Марина Крамер

Я не ангел

— Откуда у тебя такая уверенность, что именно адвокат в курсе? Я ведь так, наобум ляпнул. Не люблю вообще-то с ней пересекаться.

— Путем нехитрых вычислений, шантажа и подкупа можно узнать многое.

— Многое! Многое! Ты узнал всякую малозначительную чушь, которую я знаю и без тебя, а вот главное — где вдова — ты так и не смог выяснить. А без нее…

— Ну подождите. Не все сразу! Я уверен, что именно адвокат причастна к ее исчезновению, просто некому больше.

— То есть тебя обвела вокруг пальца баба? Отлично! Ты сейчас расписался в своей полной непригодности и несостоятельности.

— Бабы разные бывают. А эта — просто щука, не зря же у нее прозвище такое. Дайте мне еще немного времени, и я узнаю все, что вас интересует.

— Нет у меня этого времени. Бумаги нужны еще вчера.

— Нужны — значит, будут.

Москва. Наше время

Родители — такие шутники! Выбирают нам имена в соответствии с собственным претенциозным вкусом, а ребенку потом всю жизнь мучиться. Папа мой, видимо, был из этой породы, иначе к чему было называть девочку в семидесятые годы Варварой? Можете себе представить, каково мне было во всех этих садиках-школах-пионерлагерях? Какими только прозвищами не награждали меня «добрые» ровесники… А уж дедушка Чуковский со своим «и была у него злая сестра по имени Варвара» — так вообще… Не зря я терпеть ни могла сказку о докторе Айболите. Сейчас, конечно, имя уже не звучит столь забавно, скорее модно, а в сочетании с отчеством — даже солидно. Варвара Валерьевна Жигульская — по-моему, совсем даже неплохо. А если учесть занимаемый мною пост, довольно молодой для него по нынешним меркам возраст и вполне экстравагантную внешность, то можно считать, что имя никак мне в жизни не подгадило. Хотя, каюсь, в шестнадцать, когда получала паспорт, очень хотела сменить его на что-то более простое — Наталью, Елену или Анну, например. Хорошо, что не сменила, может, все в жизни иначе сложилось бы.

Почему именно сегодня меня вдруг потянуло на раздумья об этом? Я стою у окна своего кабинета, вижу Кремль и окрестности, через час — обед в «Пушкине» с потенциальным компаньоном, на банковском счете сумма с неприличным количеством нулей. А вечером — балет в Большом в компании весьма влиятельного человека из правительства, и вдруг я об имени задумалась. Какая, в сущности, разница… Папа умер три года назад, мама укатила в Швецию с одним из своих многочисленных любовников — ну что с нее взять, прима, всю жизнь в театре. А я осталась здесь, в Москве, хотя вполне могла позволить себе жить за границей. Но мне это не нужно, я и здесь живу так, как хочу.

Папа до последней минуты сокрушался, что у него нет внуков, а единственная дочь, хоть и замужем, никак не способствует решению этого вопроса. Но я определилась еще в юности: детей не хочу. Трудно сказать, что повлияло на мое решение, но даже мужу, моему мягкому, домашнему, тихому Светику, пришлось смириться. Впрочем, он никогда не мог мне возразить, наверное, поэтому мы с ним почти двадцать лет вместе.

Светик, он же Святослав Георгиевич Лемешинский, довольно известный композитор и дирижер, часто отсутствует в России, и в этом, возможно, кроется еще одна причина долголетия нашего брака. Я не лезу в его дела, он не сует нос в мои — существуем параллельно. Любви, конечно, никакой давно нет, скорее привычка, да я вообще сомневаюсь, была ли она у нас когда-то вообще, любовь эта самая. Хотя… У Светика точно была, он любил меня по-щенячьи, таскался хвостом, проходу не давал, по мере возможности старался встретить из университета, всегда с цветами, в любую погоду. Одногруппницы завидовали: Светик был взрослый — старше на пять лет, — высокий, красивый, модно одетый, всегда благоухал дорогим одеколоном, галантно подавал руку, помогал сойти с крыльца. И автомобиль у него имелся — завидная по тем временам «девятка» цвета «мокрый асфальт». Но я была к нему не то что равнодушна… скорее он был мне просто безразличен. Да, самолюбию льстили эти ухаживания, преданность, но не больше. Подруга моя ближайшая, Аннушка, только плечами пожимала, глядя на безуспешные попытки Светика:

— Не понимаю я тебя, Варька. Ну чего тебе еще-то надо? Такой парень… Не чета остальным, ты вокруг-то оглянись — одно быдлище совковое! Треники — коленки пузырем, цепь в три пальца, как на сливном бачке, а уж как рот откроют — ну все, — хоть караул кричи. А тут — и красивый, и высокий, и одет с иголки, и говорит как по писаному.

— И что мне с того? — спрашивала я, приканчивая порцию мороженого в кооперативном кафе, куда мы с Аннушкой непременно заходили после занятий, если вдруг по какой-то причине Светик не появлялся у здания юридического факультета.

— Как — что?! — возмущенно спрашивала подруга. — Как это — что?! Да он же талантливый, как Менухин!

— Менухин — скрипач, а Светик — дирижер.

— Варя, какая разница?! — негодовала Аннушка, забывая даже о тающем в креманке мороженом.

Я делала вид, что разговор перестал меня интересовать, и подруга умолкала обиженно.

Аннушка была из семьи дипломата, папаша ее практически все время отсутствовал, а мать бывала в России наездами. Аннушку воспитывала бабушка — вдова крупного партийного чиновника, дама сановная до невозможности. Я любила бывать у них в квартире на Патриках — настоящем «барском» доме с домработницей, традиционными «средами», когда по вечерам собираются гости и говорят о запретном вслух. И Аннушкина бабушка мне нравилась, чем-то напоминала мою. У нас в доме тоже все было заведено не «по-советски», мамина мать Тамара Борисовна, профессор консерватории, относилась к власти немного свысока, но ей это прощалось: была она в свое время «подругой» кого-то в Кремле, и это имя в нашей семье даже не произносилось — ну, береженого бог бережет, как известно. Дедушка, генерал, к моменту моего рождения уже умер, однако привилегии сохранились. Жили мы всегда хорошо, я училась в английской спецшколе (что не мешало моим одноклассникам из приличных семей вести себя точно так же, как и их собратья-пролетарии), продукты из спецраспределителя, одежда «по блату» в спецотделе ГУМа. Нормальная такая «совковая» элита. Меня всегда баловали, одевали, покупали дорогие игрушки, прекрасных немецких кукол с «настоящими» волосами, уложенными в сеточку, в диковинных платьях и костюмах на настоящих кнопочках, с закрывающимися глазами, обрамленными пушистыми, почти натуральными ресницами. В моей детской даже был специальный «жилой» уголок, обставленный игрушечной мебелью, где мы с Аннушкой проводили много времени, играя «в дом». Мы были равны по происхождению, никогда и ни в чем друг другу не завидовали, а потому дружба наша не подвергалась никаким серьезным испытаниям. Даже факультет мы выбрали один — юридический, хотя у Аннушки был шикарный голос, и моя бабушка настаивала, чтобы та непременно поступала в консерваторию. Однако Аннушка уперлась — мечтала о карьере прокурора. Так мы оказались в МГУ на юрфаке, куда, к собственному глубокому изумлению, я поступила с большим трудом. Как говорят, наши связи оказались недостаточно весомыми. Я горевала до самого зачисления, мне казалось, что жизнь закончилась, но бабушка нашла-таки кого-то в ректорате, и меня зачислили. Произошедшее здорово обозлило меня: я не была глупой, в аттестате красовались три четверки по малозначительным дисциплинам, да и к экзаменам я готовилась как одержимая, ухитрившись однажды солнечным днем обгореть на даче за учебником так, что кожа сошла даже с подошв. Папа, помню, хохотал:

— Варька, ты это… зад береги, как сидеть-то будешь?

Училась я хорошо, хотя уже на первом курсе поняла, что в юриспруденции, а особенно в московской, все решают связи — и только они. Нет у тебя родных-знакомых — так будь ты хоть семи пядей во лбу, а так и останешься прозябать в районной юридической консультации, раздавая советы бабулькам. У нас в семье юристы, к счастью, были. Мой дядя, брат отца дядя Витя, был довольно известным адвокатом, к нему обращались в случае необходимости довольно высокопоставленные люди. В связи с этим возникает резонный вопрос: а почему дядюшка с такими связями не помог мне при поступлении? Вот так — не помог. Они с мамой всю жизнь что-то делили и в момент моего поступления как раз находились в очередной крупной ссоре, потому даже бабушка не посмела к нему обратиться. В моменты же перемирия дядя Витя охотно приезжал в наш дом, всех любил, обожал и окружал вниманием. Я не понимала этих сложных отношений, до тех пор пока не выросла и не окунулась во все семейные тайны. Во время же студенчества я очень рассчитывала на то, что к моменту получения диплома мама с дядей не разругаются в очередной раз и я смогу устроиться к нему хотя бы на первое время.

Аннушке было проще: в ее семье не существовало таких заковыристых взаимоотношений, она — единственный ребенок у родителей и двух незамужних теток, ее с детства носили на руках и совали все в рот с трех как минимум ложек. Папа-дипломат уж точно заранее позаботился о том, куда пристроить дочурку с дипломом юриста. Однако Аннушка с упорством бульдозера собиралась в прокуратуру, чем приводила в ужас бабушку и тетушек с маменькой заодно. Отношение к происходившему папы-дипломата до поры оставалось неизвестным — он был в очередной командировке.

— Ну ты даешь, Анька, — всякий раз смеялась я, когда слышала подругины пламенные речи на тему правосудия и законности, — такое впечатление, что ты в Москву с рыбным обозом пришла, образование выгрызла с кровью, а не родилась в Первопрестольной с золотой ложкой во рту. Рассуждаешь как настоящий пролетарий. Слышала бы тебя твоя бабушка!

— А она слышала, — безмятежно улыбалась Аннушка, теребя кончик прекрасной длинной косы льняного цвета, — и с корвалолом потом демонстративно расхаживала.

Мы хохотали еще сильнее. Так уж повелось, что в наших семьях именно бабушки играли первую скрипку. Ее Алевтина Петровна и моя Тамара Борисовна во многом были очень схожи, как, впрочем, практически все жены партаппаратчиков за редким исключением. Каждое лето они непременно ездили на юг, в санаторий, а два месяца проводили на даче, одна — в Серебряном Бору, другая — моя — в Загорянке. Я терпеть не могла дачу, старалась бывать там как можно реже, зато Аннушка честно «отбывала» срок рядом с бабушкой. Я изредка навещала подругу, и тогда приходилось окунуться в варку варенья, заготовку огурцов и капусты и прочих домашних солений, в изготовлении которых Алевтина Петровна была мастерица. Я помню пенки с малинового варенья, в которые мы с Аннушкой макали горбушки белого хлеба, помню кружащих вокруг пчел, одна из которых однажды укусила Аннушку под глаз, и бедная моя подруга больше недели вынужденно носила темные очки, закрывавшие половину лица с опухшим глазом. А чего стоило варенье из крыжовника, рецепт которого Алевтина Петровна каким-то непостижимым образом узнала у самой Виктории Брежневой, жены бывшего генсека… Воистину, тот, кто считал этих женщин бездельницами, никогда не пробовал сварить такое варенье. Каждую ягодку крыжовника нужно было при помощи шпильки очистить от семян, потом в каждую же вложить кусочек грецкого ореха, потом аккуратно, чтоб не развалилась сложная конструкция, сварить в большом медном тазу, разложить в банки рядками, залить сиропом… Это же адский труд, скажу я вам! Мы с Аннушкой не в состоянии были посвятить кропотливому занятию даже получаса — начинала ныть спина, болели пальцы, а Алевтина Петровна только посмеивалась:

— Эх вы, белоручки! Разве же это труд?

Не знаю, как Аннушка, а я лично на всю жизнь приобрела стойкое отвращение к любому виду кулинарной деятельности.

Дача Вяземских в Серебряном Бору притягивала меня куда больше собственной еще и потому, что тут собирались компании молодежи, в которых мы с Аннушкой занимали достаточно видное место. За ней активно увивался довольно мерзкий типчик по имени Веня, сын какого-то военного, но Аннушка не обращала внимания. Я же всегда держалась с неким высокомерием, отстраненно, и это, разумеется, действовало на парней притягивающе — закон обратной связи. Мне на самом деле никто не нравился, просто приятно было проводить время в компании остроумных, начитанных и интересных людей. Наверное, они не были бы столь блестящими, если бы им приходилось думать о завтрашнем дне и искать свое место в жизни. Им все досталось при рождении, это были мальчики из хороших обеспеченных семей, их будущее было ясным и светлым, перспективы — отличными, а вся жизнь обещала стать сплошным праздником. Детки из золотой клетки, так сказать. Это, разумеется, накладывало определенный отпечаток — некая пресыщенность, вальяжность, расслабленность. Скажу честно, иной раз становилось скучно…

Москва. Начало девяностых

Первый курс юрфака показался мне настоящим адом. Ничего общего со школой, другие правила, другие объемы информации, совершенно иные нагрузки. Весь первый семестр я боролась со страшным напряжением, внезапно охватившим меня. Я ничего не успевала, почти никуда не ходила, постоянно торчала в библиотеке за учебниками и конспектами, не поднимая головы, готовилась к семинарам. Ни о какой личной жизни речи даже не шло — на нее просто не было времени. Я возвращалась домой разбитая, сразу падала в постель и проваливалась в сон, а утром едва успевала к началу занятий. Не знаю, как Аннушка, а я проклинала день и час, когда решила поступать в МГУ. Учиться оказалось тяжело, и я искренне не понимала, каким образом мои одногруппники ухитряются еще и вечеринки закатывать по субботам. Я ждала выходных, чтобы иметь возможность спать столько, сколько хочется, и не прикасаться к тетрадям и учебникам. В понедельник все начиналось сначала: зубрежка, библиотека, кучи книг. Я похудела, «спала с лица», как говорила бабушка.

— Еще немного, и ты не сможешь встать с кровати, — говорила она, заваривая мне вечером в большом китайском термосе шиповник. — Никогда не подумала бы, что ты будешь учиться с таким упорством.

— Мне стыдно хлопать глазами на семинарах, — признавалась я, с трудом заталкивая в себя утренний бутерброд.

— А как же Аннушка?

— Аннушка, бабуль, не придает этому такого значения. Хватает по верхам, но при этом всегда все знает. Не могу понять, как это происходит.

— С ее внешними данными вообще не нужно прилагать больших усилий, — усмехалась бабушка. — Блондинкам во все времена жилось легче. Мужчинам нравятся такие — глуповатые, наивные, беспомощно хлопающие ресничками.

— Ты не права. Анька умная. Просто она… как сказать… умеет прикинуться, что ли? — Кофе показался слишком крепким и горячим, и я потянулась к молочнику, чтобы исправить ситуацию.

— Эх, Варвара! Какой из тебя юрист, когда ты дальше собственного длинного носа не видишь? Аннушка — хорошая девочка, но глупая. Заметь: не дура, а глупая, даже глупенькая. Это когда бог не совсем мозгов не дал — улицу-то она не на красный свет переходит и ложку мимо рта не проносит.

Моя бабуля умела дать любому человеку или предмету такую хлесткую характеристику, что порой от ее слов хотелось смеяться и плакать одновременно. Но насчет Аннушки она была совершенно права. Накручивая на палец кончик косы, она смотрела на преподавателей круглыми синими глазами и, хотя говорила вполне умные вещи, все равно производила впечатление недалекой куклы. Один только случай с учебником по истории чего стоил… Ей попался бракованный экземпляр: обложка оказалась приклеенной вверх ногами, и однажды во время ответа Аннушка взяла книгу в руки, чтобы процитировать отрывок какого-то текста. На преподавателя было жалко смотреть — он едва сдерживался, чтобы не захохотать:

— Вяземская, это даже для вас чересчур. Вы же учебник держите вверх ногами!

Аннушка повела плечиком, отбрасывая назад косу, и улыбнулась спокойно:

— Да, Михаил Сергеевич, я знаю.

Группа просто стекла по стульям на пол…

Несмотря на то что Аннушка Вяземская была девушкой видной и, на мой взгляд, абсолютно соответствовала мужскому идеалу, личная жизнь у нее так и не сложилась. В университете за ней увивались толпы парней, но серьезных отношений она ни с кем так и не завела. Не знаю, в чем тут дело. То ли при ближайшем рассмотрении моя подруга оказывалась слишком уж примитивной, то ли потенциальных мужей пугал высокий статус папы-дипломата и они боялись не пройти «фейсконтроль», но, так или иначе, к тридцати с лишним годам Аннушка так и оставалась одна. Да, у нее случались романы, правда, в основном с женатыми начальниками — ни в какую прокуратуру, понятное дело, Аннушка не попала, а трудилась на довольно высокой должности в «Газпроме». Всякий раз, влюбляясь по уши в очередного «женатика», Аннушка приезжала ко мне, мы шли в ближайший ресторан, и там я выслушивала уже набившую порядочную оскомину историю неземной любви и страсти. Я никак не могла понять, почему Аннушка с упорством маньяка наступает на одни и те же грабли и поет хорошо известную всем любовницам песню «он любит только меня, а с женой живет из-за детей и из жалости, но, когда они подрастут, он непременно разведется и мы поженимся».

На мой взгляд, это простительно единожды и только очень молодой неопытной девушке, а не тетке хорошо за тридцать с немалым опытом подобных отношений. Однако это продолжалось из раза в раз.

Москва. Наше время

— Варвара Валерьевна, вам звонят. — Именно с этой фразы секретаря начались все неприятности.

Я взяла трубку и услышала женский голос:

— Варвара Валерьевна? Вы — Варвара Валерьевна Жигульская? — Мне никогда не нравились истеричные бабы, а звонившая явно таковой и являлась, судя по ее тону.

— Я вас слушаю, — стараясь не сорваться сразу и не послать даму подальше, проговорила я.

— Ваш телефон мне дал Нугзар Чипиани.

Так, а вот это уже интересно. Нугзар был предпоследним любовником моей маменьки, относился ко мне с большим уважением и считал хорошим специалистом, даже обращался несколько раз по своим делам, связанным с недвижимостью, и я успешно представляла его в судах разных инстанций. Поскольку истеричка звонит по рекомендации Чипиани, я не смогу ей отказать.

— Понятно. В чем суть проблемы?

— Я не могу по телефону… Мы не могли бы встретиться?

Я перевела взгляд на открытый ежедневник и с тоской увидела, что именно сегодня вечер мой совершенно свободен. Карма…

— Я заканчиваю работу сегодня около шести. Если вам удобно, мы можем встретиться в центре.

— Я как раз успею добраться, живу в «Снежинке», дорога много времени отнимет. — Голос женщины стал чуть спокойнее, было очевидно, что мое согласие повлияло благотворно.

— Хорошо. Тогда я буду ждать вас в «Боско-кафе» в ГУМе.

— Ой нет, только не там, — снова занервничала собеседница. — Там слишком многолюдно…

«Пришибленная какая-то», — подумала я и терпеливо предложила:

— Назначьте место сами, мне все равно.

— Ресторан «Годунов» вас устроит?

«Однако… Непростая дама, ресторан-то не из дешевых». — Мне вдруг стало скучно. Предстоящая беседа виделась ясно, как на ладони: богатая мадам застала супруга в постели с молодкой, хочет развода и мечтает оставить своего неверного без штанов. Или, как вариант, он решил поменять ее на «более современную модель с полным тюнингом», как называл такие дела мой помощник Димочка Кукушкин. Я никогда не занималась бракоразводными процессами, это совершенно не мое ни по профилю деятельности, ни по жизни и убеждениям, именно потому-то в свое время я и взяла к себе этого напыщенного, вечно разряженного, как павлин, парня. И не прогадала. За яркими костюмами и подчеркнуто эпатажным поведением скрывался умный, хитрый и изворотливый юрист, способный выиграть практически любой подобный процесс.

Но все-таки я стараюсь не связываться с рублевскими дамочками, искренне ненавижу такие дела и берусь за них только по знакомству. И здесь, как назло, именно этот вариант — протекция Нугзара. Конечно, заниматься всем будет Димочка, а я только в суде появлюсь «для веса»…

Если бы я только могла себе представить в тот момент, как сильно ошиблась в своих догадках и в какую историю втянет меня маменькин экс-любовник…

Но, так или иначе, я согласилась скоротать вечер в «Годунове» в компании незнакомой, но уже мало приятной мне дамочки. Дома все равно никто не ждал — Светик уехал на гастроли в Вену и вернуться должен был только завтра к вечеру.

В «Годунове» было малолюдно, несмотря на вечер, — цены тут кусались. Я сбросила шубу на руки гардеробщику, и тут же ко мне подошел вежливый и какой-то прилизанный метрдотель:

— Добрый вечер. У вас заказан столик? Или вас ожидают?

Как же я не люблю эти столичные понты: зал пустой, а он про заказ столика спрашивает! Да я голову дам на отсечение: за все время, что я здесь просижу, даже половина зала не заполнится посетителями.

— Меня ждут.

— Тогда вы, должно быть, госпожа Жигульская?

— Должно быть.

— Пройдемте со мной, я провожу.

Не скажу, что считаю себя русофобом, нет, это совершенно не так, однако интерьер «Годунова» сделал все, чтобы заставить меня сомневаться в этом. Такого изобилия «хохломы», позолоты и купеческой показухи я не видела даже в американском кино о русской жизни.

Потенциальная клиентка ожидала меня в VIP-зале — огромной комнате, посреди которой красовался круглый стол персон на двенадцать. За ним, сжавшись в большом кресле-троне как мышка, сидела молодая белокурая женщина примерно моих лет, одетая в черное платье. К моему удивлению, на ней не оказалось ни единого украшения, кроме обручального кольца, надетого почему-то на левую руку. Нетерпеливо кивнув мэтру, чтобы вышел, она предложила мне сесть. Я расположилась напротив, хотя размеры стола явно не располагали к такой рассадке для беседы — придется орать. Женщина тоже, видимо, подумала об этом, а потому пересела ко мне, прихватив свой бокал, наполненный какой-то коричневой жидкостью.

— Меня зовут Анастасия Потемкина. Я… вдова Игоря Потемкина… — Она отхлебнула глоток и поморщилась.

«Опа, — подумала я, — а тут дело-то явно не в разводе».

Игорь Потемкин, фактический владелец крупного коттеджного поселка «Снежинка» недалеко от МКАД, скончался года полтора назад. Это событие освещалось широко — ну еще бы! И кажется, как раз Нугзар рассказывал мне что-то о нем и его бизнесе. Ну, точно — дружили они, что ли…

«Снежинка» представляла собой автономную структуру, недвижимость в которой в основном принадлежала иностранцам. Часть из них имела там собственные дома, а часть — арендовала самостоятельно либо через фирму-работодателя, коих сейчас в столице немало. Насколько я слышала, аренда там доходила до двухсот пятидесяти тысяч долларов в месяц, хотя были и относительно дешевые домики — тысяч по десять. Кроме того, «Снежинка» постоянно расширялась, строительные работы велись активно, а число желающих приобрести или хотя бы арендовать там жилье неуклонно возрастало. Жилой комплекс имел свою инфраструктуру — от школ, детских садов и ресторанов до отдельного поселка, где проживал обслуживающий персонал, — «Снежинка-2». В общем, сидящая передо мной вдова Потемкина могла претендовать на звание богатейшей женщины страны — точно. А может, и не только… Интересно, о чем может идти речь?

— Я вас слушаю.

— У меня серьезные проблемы, — облизывая губы, прошептала Анастасия, пугливо посматривая на дверь, которую закрыл за собой метрдотель.

— Вы кого-то боитесь?

— Я боюсь всех, — призналась она тем же шепотом. — Дело в том, что у меня дочь… ей десять лет, это третий ребенок Игоря. Есть еще два сына от первого брака, Алик и Юра…

— Я так понимаю, они уже не дети? — Я смутно помнила, что Игорю Потемкину на момент смерти было хорошо за шестьдесят.

— Нет конечно… Алику тридцать два, а Юре двадцать восемь…

— Насколько я могу догадываться, вопрос в наследстве?

— Нет. Мы ничего не делим между собой, у нас прекрасные отношения, вы не подумайте, — зачастила Анастасия, словно боясь, что я уличу ее во вранье. Но почему-то мне ее слова враньем не показались. — Игорь всегда хотел, чтобы мы были одной семьей, ему нравилось, когда его окружали родные люди. Мы ничего не делим, — подчеркнула она еще раз. — Дело в другом… Мне угрожают, понимаете?

— Понимаю. Но адвокат-то вам зачем? Я же не смогу обеспечить вам охрану.

— Речь не о том… От меня требуют продать нашу часть акций — мою и Аленину, понимаете?

Я не понимала. Какой смысл выкупить часть акций, когда другая все равно принадлежит сыновьям?

— А вашим пасынкам такое предложение тоже поступало?

— Насколько я знаю, нет.

Еще интереснее. Или мальчики в доле? Я не стала задавать этот вопрос, но не скрою: дело меня интересовало. Только вот каков будет мой гешефт? Не надеется же эта дамочка, что я буду работать из альтруизма?

— Я не могу уяснить сути вашей проблемы и места, которое мне отведено во всей этой истории.

— Варвара Валерьевна, мне рекомендовали вас как отличного адвоката, я хочу, чтобы вы представляли мои интересы. Любые. Словом, я предлагаю вам стать моим семейным адвокатом, — выпалила Анастасия и залпом допила напиток.

— А что случилось с семейным адвокатом господина Потемкина? Ведь он, как я понимаю, имеется?

— Я… я не доверяю ему… — запинаясь, проговорила она и нажала кнопку вызова официанта.

Когда тот вошел, Анастасия вдруг совершенно изменилась и, даже не интересуясь, слышат ли ее, сказала:

— Две порции блинов с икрой, два фирменных салата… вы едите рыбу, Варвара Валерьевна? — Получив утвердительный ответ, она продолжила: — Стерлядь на пару… Вы за рулем?

Это снова относилось ко мне, и я ответила:

— Нет, у меня водитель.

— Отлично. Водка, коньяк, виски, вино?

— Коньяк.

— Значит, четыреста коньяка. Все.

Такая разительная перемена настроения и манеры вести себя слегка сбила меня с толку. Только что за закрытой дверью сидела испуганная мышка, говорящая шепотом, и вдруг на смену ей явилась уверенная в себе, избалованная деньгами светская львица, совершенно не заботящаяся о стоимости заказываемых блюд и напитков. Нет, я-то могу позволить себе ужин в этом отнюдь не дешевом месте, но каково пришлось бы кому-то, кто зарабатывает не так, как я? Словно поймав мою мысль, Анастасия сказала:

— Ужин оплачиваю я. В конце концов, это я вас сюда притащила.

— Дело не в счете.

— Вас интересует гонорар?

— Разумеется.

Анастасия вынула из клатча зажигалку и сигареты, закурила и сказала:

— Скажу вам честно: больших денег у меня на руках нет. Ну, то есть я получаю некую сумму на мои и Аленины расходы, но все остальное вложено в дело. И вам в качестве гонорара я предлагаю следующее. Вы — женщина обеспеченная, я это точно знаю. Сбережения у вас имеются, и приличные. Я предлагаю вам вложить деньги в акции «Снежинки» в счет части пакета акций. Чужих обычно не подпускают, но раз вы становитесь моим адвокатом… Как только все уляжется, вы получите свои акции и сможете распорядиться ими как угодно — сохранить, продать кому-то из нас, как захотите.

Ее серые глаза буравили мое лицо, и я вдруг подумала, что эта дамочка не так проста и напуганна, как хочет казаться. Нанять адвоката, чтобы грызся за ее наследство с туманной перспективой получить часть пакета акций, — умно придумано. Уж не Нугзар ли ей это присоветовал? Иначе откуда она узнала про мое финансовое положение?

— Я должна все обдумать. Дайте мне три дня.

Вдова согласно кивнула, и мы принялись за блины, которые как раз принес официант.

Дальнейшие разговоры касались разных мелочей: Анастасия рассказывала мне о пасынках, о том, кто и как сейчас управляет компанией, о том, как два месяца назад появились люди, предложившие ей сделку. О том, что именно семейный адвокат Потемкина пришел к ней с этим предложением, не «засветив», таким образом, своих заказчиков. Вот этот момент мне не понравился — похоже, Анастасия права и адвокат тоже в доле. Он же явно видел завещание и знает, кому и сколько оставил Потемкин. Судя по всему, доля Анастасии и ее дочери превышает таковые у сыновей, потому что пришли именно к ней, а не к ним. То есть контрольный пакет — у вдовы.

— А как давно вы общались с пасынками? — вдруг спросила я, и Анастасия, отложив столовый прибор, пробормотала:

— С Юрой месяца полтора назад, а с Аликом… давно…

— Давно — как? — не отставала я, потому что в ее замешательстве мне почудилась какая-то недосказанность.

— Он… он уже три месяца лечится от алкоголизма… Мы практически не навещаем его, врачи запретили…

Бинго. Все понятно. Алик у нас — безвольный алкаш, с таким проще простого: он подмахнет за бутылку любые бумаги. Если уже не подмахнул. Хотя госпитализация в клинику — умный ход со стороны семьи, это исключает любые контакты с кем бы то ни было.

— Мне нужно знать, где именно он лечится.

— Об этом я расскажу только в том случае, если вы согласитесь представлять мои интересы. Тогда я отдам соответствующее распоряжение врачу, и вы сможете даже поговорить с Аликом, если будет нужно, — твердо заявила вдова, и я поняла, что настаивать бесполезно.

Мы закончили ужинать и распрощались — Анастасия сказала, что будет ждать своего водителя здесь, в ресторане, а я направилась к припаркованной машине. Мой Сергей читал газету, но каким-то образом ухитрился заметить, что я приближаюсь к машине, быстро выскочил и открыл дверь:

— Вы домой, Варвара Валерьевна?

— Да, поехали. Устала я что-то, — устраиваясь на заднем сиденье и небрежно бросая рядом портфель с бумагами, пожаловалась я.

— Святослав Георгиевич звонил, — усаживаясь за руль, сообщил Сергей.

— Что хотел?

— Интересовался, где вы и когда будете. Он ждет вас дома.

— А он не сказал, с чего вдруг явился из Вены на сутки раньше? — поинтересовалась я, крайне удивленная таким пассажем: почему это мой Светик звонит водителю и задает тому вопросы, которые не следует задавать обслуживающему персоналу?

— Нет, не сказал. Да я бы его встретил, если что.

«И это тоже странно. Вернулся раньше времени, прервал гастроли, не позвонил, чтобы встретили, зато интересуется, где я и с кем. Несвежих «Захеров» откушал?»

Муж был неуемным сладкоежкой, в любой стране мира находил фирменное лакомство и давал себе волю, хотя на его месте я бы задумалась об абонементе в спортзал — с годами у Светика начало расти брюшко. Я уже как-то намекала ему, что совсем рядом с нашим жилым комплексом находится приличный фитнес-центр, но муж пропустил это мимо ушей, приняв за мои обычные придирки. Я не знаю, в какой момент начала разговаривать со Светиком свысока, насмешливо и даже с пренебрежением. Он ни разу не выказал недовольства, наверное, поэтому подобная манера разговора прекрасно прижилась в нашей семье.

— Татарка стоит опять, — пробурчал Сергей, выворачивая на Большую Татарскую.

До дома оставалась сотня-другая метров, а пробка растянулась на всю улицу. Можно было, конечно, выйти и добраться пешком, но бедолага-водитель все равно вынужден будет доехать до комплекса, чтобы поставить машину в гараж и забрать там свою. Так что я решила не напрягаться. Да и время, проведенное в пробке, гарантированно сократит мое общение с неожиданно вернувшимся супругом.

В подземном гараже мы оказались только через тридцать минут, я попрощалась с Сергеем, обозначила час, к которому он мне будет нужен завтра, и пошла к лифту. От выпитого коньяка меня разморило, да еще и духота в машине, и пробка — словом, желание было только одно: скинуть с себя одежду, забраться в ванную и полежать минут тридцать в тишине.

Открыв дверь ключом, я с удивлением обнаружила полумрак в квартире, запах горящих свечей и тихую музыку, доносившуюся из гостиной.

«Ну, только романтики мне не хватало! Что за глупая привычка?»

Раздражение охватило меня: я устала, хотела лечь пораньше, а теперь придется сидеть в кресле, пить вино под скрипичную музыку и делать вид, что я до безумия рада этим дурацким свечкам. Не могу больше, вот честно — нету сил.

Светик вышел в коридор сияющий, с улыбкой на лице:

— Варенька… что ж так долго?

— Я работаю, если ты не знал. — Кипевшее во мне раздражение уже не желало сидеть внутри и рвалось наружу.

Светик обескураженно умолк и подал мне домашние тапочки — после целого дня на каблуках у меня отекали и очень болели ноги. Я переобулась, забросила на ходу портфель в свой кабинет и пошла в ванную, краем глаза отметив, что в гостиной накрыт стол: бутылка красного вина, фрукты, коробка шоколадных конфет и — ну а как же! — привезенный из Вены «Захер».

— А… ты в ванную? — растерянно спросил муж, наблюдая за тем, как я сбрасываю вещи и включаю воду.

— Да. У меня был трудный день. Сейчас полежу в ванне и лягу спать. Завтра процесс. Извини, что не смогу провести с тобой романтический вечер — правда, Светик, нет никаких сил. Извини.

Он как-то обмяк, ссутулился, стал меньше ростом и пробормотал:

— Да-да, конечно… ты отдыхай…

Я улеглась в воду и закрыла глаза. В голове все еще вертелся разговор с Анастасией. Я чувствовала, что в этом деле слишком много неясностей, слишком много недомолвок. Но если рассматривать перспективу, то деньги светят очень большие. Такие, что смогу позволить себе несколько лет кататься по Европе и вообще ни о чем не думать. Надо, конечно, с кем-то еще поговорить, чтобы окончательно утвердиться во мнении. Но с кем? Только с дядюшкой. Он, конечно, жук хороший, но совет дельный даст всегда. Я не раз обращалась к нему с разными вопросами и никогда не оставалась неуслышанной или непонятой, дядя Витя находил для меня и время, и нужное слово, а однажды — даже трех крепких ребят с бейсбольными битами.

Через полчаса, когда вода в ванне сделалась совсем холодной, я лениво выбралась на мягкий белый коврик, потянулась за халатом, висевшим на крючке, и вдруг замерла. Только сейчас до меня дошло, к чему был весь этот романтический набор в гостиной и почему Светик вернулся с гастролей на сутки раньше. Сегодня — день его рождения…

Как писали мои любимые советские сатирики, «такого позора Остап не испытывал давно». Как, ну как я могла забыть?! Боже мой, какая же я свинья…

Закутавшись в халат, я на цыпочках прошла в гостиную — свечи уже были потушены, торт накрыт прозрачной крышкой-куполом, в бутылку вина вставлена пробка в виде рыбки. Светик ушел в спальню.

Чувство вины охватило меня, и я, взяв из вазы апельсин, подошла к большому буфету, в верхнем ящике которого — я точно знала — хранилась пачка тонких свечей. Проделав ножом отверстие в апельсине, я вставила туда свечу, зажгла ее и двинулась в спальню. Муж лежал в темноте, закинув за голову руки с длинными идеальными пальцами. Я присела на край кровати, держа в руке импровизированный «торт», и виновато проговорила:

— Светик, ну, прости… заработалась совсем… С днем рождения тебя, родной мой.

Свободной рукой я с усилием вытащила его руку, вложила в нее апельсин со свечой и попросила:

— Загадай желание.

Светик грустно посмотрел на меня, задул свечу и проговорил:

— Мое желание никогда не исполняется, в какое бы время я его ни загадывал — в Новый год или в день рождения. К сожалению, есть вещи, неподвластные ни мне, ни кому-то свыше.

— И что же такое удивительное ты загадываешь всякий раз? — Я задала этот вопрос скорее по инерции, чем на самом деле желая услышать ответ, потому что боялась его услышать. Боялась, что Светик заговорит о детях, а этого я сегодня уже не вынесу.

Но он меня удивил.

— Я прошу у бога, чтобы он подарил тебе хоть каплю любви ко мне. Одну каплю, один миг, один час — но настоящей, искренней любви. — Сказав это, Светик вернул мне апельсин и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Я еще посидела около него, чувствуя, как горит лицо, потом поднялась и вышла, выбросила апельсин в мусорное ведро в кухне и заперлась в кабинете. Ночевать сегодня мне тоже придется здесь — я просто физически не смогу вернуться в спальню и лечь под одно одеяло с обиженным и несчастным Светиком, который, оказывается, все прекрасно понимает. Меня смущало только одно: разве, женясь на мне, он не знал, что я не люблю его? Разве я хоть единожды дала ему какой-то намек? Нет, напротив — даже моя бабушка отговаривала его от женитьбы, мотивируя это моим несносным характером и тотальным бесчувствием.

— Она никого не любит, Святослав, — услышала я однажды разговор между бабушкой и будущим мужем, — поверьте, вы не станете исключением. У Вари просто нет органа, отвечающего за чувства. У нее вместо мозга — Конституция и Уголовный кодекс, а вместо сердца — кассовый аппарат. Поверьте, она моя внучка, я ее очень люблю, но я вижу, что Варя сделает вас несчастным.

В ответ на эту тираду Светик только усмехнулся:

— Тамара Борисовна, я сторонник теории, согласно которой при помощи любви и ласки, а также постоянного внимания и нежности можно приручить даже дикое животное. Так что же говорить об умном, интеллигентном человеке с воспитанием, подобным Вариному? Любовь можно развить так же, как развивают и вырабатывают вкус к хорошей музыке. Я уверен, что со временем она полюбит меня пусть не так же сильно, но в меру своих возможностей. У нас все будет хорошо.

— Нет у нее никаких возможностей, — вздохнула бабушка. — Я не могу запретить вам, Святослав, не могу отговорить, вы взрослый человек. Возможно, все будет именно так, как вы сказали. И я первая буду рада этому. Однако не обольщайтесь.

Бабушка оказалась совершенно права. Никакого чуда не произошло. Потому что женщина, которой однажды сделали больно, уже никогда никому не доверится. Только бедный Светик этого не знал.

Утром муж поднялся рано, как обычно, сварил кофе и овсянку, приготовил мне свежевыжатый сок из моркови и яблок, принес все это в кабинет, предварительно постучав и спросив, проснулась ли я. Как ни в чем не бывало. Мне порой начинало казаться, что Светик либо хороший актер, либо просто дурак: ну как можно делать вид, что ничего страшного не произошло, когда накануне жена забывает о твоем дне рождения? А ты встаешь, хотя тебе никуда не нужно, у тебя законный выходной после поездки, чистишь морковь и яблоки, варишь кашу, добавляешь в кофе специи… Зачем ему это? Или он действительно так меня любит? Не испытывая ответного чувства, я не особенно в это верила. Мама моя, еще когда жила здесь, в России, всякий раз закатывала глаза и произносила:

— Откуда у тебя этот ужасный, неизбывный, непробиваемый цинизм?

Откуда-откуда… Хороший был учитель в свое время.

Светик опустил поднос на выдвижной валик кожаного дивана:

— Ты поела бы, Варюша, пока горячее.

— Да, спасибо, — я села, натянув одеяло до груди и поджав колени, — ты сегодня дома будешь?

— Да, хочу полежать с книжкой. Надо бы в театр, конечно, съездить, но как-то не тянет, сил нет.

— Как гастроли? — беря ложку, поинтересовалась я, понимая, что должна, просто обязана после вчерашнего об этом спросить.

— Аншлаги. Принимали хорошо, публика очень благодарная. Молодых много, как ни странно.

— Ну почему странно? Сейчас оркестровая музыка на подъеме — в нашу консерваторию с наскока и не попадешь, — заметила я, дуя на горячую кашу.

— Откуда ты-то об этом знаешь? — вдруг не сдержался Светик, и я от удивления чуть не подавилась овсянкой. — Когда ты в последний раз была в консерватории? Курсе на третьем? Ну, еще бы — там судебных процессов-то не показывают!

Я молча смотрела на так неожиданно взбрыкнувшего мужа в упор, не отводя взгляда, и Светик снова обмяк, сделался самим собой и забормотал:

— Варенька, прости меня… не знаю, что накатило… устал, видимо… Я не хотел тебя обидеть — когда тебе в самом деле в консерваторию ходить? Ты же столько работаешь…

— Ну, раз тебя так беспокоит мой культурный уровень, то сделай милость — купи на вечер билеты, и сходим, — холодно сказала я, отодвигая тарелку с кашей. — А то действительно позор: жена выдающегося дирижера, а в консерватории сто лет не была. Вдруг на каком-то приеме обнаружу полное незнание предмета, а? Краснеть ведь будешь!

Монолог этот был совершенно в моем стиле — вроде как согласилась, предложила вечер вместе провести, но при этом все равно нашла, за какое место укусить: Светик отлично знал, что моей эрудиции и заложенных бабушкой знаний вполне хватало на то, чтобы в его музыкальной тусовке не выглядеть человеком из другого мира. Светик намек понял сразу, вспыхнул до корней волос:

— Варя… не нужно, я же все понимаю!

— Нет, отчего же. Я, может, хочу.

— Но ведь ты балет больше любишь…

— Ну, так подсуетись, у тебя же есть связи?

Светик поднялся, забрал тарелку с остатками остывшей овсянки и вышел. Я допила сок и кофе, потянулась и бросила взгляд на большие напольные часы: была половина девятого, если я хотела поговорить с дядюшкой до выходных, то следовало поторопиться — в два часа дня мне нужно быть в суде.

В душе под упругими струями я пела. Слава богу, что ванная у нас в квартире расположена очень далеко от гостиной и кабинета Светика, иначе он сошел бы с ума — слухом я не обладала. Выйдя же из душа, я обнаружила в кухне сияющего Светика:

— Все, Варенька, в семь часов «Драгоценности» в Большом, партер, пятый ряд, места с краю, — объявил он тоном победителя.

Пришлось поцеловать супруга в щеку за проявленную смекалку и оборотистость: достать билеты на приличные места в Большой театр в день спектакля даже за большие деньги было непросто.

Дяде Вите я позвонила из машины, надеясь застать его врасплох и вырвать разрешение заехать. Офис его конторы располагался на Якиманской набережной, не особенно по дороге, но ничего, Сережа как-нибудь покрутится.

— Варька? Ты чего это с утра? — зарокотал в трубку дядя. — Проблемы?

— Нет, разговор есть серьезный. Можешь уделить мне полчаса?

— Вот же… В кои-то веки хотел позавтракать, — с досадой произнес дядюшка.

И я мгновенно сообразила:

— А давай позавтракаем. Ты в офисе?

— Нет еще.

— Тогда давай на Ордынку, в «Островский»? Там неплохо.

Он подумал пару секунд и согласился.

— Сережа, планы меняются, мы на Ордынку.

— Хорошо, что вовремя сказали, — хмыкнул водитель, меняя курс.

— Мне надо с дядей встретиться, а ты заодно тоже позавтракаешь.

— Да я вроде как сыт.

— «Вроде как» не считается, — решительно отрезала я. — Сядешь и поешь как следует — я не знаю, когда отпущу тебя сегодня.

Мой дядя с годами не утратил внешней респектабельности — огромный, с седой гривой, холеный и дорого одетый, он привлекал к себе внимание. А его рокочущий голос был слышен отовсюду. Поэтому мне не пришлось озираться в «Островском», чтобы найти его. Дядюшка восседал за центральным столом и в тот момент, когда я появилась, как раз делал заказ.

— Ты собираешься провести тут полдня? — иронично спросила я, усаживаясь за стол. — Как можно столько заказывать на завтрак?

— Ты же знаешь, я люблю хорошо поесть, — хохотнул он.

Его любовь к еде в нашей семье всегда была поводом для шуток и подтруниваний. Правда, при этом дядя оставался в хорошей форме и даже брюшком не обзавелся с возрастом, наоборот, — оставался подтянутым и спортивным. Он любил теннис и много времени проводил на кортах, даже меня в свое время пытался приучить, но я оказалась для этого слишком ленива.

— Так я слушаю тебя, — напомнил дядюшка, жестом отпуская официанта.

— Ты когда-нибудь слышал об Игоре Потемкине?

— Разумеется. Но он, насколько я помню, умер?!

— Да, было дело.

— Тогда почему ты интересуешься его персоной?

Я крутила в руках солонку и подбирала слова. Мне вдруг показалось, что стоит не открывать все карты, а постараться выудить из дяди совет, не выдавая полной информации.

— Понимаешь… его вдова обратилась ко мне с предложением стать ее адвокатом.

Седые брови дядюшки взметнулись вверх:

— Что за чушь?

Это прозвучало как-то очень уж обидно.

— Почему это? Ты считаешь, что я не гожусь для этого? — спросила я, ожидая утвердительного ответа, но дядя меня удивил:

— Нет, ты-то как раз вполне годишься. Но что случилось с прежним?

— С кем? — не поняла я, и он объяснил:

— С адвокатом Потемкина.

— Это меня не касается. Как ты думаешь, предложение стоит рассматривать?

— Все зависит от величины гонорара, детка. Тебе придется возиться с разной ерундой — от ежемесячных выплат на содержание ребенка до ситуаций с любовниками вдовы.

— А они у нее есть?

Дядя захохотал:

— Варька, тебе скоро сорок, а ты никак не можешь понять: молодая баба с такими деньжищами, как у Потемкиной, автоматически становится мишенью для охотников за чужим золотишком. Поверь: вокруг нее табунами крутятся любители наживы.

— Ты сам меня учил: факты, ничего, кроме фактов, — невозмутимо сказала я. — Представь доказательства, а потом обвиняй женщину. Или ты говоришь гипотетически?

Дядюшка внимательно наблюдал за тем, как официант расставляет перед ним заказанный завтрак, и, казалось, вообще меня не слышал. Едва парень удалился, дядя взял нож и вилку, отрезал порядочный кусок яичницы с беконом и пробормотал:

— Варя-Варя, в кого ж ты такая уродилась… Доказательств у меня пока нет, но если тебе нужно…

Я пожала плечами:

— Мне — не нужно. Это вообще не мое дело. Я хотела совета, но чувствую, что не получу его. Слишком уж ты шовинист, дорогой дядя. — Я поднялась, собираясь уйти, но дядюшкина ручища крепко ухватила ремень моей сумки:

— А ну, сидеть! Куда собралась?

— Я теряю время, а в два мне нужно быть в суде.

— Успеешь! — отрезал он. — Садись.

Пришлось подчиниться. Я вернулась на свое место, с отвращением посмотрела на дядюшкину яичницу и вздохнула.

— Что? Муки выбора? — заметил он. — А ты не думай, Варька. Просто не связывайся. Не лезь — и все. Большие бабки — большие проблемы. Ты женщина, к чему тебе это? Дела вроде неплохо идут, имя есть у тебя, заработки хорошие. А тут… Как бы тебе чего не прилетело рикошетом.

Эта фраза заставила меня насторожиться. Было ощущение, что он неплохо осведомлен о том, что происходит вокруг вдовы Потемкина, а возможно, даже сам как-то в этом участвует. Уж на что на что, а на деньги у дяди всегда был нюх. И это только раззадорило меня. Конечно, пока я не скажу ему ни слова, но Анастасии позвоню непременно и дам согласие работать на ее условиях. Если мой дядя каким-то образом причастен ко всем этим делам, то я точно не прогадаю.

— Я тебя поняла. Собственно, твое мнение — это все, что я хотела услышать, — как можно равнодушнее проговорила я, и дядя удовлетворенно кивнул:

— Да на здоровье! Ты ведь мне не чужая.

Мы поговорили еще о чем-то малозначительном, обсудили приближающийся юбилей бабушки — Тамаре Борисовне исполнялось восемьдесят пять, и дядюшка, хоть и не был ей родней по крови, считал своим долгом отпраздновать событие с размахом. Не знаю почему, но мне всегда казалось, что он испытывает перед бабушкой вину за что-то. Помню, он часто ссорился с мамой, упрекая ту в недостаточном внимании к бабушке. Мамочка, занятая исключительно собственной персоной и карьерой, и мне-то уделяла крохи своего времени, что уж говорить о старой матери! Зато дядюшка, не являясь ей никем, ни разу не забыл поздравить с праздниками, привезти букет любимых цветов или флакон духов, а уж это моя бабушка позволяла только близким людям. Возможно, это происходило потому, что свою мать ни дядя, ни мой отец почти не помнили: когда она умерла, дяде было пять лет, а папа и вовсе только родился. Правда, он-то не относился к матери жены с таким почтением, как его брат, а скорее терпел ее высокомерие, барские замашки и не совсем типичный уклад дома, где вынужден был жить.

Бросив взгляд на часы, я поняла, что нужно выдвигаться, если не хочу опоздать в суд.

— Время вышло? — иронично улыбнулся дядюшка.

— Да, к сожалению.

— Ну, не буду задерживать. Дело, Варька, всегда должно быть на первом месте. Тебе надо было, конечно, парнем родиться — с твоей хваткой далеко пошла бы.

— Мне и так неплохо.

Я чмокнула его в гладко выбритую щеку и попрощалась. Сергей, сидевший за столиком у выхода, мгновенно вскочил и вышел. Краем глаза я увидела оплаченный им счет и вытянула чек из папки. Не хватало еще, чтобы водитель в таком месте рассчитывался за себя. Я не настолько много ему плачу.

— В офис, Варвара Валерьевна? — открывая мне дверь машины, спросил Сергей.

— Да, давай заедем, тут недалеко, и Ордынка вроде движется неплохо.

Всю дорогу до офиса я прокручивала в голове разговор с дядей, и чем дольше я думала об этом, тем сильнее крепла моя уверенность в том, что он знает о «Снежинке» и ее умершем владельце куда больше, чем я. И он как-то слишком уж сильно не хочет, чтобы дело обстояло иначе. Но мне теперь это уже неинтересно. Я должна продумать свои действия и прикинуть, с какой стороны вообще подступиться к этой странной семейке. И главное, попробовать понять, откуда исходит угроза. А попутно выяснить, кто является адвокатом Потемкиных сейчас. Словом, дел хватит. И не забыть бы еще про вечерний балет, а то два прокола подряд перед мужем совсем уж не комильфо.

В офисе, попросив Ниночку принести кофе, я нашла в сумке салфетку с телефоном Анастасии Потемкиной, позвонила ей и сказала всего два слова:

— Я согласна.

– Срочно наведи мне справки про все дела, которыми сейчас занимается Жигульская Варвара Валерьевна.

— Это кто — Щука? Какие справки, и так все известно, она вроде как легальный бизнес ведет, никуда не лезет.

— Не лезла. Не лез-ла, понял? В прошедшем времени. Нынче она — адвокат мадам Потемкиной со всеми отсюда вытекающими, понял? И я хочу знать о ней все. Каждый шаг, каждый разговор по телефону. И главное — как именно Потемкина с ней рассчитываться собралась.

— Ну как-как? Ясное дело — бабками.

— Ой, умный какой! А ты откуда знаешь, что они у нее есть, бабки эти?

— Ну, живет же она с девкой своей на что-то. Ребенка содержать же надо.

— Вот именно — на что-то! И это точно не то бабло, чтобы адвоката нанять, да еще уровня Жигульской.

— Раз наняла, значит, есть бабло.

— Вот и выясни, не брешет ли нам наш приятель-адвокат. С его слов выходит, что налички у мадам едва-едва на жизнь, а тут такой финт.

— Хорошо, выясню.

— А еще лучше — пусть прежний адвокат сам все и узнает. Его косяк, что мадам с крючка срывается, вот пусть пошевелится теперь, а то привык, расслабился.

В предпоследнюю неделю ноября я сидела в своем кабинете и никак не могла заставить себя хотя бы открыть папку с бумагами по очередному процессу.

Светик снова улетел на гастроли, на этот раз куда-то в Азию, я даже не потрудилась уточнить, хотя он, конечно, не раз произнес название страны. Но я уже так привыкла не замечать его и не интересоваться особенно его делами, что, разумеется, не заострила на этом внимания. У меня есть благословенный месяц, когда не нужно будет заставлять себя возвращаться домой, а можно ехать туда с удовольствием, зная, что не придется себя насиловать. Вернуться Светик должен был как раз к бабушкиному юбилею, а через неделю после этого — Новый год. Обычно мы отмечали его у кого-то из друзей — либо у Аннушки, либо у кого-то из коллег Светика. Он любил шумные компании, застолья, разговоры до утра. Мне же каждый раз приходилось уговаривать себя. Если у Аннушки я, по крайней мере, могла уйти в спальню и лечь там, оставив подругу с мужем в гостиной за разговорами и бутылочкой коньяка, то у друзей Светика приходилось делать заинтересованное лицо, улыбаться, быть милой со всеми и поддерживать неинтересные лично мне беседы. С некоторых пор люди стали вызывать у меня отвращение и иной раз даже ненависть. Но я подчинялась необходимости соблюдать определенные правила, а потому безропотно ходила с мужем в гости и на приемы.

Этот Новый год мы собирались отмечать у Аннушки, она грозилась привести очередного кавалера, который, в свою очередь, обещал ей отправить жену и троих детей за границу и провести праздник вместе. Я смутно подозревала, что опять мы будем праздновать втроем, как уже не раз бывало: Аннушкины кавалеры имели свойство растворяться в пространстве непосредственно перед самым празднеством. Скорее всего, нынешнего постигнет та же участь. Не то чтобы я не желала подруге счастья, нет, наоборот. Но оно виделось мне несколько иначе и уж точно не в образе женатого кобеля с тремя довесками.

Так или иначе, до Нового года еще больше месяца, посмотрим, как все пойдет. А пока я буду наслаждаться одиночеством в квартире, а заодно вникну в суть некоторых дел своей новой клиентки.

Я так увлеклась построением планов, что не сразу услышала трель интеркома — секретарша Ниночка сообщила, что ко мне посетитель. С удивлением заглянув в ежедневник, я не обнаружила никаких встреч на этот час, а потому переспросила:

— Вы точно уверены, что я кому-то назначала встречу?

— Нет, Варвара Валерьевна, не назначали. Но господин Мельников очень настаивает.

— Мельников? — еще сильнее удивилась я, не припоминая никого с такой фамилией. — Ну хорошо, пусть войдет, но предупредите, что у него есть всего двадцать минут.

Я села за стол и бросила взгляд на входную дверь. На пороге возник высокий мужчина в сером костюме. Лицо его показалось мне смутно знакомым, смущала только аккуратная эспаньолка. Когда же он, закрыв дверь, двинулся прямо ко мне, внутри все ухнуло вниз. Ко мне приближался Кирилл Мельников. Кира, Кирюша… Моя первая и самая сильная, даже единственная любовь в жизни.

— Ну, здравствуй, Варенька, — произнес он бархатным голосом, и я почувствовала, как закружилась голова и стало ватным все тело.

Он вернулся…

Ощущение странной опасности вдруг охватило меня, я почему-то четко поняла, что с этого момента, вот с этой самой закрытой двери моего кабинета, все пойдет иначе. Мало того — непременно что-то произойдет. Что-то такое, в чем мне придется принимать самое активное участие.

Я постаралась взять себя в руки, придать лицу высокомерное и отстраненное выражение, и это, судя по всему, мне удалось, потому что Мельников остановился и спросил удивленно:

— Ты… не узнаешь меня?

— Узнаю, — как можно равнодушнее откликнулась я, — но даже это не дает вам права, господин Мельников, являться в мой кабинет без предварительно назначенной встречи.

— Варя, Варя, ну к чему официоз? — снова улыбаясь, спросил он и по-хозяйски отодвинул стул, уселся, закинув ногу на ногу. — Я к тебе по старой памяти, а ты…

— Хорошая у вас память, жаль, короткая, — бросила я, стараясь не отводить взгляда. Это давалось мне с трудом — ну почему, почему с годами он не стал ни на йоту некрасивее? Почему не обрюзг, не растолстел, не покрылся морщинами? Почему не обзавелся плешью или пивным животом? Почему он по-прежнему так красив, уверен в себе и нагл от этого? Что он делает в моем кабинете, зачем вернулся в мою жизнь?!

— Я понимаю, Варенька, что очень виноват перед тобой. — Господи, зачем он говорит? Я не могу слышать его бархатного голоса, обволакивающего меня с ног до головы.

— Кирилл Андреевич, я бы очень просила вас не нарушать дистанцию. Я вам не Варенька, мы не на лавке в парке Горького.

Как же я не хотела, чтобы он заметил, каких трудов мне стоит держаться так холодно! Мне настолько тяжело, что я кажусь сама себе грузчиком, в одиночестве разгрузившим фуру цемента. Я не видела его много лет, я считала, что больше никогда не увижу, я уничтожила свою память — и вместе с ней уничтожила сердце, чтобы оно никому не досталось. Я больше никогда и никому не поверю. Я не люблю даже собственного мужа — и только Мельников виноват в этом. А он смеет являться как ни в чем не бывало, улыбается, благоухает отличным парфюмом и выглядит как кинозвезда.

Мои слова, насколько я видела, задели Мельникова. Он выпрямился, принял строгую позу, сложил перед собой на столе руки и официально произнес:

— Хорошо, Варвара Валерьевна, как скажете. Я к вам по официальному поводу. Вы изволили переманить у меня клиента.

— Напомните, какого именно, и, я уверена, мы разрешим это недоразумение.

Кирилл вдруг встал и подошел вплотную ко мне, дернул кресло за подлокотники, и оно послушно выкатилось из-за стола. Нависнув надо мной, как огромный шкаф, Мельников зашипел мне в лицо:

— Ты что?! Не понимаешь, да?! Куда ты полезла, дуреха?

— Убери руки, быстро!

— Варька, я ведь не шучу. Зачем ты полезла в дела «Снежинки»?

Я оттолкнула его и встала, отошла к окну и вцепилась пальцами в подоконник. Закружилась голова, к горлу подкатил противный комок. Не в первый раз за последние несколько недель я получаю предложения отступиться от дел Потемкиной. Сначала дядя, теперь вот вынырнувший откуда-то из глубин прошлого Мельников.

— Варя, послушай, — он подошел ко мне вплотную и теперь практически дышал в макушку, — послушай меня, ты ведь умная девочка. Тебе что, денег мало? Сколько она пообещала тебе? У нее ведь нет ничего, а скоро и того, что сейчас есть, может не стать. Варя, тебе нужно отказаться.

— Мотивируй, — собрав в кулак остатки воли, потребовала я, не оборачиваясь.

— А что тебе непонятно?! Это криминал, Варя. Кри-ми-нал! Тебе это зачем?

— Ты меня не убедил. Я адвокат, если ты забыл, я хочу видеть факты и доказательства. А эмоции и страшилки оставь кому-нибудь другому.

Он внезапно схватил меня, развернул к себе и, сжав за плечи, впился в губы поцелуем. Одна часть меня хотела сопротивляться что есть сил — кусаться, лупить кулаками и пустить в ход каблуки и ногти, а вот другая… Другая растворилась в неожиданном поцелуе — столько силы и нежности одновременно вложил в него Кирилл. Торопливо смахнув на пол со стола все бумаги, он завалил меня на столешницу и улегся сверху. Я перестала соображать, вцепилась пальцами в крепкие мышцы, обтянутые пиджаком и рубашкой. Как же я, оказывается, соскучилась, а главное, неужели я все помню? Помню его запах, каждый вздох, каждое движение, заранее чувствую, что он сейчас сделает. Удивительная штука — женская память… Только бы Нинка не вошла, не хватало мне загубить одним махом свою безупречную в смысле мужчин репутацию… Никогда я не приводила любовников в офис…

— Варька… Варька… — бормотал Мельников, жадно шаря руками по моему телу под блузкой. — Как же я скучал…

Эта фраза вдруг отрезвила меня, освободила от затуманившей мозг страсти. Я вытянулась и уперлась рукой в грудь Кирилла:

— Скучал?!

— Варя… не надо, милая, перестань… — пробормотал он, легко преодолевая сопротивление. — Потом, давай все потом — дела, разговоры… все потом…

Я никогда не встречала мужчины, хоть отдаленно напоминавшего бы мне Мельникова. Всю жизнь я сравнивала своих любовников с ним, и всякий раз это сравнение оказывалось в его пользу. Конечно, это здорово осложняло мою интимную жизнь: активный, жадный и умелый в постели Мельников был неподражаем и недосягаем. Довольствоваться меньшим было противно — как будто ужинать в «Макдоналдсе» вместо «Пушкина», например. Поэтому все мои связи носили характер почти мимолетный. «Для здоровья», как определяла это Аннушка, которой я изредка рассказывала какие-то истории. Светик в постели оказался совершенно несостоятельным и — более того — робким, как подросток. И так было с первого дня. Подозреваю, что я оказалась его первой и единственной женщиной, и, что делать со всем этим, Светик просто не знал. Разумеется, терпеть такое положение вещей я не стала, но и брак разрушать — тоже. Сперва было как-то неудобно перед родней, потом — то некогда, то имидж нарабатывала, а со временем вообще привыкла и поняла, что лучше иметь такого друга, как Светик, чем жить одной. Теперь же, лежа на столе под тяжелым, но таким родным телом Мельникова, я поняла, что годы одиночества закончились. Я ни за что не отпущу его больше, не дам уйти. Он должен, просто обязан компенсировать мне все то время, что я провела без него!

Я не понимала, сколько прошло времени, казалось, что вечность, наверное, так и было. Мы лежали на столе, тесно прижавшись друг к другу боками, и грудь Мельникова вздымалась под расстегнутой рубашкой. Галстук, который он не снял, а только ослабил, болтался где-то за плечом, пиджак валялся на полу, как и мои туфли и стринги. Я чувствовала, что юбка задрана до неприличия, а на блузке, похоже, не хватает пары пуговиц, а мне ведь еще на встречу сегодня. Плевать — под пиджаком не заметят. Да и вообще я ни о чем не хочу думать, кроме одного: вот он, Кирилл. Он есть. А значит, и я тоже теперь есть.

— Ох, Варька… — выдохнул Кирилл, осторожно переворачиваясь так, чтобы видеть мое лицо.

— Зачем ты сделал это? — тихо спросила я, прикусывая губу.

— Обвиняешь? — усмехнулся он в ответ и так посмотрел в глаза, что я снова почувствовала себя той прежней Варей Жигульской, студенткой-первокурсницей юрфака.

— Это нечестно. Ты исчез, пропал — и… и теперь…

— Поправь меня, если я путаю, но ведь это тывыскочила замуж так скоропостижно, как будто на поезд опаздывала.

— А тебе не приходило в голову, почему я вдруг вышла замуж? Или даже не так: кто стал причиной моего замужества?

— Ну, думаю, что вряд ли это был сам виновник, так сказать, торжества… как, бишь, его зовут, мужа твоего? — Кирилл сморщил лоб, словно припоминая имя, хотя я прекрасно понимала, что он ни на секунду не забыл его, как, видимо, не забывал и меня все эти годы.

— Не юродствуй. — Я спустила ноги со стола и встала, пытаясь привести в порядок блузку и юбку, — тебе это не к лицу.

— А ты совершенно не изменилась, Варвара. — Кирилл тоже поднялся и снял с шеи болтавшийся галстук. — Все та же категоричность в высказываниях, все та же прямолинейность. Не тяжело так жить-то, Варюша?

— А ты явился, чтобы облегчить мою жизнь? — Я уже жалела, что поддалась слабости, что уступила ему совершенно без сопротивления, что позволила прикоснуться к себе.

Я, видимо, забыла его или просто не видела, какой он — самодовольный, напыщенный, влюбленный в себя и считающий, что все вокруг тоже должны разделять это чувство. Я идеализировала образ Кирилла, или со временем негативные воспоминания стерлись и остался только красивый фасад. А за ним, оказывается, идет жизнь…

Мельников неторопливо застегивал пуговки на рубашке, снова повязывал галстук и, казалось, отсутствовал. Тело здесь, а душа где-то далеко. И мысли тоже отсутствуют. Эта манера раздражала и притягивала меня еще тогда, в юности. Правда, в то время это казалось загадочным, сейчас же только злило.

Зажужжал интерком, и Ниночка своим мелодичным голоском поинтересовалась, не сварить ли нам с посетителем кофе.

— Нет, спасибо, Нина, не нужно. Подготовьте, пожалуйста, материалы по процессу, я скоро выезжаю.

— В суд? — поинтересовался Мельников, уже успевший привести в порядок свой костюм.

Я не ответила, взяла с вешалки в шкафу пиджак и пошла к большому зеркалу. Да, пиджак отлично скрыл отсутствие пуговиц на блузке, если не забыться и не расстегнуть, то никто и не догадается. Не глядя на Мельникова, я подобрала с пола стринги, не смущаясь, надела их и, одернув юбку, поинтересовалась:

— Ты сказал и сделал все, зачем пришел? Или есть еще какие-то нереализованные планы?

Кирилл несколько секунд ошарашенно молчал, но потом разразился хохотом — так, как раньше, запрокинув голову и прикрыв глаза:

— Ну ты даешь! Я чуть лужу не сделал, ей-богу! Где ты научилась разговаривать таким тоном, что мухи на лету замерзают, а?

Я проигнорировала вопрос и открыла дверь:

— Всего доброго, Кирилл Андреевич.

— Я понял. В следующий раз постараюсь записаться к вам на прием заранее.

— Следующего раза не будет, господин Мельников.

Он направился к выходу из кабинета, и я на секунду потеряла бдительность, решив, что этот раунд остался за мной, однако Кирилл вдруг, уже стоя на пороге, развернулся и поцеловал меня в щеку:

— Берегите себя, госпожа Жигульская.

Я отпрянула назад, как от пощечины. К счастью, секретарша была слишком увлечена пасьянсом и не заметила произошедшего.

Я закрыла дверь и, прислонившись к ней спиной, сползла на пол. Хотелось плакать. Я так и не поняла, откуда на мою голову через столько лет свалился Мельников, но стойкое ощущение, что с сегодняшнего дня все пойдет иначе, не уходило.

— И ведь я даже не помню, с чего он начал разговор, — пробормотала я, обнимая руками колени. — Зачем он приходил, почему именно сейчас?

— Ой, Варвара Валерьевна, а вы чего это дверь заперли? — Ручка дергалась вверх-вниз, Нина из приемной пыталась выйти, но я крепко подперла дверь своим телом и двигаться никуда не желала. — Вам же выезжать скоро, я вот и бумаги все подготовила. С вами все в порядке?

— Да, все нормально. Сварите мне кофе, Нина, покрепче.

Я тяжело поднялась, отряхнула юбку, поправила растрепавшуюся прическу. Нет, нужно взять себя в руки и постараться сосредоточиться на предстоящем процессе, чтобы не подвести клиента. Я не имею права рисковать репутацией и — что уж там — гонораром из-за внезапно появившегося в моем кабинете человека из прошлого.

Вошла Нина с подносом, на котором дымился кофе в белой фарфоровой чашке. Этот набор привез Светик из какой-то поездки, тонкие чашки с почти незаметным ободком позолоты показались мне идеально подходящими к интерьеру кабинета, и я привезла их сюда. Кофе из такого фарфора оказался удивительно вкусным, ничто не могло с ним сравниться. Сейчас почему-то захотелось закурить, хотя от этой привычки я отказалась лет пять назад — просто взяла и бросила, даже не мучилась особенно. Правда, иногда я позволяла себе сигариллу, которые всегда хранились у Нины в столе — так меньше соблазна.

— Ниночка, а можно мне одну? — улыбнулась я, подвигая поднос к себе, и секретарша моментально поняла, о чем речь.

— Одну — можно, — покровительственным тоном ответила она и, покачивая бедрами, выплыла из кабинета.

Мне нравилась Нина — легкая, умная, воспитанная. Со временем я собиралась сделать ее помощником, а дальше, если покажет себя как следует, подумать и о партнерстве. На нее можно было положиться, Нина умела обращаться с документами, ни разу ни одна бумажка у нее не потерялась и не попала не на свое место. До нее работала Катя — и вот это время я вспоминать вообще не люблю. За три месяца она ухитрилась устроить в документах такой бардак, что пришедшая ей на смену Нина вынуждена была провести в офисе немало вечеров, чтобы все разобрать.

С наслаждением выкурив сигариллу и выпив кофе, я почувствовала себя намного лучше. Бросив взгляд на часы, поняла, что нужно выезжать, иначе опоздаю, и нажала кнопку интеркома:

— Нина, позвоните Сергею, я выхожу.

— Хорошо. Звонил Святослав Георгиевич, сказал, что ваш телефон не отвечает. Он вернулся, просил передать, что взял билеты на балет на сегодня.

— Вернулся? — переспросила я.

— Да, сказал, что какие-то неувязки с контрактом. Так я звоню Сергею?

— Да, звоните.

Странное возвращение Светика заставило меня задуматься. Второй раз за довольно короткий промежуток времени он вот так прерывает гастроли и является домой в неподходящее время. Нужно поговорить с его концертным директором Ирой, что-то здесь не так.

Когда я одевалась и меняла туфли на сапоги, Нина с озабоченным лицом вошла в кабинет:

— Варвара Валерьевна, а Сергей трубку не берет. Несколько раз набирала — гудок есть, а никто не отвечает.

— Может, курит?

— Ну, не столько же времени! И где телефон у него? В машине, что ли, бросил?

Это было странно: трубку Сергей всегда носил в кармане, чтобы быть на связи в любой момент.

— Ладно, пойду. Может, просто звонка не слышит.

Первое, что я увидела, подходя к парковке, — это оцепление. Мою машину обступили люди в форме, двери открыты настежь, кругом суета. Что за ерунда?

— Минуточку, мадам, — преградил мне дорогу толстый полицейский с красным носом, — туда нельзя.

— Что происходит? Это моя машина.

— Ах, ваша? Погодите-ка… — Он повернулся и крикнул: — Андрей Васильич, тут хозяйка объявилась, пускать?

От толпы отделился высокий человек в форме, подошел и сунул мне «корочку»:

— Майор Зеленый. Ваша машина?

— Моя. В чем дело?

— Документы попрошу.

— Документы у водителя, я сама за рулем не езжу.

— Ваши документы, — поморщился он, и я вдруг разозлилась.

Что за манеру взяли наши правоохранители общаться с людьми так, словно они все априори преступники?

— Моя фамилия Жигульская, я адвокат. — Я сунула ему паспорт и адвокатское удостоверение и с удовольствием наблюдала, как меняется выражение его лица. — Теперь, надеюсь, вы объясните мне, в чем дело?

— Дело, Варвара Валерьевна, в том, что в вашей машине обнаружен труп гражданина Топоркова Сергея Михайловича, одна тысяча девятьсот семьдесят седьмого года рождения, — со вздохом ответил майор. — Вы знали данного гражданина?

Я оторопела. Как — труп?! С чего?! Почему Сергей, как вообще…

— Погодите… я не совсем понимаю…

— Ну что тут непонятного? На водительском месте вашей машины труп. Вы знали гражданина Топоркова?

— Конечно… это мой водитель, он возит меня уже пять лет. Но я не понимаю…

— А нечего понимать. Мертв ваш водитель. Задушен, предположительно удавкой.

— Удавкой? — переспросила я. — Это значит, что кто-то сел в машину на заднее сиденье?

— Правильно, — кивнул Зеленый, — и этот «кто-то» не вызвал у него подозрений.

— Из чего это следует?

— Ну вы же не маленькая! А как иначе подобраться к человеку, который сидит в машине?

Я бы с удовольствием подискутировала на эту тему, но мне нужно было как-то попасть в суд, и сделать это по возможности скорее. Гибель водителя не будет служить мотивом для переноса слушаний, как бы жестоко это ни звучало. Сергея безумно жаль, но теперь это уже неважно — он мертв, а мне нужно жить дальше.

Я попыталась, как могла, объяснить это майору. Пришлось даже взглянуть на труп водителя. Сергей сидел на своем месте, неестественно запрокинув назад голову, и на шее в расстегнутом воротнике кожаной куртки виднелась багровая полоса. Меня затошнило, закружилась голова, и я, качнувшись, ухватилась за стоявшего рядом майора. Он поддержал меня за плечи, иначе я мешком свалилась бы в снежно-грязевую кашу на тротуаре.

— Ладно, с вами все ясно. Если будете нужны, вызовем, — буркнул он. — Селиванов, проводи даму. — И рядом со мной тут же возник молоденький полицейский, на чью руку я оперлась, чтобы дойти до здания.

Я вернулась в офис, чем удивила Нину, которая считала, что я уже подъезжаю к зданию суда:

— Ой, Варвара Валерьевна, а вы чего это вернулись? Забыли что-то?

И только сейчас, в теплом кабинете, меня покинули силы, а произошедшее предстало во всей красе: убитый в моей машине Сергей, с которым я рассталась несколько часов назад. Недавно он был, мы завтракали в небольшой кофейне — и вот его уже везут в морг в черном пластиковом мешке.

— Нет… не забыла… — Я буквально упала на диванчик, распахнула шубу и расстегнула воротник блузки — стало нечем дышать. — Сергея убили… вызови Дмитрия срочно, пусть едет в суд вместо меня. И позвони Артему Анатольевичу, предупреди, что вместо меня приедет Дмитрий… — выговорила я, с трудом ворочая языком.

Нина слушала, прикрыв рот ладонью, и часто кивала головой:

— Да-да, конечно… я сейчас… вам, может, валерьянки?

— Коньяк лучше…

Осторожно, как с больного ребенка, Нина сняла с меня шубу, принесла бокал, в котором на дне плескался коньяк, и взялась за телефон. Наверняка клиент сейчас разозлится, но я внезапно поняла, что не смогу никуда ехать, не смогу ничего говорить и толку от меня никакого не будет. А Димочка в курсе, он сумеет представить интересы клиента не хуже меня.

Я на какое-то время выпала из окружающей реальности, ничего не слышала и не видела. Три больших глотка коньяка дали о себе знать — в голове закружилось, зашумело, руки и ноги сделались горячими и ватными. Сейчас бы прилечь, закрыть глаза… а когда я проснусь, окажется, что ничего не случилось, и Сергей жив, и в суд я сама еду… Если бы…

— Варвара Валерьевна, я мужу вашему позвонила, он уже едет, — вплыл откуда-то голос Ниночки, — сейчас домой вас заберет, поспите…

Я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь, — оказывается, на самом деле уснула, чем испугала секретаршу.

— Вы вся бледная сделались, а руки ледяные просто, — рассказывала она, присев на край диванчика. Надо же, а я не почувствовала прикосновений. — Я с вас сапоги сняла, уложила, а вы даже не проснулись.

Я перевела взгляд на ноги — они были укрыты шубой, а сапоги действительно лежали на полу возле ножки дивана. Ничего себе, как на меня подействовало это происшествие… Совсем нервы ни к черту, так не годится. Еще и Светик приедет… и театр вечером…

Муж ворвался в офис в расстегнутой дубленке, взмыленный и напуганный одновременно:

— Варенька! Что случилось, что тут за ужасы?

Я уже окончательно пришла в себя, хотя по-прежнему полулежала на диване, укрытая шубой. Нина что-то печатала, изредка бросая в мою сторону осторожные внимательные взгляды — видимо, боялась, что работодательница ненароком отдаст концы. Но мне на самом деле стало немного лучше, только в ушах по-прежнему шумело от коньяка. Я крайне редко пила крепкие напитки, и сегодня случай был исключительный.

Светик сел рядом со мной, взял за руки и с тревогой заглянул в глаза:

— Варенька, с тобой все в порядке? Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, чем Сергей, если ты об этом. — Муж раздражал меня своими вопросами, и, хотя я понимала, что он не виноват, справиться с собой не могла. — Что ты дурацкие вопросы задаешь? — И осеклась, вспомнив о замершей у компьютера секретарше. — Поедем домой, там все расскажу.

Светик засуетился, помог мне обуться, подал шубу. Я видела, что от него не укрылось отсутствие пуговиц на блузке под расстегнутым пиджаком, но знала, что он никогда не опустится до расспросов и подозрений — просто потому, что побоится услышать правду. Он никогда не хотел ее знать, хотя, подозреваю, всегда чувствовал, что я изменяю ему. Но он предпочитал много лет закрывать на это глаза, чтобы не потерять меня насовсем, окончательно. Мой муж вел себя со мной как с блудливой уличной кошкой, хотя никогда вслух не признавался: он меня любил, жалел, грел и кормил, а еще радовался, когда домой приползала. Могла бы этого не делать, и Светик знал об этом не хуже меня.

Уже в машине, устроившись на заднем сиденье, я с сожалением спросила:

— А как же билеты, Светик? Ведь балет сегодня… Кстати, а ты почему вернулся? Что с контрактом?

— О чем ты говоришь, Варя, какой балет? На тебе лица нет, такое потрясение. — Проигнорировав второй вопрос, Светик сосредоточенно смотрел на дорогу, прикидывая, сумеем ли мы как-то переулками объехать жуткую пробку.

— Но ты…

— Давай не будем об этом, ладно? — с хорошо различимой мукой в голосе проговорил муж, и я умолкла. Значит, точно заметил блузку. Но мне все равно. Если я его не устраиваю, он всегда может встать и уйти. И я замолчала.

Дома я еще выпила и улеглась в спальне, прихватив в постель ноутбук. Позвонил Димочка, сказал, что в суде все в порядке, все идет именно так, как мы и рассчитывали ранее, и клиент даже не возмутился, что я отсутствовала.

— Я ему не стал подробности рассказывать, сказал просто, что форс-мажор у вас.

— Спасибо, Дима. Когда следующее слушание?

— Через три недели.

— Ну хорошо, там будет видно, я поеду или ты. Какие еще новости?

— Больше ничего вроде. Вы бы отдохнули, Варвара Валерьевна, хоть пару дней, — нерешительно предложил он, прекрасно зная, что у меня нет понятия «отдых», если есть неоконченные дела.

Но сегодня я решила прислушаться к совету помощника: слишком уж тяжелым выдался день. К счастью, впереди суббота и воскресенье, и планов вроде бы нет.

— Я завтра дома побуду, не поеду в офис. Если что-то срочное, ты позвони, я телефон не выключаю.

— Постараюсь не беспокоить.

Мы попрощались, я сунула телефон под подушку и углубилась в изучение очередного дела. Но из головы никак не шли события сегодняшнего дня. Больше всего меня беспокоило появление Мельникова. Оно было странным, ничем не объяснимым, а я не люблю такие вещи. Каждый шаг, каждый поступок должен быть мотивирован. А если мотива нет… Ну не бывает так! За каждым действием непременно стоит что-то. И за появлением Кирилла определенно что-то есть. Понять бы только, что именно.

Я так и задремала с ноутбуком на коленях и с очками на носу, даже не слышала, как пришел Светик, аккуратно забрал компьютер, положил на тумбочку очки и укрыл меня одеялом. Я так крепко уснула, как не спала, кажется, много недель до этого.

Среди ночи я вдруг открыла глаза, потому что увидела кошмар. Я бежала по темному пустому городу, где не горели ни один фонарь, ни одно окно в серых, совершенно одинаковых домах. Я бежала и глохла от стука собственных каблуков, а за мной бежал кто-то огромный, невидимый, я только слышала его тяжелое дыхание за спиной. Даже не шаги — дыхание. И было так страшно обернуться и посмотреть, хотя казалось: если повернусь, то он перестанет преследовать меня, испарится, исчезнет. Но ужас настолько сковал все тело, что даже обернуться было невозможно. И почему-то это тяжелое дыхание казалось мне знакомым, и от этого делалось еще страшнее. Я открыла глаза в тот момент, когда во сне наступила в канавку и упала, обхватив руками голову и замирая в ожидании, что сейчас преследователь накинется на меня. Сев на кровати, я долго не могла прийти в себя, тяжело дышала и озиралась по сторонам. Поняв наконец, что я дома, в собственной постели, и мне ничего не угрожает, я щелкнула выключателем бра и удивилась, обнаружив, что Светика рядом нет. Обычно он в это время спал, разметавшись по подушке, и то и дело дирижировал или быстро-быстро что-то говорил, чередуя французские и латинские термины. Но сегодня я лежала в постели одна, и это было странно — покидать спальню и ночевать в кабинете всегда было моей прерогативой.

Любопытство заставило меня встать, сунуть ноги в тапочки, надеть халат, лежавший на пуфе у зеркала, и пойти искать мужа. К моему глубочайшему удивлению, Светика не было дома. Вообще не было — нигде. И только в гостиной у кресла, в котором Светик любил сидеть вечерами, валялась моя разорванная блузка.

Утро субботы я провела так, как давно мечтала: в пенной ванне, с чашкой крепкого кофе и сигариллой. Это было такое блаженство, что даже ужасный сон забылся и то, что Светик не ночевал дома и до сих пор где-то шляется. Признаться, я не особенно волновалась по этому поводу, просто подобный демарш был совершенно не в характере мужа, и это меня скорее веселило — проснулся в нем внутренний «мужик».

Мое блаженство было прервано звонком. Мобильный вибрировал на бортике ванны, рискуя упасть в воду. Я взглянула на дисплей — звонила Потемкина.

— Доброе утро, Анастасия Евгеньевна, — поприветствовала я клиентку, но та была явно напугана — это слышалось в истеричных нотках голоса.

— Варвара Валерьевна, мы не могли бы немедленно встретиться?

— Что за спешка? — поморщилась я, понимая, что выходной мой отменяется.

— Я не могу по телефону. Давайте увидимся там же, где в первый раз. Я буду на месте через час. — И она бросила трубку.

Получается, что Потемкина в городе: за час из «Снежинки» она не добралась бы в центр, потому что суббота мало чем отличается по части пробок от любого другого дня. Но почему она не назвала ресторан? Чего боится? Что произошло? Вернее, не так: что ещепроизошло, учитывая мои вчерашние приключения?

Я с неохотой покинула теплую воду, наскоро высушила волосы и подкрасилась. Придется ехать на машине, ничего не попишешь, и делать это я вынуждена сама — водителя больше нет, но есть малыш «Смарт», которым я и воспользуюсь. Маленькую машинку парковать легче.

В «Годунове» я появилась с опозданием — стоявший в подземном гараже «Смарт» оказался намертво заперт чьим-то «Мерседесом», и я потратила уйму времени на то, чтобы найти хозяина. Меня сразу проводили в отдельный кабинет, где сидела Анастасия. К моему удивлению, за столом рядом с ней я увидела девочку лет десяти — хорошенькую голубоглазую блондинку с аккуратными косичками. Она сосредоточенно рассматривала что-то на экране планшетника, но при моем появлении оторвалась от своего занятия и поздоровалась первой.

— Алена, не мешай, — нетерпеливо оборвала ее Анастасия, — нам поговорить нужно.

— Я не мешаю, — мелодичным голоском отозвалась девочка и вставила в уши розовые наушники. Жест был настолько отработанным и привычным, что я подумала: девочке приходится делать это довольно часто. Видимо, мать не отпускает ее от себя ни на минуту. Я уже знала, что Алена находится на домашнем обучении и в гимназию больше не ходит.

— Что-то случилось? — спросила я негромко, усаживаясь напротив Анастасии.

Та закурила и кивнула. Повисло молчание. Я не хотела вытягивать информацию, а Потемкина не торопилась ее выкладывать — никогда я не могла понять эту человеческую привычку. Сперва вытащить человека на встречу в субботу, не поинтересовавшись планами, а потом сидеть и разыгрывать из себя женщину-загадку. Ну и брала бы мужика-адвоката, если так необходимо кокетничать. Время шло, Потемкина молчала. Девочка погрузилась в просмотр какого-то фильма и вообще не обращала внимания на происходящее вокруг.

— Сегодня ночью в больнице чуть не умер Алик, — вдруг сказала вдова, затушив окурок в пепельнице наманикюренным пальцем. — Кто-то передал ему бутылку водки, а в ней оказался клофелин — очень большая доза. Алик, к счастью, выпил не все, потому и оказался только в реанимации, а не в морге.

— Откуда вы об этом узнали? — Новость мне не понравилась, теперь я прекрасно понимала состояние Анастасии — тут не до разговоров.

Потемкина помолчала, глядя поверх моей головы, и словно внутри себя решала, стоит ли выдавать информацию. Как же я от нее устала, кто бы знал! Такая с виду глуповатая, наивная, а оказалась скрытной и очень осторожной, порой даже излишне. Не доверять адвокату, которого сама наняла… Хотя в ее положении, наверное, это оправданно.

— Мне… врач позвонил.

— Понятно. И что вы собираетесь предпринять?

— Мне нужно уехать. Уехать и увезти Алену, — заговорила Потемкина, лихорадочно схватив меня за руку, — понимаете? Варя… — вдруг перейдя на «ты», зашептала она, — Варя, помоги мне! У меня нет никакого убежища, у меня вообще ничего нет! Если я не подпишу бумаги, то могу не остаться в живых, а если подпишу, тем более… я все равно им не нужна, они все сделают, чтобы…

— Мне кажется, сейчас самое время поговорить про таинственных незнакомцев, которых вы так часто упоминаете в разговорах, — решительно сказала я, накрывая холодную руку Анастасии своей. — Я больше не хочу играть вслепую.

Потемкина вздохнула:

— Зови меня Настей, хорошо? Мне больше некому довериться, просто нет выхода. А ты… ты теперь и сама заинтересована, чтобы «Снежинка» не ушла в чужие руки. Помоги мне, Варя, я все тебе расскажу, только помоги скрыться. Я даже домой сегодня не могу вернуться — мне страшно, я совершенно одна с ребенком в огромном пустом доме… Мы и пикнуть не успеем, как… — Анастасия пугливо взглянула на увлеченную фильмом дочь. — У меня никого больше нет, только Алена…

— А родители?

— Отца я вообще не помню, а мама умерла три года назад. Рак.

— Понятно.

Я чувствовала, что должна как-то помочь этой запуганной женщине с девочкой, но даже не это двигало мной. Я на самом деле вложила большие деньги в эту чертову «Снежинку» и теперь не могла рисковать и позволить вдове продать контрольный пакет. Но понимала я еще и то, что самостоятельно не смогу спрятать Потемкину с дочерью. Если за ней кто-то приглядывает, то гарантированно обо мне тоже все знают — от адреса до размера ноги. Тут мне не обойтись без посторонней помощи. И я даже знала, к кому обратиться. К счастью, на заре карьеры я столкнулась с одним весьма влиятельным господином, вхожим в самые высокие структуры, но не потому, что был он министром или кем-то еще, а как раз потому, что представлял совершенно иную организацию. Теневую, так сказать. Вот ему-то, Анатолию Ивановичу Веревкину, больше известному как Толя Туз, я и собиралась позвонить. И если все пойдет так, как я задумала, то через пару дней Анастасия с дочкой окажутся вне пределов досягаемости кого бы то ни было. Но на это тоже нужно время: пока я его найду, пока уговорю помочь… ведь не факт, что он согласится, как не факт, что он вообще сейчас в стране. Куда мне деть испуганную донельзя клиентку с ребенком на это время? К себе же я не могу ее привести. Нет, теоретически, конечно, это возможно, и даже для Светика найдется объяснение, но практически… Скорее всего, за Анастасией действительно наблюдают, как, возможно, и за мной. И везти ее с дочерью к себе означает подписать ей приговор. Нет такой двери, которую нельзя открыть при помощи ключа, денег или еще чего-нибудь. Нет, этот вариант не годится. И решать надо сейчас, мгновенно, чтобы из ресторана она не ехала к себе в «Снежинку» — может не добраться.

Я взглянула на часы — время для звонка вполне приличное, Толя Туз — «жаворонок» и уже давно на ногах.

— Мне нужно позвонить, — сказала я, беря телефон и направляясь к туалетной комнате, которая для посетителей этого кабинета была отдельной.

На всякий случай включив воду и забившись в самый дальний угол помещения, я набрала номер Туза. Он долго не брал трубку, и на миг меня посетило ужасное чувство, что я права и его запросто может не быть в стране, и что тогда делать мне? Хотя… его личное присутствие не требуется, нужно просто веское слово и пара надежных людей. И разумеется, дом. Или квартира на худой конец, причем как можно дальше от «Снежинки».

Но тут в ухо мне рявкнули:

— Слушаю! — и я слегка успокоилась.

— Анатолий Иванович, добрый день. Это Варвара Жигульская.

— А, Варечка! Здравствуй, дорогая. Как дела? Случилось что-то? — Тон Веревкина сразу стал намного ниже, голос изменился и приобрел мягкие, почти интеллигентные нотки.

— Случилось, Анатолий Иванович, потому и звоню.

Вкратце обрисовав ситуацию, но умолчав о кое-каких деталях, касающихся моего личного материального интереса, я спросила:

— Сможете как-то помочь женщине с девочкой?

Туз откликнулся мгновенно, даже не особенно раздумывая:

— Дерьмо вопрос. Вы сейчас где?

— В «Годунове».

— Краше места не нашли? Все понтуетесь?

— Желание клиента — закон для адвоката, — хмыкнула я. Туз не любил показухи, и все наши встречи с ним проходили в более демократичных местах, нежели ресторан в центре.

— Хорошо, ждите там. Через час подъедут ребята, позвонят тебе на трубку и скажут, что и как делать. До той поры тихо сидите, едите и пьете… что вы там пьете, кстати?

— Брусничный морс. Я за рулем, Анастасия тоже.

— Какие хорошие девочки, — захохотал Туз, — морсиком наливаются с утра пораньше. Ладно, жди звонка. И не пропадай. Хочешь, в театр сходим как-нибудь?

— Хочу. — Я на самом деле хотела с ним в театр. Более образованного в плане театрального искусства человека я не встречала даже в кругу друзей своего мужа.

Имевший за плечами всего восемь классов, Веревкин все свободное время посвящал театру, актерам и режиссерам, меценатствовал и вкладывал приличные средства в развитие любимого дела. Кроме того, он цитировал Чехова огромными отрывками, чем однажды привел меня в состояние глубочайшего изумления. Но ларчик открывался просто: в тюремной библиотеке произведений Антона Павловича было великое множество, и Веревкин зазубрил их практически наизусть.

— Тогда я постараюсь найти то, что мы с тобой еще не смотрели. Позвоню.

— Спасибо.

Я сунула трубку в карман, выключила воду и вышла в кабинет. Анастасия курила, нервно комкая свободной рукой салфетку, Алена по-прежнему сидела, уткнувшись в экран планшета. Я села напротив Потемкиной и, глядя ей в глаза, заговорила:

— Значит, так. Через час сюда приедут люди одного моего приятеля. Они незаметно выведут вас с Аленой из здания и увезут туда, где никому не придет в голову вас искать. Я даже тебе не скажу, что это будет за место, — тебе придется довериться мне, выбора все равно нет. Домой вам нельзя. Ты будешь жить там, а я позабочусь, чтобы у вас не было нужды ни в чем. Нам с тобой обеспечат связь по другим каналам, чтобы исключить возможность прослушки. Пообещай, что ты будешь делать все в точности так, как говорим я и человек, который мне помогает.

Анастасия затушила сигарету и взглянула на меня с поистине ангельским смирением:

— Конечно…

— Я не шучу, Настя. Никаких звонков кому бы то ни было, никаких выездов в Москву. Никаких контактов ни с кем, кроме меня.

— Я понимаю…

— Вот и хорошо. А когда я разберусь со всем, что происходит вокруг вас, тогда и будем думать, как выпутываться. Сейчас главное — не позволить давить на тебя. Никому. Твоя подпись на документах будет означать одно: ты потеряешь все. Возможно, и жизнь тоже.

По тому, как дернулась ее щека, я поняла, что подобная мысль уже не раз посещала белокурую головку Анастасии. Это лишний раз убедило меня в правильности решения. Обратиться к Тузу в подобной ситуации было самым верным.

Час тянулся так долго, что я несколько раз перепроверила время — ну невозможно же столько ждать! Мы почти постоянно молчали, Анастасия курила сигарету за сигаретой, Алена пару раз оторвалась от просмотра фильма и съела пирожок. Я же маялась от неизвестности и ожидания — не самое мое любимое занятие, если честно. Я никогда не опаздывала сама и не позволяла этого никому, так как считаю, что опоздание — это неуважение ко времени другого человека. Правда, надо отдать должное людям Туза — они не опаздывали. Это моя нервозность и волнение так растянули время. Звонок раздался ровно через час, мы с Анастасией вздрогнули и посмотрели друг на друга.

— Спокойно, — проговорила я, стараясь внушить ей, что все в порядке. — Я слушаю.

— Варвара? — раздался мягкий мужской голос с чуть заметным акцентом.

— Да, это я.

— Можете называть меня Арам. Ваша подруга рядом?

— Да, она здесь.

— Хорошо. Сейчас я поднимусь к вам.

Я ничего больше не успела ни спросить, ни сказать — телефон замолчал.

— Одевайтесь, — велела я Анастасии и девочке, хотя не была уверена, что это правильно.

— Уже? — чуть побледнев, спросила вдова.

— Ты не бойся. Я за человека ручаюсь, он никогда слова не нарушит, это просто невозможно. С вами ничего не случится.

В дверь постучали, и я подошла:

— Арам?

— Да, открывайте.

Я повернула ручку и впустила в кабинет высокого довольно молодого мужчину с густыми черными волосами, небрежно спадавшими крупными кольцами на воротник кожаной куртки. Красивый, уверенный в себе кавказец с мягкими движениями и почти неслышной походкой. От этого стало не по себе… Я представила, как он может неслышно подкрасться сзади и…

— Что с вами? Вы побледнели, — заметил он, беря меня за руку.

— Нет, все в порядке. Это Анастасия. — Я аккуратно высвободила руку из его горячих пальцев.

— Так, милочка… — оглядев Анастасию, заключил Арам, — придется немного замаскироваться. И прекрасной малышке тоже, — кивнул он Алене и улыбнулся: — Ты театр любишь?

— Нет, — спокойно ответила девочка, — я больше люблю книги.

— Хорошо. Тогда представь, что мы в книге.

Арам вытолкнул ногой в центр кабинета большую сумку, которую, оказывается, принес с собой, а я и не заметила.

— Помогите нам, Варвара, — велел он, присаживаясь около сумки и расстегивая «молнию».

В бауле оказалось женское одеяние из тех, что носят в Москве жены ортодоксальных мусульман, и еще одно такое же — поменьше. Правда, для Алены все равно оказалось длинновато, но мы решили, что приглядываться никто не станет. Анастасия с убранными под платок волосами и смытой косметикой стала совершенно неузнаваемой. Арам критически оглядел их обеих и сказал:

— Отлично. Теперь опускаем глаза вниз и семеним за дядей Арамом к машине, как послушные жена и дочь. Садимся в белый «Мерседес» с красненькими номерными знаками и уезжаем. А Варвара выходит из ресторана через полчаса, садится в свою машину и едет по делам. А потом я ей звоню и назначаю встречу. Годится?

Можно подумать, у кого-то из нас был выбор…

Анастасия глянула на меня обреченно, но я только головой покачала — не в ее положении выбирать помощников, уж кто есть.

— Мы созвонимся с тобой сегодня вечером, да? — ободряюще проговорила я, и Арам поддержал:

— Обязательно! Все, девочки, идем.

Он взял Алену за руку и пошел к выходу, Анастасия послушно двинулась за ним. Нормальная восточная семья: красавец-муж в распахнутой куртке ведет за руку дочку, а следом идет жена — покорная тихая женщина с опущенным лицом. Лучшей маскировки я бы не придумала.

Когда дверь кабинета закрылась, я испытала облегчение: все-таки машину с красными дипломатическими номерами вряд ли кто-то из «залетных» рискнет остановить. Мне же осталось только отсидеть здесь обговоренные полчаса, попить кофе, немного успокоиться и поехать к себе. Еще неизвестно, что меня ждет дома.

Дома оказалось пусто и тихо. Судя по всему, Светик так и не появлялся, и это уже интересно. Даже не думала, что вид блузки с оторванными пуговицами приведет мужа в такое нервное состояние, что заставит уйти из дома. Но, может, это и к лучшему: мне сейчас совершенно не до разговоров. Я отлично знала, что Светик никуда не денется: он не из тех, кто бежит к другой женщине, для него вообще физическая близость не имеет определяющего значения. Я твердо знала, что он не изменял мне: для него на первом месте стояли музыка, отношения, совместные походы в театр, разговоры об искусстве, а не постель. Чтобы почувствовать желание, ему нужно было хорошо узнать женщину, а на это нужно время, которого у Светика никогда не было. Так что и сегодня я не особенно волновалась по поводу отсутствия мужа дома.

Однако если я надеялась провести тихий вечер в собственной спальне, то это было так же смешно, как планы на утро. Где-то наверху решили, что суббота у Варвары Жигульской должна пройти совершенно в ином режиме.

Едва я устроилась на кровати, прихватив туда поднос с едой и книжку, как позвонила бабушка.

— Ты планируешь увидеть меня в следующий раз на моих же похоронах? — сухо поинтересовалась она.

— Бабуль, не начинай, а? — попросила я жалобно.

Вот откуда в маленькой, сухой старушке, которой на днях исполнится восемьдесят пять, столько ехидства?

— Моя единственная внучка могла бы и заехать иногда. Или все дела-работа?

— Дела, бабуль. Клиентов много, дел полно, совсем зашиваюсь, в суд чуть не каждый день езжу.

— Святослав когда возвращается?

— Он… — я запнулась, раздумывая, стоит ли посвящать бабушку в семейные дрязги, — он сегодня приедет, там что-то с контрактом.

— Я давно говорю — его импресарио никуда не годится. И если бы Святослав меня слушал… — Бабушка не любила термин «концертный директор» и всегда пользовалась именно этим словом для обозначения должности Ирочки, которую сама же, кстати, Светику и посоветовала.

— Бабуль, так Ирина твоя протеже, — тут же ввернула я, чтобы не дать ей развить разговор: совершенно не хотелось обсуждать проблемы мужа с директором и гастролями.

— И на старуху бывает проруха, Варечка, — виновато отозвалась бабушка, — но ничего, я исправлю. Есть у меня юноша на примете…

— Бабулечка, а давай о чем-нибудь другом, а? — взмолилась я, поняв, что ее не собьешь. — Вот о юбилее твоем, кстати. Ты определилась с рестораном?

— Никаких, Варвара, ресторанов, — твердо заявила она, — и юбилей дома отмечать будем. Сама все приготовлю.

О господи… лучше бы я не заговаривала об этом, лучше бы мы тихо заказали ресторан, обзвонили гостей и привезли бабушку к месту торжества, поставив перед фактом! Но теперь это невозможно — она начнет готовиться за неделю, суетиться и поминутно доставать меня звонками. Если только…

Если только обожаемый ею Светик не возьмет все на себя и не уговорит бабушку отпраздновать юбилей в ресторане. Такое под силу только ему — уговорами, лестью и задушевными беседами Светик всегда мог добиться от моей бабули чего угодно. Они обсуждали, сколько по времени нужно варить кашу из определенной крупы, чтобы была не размазня, и ровно с тем же азартом разбирали по нотам ноктюрны Шопена или романсы Гурилева. Только Светик мог угодить ей с подарками, только к его слову она прислушивалась с тех пор, как не стало папы. Исключение составлял разве что дядя Витя. Почему-то об умственных способностях женской половины семьи Тамара Борисовна была весьма невысокого мнения…

Только вот где его искать, Светика этого?

— Бабуль, давай к разговору о юбилее позже вернемся, хорошо? — схитрила я, меняя тему. — Как тебе диск с Жирардо, кстати?

Анни Жирардо — эта тема была беспроигрышной. Бабушка обожала актрису, фильмы с ней могла смотреть и пересматривать, а потом долго обсуждать игру и внутреннюю силу француженки. На это ушло еще полчаса, мой чай остыл, а приготовленные тосты с ветчиной потеряли прежний аппетитный вид. Но меня беспокоило другое — должен позвонить Арам, а линия занята. И только потом я поняла, что звонить он мне не станет, а скорее приедет сюда, потому что телефон мой может прослушиваться.

Он действительно приехал сам — консьерж позвонил и поинтересовался, жду ли я гостя по имени Арам. Попросив пропустить, я пошла в коридор, мельком глянула в зеркало — вроде нормальный вид, можно открывать дверь.

Арам поднялся быстро, вошел в квартиру и остановился на пороге.

— Вы проходите, Арам, здесь говорить неудобно.

— Я тороплюсь. Вот телефон, — он протянул мне трубку, — там забит номер Анастасии. С ней все в порядке, с девочкой тоже. Они на даче у Анатолия Ивановича, там их точно никто искать не станет. Все, что захотите передать, делайте через меня, мой номер тоже есть в книжке. И очень прошу: пореже звоните и старайтесь не делать этого в квартире, машине и офисе. — Он многозначительно посмотрел на меня. — Квартира вроде чистая, но это пока, мало ли что завтра будет.

— Как вы узнали?

— А зачем я велел домой через полчаса ехать? Пока вы кофе пили, мой мальчик все проверил, — улыбнулся Арам, а мне стало неуютно: в моей квартире был посторонний, ходил тут, смотрел…

— А ключи? — глуповато поинтересовалась я. — Ключи откуда?

— Зачем спецу ключи? — хмыкнул Арам. — Да вы не бойтесь, больше вас никто в квартире не побеспокоит. Но про разговоры помните, хорошо? Это ведь и в ваших интересах тоже.

Он попрощался и ушел, а я села на пол и задумалась. За два дня столько всего произошло, что голова идет кругом, и это, чувствую, только начало. Я ведь так и не выяснила, кто стоит за этой канителью с документами на «Снежинку», кто пытался отравить сына Потемкина, кто давил на Анастасию. И пока я этого не выясню, мне так и придется играть вслепую по чужим правилам. Хорошо, сейчас я вывела Анастасию из-под удара, но что с того? Ее будут искать и рано или поздно найдут. Что тогда? Наверное, мне придется опередить их. Знать бы еще, кого — «их»…

… Светик явился в три часа ночи, когда я уже безмятежно спала, вольготно раскинувшись на кровати. Он ввалился в спальню в распахнутой дубленке, всклокоченный, холодный с морозца и совершенно пьяный. Я, проснувшись, не сразу поняла, что происходит: муж никогда не напивался до такого состояния. Пошатываясь, он двинулся ко мне, схватил ледяными пальцами за плечи и, дыша перегаром, зашипел в лицо:

— Сволочь… какая ты сволочь, Варька… что ты со мной сделала? Ты мне жизнь испортила! Всю жизнь…

Я уперлась руками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но у Светика неожиданно оказалась очень сильная хватка, он держал меня за плечи и все шипел, блестя слезившимися глазами:

— Змея… змея ты, Варька, вот ты кто! Опутала, обвилась кольцами — дышать не могу… ведь я же тебя люблю, всю жизнь люблю, дура!

Я сумела повернуть голову и укусила мужа за запястье, с остервенением рванув зубами. Почувствовала вкус крови, а Светик, тонко взвизгнув, схватился за прокушенную руку.

— Сдурел совсем? — зло спросила я, откатываясь на дальнюю сторону кровати. — Ты какого черта ведешь себя как пьяный шоферюга?! Дирижер! От тебя перегаром разит, как от заправского алкоголика!

Светик не отвечал, качался пьяно, баюкая на груди руку, из которой сочилась кровь. Мне вдруг стало жаль его — расхристанного, пьяного, совершенно беспомощного в своем несчастье. Я встала, накинула халат и подошла к мужу, обняла:

— Ну, что ты, милый? Пойдем, я помогу тебе раздеться и перевяжу руку. Извини, что так вышло, я не хотела…

— «Извини»… — пробормотал он, — как чужому на улице — «извините, что толкнула»… — однако подчинился и пошел за мной в гостиную.

Пока я, стянув с него дубленку и ботинки, обрабатывала рану перекисью, он все бормотал под нос что-то об испорченной жизни и неземной любви ко мне. Я всегда считала мужа слегка экзальтированным и склонным к мелодрамам, но сегодня он явно перегнул с этим — ситуация напоминала фарс.

— Светик, прекрати, — попросила я, завязывая кончики бинта узлом, — это становится противно. Ты ведешь себя как ребенок. Что на тебя нашло?

Он вдруг стал совершенно трезвым и каким-то незнакомым, страшным, навис надо мной и заговорил абсолютно осмысленно:

— Нашло? На меня нашло?! А как, по-твоему, я должен реагировать на то, что моя жена является с работы как шлюха, в разодранной блузке?! Что ты скажешь на это, госпожа высокооплачиваемый адвокат?! Ну давай приведи мне неоспоримые доказательства! Или нечем тебе крыть?! Нечем?! Правильно! И я это знаю! Знаю!

— И что? — распрямившись, насмешливо спросила я. — Хочешь, чтобы я оправдывалась? Так не буду. Не устраиваю? Ты знаешь, что с этим делать.

Я развернулась и ушла в спальню, для верности закрыв еще и дверь на замок — продолжать диалог со Светиком совершенно не хотелось. Завтра все будет как прежде: он проснется, страдая головной болью, приготовит мне овсянку и кофе, выжмет сок и будет скрестись в дверь, как нашкодивший кот. Он — а не я. И он же будет считать себя виноватым в сегодняшнем, опять он, как всегда.

Так и случилось. Светик за годы семейной жизни стал предсказуемым, и от этого у меня сводило скулы. Разумеется, я не хотела никаких завтраков и не чувствовала себя виноватой. Я знала, что Мельников появился не случайно, интуитивно это чувствовала, хотя пока ни с чем не могла связать его внезапное возвращение в мою жизнь. Да, возможно, мне стоило активнее сопротивляться и не заниматься с ним сексом, но этот эпизод ровно ничего не значил лично для меня — таких «эпизодов» было достаточно, хотя и более длительных по времени. Как любила говорить Аннушка, секс с бывшим не считается изменой. А Мельников занимал в моем прошлом значительное место.

Прошло очень много лет, а я до сих пор не поняла, чем он привлек меня. Его блеск не бросался в глаза, он казался очень особенным, уникальным, но не самым общительным. «Бирюк», — решила я тогда. И не подошла. Да и как бы я первая подошла, что сказала бы? Он всегда ходил в сопровождении двух своих друзей, в одиночестве его не видели, кажется, даже в туалете. Ходили слухи, выдвигались версии. Многие наши однокурсники ходили с охранниками — издержки высокого положения родителей, но, подумав, я решила, что на охранников эти мальчики не похожи: молоденькие, худенькие, да и студенты, как и все мы. Я сама дружила с Аннушкой так тесно, что окружающие принимали нас за сестер, поэтому сплетен слушать не стала, решила понаблюдать. Наблюдения мои со временем переросли в глубокий интерес и сильное, не совсем осознанное влечение. Мы часто оказывались в одной большой компании, но даже имя его я узнала не сразу. Зато узнала: мама — телеведущая, отец преподает в МГИМО, профессор. Но туда он почему-то учиться не пошел — еще один косвенный аргумент в пользу «топовости» моего факультета в те годы.

Оказалось, что Кирилл был продуктом своей эпохи. Самым передовым и показательным продуктом. И нашего факультета — тоже. Как и большинство из нас, он прогуливал лекции в кафе и курилках, в хорошую погоду катался на мотоцикле по территории университета, катал девчонок, но высоко ценил и мужскую компанию. Я смотрела на него словно из-за забора, со временем убеждаясь, что общего у нас мало, да и интереса с его стороны ко мне быть просто не могло.

Однако я ошибалась. Интерес был, просто Мельников умел хорошо маскировать чувства, не показывать их и не давать никому поводов заподозрить его в чем-то.

Но почему теперь, через столько лет, когда о нем не было слышно, он вдруг явился ко мне в офис? И… заговорил о «Снежинке», кстати. Эта мысль заставила меня вскочить в постели и схватиться за виски — действительно, свой разговор он начал именно с этого. Что-то про криминал и «Снежинку», вот только я никак не могла вспомнить, что именно. Откуда он узнал? Неужели следил за мной, отсматривал дела, клиентов? Как так? Я не афишировала это дело, старалась, чтобы как можно меньше народа о нем знало, и вдруг явился человек из прошлого, осведомленный обо всем почти так же, как я сама. Что-то здесь не так. И вот почему у меня такое тревожное чувство по отношению к Мельникову. Его имя навсегда стало для меня символом неприятностей. Мне нужно срочно выяснить, чем занимался Мельников все эти годы, и сделать это я могу только через дядю.

Не откладывая, я позвонила и оторвала дядюшку от утреннего моциона — он прогуливался где-то за городом.

— Ты можешь мне помочь? — спросила я сразу, не тратя времени на разговоры о здоровье.

— А когда ты мне звонила просто так? — хохотнул он. — Думаю, что и не дождусь уже. Что ты хочешь?

— Мне нужно досье на Кирилла Мельникова.

Повисла пауза.

— Мельникова? — наконец переспросил дядя каким-то странным голосом. — Это кто?

— Это один мой однокурсник, давно не виделись, интересно стало.

— Интересно стало — и сразу досье? А среди товарок бывших поспрашивать?

— Ты ведь знаешь, что у меня нет времени на посиделки в кругу бывших однокурсников. Так поможешь?

— Постараюсь, если он, конечно, в Москве.

Вот как же я не люблю, когда дядя пытается набить себе цену! С его связами вообще неважно, где находится человек — хоть в Зимбабве, а он — «в Москве, Москве»…

Разговор оставил неприятный осадок: мне снова показалось, что дядя напрягается из-за моих просьб, они ему то ли обременительны, то ли неприятны. Но тогда почему честно не скажет? Я поняла бы…

В дверь постучали — Светик деликатно спросил, может ли войти.

— Если ты собираешься говорить о вчерашнем, то лучше воздержись, хорошо? — попросила я ледяным тоном.

И он поспешно пообещал:

— Нет-нет, что ты… я насчет юбилея Тамары Борисовны, нужно ведь решить что-то.

Слава богу, он найдет себе занятие на ближайшую неделю. Ему можно поручать подобные вопросы: Светик может организовать что-то, может найти достойное место для празднования, он же и о подарке позаботится, и о списке гостей. А я пока займусь Мельниковым. Мне не нравится, что он знает о «Снежинке», и я должна выяснить, откуда у него эта информация.

В понедельник в офисе меня ждал неприятный сюрприз. Войдя, я остолбенела на пороге: все бумаги из папок были вывернуты на пол, а среди этого бардака на коленках ползала Нина и ревела в голос.

— Что произошло? — потрясенно выговорила я, оглядывая помещение.

— Варвара Валерьевна, я пришла… а тут… — заговорила Нина, оправдываясь.

— Погоди, я же тебя не обвиняю. Дверь была открыта?

— Нет, заперта на ключ. И на охрану все сдано, я снимала, как обычно.

— Странно… а охранники? Охранники здания? Ты не разговаривала с ними?

— Нет еще… — всхлипнула секретарша. — Я хотела сперва бумаги найти, с которыми вам в суд сегодня… но что тут найдешь…

— Распечатай то, что в компьютере есть.

Однако по лицу секретарши я вдруг поняла, что еще не все видела…

— Варвара Валерьевна… а системник тоже пропал…

— Пропал?! Системный блок?! Ну… — Тут я вставила выражение, коими обычно пользуются люди определенного образа жизни, но именно оно ясно отражало состояние моей нервной системы. — Ничего не трогай больше, выйди в коридор и прикрой дверь.

Я вылетела из офиса и побежала вниз, к начальнику охраны здания. Толстый, одышливый мужик с седыми, коротко стриженными волосами сидел в кабинете, и под его тушей не было видно кресла. На столе перед ним стояли большая кружка и тарелка с бутербродом.

— Завтракаете? — едва сдерживаясь, чтобы не кричать, поинтересовалась я. — Приятного аппетита.

— Спасибо. Что-то хотели, госпожа Жигульская?

— Хотела. Хотела бы, чтобы за те деньги, которые я плачу за охрану, эта самая охрана хоть иногда отрывала зад во время дежурства и проверяла, что происходит в здании!

— Что вы хотите этим сказать? — напрягся начальник охраны, опираясь руками о столешницу и пытаясь вытянуть свои телеса из кресла.

— Только то, что мой офис разгромили, а системный блок компьютера вообще вынесли, понятно? Вызывайте полицию.

— Погодите, погодите, — забормотал он, став сразу заметно тише и даже как-то шустрее, — надо самим сперва посмотреть…

— Нечего там смотреть! — отрезала я. — Звоните. Без полиции я никого в офис не пущу.

Сделав это заявление, я развернулась и покинула кабинет начальника охраны. Злости моей не было предела — сумма, которую я ежемесячно плачу за охрану, позволяла надеяться на сохранность офиса, однако на деле вышло абсолютно иначе. Пропал компьютер — вот что самое ужасное, а там все: документы по клиентам, масса договоров. Конечно, у меня есть съемный диск, но то, что информация попала кому-то в руки, меня совершенно не устраивает.

Приехавшие полицейские долго осматривали замок, проверяли состояние сигнализации, и в конце концов, старший сказал мне на ухо:

— Похоже, кто-то ключиками воспользовался. И код сигнализации тоже знал. Звонок был на пульт, офис сняли, а потом снова поставили. Подумайте, кому выгодно. — И что-то мне вдруг показалось, что он Нину имеет в виду. Ключи были у нее, у меня и у охраны здания. Но я могла голову на отсечение дать: Нинка здесь вообще ни при чем, корень зла в подчиненных толстого начальника.

Все это я аккуратно изложила оперативнику, дав понять, что моя секретарша — человек совершенно надежный и проверенный. Я на самом деле не подозревала Нину — за все время работы она не дала мне повода, да и сегодня выглядела подавленной и деморализованной. Она прекрасно понимала, что значит для конторы потеря клиентской базы.

Влетел запыхавшийся Димочка, выпучил глаза, озираясь кругом:

— Ой, что это у нас?!

— Нас утро встречает прохладой, — мрачно сообщила я, поддевая ногой пустую папку, валявшуюся около стола. — Ты почему опоздал?

— Так я ж у клиента был. — Димочка открыл пижонскую папку из натуральной крокодиловой кожи и вручил мне несколько справок. — Вот все, что удалось найти.

Я не стала вникать в детали — во-первых, не до того, во-вторых, дело будет Димочкино. Я и вопрос об опоздании задала скорее так, для порядка: ключей от офиса у него не было. Правда, не исключался вариант, что мой помощник сделал слепки. Но это я почему-то сразу отмела — ну незачем было Димочке так подставляться, он уже без пяти минут партнер, все хорошо, денег полно, а будет еще больше. Нет, он не стал бы тюкать топориком по ветке под собственным задом, не из таких. Но тогда — кто? Ни за что не поверю, что ради клиентской базы можно вот так вломиться в офис — к чему? Нет никакой ценной информации, я не связываюсь с криминалом, все только в рамках законодательства. Да, есть небедные люди, но и только. Никому это не может быть интересно. Если только…

Если только не одно «но» — Анастасия Потемкина. Эта фамилия была единственной интересной в списке моих клиентов.

– И что мне делать с этим агрегатом?

— Вызвать хорошего компьютерщика и покопаться внутри. Возможно, там есть то, что вас интересовало.

— Если бы она была такой же дурой, как ты и твои люди, то там, разумеется, все это было бы. Но, к твоему несчастью, она не из ваших. И я уверен на сто процентов, что хранить информацию о таком клиенте, как Потемкина, в рабочем компьютере она не станет.

— И все же я бы не исключал…

— «Не исключал»! А я вот исключаю! Еще и подставились так глупо! А ну как сдаст тебя этот боров?

— Не сдаст.

— Ну-ну…

Вот верно говорят: как понедельник начнется, так и вся неделя покатится. Моя, похоже, к концу превратится в неделю кошмаров, если так пойдет.

Во вторник, выйдя из машины на парковке и отдав новому водителю распоряжения, где и в какое время забрать меня, я заметила, что у дверей здания полно народу, а дверь заперта. Мало того — на крыльце стояли трое полицейских. Еще лучше…

Подойдя ближе, я начала прислушиваться к разговорам в толпе, выхватывая обрывки. Выходило, что нечто произошло с начальником охраны здания. Очень интересно…

Нас продержали на холоде и в неведении еще полчаса, а потом из открывшихся дверей вынесли носилки, на которых, покрытая черным полиэтиленом, расплылась туша начальника охраны. Значит, точно. Что же случилось?

Сгорая от любопытства, я миновала вместе со всеми холл, бросив взгляд на опечатанный кабинет, поднялась к себе и потребовала у вошедшей чуть раньше Нины чашку кофе и сигариллу:

— Имею право — замерзла и перенервничала.

Вчера почти до ночи мы наводили порядок в своем разгромленном офисе, чтобы можно было хотя бы ногу на пол поставить без боязни затоптать какой-то документ, потом я самостоятельно добиралась до дома, отпустив водителя, выдержала очередную обиду Светика, жаждавшего подробностей и получившего отказ, а сегодня с утра топталась на улице вместе с сотрудниками других офисов. Не нравится мне эта неделя, ох не нравится…

Нина принесла кофе и сигариллу и собралась выйти, но я попросила ее присесть. Как известно, лучшие информаторы — это секретари, они обычно знают все обо всем и обо всех. «Такая профессия», — говаривала героиня одного советского фильма. Моя Нина тоже не была исключением.

— Ну, что думаешь?

— А что думать? — отозвалась она. — Пришел человек на работу, решил чайку вскипятить, тут его и накрыло.

— Чем накрыло? — не поняла я, и Нина объяснила:

— Током его убило.

— В смысле?

— Ну, вы вот не знаете, а кое-кто говорит, что любил он сперва чайку выпить, а потом уж идти по объекту. Приходил, разувался, садился в кресло, ноги на коврик — лежал у него такой… ворсистый… чайник в розетку, через пять минут — чаек готов. Попил, переобулся и пошел. Отекал он сильно, говорят, сердце больное, потому и переобувался в фетровые боты…

«Ну-ну, а тут кто-то чайник подрихтовал, а на коврик водички плеснул — вот и нет мужика», — почему-то пронеслось у меня в голове, даже не знаю, с чего я это взяла.

— …а сегодня, видимо, рука дрогнула, пролил что-то на коврик… — вплыл в мое сознание голос Нины, и я вздрогнула.

— Что?!

— Полицейский сказал, что коврик под ногами мокрый был.

— Если ты не знала, то при сильном ударе током происходит… — начала я с иронией, хотя понимала, что говорю это скорее для вида, потому что знаю: это было иначе.

Нина перебила:

— Знать-то я знаю, да вот полицейский сказал, что вода это, а не то, о чем вы подумали.

«Ты смотри… а ведь все было именно так, как я представляла. Выходит, начальник охраны как-то причастен к разгрому моего офиса. Только что-то быстро и неаккуратно его убрали. Грубовато получилось — прямо на следующий день. На месте полиции я бы насторожилась — два вызова подряд в одно здание».

Выпив кофе и выкурив сигариллу, я почувствовала себя немного лучше. Но где-то внутри все равно скреблась мышка-тревога. Даже мелькнула пакостная мыслишка об охране, мелькнула и зацепилась коготком. Да, нужно об этом подумать… Я, конечно, чай в офисе босиком не распиваю, однако… Кирпичи, поди, сами по себе на голову тоже не падают, мало ли…

— Нина, поищи у себя визитку охранного агентства, — нажав на кнопку интеркома, попросила я, — помнишь, как-то обращался к нам владелец, я не помню названия… но визитку он точно оставлял.

— Да, Варвара Валерьевна, сейчас поищу.

В голову ничего не шло, мне хотелось поскорее покинуть здание, где недавно произошло убийство. Не знаю, как полиция, а я не сомневалась в этом ни секунды. Вот уже второй труп на моей дороге, и появляться они начали аккурат после моего согласия работать с Потемкиной. Видимо, пора взяться за эту кровавую «Снежинку» покрепче, попытаться понять, что там и как. И главное — как мне остаться с деньгами и с головой на плечах.

— Нина, вызовите водителя, мне нужно уехать, — попросила я, когда секретарша пришла с визиткой охранного агентства.

— Хорошо. А с этим что делать? — Она помахала карточкой.

— А с этим разберитесь самостоятельно, хорошо? Мне нужен телохранитель.

Лицо Ниночки вытянулось:

— Что — все так?..

— Пока нет. Но ведь не хочется, чтобы было, правда?

Я поехала в тот самый «санаторий», где «отдыхал» Александр Потемкин. У меня не было четкого плана, но я чувствовала, что должна непременно с ним встретиться и поговорить. Хорошо, что перед отъездом Анастасии я убедила ее написать на мое имя доверенность, позволявшую проникнуть на территорию закрытого учреждения и разрешавшую общение с наследником Потемкина. Уже у ворот я убедилась в мудрости этого решения, потому что первое, что у меня спросили, — это разрешение. Сунув в нос охраннику бумагу с подписью Анастасии и печатью нотариальной конторы, я спокойно прошла на территорию.

Лечебница, она же «санаторий», располагалась в старом здании, приведенном в отличное состояние и оборудованном по последнему слову техники и дизайна: камеры видеонаблюдения на каждом углу, витые решетки на окнах, нежно-зеленые стены внутри. В просторном холле меня встретила главный врач:

— Добрый день, госпожа Жигульская.

— Добрый день.

— Меня зовут Яна Михайловна Левензон, я, так сказать, глава этого богоугодного места. — Чуть поклонившись, худенькая верткая женщина лет шестидесяти с сахарно-белой головой и розовыми бусами взяла меня под руку. — Пройдем ко мне в кабинет?

— Я, собственно, сперва хотела…

— Нет-нет, ни в коем случае! — зачастила она, чуть не силой увлекая меня за собой. — Сперва мы выпьем кофе, я обрисую вам ситуацию со здоровьем Александра Игоревича, а потом вы сможете с ним встретиться.

Что-то подсказало мне, что именно в этот момент Алика Потемкина начинают приводить в божеский вид… Насколько я смогла понять, стиль работы в этом учреждении ничуть не отличался от любой наркологической клиники, исключая разве что стоимость пребывания. Ладно, это дело не мое…

В кабинете у Левензон было уютно, совсем не так, как обычно бывает в кабинетах главврачей, но странно. Какие-то коврики под книгами на полках, вышитая икона соседствовала с богатым изданием Корана, рядом почему-то лежал свиток Торы… Всюду плюшевые игрушки — можно подумать, что она педиатр, а не нарколог. На столе в тонком металлическом держателе я увидела черно-белый снимок — результат УЗИ.

— Это мои девочки, — перехватив мой взгляд, улыбаясь, пояснила Яна Михайловна.

— Ваши внучки?

Лицо ее стало обиженным:

— Ну что вы! Это мои почечки.

Мне показалось, что я схожу с ума. Никогда в жизни не видела, чтобы человек, пусть и врач, держал на столе результат исследования своих органов в рамке, да еще называл их «мои девочки». Мой папа имел на подобный случай замечательное выражение, немедленно всплывшее в памяти: «полный пердимонокль». Это он и был…

— Голубушка, вы не удивляйтесь, — продолжала докторша, отодвигая для меня кресло, — это очень полезно — разговаривать со своими почками. Вы так не делаете?

«И если вдруг начну, добровольно сдамся в дурдом», — твердо решила я, а вслух сказала:

— Нет.

— Ну и напрасно! Таким образом мы сообщаем органу положительную энергию, не даем ему скучать.

«Интересно, а я точно не в дурке? И она — точно главврач, а не пациентка? Или кто первый халат напялил, тот сегодня и доктор?»

— Собственно, я бы хотела поговорить о состоянии Александра Игоревича Потемкина, — настойчиво проговорила я, чтобы отвлечь собеседницу от ее «девочек».

— Ах да! — спохватилась она и села в кресло. — Так неприятно вышло… Не зря мы запрещаем свидания. Ведь не дети малые, не обыскивать же их, правда? Ну, вот посетитель и передал Александру Игоревичу бутылку водки. Что за люди!

— Скажите, а полиция бутылку изъяла?

— Полиция? Какая полиция? — насторожилась Левензон.

— А что, никому в голову не пришло, что отравление клофелином — это уголовно наказуемое деяние? И откуда узнали, что клофелином?

— По симптомам и результатам анализов. А откуда, позвольте спросить, вы узнали об этом? — подозрительно спросила Яна Михайловна, буравя меня взглядом из-под очков в нежно-розовой оправе.

Но я проигнорировала вопрос:

— А содержимое бутылки? Где она, кстати?

— Кажется, санитары ее выбросили.

— Вы в своем уме? — вырвалось у меня, хотя я четко знала ответ — нет, конечно. — Как можно?! Ведь это дело полиции!

— Послушайте, милочка, — строго сказала Левензон, медленно покрываясь алыми пятнами, — вы аккуратнее с оборотами речи! Я не знаю, кем вы приходитесь Александру Игоревичу, но адвокат семьи категорически настаивал на том, чтобы оградить его от общения с полицией! Категорически!

— Адвокат семьи? — переспросила я. — Забавно. Вообще-то адвокатом госпожи Потемкиной являюсь я.

— Так то — Потемкиной! А ко мне приходил адвокат Александра Игоревича.

— Имя, фамилия? — вцепилась я, однако услышала категорическое:

— Этого я вам сказать не могу, так как обязалась не обсуждать тему болезни господина Потемкина ни с кем, кроме членов семьи!

— Я не спрашиваю о болезни господина Потемкина. Мне нужна фамилия человека, представляющегося адвокатом.

— Я прошу вас покинуть территорию вверенного мне учреждения! — вдруг неожиданно властно приказала не такая уж мягкая Левензон. — Не вынуждайте меня звать санитаров, ничем хорошим для вас это не закончится.

Вот с этим аргументом мне пришлось согласиться. Ясное дело — свидания с Аликом мне не видать тоже. Ну что ж…

Я вышла с территории лечебницы, села в машину и задумалась. Анастасии сообщили про отравление, сказали даже, чем именно. Предупредили? Зачем ей эта информация? Полицию не вызвали — понятное дело, к чему шум? Никакие санитары бутылку с остатками водки не выбрасывали, ее увез с собой тот, кто представился адвокатом семьи. Не исключено, что он же ее изначально Алику и вручил. Но почему я никак не могу найти никаких следов этого адвоката? Кто он вообще? Анастасия на мой вопрос сказала только, что пару раз видела его, но не знает даже имени — муж обращался к нему немецким словом «анвальт». Вроде как больше никаких имен не называл, только вот это — анвальт. Анастасия даже сперва решила, что он иностранец, возможно, латыш с таким именем, но Игорь объяснил, что это и значит «адвокат». Так что от вдовы в этом смысле толку не было. Надо дядюшку потрясти, он у меня все знает.

— Я заказал банкетный зал в «Праге», — сообщил мне Светик, едва я появилась на пороге квартиры.

События последних дней как-то вытеснили из головы бабушкин юбилей, и я не сразу поняла, о каком банкете речь. Светик ожидал похвалы, а я медлила, силясь сообразить, что мы обсуждаем.

— Ну, знаешь, Варя… — обиженно протянул он, отворачиваясь вместо того, чтобы взять у меня шубу.

— Ой, прости, Светик, я совсем забегалась. Это хорошо, что в «Праге», бабушка всегда ее любила.

Муж, однако, уже удалился в кухню, бормоча что-то о неблагодарных внучках, спихивающих свои обязанности на других. На это я внимания обращать не стала — Светик делал все, что касалось бабушки, с энтузиазмом и от сердца, а ворчал так, по привычке.

— Ужинать будешь? — спросил он из кухни.

— Нет, не хочу. Если можно, сделай чаю, пожалуйста. Я сейчас приду.

На самом деле мне не хотелось никакого чая, но отношения со Светиком в последние дни стали совсем уж натянутыми, а сил на ссоры не осталось. Я переоделась в халат, убрала в шкаф костюм и блузку, подколола волосы кверху и вышла в кухню. Светик уже успел заварить свежий чай с мятой, тонко нарезать лимон, выставить вазу с конфетами.

— Может, коньячку, Варенька? Ты какая-то уставшая, глаза вон больные совсем.

Мысль была удачная — мне бы выспаться, а я вторую ночь не могу расслабиться, все думаю, думаю…

— Наливай.

Светик вынул из навесного шкафа бутылку, налил в две рюмки и сел напротив.

— Я купил Тамаре Борисовне подарок, — сообщил он.

— Да? Что же это? — равнодушно спросила я, так как знала: Светик непременно купил то, что понравится бабушке.

— Ты знаешь, случайно зашел в антикварный магазин и увидел два старинных серебряных канделябра. Каждый на четыре свечи. Как раз на ее рояль в гостиной.

Ну вот как он угадывает такие вещи? Про подобные канделябры бабушка прожужжала мне уши еще полгода назад — вдруг захотела видеть на белом «Стейнвее» именно такие. Не помню, говорила ли я Светику об этом, да если и сказала, то, скорее всего, мимоходом, а он запомнил и вот купил. Бабуля будет счастлива.

— Ты молодец, Светик, — искренне сказала я, дотянувшись до его руки и погладив ее, — она так обрадуется…

Рука мужа перехватила мою, чуть сжала:

— Варенька… что происходит? У тебя неприятности?

— Да ну что ты… какие неприятности? Все хорошо, устала просто, работы много. Лучше расскажи, что у тебя с гастролями.

Светик скривился, выпил коньяк и, отставив рюмку, проговорил:

— Там темная история какая-то. Приехали, отыграли один концерт — и вдруг стоп. Зал нужен для каких-то правительственных мероприятий. Контракт аннулирован, неустойка выплачена — пожалуйте за пределы, так сказать. Начал Иришку трясти — молчит, отнекивается, разговор переводит. Другого ничего.

— А раньше такого не было?

— Что ты! Впервые… у Ирины всегда все четко, как часы.

— Ну, может, просто совпало… — Но почему-то я не была уверена в своих словах.

Неприятности Светика начались почти одновременно с моими.

— Мне нужно тебя увидеть.

— А я не горю желанием видеть тебя. И не звони сюда больше, сделай одолжение.

Я бросила трубку и вцепилась в подлокотники кресла. Мельников. Звонит как ни в чем не бывало, словно старый приятель. Узнал где-то номер мобильного, который я никому не даю. Мне стоило огромных усилий сказать ему то, что сказала: один только звук его голоса заставлял меня терять голову. Надо же, как сильно я его любила, что даже через столько лет помню и подчиняюсь!

Наступила пятница, я надеялась сегодня уйти домой раньше — дел не было, судов тоже, я перебирала материалы по одному из дел, рассмотрение которых было отложено, и тут позвонил Мельников, выбив меня своим звонком из колеи. Что ему нужно? После того визита он никак не проявлялся, не звонил, не приезжал, и вдруг здравстуйте! Вечером я должна была позвонить Анастасии и узнать, не нужно ли чего-нибудь ей и Алене. Сейчас же я даже не могу вспомнить, где именно у меня лежит телефон с номером Потемкиной. Нет, пора домой, домой…

— Нина, я уезжаю, — на ходу стараясь попасть в рукава шубы, заявила я изумленной секретарше, — водителя отпусти, я такси поймаю. До понедельника.

Нина не успела ничего сказать, а я уже бежала вниз, к выходу из здания, сама не понимая, почему и от кого бегу. Морозный воздух немного отрезвил меня, и я, успокаиваясь, решила пройтись пешком. Шла, шла — и очнулась на Третьяковке, не совсем понимая, как именно добралась сюда так быстро. Очень хотелось есть, до дома оставалось всего ничего, но из открытой двери ресторанчика вдруг запахло чем-то необыкновенно вкусным, печеным — кажется, пиццей, — и я не смогла пройти мимо.

Это оказалось обычное сетевое заведение со множеством столиков и шумным контингентом, но сейчас я не очень искала уединения — на людях нет возможности предаваться панике, а она уже была близка. Заказав бокал красного вина, пиццу с грибами и чашку кофе, я начала рыться в сумке в поисках уведенного со стола у Нины портсигара с сигариллами. Когда нашла, то немедленно сунула одну в рот, и тут же у моего лица возникла мужская рука с зажигалкой:

— Прошу.

Я вздрогнула и уронила сигариллу на стол — передо мной стоял Мельников.

— Ну, чего ты испугалась? — присаживаясь за столик, ласково спросил он. — Можно подумать, я монстр!

— Ты начал меня преследовать? — стараясь держать себя в руках, спросила я и снова взяла сигариллу.

— А как еще я могу с тобой пообщаться? Трубки ты бросаешь, в кабинет к тебе только по записи, в гости, как я понимаю, тоже не позовешь.

— Кирилл, зачем тебе это? Ты исчез, я пережила — все. Нет причин начинать все снова.

Он склонился над столом и проговорил, глядя мне в глаза:

— А наша встреча уже стерлась у тебя из памяти? Ты забыла?

Я дернула плечом — вот как раз от этих воспоминаний мне хотелось избавиться. А Кирилл уже взял меня за руку, водил пальцем по запястью, чуть сдвинув вверх рукав блузки:

— Варька, не упрямься… я понимаю, что адски виноват перед тобой, но дай мне возможность все исправить. Я за тем и вернулся — исправить…

— Как можно исправить то, что когда-то убил? — тихо спросила я. — Ведь ты меня тогда растоптал, предал.

— Варенька… не хочу снова об этом, но… ведь ты не долго горевала — замуж выскочила за своего музыканта. Не зря он вокруг тебя так увивался, добился своего.

— Да он, может, от психушки меня спас! Если бы не Светик… да что ты знаешь-то вообще?! — чуть не во весь голос выкрикнула я, и на нас стали оборачиваться посетители.

— Тсс, тише… не надо так, Варюша… — Он успокаивающе погладил меня по руке. — Я все понимаю, ты сердишься… имеешь право. Но ведь ты не знаешь всех обстоятельств.

— А ты? Ты — знаешь их?! — Я прямо с подноса подошедшего официанта схватила бокал с вином и залпом выпила. — Повторите, — попросила у немного обалдевшего парня, и тот, переведя взгляд на Кирилла, кивнул. — Обстоятельства!

— Варя, успокойся. Давай перестанем жить прошлым. Есть ты, есть я, есть сегодняшний вечер. Мы можем начать все сначала.

Боже мой, да он идиот… «сначала»! С какого еще начала — когда уже была поставлена точка? Им же самим поставлена! Он убил во мне все человеческое, а теперь пытается поливать умершее растение в надежде, что оно зацветет.

Официант принес не бокал, а бутылку — я и не поняла, когда Кирилл успел сделать заказ. Вино лилось в бокал как кровавая струя, и это всколыхнуло неприятные воспоминания, от которых я с таким трудом избавлялась много лет. Неожиданно я расплакалась, чем совершенно ошарашила Мельникова — за все время нашего знакомства он не видел, наверное, ни единой слезинки, упавшей из моих глаз.

— Варя… — Он передвинул стул так, чтобы оказаться рядом со мной, обнял за плечи.

Но я вырвалась:

— Да не трогай ты меня!

— Все! — Он поднял руки вверх, демонстрируя согласие, однако стул на прежнее место не вернул, так и остался сидеть рядом, прикрывая меня от посторонних взглядов, пока я, всхлипывая, вытирала глаза бумажными салфетками. — Варь… ты бы объяснила нормально, без истерик. Вот уж не думал, что когда-то увижу тебя в таком состоянии. Прежде ты не позволяла себе так эмоционировать!

— Прежде я вообще была другая. Но ты вряд ли об этом помнишь.

Я взяла бокал и осушила почти до дна, вытерла губы ладонью — вот бы бабушка увидела, была бы в шоке… Присутствие Мельникова раздражало, но одновременно мне было страшно, что он встанет и уйдет, уйдет точно так же, как ушел тогда, много лет назад, из недорогой пиццерии, где мы сидели после занятий. Ирония судьбы — спустя годы мы снова сидим в итальянском заведении, только оно в разы дороже, без пластиковых тарелок и стаканов, зато с хорошей посудой, белыми салфетками и неплохим вином. И мы уже другие — не наивные второкурсники, которым кажется, что скоро весь мир будет принадлежать им, а взрослые, давно состоявшиеся в жизни и профессии люди с богатым багажом за плечами. Тогда почему я чувствую себя такой маленькой и беззащитной, совсем как тогда? И снова, снова декабрь. Почему все так?

Принесли мой заказ, но я уже не хотела есть, вцепилась в бокал и никак не могла оторвать взгляда от вина. Кровь. Много крови, озеро…

— Варя… — Кирилл легко коснулся кончиками пальцев моей щеки, и я вздрогнула.

— Что, Кира? — совсем как раньше… Никому он не позволял называть себя так, только мне.

— Поела бы. Ну-ка, давай… — Он отрезал кусочек пиццы и поднес вилку к моим губам. Я послушно съела и поняла, что чудовищно голодна на самом деле.

Пицца исчезла за считаные минуты, я почувствовала себя немного лучше и закурила. Мельников все это время молча смотрел на меня, словно боялся пропустить какую-то мелочь, любую деталь, как будто без этого мой портрет будет неполным.

— Может, прогуляемся? — неожиданно предложил он. — Здесь ведь до набережной рукой подать — напрямик через Озерковский. Пойдем?

— Пойдем.

Я не знаю, почему согласилась — наверное, не хотела отпускать его. Но как, когда, в какой момент ненависть к нему, которую я столько лет лелеяла в себе, начала уступать место прежним чувствам? Как вышло, что вместо того, чтобы дать ему пощечину и уйти, я послушно сую руки в рукава шубы, позволяю ему расплатиться за ужин и вывести меня под руку на улицу? Что это? Как вообще подобное возможно? Не знаю. Видимо, старые сильные чувства, как их ни прячь и ни утрамбовывай в душе, все равно вырываются наружу. И даже я не в состоянии совладать с ними.

– Ты только глянь… Наша плывет. С фраером каким-то.

— Не муж?

— Нет, ты что! Муж у нее крупный такой, солидный, а этот сухой, поджарый. Не муж, точно.

— А говорили, что она мужиков в упор не видит.

— Да ну брось ты! Кто говорил? Я, когда ее разрабатывать начал, со счету сбился. Постоянно кто-то есть, дома, наверное, все потолки в бороздах.

— Почему потолки?

— Ну, ты тупой… Муженек рогами бороздит, не гляди, что у них в хате потолки три с лишним в высоту.

— А-а…

— Я бы, кстати, тоже не отказался — она баба видная, интересная. Глаза зеленые.

— Ладно, размечтался… трогай потихоньку, потеряем же.

— Не потеряем, тут негде. Сейчас с набережной в переулок свернут — не пойдут же через Садовое.

— Ты не замерзла? — Кирилл наклонился ко мне, тронул губами щеку. — Может, зайдем в одно местечко?

— В какое?

— Сейчас покажу, только молчи, ладно?

Он увлек меня за собой, и я пошла, не сопротивляясь. Нырнули в подземный переход, вышли на противоположной стороне Садового кольца, прошли немного и оказались около «Красных холмов».

— Ты что же — в гостиницу меня притащил? Дешево, Кира.

— Ну, не так уж дешево, если ты о номерах, — ухмыльнулся он, — но речь не о них. Ты можешь помолчать еще пару минут? Пока в лифте поднимаемся?

Я молчала. Молчала, пока бесконечно долго поднимались куда-то в лифте, молчала, пока Кирилл шептал что-то на ухо мужику в сером костюме, молчала, когда мы вошли в зал со стеклянными стенами. Молчала, когда мэтр провел нас к столику, молчала, когда, сев, увидела под ногами Москву. Это оказалось поистине кошмарное зрелище — я всю жизнь боюсь высоты, а тут, когда под тобой движутся машины, больше похожие на детские игрушки, когда почти рядом летит самолет, я почувствовала себя парализованной. Но, как ни странно, это было не от ужаса. Я вдруг ощутила невероятную свободу — такую, которой у меня никогда прежде не было.

— Ну как? Нравится? — спросил Мельников, усаживаясь напротив.

— Да.

— Что — никогда здесь не была?

— Нет.

— А я люблю сюда приходить. Народу, правда, сегодня многовато, но вид все искупает.

Кирилл небрежным жестом подозвал официантку, взял из ее рук карту-меню:

— Выпьешь что-нибудь?

— Да.

Мне вдруг захотелось напиться до бесчувствия, потому что я прекрасно понимала, что произойдет потом. И я не откажу ему — не смогу отказать. Никого лучше у меня не было. Никогда. И я не хотела лишать себя удовольствия. Но оправдание все равно должно быть. Для себя — потому что больше оправдываться мне не перед кем.

Мы потягивали коктейли и молчали. Я смотрела вниз, где за стеклом по ночной Москве по-прежнему двигались автомобили, а Мельников смотрел на меня. Этот взгляд держал меня в напряжении, я чувствовала себя подопытной мышью в клетке. Я не волновалась по поводу изъянов внешности — их не было, а мелкие морщинки вокруг глаз при таком освещении вообще незаметны, да и не заботило меня это никогда. Все мужчины говорили, что я привлекаю их не внешностью — зачастую некоторые признавались, что наутро не могут вспомнить, как именно я выгляжу. Так что все это ерунда — про внешность. Хотя, возможно, будь я менее ухоженна и миловидна, все-таки было бы иначе. Но Мельников видел меня и без макияжа, так что волноваться не о чем.

Меня в его взгляде тревожило другое… Казалось, что он пытается понять что-то обо мне, увидеть то, что я скрываю. Я все время ждала от него подвоха…

И дождалась. Бросив беглый взгляд на часы, Мельников смущенно улыбнулся:

— Варенька… нам пора. Через час мне нужно быть на другом конце города.

Среди ночи? Ведь уже половина первого. Здорово! А я размечталась… Ну, что ж — так мне и надо. Я молча встала и пошла к выходу.

Кирилл проводил меня через подземку, и я вдруг заявила:

— Дальше не нужно. Я пойду сама.

— Варя, ночь…

— И что? Я никого не боюсь в своем районе, а идти тут минут десять. Всего хорошего тебе. Удачи.

Я повернулась и быстро пошла по освещенной улице к своему дому, оставив Мельникова на перекрестке. Было пустынно, никаких прохожих, хотя практически во всех окнах горел свет. Пятница, ночь. Москва никогда не спит. Зато мой муж ни разу за все время не побеспокоил меня звонком — нормальная семейная жизнь. И только теперь я вдруг вспомнила, что отключила мобильный еще на выходе из офиса.

Найдя трубку в сумке, я включила ее, и через несколько секунд посыпались уведомления о пропущенных звонках. Прекрасно — двадцать шесть. Светик сейчас в панике, лишь бы не напился опять, а то что-то не нравится мне тенденция. Я-то найду, что сказать, а вот его с утра опять будет корежить в похмельных судорогах, разбавленных чувством вины передо мной.

Едва я щелкнула замком, как из гостиной вылетел Светик, больше напоминавший разъяренного быка:

— Где ты была?!

— Полегче, — спокойно сказала я, снимая сапоги, — что ты ведешь себя как ревнивый дворник?

— Потому что ты шляешься… шляешься… как…

— Ну, договаривай, не стесняйся. В последнее время ты вообще перестал это делать.

Мой тон сбил его с толку, Светик, оторопев, затих, замер с безвольно открытым ртом и опущенными руками. Ему не было свойственно подобное поведение — мягкий, интеллигентный Светик не позволял себе повышать голос, ему это было физически неприятно.

— Варя… прости меня, но ты… — забормотал он, опустив глаза.

— Светик, дорогой, не выдумывай, хорошо? — Я убрала шубу в шкаф, задвинула зеркальную дверь и, подхватив сумку, пошла в спальню.

Муж двинулся следом:

— А как прикажешь понимать твое поведение? Ты не отвечаешь на звонки, телефон выключен, потом являешься ночью с запахом алкоголя — что я должен думать?

— Разумеется, только то, что я тебе изменяю, — расстегивая пуговицы на блузке, сказала я, стараясь не смотреть на Светика, присевшего на край кровати. — Ведь не существует деловых партнеров, у которых бывают дни рождения, крестины и прочие торжества, на которых они желают видеть своего адвоката, правда? — Определенно на чемпионате по вранью я могла бы претендовать на место председателя жюри, с такой легкостью в последнее время выдавала версии одна реалистичнее другой.

— Ты хочешь сказать…

— Я не хочу — я уже сказала. Была на дне рождения у Воротникова.

— Кто это?

— Это что — допрос? Хочешь увидеть всю мою клиентскую базу? — Я стояла в белье и колготках и старалась не опускать глаза — так легче убедить Светика в правдивости моих слов.

— Нет, конечно, но…

— Договаривай. Ты мне не веришь?!

— Варя, я не могу тебе не верить, но твое поведение…

— Да что ты заладил, как заведенный? Я не воспитанница детского сада, а ты не воспитатель! И не надо мне говорить о поведении, ясно?

— Успокойся, пожалуйста, — попросил Светик виновато, и я поняла, что снова его одолела — он уже сомневается в своих подозрениях и стыдится их. — Возможно, я не прав, мне просто показалось. Ты голодна?

— Нет.

— Ах, ну да… ты же с банкета… Может, чаю?

— А вина нет у нас?

Светик молча встал и, ссутулив плечи, побрел в кухню, загремел там посудой, вынимая бокал. Раздался сухой звук вынутой из горлышка пробки. Когда я вошла, Светик наливал в два бокала красное вино:

— Оказывается, еще осталось бордо, которое я из Франции привозил.

— Отлично.

Я села, подтянула второй стул и вытянула ноги, случайно задев локтем бокал, стоявший возле меня. Он опрокинулся, и вино вылилось на белый банный халат. Замерев от ужаса, я смотрела на красное пятно, расплывавшееся по ткани, и чувствовала, как похолодело все внутри. Светик, обернувшись от раковины, кинулся ко мне, схватил за руки и затормошил:

— Варя, Варенька… успокойся, все в порядке, это просто вино… сейчас, погоди… — Он начал развязывать пояс халата. — Мы сейчас снимем, и все будет в порядке… Это просто вино…

Но я знала, что в этот момент мы оба думаем об одном и том же.

Утром, обнаружив себя в постели совершенно голой, я не могла вспомнить, как именно оказалась здесь и почему без рубашки. Светика рядом не было — он уже возился в кухне, готовя завтрак. Судя по всему, ночью между нами что-то было — муж напевал «Турецкий марш», и это свидетельствовало о его отличном настроении. Надо же, я совсем ничего не помню… Видимо, шоковая реакция. А Светик молодец, не растерялся…

— Ты проснулась? — Он заглянул в открытую дверь, широко улыбаясь. — Доброе утро. Сегодня день чудесный будет — снежок, тепло, нет ветра. Может, в Загорянку поедем?

— Не хочется. Я лучше полежу, не обижайся, ладно? — Мне совершенно не хотелось выбираться из постели, из квартиры.

— Ну, как скажешь. Тогда я, пожалуй, прогуляюсь один до рынка. Что-то рыбы захотелось пожарить, пойду поищу, пожалуй, ледяную.

Светик был фанатом кулинарии, прекрасно готовил, умел выбирать продукты. Единственным недостатком был, пожалуй, тот бардак, который оставался в кухне после его кулинарных экспериментов. Хорошо, что сейчас мы могли позволить себе домработницу, приходившую три раза в неделю, а вот раньше утро понедельника мы встречали в унавоженной кухне, и эта же кухня ждала меня вечером — я вооружалась моющими средствами, рулоном бумажных полотенец, надевала резиновые перчатки и битых два часа отмывала результат вчерашней Светиковой готовки.

— Ты не пойдешь сегодня в театр?

— Я отменил репетицию.

— Светик, у тебя точно все в порядке?

Он улыбнулся, но улыбка вышла какая-то жалкая, вымученная:

— Конечно, Варенька, все хорошо. Мне просто нужно отдохнуть. Я пройдусь, подышу, подумаю… Потом ужин приготовлю и вечером просмотрю новую партитуру. Может, ты хочешь что-то еще, кроме рыбы? Я мог бы купить.

— Нет, не нужно, я с удовольствием рыбки поем. Я сейчас встану, Светик еще полчасика поваляюсь — неделя была не из легких.

— Отдыхай.

Он закрыл дверь, и я снова нырнула под одеяло. Очередной скучный выходной… Но, наверное, время развлечений для нас ушло безвозвратно? Если бы были дети, то нам бы волей-неволей приходилось организовывать их досуг, который стал бы и нашим, но их нет. Я не страдаю по этому поводу, а Светик, если даже и думает на эту тему, то деликатно молчит, уважая мой выбор.

Повалявшись еще немного, я решила позвонить Анастасии — совсем вылетело из головы, что должна была это сделать. Пришлось вылезать из постели, искать трубку, надежно спрятанную в таком тайнике, о котором даже муж не подозревал, и снова забираться под одеяло. Анастасия ответила не сразу, видимо, не носила телефон с собой.

— Варя? Здравствуй. А я жду звонка.

— Ты могла бы сама позвонить, если что-то срочно нужно.

— Я постеснялась в субботу утром…

— Глупости. В следующий раз обязательно звони. Что-то случилось?

— Да. У Алены заканчивается ингалятор, нужен новый.

— У нее что — астма?

— Да, я совсем забыла сказать. Хорошо, что у нас как раз был новый флакон, хватило…

Я разозлилась: ну как можно быть такой безголовой и забыть, что твоему ребенку постоянно нужен препарат? А если бы баллон был не новым? А ведь Анастасия еще и курит постоянно в присутствии дочери. Вот бестолочь…

— Скажи мне название, я постараюсь срочно купить и передать с Арамом.

Записав название на бумажке, я спросила, не нужно ли Потемкиной еще что-то, но та заверила, что у них с Аленой все есть, они ни в чем не нуждаются, вот только лекарство. Пообещав отправить его как можно быстрее, я попрощалась и набрала номер Арама.

— Я могу купить сам, — выслушав мою просьбу, ответил он, — это не проблема. Хорошо, что вы сказали, теперь сам буду следить. Анастасия — очень глупая женщина, она заботится только о себе.

— Это не мое дело, Арам.

— Понимаю. Это все? Больше ничего не нужно?

— Нет, это все, спасибо.

Мы попрощались.

От разговора остался неприятный осадок — неделю назад Анастасия уверяла меня, что никого, кроме дочери, у нее нет, и при этом даже Арам заметил равнодушие женщины по отношению к больному ребенку. Наверное, есть тетки без материнского инстинкта — такие же, как я, например. Но я, зная за собой это, и не стремилась рожать. Для Потемкиной же, видимо, Алена была способом обеспечить себе безбедную жизнь. Как все перевернулось в мире… Женщины стараются продать себя подороже, то же самое, кстати, пытаются сделать и мужчины… Дети лишь средство для выколачивания денег из супруга, а крепость отношений измеряется каратами подаренных бриллиантов и крутизной марок машин. Все на продажу, все на сбыт — страна торговых представителей. Девчонки не умеют сварить кашу, зато знают, сколько силикона нужно вогнать в организм, чтобы привлечь внимание богатого «папика». Мне, конечно, не пришлось пробивать себе путь, получая кровавые мозоли, однако зарабатывала я на жизнь самостоятельно, а потому могла пользоваться и наемным трудом, и какими-то еще благами — считала себя вправе делать это. Тех же, кто думал, что априори имеет право на что-то по факту наличия молодости и — пардон муа — сисек, всегда презирала. Наверное, дело в моей природной независимости ни от кого, и от мужчин — в частности. И это при том, что идеи феминизма никогда не были мне близки и понятны.

Закончив с делами, я все-таки уговорила себя выбраться из постели и позавтракать, что было весьма условно — время приближалось к обеду. Светика все не было, но отсутствие мужа меня мало беспокоило: я привыкла к его частым отлучкам, поездкам, гастролям и длительным репетициям. Так было даже лучше: мы не нарушали личное пространство друг друга, не мозолили глаза и не очень привязывались. Для меня это было самым ценным в отношениях — муж-друг, ни к чему особенно не принуждавший, зато готовый пойти за меня в огонь и в воду.

От нечего делать я пощелкала кнопками телевизионного пульта, не нашла ничего интересного и уже собиралась выключить, когда мое внимание привлек выпуск новостей — показывали здание театра, где репетировал оркестр Светика. Я прибавила громкость и услышала:

— …Тело концертного директора Ирины Косолаповой было обнаружено рано утром охранником, делавшим обход здания. По предварительной версии, в финансовых делах оркестра Лемешинского существовали нарушения, в которых обвиняют Косолапову. Именно она заключала последние договоры о гастролях оркестра в Австрии и Болгарии, однако гонораров оркестранты так и не получили. Основной версией следствия является самоубийство.

Новость была убойной… Ирка покончила с собой в здании театра. Интересно, Светик уже знает? Должен знать — раз назвали его фамилию, значит, гарантированно уже оповестили и вызвали. Нужно срочно ехать и тащить с собой Кукушкина — Димочка будет, если что, представлять интересы Светика.

Я кинулась одеваться, на ходу набирая номер Димочки. К счастью, он не уехал на выходные, как планировал, а был еще в постели — сказывалось недельное напряжение. Выслушав мой сбивчивый рассказ, он мгновенно отреагировал:

— Выезжаю, встретимся у театра.

Следующим был звонок мужу. Голос Светика звучал растерянно и глуховато:

— Я у театра, Варенька, здесь оперативники… думаю, надолго.

— Ни с кем ничего не обсуждай, пока мы с Димкой не подъедем! — велела я. — Мы скоро.

— Варя, может, не нужно… вдруг…

— Так, молчи! Я скоро приеду.

К счастью, машин на дорогах было немного, и я на своем «Смарте» довольно быстро добралась до здания театра. Несколько полицейских автомобилей, какие-то люди… а вон и Димочка бежит с другой стороны здания. Я вышла из машины и направилась наперерез ему:

— Извини, что выдернула в субботу.

— Да ну что вы, — отмахнулся он. — Вы Святослава Георгиевича еще не видели?

— Нет. Сейчас поищем. — Я решительно пошла ко входу в театр.

Димочка двинулся за мной, но уже на крыльце нам преградили дорогу:

— Вы куда, гражданка? — спросил молодой полицейский, и я сунула ему «корочки». — Понятно. Сейчас я старшего позову.

Но звать никого не пришлось: Светик вышел сам, неся в руке пакет с рыбой и какими-то продуктами. Выглядел он точно так же, как в старых фильмах изображали рассеянных гениев: с авоськой, растерянный, разве что без очков в круглой проволочной оправе.

— Варенька, я же говорил, что не нужно ехать, — мягко сказал он, приближаясь к нам. — Ты ничем не поможешь.

Он пожал руку Димочке, рассеянно пробормотал приветствие. Я видела, что он совершенно деморализован и напуган, но мне точно нужно было знать, что случилось с Ириной.

— Светик, соберись. Что с Иришкой? — жестко спросила я, сжав холодную кисть мужа.

— Что? А, с Иришкой… да-да, с Иришкой… — повторил он, глядя поверх моей головы.

— Светик!

— Да, Варенька, сейчас… никак в себя не приду… очень неожиданно. Такая ужасная, нелепая смерть… Ведь ее никто не обвинял, все понимали, что возникла проблема… А она — в петлю…

Ого… значит, Иришка повесилась. Серьезное решение, волевое. Но почему мне кажется, что здесь что-то не то? Веселая, позитивная Иришка никак не вязалась у меня с образом самоубийцы-висельницы. Что должно было произойти, чтобы такая девушка вдруг полезла в петлю? И сколько денег должно было пропасть?

— Светик, а какая сумма фигурирует? — осторожно поинтересовалась я, не очень рассчитывая на ответ — муж в этих вопросах был полный профан.

— Точно не знаю… кажется, около полутора миллионов рублей…

Н-да… в принципе не такие большие деньги, если разделить их на весь коллектив, но если долг повесили на Ирку — могу понять. Совершенно одинокая девка, съемная однушка в Бутово, ни ребенка, ни котенка — только музыка. Такую сумму ей никогда не собрать, если действительно она ее растратила.

— Ты уверен, что Ира ни при чем? — спросила я, отчаянно жалея, что не захватила с собой портсигар.

Светик ошарашенно посмотрел на меня:

— Даже думать так не смей! Ира — кристально чистый человек, она копейки чужой не взяла бы!

— Тогда почему именно эта версия пришла в голову следователям? Кто еще был в курсе проблем с гонорарами?

— Глупый вопрос… все…

Да, это я упустила. Разумеется, все оркестранты в курсе. Но кто из них мог подбросить эту версию? И почему именно Ирку обвиняют, а не бухгалтера, к примеру? Логичнее заподозрить как раз его.

— А Людмила Валерьевна? Ты с ней не говорил?

— С ней сейчас оперативники разговаривают, вытащили из дома, она чуть не в бигуди приехала.

Димочка тем временем что-то быстро записывал в блокнот, и лицо его было сосредоточенным и хмурым.

— Святослав Георгиевич, а вы сами гонорар получили за последние гастроли? — вдруг спросил он, и лицо Светика мгновенно побагровело:

— Вы что хотите этим сказать? Что я обираю своих музыкантов?!

— Нет, что вы, конечно нет…

— Тогда как вы смели задать мне подобный вопрос?

Я взяла мужа под руку, успокаивающе погладила по груди:

— Успокойся, дорогой, тебя никто ни в чем не обвиняет. Я ведь лучше остальных знаю, что ты никаких гонораров не получал.

Это на самом деле было не в правилах Светика — он всегда получал причитавшуюся ему сумму последним, потому что считал это правильным. Более того, он, насколько я знала, легко давал в долг, если у кого-то из оркестрантов возникали затруднения, и однажды оплатил из своего кармана операцию больной дочери одной из скрипачек, отказавшись потом взять деньги, хотя женщина приезжала к нам домой и очень просила его сделать это. Нет, мой муж определенно не годился на роль финансового авантюриста.

— Но на счета вашей конторы суммы поступали? — не отставал Димочка.

— Я этого не знаю! — раздраженно ответил Светик. — Не хватало еще подобными вещами самому заниматься! Мое дело — музыка, я не финансист, я даже не знаю, в каком банке у нас счет открыт!

— Зря… я бы поинтересовался хотя бы для того, чтобы просто быть в курсе.

— Мне нет дела до таких мелочей! — почти фальцетом выкрикнул Светик, а Димочка только хмыкнул:

— Ну, не такие уж мелочи…

— Полтора миллиона рублей?! И вы считаете, что я способен…

Но я перебила, стараясь быть как можно более спокойной:

— Я тебя прошу, не нервничай. Конечно, ты не должен знать этого! И не знаешь. Успокойся! Мы дождемся Людмилу Валерьевну и с ней все обсудим. Может, тебе лучше домой поехать?

— Да-да… — пробормотал он, сжимая переносицу пальцами. — Конечно… лучше я поеду домой… ты останешься здесь, Варенька?

— Останусь. Вот ключи, поезжай. Я вернусь, когда выясню все, что мне нужно.

Мне показалось, что Светик облегченно вздохнул, когда совал в карман связку ключей от «Смарта». Он удалился быстрым шагом, как будто торопился сбежать с места преступления, к которому был непричастен. Но так даже лучше — он совершенно не приспособлен к решению проблем, тем более такого масштаба. Ничего не попишешь — в нашей семье не сразу было понятно, кто мужик. Наверное, у каждого свое предназначение. У Светика — это музыка, а у меня — такие вот проблемы.

— Ну что, будем ждать бухгалтера? — спросил Димочка, тоже провожая моего мужа взглядом.

— Нет выбора. Может, нам она расскажет больше, чем полиции?!

Я поежилась — было прохладно, и я совершенно зря надела осенние сапоги без каблука, потому что в них проще вести машину. Но ведь я не рассчитывала, что придется остаться на улице! Если Людмила пробудет в здании долго, мне обеспечена ангина — это точно. Но ничего, справлюсь бабушкиным методом. Тмин и коньяк — это наше все.

Мы прождали больше часа, то и дело бегая по очереди греться в Димочкину машину, однако бухгалтер так и не появилась.

— Убили они ее там, что ли? — зло спросил помощник, когда я в очередной раз пришла сменить его на «посту».

— Не знаю. Что-то долго. Может, выемку документов производят?

— Это что же — без санкции?

— Да уж получили, поди…

— Долго мы еще тут мерзнуть будем?

Хороший вопрос… Еще бы знать, что ответить!

— Ты можешь ехать, — разрешила я, но Кукушкин замотал головой:

— Ну вот еще! Как я вас брошу?

— Ночевать будем?

— Если надо… А нельзя ее завтра, например, побеспокоить?

— Да можно… Просто сейчас, пока она напугана, наверное, будет легче.

— Не думаю. Если ее опера хорошо потрясли, то она мало на что годится. Сколько ей лет?

— Ну, она не юная дева, ей лет пятьдесят с чем-то. А что?

— А то! — передразнил помощник. — Люди старой закалки, пообщавшись с нашими правоохранителями, редко выходят от них в благодушном настроении. Скорее наоборот — ей валидолу бы.

— Это ты зря. Людмила — тетка тертая, она вряд ли раскиснет.

Тут мы оба увидели, что к зданию театра подъезжает карета «Скорой» со включенными проблесковыми маячками. У меня неприятно заныло внутри.

— Видишь? — кивнула я, поглубже засовывая ледяные руки в рукава. — Что-то мне нехорошо.

— Это не за вами.

— Да уж лучше бы за мной.

— Думаете?..

— Скажем так — не исключаю.

Через десять минут я убедилась в собственной правоте. Людмилу вынесли на носилках и оперативно запихнули в машину.

— Черт… А ты был прав, — с досадой сказала я, провожая отъезжающую «Скорую» взглядом. — Довели нашу тетку.

— Ну, что ни делается — все к лучшему, — резюмировал Димочка. — Я вас довезу домой, тут ловить нечего.

С этим утверждением я спорить, разумеется, не стала.

Домой вернулась с отвратительным привкусом поражения — такое чувство, что меня провели как ребенка. Не то чтобы я хотела заниматься делами Светика, нет. Просто было ощущение, что это не с ним случилось, а со мной кто-то затеял непонятную игру. И с каждым днем в нее втягивается все большее количество моих близких и знакомых. И совершенно очевидно, что все это как-то связано с делами «Снежинки» и ее обитателей. Меня еще никогда не подводила интуиция, я привыкла полагаться на нее, и сейчас она говорила: разберись с делами вдовы и сразу поймешь, кто и что. Но как, как я могу с ними разобраться, если не получается найти никаких подходов ни к кому из членов семьи Потемкина? С Анастасией все более-менее понятно, а вот ее пасынки… Один чуть не угодил на тот свет, а второго вообще найти невозможно — все номера телефонов, что дала мне вдова, оказались неработающими. Интересно, это только я не могу его поймать или те, кто жаждет видеть его автограф на документах, — тоже? И знала бы Анастасия, если бы Юрий подписал что-то? Ведь не исключено, что он уже это сделал. Придется снова ей звонить и спрашивать напрямую.

Светик в кухне гремел посудой — запекал рыбу, что-то резал, судя по стуку ножа о разделочную доску. Ну, хоть это он умеет — ужин приготовить.

— Ты замерзла? — Муж выглянул в прихожую, держа в руке красный болгарский перец и большой нож. — Сейчас чаю горячего сделаю, раздевайся.

Я не хотела ни чаю, ни ужина, но придется делать вид, что голодна: он ведь старался, обидится.

За столом сидели молча. Я видела, что Светика что-то гнетет, но он никак не решается заговорить об этом, а у меня просто не осталось сил, чтобы начать разговор самой.

— Варя, Ира не брала денег, — наконец сказал муж, сосредоточенно отделяя рыбу от костей, — понимаешь, не брала она.

— Я ценю твою веру в человечество, но сейчас это не совсем уместно. Давай отбросим твое прекраснодушие и трезво посмотрим в глаза фактам. Если она не брала, то каков мотив самоубийства? С чего невиновному человеку лезть в петлю, да еще делать это в здании театра? — Я отодвинула тарелку и оперлась руками о столешницу, подперев подбородок.

У Светика на секунду пропал дар речи. Он ошарашенно посмотрел на меня:

— Ты что?

— А что? Взгляни на это глазами следователя. Деньги пропали… — И вдруг я осеклась — а откуда, собственно, мне известно, что они пропали? С чего я вообще взяла, что они пропали? Речь шла только о невыплате гонораров — не более того. А есть ли деньги на счету оркестра, этого я не знаю. И Светик, понятное дело, не знает. Тогда почему мы обсуждаем пропажу средств? — Послушай, а как можно узнать, есть ли деньги на счете?

— У Людмилы.

— Она в больнице. Ее на моих глазах «Скорая» увезла.

Светик растерянно заморгал:

— Ужас… как такое могло случиться? Она ведь здоровая женщина…

— Ну, подробностей я не знаю, а то, что ее на носилках вынесли, сама видела. Ты мне только вот что объясни: как вышло, что ты, руководитель и главный дирижер, понятия не имеешь о финансовых делах оркестра?

Светик брезгливо поморщился, как будто я сунула ему под нос что-то дурно пахнущее:

— Варя! Зачем мне тогда бухгалтер и концертный директор, если я сам должен во все вникать? Мое дело — музыка.

— Ну, это я сегодня слышала уже, — не совсем вежливо оборвала я, — и подобное объяснение меня совершенно не устраивает. Получается, что за твоей спиной можно творить все, что в голову взбредет, а ты только будешь отмахиваться: мол, я ни за что не отвечаю, мое дело — репертуар. Так не должно быть! Я вот все знаю о финансах своей конторы, сама все проверяю — и гонорары, и клиентскую базу.

— Ты другой человек. А во мне нет этой торгашеской жилки.

— Торгашеской? По-твоему, я шмотками китайскими торгую?

— Не обижайся, Варенька, — его рука потянулась через стол и обхватила мое запястье, — но ты иначе устроена, ты… лучше приспособлена к этой жизни, что ли… Я же больше ничего не умею.

— Да ты и не пытаешься ничего больше уметь, Светик! Ты готов спихнуть все, что не касается непосредственно музыки, на кого угодно, а потом случаются вот такие истории.

— Ты меня обвиняешь в смерти Ирины?

— Глупости не говори! Но ты должен, обязан знать, что происходит в коллективе! Иначе — какой ты руководитель?

Он вдруг резко поднялся и пошел из кухни, на пороге чуть задержавшись:

— Да, ты права. Я плохой руководитель. Я всего лишь простой дирижер, ни на что больше не годный. Даже для семейной жизни. Прости.

Хлопнула дверь, и я оказалась отрезана от мужа. Час от часу не легче — приступ самокритики! Хотя это очень удобно — он опять бедный, несчастный, измученный и всеми непонятый, в том числе и собственной женой, и может закрыться в комнате и предаваться моральным мукам, на фоне которых явно напишет какой-нибудь новый опус. А разбираться с делами в его же оркестре вынуждена та самая ничего не понимающая жена, между прочим. Это удобно… Ему удобно. Если бы я не подозревала, что странное самоубийство Ирины как-то связано со мной и моими делами, я бы, конечно, махнула рукой и забыла, предоставив следователям разбираться. Но какой-то голос внутри подсказывал, что неспроста Ирка полезла в петлю, не сама — ей помогли. И если я докажу, что со счетов не пропало ни копейки, то, возможно… А что, собственно, возможно? Докажу, что Ирка не брала денег? Мне это ничего не даст. Мне нужен тот, кто все это затеял. А главное, мне надо понять зачем. Попытаться запугать Светика и через него начать давить на меня? А цель? Цель, цель… А все просто — только я знаю, где сейчас Анастасия с дочерью. Вот и ответ.

Захотелось курить, но вставать и идти в коридор сил не было. В последние несколько недель я чувствовала себя усталой и разбитой, все время мечтала об одном — о постели и тишине. Но жизнь, как назло, постоянно подкидывала шарады и ребусы, как будто я любитель их разгадывать. И еще на носу юбилей бабушки, а потом Новый год, который я совершенно не готова встречать. Как будто от меня это зависит…

Из большой комнаты раздались звуки рояля — ну, так и есть, Светик сублимирует ссору в нотные записи. Счастливый человек — сейчас выплеснет все, что накопилось на душе, и его отпустит. А что делать мне?

Я на цыпочках прошла в гардеробную, оделась, прихватила кредитку и телефон и, стараясь не шуметь, вышла из квартиры.

Оказывается, пока я была дома, выпал снег. Ну как — снег… Так, слегка припорошило голый асфальт и замаскировало грязно-серые кучи на газонах. Но и этого оказалось вполне достаточно, чтобы придать ночной улице свежий и приятный вид. Заканчивалась суббота, машин на дорогах уже практически не было, особенно это было заметно в переулках: тут днем обычно все запружено припаркованными автомобилями, а сейчас — пусто. Я люблю ночной город, он кажется мне более доброжелательным и спокойным, чем дневной — агрессивный, торопящийся, шумный. В такую погоду, как сегодня, можно вообще потерять счет времени — просто идти вперед по улице, не задумываясь о конечной точке этого путешествия. Что я и сделала.

Почему-то именно сейчас мне захотелось тотального одиночества и движения — простого движения вперед без цели, без конечной точки. К счастью, я догадалась надеть удобные спортивные ботинки, и теперь мне было тепло и легко одновременно. Поглубже засунув руки в карманы короткой дубленой куртки, я пошла по Новокузнецкой, свернула в переулок и вышла на Пятницкую, в район станции метро. Там, как всегда, оказалось шумновато: толпа молодежи стучала в барабаны, пила пиво и оглушительно хохотала, радуясь чему-то. Я уже не помню, была ли такой… Кажется, мы развлекались несколько иначе или мне с высоты прожитых лет так кажется? Наверное, все молодые одинаковы.

Пройдя дальше, я завернула в кофейню и купила большой стакан кофе, хотя никогда не понимала, как можно пить на ходу, да еще из картона или пластика. Но сегодня все шло как-то по-другому, даже привычки вдруг стали мне изменять. Но кофе, к моему глубокому удивлению, оказался горячим и вкусным. С этим новым ощущением я и продолжила свой путь, пока не оказалась на мосту. Внизу текла река, в которой отражались огни украшенной к Новому году набережной, и темная вода тоже казалась праздничной. Видимо, это только у меня не было этого настроения. Допив кофе, я пошла в сторону собора Василия Блаженного. Помнится, именно там, на площади, мы раньше часто встречались с Мельниковым. Как-то совсем некстати он мне вспомнился… Может, позвонить? Я уже почти вынула из кармана телефон, как вдруг рука сама, совершенно непроизвольно, опустилась обратно, пальцы разжались, и плоский тяжелый прямоугольник мобильного упал на прежнее место. У меня возникло такое чувство, будто я сижу в пустой комнате, в которой две двери. На одной написано: «Не входить», а на другой — «Не выходить». И я не знаю, что мне делать, как выбраться. Тупик.

Я знала: стоит только позвонить, и Мельников, если не слишком занят, тут же примчится. И дальнейший сценарий тоже сомнений не вызывал: бар, отель, постель. Но что потом? Я почему-то чувствовала, что не могу ему доверять, не могу рассказать всего, что меня угнетает. И это чувство недоверия, возникшее из ниоткуда, мешало мне. Я не в состоянии делить постель с человеком, которому не доверяю. Не «не верю», а именно «не доверяю». Хотя какое это имеет значение для легкой интрижки? Я не собираюсь вести с ним дел… Но все равно что-то меня остановило.

Я вдруг поняла, что уже минут пятнадцать стою почти посреди Красной площади и напоминаю снежную статую — снова пошел снег, и меня прилично занесло. Отряхнувшись, я огляделась: народу полно, все гуляют, ну еще бы — теплый вечер, легкий чистый снег, полное отсутствие ветра. Не только я люблю прогулки. Но нужно возвращаться. Странно только, что за все время моего отсутствия Светик ни разу не позвонил.

Его не было и дома — вот еще один сюрприз. Ни его, ни ключей от «Мерседеса». Вот новости… Не то чтобы я вдруг взревновала, нет. Такой вид спорта, как «бабсклей», был моему мужу чужд и непонятен, так что я не особо волновалась по этому поводу. Но куда мог подеваться Светик на ночь глядя, да еще в тот момент, когда я тоже ушла из дома? Очередная загадка сегодняшнего дня.

Я приняла душ, нашла в аптечке снотворное, которое всегда принимал муж, чтобы восстановиться после перелетов и разницы во времени, и легла в постель. Лекарство действовало долго, и я даже успела услышать, как вернулся Светик — воровато, на цыпочках, стараясь не греметь ключами и не слишком топать. Все страньше и страньше, как говаривала героиня горячо любимой в детстве книжки «Алиса в Стране чудес». Прекрасная была книжка, редкое антикварное издание, шикарные иллюстрации… где-то у бабушки хранится, в ее огромной библиотеке, занимающей всю комнату… она хотела моим детям ее передать… не вышло… Мысли путались, превращаясь в вату, — снотворное сделало свое дело.

«Как только Светик пьет эту дрянь?» Это была первая мысль, посетившая меня в воскресенье утром, когда я еле смогла разлепить тяжелые веки и оторвать от подушки словно налитую свинцом голову. Больше никогда эту гадость в рот не возьму! Пришлось сделать над собой усилие и встать под холодный душ — только так удалось прийти в относительно нормальное состояние. Шаркая тапочками и еле передвигая ватные ноги, я побрела искать мужа.

Светик обнаружился за роялем, смотрел в стоящие перед ним нотные листы, но, как мне показалось, мыслями был далеко отсюда. На мое приветствие он вдруг ответил неожиданно бодро и как-то преувеличенно радостно, как будто вчера мы не повздорили:

— Ты уже проснулась, Варенька? Как хорошо. День прекрасный сегодня.

Ничего прекрасного, судя по картине за окном, в этом дне не намечалось — от вчерашнего великолепия не осталось и следа, ночью резко потеплело, выпавший снежок растаял и превратился в серо-черную вязкую кашу, пасмурное небо висело тяжелыми шторами и, казалось, сейчас придавит улицу. Я забралась с ногами в кресло, подперла тяжелую голову:

— Как ты пьешь это снотворное? Я еле глаза разлепила, голова как бетонная.

— Да, оно тяжеловато. Ничего, пройдет скоро.

— А ты вчера где был вечером? — невинным тоном поинтересовалась я и вдруг увидела, что этот вопрос мужу крайне неприятен.

Светик сперва побледнел, потом лицо его пошло красноватыми пятнами, как бывало в минуты сильного волнения.

— Почему ты интересуешься?

— А что — не имею права? Если помнишь, я твоя жена.

— Я-то это помню, — вдруг перешел в наступление муж, чем страшно меня удивил, — а вот ты, кажется, начала забывать. Или думаешь, что я продолжу мириться с тем, что ты ведешь отдельную от меня жизнь?

— Я? Отдельную? А ты — нет? — Я разозлилась. Он вчера ушел куда-то, явился сильно за полночь и теперь пытается еще и меня в чем-то обвинять. — Я задала нормальный вопрос, хотела узнать, куда отлучался мой муж в субботу на ночь глядя — что в этом такого? Или есть что скрывать?

— А у тебя? У тебя есть что скрывать? — Светик вскочил, неловко задев локтем нотные листы так, что они разлетелись вокруг рояля.

— Ты не ответил, — напирала я, чувствуя, что через пару секунд он сдастся и выложит, если есть что.

Но я ошиблась. Впервые за много лет я не смогла просчитать реакцию мужа… Он не стал отвечать мне, развернулся и вышел, а через несколько минут хлопнула входная дверь. Опять. Как вчера. Что, черт побери, происходит в моем доме? Раз так, я тоже не хочу тут оставаться.

Через сорок минут я уже ехала к бабушке.

В квартире на Патриарших прудах было тихо, как будто даже воздух застыл. Бабушка любила белый цвет, и в интерьерах это отразилось как нигде больше. Ее квартира почему-то все время напоминала мне Прованс — такой, каким я его увидела во время поездки туда со Светиком. В бабушкиной гостиной я как-то успокаивалась, делалась даже меньше ростом — тут невозможно было орать или нервничать. Если бабушка садилась за рояль, то вообще все звуки вокруг исчезали. Играла она прекрасно, а ее прямая спина вызывала у меня неподдельную зависть. В ее-то годы сохранять такую осанку…

Сегодня мне не хотелось ни музыки, ни бабушкиного чая с бергамотом, ни ее фирменного миндального печенья, которое она пекла каждую субботу. Я и сама не знала, зачем приехала, но чувствовала, что именно в этом доме сегодня мое место. Именно тут мне откроется что-то, о чем я пока не подозреваю.

Бабушка, в домашнем ситцевом платье в мелкий цветочек, в накинутой на плечи белой оренбургской шали, встретила меня странно равнодушно — как будто я каждый вечер к ней на обед приезжаю.

— Почему вдруг в воскресенье? — спросила она, глядя, как я расстегиваю ботинки.

— А у тебя регламент? Соскучилась, вот и приехала.

— С детства учила тебя: не ври, особенно близким. Соскучилась она, как же! Со Святославом у тебя плохо, вот и прискакала, — заметила вскользь бабушка, направляясь в гостиную, а у меня ноги словно приросли к паркету в прихожей. — Ну, что ты встала там? Проходи, чай будем пить.

Я разделась, привычными движениями нащупала ногами свои тапочки на нижней полке галошницы и прошла в гостиную. Бабушка накрывала на стол и выглядела по-прежнему озабоченной и хмурой, а вот это как раз и было непривычно — она всегда учила меня не выражать эмоций лицом. Сегодня же ее явно что-то угнетало, и она не могла этого скрыть, хотя очень старалась.

— Он был у тебя вчера? — решилась я, опускаясь в кресло.

— Был? У меня? С чего бы ему ехать ко мне? У него есть другое место.

— Что?! — Я не верила своим ушам: моя ли бабушка говорит это?

— Будь ты чуть внимательнее к мужу, и ты бы знала. — Она невозмутимо разливала чай в фарфоровые лиможские чашки, открывала жестянку с печеньем, подвигала мне серебряную ложечку, а я никак не могла прийти в себя.

— Бабушка! Оставь эти чертовы манеры! Объясни по-человечески!

— Не кричи, — поморщилась она и села в кресло напротив. Нас теперь разделял огромный круглый стол, покрытый белой вышитой скатертью. — Разумеется, он был у сына. Еще бы — такое горе…

У меня заболело где-то глубоко внутри, так сильно, как от удара.

— Что… о чем ты говоришь? — с трудом выговорила я. — Какой… сын… какое горе?

Бабушка смерила меня строгим взглядом, вздохнула и сказала:

— Эх, Варвара-Варвара… А ведь я предупреждала тебя — не выходи замуж, если нет любви, всю жизнь будешь мучиться. Но ты же упрямая! И себе, и ему жизнь испортила. Давно бы разошлись, и у него наладилось бы, и ты, глядишь, нашла бы человека по себе. А так… Ребенок сиротой остался — как теперь быть?

— Бабушка! — взмолилась я. — Бабушка, о чем ты говоришь, какой ребенок? При чем тут Светик?

— Правильно говорят, что ты в чужих делах только умная, а в своей семье дальше длинного носа не видишь. Сын у Святослава от Иришки остался, семь лет мальчику.

— Что?!

— А вот что слышала.

Ну и бабка… Мало того что это она подсунула Светику эту Косолапову, так еще все знала про Светиковы шашни за моей спиной, про ребенка — и молчала. Молчала! Нет, ну каковы мои близкие, а? Врагов не надо! Муж гулял и делился подробностями с моей собственной бабушкой, а та покрывала его… Ощущение было такое, как будто я собиралась стать Владычицей морскою, а судьба сунула мне под нос банку кильки в томате и записку присовокупила: «Владей!» Ужасно…

Я залпом выпила остывший чай и, еле ворочая языком, проговорила:

— Вот не думала, что родная бабушка меня так шарахнет. Как же ты могла?

Она снова вздохнула, но в этом вздохе я не услышала ни раскаяния, ни даже сочувствия к себе:

— Смогла. Несправедливо лишать человека того, о чем он мечтал всю жизнь. Святослав слишком порядочный, чтобы уйти от тебя, потому что поклялся любить и беречь. Но ведь он тоже живой человек, ему тепла хотелось. А ты, Варенька, не обижайся, но… Какая из тебя женщина? Ты адвокат, юрист — и на этом все. В мозгу кодексы разные да калькулятор, я и Святославу об этом говорила.

Да, родные люди умеют делать больно, знают, в какое место бить, чтобы наверняка. Но как теперь мне-то быть? Что делать дальше? Бабушка словно подслушала, или у меня на лице все отразилось.

— А ничего не поделаешь, Варя. Светик тебя не бросит, не оставит. Но и сыну тоже помогать будет. Макар очень хороший мальчик.

— Ты даже имя знаешь?

— Я и его самого хорошо знаю. Святослав водил меня на концерт, в котором Макарушка участвовал. Мы после чай вместе пили.

Определенно бабушка настроилась свести меня с ума… И так спокойно, буднично рассказывает о том, что мой муж приводит внебрачного сына к ней, в тот дом, где я выросла… Я осиротела во второй раз после смерти папы. От бабушки не ждала такого предательства. Стало так тошно, что хоть плачь. Но я не сделала этого. Больше она не увидит, как я плачу.

К моему удивлению, бабушка даже не поднялась из-за стола, когда я выбежала в коридор и стала лихорадочно хватать с вешалки шарф и куртку. Ладно, хорошо… но ноги моей больше в этом доме не будет! Дверь я закрыла аккуратно, не хлопнула со всей силы, хотя соблазн был. Нет. Прошлое осталось там, за этой обитой вишневым деревом дверью, и незачем его тревожить резкими звуками.

— Ты занят?

— Варя? Что случилось? С тобой все в порядке?

— Ты не ответил.

— Нет, если ты скажешь, где находишься, я приеду.

— Я на лавке сижу, на Патриарших прудах. — Я назвала номер дома и попросила: — Только, пожалуйста, поторопись, ладно?

Я знала, что он приедет, примчится — как ему не примчаться, если я позвонила? Мне нужно что-то, чтобы отвлечь себя от произошедшего, что-то по-настоящему сильное, то, что может свести с ума и заставить забыть, вычеркнуть из памяти этот день.

Мельников вышел из машины и бросился ко мне прямо через грязные комья подтаявшего снега и маленькие голые кустики, торчавшие из-под них:

— Варя! С тобой все в порядке? Что случилось?

— Ты повторяешься, — улыбнулась я, смахивая внезапно выкатившуюся слезинку.

— А ты так и не ответила, — он сел рядом и притянул меня к себе, — ох и напугала!

— Ты беспокоился?

— Конечно!

Руки Мельникова крепко прижали меня к холодной коже пижонской куртки, и я вдруг поняла, что не хочу выбираться из этих объятий, потому что мне в них хорошо и спокойно.

— Поедем куда-нибудь, — попросила я хриплым голосом.

— Если не будешь задавать лишних вопросов, то поедем, — улыбнулся Мельников и помог мне подняться со скамейки.

Я вообще не собиралась задавать вопросов — ни лишних, ни по существу. Мне хотелось молчать и подчиняться, следовать за ним и вообще ни о чем не думать. Наверное, в таком состоянии меня можно было склонить к чему угодно, но я страшно боялась, что оно исчезнет, это состояние, и на смену ему вернутся мой всегдашний прагматизм и осторожность. И это испортит все. Я не хочу ни о чем думать, мне нужно оказаться в вакууме, где не будет никаких мыслей. Муж и бабушка предали меня, и я не могу об этом думать, иначе сойду с ума от боли.

Кирилл привез меня в небольшой отельчик совсем недалеко от моего собственного дома, быстро снял номер с окнами на набережную, и мы остались вдвоем возле большой кровати. Совершенно без намеков…

— Кира, задерни шторы, — попросила я и потянулась к замку куртки, но он взял мою руку и сжал:

— Нет. Стой и не шевелись, я сам.

Темно-вишневые шторы на окне давали приличное затемнение, да и на улице уже смеркалось. Кирилл сбросил куртку, остался в бежевом свитере и черных джинсах и шагнул ко мне:

— Надеюсь, ты не исчезнешь?

— Ты же запер дверь.

— Не помню, чтобы тебя это останавливало, — пробормотал он, целуя меня в шею, — но сегодня я тебя не отпущу.

— Я никуда не уйду, Кира. Я буду с тобой столько, сколько ты захочешь.

— Скажи, что я не ослышался, — попросил Кирилл, не отрываясь от меня и пытаясь справиться с замком моей куртки.

— Ты не ослышался. Я могу остаться здесь так надолго, как ты скажешь.

— У тебя завтра нет дел?

— Это неважно. Не хочу ни о чем… и не спрашивай больше, ладно? Ничего нет вокруг, только мы…

— Ты сошла с ума, Варька!

Властный и одновременно нежный, Мельников всегда был моим идеалом в постели, никого лучше я не знала. Это было как раз то, чего не хватало мне все время, то, в чем я отчаянно нуждалась.

— Тебе было хорошо? — вдруг спросил он, откатываясь на бок, и этим едва не испортил все.

Мне кажется, что если я еще хоть раз услышу от мужчины в постели фразу: «Тебе было хорошо со мной?» — то просто разорвусь от злости или разорву автора цитаты. Откуда в них, особенно таких внешне уверенных и самодовольных, эта ужасная, отвратительная закомплексованность? Почему они всякий раз ищут подтверждения своей сексуальной состоятельности? Как же это противно…

Но чуткий Мельников мгновенно понял, что сморозил лишнее, а потому навалился сверху и зашипел в ухо:

— Не вздумай вставать. Я знаю, что у тебя не было никого лучше.

— Да-а-а…

Я открыла глаза, когда в комнате совсем стемнело. Рядом крепко спал Кирилл, по-хозяйски обняв меня за талию. Я аккуратно повернулась на бок, так, чтобы видеть его лицо, и почувствовала себя счастливой. Вот он, мой единственный любимый мужчина. Первый и последний. Он — мое начало, и он же — мой конец. Все в жизни началось с него и им же закончилось. Мы прошли по кругу и вернулись туда, откуда начали. Он снова со мной. И я не кривила душой, говоря, что останусь с ним на все то время, что он готов мне отдать. Я не поеду домой ни сегодня, ни завтра и вообще не знаю, когда поеду. Не могу видеть Светика, не хочу слушать ни его ложь, ни его оправдания, потому что бабушка наверняка уже позвонила ему и передала наш разговор. Я просто не хочу касаться этой темы. И лучше побуду здесь, с Кириллом. Надо только позвонить Димочке и попросить прикрыть мое отсутствие в офисе. Но вроде как на этой неделе никаких судов не назначено. А мне нужен отпуск.

Осторожно, стараясь не разбудить спящего Мельникова, я выбралась из-под его руки, взяла из кармана валявшейся на полу куртки телефон и ушла в ванную. Там закуталась в белый гостиничный халат и, сев на край ванны, позвонила Димочке. Не вдаваясь в подробности, я сообщила своему помощнику, что в ближайшие дни меня беспокоить не стоит, разве что только в случае совсем уж форс-мажорном, коих наверняка не предвидится. Димочка, судя по тону, не был особенно обрадован, но произнесенная вскользь фраза о новогодней премии заставила его сменить недовольство на благосклонность:

— Конечно, Варвара Валерьевна, вы отдохните, а то столько навалилось. Если что, я вас найду.

Мы попрощались, и я со спокойной совестью отключила телефон — он мне не пригодится, сегодня так уж точно.

На больших часах, висевших над дверью, было уже почти одиннадцать — надо же, сколько времени мы провели в объятиях друг друга, даже не заметили. Я собрала валявшиеся на полу вещи, аккуратно развесила все в шкафу и на вешалке в прихожей, села на подоконник и задумалась. Что я буду делать дальше? Ну хорошо, проведу какое-то время здесь, с Кириллом. А потом? Развод? Дележ имущества? Светик не сдастся просто так, бабушка правильно сказала: как ни крути, он меня любит, он добивался меня довольно долгое время. Конечно, в его планы не входит ни развод, ни даже просто раздельное проживание. Но как быть? Я не собираюсь воспитывать его сына — ни за что. Даже если кому-то это покажется чудовищным. Я дала себе слово никогда не иметь детей, и я его не нарушу. У меня не будет своих, а чужого мне тем более не надо. Наверное, я действительно чудовище по меркам обывателей, но это мой выбор.

Удивительно, но даже в мыслях я не связывала свою дальнейшую жизнь с Кириллом. Самое странное, что меня абсолютно не интересовало, женат ли он, есть ли у него дети, — я хотела помнить его таким, каким он принадлежал мне много лет назад. И что у него происходит сейчас, мне вообще неинтересно. Главное, что он со мной.

Я снова забралась в постель, обняла Мельникова и прижалась к нему, вдыхая запах туалетной воды. С возрастом Кирилл не стал хуже, разве что как-то заматерел, превратившись из гибкого, спортивного парня в поджарого, накачанного в тренажерке самца.

— Сколько времени? — пробормотал он, переворачиваясь и обнимая меня.

— Ты торопишься?

— Нет. Я думаю, что весь день морил тебя голодом.

Только теперь я поняла, что на самом деле сильно проголодалась — кроме половинки печенья и чашки чая у бабушки, за день не съела ничего.

— Хочешь, закажем в номер? Здесь ведь должен быть какой-то ресторанчик.

— Я никогда здесь не была.

— Твои прежние мужчины предпочитали более солидные заведения? — ухмыльнулся Кирилл.

Но меня это не задело:

— Да, представь. Но это неважно.

— Ты сегодня странная какая-то, — лениво протянул он, дотягиваясь до телефона на тумбочке, — но, знаешь, мне ты такая больше нравишься.

Он заказал ужин, бросил беглый взгляд на часы:

— Пока принесут… еще успеем.

К утру меня слегка мутило: таких марафонов я не позволяла себе давно, зато в голове было пусто, как и хотелось. Мельников вытеснил все тяжелые размышления, все доводы, все «за» и «против».

— Варь… ты когда-нибудь думала о том, что я люблю тебя?

— Нет. Зачем?

— И тебе никогда не было интересно, где я и с кем?

— Мне и сейчас это неинтересно.

Мельников приподнялся на локте и внимательно заглянул мне в глаза, но я не отводила взгляда, потому что была откровенна.

— И тебе все равно, что сейчас, возможно, я встану и поеду домой, к жене, а там буду врать о неожиданном клиенте?

— Кирилл, мне совершенно безразлично, куда ты поедешь. Я просто хочу, чтобы ты вернулся. Больше ничего.

В ответ он поцеловал меня и прошептал на ухо:

— Конечно, вернусь. Я не женат, и мне некому врать о клиентах и командировках. Но сейчас мне действительно нужно уехать по делам, это не терпит отлагательств. И мне будет приятно, если, вернувшись, я застану тебя здесь.

— Успокойся, застанешь, — усмехнулась я, заворачиваясь в одеяло, — поезжай, а я пока отосплюсь.

На самом деле отсыпаться я не планировала. Нужно было попасть домой в то время, когда там гарантированно не будет Светика — разборки мне сейчас совершенно не по карману, не хочу связываться и трепать нервы. Я планировала взять немного вещей — столько, сколько поместится в небольшой саквояж. Твердо решив не появляться дома до конца новогодних праздников, я хотела уехать куда-нибудь, одна или с Кириллом — неважно. Просто купить билет, сесть в самолет и улететь.

Сдавая ключ на ресепшен, я поймала на себе быстрый любопытный взгляд администратора — довольно молодой женщины в форменной блузке, тут же скорчила надменное лицо, вздернула подбородок и направилась к выходу. Я часто натыкалась на подобные взгляды, когда встречалась со своими мужчинами в разных отелях, и они никогда меня не трогали, а сегодня утром меня переполняло счастье, так что какая-то администраторша не могла испортить настроения.

Светика дома не оказалось, как я и планировала, но ночевал он явно здесь, если судить по небрежно прибранной постели. Ничего, ему полезно пожить одному, пусть подумает. А я даже не знаю, когда смогу спокойно взглянуть ему в лицо. Да, я тоже не ангел, далеко не ангел, но мне бы и в голову не пришло делиться своими похождениями с его обожаемой тетушкой, вырастившей его как родного сына.

Бросив в сумку несколько комплектов белья, пару маек, джинсы и еще кое-что из одежды, я вынула из тайника телефон, по которому связывалась с Анастасией, и сунула его во внутренний карман куртки, застегнув «молнию». Больше ничего мне было не нужно, и я со спокойной совестью вышла из квартиры. Машину брать не стала — возиться с парковкой, лучше уж такси. Если что, тот же Димочка заберет меня на своей. Но в душе я очень рассчитывала, что никому не понадоблюсь.

Выйдя из подъезда, я решила позвонить Потемкиной и узнать, не нужно ли ей чего. Анастасия словно ждала звонка, ответила на втором гудке:

— Варя, как хорошо, что ты позвонила!

— Что-то случилось?

— Скажи, ты не могла бы найти Юрия?

Это был второй пасынок Анастасии, двадцативосьмилетний лоботряс, увлеченный покером.

— Зачем?

— Я боюсь, что Юра мог за это время наделать долгов, а расплачиваться ему нечем.

— И ты хочешь, чтобы я дала ему денег?

— Нет, я хочу, чтобы ты просто узнала, не влез ли он куда-то.

— Не думаю, что он с радостью поделится со мной своими проблемами.

Анастасия чуть подумала, а потом сказала:

— Но ты ведь можешь позвонить мне и передать ему трубку. Он не будет знать номера, не сможет выяснить, где я, а я узнаю все, что мне нужно. Понимаешь, я боюсь, что он, попав в безвыходное положение, подпишет что-нибудь…

В ее словах была логика: припертый к стене карточными долгами, Юрий запросто мог подписать бумаги о передаче своей части акций.

— Хорошо, я постараюсь. Но было бы неплохо знать, где примерно его найти.

— Я дам тебе его адрес.

Ловко она придумала. Это я еще и на квартиру к незнакомому картежнику должна ехать? Придется опять просить Кукушкина. О том, чтобы привлечь к этому Кирилла, даже речи не шло: я по-прежнему не могла до конца ему довериться, что-то останавливало. Пусть лучше все останется так, как есть.

Я записала адрес и попросила Анастасию не выпускать телефон из поля зрения, так как не знала точно, когда займусь ее пасынком. Скорее всего, это будет завтра.

– Хорошенькое дело… Ты будешь смеяться, но я, кажется, потерял ее.

— Потерял? Как это?

— Она не ночевала дома, не появилась в офисе, машина в гараже, я проверил.

— Интересно… Может, просто не выходила?

— Вышла в воскресенье, поехала на Патрики, а оттуда уже не вернулась. Я отлучился на полчаса, кофе выпить, пока она к бабке зашла — ну кто мог знать? Ведь к старухе приехала, это ж не на пару часов, это полдня!

— Короче, прошляпил ты ее. И теперь рви задницу на британский флаг, но найди, понял? Без нее мы на вдову не выйдем.

Остаток дня я провела в постели, ожидая возвращения Кирилла. Все-таки есть прелесть в выключенном телефоне: он не отвлекает, не мешает сосредоточиться, не вынуждает вести разговоры с тем, с кем не хочешь, о том, о чем не хочешь. Я валялась с купленной по дороге книгой, читала, не особо вникая в смысл, и чувствовала себя абсолютно счастливой.

Мельников вернулся около восьми, я уже успела хорошо проголодаться. Он бросил портфель на полку в прихожей, на ходу снял пальто — успел, видимо, заехать домой и переодеться — и присел на край кровати:

— Выспалась? — Я и раньше удивлялась тому, что он всю зиму ходит без перчаток, а руки при этом остаются неизменно теплыми, как сейчас, когда они скользнули под одеяло и коснулись моего бедра.

— Ну, так… относительно.

— Никуда не выходила?

— Это допрос? — Я потянулась к нему и обняла за шею, заваливая Кирилла на кровать.

— Это вопрос, — ухмыльнулся он, — и я хотел бы слышать ответ.

— Ходила домой, взяла немного вещей.

— Я, как видишь, то же самое проделал. Завтра встреча с клиентом, в джинсах как-то неудобно. Ты проголодалась, надеюсь?

— Не то слово. Закажем сюда?

— Ты совсем избаловалась в браке, дорогая, — заметил Кирилл с легкой улыбкой, — похоже, что твой музыкант только и делал, что кормил тебя в постели. Бурная, однако, жизнь!

— Не хами. Мне просто не хочется одеваться.

— А придется. Я просмотрел меню здешнего ресторана — поверь: тебя там ничего не заинтересует.

— Придется поверить. Но ты ведь мог честно сказать, что хочешь пойти в другое место, — заметила я, выбираясь из-под одеяла.

Кирилл отрицательно покачал головой:

— Я не очень хочу куда-то идти, но поверь: выбора действительно нет.

Мы отправились в небольшое итальянское заведение недалеко от отеля, и мне почему-то там сразу не понравилось: медлительные официантки, путающие заказы, какой-то странный запах. Но Мельников, похоже, не замечал этого — заказал бутылку красного вина, огромную пиццу, томатный суп, спагетти-болоньезе, и у меня мелькнула мысль о том, что он как-то чересчур старается, выбирает то, что раньше всегда заказывала я, чуточку громковато смеется, делает много лишних движений. Суетится, в общем.

— Кира, ты совсем ничего не рассказываешь о себе, — вскользь заметила я, отпивая глоток вина.

— Ты ничего не спрашиваешь, и я подумал, что тебе это совершенно неинтересно.

— Если помнишь, я никогда не была любопытной.

— Именно потому работаешь адвокатом? Как же ты с клиентами общаешься, если тебя не интересуют их проблемы? — Кирилл обхватил пальцами ножку бокала и двигал его по столу. — Ведь они должны тебе доверять.

— Я не работаю с уголовными делами, не берусь за семейные дрязги — для этого у меня есть другие сотрудники. Меня интересуют дела с недвижимостью в большей степени.

— Не распыляешься, значит? Умно.

Я наматывала на вилку спагетти и ловила себя на том, что никак не могу ухватить настроение Кирилла, не понимаю, к чему он клонит. Он выглядел отстраненным, но вопросы задавал странные. И вообще почему-то сегодня он казался мне чужим, хотя изо всех сил старался это скрыть. Почему, зачем?

— Ты совсем не ешь, — заметил Кирилл, — только мотаешь их туда-обратно. Невкусно?

— Совершенно невкусно.

— Так не мучайся, давай что-то другое закажем.

— Не стоит. Боюсь, что остальное здесь такое же. — Я отодвинула тарелку вместе с намотанными на вилку спагетти.

— Тебе просто заведение не нравится, — догадался Мельников и достал кредитку. — О’кей, идем отсюда. Недалеко, кажется, есть испанский ресторан.

— Я не хочу.

Мне вдруг захотелось назад, в номер, так сильно, что я удивилась: никогда не привязывалась к местам, тем более — к гостиничным номерам. Но сейчас мне хотелось как можно скорее оказаться в большой кровати, спрятаться за задернутыми шторами, укрыться с головой одеялом. Возникло ощущение, словно я сижу голая, а вокруг все ходят, глазеют и показывают пальцами.

— Давай уйдем. — Я встала и потянулась за курткой, но Кирилл опередил, подал ее мне, помогая надеть:

— Капризничать изволите?

— Не нравится — не ешь, — огрызнулась я вдруг, — я же не заставляю. Можешь ехать домой или куда там еще.

Он развернул меня к себе, крепко ухватил за отвороты куртки и, пристально заглянув в глаза, тихо сказал:

— Не бунтуй, не выйдет.

У меня от его слов и прямого жесткого взгляда едва не подкосились ноги — никогда прежде Кирилл не говорил таким тоном. Мало того, я вдруг поняла, что и не хочу никакого бунта, и меньше всего на свете мне нужно, чтобы он ушел. Определенно Мельников имел на меня странное влияние, какого никому из мужчин никогда не удавалось добиться.

Мы вышли на улицу и медленно пошли в сторону отеля. Мне даже в голову не пришло, что мой дом всего в десяти минутах ходьбы отсюда, что в этом районе я могу встретить соседей или каких-то знакомых. Все это казалось таким мелким и неважным по сравнению с тем чувством, что я испытывала в эти дни. Появление Кирилла в моей жизни неожиданно раскрасило ее радужными цветами, хотя внутри почему-то все равно сидели неуверенность и неведомо откуда взявшееся чувство опасности. Я гнала их от себя, потому что хотела верить в то, что рядом с Мельниковым мне ничего не угрожает. Какое же мерзкое ощущение — не верить тому, с кем спишь.

В номере… Я в первый момент отказалась верить глазам. Было ощущение, что сюда попал снаряд и разворотил кровать, комод, шкафы и тумбочки. Все ящики вывернуты, все белье, одежда, даже моя косметика разбросаны по полу, сверху все это богато припорошено бумагами из портфеля Кирилла.

— Это… что еще? — с запинкой выговорил Мельников, останавливаясь на пороге комнаты.

— Похоже, нас тщательно обыскали, — оглядывая помещение, протянула я. — Идеи есть?

— У меня?

— Тут больше никого нет.

Мельников взъерошил волосы и присел, собирая свои бумаги:

— Нужно посмотреть, не пропало ли что.

— А что тут могло пропасть? Деньги и документы у нас с собой, никаких ценностей у меня, во всяком случае, точно не было. Что могли искать?

— Значит, что-то могли. Пойду переговорю с администраторами — не могли же они не видеть, как кто-то прошел! И, судя по всему, замок-то не сломан. — Кирилл сунул бумаги обратно в портфель и внимательно осмотрел замок в двери.

— Ну и зачем ты его разглядываешь? Мы открыли дверь своей карточкой, она прекрасно открылась. И это значит только то, что кто-то воспользовался тем же способом.

— Ты хочешь сказать, что ключ дали на ресепшен?

— А ты не хочешь этого сказать? — Я поддела носком ботинка валявшийся рядом саквояж. — Другого я не могу представить. Или ты знаешь иной способ открыть кодированный замок?

— Я тебе что, профессиональный взломщик?

— Дело не в том. Это простая логика.

Мельников вдруг пнул свой портфель, и тот взмыл на приличную высоту, вновь засыпав пол уложенными внутрь бумагами:

— Бред! Кому надо? Зачем? Ты куда-то влипла, что ли?

Я внимательно наблюдала за ним, потому что в его эмоциях что-то казалось мне не совсем натуральным:

— Я — нет. А ты?

Он удивленно уставился на меня:

— Я?

— Да, ты. Почему ты не допускаешь, что этот обыск может быть связан с тобой? Почему думаешь, что это непременно я? У меня нет дел, связанных непосредственно с людьми, я предпочитаю фирмы и организации, а частных дел не беру.

— По-твоему, нет людей, заинтересованных в делах какой-то фирмы? Да их полно!

— Знаешь, Кира, я устала. Ты что-то недоговариваешь, скрываешь?

Мельников аж подпрыгнул:

— Сдурела?! Ты меня обвиняешь в чем-то?

Я закончила складывать коробочки с тенями и румянами в косметичку, подняла голову и медленно сказала:

— А почему ты задергался?

— Ты с ума сошла! Как ты могла такое подумать? — Он заметался по комнате, перескакивая через валявшиеся вещи, и это напомнило мне сцену из какого-то старого фильма. Только вот актер из Кирилла вышел бы паршивый.

— Остынь, — попросила я, убирая косметичку в ящик комода, — я же не сказала, что это твоих рук дело.

— Еще не хватало, чтобы ты не приняла во внимание мое алиби! — фыркнул он, немного успокаиваясь. — Я провел с тобой все это время, если помнишь.

— Ладно, убедил. Помоги мне убраться, нет сил смотреть на бардак.

От меня не укрылось, что он перевел дыхание и облизал губы — верный признак, что Кирилл был крайне напряжен. Больше я не стану заговаривать с ним на эту тему, лучше сама потихоньку выясню все, что меня интересует, у администратора.

Ночью Мельников был неузнаваем. Мне казалось, что в нем проснулся зверь, которому давно не давали мяса, и это было даже страшно. В какой-то момент мелькнула мысль, что в таком состоянии он запросто может сжать руки на моем горле, например, — и все, конец. Но вдруг все прекратилось, Кирилл уткнулся лицом в подушку, положив ладонь мне на губы.

— Не говори ничего, — глухо пробормотал он, — не хочу слышать твой голос.

Он все сильнее пугал меня и все больше смахивал на ненормального. Но у меня не возникало мысли о том, чтобы уйти, напротив, я все сильнее привязывалась и все отчаяннее хотела быть с ним. Сейчас, когда он повернулся, в его лице мелькнуло что-то беззащитное, почти детское, и у меня сжалось сердце. Его что-то угнетало, я чувствовала это, но понимала, что Кирилл ни за что не признается, не позволит мне увидеть его слабым. Я сняла его руку со своих губ и положила на грудь, погладила. Он закрыл глаза и тяжело вздохнул.

— Спи, — прошептала я, — спи, я рядом.

– Я так и не понял, что должен был найти.

— Идиот! У тебя было как минимум два часа, мог перетрясти каждую вещь!

— Я так и сделал! Но в другой раз дайте мне четкую инструкцию — возьми то-то и принеси мне. Я же не ясновидящий, чтобы угадать!

— Ты не ясновидящий, ты просто дурак!

— Тогда в другой раз сами ищите! Там ничего интересного не было, разве что мобильник какой-то старый, но он был выключен. Я попробовал включить, но наткнулся на пароль.

— Ты идиот!!! Идиот! Надо было нести его сюда, мне!

— Да зачем вам старый «кирпич» занюханного года?

— Твое дело баранов пасти, а не заниматься частным сыском! Идиот! Скройся и сиди тихо, будешь нужен — позвоню.

Я не поздравила бабушку с юбилеем. Не смогла уговорить себя включить телефон и набрать ее номер. Обида оказалась слишком сильной, рана — слишком глубокой. Я уговаривала себя весь день, но так и не смогла справиться с характером. Наверное, вечером Светик заедет за бабушкой и повезет ее в ресторан, где соберутся все родственники и бабушкины оставшиеся в живых друзья. Будет отличный банкет, придут ее ученики, ее коллеги по консерватории, будут музыка, тосты, смех, поздравления. Только меня не будет. Я не могу делать вид, что все по-прежнему, не могу видеть мужа и знать, что он сделал, не могу видеть бабушку, покрывавшую его столько лет. И не могу больше терпеть ее лицемерие: «Святославу нужен другой импресарио!» Конечно, потому что прежнему нужно чаще бывать дома и воспитывать сына-гения. Интересно, похороны были уже? Наверняка…

Я подперла рукой щеку и вздрогнула — кольцо впилось в кожу. Кольцо, подаренное вчера Кириллом. Серебряная змея оплетала палец, и кончик ее хвоста больно уколол меня, словно напоминая, что я совершаю грех. Я бросила семью, живу в отеле с мужчиной и совершенно не интересуюсь ни делами в офисе, ни тем, что делает супруг. Если честно — меня это совсем не занимало. Сейчас меня занимало совершенно другое…

Вчера, дождавшись, когда Кирилл уедет, я позвонила Кукушкину и попросила встретиться со мной. Димочка с радостью согласился, и через час я уже сидела в его машине. Мы ехали по адресу, данному мне Анастасией Потемкиной, чтобы встретиться с ее пасынком. Время, конечно, не очень удачное, скоро город встанет в пробках, но выбора нет — объясняться с Кириллом я не очень хотела.

В Фили мы добрались, на удивление, довольно быстро, правда, по району пришлось поплутать, так как ни я, ни Димочка не бывали там раньше. Наконец нужная улица нашлась, и даже нужный дом, но Кукушкин вдруг сказал:

— Не советую в квартиру заходить. Мало ли… Давайте я схожу и приглашу его в кафе. — Он кивнул в сторону небольшой французской пекарни.

— Не думаю, что он тебе с радостью откроет. У парня постоянные проблемы с долговыми расписками, он проигрывает в покер и вряд ли откроет дверь первому встречному. А я все-таки адвокат его мачехи, у меня есть бумага от нее.

— Все равно разговаривать лучше в кафе, — уперся Димочка, и я согласилась с ним: действительно, мало ли что в этой квартире, лучше уж на нейтральной территории поговорить.

Мы поднялись на пятый этаж и оказались перед довольно обшарпанной дверью, с которой лохматыми полосами свисал оборванный дермантин обивки. Надо же, я думала, что наследник Потемкина обитает в более приличном месте…

— Кто там? — раздался за дверью хриплый голос, то и дело срывавшийся в надсадный кашель.

— Мне нужен Юрий Потемкин.

— Он всем нужен.

— Скажите, что пришла адвокат его мачехи, у меня срочное дело.

Дверь открылась, и я увидела совершенно лысого, иссохшего человека с желтой кожей и провалившимися глазами.

— Я Потемкин. Извините, бронхит у меня.

Пережив первый шок, я выдавила:

— Меня зовут Варвара Валерьевна, я адвокат госпожи Потемкиной, вот… — Я вынула из кармана бумагу, удостоверявшую мои слова, и Юрий внимательно изучил подпись.

— Точно, это Настя писала, — возвращая мне листок, сказал он, — проходите.

— Нет, мне бы не хотелось… может, лучше в кафе? Через дорогу?

Потемкин пожал плечами, снял с вешалки куртку, сунул ноги в растоптанные ботинки и вышел на площадку.

— Вы живете один? — спросил Димочка, спускаясь по лестнице впереди нас.

— Да. Не люблю толпу. А что Настя хотела? Где она?

— Сейчас кофе попьем и обсудим, — уклонилась я. — А почему такой странный выбор района?

— Думаете, если папаша миллионер, то сын непременно должен на Рублевке зависать? — ухмыльнулся Юрий. — Вы моего старшего брательника видели?

— К сожалению, не пришлось. Он в реанимации был.

Потемкин запнулся и встал как вкопанный:

— В реанимации? Он же вроде в санатории?

— Я бы не назвала это место санаторием… А вы что же, не в курсе?

— Нет, откуда? Настя куда-то пропала, телефон молчит… а с Аликом давно связи нет, там телефоны не положены.

— Ну, я думаю, что не раскрою тайны, скорее всего, Анастасия сама скажет вам. Вашего брата пытались отравить.

Потемкин сел прямо на грязную лестницу, зажмурился и обхватил голову руками:

— Но… он жив?

— Был жив. Но увидеть его мне не удалось. Насколько я поняла, кто-то принес ему бутылку водки, щедро сдобренной клофелином. Знаете, что это такое?

— Разумеется. А кто? К нему ведь никого не пускают, это было непременно условие.

— Некто представился адвокатом семьи. Кстати, а вы не подскажете мне его имя?

Потемкин покачал головой:

— Этого никто не знал. Папа называл его «анвальт», никак иначе. Я с ним незнаком, никогда не встречался, Алик, думаю, тоже.

— Тогда непонятно, почему ваш брат так запросто взял бутылку у человека, которого не знал, — заметил Кукушкин, которого я не посвящала в эту историю, и теперь он внимательно ловил каждое слово. Я и сегодня не брала бы его с собой, но, к сожалению, больше никому не могла довериться.

Юрий пожал плечами:

— Возможно, все дело в его состоянии. Понимаете, он пил беспробудно, вообще уже человеческий облик потерял. Так что ему вряд ли было важно, кто принес водку. Главное, что принес. А адвокатом тоже кто угодно мог представиться…

— Ну, у меня потребовали доказательств моей причастности к делам вашей мачехи, — сказала я. — Так что вряд ли кто угодно. Идемте все же в кафе, Юрий. Я не привыкла беседовать на лестнице.

В кафе было совсем пусто, за высокой витриной-холодильником скучала молодая девушка в бордовом фартуке и белой кружевной наколке на волосах. При нашем появлении она встрепенулась, натянула на лицо радостную улыбку и прокричала:

— Хорошего вам дня! Добро пожаловать!

Я поморщилась: эти новомодные изыски владельцев вроде таких вот громогласных приветствий меня лично скорее отпугивали, чем радовали. Но выбирать не из чего.

Мы сели за стол в самом углу, подальше от любопытных глаз и ушей кондитерши, заказали кофе и круассаны с ветчиной и сыром.

— Я закурю, вы не против? — спросил Юрий, вынув пачку сигарет.

— Курите. Юрий, дело вот в чем… Анастасия просила дать ей возможность поговорить с вами.

— А вы знаете, где она?

— Нет. Но могу связаться. Вам, к сожалению, номер не дам.

— Я понимаю. Мне кажется, на нас устроили охоту… И Настя спасает дочь, потому что это ее самое уязвимое место.

— А как вы думаете, кто именно?

— Я не думаю, я точно знаю. У вас есть ручка? — Я протянула Потемкину ручку, и тот, взяв салфетку, написал на ней несколько слов. — Вы только сейчас не смотрите и вопросов мне не задавайте, я все равно больше ничего не знаю. А и знал бы — не сказал, потому что жить хочу.

— Так подпишите бумаги, — пожала я плечами, убирая салфетку в карман куртки.

— Да? Вы так считаете? — иронично усмехнулся Юрий. — Я потому и упираюсь, что понимаю: подпись на бумагах автоматически означает смерть. Мы никому не нужны живыми, если подпишем. И Настя права, что упирается.

— Я не совсем понимаю, зачем тогда покушались на Александра.

— Не понимаете? А он ужеподписал, — понизив голос, сказал Потемкин, — просто Настя этого не знает. Он как раз перед отправкой в санаторий это сделал, сам признался, что ему заплатили. Только денег я потом на его счете так и не нашел.

— А искали?

— Искал. Я много должен, хотел… занять у брата, ему пока все равно без надобности. Но оказалось, что его счет совершенно пуст.

— Интересно… — протянула я. — То есть Анастасия не знает, что Юрий продал свою долю?

— Ну, во всяком случае, когда мы виделись в последний раз, не знала.

— Тогда мы вот что сделаем… Я ей позвоню сейчас, а вы в разговоре не касайтесь этой темы, хорошо? Пусть пока все остается так, как было.

— Как скажете.

Я набрала номер Потемкиной и, когда та ответила, поздоровалась и передала трубку Юрию. Он выразительно посмотрел на нас, и мы с Кукушкиным пересели за другой стол.

— А вы, оказывается, скрываете от меня что-то, — почти с обидой заметил Димочка.

— Поверь мне: в этой ситуации правило «меньше знаешь, крепче спишь» еще и жизнь продлить может, — сказала я, наблюдая за тем, как меняется в процессе разговора лицо Юрия. — Это, так сказать, частная практика, дело, не имеющее отношения к конторе. Просто оказала любезность знакомому.

— Хорошенькая любезность… Клофелин, алкоголик, какие-то подписи, потенциальные трупы… Это ведь криминалом попахивает!

— Не принюхивайся, — отрезала я. — И вообще будет лучше, если об этой встрече ты забудешь сразу, как только мы выедем за пределы Филей. Поверь: так действительно будет лучше.

Димочка совершенно, очевидно, обиделся, но я не собиралась реагировать на это. Есть вещи, которые ему знать не нужно.

Юрий закончил разговор и помахал мне трубкой. Я подошла и взяла ее:

— Слушаю, Настя.

— Варя, спасибо. Ты не окажешь мне еще одну услугу? У Юры гепатит С, ему нужно лечиться, а он не соглашается лечь в стационар. Ты не могла бы привезти к нему врача? Я дам все координаты.

Определенно я не нанималась обслуживать эту семейку в качестве посыльного! Но что делать? Я финансово заинтересована в том, чтобы «Снежинка» не ушла в чужие руки, значит, вынуждена исполнять прихоти.

— Хорошо, диктуй.

Я записала имя, телефон и адрес врача и пообещала заняться этим вопросом поскорее. На этом мы попрощались. Я отключила телефон и внимательно посмотрела на Юрия:

— Вы больны.

— Что, заметно? Или Настя сказала?

— И то и другое. Давайте договоримся, что на днях я привезу вашего врача.

— К чему?

— Знаете что, Юрий? Я не ваша мачеха, мне нет интереса уговаривать вас и нянчиться со взрослым мужчиной. Нет так нет.

Я встала и, бросив на стол деньги, направилась к выходу. В конце концов, почему я должна объяснять совершенно чужому мне человеку очевидные вещи? И где это он ухитрился гепатит С подцепить? Уж не наркоман ли наш Юрочка? Хотя мне это вообще-то не очень интересно.

На улице оказалось довольно ветрено и прохладно, я поежилась и поторопила Димочку:

— Давай-ка уезжать отсюда.

— Вас домой отвезти? — усаживаясь за руль, спросил помощник.

— Нет. Отвези-ка меня, голубчик, в ЦУМ, — голосом светской львицы заявила я. — Хочу, понимаешь, деньгами сорить — праздник ведь скоро.

На самом деле мне просто нужно было отделаться от него, не дав понять, что живу не дома: к чему подчиненному знать такие подробности о работодателе? А в ЦУМе я зайду в огромный супермаркет, куплю там любимый зеленый чай в стеклянной бутылке, каких-нибудь вкусных сухариков и фруктов. Ходить по одежным магазинам я никогда не любила, для этих целей у меня была специальная девочка Юля, которая делала для меня покупки. Кстати, очень странно, что при моей избалованности комфортом и устроенным бытом я уже почти неделю живу в отельчике средней руки. Видимо, место красит человек, с которым ты там находишься. В присутствии Мельникова я совершенно не замечала, что меня окружает, хотя кому-то другому уже давно бы вынесла мозг.

Никогда раньше я не позволяла себе таких «загулов» с уходом из дома на несколько дней. Но ничего, Светику полезно встряхнуться, чтобы жизнь не казалась легкой. Я устала заниматься решением проблем, в то время как мой гениальный супруг посвящает себя музыке и — оказывается — внебрачному ребенку. Теперь пусть сам думает, как ему быть. Мысль о том, что Светик может подать на развод, например, мне в голову вообще не приходила. Я отлично знала, что одно упоминание о документах, бумагах, судебных тяжбах и прочей волоките мгновенно привело бы моего неприспособленного мужа в состояние крайнего нервного возбуждения, а то и вовсе ввергло бы в депрессию. Так что по своей воле Светик точно заниматься этим не станет. А мне все равно.

Сейчас меня всецело захватил роман с Мельниковым, я окунулась в него с головой и абсолютно не хотела отвлекаться. Даже грядущий Новый год меня не интересовал. Собственно, проблема с выбором места его празднования решилась сама собой — мы с Кириллом собирались посидеть в небольшом ресторанчике тайской кухни, а потом вернуться в номер. Мы ведь уже не дети, чтобы водить хороводы вокруг елки и ждать Деда Мороза с подарками в мешке. Впервые в жизни в этот праздник я буду делать то, что яхочу, а не то, что принято.

… Воспоминания о вчерашнем дне отвлекли меня от действительности, а она была такова: сегодня у моей бабушки юбилей, а ее внучка сидит в номере отеля и ждет возвращения любовника. И вот, кажется, он вернулся — дверь открылась, и на пороге возник Мельников с букетом белых лилий.

— Ого, — присвистнула я, оглядывая внушительную охапку, — это с чего же?

— Умеешь ты все испортить, — поморщился Кирилл, опуская букет на покрывало рядом со мной, — увидел цветочный павильон, вспомнил, что ты такие любишь, вот и купил. Обязательно повод должен быть?

— Конечно нет. И это приятно, что ты помнишь… — Я подняла букет и опустила лицо в самую сердцевину, вдыхая горьковатый, терпкий аромат. Из всех цветочных запахов именно лилейный нравился мне больше всего, подходил к характеру, видимо. — Надо же… Зима, а они пахнут.

— Голландские, наверное, свежие вроде, — равнодушно заметил Мельников, раздеваясь в прихожей. — Чем занималась?

— Не поверишь — весь день лежу. То с книжкой, то просто так, сама удивилась.

— На работу не тянет?

Я внимательно посмотрела на него, но Кирилл, к счастью, не заметил этого, продолжал раздеваться, уже стоя у открытой дверцы шкафа. Как-то часто в последние дни стала всплывать тема моей работы. Причем не я завожу эти разговоры.

— Когда в конторе все отлажено, начальник может себе позволить слегка расслабиться, — бросила я, не сводя с него взгляда.

— А если твои подневольные накосячат где?

— У них свой интерес, так что вряд ли. А ты что-то стал беспокоиться о моем бизнесе… он пока вроде не стал общим.

Мельников хмыкнул:

— О будущем думаю.

— А-а. — Я сделала вид, что он удачно пошутил, но на самом деле мне все это не нравилось. Надо поторопить дядюшку с досье на Мельникова.

Звонить дяде я решила с утра, когда Кирилл уже уехал, а дядя Витя еще гарантированно завтракал где-нибудь неподалеку от своего офиса. Если что — мне не потребуется много времени, чтобы добраться к нему.

— А ты чего это, поганка, бабушкин юбилей проигнорировала? — сразу накинулся на меня родственник, едва успев сказать «алло». — Ну и что, что давление поднялось, таблеточку бы выпила и пришла старушку поздравить!

Ага, значит, никто не в курсе, что я дома не живу, Светик постеснялся обнародовать такую информацию, сослался на мое повышенное давление. Юморист… Оно у меня никогда не поднимается. Но ладно, будем держаться этой версии.

— Ой, да какая там таблеточка! Голову от подушки оторвать не могла, — пожаловалась я, корча при этом себе в зеркале несчастную гримасу.

— Ладно-ладно, все поняли. Чего звонишь в такую рань?

— Ты помнишь, о чем я тебя просила?

— О досье на этого твоего адвоката… как бишь его… Мельникова?

— Да.

— Ничего интересного там нет.

— Я же не просила тебя делать выводы о его содержании. Мне нужна информация, по которой я составлю свое мнение, понимаешь?

— Не хами, Варька. Подъезжай в офис через часок, там все получишь. Или, может, сюда заскочишь, если недалеко? Я в «Островском».

— Хорошо, подъеду.

— Ладно, жду.

Я бросила взгляд за окно — погода вообще не прогулочная, а у меня из верхней одежды куртка, по которой дядя легко поймет, что я не на работе. Придется заскочить домой и быстро переодеться.

Квартира пришла в запустение. Едва войдя в кухню, я тут же выбежала обратно, чтобы не портить себе настроения: следы кулинарных опытов Светика там были видны как на ладони. Интересно, почему домработница не убралась? Не приходила, что ли? В прихожей — застывшие темные потеки от грязной обуви, дорожка следов в сторону гостиной: явно Светик что-то забыл и возвращался, не разувшись. Ну и черт с ним, пусть как хочет.

Я быстро переоделась в костюм, взяла сумку, с которой обычно ходила в офис, сунула ноги в ботинки на шпильках и сняла с вешалки шубу. Подумав, прихватила ключи от «Смарта» — его я всегда успею вернуть в гараж до того, как Светик придет домой. Оглядев себя в большом зеркале в прихожей, я осталась довольна и вышла из квартиры.

В гараже меня постигла первая неприятность сегодняшнего дня: крошечный «Смарт» оказался заблокирован с трех сторон так, что выехать на нем я не смогла. Чертыхаясь и проклиная владельцев огромных авто, я вышла на улицу и попыталась поймать такси. Но в это время суток подобная операция на нашей улице была делом бесперспективным. Пришлось нестись сломя голову пешком. Хорошо еще, что ночью коммунальщики слегка почистили тротуары и можно было передвигаться без риска упасть и сломать ногу.

До «Островского» я добежала вся в мыле — тяжеловато на каблуках, да и приходилось постоянно смотреть под ноги, чтобы удерживать равновесие. В общем, выглядела я как загнанная лошадь, и дядюшке это не понравилось.

— Фу! Женщина не должна никуда бежать, это глупо. Бабушка тебя чему учила? Степенность и размеренность, — ехидно заметил он, отодвигая тарелку с остатками овсянки и принимаясь за намазанные джемом тосты. — Ты присаживайся, сейчас водички закажу тебе. Или сок лучше?

— Лучше цианида, — пробормотала я, стягивая шубу и пытаясь размотать шарф, плотно охвативший шею.

— Ну, зачем так радикально? — Он подозвал официанта и заказал минеральную воду и апельсиновый сок. — Кофе будешь?

— Да.

— И чашку капучино. — Дядя тут же потерял интерес к официанту и переключился на меня: — Для человека с гипертонией ты выглядишь неплохо, дорогая.

— Ой, подумаешь — поднялось вчера. Ты сразу диагноз выдаешь!

— Ты не девочка уже, надо бы поберечься.

— Мы что, так и будем обсуждать медицинские темы? — перебила я. — Или все-таки поговорим о деле?

— А ты торопишься?

Я никуда не торопилась, хотела после встречи с дядей заехать в какой-нибудь магазин, чтобы выбрать подарок Кириллу на Новый год. Но не говорить же об этом!

— У меня есть час.

— Час по нынешним меркам — целая вечность, — философски заметил дядюшка и закурил. — Ты мне вот что объясни: чем тебя так заинтересовал этот Мельников? Обычный адвокат, ни имени, ни фирмы.

«Странно. А живет на широкую ногу. Колечко, что он мне подарил, серебряное, но зато такого бренда, что стоит как три золотых. Рядовой адвокат вряд ли себе позволил бы. Отель, в котором мы живем, пусть не особо крупный, но тоже с ценником выше среднего. А вот к себе, между прочим, ни разу не звал. Очень странно. Я ведь даже не знаю, где он живет теперь, раньше-то родители на Тверской обитали, большая квартира была. Действительно, а почему он ни разу меня к себе не звал? Швыряет деньги на отель. Странно, очень странно».

— Может, ты все-таки предоставишь мне право самой посмотреть и решить? — Я протянула руку, но дядя проигнорировал мой жест.

— Я хочу понять. Ты что, где-то с ним пересеклась?

— Нет.

«Неужели он не помнит, что мы с Кириллом встречались еще в университете? Он не может этого не знать, тем более когда все закончилось так, как закончилось. Тогда вся семья на ушах стояла. Что-то здесь не то».

— Тогда я не понимаю.

— Ты папочку-то отдай, а я потом тебе объясню, если сочту нужным. — Я сделала жест пальцами, означавший, что я хочу немедленно получить папку, которая явно лежала в дядином портфеле под столом.

— Настырная ты. — Он покачал головой, но полез в портфель и протянул мне серую пластиковую папку.

— Спасибо. — Я сунула ее в сумку и взяла стакан с минералкой.

— Даже не посмотришь? — удивленно спросил дядя.

— Посмотрю. Дома, — кивнула я, чем, кажется, вызвала у дядюшки небольшой приступ раздражения, который он, однако, умело подавил. — Ты расскажи, как юбилей прошел.

— А что, благоверный не рассказал?

— Я уснула, а утром поговорить не успели, — невинно захлопала я ресницами.

— В общих чертах — юбилей удался, Святослав молодец, хорошо все организовал. А почему не было Ирки Косолаповой? Она же последние пять лет всегда приходила.

— А ты не знаешь? — удивилась я.

— Чего?

— Она повесилась.

— ???

В глазах у дядюшки застыл вопрос, смешанный с удивлением, а я отметила про себя, что ни Светик, ни бабушка никому ничего не сказали о смерти Ирины. Заговорщики…

— Я подробностей не знаю, — чуть схитрила я, чтобы не вызвать новых расспросов, — но она повесилась прямо в театре. Говорят, какие-то махинации с деньгами, что-то в этом духе.

— Ты смотри… а ведь молодая совсем…

Ирка была моложе меня года на три, то есть не так уж и молода, и дядя об этом прекрасно знал. И почему-то в его удивлении мне почудилась легкая фальшь — всего пара ноток, но я зацепилась. Или это у меня паранойя уже? Всех подозреваю… А что делать, когда вокруг одни предатели? Вот и жду постоянно подвоха.

— Значит, бабушка осталась довольна? — перевела я разговор, и дядя кивнул.

— Более чем. Весь вечер пела дифирамбы твоему супругу. Кстати, вполне заслуженные — я был на его концерте на днях. Он ведь гений, Варька.

Я пожала плечами:

— Знаешь, это он для других гений. А для меня — муж. Притом не очень удачный.

Дядя оглушительно захохотал, и на нас стали оборачиваться.

— Ты живешь с ним столько лет и только теперь поняла, что Святослав непригоден для семейной жизни? Вот это чутье!

— Я знала об этом всегда. Но он меня любит — разве мало? Иной раз удобнее, чтобы любили тебя, а не любить самой. Если бы не Светик, кто знает, где бы я сейчас была?

Дядя нахмурился. Нет, определенно он не мог забыть историю, положившую конец моим отношениям с Мельниковым, — вон, по лицу видно, что эти воспоминания ему так же неприятны, как и мне. Тогда зачем он делает вид, что не понимает, почему мне интересно досье на Кирилла? Не думает, что это тот самый Мельников? Ни за что не поверю в это. Но тогда — что? Почему? Опять вопросы…

Я вдруг почувствовала непреодолимое желание выйти отсюда, пока не начала подозревать собственного дядю в покушении на Сталина, например.

— Мне пора. — Бросив взгляд на часы, я встала. — Спасибо за кофе.

— Тебя подвезти?

— Нет, не стоит. Я сама.

На улице мне показалось, что я наконец-то могу вдохнуть полной грудью. Неприятный осадок остался после встречи с дядюшкой, и это уже не впервые. Определенно количество людей, ведущих себя странно, вокруг меня росло с каждым днем. «Салфетка, — вдруг осенило меня. — Салфетка, на которой Юрий Потемкин написал какое-то слово! Она осталась в куртке, которую я повесила на вешалку в шкафу дома, надо срочно ее забрать». Но какая связь между дядей и этой салфеткой, я так и не поняла, просто мысли о странности окружающих вдруг навели меня на это воспоминание. Я поспешила в сторону Большой Татарской, не забыв оглянуться и убедиться, что дядина машина по-прежнему припаркована у ресторана, а водителя за рулем нет.

Дома я, не разуваясь, пробежала в гардеробную, рассудив, что Светик и так поймет, что я приходила, а может, и не поймет, он не очень внимателен к мелочам. Салфетка лежала там, куда я ее засунула: в кармане, придавленная сверху носовым платком — бабушкина школа, так и таскаю во всех карманах белые батистовые платочки, обшитые кружевом. Я сунула платок обратно, а салфетку бережно развернула, как будто внутри была бомба. Определенно я уже слышала это название раньше, но вот где… Слово крутилось в голове, и я надеялась с помощью многочисленных повторений все-таки вспомнить, где и при каких обстоятельствах слышала его. А главное, кто его произнес и что при этом было контекстом. Но ничего на ум не приходило. Ладно, буду мучиться этим потом.

Я сбросила шубу на диван в гостиной, прошла в спальню. Взглянув на кровать, испытала желание сменить белье, выглядевшее несвежим, но сдержалась. Пусть домработница меняет Светику простыни, а я не буду. Но ложиться в такую постель или даже просто присесть на край было почему-то противно, словно муж сюда приводил свою любовницу, хотя этого — я отлично знала — не было. Пришлось идти в кабинет. Устроившись там за столом, я вынула из сумки очки для чтения и серую папку. На то, чтобы пробежать глазами несколько листов, ушло минут десять, не больше. Дядя оказался прав: ничего интересного в досье Кирилла не было, и вот это как раз насторожило меня еще сильнее. Не вязались его расходы с тем, что я видела в этом отчете. Если здесь все правда, то Кира где-то еще подрабатывает. Там, где не нужно светить документы. Или папенька оставил ему неслабое наследство, но тогда непонятно, зачем он вообще работает. Словом, досье ничего не прояснило, а только еще сильнее все запутало.

Я посмотрела на часы над дверью — была почти половина первого, можно уходить отсюда и пройтись по магазинам, а заодно и поесть где-нибудь.

Я не стала «заметать следы» своего пребывания в квартире — пусть Светик знает, что я сюда прихожу когда мне вздумается, это все-таки моя квартира. Пусть подумает.

Я походила в шумной предновогодней толпе по ГУМу, посидела там же в кафе, заказав какой-то пирог и латте, потом купила себе пару туфель на шпильках — увидела и не смогла отказаться. С обувью у меня всегда были особенные отношения. В гардеробной целый шкаф заставлен туфлями, сапогами, ботинками, босоножками — в общем, всем, что предлагает такой придирчивой коллекционерше, как я, современный мир моды. Но ведь всегда есть место еще для одной пары. Я иногда и людей сравнивала с обувью. Кто-то напоминал вычурные творения Лабутена — красиво, броско, но совершенно неудобно. А кто-то, напротив, мог сравниться по удобству и комфорту в общении с мягкими тапочками, например. Светик раньше таким был. Но никто не гарантирует, что со временем «удобный» человек не превратится в «испанский сапог». Наверное, эгоистично с моей стороны обижаться на мужа за его поступок, ведь я никогда не дала бы ему то, что смогла дать несчастная Ирка. Но ведь он тоже знал, на что шел, когда женился на мне. Я никогда не скрывала, что детей не хочу и иметь их не планирую. И он согласился на мое условие, сам ведь говорил: ничего, это не самое важное, я просто хочу быть рядом с тобой. Выходит, обманывал. Но ведь он сдержал свое обещание и любил меня — куда больше, чем я была достойна. И мирился с моей нелюбовью столько лет, а ведь я даже не особенно трудилась скрывать это. Но ведь он же сам, сам! Его никто не принуждал, не заставлял жениться, не держал на поводке все эти годы — Светик мог встать и уйти, если ему что-то не нравилось. Но нет же — его устраивало то, как мы живем, сам не раз говорил об этом! Тогда почему он меня предал? Ведь это же предательство…

Мне вдруг стало жалко себя, и я расплакалась, понимая, что сейчас не смогу выйти из обувного бутика с зареванным лицом. Надо же, какие у меня эмоции по отношению к мужу… А говорила, что не люблю. Но, наверное, это все-таки не любовь, это скорее привычка, привязанность, искренняя дружба, ведь Светик был мне хорошим другом, настоящим.

Я полезла в сумку за платком, стараясь не привлечь к себе внимания продавщиц, но не удалось — при здешних ценах у двух девиц работы не было, и, кроме меня, клиентов не нашлось.

— Вам плохо? — тут же шагнула ко мне хорошенькая кудрявая блондинка, и я пробормотала:

— В глаз попало что-то, сейчас уберу.

— А вы присаживайтесь на диванчик, вот и пакет с сумкой можно положить, вам удобнее будет.

Я воспользовалась предложением и села на красный диван, вынула пудреницу, а девушка предложила воды:

— Уголочек салфетки намочите, так легче будет.

Сделав вид, что извлекаю из глаза соринку, я постаралась как могла взять себя в руки и успокоиться. Девушки держались на расстоянии, чтобы не нарушать моего личного пространства и не мешать, однако на их лицах читалась готовность немедленно подойти и помочь, если будет нужно. Хорошо, что продавцы тут такие ненавязчивые…

Поблагодарив девушек, я вышла из бутика, все еще злясь на себя за взрыв эмоций.

Решив, что делать Кириллу какие-то слишком уж интимные подарки при наших странных отношениях вроде как неприлично, я остановила выбор на золотом «Паркере» с чернильным пером — одновременно статусно, не особенно дорого и совершенно без подтекста. Нормально, в общем.

Когда я вышла из ГУМа, уже стемнело, но вокруг было столько иллюминации, что темнота не была пугающей, скорее наоборот: именно цветные огоньки сделали ее уютной и почти домашней. Ветра не было, падал легкий снежок, и я решила пройтись пешком — благо совсем недалеко. Так и сделала.

Кирилл ждал меня в номере, недовольный отсутствием, о чем сразу и заявил:

— Дорогая, ты не могла бы в следующий раз предупреждать, что уходишь? Я вернулся, тебя нет — что мне думать?

Я бросила сумку и пакет с туфлями на пол и улыбнулась:

— А ты испугался, что я от тебя ушла?

— Испугался, — кивнул Мельников, поднимаясь с кровати, на которой до этого лежал, закинув руки за голову. — Иди-ка сюда…

Он крепко обнял меня и поцеловал. Голова слегка закружилась — определенно он все еще был моим любимым мужчиной, от одного прикосновения которого начинаешь дрожать и терять рассудок.

— Холодная, — прошептал он, лаская губами мочку моего уха, — долго гуляла?

— Да, прошлась пешком.

— А где была?

— Так… везде и нигде, — уклонилась я. — Помоги раздеться.

Он расстегнул шубку, стянул с шеи длинный шарф:

— Домой заходила?

— Да. Надоело в куртке.

— У тебя есть вечернее платье? — вдруг спросил он, уже присев на корточки, чтобы расстегнуть ботинки.

— Конечно, — чуть удивилась я: Кирилл не мог не знать, что я по-прежнему фанатично люблю балет и бываю в Большом, а человеку моего круга негоже появляться там в офисном костюме.

— Отлично. Смотрю, туфли новые? — Он кивнул в сторону пакета. — Примеришь?

— Без платья не то…

— Я переживу, — заверил Мельников. — Ну-ка, постой…

В одну секунду на мне не осталось ничего, а еще через мгновение на ногах красовались новые туфли на шпильке. Мельников зажмурился и пробормотал:

— А зачем платье вообще? И так хорошо… — И я почувствовала, что вот сейчас он настоящий, он не кривит душой и не играет. Я действительно нравлюсь ему такая — голая и на каблуках. И ему все равно, что я не фотомодель, не актриса, не «лицо с обложки». Его устраиваю я — Варвара Жигульская, пусть уже и не такая юная, как на первом курсе. Потому что мужчине очень сложно изображать эмоции в постели — это совсем не то же самое, что женщине. И Кирилл не врал, я ни разу за все то время, что мы снова вместе, не почувствовала лжи, когда мы оказывались так близко друг к другу. Но… только в этом.

— Ты потрясающе выглядишь, Варюша, — прошептал он, опускаясь на колени и держа меня руками за талию. — Я люблю тебя.

Я закрыла глаза и позволила чувствам взять верх над разумом — в последнее время предпочитала именно так и делать, чтобы не сойти с ума. Руки Кирилла приносили мне покой и какую-то тихую, нежную радость, и от этого хотелось плакать — все как раньше. И неважно, что мы уже другие, старше, опытнее, изощреннее. Все неважно, когда… когда так хорошо.

— Я ведь про платье спросил не просто так, — проговорил Кирилл, когда я дремала на его руке, не замечая даже, что в номере довольно прохладно, а мы лежим поверх одеяла.

— Если ты про Новый год, то не хотелось бы. Мы ж вроде договорились, что в кафе ненадолго — и сюда, — пробормотала я сквозь дрему, не желая открывать глаза, чтобы не спугнуть волшебное ощущение легкости во всем теле и в голове.

— Жаль… а я хотел, чтобы ты пошла в платье. — В его голосе звучало искреннее огорчение, и я неохотно буркнула:

— Уговорил.

На самом деле мне было совершенно безразлично, в чем и где встречать Новый год, поэтому, даже если Кирилл сказал бы, что мы остаемся в номере, а я должна быть раздета и в туфлях, я согласилась бы. Это странное желание подчиняться ему во всем и одновременно невозможность полностью доверять сводили меня с ума.

— Кира… а ведь я даже не знаю, где ты живешь, — проговорила я, из-под смеженных ресниц наблюдая за его реакцией.

Ее не последовало. Кирилл спокойно ответил:

— В родительской квартире. Но там сейчас ремонт. Если хочешь, завтра поедем и все посмотрим. — И я почувствовала, что он не врет мне.

— А… родители?

— Они давно уехали из страны.

— Прямо как моя маменька.

— Да? Не знал.

— Сразу после смерти папы она с любовником укатила, даже не звонит.

— Ну, мои регулярно контролируют, — усмехнулся Кирилл, — мама постоянно вопросами достает: когда, мол, внуки? Какие уже внуки, куда, зачем?

— Они вполне могли иметь как минимум одного, — вдруг зло сказала я и села.

Кирилл недоуменно смотрел на меня, не понимая, чем вызвал такую реакцию:

— В чем дело?

— Дело?! Ты хочешь сказать, что так и не знаешь?!

— А что я, собственно, должен знать? Что у меня где-то бегает внебрачный и заброшенный ребенок?

— И Аннушка тебе… то есть… как она могла… обещала… — забормотала я, понимая, что и подруга давно предала меня, пообещав и не выполнив.

Кирилл мгновенно уловил первые нотки приближающейся истерики, крепко взял меня за руку, дернул к себе и прижал:

— Так, успокойся. Подыши глубоко… вот так… молодец, девочка. При чем тут Анька Вяземская?

Но я уже не могла говорить — челюсти свело в жутком спазме, я и дышала-то с трудом. Зачем я завела этот разговор, зачем?! Но ведь я же не знала… не могла даже представить, что много лет назад Аннушка, моя единственная подруга, ради которой я готова была на все, эта самая Аннушка с белокурой косой, хлопая голубыми глазами, предала меня. Я обливалась кровью, умирая от подпольно сделанного аборта, а она… Она так и не сказала ничего Кириллу. И если бы не пришедший к нам в тот день Светик, обнаруживший меня в луже крови в ванной, то сейчас я не лежала бы вновь в объятиях бросившего меня Мельникова. Кругом одни предатели…

— Варенька, что с тобой? — Кирилл тормошил меня, и лицо его было обеспокоенным. — Девочка моя, что происходит? Может, врача?

Я трясла головой и мычала — говорить не могла, нервный спазм всегда проявлялся именно таким образом. Мельников уложил меня на подушку, укрыл одеялом и, взяв мобильный, ушел во вторую комнату.

— Ты мне нужен немедленно. Брось дела, я сказал! Пиши адрес. — Я слышала, как он диктует адрес гостиницы. — И пошевеливайся.

Я понимала, что он звонил какому-то врачу, понимала, что совершенно не желаю делиться своими проблемами с чужим человеком, не желаю рассказывать о том, что после пережитого в юности шока вот так реагирую на любое слишком сильное переживание — до остановки дыхания, и любое пятно красного цвета на белом фоне вызывает у меня истерическую реакцию. Но попросить Кирилла отменить визит врача я тоже не могла: он хотя бы сделает мне укол, который расслабит мышцы, ведь я могу на самом деле задохнуться. Меня знобило, я плотнее укуталась в одеяло и с мольбой смотрела на Кирилла, ожидая, что он поймет. И он понял — подошел, лег рядом и крепко прижал к себе, как бы укрывая своим телом.

— Тсс, успокойся… уже все, ничего страшного, я с тобой… я рядом… — бормотал он, зарываясь лицом в мои волосы.

Врач приехал довольно скоро, позвонил на мобильный, и Кирилл пошел вниз, чтобы встретить его. Честно — эти несколько минут в полном одиночестве показались мне вечностью. Наконец дверь открылась, и вслед за Кириллом вошел пожилой мужчина с аккуратной бородкой, одетый в серый костюм и коричневую длинную дубленку. Сняв каракулевую шапку-пирожок и сбросив дубленку на руки Кирилла, он, не обращая на меня никакого внимания, прошел в ванную и долго шумел там, а вернувшись, сразу сел на придвинутый Кириллом стул и заговорил низким, мягким голосом:

— Ну, что тут у нас? Психогенный шок? Неприятное известие? Ну-ка, посмотрим. — Он прохладными пальцами коснулся челюстных суставов. — У-у-у, как свело… Что же такое, Кирилл Андреевич, вы девушке рассказали? Озвучили цифру на счете?

— Ты болтать приехал или работать? — неприязненно произнес Кирилл. — Сделай что-нибудь с этим, она разговаривать не может.

Доктор проигнорировал недовольство Кирилла и продолжил, оттягивая мне веки и рассматривая глазные яблоки:

— Девушки нынче пошли впечатлительные… а те, кто мечтает в жизни хорошо устроиться, так вообще…

— Слушай, Данилыч, хватит трепаться! — рявкнул Мельников, и мы с доктором вздрогнули. — Если она тебе озвучит, сколько зарабатывает сама, то уже тебе нужно будет челюсти разжимать, а то слюной захлебнешься. Это одна из самых известных адвокатов в этом вонючем городе! Сделай что-нибудь, еще раз прошу, ей плохо!

— Да уж вижу, что нехорошо, — пробормотал доктор и полез в саквояж. — Аллергии нет? — Я мотнула головой. — Отлично. Я укольчик сделаю сейчас, и вы поспите. А когда проснетесь, все будет по-прежнему, то есть очень даже хорошо.

Говоря это, он извлек несколько ампул и шприц, быстро набрал лекарства и взял жгут:

— Позвольте локоточек… вот так… — укол он сделал незаметно, я совершенно ничего не почувствовала, зато ощутила, как моментально зашумело в голове, а челюстям стало значительно легче. Комната вдруг закружилась и стала какой-то размытой, как будто я смотрю через чужие очки с диоптриями, совершенно не подходящими мне. Через мгновение я уже крепко спала.

– Я не понял… а к кому это Данилыч помчался? Ну-ка, позвони ребятам, пусть кто-нибудь его проводит.

— Да мало ли у него левых дел? Пацанов гонять зря…

— Ты сделай как я сказал! Данилыч так срывается только по звонку одного человека. И мне не нравится это все. Девушка наша так и не объявилась?

— Нет. Не пойму, куда пропала.

— И дома не бывает?

— Нет.

— Или вы прошляпили опять?

— Нет. Сегодня на час отпросился парнишка, который у дома дежурит, но вряд ли за час что-то произошло. Не живет она дома, только муж ее туда-сюда ходит, утром и вечером. А ее не видели. И тачка в гараже стоит.

— Ну, смотри! А про Данилыча выясни.

— Хорошо.

К моему облегчению, когда я проснулась, Кирилл уже крепко спал, пристроившись рядом со мной под краешком одеяла. Уф… я совершенно не чувствовала в себе сил разговаривать и ворошить прошлое. В другой раз. На сегодня впечатлений многовато.

Я осторожно выбралась из-под одеяла, укрыла Кирилла, а сама, надев халат, ушла в соседнюю комнату и вытянула из валявшейся на столе пачки сигарету. Да, нервы ни к черту. И окружение мое, как выяснилось, из приличного дерьма состоит. И, что самое обидное, всю жизнь состояло из него же. Аннушка! Кто бы мог подумать…

Мне отчаянно хотелось взять телефон, позвонить подруге и высказать ей все, но я останавливала себя. Зачем? Буду выше. Просто для себя отмечу: Аннушке доверять нельзя. Я не прерву общения с ней, мы ведь родные люди, как ни крути, но особого доверия уже не будет.

Я вдруг испытала острое желание выйти на воздух и не стала сдерживаться, а оделась и потихоньку вышла из номера, убедившись предварительно, что Кирилл по-прежнему крепко спит.

Все-таки ночью город лучше, чем днем. Он совсем другой, не суетный, хотя и живой по-прежнему. Именно в ночное время лучше всего гулять. Я медленно пошла по набережной в сторону своего дома, дав себе слово не углубляться во дворы, а пройти пару кварталов и вернуться. Набережная освещалась, не то что дворы, так что решение мое было верным. Навстречу мне то и дело попадались машины — это тоже неудивительно, многие предпочитают по ночам делать покупки, например, чтобы избежать толпы днем.

Я перешла на другую сторону дороги, облокотилась на перила и посмотрела вниз. Мутная вода плескалась у гранитной стенки, и я завороженно наблюдала за этим. Голова немного закружилась, я крепче ухватилась за перила, но не отошла. Вода успокаивала, и я, глядя на мутную колышущуюся поверхность, простояла довольно долго, пока не замерзли руки без перчаток. Я оттолкнулась от перил, сунула руки в карманы шубы и побрела дальше. Мне казалось, что я совершенно запуталась, делаю что-то неправильно, но вот что…

— Варя!

Я вздрогнула от резкого звука и невольно ускорила шаг, однако через пару секунд меня схватили за руку. Развернувшись, я увидела Мельникова, какого-то растерянного, запыхавшегося и в распахнутой куртке. Я не узнала его голос, ставший вдруг хриплым и срывающимся.

— Варенька… как ты меня напугала… — бормотал он, прижимая меня к себе и как-то лихорадочно гладя по волосам.

— Кира, ну что ты… я вышла прогуляться, голова тяжелая совсем… после укола, наверное.

Он взял в ладони мое лицо, повернул к себе и все тем же срывающимся голосом попросил:

— Не уходи так больше… я прошу тебя — не уходи так больше!

Я смотрела в его глаза и почему-то не верила ни единому слову. Ни интонация, ни это выражение лица, ни даже чуть подрагивающие на моих щеках горячие пальцы не могли заставить меня верить Кириллу. Это оказалось так мучительно и противно, что я, убрав с лица его руки, отвернулась и молча пошла по направлению к гостинице. Внутри все разрывалось от противоречий: я любила его и не верила, что может быть отвратительнее? Спать с человеком и постоянно проверять. Ждать подвоха…

Кирилл снова догнал меня, крепко взял за руку и попросил:

— Варенька, не нужно так. Мы должны поговорить о том… — он чуть запнулся, подбирая слова, — о том, что произошло тогда. Возможно, если я буду знать все, то смогу что-то исправить.

— Кира! — взмолилась я. — Ну что ты говоришь-то? Что ты можешь исправить? Вернешься в прошлое и не бросишь меня? Отговоришь идти на квартиру к этому коновалу-гинекологу? Что ты можешь исправить? Вернешь мне ребенка? Ну так успокойся — как раз по этому поводу я совершенно не страдаю. Так даже лучше.

Мельников вдруг стал опускаться на колени прямо посреди улицы, и от этого мне стало еще хуже — никогда не любила позерства, особенно в мужчинах. К чему эти спектакли? Я не юная дева, которую можно соблазнить такими вот фальшивыми перфомансами.

— Прекрати! — поморщилась я. — Не теряй достоинства и не устраивай представлений — я, как единственный зритель, не оценю твоих талантов.

Визг тормозов заставил меня обернуться в сторону дороги, и в ту же минуту выскочивший из остановившейся машины мужик проворно сгреб меня в охапку и запихнул внутрь. Машина рванула с места, оставив Мельникова на тротуаре.

Я пыталась сопротивляться, хотя понимала, что это совершенно бесполезно: соперник превосходил меня в размерах и силе. Да и если бы даже удалось от него как-то освободиться, то что дальше? Прыгать на ходу из машины?

— Тихо, тихо… вот так… — Я почувствовала, как сильные пальцы сдавливают горло. Еще немного — и я задохнусь… голова закружилась, неяркий свет, проникавший в салон через окошки, медленно померк.

Я очнулась на заднем сиденье машины, но она не двигалась. И в салоне было пусто — только я с тяжелой головой и странной слабостью во всем теле. За окошками машины — ночь, какой-то лес, что ли… Где это я? И с кем? Осторожно подергав ручку, я убедилась, что двери заблокированы и выбраться отсюда не удастся. Хорошенькое дело…

Вдруг открылась дверка багажника, и сразу потянуло холодом.

— Что, очухалась? В другой раз будь умнее и не дергайся — могу задушить, — услышала я вполне добродушный голос, принадлежавший огромному мужику, заслонившему просвет открывшегося багажника джипа.

— Что вам нужно?

— Сразу видно деловой подход, — похвалил он, — молодец, адвокатша, грамотно рассуждаешь. Выходи, что ли, погуляем на природе.

— Какая природа? Ночь и холодно…

На самом деле я просто боялась выходить из машины: закрытое пространство сейчас казалось надежным и безопасным, не то что какой-то незнакомый лесок.

— Лады, — покладисто согласился собеседник, — будем в тачке общаться. А то, может, мяска? — И тут я поняла, чем напахнуло, когда открылся багажник, — шашлыками. С ума сойти: ночь, зима, лес, шашлыки… Разбудите меня кто-нибудь…

— Не имею привычки есть по ночам, — пробормотала я.

— Ну, как хочешь.

Он захлопнул багажник, обошел джип и уселся на пассажирское сиденье впереди, развернулся впол-оборота ко мне и заговорил:

— Значит, так. У тебя есть то, что нужно моим хозяевам. Настоятельно советую поделиться информацией.

— Какой и о чем? — Мне вдруг стало очень страшно. Это только в романах героиня высоко вздергивает подбородок и окатывает похитителя ледяной улыбкой. Меня сковал ужас, потому что я отлично понимала: речь о Потемкиной, больше нет никаких тем. И если я ничего не скажу… Дальше думать не хотелось. Именно в этот момент я поняла, как сильно, до дрожи в коленях хочу жить. Этому человеку ничего не стоит свернуть мне шею двумя пальцами и сжечь тело в этом самом костре, на котором они с водителем шашлыки жарили. Но я понимала: в любом случае со мной что-то произойдет, сдам я координаты Насти или нет, а в этой ситуации лучше как-то вывернуться и промолчать — больше шансов. От меня мертвой пользы меньше…

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — стараясь, чтобы не дрожал голос, ответила я.

— Почему я не удивился подобному ответу? — хохотнул мой похититель.

— Видимо, вы его ждали.

— Ну, приятно, что вы меня не разочаровали, — перешел на «вы» мой похититель. — Давайте так: я вкратце обрисую ситуацию, а вы внимательно послушайте и поправьте, если я ошибусь. Дело в том, что, согласившись стать адвокатом госпожи Потемкиной, вы, вольно или невольно, перешли дорогу очень влиятельным людям, Варвара Валерьевна. Им, понятно, это не очень понравилось. И еще меньше им понравилось то, что уже довольно долгое время никакой связи с госпожой Потемкиной нет. И у них есть все основания полагать, что именно вы приложили к этому руку. Пока все правильно?

— Нет, — стараясь по-прежнему выглядеть спокойной, отозвалась я. — Я действительно представляю интересы госпожи Потемкиной, но где она, тоже хотела бы знать, потому что она уже давно не звонила мне.

— Это глупо, Варвара Валерьевна. Вы пытаетесь отрицать очевидное.

— Мне это не настолько очевидно. Я не видела Анастасию очень давно и где она — не имею ни малейшего представления.

— Ох и подал бы я на вас в суд за заведомо ложные показания!

— Вы лучше на своего психиатра в суд подайте, он вас рановато из стационара выпустил. Вы совершили противоправное деяние, а именно: похитили человека — и теперь пытаетесь меня к суду привлечь? Смешно.

— Да не смешно это, — вздохнул мужчина, закуривая сигарету, — совсем не смешно. И на вашем месте я бы думал, прежде чем такие остроты отпускать.

— А я не острю. Как называется то, что сейчас, посреди ночи, я сижу в машине в каком-то лесу, вместо того чтобы лежать в постели? Не помню, чтобы мы с вами были раньше знакомы и собирались провести пикник в столь экзотическом месте и в столь неподходящее для этого время. Кстати, могли бы и даму сигаретой угостить, — заметила я, чувствуя, что мне необходимо закурить.

— Это с удовольствием. — Он протянул мне пачку и щелкнул зажигалкой. Пламя на мгновение осветило его лицо, и я заметила тонкий длинный шрам, тянувшийся от правого глаза к подбородку. — Ну, продолжим? Значит, Потемкину вы не видели и где она тоже не знаете? Как мило… А у меня вот другие сведения.

— Это вопрос не ко мне, а к тому, кто вам эти сведения предоставил. Я ничего не могу с этим поделать.

— Мне казалось, вы умнее.

— Извините, если разочаровала. — Я докурила и сунула окурок в пепельницу в дверке.

— Зайдем с другой стороны. — Определенно мой собеседник обладал выдержкой и крепкими нервами — мог ведь уже и врезать мне. — Давайте так: мой хозяин заплатит вам в два раза больше от того, что предложила Потемкина, за возможность связаться с ней.

— И как я могу ему в этом помочь, когда понятия не имею, где именно она находится?

— Не глупите, Варвара Валерьевна! Последний раз Потемкину видели как раз в тот момент, когда она приехала на встречу с вами в ресторан «Годунов», и после этого она исчезла.

— Но с чего вы взяли, что я ее видела? Я люблю иногда заехать в «Годунов», там отличная кухня. И если по какому-то стечению обстоятельств именно в это время там оказалась Потемкина, это вовсе не значит, что мы были вместе.

— Это было бы логично, если бы не одно «но»: телефонный разговор между ней и вами за пару часов до этого. Что, не ожидали?

Да отчего ж, ожидала, потому и запретила Насте пользоваться ее телефоном, справедливо полагая, что он прослушивается.

— А почему я должна была ожидать этого?

— Ну как же — вы, такая умная и изворотливая, должны были предусмотреть этот вариант.

— Зачем?

— А затем, что вы в курсе того, что Потемкиной предложили продать ее долю «Снежинки».

— Это кто вам сказал?

— Это я вам говорю.

— Не аргумент.

— Зря вы так. Я ведь хочу по-хорошему.

— По-хорошему вы могли приехать ко мне в офис, а не хватать посреди набережной и не толкать в машину.

— И что, в офисе вы бы мне сказали, куда спрятали вдову и ее дочь? — иронично улыбнулся собеседник, и по правой стороне его лица вдруг пробежала судорога.

— Это беспредметный разговор.

— Сколько вы вложили в акции «Снежинки»? — вдруг спросил он, и я почувствовала, что голова начала кружиться: об этом никто не знал.

— Я? А зачем мне акции «Снежинки»?

— Не говорите глупостей. Цена на недвижимость там растет, следовательно, и дивиденды будут увеличиваться.

— Я не занимаюсь подобными операциями и ничего в них не понимаю.

— Мое терпение небезгранично. В какой-то момент мне могут надоесть все эти великосветские расшаркивания, и тогда… придется забыть о том, что вы женщина. Понимаете намек? — В голосе прозвучали хоть и усталые, но угрожающие нотки.

— Что тут понимать… но мне действительно нечего вам сказать, — я подняла на собеседника честные глаза и захлопала ресницами, — разумеется, вы можете меня ударить, даже убить, но что толку? Я на самом деле не знаю, где Потемкина.

В моих словах не было неправды: я действительно понятия не имела, где находится дача Туза, на которой жила сейчас Настя с дочерью, так что даже путем физического воздействия ничего, кроме клички «Туз», собеседник бы из меня не вытряс. Разумеется, я не особенно хотела, чтобы он перешел от слов к действиям, но тут уж как получится. Интересно, что сейчас Мельников делает? Я бы на его месте землю рыла…

— Похоже, наши переговоры зашли в тупик, не так ли? — поинтересовался похититель, закуривая очередную сигарету и на этот раз протягивая мне пачку без напоминаний. — Что делать будем?

— Ну, этого я не знаю. Логичнее было бы отвезти меня туда, откуда забрали, — нет?

— Да это-то можно… но каков итог моей работы? Что я должен сказать хозяину? Мол, не знает наш адвокат ничего, и баста?

— А есть другие варианты? Мне кажется, что нет.

— Скажите, Варвара Валерьевна, что будет, если ваш муж узнает о том, где и с кем вы коротаете время в последние несколько дней? — неожиданно спросил он.

Я пожала плечами:

— Понятия не имею.

— А все-таки? Я слышал, у него и так полно неприятностей: деньги со счетов пропали, концертный директор в петлю полезла… а тут еще и вы исчезли с любовником. Не жалко вам дирижерского гения?

— Не вижу связи.

— А присмотритесь внимательнее. Будь вы моей женой, я б вам голову оторвал.

— В этом и заключается разница между вами и моим мужем. Он человек интеллигентный, к физическому воздействию не склонный.

— Не думаю, что в подобной ситуации он сдержится. — Собеседник полез в карман куртки и сунул мне конверт. — Посмотрите пока, а я, с вашего позволения, выйду по физиологической надобности.

Хлопнула дверка, опять щелкнули кнопки, заблокировав мне выход, и я осталась одна с конвертом в руке. Там оказались фотографии. Ни на одной из них не было лица Кирилла, даже там, где мы занимались любовью, зато я смотрела четко в объектив. Даже смогла определить место, где была установлена камера наблюдения в номере, — на углу рамы зеркала в спальне. Черт… Неприятно, конечно, но несмертельно. Светик сейчас не в том положении, чтобы из-за пары снимков поднять скандал: сам замаран похуже. Не пройдет у вас этот шантаж, господа хорошие. Вопрос в другом: кто мог знать, что я в этой гостинице? Кто мог установить камеру? И почему везде, на всех снимках Кирилл удачно повернут спиной к объективу? Неужели он? Странно — зачем ему? Многовато вопросов…

— Ну что? Ознакомились? — Я так задумалась, что не заметила, как вернулся мой похититель.

— Это все ерунда, — возвращая ему снимки, отозвалась я.

— Не такая уж ерунда. Не думаю, что ваш муж будет рассуждать так, как вы. Я бы точно не стал.

— Мы уже выяснили, что между вами и моим мужем существуют различия, так что не вижу смысла это обсуждать. Вы можете отослать эти снимки ему, но это ничего не изменит: я не окажусь в курсе нового места жительства Потемкиной, и вам по-прежнему нечего будет передать вашему хозяину.

Я на самом деле не боялась этого — Светик верил только тому, что увидел сам, и признать факт измены мог, только лично застав меня в постели с кем-то. А все его попытки ревности — не более чем необходимость «соблюдать приличия». Ну а как же, ведь так все люди делают: явилась жена в порванной блузке, значит, мужик должен устроить скандал. Вот и все. Так что со своими снимками господин хороший мог идти далеко и с попутным ветром.

— Понятно, — помолчав, изрек собеседник, — значит, договариваться вы не хотите.

— И хотела бы, но не вижу оснований, — отозвалась я, напряженно размышляя, что же случится дальше.

— Ладно. Я вас отпущу, конечно. Но не думайте, что на этом все закончилось.

Он приоткрыл окно, свистнул, подзывая водителя. Тот наскоро затоптал костер, сунул в багажник шампуры с остатками мяса — прямо так, в газете.

— Думаю, излишне говорить о том, что искать меня с помощью полиции не стоит? — спросил похититель, пока водитель усаживался за руль. — Вы ж не маленькая.

— Да.

Разумеется, искать тебя при помощи полиции я не стану, а вот Толю Туза запросто попрошу. У меня хорошая память, и твой приметный шрам я смогу описать в мельчайших подробностях.

Меня привезли ровно туда, откуда взяли, — на набережную. Я вышла, хлопнула дверкой, и машина тут же унеслась, будто и не было ее. Я стояла посреди тротуара, уже начинался рассвет. Что делать? Идти домой? Куда — к Светику или к Кириллу? Не хочу видеть ни того, ни другого. Выхода нет — нужно где-то переждать, пока оба уйдут. Я побрела дворами в сторону Пятницкой, в тот самый ресторанчик, что мы с Кириллом выбрали для предстоящей встречи Нового года. Там подавали отличную лапшу и варили очень вкусный кофе.

Оба зала были пусты — ну еще бы! Однако официант приветливо поздоровался, словно только меня и ждал. Я сняла куртку, забралась на уютный диван возле большого аквариума, заказала сразу пачку сигарет и кофе, а потом — лапшу с говядиной и креветками. Очень хотелось выпить, но на всякий случай я решила этого не делать: сейчас моя жизнь не поддавалась контролю, и лучше быть трезвой, на всякий случай.

Кофе принесли почти мгновенно, я закурила, сделала глоток и почувствовала себя немного лучше. Ночное происшествие перестало быть таким уж пугающим. Действительно, нужно просто позвонить Тузу и попросить помощи. Ну, схожу в театр с ним как-нибудь — это, кстати, не самая отвратительная плата за услугу, с ним хоть интересно. Заодно, если повезет, узнаю, кто именно так зарится на вдовье наследство. Руки просто зачесались вынуть телефон и позвонить, и тут я вспомнила, что моя трубка так и осталась лежать в номере на тумбочке. К счастью, я всегда ставила пароль — приобрела эту привычку примерно с год назад, до этого как-то обходилась. Мы со Светиком были не так воспитаны, чтобы лезть в мобильники или читать переписку. Пароль на телефоне являлся скорее защитой от любопытных сотрудников: однажды я застала помощницу Ниночки за интересным занятием. Та самозабвенно рассматривала фотографии в моем телефоне, забытом на столе секретаря перед выездом на судебное заседание. Надо ли говорить, что с тех пор Ниночке пришлось справляться с обязанностями в одиночку, без помощников, а я научилась пользоваться функцией конфиденциальности. Так что если вдруг Кирилл захочет полюбопытствовать, то ему это не удастся. Логики в пароле не было, и взломать его, думаю, Мельникову не удастся. Но это означало другое: я вынуждена буду пойти туда, в гостиницу, и взять трубку, иначе связаться с Тузом не смогу.

Я расстроилась, а потому принесенная официантом лапша показалась совершенно безвкусной, хотя на вид была очень даже. Я приписала это своему дурному настроению, отодвинула тарелку и взяла еще одну сигарету.

— Вам не понравилось? — искренне огорчился официант, подойдя, чтобы убрать посуду.

— Не очень, но ваш повар тут ни при чем. Я отлично знаю, какова на вкус эта лапша, если клиент в настроении, — улыбнулась я. — Не убирайте из счета, это не вина заведения, я оплачу.

— А хотите десерт? У нас очень вкусные десерты.

— А давайте, — согласилась я.

Пока готовился десерт, я рассеяно смотрела в окно, наблюдая за тем, как постепенно просыпается город. Это время самое спокойное и какое-то расслабляющее. Еще нет сутолоки, пробок, нетерпеливых гудков. Еще нет противной серо-черной каши под ногами, а тротуары, подметенные дворниками, выглядят аккуратно и приятно. Даже воздух сейчас относительно свежий, нет загазованности и смога, который окутает Москву буквально через пару часов. И жизнь рано утром выглядит несколько иначе, как будто есть надежда, что все будет хорошо.

Мне совершенно не хотелось уходить отсюда, тем более что десерт оказался очень вкусным, как и обещал официант. Но не сидеть же в ресторанчике весь день — от проблем не спрячешься даже здесь.

Пришлось рассчитаться и все-таки покинуть теплое помещение. Я понятия не имела, который теперь час, но, судя по довольно большому количеству торопившихся в сторону метро людей, явно больше шести. Ладно, пойду домой. Даже если Светик еще там, просто проигнорирую.

Естественно, я застала мужа дома, и он был в панике. Когда я, открыв дверь своим ключом, вошла в прихожую, Светик метался из гостиной в кухню, и вид у него был отнюдь не цветущий. Мне моментально стало его жаль, и я спросила:

— Что-то случилось?

Он на мгновение оторопел, остановился, непонимающим взглядом окинув меня и входную дверь. Пока я снимала обувь, к нему вернулось ощущение реальности:

— Ты?! Откуда?!

— Чего ты ждешь? Какого ответа? Я, кажется, первая задала вопрос.

— Что? Да-да… вопрос, вопрос… конечно, вопрос… — бормотал Светик, все отчетливее напоминая умалишенного, и это меня испугало — а что, если у него на самом деле случился психоз на фоне моего исчезновения?

Я подошла к нему вплотную, взяла за руку, погладила тонкую, нервную кисть с длинными пальцами:

— Светик, ты успокойся… ну, что произошло? Ты ведь можешь мне сказать?

Он молча кивнул и потянул меня за собой в кухню, усадил там на табурет так бережно, словно я была фарфоровая, и полез в навесной шкаф, где хранилось спиртное. Достав бутылку вина, он взял со стойки два фужера и поставил на стол. Я огляделась — в кухне царил все тот же бардак, даже удивительно.

— Светик, а Альбина Михайловна не приходила? — За время моего отсутствия домработница должна была появиться минимум трижды, но, судя по бардаку в кухне, этого не происходило.

— Ее… она… ее нет больше, Варя. Мне только что позвонил ее сын…

Не скажу, что я удивилась этому известию — подспудно ждала чего-то подобного, но Альбина Михайловна… Пятидесятилетняя женщина, аккуратная, пунктуальная… не осведомленная ни о каких тайнах нашего дома…

— Что с ней случилось?

— Он сказал… сказал… погоди… — Светик залпом выпил вино и бессильно опустился на табурет напротив меня. — Варя, что происходит? Ирина, теперь Альбина Михайловна…

— Я тебе больше скажу: сперва мой водитель Сергей, потом начальник охраны офисного здания и только потом Ирина и остальные. И твоя бухгалтер, кстати, до сих пор в больнице? Или вышла?

— Я не могу найти ее. Телефон не отвечает, а в больнице сказали, что ее выписали на следующий день.

— Как могли ее выписать в воскресенье, без осмотра, без анализов? Скорее сама ушла.

— Не знаю, Варя… это все так… и Альбина Михайловна… так глупо — под машину попала, прямо тут, на Татарской… к нам шла, видимо.

— Светик, а ее сын насчет ключей ничего не сказал? К примеру, не предложил их вернуть, а? — спросила я, понимая, что муж вряд ли обратил внимание на такую мелочь.

— Варя, ну до того ли человеку?

— Человеку — да, не до того. А вот тебе не мешало бы подумать о том, что связка ключей от квартиры находится неизвестно где! Хорошо, если ее вернули вместе с вещами Альбины Михайловны, а если нет?

— Зачем кому-то ключи от нашей квартиры?

— Да? А зачем кому-то было убивать моего водителя? Душить удавкой прямо в машине, а? Зачем? — возразила я со злостью: порой Светик своим нежеланием видеть ничего вокруг доводил до бешенства.

— Я уже спрашивал, нет ли каких неприятностей у тебя на работе, помнишь? Ты сказала, что все в порядке.

— И ты, конечно, был удовлетворен именно таким ответом, какой хотел слышать! Ты радостно отогнал от себя мысли о моих неприятностях и пошел себе дальше ваять музыку! Тебе же в голову не приходит копнуть поглубже! — вдруг взорвалась я, схватила бокал с вином и выпила, даже не моргнув глазом.

— Варенька, не кричи…

— Да какого, в конце концов, черта! — окончательно вышла из себя я и запустила пустым бокалом в стену над плитой. Светик даже ойкнул от неожиданности и пригнул голову. — Что — страшненько?! А то, что меня, например, вчера в машину запихали и увезли в неизвестном направлении — это тебе как?! Нормально?! Или это потому, что не тебя? Когда ты очнешься наконец, Светик?! Когда поймешь, что в нашей жизни ничего уже по-прежнему не будет?! — Я задохнулась, схватила бутылку и сделала два больших глотка прямо из горлышка. — Что — непривычно, да?! Не думал, что девочка с моим воспитанием способна вот так вино из горла хлестать? Да что ты вообще обо мне знаешь, Светик?! Что?!

Он молчал с совершенно ошарашенным видом, никогда раньше я не позволяла себе подобных истерик и заявлений, всегда была выдержанна и спокойна. Но нет сил, просто нет больше сил, а помощи ждать неоткуда. Даже на мужа нельзя рассчитывать — какой он помощник, сам едва не плачет, в пору на коленки усаживать и баюкать, как ребенка. Зачем мне дети — вон у меня есть уже один…

— Ладно, проехали. Значит, про ключи ты не интересовался? Хорошо, я сделаю это сама, — немного успокоившись и придя в себя, сказала я, вытягивая из кармана шубы сигарету — я так и сидела, не раздевшись, просто не успела.

— Ты же бросила курить…

— Ну, извини — начала снова. Тут в пору уже на что покрепче перейти. — Я закурила и принялась расстегивать крючки. — Убери-ка, а то пропахнет табаком, — попросила, стягивая с плеч шубу и передавая ее Светику.

Тот покорно взял, вышел в коридор и почти сразу вернулся, снова сел на табурет и молча уставился на меня. Понятно — ждет новых распоряжений, сам-то ничего не в состоянии предпринять. Ох, господи…

— Значит, так, дорогой. Сейчас ты соберешь свои вещи и поедешь жить к моей бабушке. Да-да, не возражай! Скажешь, что я уехала… ну, не знаю — на Мальдивы, что ли, устала, мол, и болею. Соврешь, короче, не переломишься. И жить будешь пока там. Я не хочу, чтобы ты оставался в квартире, ключи от которой могут оказаться неизвестно в чьих руках. Я буду звонить тебе, обещаю, но разговор о нашем совместном будущем еще впереди — сейчас просто не ко времени. Все, собирайся. Я тебя отвезу на машине.

Распорядившись, я встала и пошла в гостиную, чтобы не мешать Светику собирать вещи. У бабушки ему будет не скучно, всегда есть с кем поговорить и обсудить музыку, например. Общность интересов, так сказать. А я буду спокойна за него: присмотрен, ухожен, накормлен. Бабушка в нем души не чает, так что…

Квартиру я поручу заботам Туза — мне бы только до мобильного добраться, номер наизусть я не помнила. Пусть поселит здесь кого-то, вдруг нагрянут незваные гости… Что-то многовато собралась я навалить на Анатолия Ивановича, возьмется ли?

В дверях возник Светик, уже одетый, с кофром и большим саквояжем в руках:

— Варенька… а Новый год как же?

— Ты в своем уме? Какой Новый год? На Кремлевскую елку тебя сводить? Как ребенок, честное слово! — Я еле сдержалась, чтобы не сказать чего-нибудь покрепче. — Подожди пять минут, я тоже кое-что возьму.

— Куда ты?

— На Мальдивы. — Я игриво подмигнула, ожидая, что хотя бы сейчас Светик скажет или сделает что-то по-настоящему мужское. Но нет — он вздохнул и ушел обуваться.

Я наскоро побросала в сумку кое-что, окинула взглядом спальню, как будто попрощалась, и вышла в прихожую.

— Сюда ни при каких обстоятельствах не приходи, понял? Если что, звони мне, я привезу то, что будет нужно, — инструктировала я замершего у двери мужа, пытаясь одновременно надеть сапоги.

— Варя, так нельзя… куда ты едешь, я ведь должен…

— Ничего ты мне не должен, Светик. Ты, как выяснилось, вообще имеешь мало понятия о долге. Но давай сейчас об этом не будем, хорошо? И так проблем достаточно. — Я справилась с застежками и разогнулась. — Не могу я сейчас с тобой общаться, как ты не понимаешь?

— А чем сейчас отличается от вчера, допустим? Ведь это ты ушла из дома.

— А ты подумай, Светик, почему я вдруг встала и ушла. Может, узнала что-то, а? Все, хватит, поехали.

— Ты же выпила…

— Ничего, не бойся — как-нибудь довезу.

У дома бабушки я припарковала «Смарт» как можно ближе к подъезду и, повернувшись к молчавшему всю дорогу мужу, попросила:

— Не веди себя так. Пройдет время, и мы поговорим. Но сейчас я просто не готова. Если ты хорошо подумаешь, то сам все поймешь. Правда, Светик, давай без сцен, хорошо? Иди.

Он послушно вышел из машины, но напомнил мне при этом почему-то огромного тряпичного зайца с опущенными ушами. Я не испытала ни злости, ни даже жалости — уже давно привыкла воспринимать мужа таким, как есть. Я была благодарна ему за тот ужасный день, когда именно Светик, придя к нам, обнаружил меня, почти уже бездыханную, в ванне. Так и лежала — в белом махровом халате, намокшем от воды и крови. Именно Светик вытащил меня, проявив невероятное для него хладнокровие, он же вызвал «Скорую», позвонил отцу и поехал со мной в Склиф. И он же не отходил от кровати все те дни, что я приходила в себя. И однажды, очнувшись, я вдруг поняла, что не смогу жить, если, открыв глаза, не увижу Светика рядом. Это и определило нашу судьбу. Вернее, Светик ее определил — за нас обоих. Разве могла я забыть это все? Конечно нет…

Когда Светик скрылся в подъезде, я, тяжело вздохнув, начала разворачивать машину. Сейчас доеду до гостиницы, брошу ее на стоянке и пойду спать. Глаза слипались, сказывалось и выпитое вино. Только бы доехать без приключений!

К счастью, в сильно предпраздничном уже городе людям было не до меня, и я успешно припарковала машину на стоянке гостиницы. Заплатив за парковку мальчику на ресепшен, я поднялась в номер. И вот тут меня ждал сюрприз. Мельникова не было. Не потому, что он уехал на работу, а потому как раз, что его вообщене было. Не было вещей в шкафу, зубной щетки и бритвы в ванной, кейса — ничего вообще. Я села на кровать и разрыдалась как идиотка. Он снова меня бросил — как тогда.

Закончив рыдать и жалеть себя, я вспомнила о снимках, показанных мне похитителем, встала и полезла за раму зеркала. Там ничего не было. Но я могла поклясться, что съемка велась именно с этой точки, вот я стою сейчас и как раз вижу кровать именно в том самом ракурсе. Выходит, это Кирилл? Он установил камеру, и он же ее и снял, когда сматывался отсюда, как трус… Зачем? Зачем ему?! Нет ничего хуже, чем чувствовать себя дурой. Можно быть обманутой, брошенной — какой угодно, но только не дурой, это самое ужасное. А главное, я по-прежнему не понимаю, кто играет на противоположной стороне. Ясно только одно: этот «кто-то» хорошо осведомлен о моей жизни, предугадывает шаги. Самая неприятная игра — «втемную», когда не видишь противника, а он тебя видит. И использует свое преимущество на всю катушку.

Тут я снова вспомнила о салфетке, полученной от Юрия Потемкина. Где же раньше я слышала это слово, написанное неровным острым почерком? Где?! Мне казалось, что стоит только это вспомнить — и клубок тут же начнет распутываться совершенно самостоятельно, мне же останется только наблюдать и делать выводы. Пока же, однако, я не продвинулась ни на сантиметр.

Я нашла в ящике стола фирменную отельную ручку, взяла листок бумаги с отрывного блокнота и принялась писать. «Калимера… калимера…» Это ничего не давало, кроме того, что по-гречески это «доброе утро». Ничем не помогло. Но где, где я могла слышать это? В висках застучало от напряжения, я даже перестала думать об уходе Мельникова и обо всех загадках, связанных с ним. И вдруг… Я отчетливо увидела картину.

Прошлое лето, дача в Загорянке, цветущий жасмин, тяжелые ветви свисают прямо на веранду. Мы сидим за завтраком: я, бабушка, Светик и дядя Витя. Только вчера мы проводили в аэропорт маму, уехавшую из России навсегда, и я, хоть и не была особенно близка с ней, все равно еще нахожусь в легком шоке — отъезд застал меня врасплох. Дядя курит, присев на перила, Светик о чем-то разговаривает с бабушкой. Та кутается в белую вязаную шаль, то и дело подносит к губам тонкую фарфоровую чашку с жасминовым чаем, и я чувствую, как меня мутит от навязчивого аромата: и чай, и кусты — многовато сразу.

— Варвара, перестань, — обернувшись ко мне, вдруг произносит бабушка, — ты сидишь с таким лицом, словно кто-то умер.

— Она бросила нас — ты что, не понимаешь? — Меня поражает ее всепрощение.

— Кого? Ты не ребенок, я еще бодра и могу сама себя обслуживать, — спокойно парирует она, — так почему твоя мать должна приносить свою жизнь нам в жертву? Тебе это нужно? Мне — точно нет. Учись не заедать чужой век. Мать еще достаточно молода, чтобы пожить так, как ей хочется.

— Да она всегда так жила! — взрываюсь я. — Делала что хотела, ехала куда хотела, домой возвращалась тоже тогда, когда ей было угодно! Бедный папа, как он это терпел?

— Терпел? — фыркает дядя, легко соскакивает с перил и берет из вазы свежую, еще теплую плюшку с творогом. — Мне кажется, Валерка не напрягался особо. Знал ведь, что женится на актрисе.

— Это что, синоним какой-то? — враждебно спрашиваю я, чувствуя, как во мне борются два чувства — обида на мать и желание защитить ее от любых нападок.

— Ты в кого такая колючая выросла? — Дядя, зажав плюшку в зубах, дотягивается и легко дергает меня за хвост, в который я собрала волосы.

— Отстань! — Я инстинктивно подаюсь назад, толкаю Светика под локоть, и тот проливает чай на бабушкину вышитую накрахмаленную скатерть.

— Все-то ты дергаешься, Варвара, все резкие движения совершаешь, — комментирует дядя, доедая плюшку.

Светик промокает влагу салфетками, бабушка делает вид, что ничего не произошло — ну еще бы, «хорошее воспитание не в том, что ты не прольешь соуса на скатерть…» — и далее по Чехову. И тут у дяди звонит телефон, он смотрит на дисплей и спускается с веранды в сад, уходит за кусты жасмина. Я слышу, что говорит он по-французски — этого языка я не понимаю, — но слово «калимера» он произносит четко. Именно тогда я спросила у Светика, что это значит, — мне понравилось звучание, и муж объяснил. Вот как все было, и мне не стало ни на йоту понятнее, как связаны это слово и мои нынешние неприятности. Название фирмы? Скорее всего. Надо попробовать пробить по своим каналам.

Забыв, что вроде как брошена любовником, я кинулась искать мобильный. Он по-прежнему лежал на тумбочке возле кровати, даже в том положении, что я его оставила: хорошо помнила, как положила на книгу, закрыв название. Кирилл не трогал его, я могла голову прозакладывать. И это странно, даже не попытаться залезть в телефон, если тебе нужна информация, а она явно нужна была Мельникову. Ладно, потом об этом подумаю, сейчас нужно Саркису звонить. Саркис Алишьян был моим консультантом во всем, что касалось фирм, занимавшихся недвижимостью, а потому только он мог помочь.

— Сак, дорогой, здравствуй! — зачастила я, едва он взял трубку. — Ты мне срочно нужен, разговор не телефонный.

— Варвара, у тебя всегда срочно и не по телефону, — буркнул Алишьян, — хоть раз поинтересовалась бы, в Москве ли я. — У меня внутри все оборвалось: а если он на праздники полетел к родным в Ереван? Вот будет номер…

— И… в Москве ли ты? — осторожно спросила я.

— Нет, я сижу в «Звартонце», в кафе, — мстительно ответил Сак, и я охнула:

— В Ереване?

— Но, на твое счастье, как раз жду посадку на московский рейс.

— Черт бы тебя побрал! — рявкнула я. — Во сколько ты прилетаешь?

— Часов в пять буду. Если встретишь, поговорим по дороге.

— Конечно. Но имей в виду — я на «Смарте».

— Опять эта коробка для булавок! — простонал Сак, ненавидевший мою маленькую машинку всеми фибрами армянской души — для него, представительного и крупного, целой проблемой было устроиться в крохотном салоне.

— Извини, дорогой, чем богаты, — хохотнула я. — Приземлишься — звони.

Итак, заручившись поддержкой Саркиса, я смогу хотя бы примерно понять, что за контора претендует на акции «Снежинки». Будет легче.

Опасаясь, что в номере может, кроме видеокамеры, оказаться еще и прослушка, я запоздало пожалела о совершенном звонке, но потом убедила себя, что вряд ли кто-то успеет так оперативно принять меры по устранению Сака на пути из Еревана в Москву. Однако звонить Тузу решила все-таки с улицы, пока будет греться двигатель машины. Пожалуй, можно уже выезжать — с такими пробками как раз успею к приземлению самолета.

Я вышла из номера, сунула карточку-ключ в карман шубы и направилась к лестнице. Странно, но я почти не встречала здесь постояльцев, хотя они были — иногда мы слышали работающий за стеной телевизор или хлопанье дверей соседних номеров. Пустынное место, хотя вроде и центр города. Вот и сейчас я прошла по пустому коридору и вышла в не менее пустующий холл, где за стойкой скучал мальчик-портье. Ключ я сдавать не стала, приветливо улыбнулась парню и вышла на улицу. Дул ветер, погода портилась, и я испугалась, что вылет Сака могут задержать. Даже погода против меня. Ничего, и с этим справлюсь.

Усевшись в машину, я запустила двигатель и вышла, оставив сумку на сиденье. Номер Туза нашла сразу, он значился у меня как «Анатолий театрал». Он долго не брал трубку, потом ответил радостно, словно только меня и ждал:

— Варюша, как дела?

— Вам честно сказать или соблюсти приличия?

Туз захохотал:

— Люблю конкретных. Давай выкладывай.

Я вкратце обрисовала ситуацию с домработницей, присовокупив исчезновение бухгалтера и два трупа в офисе. Туз слушал, не перебивая, потом изрек:

— Да, дело дрянь. Давай так. Тех, кто теоретически мог домработницу убрать, мы попробуем выпасти на квартире. Скорее всего, тетку убрали как раз ради возможности попасть туда. Ключи передашь моему водителю, он к тебе подскочит. Ты сама где?

— Я живу пока в гостинице, но хочу сегодня ее сменить, меня в ней кто-то накрыл.

В этом месте пришлось выложить историю с похищением, описав приметы похитителя. Туз только хмыкнул:

— Я знал, что рано или поздно ты влипнешь, но такого даже предположить не мог. Ладно, это порешаем. И в гостиницу поедешь в ту, что я скажу. У меня есть номер в «Космосе», далековато и не особо презентабельно, зато надежно. Покажешь паспорт на стойке, скажешь — от меня, тебя заселят и язык за зубами будут держать. Там всегда есть мои люди, я предупрежу, будешь под охраной. Кстати, ты так телохранителя и не наняла?

— Нет, как-то все руки не доходят.

— Пришлю к тебе своего человека, ты его видеть не будешь, чтобы не напрягалась, а он всегда будет рядом. В твою квартиру кто-то может прийти?

— Нет.

— А супруг?

— Он у моей бабушки пока поживет, мы так условились. Я не хочу его втягивать, потому и стараюсь быть от него подальше пока.

— Умно. Значит, моим людям можно не опасаться случайных визитов?

— Если только что-то будет нужно Светику… Но он позвонит мне, и в любом случае я сама приду туда.

— Хорошо. Сейчас ты где?

— Я в Домодедово собираюсь, уже машину грею, мне надо там человека встретить.

— Приедешь — дай знать. К тебе в аэропорту водитель мой подойдет, отдашь ключи. Помнишь моего Стаса?

— Конечно.

— Ну вот, ему и отдашь. И это… Варя… если что, не стесняйся, звони даже ночью, — каким-то стариковским голосом попросит Туз. — Волнуюсь я что-то, не хочу тебя терять.

— Спасибо, я обязательно позвоню.

— Ну, до связи.

Я убрала телефон и вздохнула с облегчением: часть проблем Туз взял на себя, да и я теперь буду чувствовать себя в относительной безопасности, если за мной кто-то присмотрит.

Я села в машину и направилась в сторону аэропорта. К моему глубокому удивлению, дорога оказалась почти свободна, едва я выехала за МКАД. Получалось, что у меня в запасе еще будет время, которое придется коротать в одной из кафешек на территории аэропорта. Ну ничего — попью кофе, подумаю.

Припарковав машину, я вошла в здание, дошла до зоны прилета, уточнила на табло время прибытия рейса — все шло без задержек, это уже добрый знак. Обосновавшись за столиком в кафе на втором этаже, я заказала напитки и приготовилась ждать. Попутно набрала номер Туза и сказала, в каком конкретно месте меня может найти Стас. Он появился спустя час, сразу подошел к моему столику и поздоровался.

— Присаживайтесь, — предложила я, и он опустился на стул напротив, невысокий, но такой широкоплечий, что, казалось, спортивная куртка вот-вот лопнет, не выдержав напряжения.

— День удачный, пробок нет совсем, — заметил он приятным низким голосом. — Хорошо доехали?

— Да, тоже удивилась, думала, что проторчу на дороге, а тут такая благодать.

— Народа много, — заметил Стас, оглядываясь по сторонам, — растет благосостояние, ишь на праздники по загранкам, наверное.

— Наверное. — Я вынула связку ключей и протянула ему: — Вот. Закрыты все три замка, сигнализацию я не включила.

— А консьерж?

— Он не спрашивает. Если что, сошлитесь на меня, скажите, что по делу.

— Хорошо. Вас приняли, — негромко сказал Стас, наклонившись вперед. — Вы не волнуйтесь, человек обучен, без нужды лезть не станет.

— Спасибо.

— Ну, я поеду тогда, раз все сделали.

Он поднялся, чуть наклонил голову и пошел к выходу. Мне, признаться, стало не по себе от мысли, что за мной наблюдают, а я даже не знаю кто, но потом я отогнала ее от себя: так все равно лучше, чем оставаться один на один с неизвестными противниками, от которых всего можно ждать. Увезли ведь уже прямо с улицы, и повторения мне не хотелось.

До того как объявили о прибытии рейса из Еревана, я успела выпить еще две чашки кофе и даже съесть пирожное, о чем сильно пожалела: оно оказалось приторно-сладким и требовало запить себя чем-то кислым, но времени уже не осталось. Я пошла в зону прилета и смешалась с толпой встречающих. Поодаль толпились, как стая акул, местные таксисты с бирками на шеях. Меня всегда кидало в дрожь от этих настырных мужиков, так и норовивших схватить тебя за руку и утянуть за собой. Слава богу, что я на машине и не одна!

Саркиса я увидела сразу — он вышел одним из первых и сразу направился к выходу, не дожидаясь багажа. В руке у него был довольно большой саквояж, раздутый и едва не разваливающийся от количества содержимого.

— Варвара! — зычно завопил Сак, едва заметив меня, и замахал свободной рукой. — Я здесь!

Я пробралась сквозь толпу и взяла его под руку:

— С приездом!

Сака такое приветствие не устроило. Он плюхнул саквояж на пол и заключил меня в медвежьи объятия так, что я едва не задохнулась от запаха одеколона.

— Да отпусти ты, черт! — Еле отбившись, я устремилась к выходу.

Сак, подхватив багаж, рванул за мной, на ходу отбиваясь от предложений таксистов. Уже на улице, пока шли к машине, он вынул из кармана сигареты и закурил:

— О, наконец-то! Сдурели со своими запретами! Думал — уши отвалятся.

— У нас как всегда — чьи-то права защищают в ущерб другим, — фыркнула я. — Как мама?

— О, мама прекрасно! Как обычно, голосиста и недовольна непутевым сыном, — захохотал Саркис. — Жаловалась, что внуков не привез. А что таскать детей на неделю? Туда надо летом, на три месяца, чтоб воздух, солнце, виноград.

— Усаживайся, болтун, — взмолилась я, уже сидя за рулем, — мне тебя отвезти надо, а потом пилить в другой конец Москвы.

— Это зачем? — удивился Саркис, втискиваясь в машину.

Он жил на Таганке, и, по его разумению, моя квартира находилась не так уж далеко. Но не говорить же ему, что я обитаю в гостиницах, как бездомная!

— Дела у меня там. Все, угнездился? Поехали?

— Я дышать боюсь в твоей булавочной коробке, чтоб ее не разорвало ненароком, — пожаловался он, пытаясь пристегнуть ремень.

— Дыши, не бойся.

Снова пошел снег, да такой, что «дворники» не справлялись, переднее стекло заносило мгновенно. Это, разумеется, тут же сказалось на дороге — уже на выезде случилась авария, и мы потратили немало времени, чтобы ее объехать. Водители начали осторожничать, ехали медленно, старались не обгонять. Похоже, нам придется провести в дороге намного больше времени, чем я рассчитывала. Но ничего, заодно и поговорим.

— Я, собственно, что от тебя хотела, Саркис, — начала я, не отрывая взгляда от дороги, — ты не мог бы мне добыть информацию о фирме с названием «Калимера»? Я не очень уверена в том, что это именно то название, но попытаться же можно?

— Греки, что ли, какие-то?

— Не знаю. Но мне нужно все, что ты сможешь узнать, и по возможности вчера.

Саркис зашелся в приступе смеха:

— Сколько лет тебя знаю, а ты всегда хочешь вчерашний день! К чему спешка?

— Это личный интерес, — уклонилась я. — Так поможешь?

— Учитывая, что послезавтра Новый год, ты поставила нереальные сроки, дорогая. Но ради нашей дружбы я, так и быть, все сделаю.

Дружба наша была отнюдь не бескорыстной, а Саркис Алишьян — далеко не бессребреником, так что его труды будут вознаграждены весьма ощутимой суммой в твердой валюте, но иного способа получить информацию об интересующей меня конторе не было. Еще повезет, если я окажусь права и «Калимера» — это название фирмы, а если нет? Деньги заплачу, а толку не будет…

Дальше Саркис без умолку расписывал мне красоты Еревана, настойчиво приглашая как-нибудь посетить этот город с мужем, обещал стать проводником, гидом, кулинаром и массовиком-затейником. Я слушала вполуха, стараясь не отвлекаться от дороги. Езда в таких условиях не числилась в списке моих любимых развлечений, от напряжения заныла спина. Вот поэтому я и предпочитала поездки с водителем: ему заплатил, и сиди спокойно, не думай ежесекундно о том, как бы не въехать кому в зад или чтоб тебе не въехали. Нет, нужно прекращать самой водить… Это ж никаких нервов не хватит. К тому моменту, когда мы въехали во двор дома, где жил Саркис, я уже твердо пообещала всем святым, что больше не буду совершать столь длительных вояжей самостоятельно. Сак попрощался и с трудом выбрался из машины. Я еще пару минут посидела, собираясь с силами и представляя, что сейчас мне придется ехать до «Космоса», а это тоже не ближний свет, да еще с учетом вечерних пробок. Нет, брошу машину в гараж и возьму такси — я совершенно не чувствовала себя готовой снова куда-то ехать за рулем.

В окнах квартиры горел свет — значит, люди Туза уже там. Отлично! Я припарковала машину в подземном гараже, сунула ключи в сумку и вышла на улицу. Ловить такси тоже оказалось делом проблематичным — мало у кого было желание тащиться в пробке на край Москвы. Но, в конце концов, надо мной сжалился парнишка-таджик на «Приоре», который, к моему удивлению, не попросил показать дорогу, а спокойно задал маршрут в навигаторе. Слава богу, есть еще адекватные люди… Я забралась на заднее сиденье, закрыла глаза и расслабилась.

— …Девушка… девушка, приехали… — Кто-то осторожно трогал меня за рукав, и я, вздрогнув, открыла глаза — это оказался водитель.

Машина уже никуда не ехала, а за окном возвышался памятник Де Голлю, подсвеченный снизу фонариками.

— Простите, я, кажется, задремала.

Я сунула парню деньги, подхватила свои сумки, подумав, что завтра мне нужно будет забрать вещи из отеля на набережной, и вышла на улицу. Преодолев множество ступеней, я оказалась у входа в «Космос». Двери гостеприимно разъехались, впуская внутрь. В холле было шумно и многолюдно, я направилась к стойке регистрации, на ходу вынимая паспорт. Произнеся волшебную фамилию Туза, мгновенно получила ключ и вежливого мальчика, подхватившего сумку с вещами. Он проводил меня прямо до двери номера на десятом этаже, подождал, пока я войду, и ушел.

Номер оказался небольшим, но уютным, хотя все еще носил приметы советского прошлого. Но это меня нимало не смутило: все, чего я сейчас хотела, — это душ и кровать. Побросав вещи в кресло, я постояла под теплыми струями душа и сразу упала в постель, забывшись крепким сном.

Утро предпоследнего в этом году дня оказалось хмурым и неприветливым. Я бросила взгляд в окно и поежилась: не было никакого желания покидать постель и выходить за пределы номера. Но мне нужно забрать вещи, выехать из отеля на набережной и перевести новогодние премии на карты Ниночке и Кукушкину. Своих сотрудников я почему-то всегда называла про себя Ниночка и Димочка, как в яслях, но ценила их деловые качества. Так что маленькая премия к празднику будет признанием их заслуг.

Включив звук на мобильном, я обнаружила, что час назад звонила Аннушка. Отлично, моя дорогая подруга все-таки осталась одна на Новый год — как обычно — и теперь ищет встречи со мной. Я вдруг поняла, что совершенно не держу зла на Аннушку — ну никто ведь не злится годами на любимую кошку, даже если она разодрала новые колготки, правда? Вот и к Аннушке у меня было такое же отношение. Ладно, позвоню ей позже, все равно ведь заранее знаю все, что она мне скажет.

Завтракать я не стала, только выпила чашку кофе в небольшом кафе в холле. За стеклянной дверью по-прежнему было пасмурно и ветрено, я как могла оттягивала момент выхода на улицу, но погода, кажется, никак на это не реагировала. Я вздохнула, подозвала официантку и попросила вызвать такси.

На набережной я оказалась только в обед: пробки, будь они неладны. В номере было убрано — видимо, еще вчера, но мои вещи на первый взгляд казались нетронутыми, так и лежали на своих местах. Я вынула из стенного шкафа саквояж и принялась кидать их туда, даже не заботясь о том, что помнутся. Мне хотелось как можно скорее покинуть этот номер, не видеть кровать, на которой я провела столько времени в объятиях Кирилла. Слишком много воспоминаний. Это было больно, так больно, что хотелось уткнуться в подушку и рыдать. Возможно, я так и сделала бы, если бы наволочка хранила хоть намек на аромат туалетной воды Мельникова. Но белье было свежим. Наверное, это и удержало меня от слез. Оглядев номер, я убедилась, что ничего не забыла, вышла в коридор и захлопнула дверь, словно отрезала от себя все, что случилось за ней. Осталось только сдать ключ.

Я уже вышла из отеля на улицу и шла к ожидавшему меня такси, когда в сумке зазвонил телефон. Спасибо водителю — он увидел мои трудности и вышел, чтобы забрать саквояж. Я долго рылась в сумке, отыскивая разрывающийся от звона мобильник, одновременно пытаясь закрыть лицо капюшоном так, чтобы мокрый снег не налипал на накрашенные ресницы. Наконец телефон прекратил игру в прятки и нашелся в боковом кармане. Номер на дисплее был незнаком, но мало ли…

— Я слушаю.

— Интересуетесь, куда подевался ваш любовник, Варвара Валерьевна? — произнес хорошо знакомый мне голос человека со шрамом, и я вздрогнула:

— Что?

— А вы не удивились, не обнаружив его в номере, когда вернулись? Неужели вам настолько безразличны люди? Даже те, с которыми вы спите? — насмешливо продолжал он. — Вы не перестаете меня удивлять, Варвара Валерьевна. Я от этого удивления говорю не своими словами, между прочим.

— Думаю, это пойдет вам на пользу, — автоматически заметила я, лихорадочно соображая, что все это значит.

Выходило, что я напрасно обвинила Мельникова во всех грехах? В том числе и в том, что он меня бросил, сбежал малодушно, чтобы уйти от выяснения отношений при разрыве. Получалось, что Кирилл не собирался уходить, его то ли вынудили, то ли… А вот кстати!

— Кирилл у вас? — без обиняков спросила я, и мужчина рассмеялся:

— О, все-таки встревожились? Да, он у нас. Более того, он пока жив-здоров. Улавливаете намек, Варвара Валерьевна?

— Нет.

— А зря. Все, что требуется от вас, — это координаты вдовы. И вы снова в объятиях любимого, и он даже цел, не покалечен и вообще в полном порядке. Теперь понятно?

— Теперь понятно. Но я на днях сказала вам, что не имею ни малейшего понятия, где находится моя клиентка. Сегодня тоже ничего не изменилось. — Удивляясь сама себе, я говорила совершенно спокойно и равнодушно. Если честно, во всем этом действе мне чудилась какая-то фальшь, и я не могла понять, где именно «провисло» у тех, кто это задумал.

— То есть, даже если я начну присылать вам вашего любовника по кускам, вы ничего не скажете?

— Не говорите ерунды, сейчас не девяностые.

— Хотите убедиться?

— Хочу.

Повисла пауза. Совершенно очевидно, что мой собеседник оказался не готов к подобному заявлению. И тогда я права: скорее всего, Мельникова у них нет, а все эти разговоры — попытка «взять на понт», как сказал бы Туз.

— Договорились, — произнес мужчина и повесил трубку.

Я сунула мобильный в карман и села наконец в такси. Что-то идет не так, постоянно что-то идет не так. Где, в конце концов, Мельников? Я снова вынула телефон и набрала номер, который помнила наизусть. К моему глубокому удивлению, ответил мне тот же человек, с которым я говорила пару минут назад:

— Решили убедиться, что я не соврал?

От неожиданности я отключила телефон. Нет, Варя, возьми себя в руки! Это ничего не значит, ничего! Если Мельников тоже в теме, то он мог просто отдать телефон этому уроду, ведь у него явно есть еще пара номеров — у меня вот есть. Не может быть, чтобы с Кириллом что-то произошло. Скорее все так, как я думаю. Но вот только зачем ему это? Господи, опять вопросы…

Такси довезло меня до «Космоса» — я никуда не хотела больше, только забиться в номер и думать, думать, думать… Надо только что-то поесть заказать. И выпить. Да-да, а то ситуация из серии «без бутылки не разберешься». И надо же было именно в этот момент позвонить Аннушке! Она появилась настолько вовремя, что трудно даже представить. Я завопила:

— Немедленно бросай все и приезжай в «Космос», я тебя буду в холле ждать! — и отключила телефон.

Отлично. Сейчас явится Аннушка, у которой настроение тоже явно не предпраздничное, и вот с ней-то мы стресс и снимем. Иначе я сойду с ума.

Цены в здешнем баре оказались весьма нестандартными, но ничего — один раз живем, и я вроде не на паперти. Купив две бутылки коньяка и сок, я прикинула, что еду мы закажем в номер, когда явится Вяземская, и пошла к себе.

Подруга, видимо, торопилась, потому что через час раздался звонок, и мне пришлось спускаться вниз, чтобы провести Аннушку в номер. Она сидела в кресле, нарядная, как новогодняя елка: в рыжей шубе, в высоких сапогах, в микроскопической юбке и блузке такого яркого розового цвета, что у меня зарябило в глазах. Длинная белокурая коса растрепалась, сумка из последней коллекции «Шанель» небрежно валялась на полу у кресла. В чуть отведенной в сторону руке Аннушка держала длинный мундштук со вставленной в него сигаретой. Вокруг уже собирались заинтересованные «гости с юга» — ну еще бы! Увидев меня, Аннушка встала, подхватила сумку и томным голосом заявила:

— Ну, и с каких пор ты стала болтаться по таким местам, Жигульская? Что, в этом городе не стало приличных отелей ближе к центру? Я на метро ехала! На метро! — повысила она голос, подчеркивая этим, что такая дама в метро в дневное время — нонсенс.

— Не ори, — попросила я, заметив, что несколько человек уже с любопытством повернулись в нашу сторону, — идем в номер, все расскажу.

Мы поднялись ко мне, и Аннушка, скинув шубу прямо на пол, заявила:

— Надеюсь, здесь блох нет?

— Блох нет, можешь за шубу не волноваться.

— Прекрасно. Тогда дай мне что-нибудь — не буду же я бухать в этих шмотках! — Она расстегнула блузку, выскользнула из юбки и принялась стягивать чулки, пока я рылась в саквояже в поисках шелкового халатика, в котором обычно пила кофе по утрам.

— Годится?

— Вполне.

Аннушка облачилась в халат, упала поперек кровати и заявила:

— Нажрусь в хлам и останусь у тебя. Надеюсь, ты одна?

— Я тебя с этой целью и пригласила, дорогуша, — ухмыльнулась я, тоже сбрасывая вещи на пол и надевая ночную рубашку. — Коньяк на столе, еду сейчас закажем.

— Только не усердствуй, я на диете.

— Тоже мне — новость, — фыркнула я, снимая трубку и набирая номер ресторана.

Через сорок минут в дверь постучали. Мы с Аннушкой уже успели продегустировать коньяк, а потому настроение было игривым. Вяземская в почти совершенно распахнутом халате, из-под которого виднелось розовое кружевное белье, вихляющей походкой пошла открывать. Я осталась на кровати и наблюдала оттуда за тем, как подруга принимает позы одна призывнее другой, пока парень-официант расставляет на столе блюда. Разошедшаяся не на шутку Анна пальчиком поддела бейджик на груди официанта и протянула:

— Р-р-роман… что вы делаете сегодня после смены?

Парень покраснел:

— Я работаю до утра…

— Ах, какая жалость, Р-р-роман… у нас с вами мог бы получиться жаркий… эротический… волнующий роман… — с придыханием говорила Аннушка, глядя прямо в лицо смущенного донельзя официанта.

Мне стало жаль парня: он явно недавно тут работает, а потому подобное поведение гостьи вызывает у него легкий шок.

— Оставь юношу, женщина, — велела я лениво и поднялась, чтобы сразу отдать ему деньги.

— О, погоди… мы рассчитаемся, когда Р-р-роман придет забрать посуду, — перехватила мою руку подруга, но я вырвалась:

— Прекрати! Посуду завтра уберет горничная. Спасибо, молодой человек, сдачи не нужно.

Я сунула совершенно смущенному и, кажется, даже слегка напуганному парню деньги и проводила до двери, попутно повесив на нее с той стороны табличку «Не беспокоить». Вернувшись, покрутила пальцем у виска, глядя на развалившуюся на кровати Аннушку:

— Совсем сдурела? Куда тебе этот допризывник?

— А что? — протянула Анька. — Вполне симпатичный мальчик.

— На малолеток потянуло? — насмешливо поинтересовалась я, укладываясь рядом.

— Надоели старые хрычи с вагоном проблем и бременем семейной жизни. Ты представляешь: Вадик заявил, что не сможет встретить со мной Новый год, потому что, видишь ли, обещал жене Швейцарию! Нет, ну каков скот?

— Когда ты научишься смахивать лапшу с ушей, Вяземская? Ведь не юная дева уже, пора бы начать разбираться в людях хоть чуть-чуть. Конечно, он не сможет с тобой всю ночь где-то зависать в праздник — не отбрешешься деловой встречей. — Я дотянулась до бутылки на тумбочке и налила очередную порцию коньяка.

Аннушка взяла свой стакан, долго рассматривала его на свет и вдруг спросила:

— Слушай, а ты Мельникова давно видела?

— Кого? — Я едва не облилась напитком, который уже успела донести до рта, настолько неожиданным оказался вопрос. Я не думала, что Аннушка вдруг заведет разговор на эту тему, — с чего? Мы много лет об этом вообще не говорили.

— Ну, Кирилла, ты что, не помнишь? — чуть удивленно переспросила она.

— Его забудешь… А с чего вдруг ты вспомнила?

— Просто он мне звонил на днях.

— Когда?

— Ой, да что я, помню? Вчера или, может, позавчера. Знаешь, так странно позвонил… интересовался тем, что произошло тогда с тобой.

— Когда — тогда? — совсем уж глупо спросила я.

И Аннушка разозлилась:

— Слушай, Жигульская, я тебе что, ежедневник? Или ты просто под дуру косишь? Можно подумать, у тебя еще что-то происходило в связи с Мельниковым!

Я выпила коньяк залпом, сморщилась от обжигающего нёбо и горло вкуса и отставила стакан. Мне совершенно не хотелось говорить о Мельникове, но факт, что он звонил Аннушке, меня насторожил. Проверял, не вру ли я? Вот сволочь…

— И что ты ему сказала?

— А что я должна была сказать, когда он меня припер к стене вопросами? Рассказала и про гинеколога, к которому мы с тобой на квартиру ездили, и про то, как ты потом чуть богу душу не отдала, и про Светика — как он тебя из ванны вынул и почти три недели в больнице нянчил. Что, не надо было?

— Поздно сейчас об этом говорить. Ты обещала, что скажешь ему тогда. Теперь уже ничего не имеет значения. В тот момент только ты могла его найти, ведь твой папаша с его отцом в хороших отношениях был, дела какие-то делал.

Аннушка села, отставила стакан и устремила на меня взгляд прозрачных распахнутых глаз — ну чистая русалка…

— Варька, да ты что?!

— А что?! — зло спросила я. — Ты ведь клялась, что не оставишь этого вот так, без наказания! Ты клялась, что из-под земли его достанешь, но все расскажешь, чтобы не только мне, но и ему тоже больно было!

— И что тебе от его боли? Полегчало бы? Он все равно от тебя ушел! Значит, так решил, и никакими детьми, родами и даже абортом ты бы его не вернула.

Я умолкла. Аннушка была совершенно права, но мне очень не хотелось признавать эту правоту. Наверное, тогда, в юности, я надеялась, что если Кирилл все узнает, то передумает и вернется. Ведь он исчез так неожиданно, без объяснений, только оставил записку: «Нам с тобой больше не нужно встречаться». Все — ни слова о причинах, ни каких-то прощальных слов, только вот эта бездушная констатация факта. А на следующий день я отправилась к врачу и выяснила, что моя пятинедельная задержка имеет вполне четкое название. Куда мне было деваться? Рассказать матери? Ей никогда не было до меня особого дела, она занималась карьерой и закулисными интригами. Отцу? Он не понял бы, а уж о бабушке вообще речи быть не могло: она воспитывала меня в строгости, хоть и ни в чем не отказывала. Я осталась один на один с проблемой и решила ее в силу тогдашнего жизненного опыта. Спасибо, Аннушка посоветовала мне гинеколога, к которому обращались женщины ее семьи. Но в больницу я лечь не могла по вполне понятным причинам, а вот прогулять один день в универе и сделать все на его квартире — запросто. Закончилось все так, как закончилось. Правда, та же Аннушка сперва советовала мне вместо аборта по-быстрому переспать со Светиком и спихнуть все на него, но я отказалась. Светик не казался мне подходящей партией… Кто бы знал, что судьба распорядится иначе и толкнет меня к нему совершенно иным способом.

— Ладно, проехали, — сказала я, снова наполняя стаканы коньяком. — Что еще он тебе говорил?

— Да ничего больше, только об этом и спросил. А что, вы с ним так и не виделись? Он ведь в Москве, крупный адвокат, между прочим. Неужели никогда не пересекались? Он вроде тоже недвижимостью занимается.

А вот это уже интересно. Судя по дядиному досье, Кирилл занимался чем угодно, кромедел с недвижимостью, и уж точно не был крупной фигурой. Опять что-то не стыкуется. Но кто теперь врет: Аннушка или мой родной дядя?

— Ты откуда это знаешь? — стараясь скрыть дрожь в голосе, спросила я.

— Отец говорил. Он недавно с Мельниковым-старшим где-то за границей виделся — не то в Швейцарии, не то в Испании, не помню точно. Ну, вот он и сказал. Знаешь же, как отцы любят об успехах детей трепаться?

Аннушка выпила свой коньяк и откинулась на подушку:

— Ой, да ну его, Мельникова! Скажи лучше, где вы со Светиком Новый год отмечать будете? Я к вам на хвост упаду, пожалуй, не торчать же одной.

— Нигде. Я от него ушла, — брякнула я и испугалась: не нужно было этого делать. — Только смотри — никому! Бабушка не в курсе пока, думает, что я на Мальдивах жарюсь.

Аннушка открыла рот и захлопала ресницами:

— Ты сдурела… Как можно уйти от Светика?! Он же тебя на руках носит, пылинки сдувает! Только и слышно: «Варенька, Варюшенька… не сиди у окна, тут дует… поешь фруктов, я свеженьких с рынка принес!» Как ты могла?! На кого ты его поменять решила?!

— А почему сразу — поменять? Я что, не могу уйти просто так?

— Ты-то? Ага, сейчас! Я тебя сто лет знаю, Жигульская. Ты можешь уйти только на хорошо подготовленный запасной аэродром, а на непаханое поле тебя калачом не заманишь.

— Ну, тогда я тебя удивлю. Я действительно ушла просто так, в никуда. Потому и сижу в этой вонючей гостинице — тут он меня гарантированно искать не станет.

— Это точно. Я, когда название услышала, думала, что телефон глючит. Ты — и здесь!

Ну разумеется, по Аннушкиным понятиям мне логичнее бы поселиться в «Метрополе» или «Красных холмах» на худой конец… Но не буду же я посвящать ее во все свои перипетии — у нее язык как помело.

— Какая разница, где ночевать? Кровати всюду одинаковые.

— Да, только контингент и уровень разный слегка.

— Я сюда не мужиков снимать приехала, — огрызнулась я.

— А я б не отказалась — для разнообразия, — игриво подмигнула она, и я вдруг поняла, что Анька напилась ровно до той кондиции, когда ей нужен либо новый ухажер, либо телефон, чтобы звонить и доставать претензиями старого.

— Давай поедим, а? — попросила я, чтобы переключить ее хотя бы на разговоры о диете.

Удалось — Аннушка встала и, покачиваясь, пошла к столу, уставленному тарелками.

— Господи, голимый холестерин! Как ты ухитряешься столько жрать и не поправляться?

— Ты на мою бабушку посмотри — у меня фигура в нее. Маме вот не повезло, она всю жизнь ничего калорийнее капустных листьев не ест.

— И я ее, кстати, хорошо понимаю. Я вот сейчас нажрусь с тобой за компанию, а завтра буду себя глодать — зачем ела. Новый год, между прочим, еще всю ночь есть придется. Что делать-то будем?

— Пойдем в тайский, я там столик зарезервировала, — пожала я плечами.

Столик предназначался для нас с Кириллом, но понятно ведь, что он не придет, так отмечу с подругой — какая разница? На людях все равно легче.

— А давай, — согласилась она. — Хоть платье новое выгуляю. Такое платье купила — закачаешься.

— Ну, вот там и оценю. Дай мне вилку лучше.

Я накинулась на ягненка в мятном желе с таким аппетитом, словно не ела дня три. Аннушка наблюдала за мной со священным ужасом в глазах, но потом махнула рукой и присоединилась. Мы быстро справились с заказанным обедом и, взяв по креманке с фруктовым салатом, снова завалились в кровать.

— Хорошо… — простонала Аннушка, облизывая ложечку. — Ну почему мне тоже нельзя есть и не поправляться?

— Не надо маяться дурью, у тебя отличная фигура и ни грамма лишнего веса. Просто твоя мама тебе внушила, что ты склонна к полноте, а в кого? Она сама до сих пор в отличной форме, а про отца вообще молчу.

И тут Аннушка второй раз за день огорошила меня:

— А вот кстати, об отце. Ты представляешь, он мне не родной!

— Что?! — Я едва не вывалила остатки салата прямо на себя.

— А вот что слышишь. Маменька моя, оказывается, в молодости та еще фифа была. И отец мой — не упади только — дядя Володя.

Я даже дышать перестала. Дядя Володя был Аннушкиным дядюшкой, родным братом ее отца. У него была хорошая семья и две дочери — Маша и Света, старше и младше Аннушки на три года. Я даже представить себе подобного никогда не могла… Хотя, справедливости ради, я всегда замечала поразительное сходство между Светой и Аннушкой — та же коса, те же прозрачные глаза, даже манера разговаривать. Но мне и в голову не могло прийти…

— А ты как… узнала-то? — с трудом выдавила я, и Аннушка беспечно улыбнулась:

— Маменька и сказала. Умирать она тут собиралась полгода назад, думала, что рак у нее. Вот и решила душу облегчить. У нее роман был с дядей Володей, когда отец первый раз за границу уехал. Она потом к нему беременная уже отправилась, срок маленький был, он так и не понял ничего.

— С ума сойти… — выдохнула я.

— Ой, подумаешь! Это они все на словах только порядочные, а сами еще побольше нашего чудили. Ты свою вспомни! Один этот Нугзар жуткий чего стоил… Она от тебя даже не скрывала.

— Может, я ее за это и простить не могу, что не скрывала. Папу жалко.

— Да брось ты! Он, мне кажется, тоже все знал. Просто смирился.

«Да, папа смирился, а я вот не могу смириться с тем, что Светик меня предал, — подумала я. — Интересно, как бы запела его защитница, узнав о нем кое-какие подробности».

Но обсуждать с Аннушкой измену мужа мне хотелось еще меньше, чем все остальное. Я не могу позволить себе выглядеть дурой даже в глазах не особенно умной Аннушки, мне просто гордость этого не позволит.

— И вообще, ну какого черта мы тут развели? — спросила я, переворачиваясь на живот. — Собирались напиться, а только и делаем, что какие-то проблемы обсуждаем.

— Так все — бутылочка того… тю-тю… — хихикнула Аннушка, указывая пальцем на пустую бутылку из-под коньяка, стоявшую на тумбочке возле меня.

— Э-э, милая! — Я укоризненно покачала головой и поднялась, чуть пошатываясь. — Ты совсем забыла, с кем имеешь дело. Я, как нормальный человек, сразу поняла, что за второй бежать придется, а потому того… подстраховалась.

Извлеченная из шкафа вторая бутылка вызвала у Аннушки бурное оживление. Если бы нас сейчас кто-то увидел, то ни за что не поверил бы, что эти две полуголые и полупьяные бабы — преуспевающий адвокат и юрист одной из крупнейших газовых компаний. Но мы ж тоже люди, более того, женщины, а потому имеем право расслабиться и забыть о том, кем являемся вне стен этого гостиничного номера. Правда, не все мои знакомые готовы были это признать…

Едва мы успели откупорить вторую бутылку, как у меня зазвонил мобильный — это оказался Саркис. Как же не вовремя, черт…

— Да, дорогой, — легкомысленным тоном произнесла я и от греха удалилась на подоконник, чтобы Аннушка не могла услышать, с кем я говорю. Привычка не доверять никому успела укорениться…

— Варенька, нашел я твою контору, — сразу перешел к делу Сак, — но фишка в том, что они на Кипре зарегистрированы и банк кипрский их обслуживает.

— И чего? — не совсем поняла я. — Это как-то мешает им интересоваться недвижимостью в России?

— А они интересуются? — тут же уцепился за обмолвку Саркис, и я прикусила язык: нужно либо заканчивать разговор, либо быть аккуратнее.

— Да кто их знает… я ж так, теоретически… А есть какие-то подтверждения, что это реальная фирма?

— Я тебе по почте могу отправить номера счетов и юридический адрес.

— Нет, по электронке не надо! — слишком поспешно отказалась я и тут же поправила себя: — То есть ты же понимаешь, дорогой, что мне приятнее увидеться и получить все из первых рук?

Саркис, похоже, не понял юмора:

— С тобой все нормально, Варь?

— Со мной отлично. Давай увидимся завтра? Тогда же и рассчитаемся.

— А сегодня никак? Еще всего восемь.

— Нет, дорогой, сегодня у меня уже есть планы на вечер. А вот завтра с утра…

— Хорошо, тогда завтра в одиннадцать в центре пересечемся.

Саркис положил трубку, а Аннушка ехидно прокомментировала:

— Это, конечно, не мое дело, но свидание с утра, да еще после двух бутылок коньяка… Ей-богу, Жигульская, ты стала любить экстремальные виды спорта.

— Ничего, осилю…

– Ну, и что в остатке? Куча трупов — и никакой информации.

— Слушайте, да кто ж знал, что у нее не нервы, а канаты? Чем можно прошибить такую бабу? Вам лучше знать, могли бы и дать наколочку.

— Если бы я знал, то ты бы мне точно не понадобился — ни ты, ни твои коновалы с одной извилиной на всех. Ты знаешь, каких денег мне стоило замести все следы? Ты такую сумму даже во сне не видел!

— А вы думали, что расходов не будет? Так не получится.

— А ты постарайся сделать так, чтобы свести их к минимуму, иначе твои премиальные сильно усохнут в объеме.

О-о-о, какое, к черту, утро? Это была первая мысль, посетившая меня, едва я открыла глаза. В голове так шумело, что я было начала грешить на пришедшую зачем-то горничную с пылесосом. Разумеется, в номере, кроме меня и безмятежно спавшей рядом Аннушки, никого не было. А вот противный шум был, и это, конечно, не что иное, как банальное русское похмелье. Здравствуй, ужас… А надо вставать и ехать в центр. Господи, зачем было назначать эту встречу с Саркисом?

Тут я поймала себя на том, что не виню в произошедшем выпитый вчера коньяк — вот точно, русская привычка. Виновато все, а алкоголь ни при чем. Но как же подняться? В голове шумит, все кружится, тело ватное, конечности отказываются шевелиться. Хороша я…

Кое-как собрав остатки силы воли, я ушла — вернее, уползла — в душ и долго стояла там под струями, стараясь не закрывать глаза, потому что тогда теряла равновесие. Эх, видела бы меня бабушка…

Душ немного улучшил мое ужасающее состояние, однако потребовались силы, чтобы одеться и привести в порядок лицо. Нет, до тех пор пока не выпью кофе и стакан сока, никуда не двинусь. Нужно только как-то спуститься вниз, в бар… Ох…

В баре оказалось темно и прохладно, что поспособствовало небольшим улучшениям — я заказала кофе и фреш, достала сигариллы, но как только уловила запах табака, тут же захлопнула жестяную коробку и сунула в сумку — затошнило. А ведь мне еще такси нужно… Хотя, может, метро быстрее? Правда, я сто лет не спускалась под землю, всегда предпочитала такси или собственную машину. Но, может, для разнообразия… и выйдет явно быстрее: сегодня Новый год, люди будут делать последние покупки, а потому пробки неизбежны. Да и день рабочий.

В метро проблемы возникли сразу. Во-первых, запах. Тот специфический запах, что бывает на вокзалах. Плюс к тому — целая орава бомжей в переходе. Плюс — нереальная толпа в кассу, ожидание поезда, в который меня просто занесли. Кого бы попросить, чтобы еще и вынесли на нужной станции? И лица вокруг… господи, чего тут только не насмотришься… хотелось закрыть глаза, но я боялась потерять равновесие, потому что голова кружилась. Скорее бы добраться, доехать, выйти наверх, на воздух.

На улице стало легче. Я отдышалась, вынула телефон и позвонила Саркису. Тот оказался совсем рядом с тем местом, где стояла я, а потому мы выбрали кафе, до которого не нужно было далеко идти. Я добралась туда раньше, села к окну и заказала очередной кофе. Хотелось спать, а не думать о какой-то кипрской фирме, зарящейся на вдовье приданое. Черт подери мою работу…

Саркис буквально ворвался в кафе и сразу устремился ко мне:

— А ты чего это такая бледная?

— Ой, оставь это, — поморщилась я, — мне вообще ни до чего. Давай бумажки, забирай бабки и расстаемся. Хочу принять горизонтальное положение.

— Напилась, что ли? — с удивлением спросил Саркис, явно уловив запах.

— А ты думал, я не знаю, каково спиртное на вкус? — Я наконец позволила себе стянуть с носа солнечные очки, и Сак зашелся смехом:

— Сдуреть можно! Вот уж не думал…

— И продолжай в том же духе. Вот твои деньги. — Я вынула из сумки конверт, в котором лежала ощутимая сумма.

— А чего наликом? — удивился Сак: обычно я переводила деньги ему на карту, но сегодня проще оказалось снять в банкомате и положить в конверт — побоялась набрать не те цифры. Да, зато не побоялась тащить такую сумму в метро… Сегодня я сама логика.

— Тебе какая разница, а? Считать будешь?

— Обижаешь. Конечно, не буду.

— Ну и отлично. Давай мое.

Я протянула руку, и Саркис вложил в нее лист бумаги, свернутый вчетверо.

— Тут все.

— Замечательно. Спасибо, Саркис. С праздником тебя.

В этой фразе звучал настоятельный совет встать и покинуть помещение, ибо меньше всего мне хотелось продолжать беседу. Сак, к счастью, все понял и даже не обиделся, поцеловал мне руку и откланялся. Уф… сейчас выпью кофе и пойду отсюда.

Вдруг мое внимание привлек молодой парень в серой кожаной куртке, сидевший за барной стойкой. Не знаю почему, но мой взгляд зацепился за ярко-красную эмблему на рукаве, и перед глазами тут же мелькнула картинка: та же самая эмблема в метро на чьем-то рукаве. Ну конечно, на его рукаве, я помню. Так, это еще что такое? Мне только слежки не хватало!

Видимо, взгляд мой оказался слишком тяжелым, потому что парень, сидевший вполоборота, заерзал на высоком табурете и развернулся почти анфас. Я видела, что он как-то слишком пристально осматривает помещение, скользит глазами по столикам, по вошедшим в этот момент двум девушкам, чуть задерживается на сидящем за столиком слева от меня мужчине с кейсом и открытым ноутбуком. Кто это, черт возьми, и почему у меня возникло такое неприятное чувство внутри? Как будто сейчас что-то случится…

И случилось — буквально через секунду зазвонил мой мобильный, и когда я, все еще глядя на парня, ответила на звонок, то услышала ставший уже знакомым голос:

— Добрый день, Варвара Валерьевна. Как кофеек? Смотрю, не очень нравится?

Я вздрогнула и толкнула локтем чашку. Она опрокинулась, и коричневая жидкость потекла по столу.

— Что ж вы нервная такая? — неслось насмешливо из трубки. — Испортите костюм, а брючки-то явно дорогие.

Я не могла произнести ни слова, но одновременно старалась контролировать себя и не вертеть головой в поисках говорившего, а он явно где-то рядом. И парень в серой куртке не имеет никакого отношения к нему — это тот, кто должен меня охранять. Я хорошо вижу, как он напрягся, хотя делает вид, что просто разглядывает посетителей. Но он видит мое лицо, на котором совершенно очевидная паника.

— Что же вы молчите, Варвара Валерьевна?

— Что я должна сказать?

— Скажите, что вы обдумали все и хотите поговорить со мной на ту тему, которая меня интересует.

— Я не люблю людей, которым приходится все объяснять дважды и даже трижды. Ничего не изменилось — я не знаю, где Потемкина.

— Тогда сегодня вам домой привезут подарок. Советую еще раз подумать.

Вот теперь я вообще не понимала, что происходит. То есть он не знает, что я не живу дома? Как так вышло? И он продолжает настаивать на том, что Мельников у них… А если правда? Что делать? Что за подарок? От догадки меня затошнило… Но этого ведь не может быть. Ну на самом деле не девяностые же, чтобы присылать кому-то куски человека… Хотя кто знает, с каким психом я сейчас имею дело? Как быть?

Я заметила, что парень в серой куртке вдруг поправил пальцем телефонную гарнитуру в ухе, и по шевелящимся губам я поняла, что он с кем-то разговаривает. Что будет дальше? До меня дошло, что, скорее всего, у него есть сканер и мой разговор не остался без внимания, а теперь он, наверное, получает какие-то указания от Туза.

Парень вытянул из держателя салфетку, достал из кармана ручку и что-то быстро написал. Потом поднялся, положил на стойку деньги и пошел к выходу. Проходя мимо, он почти незаметным жестом бросил скомканную салфетку мне на стол и ушел. Я долго сидела, боясь прикоснуться к белому комочку, словно в нем таилась угроза. Хотя, по сути, так и было.

Осторожно развернув салфетку, я прочла: «Езжайте домой и ничего не бойтесь. Там вас ждут и помогут». В лучших традициях голливудских боевиков я сожгла салфетку в пепельнице под неодобрительными взглядами из-за соседних столиков, заплатила по счету и вышла на улицу.

Дома действительно ждали: пахло жареной картошкой и чем-то еще чужим. Открыл мне высокий худой мужчина в тельняшке и выцветших джинсах. В руках у него было кухонное полотенце, и это совсем сбило меня с толку.

— А вы хозяйка? — сразу спросил он, чуть отступая назад и впуская меня в квартиру. — Меня Митяй зовут. Вы проходите.

Такое впечатление, что я к нему в гости пришла! Расположился тут…

— Вы извините… мы тут того… чуток прибрали… — словно услышав мои мысли, произнес Митяй извиняющимся тоном.

Мне сделалось неудобно: вспомнился свинарник в кухне, оставленный Светиком за время самостоятельной жизни.

— Ну, что вы… — пробормотала я, разуваясь. — Будьте как дома…

— Может, пообедаете с нами? — Значит, он не один в квартире, просто его напарник не выдает своего присутствия до поры…

— Нет, спасибо… я в кабинете посижу, мне тут должны…

— А мы знаем уже. Вы отдыхайте, делами своими занимайтесь, а мы встретим и курьера, и посылочку, — опередил меня Митяй. — Чаю сделать вам?

— Да, если можно. Вы не обращайте внимания на меня, я вас и так от обеда оторвала.

Я ушла в кабинет, забилась там в угол дивана и задумалась. Ну, вот что я сейчас должна буду увидеть? Интуиция подсказывала, что ничего хорошего. И как тогда поступить? Позволить Мельникову погибнуть? Но я ему ничего не должна. Я не могу обменять сведения об Анастасии на его жизнь — или не жизнь, а здоровье, например. С появлением Мельникова все только осложнилось, я оказалась загнана в угол, из которого не могу найти выхода. Я разрываюсь между желанием выручить его и невозможностью выполнить требования похитителей.

В дверь постучали — это оказался Митяй с чашкой чая.

— Я про сахар не спросил…

— Спасибо, не нужно.

Он поставил чашку на столик перед диваном и почти бесшумно удалился. От напитка легче не стало, мысли путались в один сплошной ком, завязывались в узлы — мне казалось, что я физически ощущаю это. Сейчас мне уже не хотелось ни денег, вложенных в акции «Снежинки», ни Потемкиной в качестве клиентки, ни даже Мельникова в амплуа любовника. Лучше бы он вообще не возвращался!

Я не услышала звонка в дверь, похоже, что его не было, потому что Митяй в прихожей громко выругался:

— Ты смотри, сука, какие продуманные… под дверь кинули, чтоб мы курьера не зацепили…

Я выскочила из кабинета, но дорогу мне внезапно преградило нечто высокое и такое необъятное, что, казалось, должно было задевать плечами стены в коридоре:

— Погодите… сперва Митяй посмотрит, вдруг там взрывчатка какая…

Я подняла голову и уставилась в круглое, добродушное лицо с яркими голубыми глазами. Человек возвышался надо мной на добрых полметра.

— А если там действительно взрывчатка? — дрогнувшим голосом поинтересовалась я, и гигант ответил:

— Митяй обезвредит, он хороший сапер.

В прихожей раздался свист:

— Эвон чего… Хозяюшка, у вас нервишки как, в порядке? Смотреть будете или на слово мне поверите?

Гигант посторонился, и я в буквальном смысле протиснулась мимо него. Митяй, присев на обувную полку, держал в руке небольшую коробку.

— Что… там? — с трудом выдавила я, задохнувшись от нехорошего предчувствия.

Он молча встал и, подойдя ко мне, протянул коробку. Я заглянула внутрь и отпрянула: в комьях окровавленной ваты лежал палец. Зажмурив глаза, я потрясла головой, надеясь, что это просто галлюцинация, однако все происходило наяву, и отрезанный палец никуда не исчез. Я снова взглянула на него и вдруг поняла: меня держат за дуру. За лохушку, способную потерять разум и рассудок при виде крови. Этот палец мог принадлежать кому угодно, кроме Кирилла Мельникова. Уж что-что, а его руки я знала хорошо, и тому, кто задумал эту инсценировку, можно было об этом подумать. Кирилл тщательно следил за своей внешностью, и такая процедура, как маникюр, была ему отлично знакома. А бывший владелец этого пальца понятия о ней не имел. Да и форма ногтя, длина фаланг — все было чужим. Я захохотала так внезапно и так громко, что Митяй едва не выронил коробку вместе с содержимым на пол:

— Испугались? Бывает… сейчас пройдет.

— Нет… вы не понимаете… — сквозь приступы хохота пыталась объяснить я. — Это… это… не то… не то, понимаете? Это — не то!

Кажется, я убедила Митяя и его напарника в своем полнейшем идиотизме, потому что гигант мгновенно ушел в кухню и вернулся оттуда со стаканом воды, которую, не раздумывая, резко выплеснул мне в лицо. Я задохнулась от неожиданности и холода, но зато пришла в себя и перестала истерично хохотать.

— Ну, прошло? — добродушно спросил гигант. — Извините, что облил, но это лучший способ.

— Да-да… все нормально… — проговорила я, вытирая лицо ладонью. — Спасибо… я в самом деле что-то… Понимаете, я ждала чего-то в этом роде, но это — не то. — Переводя взгляд с одного на другого, я пыталась объяснить, что произошло: — Это чужой палец, не того человека, о котором шла речь. Понимаете? Значит, с ним все в порядке.

— Не понял… — пробормотал Митяй, внимательно разглядывая содержимое коробки. — То есть это кому-то другому отчикали пальчик?

— Ну да!

— А ведь правда, — гигант взял у Митяя коробку и принюхался, — это вообще от трупа палец, так-то. И кровь — не кровь никакая, а просто краска. Гуашь. Все на эффект рассчитано. Ну верно — женщине много ли надо? Кровь увидела — и рассудок помутился. А палец точно мертвеца.

— Маклай у нас патологоанатом бывший, — объяснил Митяй, — потому верить ему можно. Вопрос в другом: куда теперь пакость эту девать? Не в мусорку же выбрасывать?!

— В мусорку точно не нужно, — поежившись, сказала я, — может, просто сжечь?

— А где? На балконе костерок запалить? — резонно заметил Митяй.

— Элементарно, Ватсон, — с ухмылкой отозвался гигант, — урну поджигаешь — и туда. Я сделаю.

— Спасибо. — Я посмотрела на него с благодарностью и вдруг спросила: — А вас как зовут?

— Зовут Гера, кличут Маклай, — отозвался он, — путешествовать я страсть как люблю, вот и погоняло оттуда.

Если честно, мне начало казаться, что я попала в жуткую сказку, которая никак не кончается. Я уже и глаза открыла, и за ухо себя ущипнула, а конца все нет. Вокруг какие-то странные люди, за каждым углом подстерегают неприятности и опасности, а я никак не могу найти выход. Кажется, голова разорвется сейчас…

— Вам плохо? — чуть тронув меня за рукав, спросил Гера, и я замотала головой:

— Нет-нет, все в порядке… Мне пора…

Я выскочила за дверь собственной квартиры и опрометью кинулась вниз по лестнице.

На улице, попав сразу в порыв ветра, я немного успокоилась и взяла себя в руки. Был один вопрос, ответ на который я могу получить самостоятельно. И сейчас я этим займусь, чтобы не оставлять ничего в старом году.

Такси привезло меня на Тверскую, я вышла возле дома, который много лет старалась обходить стороной. Что меня там ждет? Или кто? Подняв голову, я увидела знакомые окна на третьем этаже, и там действительно шел ремонт, как и говорил Мельников. Значит, не врал… ладно.

Поднявшись на этаж, я протянула руку к звонку и решительно нажала кнопку. Но что я буду говорить, если дверь откроет не Мельников, кто-то из рабочих? Кто я? Зачем явилась? Еще хуже будет, если откроет кто-то другой… и особенно тот, о ком я думаю, а ведь это тоже не исключено. Гера-Маклай мог ошибиться… даже я могла ошибиться… Черт…

На пороге распахнувшейся двери стоял Кирилл в трикотажном спортивном костюме. Я невольно перевела взгляд на руки и вдруг на левой увидела повязку-варежку. От неожиданности заорала так, что Мельников сделал пару шагов назад:

— Варя?! Что случилось, милая? — Он взял меня за руку и втащил в квартиру.

Я схватила его забинтованную кисть и забормотала:

— Кира… Кира, прости… прости, я просто не могу…

— Да что случилось? — недоумевал он, здоровой рукой приглаживая мои растрепавшиеся волосы.

— Это я… это я виновата… — продолжала бормотать я, прижимая к щеке его забинтованную кисть.

— Ты с ума сошла, Варенька! Ну, тюкнул по пальцу топориком, неудачно пытался со стены сколоть гипсовый барельеф — ты-то тут при чем?

Я медленно отпустила его руку и уставилась в лицо:

— Что?

Кирилл потянул меня за собой в огромную гостиную, полы в которой были застелены пленкой, а мебель обтянута чехлами:

— Вон, видишь, на стене барельеф? — Он ткнул пальцем в простенок между окон, где на еще не освобожденной от старых обоев и штукатурки поверхности располагался чей-то гипсовый лик. — Решил не дожидаться рабочих, я ж их отпустил на праздники, думал, сам справлюсь, отколю. С детства ненавидел эту рожу. Но если ты не строитель, то извини… Вот и поплатился — так по пальцу рубанул, что зашивали. Слава богу, что не отрубил совсем.

Я вообще перестала понимать, что происходит. То, что рассказал Кирилл, было несомненной правдой: барельеф на стене надколот в нескольких местах, видно, что его пытались сколоть. Судя по повязке, все пальцы у Мельникова на месте. Но тогда что было час назад в моей квартире? Как с этим связан Кирилл? И кстати…

— А скажи мне, дорогой, по какой причине ты тихо смылся, даже не оставив мне записки, как уже делал однажды? — тихо спросила я, не сводя глаз с его лица.

Мельников ничем не выдал эмоций, даже если мой вопрос был ему неприятен:

— Как это? Я написал тебе, что вынужден уехать на два дня, что буду ждать тебя сегодня здесь — ты разве не поэтому приехала?

Ну, вообще кошмар… Я совершенно перестала понимать, что происходит. Никакой записки от него я, разумеется, не видела — ну что я, совсем идиотка? Не было записки. И приехала я по другой причине…

— Я ничего не видела.

— Как ты могла не увидеть записку, прикрепленную к зеркалу стикером, а? Ярко-красным стикером, вон у меня в портфеле их пачка. Специально самый яркий взял! — Мельников чмокнул меня в макушку. — Варь… ну, что ты? Все ведь хорошо, черт с ней, с запиской, ты приехала — это главное. Наш Новый год в силе?

О черт, Новый год… Аннушка… ресторан!!! Как быть?

— Я решила, что ты опять сбежал. Поэтому пригласила Аннушку.

— Ничего страшного, посидим втроем, — легко согласился он. — И никуда я не исчезал, не сбегал, не испарялся — зачем?

Я совершенно запуталась. В схеме, построенной мною в голове, Мельников являлся ключевой фигурой, а теперь, если принять во внимание его версию, все рушилось. Он ни при чем — тогда кто? И почему его имя все-таки всплыло?

— Ты раздевайся, что это я? — вдруг вспомнил Мельников и принялся расстегивать крючки на моей шубе. — У меня, сама видишь, все в процессе, только кабинет и спальня готовы. Ну, и кусок кухни, так что кофе могу сварить.

— Неплохо бы, — пробормотала я, сбрасывая шубу.

— Во сколько поедем? — спросил Кирилл, усаживая меня на высокий табурет возле импровизированной барной стойки, разделявшей уже отремонтированную кухню и едва тронутую мастерами столовую. — Тебе же переодеться надо.

— Мы встретимся прямо там, в ресторане, хорошо? — уклонилась я, почему-то не желала выдавать ему свое новое место обитания. — Я немного у тебя побуду и поеду, еще кое-какие дела есть.

— Ну, как знаешь. Анька туда приедет?

— Да, мы договорились на десять вечера.

— Вот и хорошо. Тогда мы с тобой встретимся около девяти — хочу немного побыть вдвоем, не возражаешь? — Кирилл приблизился и обнял меня. — Я соскучился, Варь… Оказывается, так трудно отрываться. Возраст, что ли? Я очень быстро привык, как будто и не было этих лет врозь.

— Что будешь делать, когда я вернусь к мужу?

— А ты вернешься?

Я пожала плечами. На самом деле на этот вопрос я пока не нашла ответа. Светик меня предал, но будущего с Кириллом я тоже не видела. Я по-прежнему ему не доверяю, а какое может быть тогда будущее? Светик в этом смысле все-таки надежнее. И я уверена, что мы переживем эту неприятную ситуацию. Правда, пока не знаю, как именно. Но Светик — друг. А Кирилл… с ним пока только хорошо в постели и… И слишком много вопросов.

— Кира, скажи… ты чем деньги зарабатываешь? — спросила я, и Мельников чуть удивленно поднял бровь, снимая с огня джезву.

— А ты не знаешь?

— Тебе тяжело ответить?

— Варя, ты меня пугаешь. Что происходит?

— Не уходи от ответа!

Кирилл вынул из навесного шкафа две голубые чашки с блюдцами, придвинул ко мне сахарницу с кусочками коричневого сахара и серебряными щипчиками:

— А я не ухожу. Я работаю юристом в одной не очень крупной фирме, занимающейся недвижимостью.

— Судя по масштабам ремонта, у нас с тобой разные понятия о некрупных фирмах, — заметила я.

Мельников засмеялся:

— Не знаю, как ты, а я действительно считаю эту фирму не очень крупной. Так, по мелочи покупают-продают. Интересы в основном московские, далеко не лезут, на хлеб с икоркой хватает.

«И все равно мне кажется, что ты врешь. Ну врешь! Не зарабатывают юристы в маленьких фирмах денег на такие ремонты. И часики у тебя эксклюзивные, циферблат с бриллиантами, и костюм твой рабочий — не фабрики «Большевичка». И обувь не из дешевых. А это все вместе — неуловимый признак класса. Слишком ты, Кирочка, холеный для юриста средней руки».

Мельников разлил кофе по чашкам, сел за стойку напротив меня и спросил:

— Тебя что-то смущает?

— С чего ты взял?

— А ты постоянно задаешь мне какие-то вопросы, словно стараешься поймать врасплох, — сделав глоток, заявил он. — Варь, ты не мучайся, спроси в лоб. Клянусь, что отвечу.

«Да, плохи мои дела — я стала выглядеть дурой. Он думает, что может вот так легко провести меня, обвести вокруг пальца, поймать на псевдооткровенности».

— Ну что ты… я же просто спросила. Неужели я не имею права знать, чем занимается человек, с которым я сплю?

— И хоть бы раз сказала, что я человек, которого ты любишь, — неожиданно произнес он, и я вздрогнула.

Эти слова я неоднократно говорила ему много лет назад, когда действительно любила, любила так, что, казалось, умру без него. Не умерла. И никто не умирает без кого-то. Все без всех могу жить — и не нужно этой сопливой романтики. Я точно знаю. И уже никогда не скажу ему этих слов: «Я тебя люблю», — как не скажу никому на этом свете. Он отучил меня любить кого-то, а потому теперь не вправе о чем-то просить.

— Варя, не нужно… — тихо проговорил Мельников, обходя стойку и приближаясь ко мне. — Дело не в словах. Это так… к месту пришлось. Ты очень изменилась за эти годы, я только это имел в виду. Ничего не нужно говорить.

Его руки обняли меня, и я снова почувствовала, как моя взрослость и надменность куда-то уходят. Кирилл обладал удивительным свойством действовать на меня вот так — умиротворяюще. Я никогда не могла сопротивляться ему, ни тогда, ни сейчас. Магия тела, запаха, энергии, исходящей от рук, — это все было абсолютно моим. Светик никогда так не сумел бы.

— Кира, пожалуйста… — Мне сейчас меньше всего хотелось оказаться в постели: в голове было слишком много такого, что не даст расслабиться, но Мельников словно не слышал.

Однако я, собрав остатки сил, резко оттолкнула его:

— Прости, но не сейчас. Мне пора идти.

— Куда? — недоуменно спросил он, и в голосе я услышала намек на обиду.

— Кирилл, мне нужно. Я же сказала — есть еще дела. Увидимся вечером.

И я в буквальном смысле сбежала от него, опасаясь, что через пару минут уже не смогу уйти.

Аннушки в «Космосе» не было, зато на столе обнаружился большой букет белых лилий и записка от Туза — поздравления с Новым годом. Приятно, когда помнят даже такие мелочи, как любимые цветы. Я вынула из шкафа платье, осмотрела его, порадовавшись, что материал немнущийся, и оставила вешалку в прихожей. Туфли, конечно, тоже придется захватить — платье с таким декольте неприлично надевать с сапогами, пусть и очень дорогими. Никаких украшений, кроме пары изумрудных сережек и такого же кольца, у меня с собой не было, но сюда, к черному платью, они подойдут идеально. Осталась прическа… Самостоятельно с вьющимися волосами я не справлюсь, нужно попробовать попасть в местный салон красоты. К счастью, там оказалось свободное время, и через полтора часа я имела гладкую вечернюю укладку, державшуюся при помощи двух десятков тонких невидимых шпилек. Мне всегда шла такая прическа — высоко убранные волосы, открывающие шею, а в комплекте с длинными серьгами и неброским макияжем это придавало моему лицу некий аристократизм. Так, во всяком случае, говорила бабушка. Оглядев себя в зеркале, я вдруг испытала укол совести: муж и бабушка сидят вдвоем в ее квартире, а я собираюсь отмечать праздник в компании любовника и подруги. Хотела позвонить, но потом решила: а я на Мальдивах, вот и не звоню. Ну не могу я пока слышать голос бабушки, не могу видеть Светика. Тяжело не уметь прощать…

Я взглянула на часы и поняла, что нужно поторопиться, если хочу на такси добраться до ресторана в центре вовремя. Но едва только начала натягивать чулки, как зазвонил мобильный. Ничего хорошего в последнее время эти звонки не предвещали и не приносили, поэтому трубку я взяла с опаской. Но это оказался дядюшка.

— И чего же ты, коза валдайская, не звонишь мне? Почему дома не живешь? — загрохотал он, даже не поздоровавшись.

— А ты воспитывать меня звонишь? Ну, так не вовремя.

— Не вовремя?! — взревел он. — А из дома уходить — вовремя? Совсем сдурела?

— Не кричи, — поморщилась я, как будто дядя мог меня увидеть. — Это мое личное дело.

— Да? Личное? А бабушка как же?

— Она не знает. И я не понимаю, откуда это узнал ты.

— Муж твой сказал!

Светик? А вот это интересно. Мы же договаривались сохранять это пока в тайне. С чего бы вдруг он разоткровенничался с дядей?

— Ну, сказал и сказал. Ты в курсе — полегчало?

— Идиотка! — снова заорал дядюшка. — Глупая курица! У мужика такие проблемы, а она!..

— Нет у него никаких проблем, — отрезала я. — Не читай газет и телевизор поменьше смотри. Все у него в порядке.

— Да?! В порядке?! А то, что у них проверки идут? Это нормально?

— Какие проверки?

— Счет заморозили, проверяют финансовую деятельность.

Это что еще за новости? И почему Светик не позвонил мне?

— Молчишь? — напирал дядя. — Ну, молчи-молчи!

— А что я с этим могу сделать? — огрызнулась я. — Я никогда не лезла в его дела, да он и сам этого не хотел! Он ведь даже номер счета не знает, название банка! Слепо верит бухгалтеру!

— А вот она-то как раз и скрылась в неизвестном направлении, — с каким-то садистским удовольствием сообщил дядюшка. — И денежки все вместе с ней туда же удалились.

Определенно судьба решила вмешаться и не дать мне отметить наступление Нового года… Хотя… что-то подобное уже мелькало у меня в голове… с кем же я обсуждала отсутствие бухгалтера в больнице? Да со Светиком же! Точно, с ним, когда виделись на днях! Почему я раньше не подумала об этом? Но что я могу сделать сейчас, когда рабочий день во всех конторах уже закончился? Люди ушли на новогодние каникулы, это десять дней — вряд ли кто-то будет заниматься делом Светика в праздники. Но настроение уже испорчено, спасибо, дядя…

— Отдышалась? — спросил он.

— А мне-то что? — спокойно поинтересовалась я, чем, кажется, совершенно вывела дядю из себя.

— Ну ты и сука, Варька, — с чувством произнес он и бросил трубку.

Я же, забыв о том, что пора вызвать такси, тут же позвонила Светику. Тот страшно обрадовался звонку:

— Варенька, здравствуй. Ты в Москве?

— Нет, — тут же соврала я, чтобы отсечь приглашение к бабушке на квартиру, — я в санатории. Слушай, говорят, у тебя в офисе проверки?

— Кто говорит? — удивился Светик, но по голосу я поняла, что все так и есть.

— Дядя звонил.

— А он откуда знает? — удивил меня Светик, и я едва не уронила телефон на пол.

— Как — откуда? Он сказал, что от тебя узнал и о том, что я живу не дома, и что у тебя счет арестовали.

— Бред какой-то, — растерянно проговорил муж, — я с ним на юбилее Тамары Борисовны виделся последний раз, но тогда все было в порядке, а о тебе мы не говорили вовсе.

Ну, вообще… Родной дядя — и тот врет! Но — зачем?! Ему-то зачем и как он узнал о неприятностях Светика?

— Понятно… — протянула я, чтобы прервать паузу. — Ладно, ты не расстраивайся особо, сейчас все равно праздники, а там, как все на работу выйдут, я постараюсь помочь чем смогу. С Новым годом, — и положила трубку.

Однако… что-то слишком часто мой дядя стал давать поводы для вопросов… Это досье на Кирилла, сведения из которого, конечно, Мельников сегодня частично подтвердил, но зато идущее вразрез с рассказом отца Аннушки… Этот выдуманный разговор со Светиком… Как, собственно, и совет не связываться с делами Потемкиной еще раньше. Стоп. А не тут ли кроется разгадка? Не может ли мой дядя быть причастен к аферам со «Снежинкой»? Ведь слово «калимера» я слышала от него, а это название фирмы, охотящейся за акциями. Нужно срочно узнать, не имеет ли дядюшка отношения к этой кипрской конторе. Срочно, срочно… но как? Проклятый Новый год! Ну почему дядя не позвонил мне вчера?! Можно, конечно, побеспокоить Туза, но уж слишком нагло это будет. Придется умерить свое любопытство, усмирить его до конца каникул, ничего не попишешь…

Праздник не удался. Когда я приехала в ресторан, Мельникова там не было. Он не появился и в десять, когда приехала Аннушка, и я, повинуясь какому-то внутреннему голосу, удержалась и не сказала ей о том, что он вообще должен сюда приехать. Интуиция подсказывала: не приедет, что-то произошло. Внутри стало тревожно и пусто, не нужно было никакого застолья, никаких бенгальских огней и цветных фонариков, хотелось забиться в темный угол с чашкой чая и теплым пледом и никого не видеть. Но приходилось делать вид, что я получаю удовольствие от празднества. Захмелевшая Аннушка танцевала с каким-то тоже изрядно выпившим мужичком хорошо за сорок, и он постоянно набивался к нам за столик. Однако я сразу дала понять, что для меня трое за столом — толпа, и Аннушка делала все возможное, чтобы держать кавалера от меня подальше. Я же методично подливала себе шампанское, чувствуя, что так скоро свалюсь на пол и усну. Поймав себя на том, что постоянно смотрю на дверь и надеюсь, что вот-вот увижу там Кирилла, я разозлилась и пересела на Аннушкино место — той все равно было, где перехватывать очередной бокал.

Все вообще запуталось. Почему он не пришел? Ничего во время нашей встречи не предвещало того, что я буду сейчас вот так, в одиночестве практически, накачиваться шампанским. Он собирался побыть со мной — вдвоем, до того как приедет Аннушка. Что случилось? Почему он не позвонил мне? Я больше не вынесу неопределенности.

Ко мне то и дело подходили какие-то мужчины, приглашали на танец или просто предлагали выпить, но я всякий раз отказывалась. Некоторым приходилось откровенно грубить — я ненавижу, когда приходится объяснять, почему не хочешь что-то делать. Аннушка подскакивала к столу, лихо опрокидывала очередной фужер шампанского и снова уносилась в вихрь танцующих. Ну, хоть кому-то хорошо…

И вдруг на мое плечо легла рука. Я, вздрогнув, повернулась, чтобы отшить хама, но на меня смотрел Мельников. Виновато улыбаясь, он протягивал мне небольшую коробочку:

— Варенька… прости, так вышло… я приехал как только смог… ну, не сердись, пожалуйста…

Во мне боролись два чувства: желание врезать ему по лицу, вышвырнув коробку с подарком, встать и уйти отсюда — и желание обнять его, прижаться лицом к груди и заплакать. Пары алкоголя подталкивали ко второму…

— Прости, я тебе рубашку тушью заляпала, — пробормотала я, отрываясь наконец от Кирилла, но тот махнул рукой:

— Какая мелочь… не плачь, меня действительно дела задержали, я бы успел, но тут клиент важный… бумаги я ему передавал…

— Нельзя было это после праздников сделать?

— Нет, он срочно улетает, бумаги нужны сегодня. Но теперь-то я свободен и здесь, так что давай праздновать.

— Мне, кажется, пора сделать паузу. Да и Аннушке тоже. — Я кивнула в сторону танцующих: там, в центре импровизированного круга, вовсю зажигала Вяземская с растрепавшимися волосами и уже, кажется, без туфель.

Кирилл посмотрел туда и хмыкнул:

— Ого, как гуляет юрист «Газпрома»… Никогда бы не подумал, что Анька так может!

— Ты многого не знаешь. И тебе, наверное, и не нужно.

Он взглянул на меня как-то подозрительно:

— Варя, а с тобой точно все в порядке? Ну, если не считать выпитого?

— А к чему его считать? — усмехнулась я. — Хочу — пью, хочу — ем. И вообще мое семейное положение называется «спокойно ем ночью». И пью, кстати, тоже.

Кирилл поморщился:

— Прекрати! У меня в последние дни такое впечатление, словно ты через силу играешь роль, которая тебе неблизка и совершенно непонятна. А вроде как играть нужно. Только вот я не пойму: со мной-то зачем? Чем я заслужил?

— А я тебя обидела чем-то? Может, это я ушла и оставила тебя одного в гостинице? Или я пропадала черт-те где, пока ты сидел тут в одиночестве за столом в праздник? — Меня даже затрясло от нахлынувшей обиды.

Кирилл налил себе рюмку водки, выпил ее залпом и поморщился:

— Мне казалось, мы это все уже выяснили. Ты скажи прямо: подозреваешь меня в чем-то?

Я пожала плечами. У меня не было однозначного ответа на этот вопрос, я на самом деле подозревала его — и в то же время верила, что все именно так, как он говорит. Уж больно ладно складывались его объяснения — логично и верно, не придерешься. Это и настораживало. Я перевела взгляд на его руку — повязка была на месте. От воспоминаний об отрезанном пальце меня слегка затошнило, и я потянулась к бутылке с минералкой. Кирилл опередил, наполнил стакан и протянул мне:

— Что — нехорошо? Даже подарок не посмотришь?

Я сделала пару глотков и снова взяла в руки коробочку. Опять померещился давешний палец — ну что за наказание… даже сердце забилось чаще. Но в коробке оказалось кольцо — второе уже за этот месяц. Красивое тонкое кольцо с большой розовой жемчужиной, обрамленной мелкими бриллиантами. Ярлычок на коробке гарантировал натуральность камней — известная европейская фирма. Ну, зная Кирилла, в этом можно было не сомневаться.

— Не примеришь? — Он взял кольцо и сам надел его мне на палец.

И именно в этот момент к столу прибило Аннушку. Увидев Мельникова, она ойкнула и прикрыла рот ладонью, но потом, узрев кольцо, цепко схватила меня за руку.

— Ого! Это что, помолвка? — пьяно хихикнув, поинтересовалась она.

Я выдернула руку:

— Может, тебе хватит пить?

— Ой, прекрати, Жигульская! Я в порядке. Давай, Кирюша, за праздник. — Она отсалютовала бокалом Мельникову и, подмигнув, спросила: — Всерьез решил Варьку вернуть?

— Чтобы вернуть, нужно потерять. А я никогда ничего не теряю, — отрезал он тихо и почему-то зло.

Однако Аннушка не обратила внимания на его тон, выпила остатки шампанского и снова унеслась танцевать. Я же, покрутив в руках свой бокал, внимательно посмотрела на Мельникова:

— Значит, ничего не теряешь, да? Очень ты самоуверенный, Кира!

— Варя, не начинай. Твой развод с мужем — вопрос нескольких часов, простая формальность.

— Формальность? А ты уверен, что дойдет до этой формальности?

— Я не тороплюсь. Ты сделаешь это сама, как только решишь.

Вот эта его самонадеянность, его уверенность в собственной неотразимости и в том, что все его желания исполнятся рано или поздно, всегда меня и привлекали. Пусть даже сейчас я не рассматривала возможность развода со Светиком.

— Давай уйдем отсюда, — вдруг попросил Кирилл, наливая себе еще рюмку.

— А Аннушка?

— Запихнем в такси и отправим домой.

— Она не поедет — посмотри, что вытворяет. — Я кивнула на пляшущую подругу.

— И ты собираешься ее караулить?

— Я не могу ее бросить.

— Момент. — Кирилл встал и направился прямо в гущу танцующих, обнял Аннушку за талию и что-то зашептал ей на ухо. Та вроде начала вырываться, но потом как-то стихла, обмякла, и через секунду оба уже стояли возле нашего столика.

Посадив Аннушку в мгновенно подскочившее к крыльцу такси, мы заплатили водителю и назвали адрес, попросив проводить ее до квартиры. Пожилой таксист показался мне человеком надежным, и я со спокойной душой проводила машину взглядом.

— Ну, куда пойдем? — поинтересовалась я, кутаясь в шубу, и Кирилл просто ответил:

— Ко мне.

Остаток новогодней ночи я провела в пахнущей ремонтом квартире Кирилла, на широкой кровати, застеленный белым вышитым бельем — это меня особенно поразило, никогда не представляла, что мужчина может купить такое. Мельников, совершенно трезвый в отличие от меня, сделал все, чтобы к утру в моей голове не осталось ни единой мысли — ни плохой, ни хорошей. Наверное, так и стоило начать новый год: с чистого листа, с отсутствия идей и воспоминаний. Но — что дальше? Вот сейчас он проснется, и потом? Что будет потом? Я впервые в жизни не знаю, что произойдет со мной через мгновение. Мне стало слишком тяжело жить. Настолько тяжело, что хочется зарыться с головой под подушку и никогда больше не вылезать оттуда. Я не хочу больше ни денег, ни клиентов — ничего. Даже Мельникова уже не хочу. Если бы можно было все вернуть назад…

— Варя, ты не слышишь? У тебя телефон разрывается в сумке, — вырвал меня из размышлений сонный и немного недовольный голос Кирилла, и я вздрогнула.

Телефон действительно трезвонил, и я выбралась из-под одеяла. К моему ужасу, это оказался не основной телефон, а тот, по которому я связывалась с Потемкиной. Я вчера включила его, проверяя, не было ли от нее звонков, а потом что-то отвлекло меня, и аппарат так и остался включенным. Но как мне взять трубку и разговаривать, не привлекая внимания Кирилла? Однако телефон замолчал, а через пару секунд раздался звонок основного телефона. Пришлось взять его. Глянув в сторону Мельникова, я обнаружила, что он снова уснул, зажала телефон в руке и пошла в ванную. Однако не стала запирать дверь, а, наоборот, оставила щель, чтобы иметь возможность заметить Мельникова, если вдруг он появится в коридоре.

— Я слушаю.

— Варвара Валерьевна? — раздался в трубке мужской голос, и я от неожиданности чуть не уронила ее в ванну. — Это Юрий. Юрий Потемкин. Мне необходимо срочно увидеться с вами.

— Зачем?

— У меня есть информация, которую я не буду озвучивать по телефону, думаю, вы понимаете причину. Буду ждать вас через час в кафе в самом начале Пятницкой, я тут недалеко.

— Зато я не совсем рядом.

— Постарайтесь успеть.

Он положил трубку, а я так и осталась с открытым ртом и молчащим телефоном в руке. Хорошенькое дело… И, видимо, Анастасия тоже звонила мне — больше некому на тот номер, нужно перезвонить. Но сперва — выйти из этой квартиры так, чтобы у Мельникова не возникло вопросов.

Он все еще крепко спал, раскинувшись на кровати, и я, глядя на его частично прикрытое простыней тело, испытала соблазн лечь рядом и хотя бы просто прижаться, вдохнуть запах разгоряченной постельным теплом кожи. Но — нет времени, надо спешить, пока он спит. Не хочу объясняться — каждая новая ложь тянет за собой следующую, и я уже не смогу вспомнить, что и когда вообще говорила. Только сейчас я поняла, что из одежды у меня — вечернее платье, хорошо еще, что не в пол, а короткое. Я даже домой не успею заскочить… Проклятье! Днем в дешевом кафе — в вечернем платье! Какой позор… Видела бы бабушка… Но выхода не было, хорошо еще, что шубу я вчера надела длинную — если не раздеваться, то сойдет.

Мне удалось проделать все манипуляции по одеванию почти бесшумно, да и Мельников спал крепко, утомившись за ночь. Отлично — сбегу так, что он и не заметит, а потом придумаю оправдание. Или вообще не буду говорить об этом — я ничего ему не должна, чтобы отчитываться.

На улице оказалось необыкновенно снежно и ярко, пришлось надеть солнечные очки. Такси подъехало почти мгновенно, и молодой веселый парень, поздравив меня с праздником, запросил вполне адекватную сумму. Но меня всю дорогу не покидало какое-то беспокойство и ощущение опасности, так что, когда в сумке зазвонил мобильный, я чуть не подпрыгнула на сиденье. Это оказался Туз.

— Варвара, вот не думал, что ты меня за идиота станешь держать, — недовольным тоном начал он, и я поежилась — ничего хорошего этот разговор не предвещал.

— В каком смысле?

— А ты почему не сказала, что у тебя с собственным дядей терки?

— У меня?! С дядей?!

Это предположение изумило меня и насторожило одновременно. Мысли о причастности дядюшки ко всему, что происходит со мной в последнее время, уже довольно давно приходили мне в голову, но услышать такое от постороннего человека оказалось довольно неожиданно.

— Я ведь просил тебя: не ври мне и не пытайся за нос водить!

— Погодите… — Я попросила таксиста остановить машину, хотя до места оставалось еще прилично, расплатилась и вышла. — Все, я могу говорить дальше. Я никогда вас не обманывала, даже мысли такой не было — для меня дружба важнее.

— Тогда объясни, каким образом твой дядя оказался причастен к убийству начальника охраны офисного центра, а также твоего водителя и домработницы? — огорошил меня Туз, и я остановилась посреди тротуара как вкопанная.

— Что?!

— Если хочешь подробностей, давай увидимся в городе, по телефону не хочу.

— Я сейчас иду на встречу с одним человеком, это, думаю, не займет много времени, а потом свободна, — решительно ответила я, понимая, что мне сейчас очень важно вернуть доверие Туза любым способом — я только на его помощь могу рассчитывать.

— Хорошо, освободишься — звони, я в центре.

Голова пошла кругом. Если то, что сказал Туз, правда, то, выходит, мои подозрения в адрес дяди не так уж беспочвенны. А из этого может следовать, например, и то, что он имеет отношение к попыткам захвата «Снежинки». Интересно, что сейчас вывалит мне один из прямых наследников, кстати…

Юрий уже ждал меня за столиком. В кафе было пусто — ну еще бы! Народ отсыпался после бурного празднования, и только у барной стойки скучали зевающий то и дело бармен да помятая, явно невыспавшаяся официантка. Я подсела к Потемкину и сразу обратила внимание на то, что черные провалы под глазами стали еще заметнее, а кашель — громче.

— Вы плохо чувствуете себя?

— Не хуже, чем раньше. Но речь не обо мне. Сегодня мне позвонили из санатория… — Кашель прервал его речь, однако он мог бы и не договаривать. Я и так уже знала: Александр Потемкин умер.

Через секунду Юрий подтвердил мои догадки, и я сразу спросила:

— А кто именно звонил?

— Я не знаю. Представилась она директором, но я не вполне уверен, что это правда. Я вас просил приехать потому… ну, вы ведь вроде как Настин адвокат… нужно что-то решать с телом, а я не в том состоянии, понимаете?

«Ну разумеется. И еще у тебя денег нет ни копейки, поэтому ты и решил повесить почетную обязанность по захоронению брата на Анастасию и на меня», — подумала я, закуривая сигариллу.

— И что вы хотите конкретно от меня? — поинтересовалась я у удрученно молчавшего Юрия, затягиваясь дымом.

— Нужно, чтобы кто-то забрал тело.

— Ну так сделайте это самостоятельно.

— Я… я не могу.

— Это почему? Финансовый вопрос?

Юрий как-то съежился, словно хотел сделаться меньше и незаметнее, и почему-то тревожно оглянулся по сторонам, и вот это мне совершенно не понравилось.

— Понимаете… я боюсь ехать туда один… — нервно облизав губы, сказал он шепотом. — Мне… несколько дней уже кажется, что кто-то за мной наблюдает, понимаете? Постоянно находится рядом, но я его не вижу.

— Сейчас мы совершенно одни. Вряд ли официантка или бармен интересуются вами, — спокойно произнесла я, однако внутри поселилось беспокойство.

Конечно, Александр мог умереть по совершенно естественным причинам — он алкоголик, там явно множество хронических заболеваний. Но ведь не исключено, что ему помогли, раз он подписал бумаги. Он никому больше не нужен, его могли убрать, чтобы не путался под ногами или чтобы не проговорился родственникам о том, что сделал. И мне в одиночку соваться снова на территорию учреждения, откуда меня уже однажды выставили довольно бесцеремонно, вряд ли стоит. Придется просить Туза — все равно я с ним встречаюсь и должна буду посвятить во все, во что успела влезть, потому что только так смогу убедить в своей искренности. Мне никак нельзя потерять дружбу с ним, это не тот человек, какими разбрасываются.

— Варвара Валерьевна, вы должны меня понять, — заговорил Юрий, почувствовав, видимо, что я начала колебаться, — я не параноик, и даже мои карточные долги тут ни при чем. Меня действительно кто-то пасет. Я не верю, что Алик умер сам, не верю, что Настя смылась из Москвы с девчонкой вот так, с бухты-барахты, — она не из тех, кто может расстаться с комфортными условиями жизни просто так, ради прихоти. И я убежден, что вы в курсе, где именно она находится. И еще — у вас явно есть какой-то свой интерес в этом деле. Иначе вы бы не приехали сегодня сюда.

— Ну, положим, мой интерес вас никак не касается, — придавливая в пепельнице окурок, сказала я, — а вот то, что вы сейчас сказали, на самом деле мне тоже в голову приходило. Вашему брату мог кто-то помочь, но лишь тот, кто знал, где именно он находится. И здесь опять вопрос: вы говорили, что об этом осведомлены только близкие. Но ни вы, я надеюсь, ни Анастасия не отправляли его на тот свет. Тогда — кто? Кто еще мог знать?

— Больше — никто.

— Да? А вот этот ваш пресловутый… как его там… Анвальт, вот! Анвальт, который служил адвокатом у вашего покойного папеньки? Ведь кто-то же приезжал к Александру с бутылкой водки и клофелином на закуску — так почему бы ему не наведаться в санаторий еще раз? — поинтересовалась я, понимая, что эта версия как нельзя более кстати сейчас.

Юрий решительно затряс головой:

— Нет, это невозможно. С тех пор как папа умер, никто об этом Анвальте не слышал.

— Вы же говорили, что понятия не имеете, кто он — так откуда уверенность в том, что им не может оказаться кто-то из ближайшего окружения вашего папеньки? Человек, которого вы сто раз видели, но просто не знаете, что Анвальт — это он? Такая мысль вам в голову не приходила?

Юрий задумался. Я внимательно наблюдала за ним и видела, что он изо всех сил напрягает память, однако ничего интересного вспомнить не может. Меня эта идея об Анвальте посетила только что и показалась вполне жизнеспособной — а что? Есть человек, вхожий в семью, его все знают, но не имеют понятия о том, что именно он является тем самым «анвальтом», который ведает всеми делами Игоря Потемкина. Ни дети, ни молодая жена. А он в курсе всех событий, знает все обо всех и теперь запросто может сотрудничать с теми, кто хочет завладеть «Снежинкой». И за определенную сумму — весьма, думаю, крупную — он готов помочь всем, чем может. В том числе и организовать исчезновение всех наследников Потемкина — после того, разумеется, как они подпишут необходимые документы. Надо будет расспросить и Анастасию обо всех знакомых, заводивших с ней разговоры о продаже акций, — может, что-то станет понятнее.

— Не помню, — сказал наконец Юрий, виновато моргая, — вот хоть убейте — не помню! Столько людей крутилось вокруг, особенно когда папа был еще жив… Это потом уж я один остался, но это мой сознательный выбор… а раньше… Нет, не помню.

— М-да… плохо… — Я побарабанила пальцами по столешнице. — Это бы здорово помогло мне — хоть понять, с какой стороны копать… Ладно, Юрий, у меня мало времени, а есть еще дела. Давайте так. Я посоветуюсь с Анастасией, и мы решим, что делать, хорошо? А вы постарайтесь поменьше выходить из дома — на всякий случай. Могу помочь с доставкой продуктов, если нужно.

— Нет, не нужно. Ко мне по старой памяти домработница наша ездит, — отказался он.

— Ну, как хотите. И сейчас я вас на такси посажу — так спокойнее.

Мы расплатились за кофе и вышли на улицу, и от меня не укрылось, что Юрий снова испуганно озирается по сторонам, хотя и пытается скрыть это.

— Расслабьтесь, Юрий, — посоветовала я, — чем сильнее вы напрягаетесь, тем больше вероятность, что произойдет нечто неприятное. Закон мироздания, понимаете?

— Вам смешно… — неопределенно передернул плечами Потемкин.

Мне, собственно, тоже было не до смеха, но зачем ему-то об этом знать? Мы поймали такси, я убедилась, что Юрий сел в машину и что за этой машиной никто больше не поехал, и перешла на противоположную сторону улицы — нужно было позвонить Тузу и бежать по набережной к зданию офиса дяди — там неподалеку находилось небольшое итальянское заведение, которое Туз предпочитал всем остальным. Если я правильно поняла, то сегодня он именно там.

К моему приходу готовились: на столе дымилась только что вынутая из печи пицца, стояла бутылка красного вина и большая «деревенская» миска с салатом, в котором торчали две длинные деревянные ложки. Кувшин морса и сосуд с оливковым маслом довершали картину. Туз восседал во главе стола, рядом я увидела его «заместителя» Сергея Трофимовича по кличке Жало и какую-то женщину средних лет с неопределенной внешностью и блеклыми волосами.

При моем появлении Туз поднялся и широко развел руки, приглашая обняться. Я поздоровалась, ответила на поздравления с Новым годом, и Жало вместе с женщиной тут же удалились из небольшого кабинета в общий зал.

— Располагайся, Варюша, — широким жестом предложил хозяин, и я, пристроив шубу на вешалку, села за стол справа от него. — Ну, что скажешь?

— Ничего нового, кроме того, что вы уже знаете. Могу, правда, объяснить, почему попросила у вас помощи для своей клиентки.

— Валяй, я слушаю.

Мой рассказ занял около получаса, я выложила все, что узнала в свое время от Анастасии, добавила о смерти Александра и об опасениях Юрия.

— Понятно-понятно… — протянул Туз, думая о чем-то. — А скажи… с какой радости тебе на хату палец отхваченный прислали?

— Там вообще глупо как-то вышло. — Я вкратце рассказала историю с чужим пальцем, но пришлось, конечно, добавить и о Кирилле. Однако я не стала говорить о своих подозрениях — к чему? Это мое личное.

— Угу… то есть кто-то решил, что этот фраер тебе чем-то дорог и что ты в обмен на его жизнь и безопасность поделишься информацией? — уточнил Туз, и я кивнула:

— Да. Но это бессмысленно. Меня с ним ничего особенно не связывает…

— А вот врать мне не надо, я просил. — Туз легонько хлопнул по столу ладонью, и посуда жалобно звякнула. — Ты же с ним по отелям-то мотаешься, что я, дурак? И говоришь — ничего особо не связывает?

— Я вас умоляю… то, что я с ним сплю, вовсе не означает, что на все ради него готова. Сколько их, таких было…

— Ладно, оставим парня. Ты мне вот что скажи: может у твоего дяди быть свой интерес в этом деле? Такой, чтобы он не побоялся ментам денег слить на три «глухаря»? Начальник охраны пошел как несчастный случай — мол, коротнул кипятильник, а коврик под ногами мокрый, вот дядю и зашибло. Домработница твоя под машину попала — ну, с кем не бывает, водитель скрылся — и все… Ну, с водилой было труднее, там чистой воды убийство, но следов нет, потому скоро прикроют как безнадегу, никто и сейчас-то сильно зад не рвет. Но вот ты мне объясни: дядьке-то зачем этот геморрой?

— А затем, что мне кажется, будто он причастен к попыткам рейдерства «Снежинки», вот зачем. И пытался он чужими руками выведать, что я знаю об этом, а главное — где вдова. Потому что я к нему советоваться ходила, прежде чем предложение Анастасии принять. И он меня отговаривал.

Я взяла стакан с морсом и выпила залпом — так пересохло в горле.

— Но откуда вы обо всем узнали? — спросила, переведя дыхание и глядя в лицо Туза.

Тот помолчал, потом потянулся к бутылке и налил вино в два бокала. Один протянул мне, второй взял сам:

— Давай, Варечка, за Новый год выпьем. Пусть все дерьмо останется там, в старом. А придет только хорошее. Тебе оно тоже не помешает.

— Как и всем. — Я пожала плечами и выпила вино. — Но все-таки… вы не ответили.

— Отвечу, — кивнул он, закуривая, — отвечу, не торопись. Я понять хочу… Ведь я его знаю, и мне казалось, что знаю неплохо. Но что он такой гнидой окажется и на родную племянницу начнет псин своих натравливать, никогда бы не подумал. Западло это.

— Натравливать? — не поняла я.

И Туз со вздохом объяснил:

— Пасли тебя, Варюша. В «Космосе» ребята мои выловили одного парня, потрясли как следует, вот он и признался, что работает на твоего дядю. И что дядя твой велел о каждом шаге докладывать.

— Но это же не значит… — Я определенно не хотела верить в то, что вся эта возня со слежкой, трупами и прочими неприятностями — дело рук дяди Вити, на чьих коленях я буквально выросла.

Но такие, как Туз, не говорят пустых слов и не обвиняют людей почем зря — это не соответствует их жизненному кодексу, и я хорошо об этом знала.

— Это значит, что ты влезла на территорию, которая интересует твоего родственника, а это грозит ему финансовыми потерями — только и всего. И потери эти значат несоизмеримо больше, чем сила родственных уз. Все просто. Мне вот только не понравилось, что совершенно непричастные люди попали в круг его интересов. Нельзя убирать тихих лохов просто потому, что думаешь с их помощью кого-то запугать.

Я перестала понимать, о чем речь. В голове все перепуталось, смешалось в кучу, и я никак не могла разобрать, что к чему. Слишком уж бурно начался этот год, прямо с первого дня…

— Ты это… домой возвращайся, хватит блудить, — услышала я голос Туза. — За квартирой все равно пока ребята присматривать будут, чтоб тебе не так страшно было. Но живи дома. У человека свой угол должен быть, свой — где ему хорошо, понимаешь?

Я кивнула. Признаться, эта мысль уже приходила мне в голову, и я даже собиралась оставить в одной из комнат Митяя и Геру — на всякий случай. И раз уж Туз заговорил об этом, значит, в самом деле пора вернуться. О Мельникове в этот момент я совершенно не думала.

— И еще… ты уверена в этом своем фраере, с которым сейчас любовь крутишь? — вдруг спросил Туз, и я вздрогнула.

— Что вы имеете в виду?

— Ты хорошо его знаешь?

— С юности. Мы встречались еще в университете.

— С юности, значит… — протянул Туз, глядя поверх моей головы. — Ладно… Это твое дело, не мне туда влезать… просто будь осторожна, Варюша. А о дяде не беспокойся. Сегодня утром он уехал из страны.

Новость была ошеломляющая… Уехал?! Но куда, зачем?!

— Это я постараюсь выяснить, — словно услышал мои вопросы Туз. — А ты пока расслабься и живи спокойно. Да, труп наследника мои люди заберут. Надо посмотреть, что там к чему.

— Вам не отдадут.

— Мне — отдадут. Твоя клиентка напишет доверенность.

Об этом я как-то не подумала. А ведь он прав: Настя пишет доверенность, люди Туза забирают тело, и с его-то связами запросто можно провести любую экспертизу. Отлично.

— Вы мне расскажете, если найдете что-то интересное?

— Конечно. А сейчас… — Он выразительно посмотрел на часы, и я поняла, что аудиенция окончена.

Я попрощалась и, накинув шубу, покинула ресторан. Решение созрело само по себе: я иду домой. Даже если там люди Туза, все равно. Нет сил болтаться по отелям, я уже не девочка. А вещи из «Космоса» попрошу кого-нибудь забрать. Думаю, Туз и сам догадается прислать их, если я не появлюсь в номере пару дней.

Я шла домой, наблюдая за тем, как улицы постепенно заполняются людьми, отоспавшимися после бурной праздничной ночи. Гуляли семьями, с детьми или просто парочками — обнявшись. Призывно светились вывески кафе и ресторанчиков, приглашая продолжить праздник. А мне вдруг подумалось, что за все время, что я отсутствую, Кирилл ни разу мне не позвонил. Ну и как ему верить? Говорит, что не выпустит больше из рук, и при этом не звонит, когда меня нет больше трех часов. Как понять? Эта связь стала какой-то странной, не поддающейся никакой логике, и это меня не очень устраивает. Может, мне стоит прекратить все это? Почему я не могу решиться? Неужели действительно люблю его — даже вот такого, со странными исчезновениями, невниманием ко мне и множеством вопросов? Мне казалось, что я перегорела тогда, в юности, переболела, пережила. Но, видимо, не до конца. Мне никогда не хотелось отомстить ему или сделать больно — не знаю почему. Но я и не говорила «я желаю ему добра и всего лучшего» — по-моему, эти слова лживы и лицемерны. Не может человек желать добра тому, кто причинил ему боль, я в это не верю. Однако зла Кириллу я тоже не желала. Где-то в голове я переключила его статус на «ушел из моей жизни» и больше не возвращалась к нему. Честно — даже не вспоминала. И, не появись он на пороге кабинета спустя столько лет, думаю, так и не вспомнила бы. Но Кирилл появился — значит, наша с ним история не закончилась тогда. И я непременно должна увидеть финал. Не торопить его, а именно увидеть. То есть дать событиям развиваться так, как должно.

Не выдержав наплыва воспоминаний, я села на скамью у салона красоты и вытащила мобильный. И тут же убедилась, что идиотизм мой прогрессирует: телефон стоял на беззвучном режиме, я сделала это сразу, едва вошла в кафе к Потемкину, а потом, разумеется, забыла. И Мельников звонил мне ровно восемнадцать раз. Я тут же набрала его номер.

— Варя, ты в своем уме? — заорал он после второго же гудка. — Ты куда ушла? Почему даже записки не оставила, на звонки не отвечаешь?

— А ты испугался? — Я чувствовала себя ровно так же, как пятнадцатилетняя школьница, которой впервые позвонил любимый мальчик. Такая сладкая дрожь во всем теле…

— Я уже привык, что ты никогда ничего не объясняешь, но исчезнуть вот так… это даже для тебя слишком. Когда ты вернешься?

Слишком требовательные нотки прозвучали в его голосе, слишком собственнические, а этого я не позволяла никому, даже Светику. Никто не смеет посягать на мою свободу!

— Кира, у меня есть дела, которые не терпят отлагательств, поэтому в ближайшие дни мы с тобой не увидимся.

Кажется, мне удалось его обескуражить, потому что Кирилл заговорил совершенно иначе. Вернее, не заговорил, а заорал:

— Что?! Дела?! Какие дела могут быть в праздники?!

— Не кричи. Мне нужно разобраться кое в чем. Но я буду звонить тебе, если хочешь.

— Варька, если ты решила меня наказать за что-то, то считай, что уже сделала это. Я никогда не пугался сильнее, чем сегодня, когда не обнаружил тебя в квартире, проснувшись, — сказал Кирилл, и в его голосе мне послышалось что-то новое — вроде как отчаяние. — Я понимаю, ты имеешь право ненавидеть меня…

— Кира, это не так. Но сейчас… я действительно буду занята несколько дней, и нам лучше ограничить общение. Прости.

Я отключила телефон, чтобы у самой тоже не было соблазна перезвонить, встала со скамьи и пошла домой — благо оставалось не так уж далеко.

Квартира, к моему удивлению, была пуста и так чисто убрана, словно здесь работала бригада уборщиков. Уходя, мои постояльцы не только уничтожили следы своего пребывания, но и устроили генеральную уборку. Что ж… хоть этим не нужно будет озадачиваться. А после праздников я начну искать новую домработницу.

Оказаться дома после нескольких недель скитаний по отелям оказалось неожиданно приятно. Я с облегчением скинула вечернее платье, в котором провела столько времени, и наполнила ванну водой с душистой пеной. Инжирная отдушка всегда возвращала мне благодушное настроение и покой. Налив себе бокал красного вина, я погрузилась в воду и, временами прихлебывая его, стала систематизировать все, что принес сегодняшний день.

Значит, я не напрасно подозревала дядю в махинациях. Нужно теперь выяснить, не является ли фирма «Калимера» его собственностью — а что, с него станется. Он уехал… возможно, на Кипр и уехал, я бы на его месте так и сделала — поближе к собственности. Но почему он не сказал мне прямо, что имеет интерес в «Снежинке»? Значит, криминал там все-таки есть. И я не думаю, что дядя остановится и перестанет искать Анастасию. Старшего сына Потемкина уже устранили, на очереди — Юрий и Анастасия, это совершенно понятно. И я обязана сделать все, чтобы этого не произошло. Я рискую собственными деньгами, и немалыми. Мне бы отыскать этого загадочного Анвальта — отыскать и постараться заключить с ним соглашение, переманить на свою сторону. Но вот как? Я даже приблизительно не представляю, кто это. Нужно встречаться с Потемкиной — с глазу на глаз, вдруг она сможет как-то помочь. Да не как-то, а вполне конкретно: вспомнит, кто из близкого окружения ее покойного мужа впервые заговорил с ней о продаже акций. Это даст мне хоть какую-то информацию. Нужно позвонить и назначить встречу, но сделать это так, чтобы не привести за собой «хвост». Дядя-то уехал, но вряд ли прекратил поиски…

Как же неудачно начался год! Я так надеялась, что станет легче, а стало только тяжелее. Но хоть домой вернулась — уже плюс.

Я выбралась из ванны и, намотав на голову полотенце, облачилась в халат Светика, висевший на крючке, так как свой найти не смогла. Ткань пахла любимым одеколоном мужа, и я почему-то вздрогнула — запах вызвал воспоминания о том, как по утрам Светик в этом халате приносил мне в спальню поднос с овсянкой, соком и кофе. Он действительно любил меня, а его связь с Ириной наверняка ничего особенного для него не значила. Разве что ребенок… Ребенок, его сын. Интересно, дал ли Светик мальчику свою фамилию? Наверняка он сделал это — врожденная порядочность не позволила бы ему поступить иначе. И я даже не знаю, могу ли осудить его за это. Скорее нет… И вдруг я поймала себя на мысли, что, если бы вдруг Светик поступил иначе, я начала бы презирать его за трусость.

Поддавшись порыву, я прошла в кабинет, сняла трубку домашнего телефона и набрала номер мужа. Светик долго не брал трубку, но потом раздался его радостный голос:

— Варенька! Здравствуй, родная, как хорошо, что ты позвонила! Ты уже дома?

— Д-да… — с запинкой выговорила я, — стало скучно, вернулась. А как ты?

— Да все нормально вроде. Ты слышала, что Виктор Михайлович уехал?

— Нет. Куда? — Я вдруг решила не выказывать своей осведомленности и послушать, какую версию выдвинул родне мой хитрый дядюшка. Может, что-то интересное промелькнет…

— Он не сказал, и это показалось мне странным. Он приехал тридцать первого вечером, поздравил Тамару Борисовну — раздобыл где-то редкий клавир Шуберта, а потом сказал, что утром улетает, возможно надолго.

— Странно… Я с ним разговаривала по телефону накануне, и он ни словом не обмолвился, — медленно проговорила я, — а вам, значит, сказал…

— Варя, что-то случилось? — мгновенно отреагировал на мой тон муж, и я спохватилась: совсем забыла, что Светик необычайно чутко реагирует на малейшие изменения в моем голосе.

— Нет, все в порядке. Просто странно как-то: с чего бы ему такие тайны устраивать из обычной поездки за границу?

— Может, он просто не хотел, чтобы мы знали?

— Тогда зачем вообще говорил?

— Варя, я хочу вернуться домой, — вдруг сказал Светик, застав меня врасплох резкой сменой темы. — Хватит нам, ну не дети ведь уже. Я сегодня же возвращаюсь.

Самым удивительным в ситуации было то, что я не успела открыть рот и возразить — Светик положил трубку и выключил телефон. Перезвонив сразу же, я наткнулась на стандартное «абонент находится вне зоны действия сети». И это означало только одно: самое большее через два часа он будет дома. А я еще не успела придумать, как вести себя с ним, что говорить, какое выражение лица состроить. Он выбил меня из колеи своим заявлением, и это мне совершенно не понравилось. Я так запуталась в своих отношениях с мужчинами, что не могла понять, как теперь выбраться. Муж возвращается домой, Мельникову я дала временную отставку, но не вполне уверена в том, что он примет мои слова за чистую монету и не попытается вернуть все на прежние рельсы. В общем, я, как обычно, усложнила все до предела.

Светик приехал, как я и думала, через пару часов. Привез огромный букет белых лилий — наверное, такого большого букета я не видела никогда, он не вошел ни в одну из имевшихся ваз, и пришлось использовать ведро. Кроме цветов, муж принес два пакета из супермаркета, и по содержимому я догадалась о готовящемся грандиозном примирительном ужине с красным вином и деликатесами — в этом Светик всегда был мастером.

Я с любопытством наблюдала за тем, как он раздевается, меняя строгий костюм на спортивный, как идет в ванную, моет руки… Было интересно, спросит ли он о том, где и с кем я была на самом деле, с кем отмечала праздник — ну должно же его это хоть как-то волновать, если он меня любит!

— У нас так чисто… неужели ты все сама? — спросил он, проходя в кухню с пакетами и принимаясь выгружать содержимое на стол.

— Я что, похожа на уборщицу? — поинтересовалась я, входя следом и с ногами забираясь на стул.

— Нет, но я подумал…

Внезапно он развернулся и спросил, глядя мне в лицо:

— Скажи, ты наконец-то нагулялась?

— Я? А я гуляла? — как можно спокойнее отозвалась я.

— Варя, прошу тебя… хватит. Я же не дурак и не мальчик, зачем ты унижаешь меня ложью? Твой Мельников звонил мне сегодня, предлагал решить вопрос тихо и спокойно, без сцен.

— А, так вот почему ты вдруг решил вернуться, — протянула я, слегка шокированная словами Светика, — думаешь, что, сидя рядом, сможешь удержать?

— А если я не стану тебя держать? Неужели ты думаешь, что я не устал за столько лет? Я ведь тоже человек, Варя, и мне тоже бывает больно. Я всегда знал, что ты меня не любишь, но мирился с этим, понимал, что ты так устроена, ты эгоистичная, жестокая, себялюбивая. Но я смирился, думал, что моей любви хватит на нас двоих с лихвой. Но ведь в ответ ты могла хотя бы не унижать меня…

— Унижать? Что ты имеешь в виду? Мне кажется, я никогда, ни разу на людях не дала тебе почувствовать себя неловко, — возмутилась я.

Но Светик возразил:

— На людях! Вот именно — на людях! А семья — это не только напоказ, понимаешь? Семья — это там, куда тебя тянет, где тебе уютно, спокойно и тепло, понимаешь?

— Ну, несомненно, в однушке у Косолаповой тебе все это давали! — выпалила я, хотя совершенно не собиралась поднимать эту тему. Но почему-то стало обидно… обидно, что он, по сути, прав…

Светик на мгновение замер с пучком петрушки в руке, потом медленно выдвинул из-под стола табуретку и сел.

— Зря ты об этом заговорила. Не нужно пачкать память умершей… — выдавил он, глядя в пол.

И я вдруг разозлилась:

— Ишь ты! А чего так? Я, значит, гулящая, а твоя любовница — святая? И ты вместе с ней? А не выйдет! Это ты, понимаешь, тынарушил наше решение не иметь детей, и сделал это вот так… подло, за моей спиной! Ты что же думал: я никогда не узнаю?!

— Тебе никогда не была интересна моя жизнь — так почему ты должна была узнать о ребенке? — В его словах я не услышала ни сожаления, ни вины — он считал себя правым… удивительно…

— Светик, ты это серьезно? — Пораженная его словами, я даже не знала, что на это ответить.

— Конечно! Я тебе всегда был нужен просто для статуса — в твоем положении не очень прилично быть незамужней. А о том, как мне живется с тобой, ты никогда не думала.

— Да ты спятил! Какой статус?! Мне в сто раз выгоднее быть незамужней — каждый клиент норовит под венец потащить! Но я замужем — и все тут! Заметь — я никогда не ходила куда-то без тебя. Равно как и сопровождала тебя на твои тусовки, хотя очень далека от всего этого музыкального мира! Но я твоя жена, я обязана была… — И Светик перебил:

— Вот именно! Обязана! Понимаешь — ты не потому ходила, что хотела быть со мной, а по обязанности! Это разные вещи! И это было очень заметно — то, что ты снисходишь…

— Какая чушь, Светик! Ну зачем ты говоришь это?

— Затем, что это правда, Варя. Ты снисходила до меня, до моего окружения. Делала вид.

— А лучше было бы, если бы я сидела со скучающим лицом и давала понять, насколько мне все это безразлично?

— Это было хотя бы честно.

— Какой же ты дурак, Светик…

— Да. Я дурак. Но что я могу поделать со своими чувствами к тебе? Я многое о тебе знаю, а все равно не могу без тебя.

— Да? Многое знаешь? Интересно, что именно и от кого. — Я взяла из лежавшей на столе Светиковой пачки сигарету и закурила.

— Виктор Михайлович, к примеру, кое-что рассказал.

Ах ты, урод… мало того что пытался мне жизнь испортить, так еще и мужу наговорил…

— Да? И ты поверил человеку, который организовал ту травлю, что у тебя сейчас происходит? — Я понимала, что сейчас только козыри, имеющиеся у меня в руках, могут как-то спасти ситуацию. Я действительно не хотела развода, вдруг четко поняла для себя, что не могу потерять этого человека. Да и злость на дядюшку дала о себе знать.

— Травлю? — Светик смотрел на меня и явно ничего не понимал.

— А я тебе расскажу. Проверки и арест счетов организовал мой дорогой дядя — с целью как-то на меня воздействовать. Понимаешь, убрать меня физически он, конечно, не рискнул — родная кровь как-никак, а потому решил давить по всем фронтам и начал с тебя. Твоя бухгалтер сейчас спокойно обустраивается в Голландии — денег хватило на дом, с получением документов и прочими формальностями помогли. Ирка твоя не сама повесилась, как я и думала — не захотела помогать, ее убрали, красиво организовав «финансовые трудности в коллективе». На нее, мертвую, слили якобы пропажу денег со счетов. А ничего не пропадало. Бухгалтершу просто купили, чтобы она подтвердила где надо, а потом помогли уехать, ибо два трупа в одном коллективе — это уже подозрительно и немного чересчур. — Я задохнулась и потянулась к пакету с соком, отвинтила крышку и сделала несколько больших глотков прямо из пакета. — Теперь понимаешь? Это не тебя — это меня предупредили, что все будет развиваться в таком ключе, что мои близкие люди будут страдать, если я не откажусь от клиентки и не… — Тут я умолкла, понимая, что Светику незачем знать, что Потемкина скрывается и я в курсе, где именно. — Словом, я должна была понять, что мне не стоит связываться с делами этой проклятой «Снежинки», будь она сто раз неладна! Но я вложила в нее слишком большие деньги — почти все, что у меня было, и теперь не могу отступить, понимаешь? Останусь банкротом. И я не отступила. Тогда дядюшка решил, что лишит меня последней поддержки — мужа. Вот и вывалил тебе всякую чушь. Да, я не идеальная и не всегда была верна тебе. Но можно подумать, ты этого не знал! И заметь: это ты, а не я завела на стороне ребенка! Ты, Светик!

Я умолкла, переводя дыхание. Все, что я сейчас выложила мужу, мне рассказал Туз. Озаботившись ситуацией, в которую я попала, он тщательно проверил все и всех, и результаты оказались весьма любопытными. Я не собиралась делиться этой информацией со Светиком, опасаясь, что он впадет в депрессию, а ему предстоят гастроли, но сложилось так, как сложилось. Муж ошарашенно молчал, только крутил в руках пучок петрушки, который так и не положил на стол.

— Варя… но это же… ты что же, не понимаешь, что это все очень опасно? — сказал он наконец.

Я кивнула:

— Да. Но у меня нет выбора. Светик, я не могу рассказать тебе всего — просто потому, что не хочу подвергать опасности. Так будет лучше: ты ничего не знаешь, с тебя спроса никакого. Я очень надеюсь, что смогу справиться сама.

— Но зачем? Разве мы нуждаемся в деньгах?

— Светик, милый, денег никогда не бывает много. А дивиденды от «Снежинки» — это не просто деньги. Ручаюсь, что ты таких сумм в глаза не видел.

— Но зачем? — повторил он снова. — Зачем, что ты будешь делать с ними?

— Я построю для тебя театр.

— Что?!

— Да. Твой собственный, тебе принадлежащий, а не арендованное помещение. Твой, который ты сможешь обустроить так, как удобно тебе. Где ты будешь решать, а не твой арендодатель.

Эта идея давно вертелась у меня в голове, но оформилась только сейчас. Я наконец поняла, как хочу тратить деньги. Мой муж должен быть свободен от любой рутины, он должен заниматься своим делом — писать музыку и ездить на гастроли с оркестром, а не копаться в бытовых и финансовых вопросах. Не ждать, когда закончится срок аренды и владелец здания начнет выдвигать новые условия и требования, а спокойно работать в том месте, которое принадлежит ему.

— Варя, ты с ума сошла…

— А как еще я могу отблагодарить тебя за все, что ты сделал?

Светик потрясенно смотрел на меня и молчал. Я же не кривила душой: пусть он не всегда устраивал меня как муж, но как друг был надежен. Даже все зная обо мне, он вернулся домой — о чем еще говорить? Каждый ли мужчина способен на такой поступок? И вряд ли им двигало чувство собственной вины…

Я встала и подошла к мужу, обняла его и прижалась щекой к макушке:

— Светик… давай все забудем, а?

— А как же Мельников? — тихо спросил он, поглаживая меня по руке.

— А что — Мельников? Было и было.

— А… мой сын?

Вот это был вопрос… Я совершенно четко знала, что не смогу смириться с присутствием ребенка в нашей жизни. Чужого мне ребенка, живого напоминания о том, что Светик изменил мне. Нет, это выше моих сил… Но решать что-то нужно, я не могу игнорировать факт наличия сына у мужа.

— Светик, это очень непростой вопрос. Ты знаешь, что я не хотела детей — никогда. И мое мнение не изменилось. Но мальчик… я не могу тебе запретить видеться с ним, лучше пусть ты будешь делать это не скрываясь. Мне так будет легче. Но я видеть его не хочу, запомни. Никогда не пытайся принудить меня к этому, не устраивай случайных встреч и тому подобной ерунды. Для меня он не существует. Я не против, чтобы ты поддерживал его материально, уделял время, но без меня. Я настаиваю.

Эта речь далась мне с большим трудом, наверное, никогда в карьере мне не приходилось так тяжело. Но сказать это я была обязана. Нужно сразу установить рамки — так будет проще для всех. Лишить мальчика отца я не могу, я ж все-таки не зверь, но сама принимать участие в его судьбе не хочу. И Светик должен понять это.

Он молчал, глядя на меня с неподдельным обожанием — я хорошо помнила этот взгляд. Раньше, еще в юности, когда Светик ухаживал за мной совершенно безответно, он смотрел на меня именно так. А я раздражалась, видя, что он очень нравится всем членам моей семьи. Дух противоречия…

— Ну, что ты молчишь?

— Я не могу поверить… ты хочешь сказать, что не будешь препятствовать моему общению с Макаром? — выговорил Светик, словно проверяя, не ослышался ли.

Я пожала плечами:

— Ну, это ведь глупо, верно? Ты все равно будешь видеться с ним, но тебе придется делать это тайком от меня, изворачиваться и лгать. Я не хочу этого. Мне гораздо проще будет знать, что ты ушел к ребенку, чем выслушивать потом твое неуклюжее вранье — ты этого никогда не умел. И кстати, кто дал ребенку такое странное имя?

Светик улыбнулся как-то растерянно:

— Тамара Борисовна…

Я даже поперхнулась воздухом… Ну бабушка! Она с первого дня знала о существовании этого ребенка, даже имя ему дала! И скрывала это от меня… Неужели она ни капли меня не жалела и не любила? Совершенно неожиданно для себя я расплакалась. Светик, испугавшись, опустился на колени и взял меня за руки:

— Варенька, милая… не нужно… не плачь. К чему вообще мы затеяли этот разговор?

— Я должна была сказать, — прорыдала я, садясь на пол и утыкаясь лицом в грудь мужа. — Я не могла уже молчать об этом, это слишком… больно… нет сил держать постоянно в себе, понимаешь?

Он погладил меня по голове и пробормотал:

— Конечно, родная. Я понимаю… я очень виноват перед тобой…

— Дело не в твоей вине, Светик, и не в том, что ты сделал, как ты не понимаешь? Дело в том, что ты меня предал! Ты — и бабушка… как же вы могли… за моей спиной…

— Варенька, ты взрослая женщина… неужели для тебя так важно, что говорит и делает бабушка?

— А ты как думал?! Она меня вырастила, воспитала! Я мать видела реже, чем ее! Она меня сделала такой — расчетливой, холодной, бездушной и высокомерной! Она сделала, а Мельников довершил картину… я даже не понимаю, почему снова с ним сошлась! Ведь он тоже… тоже! И Анька! Вы все — предатели! Все! — Постепенно мои слезы перерастали в истерику, но я уже не контролировала себя.

— Варя! — Светик неожиданно грубо схватил меня за плечи и энергично встряхнул. От неожиданности я прекратила орать и умолкла. — Хватит, я сказал! Возьми себя в руки! Никто тебя не предавал — тебе дали возможность жить так, как ты сама хочешь. Но ты не можешь запретить остальным делать то же, понимаешь?

И до меня дошло, что он прав. Разве я когда-то интересовалась тем, чего хочет от брака Светик? Нет. Я снизошла до него, хотя он, по сути, вынул меня из могилы и подставил плечо. И я воспринимала все его поступки как должное, словно это он мне чем-то обязан. И никогда — ни разу — не поинтересовалась, как ему живется. Вполне очевидно, что он хотел детей, нормальную семью, как моя бабушка хотела правнуков. И никто из них не виноват в том, что я решила обойтись без этой составляющей. Разве что Кирилл… Так за что же я пыталась наказать Светика? Я все-таки порядочная дрянь…

— Я голодная, Светик, — вдруг жалобно произнесла я, и муж оторопел от неожиданности, а потом заторопился, усаживая меня на табурет.

— Конечно… уже вечер… заговорились мы с тобой, совсем про время забыли. Ты посиди тут, а я быстро приготовлю. Только не уходи, хорошо? Побудь здесь.

И я согласилась. Сидела на табурете, поджав под себя ногу, и наблюдала за тем, как Светик шинкует овощи для салата, как раскладывает на решетке пароварки куски присыпанной травами форели, как нарезает хрустящий багет тонкими ломтиками. Какой же он привлекательный… У него хорошая фигура, красивые руки музыканта, породистое лицо. Интересно, на кого похож его сын? Неужели на невзрачную, полноватую, серую Ирку? Но спросить я так и не решилась — понимала, что эту тему пока нужно оставить. Как и прекратить все отношения с Мельниковым. Для собственного же блага.

Мы провели удивительно романтическую ночь, коих не случалось уже давно. Не знаю, старался ли Светик загладить вину или просто я сама потянулась к мужу, но результат ошеломил обоих. Я поняла, что недооценивала его практически всю жизнь. Однако потом мне всю ночь снился Кирилл… Но это был тревожный сон, такой тяжелый и вязкий, как грязь. Я проснулась с неприятным ощущением, глянула на спящего Светика, натянула сползшее с его плеча одеяло и встала. Часы показывали половину восьмого, но спать уже не хотелось, и я, надев халат, ушла в кухню варить кофе. Сегодня я планировала встретиться с Анастасией, а для этого требовалось сперва сделать звонок ей, а потом — Тузу. Без его разрешения я не могла попасть на его дачу, так как знать не знала, где она находится.

К моему удивлению, Потемкина не спала, и голос ее был тревожным:

— Как хорошо, что ты позвонила. Я не сплю всю ночь… у Алены был жуткий приступ астмы, пришлось даже привезти врача, так хорошо, что я здесь не одна!

— Но сейчас-то все в порядке?

— Да, она уснула, ей лучше, а я вот не могу, брожу по участку.

— Мне нужно увидеться с тобой. Есть две неприятные новости.

— Что-то случилось? — сразу насторожилась Анастасия.

— Да. Но давай обсудим это лично. Сейчас я попытаюсь организовать нашу встречу.

— Может, увидимся где-нибудь в городе? Я так устала тут, как в заточении, — жалобным голосом попросила Потемкина, но я категорично отрезала:

— Ты в своем уме? Никаких «в городе» в твоем положении быть не может. Я приеду к тебе. Когда ты узнаешь, о чем речь, то все сама поймешь.

— Ты меня пугаешь.

— Лучше тебя напугаю я, чем те, кому нужно то, что у тебя есть, потому что от этого испуга ты вряд ли уже оправишься.

Поговорив с ней, я с этого же номера набрала Туза. По укоренившейся привычке тот вставал не позднее семи утра, я прекрасно это знала, потому не боялась разбудить.

— Тебе что-то нужно? — после приветствий спросил он, и я попросила:

— Мне нужно поговорить с клиенткой.

— Ты же знаешь сама, что ей лучше не светиться в Москве.

— Знаю. Поэтому прошу у вас разрешения посетить ее.

Туз помолчал, видимо обдумывая что-то, а потом коротко бросил:

— Будь готова через час. Все, что тебе скажут, исполняй молча, не задавай вопросов. Поняла?

— Да, конечно.

— Тогда через час у подъезда тебя встретит человек. Ты его видела, так что не ошибешься. — И трубка умолкла.

Наскоро проглотив почти безвкусный кофе, я пошла в ванную. Нужно еще придумать что-то для Светика — куда я направилась в праздничный день с утра. Врать не хотелось, но и правду говорить не было возможности. Нельзя впутывать его еще сильнее, чем уже есть. Зная своего дядю, я была уверена, что он утихнет на время, но не попрощается со своей затеей. Не знаю почему, но у меня внутри крепло ощущение, что именно мой дядя руководит всей операцией по захвату «Снежинки». Кстати, надо бы туда прогуляться: не дело это — вложить деньги и не видеть во что. Раньше не было времени, а сейчас вот можно. Кстати, неплохая идея: можно прямо завтра вместе со Светиком съездить. Правда, Анастасия говорила что-то о строгой пропускной системе, но это поправимо — я всегда могу представиться покупателем.

Я уже стояла одетая на пороге, когда из спальни появился, позевывая, муж.

— Ты куда? — удивленно спросил он, и я почему-то вдруг не смогла ему соврать.

— Светик, мне необходимо увидеться с одной клиенткой, это очень срочно и важно. Ты не волнуйся, я буду дома к ужину. А на завтра у меня есть планы для нас.

Светик недовольно поморщился:

— Я надеюсь, что ты говоришь правду, Варя. Не хотелось бы после вчерашнего…

Я подошла к нему вплотную, встала на цыпочки и поцеловала в щеку:

— Клянусь твоим роялем, что я честна как никогда.

Муж засмеялся:

— Ну, если только роялем… Постарайся долго не задерживаться, хорошо?

— Да, постараюсь.

Я вышла за дверь и поймала себя на том, что на лице Светика читалось желание, чтобы я задала ему вопрос о том, что же он будет делать в то время, пока я отсутствую. Но я не смогла его задать, хотя собиралась. Боялась услышать в ответ, что сегодняшний день он проведет с сыном…

У подъезда меня ждал тот самый парень в серой куртке с яркими нашивками на рукаве. Я открыла рот для приветствия, однако он только кивнул и жестом предложил следовать за ним. Я подчинилась и через минуту уже сидела в старенькой «девятке». На переднем сиденье обнаружился еще один человек, в спортивной шапке с ярко-голубым помпоном. Повернувшись, он протянул мне черную глухую повязку:

— Вот, возьмите. Как только из переулков выберемся, сразу завяжите глаза. Я скажу, когда можно будет снять. И не бойтесь — Анатолий Иванович просил предупредить, чтобы вы делали то, что я скажу, а я гарантирую, что ничего плохого не будет.

Я взяла повязку. Конечно, ехать с завязанными глазами невесть куда будет неприятно, но в этой просьбе Туза имелся резон. Если я не узнаю, где именно находится его дача, то не смогу об этом кому-то сказать — нечаянно или намеренно, а это только в моих же интересах. Потому глаза я завязала, откинулась на спинку сиденья и приказала себе не считать повороты, по которым можно было примерно определить, в какую сторону движемся.

— Не возражаете, если мы музычку включим? — спросил тот, что был в шапке, и я кивнула, хотя и понимала, что сейчас меня оглушат шансоном и придется всю дорогу слушать об урканах и несчастной доле.

Каково же было мое удивление, когда из динамиков в дверках полился Второй концерт Чайковского для скрипки с оркестром… Я даже на сиденье подпрыгнула от неожиданности. Нельзя судить о пристрастиях людей по роду их занятий.

— Это у вас любимое? — осторожно поинтересовалась я, и в ответ услышала:

— В этом исполнении — да. Но вообще оркестр Мариинского театра нравится мне по звучанию куда сильнее.

— А это кто же?

— Как? Это же Берлинский оркестр. — В голосе было столько возмущения, как будто я не знала элементарных вещей. Но вот голову даю на отсечение, что даже Светик вряд ли сразу отличил бы звучание одного оркестра от другого, а для меня это вообще было одно и то же.

— А вы профессионал, — хмыкнула я.

И говоривший гордо сообщил:

— Я в детстве окончил музыкальную школу по классу скрипки. С красным дипломом. И потом в консерватории учился. А там ваша бабушка преподает, верно?

— Верно.

— Тем более странно, что вы, жена дирижера, внучка такой выдающейся пианистки — и не знаете разницы.

— К моему стыду, я совершенно чужда подобных изысков. — Я начала злиться, что вообще завела этот разговор: сейчас чувствую себя полной дурой и перед кем! Перед человеком с явно маргинальным родом занятий. Урка-скрипач!

Ехали мы долго, я успела утомиться и хотела поскорее оказаться на земле, на воздухе, снять наконец эту повязку, сдавившую виски. Но вот машина остановилась, я услышала звук открывающихся металлических ворот.

— Готово, можете снимать, — раздался голос специалиста по оркестрам, и я с нескрываемым удовольствием сняла повязку.

Выйдя из машины, я оказалась в просторном дворе, выложенном тротуарной плиткой. Справа виднелся гараж на три машины, слева — длинная крытая беседка, перед которой — мангал с дымящимися углями. Рядом суетился невысокий полный кавказец в белом халате поверх теплого тренировочного костюма. Он нанизывал на шампуры куски мяса вперемежку с кольцами лука, красного болгарского перца и дольками баклажанов. Огромный дом из белого кирпича находился чуть дальше, в небольшом сосновом леске — было видно, что деревья специально не вырубали по возможности. На крыльце сидел громадный пятнистый дог — мне казалось, что таких собак уже никто не держит. Но этот красавец гордо восседал на верхней ступеньке и только величественно повернул голову в нашу сторону.

— Офигенная псина, — сказал мой провожатый и свистнул: — Карим, Карим, ко мне!

Я не успела даже пискнуть, как пес сорвался с крыльца и полетел в нашу сторону. От ужаса я закрыла глаза, а когда открыла, то увидела, что он стоит на задних лапах, положив передние на плечи моего провожатого, и со щенячьей нежностью облизывает тому лицо. Хвост его при этом напоминал пропеллер.

— Вы не бойтесь! Он совершенно не обращает внимания на женщин, хотя тренирован как телохранитель. Ласковый дурак, пока дело не касается хозяина. Как только здесь Анатолий Иванович, все, даже ухом не поведет, как не слышит никого. Хорошая псина, хорошая… — При этом парень трепал пса за шею, а тот радостно слюнявил его лицо, стягивал шапку. — Вы не бойтесь, погладьте его, — услышала я предложение, от которого поспешно отказалась: пес не казался мне безопасным и добродушным. Вообще никогда не понимала вот этого хозяйского «не бойтесь, он не укусит». Откуда ты это знаешь? Собака — это животное, ему в голову не влезешь, нельзя предсказать, какой именно запах не понравится, какой жест.

В это время на крыльце появилась Потемкина, все в той же короткой рысьей шубке и черных джинсах, в которых я видела ее в последний раз. Анастасия немного посвежела, на бледных щеках играл румянец — естественный, а не от «Шанель», к примеру.

— Варя, здравствуй еще раз. Нормально доехала?

— Ты издеваешься? — поинтересовалась я, и Потемкина смущенно умолкла. — Здесь есть место, где мы можем поговорить?

— Так вон беседка для вас приготовлена, — вмешался «скрипач». — И шашлыки Ильяс сейчас подаст, и стол там накрыт. Проходите, раздевайтесь, там натоплено. Мы не будем мешать.

Мы с Анастасией прошли в беседку, где на самом деле было очень тепло, а в камине трещали дрова. На одном конце длинного стола была постелена скатерть, расставлены тарелки, стаканы, стояли бутылка хорошего красного вина, рыбная нарезка, овощи и огромное пустое блюдо, видимо, для шашлыков. Пока мы снимали шубы и усаживались, кавказец Ильяс принес несколько шампуров с уже готовым мясом и овощами, аккуратно разложил на блюде и, пожелав приятного аппетита, удалился.

— Сервис, — хмыкнула я. — Ну, как тебе здесь?

— Да все хорошо! Только скучновато. Я даже книги читать начала, у хозяина отличная библиотека, — призналась Потемкина. — Сто лет книг в руки не брала…

— Так, Настя, давай сразу к делу. Вчера я виделась с Юрием.

При этих словах Анастасия побледнела и прикрыла рот ладонью.

— С ним все вроде в порядке, но вот Александр… он умер.

— Умер? — прошептала она с ужасом, и я подтвердила:

— К сожалению, да. Но Юрий не может забрать его тело — финансовые проблемы. Давай сделаем так. Ты напишешь главврачу письмо, что доверяешь забрать труп пасынка мне, а я решу все остальные вопросы. Хорошо?

— А… похороны?

— Похоронить мы его похороним, но никаких поминок, как ты понимаешь.

Потемкина молчала, удрученно опустив голову. Я уже поняла, что она была в хороших отношениях с пасынками, никакой вражды между ними не существовало, скорее приятельские отношения, а потому смерть еще совсем молодого Алика явилась для нее неожиданностью.

— Скажи, Настя, а ты знала о том, что Алик подписал документы о продаже своей доли акций?

Она подняла голову, и в глазах ее я увидела неподдельный ужас:

— Что?! Подписал?!

— Да. Но денег на его счете так и не появилось. Юрий проверял.

— Бедный Алик… как же глупо… ведь мы умоляли его быть осторожнее…

— А теперь у меня второй вопрос. Скажи, кто из приближенных — или вообще из вхожих в дом твоего мужа — первым заговорил с тобой о продаже акций?

От напряжения захотелось курить, но портсигар остался дома, и я вытянула сигарету из Настиной пачки. Потемкина морщила лоб, пытаясь вспомнить, но, видимо, это получалось плохо.

— Я не знаю… мне кажется, я получила какое-то письмо… да, точно — письмо. Но там не было фамилии, только название фирмы. Я уверена, что письмо так и лежит у меня в тумбочке возле кровати. Если хочешь, я дам тебе ключи от дома. Там сейчас никого нет — домработница всегда уезжает на праздники.

— Но как я в поселок-то попаду?

— Возьми мой пропуск. Охрана никогда не смотрит в лицо, им важно, чтобы бумажка была. Ручаюсь, что никто не спросит, кто ты такая, если пропуск будет настоящий.

— Хорошо. Дом на сигнализации?

— Да, там в прихожей справа система, нужно код набрать, я тебе напишу. А уходя, снова наберешь, и все включится.

— Отлично. Неси пропуск, пиши код, и я поеду.

Настя убежала, а я, сделав глоток вина, почувствовала, что от нетерпения вся дрожу. Мне хотелось лететь в «Снежинку» немедленно: вдруг в письме найдется что-то интересное? Но попасть туда я смогу только завтра…

Ночь я провела как в тумане. Спать не могла — все думала о письме и о том, когда мне удобнее будет забрать тело Александра Потемкина из морга. Наверное, это лучше делать после праздников? Или посоветоваться с Тузом? Ох и надоела я ему, наверное, со своими просьбами… Но выхода у меня нет. А сегодня, как только проснется Светик, мы с ним наведаемся в «Снежинку».

Он проснулся в прекрасном расположении духа, напевал что-то в душе, потом варил овсянку и готовил тосты с красной рыбой. Принес все это в спальню, установил поднос и лег рядом:

— Ну что? Рассказывай о планах. Вчера обещала.

— Мы с тобой сейчас поедем в один отличный загородный поселок. Мне нужно кое-куда зайти, а потом просто походим там и посмотрим, что и как, — сообщила я, откусывая от тоста.

— Надеюсь, в этом нет чего-то криминального?

— Ну что ты! Все совершенно законно, — заверила я, надеясь, что так оно и будет.

Ехать решили на машине, справедливо рассудив, что дороги сегодня еще свободны. Погода оказалась располагающей к прогулкам, и я порадовалась, что смогу даже загородным воздухом подышать. Вчера мне хватило тех нескольких часов, что я провела на даче Туза в сосновом лесу: свежий воздух так разморил меня, что я уснула дома почти мгновенно, хотя спать оставалось всего пару часов. Однако я не чувствовала себя разбитой, наоборот.

Светик сел за руль сам — я не очень люблю водить «Мерседес», он для меня тяжеловат и неповоротлив, а ехать на «Смарте» муж отказался наотрез. Маленькие габариты машины приводили его в ужас, и он постоянно жаловался на клаустрофобию.

Мы уже выехали из Митино и свернули на дорогу, ведущую в «Снежинку», когда я вдруг сообразила, что на шлагбауме меня могут спросить, к кому я еду. В поселке жили иностранцы, и только семья Потемкиных, как владельцы, не вписывалась в это правило. Я как-то не подумала об этом вчера…

Но, к счастью, охранник не особенно интересовался моей личностью, как, впрочем, и личностью моего супруга. Осмотрев пропуск со всех сторон, он вернул его мне и нажал кнопку, поднимая шлагбаум. Мы довольно долго плутали по территории в поисках нужного дома, пока наконец не уперлись прямо в его ворота. Я решила, что будет лучше, если мы уберем машину с улицы, чтобы незнакомые номера не привлекли чьего-то внимания. Выйдя, я нашла кнопку ворот, открыла их и помахала Светику, чтобы заезжал.

Дом выглядел пустым, на засыпанных снегом дорожках — никаких следов, и это здорово осложняло дело. К счастью, все дорожки были окаймлены довольно высоким бордюром, и по нему я и добралась до крыльца. Светик тоже проделал эту акробатическую процедуру, выразив, однако, неудовольствие:

— Почему нельзя пройти по дорожке? Вечно ты усложняешь…

— Мы не должны оставлять следов. Поэтому очень тебя прошу: не снимай перчаток и по возможности ничего внутри не трогай.

— И после этого ты говоришь, что нет криминала? А где хозяева?

— Погоди, Светик, не мешай… — процедила я, возясь с замком. — Я должна отключить сигнализацию, иначе у нас будут крупные неприятности.

Двухэтажный дом внутри оказался просто громадным. В поисках комнаты Анастасии я обошла его полностью, обнаружив пять спален с пятью же ванными, просторную гостиную, большой кабинет и кухню размером с площадку для тенниса. Спальня хозяйки оказалась на втором этаже — большое помещение, оформленное в коричневых тонах, с широкой кроватью и пристроенной гардеробной. Я присела у прикроватной тумбы и принялась вынимать из ящика бумаги.

— Варя, что ты делаешь? — удивленно спросил вошедший через какое-то время Светик.

— Погоди… я потом все объясню, сейчас просто помолчи, ладно?

Письмо никак не находилось, я уже начала отчаиваться и думать, что Анастасия могла просто выбросить его и забыть об этом. Но вдруг на самом дне ящика я нашла то, что искала. Сунув конверт в карман, я сложила все обратно, закрыла ящик и поднялась:

— Все, дорогой, мы можем идти.

— Объяснись наконец! Мы, как два вора, вламываемся в чужой дом, ты обыскиваешь спальню… Варя, что происходит?

— Ну, во-первых, мы не вламывались, а вполне цивилизованно вошли через дверь, имея ключ. Во-вторых, я взяла только то, что мне разрешила взять хозяйка. Так что никакого криминала. А теперь мы тихо уходим отсюда. Если хочешь, можем погулять по поселку.

Снова включив сигнализацию, мы вышли на улицу. Светик предложил гулять пешком, а машину забрать после, и я согласилась. Мы пошли по улице, разглядывая дома. Они были разными, но все большие по площади, хотя таких, как дом Потемкиной, я больше не увидела. Очевидно, он был эксклюзивным, раз принадлежал владельцу поселка. Навстречу то и дело попадались то ребятишки с санками или коньками, то целые семьи. Слышалась иностранная речь — я лично уловила французскую и немецкую. Этот поселок задумывался как жилье для иностранных специалистов, работающих в Москве, и все тут создавалось для их удобства. Мы увидели школу и детский сад, большую клинику, магазин и даже салон красоты, который сегодня работал. Кроме того, в поселке оказалось и собственное озеро, на другом берегу которого находилась, как я поняла, «Снежинка-2» — поселок, в котором располагались сервисные структуры.

— Красиво здесь, — оглядывая лодочные гаражи, произнес Светик.

— Да… только как-то… не по-русски, что ли. Вроде не Европа еще, но уже и не Россия. И жить тут я бы точно не хотела.

— Успокойся, нам с тобой это и не грозит, — усмехнулся муж. — Тот дом, в котором мы были, стоит таких денег, что мы даже во сне не увидим.

— Ну почему же? Я, если ты не знал, владею неким количеством акций фирмы, которой принадлежит этот поселок. Если продать, то вполне хватит на дом. Не на такой, как тот, но вот на такой — вполне. — Я кивнула на двухэтажный дом из красного кирпича, мимо которого мы проходили. Он был меньше потемкинского, но тоже весьма внушительный. Особенно мне приглянулся летний дворик, который при желании можно было использовать и как лужайку, и как место для приема гостей летом.

Муж удивленно перевел взгляд с меня на дом, потом обратно, покачал головой и сказал:

— Поедем отсюда. Среди этой роскоши мне становится не по себе.

— И это говорит дирижер с мировым именем! — притворно вздохнула я. — Какие, право, милый, у тебя совковые комплексы… Тебе рукоплещут в Австрии и Англии, а ты чувствуешь себя ущербным в поселке для иностранцев, работающих в твоей родной стране.

Но предложение Светика уехать отсюда мне понравилось. Почему-то у меня во время прогулки сложилось четкое впечатление, что за нами наблюдают. И вроде как нет никого, а ощущение есть. Поэтому хотелось как можно скорее отсюда убраться.

Мы забрали машину, закрыли ворота дома Потемкиных и поехали вниз по улице к шлагбауму. Через двадцать минут машина уже катила в сторону Митино.

– Слушай сюда. Сейчас Щука вместе с мужем прогуливалась по «Снежинке».

— Этого не может быть. Как бы она туда смогла попасть?

— Я тебе говорю — может. Фотоотчет будет позже. А знаешь, где они оставили свой «мерин»? Во дворе Потемкина.

— Так вроде домработница на праздники к себе уехала.

— Уехала. Дом пустой, я точно знаю. Но машину Жигульской я тоже ни с чьей не перепутаю. И выехала она только что из потемкинского двора. Ты точно нигде не прокололся?

— Но-но, не забывайся! Ты с кем разговариваешь?

— Извини. Я тебе позвонил, чтобы информацию передать. И сказать, что, скорее всего, адвокат знает, где Потемкина, и видится с ней, потому и пропуск у нее был. А уж что с этим делать теперь, не моя забота. Фотографии будут завтра, сегодня не успею уже.

— А ты постарайся сегодня, мне они нужны. Сделаешь — звони.

В машине я вынула из кармана конверт и внимательно его изучила. Штемпеля не было, и это означало, что письмо не пришло по почте — его принесли и положили в ящик. И сделать это мог только тот, у кого есть доступ в поселок. В конверте обнаружился сложенный гармошкой лист бумаги с отпечатанным текстом. Прочитав его несколько раз, я не нашла ничего подозрительного: стандартный текст с предложением о выкупе доли акций. Не было никаких инициалов или фамилии — только размашистая подпись, показавшаяся мне смутно знакомой, но точно не дядиной. И — название фирмы. «Калимера». Но кто подписал письмо? Директор? Юрист? Кто?

Письмо не внесло ясности, только добавило вопросов. Понятно одно: те, кто занимается этим делом, люди осторожные и следов не оставляют. Фирма кипрская, банк тоже. Никаких фамилий. Даже зацепиться не за что. Ничего интересного эта поездка мне не дала.

Спрятав конверт в карман, я огорченно вздохнула.

— Ты не хочешь к бабушке заехать? — вдруг спросил Светик.

— Нет, не хочу. Я пока не готова смотреть на нее.

— Варя, нельзя так! Она — практически единственный родной тебе человек.

— Что не помешало ей… — начала я, но потом передумала: какой смысл повторять все то, что я уже сказала вчера? Ничего не изменится. — Светик, я просто не хочу. Может, когда-нибудь позже.

— Жаль, — вздохнул он, — а я надеялся взять у нее тот клавир…

— Ну так заезжай и возьми, — пожала я плечами, — а я посижу в машине.

— Я мигом, — пообещал Светик, поворачивая в сторону Патриарших.

Подождав, пока он скроется в подъезде, я вынула сигарету, открыла окно и закурила. И вдруг мне показалось, что из соседнего с бабушкиным подъезда вышел Кирилл. Но, пока я шарила в бардачке в поисках очков, в которых водила машину, человек, похожий на Мельникова, скрылся за углом дома. Очки я, разумеется, не нашла — они остались в «Смарте», а без них нет смысла даже пытаться разглядеть что-то на таком расстоянии. Моя близорукость часто становилась преградой в разного рода мелочах.

— Нет, это не может быть Мельников, — пробормотала я. — Что ему делать на Патриках?

И тут же я вспомнила, что где-то здесь жил его бывший одногруппник Семен Смальцов, с которым Кирилл в юности дружил. Напрягая память, я старалась вспомнить, не в бабушкином ли доме это было, но никак не могла. И тогда решила просто позвонить Аннушке — та в свое время крутила с Сеней роман и дома у него бывала неоднократно.

Аннушка ответила вялым голосом, и я насторожилась:

— Ты в порядке?

— В полном… голова болит ужасно. Представляешь, мой кот вернулся вчера!

В последнее время своих мужчин Аннушка именовала строго «котами», и я не всегда сразу понимала, о ком речь: об очередном ухажере или о реальном коте Батоне, которого Аннушка обожала.

— А он уходил? — осторожно поинтересовалась я, чем мгновенно навлекла на себя гнев Вяземской:

— Ты вообще меня слушаешь?! Он меня перед Новым годом бросил, а вчера приперся! С женой в загранке поругался, прыгнул в самолет — и ко мне.

— И ты впустила?

— А как ты думаешь? И не смей меня осуждать!

— И в мыслях не было, — заверила я. — Слушай, Ань, а ты случайно не помнишь, Сеня Смальцов не на Патриках жил?

— Смальцов? — удивилась она. — Ты чего, Варька? Он сосед твоей бабули. А с чего интерес? Он, по-моему, совсем на дно опустился, пьет и не работает нигде. Я его как-то на улице встретила — жуть…

— Понятно… значит, я ошиблась, — пробормотала я и быстро попрощалась, чтобы Аннушка не продолжила задавать вопросы.

Нет, тогда это точно не мог быть Мельников: с чего бы ему общаться с опустившимся Сенькой? Удивительно, что тот квартиру не прогулял до сих пор! Или просто мать жива?

Из подъезда показался Светик с пакетом под мышкой. Лицо довольное, как у кота… сегодня меня ждет вечер фортепианной музыки. Ничего, это даже приятно — мне нравилось, когда муж садился за рояль.

— Еле ушел, — сообщил Светик, садясь в машину. — У нее там такой пирог с луком и яйцами — я чуть в обморок не упал от запаха.

— Ну так остался бы.

— Не говори глупости, как я остался бы? Поедем домой.

Дома, пока Светик готовил ужин, я заперлась в ванной и позвонила Тузу, сообщив, что взяла у Потемкиной доверенность.

— Но, наверное, это нужно делать после праздников?

— Нет. Это нужно делать скорее, пока с трупом ничего не случилось, — возразил он. — Поедем завтра.

Пришлось согласиться.

Утром меня снова ждала та же «девятка» и те же сопровождающие, разве что повязки на глаза не было.

— Анатолий Иванович велел вас к нему на квартиру привезти, оттуда уже поедем на место, — пояснил «скрипач».

Туз жил на Якиманке, езды было минут пять, так что довольно скоро я оказалась перед дверью его квартиры. Хозяин, уже одетый к выходу, встретил меня хмуро, и я отнесла это на счет того, что опять обратилась с просьбой. Но, как оказалось, у Туза имелись свои причины для недовольства. Его водитель умудрился с утра попасть в глупейшую аварию и довольно прилично разбить «Рейндж Ровер».

— Вот же урод, — посетовал Туз в лифте, рассказав мне перед этим о случившемся. — Как можно на пустой дороге с бабой не разъехаться, я не понимаю? Ну ладно, она — права муж купил, а ездить не купил, но водила-то мой двадцать лет за баранкой! Машину жалко…

Я про себя ехидно подумала, что старый «Рейндж Ровер» для Туза скорее объект привязанности, чем машина, — у него имелся еще и «Гелендваген», если уж говорить о джипе. Вдруг в кармане пальто у Туза зазвонил мобильный, и, ответив, Анатолий Иванович помрачнел:

— Везите на полигон, я дела закончу и подъеду. Да не усердствуйте сильно.

Сунув трубку в карман, он покосился на меня:

— Ничего странного вчера не заметила?

— Нет вроде. А что?

— Да так… если не возражаешь, потом прогуляемся в одно неприятное место? Я тебе человечка покажу, может, о чем-то догадаешься.

Я пожала плечами: можно подумать, если я скажу «нет», то никуда не придется ехать.

В клинике, где лечился Потемкин-младший, нас не ждали. Сперва не хотели впускать, потом не давали телефон главного врача. Мадам недовольным тоном сообщила, что она отдыхает, потому приедет ее заместитель и отдаст нам труп. В ожидании заместителя прошло еще два часа. Когда же наконец мы, предъявив доверенность Анастасии, попали в морг, нас ждал неприятный сюрприз. Вместо ожидаемого тела мы получили небольшую урну с прахом. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног: тело кремировали без ведома и разрешения родственников, а это значило только одно — мои подозрения оправданны и Александр умер не своей смертью. Туз, лицо которого пошло красными пятнами, заговорил низким, сиплым голосом, от которого у меня по спине побежали мурашки:

— Это какая же сволочь тело сожгла?! Кто разрешил? Где документы? — Говоря это, он наступал на невысокого юркого мужичка, представившегося Игорем Васильевичем, и тот отступил к стене, пока не вжался в нее. — Ты, гнида, ответишь за это…

— Но позвольте… я ни при чем… это Яна Михайловна… она с адвокатом семьи разговаривала…

— С каким, на хрен, адвокатом? — сипел Туз. — Вот адвокат Потемкиной! — ткнул он пальцем в мою сторону. — И только она могла отдать распоряжение! А она этого не делала!

— Нет-нет… я хорошо знаю адвоката… он — мужчина… видный мужчина, молодой еще… — лепетал насмерть перепуганный заместитель главного врача. — Он приезжал сюда несколько раз… и перед праздниками был тоже…

«Анвальт, — подумала я, закрывая глаза. — Это мог быть только он. Но кто — он? Кто именно? Молодой мужчина… был перед праздником… Кто бы мог подумать, что все так обернется… эта урна с прахом — бесполезная вещь. Если и был криминал, мы уже не узнаем…»

— Все, Варвара, отваливаем отсюда, — все тем же сиплым голосом велел Туз, вырвав меня из размышлений. — А ты, гнида, скажи своей начальнице, что с ней отдельное толковище будет, — обернувшись к совершенно белому заму, пообещал он.

Я вышла вслед за Тузом на улицу, все еще прижимая к груди урну с прахом Потемкина-младшего.

— Ну, и что мне теперь делать с этим добром? — мрачно поинтересовалась я, когда мы свернули на дорожку, ведущую к выходу с территории.

— Зарой под кустом, — буркнул Туз, — или в реку выкинь. Хотя… не по-христиански это…

Он остановился и закашлялся, кашлял долго, до тех пор пока не покраснел как рак.

— Уф… давно не практиковался, подзабыл уже… — выговорил он совершенно нормальным голосом и вытер навернувшиеся на глаза слезы. — Что, не ожидала от меня?

Я пожала плечами:

— Ну, я предполагала, конечно, что вы не забыли прежних навыков. Даже не скажу, что меня сильнее удивило… Скорее вот эта торба с пеплом. — Я с отвращением взглянула на урну.

Туз вынул мобильный и немного отошел от меня. Я, стараясь не прислушиваться, опустила урну на землю и закурила. Но обрывки разговора все равно достигали моих ушей — я поняла, что Туз договаривается о возможности срочно подзахоронить прах Алика в могилу отца. Это хорошо…

Участвовать в процессе мне не пришлось — я отсиделась в машине с водителем, курила и думала. Мне никак не давал покоя этот неуловимый Анвальт, о котором все слышали, но никто не видел. Адвокат-невидимка… И почему-то странным образом дни, когда Мельников исчезал от меня в неизвестном направлении, совпадали с днями, когда неуловимый адвокат появился в клинике и когда в морге кремировали тело Алика. Не хочу сказать, что это совпадение меня обрадовало… И потом — эти странные звонки с сообщением о похищении Кирилла. Я ведь до сих пор не поняла, что это было, и Туз не обмолвился ни словом. Я вынула телефон и набрала номер Мельникова. Когда он снял трубку, я решительно спросила, даже не здороваясь:

— Скажи, где именно ты встречался с клиентом тридцать первого декабря?

— В Купчино, — моментально ответил Мельников, и это было совсем в другом конце… — Что за странный вопрос?

— Да так… извини, что побеспокоила. Кстати, а ты вчера на Патриках не был?

— Что я забыл на Патриках? — В голосе Кирилла мелькнуло раздражение.

— Помнится, там жил твой приятель Сеня.

— Я не видел приятеля Сеню лет сто. Он теперь высоко поднялся, вряд ли помнит, кто я. И вообще, Варя, что за допрос?

— Это не допрос, что ты! Ладно, извини, мне пора, — скороговоркой выпалила я и положила трубку.

В Купчино… Да, это другой конец, идеальное алиби. Правда, сказать можно что угодно, но слишком уж уверенно Кирилл это сказал. Не на ходу придумал. Значит, не врет. Но вот про Смальцова… или он не знает, что Сеня — опустившийся бомж, или кто-то из них врет: он или Аннушка.

— Все, едем! — В машину садился Туз. — Не волнуйся, все нормально. Похоронили рядом с отцом, все по-людски. Клиентке сама позвонишь? Или пацаны скажут?

— Это неважно. Пусть ваши…

— Значит, сейчас еще в одно место подскочим, переговорим по-быстрому с человеком, а потом тебя домой отвезем, — подытожил Туз и кивнул водителю.

Мы поехали по направлению к Домодедово, и это мне не очень понравилось. В этом районе располагалась мусорная свалка — довольно большой полигон. Перспектива бродить по кучам отходов меня совершенно не впечатляла. И особенно пугало то, что именно на таком полигоне легче всего спрятать труп… А в том, что труп будет, я почему-то не сомневалась.

На подъезде к полигону нас ждала синяя «Газель» с застегнутым наглухо брезентовым пологом, а возле нее курили трое здоровых мужиков.

— Ты как — сильно впечатлительная? — спросил Туз, оборачиваясь ко мне.

— Не знаю… вроде не особенно.

— Ну, тогда пойдем.

Он вышел из машины и помог мне. Мы приблизились к «Газели», и по молчаливому кивку головы Туза один из куривших отстегнул полог и запрыгнул в кузов. Через минуту он подтащил к борту сильно избитого человека в рваном спортивном костюме.

— Внимательно смотри, — приказал Туз, с брезгливостью глядя на человека. — Эту женщину ты снимал в «Снежинке»?

Человек с трудом поднял голову со слипшимися от крови волосами и едва разлепил распухшие веки. Картина дополнялась отвратительным запахом гниющих отходов и вороньим карканьем, и мне вдруг стало по-настоящему страшно.

— Да… — прохрипел человек.

— Ты знаешь, кто это?

— З-знаю… это… это Варька… Жигульская… — с трудом ответил избитый. — Адвокат она… Щука кличка…

— Ты откуда ее знаешь? — продолжал Туз.

— Я… учился…

— Внятнее говори, не слышу, — поморщился Туз, брезгливо скривившись от принесенной порывом ветра новой волны запаха.

— Учился… в МГУ…

Я напрягла зрение и даже подошла ближе к машине, преодолевая ужас и отвращение, но так и не смогла опознать, кто это.

— Понятно. Варвара, в машину, — велел Анатолий Иванович. — А вы приберите здесь — и по домам. — Это относилось уже к дюжим молодцам.

Я, пошатываясь, ушла в машину, а Туз еще задержался, разговаривая о чем-то с самым старшим из троих. Меня ужасно тошнило, но я старалась держаться из последних сил. Скорее бы убраться отсюда…

Наконец в машину вернулся Туз, и мы поехали прочь от этого отвратительного места.

— Значит, не признала?

— Нет. А кто это?

— А этот уродец пас тебя вчера в «Снежинке» и успел фотки слить кому-то, мы только негативы нашли — вот идиот, на пленочный аппарат снимал и сам проявлял дома.

И тут меня как молнией ударило: Смальцов увлекался фотографией и никогда не расставался с аппаратом, подаренным ему дедом. Даже когда пошли более совершенные модели, он не изменял старенькому ФЭДу. Не может быть…

— А неизвестно, как его зовут? — спросила я с дрожью в голосе.

— Почему ж неизвестно? Смальцов Семен Владимирович его зовут. Бывший адвокат — и человек бывший, — произнес Туз буднично.

Я не могла понять одного: ну этому-то я где дорогу перешла? Ладно, дядя. Но Сеня, которого я в последний раз видела на пятом курсе? Что он мог иметь против меня? Почему шпионил с фотоаппаратом и кому отдал снимки?

— А все просто. Он тебя в лицо знал, объяснять много не нужно было, — сказал Туз, и я в который раз прокляла свою привычку думать вслух. — Не исключено, что дядя твой его и подцепил. Но вот кому он снимки слил, вопрос. Так и не признался, гаденыш.

— Я думаю, что дядя не в одиночку работал. И остался кто-то, через кого он продолжает меня контролировать.

— Ты не бойся, Варюша, я по мере сил тебя огражу. Но и сама будь осторожнее!

— А какой у вас интерес? — вдруг спросила я, совершенно потеряв страх.

— У меня-то? — задумчиво повторил Туз, глядя в окно. — У меня он простой. Дядя твой — редкая гнида, подставил меня когда-то по-крупному. И этого я ему не прощу. А через тебя хочу все у него отжать, все, что он мне должен за девять лет, что я за него отсидел. Теперь ты знаешь.

— Вендетта, значит…

— А хоть и так! Да и к тебе я как к дочери… так что не опасайся, живи спокойно.

Легко сказать — живи спокойно… Пока я не узнаю, кто такой Анвальт, пока не разберусь с дядиными махинациями, я вряд ли смогу спокойно жить. И Мельников… и странная история с его якобы похищением… и вопросы, вопросы, вопросы. Но ничего, я разберусь!

За окнами машины мелькала вечерняя яркая Москва в огнях иллюминации, гуляли люди и шел мелкий, тихий снег. Праздники продолжались…

Продолжение следует…

Content

Марина Крамер
Я не ангел