Бертрам Чандлер

Непросохшая краска

Вполне вероятно, вы никогда не слышали о Кинсолвинге — очень многие люди, включая большинство космонавтов, ничего не слышали о нем. Это один из миров Приграничья, что означает, что он стоит далеко от проторенных путей даже свободных судов класса эпсилон. Это планета земного типа, но не настолько похожа на Землю, чтобы привлечь колонистов. Сила тяжести немного больше, воздух немного более разрежен, и в нем чуть больше углекислого газа. Его солнце достаточно горячее, но не слишком яркое, и его свет настолько голубой, что создает впечатление прохлады. Затем, конечно, есть эта болезненная пустота безлунного, беззвездного ночного неба, длящаяся шесть месяцев в году.

Кинсолвинг, стало быть, это просто название в списках Обзорной комиссии — просто название и несколько строчек относящихся к делу данных. Открыт и нанесен на карту командором Пирсоном с исследовательского корабля «Магеллан», назван по имени его заместителя. Исследовательская команда оставлена на планете и снята с нее, как обычно, после двух лет исследования. Основана колония, укомплектованная машинами и необходимой флорой и фауной. Через десять лет колония, по собственному желанию ее членов, снята с планеты и переведена на Кларенси.

— Что вам известно о Кинсолвинге? — спросил меня Уорбертон.

Уорбертон — это мой непосредственный начальник и директор не слишком афишируемого отдела расследований Обзорной комиссии. Если кратко, то его работа состоит в чтении рапортов — рапортов, написанных капитанами исследовательских кораблей, капитанами судов Межзвездной транспортной комиссии и, опять же, капитанами судов, принадлежащих тем немногим инопланетным расам, обладающим равным с нами технологическим уровнем. Иногда он находит в этих рапортах что-нибудь интересное, и когда находит, то посылает группу расследования, которая, в свою очередь, составляет собственный рапорт. Что будет дальше — это уже решать важным шишкам.

— Что вам известно о Кинсолвинге? — снова спросил он.

— Контр-адмирал в отставке, — ответил я. — Успешная, но ничем не примечательная карьера. Это все.

— Я не о человеке, — бросил Уорбертон. — О планете. Его именем был назван мир. Посмотрите, Таррант.

Я посмотрел: набрал номер Центральной библиотеки, сказал, что мне нужно, и через несколько секунд мы с Уорбертоном смотрели несколько жалких параграфов печатного материала на экране.

— Типичный мир Приграничья, — сказал я. — Вероятно, гораздо хуже большинства миров.

— У меня здесь рапорт, — сказал Уорбертон, — от некоего капитана Спенса, с корабля «Эпсилон Эридана». Некоторое время он летал по чартеру на линиях Туле. Он направлялся маршрутом с Эльсинора до Ультимо, и у них возникли проблемы с приводом — и, как вы знаете, систему управления приводом Манншена можно перекалибровать только на поверхности планеты. Ближайшей планетой оказался Кинсолвинг, и Спенс приземлился там, в старом космопорту. Во всяком случае, можете прочитать, — он вручил мне пачку бумаг. — Посмотрите, что вы можете из этого извлечь.

Я сел и стал читать. Рапорты капитанов, насколько я понял, неизменно делятся на две категории. Они или строго официальны, или написаны необычайно литературным стилем. Было ясно, что капитан Спенс считал себя современным Конрадом.

«Здания этого древнего космопорта в этом бледном свете выглядели как могильные камни на заброшенном кладбище», — писал он. — «Немного южнее лежал город, явно мертвый. Было трудно поверить, что он когда-то был населен. Единственным заметным движением были дым и пар, плывущие рваными клочьями мимо иллюминаторов нашей рубки — летное поле, как мы заметили еще до приземления, густо заросло каким-то ползучим местным растением, плети которого были испепелены выхлопом нашего межпланетного привода.

Я взглянул на Мэкинса, моего старшего офицера. На моем лице, должно быть, отразились мои ощущения. Посмотрев на меня, он заметил:

— Прекрасное место для кладбища, капитан!

В таком духе оно шло и дальше. Я перелистнул несколько страниц, заполненных красивым, размашистым почерком. Далее:

«Лоренкон, инженер по межзвездному приводу, сообщил мне, что работы по перекалибровке потребуют не менее шести дней, по местному времени. Услышав это, мистер Мэнкинс спросил моего разрешения взять вертолет и вместе с группой младших офицеров и кадетов провести собственное исследование. Он заверил меня, что на Кинлосвинге нет опасных животных, что подтверждает копия рапорта командора Пирсона, которая была прислана на корабль правлением линий Туле, вместе с другой полезной литературой. Он сказал, что, возможно, поросята или кролики, которых разводили колонисты, выжили, и добавил, что мясная культура, которую мы выращиваем в баках, стала совершенно безвкусной. Он сказал, что ему хотелось бы найти пещеры, о которых сообщала первоначальная исследовательская группа, и сфотографировать настенные рисунки. Он даже полагал, что его неквалифицированные исследования могли бы пролить свет на тайну исчезновения древних гуманоидов, создавших эти рисунки. Поначалу я не хотел давать на это разрешение, но затем вспомнил, что это обязанность каждого капитана — помогать работе межзвездной разведки, если при этом он не подвергает опасности корабль или персонал. Я дал разрешение на подготовку.

Мистер Мэкинс — активный офицер, и уже к середине того же дня у него все было готово. Вертолет был собран и стоял на поле, похожий на огромное, уродливое насекомое. Его грузовой отсек был заполнен провизией и боеприпасами для легких спортивных винтовок, которые носили мы все; в мирах Приграничья развлечений мало, и охота — один из способов провести время во время вынужденной стоянки. Он взял с собой Уоллиса, третьего офицера и двоих кадетов — Пенрода и Джилбея.

Мэкинс доложил, что собирается отвести вертолет к подножию гряды Макайвора, в долинах которой были обнаружены пещеры с рисунками. Он также сообщил, что будет поддерживать связь с кораблем при помощи бортового радиотелефона и уже договорился о времени сеансов связи с мистером Кейдом, радиоофицером. Я проверил, все ли они взяли, что им может потребоваться — хотя смог сделать очень мало дополнений, затем отошел в сторону и смотрел, как на лопастях вертолета расцвели огненные цветы, неуклюжая конструкция поднялась в воздух и направилась на запад, к тускло-голубой изрезанной линии гряды на фоне тускло-голубого неба, и ее яркий металл тускло блестел в свете этого тусклого голубого солнца».

— И они назвали это место колыбелью тоски, — пробормотал я.

— Что? — спросил Уорбертон. Он ухмыльнулся. — Да, проза капитана Спенса иногда действует угнетающе. Но читайте дальше.

Я стал читать дальше.

«Тем вечером Мэкинс связался с кораблем в назначенное время. Ему почти нечего было докладывать. Он подстрелил поросенка, и его партия поужинала жареной свининой. Он обнаружил входы в несколько многообещающих пещер, но пока отложил их исследование. У меня возникло впечатление, что истинной целью этой экспедиции было избавиться от смертельного однообразия корабельной пищи.

Снова Мэкинс связался с кораблем на следующее утро. Он сообщил, что собирается начать исследование пещер. Я сказал ему, чтобы он не забывал использовать клубки бечевки, чтобы отмечать дорогу внутри; Мэкинс довольно кратко ответил, что поскольку он и брал в дорогу эти клочки бечевки, то не забудет об их назначении. В полдень молодой Пенрод вызвал корабль и сообщил, что остальные все еще в пещерах, а его оставили в лагере готовить дневную пищу. У них был кролик, сообщил он, и одичавшая сладкая кукуруза, которая росла в изобилии в том месте, где приземлился вертолет.

Следующий сеанс связи был назначен на конец дня. Я был в радиорубке, ожидая связи, но не ждал от этого ничего серьезнее, кроме как описания того, чем они питались в этот день. Голос Мэкинса, однако, был возбужденным:

— Капитан! — сказал он, — мы нашли рисунки!

— Отлично, — ответил я. — Вы их сфотографировали?

Но он проигнорировал мой вопрос.

— Капитан! — он чуть ли не орал, — Краска там еще не просохла!

— Мистер Мэкинс, — сказал я, — исследовательская команда провела целых два года на этой планете. Если бы здесь была разумная жизнь, они, несомненно, нашли бы ее. Может, влага просачивается с верха пещеры.

Он ответил коротким грубым словом.

— Сэр, — напряженно заговорил он опять. — Я хозяйственник и кое-что знаю о краске. Это часть моей работы. Если я говорю, что краска влажная, то так оно и есть. Я сейчас вернусь в космопорт и предлагаю вам отправиться вместе со мной на вертолете, чтобы вы сами посмотрели.

Я ждал снаружи, когда вертолет вернулся. Солнце уже село, но мы заметили навигационные огни и огни выхлопов на расстоянии в несколько миль; они четко выделялись на черном, почти беззвездном небе. Мы все ждали снаружи, исключая инженеров, которые работали над перекалибровкой привода. Новости по кораблю разносятся быстро.

Вертолет приземлился. Мы подождали, пока лопасти почти остановятся, затем побежали к двери кабины. Мэкинс вышел первым. Он молча показал мне свои руки. Его ладони были измазаны сажей и охрой. Краски сильно пахли растительным маслом и другими, неопределимыми запахами, которые, вероятно, были связаны с используемыми пигментами. Я прикоснулся к правой ладони Мэкинса указательным пальцем своей правой руки. Кончик пальца был измазан черным.

— Мистер Мэкинс, — спросил я, — это розыгрыш?

— Я не кадет-первогодок, — ответил он. — И уже знаю, что чувство юмора мало помогает в продвижении по службе.

Он был весьма обижен, когда я сказал ему, что мистер Уоллис отвезет меня к пещере, в то время как ему придется остаться на корабле. Правила ясно говорят о том, что на планетах, где отсутствуют нормальные условия жизни — а Кинсолвинг несомненно относится к этой категории! — на борту постоянно должен находиться или капитан или его помощник. Он сообщил мне, что оставил в долине большой костер и что мистер Уоллис без труда найдет это место. Так оно и оказалось.

В долине было холодно — несмотря на костер — и темно. Небольшой поток, текущий по ней, булькал и журчал по камням, создавая неприятное звучание как бы голосов. Что-то шуршало в кустах. Поросенок, возможно, или одно из больших безобидных травоядных местных млекопитающих, или хищная ящерица. Согласно докладу команды исследователей и сообщениям колонистов, эти ящерицы никогда не нападают на человека. Но все когда-нибудь случается в первый раз.

Верхний конец долины смахивал скорее на каньон, там и находились пещеры. Уоллис взял фонарь из кабины вертолета и повел нас по неровному грунту. Двое кадетов тащились позади.

Без труда мы нашли вход в пещеру. В свете фонарей легко был заметен белый конец бечевки; она была привязана к кусту. Высота пещеры была футов семь; через нее, должно быть, когда-то тек поток; на полу был достаточно толстый слой белого песка. Мы прошли футов пятьдесят, постепенно опускаясь все глубже. Затем, после резкого поворота, мы попали в первый зал. Стены были испещрены рисунками. Я видел фотографии сходных работ примитивных художников на Земле и в других населенных гуманоидами мирах. Почти все они изображают сцены охоты: охотники с копьями или луками, иногда их собаки. И мамонт или буйвол, или их эквивалент другого мира, похожий на одушевленную подушку для булавок. Любопытная смесь грубости и изящества, неизбежная в том случае, когда художнику еще предстоит учиться мастерству.

Все это очень впечатляло. Я прошел к ближайшей стене и потрогал ее пальцем.

— Мистер Уоллис, — сказал я, — даже мне ясно, что эти рисунки были выполнены по меньшей мере тысячи лет назад.

— Это, сэр, — сказал он, — не те рисунки.

Он вел нас по туннелю еще мили две. Наконец, мы вышли в другой зал, больше первого. Его стены тоже были покрыты рисунками. Там опять преобладали сцены охоты.

И краска была влажной».

Я поднял глаза от рапорта.

— Та первая команда исследователей, должно быть, очень плохо работала, — заметил я.

— Первые команды исследователей плохо не работают, — заявил Уорбертон, — никогда. Если первая команда исследователей утверждает, что на планете нет разумной жизни — значит, ее просто нет. Когда дочитаете рапорт капитана Спенса, то увидите, что влажная краска была единственным свидетельством наличия разумной жизни, обнаруженным командой «Эпсилон Эридана». После того как перекалибровка привода была закончена, корабль не мог там оставаться дольше, капитан Спенс был связан условиями второго чартера, но люди использовали каждую секунду, пока оставались на Кинсолвинге, пытаясь найти ответ на эту загадку. Спенс взял соскобы краски, как со старых, так и с новых рисунков. Они были подвергнуты анализу. Старая краска и есть старая — пятьдесят тысяч лет, по меньшей мере. Новая краска была смешана всего за несколько месяцев до этого. Масло оказалось не растительного происхождения, как он предположил, а животного. Пигменты представляли собой толченый древесный уголь и охристую землю.

— Ну и, — спросил я, — что дальше?

— Дальше мы посылаем свою команду исследователей, — сообщил он. — Это все часть… общей ненормальности, характеризующей Приграничье. Правительства Приграничья в этом не заинтересованы: они никогда не заинтересуются, если дело не касается денег. Так что это наша тема.

— Кого вы пошлете? — спросил я.

— Институт Райна предоставит нам эксперта, если я вежливо их попрошу. Затем есть Риццио, наш собственный стрелок. Пригодится и этнолог. Похоже, и для спелеолога найдется поле деятельности. Затем, конечно, нам понадобится просто человек с улицы, обладающий некоторым жизненным опытом и не совсем лишенный воображения, чтобы выполнять функции координатора. Здесь вы и появляетесь на сцену.

— Этого я и боялся, — сообщил я.

— Приграничье вам не нравится, не правда ли? — спросил он.

— А кому оно нравится? Здесь все время никак не отделаться от ощущения, что вы на самом краю чего-то — или, точнее, пустоты. Не знаю, что хуже.

— Вы лучше начинайте паковать вещи, — сказал он. — Если вы успеете на «Альфу Дракона» на следующей неделе, то окажетесь в Туле меньше, чем за три месяца. Если вы упустите ее, придется лететь кружным путем, в основном, на бродягах класса Дельта и Эпсилон. По сути дела, «Альфа Дракона» до конца вас не довезет. Ее конечный пункт назначения — планета Мергенвайлер.

Так что я начал с того, что передал дела своему непосредственному подчиненному — юноше по имени Джонс. Я думал о том, как наша контора будет справляться без меня. В департаменте в те дни нас было только четверо — Уорбертон, Риццио, Джонс и я.

***

На следующий день Уорбертон был в плохом настроении. Ему удалось уговорить институт Райна предоставить нам бесплатно эспера, в конце концов, институт бывает только признателен, когда ему позволяют сунуть свой коллективный нос во что-нибудь такое, что отдает паранормальными феноменами. Приземленный командор, являвшийся его начальником, отказался, однако, финансировать специалистов, присутствие которых Уорбертон считал необходимым. Наша команда, стало быть, состояла из Риццио, эспера и меня.

Риццио, приглашенного на инструктаж, это не беспокоило. Он полагал — и не без причины, — что во всей Вселенной не может быть такой ситуации, от которой он не смог бы отстреляться. Его любимым оружием была пара идеально сбалансированных и красиво оформленных двенадцатимиллиметровых автоматических пистолетов, хотя в его руках и маленький игольчатый пистолет Минетти был не менее смертоносен. Но Риццио нравилось ощущение тяжелого пистолета, нравилась их отдача, их грохот. К лучевым пистолетам он относился с презрением:

— Они, — говорил, бывало, он, молниеносно выхватывая свои огромные автоматы, — всегда сшибают человека с ног, независимо от того, какую броню он бы ни надел или чем бы ни заэкранировался. А другие игрушки причинят ему только мягкий солнечный ожог.

Но, с другой стороны, Риццио был коротышкой — со всей агрессивностью коротышки; коротышкой, возвышенным до положения гиганта благодаря оружию, которым он пользовался с таким мастерством. Мне он нравился, но в то же время я немного боялся его. Я никогда не забывал ту злобу, которая, как я не однажды видел, преображала его смуглое, обычно приятно улыбающееся лицо в оскаленную, жестокую маску.

Мы сидели там — Уорбертон, Риццио, Джонс и я — пили кофе из автомата и курили. Мы выдвигали разные теории, чтобы объяснить наличие влажной краски в наскальной живописи — Джонс, насколько я помню, настаивал на том, чтобы позвонить в Центральную библиотеку и затребовать информацию об одном надувательстве двадцатого века о предположительно доисторическом, но на самом деле несуществующем существе, названном Пилтдаунский человек.

— Рисунки в пещерах, — говорил он, — могут быть таким же розыгрышем.

Раздался стук в дверь.

— Войдите! — крикнул Уорбертон.

Вошедшая девица казалась совершенно не к месту в нашем скромном убежище. Ростом слегка выше среднего, стройная, с обманчивой худобой профессиональной модели. Глянцевитые волосы цвета меди, глаза скорее зеленые, чем серые. Лицо ее было узким, с тонкими чертами, с широким, пухлым ртом. Она была одета с крайней простотой, которая выглядит гораздо дороже надуманной, якобы впечатляющей, пышности.

— Командор Уорбертон? — спросила она.

Уорбертон встал, как и все мы.

— Да, я Уорбертон. Чем могу служить, мисс?..

— Уэллс, Сара Уэллс. Меня прислал институт Райна.

Стало быть, это и есть эспер, подумал я. Мое представление о женщинах с пси-способностями состояло в том, что они должны быть толстыми, с одутловатыми лицами и плохим цветом лица. Эта Сара Уэллс, должно быть, являлась исключением, подтверждающим правило.

— Кофе, мисс Уэллс? — стремясь услужить, Джонс вел себя как настоящий щенок. — Сигарету?

— Спасибо.

Тонкими пальцами она взяла сигарету из пачки Джонса и сунула ее в рот. Она проигнорировала зажигалку Джонса. Кончик маленького цилиндра внезапно заалел.

Уорбертон сделал вид, что не произошло ничего экстраординарного.

— Какие у вас еще способности? — спросил он. — Без сомнения, вы слышали, в чем состоит задача. Для такого дела нужно что-нибудь еще, кроме способности зажигать огонь без спичек.

— Меня классифицируют как ОН, — ответила девица, — Общего назначения. Я могла бы работать офицером по псионной коммуникации, полагаю. Обладаю ограниченными способностями предвидения, телекинезом до определенной степени, хотя не настолько могу его контролировать, чтобы стать специалистом. Телеметрия…

— Подойдет, — сказал Уорбертон. — Подойдет. Мы сами не знаем, чего ищем, поэтому всесторонние способности лучше узкой специализации.

— Вы мне льстите, — заметила она, — но надеюсь оказаться полезной.

***

Мы редко видели друг друга за тот короткий период, что оставался до отлета «Альфы Дракона». Каждому нужно было привести в порядок собственные дела, попрощаться с близкими. Каждый день мы связывались по видеофону с Уорбертоном, чтобы узнать, нет ли чего нового, но нового не было. Риццио, насколько я знаю, большую часть времени проводил в тире, оттачивая свое мастерство.

Затем, одним прохладным утром, я оказался в аэропорту, ожидая почтовую ракету на порт Вумера. В зале ожидания я встретил Риццио. Он, как всегда, был самоуверен и расхваливал новый стозарядный Минетти, который он приобрел. Мы видели, как вошла наша девица, сопровождаемая полудюжиной мужчин ученого вида. Вошел Уорбертон, сияя лысиной в свете ламп. Заметив нас, он поспешил к нам и отвел к месту, где стояла девица с людьми из института. Последовали поспешные представления, и затем безликий голос диктора объявил посадку на полет 306 до порта Вумера, и мы вышли наружу к стратосферной ракете, оставив Уорбертона и коллег Сары Уэллс у дверей зала ожидания. Мы молча поднялись по пандусу в длинный салон, молча позволили стюардессе проводить нас на места. Ни у кого не было желания разговаривать. Я сидел рядом с девушкой, Риццио — через проход. Мы пережили, как оно обычно и бывает, первоначальное, зверское ускорение. Через иллюминаторы мы смотрели на широкую протяженность облаков и почти черное небо над ними. Мы слегка ожили, когда разнесли кофе, и бессвязно поговорили о незначительных вещах. Я узнал, что Сара никогда не покидала Землю и не была даже на Луне. Ее слегка пугало наше путешествие на самый край Галактики.

Риццио присоединился к разговору.

— Здесь не о чем беспокоиться, — заявил он. — Мои пушки со мной, а в Приграничье они стреляют так же хорошо, как и на Земле.

— Но вы беспокоитесь, — заметила она с приводящей в замешательство прямотой. — Вы оба. Приграничье вас пугает. Из ваших мыслей я получаю впечатление о крае тьмы и о том, что вы боитесь упасть с этого края.

— Никто еще не падал, — заметил я.

— Когда-то должен быть и первый раз, — весело заявил Риццио.

Вскоре мы уже снижались в более плотные слои атмосферы — желтая пустыня, белые строения и серебряные звездные корабли. За несколько секунд серебряные корабли из игрушек превратились в огромные, пронзающие небо шпили, высоко нависающие над нашим самолетом, когда он коснулся земли. Высоко на одной из металлических башен на выдвижном гафеле трепетал квадрат бело-голубого флага — «Синий Питер». На элегантном борту распростерся крылатый дракон, сверкая золотым и алым цветом. Грузовые порты, как я заметил, были закрыты, и только тонкая струйка товаров и багажа текла в огромный трюм по единственному еще работающему конвейеру.

Это, стало быть, и есть «Альфа Дракона». Этот корабль провезет нас две трети расстояния до Туле.

***

Мы высадились в порте Катерик на Мергенвайлере и неделю ждали «Дельту Близнецов». Риццио каждый день уходил в лес (Мергенвайлер — это мир джунглей) со своими драгоценными пистолетами и занимался тем, что он считал ценной практикой с местной фауной; особенно его занимали крики — шестиногие ящерицы, славящиеся своей скоростью и верткостью. А поскольку они также известны тем, что хищнически уничтожают ввозимую колонистами живность, то Риццио стал очень популярен. Сара большую часть времени проводила в космопорту в офисе Псионного радио. Иногда я ходил с Риццио, иногда присоединялся к Саре. Но поскольку я не стрелок и не телепат, я ничуть не огорчился, когда «Драные Близнецы», как любовно называли этот корабль, приземлился из облачного неба на бетон летного поля.

«Драные Близнецы» отвезли нас на Уэверли, где мы с удовольствием любовались церемониями и обрядами этого достаточно абсурдного маленького автономного якобейского королевства. С Уэверли мы на «Флоре Макдональд» перебрались на Эльсинор — одну из планет так называемого Шекспировского сектора, а с Эльсинора «Затерянный Горизонт» отвез нас на Туле.

Мы уже были в Приграничье, и все мы это сознавали. Время года для Туле было неудачным — пустое ночное небо без единого признака тусклых и невероятно далеких туманностей, представляющих собой островки вселенных. Это было время года, когда по ночам никто не выходил на улицу, а те, кто выходил, смотрели себе под ноги и никогда не поднимали глаза на покинутые небеса. Это было такое время года, когда снова утверждал себя первобытный страх человека перед тьмой, когда боязнь черной бездны становилась чуть ли не осязаемой.

Это действовало на Риццио, это действовало на меня, но тяжелее всего приходилось Саре.

— Эта пустота подавляет, — говорила она. — Может ли пустота давить, Джим? Не самая ли это большая ерунда из всего, что ты изучал по физике? Но эта пустота давит — или, может быть, можно сказать, что наша расширяющаяся Галактика давит на нее… Дело в страхе. Каждый человек в той или иной степени телепат, и страх нарастает. Эти миры Приграничья — не более чем огромные псионные усилители, гораздо более мощные, чем те несчастные собачьи мозги, которые мы используем на кораблях и береговых станциях.

Я притянул ее к себе и крепко обнял. Мы были сами по себе в моей комнате в отеле «Римрок» — Риццио обнаружил тир и снимал свое напряжение грохочущими очередями. Я крепко ее обнял, и это был первый раз, когда я прикоснулся к ней за все это долгое путешествие от Земли. Ее близость меня успокаивала. Хотелось бы думать, что и мои объятия действовали на нее так же.

— Это немного помогает, — сказала Сара, — но только немного. Страх все равно никуда не девается — страх и одиночество.

— Ты уверена, что хочешь пройти через все это? — спросил я. — Мы с Луиджи могли бы продолжить сами — в конце концов, мы офицеры исследовательской службы и выполняем приказ. А ты нет. «Сандоунер» завтра отлетает на Новую Каледонию и мог бы провезти тебя на значительную часть расстояния до Земли.

Она резко высвободилась из моих объятий:

— За кого ты меня принимаешь? — требовательно спросила она. — Вы с Луиджи, может быть, и офицеры исследовательской службы, а я выпускница института Райна — и ни один из нас никогда не бежал от неведомого.

— Я рад, что ты остаешься с нами, — сказал я. — Но мне бы хотелось, чтобы ты уехала.

— Почему это ты рад? Тебе надо, чтобы эти твои исследования продвигались с моей помощью?

— Нет. По личным причинам. И то же самое относится к моему желанию, чтобы ты улетела отсюда и перебралась бы в какое-нибудь безопасное место.

— Я бы соврала, — заявила Сара, — если бы сказала, что это меня очень удивило. Ты не очень хороший передатчик, но достаточно хороший на близком расстоянии. Очень жаль, дорогуша, что ты не можешь воспринимать то, что думаю я…

— Ты можешь мне сказать, — сказал я, снова обнимая ее.

И она говорила, но потом вернулся Риццио, так что продолжение всего того, что она хотела сказать, пришлось отложить до следующего раза.

***

От Туле до Кинсолвинга добраться было непросто. Миры Приграничья зависят от перевозок, но в самом Приграничье движение очень слабое. Правитель Туле обещал нам всяческую помощь, — но почти никакой помощи он не мог нам оказать. Честно говоря, меня это не очень волновало. Я был с Сарой, и мы знали, что мы чувствуем по отношению друг к другу, и я был бы рад ждать транспорта еще десять лет, если потребуется. К сожалению, Сара не разделяла мои чувства — относительно транспорта, имеется в виду. Она была женщиной на задании, и никогда не смогла бы почувствовать себя счастливой, пока задание не выполнено. На ней все это отражалось гораздо хуже, разумеется. Она была телепатом. Я ощущал только неясное беспокойство, но она постоянно осознавала этот всепроникающий страх перед тьмой. Этот ее страх был к тому же и опасен, особенно по ночам, когда в полусне она подсознательно пользовалась своей способностью зажигать огонь, чтобы рассеять тьму. У меня вошло в привычку проверять, чтобы в ее комнате не было абсолютно ничего горючего, перед тем, как я покидал ее каждую ночь.

Риццио тоже становился нетерпеливым.

— Я протащил свои пушки больше, чем через полгалактики, — бурчал он. — И хотелось бы пострелять не только по бумажным мишеням.

Затем, когда мы пробыли на Туле уже больше трех недель, прибыла «Леди Фарэуэй». Это был свободный корабль класса эпсилон, которым владела комиссия. Он все еще был свободным, но носил флаг «Рим Раннерз, Инкорпорейтед» — компании, состоящей из одного корабля. Ее капитан оказался отставным командором исследовательской службы и был готов помочь нам. Мы с ним разработали план кампании. Я вылечу на подержанной спасательной шлюпке одновременно с «Леди Фарэуэй», и мы встретимся на орбите вокруг Туле. Затем пристыкуем лодку к кораблю, и корабль отправится в путешествие от Туле до Ультимо — достаточно долгое, чтобы сбросить нас неподалеку от Кинсолвинга. Через две недели, на обратном пути, он нас подберет. Сара была уверена, что способна поддерживать связь с офицером псионного радио корабля.

Такова была схема, и она сработала. Луиджи с Сарой полетели со мной в лодке — эта штука немного велика, чтобы управлять ею в одиночку, особенно когда нужно маневрировать. Безо всяких проблем мы встретились с «Леди Фарэуэй», и через несколько минут уже были в рубке управления корабля и смотрели на торжественное свечение чечевицы Галактики. Мы не могли на нее насмотреться после омерзительного вида ночного неба на Туле.

Полет до Кинсолвинга проходил достаточно приятно. По большей части мы довольствовались тем, что попивали напитки и слушали рассказы капитана о Приграничье, рассказы, которые подтверждали слова Уорбертона об общей странности этой части Галактики. Самым странным, однако, было то, что жители Приграничья принимают их как само собой разумеющееся. К кораблю-фантому в небе они отнесутся так же, как мы к радуге. Странные обломки, упавшие на Фарэуэй, были разбиты и расплавлены задолго до того, как возникла мысль их исследовать. Корабль из ниоткуда, появившийся над Дансинаном, так же и ушел в никуда, и его воспринимали как забавное необычное явление.

— В Приграничье вы и сами станете такими, — сказал капитан, видя наше изумление. — Если не станете, то свихнетесь в секунду. На месте капитана Спенса мне бы в голову не пришло писать домой о пятне влажной краски.

— Но это было странно, — возразил я.

— Здесь все странно. У меня есть собственная теория, которая состоит в том, что единственным законом природы, который здесь действует, является принцип неопределенности Гейзенберга.

— И как он относится к влажной краске? — спросил я.

— Например, так, лейтенант. Двадцать тысяч лет назад пещерный человек нарисовал две картины. Одна умерла, другая — нет.

— Это меня не удовлетворяет, — сказал я.

— И меня, — сказала Сара.

— Когда я прицеливаюсь, — заявил Луиджи, — чтобы пуля отклонилась от цели, потребуется нечто большее, чем принцип неопределенности.

— Бывают и осечки, — заметил капитан.

Я часто думал, серьезно ли он относился к своей теории. Похоже, она не имела отношения к его управлению кораблем. «Леди Фарэуэй» выскочила обратно в нормальный континуум не более чем в тысяче миль от Кинсолвинга, и мы, попрощавшись с хозяевами, перешли в лодку.

У меня были карты планеты, и я без труда смог найти космопорт, находившийся на дневной стороне. Когда мы вошли во внешние слои атмосферы, Сара получила последнее послание с корабля, что они подождут, пока мы не приземлимся. Лодка коснулась полоски более светлой, свежей зелени, отмечавшей место, где корабль капитана Спенса «Эпсилон Эридана» выжег растительность, и Сара сообщила на «Леди Фарэуэй», что мы благополучно сели.

— Удачи, — ответили они, — удачной охоты.

Мы открыли люк небольшого шлюза и выбрались на землю. Был поздний вечер прекрасного дня — прекрасного, но давящего. Может быть, влияла повышенная сила тяжести, может быть, избыток двуокиси углерода в атмосфере. Может быть, виной было что-то другое. В любом случае, этот древний космопорт и призрачный город в отдалении не способствовали веселому настроению.

У нас с собой был вертолет — неуклюжая, неустойчивая штука, способная отвезти трех человек, с припасами, на небольшое расстояние. Остаток дня мы провели, собирая этого зверя. Могу признаться, что я не инженер. Что касается Риццио, то единственная техника, к которой он испытывал склонность — это приборы навигации. Мне стыдно в этом признаться, но большую часть работы сделала Сара. Инструмент в ее руках действовал, как положено. Гайки закручивались чуть ли не сами по себе. Может быть, так оно и было. Ее телекинетические способности были немалыми.

Когда стемнело, мы поужинали едой из самоподогревающихся банок. Мы все устали. Не теряя времени, легли спать. Я с Сарой спал в лодке, а Луиджи устроился под лодкой в спальном мешке. Я помню, как он белозубо улыбнулся, похлопал по рукояткам пистолетов в кобурах и заявил, что в мире, подобном Кинсолвингу, это лучшие компаньоны для сна. Сара была шокирована и обижена, когда я рассмеялся; мне даже показалось, что она заставит меня составить Риццио компанию.

Сара спала плохо — что означает, что плохо спал и я.

Она говорила:

— Мне хотелось бы объяснить это тебе — но это то же самое, что пытаться объяснить зрительные образы слепому. Как я могу это объяснить? Это примерно то же, что я чувствовала на Туле — страх тьмы, но гораздо интенсивнее. Намного интенсивнее. Может ли быть так, как ты считаешь, что психические эманации всех миров Приграничья фокусируются здесь, на Кинсолвинге?

— Специалист — ты, моя дорогая, — ответил я.

Она заявила, что от меня вообще никакого толку. Затем, через некоторое время, она снова меня разбудила.

— Здесь была колония, — сказала она. — Затем их перевезли по их просьбе. Почему?

— Насколько я понимаю, им здесь просто не понравилось, — сказал я.

— Они чувствовали то же, что и я, — заявила она, — и это чувство было достаточно сильным, даже для нетелепатов, чтобы заставить их требовать эвакуации.

— Может, и так, — сказал я.

— Ты же координатор, — сообщила она мне.

— Даже координаторы должны спать, — сообщил я ей.

Так оно и продолжалось. Утром мы чувствовали себя, как кусочки пережеванной бечевки. Риццио выглядел довольным и отдохнувшим и повторил замечание насчет компаньонов для сна. Никто из нас и не подумал, что это смешно.

Мы загрузили неуклюжий вертолет и забрались в маленькую кабину. Я был немало удивлен, что он взлетел, но он действительно взлетел, хотя и с явной неохотой. Мы летели низко — у нас не было выбора, — следуя маршрутом, отмеченным на карте капитана Спенса. Мы видели мало интересного — ландшафт в общем и целом слишком походил на земной. Во всяком случае, почти все время я только и молился о том, чтобы наш разборный вертолет не развалился в воздухе.

Мы нашли долину — она была единственной, в которой виднелся глубокий каньон, — и приземлились у реки. Мы сгрузили с вертолета все, что могло потребоваться — мощные фонари, камеру, мотки бечевки, автоматические пистолеты Минетти для Сары и меня. Луиджи, разумеется, имел при себе свой обычный набор персональной артиллерии. Без нее он чувствовал себя голым. Засовывая маленькие пистолетики в кобуры на поясе, как Сара, так и я чувствовали, что на нас как бы надеты нарядные платья.

Мы нашли пещеру.

Конец бечевки, привязанный помощником капитана «Эпсилон Эридана», все еще был на месте. Мы немного поспорили, кому идти первым. Наконец, мне удалось убедить остальных, что первым должен быть я, официальный руководитель экспедиции. Риццио, со своими тяжелыми пистолетами наизготовку, замыкал шествие.

Что касается пещеры, то она выглядела достаточно приятной. Здесь не было никаких впечатляющих сталактитов или сталагмитов, как не было и пищащих летучих мышей и всего прочего, что часто встречается в подобных местах. Пол был достаточно гладким и ровным. На песке все еще виднелись следы группы капитана Спенса.

Мы нашли первый зал с рисунками. Нам не было необходимости обходить его и тыкать пальцем. Краска была сухой — и древней.

Мы нашли второй зал. В конце него был незаконченный рисунок. Сверкнула вспышка, когда Сара его сфотографировала. Мы подождали, когда глазам вернулась чувствительность, и стали рассматривать рисунок в свете фонарей. Он не был таким, как другие. На остальных были люди, нападающие на животных, — здесь же были люди, нападающие на людей.

Я осторожно приблизился, вытянув палец… и вымазал его черным и оранжевым. Я понюхал краску. Она пахла едким древесным углем, тухлым животным жиром.

— Сара, — сказал я. — Капитан Спенс был прав. В этой пещере действительно есть кто-то, кто это рисует. Ты никого не чувствуешь? Может, это какой-нибудь полусумасшедший, выживший при крушении космического корабля? Может, кто-нибудь остался, когда колонию эвакуировали?

— Человек… — пробормотала она, закрыв глаза с выражением сосредоточенности на лице. — Человек — но не с Земли. Присутствует злоба, негодование, и оно приближается… — ее глаза резко открылись. — Джим! Луиджи! Нам лучше мотать отсюда — и быстро!

Затем мы его увидели.

***

Он стоял, сердито уставившись на нас. Он был вполне человеком, если не считать остроконечных, покрытых шерстью, ушей. В нем было мало от предка-обезьяны. Человек был целых шести футов ростом, худощав. Темные глаза на худощавом смуглом лице казались разумными. На нем была юбка из вонючей полуобработанной шкуры какого-то зверя. Руки и предплечья выпачканы примитивными красками, с которыми он работал. Он посмотрел на кляксу на стене, которую я сделал. Посмотрел на мои испачканные руки.

— Скажи ему, что мы друзья! — поспешно сказал я Саре.

— Я стараюсь, — ответила она. — Он не хочет меня слушать. Он закрывается от меня.

— Если он начнет что-нибудь такое… — прорычал Луиджи.

Я отвернулся, чтобы взглянуть на него. Он стоял в напряженной позе, с оружием наизготовку. Я надеялся, что невооруженный художник не начнет ничего «такого», и думал о том, смогу ли я остановить Риццио до того, как он причинит художнику серьезную травму.

Пещерный человек, все еще яростно сверкая на меня глазами, что-то сказал.

— Он сердит на тебя, — сказала Сара. — Очень сердит.

— Попытайся передать ему мысль, что я извиняюсь за то, что смазал его картину, — сказал я.

— Я пытаюсь.

То, что последовало, было, я знаю, непростительной ошибкой с нашей стороны. Почему-то мы трое, даже Риццио, сосредоточились на одном художнике, пытаясь передать ему наши извинения. Нам следовало оставить это нашей специалистке, Саре. Луиджи следовало быть начеку. Я, как координатор, должен был следить за тем, чтобы каждый занимался своей непосредственной задачей. Но каким-то образом этот испорченный рисунок стал для всех нас самой важной вещью во Вселенной.

Мы не были готовы к тому, что произошло. Нас захватил врасплох град камней, швыряемых из темноты с немалой силой и точностью. Луиджи выругался, когда его пистолеты были выбиты из рук. Один из них выстрелил грохотом, особенно оглушительным в этом ограниченном пространстве. Один из камней ударил меня в правое запястье, так что я выронил фонарь, другой попал в живот. Я слышал, как вскрикнула Сара, когда у нее выбило фонарь. В этот момент я уже корчился на полу пещеры, задыхаясь. Я осознавал, что вокруг меня и надо мной идет возня. Голые жесткие ноги вышибли из меня дыхание — то малое, что у меня оставалось после первоначального удара. Что-то сильно ударило по голове, и я потерял сознание.

Приходил в себя я долго и мучительно. Первое, что я осознал, это боль в голове, боль в синяках по всему телу, боль в запястьях и лодыжках. Попытавшись поднять руки к вискам, в которых билась кровь, я обнаружил, что руки связаны. Медленно приоткрыв глаза, я заметил мерцающий свет костра.

Затем увидел Сару. Она лежала недалеко от меня. Она была голой и была связана, так же, как и я, чем-то похожим на полоски шкур. Ужасный испуг охватил меня. Не успел я и слова сказать, как она заговорила:

— Все в порядке. Эти люди находят меня совсем непривлекательной — они предпочитают гораздо более мясистых женщин. Единственный, кого я заинтересовала — это художник, но для этого ему нужно сначала получить разрешение Вождя…

Риццио, тоже голый, лежал за ней. Игнорируя нас, он с яростью смотрел на людей, сидящих вокруг костра. Они — приземистые, коренастые дикари — с интересом перебирали нашу одежду и вещи. Даже такому нетелепату, как я, было ясно, что стрелок с такой же ненавистью смотрит на чужие руки, как женщина, берегущая свою честь.

Несколько в стороне от других сидел художник. Его больше интересовали мы сами, а не наша одежда или вещи. С замиранием сердца я вспомнил слова Сары, но в то же время понимал, что единственно важным для него было бы изобразить нас нетленными красками на вечном камне.

— Если эти люди — каннибалы, — с горечью сказал я, — то мне бы хотелось, чтобы они сожрали первую исследовательскую команду!

— Еще бы! — прорычал Луиджи. — Когда мы вернемся — если вернемся — то, надеюсь, ты отметишь это в рапорте!

Это «если» из уст Луиджи немало шокировало — но, потеряв свои пушки, он чувствовал себя еще более голым и беспомощным, чем Сара и я.

— Перед тем, как обвинять их, — тихо проговорила Сара, — следовало бы просто осмыслить ситуацию… Скажи мне, Джим, ты слышал о том, чтобы первые исследователи когда-либо пропустили целое племя разумных аборигенов?

— Нет. Но для всего когда-то бывает первый раз.

— Ты действительно думаешь, что они могли оставаться неоткрытыми, когда этот мир колонизировали — целое племя?

— Это кажется сомнительным, Сара. Но как же еще…

— Я, — заявила она, — ваш специалист в определенных областях. Я скажу вам сейчас, что психические эманации можно фокусировать, как свет — и, очевидно, это именно здесь и произошло. Чтобы разработать эту мысль, мне надо быть астрономом, но я не астроном — но мне кажется, что эта планета — хотя, может быть, не все время — в полной мере получает… тот страх, генерируемый примерно на дюжине колонизированных миров Приграничья. Именно пронизывающий все ужас и заставил колонистов требовать эвакуации.

— Теперь — что же это за страх? Он прост и примитивен. Это боязнь темноты. Это страх, который мы унаследовали от предков, живших примерно так же, как эти люди. Этот же невыносимый страх захлестывает эту планету, он вырвал этих людей из их времени и перенес в наше…

— Который мог бы, — медленно сказал я, — объяснить их исчезновение. Они исчезли не в пространстве, но во времени…

— Тогда почему же капитан Спенс их не заметил, а нашел только влажную краску? — спросил Риццио, радуясь, что может отвлечься от того, что его драгоценное оружие лапают эти чужие, грязные руки.

— Я думаю, что смогу это объяснить, — сказал я. — Он приземлился здесь, как вы помните, чтобы перекалибровать управление приводом Манншена. Темпоральные поля, сгенерированные его приводом, должно быть, отбросили аборигенов обратно в их время.

— Все очень интересно, — пробормотал он, — с академической точки зрения. Но, как вы напомнили нам, Сара, вы — телепат. Что они готовят? — он попытался невесело пошутить. — Может быть, это будем мы?

— Боюсь, что так, — ответила она. — Если только…

— Если только что? — резко спросил я.

— Может быть способ… — медленно проговорила она. — В конце концов, я специалист широкого профиля — и это часть проблемы. Я могу чувствовать то, что чувствуют те люди. Эти их рисунки, разумеется, обладают определенным магическим значением. Художник изображает охотников, убивающих животных — и таким образом заговаривает охоту на удачу. Кто-то — мы знаем, что это был капитан Спенс со своей командой — повредил рисунки и разрушил чары. По следам пещерные люди определили, что виновны в этом человеческие существа — поэтому художник сотворил новые магические изображения, чтобы привести виновных к расплате. По всем законам абсолютной этики они — пострадавшая сторона.

— Абсолютное шутовство! — рявкнул Риццио.

Он говорил слишком громко.

Один из пещерных людей оставил группу у костра, прошел к нам и сильно ударил его по губам. Риццио выплюнул кровь и сломанный зуб. Если бы взглядом можно было убить, то его глаза были бы гораздо более смертоносным оружием, чем даже пистолеты.

Мы все некоторое время молчали, прислушиваясь к бессмысленной для нас болтовне первобытных людей. Мы смотрели, как один из них втиснул свои огромные конечности в блузу и шорты Риццио, слушали смех, когда одежда лопнула по швам. Я подумал, что произойдет, когда они проявят чрезмерное любопытство к оружию. Вполне возможно, что в этом могло заключаться наше спасение. Но, похоже, они каким-то образом поняли, что это оружие, и обращались с ним с соответствующим уважением.

Я прошептал:

— Я понимаю твою мысль, Сара, хотя и не согласен с тобой. Несомненно, должен быть какой-то способ…

— Способ есть, — пробормотала она. — Ты увидишь. Будьте готовы ко всему, вы оба.

Запястья у меня онемели, и только через некоторое время я ощутил что-то странное. Будто бы небольшая змейка скользила у меня по коже. Руки были связаны за спиной, и я не мог видеть, что происходит. Я испугался и решил, что это змея. Я и шевельнуться не смел, чтобы не рассердить эту маленькую тварь и не спровоцировать ее на укус.

Затем то же самое ощущение возникло у лодыжек. В этом случае я мог видеть, что происходит. Грубые узлы из полосок шкуры медленно развязывались. Я взглянул на Сару и по ее выражению понял, что она предельно сосредоточена, затем вспомнил, что талант телекинеза является одним из ее достоинств.

Постепенно в ступнях и кистях восстановилось кровообращение. Это было крайне болезненно. Но все равно я видел, что и Луиджи теперь свободен, и начинают развязываться узлы у Сары. Я чувствовал, что стрелок напрягается для прыжка к куче наших вещей у костра в надежде схватить пистолеты и уничтожить врагов.

— Не надо! — буркнул я ему. — Не делай этого!

Он слегка расслабился:

— Почему? — потребовал он.

— Пусть Сара играет по своему сценарию.

— Да, — сказала она. — Оставьте это мне.

И снова мы слишком расшумелись. И снова тот же зверь, что утихомирил нас ранее, оставил свое место у костра и нетвердой походкой двинулся к нам.

Внезапно у стены пещеры, где сгрудились женщины, раздался вопль. Языки огня появились среди сухого папоротника, являвшегося их общей постелью. От группы отбежал ребенок; его волосы горели.

— Проклятье! — пробормотала Сара. — Я не имела в виду…

Снова вспыхнул огонь — на куче нашей одежды, на передниках из шкур, которые носили мужчины. Зверь, присвоивший себе функции нашего охранника, завопил и сорвал с себя одежду.

— Сейчас! — взвизгнула Сара.

Мы с Риццио мгновенно оказались на ногах. Я рывком поднял на ноги Сару. Риццио бросился к костру, расталкивая пораженных и перепуганных дикарей. Не обращая внимания на ожоги, он схватил два своих пистолета калибра 0,5.

— Луиджи! — завопила Сара. — Нет. Нет! Я обещала…

Оружие загрохотало, прыгая в руках Риццио. Я слышал его ругань приглушенную громом выстрелов. Даже несмотря на возбуждение и страх, в тот момент я мог заметить, что ни один из его выстрелов не попадает в цель.

Грубые руки схватили меня за плечо. Я отпустил Сару, повернулся, чтобы встретить противника. Это был художник. Он увернулся от моего удара, схватил Сару за запястье и потащил к выходу из пещеры. Шатаясь, я побежал за ними, затем осознал, что Луиджи движется рядом со мной. Позади нас огонь быстро разгорался, и, по крайней мере, на данный момент барьер пламени удерживал наших преследователей и давал нам достаточно света, чтобы мы видели путь и различали светлую фигуру девушки и более темную ее похитителя.

Они остановились. Пещерный человек присел на корточки и начал делать руками странные, подметающие движения. Сара стояла рядом.

— У меня еще остался один патрон! — задыхаясь, заявил Риццио, поднимая правую руку.

— Луиджи! — голос Сары звучал безапелляционно. — Опусти эту штуку. Сейчас же!

— Но…

— Лучше делай, как она говорит, — сказал я ему.

— И смотри, куда ступаешь! — приказала она.

Мы осторожно приблизились к паре. Пещерный человек, как я понял, быстро рисовал на песке, уверенными движениями обрисовывая контуры. С виртуозным мастерством он выразил голод, терзавший животное, которое он рисовал, голод и злобу. Мне не хотелось бы встретить такого зверя темной ночью. Мне не хотелось бы его встретить и среди белого дня.

Перпендикулярно к нашему проходил еще один тоннель. Из него донесся зловещий шорох, царапанье острых когтей по камню. Я взглянул на примитивный, но все же выразительный рисунок и слишком ясно себе представил колючую, длинномордую и острозубую тварь, которая к нам приближалась.

Художник сорвал свою набедренную повязку и швырнул ее в ту сторону, откуда мы прибежали. Затем, схватив Сару за руку, он побежал. Мы последовали за ними. Последнюю часть путешествия мы двигались вслепую, и я пожалел, что у Луиджи не хватило соображения схватить фонарь вместо пистолетов. Такое ощущение достаточно неприятно, даже если вы полностью одеты и обуты. Мы с Луиджи были изодраны и истекали кровью, когда, наконец, выбрались наружу. Сара с художником даже почти не поцарапались. Вертолет стоял на месте. Каким-то образом — хотя нам пришлось выбросить часть припасов — нам удалось поместиться в кабину вчетвером. Взлетая, мы слышали нарастающий рев из пещеры и поняли, что пещерные люди, имея опыт общения с тварью, которая осталась прикрывать наш побег, несомненно, победят ее.

Приятно было сознавать, что они не смогут достать нас в шлюпке на орбите.

Казалось, прошло долгое время, когда «Леди Фарэуэй», в ответ на призывы, посылаемые Сарой, появилась и подобрала нас. Это и было долгое время — субъективно, имеется в виду, для Луиджи и меня. Луиджи печалился о том, что потерял веру в свое оружие, и, насколько я знаю, он так и не простил Сару за то, что она не позволила ему стрелять.

***

— Но я обещала художнику, Раулю, — объяснила она. — Я обещала, что если он поможет нам бежать, то ты не станешь применять свое оружие против его народа…

Луиджи печалился, что потерял уверенность в своей твердой руке и верном глазе — а я о том, что потерял Сару.

— Я все еще люблю тебя, — говорила она, — в какой-то степени. Но ты не телепат, и у тебя нет таланта, который можно было бы развить и отточить. А Рауль — телепат, и еще многое другое. Посмотри на это таким образом — мог бы ты жить с женщиной, с которой у тебя нет общего языка? С Раулем я могу говорить так, как никогда не смогла бы говорить с тобой.

— И ты можешь полюбить его так, как никогда не любила меня, — горько заметил я.

— Ну конечно. Я могу любить его так, как никогда не любила никого из моих коллег-телепатов в институте. Меня привлекло к тебе то, что ты человек действия. Рауль тоже человек действия — и к тому же, один из нас.

Так что «Леди Фарэуэй» подобрала нас и отвезла обратно на Туле. Рауль необычайно быстро адаптировался, как во время путешествия, так и после — но он практически жил в сознании Сары, так что, в конце концов, может быть, это было не так уж удивительно. Он, должно быть, еще больше адаптировался во время долгого путешествия к Земле, но у меня нет информации из первых рук. Я позаботился о том, чтобы не путешествовать на тех же кораблях.

Сейчас с ним носятся в институте Райна — его коллектив много времени уделяет изучению симпатической магии, которой, должно быть, пользовались земные пещерные люди отдаленного прошлого. Они еще не знают, как изображение животного может воздействовать на самого животного, но надеются это узнать. Также они пытаются узнать, действительно ли последний рисунок Рауля на Кинсолвинге — где люди нападают на людей — воздействовал на Сару, Луиджи и меня и протащил нас через всю Галактику в Приграничье.

Content

Бертрам Чандлер
Непросохшая краска