площадке, рядом с бухтой кабеля, который тянулся в сторону ванной, стояла драгоценная камера Ричи. Она была направлена на люк; на корпусе мигал красный огонек, указывая, что идет запись. Между камерой и стеной уже свил гамак-паутину серый паучок.

На чердаке ветер тек сквозь дыру под крышей, завывая словно лисица или баньши. Прищурившись, я заглянул в люк, и на секунду мне почудилось, что на чердаке кто-то есть — движущиеся, сливающиеся тени, комок мышц, — но я моргнул, и там не осталось ничего, кроме темноты и потока холодного воздуха.

Завтра, когда дело будет закрыто, я отправлю сюда криминалиста, чтобы он забрал камеру, изучил каждый кадр и написал мне отчет в трех экземплярах обо всем, что увидел. Я бы мог встать на колени, развернуть крошечный встроенный экран и быстро промотать запись, однако я этого не сделал. Я и так знал, что там ничего нет.

* * *

Фиона стояла, прислонившись к пассажирской двери, и безучастно смотрела на недостроенный дом, в котором мы беседовали с ней в самый первый день. Сигарета, зажатая в пальцах, посылала в небо тонкую струйку дыма. Когда я подошел, Фиона бросила окурок в выбоину, наполовину заполненную мутной водой.

— Вот вещи вашей сестры, — сказал я, протягивая мешок для мусора. — Это то, о чем вы думали, или нужно что-то другое?

— Пойдет. Спасибо.

Она даже не взглянула на меня. На секунду я решил, что она передумала, и у меня закружилась голова.

— С вами все в порядке?

— Я тут смотрела на дом… и вспомнила. В тот день, когда мы их нашли — Дженни, Пэта и детей, — я подобрала вот это.

Она вынула руку из кармана; пальцы сжаты в кулак, словно она что-то держит. Я протянул свою руку, в которой был зажат браслет, укрытый от ветра и от посторонних глаз. Фиона разжала пальцы над моей ладонью.

— Потрогайте его — на всякий случай, — сказал я.

На мгновение она крепко сжала браслет. Даже сквозь перчатки я почувствовал, какие холодные у нее пальцы.

— Где вы это взяли? — спросил я.

— Когда в то утро полицейские вошли в дом, я последовала за ними. Хотела узнать, что происходит. Эта вещь лежала у лестницы, прямо у нижней ступеньки. Я ее подобрала — Дженни не понравилось бы, что она валяется на полу. Я положила браслет в карман пальто. В нем дыра, так что он завалился за подкладку и я про него забыла, а вспомнила только сейчас.

Ее голос звучал тихо и невыразительно; нескончаемый рев ветра нес его прочь, вдавливал в бетон и ржавый металл.

— Спасибо. Я им займусь.

Я обошел машину и открыл дверь со стороны водителя. Фиона не шевельнулась. Лишь когда я положил браслет в конверт для вещдоков, аккуратно его надписал и опустил в карман пальто, она выпрямилась и села в машину. На меня она по-прежнему не смотрела.

Я завел двигатель и выехал из Брокен-Харбора, объезжая ямы и куски проволоки. Ветер по-прежнему бил в окна словно кувалда. Все оказалось так просто.

* * *

Площадка, где стояли фургоны, находилась дальше от берега, чем дом Спейнов, — может, на сто ярдов севернее. Когда мы с Ричи брели в темноте к логову Конора Бреннана и обратно — уже вместе с Конором, уже закрыв дело, — то, наверное, прошли там, где стоял фургон нашей семьи.

В последний раз я увидел свою мать именно у этого фургона, в наш последний вечер в Брокен-Харборе. Отъезд наша семья отметила праздничным обедом в «Уилане». Я быстро сделал пару бутербродов с ветчиной и уже собирался идти на берег, к друзьям. В песчаных дюнах мы закопали фляжки с сидром и несколько пачек сигарет и обозначили тайник, привязав к стеблям тростника синие пластиковые пакеты. Кто-то обещал принести гитару; родители сказали, что я могу гулять до полуночи. В фургоне висел аромат дезодоранта «Мускус рыси»; солнечный свет бил в зеркало так, что мне приходилось смотреть в него сбоку, чтобы уложить намазанные гелем волосы в аккуратные иглы. На кровати Джери лежал ее открытый чемодан; половина вещей уже была упакована. На постели Дины валялась белая шляпка и солнцезащитные очки. Где-то смеялись дети, а мать звала их ужинать; вдалеке по радио играла «Every Little Thing She Does Is Magic»; я тихонько подпевал — новым, уже сломавшимся голосом — и представлял себе, как Амелия откидывает с лица волосы.

Надев джинсовую куртку, я сбежал вниз по лесенке. Мать сидела рядом с фургоном на складном стульчике и, запрокинув голову, смотрела на небо, окрашивающееся в персиковые и золотые оттенки. Кожа у нее на носу сгорела на солнце, а пучок светлых мягких волос растрепался после целого дня на пляже, где мама строила с Диной замки из песка, гуляла по берегу рука об руку с отцом. Подол длинной хлопковой юбки — голубой, с белыми цветами — взлетал и извивался на ветру.

— Майк, — улыбнулась она мне. — Ты такой красивый.

— Я думал, ты в пабе.

— Там слишком людно. — Для меня это должно было стать первым знаком. — Здесь так чудесно, так спокойно. Смотри.

Я для вида бросил взгляд на небо.

— Ага, красиво. Я иду на пляж, помнишь? Буду…

— Посиди со мной немного, — поманила она меня рукой.

— Мне пора. Парни…

— Знаю. Всего несколько минут.

Я должен был сообразить. Но ведь эти две недели она казалась такой счастливой. Ей всегда было хорошо в Брокен-Харборе. Только две недели в году я мог быть обычным парнем: мне нечего было опасаться — разве что того, что скажу какую-нибудь глупость при парнях, — у меня не было никаких тайн за исключением мыслей об Амелии, от которых я краснел в самый неподходящий момент. Мне не нужно было ни за кем следить — кроме здоровяка Дина Горри, которому она тоже нравилась. Я целый год был начеку, упорно трудился, и мне казалось, что сейчас, в Брокен-Харборе, я имею право расслабиться. Я и забыл, что Бог, мир или кто-то другой — тот, кто пишет правила на скрижалях, — не делает скидок на хорошее поведение.

Я опустился на краешек другого стула и замер. Мама откинулась на спинку стула и вздохнула — удовлетворенно, мечтательно.

— Смотри. — Она протянула руки, указывая на игривый, стремительный прибой. Вечер был теплый; бледно-лиловые волны нахлестывали одна на другую, а воздух был сладко-соленым, словно карамель, и лишь тонкая дымка на горизонте предупреждала о том, что ветер может перемениться и ночью обрушиться на нас. — Другого такого места нигде нет, точно. Я бы хотела остаться здесь навсегда. А ты?

— Да, наверное. Здесь мило.

— Скажи, та блондинка — девушка, папа которой поделился с нами молоком, — твоя подружка?

— Боже мой! Мама! — Я завертелся ужом от смущения.

Она ничего не заметила.

— Хорошо. Это хорошо. Иногда я беспокоюсь за тебя — мне кажется, что подруг у тебя нет, потому… — Она снова вздохнула и убрала волосы со лба. — Ну прекрасно. Она замечательная девушка, и улыбка у нее чудесная.

— Да. — Улыбка Амелии, ее взгляд искоса, изгиб ее губы, в которую хотелось впиться зубами. — Наверное.

— Заботься о ней. Твой папа всегда обо мне заботился. — Мать улыбнулась и похлопала меня по руке. — И ты тоже. Надеюсь, эта девочка знает, как ей повезло.

— Мы с ней всего пару дней.

— Ты собираешься и дальше с ней встречаться?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Она из Ньюри. — Я уже думал о том, как шлю Амелии сборники песен на кассетах, как пишу ее адрес самым аккуратным почерком, представлял, как она слушает их в своей спальне.

— Не потеряй ее. У вас будут красивые дети.

— Мама! Мы же знакомы всего…

— Тут никогда не знаешь. — Что-то промелькнуло на ее лице, быстро, словно тень птицы на воде. — Никогда не знаешь.

У Дина миллион мелких братьев и сестер, и поэтому его родителям плевать, где он. Сейчас он, наверное, уже на пляже, готов воспользоваться подвернувшейся возможностью.

— Мам, мне пора. Я пойду, ладно?

Я почти вскочил со стула, готовый бежать через дюны. Она схватила меня за руку:

— Подожди. Я не хочу оставаться одна.

Я с надеждой взглянул на тропу, ведущую к «Уилану», однако по ней никто не шел.

— Папа и девочки вернутся с минуты на минуту.

Мы оба понимали, что это не так. В «Уилане» собрались все отдыхающие: Дина сейчас играет в мяч или с визгом носится вместе с другими детьми; папа играет в дартс, Джери, наверное, сидит на стене и с кем-нибудь флиртует.

— Я хочу кое о чем с тобой поговорить. Это важно.

Меня переполняли мысли об Амелии, в крови закипал дикий запах моря. Там, за дюнами, меня ждали ночь, сидр, смех и тайны. Я подумал, что мама хочет поговорить о любви, девушках или — не дай бог — о сексе.

— Хорошо, но только не сейчас. Завтра, когда вернемся. Мама, серьезно, мне пора — у меня встреча с Амелией.

— Она тебя дождется. Останься со мной. Не оставляй меня одну.

В ее голосе, словно ядовитый дымок, появилась первая нота отчаяния. Я вырвал свою руку, будто обжегся. Завтра, дома, я буду готов к этому разговору — но не здесь, не сейчас. Несправедливость ситуации ударила меня как бичом по лицу, я был оглушен, ослеплен, рассержен.

— Мама, не надо.

Она все еще протягивала ко мне руки:

— Майк, пожалуйста. Ты мне нужен.

— Ну и что? — вырвалось у меня. Я задыхался; мне хотелось вытолкнуть ее за пределы своего мира. — Как же меня задолбало заботиться о тебе! Ведь это ты должна обо мне заботиться!

Она потрясенно раскрыла рот. Солнце золотило ее седину, делая ее молодой, сверкающей, готовой раствориться в слепящих лучах заката.

— О, Майк, Майк, мне так жаль…

— Да, знаю. Мне тоже. — Я ерзал на стуле, пунцовый от стыда и упрямства. Мне еще сильнее захотелось убраться оттуда. — Забудь. Я не хотел.

— Неправда. Хотел, я знаю. И ты прав — ты не должен… О Боже. О, мальчик мой, прости меня.

— Все нормально, все в порядке. — Яркие цвета вспыхивали в дюнах, бежали к воде; перед ними вытягивались длинноногие тени. Раздался девичий смех: я не мог разобрать, Амелия это или нет. — Можно, я пойду?

— Да, конечно. Иди. — Ее рука мяла подол юбки. — Не волнуйся, Майк, больше такого не будет, обещаю. Хорошего тебе вечера.

Я вскочил, поднял руку, чтобы пригладить прическу, и провел языком по губам, проверяя, чистые ли они. Мать схватила меня за рукав.

— Мам, я должен…

— Знаю. Я на секундочку. — Она притянула меня к себе, прижала ладони к моим щекам и поцеловала в лоб. От нее пахло кокосовым маслом для загара, солью и летом.

Потом все винили отца. Мы — он, я и Джери — старались сохранить наш секрет, и у нас слишком хорошо это получилось. Никто даже и не подозревал, что иногда мама плакала целыми днями напролет, что могла несколько недель не вставать с постели, только лежала и таращилась в стену. Однако в те времена соседи заботились друг о друге — или следили друг за другом, это как посмотреть. Вся улица знала, что она по нескольку недель не выходила из дому, что бывали дни, когда она едва могла выдавить «привет» или, опустив голову, бежала прочь от любопытных взглядов.

Взрослые пытались быть чуткими, однако в каждом соболезновании был скрыт вопрос; парни в школе даже не старались. Все хотели знать одно: прятала ли она синяки. Если оставалась дома, значит, ждала, пока срастутся переломанные ребра? Если она вошла в воду, значит, до этого ее довел отец?

Взрослых я затыкал холодным взглядом; одноклассников, которые слишком наглели, избивал до полусмерти, пока сочувствие ко мне не иссякло и учителя не стали оставлять меня после уроков за драки. А ведь я должен был возвращаться домой вовремя, чтобы заботиться о Дине и заниматься домашними делами, — на отца рассчитывать не приходилось, он и говорил-то с трудом. Тогда я и начал учиться самоконтролю.

В глубине души я не винил их за вопросы. Это было похоже на обычную тягу к грязным секретам, но даже тогда я понимал, что дело в другом. Они хотели знать. Как я и сказал Ричи, причинно-следственная связь — это не роскошь; отними ее, и мы окажемся парализованными, будем цепляться за крошечный плот, который плывет по бурному бесконечному черному морю. Если моя мать могла броситься в воду «просто потому», значит, так могла сделать и их мать, и они сами — в любую ночь, в любую минуту. Если мы не видим последовательности, то складываем фрагменты вместе, пока она не появится — поскольку нам это нужно.

Я дрался с ними потому, что они видели неправильную последовательность, а рассказать им правду я не мог. В одном они были правы: ничто не происходит само по себе. И только мне было известно, что в смерти матери виноват я.

Много времени прошло с тех пор, как я научился жить с этим. Это потребовало стольких усилий и боли. Избавиться от этого знания я не мог.

«Нет никакой причины». Если Дина права, значит, жить в этом мире нельзя. Если она ошибается, если мир нормален и с оси слетела только странная галактика у нее в голове — значит, все это произошло из-за меня.

Уже возле больницы я обернулся к Фионе:

— Вам нужно зайти к нам и дать официальные показания насчет браслета.

Она на секунду зажмурилась.

— Когда?

— Сейчас, если не возражаете. Я могу подождать, пока вы передадите вещи сестре.

— Когда вы собираетесь, — кивнула она в сторону здания, — сообщить ей?

Арестовать ее.

— Как можно быстрее. Скорее всего завтра.

— Тогда я приду потом. А до тех пор я должна быть с Дженни.

— Вам будет легче, если вы зайдете сегодня вечером. Прямо сейчас вам будет нелегко с Дженни.

— Да, наверное, — ответила Фиона бесцветным голосом. Она вылезла из машины и пошла прочь, держа мешок для мусора обеими руками и отклоняясь назад, словно он слишком тяжелый, чтобы его нести.

* * *

Я загнал «бумер» в гараж и дожидался у крепостной стены, притаившись в тени, словно шпана, чтобы смена закончилась и парни ушли домой. А потом я отправился к старшему инспектору.

О'Келли все еще сидел за столом, в круге света, отбрасываемого лампой. На кончике его носа висели очки для чтения, и он водил ручкой вдоль строк бланка показаний. Уютный желтый свет подчеркнул глубокие морщины вокруг глаз и в углах рта, а также седые пряди; О'Келли выглядел стариком из книги сказок, мудрым дедушкой, который знает, как все исправить.

За окном небо окрасилось в насыщенный зимний черный цвет, и в углах, вокруг неровных штабелей из папок стали скапливаться тени. О таком кабинете я мечтал в детстве — и сейчас я должен был запомнить его навсегда, до мельчайших подробностей.

Я шевельнулся в дверном проеме, и О'Келли поднял голову, на долю секунды став усталым и печальным. Затем его лицо превратилось в ничего не выражающую маску.

— Детектив Кеннеди, — сказал он, снимая очки. — Закрой дверь.

Я закрыл дверь и остался стоять до тех пор, пока О'Келли не указал ручкой на стул.

— Утром ко мне зашел Куигли, — сказал он.

— Он должен был предоставить это мне, — ответил я.

— Я ему так и сказал. Он изобразил святую невинность и ответил, что не доверяет тебе.

Вот гаденыш.

— Скорее хотел изложить свою версию первым.

— Ему не терпелось утопить тебя в дерьме. Но вот в чем штука: да, Куигли может исказить правду, но я никогда не слышал, чтобы он что-то выдумал от начала до конца. Слишком боится за свою шкуру.

— Он ничего не придумал. — Я нашел в кармане пакет для вещдоков — казалось, я засунул его туда несколько дней назад — и положил на стол О'Келли.

Он не прикоснулся к пакету.

— Изложи мне свою версию. Мне понадобится письменный отчет, но сначала я хочу услышать все от тебя.

— Детектив Курран нашел это в квартире Конора Бреннана, когда я вышел на улицу позвонить. Лак совпадает с тем, который нанесен на ногти Дженнифер Спейн. Шерсть — та же, что и на подушке, которой задушили Эмму Спейн.

О'Келли присвистнул.

— Ни хера себе мамаша. Ты уверен?

— Я провел с ней целый день. Под присягой она не признается, однако не для протокола дала подробное описание того, что произошло.

— Которое без этого нам ни хрена не поможет. — Он кивнул на конверт. — Если Бреннан не наш человек, то как это оказалось в его квартире?

— Он был на месте преступления. Именно он пытался прикончить Дженнифер Спейн.

— Слава Богу. По крайней мере ты не арестовал невиновного. Одним иском меньше. — О'Келли хмыкнул. — Продолжай. Курран нашел это, сообразил, что это значит. Какого черта он просто не сдал вещдок?

— Он был в сомнениях. Ему кажется, что Дженнифер Спейн достаточно настрадалась и что ее арест ничего хорошего не даст. Он считает, что лучше всего отпустить Конора Бреннана и закрыть дело, подразумевая, что преступления совершил Патрик Спейн.

О'Келли фыркнул:

— Прекрасно, просто прекрасно. Значит, он уходит, спокойный как удав, а в кармане у него эта штука.

— Он оставил улику у себя, пока не решит, что с ней делать. Вчера вечером одна моя знакомая была в доме детектива Куррана. Она заметила конверт, посчитала, что ему там не место, и забрала с собой. Затем попыталась вернуть его мне, однако ее перехватил Куигли.

— Эта девушка… — О'Келли нажал кнопку шариковой ручки большим пальцем и посмотрел на нее так, словно она его заворожила. — Куигли пытался меня убедить, что вы там втроем устраиваете безумные оргии, что его это беспокоит — ведь наш отдел должен поддерживать принципы морали. Что у вас там реально произошло?

О'Келли всегда относился ко мне по-доброму.

— Она моя сестра, — ответил я.

— Пресвятой Боже. Значит, теперь у Куррана не хватает пары зубов?

— Он не знал.

— Это не оправдание.

— Сэр, мне бы не хотелось, чтобы мою сестру втянули в это дело. Она нездорова.

— Точно, Куигли так и сказал. — Только скорее всего другими словами. — Ее вмешивать незачем. Возможно, с ней захотят побеседовать люди из отдела внутренних расследований, но я их приструню. Проследи, чтобы она не проболталась какому-нибудь журналюге, и все будет прекрасно.

— Спасибо, сэр.

О'Келли кивнул.

— Вот это, — он постучал по конверту ручкой. — Ты можешь дать слово, что сегодня увидел его в первый раз?

— Сэр, клянусь, я не знал о его существовании до тех пор, пока Куигли не помахал им у меня перед носом.

— Когда Курран это нашел?

— В четверг утром.

— В четверг утром, — повторил О'Келли, и в его голосе зазвучали угрожающие ноты. — Значит, он держал это у себя почти два дня. Вы двое целый день проводите вместе, говорите только об этом деле — по крайней мере, я на это надеюсь, — и все это время ответ лежит у Куррана в кармане треников. Скажи мне, детектив, почему ты ни хрена не заметил?

— Я был сосредоточен только на деле. И я заметил, честно.

— Господи Исусе! — взорвался О'Келли. — А это что, по-твоему, — сопля на палочке? Это и есть дело. И дело не про какого-то вонючего торчка, на которого всем плевать. Тут детей убили! Тебе не кажется, что в данном случае нужно действовать как настоящий детектив и следить за тем, что творится вокруг?

— Сэр, я знал, что у Куррана что-то на уме, но мне казалось, проблема в том, что у нас разные взгляды. Я думал, что наш человек — Бреннан и что заниматься другими версиями — зря тратить время. Курран, по его словам, полагал, что более вероятный подозреваемый — Патрик Спейн и нужно заняться им плотнее. Мне казалось, дело только в этом.

О'Келли набрал побольше воздуха, чтобы продолжить разнос, однако было видно, что он уже остыл.

— Либо нужно вручить «Оскар» Куррану, — проговорил он спокойным тоном, — либо надавать пинков тебе. — Он потер глаза большим и указательным пальцами. — Где сейчас этот урод?

— Я отправил его домой. Не хотел, чтобы он прикасался к чему-то еще.

— И правильно, черт побери. Свяжись с ним, скажи, чтобы утром сразу явился ко мне. Если он выживет после нашего разговора, я найду для него хороший стол, где он сможет перекладывать бумажки до тех пор, пока с ним не закончит отдел внутренних расследований.

— Слушаюсь, сэр. — Отправлю Ричи сообщение; разговаривать с ним я больше не хотел.

— Если бы твоя сестра не стырила вещдок, сдал бы его Курран? Или же спустил бы его в сортир? Ты знаешь его лучше, чем я. Что скажешь?

«Сэр, он бы вернул его сегодня. Ставлю месячную зарплату». Все напарники, которым я завидовал, сделали бы это не раздумывая, однако Ричи уже не был моим напарником — если и был им когда-то.

— Не знаю. Понятия не имею.

— Не важно, — буркнул О'Келли. — Все равно Куррану крышка. Я бы загнал его обратно в многоэтажку, из которой он прибыл, но сделать так — значит, привлечь внимание отдела ВР и прессы. Поэтому он снова наденет форму и я подыщу для него чудесную дыру, где полно наркоманов и пушек. Там он сможет спокойно ждать пенсии. И если он себе не враг, то заткнет пасть и смирится.

О'Келли выдержал паузу — на случай если у меня возникнут возражения. Его взгляд сказал мне, что спорить бесполезно. Впрочем, я и не собирался.

— Думаю, это правильное решение, — сказал я.

— Не гони лошадей. ВР и начальство не будут в восторге и от тебя. Курран на испытательном сроке, а главный — ты. Если следствие накрылось, это твоя вина.

— Понимаю, сэр. Но мне не кажется, что следствие накрылось. Навещая в больнице Дженнифер Спейн, я наткнулся на Фиону Рафферти — ее сестру. Тем утром, когда нас вызвали на место преступления, она нашла эту вещь в доме Спейнов — а вспомнила про нее только сегодня. — Я положил на стол конверт с браслетом, рядом с первым — и с отстраненной радостью подумал о том, что рука совсем не дрожит. — Она опознала браслет: он принадлежит Дженнифер Спейн. Судя по цвету и длине, волосы, застрявшие в нем, принадлежат либо Дженнифер, либо Эмме. Криминалистам не составит труда установить, кому именно: волосы Дженнифер осветлены. Если это волосы Эммы — а я уверен, что так и есть, — значит, дело рано списывать со счетов.

Проницательные глаза О'Келли смотрели прямо на меня.

— Чертовски удачное совпадение.

На самом деле он задавал мне вопрос.

— Сэр, нам просто повезло.

Еще одна долгая пауза, и наконец он кивнул.

— Советую вечером купить лотерейный билет, ведь ты самый везучий человек в Ирландии. Нужно объяснять, в каком дерьме ты оказался бы, если бы эта штука не нашлась?

Снайпер Кеннеди, честнейший из честных, двадцать лет службы и ни одного нарушения: если не считать этого крошечного подозрения, О'Келли полагал, что я чист как свежий снег. Все остальные решат так же, даже защита не станет терять время на отвод улики. Куигли будет стонать и сыпать намеками, однако его все равно никто не слушает.

— Нет, сэр.

— Сдай это в отдел вещдоков — быстро, пока снова не облажался. Затем иди домой и выспись. В понедельник, во время беседы с людьми из ВР, ты должен быть в форме. — Он нахлобучил очки на нос и опять склонился над бланком показаний. Разговор окончен.

— Сэр, я хочу еще кое-что сказать.

— О Боже. Если снова про это дело, то я не желаю ничего слышать.

— Когда дело будет закрыто, я подам заявление об увольнении.

О'Келли поднял голову.

— Почему? — спросил он после паузы.

— Думаю, пора что-то менять.

— Ты же не отработал тридцатку. Пенсию получишь только в шестьдесят.

— Да, сэр.

— И чем будешь заниматься?

— Пока не знаю.

Он посмотрел на меня, постукивая ручкой по листу бумаги.

— Я слишком рано вернул тебя на поле. Решил, что ты уже в полной боевой готовности. Я мог поклясться, что ты мечтаешь играть в основном составе.

В его голосе прозвучало что-то похожее на беспокойство или даже сочувствие.

— Я и мечтал.

— Нужно было понять, что ты пока не готов. А теперь еще и этот бардак действует тебе на нервы. Но это пустяки: выспишься, посидишь с парнями в пабе, и все будет супер.

— Боюсь, что нет, сэр.

— Почему? Не волнуйся, сидеть несколько лет за одним столом с Курраном тебе не придется. Это была моя ошибка — начальству я так и скажу. Бросать тебя на писанину я хочу не больше, чем ты — ею заниматься, ведь тогда я останусь с кучей идиотов. Я не дам тебя в обиду. Ну получишь выволочку, потеряешь несколько дней отпуска — у тебя все равно их много накопилось, так? — и все снова наладится.

— Спасибо, сэр. Благодарю за заботу. Но я готов принять все, что мне грозит. Вы правы: я должен был понять, что происходит.

— Так вот в чем дело! Дуешься из-за того, что тебя обвели вокруг пальца? Побойся Бога, с кем не бывало! Ну да, парни над тобой посмеются: Идеальный Детектив поскользнулся на банановой кожуре и плюхнулся на жопу, — они же не святые, чтобы упустить такую возможность. Ничего, не умрешь. Возьми себя в руки, и хватит этих пышных прощальных речей.

Дело было не в том, что я запятнал все, к чему прикасался, — если бы эта история всплыла, все мои дела подверглись бы пересмотру. И не только в том, что в глубине души я понимал: я провалю следующее дело, а затем еще одно, и еще, и еще. Дело было в том, что я опасен. Переступить черту оказалось очень легко. Можно сколько угодно твердить себе: «Это исключение. Такое больше не повторится». Нет, всегда найдется еще один особый случай, который потребует чуть-чуть перейти за черту. Все начинается с первой дырочки в дамбе, такой крошечной, что она ничему не может повредить. Вода непременно ее найдет и устремится в трещинку, будет давить на нее, размывать, бездумно и неустанно, пока дамба не рассыплется в прах, пока на тебя с ревом не хлынет море. Остановить это можно только в самом начале.

— Я не дуюсь, сэр. Когда я ошибался раньше, то спокойно принимал насмешки. Вы правы: наверное, у меня действительно отказали нервы. Одно могу сказать: эта работа уже не для меня.

О'Келли покатал ручку по костяшкам пальцев, пытаясь понять, о чем я умолчал.

— Ты должен быть уверен в своем решении. Если передумаешь, у тебя не будет права вернуться. Подумай как следует.

— Так я и сделаю, сэр. И не уйду до тех пор, пока не пройдет суд над Дженнифер Спейн.

— Хорошо. Я пока никому не скажу. Можешь в любое время вернуться, и мы обо всем забудем.

Мы оба знали, что я не изменю своего решения.

— Спасибо, сэр.

О'Келли кивнул:

— Ты хороший коп. Да, ты выбрал не то дело, чтобы его запороть, но полицейский ты хороший. Не забывай.

Прежде чем закрыть за собой дверь, я еще раз оглядел кабинет. Мягкий свет, огромная зеленая кружка, которая была у О'Келли уже тогда, когда я только пришел работать в отдел, на книжной полке трофеи за победы в соревнованиях по гольфу, на столе латунная табличка: «СТАРШИЙ ИНСПЕКТОР ДЖ. О'КЕЛЛИ». Раньше я надеялся, что когда-нибудь этот кабинет станет моим. Я столько раз представлял себе его: на столе фотографии Лоры и детей Джери, на полках мои старые, пыльные книги по криминологии, возможно, бонсай или маленький аквариум с тропическими рыбками. Нет, я не мечтал о том, чтобы О'Келли ушел, но нужно, чтобы мечта была яркой, осязаемой, иначе она рано или поздно исчезнет. Моя мечта была такой.

* * *

Я сел в машину и поехал к Дине. Я обзвонил все квартиры в ее задрипанном домишке, тыкал удостоверением под нос волосатым неудачникам, однако все они уже несколько дней ее не видели. Я навестил четырех ее бывших, получил целую гамму ответов — от брошенной трубки до: «Когда она появится, попросите ее мне позвонить». Я обошел весь район, где жила Джери, заглянул в каждый паб, освещенные окна которого могли привлечь внимание Дины, осмотрел каждый парк и лужайку, которые могли показаться ей спокойными и умиротворяющими. Раз двадцать я звонил Дине. Подумал, не съездить ли в Брокен-Харбор, однако Дина машину не водит, а для такси это слишком далеко.

Вместо этого я принялся кружить по центру города, высовываясь из окна, чтобы заглядывать в лица девушек, мимо которых проезжал. Ночь была холодной, все натягивали шапки, укутывались в шарфы и капюшоны; раз десять у меня перехватывало дыхание от надежды. Но когда крошечная брюнетка на шпильках и с сигаретой в руке завопила, чтобы я валил на хрен, я вдруг понял, что время уже за полночь, понял, как я выгляжу. Я остановился у обочины и долго сидел в машине, слушая голос Дины на автоответчике и наблюдая за тем, как мое дыхание превращается в пар. Потом сдался и поехал домой.

Часа в три утра, когда я уже долго лежал в кровати, я вдруг услышал, как кто-то возится с замком входной двери. После нескольких попыток ключ повернулся, и полоска света на полу в гостиной стала шире.

— Майк? — шепнула Дина.

Я замер. Полоска света стала уменьшаться, совсем исчезла; щелкнула закрывшаяся дверь. Осторожные шаги на цыпочках, затем в проеме спальни появился силуэт Дины — изящная плотная тень, неуверенно покачивающаяся.

— Майк? — спросила она чуть громче. — Ты не спишь?

Я закрыл глаза и задышал ровно. Дина вздохнула — словно ребенок, который целый день играл на улице и устал.

— Там дождь, — сказала она почти про себя.

Я услышал, как она села на пол и сняла сапоги, как каждый из них с грохотом упал на ламинат. Она забралась в постель, легла рядом со мной, накрыла нас одеялом и плотно подоткнула края. Затем несколько раз пихнула меня в грудь — пока я наконец не обнял ее. Тогда она снова вздохнула, зарылась головой в подушку и засунула уголок воротника пальто в рот.

За много лет мы с Джери столько часов потратили на расспросы, но один вопрос так и не смогли задать: «Ты высвободилась у кромки воды, когда волны уже обхватили твои лодыжки? Вырвала руку из ее теплых пальцев и побежала обратно в темноту, в шелестящий тростник, который сомкнулся вокруг тебя и надежно спрятал? Или же, перед тем как уйти, она разжала ладонь и отпустила тебя с криком: „Беги, беги!“?» В ту ночь я мог бы спросить ее об этом. Думаю, Дина мне ответила бы.

Я слушал, как она негромко посасывает уголок воротника, как ее дыхание становится более ровным и глубоким. От нее пахло свежим воздухом, сигаретами и ежевикой. Ее пальто насквозь промокло — вода просачивалась через пижаму и холодила кожу. Я лежал неподвижно, всматриваясь в темноту, и ждал рассвета.

Примечания

1

У. Шекспир. Буря. Перевод М. Донского. — Примеч. пер.

2

Брокен-Харбор — Broken Harbor — дословно: разоренная гавань, разрушенная бухта (англ.).

3

«Семейка Брэди» — американский комедийный сериал 70-х гг. о многодетном овдовевшем отце, который женится на вдове с тремя детьми.

4

Шоу Джерри Спрингера — американское ток-шоу в стиле трэш, гости которого часто устраивают потасовки прямо на сцене.

5

«Wildwatcher» — человек, наблюдающий за животными.

6

Cluedo («Улика») — настольная игра детективного жанра. Игрокам необходимо с помощью дедукции установить личность убийцы.

Content

Тана Френч
РАССВЕТНАЯ БУХТА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Примечания