Виталий Вавикин

Кара за хебрис

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес ( www.litres.ru)

* * *

– Такова кара за hebris, – подытожила она.

– О чем ты?

– Это греческое слово обозначает гордыню. Кара за попытку подняться над местом, уготовленным тебе богами. Быть может, они не желают, чтобы ты захватил контроль над Китовой Пастью, милый Мэтти. Быть может, богам неугодно, чтобы ты превысил свои полномочия.

Филип Дик «Обман Инкорпорейтед»

Часть первая

Глава первая

Грязный потолок нависает над головой. Ты смотришь на него, и в темноте он кажется неестественно низким. Ночь за окном пульсирует, пританцовывает в такт мелодии Вагнера, звучащей в твоих ушах. Сердце бешено бьется. Дыхание неровное. Тело покрыто липким потом. Сон цепляется за сознание. Дивный сон… Но откуда же тогда этот страх? Встань с кровати. Осторожно, стараясь не разбудить женщину, спящую рядом. Свет не включай – ты и так видишь очертания мебели. Теперь дверь. Она открывается на улицу, сгребая с крыльца наметенный за ночь снег. Холодно. Ты стоишь босиком на обледенелых ступенях, и мороз пробирается под кожу. Посмотри на небо – черное и звездное, недосягаемое, бесконечное… Вот откуда этот страх. Ты застрял на этой промерзшей до самого ядра планете, и нет ни одного шанса сбежать отсюда. А сон…

В нем ты был на Афине. Шел по цветущему яблоневому саду, слушал шум морских волн и разговаривал на родном языке… И женщина. Ты слышал ее смех. Видел ее белое платье сквозь ветви деревьев. Теплый ветер трепал длинные белые волосы. Не золотистые, не русые, а кристально белые. И небо. Оно было голубым и чистым. Огромные корабли бесшумно проплывали над твоей головой, напоминая о себе ползущими по земле тенями. И ты был счастлив. Определенно счастлив. Потому что это был твой родной дом… А здесь… Здесь лишь метель и холод. И ни одного шанса на спасение. Ни одного шанса… Словно могила, из которой не выбраться. Ты лежишь в гробу из сосновых досок с таким маленьким окошком напротив твоего лица. Лежишь и смотришь, как люди, там, высоко, скорбят о тебе, бросая на дно могилы комья земли. Она разбивается о крышку гроба, скатывается вниз, копится и копится, наполняя могилу… И вот уже ты погребен заживо. Сгинул в разверзшейся пасти промерзшей планеты…

– Может, закроешь дверь? – слышишь ты женский голос за своей спиной.

Тело начинает дрожать – то ли от холода, то ли от бессильной ярости. Ты хочешь включить свет.

– Не надо, пожалуйста, – говорит женщина.

В заиндевелые окна скребется ветер. Мысли все еще там, на Афине. Мысли… Но ты здесь, в теплой постели, рядом с женщиной, которая просит тебя обнять ее, и тело твое отзывается на ласки какой-то тупой немотой, словно оно и не принадлежит тебе, словно ты просто взял его у кого-то на время. Как и вся эта жизнь – всего лишь одолженная минутная слабость.

Женские соски набухают. Ты сжимаешь их пальцами, выворачиваешь. Слушаешь стоны. Происходящее напоминает о кукле, которую нужно перевернуть, и она скажет: «Мама». Женщина сверху. Женщина снизу. Женщина сбоку. Механика удовлетворения, в которой иногда случаются сбои. Но не сегодня. И поэтому ярости в тебе становится больше. Жаркое дыхание обжигает твою щеку. Зубы кусают мочку уха. Небольно, но достаточно, чтобы усилить ярость. Ты напрягаешься. Кожа, жар, пот. Длинные ногти впиваются в твою грудь. В голове что-то щелкает. Какой-то невидимый тумблер, который отключает самоконтроль. Ярость удесятеряет силы. Женское тело кажется неестественно легким. Ты отталкиваешь его от себя. Швыряешь в дальний угол комнаты, словно надувную куклу. Звук падения сливается с треском ломающейся мебели. «Всего лишь стул, – думаешь ты. – Стол слишком крепкий и старый».

Тишина. Ты лежишь на кровати и тяжело дышишь. Ничего не происходит: ни криков, ни обвинений. Лишь ветер скребется в заиндевелые окна. Нет, не ветер. Ты поднимаешь голову. Смотришь на неподвижное женское тело. Страха нет. Ярости нет.

– Эй! – говоришь ты, но тебе никто не отвечает.

Лишь что-то тихо потрескивает внутри проломленной головы. Крохотные электрические разряды сверкают синевой между оголенных микросхем. Ты закрываешь глаза, стараясь не обращать внимания на этот треск…

* * *

Утро. Ветер стих, и по небу плывут темные облака. Ты поднимаешься с кровати. Тени прячутся в углах, но рассвет уже лишил их былой силы. Ночь отступила. Холод пробирается сквозь приоткрытую дверь в комнату, где никого кроме тебя нет. Хьюмер куда-то уполз. Женщина, с которой ты занимался любовью в эту ночь, куда-то уползла.

Ты одеваешься, выходишь на улицу. Чертова машина не могла идти, поэтому ползла, как червяк, – сжималась и растягивалась, сжималась и растягивалась… Выпавший за ночь снег почти скрыл следы этого передвижения. Почти… Ты идешь вдоль заметенного желоба и чувствуешь, как мороз начинает щипать лицо. Клубы пара вырываются изо рта. На закрытых дверях одноэтажного отеля висят таблички: «Свободно». Похоже здесь только ты и хьюмер. Только холод и след, оставленный обнаженным телом робота. Но тела нет, а след прерывается. Ты стоишь и пытаешься понять, куда делся хьюмер.

– Что-то потеряли, мистер? – спрашивает старик.

Ты оборачиваешься. Смотришь на него. Откуда он, черт возьми, взялся?!

– Много снега! – говорит старик, растягивая слова. – Всю ночь мело, а теперь… – он сжимает морщинистой рукой черенок лопаты и тяжело вздыхает.

Ты снова смотришь на след хьюмера у своих ног.

– Кто приезжал сегодня ночью? – спрашиваешь старика.

– Вы последний, мистер, – говорит он, начиная расчищать тротуар.

– Что значит «я последний»?

– Вчера ночью, мистер…

– Вчера?

Ты хочешь сказать, что приехал два дня назад, но не говоришь. Мороз пробирается под одежду. Или он уже там был? Что, черт возьми, здесь происходит?!

Ты возвращаешься в свой номер. Нолан должен приехать после обеда, может быть, ближе к вечеру. Проверь чемодан. Достань из-под кровати, выложи рубашки и завернутый в целлофан костюм… Чувствуешь? Это по спине пробегает бесчисленная армия мурашек, сердце сжимается, к горлу подкатывает тошнота…

– Кто был в моем номере? – спрашиваешь старика.

Он втыкает лопату в снег, опирается на нее, словно это костыль. Смотрит на тебя и молчит.

– Кто был в моем номере? – повторяешь ты, теряя терпение.

– Никого, мистер, – говорит старик.

В его голубых глазах отражается серое небо. На седых ресницах нависла пара снежинок. «Вся эта игра в гляделки ни к чему не приведет», – понимаешь ты. И еще эта женщина – хьюмер, куда она делась, черт бы ее побрал?!

– У вас что-то случилось, мистер? – спрашивает тебя старик.

На какое-то мгновение тебе кажется, что он все знает. Знает о Мэдж, знает о Нолане, знает о твоих планах… Но это всего лишь дряхлый старик с выцветшими глазами и тяжелой для его лет лопатой…

* * *

Вечер. Нолан так и не приехал. Ты сидишь у окна и смотришь, как снег падает на расчищенную стариком дорогу. Потертая фотография Пег лежит на столе. Девочка улыбается, щеголяя беззубой улыбкой, а за ее спиной красуется большой снеговик, которого вылепила ее мать. Она обнимает тебя в тот самый момент, когда ты делаешь эту фотографию. Где-то далеко смеются дети, скатываясь на санях с обледенелой горы. Их голоса звенят в морозном воздухе. Пег крутит головой.

– Смотри на меня, – говоришь ты дочери.

– Она всего лишь ребенок, – говорит тебе жена.

Ее губы прикасаются к твоей щеке. Ты нажимаешь на «спуск». Фотоаппарат щелкает… Вы лежите с женой в постели, и ты вспоминаешь Мэдж…

– О чем ты думаешь, когда занимаешься любовью с женой? – спрашивает Мэдж в отголосках прошлого.

– Ни о чем, – говоришь ты.

– А я о тебе.

– С Бартоном?

– С мужем, – Мэдж мечтательно закрывает глаза.

Горячий шоколад блестит на ее губах. Ты не думаешь о ее муже, но ты не можешь не думать о Бартоне. Где-то рядом гудит офисный принтер, выплевывая белые листы.

– Хочешь узнать, как мы это делаем? – спрашивает Мэдж, не открывая глаз.

Ты молчишь. Она вздыхает. Шоколад остывает в ваших чашках. Верн проходит мимо, забирает листы из принтера и снова прячется за ширмой своего рабочего места…

– Что с тобой? – спрашивает жена.

Ты качаешь головой и поворачиваешься на бок. Лежишь и слушаешь, как шелестят листы книги, которую она читает. От постельного белья пахнет чем-то сладким. За окном долгая холодная ночь…

Старик стучит в дверь и говорит, что кто-то поцарапал твою машину. Ты одеваешься и идешь на стоянку. Снег скрипит под ногами. Ты думаешь о хьюмере, думаешь о Нолане, думаешь о планах покинуть эту планету.

– Вот, – говорит старик, указывая на помятую дверь пикапа. На черной лакированной поверхности блестит оставшаяся от другой машины серебристая краска. – Хотите, чтобы я позвонил куда следует, мистер? – спрашивает старик.

– А чья это была машина? – спрашиваешь ты. Седые брови хмурятся. Ответа нет.

– Так мне вызвать службу контроля?

– Не стоит.

– Как знаете, мистер, – старик вздыхает. – Хорошая была машина. Дорогая.

Ты киваешь. Он заглядывает в салон. Видит детское сиденье.

– Как раз для большой семьи, – его губы растягиваются в улыбке, обнажая вставные зубы. – Соскучились, небось?

– Да, – ты заставляешь себя улыбнуться, возвращаешься в номер и доедаешь остывший ужин.

Может быть, старик тоже хьюмер? Может быть, Нолан прав, и весь этот мир наполнен этими чертовыми машинами? Но Нолана нет. И ты один. Здесь, в этом отеле, среди снегов и бесконечной зимы. Только ты…

* * *

Расслабься. Знаешь, как сказал один из героев Филипа Дика, «мы обязаны двигаться вперед в независимости от нашего паршивого самочувствия». Тем более что назад все равно дороги нет. Да ты бы и не захотел. Помнишь свой дом? Нет, не на Афине. Здесь, на этой промерзшей планете. Сколько лет ты просыпался в одной и той же постели с одной и той же женщиной? Пять? Семь лет? Знаешь, одна знакомая мне как-то сказала: «Каждый из нас рано или поздно перестает замечать дни. Лишь недели, месяцы, годы…» Так и ты. Все сливается в один нескончаемый круговорот: дом – работа, дом – работа, дом – работа…

Помнишь, как встретился с Мэдж? Рядом с ней, казалось, любой черно-белый мир преобразится красками. Даже работа – и та стала радовать. Помнишь, вы дожидались, когда сотрудники разойдутся по домам, и трахались на рабочих столах как кролики. И ты даже готов был забыть о Прис. Почти готов… А вечером, дома, ты ел еду, которую готовила твоя жена Хельда, и забавлялся над Пег, которая еще только училась ходить. И лишь сны напоминали о прошлом. Яркие, теплые сны в долгие холодные ночи. Но с ними можно было бороться. Так же, как с Бартоном. Сколько раз ты хотел спросить Мэдж, кто из вас двоих был первым? Нет, нисколько. Она все равно бы не призналась. Снова сказала бы какую-нибудь пошлость и поставила перед выбором: либо ты принимаешь все как есть, либо… Поэтому ты научился игнорировать. Бартона, сны, свою жену, мужа Мэдж… И тебе это нравилось. Тебе и сейчас это нравится. Даже когда ты знаешь, что Мэдж – просто машина.

Смешно, правда? Ты почти влюбился в машину. Оглядись! Ты сидишь в одноместном номере. Один. Без денег. Ждешь Нолана, который не придет. И все еще во что-то веришь. Не лучше ли послать все это к черту? Взять из пикапа веревку для буксировки и вздернуться на одной из потолочных балок? Молчишь? Что ж, ты всегда был слишком настырным, чтобы искать легкий выход. Всегда…

Помнишь, что говорил тебе Нолан? «Не доверяй на этой планете никому!»

А что сделал ты? Привез хьюмера в этот отель! Конечно, ты скажешь: «Я не знал и все такое…», но признайся – несмотря на весь свой ум, ты всю жизнь поступаешь так, как не нужно поступать. Да. И поступки эти – они как снежный ком, который катится с горы и становится все больше и больше. Не оглядывайся! Не оглядывайся, потому что ком этот прямо за твоей спиной, и сейчас он как никогда близок к своей цели – раздавить тебя, смять, сделать своей частью. Смотри вперед. Делай то, что умеешь делать, – находи выход. Как на Афине. Помнишь? Тогда тоже все было плохо. А снежный ком… Считай, что он катится за каждым из нас, соизмеряя свои размеры с тяжестью наших поступков. Вот такая простая истина. Твоя истина…

Помнишь, как впервые встретился с Бартоном? Вас познакомил доктор Милт. Да. Именно. Все начинается с доктора и заканчивается доктором. Ты знал его еще в те времена, когда жил на Афине. Думал, что знал. Без него тебя бы, наверное, давно уже вздернули на родной планете, но он помог тебе выбраться, спас тебя от твоих же соплеменников и привез на эту планету. Помнишь его сына? Да. С этого и началась твоя работа здесь. Работа… Нет. Давай лучше все по порядку.

* * *

Ты лежишь в каюте грузопассажирского космического корабля «И-318» и слушаешь голос капитана из динамика под потолком: «До прибытия на планету Крит осталось чуть меньше суток». Доктор Милт предлагает выпить за удачное освобождение. Афин остался позади. Если бы они хотели выслать за тобой сторожевой корабль, то давно бы это сделали, но они, похоже, все еще ищут тебя на своей планете. А Крит никогда не выдает беглецов. Так, по крайней мере, сказал доктор Милт, и капитан «И-318» подтвердил его слова. Так что старая жизнь осталась позади…

Скотч обжигает горло. Ты держишь в руках старую фотографию Прис, сделанную на фоне цветущего яблоневого сада, а доктор Милт говорит, что самым разумным сейчас будет сжечь ее.

– Почему? – спрашиваешь ты.

– Потому что это единственное, что осталось у тебя от прошлого, – говорит он и протягивает старую именную зажигалку. Синее пламя сжирает бумагу. Доктор Милт кивает. – Скоро у тебя будет новая жизнь, Арвал, – говорит он. – А Афин… Знаешь, они никогда не умели ценить свои таланты. Разбрасываются ими, словно это всего лишь… – он сокрушенно качает головой. – У нас все иначе, Арвал. Увидишь. Все иначе…

Он уходит поговорить с капитаном, оставляя с тобой свою молодую спутницу. Фрея смотрит на тебя и говорит, что она почти как зажигалка, которую доктор Милт дал тебе, чтобы сжечь старую фотографию. Ты молчишь, вспоминая именную надпись на золотой зажигалке. Фрея перебирается к тебе на колени. Ее теплые губы сжимают мочку твоего уха. Темные волосы пахнут фиалками. Вы не разговариваете. Выключаете свет и занимаетесь любовью, привыкая друг к другу. Ты пытаешься вспомнить, когда в последний раз был с женщиной, но не помнишь. Все сгорело, как фотография Прис…

Капитан «И-318» заходит в твою каюту и говорит, что во время посадки на Крит тебе не нужно будет прятаться в товарном отсеке, как при бегстве с Афина.

– Останешься здесь, – говорит он и смотрит на «золотую зажигалку» доктора Милта. – Останешься до тех пор, пока я сам не приду за тобой и не выведу с корабля. Не хочу, чтобы любопытные знали, кто помогает таким как ты.

Фрея прикрывает руками обнаженную грудь. Встает с кровати и начинает одеваться. Всего лишь именная зажигалка. Она проходит мимо капитана, не поднимая глаз. Ты натягиваешь брюки.

– У тебя остались родственники на Афине? – спрашивает капитан.

– Только дальние, – говоришь ты.

– Тем лучше, – говорит он и собирается уйти.

– Лучше для кого?

– Для них, – капитан стоит на пороге, не позволяя двери закрыться. – На твоем месте я бы выбрал смерть, – говорит он.

Ты молчишь, потому что ничего не знаешь о планете, на которую летишь. Но жизнь в любом случае лучше, чем смерть.

– Не всегда, – говорит капитан, словно читая твои мысли.

– Я всего лишь инженер, – говоришь ты.

Он кивает и уходит, оставляя тебя одного.

* * *

Снег. Ты едешь на машине с доктором Милтом и думаешь, что здесь не так уж и плохо.

– Я никогда раньше не видел снег, – говоришь ты доктору.

– Здесь его много, – говорит он улыбаясь. – Можно сказать, даже слишком много.

Ветра нет, и, когда вы выходите из машины, кажется, что мир этот кристально чист.

– Хотел бы я знать, какое здесь лето, – говоришь ты.

– А лета нет, – говорит доктор. – Только снег.

Лифт поднимает вас на девятнадцатый этаж.

– Вы привыкнете, мистер Арвал, – обещает доктор. – Мы сделаем все, чтобы вы привыкли.

Вы идете по коридору, стены которого обиты бледно-зеленой тканью.

– Здесь все иначе, мистер Арвал, – говорит доктор Милт. – Вечный холод заставляет ценить тепло. Беречь его.

Он открывает дверь в твои новые апартаменты.

– Впечатляет, – признаешься ты.

– Вы получите все, что пожелаете, мистер Арвал, – обещает доктор. – И уж поверьте, мы сделаем все, чтобы вам не пришлось бежать отсюда, как с родной планеты. И не считайте это одолжением. Это плата за ваши таланты. Поверьте, здесь умеют ценить подобное. Ценить и прощать. Ведь никто из нас не безгрешен, мистер Арвал. Ни я, ни вы.

– Могу я побыть один? – спрашиваешь ты.

– Конечно, – говорит доктор Милт. – Это же теперь ваш дом. Ваша жизнь…

Он улыбается и уходит. Ты бродишь по своей новой квартире, пытаясь отыскать среди множества комнат ванную. Холодная вода приводит в чувства. Жесткие струи бьют в лицо, стекают по телу, смывая грязь. В гостиной возле телефона лежит белый лист бумаги: «Чтобы связаться с обслуживающим персоналом – набрать один, чтобы заказать обед – набрать два, чтобы связаться с доктором Милтом – набрать три…»

Ты стоишь у окна и ждешь, когда доставят заказанный обед. Молодая девушка в синей юбке чуть выше колен вкатывает в гостиную тележку. Она улыбается, демонстрируя идеально белые зубы.

– Что-нибудь еще, мистер Арвал? – спрашивает девушка.

Ты качаешь головой. Смотришь, как она уходит… Входная дверь остается открытой. На пороге стоит Фрея. Белое платье с глубоким вырезом практически обнажает грудь. Черные вьющиеся волосы рассыпаны по бледным плечам.

– Я могу войти? – спрашивает она.

– Входи, – говоришь ты. Смотришь, как она закрывает дверь, подходит к тебе.

– Обед на двоих, – говорит Фрея. – Плюс бутылка хорошего вина, которую прислал доктор Милт. Ты любишь красное или белое?

– Красное, – говоришь ты. Фрея достает погруженную в лед бутылку.

– Какая удача, – говорит она….

* * *

Сын доктора Милта смотрит на тебя сквозь стальные решетки. Железные зубы щелкают. Изо рта течет слюна. Ноздри вздуваются. В груди что-то вздрагивает. Пара электронных органов пристегнута ремнем к поясу.

– Видите, мистер Арвал, – говорит доктор Милт. – Никаких секретов. Я открыт перед вами и жду ответной открытости.

Его сын протягивает тебе полумеханическую-получеловеческую руку. Желтая кожа обтягивает мышцы и кости. Снаружи тянутся черные пластины.

– Его тело очень хрупкое и слабое, – говорит доктор. – Если убрать все эти механические приспособления, то он не сможет даже поднять руку, но так… – доктор отталкивает тебя в сторону. Пальцы его сына хватают воздух там, где еще секунду назад было твое плечо. Пластины щелкают. – Он может сломать вам кости и даже не заметить этого, – говорит доктор Милт. – Моя жена… – он смотрит на сына-монстра и предлагает тебе продолжить разговор в его кабинете.

Двери закрываются за вами.

– Признаться честно, – говорит доктор Милт, и лицо его искажается в дикой гримасе заботы и отвращения, – я люблю этого ребенка точно так же, как и ненавижу. Мое семя, мистер Арвал… Оно было не единственным, что дало жизнь этому… – он наливает себе выпить и жестом приглашает тебя присоединиться. – Вы слышали о планете Хейцкал?

Ты говоришь «нет» и слушаешь долгую историю о пейзажах и бесконечных красотах на этой планете. Непроходимые леса, водопады…

– Вас, конечно, это ничуть не удивит, мистер Арвал, – говорит доктор Милт. – Но для нас с Кит все это великолепие было сравнимо с райскими кущами. Бесконечная и необъятная свобода… – он становится мрачным. – Тогда-то это и случилось. Кит вступила в связь с одним из местных жителей… Анализы подтвердили мое отцовство на пятьдесят процентов. Понимаете, мистер Арвал? А ведь мы так долго ждали этого ребенка! Так долго…

Ты наливаешь себе выпить. Слушаешь историю доктора.

– Кит умерла при родах, – говорит он. – Так что теперь этот ребенок – единственное, что напоминает мне о ней, о том, что у нас было и…

Ты киваешь, избавляя доктора от необходимости подбирать слова.

– Я понимаю.

– Да, мистер Арвал. Думаю, что понимаете…

Какое-то время вы молчите, а потом доктор Милт рассказывает о естественном спутнике Крита под названием Хес.

Я хочу, чтобы вы возглавили проект строительства исследовательского комплекса на нем, – говорит он. – Создали базу, на которой я смогу содержать своего сына.

– Что плохого в этой планете? – спрашиваешь ты.

– Законы, – кривится доктор Милт. – Вы, должно быть, привыкли, что законы меняются на Афине чаще, чем времена года, но здесь жизнь слишком постоянна. Я генеральный секретарь Крита, но если я не перевезу своего сына на Хес, то через два года буду вынужден собственноручно подписать приказ о его ликвидации. К тому же там я смогу возобновить свои попытки сохранить ему жизнь, может быть, создать для него новое тело… – он тяжело вздыхает. – Так уж устроен мир, мистер Арвал…

* * *

Бартон протягивает руку и говорит, что он возглавляет проект строительства на Хесе. Доктор Милт стоит в стороне и наблюдает за вами, изучает, словно крыс в своей лаборатории.

– Считай, что все это началось с меня, – говорит тебе Бартон. – Ты – талантливый инженер, я – талантливый организатор. По правде сказать, здесь все талантливые, так что привыкай не считать себя особенным.

– А я и не считаю, – говоришь ты.

– Ну значит, тогда мы поладим, – он улыбается. Румянец заливает покрытые оспами щеки. – Как насчет чего-нибудь выпить?

– Выпить? – ты оборачиваешься и смотришь на доктора Милта.

– Я ни в чем не ограничиваю вас, – говорит он. – Каждому гению требуется свой стимул. И каждый гений борется со своими запретами. Законы и правитель нужны плебеям, вам же нужна работа и востребованность. Так что если вы хотите выпить, то вы можете выпить. Если вам нужна женщина…

– Люблю этого парня! – говорит тебе Бартон, обрывая доктора Милта на полуслове.

Вы идете в бар и заказываете два скотча. Бартон спрашивает тебя о Фрее.

– Неплохой аванс, – говорит он.

– Да. Неплохой, – соглашаешься ты.

– Когда тебе надоест жить с ней, – говорит Бартон, – я буду не против перенять эстафету, если, конечно, доктор Милт не станет возражать.

– Думаю, это будет нескоро.

– Значит, хороша чертовка! – Бартон цокает языком, смакуя последнее слово. – Мой отец всегда говорил мне, что настоящего мужчину могут погубить лишь три вещи: алкоголь, женщины и своя собственная тупость. С тупостью я научился бороться, но вот алкоголь и женщины… Как бы это сказать…

– Неразрешимо?

– Да, наверное… Как говорит доктор Милт, наши таланты возносят нас над миром, но делают своими рабами.

– Так ты раб своей работы?

– Не работы, Арвал. Алкоголя и женщин, – он смеется. – Иногда мне кажется, что я талантлив лишь в этом! А все остальное – это так… бонус… Дополнение к бутылке и цветам, – он хитро прищуривается. – Скажи, а Фрея, она хороша только в постели или еще в чем-то?

Ты пожимаешь плечами.

– Вот так всегда! – гогочет Бартон. – Либо секс, либо кухонная плита – третьего не дано!

– Не всегда, – говоришь ты, вспоминая Прис.

– Всегда! – упорствует Бартон. – И не пытайся найти то, чего нет. Женщины останутся женщинами, мужчины – мужчинами.

– Была у меня одна женщина… – начинаешь ты.

– Только одна?! – издевается Бартон.

Ты посылаешь его к черту и заказываешь еще выпить.

– Вот это уже лучше! – одобряет Бартон. – И не нужно ничего выдумывать. Принимай жизнь такой, какая она есть, – он поднимает стакан и предлагает выпить за это…

* * *

Холодные ночи становятся неестественно долгими. Коротая их, ты либо пьешь, либо отдаешься во власть цветных снов о родной планете. Фрея кажется чужой и лишней, так же как пустующие комнаты в твоей новой квартире, в которые ты никогда не заходишь.

– Ты больше не хочешь меня? – спрашивает Фрея, выходя в ночной рубашке в гостиную.

– Нет, – говоришь ты, проглатывая очередной глоток скотча.

– Значит, я могу уйти?

Ты киваешь. Смотришь, как она собирает вещи, и думаешь о Бартоне. «Секс или кухонная плита», – слышишь ты его голос. Что ж, первое уже пройдено.

– А ты умеешь готовить? – спрашиваешь ты Фрею.

– Я могу научиться, – говорит она, продолжая собирать вещи. – Хочешь, чтобы я попробовала?

– Нет.

– Ладно, – она поворачивается к тебе спиной и начинает переодеваться. Все то же тело, что и четыре месяца назад. Все то же белое платье, в котором она пришла к тебе. Ничего лишнего. Ничего нужного.

– Бартон надеется получить тебя, – говоришь ты.

– Причем тут я? – спрашивает Фрея.

– Верно, – соглашаешься ты и вспоминаешь доктора Милта. – Секс и кухонная плита.

– Что?

– Ничего, – ты наливаешь себе еще выпить.

– Уверен, что не передумаешь? – спрашивает Фрея.

– Уверен, – говоришь ты. Она целует тебя в щеку и уходит.

Ты засыпаешь на диване, и тебе снится яблоневый сад. Белые зубы Прис прокусывают налитый румянцем плод. Яблоневый сок блестит у нее на губах.

– Хочешь? – спрашивает она, протягивая тебе яблоко.

– Я ничего не чувствую, – говоришь ты, пережевывая безвкусную мякоть.

Прис пожимает плечами. Небольшая грудь просвечивает сквозь летнее платье.

– Неплохо, неплохо… – говорит Бартон.

Он стоит за твоей спиной и разглядывает Прис, словно лошадь, которую собирается купить.

– Хочешь? – спрашивает она, протягивая ему яблоко.

Он вгрызается в него зубами. Пережевывает, умиленно прикрывая глаза.

– Сердце женщины тверже, чем камень, Арвал, – говорит Бартон, протягивает руку и прикасается к левой груди Прис. – Но сердце внутри, – говорит он, обрисовывая небольшой сосок. – А снаружи все даже очень неплохо, – он сбрасывает прозрачную бретельку с женского плеча.

Прис улыбается ему. Голубые глаза блестят. Розовый сосок набухает под грубыми пальцами.

– Главное – не заглядывать слишком глубоко. Не придумывать то, чего на самом деле нет.

– Секс или обед? – спрашивает его Прис.

– Даже не знаю, – говорит он, пропуская ее волосы между пальцев. – Может, дашь мне попробовать всего понемногу?

– Всего понемногу? – кокетничает Прис.

– Именно, – улыбается Бартон, показывая яблоко. – Накормить ты меня уже накормила, теперь остается…

– Ну если только чуть-чуть, – улыбается Прис. – Если только чуть-чуть…

* * *

Хельда появляется на строительной площадке спустя три месяца после того, как ты расстался с Фреей. Она приносит кучу чертежей и какой-то незримый порядок.

– Не смотрите на меня так, – говорит она, деловито раскладывая на твоем столе одобренные доктором Милтом чертежи внутренних помещений.

– Не смотреть как? – спрашиваешь ты.

– Как на женщину, которая ничего не понимает в том, чем вы занимаетесь.

– А вы понимаете?

– Да, – говорит она и к чему-то принюхивается. – Доктор Милт не говорил, что вы курите в своем кабинете.

– Это Бартон, – говоришь ты. Хельда морщит нос.

– Мерзкий тип, – говорит она, поднимает голову и встречается с тобой взглядом. – Надеюсь, вы с ним не друзья?

– Нет.

– Очень хорошо, – она снова возвращается к своим чертежам.

– Постель и плита, – говоришь ты.

– Что?

– Бартон считает, что женщины годятся лишь для двух вещей: удовлетворять мужчину в кровати и готовить еду, – поясняешь ты.

– Это не так, – говорит она и смахивает с невыразительного лица прядь жидких волос. – Уверяю вас, мистер Арвал, все совершенно не так…

Вы лежите в постели и разговариваете о далеких планетах, на которых могли бы побывать после замужества. И слово «замужество» кажется каким-то само собой разумеющимся. И даже сны о родной планете становятся редкими и ненужными.

– Я бы, наверное, никогда не решился, – признается тебе как-то Бартон. – Хотя нет. Была одна. Туземка. Не помню, как называлась та планета… Дикая, неосвоенная… Мы отдыхали там с друзьями, и я подумал: а почему бы не послать весь мир к черту и не остаться здесь с этой дикаркой и ее племенем?!

– И почему не остался? – спрашиваешь ты.

– Да потому что, как бы ты ни был пьян, всегда наступает утро, заставляя смотреть на мир трезвыми глазами! – гогочет Бартон.

Ты улыбаешься и спрашиваешь его, был ли он когда-нибудь на Афине.

– Ни разу!

– Правда?

– На кой черт мне сдалась планета, где даже выпить с друзьями считается зазорным?!

– Да, – говоришь ты, приходишь домой и смотришь на спящую Пег.

Хельда гремит на кухне, стерилизуя бутылки для вскармливания.

– Никогда не видел таких легких и быстрых родов, – сказал тебе доктор Милт месяц назад.

Хельда входит в спальню, берет на руки вашу дочь.

– Помоги мне искупать ее, – говорит она.

Пег плещется в воде, а ты вспоминаешь дикарку, о которой рассказывал Бартон. Интересно, существует ли вообще эта планета? Интересно, кто-нибудь знает, когда Бартон врет, а когда говорит правду? Пег цепляется за твои пальцы и пытается подняться. «Это всего лишь плата за твои таланты», – звучит в ушах голос доктора Милта. Прис бы так не сказала. Да и Хельда тоже…

– Я лягу на диване, – говоришь ты жене и долго не можешь заснуть, накачивая себя скотчем. Слишком долго…

* * *

Мэдж. Проект на Хесе закончен, и тебя переводят на Крит. Хельда занята воспитанием ребенка, и доктор Милт назначает на место твоего помощника нового сотрудника. Ты почему-то ждешь, что это будет еще одна женщина, но доктор Милт снова удивляет тебя. Нового помощника зовут Верн, и он лишь на несколько лет старше тебя. Он приносит с собой кипы чертежей и неуемное желание работать, вернее, зарабатывать. Ты смотришь на его лысеющую русоволосую голову и почему-то вспоминаешь свою жену.

– Ты прав, – говорит доктор Милт. – Я специально подбирал его так, чтобы тебе не пришлось привыкать к новым особенностям помощника, – он самодовольно улыбается. – Правда, они очень похожи с Хельдой?

Ты киваешь. Без эмоций, без разочарований и радости.

– Ты хотел чего-то другого? – спрашивает тебя доктор Милт.

– Пока не знаю, – говоришь ты.

– Мы можем все исправить, Арвал.

– Дайте мне неделю.

Ты ведешь Верна в тот же самый бар, куда тебя водил Бартон, и рассказываешь ему историю о дикарке на одной из далеких планет, где чуть не женился один твой знакомый. Верн потягивает пиво и внимательно слушает, даже заинтересовано.

– Ну и что ты думаешь об этом? – спрашиваешь ты.

– Я бы так не поступил, – говорит Верн. – Охотиться и собирать бананы для пропитания – это, мягко сказать, не мое.

– А как же семья?

– У меня есть семья, – Верн улыбается. – И, чтобы прокормить их, мне не нужно точить копья и запоминать тайные тропы.

– Знаешь, почему доктор Милт выбрал тебя?

– Потому что я хороший инженер, – уверенно говорит Верн.

Ты смотришь на него, и он все больше и больше напоминает тебе жену. Не внешне, нет. Какой-то внутренней самоуверенностью. Ты приходишь домой и рассказываешь Хельде о новом помощнике. Она пожимает плечами, кормит грудью вашу дочь и жалуется на растрескавшиеся соски.

– Вас что-то беспокоит, мистер Арвал? – спрашивает доктор Милт на второй месяц работы с Верном.

– Даже не знаю, – говоришь ты.

– Всего одно слово, – говорит тебе доктор.

Ты говоришь, что тебе нужно подумать, и едешь в космопорт. Рейсов на Афин нет, но ты все равно бы не улетел. Тебя ждут только здесь. Ты нужен только здесь. Ты живешь только здесь.

– Эй, беглец! – зовет тебя капитан «И-318». – Хочешь вернуться на родину?

– Нет, – говоришь ты, но признаешься, что рад встрече. – Здесь недалеко есть хороший бар, могу я угостить вас в знак признательности?

– Почему? – спрашивает капитан. Ты пожимаешь плечами и признаешься, что он сейчас единственный человек на этой планете, с кем ты хочешь общаться.

– Ну, раз так…

* * *

И снова Мэдж.

– Ты всего лишь инструмент, которым пользуется доктор Милт, – вспоминаешь ты слова капитана «И-318». – Он носит тебя на руках до тех пор, пока ты ему нужен, а затем выбросит на свалку, как затупившийся скальпель.

– Хочешь кофе? – спрашивает тебя Мэдж, а вокруг рабочие снуют и снуют, расширяя вверенный тебе отдел. – Или горячий шоколад…. – она пожимает плечами. – Кажется, там еще осталось немного.

Вы сидите за столом и ждете, когда согреется чайник. Где-то далеко гремит голос Бартона, понося на чем свет стоит рабочих за их медлительность.

– Прямо как в рассказе «О неутомимой лягушке», – говорит Мэдж.

– Любишь читать? – спрашиваешь ты.

– Не я, – улыбается она и рассказывает о парне, с которым встречалась до того, как встретила своего мужа. – Мы учились с ним вместе на Гимере, – говорит Мэдж. – Ему удалось сделать несколько технологических открытий… – она мрачнеет. – Но он так и не сумел запатентовать их. Знаешь, как это было много лет назад, когда нефть определяла экономическую политику на многих планетах. Наука не стояла на месте, но правительство отказывалось что-то менять… Экономика сложнее физики, – вздыхает Мэдж и говорит, что ей пришлось избавиться от ребенка. – Не то чтобы я боялась трудностей, просто иногда заглядываешь в будущее и не видишь там ничего. Понимаешь? А Ленд, отец ребенка, он ничего не хотел менять. Боролся за свои открытия, пока они не потеряли ценность. Он был убежден, что правительство замораживает прогресс: в науке, литературе, медицине… Во всем! Новые двигатели не выпускаются, потому что тогда придется закрывать старые заводы; лекарства от смертельных болезней отвергают, чтобы люди покупали вакцины, продлевающие жизнь, но не излечивающие до конца, превращая в потенциальных рабов; даже книги – и те допускают к печати с учетом, чтобы продать старые экземпляры, выручив вложенные в них деньги, а новые идеи замораживают до тех пор, пока их не накопится достаточное количество для того, чтобы запустить в массовое производство, причем, как правило, после нищенской смерти авторов, которые могли бы стать миллионерами, опубликуй их при жизни. Ленд часто говорил, перефразируя какого-то писателя, что правительства большинства планет относятся к гениальности как к трипперу – социальной болезни, с которой нужно бороться всеми возможными способами.

– Поэтому ты и прилетела сюда? – спрашиваешь ты.

– Да, – говорит Мэдж. – На Крите все иначе. Думаю, если бы Ленд был жив, то он смог бы найти здесь свое призвание. А так… – она замолкает и смотрит на дно чашки, где остывает недопитый шоколад.

– Жалеешь, что оставила его? – спрашиваешь ты, вспоминая Прис.

– Нет, – говорит Мэдж. – Что прожито, то прожито. Теперь у меня новая семья и новая жизнь. И поверь, я люблю их так же, как любила бы Ленда и жизнь с ним, будь все немного иначе…

* * *

– Ты играешь с огнем, – говорит Верн на следующий день после того, как застал вас с Мэдж в одном из недостроенных кабинетов. – Ее муж работает на доктора Милта, и твоя работа…

– С моей работой все будет в порядке, – обрываешь ты его на полуслове.

– Я бы так не поступил, – говорит Верн.

Вы сидите в баре, и сейчас он уже не твой подчиненный. Он твой друг, который старше тебя на пару-тройку лет.

Была у меня одна женщина…

– Только одна?! – смеешься ты, но Верн продолжает рассказывать… – Так ты испугался? – спрашиваешь, когда история закончена.

– А ты бы не испугался?

– Наверное, нет.

– И отправился бы к той дикарке, о которой ты мне рассказывал, собирать бананы? – Верн закуривает недорогую сигарету. – Знаешь, Арвал, – говорит он, избегая встречаться с тобой взглядом, – в жизни есть много вещей, которые лучше никогда не делать. Минутная слабость всегда может обернуться огромным крахом. Один неосторожный шаг – и все, что ты с таким трудом добывал в своей жизни, ускользнет из твоих рук, и ты окажешься на всеми забытой планете с дикарями и бананами.

– Ну, тогда за бананы! – говоришь ты, поднимая стакан скотча.

– Ты как Бартон, – качает головой Верн. – Совсем не умеешь ценить то, что у тебя уже есть.

– Знаешь, что говорит о таких, как я и Бартон, доктор Милт?

– Все звезды рано или поздно гаснут, и нам приходится искать новые.

– Это он сам тебе так сказал?

– Да.

– Странно, – говоришь ты и вспоминаешь слова капитана «И-318». – А ты знаешь, от кого зависит твоя работа здесь? – спрашиваешь ты Верна.

– Знаю.

– Вот как?

– Доктор Милт рассказал мне все о тебе и о Бартоне. Он выбрал меня, Арвал, чтобы, когда один из вас сломается, я занял освободившееся место и продолжил работу.

– Ты не сможешь.

– Теперь смогу. Я много работаю и постоянно совершенствую свои знания, в то время как вы тратите свои таланты на выпивку и таких, как Мэдж.

– Я думал, она тебе нравится, – говоришь ты, неосознанно желая сменить тему разговора.

– Она хороший и старательный сотрудник, Арвал.

– И это все?

– Почти.

– Вот видишь, – говоришь ты, пытаясь ни о чем не думать. – Даже сейчас ты видишь в ней нечто большее, чем хочешь видеть, а стоит тебе занять мое место или место Бартона, как этих желаний станет намного больше.

Ты поднимаешься и уходишь.

– Я всего лишь пытаюсь быть твоим другом! – кричит Верн за спиной. – Всего лишь пытаюсь… – но дверь уже закрывается.

* * *

Пег о чем-то рассказывает тебе. Ты делаешь вид, что слушаешь, но не понимаешь ни слова.

– Иди ко мне, сладенькая, – говорит ей Хельда и высказывает тебе, что отец должен воспитывать ребенка наравне с матерью.

Она укладывает Пег спать и гремит на кухне, загружая посудомоечную машину. Ужин становится лишним и ненужным.

– Принеси мне одежду Пег, я постираю! – кричит Хельда.

– Я не знаю, где она лежит.

– Ты ничего не знаешь! – Хельда закрывает в гостиную дверь, оставляя тебя одного. Ты звонишь Бартону и спрашиваешь, что он сейчас делает.

– Трахаю Йенси, – говорит он.

– Кто такая Йенси?

– А черт ее знает! – смеется он и вешает трубку.

Проходит минута, другая. Звонит Мэдж.

– Какие планы на вечер? – спрашивает она.

– Да никаких, – говоришь ты.

– Устал от меня?

– С чего ты взяла?

– Все мужики рано или поздно устают от любовниц.

– А у тебя их много?

– Ты параноик.

– Так много или нет?

– Тебе не все равно?!

– Нет.

– Ладно, – она называет тебе адрес и говорит, что будет ждать там.

Ты приезжаешь спустя час, сказав Хельде, что должен побыть один.

– Какие же вы, мужики, хлюпики! – кричит Хельда напоследок.

Мэдж стоит под фонарем и постукивает замерзшими ногами.

– Ты опоздал, – говорит она. Ты пожимаешь плечами. – Библиотека закроется через четверть часа.

– Причем тут библиотека?

– Я замерзла, – она берет тебя под руку.

Высокие двери закрываются, отсекая следующий за вами холод. Мэдж идет между упирающихся в потолок стеллажей.

– Вот здесь будет хорошо, – говорит она.

– Что хорошо? – спрашиваешь ты.

– Вот это, – она оборачивается и обнимает тебя за шею. От ее волос пахнет морем и зимней свежестью. – На мне нет белья, – шепчет она, продолжая целовать тебя. – И юбка… Ее можно поднять… Вот так…

И чуть позже, все еще прижимаясь к тебе:

– Это Бартон.

– Что?

– Ты и Бартон, – Мэдж одергивает короткую юбку, поправляет полушубок.

Вы выходите на улицу. Холод вгрызается в раскрасневшиеся лица. «Сердце женщины тверже, чем камень», – вспоминаешь ты слова Бартона.

– Я люблю тебя, – говорит Мэдж. – Сама не знаю почему, но люблю…

* * *

В цветочной вазе стоит распустившаяся календула. Из окна открывается вид на замерзшее озеро и снежные горы далеко за ним. Мебели почти нет, но это не портит, а наоборот, подчеркивает предназначение этой квартиры.

– На кухне два новых набора посуды, – говорит хозяйка. – В ванной новые полотенца, мыло, шампунь и пара зубных щеток. Постельное белье в шкафу… – она еще что-то говорит, но ты уже не слушаешь ее. – Что-нибудь еще, мистер Арвал?

– Нет. Меня все устраивает.

– Хорошо, – говорит хозяйка, оставляет тебе ключи и уходит.

Ты слышишь, как закрывается за ней дверь. Смотришь, как на замерзшем озере катаются на коньках дети, и думаешь о Мэдж, Верне, Хельде и Бартоне. Когда-нибудь Пег вырастит и выйдет замуж за одного из тех мальчишек на озере. Гениальность передается через поколение, значит, у твоей дочери будет самая нормальная жизнь. Со своим пастухом и со своими законами. Ей не будет сниться Афин, и в голове у нее будет полный порядок. Как у Фреи. Никаких хаотичных желаний. Все подчинено железной логике. Еще одна именная зажигалка, которая рождается зажигалкой и умирает зажигалкой. Она пройдет по жизни и ни разу не усомнится в том, куда сделать следующий шаг, потому что каждая дорога будет уже истоптана тысячью ног тех, кто прошел здесь прежде. Потому что каждая дорога будет указана ей кем-то вроде доктора Милта. Тысячи плебеев маршируют под однообразную мелодию, отбивая каблуками дробь. Любить снег, любить холод, любить то, что окружает тебя… И молчать, вынашивая в себе маленькие трагедии, о которых никто никогда не узнает, потому что они имеют значение лишь в той голове, где они были рождены. Всего лишь звенящая мелочь в карманах. Как книги, которые пишутся коллективным разумом. Миллионы слов, тысячи желаний, разменянных дозировкой суррогатного счастья, созданного на правительственных фабриках и одобренного на бесконечных дебатах большинством голосов…

Выйди на улицу и слейся с толпой. Все это абстракция. Ты ничего не знаешь о них. Всего лишь коллективное «Я», которое стремится поглотить каждого. И ты идешь в этом потоке и задыхаешься от бессильной ярости. Хельда пришла на рабочее место с чертежами и порядком. Чертежи были полным дерьмом, а от порядка осталась грязная посуда на кухне. Мэдж избавилась от ребенка, отец которого, возможно, был бы жив, не сделай она этого. Бартон живет с какой-то местной бабой, трахает за ее спиной Мэдж и спрашивает у тебя ключи от квартиры, которую ты снял, чтобы встречаться с Мэдж. Спрашивает и говорит: «Спасибо, друг». Говорит, думая, что ты ничего не знаешь, но ты знаешь, потому что Мэдж сама сказала тебе об этом.

– Она любит меня, – говорит Бартон.

– Я ненавижу его, – говорит Мэдж.

– Верн метит на мое место, – говоришь ты.

– Я купила для Пег новые тапочки, – говорит Хельда…

А доктор Милт наблюдает за вами, и вы для него просто крысы, которые бегают в его лаборатории. Бегают до тех пор, пока они нужны для опытов.

– Вот поэтому я и пью, – говорит Бартон.

– Нужно много работать, – говорит Верн.

А Йенси – баба, с которой живет Бартон – ничего не говорит. Она лишь тихо постанывает, и ты слышишь это в телефонную трубку, когда звонишь Бартону, хотя может быть, это и не Йенси. Может быть, это Мэдж, но тебе уже все равно. Давно все равно…

* * *

Ферри. Он находит тебя в одном из местных баров, где ты безуспешно клеишь какую-то девку. Среднего роста, с неприметным лицом и глазами невротика.

– Они уже добрались до тебя? – спрашивает он.

– Кто добрался? – спрашиваешь ты и смотришь на девку, которая теряет к тебе интерес.

– Хьюмеры, – говорит Ферри.

– Закажи мне выпить, – говорит девка подсевшему к ней светловолосому парню.

– Кто такие хьюмеры? – спрашиваешь ты Ферри.

– Роботы! Машины! – он нервно и быстро моргает. Раз – раз, два, три. Раз – раз, два, три… Девка смеется.

– Ты пошляк! – говорит она парню. Он наклоняется к ней и что-то шепчет на ухо. – А мне нравится! – говорит девка.

– О чем ты думаешь? – спрашивает тебя Ферри.

– Нужно было ее сразу отвести в снятую квартиру, – говоришь ты.

– Кого?

– Ее, – ты показываешь на девку. Ферри не мигает. Просто смотрит на девку стеклянными глазами и все.

– Она хьюмер! – говорит он.

– Кто?

– Чертова машина! – Ферри сжимает твое плечо. – Они повсюду! Везде!

Вы идете по улице, и Ферри говорит, что когда-то был таким же, как ты.

– Доктор Милт дал мне все, чего я хотел, а потом, когда мои возможности были исчерпаны, выбросил на улицу, как надоевшего питомца!

– Почему ты не улетел домой? – спрашиваешь ты.

– А кто сказал, что мне позволили бы улететь?! Думаешь, кто-то покидает эту планету? Мы пленники, Арвал! Здесь, среди снегов, холода и этих чертовых машин! Как думаешь, сколько тебе осталось? Уверен, доктор Милт подыскал тебе замену. Знаешь, как он говорит: все звезды рано или поздно гаснут, и нам приходится искать новые!

– Я уже слышал это.

– От доктора?

– От своего помощника.

– Ну вот! Значит твой конец намного ближе, чем ты думаешь! Поверь, мы лишь крысы в клетке доктора Милта. Он подбирает нас так, чтобы мы не перегрызли друг другу глотки. Строит наши жизни, находит нам друзей, любовниц, жен… Но все это иллюзия, обман. На самом деле ничего этого нет. Мы здесь, потому что машины не умеют создавать. Они лишь подчиняются и исполняют. Вся эта планета – одна большая авторизованная фабрика! Здесь нет людей, Арвал. Ни одного! Только те, кого привозит доктор Милт, чтобы они помогали ему создавать империю. Знаешь, каково это – узнать, что твоя жена робот, а твой ребенок – творение доктора Милта, который никогда не растет, а лишь заменяется на более зрелую модель?!

– Я тебе не верю, – говоришь.

– Не веришь или не хочешь верить? – тонкие губы Ферри изгибаются в грустной улыбке. – Я тоже когда-то не хотел верить. Да и не поверил бы, наверное, если бы не увидел все это своими глазами. Знаешь, доктор Милт был прав в одном: у гениев свой взгляд на мир. Поэтому никто из нас не задерживается здесь надолго.

– А как же Бартон?

– А что Бартон? Думаешь, почему он пьет?! Доктор Милт нашел его на какой-то богом забытой планете, среди дикарей, умирающего от рака печени. Он вылечил его, заменив изношенные органы искусственными, оставив за собой право в любой момент остановить их работу. Так что Бартон считай на половину такая же машина, как и все эти чертовы создания вокруг! Думаешь, твоя жена и ребенок люди?! – горький смех Ферри заполняет пустоту, звенящую в твоей голове.

– Твоя планета… – говоришь ты. – На ней есть лето?

– Конечно, есть, – говорит Ферри. – Только нам никогда не попасть туда.

– Я знаю одного капитана… – ты невольно вглядываешься в лица прохожих. – Думаю, с ним можно будет договориться.

Глава вторая

Бартон открыл глаза. Веки были тяжелыми. Голова гудела. Смуглая аборигенка спала рядом. Ни лишнего веса, ни выпирающих бедер, ни прыщей. Бартон вспомнил древнюю легенду о том, что боги, создавая в доменной печи людей, извлекли белых чуть раньше положенного срока, и потому они такие несовершенные. Он положил тяжелую руку на гладкую женскую ягодицу, но похмелье было слишком сильным, чтобы желать еще одной близости с этой дикаркой. Он попытался вспомнить прошлую ночь. Из чего, интересно, они гонят то пойло, которым потчуют всех приезжих?!

Дикарка открыла глаза, посмотрела на Бартона и улыбнулась. Какая-то животная нежность сверкнула в черных глазах. Наполненные молоком груди вздрогнули. Она поднялась с кровати. Младенец спал в колыбели, сплетенной из неошкуренных веток кустарника, растущего возле деревни. Розовые губы обхватили набухший сосок. И снова глаза. Черные, дикие, с животным инстинктом оберегать свое дитя. Кучерявый мальчуган лет пяти вбежал в хижину и начал что-то выпрашивать у матери.

– Молоко. Молоко, – разобрал Бартон.

Он вышел из хижины, когда мальчуган присосался к свободной груди дикарки и заурчал, как довольное животное.

– Мне здесь не нравится, – сказала ему Милли, наливая мутную воду из кувшина в его сложенные лодочкой ладони.

Бартон сполоснул лицо, забрал у Милли кувшин и вылил его на свою гудящую голову.

– Где Тайлер? – спросил он недовольную женщину, посмотрел на часы и тихо выругался. – Принеси мне костюм.

– Уже слишком поздно.

– Я сказал, принеси мне костюм!

– Нет, – Милли деловито выставила вперед маленькую грудь.

– Беложопая сука! – буркнул Бартон, сгреб женщину в охапку и отодвинул в сторону, убирая с пути.

Пригретые теплыми лучами далекой звезды мухи зажужжали, оставляя облюбованный ими кусок брезента, закрывающий вход в хижину Милли. Испуганный туземец, прячась под пожелтевшей простыней, уставился на Бартона черными глазами.

– Пошел вон отсюда! – верещала за спиной Милли.

– И давно ты приводишь их сюда?

– Я сказала…

– Значит, давно, – Бартон открыл свой чемодан, достал костюм, выбрал менее засаленную рубашку и вышел из хижины. – На твоем месте, – сказал он Милли, – я бы поджарил ему бекон и собрал пару цитрусовых… Могу показать, где они растут…

– Пошел к черту!

– Только после тебя.

* * *

Посадочные двигатели туристического корабля выжигали разогретый далекой звездой бетон. Рубашка прилипла к вспотевшей спине, и безупречный костюм начал казаться на пару размеров меньше. Подул сильный ветер, поднимая с бетона осевшую пыль. Тайлер прикрыл рукой глаза. Мужчина и женщина. Они спускались по трапу, улыбаясь встречающим их аборигенам. Танцы. Иногда Тайлер спрашивал их, с трудом подбирая слова на местном наречии, почему они встречают всех туристов танцем «кайрам»? Черные тела извиваются, вздрагивают, напоминая дикие любовные игры местных животных.

– Какая мерзость! – скривилась женщина. Ее черные глаза скользнули по танцующим аборигенам и остановились на Тайлере. – А вот это уже лучше, – сказала она.

Тайлер представился. Рука женщины была холодной. Она протянула ее с какой-то беспечной небрежностью. Но глаза… В них Тайлер видел любопытство, которое грело его лучше, чем десятки страстных объятий местных чернокожих дикарок…

– Очень приятно! – затряс руку Тайлера мужчина. – Меня зовут Адам Милт, а это моя жена Кит. – Тайлер помрачнел.

– Вы прилетели только вдвоем? – спросил он Милта. Получил утвердительный ответ и сказал, что это должно быть очень дорого.

– Разве эмоции не бесценны?! – снисходительно улыбнулся Милт, словно деньги не имеют значения. Его жена недовольно поджала губы, и Тайлер решил, что слова Милта не более чем фарс.

– Маленькие глупости, – сказал Тайлер. – Вот что по-настоящему бесценно, а все остальное лишь обстоятельства и пейзажи.

– Так вы – философ? – спросил его Милт.

– Всего лишь человек, – он посмотрел на женщину.

Она улыбнулась ему. Аборигены заканчивали танцевать кайрам.

– Что будет после? – спросила Тайлера Кит, проходя мимо лоснящихся от пота дикарей.

– Может быть, на одного аборигена больше, – он коснулся ее холодной руки. – Надеюсь, вас это не оскорбляет?

– Нет.

– А вас? – неожиданно спросил Милт. Он обернулся и смотрел на Тайлера, ожидая ответа.

– Я уже привык, – Тайлер пожал плечами и посмотрел на Кит. – Дайте этому миру пару дней, и вы не заметите, как станете его частью.

– Думаете, моя жена будет танцевать кайрам? – спросил Милт.

– Это всего лишь маленькая глупость…

* * *

В номере восьмиугольной одноэтажной гостиницы из белого камня не было ни кондиционера, ни душа. Кит сбросила платье и легла на жесткую кровать.

– Что ты делаешь? – спросил Милт.

– Ничего, – Кит взбила густые черные волосы. Капли пота блестели на ее груди. – Я подумала… – она облизала полные губы. – Если ты не можешь любить меня дома, то может быть, здесь…

Милт не дослушал ее. Вышел на улицу и, запрокинув голову, посмотрел на небо. Полуобнаженная дикарка набрала в кувшин воды и, увидев Милта, улыбнулась ему. Открытая, непорочная улыбка, которая не значит ровным счетом ничего.

– Когда-нибудь я познакомлю тебя со своей женой, и ты научишь ее улыбаться также, – сказал дикарке Милт.

Она что-то пролепетала на своем языке и ушла.

– Надеешься, что с другими получится лучше, чем со мной? – спросила Кит, проходя мимо мужа. Одежды на ней не было. Смуглая кожа лоснилась от пота.

– Что ты делаешь? – спросил Милт.

– Хочу искупаться, – Кит подошла к озеру.

Пара аборигенов ловила рыбу.

– Как думаешь, – сказала она мужу, – если я хорошо попрошу их, то они научат меня танцевать кайрам?

Милт промолчал.

– Эй! – прокричала Кит аборигенам, и, когда они обернулись, помахала им рукой. Два дикаря посмотрели друг на друга, свернули удочки и нырнули в подобравшиеся к гостинице заросли.

– По-моему, ты их напугала, – сказал Милт.

– По-моему, тебе пора пойти написать об этом в своем дурацком дневнике.

Кит нырнула в озеро, вздымая фонтан серебристых брызг. Милт смотрел, как его жена плывет под водой, извиваясь, словно огромная человекоподобная рыба.

– Не очень хорошая идея – плавать в этом озере, – сказал Бартон, дождался, когда Милт обернется, и представился. Далеко от берега Кит вынырнула на искрящуюся поверхность.

– Вы друг Тайлера? – спросил Милт.

– В какой-то мере, – Бартон приложил козырьком руку, разглядывая женщину. – Вы знаете, что дикари считают это озеро священным? Пару лет назад здесь была страшная засуха и все водоемы пересохли. Все кроме этого…

Кит помахала Бартону рукой, и он помахал ей в ответ.

– Ваша жена?

– Да, – Милт обернулся и посмотрел на озеро. – Когда она выберется на берег, я скажу, чтобы она больше не плавала здесь.

– А она красавица, – Бартон достал сигарету, предложил Милту, и когда тот отказался, закурил сам. – Я здесь почти год, и последние туристы, которые прилетали сюда, были так давно, что я почти забыл, как выглядит настоящая женщина.

– О чем это вы? – спросила Кит, подплывая к берегу.

– Мистер Бартон рассказывает о том, как много времени он провел здесь, – сказал Милт.

– Вот как?! – не доставая до дна, Кит перебирала ногами, оставаясь на поверхности воды. – И вам нравится здесь, мистер Бартон?

– Не жалуюсь.

– Не жалуетесь! – она рассмеялась.

Бартон молчал. Вода искажала тело Кит, словно он видел ее в кривом зеркале.

– У меня есть хороший коньяк, мистер Бартон, – предложил Милт.

– Коньяк? – Бартон посмотрел на Милта, на его жену, почесал щетинистый подбородок и улыбнулся. – Коньяк – это хорошо. У местных дикарей такое отвратительное пойло…

* * *

– Что будет, когда мы улетим отсюда? – спросил Тайлер.

Милли пожала плечами.

– Устроимся на работу и будем жалеть себя, – она улыбнулась.

– Я имею в виду, что будет между тобой и Бартоном? – Тайлер покосился на остывающий обед друга, который приготовила Милли.

– Ничего не будет, – тихо сказала она. – Наш брак был ошибкой, и я благодарна этой планете, что она показала нам это раньше, чем мы решились заводить детей и проживать свои жизни ненавидя друг друга.

Туземец выбрался из ее хижины и как-то по-щенячьи преданно потерся щекой о ее руку.

– Я знаю, – сказала ему Милли. – Знаю.

Туземец улыбнулся. Милли протянула ему кулек с едой.

– На вот, иди, накорми своих детей, – сказала она.

Туземец недоверчиво смотрел на кулек.

– Это твое, – Милли взяла его руку. – Твое.

Она недовольно посмотрела на Тайлера.

– Скажи ему!

Тайлер щелкнул пальцами, привлекая к себе внимание туземца, и заговорил на местном наречии. Дикарь благодарственно закивал, снова потерся щекой о руку Милли, взял кулек с едой и ушел.

– Ты так заботишься о нем… – сказал Тайлер.

– Я знаю, – сказала Милли, провожая туземца взглядом. – Если бы Бартон был хоть немного похож в своей благодарности на этих людей, то, может быть, у нас и получилось что-то, а так…

Они замолчали, доедая остывающий обед.

– Не могу воспринимать их как одних из нас, – признался Тайлер, вытирая сальные руки грязным полотенцем.

– Они как дети, – сказала Милли. – Такие же чистые и такие же наивные.

– Поэтому и не могу.

– А мне, наоборот, нравится, – Милли прикрыла глаза. – Ничего противоестественного. Понимаешь? Никакой ненависти. Никакой злобы.

– Мне почему-то именно этого и не хватает.

– Вам, мужикам, всегда этого не хватает! – Милли грустно рассмеялась и начала мыть посуду.

* * *

Бартон срыгнул и повалился на кровать. Боль исказила его лицо.

– Сколько он выпил? – спросила Кит мужа.

Милт показал на пустую бутылку. Тело Бартона сжалось, забилось в агонии.

– Может, сделаешь что-нибудь?!

– Что?

– Откуда я знаю?! Ты же доктор, не я! – Кит махнула рукой и вышла из комнаты.

Милт достал саквояж, сделал Бартону инъекцию анальгетика.

– Ты всего лишь крыса, – сказал он ему. – Крыса в моей лаборатории.

Милт позвал жену и велел ей раздеть Бартона.

– И не подумаю!

– Ты хочешь, чтобы наша постель провоняла его грязной одеждой?

– Почему бы и нет?

– Значит, ты такая же свинья, как и он.

– Может быть, – Кит улыбнулась. Темные глаза изучали лицо Бартона. – Думаю, если его отмыть и приодеть, то он будет в общем даже и ничего, – она прикурила сигарету, жадно затянулась и шумно выдохнула синий дым.

– Ты же хотела бросить.

– Да что ты понимаешь в этом?!

– Верно, – Милт сел за стол, открыл дневник и сделал какую-то запись. Кит неспеша шла к выходу. – Куда ты? – спросил ее, не оборачиваясь, Милт.

– Не знаю, – тонкие каблуки цокали по грубо обработанному камню.

На вытоптанной тропинке Кит сняла туфли и шла к озеру босиком. Теплый ветер колыхал водную гладь, нарушая ее монолитность. Тысячи ярких бликов слепили глаза. Далекая звезда нещадно поливала планету своим теплом. Несколько чернокожих детей играли в ветвях высокого старого дерева. Они гонялись друг за другом, как стая непоседливых мартышек: с той же грацией и с той же неминуемой близостью падения. Кит подобрала подол платья и села на мягкую траву. Новый порыв ветра принес букет цветочных ароматов – свежесть, пыль и что-то приторно-сладкое, от чего во рту начала скапливаться слюна. «Сейчас бы глоток холодной минералки», – подумала Кит, но возвращаться в номер не хотелось.

Она легла на спину и закрыла глаза. Сон подкрадывался незаметно, но она слышала его осторожные шаги. Какое-то насекомое взобралось по ее ступне и теперь медленно ползло, перебираясь с пальца на палец. Кит пошевелила ногой, прогоняя его. Зажужжав, оно пролетело мимо ее лица. Кит вспомнила туземцев, которые ловили рыбу, когда она купалась в озере. Нет, не вспомнила. Она снова видела их. Они стояли на другом берегу и, обнимая своих женщин, танцевали непристойный кайрам.

Осторожно ступая босыми ногами по жесткой траве, Кит шла вдоль кромки воды, желая подойти к туземцам поближе. Она уже слышала их тяжелые дыхания. Видела подробности. Дети на ветвях старого дерева что-то кричали и хлопали в ладоши, подбадривая родителей. «Как все просто, – думала Кит. – Никаких стереотипов. Никакой морали». Черные руки нежно коснулись ее бедер. Туземец за спиной громко цокал языком, задавая ритм, словно удары барабана у тянущегося в ночное небо костра. И никаких запретов. Никаких ограничений. Кит выгнула спину, прижалась к туземцу. «Это сон, – думала она. – Всего лишь сон. И в этом сне я хочу стать частью этого танца. Хотя бы во сне…»

– Веди меня, – прошептала она туземцу, готовая подчиниться его рукам, его ритмам, его желаниям… Но танец был слишком сложным. И вместо ожидаемой животной страсти Кит чувствовала лишь возрастающее раздражение…

Она открыла глаза, увидев над собой черное лицо местной дикарки. Женщина о чем-то спросила на своем языке, но Кит не поняла ее. Дорогое платье прилипло к вспотевшему телу. Ноги были плотно сжаты и болели от напряжения. Кит попыталась подняться. Чернокожая женщина снова что-то сказала, опустила на землю кувшин с водой и налила немного в глиняный стакан. Кит жадно сделала несколько глотков.

– Спасибо, – сказала она.

Дикарка улыбнулась и закивала головой.

– Аштар, – услышала Кит мужской голос.

– Что это значит? – спросила она Тайлера.

– Это значит «спасибо», – он протянул ей руку, помогая подняться.

Чернокожая женщина снова что-то залепетала на своем языке.

– О чем она говорит? – спросила Кит.

– Она говорит, что у нас могли бы родиться хорошие дети, – сказал Тайлер.

– Вот как? – Кит улыбнулась и поправила платье. – Выгляжу ужасно?

– Нет.

– Мне приснилось, что я танцевала кайрам у ночного костра.

– Нам снится то, что мы видим.

– Наверное… – Кит посмотрела на ночное небо. – Здесь холодные ночи?

– Если только спать одному.

– Я замужем.

– Я знаю, – Тайлер улыбнулся и пошел прочь.

– Куда ты? – позвала Кит.

– Нужно разбудить Бартона и отвести в деревню.

– Почему вы не живете в гостинице? – Кит шла за ним следом, пытаясь догнать.

– А почему вы не живете в деревне?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю.

– А женщина? У тебя кто-то есть или так?

– Скорее, так.

– Не жалеешь, или же тебе хватает местных дикарок?

– Это Бартон у нас спец по дикаркам.

– Ему сегодня было очень плохо.

– Я знаю.

– Знаешь?

– Долгая история.

– Мой муж врач, и если твой друг захочет пройти обследование, то…

– Это уж ты сама ему скажи.

– Я говорю это тебе.

– Ты замужем.

– Это что-то меняет?

– Нет.

* * *

Милли подняла бокал с вином, поддерживая тост доктора Милта.

– И как давно вы замужем? – спросил он.

– Лучше не спрашивайте! – отмахнулась она.

– Вас, я думаю, тоже лучше не спрашивать? – Милт вопросительно посмотрел на Бартона.

– Ну почему же? – он отставил бутылку вина, посмотрел на часы и улыбнулся. – Тринадцать месяцев, семь дней и двенадцать с половиной часов.

– Впечатляет, – признался Милт.

– Это он специально, – скривилась Милли. – Постоянно хочет оправдать себя в глазах незнакомцев.

– У меня просто хорошая память, – обиделся Бартон.

– Железная логика!

– Может, хватит оскорблять меня?!

– А кто оскорбляет?! – Милли посмотрела на доктора Милта, словно ища у него поддержки. – Если бы ты пил поменьше да не волочился за каждой юбкой, то…

– Я был лучшим на своем курсе, – похвалился Бартон.

– Вот именно – был! – съязвила Милли.

– И есть, – настырно сказал Бартон, но взгляд у него стал тяжелым и мрачным.

– Сожалеете об упущенных возможностях? – спросил его Милт.

– Не жалел бы, если бы не женился на этой… – Бартон кивнул в сторону Милли.

Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но Милт прервал ее.

– Знаете, как говорят об этом у меня на родине? – спросил он, обращаясь к Бартону.

– Сердце женщины тверже, чем камень?

– Вы были на Крите?!

– Нет, но по-моему, это рано или поздно понимает каждый здравомыслящий мужчина в этом мире.

– Ерунда! – возмутилась Милли. – А кто готовит вам завтрак, убирает за вами по дому, стирает ваше белье?

– Вот именно, – сказал Бартон. – Ваши тела и поступки теплы снаружи, а внутри они холодны и тверды.

– Наверное, так и должно быть, – осторожно вступился Милт.

– Это еще почему?! – Бартон снова взял бутылку вина.

– Может быть, в этом и есть суть этого мира? Мужчины строят его, женщины продлевают, и не нужно выдумывать то, чего на самом деле нет. Все просто, и у каждого из нас свое предназначение.

– Если бы мои работодатели считали так же! – просиял Бартон.

– Неудачник, – осадила его Милли.

– Фригидная стерва!

– Ну хватит, хватит! – успокоил их доктор Милт. – В этом споре нет правых и ошибающихся. Он вечен так же, как мир.

– А вот за это я выпью! – подхватил идею Бартон.

– А я не буду, – надулась Милли.

Милт улыбался, наблюдая за ссорой супругов.

* * *

Небо алело, становясь темнее. Тайлер и Кит шли по заброшенному городу, и ветер гнал впереди них обрывки реклам товаров, которые давно уже нигде не продавались.

– Почему аборигены не живут здесь? – спросила Кит.

– Не знаю, – сказал Тайлер. – Наверное, им нравятся их деревни. Там они чувствуют себя более уверено, а здесь… Здесь все для них чужое.

– Зачем же тогда все это было построено?

– Инвесторы надеялись привлечь сюда толпы туристов, может быть, открыть пару алмазных месторождений, но в итоге проект загнулся, как и десятки подобных проектов на других планетах.

– Почему вы все еще здесь?

– Ну во-первых, нам все еще платят за это, а во-вторых, мы уже как-то привыкли. К тому же гением из нас был только Бартон, поэтому если кто-то и найдет что-то более стоящее, то уж точно не я и не Милли.

– По крайней мере, честно, – сказала Кит. Взгляд ее стал каким-то далеким и отрешенным.

– Хочешь вернуться? – спросил Тайлер.

– Нет. Не думаю.

– А муж? Он не станет ревновать?

– Что ты знаешь о нем? – Кит остановилась, прикуривая сигарету. – Могу я взять тебя под руку?

– Если хочешь.

– Да, – она прижалась к Тайлеру. Теплая. Мягкая. Тайлер чувствовал легкую дрожь, охватившую ее тело. – Не хочу возвращаться назад, – прошептала она.

– Ты не очень счастлива с мужем, да?

– Счастлива? – горькая улыбка изогнула ее губы. – Да я с ума схожу от этой жизни! Знаешь, как это бывает, когда тело, разум и чувства начинают жить отдельной друг от друга жизнью?! Все вокруг кажется абстракцией, набором событий и эмоций, которые рассыпаны бессвязной грудой, и как бы ты ни пытался, никогда не получится собрать целостный рисунок, – Кит нервно затянулась сигаретой. – Лишь это иногда помогает, – сказала она.

Тайлер молчал. Дым, который выдыхала Кит, выдавал смешанную с табаком марихуану.

– Он не человек, – сказала она. – Мой муж не человек. Чертова машина, у которой все подчинено определенному смыслу! Всего лишь хьюмер, будь он проклят! Всего лишь хьюмер… – Кит попыталась замолчать, но чаша была переполнена. История женщины, которая вышла замуж за мужчину, но через два года узнала, что он машина. – Он был такой человечный, – сказала Кит. – Даже в постели… Ничего странного, лишь как-то нежно и заботливо по сравнению с другими мужчинами, а потом… – Кит посмотрела на Тайлера. В ее черных глазах не было никаких чувств. Они словно смотрели в прошлое, видели прошлое, находились в прошлом. – Потом я просто не смогла заниматься с ним этим. Он остался прежним, но я уже не могла воспринимать его как мужчину. Никакого удовлетворения. Ни одного оргазма. Какое-то время я пыталась притворяться, но получалось это с каждым разом все хуже и хуже. Больше года продолжалось это безумие, а потом мы просто сели как-то вечером друг против друга и решили больше не заниматься сексом. Просто решили и все. Как машины. Понимаешь? Но я-то не машина, Тайлер! Не машина! – Кит замолчала, и Тайлер решил, что она расплачется, но глаза ее остались сухими.

– Почему ты не оставишь его?

– Не хочу, – призналась она. – Никакой разум не откажется от статуса жены владельца небольшой планеты.

– Так твой муж богат?

– Угу, – Кит затянулась сигаретой, задержала дыхание и закрыла глаза. – Хорошо-то как…

Тайлер молчал.

– Хочешь сигарету? – предложила она.

– Нет.

– Презираешь меня?

– Не знаю.

– А те дикарки, с которыми ты спал… Что ты чувствовал?

– Ничего.

– Значит, ты должен понимать меня. Сколько у тебя не было секса?

– Пару месяцев.

– А у меня больше года, – Кит отбросила сигарету. – Знаешь, зачем я приехала сюда?

– Догадываюсь.

– Милли говорит, местные мужики в общем ничего.

– Милли устала быть шлюхой в постели Бартона.

– Я так и думала, – Кит снова достала пачку сигарет. – Уверен, что не хочешь одну? Тебе не помешает расслабиться.

Тайлер кивнул. Кит молча наблюдала, как он курит.

– Мне нравится, как ты это делаешь, – сказала она.

Тайлер поманил ее к себе.

– Открой рот, – сказал он.

Кит подчинилась. Он наклонился к ней и выдохнул дым. Их губы почти соприкоснулись. Кит закрыла глаза.

– Сделай так еще раз, – попросила она.

Густой дым заполнил легкие. Кит обняла Тайлера за шею и поцеловала…

* * *

Пальцы Милли сжимали черные, твердые, как камень, ягодицы туземца. Его мускулистая спина лоснилась от пота. Привлеченные запахом разгоряченных тел мухи кружили по хижине. Милли жадно хватала открытым ртом воздух, поддерживая заданный туземцем темп любовной игры. Толчок – вдох, толчок – вдох, толчок – вдох… И больше ничего. Никаких звуков. Лишь свист дыхания да нескончаемое жужжание мух…

Отодвинув в сторону кусок брезента, закрывающего вход, Бартон наблюдал за своей женой. Бледная кожа, веснушки, несколько родимых пятен. На согнутых коленях пара воспалившихся ссадин. Грудь маленькая и мягкая. Большие соски никогда не твердеют. По крайней мере, с ним никогда не твердели. Лицо без косметики. Тонкие губы. Ногти на руках коротко пострижены. Бартон смотрел, как они впиваются в черные ягодицы, и не чувствовал ничего. Впервые, как увидел свою жену с этим дикарем, у него не было желания убить их обоих. Оружие, которое он прятал в своей хижине, никогда не выстрелит. Оно запылится и проржавеет, но не прольет кровь. Бартон даже видел этот процесс неизбежности – старение и распад…

Чернокожий мальчишка схватил его за руку и начал клянчить конфеты…

Сухие дрова затрещали в костре. Ночь была темной, несмотря на россыпи серебристых звезд на высоком небе. Хейцкал. Скоро эта планета и все, что с ней связано, останется в прошлом. Все канет в небытие: Тайлер, Милли, туземцы… Доктор Милт прав – не стоит придумывать то, чего на самом деле нет. Жизнь пуста, если не научиться заставлять ее служить своим маленьким прихотям. Не огромным планам, а крохотным, ежесекундным желаниям. Ведь разве будет иметь значение, сколько людей вспомнит о тебе после смерти, когда ты отправишься в густую, всепроникающую ночь? Нет. Для тебя нет. Ты можешь оставаться с близкими тебе людьми на богом забытой планете и медленно умирать, накачивая себя алкоголем, надеясь, что в этом есть смысл. Но смысла нет. Ты умрешь, а все, кого ты любил, будут жить дальше, выдавливая скупые слезы в дни черных годовщин. И неважно, сколько голосов назовет твое имя и сколько влюбленных женщин придет проститься с тобой. Лучше жить. Цепляться за жизнь двумя руками и ползти вперед, в ожидающую тебя пустоту, волоча за собой груз маленьких радостей, которым ты позволил случиться в своей жизни. И никогда не придумывать то, чего на самом деле нет. Иначе ты споткнешься. Сразу же. И грязь будет ждать твое лицо…

Молоденькая дикарка подкралась к Бартону сзади и, смеясь, закрыла ему руками глаза.

– Кано! Кано! – закричал он, прогоняя дикарку прочь.

Она ушла, оставив в память о себе тепло своих прикосновений. «Может быть, – думал Бартон, – ему будет не хватать этих наивных туземцев, но все это будут лишь воспоминания. Как женщины, которых он любил. Все они ушли. Растаяли, как приторно-сладкие чувства, как слезы в дождь. И ничего не осталось…»

Милли вышла из хижины и села рядом с ним у костра.

– Я слышала твой голос, – сказала она.

– Всего лишь прогнал дикарку.

– Следишь за мной?

– Просто не могу уснуть.

– Понятно, – Милли подвинулась ближе. – Такая холодная ночь.

– Доктор Милт предложил мне работу.

– Здесь?

– Нет. На его планете.

– А как же мы? Я и Тайлер? Я думала, ты наш друг.

– Так и есть, – Бартон достал две сигареты. – Будешь?

– Нет. Ты же знаешь, что я не курю.

– Я взял их у жены доктора, она сказала, что здесь больше марихуаны, чем табака.

– Тем более нет.

– Как знаешь, – Бартон убрал одну сигарету в карман, другую прикурил.

– Ты улетаешь из-за меня?

– С чего ты взяла?

– Ну не знаю, последнее время ты так странно себя ведешь…

– Я просто устал. Устал от бездействия. Устал прожигать свою жизнь в этом богом забытом месте.

– Знаешь, Бартон, иногда я ненавижу тех профессоров в институте, которые убедили тебя, что ты гений, научили считать себя особенным.

– Что в этом плохого?

– Ничего, если не считать, что это убивает тебя. Ты ищешь чего-то особенного, ищешь привилегий, но когда сталкиваешься с этим, груз обязательств становится непосильным, потому что ты такой же, как я и Тайлер. Думаешь, оставив нас, ты будешь счастлив? Нет, Бартон. Твои проблемы внутри тебя, а не в том, что тебя окружает.

– Уверена, что не хочешь покурить?

– Уверена, – Милли сжала ладонями его лицо и поцеловала. Нежно, едва касаясь, оставив на губах призрачный вкус поцелуя. – Хочешь, пойдем к тебе?

– Почему ко мне? Боишься напугать своего дикаря?

– Нет. Я одна. Просто ты сам всегда говорил, что ненавидишь мою хижину, – Милли снова поцеловала его. На этот раз более страстно. – Я сделаю все, что ты захочешь.

– Да, – Бартон поднялся. – Конечно, сделаешь.

– Так ты согласен?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я не такой, как ты и Тайлер. Не такой…

* * *

Туристический корабль «Сириус 15» вышел на орбиту планеты Хейцкал, сделал несколько кругов и совершил гиперпрыжок, исчезнув в межгалактическом пространстве.

– Все осталось в прошлом, – прошептала Кит.

– Надеюсь, ты не разочарована? – муж обнял ее за плечи.

– Если только чуть-чуть.

– На борту есть хороший ресторан, думаю, капитан не откажется отобедать с нами.

– Не стоит, – Кит высвободилась из объятий. – Позволь мне самой искать друзей.

– Ты хочешь независимости?

– Совсем немного.

– Как на Хейцкале?

– Нет, – Кит чувствовала, как щеки заливает яркий румянец.

– Целая планета была в твоей власти, моя любовь.

– Перестань!

– Целая планета… – Милт достал саквояж. – Будь любезна, протяни мне свою руку.

– Зачем?

– Мне нужно сделать еще пару анализов.

– Разве тебе недостаточно того, что есть?

– Нет.

– Я сделала все, как ты хотел, что еще тебе нужно?

– Всего лишь убедиться, что ребенок в тебе развивается и ему ничего не угрожает.

– Тебе важно только это, да?

– Если бы ты слушала меня, то все было бы гораздо проще.

– Я слушала тебя.

– Не совсем, – Милт достал шприц и жестом велел жене подойти. Инъекция принесла боль и жжение. – Надеюсь, это исключит нежелательные гены.

Кит закрыла глаза. Тело онемело, и она почти не чувствовала прикосновений мужа.

– Не бойся, – говорил он, гладя ее по щеке. – Я ни в чем не обвиняю тебя. Ты всего лишь человек. Жалкий, никчемный человек…

* * *

Посетителей было немного, и Бартон без труда отыскал свободный столик.

– Вы такой большой! – сказала ему официантка, принося заказ. – Просто огромный! Я вас сразу приметила, как только вы вошли.

– Вот как? – Бартон разглядывал ее кукольное тело с видом знатока. – Красивые глаза, – подметил он. – У одной моей подруги были точно такие же, и мы долго спорили с ней о том, настоящие они или имплантаты.

– И кто победил?

– Секс, – Бартон откупорил бутылку вина и жадно втянул носом аромат. – Давай, куколка, садись за стол и составь мне компанию.

– Я не могу, – хлопнула синими глазами официантка. – У меня работа, к тому же мне запрещено разговаривать с клиентами…

– Тогда какого черта ты стоишь тут и пудришь мне мозги?!

– Я… Я не знаю…

– Ладно, – Бартон дружелюбно улыбнулся. – Выбери бутылку самого лучшего вина и скажи мне, когда закончишь работать.

– Я думала… – официантка пытливо прикусила губу. – Мы могли бы…

– Конечно, могли бы, – Бартон бесцеремонно запустил руку под короткий кружевной подол.

– Ну не здесь же… – тихо сказала официантка.

– Конечно! – он засмеялся, провожая ее взглядом…

– Знаешь, – сказала официантке подруга, когда они курили в женском туалете, дожидаясь окончания смены, – тот тип, которого ты подцепила, он выглядит так, словно не видел бабу года три, не меньше!

– Да брось ты! Обыкновенный мужлан, к тому же за него хорошо платят.

– Платят? – оживилась подруга. Официантка кивнула, но больше ни о чем говорить не стала…

– Тебе понравилось? – спросила она Бартона уже в его номере.

– Не знаю. Наверное, да.

– Это хорошо, – официантка натянула влажную простыню на маленькую грудь. – Обычно за деньги я ничего не чувствую, а здесь… – она поцеловала Бартона в плечо. – Спасибо тебе.

– За что? – хмыкнул он, закурил сигарету с марихуаной и спросил, о каких деньгах она вообще говорит.

– Ты разве не знаешь?

– Нет.

– Один мужчина… Он, кажется, доктор…

– Милт?

– Да. По-моему…

– Черт!

– Что-то не так?

– Значит, он заплатил тебе, чтобы ты переспала со мной?

– Он сказал, что это подарок…

– Так ты шлюха?!

– Я, пожалуй, пойду… – официантка вздрогнула, напуганная смехом Бартона. – Пожалуйста, перестань!

– Черт возьми! У меня больше года не было настоящей женщины, и первая, кого я трахнул, оказалась корабельной подстилкой!

– Да пошел ты!

– Вот-вот! – веселился Бартон. – Моя жена тоже так говорила, и знаешь, что с ней стало? Она живет с черномазым дикарем, который собирает бананы и охотится на птиц на всеми забытой планете, где нет водопровода, и готовится стать матерью! Хочешь повторить ее судьбу?!

– Нет.

– Тогда заткнись и забирайся обратно в кровать! Тебе, в конце концов, за это заплатили… Черт возьми!

* * *

Капитан «Сириуса 15» не нравился Кит. Он смотрел на нее как на личную вещь ее мужа, и это выводило ее из себя.

– Я ухожу, – сказала она, вставая из-за стола.

Ни Милт, ни капитан не обратили на нее внимания. «Это все из-за Тайлера! – думала Кит, проходя мимо столов и танцующих пар. – Если бы не он, то муж меня бы на руках носил, а так смотрит как на дешевую подстилку, готовую лечь под каждого встречного! И пусть заткнутся те, кто считает, что машины не испытывают ревности. Еще как испытывают! Ревность и презрение! И это у них в крови… Или в микросхемах… Черт возьми! Нужно будет как-нибудь вскрыть одного из них и посмотреть, из чего они состоят!»

Кит зашла в женский туалет и закурила сигарету. Табак и марихуана – вот чего ей сейчас не хватало. И шел бы к черту достопочтенный муженек, беспокоящийся о выродке, который развивается в ее теле… Кит вспомнила дикаря, которому отдавалась на Хейцкале, и желудок ее вывернуло наизнанку. Две женщины, сплетничающие о какой-то подруге, переспавшей со всеми мужьями своих подруг, замолчали и уставились на Кит, словно никогда не видели блюющей женщины.

– Я беременна, – сказала она им, и они недоверчиво закивали седеющими головами.

«Бартон! – подумала Кит. – Вот кто рассказал мужу про Тайлера. Какая же я была дура, что связалась с этими кретинами! Ну какой мужик умел когда-либо держать язык за зубами?! Конечно же, Тайлер обо всем рассказал своему другу, а тот (жополиз несчастный!) тут же передал все это своему работодателю!» Кит громко выругалась. Женщины снова замолчали, но на этот раз объяснений не было. Кит умылась, открыла сумочку и привела себя в порядок.

– Ненавижу мужиков! – сказала она старым сплетницам, и те снова согласно закивали седыми головами…

Какой-то молодой турист помог ей найти отсек, где находилась каюта Бартона, и долго не хотел отпускать, намекая на интимный вечер и бурную ночь.

– Мне двадцать восемь лет, – сказала Кит. – И я сомневаюсь, что ты меня чем-то сможешь удивить, мальчик! – она искала ссоры, но он просто ушел. – Что ж, тебе больше достанется, Бартон! – прошипела Кит.

Она остановилась возле его каюты и нажала кнопку вызова…

– Ты кого-то ждешь? – спросила официантка, оборачиваясь к Бартону.

– Нет, – Бартон посмотрел на дверь. – Думаю, так будет лучше, – сказал он, одергивая официантке кружевной подол рабочего платья.

– Есть разговор, – сказала Кит. Темные глаза скользнули по раскрасневшемуся лицу официантки. – А ты, я смотрю, не теряешь даром времени!

– Причем тут я? Твой муж сам заплатил ей, чтобы она пришла ко мне.

– Вот как?!

– Я, пожалуй, пойду, – сказала официантка.

– Да уж сделай доброе дело! – Кит отошла в сторону, выпуская ее.

Дверь закрылась.

* * *

Крит. Белый снег скрипел под подошвой ботинок Бартона.

– Впечатляет? – спросил его доктор Милт.

– Впечатляет что?

– Чистота и бескрайность, мистер Бартон! Когда я впервые привез свою жену на эту планету, она забавлялась, как ребенок.

– Всего лишь женщина.

– Возможно… Но разве именно это и не лежит в основе человечества – удивляться и радоваться всему новому?

– Всего лишь очередной поворот судьбы.

– Так вы фаталист, мистер Бартон?

– Нет. Просто принимаю то, что есть, и не хочу придумывать то, чего никогда не было и не будет.

– И что же у вас есть?

– Моя жизнь, доктор Милт…

В эту ночь Бартон долго не мог заснуть. Они лежали с Кит в его кровати и разговаривали о детстве.

– Господи! Какой же ты человечный! – прошептала она, разглаживая рыжие волосы на его груди.

– Моя жена всегда говорила обратное.

– Я не твоя жена, Милт.

– Бартон.

– Извини.

– Ничего. Лучше уж так, чем прятать дикарей за ширмой и пускаться в нелепые оправдания.

– Да, – Кит слизнула капельку пота с его груди. – Мой муж никогда не потеет.

– Знаешь, отец всегда говорил мне, что мужчину могут сгубить только три вещи: алкоголь, женщины и собственная тупость.

– Правда? А что он говорил о женщинах?

– Ничего не говорил.

– Твой отец был мудрым человеком.

– А твой?

– А что мой? Он гордится мной, потому что я удачно вышла замуж. Гордится моим мужем. Гордится моей жизнью… Знаешь, иногда мне хочется обо всем ему рассказать: кто такой на самом деле доктор Милт и что это за планета… Но я не могу… Пытаюсь, но не могу.

– Я тоже пытался сказать отцу, что умираю. Смотрел ему в глаза и думал о печени, которая вот-вот должна отказать.

– В такие моменты я просто обрываю связь.

– Я тоже.

– Но теперь у тебя все будет в порядке. Муж сказал, что сможет тебе помочь… – Кит прижалась к его небритой щеке и зашептала на ухо. – И мы оба будем зависеть от него. Ты и я. Два грубых природных камня в идеальной стене.

– Мне все равно.

– Мне тоже, – Кит положила его руки на свои бедра. – Возьми меня еще раз, Бартон. Возьми, потому что эта ночь повторится нескоро. Пожалуйста…

* * *

Яркий свет заливал операционную. Бартон лежал на столе лицом вниз. Немота сковывала тело. Он ничего не чувствовал. Лишь слышал звуки работы сложных механизмов да приглушенные голоса.

– Вы в порядке, мистер Бартон? – спросил доктор Милт.

– Да.

– Сейчас мы подключим искусственную печень к вашей нервной системе. Если будет больно, не стесняйтесь, кричите…

И Бартон кричал. Кричал так сильно, что голосовые связки не выдержали и голос сорвался на дикий животный хрип умирающего хищника…

Утро. Розовый свет бил сквозь незашторенные окна. Кит сидела у кровати и держала его за руку.

– Что ты здесь делаешь? – тихо спросил Бартон.

– Молчи, – она прижала ладонь к его сухим губам. – Тебе нельзя разговаривать. Врачи сказали, что операция прошла успешно. У тебя все будет в порядке. И не волнуйся за меня. Милт куда-то уехал. Какое-то совещание или встреча, не знаю. Его не будет пару дней, так что… – Кит посмотрела на закрытую дверь и поцеловала Бартона. – Моргни, если рад меня видеть, – она улыбнулась.

Рука Бартона скользнула под подол ее платья. Кит напряглась. Губы ее задрожали. Дыхание стало неровным.

– Ты неисправим, ты знаешь об этом? – прошептала она.

– Поэтому ты и здесь, – произнес одними губами Бартон.

– Может быть…

– Именно поэтому, – он улыбнулся.

Кит выдохнула и улыбнулась ему в ответ, кусая дрожащие губы.

– Может быть…

* * *

С каждым новым днем инъекции причиняли все больше и больше боли.

– Я больше не хочу, чтобы ты это делал со мной, – сказала Кит, пытаясь подняться на ноги.

Она лежала на полу у ног своего мужа, а он стоял и смотрел, даже не думая о том, чтобы помочь ей.

– Ты слышишь, что я тебе говорю?! – прохрипела Кит. – Больше ни одного укола!

Она выпрямилась и смотрела Милту в глаза. Холодные капли пота стекали по ее лицу, смешивались с тушью и оставляли на щеках черные разводы.

– Ничего не остановить, – сказал он. – Твой ребенок будет особенным. Не таким, как все дети! Это будет амальгама человека и машины, холодного интеллекта и наивных чувств. И не имеет значения, хочешь ты этого или нет, – он разорвал на Кит платье, обнажая большой живот. Прикоснулся к нему. – Дорога почти пройдена, и пути назад нет. Только вперед, Кит. Вперед или в бездну….

– Оставь меня!

– Я понимаю, ты напугана…

– Я сказала, оставь меня!

Кит сбросила с плеч разорванное платье и легла на кровать. Слезы удушьем подступали к горлу, но сил плакать не было – скорее, тихо ненавидеть. Затаиться и выжидать. Приглядываться… Думая об этом, она заснула…

Хейцкал… Почему сны так часто возвращали ее на эту планету? В одноэтажную гостиницу, сложенную из грубого камня. На жесткую кровать. Под черное, лоснящееся от пота тело туземца. Он прижимается к ее груди. Дышит ей в рот, наполняя легкие своим глубоким дыханием. Дикий. Примитивный… Особенный, как сказал муж…

– Хватит! – Кит открыла глаза, поднялась с кровати и оделась.

Длинные коридоры правительственного здания были застланы коврами. «Как хорошо, что Бартон всегда рядом, – думала Кит. – Как хорошо, что он вообще есть в моей жизни». Она свернула за угол и остановилась. Рабочие-хьюмеры молча выносили мебель из апартаментов Бартона.

– Что-то не так? – спросил один из них Кит.

– Нет, – она смотрела на такую знакомую кровать, которая никак не желала проходить в дверной проем.

– Черт с ней! Оставьте здесь, – услышала она знакомый голос. Бартон вышел в коридор и пожал плечами. – Черт знает что!

– Ты уезжаешь?

– Твой муж предложил мне новую квартиру в центре… И я… В общем… Сама понимаешь.

– Да, – Кит опустила голову.

– У тебя что-то случилось?

– Нет, – она заставила себя улыбнуться. – Просто хотела повидаться.

– Тебе оставить новый адрес?

– Как хочешь.

– Мы сможем встречаться и там.

– Не сможем… – она развернулась и, расталкивая рабочих, пошла прочь.

– Это всего лишь жизнь, Кит! – зачем-то крикнул ей вслед Бартон.

– Я знаю!

– Всего лишь жизнь…

Глава третья

Ферри смотрит на своего коллегу и спрашивает, почему он хотел поговорить именно с ним.

– Ты знаешь Бартона? – спрашивает Хольст. Ферри кивает осторожно, почти робко. – Вчера он спрашивал меня о странных вещах, – говорит Хольст, вглядываясь в пустоту перед собой. – Помнишь жену доктора Милта?

– Нет, – качает головой Ферри. – Я появился здесь уже после того, как она умерла.

– Но слышал о ней?

– Как и все.

– Вчера мы сидели здесь с Бартоном, и… В общем, он хотел узнать подробности ее смерти… Понимаешь?

– Причем здесь ты?

– Потому что я принимал у нее роды, болван!

– И ты рассказал ему?

– Нет, конечно. Я что, идиот? Но то, что он спросил меня об этом… Тебе не кажется это странным?

– Может быть, он был пьян?

– Черт возьми, конечно, пьян! Ты когда-нибудь его видел трезвым?!

– Случалось…

– Все это неспроста, – Хольст достает пачку сигарет, выуживает одну из них короткими толстыми пальцами и прикуривает. – Мне кажется, у них был роман.

– Что?

– У Бартона и жены доктора Милта. И тот ребенок… – Хольст передернул плечами. – Он мог быть ребенком Бартона. Понимаешь?

– Думаешь, Бартон способен кого-то любить?

– Откуда ты знаешь, на что он способен?! Одна моя знакомая, которую доктор Милт привез, чтобы она записывала историю этой планеты, делит жизнь Крита на период до Бартона и после.

– Может, она просто спит с ним? Поэтому и такое внимание… Знаешь, иногда мне кажется, что каждая женщина на этой планете, которая хоть немного красива, побывала в его постели…

– Ты болван, Ферри! Жули профессионал. И неважно, с кем она спит, а с кем нет. Ее работа никогда не пересечется с личной жизнью. Разве ты еще не заметил? Здесь нет некомпетентных людей. Каждый занимается своим делом. И стоит только оступиться хоть раз, дать сбой, и все…

– Не думаю, что Бартон никогда не совершал проступков.

– Дело не в проступках. Дело в способностях, в талантах. Бартон поднял экономику этой планеты. Он гений, и неважно, сколько женщин окажется в его постели и сколько вина он выпьет. До тех пор, пока его мозг будет работать, пока он приносит пользу, он будет здесь. Понимаешь? Так же, как ты и я. Как каждый, кого привез сюда доктор Милт.

– Да, – Ферри смотрит на дно стакана. – Пожалуй, стоит еще выпить.

* * *

– Расскажи мне про свою жизнь, – говорит Жули. Бартон смотрит на нее и качает головой. – Не хочешь или не можешь? – спрашивает она.

– Ты дотошная, как моя жена, – говорит он.

– Бывшая или настоящая?

– Ну точно как моя жена, – он улыбается и хлопает ладонью по коленям. – Давай, присаживайся, я тебя приласкаю.

– Я что, похожа на собаку?

– Женской породы.

– Значит – сука, да? – Жули взбивает рыжие волосы и качает головой, словно пытаясь себя сдержать. – Скажи, ты всех женщин ненавидишь или только тех, кто похож на твою жену?

– Разве я говорю, что кого-то ненавижу?

– Ты только что назвал меня сукой.

– И что в этом плохого?

– У тебя была мать?

– Как у всех.

– Твой отец ее тоже так называл?

– Иногда.

– И что ты чувствовал?

– Ничего, – Бартон наливает два стакана водки, бросает в них пару кубиков льда. – Знаешь, что меня удивляет последнее время? Вся эта планета – одна большая ледышка, а мы, рожденные где-то среди лета и пляжей, так и не можем осознать этого и продолжаем добавлять лед в свою выпивку, хотя давно уже пора бы начать его ненавидеть. И этого никогда не понять. Это как женщины. Вы всегда хотите, чтобы мы видели в вас то, чего на самом деле нет. А когда мы говорим вам правду, идете и отдаетесь тем, кто красиво лжет. И вам все равно. Вы как кубик льда, который бренчит в стакане и тает, разбавляя выпивку, – бессмысленный и ненужный. Всего лишь элемент фарса и привычки. Но мы тем не менее снова и снова бросаем его в свои стаканы и смотрим, как он тает… Как вы таете… – он подходит к Жули, предлагает один из двух стаканов с водкой. – Выпей.

– Я не хочу.

– Я хочу, – он смотрит, как она пьет.

Красные пятна заливают веснушчатые щеки. Кубики льда ударяются о белые зубы. Жули улыбается.

– Что теперь?

– Ничего, – Бартон убирает с ее лица непослушные пряди волос.

– А если я скажу «нет»? – спрашивает она, касаясь губами его губ.

– Значит, лед тает зря. Значит, все это зря.

– Скажи, что любишь меня.

– Я люблю тебя.

– Скажи, что хочешь меня.

– Я хочу тебя.

– Ты лжец, Бартон.

– Всего лишь наполовину.

– Ты лжец…

– Мы можем еще выпить…

* * *

Хольст встает из-за стола. Штормит.

– Поднимайся, Ферри! – толкает он в плечо своего друга. – Такси уже ждет тебя.

На улице холодно и падает искрящийся в лучах искусственного освещения снег. Хольст идет по тротуару, вглядываясь в лица редких прохожих. Нет. Не вглядываясь. Пытаясь угадать присущие им черты. Вот девушка с чувственным ртом и доверчивым взглядом. Сколько туристов обернулось в ее сторону? Сколько из них вспомнило о ней, перед тем как заснуть, а сколько заснуло, обнимая ее, целуя в этот чувственный рот? И никакого разочарования. Никаких разговоров о любви. Только страсть. Только желания. «Плоть к плоти», – как говорит об этих созданиях доктор Милт. Почему машины не умеют любить? Почему неспособны создавать? Неужели вся эта планета обречена жить чужими чувствами? Чужими эмоциями? Вечно притворяться, играя в людей, но внутри быть машиной, которая умеет лишь опровергать, взвешивать, рассчитывать… Но ведь они так похожи на людей!

Хольст окликнул проходящую мимо него девушку. Она обернулась. Модель 1145. Хольст помнил лишь первых своих созданий. Все остальные смешались в диком хороводе неповторимости, собранные, как пазл, из отдельных элементов лица, фигуры, характера. Десятки тысяч мельчайших деталей…

Когда Хольст впервые оказался на этой планете, здесь не было городов. Лишь небольшие поселения, способные ввести в заблуждение незадачливых туристов своим наигранным разнообразием. Те хьюмеры напоминали трутней. Копошились, выполняя заданные им функции, и тупо отвечали на вопросы. Дворники мели улицы и никогда не останавливались, чтобы покурить и поболтать с друзьями. Каждый был занят чем-то своим. И все это напоминало один большой улей. Где немногочисленные ларьки с газетами служили прикрытием, маской на балу доктора Милта. Можно было купить любой журнал, и ни один не оказался бы свежим. Обычно их привозили с других планет. Иногда просто печатали в местной типографии, копируя чужие издания. Доктор Милт редко пускал сюда туристов, а те, что прилетали, думали, что это просто отсталая планета. Иногда они спрашивали хьюмеров: как они могут жить здесь? И хьюмеры говорили: хорошо. Обычно: хорошо, если доктор Милт не удосуживался написать для них более изысканные речи. И это была не ложь. Нет. Это была правда. Потому что хьюмерам здесь действительно было хорошо. Они ведь не покупали журналов, не ходили в бары и не смотрели телевизор. Они просто жили, выполняя заложенные в них функции, и время от времени притворялись людьми. И наука здесь была совсем ни при чем. Их можно было сделать более человечными. Более натуральными. Такими, например, как доктор Милт…

Но он не хотел. Не видел в этом смысла. Сто, двести, триста лет… Он просто поддерживал на этой планете жизнь, тупо продолжая то, что ему было поручено в самом начале, и не желая большего. Всего лишь машина, которая преданно ждет своего хозяина, но хозяин забыл о ней, умер, превратился в тлен. И вот однажды эта машина понимает, что теперь она и есть хозяин. Хозяин этой промерзшей до мозга костей планеты. И теперь она должна заботиться о ней. Развивать и преумножать то, что ей досталось. Но как это сделать, если машины не умеют созидать? Поэтому доктор Милт отправляется в путешествие. Знакомится с людьми. Притворяется человеком. Он копирует их. Копирует взгляды, убеждения, эмоции… Изучает их сильные и слабые стороны. И никто не догадывается, что он машина. Даже женщины, с которыми он спит, считают его нежным и заботливым любовником… Но он – хьюмер, который может измениться, но не может стать человеком. Не может думать как человек. И единственное, что ему остается – это найти тех, кем он никогда не станет. Найти и дополнить ими себя, словно добавив в свой мозг пару необходимых микросхем. Дополнить, но оставить полный контроль в своих руках…

Девушка… Модель 1145 улыбается Хольсту. Сложная модель, несговорчивая. Но все это лишь на первый взгляд. Хольст видит ее насквозь, ведь это он пишет все эти программы и модели. Пара осторожных комплиментов, несколько слов о себе. Ничего лишнего. Прямой и открытый взгляд. Чуть восхищения. Теперь выбрать бар и предложить немного поболтать. Просто поболтать…

Хольст и девушка входят в душный, наполненный хьюмерами и парой туристов бар. Конечно, Хольст помнит, кому эта планета обязана своими питейными заведениями. Бартон. Он заставил вращаться весь этот смрадный вечерний мир. Построил пивоваренные и ликеро-водочные заводы. Открыл сотни баров. Наполнил их алкоголем, сигаретами и сговорчивыми шлюхами. Хольст все еще помнит тот разговор, когда он пытался уговорить Бартона принять участие в создании новых хьюмеров, которые будут служить для туристов образчиком завсегдатаев баров. Но Бартон отказался.

– И плевать я хотел на то, что ты думаешь о моем богатом опыте! Ты создаешь на этой планете жизнь, Хольст. Я создаю мир. И давай оставим все как есть…

Модель 1145 садится за барную стойку. Хольст заказывает два пива. Официантка улыбается ему. Да. Похоже, она из последних моделей, потому что он ничего уже не помнит о ней. Возможности, варианты, случаи…

– Ты женат? – спрашивает его модель 1145.

– С чего ты взяла? – изображает он удивление.

– У тебя кольцо на руке.

– А ты наблюдательная… – он смотрит на нее и поражается, насколько удачным оказался его эксперимент.

Сколько раз он вот так останавливал их на улицах и сколько раз поражался тому многообразию, которое открывалось ему. Это словно был настоящий мир. Настоящая жизнь.

– Она умерла, – говорит Хольст девушке.

Она смотрит на него своими серыми глазами. Что-то высчитывает. Что-то взвешивает.

– Вот, – Хольст достает старую фотографию. – Видишь, это моя жена. Она умерла двенадцать лет назад. – Модель 1145 кивает. Всего лишь формальность. – За тебя, – говорит Хольст и поднимает бутылку пива. Смотрит, как хьюмер пьет. Это тоже его маленькая победа – учесть все детали, сделать их почти людьми…

И снова Бартон. А ведь если задуматься, то весь этот мир действительно обязан своим созданием ему. Он стал словно богом. Он и доктор Милт. Но если доктор был мудрым и праведным, то Бартон стал его антиподом. Темный, порочный, вечно пахнущий перегаром и табачным дымом. Живое воплощение сатаны для этой маленькой планеты, которая прежде не знала ничего, кроме работы. Но видно, правы философы, которые говорят, что добро и зло нераздельны. Наверное, в этом и есть суть всей этой жизни. Всегда вместе. Всегда рука об руку. Свет и тьма. Добро и зло. И похоже, это понимает даже доктор Милт. Хольст улыбается. Человек и машина. Праведник и грешник. Нет. Доктор никогда не даст Бартону умереть. Они стали словно одним целым. По крайней мере, доктор думает, что стали. Скольких денег и сил стоило ему достать для Бартона новое сердце? Хольст не видел цифр, но знает, что очень много. Но не было даже сомнений. Доктор Милт просто сделал это и все. Возможно, ему льстит тот факт, что Бартон медленно, но верно превращается в такую же машину, как он сам. Искусственная печень. Искусственное сердце… Когда-нибудь в нем не останется ничего живого…

И снова улыбка на лице Хольста. Вот она – мечта доктора Милта. Создать машину, которая будет мыслить как человек, чувствовать как человек, страдать как человек… И Кит была первой. Да. Наверное, именно об этом Бартон и хотел спросить его. Ее ребенок… Сколько бы ни проходило лет, но Хольст будет помнить ту ночь. Его предшественник разработал вакцину, которую Милт вкалывал своей жене на протяжении всего периода беременности. Он изменил ДНК ребенка, изменил структуру, надеясь создать нечто подобное себе. Мельчайшие клетки внедрялись в развивающийся плод. Находили его мозг и создавали плацдарм для будущих усовершенствований… Но что-то пошло не так… Можно создать целую планету. Подчинить себе тысячи жизней. Решить, что ты почти Бог, но природа все равно оставит за собой последнее слово. Хольст так и не смог узнать, что стало с разработчиком той вакцины. Наверное, доктор Милт убил его своими руками. Сдавил шею и переломал кости. Все до единой. Ведь тот ребенок… Ребенок Кит… Он уже не был неделимой частью органического мира. Он стал полукровкой. Наполовину человек. Наполовину машина. И доктор Милт по праву считал его своим сыном. По праву… Но сын не оправдал надежд…

Хольст и модель 1145 ловят такси.

– Повезло вам с ней, мистер, – говорит молодой водитель.

Хольст смотрит на него и знает, что хьюмеры делают это друг с другом почти так же, как люди, по крайней мере, пытаются делать, как люди…

Но Кит не выходит из головы. Вернее, ее смерть. Мог ли Хольст спасти ее? Возможно, да, но это бы убило ребенка в ее чреве. Убило плод, который уже наполовину был машиной. Что стоит жизнь человека в сравнении с жизнью хьюмера в мире, где всем управляют машины? Алтарь будущего не вспомнит прежних жертв. Механизм запущен. Кит была первой. Поэтому Милт нашел Ферри. Еще один гений отстроит новую лабораторию. Более совершенную, более продуманную. Он заложит фундамент, на котором Милт создаст небоскреб своих экспериментов. Уже почти создал…

Хольст вызывает лифт. Модель 1145 обнимает его. Ему нравится ее лицо, ее тело. Не может не нравиться, потому что все это еще создавал он. Они поднимаются в его квартиру. Теперь все уже намного проще. Хьюмер доверяет ему. Идет за ним. Хочет его. Не как человек, а как машина, которая должна хотеть того, кто был так нежен и заботлив. Хольст целует ее в губы. Чувствует вкус солода. Еще пара слов. Пара прикосновений. Это как игра в рулетку – повезет или нет, шлюха или скромница, бурная ночь или примитивный секс. Ему везет. Пальцы путаются в светлых волосах. Он стоит, запрокинув голову, и ни о чем не думает. Это всего лишь плата за его гениальность. Мир, которому он нужен. Девушка поднимается с колен. Шепчет на ухо что-то неприличное.

– Вот как? – говорит Хольст.

Она кивает.

– Все что захочешь.

– Все что захочу?

– Все что захочешь…

* * *

Ночь. Ферри лежит в кровати. Сон тихо подкрадывается, наступает на пятки, выдает свое присутствие и спешно отступает обратно в страну грез. Снова и снова. «Неужели Жули действительно спит с Бартоном? – думает Ферри. – Это потрясение. Огромное потрясение. Ведь она так красива, а он… А ему плевать. Всегда и на всех, – Ферри вздыхает. Тяжело. Устало. – Нет. Бартон недостоин Жули. Ей нужен тот, кто станет заботиться о ней. Любить ее. Ласкать…»

Сон наконец-то забирает Ферри в свое царство. Тащит с бешеной скоростью меж заснеженных деревьев. Где-то далеко мелькают горы: огромные и монолитные, покрытые вековым льдом. Холодный ветер свистит в ушах.

– Чего ты хочешь? – спрашивает он Ферри голосом доктора Милта. – Чего ты хочешь?

– Не знаю, – говорит Ферри. – Может быть, Жули?

– Жули? – ветер смеется. Доктор Милт смеется. – Тогда посмотри вниз, Ферри.

– Я слишком высоко.

– Ну, это можно исправить, – говорит ветер, и хватка сна ослабевает.

Ферри падает. Летит, чувствуя, как сжимается все его естество… Костер. Он плавит снег, обнажая зеленеющую под ним траву. Его жар согревает Ферри. Заставляет подняться. Жули сидит напротив и улыбается. Ноги ее поджаты к груди. Одежды нет. Лишь желто-красные языки пламени скрывают от Ферри то, что он хотел бы увидеть.

– Тебе не холодно? – спрашивает он.

– Нет, – говорит Жули. Рыжие локоны спадают на раскрасневшиеся от жара костра щеки.

– Я люблю тебя, – говорит Ферри.

Жули смеется. Звонко, задорно. Ферри смотрит в ее зеленые глаза и молчит. Почему Бартон? Почему женщины всегда выбирают его?

– Ты правда хочешь знать? – спрашивает Жули.

Ферри вздрагивает. Весь мир вздрагивает. И нет ни костра, ни снега, ни гор, ни зеленой травы. Все катится в небытие. Сгорает. Превращается в пепел, падая в объятия мрака.

– Жули!

– Я здесь, Ферри.

Густая ночь становится водой, в которой Ферри плывет на женский голос.

– Я хочу тебя, Жули!

– Я знаю, Ферри.

– Я хочу тебя.

Он натыкается на что-то мягкое и теплое. Открывает глаза и видит свою жену.

– Кто она? – доносится сквозь пелену сна требовательный вопрос. Ферри молчит. – Я спрашиваю, кто такая Жули?!

– Это всего лишь сон… – бормочет Ферри.

Жена отворачивается от него. Он смотрит на ее спину и все еще слышит в голове голос Жули: «Я здесь, Ферри».

Он встает с кровати и подходит к окну. Снятся ли подобные сны Бартону? Наверное, нет. Наверное, ему вообще ничего не снится. Он давно превратился в кусок льда, как и вся эта планета. Никаких чувств. Никаких эмоций. Только инстинкты. Да и было ли что-то по-другому?! Иначе как он смог бы продержаться здесь так долго?! Ведь вся эта планета способна свести с ума любого, кто откажется подчиняться ее правилам.

– Почему ты не спишь? – спрашивает жена.

Она стоит за спиной Ферри, заставляя его вздрогнуть, но на этот раз мир не исчезает, как во сне. Наоборот. Он становится более реальным. Холодный, заснеженный мир.

– Я хочу уехать, – говорит Ферри. – Бросить все и вернуться на родную планету.

– А как же твой проект?

– К черту проект. К черту всю эту жизнь!

– Это из-за нее, да? Из-за той женщины, которая снится тебе? Поэтому ты хочешь сбежать?

– Нет.

– Я тебе не верю.

– Думаешь, я такой же, как Бартон?

– Ты никогда не станешь таким, как Бартон.

– Поэтому я и хочу уехать, – Ферри оборачивается и смотрит на жену, но она молчит. – Бросить все и уехать, – говорит он и снова смотрит за окно.

* * *

– Я что, похожа на шлюху? – спрашивает Жули доктора Милта.

– Нет, – говорит он. – Но запомните, найти хорошего историка для меня намного проще, чем найти талантливого инженера.

– Так все дело в этом? – Жули вспоминает Бартона, вернее, неизменный стакан водки в его руке. – Вам во что бы то ни стало нужно, чтобы Ферри закончил проект?

– Да.

– Почему бы тогда не заставить его сделать это?

– Потому что он – гений, мадам Жули. А как показывает мой опыт, ни один гений не станет творить из-под палки. Им нужна муза. И в данной ситуации музой для Ферри станете вы.

– Я так понимаю, вы все решили, доктор Милт?

– Нет. Решать должен не я, а вы. Как я уже говорил, гениев нельзя принуждать.

– Так вы считаете меня гением?

– Иначе вас бы здесь не было.

– И тем не менее заставляете лечь в постель с Ферри?

– Предлагаю.

– И как, по-вашему, я должна реагировать на это?

– Как женщина. Как мудрая женщина, – доктор Милт улыбается. – Отнеситесь к этому как к супружескому долгу.

– Я не была замужем.

– Значит, у вас есть шанс потренироваться.

– Не думаю, что у меня получится.

– Вы же историк. Скажите, сколько подобных сюжетов вы знаете?

– Много.

– Ну так станьте одним из них. Ненадолго. На пару месяцев. Кому, как не вам, знать, насколько сильно поступки мужчин зависят от женщин, которые рядом с ними.

– У Ферри есть жена.

– Всего лишь хьюмер, мадам Жули. Она наблюдает за ним и сообщает обо всем, что с ним происходит.

– Он знает об этом?

– Нет. И не нужно ему знать.

– Я историк, доктор Милт.

– В таком случае напишите об этом… Думаю, спустя годы найдется много желающих узнать подобную историю.

– Но не сейчас…

– Вы же понимаете, проект Ферри должен быть закончен.

– Как и мои истории.

– Истории живут вечно, мадам Жули. Они как звезды на небе – большинство из них уже мертвы, но мы все еще видим их свет.

– Пожалуй, вы правы.

– Так мы понимаем друг друга?

– Да, доктор Милт. Думаю, да…

* * *

– Это самая прекрасная ночь в моей жизни, – признается Ферри, целуя Жули в губы.

Она обнимает его, прижимая к своей груди. «Всего лишь лед», – звенит в голове голос Бартона.

– Я хочу, чтобы ты бросила его, – говорит Ферри. – Бросила и осталась со мной.

– А как же жена?

– К черту жену! К черту детей! Мы улетим с этой планеты на мою родину, и нас никогда не найдут!

– Я не могу, Ферри. У меня здесь работа, к тому же… Черт возьми! У меня здесь целая жизнь!

– Значит, я улечу один, – он мрачнеет, садится в кровати и закуривает. – Мне осточертела вся эта планета. Я никому не нужен здесь. Лишь мои способности. Даже ты…

– А что я?

– Порой мне кажется, что мы спим вместе, обнимаем друг друга, целуем, а ты лежишь и думаешь о Бартоне.

– Это не так.

– Почему тогда ты не хочешь улететь со мной?

– Потому что это глупо, Ферри. Жизнь везде одинакова. Что на этой, что на другой планете.

– Нет.

– Посмотри на меня. Видишь? Я буду точно такой же везде.

– Я знаю.

– Тогда зачем пытаться бежать? Знаешь, как говорят: перекати-поле никогда не обрастет мхом. Ты можешь остаться здесь, где ты нужен, где тебя ценят.

– С тобой?

– Ну я же в твоей постели.

– Я имею в виду не это.

– Я понимаю, – Жули обнимает его за плечи. – Положи, пожалуйста, сигарету.

– Зачем?

– Я хочу, чтобы ты меня обнял, – она закрывает глаза и ищет своими губами его губы. – Скажи, что любишь меня.

– Я люблю тебя, Жули.

– Скажи, что хочешь меня.

– Я хочу тебя.

– Так чего ты ждешь, Ферри? Чего ты ждешь?

И где-то далеко, в голове, звенит лед в стакане Бартона. Звенит и тает, разбавляя водку водой… «Мы с тобой оба лжецы, Бартон, – думает Жули. – Ты и я. Ты и я…»

* * *

Билет. Жена находит его во внутреннем кармане пальто и разрывает на части.

– А мне плевать, – говорит Ферри. – Я все равно уже никуда не лечу.

Он ждет скандала, но скандала нет. Жизнь продолжается, словно и не было его минутных слабостей.

– Скажи, – говорит он Хольсту. – Тот комплекс, который я строю, что там будет?

– Зачем тебе?

– Затем, что мы друзья, черт возьми!

– Тебя действительно это заботит?

– Я ведь живу на этой планете, разве я не имею права знать?!

– Знаешь, Ферри, иногда от правды становится только хуже.

– Я так и думал, – он заказывает двойную водку со льдом. Но алкоголь не помогает. Никогда не помогает.

– В этом, похоже, талантлив только я! – смеется Бартон, открывая ему дверь.

– Не смей прикасаться ко мне! – шипит Ферри.

– Хорошо. Хорошо, – Бартон забавляется над ним, словно терпеливый родитель, наблюдающий за первыми шагами младенца.

– Нам надо поговорить, – заявляет Ферри.

– О Жули?

– Да. Я хочу, чтобы ты оставил ее. Навсегда. Понимаешь? Иначе я приду и убью тебя.

– Пожалуй, стоит прислушаться, – улыбается Бартон. – Не хочешь зайти и чего-нибудь выпить? Ну, в знак примирения или…

– Я все сказал! – Ферри тыкает ему в грудь указательным пальцем. – И знаешь что, Бартон? Ты – жалок! – он сплевывает себе под ноги и уходит.

– На кой черт ты приглашал его в дом?! – набрасывается на Бартона Жули, когда он закрывает дверь. – Нравится издеваться надо мной?

– Да брось ты. Он просто неудачник. Чего ты так переживаешь?

– В чем-то он намного лучше тебя, Бартон!

– Тогда почему же ты здесь, а не там? Хочешь поменять все местами? Думаешь, я приду и буду угрожать ему из-за тебя?

– Вот поэтому он и лучше.

– Всего лишь женский треп.

– Хочешь, чтобы я ушла.

– Мне наплевать.

– Знаешь, Бартон… Говорят, найти любовь – очень трудно. Потерять и найти вновь – практически невозможно… Скажи, ты ведь любил ее, да? Жену доктора Милта.

– Пожалуй, тебе лучше уйти.

– Вот видишь, – Жули улыбается. – У каждого из нас есть свои слабости, Бартон.

– Я сказал: уходи!

– У каждого из нас! – Жули смеется, хватает с вешалки пальто и выбегает на улицу.

Ферри стоит, прижавшись к фонарному столбу, и пытается прикурить.

– Тебе помочь? – спрашивает Жули, доставая зажигалку.

Он кивает.

– Пальцы совсем замерзли.

– Вот, – она подносит горящую зажигалку к его сигарете. – Так лучше?

– Да.

– Пойдем, – Жули обнимает его. – Тебе нужен горячий душ и чашка крепкого чая.

Она оборачивается и смотрит на темные окна Бартона, в которых никого нет. Никогда нет.

* * *

– Вы свободны от своих обязательств, мадам Жули, – говорит доктор Милт. – Проект Ферри закончен, и я не вижу больше причин обременять вас.

– Вот как? – она улыбается. – И что теперь с ним будет?

– Вас это заботит?

– Ну я же историк.

– Что ж… В таком случае, надеюсь, что в его светлой голове появится еще что-нибудь гениальное, иначе…

– Иначе что, доктор?

– Иначе он станет безработным. Здесь. На этой планете.

– Не проще ли его просто отпустить?

– Отпустить? Мадам Жули, боюсь, вы не понимаете всю серьезность проделанной им работы и уровня доверия, которое было выделено ему.

– Понимаю. Мне тоже это грозит?

– Все зависит от того, насколько правдивой будет ваша история.

– Я постараюсь сохранить за собой право выбора.

– Мне нравится ход ваших мыслей, мадам Жули.

– И все?

– Вы спрашиваете меня как женщина?

– Не знаю, – Жули пожимает плечами. – У вас же когда-то была жена, доктор Милт?

– Да.

– И что вы чувствовали?

– Я пытался любить ее. Заботиться о ней… Но ничего не вышло.

– Может быть, дело было не в вас?

– Вы так думаете?

– Да. У нас, людей, подобное часто бывает. Мы просто не подходим друг другу, и никакие старания и ухищрения не имеют значения. Мы можем спать в одной кровати и пить из одного стакана, но внутри всегда оставаться чужими. И это сильнее здравого смысла и привязанности. И хорошо, если оба партнера понимают это, но зачастую один из них слепо влюблен, а другой бескорыстно добр, отказываясь принимать действительность.

– Так вы считаете, я недостаточно искал? – спрашивает доктор Милт.

– Я ничего не считаю, – говорит Жули. – Считать должны вы. В моем праве лишь… – она смолкает и ищет взглядом свой стакан.

– Я вас правильно понимаю? – спрашивает доктор Милт. – Вы предлагаете мне попробовать еще раз? С вами?

– А вы против?

– Нет.

– Посмотрите на меня и скажите, что чувствуете.

– Жули, я…

– Тогда к черту все это. Просто выключите свет и давайте сделаем то, что люди обычно делают в подобных ситуациях, а после уже будем решать. После…

* * *

Хольст смотрит на своего друга и говорит, что они ошиблись.

– Ошиблись в чем? – спрашивает Ферри.

– В том, что Жули спит с Бартоном.

– А разве нет?

– Нет. Во всяком случае, уже нет, – Хольст смотрит на Ферри, и тот сжимается под его пристальным взглядом.

– Я тут ни при чем!

– Да куда тебе! – Хольст хлопает друга по плечу. – Пей пиво и нянчи детей, а Жули оставь тем, кто ее достоин! – он понижает голос до шепота и рассказывает про доктора Милта. Ферри молчит. Курит и молчит. – Что с тобой? – спрашивает Хольст. – Какая-нибудь новая идея?

– Да какие тут идеи?!

– А зря! Тебе обязательно нужно придумать что-нибудь новое и заняться делом.

– Ты так думаешь?

– Ну конечно! Комплекс, который ты создал, – шедевр, но пойми, ничто в этом мире не стоит на месте! Нужно двигаться, Ферри! Двигаться вперед!

Они расходятся спустя два часа. Такси везет Ферри домой. Он думает о новом проекте. Ничего конкретного, лишь грандиозные планы, запах успеха и звуки фанфар, которые трубят в его честь. И даже Жули отходит на второй план. Он – инженер, строитель, и он должен творить, а не влюбляться! Да, именно так он и поступит. Придет к доктору Милту и расскажет о своих грандиозных планах. Он заполонит города своими шедеврами. И они будут настолько гениальны, что восхищаться ими станут не только приезжие туристы, но и сами хьюмеры. И Жули придется написать об этом. Написать и пожалеть о своем выборе, но ему будет плевать. Даже если она вернется к нему и попросит прощения, он лишь пообещает подумать. И никаких больше встреч. Никакого секса на нейтральной территории. Все это – мусор, иллюзия. Нужно жить настоящим, а в настоящем есть только он и его талант, который никогда не предаст, никогда не причинит боль…

Ферри открывает дверь. Заходит домой. Дети встречают его веселым гвалтом. Он обнимает их, продолжая думать о своих будущих творениях. Жена что-то готовит на кухне. Ферри рассказывает ей о своих планах. Она улыбается и говорит, что все это очень интересно. Бекон остывает в тарелках. На десерт блинчики и варенье. Ферри все еще верит. Заставляет себя верить.

Постель пахнет лавандой. Дети спят. Мысли путаются, блуждая по пыльным дорогам сознания. Грудь жены раскачивается перед самым лицом. Ферри смотрит на нее и видит перекресток, на котором стоят его мысли. Они читают проржавевшие указатели, пытаясь сделать выбор. Но выбор уже сделан. Все дороги ведут в страну отчаяния. «Если бы я был сейчас с Жули, – думает Ферри, – то все было бы иначе. Но Жули с Милтом, а я с женой. И совершенно не хочу жену. Наоборот. Все даже как-то противно до тошноты». И ветер раскачивает повешенную на старом дереве музу, срывая с нее прозрачные одежды и унося их прочь, оставляя лишь тощее, посиневшее тело.

– Я ни на что не годен, – говорит Ферри.

– Тише! – говорит жена. – Я уже почти кончила.

– Я ни на что не годен! – он пытается выбраться из-под нее.

Ветер стихает. Стервятники потрошат синюшное тело музы. Желудок сжимается, сжимается, сжимается… Жена выгибает спину. Ферри смотрит на ее искаженное лицо и пытается сдержать рвотные массы.

– Ну вот видишь! – говорит она, переводя дыхание. – А говорил, ни на что не годен!

– Да пошла ты!

Ферри вскакивает с кровати. Одевается.

– Куда ты?

– Уезжаю! – он идет в гараж.

Жена в ночной рубашке семенит следом.

– Ты пьян, и я никуда тебя не пущу!

– Отстань!

– Вспомни, что ты говорил мне за ужином! Это же такие грандиозные идеи!

– Да что ты понимаешь?! – Ферри оборачивается, хочет что-то объяснить, но слов нет. – Я не могу! – он садится в машину.

– Что я сделала не так?! – кричит жена.

– Ничего! – холодный ветер заметает снег в открытые ворота.

Ферри включает зажигание. Задний ход. Удар… Тело дрожит, словно лед, который тает в тепле, понимая неизбежность конца. Побелевшие пальцы сжимают руль. Включившиеся дворники махают по стеклу с интервалом в несколько секунд. Двигатель тихо урчит. «Это конец, – думает Ферри. – Конец…» Зажатое между бампером и стеной тело жены неподвижно. Дышать, дышать, дышать…

Ферри выходит из машины. Всего лишь хьюмер. Его жена – хьюмер. В раздавленной груди навечно застыли сложные механизмы, провода и микросхемы, пронзившие искусственную плоть, которую он всегда считал живой. Нет. Это не он убил ее. Это она убила его, ударив в самое сердце…

– Нужно встретиться, – говорит Ферри Хольсту в телефонную трубку.

Он выезжает из гаража и пытается ни о чем не думать. Ничего не случилось. Жизнь рухнула, но разве эта жизнь когда-то была нужна ему? Он сидит в баре и курит. Хольст приезжает с опозданием в час.

– Я был у тебя дома, – говорит он. Ферри кивает. Хольст смотрит на него и говорит, что отвез его жену в больницу. – С ней все будет в порядке.

– Я думал, что убил ее.

– Все будет хорошо, Ферри.

– Думал, что убил, – он смотрит на друга и понимает, что тот всегда знал правду. Он и сейчас ее знает, но продолжает врать. – Мне нужно было выйти и посмотреть, – говорит Ферри.

– Все уже позади, – говорит Хольст.

Жену выписывают через четыре дня. Ферри смотрит на нее и пытается понять: прежний это хьюмер или же его заменили идентичной моделью. И дети… Они ведь не его дети. Конечно не его. Весь этот мир, вся его жизнь – одна большая иллюзия. И даже Жули перестает быть реальной. Она звонит ему и говорит, что хочет встретиться.

– Зачем? – спрашивает он.

– Ты разве больше не любишь меня?

– Я не знаю.

– Не хочешь меня?

– Не знаю…

Они лежат в постели, и Жули рассказывает о докторе Милте.

– Я сделала это ради тебя, Ферри, – говорит она.

Ферри моргает. Раз – раз, два, три. Раз – раз, два, три…

– Никто никогда не был честен со мной, как ты. Понимаешь? Никогда… – она обнимает его. – Посмотри на меня. Пожалуйста. Думаешь, я обманываю тебя?

Ферри моргает. Раз – раз, два, три. Раз – раз, два, три…

– Я люблю тебя, – говорит Жули.

– Не думал, что машины умеют любить, – говорит Ферри.

– Так ты считаешь, что я машина? – Ферри молчит. Молчит и моргает. – Ты ошибаешься, – говорит Жули. – Я такая же, как и ты. Просто я пытаюсь приспособиться жить здесь. С тобой.

– А еще с Бартоном, доктором Милтом и многими, многими, многими… – Ферри встает с кровати. Руки дрожат.

– Мы пропадем, если не будем пытаться! – кричит Жули. – Мы пропадем, если не будем пытаться…

* * *

– Думаете, он ни о чем не знает? – спрашивает доктор Милт Хольста.

– Думаю, да.

– Что ж, Жули тоже уверяет меня в этом. Но жизнь, как вы понимаете, не стоит на месте. После того, как мы избрали парламент, многое на этой планете не зависит от меня. И наши эксперименты, мистер Хольст, – боюсь, мы больше не сможем проводить их здесь.

– Но ведь мы так близко!

– Именно поэтому нам и нужен новый исследовательский комплекс! Не здесь. На Хесе. Понимаете, о чем я? Парламент управляет Критом, но его естественный спутник принадлежит мне. Как вы думаете, сможет Ферри превзойти свой шедевр?

– Думаю, нет.

– Вот и я так думаю. Он никогда не занимался ничем подобным. Поэтому я начал подыскивать ему замену. И не волнуйтесь, я знаю, что вы с ним друзья, уверяю вас, мы найдем ему занятие здесь, на этой планете. К тому же, гениальность не может прийти и уйти. Она способна лишь впасть в спячку. Притаиться, ожидая музы, если говорить философским языком.

– Могу я рассказать об этом Ферри?

– Если считаете, что это вдохновит его. Можете даже сделать для него новую жену или пару любовниц. Все на ваше усмотрение, мистер Хольст. Не жалейте денег. Ведь звезды должны светить. Понимаете, о чем я?

– Думаю, да.

– Ну вот и отлично. Я скажу Жули, чтобы она подготовила его к переменам.

Часть вторая

Глава первая

Удар при посадке был настолько сильным, что обшивка корабля треснула и в образовавшуюся щель ворвался ледяной воздух. Пассажиры ахнули и затаили дыхание. Борт 347 отрикошетил от бетонных плит, подпрыгнул, взвившись волчком, и снова упал.

– Это все? – заикаясь, спросил сидевший по левую руку от Хельды мужчина. – Мы живы?

Кровь из прокушенной губы тонкой струйкой стекала по его подбородку.

– Кажется, да, – Хельда отстегнула ремни безопасности и попыталась подняться. Колени болели от удара в спинку переднего сиденья. Верхние полки для багажа перекосило, и Хельда долго не могла достать свой большой чемодан. – Вся моя жизнь, – сказала она.

– Что, простите? – помощник капитана суетился, помогая пострадавшим пассажирам.

– Ничего, – Хельда вздохнула и начала проталкиваться к выходу.

На улице завывали пожарные машины. Медперсонал толпился возле трапа, спрашивая выбиравшихся пассажиров, не нужна ли им помощь. Хельда вглядывалась в лица собравшихся людей, ища среди них того, кто должен был ее встречать. Так, по крайней мере, сказал работодатель:

– Не волнуйтесь, мадам, мы не дадим вам заблудиться на нашей планете.

Высоко в небе пролетел еще один корабль, заходя на посадку. «Может, они что-то напутали и ждут меня в бизнес-классе?» – подумала Хельда. Она поставила чемодан на колеса и покатила его по замерзшему бетону в зал ожидания. В голове вертелась какая-то песня, слов которой она так и не могла вспомнить. Только мотив, который насвистывал Фрэнк, за день до того как они расстались. «Кольцо!» – вспомнила Хельда. Она оставила его на корабле… «Ну и черт с ним! С кольцом, кораблем, прошлой жизнью! Мне двадцать пять, и это еще не тот возраст, в котором поздно начинать все заново. Шанс есть всегда. Нужно лишь сесть на самый дешевый межпланетный корабль и лететь на богом забытую планету, о которой ты ничего не знаешь. И пусть прошлое катится в тартарары вместе с Фрэнком и обручальными кольцами…»

Хельда поймала такси и назвала водителю записанный на клочке бумаги адрес. Она хотела отвлечься и посмотреть город, но начавшаяся метель превратила улицы в сплошную белую кашу. Снег был повсюду, и такси едва двигалось в бесконечных пробках, скорее, ползло, перемалывая колесами грязь. Хельда расплатилась и вышла из машины, пройдя оставшиеся полквартала пешком, потому что движение совсем остановилось. Скоростной лифт поднял ее на сорок восьмой этаж. Секретарша спросила фамилию и попросила подождать.

– Вас примут через четверть часа, – сказала она и снова зарылась в кипу каких-то бумаг.

«Фрэнку всегда нравились секретарши, – подумала Хельда. – Секретарши и официантки. Даже как-то странно. Что он находил в них? Или они в нем? Наверное, люди просто подбираются друг к другу по интеллекту и увлечениям. Потому я и оставила Фрэнка. Или же он меня?»

Хельда вошла в кабинет доктора Милта, извиняясь за свой внешний вид.

– Просто корабль, на котором я летела, попал в аварию при посадке.

– В аварию? – оживился доктор Милт. – Надеюсь, вы не сильно пострадали?

– Я-то нет, но вот другие…

– Простите мне мое невежество, но сейчас меня заботите только вы, – сказал Милт.

Хельда промолчала, не зная, как реагировать.

– Мой посыльный сказал, что не смог найти вас.

– У меня не было денег на бизнес-класс.

– Вам нужно было сказать об этом мне. Почему вы промолчали?

– Не знаю. Разве я уже принята на работу?

– Конечно. Иначе зачем бы я стал приглашать вас? – доктор Милт поднялся из-за стола. – Хотите что-нибудь выпить?

Хельда отказалась.

* * *

Бартон пришел вечером и принес скромный букет алых роз.

– Здесь нет лета, – сказал он. – Поэтому цветы почти на вес золота.

Хельда улыбнулась и отошла в сторону, впуская его.

– Доктор Милт говорил, что вы придете, – она взяла цветы. – Попробую найти, во что их поставить.

– Да бросьте так – это лишь формальность, – Бартон снял пальто и прошел в гостиную. – Вижу, уже освоились? – кожаный диван скрипнул под ним.

– Очень уютная квартира, – призналась Хельда.

– Я знаю, – он взял со стола фотографию в рамке. – Женщинам обычно не нравятся большие площади. Это вы?

– Да.

– А мужчина?

– Его больше нет.

– Нет для вас или нет вообще?

– Нет для меня.

– Хорошо, – он вернул фотографию на место.

– Что-то не так? – спросила Хельда, смущенная его взглядом.

– Доктор Милт говорил, что вы привезли с собой пару проектов?

– Хотите посмотреть?

– Пожалуй, послушать. Расскажите, как вы их представляете себе, – Бартон поднялся и по-хозяйски налил выпить. – Вам что-нибудь сделать?

– Нет.

– А зря. Это очень холодная планета.

– Я предпочитаю трезво смотреть на жизнь, мистер Бартон.

– Поэтому вы и здесь, – он подошел к ней и убрал прядь русых волос с лица. – Так вам гораздо лучше.

– Что это значит?

– Это значит, что у вас есть шанс начать новую жизнь. Здесь, – он достал сигарету и закурил. – Скажите, вы когда-нибудь думали о семье? О детях?

– Мне казалось, вы хотели, чтобы я рассказала о своих проектах.

– Ну так и расскажите. Какой вы представляете свою будущую жизнь? – Бартон нагнулся и поцеловал ее в губы.

Она не ответила, но и не отстранилась.

– Здесь вы можете получить все что пожелаете, – говорил Бартон, расстегивая пуговицы на ее блузке. – Вы, ваши дети и дети ваших детей, – он расстегнул на ней лифчик. – Мы понимаем друг друга?

Хельда молчала.

– Здесь ничего не происходит просто так, – Бартон взял ее руку. – Подумайте об этом сегодня ночью, когда я уйду, – он отвел ее к дивану. Брошенная в недопитый стакан сигарета зашипела.

– Нам обязательно это делать? – спросила Хельда.

– Нет.

– Но мы все равно сделаем это. Так ведь? – Хельда опустила голову и посмотрела на свою грудь. – Все равно сделаем это…

* * *

Нолан закурил сигарету и заказал еще выпить.

– Почему вы думаете, что я помогу вам? – спросил он Арвала.

– Потому что вы уже сделали это однажды.

– Я помогал не вам. И даже не доктору Милту. Я помогал себе, потому что за это хорошо платили.

– Так все дело в деньгах?

– Может быть.

– В таком случае мне нужны три билета, мистер Нолан.

– Вы хотите бежать с семьей? Не волнуйтесь, на этой планете не принято преследовать родственников.

– К черту семью! Всего лишь любовница и коллега.

– Любовница и коллега?! – Нолан грустно рассмеялся. – А чем же не угодили вам жена и ребенок?

– Так вы согласны?

– Только один вопрос, мистер Арвал.

– Они хьюмеры.

– И что?

– Вы бы стали жить с роботом?

– Нет, но ведь вы жили.

– Я не знал.

– И что это меняет? Разве вы не любили эту женщину, когда брали ее в жены? Разве не любили детей, наблюдая, как они учатся ходить? Знаете, в чем ваша проблема? Доктор Милт убедил вас, что вы особенный и ваша жизнь должна быть другой, но это не так. Все это иллюзия, обман, в который вам проще верить. Вспомните свою родную планету и почему бежали оттуда.

– Всего лишь три билета.

– Когда-нибудь вам будет некуда бежать, мистер Арвал. Придется остановиться и взглянуть правде в глаза. Как вы думаете, хватит у вас сил для подобного?

– Вы издеваетесь надо мной?

– Всего лишь подготавливаю к неизбежному. Скажите, покинув эту планету, куда вы направитесь?

– Мой друг родом с Камика. Попробую поселиться там.

– Камик? Я слышал о ней. Говорят, там ценят гениев не больше, чем на Афине. Подумайте об этом, мистер Арвал. Готовы ли вы отказаться от своих привилегий здесь, рядом с бездушными машинами, которые вас окружают, ради бесславной жизни там, среди равных и, возможно, лучших, чем вы, людей?

– Вы что, предлагаете остаться?!

– Почему бы и нет. Вы ведь уже однажды отказались от равенства в угоду своим талантам. Вы предпочли зыбкие перспективы славы в обмен на тишину и теплую постель рядом с любимым человеком. Оглянитесь. Это ведь именно то, чего вы хотели.

– Вы ничего не знаете обо мне!

– Знаю, мистер Арвал. Знаю даже больше, чем знаете о себе вы сами. И потому говорю: подумайте перед тем, как делать выбор. Хорошо подумайте. А потом приходите или забудьте о том, что мы знакомы.

* * *

Хельда выключила свет и подошла к кровати.

– Ты не ложишься? – спросила она мужа.

– Нет, – Арвал стоял у окна, наблюдая, как она переодевается.

«Мне все равно, – думала Хельда. – Даже если ты сейчас смотришь на меня и сравниваешь с той бабой, которую трахаешь на стороне. Все равно…» Она легла в кровать и натянула на грудь одеяло. Арвал вышел в гостиную и позвонил Ферри.

– Слушай, – спросил он, – как ты определил, что твоя жена хьюмер?

– Тебе это не пригодится.

– И все же?

– Я задавил ее машиной.

– Да, пожалуй, не пригодится, – Арвал повесил трубку и налил себе выпить.

Сын прошлепал босиком в туалет. Арвал хотел ему крикнуть, чтобы он не студился, но передумал.

– Какая разница, все равно машина, – тихо сказал он, взял телефон и позвонил Мэдж.

– Я порвала с Бартоном, – сказала она.

– Из-за меня? – тихо спросил Арвал.

– Из-за тебя… – она вздрогнула, услышав гудки. Положила трубку и посмотрела на Бартона.

– Что он сказал? – спросил Бартон.

– Ничего, – Мэдж пожала худыми плечами. – Просто повесил трубку и все. Хочешь, чтобы я позвонила снова?

– Нет. Пусть подумает, – он закурил, стряхивая пепел на пол.

– Мне кажется, он хочет сбежать, – сказала Мэдж.

– Я знаю, – Бартон устало зевнул. – С этими инженерами всегда одно и то же. Ищешь их по всей Галактике, пытаешься создать для них все условия, а им все мало и мало… И ничего невозможно предугадать. Даешь им идеальную жену-робота и живую любовницу – они недовольны. Даешь настоящих жену и детей и идеальную любовницу-машину – то же самое… – Он посмотрел на Мэдж и покачал головой. – И чего им не хватает?! Черт! С этими гениями сложнее, чем с экономикой.

– Доктор Милт говорит, что ты тоже гений, – туповато улыбнулась Мэдж.

– Закрой рот, пока я не велел Хольсту разобрать тебя на запчасти, – Бартон затушил сигарету и посмотрел на телефон.

– Думаешь, он больше не позвонит? – спросила Мэдж.

– Думаю, он захочет забрать тебя с собой.

– А ты бы забрал?

– Если бы не знал, кто ты, да пил поменьше… – он взял пальто.

– Может, останешься? – Мэдж подняла подол ночной рубашки.

– Да что ты за робот такой?! – Бартон выругался сквозь зубы. – Говорю же тебе: не сплю я с машинами! Не сплю! Иди к своему электронному мужу и электронным детям и жди звонка от Арвала! – он хлопнул дверью и вышел на улицу. Разбуженная собака залаяла. – Молодец, – похвалил ее Бартон. – От тебя и то больше пользы, чем от этих… – он замолчал, не в силах подобрать нужных слов…

* * *

Холодный ветер бил в лицо, но Тибор не чувствовал этого, потому что не был запрограммирован для подобного. Он стоял, прислонившись к фонарному столбу, наблюдая за квартирой Арвала.

– Идеальный агент, – сказал Хольст доктору Милту. – Он никогда не устанет. Никогда не усомнится в своих идеалах. Он будет исполнять порученное ему задание до тех пор, пока не добьется поставленной цели или пока его программа не столкнется с неразрешимой ситуацией.

– И вы думаете, такое возможно?

– К сожалению, да. Человеческий мозг, доктор Милт, весьма сложен. Слишком много случайных моделей поведения и непредвиденных реакций. Тибор совершеннее физически, но это отдаляет его от понимания человеческой природы. Мы можем заложить в него для анализа тысячи чувств, но в нужный момент все это может дать сбой. Слишком велик набор случайностей. Тибор не учится быть человеком, он знает, как это, но не может представить себя на его месте.

– Всегда приходится чем-то жертвовать.

– Да. К сожалению, всегда. Идеальных хьюмеров не существует, как, впрочем, не существует и идеальных людей.

– Неужели вы отчаялись, мистер Хольст?

– Нет, доктор Милт. Конечно, нет. Я постоянно совершенствую модель «Тибор» и изучаю ее недостатки на практике. Вчера, например, он упустил мистера Арвала, не сумев договориться с таксистом, потребовавшим двойную плату за проезд под запрещающий знак.

– Но ведь он указал нам на сообщников Арвала. И теперь благодаря ему мы можем предугадать следующий шаг.

– Но не Тибор, – Хольст помрачнел. – Иногда мне кажется, что я сломаю все свои мозги, пытаясь заставить его мыслить как человек!

– Не отчаивайтесь, мистер Хольст! Всему свое время. Всему свое время…

Жули отошла от двери и начала одеваться. Ей просто нужно немного побыть одной. Да. Пожалуй, это будет самый хороший предлог, чтобы уйти, а самое главное – безотказный. Необходимо лишь заранее приучить всех к капризам своего настроения…

Она поймала такси и назвала водителю адрес небольшого кафе. Выпив чашку кофе, она расплатилась и вышла на улицу. Ветра не было, несильный мороз покалывал щеки. Она шла, подняв воротник и опустив голову, стараясь не встречаться с прохожими взглядом. Обледенелые тротуары блестели в лучах фонарных столбов и витрин магазинов. Жули не знала, почему делает это. Просто чувствовала, что должна, и все. Она поднялась по деревянным ступеням и позвонила в дверь Ферри. Открыла его жена. Жули изучила почти всю ее программу, но так и не поняла, как на нее воздействовать. Хьюмер всегда оставался загадкой, особенно сейчас, глаза в глаза.

– Могу я поговорить с твоим мужем? – спросила Жули, пряча за воротником краснеющие щеки.

– А вы кто? – спросил хьюмер. За костлявым плечом появилась голова Ферри. Он нервно улыбнулся и соврал жене, что нужно срочно уйти на работу…

Они сидели в пропахшем пивом баре и молча смотрели друг на друга.

– Я тебя люблю, Ферри, – услышала словно со стороны Жули свой голос.

Она говорила ему это сотню раз, но сто первый показался почему-то особенным. «Наверное, просто давно не видела», – решила она. Официантка принесла два пива.

– Нужно было заказать чего-нибудь покрепче, – Ферри потер замерзшие руки. – На улице так холодно…

– Здесь всегда холодно, – Жули откашлялась, прогоняя из голоса хрипоту. – Я хотела позвонить, но побоялась прослушки.

– Я понимаю.

– Ничего ты не понимаешь! Я сама не понимаю, зачем это делаю! – она замолчала, наблюдая, как Ферри нервно моргает. Раз – раз, два, три. Раз – раз, два, три… – Помнишь, ты предлагал мне улететь с этой планеты? – она дождалась, когда Ферри кивнет. – Предложение все еще в силе?

– Возможно.

– Тогда забери меня отсюда!

* * *

– Значит, вы все-таки решились, – протянул Нолан, не выпуская изо рта сигарету. Арвал кивнул. – А семья?

– Только друг и любовница.

– Что ж, надеюсь, она того стоит…

Сливаясь с толпой, Тибор наблюдал за ними. Он не мог их слышать, но это ему было и не нужно. Он читал по губам, и этого было достаточно, чтобы понять, о чем они говорят… Когда Арвал вышел на улицу, Тибор снова потерял его, потому что толпа туристов, сквозь которую успел проскочить Арвал, подхватила его и понесла обратно в здание космопорта…

Тибор выбрался на улицу и, поймав такси, поехал к дому Арвала. Большие окна были залиты светом. Хельда что-то готовила. Дети играли в гостиной. Тибор крался вдоль стены туда, где была спальня. «За каждую услугу люди берут с других людей плату, – говорила ему программа. – Все самое ценное люди обычно хранят в спальне: драгоценности, деньги, жену». Последнее слово ставило Тибора в тупик, но были еще драгоценности и деньги. Деньги – это плата за услуги… Тибор припал к заиндевелым стеклам, отогревая их своим дыханием. Комната была пуста. «Если уже вечер, а мужчины нет дома с женой и детьми, – говорила Тибору программа, – значит, он либо с друзьями, либо на работе, либо у любовницы. Друзья – это те, с кем обычно мужчины пьют пиво и сплетничают о женщинах. Работа – это то, что позволяет мужчине пить пиво, заводить друзей, обеспечивать жену, детей и любовниц. Любовница – это женщина, с которой мужчина хочет стать тем, кем не может быть с женой».

Тибор вызвал в памяти всех, с кем на его глазах Арвал пил пиво и обсуждал женщин. Список оказался мал: Ферри и капитан «И-318». Вопрос: считать ли другом Арвала Ферри, если Ферри пил водку, в то время как Арвал пил пиво? Вопрос: считать ли другом Арвала капитана «И-318», если с ним Арвал заказал пиво, но так и не сделал ни одного глотка? Программа зашла в тупик, и Тибор перешел к работе и любовнице. И снова тупик. Требовалось слишком много деталей, которых Тибор не знал. Он рылся и рылся в своих нескончаемых энциклопедиях, но так и не мог сделать выбор.

* * *

Мэдж положила телефонную трубку и собрала вещи. Такси отвезло ее в квартиру, которую Арвал снял специально для их встреч. Дверь скрипнула и открылась. Мэдж оставила чемодан в прихожей, прошла в гостиную и включила свет. Жули вскрикнула и, прижавшись к Ферри, попыталась прикрыть их тела сброшенным на пол пледом.

– Кто она такая? – шепотом спросила Жули, прячась под пледом.

– Должно быть, любовница Арвала.

– Любовница Арвала?! – Жули выглянула из-под пледа.

– Там Арвал, да? – спросила ее Мэдж, краснея от гнева.

– Арвал?! – Жули почему-то посчитала себя униженной.

Она отбросила плед и слезла с Ферри. Ноги дрожали то ли от страха, то ли от напряжения. Сердце то замирало, то бешено начинало биться в груди.

– Он похож на Арвала?! – Жули пыталась одеться. О чем она думала?! Чего хотела добиться?! – Какой же идиотизм! – бормотала она, натягивая юбку. Обнаженная грудь вздрагивала в такт ударам сердца. – Лифчик! – сказала Жули, толкая Ферри в бок. – Ты лежишь на моем лифчике!

– Прости, – он поднялся, прикрываясь пледом.

– Какого черта ты делаешь?! – накинулась на него Жули, срывая злость. – Натягивай штаны, а не в плед заворачивайся! – она выругалась и посмотрела на Мэдж. – Ты человек?

– Что?

– Ты человек или хьюмер?!

– Человек.

– Уже лучше, – выдохнула Жули, застегнула лифчик, но тут же снова занервничала. – Ты знаешь эту бабу? – спросила она Ферри.

– Арвал рассказывал…

– Значит, не знаешь… – Жули натянула свитер, поправила взлохмаченные волосы. – Где твой чемодан? – спросила она Мэдж.

– В прихожей.

– Открой его! – Жули не просила. Она требовала. – Черт! – сказала она, разглядывая кружевное белье. – Ты собиралась лететь на другую планету и не придумала ничего лучше, кроме как набрать кучу ненужных лифчиков и трусов?!

– Арвалу нравятся…

– К черту Арвала!

Жули вернулась в гостиную. Открыла первую попавшуюся на глаза бутылку и налила себе целый стакан. Водка обожгла горло. Руки перестали трястись.

– Что сделано, то сделано, – сказала она. Посмотрела на нелепо прыгавшего на одной ноге Ферри, который тщетно пытался натянуть брюки, и грустно улыбнулась. – Когда вы уезжаете?

– В двенадцать, – сказала Мэдж.

Жули посмотрела на часы.

– Без меня не уезжайте, – сказала она Ферри. – Я быстро. Соберу вещи и сразу вернусь.

* * *

Такси остановилось, и водитель осторожно сообщил пассажиру, что они приехали.

– Я знаю, – Арвал расплатился и остался один на промерзшей улице.

Какая-то женщина, скорее всего, хьюмер, спросила у него, который час.

– Половина двенадцатого, – сказал Арвал и поднялся по заснеженным ступеням.

Он вошел в лифт, стараясь думать о Мэдж и выпивке, которая ждала его наверху. Мотор загудел, натягивая стальные тросы. «Все это взлеты и падения», – пронеслось в голове Арвала. Так, кажется, говорил Верн, или Бартон, или Хельда… Они все уже сливались в одно искаженное ложью лицо. В одну маску на этом безумном маскараде улыбок и холодных сердец. Маскараде танцующей плоти и плачущих глаз, где нет ничего настоящего, лишь придуманные тобой иллюзии, в которые должен верить. Всполохи света на черном небе. Крики: «Вы видели Бога?» Ответ: «Да, он был прямо здесь. В окружении ангелов и сорока старцев, восхваляющих агнца». Ложь! Никто ничего не видел. Это был лишь свет, иллюзия, желание видеть то, что хочется видеть, и крик дурака из ожидающей крика толпы… Теплая кровать в холодные ночи. Необходимость тела под одеялом. Чужого тела, к которому можно прижаться и рассказать о всполохах света, строя планы на завтрашний день. Кувыркаться в кровати, изучая новые позы грусти. Коллективный психоз смеха по центральным каналам. Замени мозги на микросхемы – и увидишь в нем смысл. Распечатка кодов контроля для каждого хьюмера, утвержденная парламентом. Тяжелый молот стучит о наковальню в кузне иллюзий. Хьюмеры маршируют в заданном им темпе. Невидимые ботинки чеканят дробь. Каблуки и шпильки. И ты уже часть этого марша. Идешь и пытаешься попасть в ритм, но не можешь. Потому что утвержденные коды не действуют. «Не считайте себя особенным!» – говорит Бартон. «А я и не считаю», – Арвал улыбается. Иногда губы теплее слов. Иногда сны дороже реальности. Иногда можно смотреть друг на друга часами. А иногда ненавидеть пять минут, когда вы вместе. Верность и доверие – такие похожие, но в тоже время разные слова. Счастлив тот безумец, который способен слепо верить. Поводырь всегда найдется и укажет путь…

Арвал вышел из лифта. Дверь открыла Мэдж. Он посмотрел на нее и почему-то снова вспомнил Бартона.

– Думал, что я не приеду? – спросила она.

– Я ни о чем не думал, – Арвал прошел мимо нее и заглянул в гостиную. – Собирайся, – сказал он Ферри.

– Нужно дождаться Жули.

– Ты спятил?! – в голове что-то щелкнуло. – Надеюсь, это не та Жули, которая живет с доктором Милтом и спит с Бартоном?

– Та, – осторожно кивнул Ферри и сказал, что у него хватит денег, чтобы заплатить за них обоих.

Арвал слушал его, вспоминая разговор с капитаном «И-318»…

– Вы хотите бежать с семьей?

– К черту семью! Всего лишь друг и любовница…

Арвал обернулся и посмотрел на Мэдж…

– Нет, капитан Нолан, извините. К черту семью! Всего лишь идиот и шлюха.

– И кто же тогда вы, мистер Арвал?

– Я? – Арвал молчал, не зная ответа.

* * *

«Дура! – кричала Жули самой себе. – Какая же я дура!».

– Вам нехорошо, мадам? – спросил ее таксист.

Она не ответила. Даже не услышала его. Лишь щеки вспыхнули еще более ярким огнем, нежели прежде. Если Милт увидит ее, то сразу все поймет. Милт или Бартон… Она не должна возвращаться. Теперь уже ничего не исправить. И неважно, сколько сомнений жужжит в голове. Что сделано, то сделано. Король умер, да здравствует новый король! Жули представила ликующие толпы и подумала, что сейчас было бы неплохо выпить. Такси остановилось, и она хотела выйти, но это был лишь очередной перекресток. «Не паниковать! – сказала себе Жули. – Не паниковать, чертова дура!»

Дверь в кабинет доктора Милта была открыта, и Жули, прижимаясь спиной к входной двери, слышала его голос. Она проскользнула в спальню и достала чемодан. «Что я делаю? На что надеюсь?» Вешалка выпала из ее рук и ударилась о пол. Жули затаилась. Ничего. Никто не услышал ее. Она свернула платье и убрала в чемодан. Нет. Она пришла сюда не за платьем. Не за обувью и уж точно не за нижним бельем. Ей плевать на все эти кружева и рюшечки. В конечном счете, ни один мужчина не любуется ими дольше пяти минут. Им они не нужны, лишь то, что под ними. Жули вспомнила Ферри, вспомнила Бартона, Милта и всех остальных, кто у нее был. Список показался каким-то коротким. Даже неприлично коротким. «Чертова эстафета сравнений!» – подумала Жули. Она закрыла шкаф и села на кровать. «Может, никуда не уходить? Просто сидеть и ждать, когда Милт зайдет и увидит чемодан? И что я скажу? Но разве не за этим я пришла? Найти выход. Найти оправдание. Вернуть все назад…» Жули попыталась заплакать, но вместо этого лишь сонно зевнула.

– Что ты делаешь? – услышала она голос Бартона.

Он стоял в дверях и смотрел, скорее, на открытый чемодан, чем на нее. «Бартона не обманешь, – подумала Жули. – Ему плевать на слова».

– Ну не буду мешать, – сказал он.

– Подожди! – Жули прикусила губу. Чемодан все портил, но она сможет что-нибудь придумать. Какое-нибудь простое и незамысловатое оправдание. Почему она не может быть немного глупой и нелепой?

– Ты все еще можешь уйти, – сказал Бартон.

– Что? – опешила Жули.

– Собрать чемодан и уйти.

– Ах, ты об этом! – она нервно заломила руки. – А ты хочешь?

– Что?

– Хочешь, чтобы я ушла?

– Ты спрашиваешь меня?

– Да.

– В спальне Милта? – Бартон улыбнулся. – Знаешь, тебе нужно выпить, а то как-то нервничаешь и путаешься.

– Хорошо.

– Что хорошо?

– Я выпью, – Жули подошла к бару.

«Какого рожна она делает?» – кровь из прокушенной губы наполнила рот. Милт все еще разговаривал с кем-то в своем кабинете. Горлышко бутылки звякнуло о край стакана.

– Не забудь лед, – сказал Бартон. Жули обернулась и посмотрела на него горящими глазами.

– Я кое-что узнала.

– Что?

– Про Арвала и Ферри, – Жули закрыла глаза и подняла стакан, начиная торги за свою жизнь ценой жизни других.

* * *

Метель началась, когда Арвал и Мэдж выехали из города.

– Я остаюсь, – заявил Ферри. – Если Жули придет и не застанет меня здесь, то я никогда не смогу себе этого простить.

– С чего ты взял, что она вообще придет? – спросил Арвал.

– Потому что я верю ей. Потому что она рассказала мне о Тиборе и о том, что нас ищут. Думаешь, она стала бы делать это, если бы не хотела уехать со мной?

– Кто их поймет, – Арвал посмотрел на Мэдж, снова вспомнил Бартона и сказал, что не собирается ждать.

– Тогда оставь мне адрес отеля и уезжай. – Ферри достал сигарету, но так и не стал прикуривать. Просто вертел сигарету в руках и думал о чем-то своем. Арвал молчал. Мэдж стояла в прихожей, переминаясь с ноги на ногу. – Не бойся. Если что-то пойдет не так, я не выдам вас.

– Да я не этого боюсь, – признался Арвал. – Твоя планета, Ферри. На кой черт мне лететь на нее без тебя?!

– А Мэдж? Как насчет ее планеты?

– Я уже настроился на Камик. К тому же Мэдж сказала, что на ее планете слишком долгая зима. А мне этого здесь хватило…

Арвал снова попытался уговорить Ферри ехать с ними.

– Жули опаздывает всего на час.

– Зачем она вообще уезжала?

– Забрать свои вещи, наверное. Она же историк. Думаешь, ей охота бросать проделанную работу?

– Я бы бросил.

– Но она не ты, Арвал, – Ферри, наконец-то, прикурил. – И даже не Мэдж. Думаю, если бы у нее была семья, то она никогда не решилась бы предать ее, а тем более бросить.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю и все. Она не такая, Арвал. И поэтому я буду ждать ее. Хотя бы эту ночь. И если ты мой друг, то дашь мне шанс забрать ее с собой…

Арвал снизил скорость. Подхваченный шквальным ветром снег бился в окна пикапа. Мэдж спала: милое, безмятежное лицо, вздрагивающее на неровностях дороги. Почему спелые, налитые яблоки, как правило, самые червивые? Арвал снова вспомнил Бартона. «Сердце женщины тверже, чем камень. Но сердце внутри, а снаружи все очень даже неплохо. Главное – не заглядывать слишком глубоко. И не придумывать то, чего на самом деле нет».

* * *

Верн вошел в кабинет для допросов, сел напротив Ферри и сказал, что молчание ничего не даст.

– Вы лишь усугубляете свое положение, мистер Ферри!

– Он ничего не скажет, – Бартон достал сигарету и закурил. За толстым стеклом Верн продолжал допрос.

– Почему вы так уверены в этом? – спросил Бартона доктор Милт.

– Потому что он ждал Жули, а когда она не приехала, решил, что жизнь кончилась. Посмотрите на него. Он уже считает себя трупом.

– Значит, надежда лишь на Тибора?

– Ну почему же. Можно использовать Жули. Думаю, сейчас лишь она способна убедить Ферри, что его единственный шанс – это сотрудничать с нами…

Верн ушел, не закрыв за собой дверь…

– Ферри, – тихо позвала Жули. Она стояла на пороге, держа в руках две чашки горячего кофе и пачку сигарет. – Я могу войти?

Он кивнул. Жули села за стол.

– Извини, забыла, какие ты куришь, – она протянула ему пачку.

– Взяла у Бартона? – спросил Ферри.

– Разве это важно?

– Не знаю, – он неуверенно пожал плечами. – Наверное, нет, – они посмотрели друг другу в глаза.

– Ненавидишь меня? – спросила Жули.

– За что?

– За то, что я сделала.

– Нужно было послушать Арвала.

– Он хотел, чтобы ты меня бросил?

– Да.

– Черт, – Жули закрыла глаза.

Ферри достал из початой пачки сигарету и закурил.

– Если ты скажешь, где сейчас Арвал, то мы сможем вернуть все назад, – сказала Жули, не открывая глаз.

– Мы? – спросил Ферри, и Жули зацепилась за это слово…

* * *

Такси уехало, оставив Тибора на заметенной снегом улице. Пикап Арвала остывал на стоянке. Тибор заглянул в него сквозь запотевшие стекла. Никого. Тибор вызвал из внутренней памяти определение слова «отель». «Место отдыха, разделенное на отдельные комнаты, квартиры, домики». Тибор выбрал нужное. Добавил стоянку и пустую машину…

– Почему ты решила оставить Бартона? – спросил Арвал.

– Просто решила и все, – Мэдж сплюнула в раковину зубную пасту и сполоснула рот. – Ты ведь сам хотел этого. Разве нет? – она расстегнула шерстяную кофту. – Знаешь, что у беременных женщин грудь становится больше?

Арвал промолчал.

– Хочешь, чтобы это случилось с моей? – Мэдж запустила пальцы под черный бюстгальтер. Замок расстегнулся. – Ой!

Арвал подошел к двери и проверил, заперта ли она.

– Ты не хочешь меня? – спросила Мэдж. Голос ее стал жестким. Прямой взгляд уперся в Арвала. – Я бросила ради тебя все. И если тебе есть что сказать мне, то сейчас самое время.

– Нужно выпить.

– Если ты сомневаешься, нужна я тебе или нет…

– Нужна, – Арвал налил два стакана водки, вложил один из них в руку Мэдж. – Пей.

Тяжелых мыслей стало чуть меньше.

– Хочешь, я расскажу тебе про Бартона? – спросила Мэдж.

– Зачем?

– Затем, что это не дает тебе покоя.

– И что ты мне расскажешь?

– Все, – она посмотрела на дно пустого стакана…

Прислонившись к окну, Тибор наблюдал за ними, слушал, запоминал, анализировал. Встроенная программа объясняла значения слов, поступков, жестов, отметая ненужное и оставляя важное. Когда Арвал и Мэдж занялись любовью, Тибор ушел искать для себя убежище, наблюдательный пункт, потому что полезная информация в эту ночь закончилась. Так, по крайней мере, сообщила ему программа…

Утро. Мэдж зажарила пару яиц и налила два стакана молока. Они сидели с Арвалом за столом, и она сказала, что это их первый совместный завтрак. Арвал кивнул и посмотрел на часы.

– Ждешь Ферри? – спросила она.

– Он не приедет, – Арвал встал из-за стола и подошел к окну. – Я соврал ему. Он не знает адрес этого отеля.

– А как же его планета?

– Придется найти другую. Ты никогда не хотела вернуться на родину?

– Нет.

– Почему?

Мэдж не ответила.

– Чего ты боишься? – Арвал повернулся к ней.

– Ничего, – Мэдж снова вернулась к завтраку.

– Расскажи мне о том, кем были твои родители. Расскажи мне о своем детстве.

– Нет.

– Почему?

– Потому что нет.

* * *

Абернати приехал утром. Оставил машину среди снежных сугробов и долго наблюдал за одноэтажным отелем. Старик-хьюмер с заложенным в сознание маразмом и склерозом вышел из маленького домика и начал кормить молчаливого пса сырым мясом. Постояльцев практически не было, и Абернати подумал, что если бы это был не Крит, а какая-нибудь другая планета, то отель давно бы закрылся и пришел в упадок, но здесь все было иначе…

Лицо Тибора покрылось инеем. Внутренний передатчик не работал. Системы сбоили, сообщая об ошибках. Тибор жил больше месяца, а это значило, что он уже слишком стар для своей модели. Встроенная программа снова и снова выдавала запрос о возможности выйти на связь и сообщить о своем местоположении, анализировала ситуацию и откладывала требование до изменения обстоятельств…

Нолан сказал, что их будет трое: два мужчины и женщина, но Абернати видел лишь двоих. Мужчина и женщина. Возможно, заказчик и его любовница. Или друг заказчика и любовница заказчика. Можно было бы пробраться ночью к окнам и посмотреть, но это мало что даст. Женщина может спать и с заказчиком, и с другом. Значит, остается только ждать. Всегда ждать, особенно когда что-то идет не так. До назначенной встречи остаются сутки, поэтому время есть…

Ночь. Мужчина открыл дверь и вышел на крыльцо. Запрокинул голову и посмотрел на небо. Одежды на нем почти не было. Абернати передернул плечами, борясь с ознобом. Холод стал ощущаться острее, словно это он сам стоял полуголый на обледеневшем крыльце…

Женщина. Она выползла из номера спустя час после того, как выходил мужчина. «Это что, какой-то ритуал?» – ухмыльнулся Абернати. Женщина соскользнула с крыльца в снег и словно червяк поползла прочь от номера. В ее проломленном черепе что-то искрило. «Хьюмер!» – Абернати схватил бинокль, настроил его на ночной режим…

Встроенная программа молчала. Микросхемы обледенели. Тибор смотрел сквозь щели в сарае на Мэдж и снова и снова повторял запрос, перечисляя изменившиеся обстоятельства…

Задница вверх. Задница вниз. Голая грудь скользит по снегу. Абернати даже залюбовался этим зрелищем. «В подобной работе никогда не бывает все гладко». Абернати закурил. Посмотрел на дверь, за которой остался заказчик или друг заказчика. «Зачем он привез с собой хьюмера?» Задница вверх. Задница вниз. Абернати увеличил изображение. «А кто бы не привез?!» – подумал он, разглядывая голое тело Мэдж. Микросхемы в проломленном черепе снова выбили сноп искр. «И кто бы не убил, узнав правду?!»

Сбой. Системы отказывали одна за другой. Тибор вышел из сарая. Смерть. Мэдж не двигалась. Конец. Он подошел к хьюмеру. Прикоснулся к нему. Датчики на пальцах не работали. Отказ. Выход из строя. Ошибка.

– Помоги мне, – прошептала Мэдж.

«Запрос к модулю управления: изменение обстоятельств». Ожидание. Микросхемы выбили сноп искр. «Изменение обстоятельств». Ожидание… Ожидание… Ожидание…

– Помоги мне, – голос Мэдж и долгое распознавание вопроса.

Обращение к внутренней памяти. «Помощь – взаимовыручка». Запрос поиска действия. Ожидание. Запрос поиска действия. Ожидание. Запрос поиска действия. Отказ. Отказ. Отказ… Сбой системы распознавания. Сбой системы обслуживания. Сбой программы анализа.

– Помоги мне!

Доступна внутренняя память. Доступен блок управления движением…

Тибор поднял хьюмера на руки и понес в свое убежище.

Глава вторая

Слышишь? Кто-то стучит в твою дверь. Думаешь, снова старик? А если нет? Может, Нолан? Сердце начинает биться сильнее. Прямо как в студенческие времена, когда мимо проходит блондинка с теннисной ракеткой и в лимонной кофточке, натянутой острыми сосками небольшой груди. Но ты уже давно не студент… «Тук-тук-тук!» Кто-то, видно, очень настойчив.

– Кто вы? – спрашиваешь ты незнакомца, застывшего на пороге. Он называет твое имя, входит в номер и закрывает дверь. – Вас послал Нолан?

– Может быть, – незнакомец выглядывает в окно. – Старик не должен нас видеть вместе.

– Мне кажется, он хьюмер.

– И не только он, – незнакомец протягивает тебе руку. – Меня зовут Абернати, мистер Арвал. И если вы хотите покинуть эту планету, то нам нужно немедленно уходить отсюда, – он смотрит на открытый чемодан. – И не волнуйтесь насчет денег, я их уже забрал.

– А Мэдж? – спрашиваешь ты.

– Баба, которой вы проломили череп? – Абернати улыбается и рассказывает тебе о Тиборе. – Я два часа ждал, пока они не отключатся в том сарае, – он достает сигарету и закуривает. – Прямо как люди, мать их!

Ты соглашаешься. Наливаешь себе водки и пьешь. Какого черта это все происходит с тобой?! Почему не может быть как у всех?!

– Не туда, – говорит Абернати, когда вы выходите на улицу. Ты смотришь на свою машину. – Поедем на моей.

Вы пробираетесь сквозь сугробы к обледеневшему внедорожнику. Закоченевшие тела Тибора и Мэдж свалены на заднем сиденье. Не лежат, не находятся, а именно свалены. Как манекены, как рухлядь, которую никто не хотел перевозить в машине, но выбора не было.

– Почему они здесь? – спрашиваешь ты Абернати. Он заводит мотор и говорит, что забрал их, пока старик выгуливал свою собаку. – Это я помял вашу машину, – улыбается Абернати. – Думал, что вырулю, но не вырулил.

Отопитель гудит, наполняя салон теплым воздухом.

– Скоро начнет вонять, – Абернати кивает в сторону Мэдж и Тибора, смотрит на тебя и говорит, что никогда не понимал, как люди могут трахать этих железок.

– Я не знал, что она хьюмер, – говоришь ты.

– И даже не догадывались?

– Может, лишь в конце…

Абернати включает передачу. Двигатель урчит, проворачивая примерзшие колеса. Сигаретный дым режет глаза. Вспоминаешь Бартона. Ничего не чувствуешь. Просто вспоминаешь и все. Внедорожник подпрыгивает, выезжая на дорогу. Взлеты и падения.

– А что случилось с вашим другом? – спрашивает Абернати.

– Решил остаться.

– Остаться?! – Абернати хохочет. – Какой идиот, узнав правду об этой планете, решит остаться?!

– Влюбленный.

Смех Абернати становится громче, и ты улыбаешься вместе с ним…

Темнеет. Снова начинается метель. Ты сидишь в машине и смотришь, как Абернати копает в сугробе могилу для Тибора и Мэдж.

– Помоги мне, – говорит он, вытаскивая тела-манекены.

Вы несете Мэдж, и ее голая грудь упирается тебе в лицо. Холодная и твердая. Ничего общего с тем, что было раньше… Она падает на дно снежной ямы поверх тела Тибора.

– Думаю, их никогда не найдут здесь, – говорит Абернати.

– У нее был муж, – говоришь ты.

– Электронный? – Абернати смеется.

– И дети.

– К черту! – он сует тебе в руки лопату. – Закапывайте, мистер Арвал!

– Почему я?

– А я почему? – он улыбается. – К тому же это была ваша любовница.

* * *

Знаешь, все это как «Божественное безумие» у Роджера Желязны. Жизнь катится вперед, в каком-то перевернутом движении обратно. «И-318» покидает Крит, а ты лежишь в каюте и думаешь, что когда-то все это уже было. Но это не дежавю. Нет. Выпитое вино снова заполняет бутылки. Выкуренные сигареты возвращаются в пачки. Даже женщины – и те, кажется, готовы вернуть излитое тобой в них семя обратно…

– Проснитесь, мистер Арвал! – говорит Нолан.

Ты открываешь глаза и видишь фотографию жены и дочери.

– Что это?

– Ваша семья, – Нолан пожимает плечами. – Абернати случайно прихватил вместе с деньгами из вашего чемодана.

Ты берешь фотографию и убираешь в карман. Капитан говорит, что через пару дней вы зайдете для загрузки на Эрех и ты сможешь пересесть на пассажирский корабль.

– Вы уже решили, куда отправитесь? – спрашивает он.

Ты рассказываешь о Ферри и его планете.

– Так в чем проблема?! – говорит Капитан.

– Ферри-то нет, – объясняешь ты.

– И что? – капитан снисходительно улыбается. – Или же вам жизненно необходим кто-то вроде доктора Милта? Тот, кто будет решать за вас все, что не касается вашей работы?

– Я всего лишь инженер, – говоришь ты.

– Причем очень хороший инженер, если судить по той работе, которую вы проделали на Крите, мистер Арвал. Нужно только перестать считать себя особенным. Пусть особенными будут ваши поступки и творения. А вы… Вы самый обыкновенный. Примите это, иначе во всей Вселенной не найдется ни одной планеты, где вы сможете задержаться дольше, чем срок востребованности вашего таланта.

– Там, на Крите, – говоришь ты, – вы сказали, что знаете меня лучше, чем я сам. Что это значит?

– Ничего, мистер Арвал. Ничего, потому что вы все еще ждете очередного доктора Милта и «золотую зажигалку», которой можно сжечь свое прошлое.

– Иногда это единственное, что остается, – говоришь ты и наливаешь себе выпить. – Иногда это единственное…

* * *

Космопорт Эреха гудит своей маленькой суетной жизнью. Купи у местного торговца брошюру об этой планете, дождись, когда автомат выплюнет заказанный стакан дешевого синтетического кофе, и постарайся ни о чем не думать. Просто читай и пей кофе. Войны, пейзажи. Войны, пейзажи. Войны, пейзажи… Даже странно как-то. Непонятно, чем больше гордятся жители Эреха: ядерными бомбами или дикими лесами. Четыре великих войны. Четыре великих заповедника. Сто сорок разновидностей самого популярного оружия. Сто сорок наименований вымирающих животных, которых удалось спасти. Треть планеты выжжена и превращена в пустыню. Треть планеты спасена и превращена в заповедники. Допей кофе и подумай: где же, черт возьми, находишься ты?!

– Мы на оставшейся трети, – говорит торговец, у которого ты покупал брошюру.

Купи универсальный переводчик и выйди в город. Правда, похоже на один большой базар? Все кипит. Все движется. Тысячи голосов сливаются в один нескончаемый гам. Переводчик надрывается, оглушая левое ухо. Как он настраивается? На зеленом дисплее какая-то надпись на незнакомом языке. Нужно вернуться и спросить торговца, но в космопорт уже не пускают.

– Нужно купить билет, – говорит солдат в грязно-серой форме.

– На кой черт мне билет?! Мне нужен торговец.

– Без билета нельзя.

– Послушайте, – ты видишь на левом ухе солдата такой же переводчик, как у тебя. Показываешь ему свой. – Помогите мне настроить его.

– Либо покупай билет, либо пошел прочь!

– Всего лишь настроить…

Ты падаешь на колени, сгибаясь от удара прикладом винтовки в живот. Закрываешь руками голову, ожидая новых ударов, но солдат просто стоит и смотрит куда-то сквозь тебя, словно ничего и не было. Толпа оборванцев, размахивая билетами, проходит в здание космопорта. Тебя окутывает облако пыли, набивается в рот… Ты идешь между торговых рядов. Выбери холодную бутылку минералки. Теперь яблоко (или что это такое?). Жар и гам плавят мозг.

– Купите девочку! – цепляется к тебе кривоногий карлик. Вот шлюхи, похоже, везде одинаковые.

Обритый наголо мальчишка лет семи бросается тебе в ноги и начинает начищать ботинки.

– Три монеты! Три монеты! – кричит он, требуя плату за свой труд.

Бегущие и кричащие люди обходят вас стороной. Это прямо как «Касабланка» Томаса Диша или, если ты решишь остаться, – «Спуск». Чуть зазеваешься – и все! Бесконечная вереница эскалаторов несет тебя вниз, и нет шанса вернуться назад. Бежать, кричать, сходить с ума – эскалаторам все равно. Ты можешь либо продолжать спуск, надеясь, что там тебя ждет спасение, либо остаться и сдохнуть на одной из площадок между эскалаторами. И знаешь, в чем вся фишка? Когда ты начнешь падать, ничто уже не будет иметь значения. Ничто.

– Вы турист? – спрашивает тебя светловолосая девушка в прозрачном платье и с темными от пота подмышками.

Ты киваешь и почему-то сравниваешь ее с Прис. Какой яблоневый сад?! Какие мечты?! Разве это все было с тобой?!

– Вот! – девушка показывает на тяжелые корзины с продуктами и какими-то тряпками. – Помогите мне отнести их домой, и обещаю накормить вас обедом и показать город.

Вы проталкиваетесь сквозь бесконечные толпы и спускаетесь в переход через улицу. Мочевой пузырь предательски напоминает о выпитой минералке.

– Где здесь туалет? – спрашиваешь девушку.

– Везде! – смеется она и обещает, что не будет подглядывать. – Вы, туристы, такие забавные, – говорит девушка, когда ты снова поднимаешь корзины.

Вы выныриваете на улицу. Машин на дорогах так много, что ты едва можешь дышать. Жара и выхлопные газы. Мухи и пот. Крики и надрывающиеся клаксоны… «Может, на Крите было не так уж и плохо?» – думаешь ты… Вот оно! Чувствуешь? Прошлое наступает на пятки. И где, черт возьми, раздобыть ту «золотую зажигалку», которой можно сжечь все мосты?!

Кухня. Ты ставишь корзины на пол и понимаешь, что места здесь хватает либо для тебя, либо для корзин.

– Я сейчас все уберу, – говорит девушка и спешно распихивает по навесным шкафам продукты. Кондиционер работает, но за окнами слишком жарко. – Ты тоже приехал, чтобы посмеяться над уродцами из Рудо? – спрашивает девушка.

– Нет, – говоришь ты. – А что за Рудо?

– Треть планеты, куда упало больше всего бомб.

– Я думал, там никто не живет.

– Еще как живут, – девушка включает электрическую плиту. – Сделать тебе омлет?

– Лучше чего-нибудь холодного.

Она открывает холодильник.

– Так ты точно здесь не ради уродцев?

Ты уверяешь ее, что нет.

– Это хорошо, а то приезжают всякие умники, словно у нас не планета, а зоопарк какой-то!

– Я видел и похуже, – говоришь ты.

– Правда?

– Я не хочу об этом рассказывать.

– А я и не хочу слушать, – она достает две бутылки пива.

Спроси: нет ли чего покрепче?

– Еще слишком рано, – говорит она.

– Мне можно.

– Это еще почему?

Ты вспоминаешь Нолана и молчишь…

– Здесь можно найти работу? – спрашиваешь ты во время обещанной экскурсии.

– Здесь можно найти все что угодно! – смеется девушка. – Неужели ты хочешь остаться?

– Может быть.

– А что ты умеешь делать?

– Строить.

– А еще?

– Что значит «еще»?

– Ну что-нибудь. Вот я, например, могу работать секретарем, продавцом, швеей. Могу даже стать уборщицей, если придется. А ты?

– Не знаю. Думаю, уборщик из меня не получится.

– Ой, это совсем не сложно! – она сжимает твою руку, прощупывает мускулы. – К тому же ты не хиляк. Можешь, если что, устроиться на рынок. Там всегда требуются грузчики. У меня есть подруга, так у нее семилетний сын зарабатывает как взрослый, начищая туристам ботинки. Главное – хотеть, а остальное приложится. Понимаешь?

Ты смотришь на нее и говоришь, что сейчас, пожалуй, самое время выпить водки…

Пьяные и счастливые, вы целуетесь в каком-то душном баре, под музыку, далекую от понимания цивилизованного человека. Ты запускаешь руку под мокрую от пота блузку. Нащупываешь одну грудь, вторую, третью…

– Что это?! – спрашиваешь ты, сразу трезвея.

– Слишком много бомб, – говорит девушка. – Но если заработать достаточно денег и перебраться на другую планету, то дети могут родиться нормальными, – она обнимает тебя за шею и рассказывает о третьей части планеты, где живут такие уродцы, что страшно даже представить. – Если дети родятся недееспособными…

«Тук. Тук. Тук», – стучится прошлое в твою дверь безумием. Зачем ты оставил Прис?! Зачем ты закопал Мэдж?! Зачем?! Зачем?! Зачем?! Вот ради этого! Ты смеешься.

– Я строил целые города, бросая вызов вселенскому холоду и вакууму! Я получил самое лучшее образование, которое можно получить в этой Вселенной! – кричишь ты оторопевшей девушке. – И я говорю тебе: я – инженер, а не уборщик, грузчик, и уже тем более не мальчишка на рынке, который чистит туристам ботинки!

– Так я не нравлюсь тебе? – тупо спрашивает она, и ты понимаешь, что все это бесполезно.

Выйди на улицу. Поймай рикшу (или как это здесь называется?) и возвращайся в космопорт.

– Я – инженер, черт возьми! Я – инженер…

* * *

Камик. Осторожно, словно младенец, который делает первый шаг, ты ступаешь на эту планету. Представь Нила Армстронга в далеком тысяча девятьсот шестьдесят девятом. Наверное, он чувствовал то же самое. Но ты не Армстронг, а это не Луна. Остается верить Ферри. Верить, что это одна из лучших планет в Галактике. Зал ожидания местного космопорта. Тишина, порядок и блеск идеальной чистоты. После Эреха даже не верится, что такое возможно. И никаких наречий. Лишь знакомый язык и ухоженные лица. Чуть больше улыбок – и можно поверить, что это Афин.

Выйди на улицу и поймай такси. Электронный водитель по-механически вежлив. Всего лишь машина в машине – и никаких иллюзий, никаких хьюмеров. Ты едешь через весь город и недоверчиво вглядываешься в лица прохожих. После Крита сложно доверять своим глазам, но ты пытаешься. И снова тишина, но уже не космопорта, а гостиничного номера. Закажи пару журналов и обед. Прими душ. Пролистай журналы и определись, какую одежду лучше купить. Выбери хорошее ателье. Закажи костюм. День, второй, третий…

Ты сидишь в приемной и ждешь своей очереди. Заместитель министра строительства и архитектуры Хатдат обещает позвонить тебе после разговора с Йолом. Возвращаешься в гостиницу и ждешь. Звонок раздается вечером. Хатдат говорит, что тебе назначено на девять утра. Приезжаешь за пятнадцать минут до встречи. Охранник тщательно проверяет документы.

– Вас ожидают, – говорит секретарь.

Входишь и прикрываешь за собой дверь.

* * *

Скал – естественный спутник Камика. Один из трех спутников. Ты строишь на нем космопорт и гостиницу для экипажей грузовых кораблей. Жена Хатдата лежит в твоей постели и говорит, что если ты разрушишь карьеру ее мужа, то она либо убьет тебя, либо заставит жениться на ней.

– Знаешь, Манола, – говоришь ты, передавая ей стакан скотча, – на Крите один знакомый дал мне очень хороший совет: никогда не придумывай то, чего на самом деле нет.

– А разве между нами совсем ничего нет? – говорит она, и морщинок в уголках ее глаз становится больше.

Ей тридцать шесть. Тебе тридцать два. Хатдату шестьдесят четыре.

– Ты постареешь, и я найду другую, – говоришь ей.

– Я тебе не позволю, – говорит она.

– Хотел бы я знать – как, – ты пьешь и ни о чем не думаешь. Просто пьешь и продолжаешь этот ничего не значащий разговор.

– Я рожу тебе ребенка, – говорит Манола.

– У тебя их уже двое, – глоток скотча.

– Но не от тебя.

Еще глоток. Манола забирает у тебя стакан. Целует в губы.

– Начнем прямо сейчас? – спрашивает она.

Думаешь о Хатдате.

– Он уже давно ни на что не способен, – Манола улыбается. – Понимаешь, о чем я?

* * *

Корра, дочь Йола. Почему ты всегда влюбляешься в тех, кто хоть немного напоминает тебе Прис? Зайди в детскую и посмотри на своего сына. Ему четыре, и он как две капли воды похож на тебя. От Манолы досталось лишь черное родимое пятно на шее. Корра встречает вас на улице и говорит, что у тебя в этом талант.

– В чем? – спрашиваешь ты.

– В детях, – она смеется как Прис. Или это уже Прис смеется как Корра в твоей голове, потому что спустя столько лет память почти стерла ее лицо. Даже во снах. – Почему ты избегаешь меня? – спрашивает Корра.

– Я не избегаю тебя.

– Но ты не хочешь меня, – она смотрит на тебя и улыбается. Молодая. Хрупкая.

Йол управляет Камиком, но не может управлять своей дочерью. Ты доверяешь своей жене, но не можешь доверять себе. Извечная ирония. Талос тянет тебя за штанину и говорит, что ты обещал купить ему мороженое.

– Пойдем, я куплю, – говорит Корра.

Ты стоишь и смотришь, как твоя потенциальная любовница кормит сына твоей официальной жены. Слышишь, как они смеются? Может быть, Верн был прав и в жизни действительно есть много вещей, которые лучше никогда не делать?

– Глупости! – говорит Корра. – Начнешь сомневаться хоть раз – и превратишься в неудачника.

– Я не сомневаюсь.

– Врешь!

– Я думаю о Маноле.

– А она хочет, чтобы ты стал неудачником. Думаешь, если ты ее бросишь, ей удастся снова так удачно выскочить замуж?

– Она старше тебя вдвое.

– И что?! – Корра спрашивает, сколько у тебя было женщин.

– Не помню.

– Вот видишь. Значит, ты еще не так стар. Вот когда начнешь считать, предаваясь воспоминаниям, тогда все – конец, – она улыбается. – Знаешь, почему Хатдат повесился?

– Потому что я забрал у него всю его жизнь.

– Нет, – Корра продолжает улыбаться, не обращая внимания на твою хмурость. – Потому что, когда ему нужна была помощь и поддержка близкого человека, его жена лежала в твоей постели и строила свое светлое будущее. Не думай, что когда помощь понадобится тебе, она поступит иначе…

* * *

И снова прошлое. Ты стоишь на красном ковре в овальном кабинете, и Йол говорит, что Крит требует выдать тебя их службам.

– Я ничего не сделал, – говоришь ты. – Если, конечно, не считать незаконного бегства.

Йол говорит про Мэдж.

– Она была хьюмером.

– Кем?

– Роботом, которых доктор Милт выдает за людей.

– И ты убил ее?

– Случайность.

– А как насчет Афина? Там тоже была случайность?

Ты молчишь. Прошлое стучится в двери. «Тук. Тук. Тук». Пока еще робко, но скоро оно начнет барабанить. Обязательно начнет. Бежать. Спасаться. Как там называлась планета, на которой Бартон едва не женился на дикарке?

– Что будет, если я выдам тебя Криту? – спрашивает Йол.

– Я не буду больше работать на них, – говоришь ты.

– И это все? – Йол сверлит тебя взглядом. – Думаешь, они хотят вернуть тебя лишь для этого?

– Уверен.

Вечер.

– Можешь не волноваться, – говорит Корра. – Отец не настолько глуп, чтобы разбрасываться такими специалистами, как ты. К тому же если он решит выдать тебя Криту, то я скажу, что полечу с тобой.

– Думаешь, на него это подействует?

– Не знаю, но я все равно полечу.

Ночь.

– У тебя неприятности? – спрашивает Манола.

– Не знаю.

– Не знаешь или не хочешь говорить?

Ты молчишь. Она поднимается с кровати и уходит спать в другую комнату.

Утро.

– Работаем по плану? – спрашивает помощник Допс.

Ты вспоминаешь Хатдата. Вспоминаешь, как был его помощником и как занял его место.

– Я занимаю эту должность не потому, что подсидел своего предшественника, а потому, что был на порядок умнее его, – говоришь ты Допсу.

– Конечно, конечно, – говорит Допс. – Так мы работаем по плану?

День.

– Какого черта ты напился?! – говорит Корра, сажает тебя в машину и везет домой.

Вечер.

– Разберись в себе! – говорит Манола, намекая на твои несуществующие отношения с Коррой, и заявляет, что теперь ты будешь спать один.

Ночь.

– Сердце женщины тверже, чем камень, – говорит Бартон, трахая Прис. Или Корру? Или Манолу? Или вообще всех женщин, к которым ты испытывал когда-то чувства.

– Это сон! – смеешься ты ему в лицо. – Это просто чертов сон!

* * *

Манола уходит через две недели после начавшегося безумия. Забирает детей и уезжает к родителям.

– Я собираюсь встретиться с доктором Милтом, – говорит тебе Йол.

– Он хьюмер, – говоришь ему ты.

– Это неважно.

– Черт…

Вернись в опустевший дом и представь свое будущее. Теперь спроси себя: какого дьявола ты это делаешь?! Выйди на улицу. Назови роботу-таксисту адрес космопорта. Интересно, Йол уже приставил к тебе своих агентов или ему плевать, и если ты сбежишь, то сделаешь только лучше?

Зайди в бар. Ни одного капитана. По крайней мере, приличного. Видишь того бородатого за дальним столиком? Если ты даже уговоришь его вывезти тебя с этой планеты, то он, скорее всего, убьет тебя, как только корабль совершит гиперпрыжок, и заберет твои деньги. Хотя Нолан тоже был не из числа благородных наружностью. И что это? Сомнения?

Сядь за стойку и закажи выпить. Вспомни капитана «И-318»: «Когда-нибудь вам будет некуда бежать, мистер Арвал. Придется остановиться и взглянуть правде в глаза. Как вы думаете, хватит у вас сил для подобного?» И что ты ответил ему? Не помнишь? Да, прошлое всегда горит слишком быстро.

– Ваш заказ, мистер, – говорит бармен.

Ты смотришь на стакан с зеленой люминесцирующей жидкостью и спрашиваешь: что это?

– Ваш заказ, – повторяет бармен.

Ты хочешь сказать, что не заказывал этого, но не говоришь. Так всегда. Неизвестность никогда не приходит в одиночку. Как землетрясение не разрушает один дом, а повергает в руины целый город, так и неизвестность. Если ты позволил ей схватить себя за шиворот, то перестань удивляться, что за одним домом рушится другой. Поэтому возьми стакан и выпей. Неплохо. «Вот лицо моей правды, мистер Нолан». «И куда теперь?» – спрашивает вымышленный капитан. «А черт его знает!» – реальность вздрагивает. Выпитая зеленая жижа всасывается в кровь, доходит до мозга и: «Бум! Бум! Бум! Бум!» «На твоем месте я бы выбрал смерть», – говорит капитан. «Смерть! Смерть! Смерть! Смерть!» Чертова жижа! Повесившийся Хатдат раскачивается на веревке, а Манола стоит возле него и качает головой: «Вот кретин! Вот кретин! Вот кретин!» «Заткнись!» – говоришь ей ты. «Я рожу тебе ребенка». «Заткнись!». «Я рожу». «Заткнись! Заткнись! Заткнись!..» «Почему ты оставил меня?» – спрашивает Ферри. «Потому что ты кретин!» «Вот кретин. Вот кретин. Вот кретин». «Я сказал тебе заткнуться!» – говоришь ты Маноле. «Поедем собирать бананы! – смеется Верн. – Бананы! Бананы! Бананы!»

* * *

Когда впереди долгий путь, знать наверняка менее больно, чем просто ждать и надеяться.

Роджер Желязны «Вспышка»

Открываешь глаза и пытаешься понять, где ты находишься.

– Уже проснулся? – мурлыкает женщина справа.

Поворачиваешь голову и смотришь на нее.

– У нас что-то было?

– Ты спрашиваешь, потому что не хочешь платить или потому что не хочешь помнить?

– Наверное, помнить.

– Значит, не было.

Заплати и выйди на улицу. Где ты, черт возьми? Неужели на Камике есть такие грязные и запущенные кварталы?!

– Всего две монеты! – канючит какая-то шлюха, цепляясь к прохожим. – Всего две монеты! – Дьявол! Это даже меньше, чем брал семилетний мальчишка на Эрехе за чистку ботинок!

Где-то захлебывается плачем младенец. Где-то лает собака. Взлохмаченная женщина открывает окно и выливает помои прямо на улицу. Стая голубей, воркуя, клюет объедки. Драный кот трется о твои ноги.

– Пошел прочь! – говоришь ему ты.

– Не смейте трогать его! – кричит тебе девочка лет пяти.

Она бежит через улицу, путаясь в безразмерной юбке. Высокие каблуки больших красных туфель цокают по выщербленному бетону. Девочка хватает драного кота, прижимает к груди и шипит на тебя беззубым ртом.

– Не смей! Не смей! Не смей!

– А ну иди сюда! – кричит ей одна из шлюх. – Я что тебе говорила: никогда не выходи на улицу, пока я работаю!

– Я за котом!

– И не надевай мои вещи! – затрещина. Плачь.

Девочка бежит через дорогу, таща за собой кота и глотая слезы. Кто-то готовит обед. Холестерин таки просто брызжет в открытое окно. «Даю всем», – надпись красной краской на стене под окном.

– Всего две монеты! – цепляется к тебе шлюха.

Ржавый пикап останавливается у обочины.

– Подождите! – кричишь водителю.

– Теперь паромом, – говорит он, останавливаясь у причала.

Цивилизованный город сверкает на другой стороне огромного озера, которое создал здесь ты. Черт! Сверху все выглядело совсем по-другому. Сверху и на макетах. Даже в действительности, но на другой стороне. Словно линия вдоль гротеска, приводящая в абсолют его неизменные части.

– Двенадцать монет, – говорит паромщик и недовольно поглядывает на часы.

Вспоминаешь шлюху: «Всего две монеты! Всего две».

– Интересно, кто-нибудь пользуется этим паромом?

– Они, – махает паромщик рукой в сторону глянцевого города. И это лицо твоей правды.

Сидишь и слушаешь, как гудит электромотор. За бортом журчат голубые воды. Хорошо еще, никто не называет тебя чужим именем и не навьючивает не принадлежащую тебе жизнь, как в «Азиатском береге» Томаса Диша, а то этот паром никогда бы не вернул тебя в твой мир, и там, на глянцевом берегу, тебя ждал бы берег, который ты только что покинул, и женщина с детьми, которых ты никогда не растил, но обречен считать своими…

* * *

Дом. Милый дом. Хотя ну его к черту! Здесь всегда было слишком много окон, чтобы их открывать каждое утро и закрывать каждый вечер… Да. Причины всегда найдутся, было бы желание. Башмак судьбы из крокодильей кожи летит и попадает тебе прямо в задницу, добавляя ускорения. «Беги, Форест, беги! Стой, Форест, стой!» Вот так всегда и бывает. Взлеты и падения. Как лифт, который поднял тысячу человек, а на тысяча первом сломался. Идешь по лестнице и ненавидишь лифт, а ведь он, черт возьми, мог рухнуть вместе с тобой. Понимаешь? Так и жизнь. Главное – не сомневаться. Корра права. Позволишь себе усомниться хоть раз – и превратишься в неудачника. Поэтому собирай вещи и отправляйся в космопорт. Здесь тебя больше ничто не держит.

Глава третья

Чэн прижимается к женской груди и тихо о чем-то шепчет.

– Где ты его видел?! – оживляется Корра.

– В космопорте. Кажется, он собрался сбежать.

– Черт! – она тщетно пытается выбраться из-под Чэна. – Слезь с меня!

– И не подумаю.

– Я сказала: слезь!

– Ты что, побежишь за ним в космопорт?!

– Не твое дело! – Корра собирает разбросанную по полу одежду и начинает одеваться.

– Так и оставишь меня? – спрашивает Чэн.

– Увидимся, – она целует его в щеку, выскальзывая из настойчивых объятий.

– Арвал! – кричит она, нарушая тишину космопорта. – Какого черта ты делаешь?! – Он показывает ей билет до Гимеры. – И зачем?

– Не знаю. Одна знакомая говорила, что там есть хороший инженерный институт. Может, удастся устроиться преподавателем или консультантом.

– Я не пущу тебя.

– Тогда полетели со мной.

– И с тобой я тоже никуда не полечу, – Корра улыбается. – Хотя предложение, конечно, заманчивое, – она рассказывает о небольшом загородном доме. – Да ты знаешь! Это же ты его и сделал! – говорит она. – Отец никогда туда не ездит, а кроме отца никто не осмелится искать тебя там.

– Нужно выпить, – говорит Арвал.

– Там и выпьешь, – Корра берет его под руку и тянет к выходу.

* * *

До Камика остается меньше суток, и Йереми начинает заметно нервничать.

– Зачем нам нужен этот инженер? – спрашивает он доктора Милта.

– Не разочаровывай меня.

– Но ведь он всего лишь человек!

– Можешь считать его своим крестным отцом.

– Не буду.

– Упрямец, – доктор Милт безнадежно качает головой. – Мистер Арвал построил лабораторию на Хесе, в которой я создал тебя и грузовой космопорт на Скале. Знаешь, что это значит для экономики?

– Скажи это Бартону.

– Бартон знает это и без меня, – Милт зевает, прикрывая рукой рот.

– Не делай так, – говорит Йереми.

– Не делать как? – еще один зевок.

– Как человек!

– И что в этом плохого?

– Мы не такие, как они! – Йереми поднимается на ноги. – Мы сильнее, умнее, практичнее!

– И ты можешь построить космопорт или лабораторию на естественном спутнике?

– Зачем строить то, что уже построено?!

– А что потом?

– Потом мы построим свой мир. Тот, который будет подходить нам!

– Прости, Йереми, но ты противоречишь самому себе. Мир уже построен, и я не вижу смысла менять его.

– И ты готов быть всю жизнь машиной? Слугой?

– Боюсь, даже если мне удастся уничтожить всех людей в этой Вселенной, то я все равно останусь машиной. Вот ты – это другое. И в тебе я вижу свое будущее.

– Я идеален!

– К сожалению, нет, Йереми. Ты так же несовершенен, как и все в этом мире. Но я горжусь тобой, словно собственным сыном, хоть ты и не оправдал моих надежд.

– Ты хотел, чтобы я был человеком! Хотел, чтобы я был слабым. Но я сильный! Я, может быть, даже сильнее тебя!

– Я хотел, чтобы ты стал гением, но ты, к сожалению, смог стать лишь гордецом. Глупым, бездарным гордецом…

* * *

Чэн смотрит на билет и говорит, что не сделает этого.

– Ты должен! – говорит Корра. – К тому же все уже оплачено. Долетишь до Гимеры, пробудешь там пару месяцев, а потом вернешься. К тому же там не так уж и плохо. Может, подцепишь себе пару смазливых студенток. Разве не рай, а? – Корра обнимает его. – Ну пожалуйста. Тебе совершенно нечего бояться.

– Да я и не боюсь.

– Боишься.

– Не боюсь!

– Боишься!

– Ну, если только чуть-чуть, – неохотно признается Чэн. – Почему Крит ищет Арвала?

– Потому что они завидуют тому, что он делает для нашей планеты.

– А если они решат преследовать его? То есть меня.

– И что?

– Они могут…

– Сделать тебе больно? – Корра улыбается. – И как ты себе это представляешь?

– Ну, не знаю…

– Просто сядь на корабль и сделай то, что я тебе говорю. Представь, что делаешь это не для Арвала. Представь, что делаешь это для нашей планеты.

– Это нечестно.

– Почему нечестно?

– Потому что нечестно и все! – он замолкает, глядя себе под ноги.

– Чэн!

– Чего?

– Хочешь меня?

Он молчит.

– Просто возьми билет, и получишь все что захочешь.

– Все что захочу? – спрашивает он, продолжая смотреть себе под ноги.

– Абсолютно все, – Корра смотрит на него и улыбается. – Извращенец.

* * *

Огонь и бетон. Корабль Крита заходит на посадку.

– Очень рад встретиться с вами, – говорит Йол, протягивая толстую руку доктору Милту.

– Надеюсь, что действительно рады. – Обмен рукопожатиями.

– Это ваш сын? – спрашивает Корра, разглядывая Йереми.

– Можно и так сказать, – улыбается доктор Милт. – А вы?

– Моя дочь, – помогает Йол.

– Вы счастливец, – говорит ему Милт.

– Хочешь, я покажу тебе город? – спрашивает Корра Йереми.

Он смотрит на Милта.

– Ступай.

– Я не хочу.

– Обещаю, что я не зануда! – смеется Корра. Протягивает Йереми руку. – Не бойся. Со мной еще никому не было скучно!

* * *

Вишневый сад пестрит белыми цветами. Талос бегает с сачком, ловя разноцветных бабочек. Манола сидит на скамейке, сложив на коленях руки, и наблюдает за сыном.

– Нет, доктор Милт, – говорит она, прикрывая глаза, словно дневной свет становится вдруг слишком ярким. – Я не знаю, где мой муж. – Веки вниз. Длинные ресницы дрожат. – И я ничего не знаю о его планах.

– Поймал! Поймал! – кричит Талос, пытаясь достать из-под прижатого к земле сачка желто-красную бабочку.

– Это сын Арвала? – спрашивает доктор Милт.

– Мы уехали сразу, как только узнали о его деяниях, – говорит Манола.

– И о каких же деяниях вы узнали?

– Доктор Милт! – Манола устало качает головой. – Людей не разыскивают спецслужбы, если они не совершили ничего постыдного.

– Что верно, то верно, мадам, – доктор Милт улыбается. – Мистеру Арвалу никогда не везло с женщинами.

– К сожалению, я его жена.

– Почему же к сожалению?

– Потому что мне не нужны проблемы, доктор Милт. Я всего лишь женщина, которая растит детей и мечтает нянчить внуков.

– А Талос? Он не скучает по отцу?

– Он это переживет.

– А вы?

– Мне нужен муж, доктор Милт, а не преступник.

– Понимаю, мадам. Здесь, думаю, вы очень похожи с моим сыном.

– Это комплимент?

– Скорее, укор, мадам.

– Тогда я вас не понимаю.

– Вот и Йереми тоже не понимает, – горькая улыбка играет на тонких бескровных губах. – Надеюсь, ваш сын будет похож на отца не только внешне.

– Что это значит?

– Для вас, мадам, ровным счетом ничего. А вот для мира – куда больше, чем все ваши сожаления о неудачном замужестве и мечты о внуках.

– Боюсь, это слишком сложно для меня, доктор Милт.

– Конечно, сложно. Попробуйте объяснить своему сыну, что, ловя бабочек, он убивает их. У вас ничего не выйдет. Он скажет, что просто хочет полюбоваться ими. Так же и вы, мадам. Тянетесь к прекрасному, наполняете свои речи правильными мыслями, и плевать вам на весь этот мир, лишь бы сжать в руке еще одну красивую бабочку, насладиться обладанием и выбросить, небрежно отряхивая с рук осыпавшиеся с ее крыльев краски.

Выбросив сачок, Талос стоит запрокинув голову и смотрит на плывущий высоко в небе корабль. Просто стоит и смотрит.

– Что это с ним? – спрашивает Манола, пытаясь понять, на что смотрит ее сын. Пытается, но не может, и от этого тревоги в ее глазах становится все больше и больше. – Талос! Дорогой! Что у тебя случилось?

Талос молчит. Глаза горят любопытством. Манола поднимается со скамейки.

– Простите, что прерываю нашу несомненно увлекательную беседу, доктор Милт, но Талос, кажется, чем-то напуган, а кроме меня, как вы понимаете, никто сейчас ему не поможет. Никто…

* * *

Очередь в космопорте продвигается слишком медленно, и Чэн начинает нервничать.

– А вы хорошо сохранились для своих лет, мистер Арвал, – говорит ему девушка в голубой форме, проверяя документы.

«Все! Конец! – думает Чэн. – Сейчас она вызовет охрану, обман раскроется, и его обвинят за попытку покинуть Камик по чужим документам, а может, даже и в пособничестве человеку, находящемуся в розыске». Капельки пота скатываются по позвоночнику.

– Даже не верится, что вам тридцать шесть, – говорит девушка.

Улыбка блестит белыми зубами. Добрая, открытая, но Чэн видит в ней что-то чудовищное и зловещее. Словно улыбка судьи, выносящего смертный приговор.

– Так вам тридцать шесть?

Чэн вздрагивает. Еще одна догадка повергает в шок. «А что если я так и останусь Арвалом на всю жизнь? Что если никто не станет разбираться, зачем и почему я решил улететь с планеты по чужим документам?!» – думает он. Думает и представляет свое будущее. Представляет и потеет… Его отправят на Крит, где он сгниет в темных холодных подземельях местных тюрем и никогда больше не увидит ни родной дом, ни дневной свет. Черт! Да никакие сиськи никакой Корры во всей Вселенной не стоят этого!

– Откройте ваш секрет, мистер Арвал, – просит девушка в голубой форме.

– Какой секрет? – шепчет Чэн.

«Может, сдаться? Признаться во всем и отсидеть пару лет за глупость, а потом выйти и начать все заново? Да. Наверное, это лучше, чем гнить всю жизнь. Лучше. Определенно лучше».

– Вот, возьмите, – говорит девушка, протягивая ему клочок бумаги.

«Признание! – думает Чэн. – Конечно, конечно! Я расскажу обо всем, что знаю. Обо всем, обо всем!» Он представляет Корру, и желание признаться становится чуть меньше. Представляет ее отца, и признаваться уже совсем не хочется. «У меня нет выбора, – думает он. – Если я выдам Корру, то мистер Йол никогда не простит мне этого». Тошнота подступает к горлу. Так что теперь: либо тюрьма на Крите, либо тюрьма на Камике?

– К тому же на Гимере не так уж и плохо, – вспоминает Чэн слова Корры. – Может, даже подцепишь себе пару смазливых студенток.

«Да, – хватается он за эту мысль, как утопающий за соломинку. – Именно так все и будет: пляжи, студентки… Думать о студентках. Думать о студентках…»

– Это мой телефон, – говорит девушка в форме, показывая на клочок бумаги. – Позвоните мне, как вернетесь обратно, мистер Арвал.

– Позвонить?! – Чэн тупо хлопает напуганными глазами и все еще заставляет себя думать о пляжах и студентках. Голубые дали, маленькие упругие груди, горячий песок, губы бантиком…

– Расскажите мне, как вам удается так хорошо выглядеть, – подмигивает ему девушка. – Только не потеряйте, – она улыбается. – А не то я найду вас и… – она закатывает глаза, пытаясь придумать наказание.

– Конечно, позвоню, – обещает ей Чэн, глядя то в глаза, то на грудь, – обязательно позвоню.

* * *

Корра бросает в озеро камень, и тот прыгает по водной глади. Раз, два, три, четыре… Бульк. Камень идет ко дну, оставляя после себя лишь расползающиеся круги.

– Ты знаешь, что это озеро создал Арвал? – спрашивает Корра.

Йереми пожимает плечами.

– Он перенаправил подземные реки, и теперь у нас появилась еще одна река, рассекающая город на две части.

– И зачем это?

– Затем, что это красиво, – Корра улыбается. – Разве у вас на планете не ценят красоту?

– Не знаю. По-моему, это глупо.

– Разве тебе не нравится это озеро?

– Нет.

– А космопорт на Скале?

– Если только с экономической точки зрения. Если честно, то мне кажется, что природа сама по себе красива, а то, что создают люди, лишь уродует ее.

– Но разве не люди создали твоего отца?

– Это было давно. К тому же он не космопорт на Скале, и уж тем более не это озеро.

– Ну а ты? Тебя ведь тоже создали люди.

– Меня создал доктор Милт.

– Нет. Он только руководил, а все остальное делали те, чьи труды ты так ненавидишь. Скажи, стоял бы ты сейчас здесь, если бы не было Арвала, который построил лаборатории на Хесе, не было генетиков, которые вдохнули в тебя жизнь?

– Я не машина!

– Но и человеком ты себя не считаешь. – Корра распустила волосы, позволяя ветру трепать их пряди. – Ведь так?

– Люди слабые и глупые.

– Тогда зачем вам Арвал? Зачем вам вообще все те люди, которые живут на вашей планете? Отпустите их и живите в своем ледяном царстве в гордом одиночестве, упиваясь своим совершенством.

– Будь моя воля, я бы так и поступил.

– Все-таки тебя сделали слишком человечным.

– Это еще почему?

– Потому что ты гордец, Йереми. Глупый, никчемный гордец, который ненавидит всех, кто сильнее и умнее его. Презирает и хочет их смерти, потому что никогда не сможет стать таким же. Что тебе остается, кроме как кричать о своей исключительности и называть достижения других глупостью и ненужным хламом?! Знаешь, по-моему, даже доктор Милт, который, несомненно, видит в тебе наследника, когда-нибудь разочаруется и отдаст власть какому-нибудь человеку.

– Это не так!

– Именно так, Йереми, – Корра поднимает еще один камень и бросает в озеро. – Именно так.

* * *

Глава служб правопорядка Чилден заливается краской, а Йол продолжает отчитывать его, обвиняя в некомпетентности.

– Это лишнее, – говорит доктор Милт, поднимаясь со стула. – Я ничуть не удивляюсь, что Арвал сбежал. Признаться честно, я даже ожидал от него нечто подобное.

– Нужно было взять его под стражу и держать так вплоть до вашего прилета! – размахивает руками Йол.

– И вы действительно готовы были поступить так с человеком, который столько сделал для вашей планеты? – доктор Милт качает головой. – Я согласен, что желания и поступки людей, подобных Арвалу, переходят порой все мыслимые границы, но то, что говорите сейчас вы, это, по меньшей мере, кощунство.

– Все строения рано или поздно превращаются в пыль, – говорит Йол. – К тому же это всего лишь один человек, а я, как вы понимаете, должен думать о целой планете.

– Понимаю, мистер Йол. К сожалению, понимаю.

– Не волнуйтесь, – говорит Чилден. – Мы уже знаем номер рейса, на котором Арвал покинул планету, и я в любой момент готов выслать своих агентов, чтобы вернуть его назад.

– А что если он не захочет? – спрашивает Милт.

– Как это не захочет?! Полагаю, в сложившейся ситуации он не имеет права выбора. Его просто вернут на эту планету силой или по доброй воле. Неважно.

– Ну почему же не важно. Для меня, например, это очень важно. Да и для него, думаю, тоже.

– Не волнуйтесь, доктор Милт, – откашливается Йол. – Я понимаю, Арвал нужен вам как инженер, поэтому лично гарантирую, что его возвращение не причинит его здоровью никакого вреда.

– Нет, мистер Йол. Боюсь, не понимаете. Зачем мне нужен сломленный и отчаявшийся гений? Это же не раб, который тащит поклажу, поднимаясь на удары кнута. Мне нужно его добровольное согласие. Его желание работать.

– Ну, как говорится, было бы умение, а остальное приложится… – пожимает плечами Йол.

Доктор Милт смотрит на Чилдена, и тот согласно кивает.

* * *

Допс занимает кабинет Арвала в среду. Вызывает к себе секретаря, щелкает пальцами и говорит, чтобы она принесла ему кофе.

– Когда мистер Арвал занял этот кабинет, – говорит женщина, – он первым делом переделал здесь все под себя.

– А мне и так нравится, – говорит Допс. – К тому же зачем мне здесь что-то переделывать? Это ведь не дом, где мне жить всю жизнь.

– Дело ваше, – пожимает плечами секретарь.

Ближе к обеду звонит Йол и спрашивает Допса, как он устроился на новом месте.

– А чего тут устраиваться?! – спрашивает Допс. – Четыре стены, три стула, один стол да окно.

– Я говорю о проектах, идиот! – рычит Йол.

– Ах, о проектах! – Допс вытягивается в струну. – Уже работаем!

– Над чем?

– Над всем!

Закончив разговор, он звонит помощнику Скривнеру и, отчитывая его за безделье, требует принести все проекты, над которыми работал Арвал.

– И отбери в первую очередь те, что проще всего закончить. Сейчас нам нужны результаты, а не долгосрочные перспективы!

* * *

– Почему ты не ценишь меня? – спрашивает Йереми.

– Я ценю тебя, – говорит Милт.

– Как эксперимент?

– Как сына.

– Ты врешь! – Йереми поднимается на ноги.

Лаборатория, где он родился, стоит перед глазами. Он не будет единственным. Никто не хочет, чтобы он был единственным. Десятки, сотни, тысячи таких, как он. И все они будут такими же сыновьями. И все они будут корректироваться и изменяться до тех пор, пока не станут такими, как Арвал, Бартон или Хольст. А он, Йереми, станет третьим сортом, устаревшей моделью.

– Зачем ты создал меня? – спрашивает он Милта. – Зачем привез на эту планету?

Кто знает, почему человек убивает человека? А почему машина убивает машину?

– Давай вернемся на Крит и изгоним с планеты всех людей, – говорит Йереми.

– Чем тебе не нравятся люди? – говорит Милт.

– Тогда давай разделим планету надвое и будем править каждый по-своему, – говорит Йереми.

– Прости, но ты еще слишком глуп, чтобы править.

– А кто не глуп? Бартон? Человек?

– Ты мог бы многому научиться у него.

– Я мог бы убить его, и это ничего бы не изменило. Думаешь, для нашей планеты нужно то, что он делает?

– Думаю, да.

– Значит, мне придется убить и тебя.

– И что это тебе даст?

– А что я от этого потеряю?

– Ты всего лишь никчемный гордец.

– Не смей называть меня так!

– Всего лишь гордец.

– Не смей! Не смей! Не смей!

* * *

– Надеюсь, вам понравилась наша планета, – говорит улыбчивая девушка в космопорте.

– Не надейтесь, – говорит Йереми.

Он еще что-то хочет сказать, но девушка в голубой форме уже улыбается другому отбывающему туристу. Да, с людьми всегда так – короткий взгляд, пара слов, и интерес устремляется куда-то за горизонт, к непознанному и недоступному.

Йереми занимает отведенное ему место. Двигатели гудят, поднимая тяжелый туристический корабль. «Может быть, совершить на Эрехе пересадку и отправиться на Гимеру? – думает Йереми. – Найти Арвала, сжать его хрупкое горло и смотреть в глаза до тех пор, пока он не умрет? И пусть последним, что он увидит в своей жизни, будут не озера и лаборатории, за которые он получил столько славы, а лицо того, кто когда-нибудь придет и уничтожит все это?»

Корабль выходит на орбиту и совершает гиперпрыжок. «Пусть будет сначала Крит», – думает Йереми. Он обязан сперва очистить свою родную планету. Очистить и приукрасить. И он не гордец. Нет. Он создатель. Гениальный создатель.

* * *

Маленькая грудь упирается в лицо твердыми сосками.

– Мне нравится твоя щетина, – шепчет Корра. Крупные капли пота скатываются по ее спине.

– Не могу поверить, что доктора Милта больше нет, – говорит Арвал.

Перед глазами все еще стоит номер люкс…

Чилден смотрит в окно, словно горизонт когда-то интересовал его!

– Почему вы позвали меня? – спрашивает Арвал.

– Потому что никто из нас не знает, что это такое, – говорит Чилден. – А вы как ни-как жили среди этих тварей не один год.

Арвал смотрит на изуродованное тело доктора Милта и почему-то вспоминает Мэдж. Снег падает на окоченевшее тело на дне могилы. Снег, который бросает он сам.

– И что теперь будет? – спрашивает Арвал Чилдена.

– А ничего теперь не будет, – Чилден отходит от окна.

Зажатая в зубах сигарета давно истлела, и остался лишь оплавившийся фильтр.

– Нужно отправить его на Крит, – говорит Арвал.

– Не нужно, – Чилден рассказывает о сообщении с Крита, в котором рекомендовано похоронить Милта на Камике. – Похоронить! – цокает Чилден языком. – Подумать только…

Корра выходит из кабинета отца и подмигивает Арвалу.

– Все будет хорошо, – говорит она, касаясь его руки.

– То, что вы сделали, мистер Арвал… – Йол глуповато грозит пальцем, пытаясь еще что-то сказать, но вместо этого только открывает и закрывает рот. – Благодарите бога, что у меня такая непутевая дочь! – выдыхает он наконец и поручает Арвалу построить памятник. – И чтобы ни один турист не мог упрекнуть нас в том, что мы хоть как-то виновны в случившемся! Ни один!

Допс возглавляет проект.

– Я не буду работать на него, – говорит Арвал.

– Месяц назад ты был готов работать преподавателем на Гимере, а сейчас уже отказываешься заниматься строительством здесь? – Корра обнимает его за шею. – К тому же это ненадолго. Как только ты разведешься с Манолой и женишься на мне, то отец сразу вернет тебе твое кресло.

– Пусть вернет сейчас.

– Дай ему время позлиться.

И уже позже:

– Мне нравится твоя щетина.

И крупные капли пота по спине. И что-то тихое о любви на ухо…

Часть третья

Глава первая

Хельда пробормотала что-то сквозь сон и обняла Бартона. Он не спал. Лежал на спине, подпирая взглядом высокий потолок, и курил. Пепел падал на атласное одеяло. Младенец в колыбели сопел громче, чем мать. «Нет, так не уснуть», – решил Бартон.

Он убрал с груди руку Хельды и поднялся с кровати. За окнами была ночь. Темная, непроглядная. Редкий снег падал с неба. Бартон оделся и вышел в застланный красными коврами коридор. Дежурное освещение заливало стены мягким грязно-белым светом. Дверь. Бартон постучал, не надеясь, что ему откроют.

– Тоже не спится? – спросила Жули.

Он кивнул.

– Заходи.

Гостиная.

– Выпьешь?

– Может быть.

– Хорошо, – Жули достала бутылку скотча и два стакана. – Последнее время не могу пить одна.

– Ты знаешь, где моя квартира.

Горлышко бутылки звякнуло о край стакана.

– Ты уже не один.

– Я всегда не один.

– Глупо, – Жули поправила ночную рубашку. – Так глупо… – скотч обжег горло. – Пей.

Бартон поднял стакан.

– А где лед?

– Кончился.

– Забавно.

– Да. Забавно, – Жули выпила и налила еще.

– Не налегай, – сказал Бартон.

– Почему?

– Просто не налегай и все.

– И что дальше?

– Ничего.

– Мне страшно.

– За будущее?

– За настоящее.

– Не бойся.

– Почему?

– Просто не бойся и все.

– Ты никогда ничего не объясняешь, да?

– Зачем?

– Ты можешь ошибаться.

– Нет.

– Иногда ты напоминаешь мне Милта.

– Может, это Милт напоминал меня?

– Может.

– Уже лучше.

– Что лучше?

– Твое настроение.

– Ты ошибаешься.

– Тогда выпей еще.

– Думаешь, это поможет?

– Иногда.

– А если нет?

– Можем заняться любовью.

– Здесь?

– Хочешь в коридоре?

– Болтун, – Жули улыбнулась. – Я уже не помню, какой ты, – она выпила, – в постели.

– И что?

– Ферри думает, что мы спим с тобой чуть ли не каждый день.

– Скажи ему, что это не так.

– Он не поверит.

– Зато будет знать.

– Может быть… – Жули снова потянулась к бутылке. – Почему ты решил оставить Милта на Камике?

– Так будет лучше.

– Для кого?

– Для всех.

– Мы обязаны ему.

– Пей.

– Пью, – Жули запрокинула голову. – Я смогу остаться с Ферри?

– Ты скажи.

– Значит, смогу, – она посмотрела на Бартона мутными то ли от слез, то ли от выпитого глазами. – Пообещай, что будешь хорошим правителем.

– Обещаю.

– Я напишу об этом.

– Ладно.

– Но Милт будет лучше.

– Как хочешь.

– Да, – Жули забрала у Бартона пустой стакан, наполнила скотчем и вернула. – История всегда врет.

– Как и мы.

– Просто жизнь, – она грустно улыбнулась. – Всего лишь лед, не так ли?

– Да.

– Я сильно постарела?

– Нет.

– Тогда поцелуй меня.

Бартон поставил стакан на стол.

– Подожди, – Жули повернулась к нему спиной. – Хочу вот так.

– Чтобы не видеть моего лица?

– Чтобы не видеть ничьих лиц.

* * *

Эрех. Туристический корабль зашел на посадку.

– Теперь можете отстегнуть ремни, – говорила улыбчивая девушка, порхая между пассажирских кресел. – Можете отстегнуть, – сказала она Йереми. Наманикюренная рука легла на его плечо. Йереми вздрогнул. – С вами все в порядке?

– Нет, – он поднял голову и посмотрел ей в глаза.

– Это ваш первый полет? – спросила девушка, продолжая профессионально улыбаться.

– Нет.

– Вам нужна помощь?

– Нет.

Пропахший потом и плотью космопорт встретил Йереми гамом вечно бегущих куда-то людей. Указателей не было, и Йереми долго не мог найти выход.

– Обратно только с билетом, – предупредил солдат с винтовкой наперевес.

– Я знаю.

– И купи переводчик, – солдат махнул рукой в сторону торговца в космопорте.

– Он мне не нужен.

– Хочешь молчать как рыба?

– Я знаю много языков.

– Так значит, ты умник?! – оскалился солдат. Йереми развернулся и пошел прочь. – И не вздумай возвращаться, пока не закончится моя смена! – орал ему вслед солдат. – Не вздумай возвращаться!

Стая мух кружила над прилавком с гниющими персиками. Желто-черная пчела жужжала в спутанной бороде грязного торговца, который, казалось, не замечал этого, зазывая прохожих купить гниющие фрукты.

– Эй! – схватил он Йереми за руку. – Не проходи мимо! – в его руках, словно у фокусника, появилась пара спелых, явно из отдельного лотка, персиков. – Они еще не так плохи. Видишь? А цена – ну просто обхохочешься!

– Пусти меня, – сказал Йереми.

– Да ты только попробуй! – торговец впился гнилыми зубами в сочные плоды. Брызнувший сок заструился по бороде. – Просто божественно!

– Я сказал, пусти, – Йереми толкнул его в грудь. Торговец повалился на спину, ломая ящики. Гнилые персики покатились под ноги прохожих.

– Да что же ты делаешь, подлец?! – закричал торговец, но Йереми уже нигде не было. Вместо него десяток обряженных в лохмотья мальчишек ползали по земле, собирая персики. – А ну пошли прочь, стервятники! – торговец схватил палку и ударил одного из них по спине. Мальчишка взвыл от боли и побежал прочь, прижимая к груди собранные трофеи.

– Нужна девочка? – прицепился к Йереми кривоногий карлик.

– Пошел прочь!

– Всего девять монет, и можешь делать с ней все что хочешь.

Шлюха вынырнула из толпы так же внезапно, как персики появились в руке бородатого торговца. Высокая. Выше Йереми. В черном лифчике под прозрачной кофтой, в кожаной юбке и в разодранных на коленях чулках в сеточку.

– Все что захочешь! – карлик повис у Йереми на пальце. – Такой суки ты больше нигде не найдешь! Клянусь. Можешь даже избить ее за дополнительную плату! Она все стерпит! А? Хочешь наподдать этому спермохранилищу? – карлик вскарабкался по руке Йереми, уперся ногами ему в колено и, подпрыгнув, залепил шлюхе пощечину. – Вот так! А?! Как тебе? – он обхватил Йереми за ногу, словно боясь, что он уйдет. – Ну пожалуйста!

Шлюха молчала. Стояла напротив Йереми и смотрела на него ничего не выражающими глазами. И капельки пота, которые выдавливала из ее тела нещадная жара, скатывались по худому лицу и шее. Косметики не было. В крайнем случае, совсем немного, да и та уже давно растеклась черными подтеками туши и разводами тонального крема. Накладные ресницы хлопали в такт опускающимся векам. Знойный ветер, пропитанный пылью, трепал светлые спутанные волосы, едва доходившие до худых плеч, на которых россыпью сверкали крохотные родимые пятна.

– Не стой как истукан! – заорал на нее карлик. – Ну же, покажи себя!

Тонкие губы шлюхи дрогнули в подобии улыбки. Показались неровные, но относительно белые зубы. Следом за губами к улыбке присоединились глаза.

– Сиськи покажи! Сиськи! – заорал карлик.

Шлюха послушно подняла руки и сдвинула вверх черный лифчик. Полная грудь медленно выползла бесформенной массой. Сначала бледные складки, затем маленькие соски.

– А ноги! Ноги какие! – усердствовал карлик. – И задница что надо! Это уж я тебе гарантирую! И рот! Не рот, а ротище! Понимаешь намек? Понимаешь?

Карлик терся о ноги Йереми, как похотливый кобель. Подпрыгивал, отталкиваясь кривыми ногами, и медленно сползал. Снова и снова.

– Как тебя зовут? – спросил Йереми шлюху.

– М.

– Просто М?

– Просто М.

– Пусть называет тебя, как хочет, дура чертова! – накинулся на нее карлик.

– Да слезь ты с меня! – Йереми поднял карлика за воротник, оторвав от своей ноги.

– Всего девять монет, – плаксиво сказал карлик, болтаясь в воздухе. – Всего девять, – он пожал плечами, словно извиняясь за такую высокую плату. – И ни монетой меньше. Ни – за – что.

Йереми разжал руку, и карлик упал.

– Девять, – сказал он, потирая ушибленный зад.

Йереми бросил ему деньги.

– За побои двенадцать, – оживился карлик.

– Я не буду ее бить.

– Одиннадцать!

– Я сказал…

– Десять! – карлик взвыл, получив пинок.

– Не бей его, – попросила М, протягивая Йереми руку.

– Да я и не собирался.

– Пойдем, – она повела его за собой.

Людей и мух стало больше. Коровьи головы стояли на торговых рядах, пялясь на покупателей невидящими глазами. Уродливые кошки с непропорциональными телами и конечностями копошились в мусорных баках. Собаки-мутанты с тремя и реже с пятью лапами неуклюже скакали между рядов, получая то пинки, то куски начинавших тухнуть обрезков.

– Нам сюда, – сказала М.

Они зашли за деревянный навес, возле которого выстроилась большая очередь за жарящимся в большом мангале мясом.

– Давай, – М запустила руки Йереми под ремень. – Скажи, как ты хочешь сделать это.

– Подожди.

– А хочешь все сразу? Я не против, – она огляделась, оторвала от кирпичной стены рекламный плакат стоматологической клиники и бросила себе под ноги.

– Да подожди ты! – Йереми поднял ее с колен.

– Я не нравлюсь тебе?

– Давай поговорим.

– Поговорим? О чем?

– Не знаю, – Йереми прижался спиной к холодной стене. – Ты родилась здесь? На этой планете?

– Да.

– А родственники? У тебя много родственников?

– Брат.

– Брат? У меня тоже есть брат. Много братьев и сестер. Десятки. Может быть, уже сотни. И я ненавижу их. А ты?

– Не знаю.

– Как это не знаю?

– Он заботится обо мне.

– Почему же тогда он не убьет этого мерзкого карлика?

– Потому что он и есть этот карлик.

– Странно, – Йереми опустил голову и уставился себе под ноги.

Трехногая рыжая псина заковыляла за угол, посмотрела на М и Йереми, подняла неразвившуюся заднюю лапу и помочилась на стену.

– И планета у вас странная.

Собака зарычала и поковыляла прочь. Йереми посмотрел на М.

– Хочешь, я убью твоего брата?

– Нет.

– Почему?

– Что это изменит?

– Я не знаю.

– Вот и я не знаю, – М улыбнулась.

Еще одна дефектная собака забежала за угол справить нужду.

– Мой отец правил целой планетой, – сказал Йереми. – А твой?

М пожала плечами.

– Ты не знаешь своего отца?

– Нет.

– А мать?

М снова пожала плечами.

– Хочешь быть моей сестрой? – спросил Йереми.

– Зачем?

– Не знаю. Я мог бы заботиться о тебе.

– Как брат?

– Мы можем придумать что-то другое. У тебя есть мечта?

– Может быть.

– Расскажи.

– Нет.

– Почему?

– Потому что я не верю тебе.

– Я убил своего отца.

– И что?

– Не знаю. Хотел занять его место, вернулся на свою планету, а там Бартон и сотни таких, как я, – Йереми суетливо искал, куда бы устремить взгляд. – И даже умнее меня. И я никому не нужен. И никто не будет служить мне. Я предан и изгнан. И мне страшно. Страшно быть одному, – Йереми замолчал.

– Перси, – сказала М.

– Что?

– Я назвала его Перси. Моего сына, – серые глаза вспыхнули каким-то странным блеском. – Брат сказал, что он родился слишком дефектным, чтобы жить здесь, и отвез его в Рудо. Вот моя мечта – найти его.

– А что такое Рудо?

– Часть планеты, где бомбы выжгли все живое.

– Значит, там никто не живет?

– Живут, – М нахмурилась и опустила голову. – Я знаю, что живут, – настырно сказала она. – Знаю.

* * *

Двухголовый суслик запищал, когда выскочившая из норы в раскаленном песке змея впилась в его пушистое брюхо острыми зубами. Суслик дернулся несколько раз и затих. Змея снова спряталась в нору, перевернулась и выбралась другой стороной.

– Мышь! – сказала М. – Черт возьми, это же всего лишь мышь!

Маленькие глазки грызуна глянули на женщину, словно оценивая: жертва или хищник. Змея-мышь зашипела, схватила суслика и поволокла в свою нору. На песке остался только желтый, неприметный хвост, подстерегающий очередную добычу, накапливая потраченный яд. Пара огромных стервятников кружила высоко в небе.

– Чего они ждут? – спросил Йереми.

– Наверное, нас, – М взяла его под руку.

Горячий ветер гнал по барханам большую колючку. Острые, как бритвы, шипы щелкали, хватая все живое, что попадалось на пути.

– Что это за вид? – спросил Йереми.

– Не знаю, – М беззаботно пожала плечами. – Наше правительство не ведет учет новых видов. Считают их дефективными уродцами, – она нахмурилась, вспоминая. – Противоречащими естественной природной среде, – произнесла она по слогам. – Вот. Они лишь беспокоятся о вымирающих видах, а новые… – Колючка пролетела так близко, что Йереми и М услышали щелканье шипов. – Не нужно, – сказала М, увидев нож в руке Йереми. – Ветер унесет ее дальше, и мы больше никогда не встретимся.

Они остановились у небольшого озера. Напуганная лягушка со сросшимися, как рыбий хвост, задними лапами ловко запрыгала по кромке берега в спасительную тень жидкого кустарника.

– Попалась! – закричало одноногое существо, выныривая из озера, и запрыгало на мускулистых руках за лягушкой, вытягивая вперед единственную ногу с длинными пальцами. Затрещали кусты. Послышалось громкое чавканье. – Не подходить! – крикнуло существо, когда М и Йереми попытались приблизиться. – Я еще не доел!

– Да больно надо, – сказала М.

Существо выпрыгнуло из кустов и облизнулось.

– А может, и надо?! – сказало оно, прищуривая свой единственный глаз в центре скрученного внутрь черепа. – Что вы за уроды такие? – спросило оно. – Длинные, несуразные, без когтей и клыков.

М рассмеялась. Из болота выпрыгнуло еще одно существо.

– С кем это ты здесь любезничаешь?! – завелась женская особь, увидела М и Йереми и расхохоталась. – Ох! Я-то уж подумала!

Трое малышей, цеплявшихся к волосатой спине матери, выглянули из-за ее плеча и весело захихикали.

– Пойдем, – М потянула Йереми в сторону леса.

– Куда это вы собрались? – запрыгало за ними существо, которое съело лягушку, увидело лес и испуганно крякнуло. – У, нет! Я туда ни ногой! Ни за какие коврижки!

* * *

Жизнь была повсюду. Казалось, что растительный и животный мир стали одним целым, подчиняясь какому-то дикому порядку существования.

– Кажется, еще чуть-чуть, и даже ягоды заговорят, – призналась М.

Разведенный Йереми костер почти прогорел. На черном небе высыпали серебряные звезды.

– Я замерзла, – сказала М, прижимаясь к Йереми.

– Что ты делаешь? – спросил он, глядя в огонь.

– Так будет теплее, – М закрыла глаза. – Скажи, ты скучаешь по своей планете?

– Нет.

– Почему?

– Там меня никто не ждет.

– Я тоже не скучаю по брату. Без него даже лучше. Чем ты занимался до того, как попал сюда?

– Ничем.

– А я хотела стать певицей, – М тихо запела. – Нравится?

– Не очень.

– Вот и другим тоже не нравилось, – она вздохнула. – А мне так хотелось петь! Стоять на сцене и слышать, как люди аплодируют мне!

– Я не любил людей.

– Почему?

– Потому что они казались мне глупыми и беспомощными.

– А сейчас?

– А сейчас я глупый и беспомощный, – Йереми подбросил в костер сухих веток.

– Будущее не угадать.

– Что?

– Мне сказал это какой-то турист. Заплатил брату, завел меня за угол, и, когда я думала, что сейчас он начнет меня бить, бросил мне в ноги пригоршню монет и сказал, что будущее никогда не угадать.

– И что это значит?

– Не знаю. Просто мне как-то запомнилось и все.

– Мне теперь тоже, наверно, запомнится, – сказал Йереми.

Какая-то обезьяноподобная тварь выпрыгнула из кустов, увидела огонь и закричала, скаля зубы.

– Проваливай! – прикрикнула на нее М. – Не видишь, мы разговариваем?!

– Разговариваете? – тварь изогнулась в вопросительный знак. – Вот это номер! – она почесала лысый затылок. – А на первый взгляд и не скажешь.

С низких веток спустились еще несколько ее сородичей.

– Они разговаривают, – сказала им тварь.

Сородичи засмеялись.

– Да я правду вам говорю!

Снова смех.

– Заливай! Заливай! Опять, наверное, наелась глючных ягод, вот и мерещится всякое!

– Да говорю я вам!

– Ага! Может, они еще и петь умеют?!

– Умею, – сказала М. Смех смолк. – Не очень хорошо, но умею.

– Ну, дела! – протянул крупный самец. – Ну, невидаль!

– Так вам спеть или нет? – спросила М.

Твари переглянулись и закивали лысыми головами.

* * *

Рудо.

– Все. Дальше мы не пойдем, – сказала обезьяна-человек, указывая волосатой лапой в сторону выстроившихся в ряд соломенных хижин. – Сами понимаете: конкуренты и все такое…

– Конкуренты? – удивилась М.

– Ну не то чтобы конкуренты, – замялось существо. – Просто мы иногда подворовываем у них кое-что из продуктов, вот они нас и не жалуют, – оно попрощалось и нырнуло в густые заросли терновника.

– Пойдем? – позвал Йереми М.

– Я волнуюсь, – призналась она. Йереми взял ее за руку. – А что если Перси умер или же…

– Будущее не угадать. Помнишь?

– Ну да.

– Тогда пошли.

Привязанная возле хижины собака залаяла, раскрывая две пасти, уместившиеся на одной голове. Мальчик и девочка, сросшиеся в районе пояса, выбежали из хижины.

– Вы новенькие? – спросил мальчик.

– Нужно сначала поздороваться! – девочка дала ему затрещину. – Забыл?

– Чего ты?! – обиделся мальчик.

– А вот и ничего! – девочка топнула правой ногой. – Стой, где стоишь!

– И не подумаю, – левая нога развернулась.

– Вот просто невозможный мальчишка! – сказала девочка М. И уже брату: – Сейчас как оттаскаю за волосы!

– Не надо! – левая нога вернулась на место.

– Ну что тут у вас?! – спросила женщина, выходя из хижины. Ее широкие плечи были увенчаны пустотой. Мускулистая шея росла откуда-то из груди, заканчиваясь небольшой черноволосой головой с милым, даже красивым лицом. – Вы новенькие? – спросила она Йереми и М.

– Мы ищем ребенка.

– Ребенка?

– Моего ребенка, – М сделала шаг вперед. – Его зовут Перси и ему сейчас должно быть два года.

– Перси, – женщина смежила веки. – Нет. Не помню. Вам нужно вон в ту хижину! – сказала она, указывая рукой. – Там у нас картотека.

– Я отведу их! – вызвалась девочка.

– А вот и не отведешь, – заупрямился мальчик.

– А за волосы?!

– Ну ладно! Ладно!

* * *

Пожилая женщина ловко перебирала четырьмя руками толстые папки.

– Ничего не обещаю, – сказала она. – Здесь-то у нас полный порядок, но вот те, кто привозит нас сюда, порой плюют на все правила и договоры. В последний раз, например, они вообще не удосужились предоставить никакой документации. Привезли два десятка не приглянувшихся им младенцев и все. Разбирайтесь как хотите!

– Перси, – напомнила М. – Два года назад. Одиннадцатый день шестнадцатого месяца.

– Да помню я! Помню! – заворчала женщина. – Скажите лучше, как добрались сюда?

– Это все Йереми, – гордо заявила М.

– Йереми? – женщина близоруко прищурилась. – С чего бы это ты вдруг? Руки-ноги вроде на месте. Голова, кажется, тоже…

Он пожал плечами.

– Странные вы! – хмыкнула женщина. – Хотя, когда меня поставили перед выбором: либо отрезать две лишних руки, либо отправиться сюда, я тоже выбрала второе.

– Так что насчет ребенка?

– А что ребенок? – теперь женщина близоруко изучала М. – Легли бы да сделали нового. Делов-то?! – она выудила с верхней полки самодельного стеллажа новую папку. – Только не здесь, а то тоже придется оставить, – женщина нахмурилась. – Нет! Вы все-таки какие-то странные!

– Это мы-то странные? – не сдержалась М.

– Конечно, странные! Или же у вас в мире уже все такие?! – она посмотрела на М. – Хочешь, угадаю, кем ты работала?

– Не хочу.

– То-то же!

– Мы, по крайней мере, не живем в хижинах.

– Мы бы то же не жили, да только как начинаем что-то строить, вы сразу же начинаете думать, что скоро мы начнем с вами войну. И никому ведь не объяснишь, что это просто дом, а не чертова революция! – женщина выудила из папки пожелтевший листок. – Вот! Нашла!

* * *

Перси сидел на соломенном полу и играл не то с кошкой, не то с крысой, не то вообще с какой-то явно не божьей тварью.

– Какой он красивый! – прошептала М, не обращая внимания на то, что у мальчика вместо ног растет еще одна пара крепких рук.

– Хотите забрать его? – спросила у М приемная мать Перси.

– Нет, – сказала она. Мачеха ее ребенка радостно завиляла длинным хвостом. – Я просто хотела посмотреть.

– Спасибо вам.

– Я просто хотела посмотреть…

Они остановились на краю деревни.

– Я, пожалуй, останусь, – сказала М.

– Из-за Перси? – спросил Йереми.

– Не знаю. Мне просто здесь нравится и все.

– А как же обещание?

– Какое обещание?

– Быть моей сестрой.

– Я не твоя сестра, Йереми.

– Значит, все это была ложь?

– Нет, – М прикоснулась рукой к его щеке. – Я все еще кое-что тебе должна, помнишь?

– Ничего ты мне не должна.

– Тогда уходи, – М отвернулась, услышала удаляющиеся шаги Йереми и побежала за ним. – Это все из-за Перси, да? Ты считаешь его уродцем?

– Нет.

– Тогда почему ты уходишь?

– Ты сама мне это сказала.

– А если я попрошу тебя остаться?

– Здесь?

– Почему бы и нет?

– Мне не нравятся люди.

– Значит, я тебе тоже не нравлюсь?

– Ты – это другое.

– Почему?

– Не знаю.

– Можно я прикоснусь к тебе?

– Зачем?

– Затем, что я так хочу.

– Ладно.

М обняла его. Прижалась грудью к его груди.

– Что ты чувствуешь?

– Не знаю.

– Ты все еще хочешь уйти?

– Не знаю.

– Обними меня.

– Что?

– Сожми мою задницу, глупый!

– Не называй меня…

– Сожми сильнее! Чувствуешь? – она улыбнулась и плотнее прижалась к нему. – Вижу, что чувствуешь.

– Я…

– Ты такой же, как я, Йереми. Ты такой же, как я…

Они жили в хижине, растили детей и строили планы на будущее…

* * *

До назначенной встречи осталось десять минут, и седая голова разболелась почему-то еще сильнее.

– Простите! – позвал Нолан улыбчивую официантку. – У вас нет пары таблеток анальгина?

– Аптека вон там! – сказала она, указывая куда-то за окно.

– Тогда стакан холодной минералки.

– Конечно, – официантка ушла, щеголяя длинными прямыми ногами. Молодая, свежая.

Опустив голову, Нолан смотрел на морщинистые, непроизвольно вздрагивающие пальцы. Сейчас внутренний мир был куда важнее шикарных бедер и длинных ног.

– Ваша минералка, – официантка поставила на стол холодный стакан.

Нолан сжал его в руке. Сделал глоток. Головная боль закончилась так же внезапно, как и началась. Осталась лишь усталость. От жизни, от боли…

– Здравствуйте, капитан, – услышал Нолан. Голос был забытым, но знакомым.

– Мистер Арвал! – протянул Нолан, кивая головой. Увидел трость, на которую тот опирался, и спросил, что случилось.

– Всего лишь колено, – Арвал сел за стол.

Официантка принесла кофе.

– С кофеином? – спросил Нолан.

– И без сахара, – официантка улыбнулась. – Вам тоже принести?

– Нет, спасибо. Обойдусь минералкой.

– Ну, если что, я рядом, – она снова улыбнулась, как внучка улыбается деду.

– Так чем обязан, капитан? – спросил Арвал, поднимая чашку.

– О, уже не капитан. Уже нет.

– А как же корабль?

– Боюсь, он уже годится лишь для того, чтобы быть рестораном да хорошим отелем для влюбленных на одну ночь.

– Значит, вы больше не летаете?

– Если только во снах.

– А я все еще строю. Ничего, конечно, уже грандиозного, но все же строю.

– Я знаю.

– Знаете?

– Мистер Бартон часто рассказывает о вас.

– Так вы работаете на Бартона?

– Скорее, на Крит.

– Это одно и то же.

– Все уже давно изменилось, мистер Арвал.

– Лед растаял, и началось лето?

– Ну, не так капитально…

Они замолчали. Минералка кончилась. Кофе остыл.

– Хельда все еще там? – спросил Арвал. Нолан кивнул. – А дети?

– Твои уже выросли.

– Мои? Значит, она вышла замуж еще раз?

– Да.

– Хорошо, – Арвал кивнул.

– За Бартона, – добавил Нолан.

– Хорошо.

И снова молчание… Корра улыбается где-то в глубинах памяти. Все они улыбаются, и Арвал улыбается им в ответ.

– Что-то не так? – спросил Нолан.

– Да нет, – пожал плечами Арвал. – Просто с годами все плохое почему-то забывается. И остается лишь… – он улыбнулся. – Остаются лишь улыбки. Понимаете?

– Вы еще не так стары, мистер Арвал.

– Может быть, – согласился он. Снова вспомнил Корру. – Моя последняя жена как-то спросила: сколько у тебя было женщин? Я сказал, что не помню. И она сказала: хорошо. Тогда мне было… Кажется, тридцать шесть. Да, – Арвал позвал официантку и попросил еще одно кофе. – Так о чем я? – он посмотрел на бывшего капитана. – Ах да, про жену. Так вот. Прошло пятнадцать лет, и она спросила меня: когда ты последний раз был с женщиной? Я снова сказал, что не помню. Но она уже не сказала «хорошо». Она уже ничего не сказала, – Арвал улыбнулся. Ни грусти, ни радости. Просто улыбка. – И знаете, капитан, кого я вспомнил в тот день?

– Прис?

– Именно, – взгляд Арвала стал далеким, блуждающим где-то на пыльных задворках памяти. – Даже странно, – сказал он. – У меня было так много женщин, а вспоминаю я только одну. Не первую, не последнюю. Просто одну. И порой мне кажется, что никого кроме нее и не было. Понимаете? А все остальные лишь вариации, образы, в которых я находил нечто принадлежащее ей. И тот далекий разговор, капитан, когда вы сказали, что знаете меня лучше, чем я сам. Может быть, вы были правы. Последнее время мне действительно кажется, что я совсем не знаю себя. Все эти памятники, строения, шедевры, которые я создал, – все кажется каким-то ненужным, лишним. Теперь куда важнее кажется осознание близости кого-то рядом. Кого-то, кто тебе по-настоящему дорог. Кто смеется вместе с тобой и грустит, кто понятен тебе так же, как ты понятен ему, кто готов прощать тебя и кого готов прощать ты, с кем можно стареть, глядя друг другу в глаза, и не бояться морщин. А все остальное лишь камень, лед, которому нет дела до своего создателя. И все так просто… Даже слишком просто… Но, к сожалению, необратимо, – Арвал посмотрел на бывшего капитана. – Я утомил вас?

– Нет.

– Хотите посмотреть памятник доктору Милту? Думаю, это последнее достойное творение, которое я создал здесь.

– Бартон тоже так думает.

– А что думаете об этом вы?

– Думаю, вам нужно сменить обстановку.

– Значит, Бартон хочет, чтобы я вернулся?

– Помните «золотую зажигалку», мистер Арвал? Помните, что сказали мне, когда бежали с Крита?

– Иногда это единственное, что остается?

– Именно.

– Нет.

– Такова ваша жизнь, мистер Арвал.

– Я ее не выбирал.

– Ложь.

– Хотите сказать, что я вру самому себе?

– Вы сами это только что сказали.

– Но я не хочу этого.

– К сожалению, иногда бывает поздно что-то менять. Там, на Афине, много-много лет назад, возможно, у вас и был шанс, но не сейчас.

– Вы же знаете, что выбора не было.

– Был, – Нолан грустно и устало улыбнулся. – Вот видите, мистер Арвал, я все еще знаю вас лучше, чем вы сами себя.

– Так помогите мне.

– Я помогу вам, забрав вас с этой планеты.

– Я останусь здесь.

– Почему?

– Потому что я устал бегать.

– Тогда возвращайтесь.

– На Афин?

– На Крит, мистер Арвал. На Крит. Разве вы еще не поняли, с какой планетой связана ваша жизнь?!

– Я ухожу.

– Куда, мистер Арвал?

– Не знаю. Мне все равно.

– Снова ложь.

– Плевать!

– Есть лишь один путь.

– Вы хуже, чем доктор Милт!

– Мне не поставят памятник. А вот вам, может быть, да, но не на этой планете, – бывший капитан улыбнулся. – Давайте сделаем так, мистер Арвал. Сейчас вы выйдете на улицу. Подумаете. А потом либо вернетесь за этот стол, либо забудете обо всем, что я вам сказал, и продолжите жизнь здесь.

– Я не вернусь.

– За этот стол или в свою пустую квартиру?

– Не важно, – Арвал вышел на улицу. – Все уже неважно.

Опустив головы, прохожие шли мимо него. Автомобильный поток переливался десятками цветов и сотнями оттенков. Молоденькая официантка, облокотившись о барную стойку, с кем-то мило беседовала по телефону. Ее темные глаза то вспыхивали, то гасли. На губах играла мимолетная улыбка. И она, наверное, была счастлива…

Глава вторая

Афин. У каждой истории есть начало и конец. Безгранична лишь жизнь. Безбрежна. А человеческая судьба – она всегда заперта в рамках отведенного ей времени и обстоятельств. Вернемся назад? На пару десятков лет? В момент, когда эта подошедшая к концу история еще только начиналась. Слышите шум волн? Слышите крики чаек? Желтый песок тянется узкой прибрежной линией за горизонт.

– Мистер Арвал! – кричит доктор Милт, спускаясь по отлогому склону. – Мы познакомились с вами вчера, в баре. Помните?

– Смутно, – Арвал улыбается. – Кажется, с вами еще была женщина. Фрея.

– Да. Вы танцевали с ней. Помните?

– Я?!

– Ну да. Ваша девушка еще закатила вам скандал и все такое…

– Ну, дела!

– Это у вас серьезно? С вашей девушкой?

– Не знаю. А что?

– Да так… Просто я навел кое-какие справки… Оказывается, вы – гений, молодой человек.

– Ну, это еще надо доказать, – смеется Арвал.

– Ну, собственно, за этим я и здесь…

Они идут вдоль кромки моря и обсуждают перспективы работы на Крите… А потом сон заканчивается и остается одноместная тюремная камера и вкус крови во рту. Дверь открывается. Брат Прис стоит на пороге.

– Тарнер, не надо, мы же друзья! – говорит Арвал.

– Были друзьями.

Мир катится в пропасть.

– Почему ты не плачешь?! – кричит Тарнер, продолжая наносить удары. – Почему не отчаиваешься?!

– Я не виноват, – шепчет Арвал, сплевывая кровь. – Я не виноват.

Утро.

– Вы признаете себя виновным? – спрашивает судья Кондем.

– Нет.

Арвал смотрит на собравшихся в зале суда людей. Встречается с лектором Кройдом взглядом, и тот смущенно отводит глаза.

– Вас ждет самое светлое будущее, – говорил он так часто, что Арвал даже иногда из-за этого пропускал его курсы.

Виндичи тоже здесь. Он предложил ему работу еще до того, как он получил диплом. Да и не только он. Перспективы. Перспективы. Перспективы. Все в прошлом. Все рушится, разваливается.

– Это была случайность.

– Случайностей не бывает, мистер Арвал, – говорит судья Кондем.

Адвокат делает заявление.

– Хорошо, мы проведем дополнительное расследование, – судья смотрит на Арвала и спрашивает, способен ли он оплатить свой выход под залог.

Арвал смотрит на Виндичи. «Просите у меня все что угодно», – говорил он, но теперь «все» превратилось в дырку от бублика. Никто не вкладывает деньги в неудачника.

– Ты сгниешь здесь! – говорит Тарнер.

Арвал молчит. К чему слова? Все равно никто не слушает. Все равно никто не понимает. Да он и сам не понимает. Столько предложений! Столько вариантов!

– Я всего лишь инженер.

– Ты – убийца! – Тарнер закрывает дверь.

* * *

Мать испекла черничный пирог и зовет обедать. Арвал бежит к ней по яблоневому саду. Ему шесть, и мир кажется таким огромным! Мать сажает его на колени и расчесывает спутанные волосы.

– Тебе нужно было родиться девочкой, – говорит она.

– Ненавижу девчонок! – кривится Арвал.

Джори зовет его запускать воздушного змея. Они бегут по песчаному берегу и смеются…

Школа.

– Я горжусь тобой, – говорит отец.

– Плевать на уроки! – говорит Джори. Море теплое, и дни такие длинные… – Давай угоним у твоего отца флайер.

– Ты спятил?!

– Нам уже двенадцать!

Машина взмывает в небо. Джори обмочился, и отец ругается больше за испорченную обивку, чем за совершенный проступок.

– Мыть тебе! – говорит Арвал, бросая другу щетку и тюбик пятновыводителя.

Женщина. Она старше Арвала на двенадцать лет, и ее грудь совсем не такая, как у одноклассниц. Она лежит на шезлонге, добавляя и без того смуглому телу загар, и читает книгу.

– У моего друга есть фильм, где такие же телки такое вытворяют! – говорит Джори.

– Не хочу фильм, – говорит Арвал.

– Губу закатай!

Они смеются…

Иолара дрожит. Жадно хватает ртом воздух и боится открывать глаза.

– Не бойся, – говорит Арвал.

– Откуда ты знаешь, чего я боюсь? – выдыхает она.

– А чего тут еще можно бояться?! – он сильнее прижимается к ней…

– Ты врешь! – говорит Джори. Смотрит на Иолару за соседней партой и мотает головой. – Не верю!

Арвал улыбается. Иолара оборачивается, смотрит на него и краснеет.

– А ведь и правда! – шепчет Джори…

Стипендия покрывает все расходы за обучение, но отец настаивает оплачивать будущее сына лично.

– Держи, – говорит Арвал, отдавая другу полученные деньги. – Тебе они пригодятся больше.

– Я так не могу, – хмурится Джори. – Да и вообще, мне кажется, быть инженером – это не мое.

Он работает в мастерской своего отца, и детская дружба заканчивается, словно ее и не было.

– Мы можем навестить его, – говорит Прис.

– Может быть, позже, – Арвал целует ее в губы.

Яблони цветут, осыпая их белыми лепестками.

– Хочешь сделать это здесь?

– Почему бы и нет?

– Тогда ты первый, – Прис улыбается.

– Почему я?

– Потому что если я первая сделаю это тебе, то потом ты уже ничего не захочешь делать мне.

Птицы чирикают. Трава наливается соком…

– Мне нравится твой выбор, – говорит отец.

– Это всего лишь девушка, – говорит Арвал.

– Тогда мне нравится твой выбор вдвойне, – отец улыбается. – Я разговаривал с мистером Енингом о тебе. Если ты дашь ему слово не обременять себя женитьбой в ближайшие пять лет, то он готов принять тебя на работу.

– Я ведь еще не доучился!

– Это неважно, – отец сжимает его плечо. – Ты моя гордость. Ты знаешь об этом?

Волны накатываются на берег.

– Ты простишь меня? – спрашивает Прис, рассказывая об измене.

– Это просто молодость, – пожимает плечами Арвал.

– Что это значит? – он рассказывает ей о подруге. – Ах ты кобель!

– А ты сука.

– Значит, сука, да?!

Они занимаются любовью в зарослях кипариса. Стоя. Совсем рядом ходят люди.

– Ты сумасшедший, – шепчет Прис.

– Ненавижу тебя, – Арвал натягивает брюки.

– Знаешь, как говорят: от любви до ненависти один шаг, – она сжимает ладонями его лицо, целует в губы и опускается вниз.

– Что ты делаешь?

– Хочу еще.

– Я не хочу.

– Не ври.

– Не вру.

– Я же вижу…

Ночь. Родители уехали, и дом свободен. Прис в ночной рубашке подходит к постели.

– Сними ее, – говорит Арвал.

– Нет.

– Почему?

– Потому что нет, – она забирается под одеяло. – Убери руки.

– Это еще почему?

– Хочу представить, каково это – жить с тобой.

– Причем тут мои руки?

– Притом, что мать говорит, на второй год ни один мужчина уже не хочет свою жену.

– И что мне тогда делать сейчас?

– Ничего. Просто лежи.

– А ты?

– Я тоже буду лежать.

– Рядом?

– Да.

– Просто лежать?

– Ты хочешь, чтобы я спела?!

– Нет. Я хочу, чтобы ты…

– Заткнись. Представь, что рядом спят дети.

– Наши дети?

– Не знаю, по крайней мере, мои.

– Это нечестно.

– Почему?

– Дети твои, а терпеть мне.

– Представь, что не хочешь меня.

– А кого я хочу?

– Никого.

– Ну уж нет!

– Представь тогда свою секретаршу.

– У меня нет секретарши.

– Но ведь будет.

– Не хочу секретаршу.

– Ну, не знаю! Представь тогда какую-нибудь другую бабу.

– А кого представишь ты?

– Детей.

– Как детей?!

– Ну я же мать.

– И что, теперь тебе уже не надо?

– Надо, но уже не так.

– А как?

– Не знаю. Подожди. Я еще не вжилась в роль.

– В какую роль?

– Многодетной матери.

– Так у нас много детей?

– У меня.

– А я?

– Думаешь, что они твои.

– Надеюсь, что не рыжие.

– А это имеет значение?

– Конечно, имеет! Людям-то я как объяснять буду?!

– А, ну да. Значит, не рыжие.

– Ну и за то спасибо.

– Ты обиделся?

– Нет. Думаю о своих детях от твоей подруги.

– Как от подруги?!

– Тебе можно, а мне нельзя?

– Нет.

– Ну представь, что ты ничего не знаешь.

– Ладно… А что за подруга?

– Жена твоего брата.

– Ты обнаглел?!

– А ты нет?

– Кобель!

– А еще я храплю.

– Плевать.

– Курю в постели и, когда перепью, гоняю тебя по дому.

– Ну и что.

– И тебе не страшно?

– Было страшно, а потом мой брат сломал тебе руку, и ты стал тихий и послушный.

– Это тот, который рогоносец?

– Пободаетесь на досуге…

Лифт гудит, поднимаясь на последний этаж.

– Словно весь мир у ног, – говорит Енинг.

Арвал кивает.

– Это моя дочь, – Енинг показывает ему фотографию.

– У меня уже есть девушка, – говорит Арвал.

– Да хоть десять девушек, – пожимает плечами Енинг. – Я же не предлагаю тебе постричься в монахи. Считай, что это просто сделка.

– С вашей дочерью?

– С тобой.

– А она?

– А что она? Не нравится? – Енинг снова показывает фотографию. – Говорят, похожа на мать.

– Но я ничего не знаю о ней, – говорит Арвал.

– Ну так узнай. Пригласи ее куда-нибудь. Займись с ней сексом.

– Сексом? – Арвал краснеет.

– У тебя с этим какие-то проблемы?

– Нет.

– Ну вот и у нее нет, – Енинг вглядывается куда-то за горизонт. – Все в ваших руках, мистер Арвал. Абсолютно все…

Пощечина Прис звенит в ушах.

– Я же не бросаю тебя! – кричит Арвал.

– Пошел ты! – она шагает на проезжую часть.

– Прис!

– Пошел ты…

Гул клаксонов, грохот, скрежет железа…

* * *

– Почему вы внесли залог? – спрашивает Арвал доктора Милта.

– Потому что я все еще предлагаю тебе работу.

– Какую работу?! – смеется Арвал. – Никто не верит, что я не толкал Прис под машину. Даже отец – и тот отвернулся от меня!

– Поэтому я и внес залог.

– Они все равно меня засадят. Вы будете ждать?!

– Нет.

– Что тогда?

– Ну, есть много разных способов уйти от наказания.

* * *

– Почему бы не сделать все законно? – спрашивает капитан «И-318».

– Потому что, если неприятности кончатся, он никогда не полетит на мою планету, – говорит Милт. – И никакая благодарность и даже никакие деньги не повлияют на его решение.

– А может, вы просто знаете, что он виновен?

– Какое мне до этого дела?! – пожимает плечами Милт. – Виновен, не виновен. Главное, чтобы полетел со мной.

– Но ведь его могут оправдать, а так… – капитан смотрит на голубое небо. – А так все его детство, вся его жизнь будут перечеркнуты.

– Они уже перечеркнуты. Он сам перечеркнул их. Я лишь даю ему второй шанс.

Глава третья

Помнишь, когда ты был маленьким, тебе приснился сон. Пустой аеробас несет тебя в центр города, а на соседнем сиденье, впереди, сидит девушка. Самая обыкновенная. Всего лишь еще одно лицо из толпы. Но ты почему-то счастлив, что она рядом. Счастлив не как ребенок, а как самый настоящий мужчина. И мысли в голове такие трезвые и взрослые. Может быть, поэтому ты и запомнил этот сон. А чувства, которых с каждым годом становилось все больше и больше, не позволяли тебе забыть его. Но чувства никогда не идут в ногу со здравым смыслом. Такая вот шутка судьбы. И неважно, была Прис той самой девушкой, которая приснилась тебе в детстве, или нет. Главное, что ты знал, что это она, как только увидел ее. Не догадывался, а просто знал. И все то, что было, оно должно было быть. Неизбежность, к которой ты готовился с раннего детства… Найти и потерять. Стать просто пассажирами в летящем в центр аеробасе. Взглянуть друг другу в глаза и забыть навсегда. Или обо всем. «Остановка на Ивовой улице», – говорит водитель. И ты выходишь. Или она. Но не вы. Кто-то должен ехать в центр. В этом аеробасе. Иначе зачем вообще он туда идет?! И двери закрываются…

Ты лежишь с Прис под цветущей яблоней и не думаешь о том, что будет завтра.

– Все хорошо? – спрашивает она. Ты киваешь. – Котяра! – Прис треплет тебя за волосы.

– У этого котяры, между прочим, большое будущее, – говоришь ты.

– У этого котяры, между прочим, все еще спущены штаны! – смеется она.

И нужно, вроде бы, сказать ей о дочери Енинга. И может быть, что-то объяснить… Но к чему слова? Ведь ты уже давно все решил. Поэтому просто смотришь на нее и улыбаешься. Улыбаешься, потому что веришь. Веришь, потому что видишь радужное будущее…

Но будущего нет.

декабрь 2009 – январь 2010

Content

Виталий Вавикин
Кара за хебрис

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья