Лора Бекитт

Знак фараона

От автора

Пожалуй, ни один древний народ не пользуется такой популярностью у авторов, пишущих историко-приключенческие романы, как египтяне.

Вероятно, это связано с романтическим интересом к старым временам или с обилием литературы, посвященной этому периоду. Между тем данные о внешних событиях достаточно скудны, а знание внутренних мотивов довольно смутно. Тем больше простора для полета фантазии и почвы для ошибок.

Одна из трудностей, подстерегающих тех, кто берется за создание произведений, посвященных Древнему Египту, заключается в невозможности облечь в плоть и кровь, реально изобразить людей, которые жили три тысячи лет назад. Работая над книгой «Знак фараона», я искренне старалась этого избежать.

В своих романах я не стремилась раскрыть секреты древнеегипетской цивилизации и показать величие ее правителей. Эта книга посвящена обычным людям, чья жизнь волей судьбы оказалась полна неожиданных поворотов и насыщена приключениями.

Считается, что древние египтяне владели тайной мудростью, неподвластной простым смертным, были способны постичь недоступное нам откровение. Возможно, это действительно так.

Несомненно одно: они верили, надеялись и любили так же, как и наши современники. Они были людьми со всеми присущими им достоинствами и недостатками, сильными и слабыми сторонами натуры, изъянами и величием души и сердца. Умели прощать и любить.

Знак фараона

Пролог

Будущее каждого из смертных начертано на небесах еще до его рождения, и никто не в силах повлиять на судьбу. Сего дня жизнь – россыпь драгоценных камней, а завтра – горсть пепла на ладони. Можно вымаливать у богов золотой слиток, а они посмеются и положат в протянутую руку придорожный камень.

Осунувшаяся, заплаканная молодая женщина лежала на соломе в глинобитном домишке на берегу Нила, куда она сбежала из роскошного особняка, расположенного в центре величественных Фив.

Услышав жалобный крик ребенка, донесшийся из большой тростниковой корзины, женщина встрепенулась, протянула тонкую руку и позвала:

– Мути!

Служанка приблизилась.

– Да, госпожа Уна.

– Пора, – с неожиданной суровостью произнесла та. – Возьми его и тайком вынеси из дома. Спустись к Нилу, положи мальчика в лодку и оттолкни ее от берега.

В комнате повисло тяжелое молчание.

– У меня нет другого выхода! – Голос Уны срывался. – Интеб вернется через несколько дней!

– Мне кажется, – робко промолвила Мути, – он сумеет вас понять.

– Кто знает, что он решит! Я не смею причинять ему боль. Я должна родить мужу его ребенка. А этого мальчика он никогда не увидит и не узнает о его существовании.

– Не оставить ли при ребенке какую-нибудь вещь? – прошептала служанка. – Ту, что поможет вам узнать вашего сына, если вы когда-нибудь встретитесь!

Уна отчаянно замотала головой.

– Нет, не хочу! Надеюсь, я сумею его забыть.

– Не думаю, госпожа, что вам удастся это сделать, – пробормотала Мути.

– Ступай, – Уна устало опустила веки, – я хочу заснуть. А когда я проснусь, начнется другая жизнь.

Часть первая

Глава I

– Все обратится в прах: люди, дома, города. Вместе с тем они останутся в веках, ибо память о них сохранят письмена, – так говорил отец, и Тия свято верила в его слова.

Девочке казалось, что он владеет тайной мудростью, недоступной другим людям, хотя на самом деле писец Анхор был одним из многих тысяч чиновников огромного государства, которым правил фараон Сети[1].

Первые десять лет своей жизни Тия провела в Фивах, священной столице Кемет[2]. На одиннадцатом году ее отца перевели на службу в один из дальних номов[3], название которого – Черный Бык – ничего не говорило ни Анхору, ни членам его семьи.

Тогда Тия не задавалась вопросом, почему им пришлось переехать, а потом ей не хотелось думать, будто новое назначение отца связано с какой-то провинностью.

Они уложили необходимые вещи, продали дом вместе с обстановкой и осторожно сели в хрупкую на первый взгляд, а на самом деле достаточно прочную папирусную лодку.

Женщины испуганно охали, притихшие дети сидели смирно, и только Тия все время крутилась и с любопытством смотрела по сторонам.

Поверхность воды была покрыта пышно разросшимися водорослями и переливалась всеми оттенками зеленого и голубого. По берегам Нила высился гигантский папирус, заросли которого напоминали таинственный лес.

Юная путешественница закрывала глаза и наслаждалась лаской солнечных лучей, которые, проникая сквозь веки, рассеивали внутреннюю тьму. Она думала о славной и богатой стране, потерянной для человека в те времена, когда боги еще ступали по земле, о стране, которую можно обрести на недосягаемом солнце.

Однажды девочка спросила у отца, способен ли кто-либо отыскать невидимую лестницу, которая ведет туда, где обитают предки людей.

– Когда-нибудь мы все ее найдем, – загадочно ответил тот.

Тия была старшим ребенком в семье, дочерью Небет, жены Анхора. Шестилетний Тимес также был сыном Небет, а двух других мальчиков, четырех и двух лет, родила Харуя – наложница отца.

Семья жила дружно; женщины уважали своего господина и ладили между собой. Младшая по положению и возрасту Харуя подчинялась Небет и старалась выполнять все ее приказания.

Они прибыли в столицу нома, город Эффе, в час, когда священная лодка великого Ра[4] успела проплыть по небу навстречу гряде западных гор и скрыться в таинственной ночной гавани. Ступив на берег, Тия не смогла разглядеть ничего, кроме кучки домов и нескольких деревьев. Позади тревожно шумела река. Прохладный ветер дул в спину и проникал под легкое платье.

Девочка чувствовала себя неуютно во тьме, ибо, как и всякая египтянка, любила тепло, свет и яркие краски, за исключением красной, которой обычно пишут имена недобрых людей[5].

Женщины подавленно молчали. Анхор старался сохранять невозмутимость, но Тия чувствовала, что отец нервничает: он не знал, что его ждет в незнакомом городе, среди чужих людей.

Кругом было пусто и тихо – их никто не встречал и не ждал.

– Мне сказали, что нам позволят поселиться в доме одного из писцов, который недавно покинул Эффе, – ободряюще произнес Анхор.

Тия не помнила, как им удалось отыскать особняк; к тому времени как они вошли в полные чужого запаха темные комнаты, она настолько измучилась и устала, что была готова заснуть где угодно, хоть на твердой и пыльной земле.

Младшие братья капризничали, мать и Харуя торопливо, вполголоса успокаивали их.

Тия добралась до жесткой кровати, легла не раздевшись и мгновенно провалилась в сон.

Она открыла глаза ранним утром, когда все еще спали. По полу скользили узкие, как лезвие кинжала, полоски солнечного света; поднимавшиеся вверх тонкие столбики пыли казались золотыми. Девочка осторожно встала и на цыпочках добралась до выхода, с любопытством разглядывая оставшуюся от прежних хозяев старую мебель, стоявшую в беспорядке, выцветшие циновки на окнах. В доме было пять просторных комнат, помещения для слуг, пекарня и кухня.

В саду, окруженном стеной из коричневого кирпича, росли смоковницы, гранаты, персики и фиги; маленькая беседка утопала в зелени. По обеим сторонам главной дорожки тянулся виноградник. Лозы, словно изумрудные змеи, вившиеся по поперечинам и шестам, образовывали тенистый свод; прямо над головой висели тяжелые гроздья темно-синих ягод.

Заметив приставную лестницу, Тия ловко вскарабкалась на стену и выглянула наружу.

Городок был маленький и бедный. Вдали виднелись рассеченные оросительными каналами поля и редкие кучки пальм. Стена известняков, возвышавшаяся на горизонте, заставляла теряться в догадках: что за ними скрывается, есть ли на свете другие земли и страны?

Тия долго сидела бы на стене, размышляя и мечтая, если бы не услышала голос Небет. Женщины суетились, занимаясь приготовлением завтрака и разбирая вещи. Тия вернулась в дом и принялась помогать матери и Харуе.

Прошло несколько дней. В доме появилась новая мебель. Ан-хор нанял слуг и приступил к выполнению своих обязанностей.

Мать и Харуя, поглощенные извечными женскими заботами, быстро привыкли к новой обстановке и не скучали по Фивам. Иное дело отец. Зачастую Анхор сидел с папирусом на коленях, но ничего не писал; его взор был устремлен в невидимую даль. Глядя на отца, Тия догадывалась, что мысленно он пребывает в том городе, где возвышаются грандиозные здания, горящие золотом обелиски, на флагштоках развеваются яркие флаги, а улицы наводнены торжественными процессиями. Лишенный всего этого, он поневоле ощущал себя выброшенным из жизни.

Девочка чувствовала, что в душе Анхора образовалась черная дыра, которая ширится и растет, и отец не знает, как и чем ее заделать. Он понимал, что навсегда простился с величественным городом, средоточием божественного могущества и неземной красоты, и не мог с этим смириться.

Тия тоже ощущала себя одинокой. В Фивах у нее не было недостатка в общении со сверстниками, тогда как здешние ребятишки не желали с ней играть.

Неподалеку от ее дома часто собиралась ватага детей, мальчиков и девочек от шести до двенадцати лет. Они играли в разные игры и очень весело проводили время. Забравшись на стену сада, Тия наблюдала за ними и мечтала разделить их забавы.

Стоило ей появиться на улице, как дети останавливались и начинали на нее глазеть, а если девочка пыталась приблизиться, убегали или продолжали свою игру, делая вид, будто не замечают незнакомку.

Сначала Тия не понимала, в чем дело, а потом начала догадываться. Ее отец являлся в дома родителей некоторых из этих ребят в сопровождении вооруженных палками воинов и без всякой жалости взимал с них налог. Не помогали ни слезы, ни мольбы. Каким бы скудным ни оказывался урожай, было бесполезно говорить, что зерна нет. С несчастных срывали одежду, избивали, бросали в пыль, оскорбляли и унижали.

Тия не знала, обижаться ей, огорчаться или негодовать. Она решила поговорить об этом с матерью и получила резкий ответ:

– Твой отец занимает высокую должность, потому ты не должна знаться с крестьянами. Это низкие люди.

– С кем мне дружить? – удрученно произнесла девочка.

– С братьями, – сказала мать.

– Они мальчишки, а мне нужна подруга, – возразила Тия и, осмелев, добавила: – Этот город кажется мне чужим. Засыпая, я с тревогой думаю о том, что будет завтра. В Фивах такого не было.

– Твое будущее не таит в себе ничего загадочного. Веди себя хорошо, помогай мне по дому, слушайся отца и будешь счастлива, – ответила Небет.

«А ты счастлива?» – хотела спросить Тия, но передумала. Едва ли мать станет обсуждать то, что выходит за рамки повседневности. Спокойствие и рассудительность были главным достоинством Небет. Она всегда старалась держать себя в руках и твердо стояла на земле.

Через несколько дней Небет отвела дочь в дом богатого торговца, который жил на берегу Нила и имел дочь такого же возраста, как и Тия. У Эте было много красивых, ярко раскрашенных кукол, но она показалась Тие чересчур замкнутой и тихой. Отец держал Эте в строгости и не позволял ей выходить за ворота, и потому девочки играли в саду – чинно и со всей серьезностью.

Тия мечтала о живом, непосредственном общении, ей хотелось побегать и пошуметь, и вскоре девочка вновь предприняла попытку сблизиться с детьми, которые ее избегали.

Тия ловко спрыгнула со стены и незаметно подошла к ребятам. Застигнутые врасплох дети бросили игру и с молчаливой, но выразительной враждебностью стали разглядывать расшитое цветными бусинами льняное платье незнакомки, ее мягкие зеленые сандалии и золотые браслеты на запястьях и щиколотках.

– Что тебе нужно? – наконец спросил старший по возрасту мальчик с красивым нагловатым лицом и недобрым взглядом прищуренных от яркого света глаз.

– Я хочу играть вместе с вами, – сказала Тия.

От волнения у девочки пересохло в горле и ее голос прозвучал неуверенно и тихо.

– Ты не можешь играть вместе с нами, потому что ты не такая, как мы, – заявил мальчик и грубо добавил: – Иди туда, откуда пришла!

Дети дружно засмеялись, и в больших сине-зеленых, как воды Нила, глазах Тии блеснула боль поражения.

– Почему ты думаешь, будто я не такая? – спросила она, чувствуя, что теряет мужество. Девочка с трудом удерживалась от того, чтобы не расплакаться и не убежать.

– Потому что ты не способна сделать то, что можем делать мы, – веско произнес мальчик.

– О чем ты?

Он усмехнулся, переступил с ноги на ногу, оглянулся на толпу детей и произнес:

– Мы каждый день плаваем в Ниле, в заводи, что слева от пристани. Если ты не побоишься войти в воду и принесешь нам цветок лотоса, мы примем тебя в игру.

Тия заметила, как один из мальчиков тревожно нахмурился и собирался что-то сказать, но старший метнул в его сторону предупредительный взгляд.

– Хорошо, – согласилась девочка, понимая, что в противном случае ее уход будет сопровождаться насмешливым хохотом и свистом.

Тия оглянулась на особняк с рядами аккуратно побеленных построек и любовно ухоженным садом. Казалось, дом мирно дремлет под лучами горячего солнца. Если мать ее хватится, будет беда!

Девочка повернулась и быстрым шагом направилась к берегу. Дети молча смотрели ей вслед.

Небо было пронзительно-синим, без единого облачка; земля была окутана тончайшим золотистым покрывалом солнечного света.

По пути попадались люди; Тия опускала голову и не смотрела на них. Лишь очутившись на берегу, она остановилась и перевела дыхание. Потом неторопливо спустилась вниз, к окруженной деревьями заводи. Яркие солнечные блики слепили глаза, а глубокая темная вода, казалось, скрывала недобрую тайну. Такую же загадку таил в себе взгляд мальчика, который послал Тию к заводи. Девочка чувствовала подвох, но не могла понять, в чем он заключается.

Возможно, дети подглядывают за ней? Тия обернулась. Вокруг не было ни души. Приближался полдень – все живое спешило спрятаться в спасительной тени. Тишина нарушалась лишь шепотом листвы да журчанием речных струй.

Над водой нависли ветви старых деревьев; казалось, диковинные чудовища простирают к реке свои корявые руки. Тия сняла сандалии и ступила в воду. Дно было неприятно зыбким, осклизлым, а вода выглядела мутной, нечистой.

Вот они, водяные цветы, совсем близко от берега. Что стоит скинуть платье и немного проплыть, а потом вернуться обратно? Живя в Фивах, Тия часто купалась в Ниле вместе с матерью, Харуей и служанками. То были чинные, неспешные погружения в воду в огороженной и тщательно вычищенной купальне, где вода не таила в себе никакой опасности.

Боязливо оглянувшись, девочка сняла платье и медленно вошла в реку, чувствуя, как вода приятно холодит разгоряченное тело. Неожиданно осмелев, Тия бросилась вперед и поплыла, с силой разводя руками. Внезапно ее охватил восторг от прикосновения к дикой природе, ощущение полной свободы, какой она ранее не испытывала.

Тем временем под темным шатром деревьев шевельнулась какая-то тень и послышался еле слышный всплеск. Тия оглянулась, но, не заметив ничего подозрительного, продолжила плыть. Она ни о чем не догадалась, даже когда вода медленно вспучилась и со дна поднялось что-то большое и длинное. Девочке почудилось, что это всего лишь гнилое бревно.

Тия с трудом оборвала гибкий стебель и повернула обратно. Лотос в ее руках, и теперь она докажет детям, что она «такая, как они», и…

На нее смотрели нечеловеческие, немигающие желтые глаза с узкими прорезями зрачков. Они возвышались над водой, позади бугрился гребень, а впереди угадывались очертания длинной зеленоватой морды.

Девочка замерла. Огромный крокодил, воплощение бога Себека![6] Должно быть, он издавна обитал в заводи, и дети знали об этом!

У Тии был выбор: либо плыть дальше и утонуть, либо приблизиться к берегу и быть съеденной крокодилом. Девочку парализовал страх. Заводь, совсем недавно приветливая и мирная, оказалась беспощадной хищной ловушкой богов или судьбы.

Животное не шевелилось; оно знало, что добыча никуда не уйдет. Его взгляд был равнодушным, холодным, пустым, в нем не угадывалось ни предвкушения, ни злобы.

Тия боялась утонуть, но еще сильнее ее пугала смерть в пасти крокодила. В этом случае ее тело никогда не отыщут и ее душа вовек не найдет покоя! Девочка вспомнила бесчисленные некрополи в окрестностях Фив, внушающие почтительный страх. Ее участь будет много ужаснее участи мумии с повязанным челом, заткнутыми ноздрями и лишенными блеска глазами!

Тия быстро поплыла на глубину, а крокодил бесшумно и плавно двинулся следом. Бездушной твари ничего не стоило догнать ее и перекусить пополам. Тию объял леденящий ужас; девочке казалось, будто ее накрыло удушливой темной волной – она не могла ни дышать, ни кричать.

Тия думала, что это конец, как вдруг услышала громкий всплеск. В воду обрушилось что-то тяжелое и угодило прямо в морду крокодила. Животное не успело опомниться, как второй камень ударил его между глаз. Чудовище в панике забило хвостом, затем бросилось на дно, в укрытие.

Девочка посмотрела на берег. Там стоял мальчик примерно ее возраста и держал наготове еще один булыжник. Когда крокодил скрылся, мальчик махнул Тие рукой, но она вдруг почувствовала, что силы ее иссякли. Сначала вода плескалась у подбородка, потом достигла губ и ноздрей. Тия барахталась, не желая сдаваться, но тело стало тяжелым как камень.

Видя, что незнакомка тонет, юный спаситель без колебаний бросился в воду.

Девочка обмерла. Сейчас крокодил появится снова и под угрозой окажутся сразу две жизни! Мальчик быстро подплыл к Тие, вытолкнул ее на поверхность, схватил за волосы и с усилием потащил за собой. К счастью, девочка тут же пришла в себя и смогла плыть.

Чудовищная рептилия вновь показалась из воды, однако дети уже вылезли на берег. Видя, что добыча уходит, крокодил устремился на сушу, и они едва успели отползти на безопасное расстояние.

Совершенно обессиленные, дети рухнули под деревьями. Тия судорожно хватала ртом воздух. Спаситель перевернул девочку на спину и приподнял ее голову. Ошеломленная происшедшим, Тия не замечала, что на ней нет одежды; впрочем, мальчик не смотрел на ее тело, он заглядывал ей в глаза, в которых отражалось высокое небо и еще не растаял страх перед жестокой безвременной смертью.

Светло-карие, почти янтарные, большие и серьезные глаза делали загорелое лицо мальчика необычайно выразительным. Тело юного спасителя было худощавым и гибким, руки и ноги – по-мальчишески тонкими, однако при этом он не казался слабым. Под смуглой кожей угадывались крепкие мышцы. Было видно, что мальчик с детства привык к тяжелой работе.

Он встал, вернулся с платьем и молча протянул его девочке. Тия рывками натянула одежду на мокрое тело и услышала голос своего спасителя:

– Кто ты такая? Как здесь оказалась?

Девочка заметила, что он смотрит на цветок, который был зажат в сведенных судорогой пальцах.

– Я… должна была сорвать… лотос, – запинаясь, произнесла Тия.

– Где ты живешь?

– Здесь, в Эффе.

– Разве ты не знаешь про крокодила? Старый хищник много лет обитает в этом месте. Это известно даже мне, а я нечасто появляюсь в городе.

– Мы не так давно сюда переехали, – прошептала Тия и спросила: – Ты испугался?

Мальчик усмехнулся.

– Немного. Мне случалось отпугивать крокодилов. Они часто подстерегают скот в какой-нибудь заводи, когда животные пасутся на берегу. Если крокодил утащит козленка, мне несдобровать!

– Откуда ты? – поинтересовалась девочка.

Он махнул рукой по течению реки.

– Мы живем на болотах. Привезли папирусные веревки и циновки на продажу. Еще нам нужно заплатить налог. Отец и братья отправились сдавать отчет о нашем имуществе здешнему писцу, а меня отпустили погулять, но я не знал, куда идти. – Мальчик пожал плечами. – Денег у меня нет, местные нас не любят. Я решил посидеть на берегу, спустился к заводи и увидел крокодила и… тебя.

Девочка пригляделась к новому знакомому. Его ноги не знали обуви. Набедренная повязка – единственная одежда – ослепительно белела на фоне смуглой кожи. Было понятно, что юный спаситель очень беден, но держался он с достоинством, без подобострастия и робости.

– Почему жители Эффе вас не любят?

Мальчик замялся.

– Они считают нас низкими, темными людьми, с которыми стыдно знаться, – произнес он после паузы.

Тия вспомнила слова своей матери и спросила:

– Ниже крестьян?

– Не знаю, – с сомнением в голосе сказал он и полюбопытствовал: – Зачем ты сорвала лотос?

Тие не хотелось лгать человеку, который ради нее рисковал своей жизнью.

– Они нарочно отправили тебя к заводи, – уверенно заявил мальчик, когда она завершила свой рассказ, и добавил: – Однажды здешние ребята подкараулили меня и заставили драться с ними. Их было много, а я – один. Если бы не появились мои старшие братья, мальчишки, наверное, забили бы меня до смерти.

Тия подумала о том, что, если рассказать отцу правду, возможно, он наградит ее спасителя. Вместе с тем ей не хотелось, чтобы дома узнали о сегодняшнем происшествии.

Почувствовав, что к ней возвращаются силы, девочка встала.

– Мне пора идти.

Мальчик кивнул.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Тия. А тебя?

– Тамит. Ты еще придешь сюда? – спросил мальчик. Он выразительно посмотрел на девочку и неожиданно признался: – У меня мало свободного времени, но когда оно бывает, я играю в игры, в которых становлюсь тем, кем хочу. Воином, жрецом, даже… фараоном. Если хочешь, мы можем играть вместе. Когда отец снова поедет в Эффе, я попрошу, чтобы он взял меня с собой.

Тия затаила дыхание. Тамит говорил об играх, о которых она мечтала. Девочка обладала пылким воображением, и ей безудержно хотелось проникнуть в нечто недосягаемое, заоблачное, примерить на себя, будто яркие одежды, те великие роли, которые ей не доведется сыграть в реальной жизни.

– Ты учился в школе? – с надеждой спросила она.

Мальчик помотал головой.

– Умеешь читать и писать?

– Нет. Никто из нас не знает грамоты, однако среди наших людей есть свои мудрецы. Молодые плетут циновки и веревки, а старики рассказывают легенды и сказки. Мы близки к тому, что растет из земли, рождается в воде и небе.

Тия с трудом представляла обитателей болот, которые любуются звездами, но промолчала. Ей показалась странной разница между происхождением мальчика и тем, что он говорил. Ее отец презирал тех, кто не владел магией слова, начертанного на папирусе. Он считал, что человек, не умеющий читать и писать, подобен слепцу. Теперь Тия невольно задумалась о том, что, возможно, на свете существует другая мудрость, иной способ познать и увидеть мир.

– Я постараюсь прийти, – пообещала она. – Главное, что бы никто не узнал о том, что случилось сегодня.

Мальчик серьезно, по-мужски кивнул.

– Я никому не скажу.

Девочка вернулась обратно. Дети, пославшие ее на верную гибель, как ни в чем не бывало играли на улице. Увидев Тию, они замерли и смотрели на нее так, будто она явилась с того света.

Девочка подошла к старшему мальчику и бросила к его ногам мертвый лотос. Лепестки чудесного цветка сморщились и поникли, а стебель напоминал червяка.

– Я не буду с вами дружить, – звонко произнесла Тия, – потому что я и правда не такая, как вы!

Сопровождаемая гробовым молчанием, девочка проследовала к воротам своего дома.

Тия успела переодеться, и Небет, выбранив дочь за долгое отсутствие, не заметила, что та явилась домой в испачканном и измятом платье.

Как бы невзначай девочка спросила мать:

– Что за люди живут на болотах?

Небет нахмурилась.

– Они ютятся в тростниковых хижинах, плетут папирусные веревки, ловят рыбу. Они черны, как ил, не стригут волосы, и от них ужасно пахнет. Эти люди – настоящие дикари.

Тия удивилась. Тамит не выглядел дикарем. Но она не видела его отца и братьев. Возможно, Небет права и ей не стоит знаться с жителем болот?

Через несколько дней, словно повинуясь неведомому зову, Тия вновь пришла на берег. Крокодил не показывался. Природа выглядела удивительно безмятежной; складывалось впечатление, что на свете не существует ни опасности, ни разочарований, ни смерти.

Девочка присела на камень и загрустила, потому что понимала: сегодня Тамит не придет. Тия замечала, как она, подрастая, постепенно отдаляется от родителей. Девочка втайне осуждала мать, которая столь быстро привыкла к образу жизни захолустного городка, и не вполне понимала отца, который, напротив, думал только о Фивах, скорбел об утраченных возможностях, не замечая ничего вокруг. Он ревниво и упорно обучал Тимеса грамоте, неустанно повторяя, что сын должен вернуть то, что по воле судьбы потерял он, Анхор, и почти не вспоминал о Тие. Вероятно, отец полагал, что она всем довольна, так же как Небет и Харуя. Просторный дом, ухоженный сад, пекарня и кухня, покладистые слуги – чего еще может желать женщина?

Глава II

Прошло много времени, прежде чем Тия полюбила Эффе. Полюбила вставать на рассвете, когда тело полно сонного тепла, выходить в сад, забираться на стену и вдыхать прохладный воздух. Девочка всякий раз с трепетом дожидалась момента, когда солнце выглянет из-за горизонта и окрасит далекие горы в нежно-розовый, а затем – в бледно-золотой цвет. В этот час городок оживал, люди брались за дела, ночные сны и печали минувшего вечера растворялись в дневной суете.

Когда наступал горячий, сухой и душный полдень, горы делались пепельно-серыми, почти терялись в знойной мгле, от облаченного в камень города веяло жаром, все вокруг замирало, и даже пальмы опускали свои изумрудные опахала.

В Фивах поутру тоже было восхитительно: бесчисленные кровли домов, величественные храмы, густые сады – все тонуло в золотой дымке. Небо окрашивалось в цвета речной воды, а редкие облака напоминали перламутровые раковины. Человека, живущего в этом городе, никогда не покидало ощущение торжественности, праздничности, ожидания и близости чуда.

Зато здесь, в Эффе, она училась понимать и ценить простые, данные от начала мира вещи. К тому же с некоторых пор на свете существовало нечто такое, что сполна заменяло Тие жизнь в Фивах. И вообще, реальную жизнь. Это были игры с Тамитом.

Дети все-таки встретились – на том же месте, на берегу заводи, в которой обитал гигантский крокодил. Встреча была случайной, хотя все это время оба желали увидеть друг друга. Поначалу они не знали, о чем разговаривать, но постепенно не только нашли общий язык, но и научились предаваться увлекательнейшим занятиям.

Сюжет истории обычно придумывал мальчик. Тия исполняла все женские, а Тамит – все мужские роли. У него была удивительная, ничем не скованная, свободная, как полет птицы, фантазия. Тия помогала мальчику отыскать невидимые дороги в мир, о котором он не имел понятия. Замирая от удивления, Тамит слушал ее рассказы о Фивах, о торжественном движении колесницы фараона, окруженной отрядом хорошо вооруженных солдат, о процессии придворных и жрецов, об ослепительно-белых одеждах богатых горожан, пожелавших увидеть живого бога. О безупречно правильных конусах гробниц, которые врезались в небо, вызывая у человека изумление и восторг.

Тие не хватало слов, чтобы передать красоту и грандиозность столицы, ее каналов, садов, дворцов и поведать о том, как цвет пирамид удивительным образом меняется в зависимости от времени суток. Однако Тамит мгновенно схватывал суть вещей, и спустя несколько минут перед Тией разворачивалась история заговора военачальника против фараона. Заговор был раскрыт, военачальник бежал, а его сына захватили в плен и собирались похоронить живьем. Юношу спасала влюбленная в него царская дочь. Он хотел отомстить ее отцу, а она умоляла его не делать этого…

Дети носились по берегу как безумные, лазили по деревьям, укрывались меж камней от невидимого противника. Тамит с легкостью исполнял роль и фараона, и военачальника, и его сына, и предателя-раба.

Тия, в свою очередь, изображала царскую дочь, ее верную служанку, жен военачальника и фараона и жила жизнью своих героев. Она и в самом деле испытывала нехватку воздуха и головокружение от давящего предчувствия несчастья, ощущала бессильный гнев, ужас и панику, а после – величайшее облегчение и сводящую с ума радость.

Перед внутренним взором девочки одна за другой проходили многообразные, яркие, воистину волшебные картины. Тия видела рядом с собой не бедного мальчика, а тех, в чьи роли он так искусно вживался, в чьи образы, казалось, проникал душой и плотью.

Когда Тия, взволнованная игрой, возвращалась домой, с ее лица долго не сходил румянец, а глаза ярко блестели. Девочка денно и нощно мечтала о следующей встрече и упоительных играх и очень скучала то ли по Тамиту, то ли по тому удивительному миру, который они создавали вдвоем. Занималась ли Тия какими-либо делами, общалась ли с матерью, часть ее существа пребывала там, в невидимой стране увлекательных историй.

Дома девочка говорила, что идет в гости к Эте, и предусмотрительно брала с собой чистую одежду. Ни матери, ни отцу не приходило в голову проверить, правду ли говорит Тия, – они не могли представить, что их благовоспитанная дочь проводит время в обществе полудикого мальчишки.

Тие казалось, что она изучила все переплетения ветвей, выпуклые наросты на стволах деревьев, чуть различимые тропинки и едва заметную примятость травы, росшей на берегу, что она видит каждую паутинку, пролетающую над ее головой, помнит каждый листок, на который случайно упал ее взгляд.

Мальчик ни разу не спросил подружку о том, кто ее родители, и девочка тоже толком не знала о семье, в которой жил Тамит.

Каково же было ее изумление, когда она однажды увидела его отца!

Тия решила проводить друга до пристани. Был базарный день, торговля развернулась прямо на берегу. Продавцы рыбы сидели на корточках перед камышовыми корзинами и громко расхваливали свой товар, другие торговали луком, хлебом и пивом, третьи предлагали покупателям благовония, украшения и обувь. Вокруг пристани сгрудилось множество лодок.

Тия задыхалась от разнообразных, зачастую неприятных запахов. Она хотела сказать своему спутнику, что, пожалуй, пойдет домой, как вдруг его окликнули по имени.

Мальчик повернулся и замер перед странным человеком, который повторил недовольным тоном:

– Тамит! Куда ты пропал? Я давно тебя жду.

– Я здесь! – торопливо произнес мальчик и беспомощно оглянулся на Тию, а потом перевел встревоженный взгляд на отца.

Это был худой, жилистый мужчина, дочерна загорелый, с давно не мытыми, спутанными волосами и неопрятной бородой. Его передник был сделан не из мягкого белого льна, а из желтовато-серой жесткой циновки и уродливо топорщился над тонкими кривыми ногами. В довершение всего от него исходил крепкий рыбный дух, к которому примешивался запах пота.

Дочь писца привыкла видеть гладко выбритых, коротко подстриженных мужчин, многие из которых носили красивые парики. Иметь на лице и теле лишние волосы считалось неопрятным и постыдным. Что касается запаха, то обитатели дома Анхора – и господа, и слуги – привыкли мыться несколько раз в день.

Сердце Тии сжалось, и внутри шевельнулось неприятное ноющее чувство. Неужели Тамит, когда вырастет, будет похож на своего отца?! Внезапно солнечный свет показался до рези ярким; девочка вдруг почувствовала, что ее лицо, ноги и руки покрыты пылью, а в сандалии набились мелкие камешки и сухая земля. Ей захотелось поскорее вернуться домой, умыться и надеть чистое платье.

Теперь девочка понимала, почему писец Анхор презирал тех, кто занимался физическим трудом. Отец Тамита являл собой законченный образ нищего, темного, несчастного и неудачливого человека. Хотя ему было не более сорока, он выглядел стариком. Недаром говорится, что тело простолюдина изнашивается много быстрее, чем орудия его труда! Девочке казалось, что в голове этого человека не может быть никаких мыслей, а его душа напоминает темную яму.

– Я пойду, – сказал мальчик и побрел за своим отцом.

Тие почудилось, что его плечи обреченно опустились, а взор янтарных глаз потух. В тот же миг придуманные образы, которыми девочка жила последнее время, сделались похожими на далекий сон, на вылинявшую тряпку. «Мы не должны встречаться, мы слишком разные, – подумала она. – Есть ли смысл что-то выдумывать, если в реальной жизни все остается прежним?»

Тия повернулась, чтобы идти домой, и тут ее окликнули. Девочка не сразу узнала женщину, которая смотрела на нее во все глаза. Красивое лицо с ярко подведенными глазами и нежным ртом, стройная фигура, льняное платье, широкое ожерелье из концентрических бус, покрывавшее тело от основания шеи до середины груди, на руках – браслеты из электрона, золота и серебра. Спустя несколько секунд Тия сообразила, что это Харуя. С ней была одна из служанок. Вероятно, наложница отца пришла на берег за покупками.

– Тия! Что ты здесь делаешь?

– Ничего. Просто… гуляю.

Она надеялась, что Харуя не заметила Тамита.

– Дочь писца не может гулять одна! – взволнованно произнесла молодая женщина. – По-моему, ты сказала Небет, что идешь к Эте!

– Пожалуйста, не говори матери о том, что встретила меня на пристани! – умоляюще прошептала Тия.

Девочка заметила, что Харуя колеблется. Тия видела себя ее глазами: худенькая, с неоформившимся полудетским телом, резко выступающими бедрами и плечами, со страдальческой напряженностью в лице. Девочка знала о себе слишком мало, еще не понимала, красива она или нет, способна ли притягивать людей или, может, отталкивает их.

Вот Харуя была красива. И довольно сильно напугана. Ей хотелось помочь Тие, и вместе с тем она чего-то боялась.

– Пойдем! – отрывисто произнесла молодая женщина и схватила девочку за руку.

Они пошли по дороге, растерянная служанка едва поспевала за ними. Солнце слепило глаза, вдаль можно было смотреть, лишь прищурившись. Воздух был полон радужного сияния – это блестели крылья насекомых, которые летели к оросительным каналам в поисках спасительной влаги.

– Пойми, – сдавленно произнесла Харуя, – если дома узнают правду и догадаются о том, что я тебя покрываю, мне попадет – в первую очередь от твоего отца.

– Ты его боишься? – спросила Тия. – Разве он злой?

Харуя остановилась и посмотрела девочке в глаза.

– Он не злой, просто не любит, когда что-то идет не так, как должно идти. – Молодая женщина опустила ресницы. – Я из бедной семьи, потому мои родные сочли большой удачей отдать меня в дом писца. С тех пор прошло несколько лет, я родила двоих детей, но мое положение не стало менее шатким, чем прежде.

– Почему?

– Потому что я не жена твоего отца, а всего лишь наложница, – ответила Харуя, и ее глаза предательски забегали.

Девочка удивилась, почему никогда прежде не говорила с Харуей по душам, как с близким человеком? Не потому ли, что та всегда казалась ей тенью матери? Внезапно Тия поняла, что наложница отца всего на каких-то семь-восемь лет старше ее самой. Интересно, счастлива ли она, довольна ли своей судьбой?

Харуя любила ярко краситься и с удовольствием носила украшения, многие из которых Анхор купил для нее еще в Фивах, тогда как Небет, сколько Тия ее помнила, одевалась скромно, но при этом любила подчеркнуть власть над наложницей своего супруга.

– Помоги мне, Харуя! – с надеждой в голосе произнесла Тия. – Не выдавай! Быть может, когда-нибудь я смогу помочь тебе!

– Хорошо, – согласилась молодая женщина. – Но ты должна пообещать, что это не повторится. – И строго добавила: – Завтра я сама провожу тебя к Эте.

Тия кивнула. Пусть будет так, ведь она уже приняла решение не встречаться с Тамитом. Интересно, где он сейчас?

А мальчик плыл вместе со своим отцом в небольшой лодке, скользящей по голубому Нилу, будто легкокрылая птица по ясному небу. Местами вода была покрыта ковром бело-розовых лотосов и зеленой сеточкой ряски. По берегам стояли заросли папируса, такие высокие и густые, что сквозь них не проникали солнечные лучи.

Опустив руку в реку, Тамит наблюдал, как упругие прозрачные струи скользят между пальцами. В толще воды стремительно носились рыбы; их блестящая чешуя отсвечивала радугой.

Отец долго молчал, будто обдумывая, с чего начать разговор, потом спросил:

– Что это за девочка?

– Она живет в Эффе, – спокойно ответил Тамит.

– Ты понимаешь, что не должен с ней встречаться?

– Понимаю, – сказал мальчик и, не выдержав, добавил: – Только не знаю почему!

– Потому, – промолвил отец, – что вы стоите на разных ступеньках невидимой лестницы.

– Что это означает? – невозмутимо произнес Тамит.

Мужчина рассердился.

– Не притворяйся! Ты знаешь! Боги ставят каждого человека на его место, создают то, что ему нужно для жизни. Не пытайся шагнуть за черту, иначе на твою голову падут несчастья, какие не снились ни тебе, ни твоим предкам! На свете существуют правила, которые нельзя нарушать.

– Правила устанавливают боги?

– Да. А еще люди. Эти люди сильнее, чем мы, они всегда побеждают. Если отец девочки увидит вас вместе, мы никогда не сможем заплатить налог и нас бросят в тюрьму за долги. Не только меня, но и твоих братьев!

– Мы не делали ничего плохого, – возразил Тамит. – Просто играли.

– Некоторые игры могут привести к серьезной беде, – заметил отец. – Обещай, что запомнишь это!

Мальчик вздохнул.

– Обещаю.

– Ты уже большой и должен работать, а не играть, – сурово добавил мужчина. – Тебе, Тамит, придется смириться с тем, что для тебя не существует другого пути.

– Я постараюсь.

Тамит уважал своего отца. В отличие от других родителей Шеду никогда не брался за палку, а всегда старался поговорить с сыном.

Мальчик вспомнил лицо Тии в тот момент, когда она увидела его отца. В нем были изумление, растерянность, страх и брезгливость. Почти такое же выражение появилось в глазах девочки, когда она узнала, что он, Тамит, никогда не ходил в школу и не умеет читать и писать.

Ну и что? Она тоже многого не знает! Не знает, как красив Нил на рассвете, когда в нем отражается оранжевое небо, а мерно бегущая по воде рябь кажется золотой. Она не видела, как в гущу прибрежных трав и кустарников проникают лучи восходящего солнца и те вспыхивают сотнями красок. Как ночные созвездия дрожат в черной воде, а небо прочерчивают огненные дорожки падающих светил. Не слышала, как в зарослях тростника вздыхают спящие животные и тревожно кричат ночные птицы. Тия даже не представляет, какие искусные и полезные изделия можно сделать из папируса: веревки, лодки, циновки и даже хижины! Она ни разу не ловила рыбу бреднем, не видела, как сверкающие перламутровой чешуей сомы, огромные и скользкие, вырываются на свободу, перепрыгивая сеть, а рыбаки со смехом хватают их руками!

Внезапно Тамит сжал кулаки. Его глаза потемнели, а лицо стало жестким. Он не должен предавать свой мир, мир, в котором родился и вырос, которым живут его сердце и его душа. Не должен – даже ради Тии.

Глава III

Минуло несколько недель. Тия не ходила на берег. Нил разлился; над обширным водным пространством порхали мелкие птицы, в вышине парили огромные ястребы. Ясность и свежесть напоенного влагой воздуха придавала картинам окружающего мира необыкновенную яркость и силу.

Девочка прилежно занималась домашними делами, помогала матери по хозяйству, играла с младшими братьями.

Тия могла притворяться перед близкими, но не перед самой собой, ибо желание жить придуманной жизнью не умерло.

Дочь писца решила попытаться заменить Тамита кем-то другим. Эте согласилась поиграть в новую игру, но она была лишена воображения и все время смотрела на Тию в ожидании, что та подскажет ей не только сюжетный ход, но и нужную реплику, отчего девочке казалось, будто она играет не с живым человеком, а с деревянной куклой.

Промучившись несколько дней, Тия оставила бесплодные попытки расшевелить Эте. А потом в ее жизни появился Хетес, тот самый мальчик, который коварно отправил Тию в заводь, где жил крокодил.

Хетес часто подкарауливал девочку возле ее дома, когда она направлялась к подруге. Тия всякий раз гордо проходила мимо, а мальчик с досадой смотрел вслед, но однажды он потерял терпение и преградил ей путь.

– Почему ты меня избегаешь? – прямо спросил он. – Я давно хочу с тобой познакомиться. Меня зовут Хетес.

Этот мальчик был старше, выше, сильнее Тамита. Тия почувствовала, как ее сердце испуганно дрогнуло.

– Ты не догадываешься? – Она старалась, чтобы ее голос звучал ровно.

– Из-за того грязного мальчишки с болот? – небрежно произнес Хетес. – Тебе больше нравится дружить с ним, а не со мной?

– Если бы ты не захотел скормить меня крокодилу, возможно, я бы дружила с тобой, а не с ним, – заметила девочка.

Хетес едва заметно смутился.

– Это произошло не нарочно. Я думал, ты знаешь. Даже малым детям известно, что в заводи живет крокодил!

– Неправда, – Тия посмотрела ему в лицо, – ты знал, что я понятия не имею о крокодиле! Потому и послал меня туда.

– Я был уверен, что ты поймешь мою шутку. Я нисколько не сомневался, что ты не полезешь в воду! – воскликнул мальчик.

В этот миг его глаза были так чисты, а голос звучал так искренне, что девочка чуть не поверила. И все же она сделала шаг назад и покачала головой.

Хетес немного помолчал, а потом решил перейти в наступление.

– Что будет, если я расскажу твоему отцу о том, что ты встречаешься с дикарем?

– Ничего не будет. Можешь рассказывать. Мы больше не видимся.

Тия попыталась продолжить путь, но мальчик не желал ее пропускать. На его лице появилась завистливая, злобная усмешка.

– Чем вы занимались на берегу? Я видел, что вы носились как сумасшедшие, а порой будто от кого-то прятались! Что это за игры?

– Тебе не понять.

– Почему? Я тоже умею играть.

Девочка вскинула взор.

– А что подумает и скажет мой отец, если узнает об этом?

– Он не станет запрещать, – уверенно произнес Хетес. – Я не рыбак, не крестьянин и не пастух, мой отец – лекарь. Нашу семью хорошо знают и уважают в Эффе. Так мы будем дружить?

Неожиданно Тия рассмеялась.

– А если тебе что-то не понравится, ты опять отправишь меня к крокодилам?

Хетес улыбнулся.

– Забудь. На самом деле я сразу понял, что с тобой интересно играть!

Девочка решила попробовать. По крайней мере, она могла отказаться дружить с этим мальчиком и пожаловаться на него своему отцу. На всякий случай Тия спросила разрешения у родителей; к ее удивлению, те не стали возражать. Врач по имени Бата взялся вылечить Анхора от головных болей, которыми тот страдал с юности.

Хетес быстро усвоил правила игры и не на шутку увлекся новой забавой. А также заинтересовал игрой других детей. Правда, Тие не нравилось, что мальчик сразу взял бразды правления в свои руки и без смущения раздавал приказания. В его играх каждый исполнял одну-единственную роль, причем сам Хетес, как правило, был фараоном, а остальные – военачальниками, жрецами, солдатами, слугами.

Необходимость беспрекословно подчиняться Хетесу угнетала девочку. Когда она играла с Тамитом, оба ощущали себя свободными как ветер, в них бурлила фантазия, в каждый миг своей жизни и игры – которая и была жизнью! – они создавали фантастическое будущее, которое преображало сердца и души детей, а их самих возносило над землей.

Если Тамит черпал в игре вдохновение и воплощал дерзкие мечты, то для Хетеса она была способом лишний раз показать свою власть над другими людьми. Девочка догадывалась, что когда-нибудь этот красивый, но жестокий мальчик снова ее предаст, и уже жалела о том, что связалась с ним и доверила тайну, которая связывала ее и Тамита.

В конце концов Тия сказалась заболевшей и перестала выходить из дома, а когда Нил вошел в берега, украдкой отправилась туда, где встречалась с прежним другом.

Наступило благодатное спокойное время. Нил вернулся в свои границы, поля были щедро политы водой и покрыты слоем жирного черного ила. Вспаханная земля ждала посевов. От воды поднимался пар; заросли папируса, просвечивавшие сквозь тонкую мглу, казались покрытыми позолотой.

Девочка долго сидела на берегу, и ей чудилось, что деревья, травы, насекомые, птицы – ее друзья, которые понимают, что она чувствует. Тия была уверена в том, что мальчик не вернется и они никогда больше не встретятся.

Когда она возвратилась домой, то увидела окруженного ребятней Тамита, который стоял, прижавшись к ограде, и со скрытым испугом и явной надеждой озирался вокруг. Один из мальчиков, подстрекаемый Хетесом, наскакивал на юного жителя болот.

– Что ты здесь делаешь? Зачем ты явился сюда?!

Девочка подоспела в тот самый момент, когда мальчишка замахнулся, чтобы ударить Тамита. Тия растолкала ребят и схватила обидчика за руку.

– Не смей его трогать!

Мальчик растерянно отступил, а Хетес повернулся к Тие и, подозрительно прищурившись, спросил:

– Почему ты его защищаешь?

– Потому что он мой друг!

– Не ты ли говорила, что больше не хочешь с ним видеться? – с насмешкой произнес мальчик и обратился к Тамиту: – А ты здорово придумал все эти истории про заговор против фараона, про войны с иноземцами, про зарытые клады. Только теперь Тия играет со мной!

Тамит вздрогнул, а девочка залилась краской по самую шею. Вот где таилась ловушка! Хетес без зазрения совести выставил ее предательницей, которой нет оправдания. Они с Тамитом создали свой собственный мир, особый и неповторимый, а она впустила в этот мир чужаков и тем самым позволила его разрушить.

К ее удивлению, Тамит спокойно произнес:

– Я пришел не затем, чтобы играть. Я хочу поговорить с Тией.

– Тебе не о чем с ней говорить!

Тамит усмехнулся.

– Не тебе решать. Я не принадлежу к твоей свите, и ты для меня не царь.

Хетес ударил Тамита. Тот ответил. Они сцепились и покатились по земле. Мальчишки кричали, размахивали руками, топали ногами и всячески подбадривали Хетеса. Девочки визжали и зажимали уши руками.

К всеобщему изумлению, Тамит оказался ловчее и сильнее. После короткой борьбы он оседлал противника и заломил ему руки за спину.

– Так я могу поговорить с Тией?

Поверженный «фараон» в бессильной злобе скалил зубы. Тия стояла, опустив руки вдоль тела, и в ее лице не было ни кровинки.

– Что вы стоите?! Бейте его! – прошипел Хетес, и покорные мальчишки набросились на Тамита. Кто-то схватил его за руки, кто-то повалил на землю, другие начали пинать ногами.

Хетес поднялся и со злобным торжеством наблюдал за расправой. Тия не знала, что делать. Она ненавидела этого мальчика за его холодную расчетливость, коварство и хитрость. Отчаявшись, девочка нагнулась, взяла горсть пыли и бросила ему в глаза. Он вскрикнул и схватился за лицо. А Тия подобрала брошенную в игре палку и принялась бешено, исступленно, не разбирая лупить по головам, спинам, ногам обидчиков Тамита.

Они побоялись дать сдачи дочери писца, да еще вблизи ее дома; вдобавок из ворот выбежала Харуя и, резко изменившись в лице, поспешила к детям.

– Что происходит?! Ваши крики разносятся по всему саду!

Ребята бросились врассыпную. На месте остались только Тамит и Тия.

Лицо мальчика было разбито, из носа капала кровь. Слегка пошатываясь, Тамит поднялся на ноги. Харуя смотрела на него во все глаза.

– На него напали мальчишки, – сказала Тия.

– Вижу. Ему надо умыться, – озабоченно промолвила Харуя.

– Я пойду к реке. Там меня ждет лодка, – ответил мальчик.

– Я тебя провожу, – прошептала Тия. Харуя покачала головой.

– Смотри, если родители узнают…

– Не говори им, – попросила девочка и пообещала: – Я скоро вернусь.

Тия боялась смотреть на Тамита, а когда все-таки заглянула ему в глаза, ей почудилось, будто она упала в пропасть или… скорее, вознеслась на небо, отыскала ту самую чудесную лестницу, которая ведет в потерянный мир!

Взгляд мальчика был таким светлым, радостным, всепрощающим…

Они направились к берегу.

– Прости, что так получилось. На самом деле я хочу быть с тобой, только с тобой, – искренне произнесла Тия.

Мальчик печально улыбнулся.

– На тебе лежит печать твоего мира, мира, к которому мне никогда не принадлежать. Но я не жалею об этом, потому что у меня есть свой мир. Не менее удивительный и прекрасный. – И с надеждой произнес: – Хочешь покажу?

Девочка вздрогнула. Она знала, что уже поздно и ей нужно возвращаться домой. Вместе с тем Тие неудержимо хотелось раствориться в этих неповторимых мгновениях, забыть обо всем на свете, отпустить себя на свободу. И она горячо прошептала:

– Да!

Лодка Тамита была спрятана в зарослях; пробираясь сквозь них, он подал Тие руку. Наползающая темнота приглушала краски вечера; вода у берегов казалась почти черной, а небо опрокинулось над головой огромной фиолетовой чашей, в которой медленно затухал огонь солнца. В его свете глаза мальчика казались не янтарными, а золотыми.

Лодка представляла собой узкий челн, на котором можно было проплыть по самым мелким протокам, даже в тех местах, где из-за густоты зарослей оставались только небольшие проходы.

Мальчик и девочка сели в лодку. Тамит столь уверенно взялся за шест, что Тия сразу поняла: ей нечего бояться.

– Куда ты меня повезешь? – с любопытством осведомилась она.

Он приложил палец к губам и загадочно улыбнулся.

– Ни о чем не спрашивай. Просто смотри.

Вокруг бесшумно кружили летучие мыши. В зарослях высокой травы тревожно перепархивали птицы. Рядом вынырнула огромная рыба и ударила хвостом так, что суденышко закачалось. Потом она прошла под лодкой и долго гналась за ней, будто угрожая или играя.

Солнце садилось. По воде скользили оранжевые отблески заката. Незаметно взошла огромная луна и зависла на недосягаемой высоте, а вокруг нее переливался разными оттенками желтоватый круг. Казалось, кто-то рассыпал по реке горсть серебряных монет. Все уснуло – кувшинки, травы, рыбы, птицы. Воздух был сладким, бодрящим; его свежесть опьяняла, как молодое вино.

– Как красиво! – восторженно прошептала Тия.

– Я вижу это каждую ночь и буду видеть всегда, – сказал Тамит.

– Ты когда-нибудь спишь?

– Да. Но недолго. Сон на реке освежает мгновенно: несколько минут – и ты просыпаешься с таким чувством, будто проспал вечность.

– Расскажи, чем вы занимаетесь на болотах, – попросила Тия, а когда мальчик умолк, спросила: – У тебя есть мать?

– Она давно умерла, и я ее не помню. Я последний ребенок в семье. Отец меня очень любит, – произнес Тамит.

Тия заметила, с каким глубоким чувством он говорит об этом грубом, неопрятном человеке.

– Тебе нравится твоя жизнь? Ты доволен?

Мальчик задумался.

– Знаешь, однажды отец сказал: «Для того чтобы вынести тяготы нашего существования, надо с ними смириться». А я считаю, что нужно просто полюбить себя и свою жизнь.

Они долго молчали, потом девочка осведомилась:

– Хочешь, я научу тебя читать и писать?

Тамит сник. Тия заметила, что он разглядывает свои не по-детски огрубевшие, покрытые мозолями ладони.

– Ты желаешь, чтобы я стал таким, как ты? По-моему, это невозможно!

– И не нужно, – успокоила Тия. – Мне интересно с тобой, потому что ты – это ты. Просто написанные слова, как и произнесенные, способны оживать, представлять такие же увлекательные картины. И они куда более ценны, потому что хранятся на папирусе.

– Откуда ты это знаешь? – В голосе Тамита звучали нотки сомнения.

– Мой отец – писец, и он научил меня читать и писать, – с гордостью произнесла девочка и тут же поняла, что проболталась.

У Тии замерло сердце. Теперь Тамит поймет, что ее отец – тот самый человек, который взимает налоги с бедняков, а те не в состоянии заплатить, ибо, отдав последнее, могут умереть с голоду.

– Хорошо, научи, – быстро произнес мальчик. – А я научу тебя различать голоса птиц, плести венки из трав, править лодкой и многому другому!

– А мы еще… поиграем? – прошептала Тия.

– Конечно! Мы придумаем множество интересных историй!

Разумеется, Тие следовало сказать, что ей давно пора быть дома. Вместо этого она, затаив дыхание, слушала рассказы Тамита о птицах, чьи крылья похожи на белоснежную пену речных волн, о птицах, которым он завидовал, потому что они могут так высоко летать и видеть небо, землю, богов и людей. Он говорил о рыбах, чья переливчатая сине-зеленая зеркальная чешуя похожа на глаза Тии…

Наверное, мальчик с болот не мог произнести таких слов. Возможно, они ей приснились, пригрезились под задумчивый плеск воды, под тихий стрекот ночных насекомых.

Тия вернулась обратно на берег в полночь. Справа и слева от каменной пристани высились заросли тростника, сквозь которые просвечивали яркие огни. Они вспыхивали и метались. Слышались громкие голоса людей, которые сновали по берегу с факелами в руках.

Девочка догадалась, что это слуги ее отца, и прошептала Тамит у:

– Высади меня где-нибудь в стороне! Тебя не должны увидеть!

– Что ты им скажешь? – с тревогой спросил мальчик.

– Что-нибудь совру. Скажу, что заблудилась, тогда меня не накажут! Иное дело, если отец узнает, что я была с тобой!

Необходимость заставила Тию говорить правду. Впрочем, Тамит все понимал. Весть о странной дружбе дочери писца и мальчика с болот могла навредить им обоим.

Тамит осторожно причалил к берегу. В темноте Тия не видела его глаз и выражения его лица, но на прощание он крепко сжал ее руку, а потом резко оттолкнул лодку и скрылся в ночи. Девочка осталась одна.

Тия подбадривала себя, убеждая, что отец наверняка сильно обрадуется, узнав, что она жива, и это притупит его гнев. И все же от страха у нее кружилась голова и подгибались ноги.

Один из слуг заметил девочку и радостно закричал:

– Господин, она здесь!

Увидев отца, Тия поразилась тому, как он выглядит. Писец Анхор всегда выходил из дома не иначе как в парадном наряде: тяжелом парике, белоснежной гофрированной одежде, с ожерельем из покрытых темно-синей глазурью фаянсовых бус и посохом в руках. Сейчас на нем не было парика, одежда, перепачканная илом, выглядела неопрятно.

Он схватил дочь за руку, чуть выше локтя, причем так крепко, что она едва не вскрикнула от боли.

– Где ты была?!

Лицо Анхора было искажено от злости, а глаза горели, как раскаленные угли. Никогда прежде Тия не видела отца в таком состоянии: что бы ни случалось, он умел хранить надменное спокойствие, свойственное мудрым и гордым чиновникам.

– Я решила прогуляться и заблудилась, – прошептала девочка.

Губы отца задрожали от гнева.

– Не лги! Ты была не одна!

Тия поняла, что он знает правду. Наверное, ему рассказала Харуя. Девочка зажмурилась, почувствовав страх за судьбу Тамита. Пусть отец делает с ней что хочет, она не назовет имени своего друга. Только поможет ли это?

Анхор не стал выяснять подробности при свидетелях. Он отвел дочь домой и поручил ее заботам женщин. Мать столь сильно переволновалась и была так напугана, что не стала бранить Тию. Пусть Анхор сам решает судьбу дочери. Любое решение главы семейства окажется справедливым.

Улучив минутку, Харуя шепнула девочке:

– Твой отец все знает! Я молчала, проболтался тот мальчик, которого побил твой друг. Он сам пришел в наш дом и все рассказал.

Хетес! Конечно, это он! Тия закрыла глаза. Все пропало. Отец наверняка сделает так, чтобы она никогда больше не увиделась с Тамитом!

Девочка не спала всю ночь. Тия вертелась в постели; ей казалось, будто она лежит не на мягких простынях, а на раскаленных углях.

Утром Тия явилась к отцу, поникшая, с бледным, будто присыпанным пеплом лицом.

Анхор долго сверлил ослушницу взглядом, потом тяжело произнес:

– Ты лгала мне и матери. Ты валялась в грязи.

– Я не валялась в грязи, – робко возразила Тия и посмотрела на свое белое платье.

– Я говорю о другой грязи. О той, которую не смоешь водой. С одной стороны, она не видна, с другой – ее заметит каждый, кто узнает, что дочь писца водит дружбу с простолюдинами. – И добавил с досадой: – Не думал, что ты способна совершить такую глупость! Удивляюсь, как этот мальчишка посмел с тобой заговорить! Неужели рожденный на болотах не знает своего места?

Взгляд девочки был полон непонимания.

– Разве люди не имеют права желать чего-то большего, чем то, что им дано от рождения?

– Речь не о нем, а о тебе. Ил удобряет наши поля, но нам не приходит в голову мазать им лицо!

По щекам Тии побежали горячие слезы.

– Многие считают меня суровым, – устало заметил Анхор. – На самом деле жесток не я, а жизнь. Я просто делаю то, для чего предназначен, что требуют наши обычаи. Сегодня этим людям будет приказано сняться с места и отправиться вниз по реке.

Девочка сложила руки в умоляющем жесте.

– Не надо, отец! Я больше не буду встречаться с этим мальчиком!

Анхор усмехнулся, и Тия впервые заметила, какие холодные у него глаза. Вероятно, когда-то они были яркими, однако время стерло краски, и теперь глаза казались бесцветными. Девочка догадывалась, почему другие люди боятся ее отца. В нем таилась беспощадная, равнодушная сила. Он хорошо изучил окружающий мир и понимал, чем живут человеческие сердца. Занимая в мире определенное место, Анхор знал, чего от него ждут боги, царь, номарх, и был слишком ничтожен перед Вечностью, чтобы пытаться добиться своей цели иными средствами, как это делали миллионы других смертных.

– Я тебе не верю. За одним ослушанием следует другое – и так до бесконечности. Юные склонны тянуться к запретному. Пройдет время, ты повзрослеешь и поумнеешь, а до той поры лучше обезопасить тебя от неразумных поступков. Эти люди найдут другое место обитания – им не привыкать.

Дочь писца стояла, опустив голову и свесив руки вдоль тела. Ее терзала мысль о том, что друг может подумать, будто это она не выдержала и все рассказала отцу.

Вспоминая о днях, проведенных с Тамитом, Тия понимала, что это было лучшее время в ее пока еще недолгой жизни. А еще девочка почувствовала, что именно сегодня закончилось ее детство.

На следующий день на болота явились три рослых суровых нубийца с палками в руках и приказали жителям деревни собрать тростниковые хижины и навсегда покинуть окрестности Эффе. Люди болот привыкли повиноваться, они хорошо знали, что те, чьи тела блестят от пота, должны слушаться тех, чья кожа лоснится от ароматного масла.

Шеду первым догадался, почему их прогоняют с насиженного места, и подозвал к себе сына. Мальчик ждал, что его отругают и накажут, и очень удивился, когда отец спокойно произнес:

– Я все понимаю.

Тамит замер, не зная, что сказать. Шеду помолчал, будто что-то обдумывая, а после паузы промолвил:

– Я слышал, что судьбу нельзя обогнать. Она всегда опережает человека хотя бы на полшага. Глядя на тебя, я могу сказать, что это означает. В твоей душе горит мятежный огонь: возможно, когда-то он станет причиной пожара, от которого тебе придется спасаться, или превратится в факел, который будет освещать твой путь. Я дам тебе одну вещь, которая должна тебя защитить. Я собирался сделать это позже, но теперь понимаю: поскольку никому не ведомо, что случится завтра, мне нельзя больше ждать!

– Что это за вещь? – с любопытством спросил мальчик.

– Сейчас узнаешь.

Отец ушел и вскоре вернулся со свертком, к которому прилипла земля. Он развернул ткань, и Тамит увидел искусно сделанную пектораль[7]. Металл ярко сверкнул, и мальчик понял, что вещь сделана из чистого золота.

– Откуда она у тебя? Разве простые люди носят такие украшения? – недоверчиво произнес Тамит.

– Нет.

– Значит, она чужая?

– Не совсем. Я ее нашел. Это случилось спустя год после смерти твоей матери. – Шеду осторожно дотронулся до украшения, и в его голосе прозвучала боль воспоминаний: – Я знал, что боги не напрасно забрали Аби, что ей хорошо там, куда мы все когда-нибудь попадем, и, тем не менее, не находил себе места. Но в тот день я обрел покой и новые силы для того, чтобы продолжать жить.

Тамит молчал. Вещь была дорогая, необычная, красивая, однако он не мог понять, каким образом она могла утешить отца.

– Я хочу, чтобы ты взял ее себе, – сказал мужчина.

– Ты даришь ее мне?

– Она твоя.

– Я должен ее носить?

– Не надо. Это знак принадлежности к высшему миру. Будет лучше, если ты спрячешь пектораль. Люди могут подумать, что ты ее украл. Просто если ты когда-нибудь пожелаешь изменить свою жизнь, эта вещь может тебе пригодиться.

Мальчик смотрел с недоумением.

– Не ты ли говорил, что нам нельзя думать о переменах!

Шеду сокрушенно покачал головой.

– Если б я знал, как следует поступить! Я никогда не скажу этого старшим сыновьям, но ты, ты не такой, как мы.

– Почему?

– Потому что ты родился другим, – загадочно произнес отец. – И я очень надеюсь, что тебе повезет больше, чем нам.

– Я не знаю, где искать другую судьбу, – заметил Тамит.

– Я тоже, – ответил Шеду и с сомнением добавил: – Быть может, в большом городе? Я слышал, будто в Фивах боги ближе к людям, чем в местах, где привыкли жить мы.

– Почему?

Мужчина пожал плечами.

– Зачем Амону[8] болота? Иное дело – богатый город!

Тамит задумчиво разглядывал пектораль, жалея о том, что не может разгадать смысл знаков, которые украшали ее. Золото сияло и играло на солнце, однако мальчику чудилось, будто людей сближает и разделяет не оно, а что-то другое, и величие, равно как и низость человеческих существ, проявляется не внешне, а как-то иначе.

Оставалось надеяться, что когда-нибудь это поймут и другие люди, что однажды боги смилостивятся и позволят ему снова встретиться с дочерью писца.

Глава IV

Базарный день представлял собой незабываемое зрелище. На пристани толпились знатные горожане в длинных льняных одеждах, крестьяне в набедренных повязках и голые рабы. Возле позеленевшего от времени каменного причала теснились деревянные барки богатых людей и тростниковые лодочки бедняков.

Среди разношерстной толпы выделялись две молодые женщины в узких белоснежных платьях, явно не знавшие, что такое нелегкая жизнь и тяжелая работа. За ними следовала рабыня, несшая тростниковую корзинку, в которую красавицы складывали многочисленные покупки.

Это были Тия и Харуя. Дочери писца Анхора исполнилось пятнадцать лет; как и многие египтянки, она обладала стройной фигурой и правильными чертами лица. Девушка привлекала к себе внимание необычными переливчатыми глазами: в зависимости от настроения, освещения или погоды они становились изумрудными, бирюзовыми или лазурными.

Харуя находилась в расцвете женской красоты, которая могла показаться слишком яркой, если бы не выражение кротости и некоторого разочарования жизнью, таившееся в глубине глаз, подведенных свинцовым и малахитовым блеском.

Тия знала, что мать, чья молодость клонилась к закату, не слишком рада тесной дружбе дочери с молодой наложницей мужа, которую считала легкомысленной. Однако при всем желании Небет не могла помешать их общению. Анхор только бы пожал плечами и не стал бы вмешиваться в женские дела. Вполне естественно, что взрослая девушка интересуется косметикой и нарядами и тянется к Харуе, которая давно овладела тайнами украшения лица и тела.

Тия увидела, что навстречу по пристани идет Хетес, и отвернулась. За минувшие годы она ни разу не заговорила с ним и даже не поздоровалась, хотя, случалось, он приходил в их дом и приносил лекарства для Анхора. При виде Хетеса Тия вспоминала слова отца о невидимой грязи, которую нельзя смыть. Девушке казалось, что она видит на красивом лице юноши клеймо предателя.

Он, в свою очередь, тоже не обратил внимания на Тию, зато проводил взглядом Харую. Хетесу исполнилось семнадцать лет, он возмужал и заглядывался не на своих ровесниц, а на женщин постарше.

– Хетес стал совсем взрослым, – заметила Харуя, когда юноша прошел мимо.

Тия приподняла брови.

– Терпеть не могу этого мальчишку! Никогда не забуду, как он рассказал отцу о моих встречах с Тамитом!

– Мальчишку? – повторила Харуя и улыбнулась своим тайным мыслям.

Тия неслышно вздохнула. За прошедшие годы она сполна прочувствовала, что значит жить воспоминаниями и мечтами. Она вела себя примерно и ничем не заслужила недовольства отца. Анхор не упоминал о мальчике с болот, и девушка решила, что отец позабыл о ее проступке.

Сама Тия часто вспоминала Тамита, хотя это ничего не меняло. Друг ее детства давно покинул окрестности Эффе и вряд ли когда-нибудь вернется назад. Впрочем, временами девушка говорила себе, что не стоит думать об этом мальчике. Рука невидимого бога давно провела между ними незримую черту. Она повзрослела, Тамит вырос, детские мечты и забавы остались в прошлом. Едва ли они найдут о чем говорить, а возможно, и не узнают друг друга.

Хетес прошел в тот конец пристани, где покачивались построенные из иноземной сосны и выкрашенные в небесно-синий или изумрудно-зеленый цвет суда, принадлежавшие богатым, чаще заезжим людям. За главной мачтой, как правило, располагалась каюта, огороженная красиво сплетенными циновками. Хетес не раз воображал, как отдыхает в такой каюте, причем не один, а с юной красавицей, чья кожа подобна шелку, а объятия жгут огнем, в то время как корабль медленно скользит по сверкающим в лунном свете волнам ночного Нила.

Юноша подумал о женщине, которая прогуливалась в базарной толпе вместе с Тией. Она была еще молода и красива и завораживала взглядом, походкой, голосом. Кажется, она обратила на него внимание! Вот бы встретиться с ней тайком! Неважно, что она наложница властного и высокомерного Анхора!

Отец Хетеса желал, чтобы его сын тоже стал лекарем, научился готовить болеутоляющие, заживляющие и слабительные лекарства, а также делать операции, которые, к слову, зачастую приносили больше вреда, чем пользы. Слушая его наставления, юноша зевал во весь рот. Когда Хетес спросил Бату, возможно ли вместо тех средств, которые использовались веками, применять иные, тот строго ответил, что на свете существует только то, что записано в старинных книгах, а о новом не стоит и помышлять. Между тем юноша видел, что зачастую отец не знает, как и чем лечить своих пациентов, и с важным видом прописывает им бесполезные отвары и настойки в надежде на милость богов.

Уже не раз Хетес ловил себя на мысли, что все чаще подумывает о том, чтобы уехать в большой город, например в Фивы, где было больше возможностей найти свое истинное предназначение.

Юноша стоял на краю причала и мечтал, как вдруг увидел проплывавший мимо папирусный челн, в котором стоял человек с длинным шестом в руках. Он был юн, не старше Хетеса, и выглядел как бедняк, но при этом на груди его сверкало золотое украшение. Сын лекаря напряг зрение. На редкость богато выглядевшая пектораль необыкновенно красиво смотрелась на загорелой коже и удивительно шла к золотистым глазам юноши.

Хетес замер. Что-то подсказывало ему, что он знает этого человека. Прошло не меньше пяти лет… Нет, не может быть!

Его сердце резанула зависть. Презренный мальчишка не сгнил в болотах, он подрос и осмелился явиться в Эффе, да еще в золотом ожерелье, какие носят знатные и состоятельные люди!

Хетес не вытерпел и побежал на берег. Дождался, когда Тамит привяжет лодку и выйдет на сушу, встал перед ним и произнес с неприкрытой враждебностью:

– Откуда ты взялся? Зачем приплыл сюда? Разве тебе позволено появляться в Эффе? И что это за штука у тебя на груди? Откуда ты ее взял? Украл?

– А тебе какое дело?

Тамит подошел ближе, и Хетес с удивлением заметил, что юноша может померяться с ним и ростом, и шириной плеч. Хетес вспомнил, как мальчишка с болот некогда победил его в драке, и на всякий случай отступил на шаг; при этом он пожирал украшение глазами. Даже ребенку известно, что амулеты из золота – самые действенные на свете, поскольку они отпугивают врагов, охраняют жизнь, возвышают человека над остальными смертными. А все потому, что золото – царь металлов и металл богов, затвердевший луч солнца. Плоть бессмертных.

Тамит подумал, что он, пожалуй, зря надел пектораль. Собираясь в путь, юноша решил, что амулет придаст ему уверенности в себе, а оказалось, он привлекал нежелательное внимание таких людей, как этот злой и высокомерный парень.

А еще… еще он надеялся, что, быть может, случайно встретит на пристани Тию и она увидит его в необычном украшении, какие носят те, кто принадлежит к высшему миру.

– Просто я подумал, что ты кого-то ищешь. Хочу предупредить, что, если ты украл эту вещь, тебя могут бросить в тюрьму! – примирительно произнес Хетес.

– Я никого не ищу. Я приехал сюда по делам. И украшение не украл, а нашел, – спокойно проговорил юноша.

– Значит, оно не твое! Ты должен найти хозяина и вернуть ему эту вещь.

– Если найду – верну, – пообещал Тамит и спросил: – Теперь я могу идти?

В тоне юноши сквозила насмешка, и Хетес это почувствовал.

– Если ты надеешься увидеть Тию, дочь писца Анхора, то знай: она давно не живет в Эффе. Два года назад ее отца перевели в другой ном, – с подчеркнутой небрежностью бросил он и внимательно посмотрел на собеседника.

Хетес обрадовался, увидев, как лицо Тамита исказилось от разочарования и боли, а яркие глаза потускнели. Сын лекаря Баты не любил ни дочь писца, ни мальчишку с болот и был рад им насолить.

Тамит понял бессмысленность своей затеи и решил, что зря обманул отца, когда сказал, что поедет в другое место, а сам отправился в Эффе.

Хетес едва сдержал торжествующую улыбку, когда увидел, как глупый простолюдин забирается обратно в лодку и отчаливает от берега. Он бы не стал столь безоглядно доверять чужим словам! Хетес вздохнул с облегчением. Когда он стоял лицом к лицу с Тамитом, ему почудилось, что мальчишка с болот много выше его по рождению, ибо в осанке и взгляде юноши было нечто такое, что не находило объяснения: гордое спокойствие, тень превосходства.

Сын лекаря досадливо тряхнул головой. Виной всему эта сверкающая штука! Вот бы узнать, откуда простолюдин ее взял!

Наступила пора сбора винограда, время, когда Тия всегда чувствовала душевный подъем. Девушке нравились многолюдье и суета во дворе их чинного дома, нравилось расхаживать под сводами виноградных лоз и осторожно срывать тяжелые гроздья, постепенно наполняя ими корзины из пальмовых листьев. Она любила по-приятельски болтать с молодыми служанками, особенно когда этого не видела мать, любила слушать их рассказы и песни.

Небет обычно присматривала за рабынями, которые приносили полные корзины к большому чану, стоявшему в пивоварне, и строго отчитывала тех, кто умудрился раздавить ягоды и потерять драгоценный сок.

Для хозяйской дочери сбор урожая был скорее развлечением, чем работой. Тия предвкушала, как будет любоваться пронизанными солнцем упругими ягодами, игрой солнечных бликов на глянцевых листьях, растирать пальцами восковой налет, наслаждаться ароматом прозрачного липкого сока и думать о том, как неповторима и прекрасна жизнь.

Эте, робкая и тихая подруга детства, приходила помогать; девушки переодевались в простую одежду, повязывали волосы платками, снимали обувь, брали в руки корзины, становились рядом с рабынями и… ощущали себя удивительно счастливыми и свободными. Как правило, в такие дни Анхор пропадал в полях, подсчитывая урожай, – отчего всем дышалось еще привольнее и легче.

Обычно Харуя работала вместе с девушками, весело болтая, как беззаботная девчонка. Но сегодня отцовская наложница выглядела встревоженной, молчаливой. Сначала Тия пыталась ее разговорить, а потом оставила в покое. Возможно, женщина устала от забот с мальчишками? В отличие от спокойного, рассудительного Тимеса сыновья Харуи росли сорванцами и порой приводили свою мать в отчаяние.

Когда корзины были почти полны, Харуя неожиданно остановилась и сдавленно произнесла:

– Что-то я себя неважно чувствую…

Она старалась не смотреть на девушек, однако Тия заметила, что в темно-карих глазах Харуи то вспыхивали, то гасли золотистые точки, лицо покрылось красными пятнами, а грудь вздымалась от частого, неровного дыхания.

– Иди в дом, приляг и отдохни, – участливо произнесла девушка. – Я отнесу твою корзину.

Харуя не стала отказываться, поставила корзину на землю и скрылась за стеной зелени.

– Что это с ней? – несмело спросила Эте.

Тия пожала плечами.

– Возможно, она ждет ребенка?

Девушка заметила, что подруга покраснела. Сама Тия не испытывала неловкости, когда говорила о тайнах пола. Как любая египтянка, она с детства привыкла видеть тела людей в том виде, в каком их создала природа, и наслушалась россказней служанок о таких естественных состояниях, как ежемесячное женское недомогание, беременность и роды.

Девушки неспешно переходили от куста к кусту, болтая о том о сем. Стояла жара, платья пропитались потом, а руки стали липкими от виноградного сока. Они так увлеклись работой, что не заметили, как изумрудно-зеленая листва сделалась темной, а на небе начали загораться звезды. Тия устало распрямила плечи и потянулась всем телом, изогнувшись, как тетива лука. Она собиралась что-то сказать, но в это время раздался пронзительный детский плач.

Навстречу, не чуя под собой ног, несся Айрис, младший сынишка Харуи; он отчаянно тряс окровавленной рукой. Тия бросилась на помощь.

– Что случилось?

– Я поранился!

Вероятно, мальчик решил поиграть с одним из ножей, которыми взрослые обрезали кисти винограда. Царапина была довольно глубокой, и глаза ребенка расширились от страха.

– Где твоя мать?! – воскликнула девушка.

Мальчик захныкал.

– Не знаю!

Тия побежала в дом за повязкой. Она быстро нашла чистую ткань, отрезала длинную полосу, забинтовала Айрису руку и принялась утешать брата.

Девушка не заметила, как перед ними выросла статная фигура Небет.

– Где Харуя?

– Она пошла в дом, – сказала Тия и выпрямилась. Что-то удержало ее от признания, что Харуя бросила работу еще днем.

– Ее там нет, – ответила Небет и скривилась.

Тия пожала плечами. Она не успела ответить – на дорожке появилась запыхавшаяся Харуя.

– Айрис! Что с ним?

– Он поранил руку ножом, – пояснила девушка.

Тие показалось, что Харуя прибежала не с той стороны, с какой они могли ожидать ее появления, но, похоже, мать не обратила на это внимания. А еще девушку удивил странный вид отцовской наложницы, которая словно только что пробудилась от долгого сна и с трудом возвращалась в реальность. Ее волосы растрепались, а одежда пришла в беспорядок.

Тия предположила, что молодая женщина вошла в сад через заднюю калитку. Где же она была и что делала все это время?

Харуя присела на корточки и стала успокаивать ребенка. Хотя в голосе отцовской наложницы звучала глубокая и искренняя материнская нежность, Тия не могла отделаться от ощущения, что мысли молодой женщины далеки от действительности.

Когда муж вернулся домой, Небет пожаловалась ему на Харую, заявив, что та не следит за детьми. Это случилось во время ужина. Едва ли отец придал большое значение словам Небет; он ограничился тем, что рассеянно кивнул, но Тия заметила, что Харуя смотрит на своего господина испуганным, пожалуй, даже затравленным взглядом, как те крестьяне, которых Анхор приказывал бросать на землю и бить палками.

Тие почудилось, будто Харуя чувствует вину за поступки, о которых отец не знает и которые она только надумала совершить.

После ужина, когда женщины убрали посуду, девушка случайно обнаружила наложницу отца в оплетенной зеленью беседке. Она не поняла, от кого укрылась Харуя и почему она всхлипывает, закрыв лицо руками.

– Почему ты плачешь? – тревожно промолвила Тия. – Ты испугалась за Айриса?

– Да! – надрывно произнесла Харуя.

Тие почудилось, что женщина лжет, но она предпочла ничего не говорить. Сердце каждого человека – кладезь тайн, многие из которых будут раскрыты лишь во время Последнего суда перед очами Осириса[9].

– Я чувствую себя виноватой. Стоило мне отлучиться, как с моим ребенком произошло нечто ужасное! Боги хотят меня наказать! – добавила Харуя.

Девушка пожала плечами.

– За что им тебя наказывать? Ничего страшного не случилось. Я перевязала Айрису руку. К тому же рядом была моя мать и другие женщины.

Харуя взяла теплую и мягкую ладонь Тии в свою, дрожащую и холодную, и призналась:

– Я не рада, что мы переехали в Эффе. Фивы – великий город. Живя в нем, я могла утешаться надеждой на то, что моя судьба может измениться. А здесь?

Встревоженная неожиданной переменой разговора Тия удивленно смотрела на Харую. Ей не приходило в голову, что наложница отца может быть недовольна своей долей.

– Я думала, все мы давно смирились с тем, что навсегда останемся в Эффе, – осторожно произнесла девушка.

Молодая женщина усмехнулась и вытерла слезы.

– Навсегда? Только не ты, Тия, – заметила она. – Ты еще очень молода, и только боги знают, как сложится твоя жизнь. Думаю, со временем ты окажешься в Фивах или в другом большом городе.

Девушка пожала плечами.

– Каким образом?

Харуя лукаво улыбнулась.

– Очень просто. Ты слишком красива, чтобы родители могли позволить тебе осчастливить пусть даже богатого и уважаемого провинциала. – И серьезно добавила: – Не знаю, что твой отец думает по поводу моих сыновей, но судьба Тимеса решена давно. Он вернется в большой мир и получит все, что боги отняли у Анхора. А ты поможешь ему проложить этот путь.

– Откуда ты знаешь? Ты что-нибудь слышала?

Внезапно девушке почудилось, будто приоткрылась неведомая дверь, откуда повеяло холодом и пахнуло чем-то неизведанным и тревожным.

– Об этом нетрудно догадаться. К несчастью, мы живем в мире, где все предсказуемо.

– Фивы далеко, – заметила девушка. – Кто из жителей столицы поедет свататься к дочери провинциального писца?

– Эффе стоит на перекрестке торговых путей, здесь останавливаются самые разные люди, – сказала Харуя и устало добавила: – Уже поздно. Пойдем спать.

Тия согласно кивнула, хотя ей хотелось поговорить. Молодая женщина не сказала ей чего-то главного; чувствуя это, девушка ощущала легкую обиду. Скорее всего, мысли и желания Харуи еще не оформились, не созрели и она сама не знает, чего желает и боится. Возможно, она понапрасну мучится бесцельным томлением?

Девушка прошла в свою комнату. Она долго не могла заснуть и смотрела в раскрытое окно.

Тия любила таинственное ночное небо, мерцающие волшебным огнем звезды, которые видят далекое прошлое и будущее на тысячи лет вперед. Где-то там, в огромном перевернутом темном колодце, куда невидимая рука бросила пригоршню сверкающих зерен, сокрыта ее судьба! Куда проще было в древние времена, когда мир был един, боги жили среди людей, земля не отделялась от небес, а живые – от мертвых. Когда все были счастливы и никто не боялся будущего. Теперь все иначе. Человеческая душа напрасно тянется к небу в надежде узнать, что ее ждет! В судьбе каждого из смертных существуют ложные ходы и ловушки, подобные тем, какие устроены в гробницах царей.

Девушка тревожно вздохнула. Как узнать, что задумал отец? Хотя год назад она достигла брачного возраста, Анхор ни разу не заговаривал о ее замужестве. Она и думать не думала, что он вынашивает какие-то особые планы!

Неожиданно для себя Тия снова вспомнила о Тамите, мальчике с болот, который играл в фараонов. Только с ним она была самой собой, только с ним могла примерять на себя чужую судьбу так же легко, как примеряла одежду. Где он сейчас? Доведется ли им когда-нибудь встретиться?

Глава V

Последующие дни были ясны и безмятежны. Девушки продолжали работать на сборе винограда. Труд отвлекал от тревог; при взгляде в высокое и чистое небо поневоле рождались мысли о грядущем счастье, о невидимом путешествии навстречу новой прекрасной жизни.

Харуя работала рядом с Тией и Эте, по-прежнему немногословная и строгая. Когда девушка пыталась заговорить с отцовской наложницей, та отвечала рассеянно и неохотно. Порой Харую нельзя было отыскать ни в саду, ни в доме – она будто где-то пряталась или куда-то убегала, – и Тия удивлялась, почему до сих пор никто ничего не заподозрил.

Впрочем, отец целыми днями пропадал в городе, а у матери было довольно дел в пекарне, давильне и кухне. За младшими детьми присматривали служанки.

Все прояснилось, когда сбор винограда уже закончился и к Тие неожиданно пожаловала Эте. Девушка сразу поняла, что подруга пришла неспроста, и спустя несколько минут спросила напрямик:

– Что ты хочешь сказать?

– Нечто важное. – Эте, опустив ресницы, неловко теребила подол платья. – Дело в том, что… Харуя встречается с мужчиной.

– Не может быть! – воскликнула Тия. – Откуда ты знаешь? Неужели это правда?!

Вопрос был лишним. Скромная, тихая, незаметная как тень Эте никогда не призналась бы в том, в чем не была до конца уверена.

– Харуя часто пробегала мимо нашего двора в сторону реки. Я не знала, куда она торопится, и не подозревала ничего плохого. А вчера случайно увидела с крыши дома, как к ней подошел мужчина. Он обнял ее, и они скрылись в зарослях.

– Они тебя заметили?

– Нет.

– Кто это был? – взволнованно спросила Тия.

– Я его не узнала.

Девушке показалось, что подруга лжет. Впрочем, это не имело значения. Главное – уговорить Эте молчать.

– Ты никому не скажешь?

Эте вскинула испуганный взор.

– Конечно нет!

Тия сжала руку девушки.

– Спасибо.

Вероятно, в тот вечер, когда Айрис поранил руку, Харуя тоже бегала на свидание. По всей видимости, боги повредили ее рассудок! Если отец узнает, Харую ждет страшное наказание, а всю их семью – позор и людские насмешки!

Несколько дней Тия присматривалась к наложнице отца, не решаясь завести разговор, а потом решила, что надо не говорить, а действовать. Девушка задумала узнать, с кем встречается Харуя. Она долго следила за наложницей отца и пришла к выводу, что, несмотря на свое безрассудство и неслыханность проступка, Харуя ведет себя весьма осторожно. Как правило, молодая женщина убегала в самое пекло, когда другие обитатели дома укрывались в своих комнатах, а дети спали, и успевала вовремя вернуться обратно.

Однажды Тие удалось улучить момент, когда Харуя выскользнула из дома и прокралась к задней калитке сада. Девушка отправилась за ней.

Тия шла по узким и пыльным улочкам, на которых в этот час не было ни души; Эффе казался ей унылым, выжженным солнцем городишком, убогим пристанищем изгнанных и неудачливых людей.

Харуя миновала площадь и спустилась к реке. К счастью, она торопилась и не оглядывалась, потому Тия шла без опаски и легко поспевала за ней. Молодая женщина ступила на неприметную тропинку, вьющуюся среди зарослей тростника. Было заметно, что она много раз пробиралась этим путем.

Тия двигалась следом за Харуей, стараясь не упустить ее из виду. Стебли тростника были широкими и твердыми, как сабли, они плохо гнулись и сильно шуршали, отчего девушке казалось, что Харуя вот-вот обнаружит ее присутствие. Однако молодая женщина была поглощена мыслями о предстоящем свидании и ничего не замечала.

Когда на тропинке внезапно появилась мужская фигура, Тия едва не вскрикнула от неожиданности.

Девушка вовремя прикрыла рот рукой и присела, надеясь, что ее не заметят. Осторожно раздвинув стебли, она старалась разглядеть спутника Харуи. Дочь писца узнала любовника наложницы. Красивое лицо, черные волосы, стройное смуглое тело. Уже не подросток, но еще не взрослый мужчина. Тия сжала пальцы и до боли прикусила губу. Это был… Хетес!

– Я думал, что сойду с ума! Не заставляй меня ждать так долго! – развязно произнес молодой человек.

– Идем скорее! У меня, как всегда, мало времени! – взволнованно ответила Харуя.

Хетес обнял женщину и принялся осыпать ее лицо и шею жадными поцелуями, похожими на укусы. Тия зажмурилась; перед глазами заплясали красные и зеленые пятна. Открыв глаза, девушка увидела, как Хетес спустил с округлых плеч Харуи узкие лямки льняного платья и приник губами к ее налитой груди. Молодая женщина запрокинула голову, открыла рот и принялась хватать губами раскаленный воздух. В этот миг она выглядела беспомощной, как выброшенная на берег рыба.

Они даже не подозревали, что их могут видеть, и вели себя вызывающе, бесстыдно. Оторвавшись от груди женщины, Хе-тес обнял Харую за талию и повел в глубину зарослей; при этом оба пошатывались, словно пьяные.

Лицо Тии горело, колени подгибались, руки дрожали. Больше ей здесь нечего делать, пора возвращаться обратно. Она все поняла, хотя на самом деле… ничего не понимала. Харуя – взрослая женщина, наложница уважаемого человека, мать двоих детей. Хетес – подловатый, избалованный мальчишка, для которого жизнь – игра, а любой человек – игрушка.

В это время из зарослей донесся стон, и Тия не раздумывая бросилась туда. Кто знает, чего ждать от Хетеса! Девушка сделала несколько шагов и приподнялась на цыпочки. Впереди виднелось вытоптанное пространство, нечто вроде поляны, должно быть издавна служившей любовникам местом укрытия.

Тия давно знала о том, что порой случается, когда мужчина и женщина остаются наедине, но впервые увидела, как это происходит на самом деле. Тонкое платье Харуи собралось на талии, а Хетес был полностью обнажен. Они лежали на жесткой траве и обнимали друг друга. Внезапно молодой человек развел ноги женщины в стороны, навалился на нее всем телом и принялся энергично двигаться. Тия едва не вскрикнула. Девушке казалось, что Хетес совершает что-то безжалостное, непристойное и грубое, обращается с Харуей как с животным, однако, похоже, женщине это нравилось. Она впивалась в спину юноши ногтями, извивалась всем телом и сладко стонала.

Девушку охватил жаркий стыд и еще какое-то, доселе неведомое ей, чувство. Она хотела заплакать и убежать, но продолжала оставаться на месте, ибо перед ней открылось завораживающее, загадочное, запретное действо. Наблюдая за ним, Тия чувствовала, как внутри нее напряглась и дрожит некая таинственная струна.

Наконец Хетес опрокинулся на спину и растянулся рядом с Харуей. Оба тяжело дышали, приходя в себя, и не пытались прикрыться и отодвинуться друг от друга. Солнце ярко освещало их тела, все еще вздрагивающие от страсти. Эти тела были красивы, но в их красоте девушке чудилось нечто гадкое, она ощущала себя так, будто ей в руки дали безупречный снаружи, а изнутри – разрушенный гнилью плод.

Тия попятилась и медленно побрела по тропинке. Сердце колотилось как бешеное, перед глазами золотились мелкие звездочки. Дочь писца дошла до конца тропинки и остановилась. Она должна поговорить с отцовской наложницей, пока в душе не зародились сомнения, не остыли возмущение, досада и стыд.

Вскоре появилась молодая женщина. Она очень спешила и не глядела по сторонам. Ее волосы спутались, взгляд был затуманен страстью, а губы распухли от поцелуев. Увидев Тию, Харуя резко остановилась, будто налетела на стену.

– Что ты здесь делаешь? – прошептала она.

– Жду тебя, – ответила девушка и добавила: – Я все видела.

Тия успела успокоиться, прийти в себя и смотрела на Харую холодно и с безжалостным осуждением в глазах. Ей казалось, что она никогда не сможет дотронуться до руки этой женщины, женщины, плоть и душу которой осквернил разврат. Харуя глубоко вздохнула и сникла. Внезапно ее красота поблекла, как будто вылиняла на ярком солнце.

– Расскажешь отцу?

– Нет. Я просто хочу понять.

– Что именно?

– Зачем ты это делаешь? Во имя чего рискуешь собой и почему связалась с Хетесом?!

Харуя опустила глаза.

– Ты еще очень молода, Тия, и едва ли поймешь! Знаю, мне рано думать о той стране, куда никто не может унести нажитое добро и откуда не возвращаются, и все-таки иногда мне становится страшно. Я считаю, что нужно брать от жизни все прекрасное, что она может дать, ибо в другом мире такие радости невозможны.

– О чем ты? – удивилась Тия.

Она не могла представить, что могло быть прекрасного в бесстыдном совокуплении Харуи с этим жестоким мальчишкой!

Молодая женщина уставилась в землю.

– Я уже говорила, что Анхор взял меня в свой дом, когда я едва вышла из детского возраста. Я не любила твоего отца и никогда не испытывала радости от его ласк. Слушалась твою мать, всегда вела себя как положено, не смела ни поглядеть в сторону, ни вымолвить лишнее слово. Я никогда не была женщиной, всегда – только вещью.

Девушка молчала, и Харуя продолжила:

– Нам все время твердят, что установленный богами порядок человеческого общества нерушим, но ведь наши сердца не каменные! Что с того, если я, обыкновенная женщина, нарушу некоторые правила? Надеюсь, боги будут милостивы ко мне!

Тия долго смотрела на отцовскую наложницу, смотрела с невольной жалостью, недоумением и тревогой, потом разомкнула непослушные губы и промолвила:

– Боги – быть может, но только не Хетес. Неужели ты его любишь и веришь в то, что он любит тебя?!

Молодая женщина покраснела.

– Не знаю. Он такой юный и пылкий, мне с ним хорошо.

По дороге Харуя рассказала, как все началось. Хетес, приходя в дом Анхора по поручению своего отца, всегда старался встретиться с ней взглядом, и этот взгляд был красноречивее всяких слов. Однажды, когда молодая женщина шла с рынка, Хетес заговорил с ней; его речи были смелы и вместе с тем льстивы. В тот раз Харуя не дослушала юношу и поспешила домой. Однако его слова заронили в ее сердце каплю яда, которая растеклась по телу, отравила душу и мысли. Хетес был красив, и Харуя воображала себя юной девушкой, в которую мог бы влюбиться такой юноша.

– Я видела свое отражение в его глазах, и он нравился мне все больше и больше, – призналась молодая женщина.

Потом они увиделись снова; Хетес преподнес Харуе небольшой подарок и сказал, что изнывает от желания и любви. Молодая женщина потеряла голову. Она согласилась прийти на берег поздним вечером. Хетес ждал и овладел ею с безудержной юношеской пылкостью. Харуя хотела, но не смогла сопротивляться.

– Я ощутила себя человеком, который пил одну лишь воду и вдруг попробовал меда, – призналась она Тие. – Впервые в жизни я поняла, что мне есть чему радоваться!

С тех пор Харуя бегала на свидания подобно девчонке и наслаждалась любовной игрой. Она все понимала – умом, но безудержное влечение, влечение плоти и сердца приглушало чувство опасности.

– Неужели ты не знаешь, что Хетес – ненадежный человек, он первым разболтает о том, что происходит! – воскликнула Тия.

– Зачем ему это делать?

Девушка пожала плечами.

– Не знаю. Просто ему нельзя доверять.

Они подошли к дому. Горячий воздух обжигал тело, глаза ослепляло яркое солнце. Задняя калитка была приоткрыта, а за ней Тию и Харую поджидала Небет. Харуя сразу обмякла, лишилась сил и смотрела так, будто встретила свою смерть. Повинуясь бессознательному порыву, Тия заслонила ее собой.

В темных глазах Небет промелькнула тень подозрения.

– Где вы бродите? Почему ушли, никого не предупредив?

Сердце неистово забилось в груди, его упругие, раскатистые удары мешали собраться с мыслями. Тем не менее голос девушки прозвучал спокойно и твердо:

– Харуя попросила помочь поискать ее кошку. Кто-то забыл закрыть калитку, и Типи убежала.

– Вы ее нашли?

– Да, – ответила девушка.

– И где же она?

Тия мучительно соображала, что ответить, но Харуя неожиданно пришла на помощь:

– Мы отнесли кошку домой. А потом заметили, что с ее шеи пропал ошейник, и вернулись. – И тут же добавила: – Однако мы так и не сумели его найти.

Небет впустила их и закрыла калитку на крепкий засов. Она ограничилась тем, что сказала:

– В следующий раз не уходите без спросу.

Тия шла по дорожке сада, чувствуя, как подгибаются ноги. Вероятно, Харуя ощущала то же самое. Молодая женщина незаметно поймала руку девушки и сжала ее в своей. Тия ответила тем же. Она уже позабыла о том, что обещала себе никогда не дотрагиваться до Харуи.

Когда Небет удалилась, наложница писца Анхора произнесла с горячим и искренним чувством:

– Спасибо, Тия!

Та покачала головой. Она хорошо помнила украшенную цветными камешками металлическую штуку на шее кошки.

– А как же ошейник?

– Два дня назад у ошейника сломался замок и я собралась отдать его в починку. Теперь я просто выброшу ошейник и скажу всем, что он потерялся! – сказала Харуя.

Она пришла в себя, лицо разрумянилось, в глазах плясали веселые огоньки. Напряжение схлынуло, и Тия облегченно рассмеялась. Она не задумывалась, хорошо ли радоваться тому, что ей удалось обвести вокруг пальца женщину, которая произвела ее на свет, как не хотела сознаваться в том, что ослушница Харуя нравилась ей гораздо больше родной матери, всегда бывшей для всех образцом разумных суждений и правильных поступков.

Наложница писца Анхора и его дочь смотрели друг на друга как две заговорщицы. Они забыли о том, что судьбу обмануть невозможно.

Глава VI

И прадед, и дед, и отец Анхора были писцами. Каждый из них стремился превзойти своего предка, но это не всегда удавалось. Зато все они сумели вселить в сердце своих сыновей мечту о покорении невидимой вершины.

– Боги не могут дать все, о чем грезит человек, а тем более сразу, – наставлял Анхора его отец. – Каждый день – это ступенька лестницы, ведущей в небеса, любой поступок – кирпич, из которого строится пирамида жизненного успеха. В твоей судьбе не должно быть пустых дней и плохо сложенных кирпичей.

Деревянная палитра с прорезью для хранения кистей и углублением для чернил, пенал с тростниковыми перьями, кусок полотна с завернутым в него папирусом, горшочек с водой для разведения краски – Анхору казалось, будто он познакомился с этими предметами прежде, чем произнес первое слово. Столь же рано мальчик усвоил мнение о превосходстве писца над людьми других профессий.

Он был способным и прилежным, усердно предавался занятиям и не замечал ничего вокруг. Редкий день юноша проводил как-то иначе, чем сидя на корточках, с пером и папирусом в руках. Когда пришел срок, он женился на девушке, которую выбрали родители. Когда на свет появилась дочь, а потом сын, Ан-хор радовался здоровому потомству, которое подарили боги.

Вскоре Анхор получил предложение, от которого невозможно было отказаться. Оно исходило от человека по имени Мериб, архитектора, строившего частные гробницы. Его заказчиками были состоятельные люди, он имел безупречную репутацию, солидный доход и жил в центральной части Фив в большом красивом доме.

В обязанности Анхора входила подробнейшая отчетность: сколько строительного материала было добыто там-то и там-то, какие рабы куплены у того-то и того-то и каким образом это было использовано. Анхор записывал все, ибо впитал с молоком матери следующее знание: «Чего нельзя вписать в документы, просто не существует». Он не обращал внимания ни на солнце, на котором, казалось, поджаривались мозги, ни на обжигающий ветер, ни на душную, забивающую горло пыль и без конца сновал взад-вперед, неутомимый, как муравей.

Кое-какие работы архитектор поручал своему помощнику Джедхору, хитроватому и недоброму человеку, к которому относился с большим снисхождением, потому что тот был его молочным братом. Иногда Джедхор предоставлял Анхору сведения, которые сложно было проверить, вносил в отчет некие дополнительные расходы и затем передавал его заказчикам. Писец не придавал этому большого значения, ибо всецело доверял Мерибу, а значит, и человеку, считавшемуся правой рукой архитектора.

У Анхора было много забот, к тому же писца настигла любовная лихорадка, болезнь, избежать которой не суждено никому из смертных. Проезжая мимо поселения рабочих возле Города мертвых, он увидел молоденькую девушку, чье едва прикрытое ветхой одеждой тело сверкало на солнце подобно полированному мрамору, девушку с большими, полными тайны глазами и мягкими, как у кошки, движениями.

Испугавшись его пристального взгляда, незнакомка скрылась среди убогих хижин, а Анхор подумал, не порождено ли это видение знойным ветром пустыни? Девушка показалась ему такой живой на фоне безмолвного серого камня, а ее красота такой яркой среди унылых песков, что он потерял покой. Недаром говорится: как без воды нельзя развести краски, так без любви невозможно познать ни истинного горя, ни величайшего счастья! Человек может утверждать, что никогда не будет сражен любовной страстью, но она подкрадется к нему и ужалит, как змея, или настигнет и свалит с ног подобно песчаной буре.

Анхор знал, что в том мире, где жила бедная девушка, все проблемы решают деньги. Ему не составило труда отыскать юную красавицу и ее родителей. Девушку звали Харуя, и писец пожелал взять ее в наложницы. Родные девушки пришли в восторг от предложения Анхора, но возникло неожиданное препятствие – Небет. Писец женился на этой женщине по расчету, и она тоже вышла за него без любви. Однако она была его законной супругой, происходила из уважаемой семьи, родила ему детей и заслужила право высказывать свое мнение. Небет возражала против того, чтобы Анхор брал в дом другую женщину.

Писец призадумался. Меньше всего он желал раздора в семье. В кои-то годы он мечтал сполна насладиться спокойствием и роскошью своего дома, женской нежностью и любовью.

И все-таки Анхор сделал девушку своей наложницей, велев ей неукоснительно выполнять приказы Небет. Но надежда сполна вкусить плоды неожиданной страсти не оправдалась: Харуя не любила его. Разумеется, ей пришлось покориться, она родила Анхору двоих сыновей. Со временем девушка преодолела свойственное ее сословию невежество; красота Харуи расцвела, как расцветает пальма под благодатным солнцем; юная наложница научилась одеваться, следить за волосами, лицом и телом, и все же Анхору постоянно казалось, будто он держит в руках драгоценную шкатулку, ключ от которой навсегда поглотили воды священного Нила.

А после пришла беда. Один из заказчиков Мериба заподозрил неладное, предъявил архитектору претензии в том, что расходы сильно завышены, и подал на него в суд. Богиня истины Маат была неумолима: судья решил, что документы содержат приписки, и велел передать дело в ведомство фараона. В последний момент Мериб во всем обвинил Анхора, сказав, что тот оформлял бумаги без его ведома, а он лишь ставил на них свою подпись. Подобные деяния карались отрубанием руки. Анхор подозревал, что приписки лежат на совести Джедхора, что Мериб обо всем догадался и решил выгородить своего помощника. К счастью, суд не нашел достаточных доказательств вины Анхора, но репутация писца была непоправимо испорчена. В конце концов его сослали в ном Черного Быка, в город Эффе. Несчастному пришлось лишиться большей части своего имущества, а главное – надежды на возвращение в город великого Амона. Мериб потерял несколько выгодных заказов, но в целом его положение не пострадало.

Поплатившийся за свою доверчивость Анхор не таил обиды на архитектора – каждый, кто родился под солнцем, живет и спасается как может! – но его беспрестанно терзала досада. Пусть его дни скоро начнут клониться к закату но дети… Старший сын Тимес был способным и прилежным мальчиком, а единственная дочь Тия обещала стать редкой красавицей.

Харуя была права, когда говорила, что ее господин по-прежнему лелеет призрачные надежды на то, что когда-нибудь колесо судьбы покатится в противоположную сторону и, если не ему, то, по крайней мере, его потомкам, улыбнется удача.

Большинству людей нелегко существовать с сознанием, что их выбросили на обочину жизни, а еще труднее – умирать; особенно тем, кто познал вкус почета и власти, кто ощутил на своей бренной ладони вес золота, которое не разрушается и не тускнеет от времени.

Анхор возвращался домой в сумерках. У писца было много работы, но он не огорчался: если ум и руки человека заняты, ему не грозит голод и горькая слава бездельника. Анхор успел заслужить уважение жителей городка неутомимым трудолюбием и неподкупной честностью; его почтительно приветствовали, приглашали в гости, у него спрашивали совета самые влиятельные и богатые в Эффе люди. В Фивах такое было невозможно, там он навсегда остался бы одним из многих.

По прошествии пяти лет воспоминания о столице напоминали сон. Иногда Анхору чудилось, будто он никогда не видел, как величественные треугольники пирамид сверкают под лучами солнца, как играют красками выстроенные вдоль берегов Нила храмы, как зеленеют покрытые мирровыми деревьями террасы, как копошатся напоминающие маленьких черных муравьев рабочие, занятые на строительстве гигантских сооружений, возводимых по прихоти божественного фараона.

Анхор смирился со своей участью. При этом ему очень хотелось, чтобы судьба его детей сложилась иначе.

Размышления писца прервал местный ювелир, которого звали Мена. Мужчины остановились и раскланялись, а после Мена смущенно произнес:

– Не хочется об этом говорить, но я должен, ибо слухи разлетаются быстрее, чем выпущенные на волю птицы. Вчера я пришел домой раньше времени и случайно услышал разговор своего старшего сына с его приятелем Хетесом. Ты знаешь этого юношу?

– Он сын лекаря Баты, к которому я часто обращался, – спокойно ответил Анхор.

Мена нервно облизнул губы и, собравшись с духом, промолвил:

– Хетес хвалился моему сыну, будто тайно встречается с твоей женщиной, Харуей. Мальчишки думали, что их никто не слышит, потому Хетес говорил очень громко, да еще и смеялся. Разумеется, когда он ушел, я призвал сына к ответу. Сначала он отпирался, а позже сознался, что Хетес довольно часто рассказывает о своих похождениях, причем не только ему. Прости, но я считаю своим долгом предупредить тебя.

Пока ювелир говорил, Анхору казалось, будто ему на голову льют кипящую смолу, а когда Мена закончил, почудилось, что его выпотрошили живьем. Он купил Харую у ее родителей, но купить любовь женщины невозможно, потому Анхор довольствовался покорностью наложницы. Он никогда не думал, что Харуя может выйти из повиновения, отдаться другому мужчине.

Писец постарался взять себя в руки.

– А если Хетес лжет?

– Возможно. Но в любом случае нельзя допустить, чтобы сын Баты позорил имя такого уважаемого и известного человека, как ты! – заметил Мена.

– Да, это так, – медленно произнес Анхор, глядя на ювелира невидящим взглядом. – Скажи, если я предъявлю обвинение Харуе и Хетесу, ты и твой сын выступите свидетелями?

Мена кивнул.

На этом они расстались, и Анхор пошел домой не разбирая дороги. Ему случалось сталкиваться с предательством посторонних людей, но он никогда не думал, что самый больной удар может нанести член его семьи! В глубине души он знал, что Хетес говорил правду. В последнее время Харуя была сама не своя, хотя и старалась это скрывать. Анхор вспомнил, как Небет жаловалась на то, что молодая женщина не занимается детьми, что она часто ходит на рынок и чрезмерно увлечена косметикой и нарядами. Тогда он не придал этому значения, поскольку не привык вникать в подобные мелочи. Писец объяснял слова Небет ее ревностью. Вот уже много месяцев Анхор не заглядывал в спальню жены; он проводил ночи только с наложницей, ибо она была красивее и моложе. Однако Харуя все чаще находила предлоги, чтобы уклониться от близости со своим господином. А у писца было так много дел, что он и сам нередко предпочитал сон любовным утехам.

Вернувшись домой, Анхор велел жене подать ужин и медленно жевал, не понимая, что он ест. Небет молча прислуживала мужу; она всегда делала это сама, не доверяя служанкам. Харуи не было видно, и Анхор не стал спрашивать, где она и что делает.

После ужина писец отправился спать, а на следующий день не пошел на службу.

Анхор собирался поговорить с Харуей, но судьба изменила его замыслы: в то утро торговец Бата отправил своего сына в дом писца с лекарством, который тот попросил приготовить. Обычно этим делом занимались слуги, но к самым важным и уважаемым людям Бата приходил сам или посылал Хетеса.

Юноша как ни в чем не бывало вошел в дом человека, имя которого он опозорил и словом, и делом.

Солнце стояло высоко над головой – торжественно сияющий, великий, безмолвный бог, способный озарить любой уголок земли, но не могущий осветить глубины человеческой души.

Анхор увидел своего тайного оскорбителя с террасы дома и вернулся в комнату, где обычно занимался делами. Там, среди свитков и принадлежностей для письма, предметов, символизирующих нечто вечное и нерушимое, он ощущал себя значительным, уверенным и спокойным.

Когда Хетес вошел и поздоровался с хозяином дома, тот долго и пристально смотрел на него, затем произнес ровным тоном:

– Расскажи мне о том, что ты говорил сыну ювелира Мены.

Как богатые богатеют, а бедные беднеют, так с годами умножается честность совестливых людей и убывает стыд наглых и подлых. Хетес чуть заметно отшатнулся, но при этом его красивое лицо осталось невозмутимым.

– Я ничего ему не говорил!

– Совсем ничего? Про себя и про… Харую…

– О чем вы? – В голосе юноши было столько неведения, что Анхор на мгновение невольно усомнился в справедливости своих обвинений.

Писец собрал волю в кулак. Он не заслуживает того, чтобы над ним смеялись сопливый мальчишка и презренная женщина!

– Если ты не знаешь, я позову свою наложницу и спрошу у нее.

Во взгляде Хетеса промелькнула растерянность. Он знал, что женщина может испугаться и выдать их тайну. Тайну, которую он столь неосмотрительно разболтал своим приятелям! Юноше было некуда отступать, и он продолжал стоять, будто пригвожденный к полу. Его тревожный взгляд скользил от предмета к предмету, при этом упорно избегая хозяина дома. Хетесу нестерпимо хотелось повернуться и убежать, но что это даст? Тем самым он лишь подтвердит справедливость обвинений, которые предъявил ему писец.

Анхор вызвал слугу и велел привести Харую.

Наложница вошла, не подозревая о том, зачем ее позвали к господину. Увидев Хетеса, молодая женщина разом побледнела и сникла. Казалось, она вот-вот лишится чувств.

Писец не дал ей опомниться.

– Хетес во всем сознался. Теперь твоя очередь!

– Я вовсе не… – начал юноша, но не успел закончить. Харуя упала на колени и с такой силой прижала руки к груди, словно собиралась вырвать собственное сердце.

– Прошу, не казни моего возлюбленного!

Анхор судорожно вздохнул. Он ошибался, думая, что жизнь способна нанести роковой удар только однажды.

– Твоего… возлюбленного?

Харуя не смотрела на своего господина – ее взгляд, полный любви, страдания и безнадежности, был устремлен на Хетеса.

Юноша сделал шаг назад и воскликнул:

– Она лжет! Я никогда не был ее любовником!

– Был. Она не лжет, так же как не лгут Мена и его сын, – твердо произнес Анхор. – Я призову их в свидетели, и тебя отправят в тюрьму.

– Она… она меня соблазнила! Не давала мне прохода, замучила приставаниями! Я… я не хотел! – закричал Хетес.

В глазах писца промелькнула искра презрения. Его наложница смотрела на юношу с горестным изумлением и смертельной мукой.

– Убирайся! – бросил Анхор Хетесу. – И скажи своему отцу, чтобы завтра он был здесь.

Юношу как ветром сдуло. Убегая, он даже не взглянул на Харую.

– Ты понимаешь, что натворила?! – прошипел Анхор. – Из-за тебя надо мной смеялись мальчишки! Ступай прочь! Я не хочу тебя видеть! И не вздумай сбежать! Теперь для тебя есть только один выход – могила.

Молодая женщина ничего не ответила. Она поднялась с колен и медленно удалилась, пошатываясь как пьяная и, по-видимому, плохо соображая, что делает и куда идет. Лицо наложницы напоминало застывшее, лишенное мысли лицо мумии.

Позднее Тия думала о том, что было бы, если бы Харуя обратилась за помощью к ней. Наверняка бы поплакала, пожаловалась на предательство Хетеса и сказала, что боится гнева и наказания своего господина. Думала и приходила к одному и тому же выводу: судьба неумолима, все свершилось так, как должно было свершиться.

Харуя ничего никому не сказала, потому что ей никто не мог помочь. Никто и ничто, кроме вечного забвения.

Тия провела день у Эте и вернулась домой только к вечеру. Подруга попросила Тию помочь пересмотреть приданое: мать Эте давно умерла, взрослых родственниц не было. Девушки так увлеклись, перебирая наряды, украшения и ткани, что не заметили, как стемнело. Дочь писца удивилась, что за ней не послали, но не придала этому значения. Отец возвращается поздно, а матери и Харуе, видимо, было не до нее.

Над деревьями, рекой и домами, в той вышине, что прекраснее всего на свете, горели светлые и прозрачные, словно капли воды, звезды и сияла похожая на огромный серебряный диск луна. Девушка думала о том, как приятно ощущать шуршание мелких камешков под ногами и слышать шелест листьев над головой. А еще о том, что прежде не слишком тревожило ее душу.

Сегодня Эте призналась, что отец выдает ее замуж. Подруга говорила об этом с волнением, но без горечи и совершенно спокойно относилась к тому, что переговоры о браке велись за ее спиной.

– Что за человек твой жених, как он выглядит? – поинтересовалась Тия.

– Не знаю.

– Как же ты согласилась за него выйти? – удивилась девушка.

Эте пожала плечами.

– Отец считает, что это будет хороший брак.

– Хороший – для кого? Возможно, у твоего отца иное представление о счастье, чем у тебя, – возразила Тия.

– Наши отцы знают, что угодно богам, а боги – что лучше для нас.

Тия смотрела на подругу во все глаза.

– Скажи, Эте, ты когда-нибудь думала… о любви?

На щеках девушки вспыхнул нежный румянец, но ее ответ был полон рассудительности:

– Думала. Любовь подобна золотой песчинке, затерянной в море простого песка. Ее очень трудно найти. Любовь способна погубить человека, особенно женщину, тогда как союз с надежным мужчиной никогда не нанесет ей вреда.

Тия ничего не сказала. Вероятно, так же рассуждали ее мать и еще тысячи женщин. Наверное, они были правы и, возможно, даже счастливы в таком браке, потому что никогда не воображали себя избранницами судьбы, возлюбленными кого-то великого и прекрасного. Тия научилась преодолевать непреодолимое, возноситься на призрачные вершины, когда играла с Тамитом. Детские стремления подросли вместе с ней, повзрослели вместе с ее душой. Девушка по-прежнему верила, что на свете нет ничего невозможного, что ей суждена такая любовь, перед силой и красотой которой померкнет все на свете.

Возвращаясь домой, Тия попыталась представить того, кто мог стать ее возлюбленным. Она закрыла глаза, и перед ее мысленным взором открылся сад, полный ярких, дивных цветов. Перед ней стоял юноша, едва ли старше ее самой. Он казался таким реальным, что Тие чудилось, будто она может вложить в его ладонь свои пальцы. Он молчал, но его глаза улыбались. Он был одет в тончайший лен, его украшения поражали богатством, а фигуру окружало солнечное сияние, словно он происходил из божественного рода.

Тия не заметила, как очутилась возле своего дома. Девушка неслышно вошла в сад. Ей захотелось продлить волшебные мгновения приятных раздумий, и она направилась в беседку, оплетенную густой зеленью. Там было темно, виноградные лозы, будто тонкие руки неведомых существ, еле заметно покачивались в сумеречном пространстве. Войдя внутрь, Тия увидела босые ноги – они неподвижно висели в воздухе. Лица человека не было видно – оно исчезало под куполом беседки.

Девушка медленно отступила назад, и тут ей показалось, будто неведомая сила сжала ее горло и сковала тело. Тия поняла, что не сможет сдвинуться с места. Она хотела закричать, но язык словно прилип к гортани.

Она смотрела на ноги мертвой Харуи до тех пор, пока ее не обнаружили слуги. Полубесчувственную девушку отвели домой, где ею занялась мать: намазала виски Тии освежающим маслом, растерла онемелое тело тканью, смоченной в горячей воде, и дала ей снотворного питья.

Позднее Тия поняла, что боги не зря не позволили ей увидеть лицо отцовской наложницы после того, что она с собой сотворила. Так говорили домочадцы: «Она сделала это с собой». Никому не приходило в голову обвинять в случившемся Хетеса или… кого-то еще.

Отец Хетеса, явившийся к Анхору на следующее утро, тоже свалил все на Харую, благо та предпочла защите от обвинений вечное молчание.

– Разве ты не знаешь, на что способна развратная женщина, пожелавшая соблазнить юношу?! Прошу, пощади моего сына! – умолял Бата, склоняя перед Анхором поседевшую голову.

– Твой сын – шелудивый пес! – отвечал писец. – Если хочешь, чтобы я сохранил ему жизнь, пусть навсегда убирается из города!

Лекарь горестно кивал в ответ. Ему нечего было возразить, ибо в случае прелюбодеяния закон предусматривал для мужчины и женщины одинаково суровое наказание.

Позже Тия узнала, что Хетес покинул Эффе. Она надеялась, что больше никогда не увидит этого человека. Девушка напрасно полагала, что Харуя уже наказана: в тот же день отец собрал семью и сообщил притихшим домочадцам о том, что наложница не будет похоронена как подобает: ее тело сожгут, а прах развеют над водами Нила.

Сыновья Харуи были слишком малы, чтобы понимать, что означает сей приговор. Небет сочла решение мужа справедливым. А Тия ужаснулась. Она как будто заглянула в черную бездонную яму. Девушка понимала, что задумал отец. Анхор хотел, чтобы Харуя исчезла без следа, чтобы она никогда не узнала, что такое вечная жизнь. Чтобы она не гуляла по Священным полям Загробного мира, а ее ка[10] не имел возможности соединиться с телом!

Тия видела изменившееся, потемневшее от ненависти лицо отца и боялась о чем-либо спрашивать его. Вместо этого девушка обратилась к матери:

– Почему отец так поступил с Харуей?

Небет поджала губы.

– Анхор поступил справедливо.

– Он не подумал о ее детях!

– Подумал. Анхор сказал, что я воспитаю их лучше, чем это могла сделать презренная женщина.

У Тии опустились руки.

– Почему ее должны судить живые, ведь она уже умерла! Если Харуя виновна, пусть ее покарают на том свете!

– Твой отец лишил душу Харуи возможности оправдаться на Последнем суде и не сохранил ее тело для вечной жизни, потому что она опозорила его. Когда Анхор взял ее в свой дом, она была нищей, безродной девчонкой! И чем она отплатила ему?

Тие почудилось, будто в тоне и взоре матери сквозит едва скрываемое довольство. Анхор пренебрегал ею и возвышал Харую. Теперь ему пришлось понять, кто был золотом, а кто – медью.

Девушка не выдержала и воскликнула:

– Ты радуешься тому, что Харуя умерла?!

– Я не радуюсь, – с достоинством произнесла женщина. – Просто Харуя была неблагодарной и не любила твоего отца.

– А ты, ты его любишь?

– Конечно, – ответила Небет, но Тия видела, что мать не поняла ее вопроса.

«Жена должна любить и почитать мужа. Женщина обязана вести хозяйство, рожать детей. То, что невозможно записать, не существует». – Девушка с детства помнила эти высказывания, но отныне они потеряли для нее прежнее значение.

Любовь нельзя «записать», и никто не в силах объяснить человеку смысл исполнения долга, если его сердце остается пустым. Слова, даже те, что начертаны несмываемой краской, – это просто слова, они не имеют ничего общего с настоящими живыми чувствами.

После того как тело Харуи сожгли и прах был развеян над водами Нила, Тия замкнулась в себе и все время молчала. Не пытаясь хоть чем-то занять свои разум и руки, она ходила как во сне.

Однажды Тия ушла на берег Нила и провела там весь день, глядя на медленно текущие воды священной реки. Ее нашли и привели домой. Она снова отправилась к Нилу, и тогда ее заперли. Кончилось тем, что девушка легла на кровать в своей комнате и отвернулась к стене. Тия не отвечала на вопросы и отказывалась принимать пищу. Анхор не на шутку встревожился: он возлагал на дочь большие надежды и видел ее будущее счастливым и светлым.

Спешно вызванный лекарь посоветовал писцу оставить дочь в покое. Пусть ходит на берег, если ей так нравится. Примеры нарушения священных устоев всегда пагубно сказываются на юных душах, как и прикосновение к тайне смерти. Девушка испытала жестокое потрясение; не стоит ожидать от нее покорности и понимания того, что случилось в их семье. Пусть все идет своим чередом. Она молода и со временем неминуемо вернется к прежней жизни.

Получив свободу, Тия продолжала проводить дни на берегу Нила. Она тщетно искала следы присутствия души Харуи и думала о том, что живые способны помочь лишь живым. Мертвым могут помочь только боги. Если сочтут нужным. Если захотят. Если они вообще существуют на свете.

Глава VII

Тия приходила на берег на заре, когда солнце едва начинало вставать, когда воды Нила напоминали серебряный щит, а купол неба был бледно-голубым. На мелководье спокойно кормились десятки птиц, а воздух был дивно чист и прозрачен.

Девушка старалась укрыться от любопытных глаз в густых тростниковых зарослях, но она не могла спрятаться от своих мыслей. Она горевала о Харуе, ее страшила непредсказуемость жизни, угнетало непонимание окружающих. Жизнь течет как река, независимая, полнокровная; она бурлит и несется вперед, унося частички времени, стирая впечатления о том, что кануло в небытие. Если время превращает в пыль даже камни, что говорить о воспоминаниях!

Небет никогда не произносила имя Харуи, даже дети несчастной наложницы все реже вспоминали ее, по крайней мере, вслух. Тия не смела говорить с мальчиками об их матери, ей казалось, что она может коснуться чего-то запретного или недоступного их пониманию. Что, если сыновья Харуи спросят, где сейчас их мать, отчего и как она умерла?

Со временем девушке надоело сидеть на одном месте и она принялась бродить по берегу. Тие нравилось наблюдать за птицами, которые гнездились в зонтиках папируса, за мелкими зверушками, сновавшими в тростниковых зарослях, или юркими рыбами, что плавали в прозрачной воде. Она любила смотреть, как над рекой растворяются остатки утреннего тумана, как в воде отражается полуденное солнце, как в небе разгорается яркий закат. Девушка наслаждалась ласковым прикосновением ветра, который теребил ее волосы, вдыхала терпкий запах трав. Обостренные чувства Тии откликались на малейшие изменения, происходящие в природе.

Однажды девушка обнаружила в зарослях папируса легкую лодочку. Лодка не была привязана; похоже, ее просто прибило к берегу. Сама не зная зачем, Тия вошла в воду, освободила челн и вывела его на открытое пространство. Затем забралась в лодку и поплыла, без шеста и весел, повинуясь течению так, как повинуются судьбе.

Мимо тянулись живописные берега с небольшими пальмовыми рощами. Мелькали темные деревенские хижины, осененные тенью сикоморов, акаций и тамарисков. Вдали виднелись поля, где работали люди, похожие на крохотные черные точки, и безжизненные желтые горы, замыкавшие горизонт.

Когда девушка опускала руку в сверкающие прохладные струи, вода ласкала ее, согревая сердце нежностью, какую испытываешь, прикасаясь к чему-то родному и близкому. Быть может, это душа Харуи посылала ей свой безмолвный привет?

Наступил момент, когда девушка поняла, что очутилась далеко от знакомого берега, и ей стало страшно. Тия не могла остановить лодку, и ей нечем было править. Спустя какое-то время девушка заметила на берегу людей, по-видимому крестьян, и замахала им рукой, а потом закричала, прося о помощи. Они проводили ее изумленными взглядами, но не сдвинулись с места.

Вскоре девушка ощутила под ногами сырость и обнаружила, что хлипкое суденышко дало течь. Оно давно прохудилось, и хозяева, которым надоело его латать, без сожаления бросили лодочку. Тия попробовала вычерпывать воду ладонями, но это было бесполезно. Лодка начала тонуть. Девушка давно не плавала и понимала, что едва ли сумеет в одиночку добраться до берега.

Когда Тия очутилась в воде, ей показалось, что упругие струи, будто гибкие сильные руки, тянут ее на дно. Возможно, то была Харуя, которая не желала оставаться в одиночестве? Девушка заставила себя успокоиться и попыталась плыть, но течение увлекало ее за собой, а одежда мешала двигаться. При мысли о смерти, о погружении на вязкое дно реки у Тии появилось ощущение, будто ее сердце стремительно падает в бездну. Ей сделалось невыносимо страшно оттого, что она может превратиться в ничто, стать пустотой, чьим-то тускнеющим воспоминанием.

– Отпусти меня, Харуя! Я не хочу… мне еще рано умирать! – хотела крикнуть девушка, но не смогла выдавить и слова.

Тия с тоской взглянула на берег и вдруг заметила человека. Он бежал так быстро, словно хотел догнать ветер; девушка не успевала следить за мельканием его длинных ног. Потом он скрылся в зарослях, а после она увидела, как он уверенно выводит из них лодку.

Она смотрела, как он правит наперерез течению, и понимала, что нужно продержаться совсем немного. Тия барахталась из последних сил, судорожно хватая ртом воздух.

Когда спаситель втащил девушку в лодку, она была почти без сознания. Молодой человек осторожно уложил ее на дно челна и с силой оттолкнулся длинным шестом.

Очнувшись, Тия почувствовала легкое покалывание в ногах и руках. Сквозь сомкнутые веки проникал яркий свет. Она открыла глаза. Над ней склонилось чье-то лицо, смутно знакомое, похожее на отражение далекого воспоминания или недавнего сна.

Глаза цвета солнца смотрели в глаза цвета речной воды.

– Тия? – нерешительно произнес он.

Девушка вздрогнула, еще не до конца поверив в свою догадку.

– Тамит?!

– Да, это я, – ответил юноша и улыбнулся с таким облегчением, будто с него внезапно сняли некое давнее и тяжкое проклятие.

– Куда ты исчез? Почему тебя так долго не было? – В слабом голосе Тии звучали мольба и упрек.

Тамит покачал головой.

– Я приезжал в Эффе. Думал тебя найти. Но тот мальчишка, Хетес, сказал, что твой отец вместе с семьей уехал в другой ном.

– И ты ему поверил?!

– К несчастью, да.

Тия глубоко вздохнула и с облегчением произнесла:

– И все-таки мы встретились!

Она не могла отвести от него взволнованного взгляда. Детство осталось позади. Мальчик превратился в юношу. Тие было немного жаль своей потери, и она еще не знала, что приобрела. Время преобразило тело Тамита, его глаза смотрели с иным, недетским выражением, но она верила в то, что его душа осталась прежней.

– Ты немного отдохнешь в нашей хижине, а потом я отвезу тебя домой, – сказал он.

Юноша помог девушке подняться на ноги и, бережно поддерживая, повел ее в сторону деревни.

– Как ты здесь очутилась? Что произошло? – участливо спросил Тамит.

И тут пришло то, чего не было много дней: из глаз Тии полились бурные, горячие слезы.

– Что произошло? – повторил Тамит, нежно обнимая девушку, мокрую, дрожащую и такую неожиданно хрупкую и прекрасную, какой он не чаял ее увидеть. Он чувствовал биение ее сердца у своей груди, сердца, похожего на испуганно трепещущую птицу.

Тие было нелегко говорить, но она поведала юноше правду.

– Харуя тайно встречалась с Хетесом. Он был ее любовником и разболтал об этом своим друзьям. Отец узнал, и Харуя… Харуя лишила себя жизни. Думаю, она сделала это не из боязни наказания, а потому что Хетес ее предал. Если б она знала, что ждет ее потом! – Тия перевела дыхание и продолжила: – Отец вычеркнул ее из жизни так, как стирают с папируса неверные письмена! Сжег ее тело, а пепел развеял над Нилом.

Тия говорила, а Тамит гладил ее волосы, сначала несмело, потом все увереннее. Он никогда не прикасался к женщинам, он не ведал их ласки, потому что у него не было ни матери, ни сестер, и он был слишком молод, чтобы жениться.

– Харуя хотела забрать меня к себе, но ты не позволил, – прошептала Тия.

«Я никому тебя не отдам», – хотел сказать Тамит, но не посмел. Кто он такой, чтобы мечтать о девушке, прекрасной, как богиня Исида?[11]

Вскоре Тия увидела людей, среди которых жил друг ее детства, людей, обязанных почтительно целовать землю, по которой ступали ноги представителей власти, таких как ее отец.

Небет оказалась права: эти люди не стригли волосы, многие мужчины носили бороды. На них не было иной одежды, кроме набедренной повязки, а кое-кто обходился и без нее. Женщины тоже ходили полураздетыми и выглядели неухоженными, неопрятными. Жители деревни ютились в обмазанных илом папирусных хижинах, местами утопавших в болотистой грязи. На лице девушки отразилось изумление. Заметив это, Тамит спокойно произнес:

– Теперь ты знаешь, как живут «люди болот».

Тия смутилась и ничего не ответила. Она исподволь разглядывала своего спутника. У него была легкая, пружинящая походка и осанка не задавленного жизнью крестьянина, а молодого вождя. Девушка невольно вспомнила легенду о Горе[12], который воспитывался на болотах, в то время как его мать странствовала по миру, разыскивая сундук с телом супруга. Гор покинул свое убежище, когда стал мужчиной, а до той поры никто не догадывался о его божественном происхождении.

Юноша привел Тию в маленький дворик, в углу которого были свалены мешки, кувшины и какие-то примитивные орудия труда, и пригласил в свой дом, по сравнению с которым любая хозяйственная постройка во дворе писца Анхора казалась дворцом.

Тия ожидала увидеть отца юноши, но в хижине было пусто.

– Отец ушел резать папирус, – сказал Тамит. – Он вернется к вечеру.

Юноша усадил девушку на охапку соломы и принес молока. Тия взяла старую глиняную чашку и пригубила. Молоко оказалось прохладным и очень вкусным.

– Ты отвезешь меня на лодке?

– Да.

– Ты хотел показать мне, как вы живете, – помолчав, напомнила Тия.

– Не только. Я хочу подарить тебе одну вещь.

Тамит вышел из хижины, вернулся со свертком в руках и присел на корточки. Его янтарные глаза смотрели задумчиво и серьезно, а сам он имел таинственный, вдохновленный вид.

Юноша развернул ветхую тряпицу и с восхищением произнес:

– Смотри!

Девушке почудилось, будто в бедной хижине засияло маленькое солнце. Вещь была сделана руками искусного мастера, вероятнее всего, в Фивах и превосходила красотой и изяществом все украшения, какие Тие случалось носить самой и видеть на других людях.

Несколько минут Тия разглядывала пектораль, потом подняла глаза на Тамита.

– Откуда она у тебя?

Юноша поколебался, но ответил:

– Ее нашел мой отец.

– Где?

– На берегу, в тростнике.

– Как ты думаешь, чья она?

– Не знаю. Полагаю, теперь моя. То есть твоя.

– Почему ты хочешь отдать украшение мне?

Тамит пожал плечами.

– Такие люди, как я, не носят золота. А еще мне хочется, чтобы у тебя осталась вещь, которая напоминала бы обо мне. У меня нет ничего ценного, кроме этой пекторали.

– Ты мог бы продать украшение и получить много денег, – заметила Тия.

– Зачем мне деньги? О деньгах думают богатые люди. А у таких, как мы, есть все, что нам нужно: земля, вода, воздух и солнце.

– Тогда я его возьму, – сказала Тия.

Тамит дотронулся до ладони девушки.

– Прошу, никому его не показывай! Обещаешь?

– Обещаю.

– Сохрани ожерелье как залог нашей дружбы.

Тия кивнула.

– Хорошо.

– А теперь нам пора, – с сожалением произнес Тамит.

Он подал ей руку, и Тия встала.

Неожиданно девушка поняла, что не хочет возвращаться домой. С некоторых пор семья перестала быть садом, в котором она росла как прекрасный и нежный цветок. Теперь Тие казалось, будто ее окружают невидимые колючие шипы. И все потому, что она узнала своих родных с другой, ужасающей стороны. Чего стоило непоколебимое спокойствие отца, нескрываемая радость Небет, когда пепел Харуи разлетался над Нилом!

Нарушать правила своей среды – все равно что идти по канату над пропастью: один неверный шаг – и ты навсегда исчезнешь из памяти тех, кто совсем недавно берег тебя и любил.

Наверное, Тамит был куда счастливее со своим отцом, чем она среди своих родных.

Юноша помог девушке забраться в лодку и легко оттолкнул судно от берега. Кругом простирался голубой Нил, над головой нависало необъятное небо, в центре которого победоносно сияло солнце.

Девушка долго молчала, глядя на сверкающую воду, потом призналась:

– Мне плохо дома.

– Понимаю. Но ты должна вернуться, – сказал юноша и добавил: – Я приеду к тебе.

Тия подняла глаза и встретила теплую, ободряющую улыбку.

– Правда, приедешь?

– Да.

– Мы будем встречаться… как прежде? Ты этого хочешь?

– Конечно! – пылко произнес Тамит. – Я не могу думать ни о чем другом! Мы обязательно увидимся. Если это не опасно… для тебя.

– Они ничего не заподозрят. Они думают, что я гуляю одна.

Тия сделала ударение на слове «они» и сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Ты обещала научить меня читать и писать, но не успела, – напомнил Тамит.

– Обязательно научу. Отныне мы будем хитрее! Им не удастся нас выследить. Я могу обратиться за помощью к Эте. Надеюсь, она нас не выдаст, как это некогда сделал Хетес.

– Я убью этого человека, если когда-нибудь встречу, – пообещал Тамит.

Тия брезгливо поморщилась.

– Давай не будем о нем вспоминать! Лучше расскажи, как ты жил все это время.

– Хорошо, – улыбнулся Тамит. – Таким людям, как мы, Нил дает все, что хочет и может дать.

– Как вы? – медленно повторила Тия. – Думаешь, я и ты сильно отличаемся друг от друга?

Задав вопрос, девушка резко привстала в лодке, отчего та чуть покачнулась, и посмотрела юноше в глаза.

– Нет, – ответил Тамит, чувствуя, как от волнения пересохло в горле, – я так не думаю. Не думаю с тех времен, когда мы вместе играли.

– Я часто вспоминала о наших играх.

– Теперь мы слишком взрослые для этого, – промолвил Тамит с неловкой улыбкой.

– Правда, жаль?

– Да.

– Мы придумаем что-нибудь новое, – пообещала девушка.

– Ты уверена?

– Конечно.

Они продолжали смотреть друг на друга. В эти мгновения Тамит и Тия сполна ощутили, как они молоды, какие яркие чувства способны испытывать, сколько прекрасного может подарить им жизнь.

Глава VIII

Вскоре родители Тии заметили, что дочери стало гораздо лучше. К ней вернулся аппетит, в глазах появился блеск, иногда она даже смеялась. Дочь писца по-прежнему уходила на берег Нила, где тайком встречалась с Тамитом.

Юноша загонял лодку в тростниковые заросли и терпеливо ждал девушку, которая украдкой пробиралась к условленному месту. Они уплывали далеко от Эффе и высаживались на безлюдной отмели.

Тия брала с собой еду, а также принадлежности для письма, которые стащила у отца. Они с Тамитом усаживались на землю, и девушка начинала урок. У юноши была превосходная память, он с жадностью впитывал знания, как пересохшая земля впитывает воду разлившегося Нила. До недавнего времени начертанные на папирусе знаки казались Тамиту ничего не значащими, мертвыми. Теперь они ожили, превратились в слова – те, что горят на устах или вьют гнездо в сердце. Хотя занятия с Тией казались не менее увлекательными и волнующими, чем беседы, юноша радовался, когда она наконец откладывала папирус. В тот миг Тамит видел перед собой не причудливые письме на, а манящие глаза девушки.

Тия разворачивала захваченные из дома припасы – хлеб, пироги, жареное мясо или рыбу, овощи, фрукты и сладости, – разливала пиво, и они с Тамитом ели и пили, смеясь и подмигивая друг другу, как два заговорщика.

Утолив голод, юноша и девушка ложились рядом в тени какого-нибудь дерева, смотрели сквозь его ветви в подернутое знойным маревом небо и болтали обо всем на свете. Несмотря на тайное влечение, которое они испытывали друг к другу, им не приходило в голову заняться любовными играми.

Когда Тия однажды коснулась своим плечом плеча юноши, ее поразило, какая горячая, бархатистая у него кожа. Девушка не помнила, чтобы ее волновало чье-то прикосновение, а сейчас тело будто пронзила молния, его охватил невидимый жар. Тия украдкой взглянула на Тамита, и ее лицо залилось краской.

Вскоре Тия заметила, что думает о юноше с каким-то новым, мучительным, тревожным и вместе с тем сладостным чувством. Когда она видела, как Тамит выходит из зарослей ей навстречу, смотрела на его длинные стройные ноги и красивое загорелое тело, ей хотелось кричать от радости, но она старалась скрывать свои чувства, потому что не знала, что чувствует он. Возможно, юноше не приходило в голову, что его может полюбить дочь писца. Быть может, он полагал, что их связывает только давняя дружба?

Тем временем писец Анхор неожиданно встретил на пристани человека, благодаря которому его жизнь должна была закончиться не в царственных Фивах, а в захолустном городишке.

Анхор, как обычно, занимался подсчетами и что-то записывал, как вдруг увидел красивого мужчину лет тридцати, с темными миндалевидными глазами и благородными чертами лица, который шествовал ему навстречу. На нем была белоснежная льняная юбка с изящными тонкими складками, а пояс скреплялся красивой металлической застежкой. Шею украшал массивный золотой воротник. Мелкие завитки короткого песочно-желтого парика напоминали черепицу. За господином следовал слуга, который держал над его головой папирусный зонт.

Узнав мужчину, Анхор застыл, забыв о своем помощнике, который продолжал задавать какие-то вопросы. Писец был так поражен, что с трудом сумел разомкнуть пересохшие губы.

– Мериб! Архитектор Мериб!

Тот обернулся, удивленный, что в этой глуши кто-то может его знать.

Он не сразу понял, что перед ним Анхор, ибо тот выглядел осунувшимся, постаревшим, вдобавок его лицо лоснилось от пота, а парик съехал набок. Мериб никогда не задумывался о том, куда исчез писец, и не терзался угрызениями совести. Теперь ему было неприятно видеть, как тот стоит, тяжело дыша, и смотрит с тоской и надеждой, будто брошенный пес.

Архитектор невольно поморщился и отрывисто произнес:

– Анхор? Так ты здесь? В этом городке? Как он называется?

– Эффе. – Писец растерянно заморгал. – А ты… господин?

– Я, как и прежде, живу в Фивах, – жестко ответил Мериб и добавил: – Мне пришлось отправиться в путешествие, чтобы выбрать камень для одной из гробниц. Джедхор заболел, а на остальных нельзя положиться.

– Что случилось с твоим помощником? – с притворным участием поинтересовался Анхор.

– Ничего серьезного. Небольшая лихорадка.

Писец кивнул.

– Ты только что прибыл, господин? Или уже уезжаешь?

Мериб невольно смягчился.

– Я как раз искал, где бы остановиться, чтобы немного перевести дух, – сказал он и посмотрел Анхору в глаза.

– Почту за честь окружить тебя заботой, – смиренно произнес писец.

Мериб усмехнулся. Он видел, что Анхор не держит на него зла.

– Ладно, идем. Я устал от жары и хочу пить.

Анхор поручил помощнику закончить работу и повел архитектора по пыльной улице.

– Городок не так уж плох, – заметил Мериб, с любопытством оглядываясь вокруг. – Ты старательный и умный человек, Анхор, и наверняка заслужил уважение его жителей. Почему у тебя столь удрученный вид?

Он говорил равнодушно, почти небрежно, да и держался как ни в чем не бывало. Писец почувствовал обиду на человека, который лишил его возможности дожить свой век в Фивах, а теперь вел себя так, будто ему, Анхору, посчастливилось получить хорошее назначение. Но писец и впрямь был умен, потому не подал виду и сказал:

– Да, я доволен судьбой. Просто недавно я был оскорблен, причем не кем-нибудь, а своей наложницей. Эта женщина посмела мне изменить, а когда до моих ушей дошла правда, покончила с собой.

Мериб беззлобно рассмеялся.

– Теперь понимаю. Бедный Анхор! Я всегда знал, что женщинам нельзя доверять. Недаром я все еще не женат. И едва ли когда-то женюсь.

– Ты всегда пользовался успехом у женщин! – льстиво заметил писец.

У красивого и богатого Мериба было много любовниц. Он щедро платил женщинам, но всегда старался уклониться от каких-либо обязательств.

Архитектор улыбнулся, показав превосходные зубы, однако его глаза оставались холодными.

– Они мне смертельно надоели. Кругом одна ложь и корысть. Случай с твоей наложницей подтверждает, что все женщины одинаковы.

– Моя жена Небет другая. И дочь тоже, – осторожно произнес Анхор.

– Дочь? – удивился Мериб. – Мне казалось, у тебя одни сыновья.

– Тия – старший ребенок в семье.

– Сколько ей?

– Скоро шестнадцать.

– Как и моей сестре.

Анхор помнил сестру Мериба, Анок, избалованную заносчивую девчонку.

– Как она поживает?

– По обыкновению никого не слушает и делает что хочет, – усмехнувшись, ответил архитектор.

– Ты благородный человек: воспитал сестру и заменил ей родителей! – поспешил вставить Анхор.

Ему было известно, что мать Мериба умерла, рожая Анок, а их отец погиб, когда девочке было всего пять лет.

– Я ничего не делал! – отмахнулся Мериб. – Только покупал ей все, что бы ей ни вздумалось попросить, лишь бы она отстала от меня. Анок росла сама по себе, если не считать заботы служанок. Теперь ее пора выдавать замуж, но она отказывает всем, кто за нее сватается. Этот некрасив, тот глуп… Кажется, я скоро потеряю терпение!

Анхор сочувственно кивнул. Он был рад тому, что между ним и Мерибом завязался непосредственный, даже доверительный разговор.

– Твоя дочь столь же разборчива? – поинтересовался архитектор.

– Не знаю. У меня не было времени всерьез задуматься о ее дальнейшей судьбе.

– Она красива? – с любопытством спросил Мериб. В глазах писца промелькнул тайный блеск.

– Ты сможешь ее увидеть.

Анхор привел гостя в дом, усадил в большое резное кресло в главной комнате, приказал служанке принести воду для омовения и велел жене подать угощение. Небет, будучи умной женщиной, смогла правильно оценить возможности, которые сулила эта встреча.

Она вошла, поздоровалась, произнесла несколько почтительных фраз и представила Мерибу своего сына и сыновей Харуи. Затем принесли еду, и Анхор предложил архитектору попробовать вино.

– Здесь воистину божественное солнце, в Фивах я не пробовал такого вина! – заметил он с видимым простодушием и широко улыбнулся.

– Да, вино превосходное, – согласился архитектор, сделав глоток. – Буду признателен, если ты дашь мне с собой кувшин или два.

– С удовольствием. На сборе винограда была занята вся наша семья: он сорван руками моей жены и дочери.

Мериб откинулся на спинку кресла и слегка приподнял брови.

– Кстати, где она? Ты обещал нас познакомить.

Анхор, который только и ждал этой фразы, кивнул Небет.

– Позови Тию.

Девушка тихо вошла и остановилась поодаль. Случалось, ее приглашали к гостям, но сейчас Тия заметила непривычную суетливость матери и насторожилась. Кто этот человек и что ему нужно в их доме?

Увидев девушку, Мериб наклонился вперед и уставился на нее с видом ценителя красивых женщин и дорогих вещей. На фоне пестрых ковриков, разноцветных циновок и покрытых яркими рисунками стен лицо Тии выглядело странно сосредоточенным, даже суровым.

– Подойди ближе, – промолвил Анхор, обращаясь к дочери. В его голосе были и ласка, и твердость. – Наш гость хочет познакомиться с тобой!

Девушка вежливо поклонилась, но не проронила ни слова.

– Какие необычные глаза у твоей дочери! Она умеет говорить? – развязно произнес Мериб.

– И даже читать и писать, – с готовностью ответил писец. – Она обучена всему, что должна уметь девушка из хорошей семьи.

Мериб поднялся с кресла.

– Благодарю за угощение, Анхор! Твоя дочь может показать мне сад?

Девушке очень не хотелось оставаться наедине с гостем, но отец смотрел выжидающе и строго. Чего доброго, разозлится, запрет ее в доме, и тогда она не сможет видеться с Тамитом!

– Ты всегда такая молчаливая? – поинтересовался архитектор, когда они с Тией шли по дорожке сада.

Девушка пожала плечами.

– Я не знаю, о чем говорить.

– О чем хочешь! Молчат мумии, для которых я строю дома, а живая женщина должна веселиться, смеяться, болтать!

Похоже, ей не удастся быстро отделаться от этого человека. К счастью, корабль, на котором он приплыл в Эффе, не будет стоять у причала вечно!

– Вы живете в Фивах? – спросила Тия для того, чтобы что-то сказать.

– Да. Ты помнишь столицу?

Тия пожала плечами.

– Смутно. Теперь я считаю своей родиной Эффе.

– Открою тебе секрет: родина женщины там, где живет мужчина, который сможет ее покорить. Я прав?

Мериб снисходительно улыбнулся, и ей была неприятна эта улыбка. Тие не нравилась его самонадеянность, и она предпочла промолчать.

– Тебе столько же лет, сколько моей сестре. Надеюсь, ты интересуешься не только одеждой и украшениями, как Анок! – заметил мужчина и спросил: – Ты бы хотела вернуться в Фивы?

Тия не размышляла ни секунды.

– Нет. Мне хорошо здесь.

Мериб кивнул.

– Ты права. Маленький городок, чистая вода, яркое солнце, прямодушные люди. А что такое столица? Город царственных мертвецов! – И предложил: – Становится жарко. Посидим в беседке?

Девушка решительно покачала головой. Она не заходила в беседку с того самого времени, как обнаружила в ней повесившуюся Харую.

– Почему ты не хочешь? В беседке прохладно.

Лицо и голос Мериба сделались жесткими. По-видимому, он не привык, чтобы ему отказывали даже в мелочах.

– Я хочу, но… не могу, – выдавила Тия.

К удивлению девушки, Мериб оказался проницательным человеком.

– Я слышал, недавно в вашем доме произошла трагедия. Наложница твоего отца покончила с собой.

Тия тяжело вздохнула.

– Да. Это случилось именно там, в беседке. Потом ее тело сожгли, а прах развеяли над Нилом. Отец лишил Харую возможности войти в Небесные врата.

На лице Мериба появилось смешанное выражение презрения, горечи и цинизма.

– Не вини отца. И не переживай. На самом деле все это не имеет значения. Там, куда люди попадают после смерти, ничего нет. Ни богов, ни подземного и небесного царств. Все, что имеет ценность и смысл, мы получим или не получим только здесь, в этом мире.

– Откуда вы знаете? – прошептала девушка. Слова Мериба породили в ее душе смятение и страх.

– Я видел много мертвых тел и никогда не имел доказательств того, что существуют души. Ты можешь мне не верить, но жизнь бывает только одна. Потому надо брать от нее все, что возможно взять.

– Так живут в Фивах? – Тия не удержалась от усмешки.

– В Фивах и в других городах. Единственное, о чем мечтает большинство людей, – это хорошо существовать при жизни и не менее роскошно жить после смерти.

Тия подумала о юноше по имени Тамит, о взгляде его янтарных глаз, не менее чистом и драгоценном, чем золото, и сказала:

– Мне кажется, не все мечтают только о деньгах.

– Не все, – согласился Мериб. – Я, например, хотел стать художником.

– Почему же вы сделались архитектором? Наверняка потому, что это занятие приносит больше выгоды!

– Мой отец хотел, чтобы я перенял его ремесло.

– Он тоже строил гробницы?

– Да. Когда он погиб, я решил исполнить его волю и сделаться зодчим. Ты права. Едва ли можно стать хорошим художником в мире, где правят деньги и слишком часто произносится слово «должен».

– Погиб? – повторила Тия.

Мериб нахмурился.

– Моего отца завалило камнями на стройке. Я до сих пор не знаю, как это могло произойти. Мне кажется, кто-то позавидовал его таланту. К тому же это был крупный государственный заказ – многие желали за него взяться! Вот почему я отказался от возможности служить фараону и строю частные гробницы.

– Каждый человек, независимо от того, что он делает, служит фараону, – заметила Тия.

Губы Мериба скривились в усмешке.

– Цари – не боги, их желания похожи на желания других людей, они, как и все, стареют и умирают. Совершают те же поступки, что и простые смертные. Я считаю, что человек должен служить самому себе, и никому другому.

– Мы должны служить тем, кого любим, – убежденно произнесла девушка.

Мужчина внимательно посмотрел на нее и улыбнулся.

– Ты в кого-нибудь влюблена?

Тия смутилась и покраснела. Она вовсе не собиралась с ним откровенничать!

– Я – нет, но ведь любовь существует!

Мериб усмехнулся.

– Я рад, что ты так считаешь, хотя сам не верю в любовь. К несчастью, я слишком много времени провел среди женщин, которые думают только о деньгах. Впрочем, если бы они думали о любви, это было бы еще хуже!

Когда они вернулись в дом, Тия поспешно удалилась к себе. Она слышала, как отец спросил архитектора:

– Что ты можешь сказать о нашем божественном фараоне? Он здоров?

– Что ему сделается! – рассмеялся Мериб и заметил: – Я доволен его правлением. Он любит воевать и любит строить. Много мертвецов и неуемная страсть живых к роскоши – что может быть лучше для моего ремесла!

После того как гость уехал, в комнату Тии вошла мать.

– Ты понравилась архитектору, – сообщила Небет с довольной улыбкой. – Он хвалил твой ум, воспитанность и красоту. Он обещал заехать к нам на обратном пути, а еще сказал, что подумает о том, как помочь Тимесу. Анхор мечтает, чтобы твой брат поступил в школу писцов при храме Амона в Фивах.

– Ради этого отец пресмыкался перед архитектором Мерибом! Позволял ему разглядывать меня так, будто я вещь! – не выдержала Тия.

– Как ты смеешь такое говорить! Не пресмыкался, а оказывал должное почтение! – возмутилась Небет. – Едва ли твой отец сможет вернуться в Фивы, но он желает, чтобы судьба его детей сложилась иначе.

– Как? Про Тимеса ты сказала. А моя?

– Анхор мечтает удачно выдать тебя замуж.

– За кого? За архитектора Мериба? – вырвалось у Тии.

Небет печально вздохнула.

– Этот человек никогда не женится на дочери провинциального писца.

– Они давно знакомы?

– Когда мы жили в Фивах, твой отец работал у архитектора.

Тия насторожилась.

– А что случилось потом?

– Не знаю, – быстро произнесла Небет и перевела разговор на другую тему: – Анхор считает, что тебе пора вернуться к обычной жизни. Отцу кажется, что ты давно выздоровела, но продолжаешь притворяться больной. Ему не все равно, что станут говорить люди.

– У них нет повода злословить обо мне!

– Надеюсь, что так, – коротко произнесла мать.

После разговора с гостем отца Тия долго не могла заснуть. Душа девушки оказалась беззащитной перед той неизвестностью, какую открыл ей архитектор Мериб. Прежде все было ясно и просто: надо сохранить тело умершего и заботиться о его гробнице. Человек, не совершивший преступных деяний, будет вечно гулять по прекрасным полям загробного мира. А что теперь? Неужели за гранью жизни – только вечная тьма? А мумии – бездушные, безмолвные и безглазые трупы, заключенные в саван? И фараон – не бог, а всего лишь самонадеянный хитрец, возомнивший себя всевышним?

Утром девушка поспешила на встречу с Тамитом.

Она шла привычной дорогой, и с небес на нее обрушивался водопад ослепительного света. Тие чудилось, будто она находится в самом центре божественного потока, способного влить в ее тело и душу волшебные силы. Она купалась в его лучах, как в золотом океане. Не существует ни богов, ни чудес, ни вечной жизни, ни любви? Тие хотелось смеяться над Мерибом – в этот миг он представлялся ей несчастным и жалким. Девушка чувствовала, как освобождается от страхов и сомнений бессонной ночи. Боги улыбались, глядя на нее с небес. Счастье казалось слишком глубоким, чтобы его можно было выразить словами. Любовь ярким пламенем пылала в сердце и не желала гаснуть. И земное существование казалось чудом.

Тамит еще не приехал, и Тия принялась ждать его. Внезапно она подумала о том, что ее будущее в этом мире так же непредсказуемо, как и судьба за гранью земного существования. Девушка смотрела на растущие по берегам кучки деревьев, легкие папирусные лодки, что качались на водах Нила, на раскаленные на солнце дома, которые, казалось, были покрыты золотистой пылью, на белых птиц, рассекавших безоблачное небо, и понимала, что не хочет покидать этот город. Тия желала, чтобы долгие-долгие годы все оставалось таким, каким было сейчас: и природа, и люди, и Тамит, и она сама. Хотя и знала, что это невозможно.

Он появился внезапно, возник из знойного марева, из зарослей тростника, из ее мечты. Высокий и стройный юноша стоял в узкой лодке. В его глазах плескался золотой свет. В эти мгновения Тамит напоминал Тие бога солнца Ра, который каждое утро купался в первозданном небесном океане.

Юноша помахал рукой, ступил в воду, привязал лодку и, сделав несколько легких прыжков, очутился рядом с Тией.

– Давно ждешь?

«Я жду тебя всегда», – хотелось сказать девушке, но она ответила:

– Не очень.

– Прости, я не мог приехать вовремя, хотя и торопился.

– Главное, что ты все-таки приехал.

– Почему ты не взяла с собой принадлежности для письма? – с улыбкой произнес юноша.

Тия смотрела на него пристальным, завороженным взглядом.

– Я не могу научить большему, чему способна научить жизнь, – ответила девушка, и он почувствовал ее затаенное отчаяние.

– Что случилось?

– Отец вот-вот запретит мне приходить на берег.

– Он знает о нас? – спросил Тамит.

– Пока нет.

Юноша помрачнел и сжал кулаки. Почему простое человеческое счастье всегда такое хрупкое, трепетное, тревожное, отчего норовит исчезнуть, будто вода в песке, раствориться, будто туман на рассвете нового дня?!

– Я хочу, чтобы мы продолжали встречаться.

– Я тоже, – с надеждой промолвила девушка.

– Мы что-нибудь придумаем, – уверенно произнес юноша и взял Тию за руку. – Пойдем.

Тамит повел девушку в заросли. Она доверчиво шла за ним, охваченная желанием никогда не отпускать сильную руку, которая бережно держала ее ладонь. Они устроились в излюбленном месте, где их никто не мог увидеть, и Тия рассказала Тамиту о визите архитектора Мериба.

– Он говорил странные вещи. О том, что после смерти ничего нет, а фараон – не бог.

– Люди, которые постоянно имеют дело с чем-то тленным и доверяют только деньгам, не способны поверить в то, чего нельзя потрогать, пересчитать. Они не могут смириться с тем, что на суде Осириса им придется отвечать за земные деяния и что вошедший в Небесные врата крестьянин будет равен царю.

– Надеюсь, этот человек не вернется в Эффе.

– Да, но это не помешает твоему отцу осуществить свои планы, – заметил юноша.

Увидев выражение его лица, в котором сквозила тихая, но несгибаемая стойкость, девушка осмелилась произнести:

– Мы не можем уехать, сбежать?

– Я думал об этом, однако в округе слишком мало дорог, а твой отец обладает большой властью. Нас неминуемо разыщут и схватят. Ты знаешь, что наказание будет жестоким, и не только для нас с тобой.

Девушка догадалась, что он боится не столько за свою жизнь, сколько опасается за судьбу отца, своих братьев и их семей.

– Что же нам делать? – спросила Тия.

– Не знаю, – признался Тамит и добавил: – Отец всегда утверждал, что боги назначили каждому человеку определенное место, но с тех пор как я познакомился с тобой, мне все время хотелось изменить свою судьбу. Сделать так, чтобы никто не посмел и не смог нас разлучить.

Девушка затаила дыхание.

– Ты готов отказаться от всего, что составляет твою жизнь, ради того, чтобы быть рядом со мной?

– Да.

– Я тоже, – твердо произнесла Тия.

– Ты отказалась бы от большего, – заметил Тамит.

– От большего? Отец мечтает отдать меня замуж за человека вроде архитектора Мериба!

– А может, не надо ничего менять? Разве ты полюбила бы меня, будь я другим? – вдруг сказал юноша, и лицо Тии залил горячий румянец. – Прости, – добавил он и посмотрел ей в глаза, не отпуская ее руки, – но разве это не любовь?

– Ты прав, – прошептала девушка, неотрывно глядя на него.

– Я тоже тебя люблю. Мне кажется, еще до нашего рождения кто-то божественный и великий предназначил тебя мне, а тебе – меня. Это написано звездами на небе. Мы должны быть вместе, – сказал Тамит.

Тия думала о том, какой разной бывает правда. Иногда она ранит, будто острый нож, а порой напоминает медовый океан, в котором хочется плавать, никогда не приставая к берегу. Тамит глубоко вздохнул, стараясь привести мысли в порядок, потом коснулся губами обнаженного плеча Тии. Она закрыла глаза. Его дыхание обожгло кожу, но мягкие губы были прохладными, как роса. Юноша осторожно провел пальцами по ее груди. Девушка подумала о том, что не станет противиться, если руки Тамита проникнут под платье и будут гладить ее тело, прикасаться к сокровенным местам. Более того, она хотела, чтобы это случилось.

Однако Тамит отстранился. Тия открыла глаза и смотрела на него так, будто что-то искала в его лице. Ее щеки залил легкий румянец.

– Ты когда-нибудь занимался тем, чем занимались Хетес и Харуя?

Юноша смутился.

– Нет.

– Как думаешь, делать такое – это плохо?

– Не знаю, – прошептал Тамит.

– Ты хотел бы заняться этим со мной?

– Очень! – ответил юноша, и его слова отозвались в теле Тии эхом до боли острых и вместе с тем приятных ощущений.

Девушка дотронулась до руки Тамита.

– Если так, тогда…

– Нам нельзя, – быстро перебил он.

– Почему?

– Я никогда не сделаю того, что способно тебе навредить.

– О чем ты?

– Я должен быть уверен в том, что нас не смогут разлучить.

Тия опустила глаза. Девушка понимала, что Тамит прав, и восхищалась его благородством, благородством нищего и презренного жителя болот, человека, которому писец Анхор никогда не отдаст ее в жены.

Глава IХ

То, что они обрели любовь, еще не означало, что они обрели свободу, но им было достаточно даже ее тени. Пока отец не возражал против отлучек Тии, она прибегала на берег так часто, как только могла.

Иногда Тамит приплывал на своей лодке, а девушки не было, потому что она не могла вырваться из дома. Бывало, Тия много часов ждала его в зарослях тростника, а потом возвращалась обратно. Такие дни были самыми горькими днями в их жизни.

Они по-прежнему говорили обо всем на свете, только теперь смотрели друг на друга другими глазами. Что бы ни делал юноша – плел ли веревки из волокон папируса, ловил ли рыбу, – в его сердце жило страстное желание быть рядом с Тией. Тамит знал, что девушка без оглядки доверилась бы ему, но он никогда не переходил определенных границ, и отношения влюбленных не шли дальше осторожных прикосновений и целомудренных ласк.

Как истинные египтяне, они не привыкли стыдиться наготы и часто купались вместе. Они входили в прохладную воду, держась за руки, весело плескались, глядя, как по реке разбегаются круги, уходили в прозрачную глубину и выныривали с громким восторженным смехом. Выбравшись на берег, ложились рядом и смотрели в небо, на Нил, друг на друга.

Однажды Тия обратила внимание на руки Тамита: его ладони огрубели от работы, но кисти были узкими и изящными, пальцы тонкими и длинными. «Это тот, о ком я мечтала, кого ждала. Юный бог, спустившийся с небес и принявший облик земного человека», – говорила себе Тия.

Постепенно девушка потеряла осторожность. Поглощенная мыслями о желанной встрече, она забывала оглядываться, когда спешила к условленному месту.

Однажды хмурый раб-ливиец вошел к хозяину в неурочное время и, уставившись в пол, сказал:

– Твоя дочь, господин, встречается с каким-то парнем. Вчера они вместе плавали в Ниле.

Анхору показалось, что его ударили. У него вырвалось:

– Без одежды?!

Раб усмехнулся уголком губ и кивнул, не поднимая глаз.

Анхор так сжал челюсти, что скрипнули зубы. Над ним смеются даже слуги! Сначала наложница спуталась с чужим мужчиной, а теперь и дочь! Чем он провинился перед богами?!

– Ты знаешь этого парня? – спросил хозяин раба.

– Я никогда его не видел. Мне кажется, он не из местных.

– Какого происхождения?

– Не знаю, господин. Выглядит как бедняк…

Анхор задумался. Он вспомнил, что Тия встречалась с мальчишкой, сыном презренного жителя болот. Неужели это он?!

Значит, все это время она притворялась, лгала? Когда умерла Харуя, Тия ушла в себя. Ничего не ела, не желала ни с кем разговаривать. Однако постепенно девушка воспрянула духом, на ее щеках появился румянец, она смеялась, болтала и – стремилась улизнуть из дома. Теперь понятно зачем.

– Надо за ней проследить, – сказал Анхор рабу.

На следующий день погода переменилась, хотя в краю безраздельного правления бога Ра такое случалось нечасто. Небо то и дело застилали огромные облака. Они неслись друг за другом, солнечный свет проскальзывал между ними и лился на землю, словно в распахнутое окно. Тия не ждала дождя, она знала, что горячий и сильный ветер быстро разгонит неожиданное ненастье. Девушку насторожило другое – в тревожной игре света и тени она почувствовала предупреждение о грядущем несчастье.

Тия долго ждала Тамита, а его все не было. Девушка решила, что уйдет только с наступлением темноты. Разгорался закат; казалось, что по небу растекается множество красок. На востоке, в глубокой густой синеве, мерцали первые звезды. По берегу тянулись цепочки городских огней. У ног тихо плескался темный Нил.

Тия знала: пора возвращаться домой, иначе ее станут искать. Она встала, расправила платье и смахнула непрошеные слезы. В этот миг тростник зашуршал и Тия увидела лодку.

На мгновение девушке почудилось, что звезды мигнули и погасли, а после зажглись ярче, чем прежде, и Тия почувствовала, как в душу и сердце врывается дикая радость. Когда Тамит ступил на берег, она бросилась вперед и обвила шею юноши горячими руками.

– Я знал, что ты дождешься! – пылко прошептал он, беря ее лицо в ладони и прикасаясь губами к губам.

Время для купания было позднее, поэтому они сели на берегу, чтобы полюбоваться закатом.

– Я говорил с отцом о нас с тобой, – признался Тамит. – Я думал, он ответит, что я потерял разум, но он сказал, чтобы я попытался осуществить нашу мечту. Бежать по суше опасно, нас обязательно схватят. До гаваней Восточного моря[13] можно добраться только через пустыню. Может, лучше уплыть на север? Там нет бухт и прибрежные течения опасны для наших лодок, но есть шанс встретить иноземный корабль. Жаль, что у нас нет денег!

Тия почувствовала, как за спиной распрямляются невидимые, широкие и сильные крылья, крылья, что понесут ее вдаль, в новую жизнь. Она ощутила запах чужих мест и веяние незнакомого ветра.

– Я могу взять деньги у отца, – не задумываясь, произнесла девушка.

Юноша нахмурился.

– Украсть? Я бы не хотел, чтобы ты это делала.

Тия взяла Тамита за руки и посмотрела ему в глаза.

– Если мы без конца будем думать о том, что нам можно, а что нельзя, то так и останемся сидеть на месте и другие люди сделают с нами все, что захотят.

Он глубоко вздохнул и расправил плечи, словно высвобождаясь из невидимых пут.

– Ты права. Главное – ничего не бояться. Отпустить себя на волю. Ни о чем не жалеть.

– Тогда обними меня! – страстно прошептала девушка. – Обними и забудь обо всем, что нас разделяет!

Тамит привлек к себе Тию и покрыл ее тело горячими поцелуями. Девушке казалось, что ее кожу лижут языки пламени. Влюбленные разделись и приникли друг к другу, изнывая от желания утолить сладкую боль. Они словно воспарили между безумной явью и волшебным забытьем. Юноша и девушка страстно ласкали друг друга и уже были готовы переступить запретную грань, как вдруг услышали гневный возглас:

– Как вы посмели!

Тия испуганно открыла глаза. На миг ей почудилось, будто голос прозвучал с небес. Над ней возвышалась фигура писца Ан-хора. За его спиной стояли два высоких крепких нубийца с палками в руках. Девушка видела, что глаза отца побелели от ярости, а пальцы сжаты в кулаки.

Тамит и Тия поднялись с земли. Девушка схватила платье и прикрыла наготу. Она содрогалась от страха при мысли о том, что будет дальше. Юноша не стал сопротивляться и пытаться бежать, когда нубийцы подошли к нему и, повинуясь приказу Ан-хора, заломили руки Тамита за спину. Сейчас отец Тии действовал как человек, облеченный властью, неповиновение которому могло повлечь за собой жестокое наказание, даже смерть.

Анхор приблизился к юноше и замахнулся. Тия зажмурилась. Она думала, что отец ударит Тамита, но ошиблась. Писец был умен и всегда поступал согласно закону. Овладев собой, он отдернул руку и спросил:

– Кто ты такой и как зовут твоего отца?

Тамит ответил.

– Ты, грязный пес, осмелился обесчестить мою дочь! – прошипел Анхор.

Тамит стоял, гордо подняв голову, не отводя взгляда.

– Я не пес. Да, мы встречались тайком, да я ее люблю и мечтаю никогда не расставаться с ней. Но я не сделал ничего такого, что могло бы опозорить имя Тии.

– «Никогда не расставаться»! – передразнил Анхор и добавил: – Может, достать тебе с неба пригоршню звезд?!

Потом повернулся к дочери и, не стесняясь слуг, грубо произнес:

– Чем вы тут занимались? Ты ему отдалась?!

Лицо девушки залила краска стыда.

– Нет. То, что ты увидел, произошло впервые, случайно… Мы… мы не хотели…

– Тогда зачем ты с ним встречалась?

Тия постаралась взять себя в руки.

– Я учила Тамита читать и писать.

– Зачем грамота полудикому мальчишке, который родился в грязи и в грязи умрет? – воскликнул писец и обратился к рабам: – Отпустите его, пусть возвращается туда, откуда пришел.

Когда Тия услышала, что отец велит освободить Тамита, ее сердце радостно встрепенулось. Однако Анхор добавил:

– Завтра к твоему отцу, низкородный, придут мои люди, чтобы забрать недостающую часть налога. Довольно отсрочек. Пора расплатиться сполна!

Тамит едва заметно кивнул. Его толкнули в спину, но он не спешил уходить – стоял и смотрел на Тию таким взглядом, будто их разделяли тысячелетия и вместе с тем связывала невидимая, но прочная как железо нить.

– Что уставился? Убирайся! Иначе я потеряю терпение и прикажу забить тебя палками до смерти! – в ярости вскричал Анхор.

– Иди, Тамит, – прошептала Тия.

Писец схватил дочь за руку и потащил за собой. Следом шли безмолвные воины.

Вечерние небеса и воды великой реки были одинаково гладкими и блестели, как перламутр: одни – пылью звезд, другие – сверкающей серебром рябью. Луна ярко освещала узкую тропинку, напоминавшую след змеи. Тия несколько раз обернулась, но берег тонул во мраке, и она не смогла разглядеть фигуру Тамита.

– Ты будешь сидеть взаперти до замужества! – гневно проговорил Анхор, втолкнув дочь в калитку, и с трудом перевел дыхание.

– Замужества? За кого ты хочешь меня выдать? – прошептала Тия.

– Пока не знаю, но вижу, что это нужно сделать как можно скорее, иначе ты отдашься первому попавшемуся мужчине! Опозоришь и меня, и мать, и своих братьев!

Тия отшатнулась. Анхор никогда не произносил таких грубых слов. В глазах девушки блеснули слезы.

– Прошу, – умоляюще проговорила она, – не трогай Тамита!

– Он и его отец получат то, что положено по закону, – сухо произнес Анхор. – В который раз я убеждаюсь в том, что служба царю и установленным порядкам более благодарное дело, чем служение собственному сердцу! Я щадил обитателей болот до тех пор, пока один из них едва не отнял у меня дочь!

– Если ты никогда не думал о том, что главное богатство живых – это богатство душ и сердец, значит, ты никого не любил! – прошептала Тия.

Анхор замер. Его лицо казалось вытесанным из гранита, и только губы слегка шевельнулись, и на них будто замерло какое-то слово. Девушка догадалась, что отец думает о Харуе. Она умерла, и от нее не осталось даже праха, но Анхор просчитался: память оказалась сильнее.

– Любовь – кипящая смола, которая льется в открытую рану. Она не приносит ничего, кроме страданий. Любовь – самое коварное чувство, каким могут соблазнять человека его мечты. Она – змея, что прячется под камнем! Счастлив тот, кто ее избежит, – отрывисто произнес он и приказал: – Ступай к себе!

Потянулись долгие дни заточения. Девушке не запрещали покидать комнату, но она не могла выйти за ворота: за ней повсюду следовали неподкупная старая служанка и безмолвный вооруженный раб. Анхор не отвечал на вопросы, и Тия ничего не знала о судьбе Тамита. Девушка попыталась поговорить с Не-бет, но та держалась отчужденно и холодно.

Между тем к обитателям болот нагрянули нежданные гости, коих ненавидели и боялись как те, кто был имущим, так и те, у кого не было ничего. В то утро Тамит проснулся, едва на востоке встрепенулась прозрачная и нежная, как крылья стрекозы, заря. Во тьме начали проступать очертания тростниковых зарослей, какая-то птица завела тревожную песнь. Что делает Тия? Мучается, плачет, вспоминает о нем? Что он может и должен сделать для того, чтобы они снова встретились?

Юноша подумал об огромной незримой пирамиде, возвышавшейся над ним, над писцом Анхором, над девушкой, – пирамиде власти, обычаев, догм. Тамит знал: чтобы получить Тию, ему придется сразиться не с ее отцом и не с вооруженными палками нубийцами, а со своей судьбой. Мир был велик и вместе с тем имел жесткие границы, раздвинуть которые живому человеку не проще, чем мумии разорвать свои вечные путы.

Юноша вышел на берег и принялся наблюдать за пробуждением дня. Воздух быстро светлел, и был недалек тот миг, когда из-за горизонта должен показаться краешек солнца. Тамит ожидал утреннего приветствия бога с легкой улыбкой на губах. Шеду, его отец, всегда говорил: «Если мрачный дракон, что прячется по ту сторону небес, выпустил солнце из плена и день начался, значит, все будет хорошо».

Тамит был готов принять первый солнечный луч как обещание богов, как залог грядущего счастья, когда вдруг из зарослей выплыла лодка и горизонт заслонили темные силуэты человеческих фигур.

Юноша все понял. Он стоял и ждал, наблюдая за нежданными гостями, пристающими к берегу.

Это был не Анхор, а его помощник по имени Нефру, а с ним пятеро воинов.

Тамит наблюдал за тем, как посланник Анхора выбирается из лодки, стараясь не замочить длинного белого одеяния и сандалий из мягкой кожи. Это был низенький суетливый человечек, который испуганно прятал глаза от высокородных и безжалостно пронзал взглядом феллахов[14].

Ступив на берег, Нефру произнес то, что Тамит ожидал услышать:

– Мне нужен человек по имени Шеду. Позови его!

– Зачем он вам?

Помощник Анхора нахмурился.

– Не смей задавать мне вопросы, простолюдин! Делай, что тебе говорят!

Тамит решил, что спорить бесполезно, и привел отца. Выслушав Нефру, тот растерянно произнес:

– Я не смог заплатить того, что положено, но мне дали отсрочку…

Помощник писца вынул папирус и бесстрастно перечислил то, что отец Тамита был должен немедля отдать в казну.

– Иначе пойдешь в тюрьму, – закончил он и медленно вложил свиток в футляр. Взгляд маленьких бегающих глазок Нефру светился безжалостным любопытством, тогда как бесстрастные глаза воинов мрачно сверкали из-под насупленных бровей.

Шеду не успел ответить – Тамит сделал шаг вперед и с достоинством произнес:

– Ты им не нужен и ничего не должен, отец. Они приехали не за налогом, а за мной.

Шеду ахнул.

– Все из-за той девушки?!

– Не только, – со странной задумчивостью ответил Тамит.

Лицо Шеду исказилось в гримасе отчаяния.

– Это я во всем виноват, – глухо произнес он, – потому что не рассказал тебе то, что должен был рассказать.

– Ты сделал для меня все, что только мог сделать, отец, – с нежностью произнес юноша. – Я обещаю вернуться, и тогда ты скажешь мне все, что захочешь.

Пока сын садился в лодку, Шеду бессильно протягивал руки, будто хотел схватить пустоту, его губы беспомощно шевелились, а в глазах стояли слезы.

– Я вернусь! – повторил Тамит.

– Ты вернешься, чтобы навсегда покинуть меня, сынок, – горестно прошептал Шеду.

Река, в которой отражалось небо, была яркой и прозрачной, как глаза Тии, но солнце немилосердно жгло, и юноша думал о том, каким оно может быть разным: порой его свет дарит радость, а иногда будто вливает в жилы смертельный яд.

Нефру искоса поглядывал на человека, которого ему поручили доставить в Эффе. Анхор был очень суров и серьезен, он подчеркнул, что дело необычайной важности, и теперь Нефру гадал, зачем писцу понадобился мальчишка. Хорошо сложенный, загорелый, с красивым лицом, с довольно правильной для простолюдина речью, он не выглядел как преступник. Вместе с тем в нем было нечто такое, что задевало Нефру. В чистом и честном взгляде юноши таилась тень неосознанного превосходства, и это раздражало помощника писца.

С другими крестьянами было проще: они в страхе падали на землю и закрывали голову руками. Тамит не боялся тех, кто за ним приехал. Он вел себя с достоинством и был полон неведомой силы, будто за ним стоял кто-то значительный, великий.

Юноша не глядел на писца. Он вспоминал непривычно взволнованное лицо Шеду и мысленно задавался вопросом: что именно хотел сказать ему отец?

Глава Х

Тия без конца вспоминала тихий шелест тростника, яркие разливы заката и теплое, сильное плечо рядом со своим, хрупким и нежным. Ее истинная жизнь осталась в мгновениях прошлого. Настоящее обернулось тревожным ожиданием и жгучей тоской.

Девушка проводила дни в безделье, ей не хотелось даже читать, ибо свитки повествовали о выдуманных вещах, а она жаждала правды, пусть режущей сердце, но все-таки правды. Правды о судьбе Тамита, о своем собственном будущем.

Тия не молилась богам, она ждала – везения, удачи, счастливого случая с той уверенностью и надеждой, с какими их ждут в юности.

Через неделю к ней наведалась Эте. Подруга готовилась к свадьбе и очень огорчилась, узнав, что Тия не будет ей помогать.

– Меня не выпускают из дома, – призналась девушка.

Эте, как всегда, выглядела кроткой и чуть испуганной.

– Я слышала, что ты… – сказала она и замолчала, не решаясь продолжить.

В глазах Тии замерцали гневные искры, и в голосе прозвучала непривычная твердость:

– От кого слышала?

– Я случайно подслушала разговор моего и твоего отцов, – пробормотала Эте.

Тия невольно сжала кулаки.

– Не удивлюсь, если узнаю, что мой отец выставил меня развратницей. На самом деле я встречалась с другом детства, с Тамитом, и ничего более. Когда-то давно мы играли вместе. Я тебе рассказывала.

– Что ты в нем нашла? – прошептала Эте, и подруга ответила:

– Все.

Эте округлила глаза.

– Но ведь он… он из тех, кто живет на болотах!

– Тамит это Тамит, и неважно, где он живет! – веско произнесла Тия.

– Возможно, твои глаза заколдованы? – наивно осведомилась подруга, и Тия ответила:

– Наверное, да. Как и мое сердце.

– Я никогда не смогла бы пойти против воли отца, – прошептала Эте.

– Я не шла против воли отца. Я не знаю его воли. Я просто делала то, что мне подсказывало сердце, – сказала девушка и, не выдержав, воскликнула: – Скажи, неужели проще подчиняться другим?!

– Я всегда так жила, – ответила Эте.

Тия поняла, что спорить бесполезно. Они еще немного поговорили, и вдруг девушку осенило.

– Ты хочешь, чтобы я помогла тебе готовиться к свадьбе?

– Да. Ты – моя единственная подруга.

Тия порывисто схватила Эте за руки.

– Попроси моего отца разрешить мне приходить в твой дом!

Скажи, что тебе необходима моя помощь! Твой отец и будущий муж – уважаемые люди, Анхор не сможет тебе отказать.

Эте отпрянула.

– А если он не позволит?

– Если не позволит – другое дело. Попробуй.

Ее тон не допускал возражений, и Эте кивнула. Тия не стала объяснять своих намерений. Ей, ослепленной любовью и жаждой свободы, Эте, безропотно выходящая замуж по воле отца, казалась куклой, игрушкой в чужих руках.

– Ты что-нибудь слышала о Тамите? – с надеждой спросила Тия и, видя колебания подруги, настойчиво добавила: – Умоляю, скажи!

– Я слышала, что твой отец отправил его в тюрьму, – робко промолвила Эте, и Тия судорожно сжала ее руку.

В Эффе редко совершались настоящие преступления. Главной и почти единственной провинностью, за которую могли бросить в тюрьму, была неуплата назначенного налога. Случалось, бедняки томились в застенках по нескольку месяцев. Однажды Тия видела такого узника: его лицо было серым, глаза – пустыми, живот – впалым. Весь его облик выражал тупое отчаяние.

Девушка понимала, что в унижении тех, кто и без того обижен судьбой, не было толку, но так принято в государстве и наверняка записано в каких-то свитках.

Вскоре Тия немного успокоилась. Теперь она знала правду, и это придало ей сил. Девушка не слишком надеялась на удачу, но ей повезло: скрепя сердце Анхор согласился отпустить дочь к подруге.

В течение трех дней Тия помогала Эте перебирать ворохи тканей, среди которых был тончайший белый лен и цветные полотна, в коих винно-красные нити чередовались с темно-синими и ярко-зелеными. Помогала складывать украшения в шкатулку, при этом беспечно болтала о всяких пустяках. На четвертый день девушка обманула сопровождавшую ее служанку и улизнула в город.

Она бежала по дороге, задыхаясь от волнения и нестерпимого зноя. Пейзаж тонул в пыльной дымке. Все вокруг замерло, истомленное духотой полудня. Небо было тусклым, дул сухой, жгучий ветер, вестник бога Сета[15], прилетевший с мертвого моря песчаных дюн.

Тюрьма представляла собой крытое тростником приземистое строение из необожженного кирпича. Вокруг было сооружена ограда, возле ворот дремал стражник. Наверное, отсюда можно было бежать, но едва ли кто-то пытался это сделать, зная, какая кара ожидает его родных.

Девушка подождала, пока сердце немного утихнет, потом приблизилась к охраннику и уверенно произнесла:

– Мне нужно повидать одного узника.

Обычно бедняков без всяких слов прогоняли прочь, но, увидев перед собой молодую, красивую, прилично одетую горожанку, стражник уважительно произнес:

– У тебя есть свиток с разрешением, госпожа? Если нет, я не смогу тебя пропустить.

Девушка в досаде прикусила губу. Она не понимала, почему никто не верит словам, отчего все должно быть начертано на папирусе?!

– Ты можешь ответить, здесь ли находится человек по имени Тамит? – спросила Тия, стараясь сдержать отчаяние и гнев.

– Там, – стражник мотнул головой назад, – не один десяток узников, и я не знаю их имен. Прости, госпожа, я не могу с тобой разговаривать, да и тебе нельзя здесь находиться. Лучше иди домой.

Тия отошла на несколько шагов и остановилась, не зная, что делать дальше. Ей хотелось сесть на землю, не двигаться, не есть, не пить и молчать до самой смерти. В конце концов девушка отправилась на пристань. Тия не знала, что или кого она хочет там отыскать. Но в любом случае это было лучше, чем возвращаться обратно. Девушка впервые почувствовала, что значит не иметь ни родных, ни семьи, ни дома и совершенно не знать, куда идти.

Был базарный день, и на берегу скопилось много народа. Тия долго бродила среди суетливых, громкоголосых торговцев, предлагавших циновки и сандалии из папируса, горшки и кувшины из красной глины, плетеные корзины. Бродила, как могла бы бродить меж каменных колонн, – с равнодушным взглядом, не обращая ни на кого внимания, ничего не замечая вокруг.

Между тем из разношерстной толпы на Тию неотрывно смотрел один человек. Он любовался девушкой. Невинный и вместе с тем твердый, горящий внутренним пламенем взгляд. Стройное тело, похожее на стебель тростника, колеблемый легким ветром. Тонкие, гибкие руки. Едва прикрытые льняным платьем груди, напоминающие бутоны цветков. Глядя в глубокие сине-зеленые глаза Тии, мужчина чувствовал, как в нем пробуждается острый, жадный интерес к жизни, чего давно не случалось, потому что он думал, что уже все повидал и все испытал. Не в силах сдержаться, он сделал шаг вперед и окликнул девушку.

Тия оглянулась и невольно попятилась, опешив от неожиданности: к ней приближался архитектор Мериб. Девушка вспомнила, что он собирался заехать к Анхору на обратном пути. Тогда она не поверила его словам и надеялась, что он не сдержит своего обещания. Тие не нравился этот человек, он вызывал в ней смутное опасение.

Видя, что разговора не избежать, девушка остановилась и обреченно посмотрела ему в лицо. На сей раз на архитекторе был другой парик, черного цвета, с волнистыми волосами до плеч. Он подчеркивал как правильность его черт, так и мрачную непроницаемость глаз. Белоснежная одежда Мериба была украшена золотым шитьем, а в руках архитектор держал знак высокого происхождения – украшенный резьбой и позолотой посох.

Как и следовало ожидать, мужчина засыпал девушку вопросами:

– Тия! Что ты здесь делаешь? Почему ты одна? Ты кого-то ищешь?

Она с трудом разомкнула губы:

– Нет.

– Тогда, быть может, проводишь меня к отцу? Я не слишком хорошо помню дорогу к вашему дому.

– Я не хочу возвращаться домой, – сказала девушка.

В глазах Мериба блеснул интерес.

– Почему? Что-то случилось?

Тия равнодушно пожала плечами. У нее не было желания доверять этому человеку свои сокровенные тайны.

Но архитектор не отступал.

– Вижу, ты не в себе, – мягко произнес он. – Откройся мне, и я попытаюсь тебе помочь. Обещаю, Анхор не узнает о нашем разговоре.

Его голос звучал проникновенно и вместе с тем властно. Тия прикусила губу. Внезапно невидимая каменная плита, в которую не так давно превратился небосвод, отодвинулась и в щель скользнул лучик света. Лучик надежды. Мериб имеет влияние на ее отца и сможет его уговорить, если только захочет!

– Мой друг попал в беду. Это юноша из рыбацкой деревни. Мы познакомились еще в детстве, вместе играли. Потом надолго расстались, а сейчас случайно встретились. Я учила его читать и писать. Отец об этом узнал и велел бросить Тамита в тюрьму.

– В тюрьму? За что?

– За то, что его отец не смог заплатить налог. – Тия тяжело вздохнула. – Анхор не хочет, чтобы я водила знакомство с человеком низкого происхождения.

Мериб пристально смотрел на нее, не произнося ни слова. Внезапно его охватило безумное желание. Эта девушка казалась ему сосудом, полным опьяняюще сладкой влаги. Он понял, что хочет владеть ею, владеть безраздельно и вечно.

Тия подняла на него глаза цвета Нила в солнечный день, глаза, сияющие, как две звезды, и сказала:

– Помогите освободить Тамита. Убедите отца отпустить его. Или заплатите налог. Я слышала, у вас много денег!

– Обычно те, у кого много денег, не разбрасываются ими направо и налево! – с улыбкой заявил Мериб и тут же добавил: – Я пошутил. Давай поговорим серьезно. Все не так просто, как тебе кажется. Вижу, ты считаешь своего отца дурным человеком. Поверь, Анхор не такой. Я никогда не встречал столь усердного, честного, трудолюбивого человека. Мне ясно, почему он не может тебя понять. Его воззрения о чести, долге, устройстве общества нерушимы, как гробницы фараонов.

– Вы хотите сказать, что ничего нельзя сделать?

– Можно. Просто ты не должна на него сердиться. Не волнуйся, я поговорю с Анхором и постараюсь освободить твоего друга.

Тия была благодарна Мерибу – благодарна за то, что по дороге к ее дому он молчал, как молчали его слуги, которые шли следом за ними. Солнце обрушивало на землю столь ошеломляюще яркие потоки света, что было больно поднять глаза, потому девушка не смотрела на своего спутника. Между тем архитектор исподволь пожирал ее взглядом, обдумывая способ удовлетворить свой каприз, и с изумлением понимал, что еще никогда не испытывал столь безумной душевной лихорадки и такого сильного сердечного жара. Прежде Мериб смотрел на женщин как на средство телесного наслаждения и не искал ни понимания, ни любви.

Увидев дочь в обществе фиванского архитектора, Анхор быстро сменил гнев на милость. Тия удалилась в свою комнату, а писец пригласил Мериба в свой кабинет. Приказал служанке принести воду для омовения рук и ног и самое лучшее пиво.

– Ты приехал! – с восхищением выдохнул он.

– Как видишь.

– Нашел то, что искал?

– О чем ты?

– О камне.

– О да! – Мериб откинулся на спинку сиденья. – Чего-чего, а камня в нашей стране предостаточно. Мне бы хотелось найти что-то более податливое. Мягкое. Живое. Я устал от неподвижности и мертвечины.

– В руках такого мастера, как ты, даже камень становится живым, – пробормотал Анхор.

– Мой инструмент не руки, а ум, – медленно произнес архитектор. – И мне кажется, этот ум устал. Думаю, какое-то время мне стоит посвятить себя другим занятиям. Кстати, – Мериб внезапно сменил тему, – что происходит с твоей дочерью? Почему она бродит по городу одна?

Анхор тяжело вздохнул и сцепил пальцы в замок.

– Она изменилась. Делает что хочет. Стала скрытной, упрямой. Это самое большое огорчение в моей жизни.

Мериб рассмеялся.

– Ерунда. Просто у нее такой возраст. Если бы ты знал, что вытворяет Анок! – И вдруг спросил: – А что за история с каким-то парнем?

Писец заерзал на стуле.

– Что тебе об этом известно?

– Почти ничего. Тия сказала, что дружила с каким-то крестьянином, а ты ей запретил и приказал посадить парня под замок. Она хочет, чтобы я помог его освободить. – Архитектор осклабился. – Я обещал, что сделаю это!

Анхор невольно потупился.

– Твоя воля. Я желал бы навсегда избавиться от этого мальчишки. Их дружба с Тией точно сорная трава, которая пробивается даже сквозь камни! Она утверждает, что учила его читать и писать, но мне кажется, здесь кроется нечто большее.

Взгляд Мериба сделался острым.

– Между ними было что-то серьезное?

– Если ты имеешь в виду плотскую связь, то, к счастью, нет, но их тянет друг к другу, тянет, несмотря на все запреты! – сокрушенно произнес писец.

– Нужно освободить этого парня и отправить подальше, – сказал Мериб. – Поставь своей дочери условие: ты отпустишь ее дружка, если она выйдет замуж.

Анхор изумленно захлопал глазами.

– Замуж? За кого?

– За меня.

Несколько мгновений стояла гробовая тишина, после чего писец осторожно спросил:

– Ты, наверное, шутишь?

Архитектор тонко улыбнулся.

– С какой стати? Полагаешь, я бы стал заезжать в Эффе ради тебя или твоих сыновей? Мне понравилась твоя дочь. И не только потому, что она красива. Тия не из тех, кого можно купить подарками или задобрить льстивыми речами. Она не похожа на других женщин. Я понимаю, что мне не удастся завладеть девушкой иначе, чем взяв ее в жены, и потому решил покончить с одиночеством. Давно пора об этом задуматься. Что после меня останется? Чужие гробницы? А Тия может родить мне детей! Правда, – заметил он, – твоя дочь не видит во мне мужчину, но я надеюсь, со временем мне удастся ее приручить.

– Она даже не предполагала, что ей может выпасть такое счастье! – пробормотал Анхор.

– Она и сейчас об этом не думает, – заметил архитектор, и писец быстро проговорил:

– Я заставлю ее одуматься!

– Будет лучше, если мы поженимся в Эффе и проведем брачную ночь в твоем доме, – деловито произнес Мериб. – На следующий день я увезу Тию в Фивы. Позже туда сможет приехать твой сын. Я определю Тимеса в школу писцов при храме Амона и оплачу его обучение.

– Не знаю, покажется ли тебе достойным приданое моей дочери…

Архитектор махнул рукой.

– Приданое меня не интересует. У меня достаточно денег. Главное, чтобы Тия не стала упорствовать. Догадываюсь, мое предложение станет для нее большой неожиданностью.

Лицо Анхора сделалось жестким. Он сжал кулаки, и в его глазах появился холодный блеск.

– Я сделаю все для того, чтобы она согласилась!

– Вели ей написать этому парню, – посоветовал архитектор.

– Да. Я так и сделаю.

Когда отец вошел в комнату Тии, уже стемнело. Стоял душный вечер, от земли поднимался пар, а плоские крыши домов еще хранили жар полуденного солнца. В саду тихо шумели деревья, а звезд над головой было так много, что, казалось, они вот-вот посыплются на землю сверкающим серебряным дождем.

Анхор подошел и положил руку на обнаженное плечо дочери. Ладонь писца была сухой, как сброшенная змеиная кожа.

– Нам нужно поговорить. Сегодня случилось нечто невероятное… – Его речь была сбивчивой и вместе с тем торжественной. – Тебе, а вместе с тем и мне – всем нам! – выпало невиданное счастье. Архитектор Мериб хочет жениться на тебе и увезти тебя в Фивы!

Девушка сидела прямо и неподвижно, и в этой неподвижности была напряженность тростника, готового сломаться от порыва бешеного ветра.

– Это не может быть правдой, – прошептала она.

– Сначала мне тоже так показалось. Однако Мериб не лжет! Ты ему очень понравилась.

– Бесполезно говорить со мной об этом. Я никогда за него не выйду.

В следующую секунду Анхор с такой силой ударил дочь по лицу, что ее голова мотнулась в сторону, как у куклы.

– Нет, выйдешь! Выйдешь! В противном случае я прикажу бить того парня палками до тех пор, пока он не испустит дух!

Лицо отца расплывалось перед глазами, почти ослепшими от обильных слез. Тия давно так не плакала. Она не думала, что есть нечто такое, что способно потрясти ее сильнее, чем разлука с Тамитом.

Она с трудом поднялась с места и проговорила:

– Я хочу поговорить с Мерибом. Я желаю посмотреть ему в глаза!

– Нет! – прошипел Анхор. – Тебе не о чем с ним говорить! Я осушу Нил и достану с неба все звезды, но ты станешь его женой! Неблагодарная! – Он почти сорвался на крик. – Почему ты не думаешь обо мне, о матери, братьях!

Когда Тия заметила возле входа, прямо за спиной отца, неподвижную фигуру, по ее телу пробежал холодок. Ярко белели льняные одежды. Но лицо человека было темным, и спрятанные в тени глаза выглядели сгустками мрака.

– Вы подняли такой крик, что стало слышно на улице, – насмешливо произнес архитектор и обратился к писцу: – Оставь нас, Анхор!

Тот безропотно вышел. Тия смотрела на Мериба через всю комнату, смотрела с непониманием и презрением.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, – спокойно произнес Мериб, – но лучше послушай, что скажу я.

– Я ошиблась, – выдавила Тия, – мне не о чем с вами говорить.

– Твой отец, – продолжил архитектор, не обращая внимания на слова девушки, – намерен во что бы то ни стало поскорее выдать тебя замуж. Он боится тебя потерять.

Девушка приподняла брови.

– Потерять? Как товар? Как средство добиться своих целей?

Мериб усмехнулся.

– Допустим. Но я отношусь к тебе по-другому и потому хочу стать тем человеком, который возьмет на себя заботу о тебе и твоем будущем!

– Вы меня обманули! – Во взгляде Тии мелькнуло презрение.

– Нет, не обманывал. Я сам не знал, что все так повернется. Я хочу взять тебя в жены, потому что желаю тебе добра.

– Желаете мне добра?!

– Конечно. Послушай, Тия, твой отец не отпустит юношу иначе, чем в обмен на твое согласие. Я честен с тобой: если ты мне откажешь, и тебя, и твоего друга ждут большие несчастья! Я уеду, а ты останешься здесь, с людьми, которые погубят этого юношу. Я не лгу. Я родился и вырос в Фивах. Я видел людей, забитых палками до смерти, ослепших от солнца, раздавленных каменными плитами. Человеческая жизнь ничего не стоит. Тем более жизнь бедняка.

Девушке почудилось, что она беседует с каменной стеной. Мериб видел только свою правду и думал только о своих капризах. Глаза Тии сделались невидящими, тусклыми. Она была готова бороться, но не знала как. Девушка долго молчала, будто осмысливая приговор, потом тихо вымолвила:

– Зачем я вам, если вы будете знать, что меня принудили вступить в этот брак?

– Затем, что я не встречал никого лучше, чем ты, – вкрадчиво произнес Мериб. – Забудь о том парне! Влечения юности преходящи, вопреки ожиданиям они не оставляют в душе глубоких следов. Я покажу тебе Фивы, в моих объятиях ты поймешь, что значит быть настоящей женщиной. Я дам тебе все, что ты захочешь иметь.

– Вы всегда добиваетесь своей цели, не так ли? И неважно, каким способом! – воскликнула Тия. В ее голосе звучала ирония, хотя на самом деле девушка была близка к отчаянию.

– Да, – спокойно согласился Мериб. – И, клянусь, тебе не придется об этом жалеть!

Он пристально смотрел на нее темными глазами, в которых отражались мрачные и опасные глубины его души и в которые Тия предпочла бы никогда не заглядывать.

– Уходите, – прошептала девушка, чувствуя неприятную дрожь, порожденную смятением и страхом.

– Как хочешь. Я даю тебе время подумать.

Когда архитектор удалился, в комнату вошел писец Анхор.

Тия смотрела на отца и думала о том, что она готова возненавидеть его. Однако же, к своему удивлению, она не могла этого сделать. Внезапно девушка поняла, что у него были свои желания, мечты и что годы погребли их под собой, как под слоем песка. Анхор проводил целые дни на жаре и в пыли, составлял списки и описи, что-то пересчитывал, зная, что именно так пройдет и закончится его жизнь. Его возмущало и злило непонимание и, как он полагал, черная неблагодарность дочери. Он не представлял, что значит желать выйти замуж по любви, у него было свое понятие о браке и женской доле.

– Возьми бумагу и напиши мальчишке о том, что выходишь замуж и больше не желаешь его видеть. Я передам ему твое послание. После того как вы с Мерибом поженитесь, я прикажу освободить твоего дружка.

Внезапно девушка вспомнила, как они с Тамитом купались в Ниле. Вода ласково омывала грудь, живот и ноги. Внизу шныряли стайки юрких рыб. Тие нравилось разбивать руками отражение неба и солнца, превращать его в сотни сверкающих осколков. При этом она смеялась озорным, заливистым смехом. Тамит был рядом. Он смотрел на нее, и блеск его глаз был чист и светел, как заря или ранний закат.

– Ни за что, – твердо произнесла Тия. – Я никогда этого не сделаю.

– Тогда, – спокойно промолвил Анхор, – ему придется умереть.

Тамит проснулся. Он привык открывать глаза в те мгновения, когда ночные обитатели берегов Нила начинали прятаться, а дневные еще не выбрались наружу из тайных укрытий. Кругом было тихо-тихо, вода выглядела почти стоячей, звезды незаметно тускнели. В такие минуты Тамиту казалось, что мир принадлежит ему одному.

Здесь, взаперти, он и вправду был совсем один – в четырех стенах, на охапке соломы. Его поместили в отдельную клетушку; справа и слева сидели другие узники. Они вели себя смирно и тихо, как свойственно от века угнетаемому простонародью. Иногда до ушей Тамита доносились возня и шепот, но чаще за стенами стояла тишина. Узники привыкли к унылому распорядку бесконечного дня и не ждали ничего нового.

Юноша знал: когда первый луч солнца проникнет сквозь щель в крыше, стражник, как всегда, принесет ему мешанину из стеблей и корней папируса и чашку воды. Однако сегодня он увидел за спиной стражника еще одного человека. Это был писец Анхор. Тамит быстро поднялся на ноги. Стражник вышел. Отец Тии смотрел не насмешливо и не злобно. Скорее оценивающе.

– Моя дочь утверждает, что ты умеешь читать. Возьми, – сказал он и протянул юноше свиток.

Тамит взял его в руки, развернул и прочел, медленно разбирая знаки. Прикусил губу. Потом посмотрел Анхору в глаза и сказал:

– Тия не могла написать такое.

– Тем не менее она это сделала.

Глаза Тамита блеснули.

– Вы ее заставили!

Анхор устало вздохнул.

– Послушай. Я не желаю тебе зла, как и твоему отцу. Я честный человек и выполню свое обещание. Тебя освободят. Иди куда хочешь. Главное, больше не попадайся на моем пути. Сегодня моя дочь выходит замуж за уважаемого и богатого человека. А завтра уезжает в Фивы. Я желаю, чтобы судьба Тии была прямой как стрела, а не корявой, как ветка старого дерева.

– Выпрямить человеческую судьбу невозможно, как невозможно изменить путь реки или звезд, – заметил Тамит. – Такие деяния неподвластны смертным.

– Не тебе рассуждать об этом! – взорвался Анхор. – Ты – житель болот. Почти что раб! Хватит путаться у меня под ногами!

Он вышел. Тамит рванулся следом, но охранники преградили дорогу.

Юноша вернулся обратно, сел на солому и обхватил голову руками.

Тие разрешили навестить Эте и сообщить о грядущем событии. Подруга была потрясена тем, что Тия выходит замуж раньше ее, и обещала помочь подготовиться к свадьбе. Мериб торопился, и Анхор знал, что им не удастся устроить пышное торжество, но это не огорчало писца. Его дочь уезжала в Фивы, сердце страны, обиталище богов и царей!

Получив свободу, Тамит отправился на болота. Он знал, что ему вряд ли удастся приблизиться к дому Тии средь бела дня. К тому же ему было необходимо повидать отца. Увидев сына живым и невредимым, Шеду безмерно обрадовался. Тамит рассказал, как и почему его освободили, и добавил:

– Я не отдам им девушку. Неважно, что она разбила кувшин с другим мужчиной. Она моя и будет со мной. Если мы окажемся далеко отсюда, надеюсь, тебя и наших людей не тронут?

– Беги. Не думай обо мне. Человек должен следовать велениям своего сердца.

– О чем ты хотел рассказать, отец? – спросил Тамит.

Шеду вздрогнул.

– О том, что случилось через год после того, как умерла Аби.

– Моя мать?

– Она не была твоей матерью.

Тамит едва не потерял дар речи.

– Да, но…

Мужчина крепко сжал губы и судорожно сцепил пальцы. Тамит понял, что отец собирается сделать некое важное и болезненное признание.

– После того как глаза моей жены навсегда закрылись, я сильно горевал. Мне чудилось, что за мной следует тень моей смерти. Те, кто говорит, будто бедные люди могут испытывать лишь ничтожные чувства, неправы. Мое сердце разрывалось от горя, я потерял ту нить, что привязывала меня к жизни. Мои сыновья были уже большими и могли вырасти без меня. Я мучился, не находя себе места, пока не обратился к богам с мольбой или дать мне то, что избавит меня от страданий, или подарить вечный сон. В тот день, проплывая мимо береговых зарослей, я внезапно услышал детский плач. В тростнике застряла небольшая лодка, а в лодке был ты. Совсем голый; ты барахтался и по-кошачьи пищал, потому я и назвал тебя Тамит – «котенок». На вид тебе было несколько дней от роду. На дне суденышка лежало золотое украшение, то самое, которое я тебе подарил несколько лет назад. Я подумал, что, вероятно, кто-то плыл с тобой в лодке и этот кто-то утонул, но у меня не было возможности узнать, как было на самом деле. Я привез тебя домой и стал заботиться о тебе. Укачивал, поил козьим молоком, позднее учил говорить и ходить. Горе отступило. Я полюбил тебя, Тамит, едва ли не больше тех сыновей, что родила Аби. Ты ведь помнишь, что я никогда тебя не наказывал. Мне всегда казалось, что ты другой. Выше, чище, умнее нас. – Он перевел дыхание. – Я тешу себя надеждой, что твои настоящие родители были знатными людьми. Быть может, когда-нибудь боги откроют тебе правду. Береги ожерелье, оно – ключ к твоему будущему.

Тамит с трудом проглотил стоявший в горле комок.

– Я не хочу знать другой правды, кроме той, что ты мой отец. Я тебя люблю и бесконечно благодарен тебе за то, что ты для меня сделал!

Шеду смущенно улыбнулся и пожал плечами.

– Любовь не требует награды. Я рад, что ты по-прежнему со мной, что ты не стыдишься меня, жителя болот, и не сердишься за то, что я так долго скрывал от тебя правду.

– Как я могу!

Тамит судорожно подался вперед, и они крепко обнялись.

– Будь осторожен, – сказал Шеду. – У тебя чистое сердце, а помыслы большинства людей грязны и несправедливы.

Тамит повернулся и посмотрел на горизонт, по которому растекались полосы золотисто-красного цвета, на священный Нил, на восходящее солнце. И произнес, просто и проникновенно, как клятву:

– Я верю в то, что боги на стороне любви.

Часть вторая

Глава I

Кругом было пусто и тихо, лишь сонно шелестела листва да звезды водили в ночной вышине свой божественный хоровод.

Тия медленно вошла в беседку. Она не испытывала былого страха и спокойно стояла на месте гибели Харуи. Девушка не могла представить, что в ее жизни может случиться что-то страшнее, чем эта нелепая свадьба.

Хотя Анхор выставил хорошее угощение, много вина и пива, торжество не казалось веселым. Гости произносили подобающие случаю слова, но при этом выглядели растерянными и смущенными.

Мериб снисходительно усмехался речам и поглядывал на Тию с нескрываемым вожделением, отчего девушка ощущала себя куском жаркого, поданным к свадебному столу. Что касается отца и матери, то они, казалось, ослепли, оглохли и потеряли голову от призрачного счастья. Небет заботливо, хотя и довольно поспешно приготовила брачную постель. Матери помогали оторопелые, сбившиеся с ног служанки.

При мысли о том, что ей придется разделить ложе с почти незнакомым мужчиной, девушку охватывал ужас.

В конце пира, когда гости начали расходиться, Тия встала из-за стола и направилась в сад. Мериб посмотрел ей вслед, но ничего не сказал. Девушка неподвижно стояла в беседке, без единой мысли, без малейшего чувства. Перемены казались такими внезапными и жестокими, что разум отказывался принять случившееся. Анхор поклялся, что отпустил Тамита на свободу, и это было единственным, что дарило искорку радости.

Внезапно взгляд Тии метнулся вверх, к куполу беседки. Девушка замерла, боясь спугнуть свои мысли. Если она шагнет в темноту вслед за наложницей отца и молча закроет за собой невидимую дверь, ей не придется ложиться в постель с Мерибом и ехать с ним в Фивы. А Тамит? Что станет с ним, когда он узнает? Его ждет долгая жизнь; со временем он сумеет забыть то, что было в начале пути. Так устроен мир: колесо жизни катится только вперед, возврата назад не существует. У девушки появилось ощущение, будто сердце растаяло в груди и внутри образовалась пустота.

Тия вышла из беседки и направилась к пристройке, в которой хранились садовые инструменты и где она могла отыскать моток прочной папирусной веревки.

Внезапно девушка уловила краем глаза какое-то движение в гуще ветвей деревьев, что росли возле самой стены. Она насторожилась и прислушалась. Зашуршали листья, и через несколько мгновений в сад мягко спрыгнул человек. Тия напряглась, а затем глубоко вздохнула, чувствуя, как в ослабевшее тело вливаются жизненные силы.

Девушка бросилась навстречу Тамиту. Он сгреб ее в охапку и крепко прижал к себе.

– Ты пришел попрощаться? – прошептала Тия, слизывая с губ соленые капли. Последняя, нежданная встреча с Тамитом была лучшим, что могли подарить боги!

– Проститься? – удивился юноша. – Я пришел, чтобы забрать тебя с собой!

– Это невозможно!

– Почему? Кажется, здесь никого нет. Мы перелезем через стену. На берегу нас ждет лодка.

Тия вцепилась в его руку. Насколько жизнь лучше смерти, а надежда – отчаяния!

Им повезло: Анхор позволил рабам и слугам пить и есть до отвала и сейчас они вряд ли смогли бы исполнять привычные обязанности. В саду было пусто и тихо, лишь со стороны дома доносились веселые вопли припозднившихся гостей.

И архитектора, и писца подвело въевшееся в душу презрение к простому народу. Ни тот ни другой не предполагали, что Тамит решится прийти за Тией. Оба были уверены в том, что юноша не осмелится совершить столь дерзкий поступок после того, как девушка вышла замуж. Похищение чужой жены было преступлением, наказанием за которое служила смертная казнь.

Тамит помог Тие перелезть через стену. Юноша помнил, что надо взять с собой пектораль, но понимал, что сейчас Тия не сможет забрать украшение. Впрочем, это не имело значения. Он тот, кем его создали боги, и сумеет обойтись без помощи золотой безделушки.

Вокруг стояла непроглядная тьма. Где-то лаяли собаки. Негромко шелестели деревья, под ногами что-то тихо шептала сожженная солнцем трава. Кромка воды, сверкающая в лунном свете, напоминала остро отточенное лезвие кинжала. Ноздри Тии затрепетали, когда она с наслаждением вдохнула острый запах влаги и зелени, запах свободы. Кругом, куда ни глянь, простирался темный горизонт, но девушка не испытывала страха, потому что рядом с ней был Тамит.

Перед тем как забраться в лодку, юноша обнял девушку, зарылся лицом в ее волосы и почувствовал тревожные удары ее сердца. Представил, как по ее жилам течет горячая кровь, подумал о том, какие мысли бередят ее душу, и задохнулся от внезапно нахлынувшего восторга.

Предвкушение грядущей свободы и счастья вселило в сердца беглецов надежду и силы. Плыть ночью по Нилу было опасно, но они старались об этом не думать. Им пришлось обойтись без факела, довольствуясь светом луны и звезд. Тамит внимательно смотрел вперед, стараясь избежать препятствий. Беда, если лодка застрянет в зарослях или ее подхватит быстрым течением!

На воде было прохладно, и Тия обняла руками озябшие плечи. Кругом стояла тишина, такая глубокая, что в ней без следа тонули любые звуки. Мир был наполнен ею, как воздухом. Шум воды и шелест прибрежных трав казался частью таинственного безмолвия природы.

Вскоре впереди возникла преграда, которую соорудила упрямая река. Тамит пытался избежать столкновения с плавучим островом, образованным колючим кустарником, и попал в сети густейших стеблей высоченного папируса.

Он яростно сражался с рекой, но Нил победил: шест хрустнул и сломался, а лодка угодила в плен. Было слышно, как шуршат потревоженные обитатели ночных зарослей, и Тамит стиснул зубы: по ночам берега Нила кишели многоножками и пауками. В темном воздухе вились кровососущие насекомые, от которых беглецы не успевали отмахиваться.

Лодку пришлось бросить; юноша и девушка с трудом выбрались на сушу. Они долго брели по пояс в воде, с трудом отрывая ноги от липкого дна. Наконец обессилевшие, мокрые, с головы до ног перепачканные илом, исцарапанные и искусанные, Тамит и Тия упали на землю и долго лежали, пытаясь прийти в себя.

Спустя какое-то время беглецы решили поискать дорогу. Шли очень медленно, потому что не знали местности, а в придачу опасались ядовитых насекомых и диких зверей. Тамит и Тия не разговаривали, только крепко держались за руки.

Утро застало юношу и девушку на безлюдной равнине. Несмотря на ранний час, солнце нещадно палило. Безжизненные пески были совсем рядом, от них веяло жаром, как от огромной печи. Тия испуганно вздрагивала при мысли о жестоких кочевниках, способных напасть на любого, кто нарушит границу, проведенную божественной рукой и разделившую землю на две половины: Черную, дающую жизнь, и Красную, несущую смерть.

Воспаленная, покрытая волдырями кожа Тии чесалась и болела, царапины кровоточили. Томимые жаждой беглецы еще ночью выпили всю воду, которую припас Тамит, а утром съели и хлеб. У юных путешественников не было ни чистой одежды, ни каких-либо вещей, ни денег, тем не менее они упорно шли вперед. Их страшила только разлука.

– К тебе плохо относились в тюрьме? Били? – спросила Тия.

– Нет. Твой отец говорил, что не желает мне зла. Он просто хотел, чтобы я оставил тебя в покое. Он не понимает, что это так же невозможно, как перестать дышать, – ответил Тамит. Потом спросил: – Зачем ты понадобилась этому мужчине? Почему он ни с того ни с сего решил на тебе жениться? Ведь вы почти незнакомы!

Тия в отчаянии помотала головой.

– Не знаю. Они как будто сговорились с отцом о том, чтобы сделать меня несчастной.

Юноша сжал ее руку.

– Ты будешь счастлива, будешь, запомни! – И быстро произнес: – Мой отец признался, что я вовсе не его сын. Он нашел меня в лодке, которая застряла в тростниках. При мне не было ничего, кроме того украшения, которое я отдал тебе. Шеду сказал, что моя судьба должна измениться. Мне тоже так кажется. Я думаю, нам надо отправиться туда, куда тебя хотел отвезти архитектор: в Фивы.

Тия ахнула.

– Я не взяла с собой пектораль!

– Это не имеет значения. Человеческая жизнь не зависит от куска золота.

– Моя любовь тоже не зависит от золота, – сказала девушка. – Я хочу, чтобы ты запомнил: я буду тебя любить. Любить и ждать. Всегда.

Тамит нахмурился.

– Ты говоришь так, будто нам предстоит долгая разлука!

Тия не успела ответить: ее лицо побелело, а глаза закатились. Юноша вовремя подхватил девушку, но не смог привести ее в чувство. Ему пришлось вернуться на берег Нила. Увидев небольшую деревушку, Тамит обратился за помощью к ее жителям. Тию уложили в одной из хижин, а когда она пришла в себя, напоили водой и чуть позже молоком. Сердобольная крестьянка смазала ее царапины какой-то мазью и даже переодела девушку в чистое платье.

– Я хотела умереть, – прошептала Тия Тамиту, который сидел рядом. – Последовать за Харуей. Ты пришел и снова меня спас.

Юноша содрогнулся.

– Никогда не пытайся сделать такое, слышишь! Если бы ты умерла, я бы тоже не встретил следующий день!

Тамит вышел к воде. Он решил попросить у кого-нибудь из крестьян лодку и, как только Тие станет немного легче, отправиться в путь. Он и верил и не верил в успех задуманного. Их бегство напоминало детскую игру. Но в детстве рано или поздно игре приходил конец, и они становились теми, кем были на самом деле: дочерью писца и жителем болот, бедняком, изгоем.

Нил переливался всеми оттенками голубого цвета. В небе кружили многочисленные птицы и проплывали огромные белые облака, на вид такие мягкие и пушистые, что на них хотелось лечь и безмятежно смотреть вниз, на суетливую землю. Тамит смежил веки. Сквозь ресницы мир выглядел сине-зеленым, а еще золотым. Юноше казалось, что это цвет счастья.

Когда он вновь открыл глаза, ощущение счастья растаяло, потому что к берегу приближалось быстроходное судно. На нем было два рулевых весла, большой парус и не менее двадцати гребцов. На носу стоял надсмотрщик с хлыстом в руках, рядом с ним – незнакомый Тамиту мужчина, знатный и богатый на вид, и отец Тии, писец Анхор.

Очевидно, они приставали к берегу везде, где только можно было пристать, и расспрашивали жителей окрестных деревень о двух беглецах.

Юноша бросился назад. Тия лежала в хижине. Увидев Тамита, она протянула к нему руки, и в ее жесте было столько наивности, доверия и нежности, что у него сжалось сердце. Они были нужны один другому не только потому, что любили друг друга, а еще потому, что только вместе, вдвоем обретали силы для противостояния чужому и враждебному миру.

Тамит напрасно умолял крестьян не выдавать его и Тию, просил людей, которые привыкли падать на землю перед каждым, кто показывал им палку.

На сей раз никто не стал церемониться с юношей. Девушку вырвали из рук Тамита, а его самого свалили с ног мощными, безжалостными ударами, поставили на колени и заставили согнуть спину и плечи.

Юноша оторвал взгляд от пыли и посмотрел в лица своих мучителей.

Губы Анхора были крепко сжаты, в глазах затаилось отчаяние. Писец был сломлен пережитым унижением и выглядел постаревшим лет на десять. Второй мужчина, муж Тии, держался иначе: спокойно, не без легкой насмешки. Он разглядывал Тамита с явным интересом. Судя по всему, архитектор Мериб ожидал увидеть перед собой другого человека.

– Ты знаешь, что я могу сделать с тобой за то, что ты похитил мою жену? – холодно произнес он. – Отдать приказ убить тебя без суда!

– Прошу вас, отпустите Тамита! – воскликнула Тия, которую Анхор крепко держал за руку.

– Чтобы он вновь попытался тебя украсть?

– Нет, – прошептала девушка, – он не станет этого делать.

Красноречивый взгляд юноши послужил достойным возражением. Мериб поморщился и сказал:

– Я не злой. Но злопамятный. И я умею обижаться. Ты клялась быть моей и в тот же день изменила своей клятве. Отныне я не могу тебе доверять.

– Я обещаю быть хорошей женой, – промолвила Тия, глотая слезы. – Только не лишай его жизни!

– Тия! – негодующе вскричал юноша. Во взоре его золотистых глаз сверкнула боль.

Мериб улыбнулся, но Тие не понравилось выражение его лица.

– Боги жестоки. Истинное великодушие способны проявлять только люди. Я хочу, чтобы ты осознала, насколько я милосерден, потому я отпущу твоего дружка. Однако если ты нарушишь свое обещание, я достану этого парня из-под земли и убью, – веско произнес он.

Архитектор кивнул слугам. Они швырнули Тамита в пыль. Юноша поднялся и бросился к Тие. Его лицо исказилось, глаза сверкали.

Тамита ударили палкой. Девушка громко вскрикнула, у нее вырвался вопль:

– Пожалуйста, уходи!

– Убирайся! – прошипел Мериб. – Иначе я передумаю!

Тия взглянула на мужа. С его лица слетела маска невозмутимости, он выглядел уязвленным и злым.

Тамит остался стоять на дороге, опустив руки и сжав кулаки. Совсем недавно его лицо было радостным, открытым. Теперь его лик напоминал Тие папирус, с которого стерли волшебные письме на. Ей не хотелось запоминать юношу таким, и потому, оглянувшись в последний раз, она постаралась улыбнуться. Губы Тамита дрогнули, но он не сумел ответить на ее улыбку.

Улучив минуту, когда они шли к кораблю, Анхор шепнул Мерибу:

– Мальчишку нельзя оставлять на свободе!

– Знаю, – тихо отозвался архитектор. – Не беспокойся, я найду достойное применение его молодости и силе.

Глава II

Они вернулись в Эффе, чтобы взять одежду и вещи Тии, и вскоре девушку, словно пленницу, повели на корабль.

Прощание с родными было холодным и спокойным – без объятий, напутствий и слез. Мать не проявляла никаких эмоций, а отец лишь сокрушенно качал головой. Девушке казалось, что Анхор и Небет не чают от нее избавиться. Эте не пришла провожать подругу. Очевидно, ее отец не желал, чтобы дочь общалась с той, что посмела ослушаться родителей и сбежать от мужа.

Когда Тия шла на берег, туда, где повстречалась с Тамитом, каждый шаг отдавался сердечной болью. Девушка понимала, что отныне больше всего на свете будет нуждаться в прикосновении дружеской руки. Однако теперь ее ладонь, безжизненная, вялая, точно выброшенная на берег рыба, лежала в руке архитектора Мериба.

Полный незабываемых запахов ветер мчался вслед кораблю, овевал лицо девушки, шевелил волосы, будто желая приласкать и утешить. Когда судно отошло от берега и фигурки родителей и младших братьев стали уменьшаться в размерах, Тие захотелось закричать и прыгнуть за борт, но она не сдвинулась с места и молчала.

Постепенно деревянная скамья, на которой сидела Тия, сделалась нестерпимо горячей. Девушка задыхалась не столько от привычной для этого времени года жары, сколько от волнения и страха за свое будущее. Тия была рада, что еще в начале плавания Мериб отошел к кормчему и не возвращался. От нечего делать девушка принялась наблюдать за гребцами, чьи обнаженные, загорелые до черноты спины лоснились от пота, чья жизнь, казалось, состояла из сводящих с ума однообразных движений. Сильно ли они страдают? Возможно, их тела закалились и стали твердыми как железо, а сердца окаменели?

Она поела фруктов и хлеба, выпила чашку пива. Есть не хотелось, но Тия понимала, что ей понадобятся силы. Она видела густые пальмовые рощи, многочисленные зеленые островки и животных, пришедших на водопой, а также гиппопотамов, бесстрашно погружавшихся в бурлящие воды реки, и множество крокодилов, которые лежали на горячей илистой отмели, тесно прижавшись друг к другу.

Девушка тайком развернула тряпку, в которую было завернуто украшение, и вгляделась в пектораль. Рассказ Тамита заставил ее посмотреть на него по-новому. Что означали изящные фигурки и таинственные знаки? Она постарается это узнать, когда приедет в Фивы!

Тия не заметила, как к ней подошел Мериб, и едва успела спрятать сверток.

Архитектор смотрел на молодую жену без улыбки и нежности. Уголки его губ были опущены, темные глаза казались непроницаемыми как ночь.

– Я представлял это путешествие иначе, – сухо произнес он. – Ты все испортила.

Тия молчала, не поднимая глаз.

– Жизнь в Фивах отличается от жизни в Эффе. Больше роскоши, но меньше свободы. Тебе придется многому научиться. Надеюсь, ты подружишься с Анок, – отрывисто проговорил архитектор.

Тия уже позабыла о том, что у Мериба есть сестра.

– Она моя ровесница?

– Да. Правда, мне кажется, что вы очень разные. Анок интересуют в основном украшения и разные безделушки.

– Мне тоже нравятся украшения. Скажи, тебе попадались на глаза золотые украшения, подобные пекторали? – спросила девушка и рассказала о знаках, которые только что рассматривала.

– Такие украшения носят члены царской семьи и верховные жрецы. Это знаки божественной власти, – ответил Мериб.

Тия ощутила мгновенный трепетный испуг, будто ее души и сердца случайно коснулось что-то величественное, священное. Жаль, что она не может сказать об этом Тамиту. Невыносимо думать о том, что они, возможно, никогда не встретятся! Девушка погрузилась в печальные раздумья и забыла про мужчину, который сидел рядом. Неожиданно услышав его голос, она вздрогнула и вскинула голову.

– Я хочу знать, что было между тобой и тем парнем. – В тоне Мериба звучала бессильная злоба.

– То, что есть и будет всегда: любовь, – просто сказала Тия, и Мериб в бешенстве сжал кулаки.

– Не издевайся надо мной!

Он хотел добавить еще что-то, но то ли передумал, то ли не нашел подходящих слов. Резко встав, он повернулся и пошел прочь. Тия осталась одна.

Незаметно наступил вечер. По небу расстилался фиолетово-красный ковер пушистых облаков. Такие же цвета растворялись в бегущей за бортом воде. Тия не могла любоваться красотой природы. Она думала о каюте на корме, стены которой искусно сплетены из тростника, каюте, где было приготовлено ложе с тонкими простынями и подушками, набитыми гусиным пухом.

Девушка заплатила за жизнь и свободу Тамита жестокую цену, но если прежде Тия оценивала действительность, опираясь на разум, то теперь горе и страх накатили огромной волной и она беспомощно барахталась в ней, не в силах выплыть наружу.

В вышине парили птицы. В их печальном крике Тия слышала боль. Ей чудилось, что они оплакивают ее судьбу. Или, по крайней мере, ту часть ее жизни, которую она была вынуждена принести в жертву. Она попыталась успокоиться. Что такое тело? Нечто бренное, не имеющее ценности до тех пор, пока не сольется в вечном объятии со своим ка.

Направившись в каюту, архитектор небрежным кивком позвал девушку за собой. Тия не могла понять, что таится в глазах Мериба, – желание или злоба. Скорее, безумное сочетание того и другого.

Когда он заставил ее опуститься на ложе и сам лег рядом, девушка помертвела от ужаса.

На дне его взгляда плескалась ненависть, от которой черные глаза Мериба казались еще чернее. От ненависти скривились его губы, она же пряталась и в сжатых пальцах, в натянутом как струна теле.

Он склонился над Тией и сказал:

– Я слишком долго жил среди людей, для которых смысл земного существования заключается в ожидании смерти, а цель жизни – возведение роскошной гробницы. Я от этого устал. Я мечтал сполна насладиться бренным, живым, красотой, которая облачена в плоть, а не в камень, но был жестоко обманут. И в этом повинна ты!

Тия лежала зажмурившись и не слушала его. Она мечтала об избавлении. О том, как, внезапно открыв глаза, она вдруг увидит рядом Тамита, прижмется к нему и почувствует себя защищенной от всех невзгод. Вместо этого девушка почувствовала, как по ее телу заскользили руки Мериба.

Тия изогнулась, инстинктивно пытаясь высвободиться из его объятий, и негромко вскрикнула.

– Замолчи! – прошипел он, закрывая ей рот ладонью. – И не строй из себя недотрогу! Я не потерплю, чтобы надо мной смеялись гребцы и слуги!

Мериб был полон бессильной злобы. Злость сделала его безжалостным и грубым. Он стащил с Тии платье, при этом разорвав его в нескольких местах. Казалось, еще немного – и он сдерет с нее кожу. Тия задыхалась под тяжестью его тела; от волнения и страха ноги и руки девушки свело судорогой. Когда муж резко и бесцеремонно овладел ею, она стиснула зубы, сдержала крик и молча ждала, пока пытка закончится.

Наконец Мериб отстранился от юной жены и отрывисто произнес, не глядя на Тию:

– Я был зол, потому что ты сбежала с мальчишкой… Я думал, ваши игры зашли слишком далеко. Если бы я был уверен в том, что ты невинна, то обошелся бы с тобой иначе. Прости, что причинил тебе боль. Со временем я научу тебя получать удовольствие от любовных объятий. Когда мы прибудем в Фивы, я преподнесу тебе украшение, достойное сокровища, которое ты мне подарила.

Тия лежала неподвижно, как мертвая. В этот миг она была похожа на растерзанную тряпичную куклу. В широко распахнутых глазах девушки отражался лунный свет. Из них струились обильные слезы, слезы поражения, отчаяния и пронзительной боли, которая пульсировала в сердце, в душе, в тайниках ее женского естества.

Когда Мериб покинул каюту, Тия сползла с кровати, кое-как натянула изорванное платье и, шатаясь, прошла на корму. Девушка подползла к краю палубы, свесила голову за борт, и ее вырвало прямо в священный Нил.

Затем она с трудом выпрямилась. Руки дрожали, ноги подкашивались, перед глазами плясали разноцветные звездочки. Не может быть, чтобы то же самое она хотела сделать с Тамитом! Невозможно, чтобы этот кошмар повторился снова!

Тие хотелось умереть, но она знала, что должна собраться с силами и продолжать жить дальше. Ради Тамита. Ради своей любви.

Когда Мериб, Анхор и их слуги увели Тию, юношу охватило такое отчаяние, что он сел прямо на пыльную землю и закрыл лицо руками. Ему не хотелось смотреть на солнце. В душе Тамита царила ночь.

Он не смог защитить девушку, которую любил. Не сумел ничего сделать, был не в силах помешать этим людям. Наверное, он напрасно спорил с отцом. Жизнь ломает человека, растаптывает его волю, без конца доказывая, что ему не вырваться из невидимого круга, не разорвать неумолимые цепи судьбы.

Тамит знал, что не вернется в Эффе, где нет Тии, и вместе с тем не понимал, куда ему идти. В Фивы? Чтобы не потерять след девушки? Вновь попытаться ее украсть и снова быть схваченным и униженным?

Он мог уйти на болота, прожить жизнь так, как ее прожил его приемный отец, но не хотел этого. Мысли о будущем порождали безумные и, на первый взгляд, безнадежные грезы. Вопреки всему юноша верил: рано или поздно действительность преобразится, желания исполнятся так же естественно и легко, как текут воды Нила, а день сменяет ночь. Когда-нибудь он получит полное право назвать Тию своей.

Пока он думал, к нему подошли два человека с палками в руках. Заслышав шаги, Тамит поднял голову и узнал в мужчинах слуг Мериба. Юноша не успел ничего сказать, они заговорили первыми.

– Вставай!

Их движения и взгляды не предвещали ничего хорошего, и Тамит пожалел о том, что его воспитали как крестьянина, а не как воина и он не умеет владеть оружием.

Он вскочил на ноги, сжал кулаки и приготовился защищаться. Разумеется, силы оказались неравными. Слуги Мериба привыкли обращаться с непокорными рабами. Они сбили юношу с ног, связали ему руки и пинками заставили идти вперед.

– Теперь ты узнаешь, щенок, что происходит с такими, как ты!

Тамит молчал. Он не хотел спрашивать, куда и зачем его ведут, он просто желал, чтобы все это поскорее закончилось.

Спустя какое-то время дорога сделалась каменистой, а после свернула в безжизненное ущелье. Она вилась между отвесными утесами из песчаника; кругом виднелись огромные валуны, вокруг не было ни растений, ни каких-либо живых существ. Казалось, в этих местах не живут даже стервятники и змеи. От нагретых солнцем камней поднималась мерцающая дымка. Здесь терялось ощущение времени и возникало чувство близости к чему-то могучему и опасному.

Ущелье заканчивалось гигантским карьером, окруженным со всех сторон желто-красными скалами. В него вел узкий проход, миновав который Тамит понял, что его ждет.

Скалы поднимались крутыми уступами, на которых трудились сотни полуголых, а то и вовсе голых людей, вырубавших породу медными резцами. Между ними мелькали фигуры надсмотрщиков с бичами в руках.

Мериб и Анхор решили избавиться от него раз и навсегда. Архитектор приказал своим слугам схватить его и доставить в каменоломни как раба или человека, совершившего жестокое преступление. Тамит в отчаянии попытался вырваться, но его крепко держали. Один из людей архитектора подозвал охранника, который стоял возле спуска в карьер с копьем и щитом в руках.

– Что вам нужно? – неохотно спросил тот.

– Привели к вам преступника. Он пытался похитить жену нашего хозяина, уважаемого и богатого человека.

Охранник смерил юношу взглядом, понимая, что тот сослан в карьер не по приговору суда, что с ним просто решили расправиться.

– На вид здоровый и сильный. Кто он такой?

Слуга Мериба понял смысл вопроса и, презрительно скривив губы, пояснил:

– Этот мальчишка родился на болотах. Его жизнь ничего не стоит! Его не станут искать.

– Что ж, тогда забираем. В последнее время умерло много рабов. Нам нужна новая сила.

– Я не раб, я свободный человек! Вы должны меня отпустить!

Отчаянный крик Тамита потонул в глумливом хохоте охранников и слуг Мериба. Юношу грубо толкнули в спину, и он начал спускаться по крутой и длинной лестнице.

В воздухе стоял несмолкаемый гул от ударов резцов о камень, щелканья бичей надсмотрщиков и их грозных окриков. Глаза щипало от мельчайшей желто-красной пыли. Иные мужчины на мгновение отвлекались от работы и искоса смотрели на Тамита, но большая часть не обращала на новенького никакого внимания.

Среди них не было стариков, только молодые: выдержать каждодневный тяжелый труд на невыносимой жаре способен лишь тот, кто имеет крепкие мускулы, в чьих жилах бурлит горячая кровь. Но даже такие люди постепенно теряли силы и умирали: одни – мучительно и долго, другие – в один миг. Тела рабов не мумифицировали, их вывозили в пустыню, сбрасывали в яму и засыпали песком.

Жилье для рабочих представляло собой длинный ряд небольших клетей под общей кровлей, разделенных открытыми проходами. Юношу втолкнули в одну из них.

Тамит увидел грубо сколоченный стул, ящик, два глиняных сосуда, в углу – охапку грязной соломы и несколько скомканных тряпок. На стене рукой какого-то несчастного были нацарапаны рисунки: люди, животные, лодка.

– Прежний жилец этой лачуги умер, – пояснил охранник в ответ на безмолвный вопрос новенького. – Оставайся здесь, никуда не ходи, иначе тебя ждет наказание. Позже тебя запишут и отведут на место работы.

Сказав это, он удалился, и Тамит остался один. Юноша сел на стул и принялся размышлять. По всей видимости, отсюда сложно бежать, но нужно попытаться. Он не собирался умирать в карьере от непосильной работы, он жаждал справедливости. А еще он хотел жить.

Глава III

Когда они добрались до Фив, Тия была ни жива ни мертва от усталости и пережитых потрясений. Она чувствовала себя оскверненной, грязной и мечтала о теплой ванне.

Деревянные и папирусные, государственные и частные барки были пришвартованы прямо к высокому берегу реки. Их было так много, что они стояли, тесно прижавшись друг к другу.

Улочки, по которым Тие пришлось пройти в самом начале пути, разочаровали девушку: узкие и кривые, полные нечистот и пыли, застроенные одноэтажными, покрытыми плоскими тростниковыми крышами домишками из необожженного кирпича. Кое-где над стенами тесных двориков виднелись верхушки пальм, сикоморов и тамариндов.

Когда Тия, Мериб и слуги вышли на главные улицы, город предстал перед девушкой таким, каким она запомнила его с детства, – величественным, живописным, огромным. Жизнь здесь бурлила, словно вода в кипящем котле. Сотни свободных людей самых разных занятий и рабов всевозможных цветов кожи сновали взад-вперед. Великолепные дворцы и храмы, роскошные жилища чиновников, писцов и жрецов, а также лавки торговцев и мастерские ремесленников раскинулись так далеко, насколько мог видеть глаз.

Тия увидела женщин с окрашенными в малахитовый цвет веками, кирпично-красными губами и непривычно ярко одетых мужчин с гордой осанкой, в широких воротниках, расшитых драгоценными камнями.

Мериб жил в большом красивом доме с обширным двором и пышным садом. Внутри было много мебели черного дерева с инкрустацией из слоновой кости, тяжелых ковров и подставок с сосудами из алебастра и меди, а также золота и серебра.

Стены главного зала, украшенные изумительной росписью, изображавшей сцены из жизни каких-то людей, были столь мастерски выполнены, что казалось, будто неподвижные фигуры вот-вот задвигаются и оживут. Однако Тия ощущала себя такой измученной, что ей не пришло в голову разглядывать рисунки.

Навстречу хозяину выбежали взволнованные слуги и служанки, затем появилась девушка в узком белом платье и золотых украшениях.

У Анок были такие же непроницаемо-черные миндалевидные глаза, как у Мериба. Высокая и стройная, с нежной кожей, тонкими губами, гладкими блестящими волосами, она выглядела благородной и красивой. Но во взгляде сестры архитектора сквозили холодность и высокомерие.

– Ты приехал, – равнодушно произнесла она. – Какой подарок ты привез мне на этот раз?

Мериб усмехнулся.

– Это не подарок, это сюрприз. Ты удивишься!

– Не думаю.

Он отступил в сторону, и Анок увидела Тию. Девушка приподняла тонкие брови.

– Новая рабыня?

– Это не рабыня, а моя жена. Ее зовут Тия.

Глаза Анок расширились от изумления. Она качнулась вперед.

– Жена?! Ты что, сошел с ума? Откуда она взялась?

Они говорили так, будто Тия не могла ни видеть, ни слышать их.

– Прежде она жила в Фивах. Потом ее отца отослали в городок под названием Эффе. Там мы и встретились.

Сестра Мериба смерила девушку взглядом.

– Она слишком молода для тебя, – изрекла она.

– Ей столько же лет, сколько и тебе, а ты считаешь себя взрослой, – заметил Мериб и добавил: – Надеюсь, вы подружитесь.

– Сомневаюсь, – сказала Анок.

Архитектор улыбнулся.

– Посмотрим. Я оставлю вас на некоторое время. Мне нужно отдать кое-какие распоряжения.

Когда он ушел, Тия обратилась к девушке:

– Скажи, где можно принять ванну?

– Спроси у Мериба. Это он привез тебя сюда, вот пусть и объясняет, где что находится! – неприязненным тоном заявила Анок и удалилась.

Через некоторое время брат вошел в ее комнату и сурово произнес:

– Если вздумаешь обидеть Тию, тебе не поздоровится!

– Не угрожай! – бросила Анок через плечо. Она сидела перед металлическим зеркалом и расчесывала волосы костяным гребнем.

– Я просто предупреждаю.

– Она успела пожаловаться? – усмехнулась Анок.

– Нет. Но я хорошо тебя знаю.

Анок презрительно повела плечом.

– Не могу понять, что тебя заставило жениться на этой девчонке!

– Я влюбился. Впервые в жизни, – тихо сказал Мериб.

Анок резко повернулась.

– Влюбился? Ты?! В эту девчонку! – изумленно воскликнула она и тут же заявила: – Тогда я ее ненавижу!

– Позже я куплю Тие рабыню, а пока позволь приставить к ней одну из твоих девушек, – продолжал Мериб, не обращая внимания на слова сестры.

– Возьми Хнут. И можешь не возвращать. Мне не нравится эта рабыня.

– Почему?

Анок постучала гребнем по ладони.

– Она плохо себя ведет.

– Что она сделала?

– Не так давно она родила ребенка, и мне хотелось бы знать от кого! – воскликнула девушка и с любопытством уставилась на брата.

Мериб нахмурился.

– Ребенок умер.

– Это не оправдывает ее поведения.

Наступила пауза. Наконец архитектор сказал:

– Хорошо. Я сделаю эту девушку служанкой Тии.

Вскоре к Тие, которая все еще ждала в зале, подошла молодая темнокожая рабыня и с поклоном произнесла:

– Меня зовут Хнут. Если позволите, я буду прислуживать вам, госпожа. Идите за мной, я покажу вашу комнату.

– Я бы хотела принять ванну, – вежливо отозвалась Тия.

Рабыня вновь поклонилась. В лице Хнут отражались растерянность и плохо скрываемая боль. Ее манеры были натянутыми; казалось, она исподволь изучает новую госпожу.

– Все приготовлено. Вы сможете оставить свои вещи в комнате, и я провожу вас в купальню.

Уютная, с ярко расписанными стенами комната понравилась Тие. Здесь было все, что может понадобиться молодой женщине: ящики с отделениями для мелких предметов и корзины для одежды, низкий столик и два сундучка с ножками, в которых хранились принадлежности для ухода за лицом, волосами и телом. Табуреты, стулья и узкое ложе с сеткой из кожаных полос. К помещению прилегала просторная кладовая с рядом полок, на которых лежало чистое белье.

Девушка задалась вопросом: кто жил здесь прежде? Мериб не мог сообщить домочадцам о своей внезапной женитьбе, между тем комната явно была приготовлена до приезда Тии.

Немного поколебавшись, девушка положила сверток с ожерельем в одну из шкатулок и закрыла ее на замок.

Хнут провела новую госпожу в помещение с оштукатуренными стенами и огромной каменной ванной, наполненной чистой и теплой водой, на поверхности которой плавали лепестки роз. Тия сбросила одежду и с наслаждением погрузилась в воду. Прислонившись к стенке бассейна, она закрыла глаза и не заметила, как исчезла рабыня. Тия хотела смыть с себя все: воспоминания о ночи на корабле, тревогу за судьбу Тамита. Хотела – и не могла.

Заслышав шаги, девушка встрепенулась и приподняла веки. Тия окаменела, увидев Мериба, который не спеша огибал бассейн. Архитектор держал в руках небольшой сосуд. Девушка погрузилась в воду по шею и замерла. Мериб медленно вылил в воду ароматическое масло. Воздух наполнился густым пряным запахом, от которого кружилась голова.

– Не огорчайся из-за Анок. Думаю, со временем вы найдете общий язык, – сказал архитектор, и его голос отразился гулким эхом под сводами купальни.

Тия ничего не ответила. Она зря радовалась тому, что душевная боль стала чуточку глуше. Девушка чувствовала, как вновь погружается в бездонный колодец одиночества, ужаса и тоски. С чего она взяла, что рано или поздно ее ждет встреча с Тамитом? Почему решила, что стоит немного потерпеть и ей улыбнется счастье?

Мериб сбросил одежду и ступил в ванну. Он пожирал девушку взглядом.

– Твои глаза подобны отражению лунного света в воде, а твое лоно кажется сладким, как мед. Я не напрасно выбрал именно тебя.

Он приблизился вплотную. Тие некуда было бежать, и она сделала то, что хоть как-то ограждало ее от действительности: вновь закрыла глаза. Сердце девушки сжимала ледяная рука страха. Тия ощущала предательскую слабость и легкую тошнот у.

– Если б ты знала, как сильно я жажду тобой обладать, но я понимаю, что ты должна отдохнуть. Придет время, и ты будешь спать в моих объятиях каждую ночь.

Он еще что-то говорил, но девушка не слушала. Когда Мериб наконец покинул купальню, Тия ощутила глубокую усталость. Она так обессилела от напряжения, что едва добралась до кровати. Упав на постель, девушка провалилась в забытье и очнулась поздним утром. В комнату проникал яркий солнечный свет. Покрывало соскользнуло на пол, тонкие льняные простыни сбились в комок.

Вошла служанка и с поклоном поставила на столик чашку с молоком, свежий хлеб и маленький кувшинчик с медом.

– Господин уехал по делам, он сказал, что позавтракает позже. Возможно, с ним приедет его помощник, господин Джедхор.

– А что делает его сестра? – поинтересовалась Тия.

– Госпожа Анок еще спит. Она редко поднимается раньше полудня.

Хнут принесла Тие чашу с водой и полотенце, чтобы девушка могла умыться. Потом взяла в руки гребень и принялась расчесывать ее волосы.

– Скажи, какие порядки царят в этом доме? – спросила Тия, глядя на рабыню в зеркало.

Вчера она плохо рассмотрела Хнут, но теперь видела, что та очень красива. Гладкая коричневая кожа, полные губы, широко расставленные темные глаза, тонкая талия, пышная грудь. Девушка разделила свои длинные вьющиеся волосы на отдельные пряди и перевила их яркими шелковыми шнурками.

– Я не вправе об этом судить. Мое дело – выполнять приказы господ, – суховато произнесла рабыня.

– Откуда ты? – поинтересовалась Тия, решив, что Хнут была плодом союза людей со светлой и черной кожей.

– Не знаю. Я не помню своих родителей. Не знаю, где моя родина. Я много раз переходила из рук в руки, пока не попала в этот дом.

– Прежде ты прислуживала Анок?

Рабыня кивнула, не поднимая глаз.

– Да.

Тия заметила скрытое беспокойство служанки и спросила:

– Она плохо обращалась с тобой?

– Таких, как я, она не считает за людей.

– А господин?

Наступила тягостная пауза. Наконец Хнут ответила:

– Он мой хозяин и… ваш муж. Я не могу говорить о нем ни хорошо, ни плохо.

Девушка держалась все так же настороженно и натянуто, и Тия подумала о том, что завоевать ее расположение будет нелегко.

Одеваясь, Тия заметила на низком деревянном столике маленькую шкатулку слоновой кости, которую не видела раньше.

– Что это? – спросила она рабыню.

– Шкатулку принес господин, когда вы уже спали, – сказала Хнут.

– Что в ней?

– Не знаю. Я не привыкла трогать чужие вещи.

Тия подняла крышку и увидела целую россыпь камней. Там были крупные изумруды, чистейший жемчуг, нежная бирюза, кроваво-красная яшма, сияющая ляпис-лазурь, сапфир, который, казалось, вобрал в себя синеву вечернего неба. Вероятно, это был обещанный Мерибом подарок.

Девушка закрыла шкатулку. Ее не прельщали цветные камешки. На них нельзя было купить ни любовь, ни уважение, ни доверие. Внезапно Тия подумала об отце и матери. Интересно, они вспоминают о ней? Она могла бы написать им письмо, но не хотела этого делать. Ей казалось, что отныне их разделяет вечность.

– Чья это комната? – спросила девушка у Хнут. – Не похоже, что ее приготовили для меня.

– Комната и ее обстановка много лет оставались нетронутыми. Однако вчера утром господин приказал предоставить ее в ваше распоряжение.

– Чья она? – повторила Тия.

– Матери господина, которая умерла пятнадцать лет назад.

Тие почудились в голосе Хнут непонимание и осуждение, но она не стала задавать вопросы. Ей не хотелось вникать в тайны этого дома, этой чужой для нее семьи. В тайны Мериба.

– В этом помещении вы можете отдыхать днем и проводить в ней те ночи, когда вам нездоровится. В иное время вам положено спать в другой комнате, которая скоро будет готова, – продолжила служанка.

– В другой?

– Да. Господин приказал поставить там очень красивое ложе и постелить дорогие ковры.

Тия все поняла, и у нее вырвалось:

– Я не хочу!

Хнут внимательно посмотрела на юную госпожу.

– Разве вы уже не принадлежали своему мужу?

Девушка содрогнулась и обняла руками плечи.

– Это было ужасно.

– Так нередко бывает в первый раз, – сказала рабыня. – Потом вы привыкнете, и, возможно, вам даже понравится.

Тия вспомнила предвкушение наслаждения и погружения в неизведанные чувственные глубины, которое она испытала в объятиях Тамита, и то, что ей довелось пережить с Мерибом.

– Нет! Никогда!

Ей не хотелось продолжать этот мучительный разговор, и она отослала Хнут. А после решила пройтись по дому.

В особняке было множество комнат. Потолок парадного зала подпирали колонны в форме лотоса, на стенах были изображены гроздья винограда и летящие птицы, а также фигуры людей, явно добавленные позднее, другой рукой, фигуры, на которые она обратила внимание еще вчера.

Мужчина средних лет с жестким лицом, хрупкая женщина с трагическим взглядом, испуганная девочка, настороженный, замкнутый молодой человек. Люди были запечатлены за различными занятиями и, по-видимому, в разные моменты жизни. Второстепенных персонажей, не являвшихся членами семьи, художник воспроизвел не так тщательно, но даже в этих изображениях проступал талант настоящего мастера.

Тия с любопытством рассматривала рисунки, когда в зал вошел Мериб в длинном завитом парике и парадной одежде. С ним был другой человек, примерно того же возраста, с хитроватыми и недобрыми глазами.

Они не сразу заметили девушку, и Тия услышала обрывок их разговора.

– Где ты взял это дохлое мясо? – неприязненно произнес архитектор.

– Это лучшие рабы, каких я смог найти, – невозмутимо ответил его спутник.

– Значит, плохо искал.

– Я изъездил все рынки и каменоломни и заплатил за рабов немалые деньги.

– Я тебя знаю, Джедхор, – заметил Мериб. – Ты купил дешевых рабов на ближайшем рынке, а часть денег положил себе в карман. Мне нужны молодые, здоровые, сильные мужчины, и ты их найдешь! Не скупись. Это гробница одного из военачальников царя, и я надеюсь заработать на ней кучу золота, которое покроет любые расходы.

– Я постараюсь, – ответил Джедхор.

Он поравнялся с колонной, рядом с которой стояла Тия, и, увидев девушку, застыл как вкопанный.

Мериб тоже остановился. На лице архитектора появилась гордая улыбка.

– Моя жена. А это – мой помощник Джедхор.

Тот поклонился, не преминув окинуть Тию с головы до ног неприятным, оценивающим взглядом.

– Отдаю должное твоему вкусу, Мериб, и вашей красоте, юная госпожа!

– Тия – дочь писца Анхора, – сообщил архитектор. – Надеюсь, ты его помнишь?

Девушка заметила, как Джедхор бросил на Мериба удивленный взгляд. Однако тот ничего не сказал.

Мужчины и девушка проследовали в большую столовую, где их ждали фиги, финики и виноград, а также очень вкусные медовые лепешки и прохладное пиво.

Анок еще не вышла из своей комнаты, потому Тие пришлось взять на себя роль хозяйки.

– Надеюсь, вам известно, что ваш супруг – очень талантливый архитектор? – поинтересовался Джедхор.

– Нет.

– Тогда вам просто необходимо увидеть его творения, – заявил Джедхор.

Девушка промолчала. Ей не хотелось ехать в Город мертвых, где нет ни души и слышен лишь вой пустынного ветра.

В это время в комнату вошла Анок.

– Ты уже здесь? – обронила она, глядя на брата. Выражение лица девушки было высокомерным и недовольным.

– Как видишь, – сказал Мериб и сделал широкий жест. – Садись с нами!

– Я не голодна, – ответила девушка и добавила: – Я обижена на тебя, потому что ты не привез мне подарка.

Она обращалась только к Мерибу, не уделяя ни малейшего внимания Джедхору и Тие.

– Хорошо, – невозмутимо произнес архитектор, – я по еду на рынок и куплю для тебя подарок. Чего ты хочешь?

– Пока не знаю. Я желаю взглянуть и выбрать. Потому поеду вместе с тобой.

– Мне нужно купить рабов для постройки новой гробницы, – сказал Мериб.

– Рабы подождут. Я еду с тобой! – непререкаемым тоном заявила Анок, и ее тонкие брови сошлись на переносице.

Джедхор скрыл улыбку. Тия заметила, что помощник архитектора любуется девушкой.

– Будет лучше, если я отправлюсь на стройку один, – примирительно произнес он. – А ты, Мериб, приедешь позже. Что поделать, желания женщины – закон!

– Я хочу, чтобы ты тоже поехала с нами, – сказал архитектор Тие. – Тебе будет интересно взглянуть на город. Возможно, ты захочешь купить какие-то вещи?

Услышав слова брата, Анок состроила недовольную гримасу, но промолчала.

– Тебе понравились камни, которые я оставил в твоей комнате? – спросил архитектор жену.

– Да, – не глядя на него, ответила Тия.

Мериб приказал запрячь колесницу. Это была небольшая легкая повозка с двумя колесами, в которой едва могли уместиться три человека. Ремни сбруи и кожаное покрытие каркаса были окрашены в пурпурный цвет, а металлические части позолочены. Гривы лошадей украшали перья. Возница, статный чернокожий малый в белоснежной набедренной повязке, держался независимо и гордо и свысока поглядывал на прохожих.

Сердце города составляли роскошнейшие дворцы и храмы, в тени которых простой люд с беспечной наивностью сооружал глиняные и деревянные лачуги. Тия наблюдала за шумной уличной толпой, поражаясь ее пестроте и неистовой спешке. Порой колесница едва тащилась, а иногда летела стрелой, так что приходилось держаться за борт. Тогда у Тии создавалось впечатление, будто она несется на крыльях.

Рынок был велик: огромное бурлящее море от края до края горизонта. Мериб и его сестра, чувствующие себя в своей стихии, сразу направились к ювелирным рядам. Анок замечала Тию не больше, чем последнюю из рабынь, тогда как архитектор пытался вовлечь жену в обсуждение качества золота и камней. Время от времени Мериб предлагал Тие купить то одно, то другое, но она неизменно отказывалась. Девушку не интересовали драгоценности. Ее увлекали люди. Тия с любопытством смотрела на бритоголовых жрецов в белых одеждах, важных чиновников в парадных париках, шумных торговцев, деловитых ремесленников, опаленных солнцем крестьян. Блеяли козы, мычали коровы. Между прилавков бегали голышом чумазые дети.

Внимание Мериба привлекла группа рабов, выставленных на продажу в самом конце рынка. Среди них не было женщин, только мужчины, на вид молодые и крепкие; не иначе воины, взятые в плен во время одной из последних царских кампаний. Архитектор велел девушкам подождать и сделал несколько шагов по направлению к помосту. Он указал на одного из рабов и спросил цену.

Услышав ответ, усмехнулся:

– Пять золотых дебенов?[16] Не слишком ли много ты просишь? Перекупщики наверняка продали его намного дешевле.

Торговец почтительно поклонился.

– Воля твоя, господин, это так. Раб не годился для работы в каменоломне, потому что был тяжело ранен. Я выходил его и поставил на ноги. Только боги знают, сколько денег я потратил на его лечение! И сейчас я почти ничего не зарабатываю на продаже!

– Ты лжешь, – спокойно произнес Мериб, – но я его покупаю, потому что он мне подходит.

– Ты не пожалеешь, господин! – оживился торговец. – Он понимает наш язык. Он молод, красив и…

– Да хоть бы он вообще не имел языка и был уродлив – мне все равно, – перебил его Мериб. – Главное, что он силен и вынослив на вид. Вот твоя плата. – Архитектор велел взвесить золото и передал торговцу мешочек. Потом бросил рабу: – Иди за мной!

Прежде раб смотрел в пыль под ногами. Теперь, звякнув цепями, он поднял глаза. У него был разящий, как стрела, взгляд и выразительное лицо.

Этот человек не выглядел сломленным, покоренным: он хмурил брови и сжимал губы, будто с трудом удерживал готовый вырваться наружу поток слов. У него были рыжие волосы, серые, словно сверкающие серебром, глаза и светлая кожа. Кое-где ее покрывали рубцы и шрамы – то ли позорные следы бича работорговца, то ли почетные отметины войны.

Тия подошла ближе. Анок остановилась рядом с ней и заявила по обыкновению непререкаемым и капризным тоном:

– Я возьму этого раба себе!

Мериб обернулся.

– Зачем он тебе? Я покупаю его для строительства новой гробницы.

Анок упрямо тряхнула головой.

– Для тяжелой работы подойдет и другой, а этот слишком красив. Он будет носить мои носилки.

Мериб усмехнулся.

– Рыжий цвет приносит несчастье.

– Если он и принесет несчастье, то только ему самому. Да еще тем людям, которые осмелятся перебегать мне дорогу!

– Он выглядит строптивым. На стройке его усмирит плетка надсмотрщика, а что станешь делать с ним ты?

– Он привыкнет. Все привыкают, потому что хотят есть и пить. И жить. – Девушка усмехнулась и добавила: – Мне надоели безделушки. Я выбираю себе в подарок этого рыжего раба.

Мериб покачал головой, но не стал возражать.

Конец цепи, сковывающей руки невольника, прикрепили к задней стенке колесницы. Вознице было велено ехать помедленнее, чтобы пленник успевал бежать следом. Позаботившись таким образом о своей покупке, Анок на время потеряла к ней интерес, и только Тия то и дело тревожно оглядывалась, желая убедиться, что раб не погиб под колесами какой-нибудь повозки, что его безжизненное тело не волочится по земле. Девушке было жаль человека, которого жестокая судьба превратила в игрушку, а люди пытались лишить гордости и душевных сил.

Он оказался выносливым, упорным и не сбавлял скорости. На его сильном теле играли упругие мышцы, а рыжие волосы сияли в лучах солнца подобно золотому шлему.

Когда прибыли домой, раба отвязали и поставили посреди двора. Он тяжело дышал; его грудь вздымалась, как кузнечные меха, но взгляд оставался ярким и острым.

– Как тебя зовут? – спросила Анок.

Молодой человек сжал губы и не ответил, хотя было ясно, что он понимает вопрос. Тия догадывалась, в чем дело. Назвать свое имя означало стать уязвимым, подставить себя невидимым стрелам судьбы, позволить отнять последние силы.

– Ты будешь носить мои носилки вместе с тремя другими рабами, – заявила сестра Мериба, после чего они услышали голос невольника:

– Я не стану поднимать твои носилки, девушка, потому что я не раб, не слуга, а воин.

Он произнес это сухо и твердо, так же как судья выносит приговор, таким же тоном, каким приказывала сама Анок.

Девушка скривила губы.

– Чей ты воин и где твое войско?! Ты – грязный раб! Грязный, пока тебе не позволили помыться и не дали чистую одежду. Эй! – крикнула она слугам. – Заприте его в сарае, не снимая цепей, не давайте есть и пить. Через три дня я послушаю, что он скажет.

Мериб не стал возражать. Когда раба увели, он направился в дом. Поджидавшая его за колонной Тия вышла навстречу и взволнованно произнесла:

– Неужели нельзя облегчить участь этого человека?

Удивленный тем, что ее интересует судьба невольника, архитектор обернулся и равнодушно обронил через плечо:

– Это не мой раб! Я подарил его Анок. Поговори с ней. А мне пора ехать на стройку.

Разумеется, разговор с Анок ни к чему не привел. Сестра Мериба держалась высокомерно и холодно. Она заявила, что не привыкла, чтобы кто-то вмешивался в ее дела, и недвусмысленно дала понять Тие, что считает ее лишней в их доме. А потом и вовсе закрыла перед ней дверь.

Тия вернулась к себе. В комнате была Хнут, она перебирала какие-то вещи. Увидев огорченное лицо хозяйки, девушка выпрямилась и спросила:

– Что случилось, госпожа?

– Ничего. Просто я чувствую себя в этом доме, как птица в клетке. Как тот раб, которого сегодня купили на рынке и заперли без воды и еды!

– Кто он? Я видела его из окна.

– Мне неизвестно, к какому народу он принадлежит, – ответила Тия, – однако меня беспокоит его судьба. Мне кажется, этого человека будет трудно сломить. Что его ждет?

– Не знаю, – тихо промолвила Хнут. – Однажды госпожа Анок ударила рабыню плеткой по лицу так, что у той вытек глаз.

У Тии на мгновение перехватило дыхание.

– Что было потом?

– Девушку продали. Госпоже Анок нравятся лишь безупречные вещи и красивые слуги.

– В доме моего отца не могло произойти ничего подобного, – прошептала Тия.

Она вспомнила Эффе, городок, стоявший между гладью воды и небом, вспомнила, как домочадцы – мать, Харуя, служанки, рабыни, она сама – дружно собирали виноград, а после делали вино. Рабыни смеялись и болтали, не боясь присутствия господ.

Все было хорошо, пока с Харуей не приключилось несчастье. Тия в досаде прикусила губу. Прошлое таило в себе неисправимый изъян, оно не могло служить утешением. А будущее? Девушку пронзил внутренний холод. Она стала женой Мериба и останется ею. Изменить судьбу невозможно. Ей никогда не вырваться из этого плена!

Когда с наступлением ночи Мериб пришел в комнату Тии и велел жене идти в спальню, девушка не выдержала и разрыдалась. Она видела, что Мериба разозлила ее истерика, но не могла остановиться. Стоило ему сделать к ней шаг, как она разражалась новым потоком слез. В конце концов архитектор не выдержал и заявил:

– Я ухожу. Мне не доставит удовольствия брать тебя силой. Я могу подождать еще несколько дней, возможно, так и впрямь будет лучше, но потом тебе придется покориться. Ты моя жена и обязана делить со мной постель.

В этот вечер Тия не могла дозваться Хнут, а утром девушка прятала от нее глаза. Не нужно было быть слишком догадливой, чтобы понять, что случилось. Несколько минут Тия колебалась, а потом спросила напрямик:

– Ты спала с господином?

В темных глазах рабыни блеснули слезы. Она опустила голову, и волна упругих черных кудрей скрыла ее лицо.

– Ты вправе обвинять меня, госпожа!

Тия постаралась, чтобы ее голос не дрожал.

– Полагаю, ты не виновата, Хнут. Это случалось и раньше?

Рабыня кивнула и, не смея поднять взгляд, промолвила:

– Я живу с господином с того дня, как попала в этот дом. А прежде принадлежала другим. Хозяева спят с приглянувшимися рабынями, даже если имеют законных жен. – И добавила: – Попроси господина дать тебе другую служанку!

– Зачем?

– Разве ты меня не прогонишь? Прежняя госпожа, догадавшись о том, что происходит, приказала меня продать.

– Нет. Ты не виновата. Я не ревную. Мне безразличен этот человек. Я его не люблю. Будь моя воля, я никогда бы не вышла за него замуж!

Хнут молчала. Было заметно, что она думает о чем-то своем.

– Он тебя обижает? – спросила Тия.

Рабыня робко вздохнула.

– Нет. Я боюсь не объятий мужчин, а того, что за этим следует.

Тия поняла.

– Ты была беременна?

– Несколько раз. И прежде, и в этом доме я принимала средство, изгоняющее плод из чрева. Однажды оно не подействовало и мне пришлось родить. Однако господин заявил, что не имеет к этому никакого отношения, – сказала Хнут и умолкла. Ее глаза утратили живой блеск, а лицо стало похоже на маску.

Тия затаила дыхание.

– И что было потом?

– Мальчик умер. При рождении он казался вполне здоровым, а на следующий день я нашла его мертвым.

– Ты полагаешь, что… – начала Тия и не решилась закончить.

– Я ничего не знаю! Я только не хочу, чтобы это повторилось снова! – воскликнула Хнут.

– Почему господин не захотел признать твоего ребенка?

– Думаю, из-за цвета моей кожи и из-за того, что я рабыня. – В ответе девушки звучали тайный вызов, ревность и досада. – Не бойся, госпожа, твоих детей он будет любить!

И вздрогнула, когда у Тии вырвался вопль:

– Зато я стану их ненавидеть!

Глава IV

Карьер был похож на гигантский колодец, из которого невозможно выбраться, – разве что если вырастут крылья! Здесь не росла зелень и не было слышно щебета птиц; тишину нарушали только удары резцов, щелканье бича да стоны и крики угодивших в смертельную ловушку людей.

Их поднимали засветло и разрешали оставить работу, когда небеса покрывались россыпью звезд. Кормили плохо пропеченным хлебом, поили скверным пивом и мутной водой. Ослабленных называли ленивыми и били плетьми. Умерших заменяли новыми.

Тамит изо всех сил боролся с отчаянием. В короткие мгновения передышки он вспоминал глаза Тии, прекрасные светлые глаза, в которых отражались плывущие по небу облака. И размышлял о побеге.

Юноша хорошо помнил слова отца: «Непоправима только смерть. Лишь из ее царства нельзя вернуться обратно и начать все заново». К несчастью, найти единомышленников было почти невозможно. Тамита окружали сломленные безжалостной жизнью, отупевшие от тяжелой работы люди. Большинство из них были иноземцами, которые не знали его языка. Во время работы рядом постоянно находились надсмотрщики; каждое слово прерывалось жестоким ударом бича.

Однажды Тамит увидел, как один из рабов зашатался, выронил инструмент, судорожно закашлялся, опустился на колени и несколько минут не поднимался на ноги. Это грозило суровым наказанием.

Оглянувшись, Тамит подбежал к несчастному и помог ему подняться.

– Вставай! Сделай вид, что работаешь, продержись до конца дня!

Раб кивнул. Из последних сил вцепился в спасителя и прохрипел:

– Не оставляй меня, иначе мне конец!

– Не бойся, я тебе помогу.

Тамит с удивлением понял, что несчастный – египтянин. Вероятно, бедолага попал в это страшное место таким же образом, как и он сам, и, судя по тому, каким изможденным и худым был этот человек, произошло это давно.

Юноше почудилось, что он уже видел его. Где и когда? В облике раба было что-то до странности знакомое.

– Хетес?!

Возглас Тамита, вырвавшийся, казалось, из глубины его сердца, прозвучал столь пронзительно, что юноша вскинул голову и посмотрел ему в глаза. Потом потрясенно прошептал:

– Ты?!

– Да, это я, – ответил Тамит и ощутил невероятное облегчение, невообразимый прилив сил.

Когда-то он был готов возненавидеть подловатого, злого, хитрого мальчишку, но теперь был несказанно рад тому, что встретил знакомого человека. Как и он сам, Хетес не был рабом и наверняка сохранил не только здравомыслие, но и желание во что бы то ни стало вырваться на свободу. Возможно, на него нельзя было положиться, тем не менее Тамит уже не чувствовал себя таким одиноким.

Юноша поддержал Хетеса и повел его за собой. Они встали рядом, и Тамит старался прикрывать несчастного, который работал вполсилы.

Кое-как они протянули до вечера и поплелись к убогому жилью.

– Где ты живешь? – прошептал Тамит. – Я постараюсь пробраться к тебе.

Хетес объяснил, как его найти, и юноша с трудом дождался момента, когда надсмотрщики удалились на покой.

Кругом стояла тишина, нарушаемая разве что шорохом камней, осыпавшихся со склонов карьера. Рабочие спали мертвым сном, никто не тратил драгоценное время на размышления и разговоры.

Когда Тамит проскользнул в каморку, где лежал Хетес, тот сразу сказал:

– Мне долго не протянуть!

Глаза некогда красивого, сильного парня потускнели, потухли, а голос звучал прерывисто и слабо, как в бреду. Его тело было покрыто ожогами от беспощадного солнца и следами от плетки. Спутанные, давно не мытые волосы напоминали охапку мертвых водорослей.

Тамит присел на корточки.

– Как ты сюда попал? Ты здесь давно?

– Не помню. Сначала я считал дни, делал зарубки на стене, а потом перестал. – Хетес прерывисто вздохнул и продолжил: – После того как мне пришлось покинуть Эффе, я нанялся помощником к одному лекарю из Туры, ведь я кое-что смыслю в болезнях и лекарствах. Какое-то время все шло хорошо, но однажды меня схватили и притащили сюда как преступника или беглого раба!

Тамит решил, что Хетес по обыкновению в чем-то смошенничал и кого-то обманул, но не стал задавать вопросов. Вместо этого юноша произнес:

– Я хочу бежать.

Губы Хетеса скривились в усмешке.

– Это невозможно!

– Надо попробовать.

– Сразу видно, что ты здесь недавно, – заметил молодой человек и спросил: – Как ты сюда попал? Ведь ты жил на болотах! Должно быть, это произошло из-за той девчонки, дочери писца? Я угадал? Я всегда говорил, что женщины – причина всех наших бед!

В тоне, каким была произнесена эта фраза, Тамит узнал прежнего Хетеса. Невольно сжав кулаки, Тамит коротко произнес:

– Я обещал тебя убить.

– Убить? – рассмеялся юноша. – За что? Неужели ты еще не забыл детские обиды?

– Дело не в этом. Помнишь Харую?

Хетес ответил внимательным взглядом.

– Да. И что?

– Ты предал ее. Солгал, будто это она тебя соблазнила!

Хетес усмехнулся.

– А что было делать? Я знал, что писец простит свою любимую наложницу, тогда как меня он мог бы отправить в тюрьму или убить.

Тамит гневно произнес сквозь зубы:

– Ты знаешь, что Харуя умерла? Повесилась в саду, в беседке?

Хетес изумленно вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

– Не хочешь ли ты сказать, что это я виноват в ее смерти!

– Хочу.

– Сразу видно, что ты еще не знаешь, что значит забавляться с женщиной! – небрежно произнес Хетес.

– Ты прав. Зато я знаю, что значит любить женщину.

– Ты говоришь о Тие? Ты все еще надеешься, что она будет твоей? Кстати, где она и что с ней?

– Отец выдал ее замуж за архитектора из Фив, – с болью признался юноша. – Мы с Тией пытались бежать, но нас настигли. Ее муж приказал своим слугам отправить меня сюда.

Хетес присвистнул.

– Ого! Анхор нашел-таки для своей птички золотую клетку! Не думаю, что тебе удастся вырвать ее оттуда.

Тамиту захотелось его ударить, но он сдержался. Он пришел сюда не за этим, к тому же сейчас Хетес был намного слабее. Что толку вышибать из него дух?

– На самом деле история с Харуей ничему меня не научила, – неожиданно признался Хетес. – Я спутался с женой лекаря, и нас застали вместе. Только эта девчонка свалила все на меня!

Тамит долго молчал, потом промолвил:

– Когда будут раздавать хлеб, я с тобой поделюсь.

– Брось! – небрежно проронил Хетес, закрывая глаза. – Так ты недолго протянешь. Подумай о себе.

– Вдвоем будет проще, – возразил юноша. – Надеюсь, нам удастся сбежать!

– Послушай, я никак не могу забыть украшение, которое однажды увидел у тебя на шее, – вдруг сказал Хетес. – Я сразу понял, что эта штука из чистого золота. Откуда она у тебя?

Поколебавшись, юноша рассказал правду. Пусть он недолюбливал Хетеса и не вполне ему доверял, сейчас они были товарищами по несчастью.

Когда Тамит умолк, сын лекаря Баты приподнял веки.

– Значит, ты родился не на болоте? Стало быть, ты не знаешь, кто ты?

– Не знаю, – с горечью подтвердил Тамит. – И, боюсь, никогда не смогу узнать.

– Сможешь, – уверенно произнес Хетес. – Если сумеешь попасть в Фивы. А где пектораль?

– Я отдал ее Тие.

Хетес удовлетворенно кивнул.

– Надеюсь, она сохранит украшение. Было бы хуже, если б оно попало в руки того сброда, который охраняет это проклятое место!

Тамит заметил, что этот заносчивый и насмешливый молодой человек смотрит на него по-другому, чем прежде: с невольным уважением и возрастающей надеждой.

Юноша оказался прав: вдвоем было гораздо легче переносить трудности. Во время работы они почти не разговаривали и все-таки чувство дружеского плеча помогало пережить день. По вечерам Тамит пробирался в каморку Хетеса, делился с ним хлебом, а после они пытались строить план побега.

Днем было не до размышлений. Едкий пот резал глаза, горло казалось пересохшим, как та земля, которую они топтали день ото дня, жаркий ветер хлестал по лицу, и воздух обжигал легкие. Порой Тамит едва не терял сознание от усталости, духоты и зноя, но даже в такие минуты юноша не позволял себе выпустить из рук инструмент и продолжал исступленно рубить известняк.

Случалось, он видел во сне Тию и вновь переживал рождение их любви. Вечерами он думал о девушке, вспоминал прошлое и отчаянно тосковал о несбывшемся счастье.

А потом Тамит познакомился с Джемет.

Однажды вечером, когда он брел в свою хижину и был не в силах поднять взор на багровое солнце, что исчезало за краем карьера, Хетес, который шел рядом, шепнул:

– Обрати внимание вон на ту девушку!

Тамит проследил за его взглядом. Девушка стояла возле навесов, под которыми готовили еду для рабов, и пристально смотрела в их сторону. Растрепанные волосы падали на плечи, темные глаза были прищурены, губы – полураскрыты, словно она хотела что-то сказать. Короткое платье на узких бретельках едва прикрывало загорелое тело невольницы.

Тамит и прежде видел этих несчастных: рабыни варили пищу для рабочих. С теми, кто помоложе, жили надсмотрщики. Работавшие в карьере невольники не смели приближаться к этим женщинам.

– Она не впервые так смотрит, – заметил Хетес. – Причем именно на тебя.

– Что ей нужно?

Молодой человек рассмеялся.

– Ты ей нравишься!

Тамит равнодушно пожал плечами, а Хетес промолвил:

– Она работает в кухне. Было бы неплохо свести с ней знакомство. Это могло бы поддержать наши силы!

– Ты привык использовать женщин, я – нет, – твердо произнес Тамит, на что Хетес ответил:

– И напрасно.

Над головой рдело вечернее небо. Лучи заката преображали и пейзаж, и лица людей. В прозрачном красноватом свете девушка показалась Тамиту красивой. Юноша встретился с ней взглядом, и она робко улыбнулась.

В этот вечер Тамит долго не спал и думал. Странно, что жизнь продолжается даже здесь! Даже здесь находится место желаниям, симпатии и мечтам. Он не мог заснуть и, когда надоело лежать, сел и принялся смотреть на небо.

Темнота. Тишина. Море звезд. Одних и тех же – над карьером, болотами, Фивами, Эффе. Наверное, когда-нибудь люди научатся слышать и видеть друг друга на расстоянии, а пока им остается с тоской и надеждой взирать на ночные светила, думая о том, что в этот же миг на них смотрит родной человек.

Когда в дверном проеме появился темный силуэт, юноша вздрогнул от неожиданности. Хетес?

Нет. Это была женщина, та самая молодая рабыня, которая улыбнулась ему, когда он возвращался с работы. На ней были чистое платье, дешевые браслеты и бусы. Она умылась, расчесала и красиво заплела волосы и уже не выглядела опустившимся, жалким существом. Рабыня неловко улыбалась, но в ее взгляде не было ни застенчивости, ни стыда.

В руках девушка держала кувшин. Она наклонила его, до краев наполнила чашку, которая стояла на полу, и протянула юноше. Тамит пригубил и покачал головой: он давно не пил такого хорошего пива!

Рабыня усмехнулась. Ее глаза ярко блестели в темноте.

– Не удивляйся! Это пиво для надсмотрщиков. Не для рабов.

– Я не раб, – сказал Тамит.

– Я вижу, – серьезно произнесла девушка.

Юноша смутился.

– А ты?

– Я рабыня, – призналась она и добавила: – Меня зовут Джемет.

– Зачем ты пришла?

Очевидно, он задал глупый вопрос, потому что девушка нахмурилась.

– Хочу с тобой познакомиться. Как твое имя?

– Тамит.

– За что тебя сослали сюда?

– Ни за что, – твердо произнес Тамит, – я пострадал безвинно.

– Все так говорят, – усмехнулась Джемет.

– А ты?

Лицо девушки сделалось жестким. Она присела на корточки и ответила:

– Я скажу тебе правду. Хозяин принуждал меня с ним спать. Когда об этом узнала его жена, она оттаскала меня за волосы. Ей я подсыпала средство, от которого засыпают навеки, ему – вонзила в грудь нож. К несчастью, оба выжили. Я думала убежать, но меня поймали и отправили в карьер.

Юноша потрясенно молчал. Тем временем Джемет осторожно поставила кувшин на земляной пол и сняла платье. Помимо воли Тамит не мог отвести взгляда от ее смуглого крепкого тела.

– Я давно на тебя смотрю, – призналась девушка. – Мне кажется, когда-то я видела тебя во сне. Нам не позволяют приходить в хижины невольников. Считается, что вы должны расходовать силы только в работе. А мы – делить ложе только с надсмотрщиками. Если меня здесь найдут, то сурово накажут.

Опомнившись, юноша сделал шаг назад. В глазах Джемет вспыхнула досада.

– Чего ты боишься?

– Я не боюсь, – прошептал Тамит, судорожно сжимая пальцы. – Просто я люблю одну девушку, а другие меня не интересуют.

– Где эта девушка? – осведомилась Джемет.

– Далеко отсюда. Но это не имеет значения.

Наступила пауза, во время которой Тамит с тоской думал о том, что напрасно себя обманывает. Между Мерибом и Тией давно случилось то, что обычно происходит между мужем и женой, тогда как ему только и остается жить мыслями о несбывшихся мечтах.

– Я не собираюсь разбивать с тобой кувшин! – с обидой произнесла молодая рабыня. – Я просто хотела доставить тебе удовольствие.

Джемет в гневе пнула чашку и направилась к выходу.

– Постой! – нерешительно окликнул юноша.

Она остановилась, повернулась и замерла, прижимая платье к груди. За ее спиной висел полог черного неба с серебристыми блестками звезд и возвышалась стена глухого мертвого камня, преграждавшего путь к свободе.

Тамит не отрываясь смотрел на девушку. Возможно, он никогда не увидит Тию. Быть может, завтра ему суждено умереть!

Вопреки ожиданиям их объятия не были нежными. Они были яростными, жгучими, полными отчаяния. Да и само ложе – кучка грязного тряпья и соломы на земляном полу – не располагало к изысканным ласкам.

Джемет предавалась любви раскованно и безоглядно. Она обхватила ногами тело юноши и не пыталась сдержать стонов. За стеной слышалась возня потревоженных непривычными звуками рабочих. Наверное, кто-то из них мог рассказать надсмотрщикам о том, что происходило в каморке Тамита, но Джемет об этом не думала. Потому что влюбилась. Безудержно, отчаянно, вопреки всему. Вопреки жестокости, безнадежности и смерти, что царила вокруг, что постоянно дышала в спину.

Тамит не знал, что сказать девушке, когда они разомкнули объятия. Юноша получил удовлетворение и вместе с тем был охвачен разочарованием. Теперь он понимал, что значит обладать женщиной. Но это была не Тия. Не Тия.

На прощание Джемет сунула ему сверток. Там были хлеб и лук.

Тамит смутился.

– Не надо!

– Возьми! – настойчиво произнесла девушка. – Это поможет тебе и твоему приятелю.

Юноша в волнении сжал ее руку.

– Скажи, отсюда можно сбежать? Джемет удивилась.

– Не знаю. Если и да, то куда?

– В тот мир, что находится между небом и этой пропастью!

Джемет озадаченно молчала, потом спросила, глядя ему в глаза:

– Ты хочешь, чтобы я приходила к тебе?

Юноша ненадолго задумался. Наверное, таким образом он предавал Тию, но сейчас это было неважно. Он понимал, что отказ жестоко обидит Джемет, потому ответил:

– Приходи. Только будь осторожна.

– Береги себя, – сказала она и нежно провела ладонью по его щеке.

Наутро Хетес поглядывал на юношу с насмешкой и время от времени отпускал ехидные замечания. Тамит отказался отвечать на расспросы, зато поделился с ним хлебом, который оставила Джемет.

– Я был прав, когда говорил, что от знакомства с этой рабыней будет польза! – шепнул Хетес. – И не только для тебя, хотя ты получаешь двойную выгоду!

– Если мы придумаем, как убежать, нам надо взять Джемет с собой, – заявил Тамит.

Хетес едва не поперхнулся от возмущения.

– Зачем ее брать?! Потому что ты с ней переспал? Да у тебя будет сотня таких девчонок!

– Я не могу оставить ее в этом гибельном месте, среди мертвого камня и безжалостных надсмотрщиков.

– Ненавижу этих тварей! – пробормотал Хетес. – А они, должно быть, счастливы!

– Счастливы? – удивился Тамит. – Почему?

– Потому что распоряжаются чужими жизнями.

– Разве это предел мечтаний человека?

Хетес усмехнулся.

– Большинства из людей.

Неподалеку появился охранник, и они принялись усердно рубить известняк. Вскоре раб, работавший рядом с ними – он был уже немолод и выглядел изможденным, – упал на колени. Надсмотрщик подбежал к невольнику и хлестнул его плетью, а затем пнул ногой.

Хетес равнодушно покосился в сторону несчастного и продолжил работать, зато Тамит выпрямился и замер, сжимая в руках инструмент. Раб показался ему похожим на отца, на Шеду, которого Тамит никогда бы не позволил обидеть.

– Оставь его!

Голос прозвучал властно, веско и грозно, как не звучал еще никогда.

Надсмотрщик обернулся, и удар плети рассек кожу Тамита. Юношу охватило желание вцепиться обидчику в горло, растерзать, задушить его. Отомстить за тех несчастных, которые не увидят завтрашний день. Тамит не успел ни о чем подумать, он просто нанес удар резцом. Надсмотрщик пошатнулся и на мгновение замер, словно забыв, что собирался сделать. Потом захрипел и упал. В ноздри Тамита ударил запах свежей крови. Последнее, что увидел юноша, были человеческие глаза, из которых стремительно уходила жизнь. А еще – испуганное, растерянное выражение лица поднявшегося на ноги раба и белое как мел лицо Хетеса.

К ним спешили надсмотрщики и охранники. В руках последних были щиты и копья. Тамит пытался сопротивляться, но его сбили с ног и ударили по голове – юноше почудилось, будто на него налетела гигантская черная птица, вцепилась когтями и потащила во тьму.

Когда он очнулся и снова увидел солнце, это не принесло ему радости, потому что именно солнце, великий прекрасный бог света, возрождающий все живое, должен был стать его убийцей. Тамит совершил тягчайшее, немыслимое для этих мест преступление, потому с ним решили поступить самым жестоким образом: привязали к высокому столбу, который врыли в центре карьера.

Юноше не давали ни воды, ни пищи. Каждое утро и каждый вечер мимо вереницей проходили рабы. Иные смотрели ему в лицо, большинство опускало глаза в землю. Наверняка среди этих невольников был и тот, за которого вступился Тамит. А еще – Хетес.

Сознание то и дело меркло, и тогда Тамиту казалось, будто над головой смыкается черное небо. Страшно хотелось пить, и потому, очнувшись, юноша принимался жадно хватать ртом горячий воздух, что приносило больше страданий, чем облегчения. Он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Кожа покрылась ожогами. Стояла невыносимая жара, и по мере того как жизнь Тамита угасала, его сердце билось все медленнее, кровь остывала в жилах.

Юноша слышал, как люди говорили, будто перед мысленным взором умирающего обычно проходит вся его жизнь. Однако если бы сейчас его попросили рассказать о прошлом, он бы ничего не вспомнил. На свете существовали только жаркое солнце, раскаленное небо, знойный воздух и сухая земля.

Проходя мимо, Хетес старался не смотреть на юношу. Было ясно, что дни несчастного сочтены. По большому счету сын лекаря Баты жалел не Тамита, а упущенные возможности. Мнимый житель болот со своей золотой пекторалью мог бы вывести его в другой, высший мир, а так придется довольствоваться участью безвестного бедняка. Очутившись на свободе, Хетес мог бы наняться учеником к какому-нибудь врачу, лечить небогатых людей, копить деньги в надежде купить собственный дом и обзавестись семьей. На свете немало людей, которые прочно вросли невидимыми корнями в свой очаг и в свое ремесло. Однако Хетес мечтал о большем.

Тамит заронил в его душу зерно надежды, и молодой человек продолжал вынашивать план побега. Днем все силы поглощала работа, поэтому он нередко размышлял по ночам, лишая себя драгоценного сна.

Однажды, когда юноша лежал на кучке жалкого тряпья и думал, из ночной тьмы внезапно и бесшумно возникла девичья фигурка. Хетес испуганно вскочил и прошептал:

– Кто ты?!

– Тише. Меня зовут Джемет. Ты друг Тамита?

Молодой человек немного поколебался и ответил:

– Да.

– Тогда ты должен мне помочь.

Он встревожился.

– Что ты задумала?

Девушка не стала отвечать на вопрос, вместо этого позвала:

– Иди за мной!

Хетес нехотя повиновался. Едва ли девчонка могла придумать что-то стоящее. Как бы не пришлось поплатиться головой!

Они вышли на улицу. Было тихо. На небе дрожали частые звезды. Джемет потянула молодого человека за собой.

– Куда мы идем? – поинтересовался Хетес.

– Отвяжем Тамита.

Он отшатнулся.

– Там охрана!

– Охраны нет. Во всяком случае, сейчас. Я долго ждала такой ночи. Я знаю этого охранника. Я ему нравлюсь. Я зазвала его к себе и напоила пивом. Он спит. Давай поспешим, у нас мало времени!

– Ты сошла с ума! Они обнаружат, что его нет, и станут искать! Где ты его спрячешь?

– Не беспокойся, – твердо произнесла девушка, – я все предусмотрела. – И добавила, насмешливо глядя на Хетеса: – А ты не очень-то похож на своего друга!

Молодой человек поплелся за ней, бормоча проклятия.

Вот он, ужасный столб, издали похожий на гигантскую потухшую свечу! Юноша и девушка пригнулись и двинулись вперед короткими перебежками, то и дело испуганно оглядываясь.

– А если он уже умер? – прошептал Хетес.

Джемет ничего не ответила. Очутившись возле столба, она вложила в руку своего спутника нож.

– Перережь веревки!

Стиснув зубы, Хетес принялся пилить туго сплетенные папирусные нити, в то время как девушка обхватила ноги Тамита. Он еще дышал. Вдвоем они подняли тело юноши и понесли в сторону хижин. К счастью, их никто не заметил.

– И что теперь? – прошептал Хетес.

Джемет подняла взгляд и махнула рукой в сторону барака, в котором жили рабочие.

– Ищи! – яростно прошептала она, будто науськивала со баку.

– Что искать?

– Мертвеца!

Хетесу хотелось зловеще расхохотаться. Девчонка рассудила верно. Рабочих не переписывали по именам, их только считали. Тела большинства рабов обожжены солнцем, неимоверно грязны – попробуй отличить одного от другого!

Молодой человек бросился обшаривать клетушки. Он хватал их обитателей за руки и за ноги. Некоторые просыпались, а многие, спящие мертвым сном, даже не чувствовали прикосновений. Наконец Хетесу повезло: обитатель одной из каморок уснул навеки. Молодой человек выволок труп наружу.

Оставив Тамита возле хижин, Джемет и Хетес подтащили мертвеца к столбу и крепко привязали. Девушка все предусмотрела: у нее оказалась даже новая прочная веревка.

Они вернулись к полуживому пленнику. Джемет склонилась над Тамитом и вдруг обняла его столь самозабвенно и крепко, что стало ясно: она не отдаст его ни смерти, ни другой женщине.

– То, что ты с ним переспала, еще ничего не значит, – безжалостно промолвил Хетес. – Тебе его не получить. Он сохнет по девчонке, которую знает с детства. Другие ему не нужны.

Джемет откинула упавшие на лоб волосы.

– Мне ничего не надо, – отрывисто произнесла она. – Я только хочу, чтобы он остался жив.

– Где ты намерена его спрятать?

– Сначала в своей хижине, а потом будет видно. Помоги мне отнести его. Тебе придется немного подождать, потому что мне нужно выпроводить своего гостя.

Джемет жила неподалеку от кухни. Она завела Хетеса в укрытие, а сама направилась в хижину.

Молодой человек слышал, как девушка воркует с охранником. Потом он различил другие звуки: должно быть, гость пожелал получить то, за чем пришел. Хетес усмехнулся. Если Тамит останется жив, надо рассказать ему об этом, чтобы не питал лишних иллюзий! А то и впрямь возьмет рабыню с собой.

Наконец охранник выбрался наружу и исчез, а Джемет подошла к Хетесу. Она по-прежнему выглядела сосредоточенной и спокойной. Было трудно представить, что минуту назад она отдавалась мужчине.

Тяжело дыша, Хетес втащил Тамита в жилище рабыни и опустил его на циновку.

– Что теперь? – вновь спросил он.

– Можешь идти спать. Дальше я справлюсь одна, – ответила девушка.

– Подожди, – сказал Хетес. – У тебя есть масло? Надо смазать ожоги. Было бы хорошо найти немного плесени и наложить на раны – тогда они не загноятся. Давай ему побольше питья. Только воду, а не пиво и вино.

Тамит очнулся не скоро и далеко не сразу смог выпить воду из глиняной чашки, которую поднесла к его губам чья-то волшебная рука. Было темно, и юноша не мог понять, жив он или умер. Кто знает, что таится там, за гранью земного существования? Может, смерти и вовсе нет, есть лишь неизведанные миры и вечная жизнь, которая продолжается без конца и только меняет форму!

Юноша чувствовал боль в ослабевшем, обожженном, истерзанном теле, в которое, казалось, вонзались сотни игл. Временами в его сознание врывался радужный вихрь из осколков воспоминаний, когда-то виденных лиц, обрывков давно прозвучавших речей, но он не был способен мыслить и не знал, где находится.

Когда на лицо Тамита упала чья-то прохладная слеза, он шевельнулся и из последних сил прошептал:

– Тия!

Потом вновь потерял сознание.

Глава V

Тия и Хнут выбрались на плоскую крышу дома. Девушки расстелили циновки, легли и принялись смотреть в небо, по которому нескончаемой вереницей плыли золотистые облака. Они сходились и расходились, а между ними сияла бездонная синева, в центре которой сиял ослепительный Ра.

Ни та, ни другая не боялись солнца. Тия давно привыкла к нему, а кожа Хнут была темна от рождения. Обе молчали и думали о своем. Тия украдкой вздохнула. Где сейчас Тамит? Что, если с ним случилось несчастье? А если он ее позабыл и сейчас его тело ласкают жаркие девичьи руки? А она сама? Тия стиснула зубы, стараясь не думать о грядущей ночи. Мериб оставил ее в покое на несколько дней, но сегодня утром недвусмысленно дал понять, что больше не намерен томиться ожиданием.

Вечером Хнут причесала госпожу и умастила ее тело и волосы, а потом молча вышла, и Тия осталась ждать мужа, сидя на краю застланного тончайшими льняными простынями ложа в большой, роскошно обставленной спальне.

Когда архитектор вошел, она повернулась и сказала, бесстрашно глядя ему в лицо:

– Я приму тебя так, как жена должна принимать мужа, Мериб, если ты пообещаешь выполнить несколько условий. Я не желаю, чтобы рабыня, которая мне прислуживает, спала в твоей постели. Мне не нравится, что твоя сестра Анок издевается над несчастным рабом. Пусть с него снимут цепи, накормят и дадут воды. И последнее: будет лучше, если мой брат Тимес не приедет в Фивы, а останется в Эффе.

Мериб нахмурился.

– Будет лучше для кого? Я обещал твоему отцу определить мальчика в школу писцов.

– Прежде всего для Тимеса. Я не хочу, чтобы он жил в этом доме.

Архитектор с изумлением смотрел на свою юную жену. Ее лицо пылало от волнения, глаза горели, как у кошки в темноте, и весь облик был пронизан таким светом, такой чистотой, что она казалась жрицей неведомого бога.

– Не думал, что ты сделаешь свое тело предметом торговли, Тия, – с сожалением произнес Мериб. – Мне казалось, ты не похожа на других женщин.

– Разве ты забыл, как я тебе досталась? Странно, если теперь ты думаешь, будто между нами возможны другие отношения, – спокойно ответила девушка.

– Что ж, – медленно произнес Мериб, стараясь скрыть, насколько сильно он уязвлен, – если ты перестанешь меня избегать, мне не придет в голову приглашать на свое ложе других женщин. На самом деле я хочу только тебя и сделаю все для того, чтобы тебе было хорошо. Надеюсь, со временем твое мнение обо мне изменится в лучшую сторону. Я знаю, что Аноксума сбродна и жестока, и мне не составит труда призвать ее к порядку. А если ты не желаешь видеть своего брата в Фивах, я напишу твоему отцу, что все изменилось и я не смогу устроить Тимеса в школу писцов. Я обещаю выполнить твои условия. А теперь иди ко мне, потому что я изнываю от нетерпения, как мальчишка, который спешит на первое в жизни свидание!

Утром Мериб появился в зале вместе с Тией. Он шел рядом с ней и время от времени касался губами ее плеча или шеи. Тие казалось, что она ловит понимающие взгляды служанок. Девушка краснела и опускала глаза.

В минувшую ночь архитектор исследовал тело юной жены жадно и вместе с тем осторожно, как путешественник – карту неведомой страны; на коже Тии не осталось ни единого лоскутка, которого не коснулись бы его руки и губы. Он боялся вновь причинить ей боль, потому сдерживал страсть и обращался с девушкой бережно. А Тие казалось, будто ее тело обвивают змеи, вползают в душу, хотят добраться до сердца. Она испуганно трепыхалась в объятиях мужа, словно пташка в когтях хищной птицы.

Было далеко за полночь, когда архитектор заснул, крепко прижав Тию к себе, а утром, едва открыв глаза, вновь овладел девушкой, после чего взял ее на руки, как ребенка, и отнес в купальню, где продолжал целовать и ласкать.

За завтраком Мериб сидел рядом с женой. На его губах играла довольная улыбка. Тия не знала, куда деваться от назойливой руки, которая гладила ее голую ногу, продвигаясь все выше и выше. Едва Тия порывалась отодвинуться, как Мериб крепко обнимал ее за талию.

После завтрака архитектор заботливо произнес:

– Ты мало спала этой ночью. Можешь пойти к себе и отдохнуть. А я займусь выполнением своих обещаний. Потом мне надо съездить на стройку. Если моя сестра поднимет крик и начнет тебя оскорблять, не обращай внимания. Я приеду и задам ей хорошую взбучку.

Тие было невыносимо оставаться в доме в обществе Анок, которая не скрывала враждебного отношения к невестке, потому девушка подняла взгляд и через силу произнесла:

– Я хочу посмотреть гробницы, которые ты построил.

Глаза Мериба радостно блеснули.

– Вот как? Буду рад взять тебя с собой.

Когда Анок узнала, что с невольника сняли оковы, а Хнут отнесла ему еду и воду, она в гневе выбежала во двор и почти сразу столкнулась с Мерибом.

– Что это значит?! – закричала она.

– То, что рабов покупают не для того, чтобы над ними издеваться, а для того, чтобы они работали.

– Но это мой раб! Если я пожелаю, то выколю ему глаза и вырву ноздри, отрублю руки и ноги.

Архитектор нахмурился.

– Этот невольник слишком дорого стоит, чтобы я позволил его калечить!

Анок топнула ногой.

– Он обязан слушаться моих приказов! Он не смеет говорить мне «нет»!

Мериб усмехнулся.

– Жестокость – не единственная возможность добиться желаемого, – сказал он и добавил: – Будет лучше, если я отправлю этого раба на строительство гробницы. Здесь от него все равно не будет толку.

– Я не дам своего согласия, – заявила Анок.

– А я не стану спрашивать. Это мой дом, мои деньги, мои рабы, и я единственный хозяин всего, что здесь есть.

– Ты мне не хозяин!

– Я стану тебе приказывать, и ты будешь вынуждена слушаться. Я могу выдать тебя замуж за того, за кого пожелаю, я вправе сделать с тобой все, что захочу!

Глаза Анок сузились, она оскалила зубы и размахнулась, собираясь ударить брата. Мериб хладнокровно перехватил руку девушки и с такой силой толкнул ее, что она, отлетев на несколько шагов, упала.

Когда Анок поднялась, в ее глазах закипели злые слезы.

– Я тебя ненавижу! – прошипела она. – Тебя и твою жену! Знаю, это она подговорила тебя снять цепи с раба! Я найду яд и отравлю вас обоих! Я завалю тебя камнями! И тогда все твое золото, гробницы и рабы достанутся мне!

Мериб сделал угрожающий шаг навстречу сестре. Девушка бросилась бежать и едва не столкнулась с женщиной, которая входила в ворота. Не поздоровавшись и не извинившись, Анок стремительно развернулась и скрылась в доме. Женщина посмотрела ей вслед.

– Что происходит? – спросила она.

На лице Мериба появилось любезное выражение.

– Небольшое недоразумение. Моя сестра чересчур свое вольна и порой позволяет себе нелепые выходки. Прошу прощения, госпожа Уна. Позвольте пригласить вас в дом.

Женщина прошла в зал, сопровождаемая своими и хозяйскими слугами. Мериб усадил ее на резное сиденье с ножками в виде львиных лап и приказал подать вино, сладости и фрукты.

– Полагаю, вы приехали, чтобы узнать, как продвигается строительство гробницы?

Женщина кивнула.

– Ваш муж все еще на войне? – осведомился Мериб.

– К сожалению, да.

Архитектор учтиво поклонился.

– Пусть боги хранят его жизнь! Все будет сделано в срок. Я только что собирался ехать на стройку. Мой помощник работает там с раннего утра.

– Можно я поеду с вами? – спросила женщина. – Местоположение гробницы выбирал Интеб, и я хочу посмотреть, где мне придется обитать в моей вечной жизни.

Мериб принужденно рассмеялся.

– Придется ехать по пустыне. Жаркий ветер и палящее солнце способны навредить вашей нежной коже.

Госпожа Уна улыбнулась.

– Это меня не пугает.

– Тогда поедем. Моя жена тоже хотела посмотреть гробницы.

Во взгляде женщины промелькнуло любопытство: она знала Мериба как закоренелого холостяка.

– Жена?

– Да. Я женился. На дочери писца. Сейчас я вас познакомлю.

Извинившись перед гостьей, Мериб прошел в комнату Тии и сказал:

– Приехала госпожа Уна. Я строю гробницу по заказу ее мужа, который настолько богат, что может сложить дом, используя вместо кирпичей золотые слитки. Она хочет поехать с нами. Я не могу ей отказать.

– Я не умею разговаривать со знатными женщинами! – встревожилась Тия.

– Не бойся. Она держится очень просто. Говорят, в юности госпожа Уна была танцовщицей в гареме фараона. Потом ее увидел один из военачальников царя и воспылал непреодолимым желанием. Царь подарил ему девушку, и он женился на ней. Вот что творит любовь!

– Я слышала, любви не существует, – с легкой иронией заметила Тия.

– Так мне казалось прежде, когда я не понимал, что можно желать одну-единственную женщину на свете!

Девушка промолчала. Ей казалось странным, что Мериб не видит разницы между желанием и любовью. Не дождавшись ответа, архитектор добавил:

– Должно быть, мы пробудем на стройке несколько часов, потому надо взять с собой еду и пиво.

Тия кивнула, а когда муж вышел, принялась одеваться. Через несколько минут она вышла в зал и поклонилась гостье, а та ответила легким кивком. Хотя госпоже Уне было под сорок, она не утратила свежести и красоты. Среднего роста, очень стройная и прямая, она держалась со скромным достоинством. У нее было нежное лицо с точеными чертами и карие глаза с золотыми искорками. Поверх обычного льняного платья с узкими бретельками женщина надела накидку из прозрачного полотна с множеством мелких складок и украшенный золотом пояс, концы которого свисали почти до земли.

– Ваша жена прекрасна, – сказала Уна Мерибу. – У нее удивительные глаза, почти такого же цвета, как воды Нила в солнечный день!

Гостья ласково улыбнулась девушке. Затем Тия, госпожа Уна, Мериб и слуги вышли во двор, где ждала запряженная колесница.

Прошло немало времени, прежде чем они очутились за пределами суетливого, громкоголосого Города живых и направились в сторону торжественного, безмолвного Города мертвых.

Дул сильный, иссушающий землю ветер, вверх поднимались тучи пыли. Тия закрывала глаза и пыталась заслониться от ветра, который бешено трепал ее волосы и вырывал из рук концы легкого платка, которым девушка покрыла голову. Впереди простиралась длинная, не занесенная песками священная дорога, на которой кони развивали немыслимую скорость.

Через Город мертвых предстояло идти пешком, и девушка с интересом разглядывала ряды охранявших гробницы массивных известняковых статуй, многие из которых были раскрашены: белая одежда, красно-коричневые лицо и руки. Наглухо запечатанные двери гробниц знатных людей были сделаны из разукрашенного кедра или позолоченной меди.

На границе священного города их поджидал Джедхор. Он поклонился госпоже Уне и зашагал рядом с Мерибом. Женщины шли позади.

Тия не знала, о чем вести речь со знатной гостьей, однако та заговорила первой.

– Ваш муж – талантливый мастер, он занимается воистину священным делом. Помогает людям попасть в божественную страну, откуда они были изгнаны на время своей земной жизни.

Девушка вспомнила, что говорил Мериб о загробном существовании, и промолчала, а госпожа Уна продолжила:

– Много лет назад мы купили скромную маленькую гробницу, но недавно мой супруг решил, что положение обязывает построить для нас роскошную усыпальницу недалеко от могил царей, и обратился к вашему мужу.

– Я еще не видела его построек, – призналась Тия.

– Знаю, вы поженились совсем недавно. Я искренне желаю, чтобы боги были милостивы к вам. Главное, чтобы ваш брак не остался бездетным.

Тие почудилось, будто внутри нее снова закопошились змеи. Родить ребенка от Мериба! При одной мысли об этом ее охватывал неприятный холод. Девушка, опустив голову, промолчала.

– У нас с мужем нет детей, – с печальным вздохом произнесла госпожа Уна. – Мы строим гробницу, но я не ведаю, кто проводит нас в последний путь! Это самое большое несчастье в моей жизни.

В это время Мериб замедлил шаг, подождал, пока женщины его нагонят, и принялся показывать гробницы, которые ему довелось построить. Многие из них в самом деле выглядели изумительными по своей законченности и прочности. Камни были тщательно обработаны и блестели, будто полированный мрамор, места соединения кирпичей и блоков были почти незаметны, туда не проникло бы и лезвие ножа. Доступ в гробницу защищали мощные монолиты. Искусно изваянные «дома смерти» обещали их обитателям вечную жизнь.

Вскоре они приблизились к тому месту, где велось строительство усыпальницы госпожи Уны и ее супруга. Мериб смотрел, хорошо ли выровняли площадку, тщательно ли обтесаны камни, и без конца придирался к Джедхору. Собственно, все это давно проверили, поскольку подземная камера на дне шахты была почти построена, и Мериб намеревался распорядиться насчет сооружения верхней, наиболее живописной части гробницы. Джедхор понимал, что хозяин попросту рисуется перед заказчицей, и старался держаться спокойно, хотя его острые маленькие глазки сверкали от гнева.

На строительстве усыпальницы трудилось более тридцати рабочих, включая надсмотрщиков и охрану. Мериб окинул беглым взглядом полуголые, коричневые от загара тела рабов.

Невольники продолжали работать, не обращая внимания на присутствие посторонних. Лишь изредка Тия ловила на себе их косые взгляды. Хотя девушка не знала никого из этих людей, ей было неловко осознавать, что они видят ее – такую нарядную, холеную и сытую, принадлежащую к другому миру, миру, который стремится к бессмертию и сооружает лестницу в небо, используя вместо ступенек тела тех, кому навеки суждено находиться в самом низу невидимой пирамиды человеческих судеб.

Когда настало время обеда, приезжие расположились на камнях, используя их как столы и сиденья. Из больших тростниковых корзин извлекли съестные припасы: куски жареной дичи, пироги и хлеб, финики и виноград, вино и пиво. Мериб, Тия, Уна и Джедхор сидели вместе, а возница и другие слуги ели поодаль.

Дул знойный ветер, мелкие песчаные вихри кружились, словно стая мух. Девушка глядела вдаль, на открытый горизонт, туда, где волна за волной расстилались бесконечные гребни дюн – безжизненных пространств, неизменных со дня создания мира. Пески дышали жаром, но Тие чудилось, будто оттуда веет ледяным холодом. Пустыня была непреодолимым препятствием между ее страной и остальным миром, она не позволила им с Тамитом бежать в чужие спасительные края. Как и день, и два, и неделю назад, девушку терзали вопросы. Где сейчас Тамит? Если он знает, что она в Фивах, почему не пытается ее увидеть – хотя бы издалека? Даже такая крупица счастья согрела бы ей сердце и внушила надежду! Девушка в сотый раз подумала о том, что с ним могла случиться беда.

Пока Тия размышляла, госпожа Уна обсуждала с Мерибом детали устройства гробницы. Джедхор почтительно слушал, время от времени вставляя какое-нибудь слово.

Когда мужчины вернулись к усыпальнице, Уна обратилась к Тие:

– Ваш муж часто бывает занят. Надеюсь, вам не приходится скучать?

– Я совсем недавно приехала из провинции и еще мало что видела, – ответила девушка и, подумав, добавила: – Раньше моя семья жила в Фивах. Однако, когда мне исполнилось десять лет, отца перевели в ном Черного Быка, в город Эффе.

Женщина нахмурилась.

– Где это?

– Довольно далеко отсюда. В том краю много болот…

Тия заморгала глазами. Нет, не стоит плакать. Этой женщине никогда не понять причин ее слез. Ее муж – богатейший человек, военачальник самого фараона, сама она вращается среди египетской знати! Что ей до любви дочери писца к нищему мальчишке с болот!

– Должно быть, там ужасная жизнь? – сочувственно осведомилась госпожа Уна.

– Вовсе нет… – начала Тия и умолкла, погрузившись в воспоминания.

Как ни странно, собеседница прочитала ее мысли.

– Меня давно не привлекает ни царский дворец, ни то, что там происходит. В последние годы я редко покидаю свой дом. Потому, – госпожа Уна очаровательно улыбнулась, – можете навещать меня в любое время. Я буду очень рада. Мой муж подолгу отсутствует, и зачастую я не знаю, куда девать время.

Девушка равнодушно пожала плечами. Едва ли ей удастся подружиться с этой женщиной! Да и зачем?

– Спасибо. Если мой муж не будет возражать.

– Уверена, что он согласится, – сказала госпожа Уна и поинтересовалась: – Вы ладите с его сестрой?

– Нет. Мне кажется, мы слишком разные.

Вспомнив Анок, Тия подумала про раба, которого заперли в сарае. Едва ли невольнику больше повезет, если Мериб отправит его на строительство гробницы.

Обратно возвращались молча. Дул сильный ветер, угнетала жара, а выпитое пиво вызывало сонливость и лень.

Мериб подвез госпожу Уну к самому дому и любезно распрощался с ней. Тия увидела ее дом, настоящий дворец, окруженный толстыми каменными стенами и садом, полным блестящей густой, щедро политой зелени.

Когда они вернулись к себе, девушка спросила мужа:

– Твои рабы, те, что сооружают усыпальницы, – должно быть, их век недолог?

– У меня есть хорошо обученная команда рабочих, которыми я дорожу. Остальных обычно покупаю в каменоломнях, куда отправляют преступников, да еще военнопленных на рынках. Большинство из них не отличается покорностью, их надо хорошо стеречь, зато за них недорого просят. Некоторые заказчики предпочитают, чтобы люди, чьими руками было построено место их последнего пристанища, навсегда остались внизу.

Поняв, что это означает, Тия в ужасе отшатнулась.

– Почему?!

Архитектор пожал плечами.

– Наверное, чтобы они работали за господ, когда Осирис призовет тех пахать и сеять на полях Подземного царства. Или чтобы иметь возможность наказать рабов в загробной жизни, если вдруг телам заказчиков не понравится их новый «дом».

– Почему бы в таком случае заказчикам не умертвить тебя, а не этих несчастных, которые всего лишь подчинялись твоим приказам?!

Мериб вытаращил глаза, а после расхохотался.

– Таких, как я, слишком мало, а рабов так же много, как ила в водах Нила!

– Тебе не жаль денег на новых рабочих?

– Заказчики возмещают их стоимость.

– Госпожа Уна тоже желает замуровать невольников в гробнице? – резко произнесла Тия.

Мериб пожал плечами.

– Мы еще не говорили об этом. Мне кажется, ничто не помешает ей поступить так, как поступают другие.

– Госпожа Уна показалась мне благородной и умной, – задумчиво произнесла Тия.

Мериб лениво прищурился.

– Она такая, как все. Все те, кому некуда девать свое богатство, кто пресытился всем, что есть в этом мире!

– Как ты? – осведомилась Тия.

Он рассмеялся.

– Благодаря тебе в моей жизни появилось нечто такое, что мне нескоро надоест! – И властно привлек Тию к себе.

– Позволь мне отдохнуть. Я устала, – сказала девушка.

– Давай отдохнем вместе, – с улыбкой отвечал архитектор, поднимаясь на крыльцо. – Я с удовольствием вздремну, но сначала…

Мгновение спустя выражение его лица изменилось, потому что слуга, который вышел навстречу, сообщил, что Анок поцарапала мебель ножом и разбила несколько ценных сосудов, после чего велела запрячь колесницу и унеслась в неизвестном направлении.

– Твоя сестра умеет править лошадьми? – удивилась Тия.

– Да. Год назад я подарил ей колесницу и пару породистых лошадей, – ответил архитектор и в сердцах воскликнул: – Я сойду с ума от выходок этой девчонки!

– Ты поедешь ее искать? – с надеждой спросила Тия.

– Сама вернется. Если свернет себе шею – тем лучше для нас! – ответил муж и увлек девушку в спальню.

Мериб долго и искусно ласкал молодую жену. Закрыв глаза, Тия думала о том, что было бы лучше, если бы он не пытался пробудить ее чувственность, а поскорее удовлетворил свое желание. В те минуты, когда муж целовал и гладил ее тело, шептал ласковые слова, пропасть, которая разделяла их души, становилась поистине бездонной.

Когда архитектор наконец оставил ее в покое, Тия почувствовала себя такой утомленной, что почти сразу заснула, и уже сквозь сон слышала, как вернулась Анок и как они с Мерибом снова ссорились, оскорбляя друг друга.

Вечером Хнут вошла в комнату юной хозяйки и промолвила:

– Новый раб назвал свое имя. Его зовут Кармел, он попал в плен несколько месяцев назад. Он из хеттов[17]; сейчас это главные враги государства и фараона, и ему не стоит рассчитывать на пощаду. Скажи, почему ты решила ему помочь?

– Потому что не могу видеть, как унижают гордого и свободолюбивого человека, который не виноват в том, что его превратили в раба.

– Знаешь, госпожа, – задумчиво произнесла Хнут, – у меня создалось такое впечатление, что когда-то этот человек занимал высокое положение, он сам имел и слуг, и рабов, хотя и пытается это скрыть.

– Откуда ты знаешь?

Темнокожая служанка произнесла одно-единственное слово:

– Чувствую.

– Сейчас я смогла его выручить, но что будет дальше – не знаю, ведь он по-прежнему принадлежит Анок, – заметила Тия.

Хнут покачала головой.

– Она сумасшедшая, госпожа! Я слышала, как по ночам она разговаривает, стонет, швыряет предметы и на кого-то кричит, хотя в ее спальне никого нет, никого, кроме нее самой. Не могу вообразить мужчину, который сумеет властвовать над ней!

– А я, – с нескрываемой горечью произнесла Тия, которой начали изменять и надежда, и мужество, – не способна представить, кто сможет защитить меня, защитить от того, кто владеет мной не по праву, кому я не желаю принадлежать.

Глава VI

Тамиту снился Нил – широкая, окруженная непроходимыми зарослями река, Нил, в котором сокрыта божественная сила, который приносит из неведомых далей чудотворный ил и, согласно поверью, ниспадает прямо с неба.

Юноше чудилось, будто он ныряет в глубокую воду и видит, как по дну проносятся сотни напоминающих драгоценные камни рыб, а потом выбирается на сушу и его тело ласкает горячее солнце и успокаивает прохладный ветер.

Во сне краски мира были такими же яркими, как наяву, и вместе с тем сон был похож на путешествие в иной, незнакомый край, возможно похожий на тот, что ждет смертных за гранью земного существования.

Тамиту не хотелось возвращаться в реальный мир, мир, в котором столь бездумно и безжалостно распоряжались его жизнью. Он никогда бы не стал стремиться туда, если бы не Тия. Если хоть что-то и возрождало его надежду, так это руки, которые нежно приподнимали его голову и подносили к губам чашку с водой, осторожно смазывали маслом его обожженную кожу и перевязывали раны.

Нельзя сказать, что он не был разочарован, когда, окончательно очнувшись, узнал Джемет.

– Так это ты меня спасла? Спасибо, – прошептал юноша.

– А ты думал, это сделала та, которую ты звал в бреду? – грубовато произнесла Джемет.

– Прости, – коротко ответил Тамит.

– Не за что. Догадываюсь, что она не рабыня и что она прекрасна.

– Ты тоже прекрасна, – мягко промолвил молодой человек. – И кто знает, кому из вас сейчас лучше.

Джемет усмехнулась и ничего не сказала, а Тамит продолжил:

– Если мне доведется отсюда сбежать, я возьму тебя с собой.

Она нахмурилась.

– Зачем?

– Ты не должна здесь оставаться.

Джемет тряхнула головой.

– Давай поговорим о другом. Я прячу тебя уже несколько дней, и это становится опасным. Надо, чтобы ты поскорее восстановил силы и вернулся туда, где жил прежде.

– Как ты смогла меня выручить? – удивился Тамит.

– Мне помог твой приятель.

– Хетес? Он жив?

Джемет пожала плечами.

– Что ему сделается! Он говорит, что придумал, как вам убежать.

Тамит устало вздохнул.

– Пусть придет.

– Я приведу его вечером. А сейчас мне пора возвращаться в кухню. Спи. Потом я принесу тебе поесть.

Она ушла, а Тамит закрыл глаза и погрузился в раздумья. Вероятно, он был еще очень слаб, потому что мысли возникали и пропадали вне всякой связи и последовательности, свивались в плотный клубок, а затем обрывались, будто непрочные нити. И все же одна из них не оставляла его ни на минуту. Она была похожа на незаживающую рану. Мысль о Тие. Девушке, с которой нельзя соединиться, которую невозможно забыть.

Вечером Джемет привела в каморку Хетеса, и тот изложил свой план. Тамит заколебался. Это было слишком рискованно и к тому же невероятно страшно.

Девушка отказалась сразу.

– Ни за какие блага мира я не стану залезать под мертвые тела! – заявила она. – Потом мертвецы придут и накажут меня за это!

– Ей больше нравится ложиться под живых, причем под всех без разбора, – съязвил Хетес.

Джемет гневно сверкнула глазами и выбежала из хижины.

– Зачем ты говоришь такие вещи? – упрекнул приятеля Тамит.

– Потому что это правда.

– Разве у нее есть выбор?

Хетес пожал плечами.

– Просто не понимаю, зачем она тебе понадобилась.

– Она спасла мне жизнь.

– Я тоже спас тебе жизнь!

– Знаю. И никогда этого не забуду.

– Ладно, – примирительно произнес Хетес. – В конце концов, ты не собираешься жениться на этой рабыне.

– Нет. Я женюсь только на Тие.

– Не представляю, как твоей женой может стать женщина, которая замужем за другим!

Тамит стиснул зубы.

– Я что-нибудь придумаю.

– Для начала, – заметил Хетес, – нам нужно выбраться отсюда.

– Ты прав.

Вернулась Джемет. Она успокоилась и вела себя как ни в чем не бывало. В руках у девушки был кувшин с пивом и большой ломоть хлеба.

– Я согласен, тебе не нужно бежать вместе с нами, – промолвил Тамит. – Это слишком опасно, к тому же ты женщина, а женщин здесь мало; охранники могут заподозрить неладное. Если мне удастся выжить, я за тобой приеду.

Девушка внимательно посмотрела на него и ответила:

– Я буду ждать.

Тамит оставался в ее хижине еще несколько дней. Последнюю ночь они провели вместе. Джемет ничего не сказала, просто сняла одежду, легла к нему и прижалась всем телом. На этот раз они были очень нежны друг с другом. Тамит был рад, что ему не приходится притворяться и лгать: он давал девушке все, что мог, и она делала то же самое, но это не означало, что между ними возможны долгие и прочные отношения. Юноше были приятны объятия Джемет, однако они не вызывали в сердце той пламенной страсти, какая вспыхивала в нем всякий раз, когда он вспоминал о Тие.

Когда в жилище рабочих опустело несколько каморок, Тамит незаметно занял одну из них, а утром вышел на работу вместе с другими рабами. Он был одним из многих, и его никто не узнал.

С каждым днем было все тяжелее работать, и не только потому, что он терял физические силы. Юноша не знал, где взять мужество видеть, как все самое дорогое, что было и есть в жизни, с каждым днем отдаляется, становится недосягаемым, недоступным, словно сон.

Наконец Тамит сказал Хетесу:

– Давай попробуем.

План Хетеса был ужасен и прост. Умерших рабов обычно вывозили в пустыню и хоронили в наспех вырытой яме. Это делалось не каждый день, а только в том случае, когда трупов набиралось достаточно много. Как правило, охранники ленились глубоко закапывать мертвецов и лишь присыпали тела небольшим слоем песка. Хетес надеялся, что им с Тамитом удастся выбраться из могилы или, если трупы повезут ночью, сбежать по дороге. Для этого нужно было забраться под груду смердящих, разлагающихся тел и лежать там, притворяясь покойником.

Это произошло вечером, когда по небу струились отсветы заката, напоминающие огненных, с переливчатой кожей змей, а тени сделались темными и длинными, будто щупальца чудовищ.

Тамит и Хетес осторожно крались вдоль известковых стен. Опустевшие темные дыры, в которых днем трудились рабочие, зияли подобно разинутым ртам.

Молодые люди знали: если правда откроется, они будут жестоко наказаны или даже убиты. Они не говорили о том, что будут делать позже, как найдут дорогу, куда пойдут. Главное – обрести свободу.

– Вот они! Их уже погрузили на повозки! Нам повезло. Думаю, ждать придется недолго, – тихо произнес Хетес. – Сегодня ночью мертвецов вывезут в пустыню.

– Ты первый! – прошептал Тамит и тревожно огляделся по сторонам.

Он не был уверен, что сын лекаря Баты не струсит, но тот стиснул зубы и заполз под груду неподвижно лежащих тел. Чтобы обрести новую жизнь, надо пройти через коридор смерти. Таков путь от убогой ямы, вырытой в песках пустыни, к звездным небесным полям.

«Небу – душа, земле – тело», – Тамит не помнил, где и когда слышал эти слова. Наверное, они были в свитках, которые приносила Тия.

Сын лекаря Баты утверждал, что мертвецов не стоит бояться. Он говорил, что умерший человек перестает быть опасным, ибо враждебность живых к живым куда страшнее, чем злоба мертвых! Хетес любил произносить кощунственные вещи; например, он утверждал, что, изготовляя мумии, можно познать строение человеческих тел и тем самым научиться излечивать многие болезни.

– Эй! – раздался окрик, и Тамит, вздрогнув, обернулся. – Ты что здесь делаешь?

На юношу смотрел один из надсмотрщиков с длинной плетью в руке и кинжалом за поясом.

– Там мой друг. – Тамит кивнул на гору трупов. – Он умер. Я пришел с ним проститься.

– Что толку смотреть на падаль! – сказал надсмотрщик. – Убирайся отсюда!

Юноша не спешил уходить, он смотрел на кучу небрежно сваленных тел. Хетес лежал неподвижно и не делал попытки выбраться наружу. Слышал ли он разговор? Понял ли, что дальше ему придется действовать одному?

Тамиту пришлось вернуться обратно. В ту ночь юноша не спал и много думал. Он снова остался один, если не считать Джемет. Удалось ли Хетесу осуществить свой безумный план? Если да, доведется ли им увидеться снова?

На память приходили строки, которые нараспев читала Тия: «Я достиг страны Вечности, я прохожу по небосклону, я преклоняю колена среди звезд». Кажется, это был гимн богу Ра.

В конце концов они встретятся там, куда попадают все, кто завершил земной путь, однако Тамит не желал ждать. А еще он хотел жить.

Спустя несколько дней к карьеру подъехал человек в длинной белой одежде. Он прибыл на колеснице в сопровождении сильных, здоровых рабов. У этого человека было узкое смуглое лицо и маленькие черные глаза, в которых затаилась жестокость. Он о чем-то говорил с надсмотрщиками, показывая в сторону Тамита и его товарищей по несчастью.

– Что ему нужно? – спросил Тамит соседа, забыв о том, что тот может его не понять.

– Этот человек уже приезжал сюда, – ответил сосед на ломаном языке. – Он отбирает рабов для строительства гробниц в Городе мертвых в окрестностях города Фивы.

Раб продолжил работу, а Тамит, задумавшись, позабыл о том, что его может настичь удар бича. Фивы – не пустыня, а Город мертвых – не карьер. Ему наверняка удастся бежать.

Когда незнакомец пошел вдоль стен, время от времени останавливаясь и показывая на кого-либо из рабов, юноша намеренно повернулся и пристально посмотрел на него. Он не ошибся: человек в белой одежде махнул ему. Тамит охотно вышел вперед. Незнакомец бегло осмотрел его и остался доволен. Юноше велели отойти в сторону, туда, где уже стояли несколько молодых и сильных рабов. Потом на них надели цепи, однако Тамит не сопротивлялся и не роптал. Лишь бы очутиться по ту сторону карьера!

Напоследок юноша посмотрел туда, где в этот миг могла находиться Джемет, и мысленно послал ей прощальный привет. Тамит дорожил отношениями с этой девушкой, отношениями, которые служили взаимным утешением, бальзамом для нестерпимых душевных ран.

Гремя цепями, юноша поднимался по той самой лестнице, по которой много дней назад спустился на дно карьера, и ему казалось, что эта лестница ведет в небеса. Вместе с другими рабами он прошел мимо охраны и очутился в проходе между скал, а затем – на дороге.

Вид бескрайних просторов ошеломил Тамита. Все вокруг купалось в лучах ослепительного света, только здесь этот свет не казался губительным – он оживлял, преображал, дарил силы. Каждая песчинка казалась драгоценным камнем, любой булыжник – золотым слитком. Ветер не обжигал, он успокаивал и дарил прохладу. Впереди была дорога в Фивы, надежда, свобода!

Окрыленный, он окликнул одного из слуг, которые охраняли пленников, и настойчиво попросил позволения поговорить с человеком в белой одежде, сказав, что хочет сообщить ему нечто важное.

Слуга нехотя передал хозяину слова Тамита. Тот остановился, велел подвести юношу, посмотрел на него, как на насекомое, и высокомерно произнес:

– Что тебе нужно? Если ты, ничтожный раб, беспокоишь меня понапрасну, клянусь, по твоей спине прогуляется палка!

Тамит выпрямился.

– Я свободный человек, такой же египтянин, как и ты. Ты должен меня отпустить.

Мужчина злобно усмехнулся, и Тамит невольно подумал, как неприятно порой бывает видеть свое отражение в чужих глазах.

– Еще чего! Откуда мне знать, кто ты? Если тебя приговорили к работам в карьере, значит, ты опасный преступник! Я заплатил за тебя деньги, теперь ты принадлежишь человеку, на которого я работаю.

– Тогда позволь мне поговорить с ним.

– Мой хозяин не привык говорить с рабами.

С этими словами он велел трогать колесницу, а Тамита грубо толкнули в спину и приказали идти вперед.

Юноше не довелось увидеть Фивы, во всяком случае, те Фивы, о которых ходили легенды. Он не увидел города с мощными, словно горы, стенами, с морем цветущих деревьев, величественными особняками и Золотым дворцом, в котором жил фараон. По дороге им попадались глинобитные хижины, жилища бедняков, усталые мужчины, измученные женщины, тощие, бегающие голышом дети, жалобно блеющий скот.

Тамит обрадовался, когда его взору предстала уходящая в бесконечность голубая лента Нила – реки, дающей миру жизнь. На него повеяло покоем и домом.

Потом он увидел Город мертвых – заповедную долину, где на фоне желтых скал сияли белизной гробницы фиванской знати. То был город Вечности, полный жутковатого торжественного безмолвия, огромных теней и переменчивого волшебного света.

Когда Тамит и другие пленники добрались до места, где предстояло работать и жить, наступил вечер. Теперь белый камень казался темно-золотым, местами – багрово-красным. Это было очень красиво. Тамит невольно удивился тому, что все еще может искренне восхищаться красотой, созданной руками человека посреди удушливых песков пустыни.

Рабов сдали в руки надсмотрщиков и писца, который пересчитал живую силу и внес цифру в свиток. Здесь, как и на прежнем месте, никого не интересовали ни их имена, ни их желания, ни их мысли. Рабам разрешали оставить работу, когда солнце начинало садиться. Невольники спешили укрыться в тесной хижине, построенной из смешанной с рубленой соломой глины, где их ждал скудный ужин: ячменные лепешки, немного инжира и лука. Потом они ложились на тростниковые циновки, сожалея о том, что нечем укрыться. По ночам со стороны пустыни веяло холодом, а рабам не полагалось другой одежды, кроме набедренной повязки.

Днем безжалостное солнце накаляло известняковую облицовку гробницы так, что ее внутренность превращалась в печь; грудную клетку распирало от горячего дыхания, сознание затуманивалось, глаза заливал пот. Тамита окружали отупевшие, обозленные, обессилевшие люди. В основном это были иноземцы. Кое-кто говорил, что, когда строительство гробницы будет закончено, их всех принесут в жертву египетским богам.

Рядом с ними трудилась другая команда – эти рабы выполняли требующую особых знаний и умений работу. Им не приходилось долбить стены или поднимать тяжелые камни. Они работали с удовольствием и не выглядели измученными. Юноша пытался с ними заговорить, но они смотрели на него свысока и не желали отвечать на вопросы.

Человека, который выкупил Тамита из карьера, звали Джедхор, он приезжал почти каждый день и следил за строительством. Говорили, есть и другой, настоящий хозяин, но юноша ни разу его не видел.

Однажды к ним привели нового невольника. Он был молод, силен, но как только прошел слух, что он хетт, остальные рабы возроптали.

– Они приносят человеческие жертвы! – уверенно произнес один из них. – Рассекают человека надвое и натягивают его кожу на деревянную раму, будто шкуру животного!

– Да, – подтвердил второй, – они владеют древней магией и могут навлечь беду на любого, стоит им произнести волшебные слова! Не надо впускать его туда, где мы спим! Эти хетты – презренные псы, пусть ночует на песке! К тому же у него рыжие волосы, а рыжий цвет приносит несчастье.

Новый невольник смотрел внимательно, чуть насмешливо и без тени страха. Было заметно, что он понимает, что о нем говорят. Он стоял, опустив руки, не собираясь бороться, и просто ждал, что будет дальше. Тамит без колебаний подошел к нему, встал рядом и сказал:

– Никого не слушай. Входи. Меня много раз называли презренным, но я никогда не чувствовал себя униженным, поскольку знал, что эти люди поступают несправедливо. Не так, как угодно богам.

– Просто им неведома истина, – сказал хетт. – А еще у них никогда не возникало стремления превзойти самих себя.

Тамита поразили слова незнакомца. Хетт говорил хорошо, лучше, чем большинство невольников-чужеземцев. В нем ощущалась внутренняя сила; похоже, он привык действовать так, как задумал, а возможно, даже повелевать другими людьми.

– Ложись на мою циновку, места хватит, – предложил Тамит.

Остальные рабы не осмелились возразить, лишь перетащили свои подстилки в глубину помещения.

– Как тебя зовут? – спросил юноша, забыв, что может не дождаться ответа на столь сокровенный вопрос.

– Кармел.

– Где ты научился так хорошо говорить по-нашему?

– В плену, – ответил хетт и, прочитав в глазах юноши безмолвный вопрос, продолжил: – Я бы не сдался, но меня тяжело ранили стрелой, и я очнулся среди врагов. У меня не было оружия, и я не мог себя убить.

– Ты был на войне? – удивился Тамит. Молодой человек выглядел немногим старше его самого.

– Не один раз. Наш народ давно воюет с египтянами.

– Я не знаю, что такое быть воином, – задумчиво произнес Тамит.

– Это судьба.

– Ты видел нашего фараона?

– Да. Он хороший воин, но он – не бог.

– Почему ты так думаешь? – с любопытством спросил Тамит.

– Потому что боги невидимы и бессмертны, – ответил Кармел и, подумав, добавил: – У нас разные обычаи и разные боги. Думаю, они разберутся между собой. Мы тоже можем встретиться в честном бою или… договориться.

– Я бы предпочел второе, – заметил Тамит, и хетт ответил:

– Я тоже. – И тут же осведомился: – Ты не пробовал бежать?

Юноша вздохнул.

– Нас хорошо охраняют. Кругом пустыня.

Кармел внимательно смотрел на него прозрачными серыми глазами.

– Пустыня не бесконечна, как и все на свете.

– Да, но ее невозможно пересечь.

– Так говорят. Но ты никогда не пробовал.

В его словах звучала непоколебимая уверенность, и в душу Тамита, будто яркое солнце в темную расщелину гор, проникла вера в чудо. Внезапно юноше захотелось позабыть обо всем, что мешало поверить в себя, в свои скрытые силы.

Он растянулся на циновке и стал смотреть в темный потолок. Потом медленно произнес:

– Почему ты не хочешь сдаваться?

– Потому что я не привык проигрывать. Нужно быть уверенным в том, что ты сильнее своих врагов.

– Тебя научили этому в твоей стране?

– Да, – сказал Кармел и после небольшой паузы промолвил: – Ты тоже научишься. Потому что на самом деле ты не такой, каким себя представляешь.

Тамит вздохнул.

– Если б я знал, кто я!

– Я скажу тебе это, если нам удастся отсюда выбраться, – загадочно произнес хетт.

Перед тем как заснуть, юноша осмелился задать последний вопрос:

– Правда, что вы приносите человеческие жертвы?

Кармел усмехнулся.

– Человеческие жертвы приносят все народы, все люди. И для этого совершенно не обязательно держать в руках нож!

Весь следующий день они работали рядом. Тамит уговорил Кармела хотя бы на время притвориться покорным. Хетт твердил, что им надо убежать и попытаться пересечь пустыню. Тамит не представлял, как это можно сделать без надежных проводников, без воды, но Кармела трудно было остановить.

Тамит ничего не знал о его стране, и хетт рассказал о широких долинах и множестве рек, о палящем летнем солнце и злых зимних ветрах. У юноши сложилось впечатление, что Кармел живет в краю, где случаются настоящие чудеса. Хетт не сумел объяснить египтянину, что такое снег и почему царя величают титулом «мое солнце», если он не бог. Кармел избегал говорить о себе, и Тамит не решился поинтересоваться, где он воспитывался и кто его родители.

Они переговаривались очень тихо, не глядя друг на друга. Хетт расспросил египтянина, как устроена гробница. В этом не было ничего сложного. Погребальная комната с жертвенником, комната для статуй умерших, лабиринт с ложными ходами для защиты от грабителей. В самом низу – могила с саркофагом.

– Это священное место?

– Да.

– Надо спрятаться в саркофаге в конце дня, а ночью выйти и убежать, – сказал Кармел и посмотрел на него в упор.

Тамит едва не выронил инструмент. Лечь в саркофаг! Осквернить могилу, предназначенную для других людей! Юношу охватило странное чувство – смесь жалости и отвращения к самому себе.

– А если Джедхор и его люди обыщут могилу и заглянут в саркофаг? Тогда они нас убьют! – прошептал он.

Кармел пожал плечами.

– Лучше погибнуть, рискуя, чем просто ждать смерти.

Это была логика воина, непонятная Тамиту. Быть может, если б он рассуждал, как хетт, его жизнь сложилась бы иначе. Если бы он первым сделал то, что сделал Хетес, наверное, уже был бы свободен! Тогда он испугался, испугался переступить невидимую черту, проведенную волей высших сил.

– Ладно, – с непривычной мягкостью добавил хетт, – я сделаю это один. Когда стемнеет, выберусь наверх, нападу на тех, кто охраняет рабов, и ты сможешь выйти. Заодно раздобудем оружие.

– Вдруг тебя убьют?

Кармел усмехнулся.

– Не убьют.

– А если остальные тоже захотят бежать?

– Не захотят. Я видел их глаза и лица. И видел твой взгляд и твое лицо. Потому и позвал тебя с собой.

В конце работы выяснилось, что новый раб исчез. Остальные перешептывались о том, что не зря посчитали хетта колдуном. Многие с торжеством поглядывали на Тамита.

Джедхор пришел в ярость. Он приказал обшарить округу вдоль и поперек, но не рискнул заглянуть в могилу, опасаясь гнева Мериба. Тот как назло не приехал – был занят новым заказом, проектом усыпальницы дворцового лекаря. Оставалось смириться с потерей и подождать до завтра.

Над головой простиралось сверкающее великолепие звезд, пески были озарены яркой, как светильник, луной. Вдали тихо стонал ветер. Пока они с Кармелом пробирались меж бесчисленного множества усыпальниц Города мертвых, Тамита не покидало ощущение, что их обитатели смотрят ему в спину с безмолвной мольбой разделить вечное одиночество.

Ему помогало присутствие Кармела, который уверенно шел вперед, не боясь ни живых, ни мертвых. Хетт сумел скрутить и обезоружить двух охранников так внезапно и быстро, что они даже не пикнули. Зато теперь у них с Тамитом было два ножа, два копья, щит и топор. А еще небольшой запас воды и лепешек. Когда хетт появился на пороге хижины, где жили рабы, те из них, кто успел проснуться, забились по углам. И только Тамит спокойно вышел наружу.

Юноша не думал о том, что будет, когда наступит утро, ибо надеялся, что они с Кармелом успеют уйти достаточно далеко. Тамит не спрашивал хетта о его чувствах, которые переполняли его душу, когда он лежал в саркофаге. И был благодарен Кар-мелу, что тот не заставил его делать то же самое.

Тамит несказанно обрадовался рождению нового дня. Воздух посветлел, ветер овеял тело приятным теплом. Когда из-за горизонта появилось огромное нежно-красное солнце, юношу охватило настоящее ликование. Захотелось пить, есть и разговаривать. Сделали привал, и Тамит с наслаждением опустился на еще прохладный песок. Пока они грызли лепешки, запивая их прохладной водой, юноша спросил Кармела:

– Как ты очутился на строительстве гробницы?

– Я уже говорил, что был ранен и попал в плен. Перекупщики продали меня какому-то торговцу, а тот привел на рынок. Я попал в руки богатого египтянина, в доме которого живут две девушки. Одна с глазами непроницаемыми и темными как ночь, другая – с прозрачными и светлыми, как воды реки, которую вы называете Нилом. Первая хотела, чтобы я ей служил, а когда я отказался, заперла меня в сарае связанного, без еды и питья. Вторая сделала так, что меня развязали и накормили. Тогда первая решила ее убить. Я сумел этому помешать. Потом меня отправили туда, где мы с тобой встретились.

– Убить? Каким образом?

– Задавить колесницей. Это могло сойти за несчастный случай.

– Кем эти девушки приходятся хозяину дома?

– Одна – женой, вторая – сестрой. Тамит затаил дыхание.

– Ты слышал имя той, у которой светлые глаза?

– Да. Ее зовут Тия.

Тамит содрогнулся от унижения и гнева. Стало быть, стройка принадлежит архитектору Мерибу! Сердце юноши наполнили щемящая боль и горькая нежность. Вот, значит, как живется Тие в доме своего мужа! А он, Тамит, убегает, уходит – далеко и, может быть, навсегда.

Юноша был безумно рад услышать о девушке – он будто прикоснулся к тому сокровенному, ради которого жил. И вместе с тем это было невыносимо.

Хетт продолжал есть. Похоже, он ничего не заметил, ни о чем не догадался. Тамит покосился на него и решил молчать.

К полудню идти стало тяжело. Ослепительно-золотой купол неба не был затуманен ни единым облачком. Иногда юноше чудилось, будто он перестает ощущать жару и усталость; забывается в полудреме, состоящей из воспоминаний и грез, а ноги двигаются сами собой.

В один из таких моментов Кармел воскликнул:

– Смотри!

Тамит с трудом вернулся в реальный мир и поглядел туда, куда показывал хетт.

Вдали виднелось приземистое каменное строение без окон. Тамиту сделалось страшно. Что это могло быть? Жилье в пустыне? Конечно нет. Храм?

Это было охранное святилище, построенное в честь бога Мина, который царствовал над всеми пустынями, и волшебницы Мут[18]. Следуя традиции, путники оставляли в нем еду и питье.

Кармел, а за ним и Тамит осторожно вошли внутрь. Никого! На стенах были высечены какие-то надписи, на плоском камне стоял глиняный кувшин с крышкой и лежали лепешки. Кармел, не задумываясь, схватил одну и принялся есть. Лепешка оказалась черствой и безвкусной, но это не имело значения. Тамит последовал его примеру.

Он поднял тяжелый кувшин и снял крышку. Вода! Юноша с жадностью припал к сосуду – ему казалось, что он никогда не напьется. Сразу стало легче, появились силы, возродились надежды.

– Давай немного передохнем, – сказал Тамит, передавая кувшин Кармелу.

– Давай.

– Ты обещал сказать, кто я есть на самом деле, если мы выберемся из плена, – медленно произнес Тамит и посмотрел на своего спутника. – Я прошу тебя сделать это сейчас.

Хетт усмехнулся уголками губ.

– Не веришь в удачу?

– Верю. Но я надеюсь, что так мне будет проще преодолеть остаток пути.

– Хорошо. Дай ладонь. – Кармел осторожно провел по твердым как камень мозолям Тамита. – У тебя сильные руки!

– Я с раннего детства плел папирусные веревки.

– Надеюсь, когда мы встретимся в следующий раз, твои руки научатся делать что-то еще. Например, владеть оружием.

Юноша вскинул взор светло-карих глаз.

– Встретимся?

– Да, – серьезно ответил Кармел. – Наши пути вновь пересекутся.

– Надеюсь, мы встретимся не как враги?

– Мы никогда не будем врагами.

Юноша облизнул сухие губы.

– Что со мной произойдет?

– Ты заживешь иной жизнью, станешь другим человеком. И ты никогда не покинешь свою страну. Твоя судьба прочно связана с ней.

Египтянин вздрогнул.

– Я умру в пустыне?

– Не умрешь, – уверенно сказал хетт. – Тебе суждена долгая жизнь.

– Я буду счастлив? – с надеждой произнес Тамит.

– В той мере, в какой может быть счастлив человек, который вечно сомневается и всегда что-то ищет, – ответил Кар-мел и отпустил его руку.

– Где ты этому научился?

– Дома. От матери. Это тайное женское знание, воину не к лицу его применять. Просто я понял, как сильно ты хочешь заглянуть в свое будущее!

– Спасибо, – взволнованно произнес Тамит и осмелился спросить: – Кто твоя мать?

– Она была жрицей в храме Кибелы[19], пока не стала женой моего отца.

– Кто твой отец?

Кармел улыбнулся и слегка покачал головой.

– А моя мать умерла, – промолвил Тамит, глядя прямо перед собой.

– Она жива, – сказал Кармел. – И отец тоже.

– Ты так думаешь?

– Я это вижу.

– Я с ними встречусь?

– На все воля богов, – уклончиво произнес хетт и добавил: – Мы засиделись. Нам пора.

Тамиту очень хотелось спросить, суждено ли им с Тией быть вместе, но промолчал. Юноша знал: разгадка главной тайны человеческой судьбы сокрыта не в линиях его ладони, а в его сердце.

Они успели пройти совсем немного, как вдруг увидели вооруженных луками и копьями людей, которые медленно шли навстречу. Это были обитатели песков, которых Тамит никогда раньше не встречал.

По пустыне рыскало немало кочевников, занимавшихся разбоем. Их не пугала страна нестерпимого зноя, неутолимой жажды и жгучих песков – она помогала им выжить. Эти жалкие подобия людей с обожженными солнцем лицами, почерневшими зубами, худыми жилистыми телами легко переносили лишения. Они грабили случайных путников, не брезговали и разорением гробниц.

Хетт и египтянин бросились назад, в укрытие. Оба неслись как ветер и успели вбежать в каменное святилище прежде, чем их настигли стрелы.

Кочевники пытались ворваться внутрь следом за путниками. Тамит метнул в одного из них копье, но промахнулся, и оно вонзилось в песок. Зато топор Кармела угодил прямо в грудь другого разбойника, и тот упал без единого стона. Копье и нож хетта также достигли цели.

Остановившиеся поодаль кочевники начали совещаться. От мертвых путников не будет проку, поэтому обитатели пустыни хотели взять их живыми, а после продать перекупщикам, которые рыскали как на границе поля боя, так и на краю Красной земли.

Кармел показал Тамиту второй нож, единственное оружие, которое у них осталось, и египтянин понял, что хочет сказать хетт.

– Предлагаю выбрать между позором и смертью.

Юноша кивнул. Он не испытывал страха, только глубокое сожаление и ранящую сердце боль.

– Я не смогу… сам.

– Я тебе помогу. Держи. – Хетт вложил кинжал в холодную руку товарища. – У нас мало времени, – напомнил он и повернулся, чтобы посмотреть, что делают разбойники.

Когда Тамит и Кармел увидели, что кочевники вдруг бросились бежать, оба застыли от удивления. Египтянин первым выбрался наружу и понял, в чем дело: вдали показались всадники с копьями наперевес. Следом катилась колесница. Джедхор. А быть может, Мериб.

Юноша представил, как посмотрит ему в глаза. А после плюнет в лицо.

Внезапно Тамит вспомнил Хетеса с его безумной дерзкой идеей и обратился к хетту:

– Видишь эти тела? Ложись под них. Притворись мертвым. Египтяне не станут трогать трупы жителей пустыни. Потом вы берешься и пойдешь дальше. Надеюсь, тебе повезет.

В лице Кармела что-то дрогнуло.

– Это скверна.

– Это не бо́льшая скверна, чем прятаться в чужом саркофаге!

– А как же ты?

– Мне нужно остаться. Не думаю, что меня убьют. Все будет хорошо.

Кармел протянул ему руку.

– Прощай! Если мы в самом деле встретимся, я буду счастлив назвать тебя своим братом.

Тамит свалил тела убитых хеттом бедуинов в одну кучу и как мог прикрыл Кармела. К счастью или к несчастью, среди преследователей не было Мериба. Всадники окружили Тамита, который спокойно стоял и ждал их приближения.

С колесницы сошел злой и усталый Джедхор. Его одежда запылилась, в парик набился песок.

– Я убил бы тебя на месте, если бы не хозяин! – прошипел он. – А где второй раб?!

Тамит усмехнулся.

– Ушел.

Джедхор кивнул своим людям.

– Посмотрите в святилище! Те заглянули и быстро вышли.

– Никого, господин.

Джедхор бросил брезгливый взгляд на тела бедуинов, потом сказал:

– Привяжите его к колеснице. – И обратился к Тамиту: – Ты казался мне толковым парнем, я хотел взять тебя в постоянную команду и заняться твоим обучением. Но ты сам решил свою судьбу!

Юноша не знал, что Мериб обвинил во всем не беглецов, а охрану и Джедхора.

– Почему не осмотрели могилу и саркофаг? – позже спросил архитектор помощника.

– Я не имею права заглядывать в чужую могилу!

Мериб поморщился.

– Это всего лишь часть постройки. Сооружение из камня. Приказываю тебе найти рабов. Не сумеешь, вычту их стоимость из твоего жалованья!

– Если найду – покалечить, убить? – процедил помощник.

– Еще чего! Они стоят денег. Пусть продолжают работать. Завтра же прогони негодных охранников и найми новых.

Джедхор ограничился тем, что злобно ткнул юношу кулаком в грудь. Он решил не тратить время на поиски хетта. Мериб мог не верить в потусторонние силы, но рабы не зря шептались о том, что этот народ ведает сокровенными знаниями, хранит древние магические тайны и умеет общаться с духами земли, воды, воздуха, лесов и полей.

Глава VII

Тия проснулась поздно и обрадовалась, когда Хнут сообщила, что Мериб уехал на стройку.

Отказавшись от завтрака, она оделась и вышла во двор. Девушку одолевали тревожные предчувствия. Ей все время хотелось спать, а вчера утром ее стошнило. Возможно, к столу подали несвежее пиво? Однако она не заметила, чтобы Мериб или Анок чувствовали себя плохо.

А что, если… У Тии похолодели руки. Она вышла замуж три месяца назад, и Мериб спал с ней каждую ночь. Тия прекрасно знала, что может забеременеть, и смертельно боялась этого. Ей казалось, что тогда в ней поселится что-то враждебное и гадкое. Что-то такое, от чего будет невозможно избавиться. Пусть с ней случится любое несчастье, только бы не рожать детей от Мериба!

Впрочем, возможно, она ошибается. Вполне вероятно, ее состояние объясняется воздействием духоты и жары. Погруженная в свои мысли Тия прогуливалась по двору и не заметила, как из дома вышла Анок. Сестра Мериба остановилась и пристально посмотрела на девушку. Потом резко повернулась и зашагала к сараю, в котором заперли хетта. Она велела рабам открыть дверь и вывести пленника, после чего бросила ему в лицо:

– Если ты отказываешься поднимать мои носилки, тебе придется чистить моих лошадей! Я прикажу бить тебя кнутом, пока ты не скажешь «да».

– Тебе придется забить меня насмерть, потому что я никогда не скажу «да», – с достоинством произнес хетт.

Анок кивнула рабам, однако Кармела не успели ударить. Тия быстро пересекла двор и крикнула:

– Не смейте!

Невольники замерли, не зная, кому подчиняться.

Анок в бешенстве вырвала из рук раба кнут и замахнулась, намереваясь хлестнуть Кармела, но не успела: Тия перехватила руку сестры Мериба.

– Остановись!

Взгляды девушек скрестились.

– Уйди! Я тебя ненавижу! – прошипела Анок.

– В этом нет ничего удивительного, – спокойно ответила Тия, не разжимая пальцев. – В твоей душе, похоже, есть место одной только ненависти. Как будто тебя родила не женщина, а змея.

Анок вырвалась и вскричала:

– Не смей вспоминать мою мать, защитница грязных рабов! Когда-нибудь Мериб поймет, что женился на женщине, которая принесет ему только несчастья!

Все это время глаза хетта перебегали с лица Тии на лицо Анок. Пока он не видел серьезной опасности, а потому не считал нужным вмешиваться. К тому же у него были связаны руки.

А после произошло неожиданное. Анок метнулась в конюшню и спустя несколько минут выехала оттуда на своей колеснице. Тия знала, что Мериб строго-настрого запретил сестре брать колесницу. После очередного выезда Анок, когда она бешеным галопом пронеслась по людным улицам Фив, в дом архитектора явилась толпа людей с жалобами на разгромленные лавки, переломанные руки и ноги. Один человек погиб под копытами лошадей. Дабы не предавать дело широкой огласке, Мериб был вынужден заплатить пострадавшим и их родственникам большую сумму денег.

Анок недобро усмехнулась и огрела коней кнутом. Те рванули с места и ринулись вскачь. Тия сразу поняла, что сестра Мериба не просто неслась напролом – она решила ее убить. Девушка кинулась бежать, и в этот миг на помощь пришел хетт. Нечеловеческим усилием разорвав путы, он бросился наперерез и, рискуя быть раздавленным, схватил лошадей под уздцы. Он не смог остановить колесницу, но сумел изменить ее направление. Повозка резко вильнула в сторону, стремительно пролетела через обширный двор, сокрушила ограду и остановилась, зацепившись осью за решетку ворот. Кони вздыбились; они били копытами в воздухе и трясли мордами, с которых капала пена. Анок с трудом удержалась, чтобы не вылететь из колесницы.

Рабы, ошеломленные случившимся, стояли как вкопанные. Хетт поднялся с земли и подошел к Тие. Лицо девушки побелело; казалось, она вот-вот лишится чувств. Кармел не проронил ни слова, но на мгновение обхватил плечи Тии своими сильными руками, и ее тело отозвалось полузабытым движением доверчивой покорности.

Увидев, как девушка прильнула к чужеземцу, Анок злорадно ухмыльнулась. Однако она чувствовала себя побежденной и поспешила скрыться в доме.

Вечером обе девушки стояли перед Мерибом и держали ответ.

– Она хотела меня убить, – спокойно произнесла Тия, на что Анок запальчиво ответила:

– Твоя жена лжет! Я просто решила покататься, а кони взяли и понесли! Я сама едва не погибла. Еще она сказала, что меня родила змея. Стало быть, и тебя тоже!

Мериб полоснул Тию острым взглядом, но ничего не сказал.

– Я запретил тебе брать колесницу, – заметил он, повернувшись к сестре.

Анок упрямо тряхнула головой.

– Я разозлилась из-за хетта, который снова вздумал дерзить! Я хочу, чтобы ты избавился от этого раба.

– Я отправлю его на строительство гробницы, – сказал архитектор.

– Этот человек спас мне жизнь. По-моему, он заслуживает свободы, – взволнованно произнесла Тия.

– Он слишком дорого стоит. К тому же он чужеземец и не сумеет воспользоваться свободой себе во благо. Наш фараон воюет с хеттами. Врагов нельзя отпускать – они могут вернуться и отомстить. – В голосе Мериба прозвучали назидательные нотки.

Показывая, что разговор закончен, архитектор встал и удалился. Анок бросила на Тию злобный, мстительный взгляд и тоже ушла.

Девушка осталась одна. Несколько минут она стояла посреди зала, прислушиваясь к себе. Может, она была не права, когда попросила Мериба сделать так, чтобы Тимес не приезжал в Фивы? Если бы рядом находился родной человек, ей, наверное, было бы легче. Сейчас ее выручала только дружба с Хнут, которая крепла с каждым днем, но темнокожая рабыня была еще более бесправна и зависима от других людей, чем сама Тия.

Внезапно девушке в голову пришла мысль о том, что она тоже смогла бы научиться править колесницей. Мечта, что однажды она умчится отсюда куда глаза глядят, вскружила ей голову. Тия уже привыкла излагать свои просьбы в супружеской спальне: так она поступила и на этот раз.

– Я хочу научиться править колесницей, как твоя сестра.

Мериб удивился.

– Зачем тебе это? Ты все равно не станешь такой, как Анок. И я никогда бы не выбрал тебя, если бы ты была похожа на нее!

Тия натянуто улыбнулась.

– Мне всегда интересно учиться чему-то новому. В Эффе никто не видел женщин, умеющих управлять лошадьми.

Мериб пожал плечами. Вероятно, эта идея показалась ему забавной, потому что он сказал:

– Ладно, попытаюсь научить тебя.

Архитектор страстно обнял жену, и девушка равнодушно подчинилась его желанию. Тия перестала испуганно вздрагивать от его прикосновений, она больше не испытывала боли, и ей уже не казалось, будто она занимается чем-то гадким и постыдным. Однако ей было горько осознавать, что она все больше опирается на разум, что ее сердце постепенно облекается в невидимую броню. Ее существование скрашивали лишь воспоминания и мечты о Тамите, но девушка опасалась, что когда-нибудь и они могут потускнеть и стереться подобно старым письменам.

Колесница Мериба была открытой и легкой. Он терпеливо показывал Тие, как правильно работать пальцами, чтобы заставлять лошадей двигаться в согласии. Это было сравнимо с игрой на музыкальном инструменте. Две недели они чинно разъезжали по двору, а после вывели колесницу за ворота.

Мериб дал Тие вожжи и хлестнул лошадей. Девушка вскрикнула, но он лишь рассмеялся и не стал ей помогать. У Тии было ощущение, словно ее подхватило бурным течением. Ветер рвал ее одежду, волосы развевались на ветру, а позади колесницы клубилась пыль. Жители города в испуге разбегались кто куда. Повозка зацепилась осью за какую-то ограду и повалила ее. Отовсюду доносились испуганные вопли. Колесница подпрыгивала на неровностях дороги и раскачивалась из стороны в сторону.

Прошло несколько минут, прежде чем они выехали на открытое пространство и понеслись вперед. Вскоре Мериб перехватил вожжи и остановил колесницу. Тия тяжело дышала, вцепившись в борт повозки.

– Понравилось? – спросил он.

Она посмотрела ему в глаза.

– Да. Правда, мы могли разбиться.

Мериб усмехнулся.

– Нет. Я бы успел взяться за вожжи. Я всегда везде успеваю и ничего не выпускаю из рук! – жестко произнес он и добавил: – Теперь я верю, что ты сможешь научиться всему, чему только захочешь.

Через несколько дней они поехали на стройку и девушка сама правила лошадьми. Ехали достаточно медленно, и Джедхор хмурился, но Мериб, похоже, был доволен. Тия благополучно преодолела путь, но, когда они сошли на землю на краю Города мертвых, ей стало плохо. Она тяжело дышала и временами останавливалась, чтобы стереть со лба пот.

– Что с тобой? – подозрительно спросил Мериб.

– Я слишком сильно испугалась, когда Анок едва меня не задавила, и до сих пор не могу оправиться. Стоит вспомнить об этом, как мне становится плохо, – произнесла она первое, что пришло на ум.

Только бы он не заподозрил то, что волновало ее! Почему-то Тие казалось, что в этом случае она потерпит полное поражение в неравной борьбе с судьбой.

– Я выдам ее замуж! – процедил архитектор сквозь зубы.

– За кого?

– Надо подумать. Хотя бы за Джедхора! Он давно заглядывается на мою сестру.

Помощник Мериба, который шел рядом с ними, сверкнул острыми глазками и произнес:

– Я знаю, что ты шутишь. Но это хорошая шутка, Мериб!

Вскоре мужчины, как обычно, углубились в обсуждение строительства гробницы, а Тия молча смотрела в пустыню. Вид безбрежного пространства вызывал завораживающее ощущение вечности и покоя. Кругом простирался суровый, безмолвный мир, в котором люди были временными, случайными гостями.

Гробница госпожи Уны и ее супруга была почти достроена. Тие захотелось взглянуть, как выглядит главная часть усыпальницы, и она решила спуститься вниз.

Девушка шла по узкому проходу следом за Мерибом, Джедхором и главным надсмотрщиком, который держал в руках бич. Чтобы дать им пройти, рабы опускали руки с медными резцами, прижимались к стене и стояли, опасливо потупив взор. Когда Мериб, Джедхор, надсмотрщик и Тия приблизились к повороту, раб, который трудился у противоположной стены, выпрямился и пристально посмотрел на них. Пожалуй, он был единственным, кто не опустил взгляда, потому девушка обратила на него внимание.

На юноше, как и на остальных рабах, была лишь набедренная повязка, его загорелое тело было покрыто потом и пылью. В нижней части гробницы стоял сумрак, и Тия разглядела лицо невольника только в тот момент, когда приблизилась вплотную.

В глазах молодого человека затеплилось странное выражение, смесь невыносимой боли и дикой радости; Тие почудилось, что он вот-вот вскрикнет. Девушка не могла остановиться и оглянуться, а потому молча прошла мимо. Ее сердце билось так сильно, что у нее перехватило дыхание. Мысли уплыли далеко-далеко, голова стала пустой, все кружилось перед глазами, Тия не ощущала своего тела.

Мериб, заметив ее растерянность и бледность, вновь спросил:

– Что случилось? Тебе опять плохо?

Девушке почудилось, будто за нее ответил кто-то другой:

– Все хорошо. Я просто устала.

Вскоре она почувствовала, как сознание начинает проясняться. Впервые за много дней Тия почувствовала себя такой, какой была на самом деле. Похоже, она забыла, что значит любить, любить глубоко, отчаянно, сильно и бороться за эту любовь до последнего вздоха и взгляда.

Мечты не должны разбиваться о действительность. Они должны исполняться. Мир ожил, заиграл красками. Тия вспомнила детские игры, в которых они с Тамитом были теми, кем хотели быть. И пусть детство осталось позади, волшебство не умерло. В эти минуты девушка верила, что оно не умрет никогда. Она чувствовала себя повзрослевшей и сильной, намного сильнее, чем прежде.

Хотя больше всего на свете ей хотелось остаться внизу, рядом с Тамитом, она заставила себя выйти на солнце и обратилась к Мерибу:

– Ты приедешь сюда завтра?

– Наверное.

– Возьми меня с собой. – Тия старалась говорить как можно беспечнее. – Только давай выедем на рассвете, пока не так жарко!

– Ради чего тебе каждый день ездить на стройку? Останься дома и отдохни.

– Мне интереснее проводить время с тобой.

Мериб внимательно посмотрел на жену. Было заметно, что слова Тии доставили ему удовольствие.

– Хорошо. Потом ты вернешься обратно, а я отправлюсь на другую площадку, где будет заложен фундамент новой гробницы.

Дома Тия быстро прошла в свою комнату, вынула заветный сверток и извлекла на свет пектораль. Золото заиграло в солнечных лучах, которые падали в окно. Девушка задумалась. Она держала в руках не просто вещь, а осколок заветных воспоминаний. Знак богов, знак судьбы.

Тия не стала рассказывать о том, что увидела, никому, даже Хнут. Вместе с тем она чувствовала, что ей нужен союзник. У Тии мелькнула мысль обратиться за помощью к госпоже Уне, для которой строилась гробница, но девушка отказалась от своей затеи. Что она знала об этой женщине? С какой стати жене могущественного военачальника выручать какого-то раба! Да, но Тамит не раб. И как он очутился не просто среди невольников, а среди невольников Мериба? Неужели архитектор ничего об этом не знал?

Она лежала без сна, глядя в черное покрывало ночи до тех пор, пока воздух не начал сереть. Сегодня Тия спала в своей комнате, бывшей комнате матери Мериба. Девушка солгала мужу, сказав, что у нее обычное женское недомогание. На самом деле ничего подобного не было. Не было больше трех месяцев с тех пор, как она вышла замуж, и это сводило ее с ума.

Иногда Тие чудилось, будто она, маленькая и жалкая, лежит на дне глубокого колодца, окруженная безысходностью, словно нерушимой стеной. Девушка говорила себе, что она должна быть сильной. Должна, несмотря ни на что.

Как ни странно, утром она поднялась совершенно бодрая, с ясными мыслями, тревожным и радостным чувством и с налитым энергией телом. Кругом царила светлая, безмятежная тишина. Нежно розовели крыши домов и верхушки деревьев, а небо казалось бирюзово-жемчужным.

Когда Тия увидела, что Мериб приказал запрячь не только свою колесницу, но и повозку Анок, ее гладкий лоб прорезала морщинка. Удастся ли им с Тамитом уйти от преследования?

В одной колеснице разместились возница, Джедхор и двое слуг, в другой – она и Мериб. Перед тем как забраться в повозку, Тия незаметно опустила в прицепленную к борту сумку заветный сверток. Колесницы выехали за ворота и медленно двинулись по улицам Фив. Тия видела, как по Нилу не спеша плывут барки с высокими яркими парусами. В сторону рынка тянулись вереницы ослов, нагруженных овощами, зеленью, молоком. Впереди открылась низменность, полная зреющих ячменей и пшеницы: приближалось время жатвы.

Колесницы подъехали к границе пустыни. Впереди ярко желтел песок; в прозрачный воздух врезались вершины далеких пирамид. Торжество вечности, торжество смерти. О нет! Сегодня должна победить жизнь!

Расчет Тии был верен: невольники еще не успели приступить к работе. Они вышли из хижины и сгрудились на площадке перед гробницей, ожидая приказа господ. Тия так сильно зажмурилась, словно в глаза внезапно ударил ослепительный свет, и до крови прикусила губу. Потом распахнула веки, и ей почудилось, будто между ней и Тамитом протянулась невидимая волшебная нить, та, что навеки соединяет сердца.

Девушка видела, что он обо всем догадался и ждет: его тело напряглось как струна.

Тия шагнула назад, сделала едва заметный жест рукой и бросилась бежать, не сомневаясь в том, что Тамит последует за ней. Она оказалась права: юноша молниеносно прорвался сквозь кольцо ничего не подозревавшей охраны и почти сразу догнал девушку. Они схватились за руки и вмиг почувствовали, как за спиной вырастают крылья.

Мериб, Джедхор и надсмотрщики на секунду застыли, потом принялись кричать и махать руками, но было уже поздно.

Юноша и девушка вихрем пронеслись мимо цепи безмолвных гробниц и подбежали к колеснице. Лошади, почуяв нечто необычное, нервно всхрапнули. Тия вскочила в повозку первой. Тамит вцепился за борт и запрыгнул внутрь следом за ней.

Возле второй колесницы дремал возница. Он привстал, но не успел сообразить, что происходит. Тия огрела лошадей кнутом, и повозка сорвалась с места.

Колесница мчалась как сумасшедшая; пространство было открыто со всех сторон, и Тия не знала, куда править. В какой-то миг сильные руки перехватили вожжи и бег коней стал ровнее. Девушка перевела дыхание. Она начала приходить в себя. Город мертвых остался далеко позади, а потом и вовсе растаял на горизонте. Впереди простирались безбрежные пески пустыни.

Тамит остановил повозку. Тия прислонилась к борту колесницы и смотрела на юношу сияющими глазами.

– Ты жив! Ты рядом! Этого не может быть!

– Тия! – Он произнес ее имя как заклинание. – Тия!

Им хотелось обняться, хотелось поговорить, однако оба понимали: прежде надо подумать о том, как спастись от погони.

– Нам не удастся пересечь пустыню на колеснице, – с горечью заявил Тамит. – Надо было править в сторону Фив. Придется сделать крюк и объехать Город мертвых с другой стороны.

Тия почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Возможно, то было предчувствие новой разлуки.

– Я не хочу возвращаться в Фивы!

Тамит нежно взял ее руки в свои.

– Все будет хорошо. Больше мы никогда не расстанемся.

В голосе юноши звучала спокойная уверенность, а в янтарных глазах была бездна любви – такой же необъятной, великой, как небо над головой, как пылающий солнечный свет.

Тамит изменился, повзрослел и казался девушке еще прекраснее, чем прежде. Красивые, ловкие движения, отточенная работа мускулов, гладкая, позолоченная солнцем кожа, прямой, честный и чистый взгляд. Ее Тамит! Тия не могла отвести от него глаз.

Юноша увидел, что Тия, выглядевшая заметно повзрослевшей, осунулась, что ее взор омрачен неверием и глубокой болью, и решил, что ей пришлось тяжелее, чем ему. Все это время ее некому было защитить. В этот миг он окончательно понял, что олицетворение его будущего – не тайна рождения, не загадочное золотое украшение, а девушка со светлыми глазами, сияющими, словно Млечный Путь.

Тия достала воду, и они напились. После девушка вынула сверток и протянула Тамиту ожерелье.

– Возьми. Надень. Оно должно тебе помочь.

Тамит выполнил ее просьбу. Потом они тронули лошадей, стараясь не думать о том, что будет, если Мерибу удастся их догнать.

Вскоре позади заклубилась пыль. То было не дыхание свирепого Сета, это была погоня. Тамит стиснул зубы. Они с Тией взялись за вожжи и послали лошадей вскачь. Девушка думала, что сойдет с ума. Они неслись в шуме и свисте сухого, горячего ветра. Тие казалось, что их овевает пламя невидимого пожара. Когда она решила, что больше не выдержит, Тамит остановил колесницу и помог девушке спуститься на землю.

– Идем! Возможно, там нам удастся укрыться!

Тия посмотрела в ту сторону, куда он показывал, и ей почудилось, будто то, что она увидела, внезапно выросло из-под земли.

Храм. Огромные стены, величественные пилоны[20]. Широкая дорога, обрамленная статуями сфинксов с бараньими головами, а на ней – множество спешащих к святилищу людей.

Наступил полдень; солнце, стоявшее в зените, обрело победоносную, воистину божественную силу. Дыхание прерывалось, по телу струился пот. После изнуряющей жары было заманчиво попасть в полумрак и прохладу храма. Вдобавок беглецы надеялись укрыться в толпе паломников.

Взявшись за руки, юноша и девушка поспешили вперед.

Они осторожно вошли под своды внешнего пилона. Тия давно не посещала храмов, а Тамит не был в них никогда.

Длинные узкие флаги на позолоченных флагштоках. Величественные статуи, священные эмблемы. Искусно изваянные, мерцающие красками колонны. Все это внушало благоговение, восторг и некоторую долю испуга, ибо юноша и девушка явились сюда не потому, что были полны благочестия и готовы к встрече с богами, а потому, что им было негде спрятаться.

Очутившись в просторном и шумном дворе, Тамит и Тия почувствовали себя увереннее. Жрецы, ремесленники, рабы, писцы – каждый был занят своим делом. Постукивали инструментами мастеровые, полуобнаженные рабыни несли в плетеных корзинах священные дары; слышались веселый девичий смех и мелодичный звон браслетов на запястьях и лодыжках. Молодые писцы украдкой поглядывали в сторону юных красавиц и лукаво подмигивали друг другу.

Никто не обращал внимания на юношу и девушку, пока в ворота не ворвалась группа разъяренных людей под предводительством богато одетого мужчины, чье лицо казалось замкнутым и холодным, зато глаза пылали гневом. Это был архитектор Мериб.

Храмовая стража, до сего момента лениво дремавшая в тени, взялась за копья, а Тамит и Тия устремились в святилище. Благословенная прохлада внутренней части храма не принесла успокоения. Девушке казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди, а надежда вытечет из души, словно вода из стенок треснувшего сосуда.

Сумрачные, с толстыми стенами и чащей могучих колонн залы пугали, как может пугать подземное царство. Вокруг стояла странная завораживающая тишина. То было не мертвое молчание некрополя, не грозное затишье перед бурей или недоступное пониманию смертных безмолвие вечности. Эта тишина казалась таинственной, проникающей в душу. Божественной.

Навстречу выбежал бритоголовый жрец, потом еще один. Они замахали руками.

– Кто вы такие? Уходите! Сюда нельзя!

Тамит в отчаянии оглянулся по сторонам, и в следующий миг Тия увидела, как глаза жрецов округлились от изумления. Служители храма попятились в растерянности, смятении и священном испуге, а после и вовсе склонили головы, смиренно опустив руки вдоль тела.

Тамит ничего не понимал, Тия тоже. Между тем шум приближался – Мериб со своими людьми шел следом за ними.

Думая только о том, где укрыться и как спастись, юноша и девушка вбежали в последний зал, озаренный сиянием золота, эмали и драгоценных камней. Подняв глаза, они увидели нишу, в которой стояла статуя Амона-Ра, покровителя столицы империи и ее наделенных божественной кровью царей. Безукоризненно правильное, почти нечеловечески красивое, с большими удлиненными глазами и четко вырезанными губами лицо, на котором застыла маска величия. На голове – высокая двойная корона. На шее, груди, руках – множество украшений с символами небесной власти, среди которых Тия узнала те, которые были вырезаны на пекторали Тамита. В следующую секунду девушка потеряла сознание.

Тия не знала, сколько прошло времени. Словно сквозь сон до нее донесся резкий голос. То был голос Мериба:

– Разве вы не видите, что перед вами простолюдин! У него не может быть такой вещи. Возможно, это один из воров, которые расхищают гробницы! Его надо предать суду!

– Тебе прекрасно известно, что я не грабитель. Однажды ты уже выставил меня преступником и отправил в карьер рубить известняк. Ты надеялся, что я погибну, но боги не допустили этого. А украшение я получил при рождении, и оно принадлежит мне! – смело ответил Тамит.

Тия открыла глаза, шевельнулась, потом приподнялась с каменной скамьи, на которую ее уложили, и впилась взглядом в лицо Мериба.

– Ты мне солгал! – бросила она мужу, и ее голос был полон отвращения и презрения.

Мериб, заскрипев зубами от злобы и ревности, повернулся к жрецам.

– Я архитектор, известный и уважаемый в Фивах человек, – заявил он. – Мною построено множество гробниц Города мертвых, среди моих заказчиков – военачальники, судьи, писцы. Зачем мне лгать? Неужели служители Амона готовы поверить любому бродяге, нацепившему на себя украденное золото!

– Прости, – в смятении произнес старший жрец, – но когда я увидел этого человека, мне почудилось, будто…

Он не договорил, но Мериб не стал допытываться, что имел в виду служитель Амона.

– Как вы поступите?

– Передадим дело для рассмотрения верховному жрецу, а если потребуется – чиновникам фараона. А пока заключим этого юношу под стражу.

– Именно этого я и хотел. Полагаю, я могу забрать свою жену и покинуть храм?

– Конечно, господин, мы тебя не задерживаем.

Когда девушку повели к выходу, она упиралась и пыталась вырваться.

– Все будет хорошо, Тия! Амон справедлив! – крикнул Тамит, которого удерживала храмовая стража.

Пока архитектор вел жену через залитые солнцем внутренние дворы и темные залы храма, он не произнес ни слова. Мериб молчал и тогда, когда они сели в колесницу. В этом напряженном безмолвии таилась угроза. Муж напоминал Тие глыбу из камня и льда. Она чувствовала, что гнев, ревность и уязвленное самолюбие затуманили его рассудок, и понимала: сейчас он способен на любые поступки.

Глава VIII

Колесница Мериба проехала через бедные кварталы, где суетились полуголые люди с куском материи на бедрах и залитыми потом спинами, и очутилась в сердце Фив с их широкими улицами и величественными особняками.

То был не город в городе, не отдельная страна, а целый мир. Тия не знала здешних обычаев, не знала слов, способных отпирать его двери. Она надеялась только на свою искренность, на силу любви, на сжигающее сердце желание во что бы то ни стало спасти Тамита, ибо ситуация, в которую он попал, была самой ужасной из всех, какие только можно вообразить.

Едва ли юноша сможет доказать, что пектораль со знаками божественной власти принадлежит ему по праву, и жрецы, а тем более судьи фараона сочтут его грабителем. Расхитителей гробниц подвергали мучительным пыткам, а после казнили, рассекая их тела на части.

На одном из поворотов, когда колесница замедлила ход, девушка легко спрыгнула на землю и бросилась бежать.

На улице было людно, и Тия быстро смешалась с толпой. Девушка плохо помнила дорогу, и сама не понимала, что помогло ей отыскать дом, в котором жила госпожа Уна. Несколько раз она принималась стучать не в те ворота и ее прогоняли прочь. А потом Тия вдруг узнала и ограду, и особняк, и даже деревья, что росли в саду.

Девушка объяснила привратнику, что ей нужно. Тот обещал передать госпоже, что ее спрашивает Тия, жена архитектора Мериба. Он удалился, и вконец обессилевшая девушка, не выдержав, опустилась прямо на горячую землю.

– Вы меня искали? – спустя какое-то время услышала она мелодичный голос. – Что-то случилось?

Тия подняла голову. Перед ней стояла госпожа Уна, красиво причесанная и элегантно одетая. Девушке стало неловко за свой истерзанный вид: разлохматившиеся волосы, покрытые пылью ноги, измятое платье.

Уна протянула Тие руку.

– Вставайте. Давайте пройдем в дом!

В прохладе и полумраке украшенного искусным орнаментом зала девушка пришла в себя. Она постаралась спокойно и четко изложить цель своего прихода. Рассказала о детской дружбе с Тамитом, о том, какие препятствия чинили ее родные, о браке с Мерибом. О любви и разлуке. О надежде, которая угасала, словно пламя на сильном ветру, о вере в справедливость, которая растворялась подобно брошенной в воду соли.

– Я не знала, что тебя выдали замуж против твоей воли, и не предполагала, что муж дурно обращается с тобой, – задумчиво произнесла Уна, когда девушка умолкла.

– Я устала от его домогательств. С тех пор как я вышла замуж, меня ничто не радует, – призналась Тия и добавила: – Я пришла к вам не ради себя. Главное – выручить из беды Тамита. Кроме вас, мне не к кому обратиться за помощью. Ваш муж – могущественный, приближенный к фараону человек, а вы, – Тия с трудом перевела дыхание, – добрая и справедливая женщина.

– Если юношу обвинят в расхищении гробниц, боюсь, даже Интеб будет бессилен что-либо сделать. В этом случае закон беспощаден. Несчастного подвергнут жестоким пыткам, и он вполне может признаться в том, чего не совершал. – Уна сокрушенно покачала головой и промолвила: – Ты упоминала какое-то таинственное украшение. Откуда оно взялось?

Тия взволнованно сплела пальцы.

– Я не знаю. Тамит говорит, что пектораль нашел его отец. То есть он нашел Тамита, а украшение лежало рядом.

Уна нахмурилась.

– Что значит «нашел Тамита»?

– Он обнаружил мальчика в лодке, которая застряла в тростниках, взял его к себе и воспитал.

Уна не успела ничего сказать, как откуда-то раздался голос, старческий, скрипучий, непонятно, мужской или женский:

– Вы видели украшение, госпожа? Что изображено на пекторали?

Тия ответила на вопрос и только потом разглядела человека, который его задал. Это была пожилая женщина с покрытым морщинами лицом и не по-старчески горящим взглядом.

– Это ты, Мути? Что тебе нужно? – растерянно произнесла Уна.

Старуха усмехнулась, и эта усмешка показалась Тие зловещей.

– Вы же понимаете, что, госпожа. Поговорить с этой девушкой. – И вновь обратилась к Тие: – Сколько лет этому юноше?

– Семнадцать.

Мути кивнула, потом сурово сказала, не сводя со своей госпожи немигающих глаз:

– Это тот, кого вы не можете забыть все эти годы, хотя никогда не говорите об этом вслух. Однако старая Мути умеет читать то, что написано в вашем сердце.

Уна вздрогнула, как от укуса ядовитой змеи.

– О чем ты говоришь? Я не желаю ничего знать! – быстро проговорила женщина. Ее голос странно срывался и дрожал.

– Придется, – безжалостно заметила служанка и повернулась к Тие: – Простите нас, юная госпожа, нам необходимо поговорить наедине.

Уна безропотно поднялась и пошла за Мути. Девушка обратила внимание, как сильно изменилось красивое лицо хозяйки дома, всего минуту назад полное красок. Сейчас в нем было что-то жуткое: безжизненные черты и широко раскрытые, уставившиеся в одну точку глаза.

Тия не слышала, о чем они говорили; между тем служанка провела госпожу в соседний зал, усадила в кресло и дала ей воды.

– Вам известно, госпожа, что многие годы я была кормилицей царских детей. Потом старшей служанкой гарема. Когда господин Интеб решил жениться на вас и забрал в свой дом, ушла с вами, потому что, как и вы, хотела другой жизни. Надежности. Покоя, – сказала Мути и добавила: – Украшение, о котором идет речь, было изготовлено дворцовым ювелиром.

– Для кого?

– Для одного из принцев.

– О нет! – ужаснулась Уна.

– Я взяла пектораль с собой, потому что знала, как вы намерены поступить со своим ребенком, – спокойно продолжила Мути. – Вы не велели класть в лодку никаких вещей, но я поступила иначе, потому что чувствовала: рано или поздно боги приведут мальчика к вам.

– Не надо было этого делать, – бессильно произнесла Уна.

– Не надо?! – Мути повысила голос. – Вам мало наказания богов, лишивших вас возможности иметь детей от мужа? Мало бессонных ночей и бесплодных терзаний?

– Я не знаю, что сказать Интебу! – прошептала Уна.

– Скажите правду. Правду, которую он должен был узнать семнадцать лет назад. Я уверена, он вас поймет.

– А… мальчик? Как быть с мальчиком?

Мути задумалась.

– Придется солгать. Можно сказать, что его похитили во младенчестве. Не думаю, что он станет доискиваться истины. Ему будет не до этого.

– Да, но я… я никогда не видела этого юношу, я не знаю, какой он!

– Если вы о Тамите, то он очень умный, поразительно честный и удивительно красивый!

На пороге стояла Тия. Уна вздрогнула.

– Вы слышали наш разговор, госпожа? – строго спросила Мути.

– Нет. Только последнюю фразу. Простите, но я подумала, что если вы и впрямь хотите помочь Тамиту, то нам нужно спешить.

Тия увидела, как сильно преобразилось лицо Уны: в нем появилась мечтательная нежность и почти девичья мягкость, странная для столь важной особы.

– Ты права. Я прикажу запрячь колесницу.

Под колесами повозки шуршал горячий песок. Ветер шумел в ушах, словно звук далекого прибоя. Тия как никогда остро ощущала свое дыхание, свое тело, мысли и горячую пульсацию крови в жилах. В эти мгновения она верила, что все наконец-то встанет на свои места.

Женщины сошли на землю и, вдыхая запах песка и раскаленного солнцем камня, направились к святилищу по длинной дороге.

Разумеется, жрецы отказались освободить пленника; они не хотели пускать к нему женщин, ссылаясь на то, что о деле еще не доложено ни верховному жрецу, ни чиновникам фараона. Исполненная достоинства и скрытой силы супруга высокопоставленного государственного лица упорно отстаивала свои права и добилась того, чего хотела.

Женщины прошли через маленький дворик к огороженному решеткой сарайчику, в котором заперли Тамита. Когда до решетки оставалось с десяток шагов, Тия не выдержала и побежала.

Увидев девушку, юноша протянул руку сквозь решетку.

– Тия! Ты вернулась!

Они сплели пальцы и вмиг позабыли обо всем на свете.

Уна, которая подошла ближе, смотрела на Тамита с затаенной жадностью и невольным испугом. Одна лишь набедренная повязка – одежда простолюдина или раба. Усталое лицо, загрубевшие ладони.

Но глаза… Уне казалось, будто взгляд юноши проникал в сокровенные глубины ее души, беспощадно обнажая тайные мысли, возрождая угасшие надежды и украденные судьбой мечты. Ее сын! Уна узнавала в его чертах что-то свое, а также черты великого человека, который дал ему жизнь. В жилах этого юноши текла кровь бога, оберегая, возвышая, выделяя его среди остальных смертных. Между ними были семнадцать лет разлуки, ее малодушие и предательство. Вместе с тем Уну охватило до боли сильное ощущение чего-то родного. Женщине казалось, что, стоит сделать несколько шагов, и она познает незабываемое, ни с чем не сравнимое счастье.

– Это госпожа Уна, – очнувшись, промолвила Тия. – Она обещала нам помочь. Гробница, на строительстве которой ты работал, принадлежит ей и ее супругу.

– Я помогу! – взволнованно произнесла женщина. – Просто нужно немного подождать. Мой муж вернется со дня на день, и тогда…

Ей хотелось поговорить с юношей, рассказать ему правду, открыть перед ним дорогу в новую жизнь, но она не смела. Интеб давно смирился с тем, что у них нет детей, и был счастлив настолько, насколько может быть счастлив человек, чья жизнь проходит в непрерывных военных походах, который бывает дома два-три раза в году. Уна терпеливо ждала мужа, изнывая от тревоги за его судьбу; они прожили вместе семнадцать лет, но их встречи всегда были радостными и пылкими.

Хотя Интеб являлся одним из высокопоставленных лиц государства, представлявшего собой непостижимо сложную гигантскую систему, он ревностно оберегал свою личную жизнь от посторонних взглядов. Уна не любила появляться на публике, избегала сплетен и слухов, и муж уважал и разделял стремления супруги. Они сумели сохранить неприкосновенным свой маленький, но богатый чувствами мир. Женщина не думала, что появление Тамита способно разрушить их отношения с Интебом, но у мужа могло быть другое мнение. Все эти годы он безоглядно верил жене, а теперь ему придется узнать о ее тяжком преступлении, о жестоком обмане!

Пока Уна размышляла, Тамит и Тия успели сказать друг другу много горячих слов, а после женщина принялась торопить девушку. Внезапно она почувствовала ревность. Тамит почти не смотрел в ее сторону, зато не сводил глаз с Тии. Он будто не знал или забыл, что она замужем, что она не принадлежит ему и не будет принадлежать никогда.

– Я скоро вернусь, – пообещала Тия и улыбнулась.

– Я тебя люблю, – ответил Тамит.

Когда женщины пошли со двора, Уна не удержалась и обернулась. Ей почудилось, будто во взгляде Тамита сквозит неуловимый оттенок превосходства над другими смертными. Его движениям были свойственны притягательность и изящество, лицо казалось благородным и открытым. Да, это ее сын! Она сумеет его полюбить, и, если он сможет ответить на ее чувства, если ему не доведется узнать правду, они будут счастливы.

Когда колесница въехала в город, женщина сказала девушке:

– Я отвезу тебя домой.

Домой?! Тия вздрогнула. Это было жестоким ударом. Она не могла понять причины этого решения, ей казалось, что Уна оставит ее у себя и ей не придется возвращаться к Мерибу.

На лице девушки отразилось смятение, и женщина, заметив ее состояние, добавила:

– Если ты не вернешься, Мериб обвинит меня и Интеба в твоем похищении. К тому же тебе необходимо убедить своего мужа не преследовать Тамита. Только в этом случае мы сумеем его выручить.

Тия закрыла глаза, из-под ресниц выкатилось несколько слезинок.

– Я боюсь, – призналась она. – Мне кажется, он способен меня убить!

– Не беспокойся. Я провожу тебя в дом и поговорю с Мерибом. Обещаю, он не посмеет обидеть тебя!

Когда Уна и Тия показались в воротах, Мериб вышел на крыльцо и стоял, скрестив руки на груди. Его губы были крепко сжаты, глаза неподвижны. От застывшего облика архитектора веяло враждебной и властной силой.

– Я привезла вашу жену домой, – поздоровавшись, сказала Уна. – Тия решила меня навестить. Еще мне бы хотелось поговорить о цене гробницы. Я готова заплатить значительно больше условленного, если вы снимете обвинения против юноши, который арестован служителями храма Амона-Ра.

Мериб окинул женщину бесстрастным взглядом и сухо произнес:

– Прошу в дом.

Уна прошла в парадный зал. Тия двигалась следом за ней.

Женщина опустилась на сиденье. Девушка примостилась рядом с гостьей. В глубине души Тия все еще надеялась, что ей не придется оставаться в этом доме, что она уедет с Уной, встретится с Тамитом – кошмар пережитого забудется, и для нее начнется новая жизнь.

– Какое отношение вы имеете к этому мальчишке? – спросил Мериб.

– Это вас не касается, – твердо ответила Уна.

Тие почудилось, будто в глазах архитектора вспыхнул огонек безумия; то было исступленное торжество в сочетании с дикой ревностью.

– Я не могу выполнить вашу просьбу. Моя честь не продается. Этот раб похитил мою жену.

– Он не раб, и вас можно привлечь к суду за то, что вы держали в плену свободного человека. Стоит мне захотеть, и Интеб легко добьется этого. Кроме того, до меня дошли слухи, что вы дурно обращаетесь со своей юной супругой.

Мериб резко подался вперед. Тия видела, как побелели его пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла.

– Я? Плохо обращаюсь? Со своей женой?! Каким образом?! Я не сказал ей ни одного грубого слова. Вы можете убедиться, что на ее теле нет следов насилия или побоев.

– Тия вас боится.

Мериб откинулся на спинку кресла и криво усмехнулся.

– Наверное, она страшится наказания за свое бегство с другим мужчиной! Но я столь великодушен и так люблю свою жену, что намерен ее простить.

– Так мы договорились? – спросила Уна.

Мужчина сверкнул глазами.

– Я должен выдвинуть условие: ни вы, ни этот мальчишка больше не будете вмешиваться в мою личную жизнь и оставите в покое мою жену.

Уна кивнула и поднялась. Встретив пронзительный взгляд Тии, она отвернулась и быстро произнесла слова прощания.

Тия долго смотрела ей вслед, а потом повернулась к Мерибу.

– Идем, – сказал архитектор. Его тон не предвещал ничего хорошего.

Девушка вошла в комнату, показавшуюся ей совершенно чужой, и, обессилевшая, опустилась на кровать.

Мериб наклонился, грубо схватил Тию за плечо и бросил ей в лицо:

– Как ты посмела!

– Зачем ты женился на мне, Мериб? – промолвила Тия, устало закрывая глаза.

– Чтобы завладеть твоей красотой и волей, твоими помыслами, душой, сердцем и телом, – вкрадчиво произнес мужчина.

Тия глубоко вздохнула и прижала руки к груди.

– Я никогда не буду твоей по-настоящему. Я не смогу полюбить тебя. Ты должен это знать. Мое сердце всегда будет принадлежать Тамиту. Я мечтала и мечтаю о нем каждый день и каждый час своей жизни.

Когда она умолкла, Мериб с силой ударил ее по лицу и в бешенстве вскричал:

– Сейчас тебе придется пожалеть о своих словах!

Он навалился сверху, вцепился в волосы девушки, а потом принялся рвать на ней платье.

Тия поняла, что он хочет причинить ей боль, настоящую боль. Он изнасилует, покалечит, возможно, даже убьет ее. Кричать бесполезно, никто не придет ей на помощь. Она одна. В этом доме, в этом городе, в целом мире. Она сказала Мерибу правду, правду, которую он скрывал от себя. Сейчас истина встала перед ним во весь рост, обнаженная и беспощадная, и он не мог смотреть ей в лицо. Пожалуй, стоит открыть ему еще кое-что.

Тия сделала над собой усилие и почти спокойно произнесла:

– Не бей меня, Мериб. Не насилуй. Я беременна.

Он замер, потом разжал руки.

– Ты лжешь!

– Я говорю правду.

Он поднялся на ноги и сказал:

– Придется позвать врача. Я хочу, чтобы он подтвердил твои слова.

– Зови кого хочешь. – Тия, даже не посмотрев на мужа, отвернулась к стене.

Мериб ушел, а она лежала и думала. Когда роковые слова были сказаны вслух, девушка окончательно поняла, что ее опасения реальны. Она ждет ребенка. Ребенка от Мериба. Он будет расти в ее теле, лишать ее способности дышать полной грудью, верить в счастливые перемены, надеяться на освобождение. Он будет стоять между ней и Тамитом, между ней и тем будущим, о котором она мечтала.

Мериб в самом деле послал за лекарем. Пожилой мужчина задал Тие несколько вопросов, на которые она ответила равнодушным, тусклым голосом, и деликатно ощупал ее тело сквозь легкую ткань. Потом вышел за дверь и почтительно обратился к Мерибу:

– По всем признакам ваша супруга действительно беременна.

Тот судорожно вздохнул.

– Давно?

– Полагаю, больше двух месяцев.

– Она ничего мне не говорила, – подозрительно произнес Мериб.

– Это неудивительно. Юные женщины зачастую не сразу догадываются о своем состоянии, особенно если рядом нет матери или мудрых наставниц, – сказал врач и добавил: – Она очень напряжена. Это вредно. Сделайте так, чтобы она успокоилась и впредь постаралась не волноваться.

– Хорошо, – кивнув, произнес Мериб.

Он заплатил лекарю и вошел в комнату Тии.

Девушка лежала на спине. Ее сердце билось неровно и часто, а глаза казались стеклянными. Мериб опустился рядом, осторожно положил руку на живот своей супруги и нежно погладил.

– Я очень рад, что у нас будет ребенок. Я давно этого хотел. Прости за то, что я поднял на тебя руку. Больше это не повторится. Давай не будем огорчать друг друга. Забудем прошлое и начнем новую жизнь.

– Я не сумею забыть, – тихо промолвила Тия и отвернулась к стене.

Глава IX

Горизонт утонул в свинцовых сумерках. Легкий ветер шевелил плетеные занавески. Уна молча глядела на мужа, и по ее спине пробегали мурашки, словно на разгоряченное тело внезапно попали брызги холодной воды.

Много лет она жила не ради денег, не ради призрачной цели, а ради того, что нельзя ни купить, ни продать, что несравнимо ни с величием фараонов, ни с преклонением перед вечностью. Ради любви. Она задыхалась от счастья, когда ее муж возвращался с войны и они смыкали объятия, потому что хорошо знала: слишком много живых людей в этом мире напоминают мертвецов. Да, они дышат, двигаются, говорят, но они мертвы, как мертвы мумии, что спокойно спят в своих вечных домах.

Интеб был живым; хотя ему довелось повидать много смерти и крови, он страстно любил ее и понимал как никто другой. Верный собрат фараона по доблести и оружию, он с молодости был обласкан при дворе, носил золотые ожерелья и браслеты и неизменно получал свою долю трофеев в виде земель, драгоценностей и рабов. Интебу пришлось воевать как с полудикими нубийцами и бедуинами, так и с хорошо организованными и искусными сирийцами и хеттами. За двадцать лет службы в войске он приобрел огромный опыт и сделался одним из военных советников царя.

Должность, которую пожаловали супругу Уны, считалась наследственной, но наследников не было, что не могло не огорчать Интеба. Несмотря на это, ему никогда не приходила мысль взять в дом другую женщину, которая, возможно, родила бы ему сына.

Уна протянула мужу свежее пиво. Он принялся пить, глядя на супругу поверх края чаши. Она отвечала взором, полным той невыразимой нежности, которую может породить только истинная любовь.

Теперь Уна могла признаться в том, что обманывала себя целых семнадцать лет. Навязчивые мысли уходили и возвращались, она боролась с ними и не могла побороть, они точили ее мозг, словно черви. Ребенок. Ее сын. На протяжении семнадцати лет воспоминания о нем жили в ее душе, которую терзали угрызения совести, в сердце, которое ныло от неисцелимой тоски.

На самом деле счастье Уны не было даром богов, она его купила, заплатив слишком высокую цену.

– Интеб, – взволнованно произнесла женщина, – я должна сказать тебе нечто важное.

Уна поведала мужу о строительстве гробницы, о Тие, которая обратилась к ней с просьбой помочь спасти юношу по имени Тамит. Интеб выслушал супругу без удивления. Мужчина знал, что у нее отзывчивое сердце.

Когда женщина упомянула о пекторали, Интеб промолвил:

– Откуда он ее взял? Возможно, этот юноша в самом деле расхититель гробниц?

– Нет. – Лицо Уны пылало жарким румянцем. – Это мой сын.

Она не знала, как подготовить мужа, потому сразу сказала правду и лишь после этого принялась излагать все по порядку.

Интеб слушал жену, одновременно вспоминая далекое прошлое, когда он, тогда еще молодой, но уже прославленный воин, повстречал свою единственную любовь. Уна была танцовщицей во дворце и, разумеется, одной из наложниц фараона. Впервые Интеб увидел ее на пиру в честь одной из военных побед Сети.

Одеждой Уны, как и других девушек, была полоска кожи, продетая между ног и удерживаемая на талии вышитым поясом. Ожерелья и браслеты мелодично звенели, тонкие руки красиво изгибались, стройные ножки мелькали в такт музыке. И все же больше всего Интеба поразили глаза танцовщицы: наивные и страстные, золотистые, как само солнце. Весь вечер молодой воин завороженно следил за девушкой жадным, тоскующим взглядом. Он сразу понял, что никогда не сможет ее забыть.

Интеб с радостью женился бы на танцовщице, но как забрать ее из царского гарема? Страстное влечение оказалось сильнее сомнений и страхов: молодой воин осмелился обратиться к фараону с дерзкой просьбой и, к великому изумлению, получил согласие.

Окрыленный минувшими победами и вдохновленный грядущими свершениями, Сети колебался недолго. Уна была одной из многих женщин царя и не играла в его жизни никакой роли. Фараон снисходительно отнесся к порыву молодого воина и великодушно согласился отдать ему девушку.

Уна была свободной, но происходила из бедной семьи. Когда девочке исполнилось двенадцать лет, родители отвели ее к женщине, которая обучала детей танцам. Та признала Уну столь красивой и обнаружила у нее такие способности, что согласилась не брать с ее родных никакой платы. Она же со временем сумела пристроить девушку в царский гарем, за что получила большую награду.

Родители Уны от души возблагодарили богов. Сделавшись наложницей фараона, их дочь могла родить от него ребенка и породниться с людьми божественной крови. С другой стороны, законный союз юной танцовщицы с таким человеком, как Интеб, тоже был подарком судьбы.

Что касается родителей Интеба, то они втайне возражали против этого брака, но не осмелились противиться союзу, который благословил сам царь.

– К тому времени я хорошо понимала, что такое гарем. Мне не были нужны ни праздность, ни роскошь. Я не хотела быть одной из многих. Я желала вырваться из золотой клетки. Обрести свободу. И любовь, – призналась Уна и продолжила: – До тебя у меня был только один мужчина. Тебе известно, кто это. Когда я только появилась в гареме, меня отвели к нему, и он провел со мной ночь, а после забыл обо мне. Прошло больше года, и вот однажды он вновь позвал меня к себе и взял на ложе, а потом сообщил, что на мне хочет жениться весьма достойный молодой человек. Я догадалась, что он говорит о тебе. Я до сих пор вспоминаю, каким взглядом ты смотрел на меня на пиру у фараона, как я улыбнулась тебе, а ты густо покраснел и что-то невнятно пробормотал. Я понимала, что ты влюбился, и знала, что тоже смогу полюбить тебя.

Интеб накрыл пальцы жены своей большой теплой ладонью.

– Я знаю, что ты меня любишь и что была мне верна все эти годы.

В прекрасных глазах Уны блеснули слезы.

– Именно любовь к тебе стала причиной того, что я совершила. К тому времени как ты забрал меня из царского гарема, я была беременна больше двух месяцев и сходила с ума, думая о том, как мне быть. Я не представляла, как ты себя поведешь, если узнаешь правду, и не ведала, какой будет воля царя. – Женщина в волнении облизнула сухие губы. – Я боялась потерять тебя.

– Ты права, – задумчиво промолвил Интеб, – не знаю, как бы я поступил.

– Вскоре ты уехал. Я осталась одна в твоем доме; из близких людей со мной была только Мути, женщина, которая устала от суеты и гаремных интриг и пожелала удалиться на покой. Она была умна и предложила мне утаить правду. Я так и сделала. Я жила в твоем доме до тех пор, пока могла скрывать свое положение, а потом сказала, что переселяюсь к родителям. На самом деле мы с Мути жили в хижине на берегу Нила. Ребенок родился незадолго до твоего возвращения, и я приняла, как мне тогда казалось, единственно правильное решение. – Женщина мужественно досказала историю и добавила: – А теперь я хочу просить тебя о невозможном.

– О чем? – тихо произнес Интеб.

Он держался из последних сил; до боли противоречивые чувства были готовы хлынуть из глубины души, словно кровь из перерезанного горла.

– О том, чтобы ты признал моего сына своим. Я не намерена открывать Тамиту правду о его происхождении, потому хочу, чтобы ты выступил в роли его отца.

Лицо Интеба исказилось.

– Как я могу!

– В противном случае мне придется тебя покинуть. Я должна быть рядом с этим юношей, должна вернуть ему то, что отняла много лет назад. – Тон, которым говорила Уна, был отрезвляюще строгим, в нем не осталось ни сомнений, ни слез.

– Его отец – тот, кого сотворили боги! – в смятении пробормотал Интеб.

– Об этом знаем только ты, я и Мути.

Мужчина застыл в тяжелом молчании. Казалось, он истекал кровью, струящейся из невидимой раны.

– Интеб! – в отчаянии воскликнула Уна. – Если ты не назовешься отцом этого юноши, его не удастся освободить!

– Он похож на фараона? – спросил муж. Он выглядел очень взволнованным. По его лицу разлилась бледность, на лбу выступил пот.

– Нет, – мягко сказала Уна. – Никто ни о чем не догадается. У Сети много детей. Ему не нужен мой сын.

Интеб поразился тому, насколько спокойно его супруга произнесла священное, магическое, запретное имя. Он смотрел на Уну с невольным трепетом. Эта женщина делила ложе с царем, она зачала от того, кто был отгорожен от мира ореолом божественности, кто был недосягаем, как солнце!

Когда Интеб последний раз видел фараона, тот выглядел очень плохо. Его глаза ввалились, а тело напоминало сухой лист. Как это ни ужасно, дни Сети, сына великого Ра, сочтены. Скоро он обретет новое царство.

Кто займет место великого фараона? До ушей Интеба доходили тайные слухи, что им станет не тот, кого царь назначил наследным принцем[21], а другой сын, которого звали Рамсес[22]. Интеб размышлял о превратностях земных путей и всесилии божественной воли. Уна решила избавиться от ребенка, но судьба все равно привела его к ней! Недаром у них не было детей! Боги сохранили это место для мальчика по имени Тамит.

Интеб вздохнул. Придется покориться неизбежному. И потом… существовало еще кое-что, о чем он предпочел умолчать. Интеба ждали новые военные походы. Если его убьют, Уна не останется одинокой, с ней будет сын.

Луна скрылась за облаком, овеянный прохладным ветром город погрузился во тьму. Супруги не спали. Едва звезды начали бледнеть, как женщина сказала:

– Поехали! Пора.

Уна торопила Интеба, а он медлил, потому что боялся. Боялся неизвестности, перемен.

В конце концов женщина взяла в ладони его большую тяжелую голову, притянула к себе и, глядя на мужа сияющими, полными надежды глазами, промолвила:

– Разве ты когда-нибудь сомневался во мне, Интеб? Поверь и сейчас: все будет хорошо! Великие боги знают, что делают, а мы, простые смертные, всего лишь следуем их воле.

Они выехали из дома еще до рассвета. Линия горизонта едва начала розоветь, и пейзаж тонул в блеклой дымке. Над Фивами повисла сонная тишина. Туман над далекими полями колыхался, будто прозрачная мантия.

Когда колесница вырвалась за пределы города и помчалась по пустыне, Уне почудилось, будто пески напоминают застывшую массу металла. В чистом небе таяли серебристые звезды. Звуки были вкрадчивыми, еле слышными, будто вздохи умирающего.

Тамит открыл глаза в пустом и мрачном помещении, отгороженном от остального мира прочной решеткой. Где-то вдали шумели деревья. Занимался рассвет. Внезапно юношу охватило отчаяние. Он ничего не добился и не достиг. Он по-прежнему несвободен и вынужден подчиняться тем, кто возвышается над ним по праву рождения или богатства.

Тамит знал, что ни тайный, ни явный протест не будет услышан, потому продолжал неподвижно сидеть на полу, обняв колени.

Вскоре к решетке приблизился один из жрецов и сообщил юноше, что к нему пришли. Тамит медленно поднялся с земляного пола. Куда его поведут? На суд? Или сразу на казнь?

Во дворе появились две фигуры в белых одеждах, и юноша, разглядывая их, силился понять, кто они такие. Кроме них, во дворе никого не было, и вокруг царил почти неправдоподобный покой. Не призраки ли это?!

Нет, это были не призраки. Шаги людей шуршали по каменным плитам двора. Когда люди подошли ближе, Тамит узнал женщину по имени Уна, которая приходила вместе с Тией. Рядом стоял мужчина; высокий и сильный, он был похож на воина. Что им нужно? А где Тия? Неужели вернулась к мужу?

– Здравствуй, Тамит! – обратилась к нему женщина.

Юноша поклонился. В глазах госпожи Уны переливался странный свет. Взор мужчины был бегающим, тревожным.

– Ты меня помнишь? Я – Уна. А это мой муж, Интеб – один из военачальников армии великого фараона. Мы идем к верховному жрецу. Надеюсь, после того как мы с ним побеседуем, ты будешь свободен, – сказала женщина.

– Где Тия? – промолвил Тамит.

Ему показалось, что госпожа Уна удивилась его вопросу.

– У себя дома, – ответила женщина и добавила: – Мы скоро вернемся. Жди!

К тому времени как они появились снова, солнце поднялось над горизонтом и позолотило храм, двор, растущие в нем деревья, проникло в глубину глаз женщины, которая улыбалась юноше так, как иные улыбаются новому дню или заветным мечтам.

Теперь Тамит как следует разглядел ту, что пришла его освободить. Она была изящной и стройной, ее кожа не утратила великолепного матового оттенка и свежести, хотя возраст госпожи Уны приближался к сорока годам. Мужчина, что стоял рядом с ней, выглядел величественным и благородным. Зачем он, Тамит, понадобился этим людям?

Юноша замер в смятении, потом сказал:

– Благодарю вас. Теперь я могу идти куда захочу?

– Тамит! – срывающимся голосом произнесла женщина. – Мы не хотим терять тебя из виду. Мы желаем, чтобы ты поехал с нами.

Юноша замер.

– Куда? – осторожно промолвил он.

– Не бойся! Скоро ты узнаешь правду! – Госпожа Уна, как показалось Тамиту, говорила слишком громко, с притворным оживлением, будто пытаясь скрыть смущение и неловкость. – Возле ворот храма нас ждет колесница.

Теряясь в догадках, юноша отправился следом за ней и мужчиной, который по-прежнему не проронил ни единого слова.

Они ехали в Фивы. На горизонте высились пирамиды, стражи незыблемого покоя Вечности. Тамит смотрел на безжизненные дюны с разбросанными там и сям чахлыми сероватыми цветочками. Разве яркости, света, счастья и жизни в мире не должно быть больше, чем серости, мрака, горя и смерти?! Быть может, теперь и в его судьбе что-то изменится?

Дом госпожи Уны и ее спутника поражал своими размерами и роскошью. Безукоризненные пропорции, высокие колонны, широкие веранды, плоская кровля. Прохладный камень под босыми ногами, ароматный воздух, украшенные великолепными росписями стены. Юноша огляделся. Мир гофрированных льняных тканей и золотых ожерелий. Мир, в котором он был чужим. Тамит не жалел о том, что никогда не станет его частью, но он ему нравился.

Уна предложила юноше сесть, однако он отказался, мотнув головой.

– Тамит! Мы рады, что ты теперь на свободе. Нам хорошо известно, что ты ни в чем не виновен. – В глазах Уны блеснули слезы. – Мы хотим восстановить справедливость и предлагаем тебе остаться здесь навсегда.

Юноша ответил настороженным, непонимающим взглядом. Он заметил, что говорит только женщина, а мужчина молча пожирает его взглядом. Кто эти люди?!

Уна ответила на его безмолвный вопрос:

– Много лет назад в нашей семье произошла трагедия. Наш новорожденный сын был украден неизвестными, и мы думали, что навсегда его потеряли. Вместе с мальчиком исчезла золотая пектораль. Только это давало нам слабую надежду на то, что когда-нибудь мы узнаем о судьбе ребенка. Давно известно, что иные вещи обладают могущественной тайной сутью и помогают исполнить волю богов.

Юноша отшатнулся.

– Тамит! – прошептала женщина и протянула руки. – Мы – твои настоящие родители! Возможно, тебе нелегко принять мою весть, но это… правда! Останься с нами, и у тебя появится все, чего ты был лишен эти долгие годы: любовь, родительская забота, свой дом, признание высшего общества, богатство.

Тамит молчал. Это было непостижимо. Непостижимо настолько, что он ничего не чувствовал – ни испуга, ни радости.

Интеб шагнул вперед. Он долго искал в лице сына Уны черты грозного, божественного Сети, но не нашел. Мальчик выглядел как простолюдин, но был красив. Золотистым блеском глаз, чистотой и нежностью черт он напоминал Уну. Он был слишком юн, ему только предстояло сделаться мужчиной. Интеб подумал о том, что научит юношу всему, что умеет сам, представил, как, подобно другим воинам, отправится в поход с почти взрослым сыном, и у него потеплело на сердце.

Много лет у него было все, что должен иметь мужчина, все, кроме самого главного.

– Я твой отец, Тамит! – сказал он, кладя руку на плечо юноши. – И я безмерно счастлив, что ты жив, что отныне ты с нами!

– Я могу подумать? – прошептал юноша.

– Мы дадим тебе на раздумья сколько угодно времени, только это ничего не изменит, – прошептала Уна. – Мы – твои родители, ты – наш сын.

Ее слезы были похожи на крохотные влажные звездочки. Эта женщина – его мать! Тамит считал Шеду своим отцом, но матери у него никогда не было.

Тамит посмотрел на Интеба. Неужели этот благородный человек с мужественным, честным взглядом и гордой осанкой – его настоящий отец?!

– Теперь мы сможем спокойно умереть – в последний путь нас проводит наш сын! – с облегчением произнес Интеб.

Тамит вспомнил тысячи гробниц Города мертвых, каждая из которых скрывала в себе боль и потери. Нет, счастье нужно искать в этой жизни! Он сможет стать счастливым, а главное – подарить счастье другим людям! Отыскать Шеду и вознаградить его за то бесценное, что он сделал для приемного сына. Выполнить обещание, данное рабыне Джемет. Облагодетельствовать всех тех, о ком богатые и знатные люди пренебрежительно говорили: «Они мертвы еще при жизни». И, возможно, ему наконец удастся вырвать Тию из рук архитектора Мериба!

– Я… признаю вас своими родителями и… согласен остаться с вами, – запинаясь, произнес юноша.

Тамит навсегда запомнил первое пробуждение в новом доме. Накануне Уна провела юношу по залам и комнатам и предложила сыну выбрать покои, которые ему нравятся больше других. Тамит был ошеломлен, даже несколько подавлен размерами и красотой дома, в котором ему предстояло жить.

Он выбрал самую маленькую комнату: его пугали большие помещения. Уна сетовала на нищее сиротливое детство Тамита, и юноша был вынужден возразить. Его любили отец и братья, он играл, как все дети, а пищи, хотя и простой, было вдоволь. И потом, он никогда не ощущал себя обездоленным, голодным и несчастным.

Проснувшись на рассвете, Тамит не сразу понял, где находится. Близился восход. Прозрачный воздух прорезали далекие звуки, свет факелов на улицах города казался таким же призрачным, неверным, как свет тускнеющих звезд.

В сердце юноши возникла смутная тревога, а потом его пронзило безудержное ликование. Утро новой жизни, отчасти пугающий и все же чудесный, волшебный поворот судьбы! У него есть мать, отец, семья, такая жизнь, которой хотел бы жить каждый.

Мути оказалась права: в вихре новизны Тамиту не пришло в голову задуматься, кто и зачем пожелал его похитить, почему этот некто положил младенца в лодку и оставил при нем драгоценную вещь. Юноша ограничился тем, что спросил у родителей:

– Где мое украшение?

Заранее предупрежденный Уной Интеб ответил:

– Жрецы вернули его мне. Я отдам тебе пектораль, но будет лучше, если ты не станешь ее носить. Это украшение – знак высшей доблести, которую надо заслужить.

– Оно принадлежит вам, отец?

– Теперь оно твое, – мягко промолвил Интеб.

Уна приказала подать сыну обильный завтрак и с нежностью смотрела на юношу, пока он ел. Потом над внешностью Тамита поработал цирюльник, и Уна сказала, что закажет несколько париков.

– Я никогда не носил чужие волосы, – растерявшись, сказал Тамит.

Женщина улыбнулась.

– Тебе придется научиться многому, чего ты прежде не знал. Причесываться и одеваться так, как это делают знатные люди, читать и писать.

Они сидели на обширной каменной террасе, оплетенной виноградом, откуда открывался прекрасный вид на утопающий в утренней дымке город.

– Читать и писать я умею, но, наверное, не так хорошо, как вы. Меня научила Тия, – застенчиво произнес юноша.

Гладкий лоб Уны прорезала тонкая морщинка.

– Та самая девушка?

– Да. – Тамит кивнул и, внезапно отбросив смущение, отчаянно и пылко произнес: – Я хочу ее увидеть! Хочу быть рядом с ней!

Уна помедлила.

– Видишь ли, сынок, – осторожно начала она, – Тия замужем за архитектором Мерибом, а этот человек не из тех, кто легко выпускает добычу из рук.

– Разве она не может с ним развестись?

– Она имеет право подать жалобу на мужа, если он оскорбляет ее или бьет, но, насколько я могу судить, ничего такого нет.

Юноша упрямо тряхнул головой.

– Тию заставили за него выйти!

– Тем не менее она дала согласие, не так ли? – спокойно произнесла Уна и заметила: – Немногие девушки выходят замуж по любви. Брак большинства из них устраивают родители. Возможно, Тия не любит мужа, но это не повод для развода.

– Она сделала это для того, чтобы спасти меня.

Уна молчала.

– Я могу ее увидеть? – повторил Тамит.

– Думаю, да. Скоро мы поедем к Мерибу – надо рассчитаться за построенную гробницу. Ты – наш сын и можешь поехать с нами.

Юноша облегченно вздохнул.

– Спасибо.

– Я сделаю все, что ты захочешь! – нежно произнесла Уна и погладила сына по руке.

Это был первый выезд Тамита в город в качестве сына военного советника царя. Накануне Интеб занес имя юноши в списки Дома Жизни и принес богам богатые жертвы. Могущественный военачальник не стал медлить с тем, чтобы узаконить сына: как и ослепленная материнской любовью Уна, он нашел, что в Тамите есть много такого, что говорит о его высоком происхождении. И если жена жалела о том, что он уже не маленький мальчик, которого можно водить за руку и сажать на колени, то Интебу нравилось говорить с юношей как с взрослым мужчиной.

Фивы напоминали огромный улей. Отовсюду доносился грохот строительства: сотни рабочих возводили храмы, дворцы. Над равниной возвышались видные издалека колоссальные статуи, внушавшие простым смертным суеверный страх. Залитые солнцем, они казались золотыми.

Тамит чувствовал себя неловко в красивом волнистом парике, который не привык носить, в белоснежных одеждах и сандалиях тонкой кожи. Он думал о том, как удивится Тия, увидев его таким и узнав о том, кто он есть на самом деле.

Мериб встретил их один. Они с Интебом почтительно приветствовали друг друга. Архитектору стоило труда сохранить невозмутимость, когда он увидел Тамита и выслушал короткое объяснение военачальника. Его губы тронула натянутая улыбка.

– Ваш сын? Поздравляю! Вино старости не покажется горьким и кислым тому, кто окружен достойными потомками.

Тамит в упор смотрел на человека, который хотел его уничтожить. Красивое, холеное, холодное лицо. Насмешливый огонек в глазах, непоколебимая уверенность в себе и скрытое пренебрежение к другим.

Гости сели.

– Вы довольны моей работой? – спросил Мериб.

– Да, – ответил Интеб. – Ты построил хороший дом. Надеюсь, в нем наши тела сохранятся вечно и наша жизнь в Загробной стране будет радостной и приятной.

– Я привык все делать на совесть. – Архитектор с достоинством поклонился.

Тяжелый мешочек перешел из рук в руки.

– Где ваша супруга? – осведомилась Уна. – Мы будем рады ее приветствовать.

– Тия? – Мериб улыбнулся одними губами. – Тия дома, но она не совсем хорошо себя чувствует. Моя жена беременна.

Тамит окаменел. Тия ждет ребенка! Это был жестокий удар.

– Ей настолько плохо, что она не может выйти к гостям? – продолжила Уна. – Быть может, вы ее позовете?

В голосе женщины звучали настойчивые нотки. В знак благодарности Тамит незаметно сжал пальцы матери своей похолодевшей рукой.

Когда Тия появилась в зале, вместо ожидаемого восторга юноша испытал неприятное тягостное ощущение. У нее припухли губы, глаза стали слишком глубокими, почти синими, лицо осунулось и побледнело, отчего Тия выглядела до странности чужой. Тамит удивился тому, как быстро и сильно она изменилась. Юноше почудилось, что Тия не рада его видеть. Девушка не смотрела на Тамита и двигалась, как во сне. Он не догадывался, насколько сильно она страдала при одной лишь мысли о том, что встретится с любимым, уже зная, что носит под сердцем нежеланное дитя.

В горле стоял комок, и Тамит не мог вымолвить ни слова. Уна снова пришла на помощь.

– Как вы себя чувствуете? – осведомилась она.

– Благодарю вас. Хорошо, – прошептала девушка.

Мериб обнял жену за плечи.

– Скоро у меня тоже появится наследник. Или наследница. В любом случае я буду очень счастлив.

Уна кивнула и обратилась к Тие:

– Вероятно, вы не знаете, что Тамит – наш сын, которого мы потеряли много лет назад?

Девушка вскинула безжизненный взгляд.

– Нет.

И тут Уна произнесла фразу, которая неприятно задела и Тамита, и Тию:

– Отныне у моего сына будет новая жизнь, жизнь, в которой нет места прошлому.

– Полагаю, сына военачальника ждет иное будущее, чем сына обитателя болот, – подхватил Мериб. – Я уверен, что, когда придет время, он женится на красивой и знатной девушке и подарит вам прелестных внуков!

Во взгляде темных глаз архитектора читались уверенность, решимость, властность. Торжество победителя. Тамит понял, что проиграл.

Больше говорить было не о чем. Интеб, Уна и их сын встали и попрощались. Мериб проводил гостей до ворот, однако Тия осталась в доме.

Тамита охватило отчаяние. Ничего не изменилось. Мир, как и прежде, несправедлив, потому что они с Тией не могут быть близки, как только могут быть близки два человеческих существа. У них нет возможности остаться наедине и поговорить. Только любовь, взаимная, тайная, отчаянная любовь внушала надежду на будущее.

Через несколько дней юноша предпринял еще одну попытку увидеться с Тией. Он пришел к особняку Мериба и постучал в ворота.

Архитектор вышел к юноше, но не пригласил его в дом. Лишь неприветливо спросил, что ему нужно. Тамит ответил, что хочет поговорить с его женой.

– Это невозможно, – холодно произнес Мериб. – И ты знаешь почему. Советую тебе забыть дорогу в этот дом и, не тратя понапрасну времени и сил, выбрать другую женщину, ту, что достойна твоего нынешнего положения и богатства, а главное – свободна.

– Ты тоже мог выбрать другую! – в сердцах воскликнул юноша.

Мужчина усмехнулся.

– Не мог. В юности люди думают, будто любовь – нечто самой собой разумеющееся, тогда как я, человек, проживший половину жизни, знаю ее истинную цену. Иди с миром, житель болот, ставший сыном военачальника. Не знаю, как тебе это удалось. Наверное, ты и впрямь избранник богов.

И закрыл ворота. Тамит остался на улице. Он удивился, когда муж Тии заговорил о любви. Прежде юноше казалось, что архитектор относится к девушке как к вещи. Ему не приходило в голову, что Мериб так же, как и он, Тамит, может любить Тию.

Придя домой, юноша поделился своим горем с матерью и не слишком удивился, когда Уна тоже посоветовала ему забыть девушку.

В отчаянии Тамит принялся бродить по дому и обнаружил помещение, в котором не успел побывать, – библиотеку. Она была полна свитков со стихами, повестями и сказками, которые скрашивали одиночество Уны, когда ее мужа не было дома. Юноша взял один из папирусов и принялся читать. Это была повесть о пастухе, который влюбился в богиню.

«Она никогда с ним не говорила, но ее власть преследовала его тело. Тогда он обратился к заклинаниям, и, когда на рассвете пришел к Нилу, она явилась перед ним без одежды и с распущенными волосами», – читал Тамит.

Он был заворожен магией слов и провел в библиотеке несколько дней, выходя лишь затем, чтобы поесть и немного поспать. Новое увлечение успокоило его сердце и возродило душевные силы. Именно тогда у Тамита впервые мелькнула мысль попробовать себя в сочинительстве. Юноша не слишком хорошо владел грамотой, но мог продолжить образование, а главное, он с детских лет умел придумывать интересные истории.

Замысел вдохновил его, однако осуществление затеи пришлось отложить на потом: через несколько дней юноша отправился в путь. Тамит сообщил новоявленным отцу и матери, что желает повидать человека, который его воспитал. Юноша не счел нужным сказать, что помимо этого собирается заехать за Джемет.

Тамиту удалось разыскать своего приемного отца. Шеду не слишком обрадовался деньгам, куда больше его поразили перемены во внешности и положении юноши.

– Я знал, что это случится! Я видел, что ты не такой, как мы! – взволнованно повторял мужчина.

Тамиту было и радостно, и больно слышать такие слова. Он уговорил Шеду принять золото, навестил своих братьев, прогулялся по деревне, а после долго сидел на берегу Нила, вспоминая прошедшие времена.

Юноша вдыхал запах прибрежных трав и слушал глухой плеск резвившейся на глубине рыбы. Вспоминал, как познакомился с Тией, как они веселились и играли, ощущая себя свободными и беспечными.

Ночь, которую Тамит провел на берегу Нила, не принесла ему облегчения. Юноше не удалось вернуться в прошлое. Он чувствовал себя чужим в до боли знакомых местах, и это ранило его душу. Утром, сердечно простившись с Шеду, Тамит покинул деревню.

Он отправился в карьер. Переговоры с охраной были недолгими – вскоре юноша увидел Джемет. Девушка щурилась, будто вышла на солнце после пребывания в кромешной тьме. Она была небрежно причесана и очень бедно одета, ее лицо выглядело осунувшимся, а кожа на руках была обветрена и покрыта мозолями.

Тамит с детства знал, что каждый человек обречен на горестное испытание земной жизнью. Глядя на Джемет, юноша впервые подумал о том, что для некоторых существ этот удел поистине невыносим.

Он шагнул к рабыне.

– Это я, Джемет! Я выполнил свое обещание и приехал за тобой.

Девушка смотрела на него с удивлением и страхом. Она не узнала Тамита – в белой одежде, сандалиях, красиво сплетенном из настоящих волос парике. С юношей были слуги – Интеб дал Тамиту надежных людей.

– Я тебя выкупил. Теперь ты моя, – сказал он и протянул Джемет сильную и теплую руку. – Идем!

Джемет смотрела на него сияющими глазами. Она ощущала, как в ее груди что-то ширится и растет, так что в конце концов ей стало больно, больно от счастья, от сознания свершения того, что, как она думала, никогда не произойдет.

– Почему ты так выглядишь? – робко поинтересовалась девушка, когда они шли по сверкающей от солнца дороге.

– Я нашел своих настоящих родителей. Они богатые люди, живут в Фивах. Мой отец – один из военачальников армии фараона.

Джемет потрясенно молчала. Судьба Тамита опрокидывала ее представления о том, как устроен мир. Девушке казалось, что она стала свидетельницей чего-то такого, что еще никогда не происходило на свете.

– Куда ты меня везешь? Что ты намерен со мной сделать? – спросила Джемет.

– Я отвезу тебя в Фивы, в дом моей матери.

Девушка покачала головой.

– Едва ли твоей матери нужна такая рабыня, как я!

– Не беспокойся, – сказал Тамит. – Тебе не придется жить на положении рабыни.

В глазах Джемет вспыхнула безумная надежда.

– Кем же я буду?

– Я дам тебе денег, и ты сможешь устроить свою судьбу как пожелаешь.

Девушка не смогла скрыть разочарования.

– Деньги? Ну что ж, они мне понадобятся, потому что я жду ребенка.

– Кто его отец? – спросил Тамит.

– Им можешь быть и ты, но я не уверена в этом.

– Я позабочусь о твоем ребенке.

Джемет усмехнулась.

– Сейчас за тебя еще говорит тот Тамит, который вырос на болотах и чьи руки плели папирусные веревки. Кому известно, что станет с тобой, когда они прикоснутся к золоту и оружию!

– Богам.

– Пусть они будут милостивы к тебе. И пусть их благосклонность не падет на твою голову с сокрушающей силой. Пусть твоя чаша будет полна, но не переполнена, чтобы тебе было о чем мечтать! – сказала девушка.

Они подъехали к столице рано утром. В садах благоухали цветы, в небе дрожали гаснущие звезды. По Нилу сновали быстрые лодки.

Когда взошло солнце, дворцы, храмы и горы на горизонте вспыхнули золотом. Лучи божественного светила били в глаза, но Джемет казалось, что они проникают в ее сердце.

Глава X

Бо́льшую часть суток Тия проводила в своей комнате. Она лежала свернувшись калачиком и отвернувшись к стене. Иногда, поддавшись уговорам Хнут, девушка соглашалась поесть, но делала это без удовольствия, не ощущая вкуса пищи.

Лекари разводили руками. Они еще не встречали женщины, на которую беременность подействовала бы столь странным образом. На вид Тия была совершенно здорова, и ее полусонное состояние нельзя было объяснить ничем, кроме глубокой подавленности. Врачи пытались ее лечить различными снадобьями и настойками – ничего не помогало. Оставалось надеяться, что рождение ребенка заставит девушку встряхнуться и она вернется к прежней жизни.

Тия не разговаривала ни с кем, кроме Хнут. Она не желала видеть мужа и не отвечала на его вопросы. Мериб был растерян, раздосадован и зол, но не смел трогать жену и кричать на нее.

Однажды девушка случайно услышала доносившийся из-за стены разговор мужа с Джедхором. Помощник архитектора просил позволения жениться на Анок.

Мериб не удивился и только спросил:

– Зачем тебе понадобилась моя сестра?

– Она мне нравится.

– Тебе не справиться с ней!

– Справлюсь. У меня большой опыт в укрощении рабов и женщин.

– Прости, Джедхор, но я выберу ей в мужья более надежного человека, чем ты.

Голос Джедхора сделался хриплым – помощник архитектора едва сдерживал возмущение.

– Надежного? Что это означает? У меня есть деньги. Что касается моего положения, то, надеюсь, ты не забыл, что мы – молочные братья!

Мериб спокойно и веско ответил:

– Я помню об этом. Чтобы жениться на Анок, недостаточно быть сыном моей кормилицы. А насчет денег скажу так: работая на меня, ты украл немало золота, но я на тебя не сержусь. Дело в другом. Ты не сможешь сделать мою сестру счастливой.

– Никто не сможет. Тебе прекрасно известно, что еще в детстве в нее вселился демон, которого вряд ли кому-то под силу изгнать. На ней не женится ни один здравомыслящий мужчина!

Хнут тоже говорила, что у Анок не все в порядке с головой, однако Тие казалось, что сестра Мериба – всего лишь избалованная, злонравная девчонка.

Когда до родов осталось совсем немного времени, архитектор сказал жене:

– Скоро сюда приедут твои родители и брат.

Тия встрепенулась, кажется, впервые с тех пор, как узнала о своей беременности, и повернула к мужу бледное, осунувшееся лицо.

– Зачем?

– Ты будешь рожать в первый раз. Я подумал, тебе захочется, чтобы рядом были близкие люди.

– Откуда они узнали об этом?

– Я им написал.

Тия молчала. Ее глубоко поразила мысль о том, что она ни разу не испытала желания очутиться под родительским кровом, увидеть и обнять мать. Полная бесчувственность к узам кровного родства казалась по меньшей мере странной.

– К тому же, – продолжил Мериб, – я намерен сдержать слово, которое дал твоему отцу, и отправить Тимеса в школу писцов.

Тия равнодушно кивнула.

Когда нагрянули родственники, она пыталась преодолеть безразличие, но не смогла этого сделать. Отец выглядел уставшим немолодым человеком с сухим, обветренным лицом и потускневшими глазами. Мать держалась бодро, хотя ее утомила дорога. Тимес превратился в долговязого нескладного подростка с длинными руками и ногами. У Тии сложилось впечатление, что она видит перед собой чужих людей. Родители нашли дочь сильно повзрослевшей и до странности серьезной. Анхора и Небет поразил роскошный особняк Мериба, а сам город показался разросшимся и обновленным. Судя по всему, царь не жалел денег на то, чтобы столица государства выглядела как можно богаче и краше: реставрировал пришедшие в упадок святилища, сооружал новые, укреплял стены храмов, устанавливал статуи и обелиски.

Небет рассказала Тие о том, как живут ее младшие братья, сыновья Харуи, сообщила, что подруга ее детства Эте вышла замуж и уже родила ребенка, и удивилась тому, с каким безразличием дочь выслушала новости.

Когда Мериб поведал Анхору о поведении и состоянии Тии, отец девушки ответил:

– То же самое происходило после смерти моей наложницы Харуи. Оставь Тию в покое, и это пройдет само собой. Когда она станет матерью, ей волей-неволей придется измениться.

Писец уже позабыл о том, что его дочь исцелила встреча с Тамитом.

Накануне родов по просьбе Мериба в дом прибыли сразу три лекаря, готовых оказать Тие помощь, едва она почувствует первые схватки. Кроме того, рядом с ней денно и нощно находилась Хнут. Архитектор сильно волновался; когда жена начала рожать, он места себе не находил и поминутно спрашивал у лекарей, как идут дела.

Вопреки опасениям, роды прошли легко. Когда ребенка положили рядом с Тией, она увидела то, что ожидала увидеть: мальчик смотрел на нее непроницаемо-темными миндалевидными глазами Мериба.

В тот миг когда ребенок покинул ее чрево и боль в теле утихла, в сознании молодой женщины появился проблеск свободы. Но уже спустя несколько минут она поняла, что ошиблась: это маленькое существо отныне всегда будет рядом и ей не удастся избавиться от его власти.

Вошел муж. Он поднял сына над головой на вытянутых руках – так, будто хотел показать его не людям, а богам. При этом Мериб улыбался такой радостной, открытой и светлой улыбкой, какой Тия никогда у него не видела. А из угла смотрела несчастная Хнут и украдкой вытирала слезы. Она родилась рабыней и привыкла выполнять приказы хозяев. И все же, как и всякая девушка, с ранней юности грезила о том единственном, который сумеет растопить лед ее сердца, желала иметь семью, детей. Жалкие, призрачные мечты, которым не суждено сбыться!

– Как ты хочешь назвать первенца? – спросил Анхор у зятя.

Архитектор оглянулся.

– Я хочу услышать, что скажет Тия. Это ей, а не мне пришлось носить и рожать ребенка.

– Мериб, – не раздумывая, ответила девушка.

Вероятно, муж не ожидал такого ответа. Он удивленно нахмурился.

– Почему?

– Был один Мериб, стало два.

Анхор рассмеялся, а следом за ним – остальные. Все, кроме Тии. Казалось, улыбка больше никогда не оживит ее черт.

Молодая мать быстро поправилась, но молока у нее не было, и к ребенку приставили кормилицу. Хнут охотно возилась с малышом, потому у Тии не было большой необходимости ухаживать за ребенком. К тому же мальчик был спокойный и не доставлял особых хлопот.

Вскоре родители уехали в Эффе. Тимес остался в Фивах. Мерибу удалось определить подростка в школу писцов при храме Амона, где обучались сыновья знатных и богатых людей.

Мериб внял совету Анхора и оставил Тию в покое. Она любила сидеть на скамейке в саду, где воздух был наполнен ароматом цветов и кустарников и где окружающий мир казался бесконечно далеким. Время, когда ей доводилось мечтать, осталось позади. Теперь Тия просто думала. Она была рада узнать, что Тамит – сын госпожи Уны. Однако это не сблизило их, а, казалось, разделило. Едва ли родители юноши пришли в восторг от того, что их сын влюблен в замужнюю женщину! Теперь, после того как у нее появился ребенок, она тем более не сможет вырваться из рук Мериба. Круг замкнулся. Тия совершенно не представляла, как жить дальше.

Время шло, но состояние Тии не менялось. Она не обращала внимания на ребенка, никогда не брала его на руки и даже не спрашивала о нем. Мальчиком занимались только Хнут и кормилица.

Однажды Мериб сказал рабыне:

– Сегодня ты ляжешь спать в дальней комнате и не встанешь, если ребенок заплачет.

Хнут вскинула на хозяина испуганный взор:

– Почему?

– Потому что мать моего сына – Тия, а не ты, рабыня! И я хочу, чтобы она наконец это поняла, – жестко заявил архитектор.

Глаза служанки наполнились слезами.

– Хорошо, господин.

Тия рано легла спать; в тот вечер на горизонте вспыхивали огненные молнии, но дождя не было, и воздух казался неподвижным и тяжелым.

Она проснулась глубокой ночью в кромешной тьме от надрывного плача ребенка. Он лежал в колыбели за тонкой перегородкой; там же обычно ночевала Хнут. Стоило мальчику зашевелиться и подать голос, как рабыня вставала, подходила к нему; если была необходимость, она звала кормилицу или просто брала ребенка на руки и укачивала.

Тия позвала служанку, но та не откликнулась. Молодая женщина зажгла светильник, и по стенам заплясали легкие тени. Ребенок продолжал плакать. Сердце Тии замерло, превратившись в холодный комок. Она прошла в соседнюю комнату. Постель Хнут была пуста.

Тия склонилась над младенцем, и он на мгновение умолк. Она заглянула в глаза своего сына, которые так поразили ее, когда мальчик появился на свет, и из-за которых у нее возникло желание дать ему имя его отца. Взгляд ребенка был бессмысленным, беспомощным, взгляд крошечного существа, совсем недавно попавшего в этот жестокий мир и уже нелюбимого, брошенного на произвол судьбы.

На глазах Тии появились слезы. Она вынула младенца из колыбели и принялась укачивать. Ее охватила странная нежность – от его живого тепла, от сознания того, что в нем непостижимым образом воплотилась часть ее собственной жизни.

– Мериб, успокойся, не плачь, – шептала она, пытаясь вспомнить какую-нибудь песню.

Теперь Тия жалела, что нарекла сына этим именем, но было поздно что-то менять. Она ощущала, как внутри медленно тает, рушится некая стена, еще несколько часов назад казавшаяся прочной и твердой как гранит. Когда мальчик успокоился и затих, Тия отнесла его в свою постель, легла рядом и уснула.

Утром пришли кормилица и Хнут. Тия сама поменяла пеленки, а когда кормилица унесла ребенка, сказала рабыне:

– Где ты была? Снова спала с господином?

Служанка залилась краской горечи и стыда и ответила, пытаясь сдержать возмущение:

– Нет! Господин не проводил со мной время с того самого дня, как вы попросили его не делать этого. Он сдержал свое слово.

Тия равнодушно пожала плечами.

– На самом деле, – добавила рабыня, – он желает вам только добра.

Тия усмехнулась и подняла брови.

– Кто? Мериб? Он всегда заботился лишь о собственном удовольствии.

– Это не так. Он вас любит. Я поняла это в тот миг, когда господин отдал вам комнату своей матери, комнату, которая пустовала в течение пятнадцати лет.

– Мне не нужна его любовь.

Темнокожая рабыня не удивилась.

– Любовь часто оказывается никому не нужной. Ее бросают на дорогу и топчут ногами.

– Неправда, – промолвила Тия. – Моя любовь – это звезда, горящая в небе, а не придорожная пыль!

Хнут чуть заметно улыбнулась.

– Я говорю не о вас, госпожа.

Когда кормилица принесла мальчика, Тия взяла его на руки.

– Надеюсь, второго ребенка вы будете кормить сами, – сказала Хнут.

– Второго? Я не собираюсь больше рожать.

Выражение ее лица, всего минуту назад казавшееся мягким и нежным, вдруг сделалось жестким, глаза потемнели.

Рабыня ничего не ответила. Она поманила Тию за собой в парадный зал, а когда они вышли туда, сказала:

– У прежнего хозяина дома, отца господина Мериба, был тяжелый характер. Он привык приказывать, и никто не смел его ослушаться. Господин Мериб был очень привязан к своей матери, но она умерла, рожая госпожу Анок. Девочку никто не любил – отец считал ее виновницей смерти супруги, а брату она мешала, поскольку он был молод и занимался только собой. Потому она выросла беспощадной, взбалмошной, мстительной. Ведь жестокость порождает только жестокость!

– Ты тоже видела мало добра, но не сделалась злой, – возразила Тия.

Хнут опустила глаза.

– Будем считать, что мне просто повезло, госпожа, – сказала она и продолжила: – Когда хозяина дома постигла внезапная утрата, осталось много незавершенных заказов и господину Мерибу пришлось продолжить дело отца, хотя его увлекало другое занятие.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Тия. – Он тебе рассказал?

– Кто же станет говорить о таких вещах презренной рабыне! Об этом рассказали рисунки на стенах зала, в котором вы сейчас находитесь.

Рисунки. Те самые, которые она, поглощенная своими переживаниями, так и не удосужилась как следует рассмотреть. Держа ребенка на руках, Тия прошлась вдоль стен. Да, смерть матери причинила ее мужу большое горе. Судя по всему, она была кроткой и великодушной женщиной. Анок терзали какие-то страхи. Мериб не любил своего отца, хотя привык ему подчиняться и преклонялся перед его талантом. Молодая женщина знала, что муж часто навещает могилы родителей, но он никогда не брал с собой ни ее, ни Анок. И он ничего не рассказывал о семье, в которой родился и вырос.

Тие было известно, что ни писец, ни ювелир, ни скульптор, ни мебельщик или резчик по слоновой кости не стремились утвердить или выразить себя в том, что делали. Они просто служили богам, царю и людям. Выполняли работу и получали за нее деньги. Здесь она видела нечто иное. Чтобы возводить хорошие гробницы, нужно знать природу и структуру камня, уметь выверить, рассчитать планировку строения. Чтобы рисовать такие картины, надо понимать души других людей и следовать велению своей собственной, далеко не черствой, не убогой, не низкой души.

Тот Мериб, которого она знала, не был похож на Мериба, который расписывал эти стены.

Тия повернулась к Хнут:

– Почему ты решила показать мне картины?

– Потому что… как бы вы ни противились, отныне ваша жизнь связана с жизнью этого дома, этой семьи. Вы жена, хозяйка и мать…

Рабыня не успела закончить – в зал вошел Мериб. Когда он увидел Тию с ребенком на руках, его лицо просветлело. Хнут незаметно отступила, а потом исчезла в глубине дома.

– Почему бы тебе не продолжить эту историю? – спросила Тия, указывая на рисунки.

В глубине темных глаз архитектора зажегся и тут же погас странный огонь.

– Потому что она слишком грустная, – сказал Мериб и заметил: – Я рад, что ты наконец обратила внимание на ребенка. Он очень нуждается в твоей любви.

Щеки Тии порозовели.

– Знаю. Это мой сын.

– Наш сын. Пойдем в твою комнату, нам нужно поговорить.

Тия нехотя повиновалась. Она не знала, что хочет сказать муж; это смущало и пугало ее. Мериб закрыл за собой дверь, опустился в кресло, сложил руки на коленях и спокойно спросил:

– За что именно ты не можешь меня простить?

Тия положила ребенка в колыбель, выпрямилась и посмотрела ему в глаза.

– За то, что ты хотел убить Тамита.

Он мотнул головой.

– Не убить, а наказать. Разумеется, следовало отдать его представителям власти. Однако они сделали бы с ним то же самое. По законам всех номов тот, кто крадет жену у мужа, совершает тяжкое преступление.

– Ты обещал отпустить Тамита, ты меня обманул! – упрямо возразила Тия.

– А ты не думала, каково мне пришлось, когда ты сбежала в день нашей свадьбы?! – Мериб повысил голос. – Я поверил Анхору, когда тот сказал, что вас связывает только детская дружба. На самом деле все оказалось куда серьезнее. Я сходил с ума, думая, что вы занимаетесь любовью там, на берегу! Потому и взял тебя впервые так грубо. Я был зол, мне хотелось отомстить тебе. – И уже тихим голосом закончил: – Я был потрясен, когда узнал, что ты невинна.

Тия задрожала. Пусть он снова впадет в бешенство, пусть накричит, ударит – она, решив не отступать, воскликнула:

– Ты и отец, вы оба заставили меня вступить в этот брак! Я не хотела выходить за тебя замуж. Я любила Тамита! Он оказался слишком честным, чтобы овладеть мной. И теперь я об этом жалею.

Мериб прерывисто вздохнул и резко поднялся с места.

– Я больше не хочу о нем слышать. Я ухожу! – И протянул руки к колыбели.

Тия испуганно привстала.

– Ребенок останется со мной!

– Я принесу его позже. Я имею право побыть с ним – я его отец! – резко произнес Мериб, и Тия не нашла что возразить.

Было поздно, но Мериб не возвращался. Наконец молодая женщина улеглась в постель и принялась думать о Тамите. Тия вспомнила, как они лежали на берегу, как юноша склонился над ней и его лицо, его глаза, его взгляд заполнили все пространство, все небо. Как его прикосновения разбудили в ней ощущения, которых она раньше не знала. Ее обволакивало что-то мягкое и теплое, лишало воли, пробуждало пьянящую слабость.

Тия глубоко вздохнула. Там, где она некогда почувствовала жгучую боль, зарождалось приятное, пульсирующее, невыносимое ощущение. Она по-новому, с истинно женской страстью желала Тамита. Молодой женщине хотелось крикнуть: «Приди! Обними меня! Возьми мое сердце в руки! Овладей моим телом!»

Почему он не пришел? Не передал весточки? Неужели его так сильно захватила новая жизнь? Или он пытался, хотел, но ему не позволили? Последний раз Тия видела Тамита сидящим рядом с его новоявленной матерью, скованного, строгого, почти чужого. Что он подумал о ней, Тие, когда узнал, что она ждет ребенка, увидел столь явное доказательство тому, что она принадлежит Мерибу? Понимал ли он, что она ни в чем не виновата?

Мысли Тии были полны горечи. Жизнь невольно сооружала между ней и Тамитом все больше и больше преград! Она уже засыпала, когда услышала шорох. Повернувшись, Тия заметила в дверном проеме темный силуэт. Это был Мериб.

– Где мой сын? – прошептала она.

Муж так же тихо ответил:

– У кормилицы.

Мериб подошел ближе, и Тия увидела, что он стоит перед ней обнаженный. Хотя он был вдвое старше своей жены, его тело оставалось гладким и стройным. Архитектор следил за собой. Не прибавив ни слова, Мериб подхватил Тию на руки и отнес туда, где более полугода спал один. Тия мечтала о близости с Тамитом, но к ней пришел Мериб. Он появился тогда, когда она была возбуждена своими мыслями и вместе с тем устала ждать, а еще – устала сопротивляться.

Воспоминания слились с действительностью. Это было мучительно и сладко.

Когда Мериб принялся ласкать тело Тии, ей впервые стало по-настоящему приятно. Девушка выгнулась, с готовностью принимая его в себя. Почувствовав это, он судорожно обхватил ее тело руками, зарылся лицом в ее волосы и застонал. Этой ночью Тия поняла, что прежде муж сдерживал свою страсть, потому что она его не хотела. Теперь он отпустил себя на свободу и занимался любовью неистово, неутомимо, стараясь доставить ей удовольствие всеми известными ему способами.

Когда наступило утро, Мериб произнес со счастливым смехом:

– Я чувствую себя так, будто выпил любовного напитка! Я попробовал его лишь однажды, в юности, и до утра не разомкнул объятий с той, что его поднесла.

– Мне неинтересно слушать про твои похождения, – пробормотала Тия.

– Прости. На самом деле я хочу только тебя, и ты это знаешь. Этой ночью ты впервые меня обнимала. Я люблю тебя, Тия, и готов стать рабом твоей страсти!

Она покраснела, завернулась в льняную простыню, отвернулась к стене и ничего не ответила. Тие было стыдно, оттого что она испытала телесное наслаждение не с Тамитом. С человеком, который женился на ней насильно, который против ее воли сделал ей ребенка и пытался присвоить ее душу. Которого она не любила. Или она ошибалась, возводя между любовью и ненавистью непроницаемую, прочную перегородку, пытаясь развести эти чувства по разные стороны жизни? Теперь Тия понимала, что Мериб ее любит, как любит рожденного ею сына. Так же как и она, он не был хозяином своих чувств. Она вспоминала прекрасные рисунки на стенах парадного зала и уже не могла думать о муже как о бесчувственном, жестоком человеке. Он был талантлив, и в его душе жила тайная боль.

Через месяц Тия заподозрила неладное. Еще через два окончательно убедилась, что опасения не напрасны. «Ночь любви» обошлась ей слишком дорого. Ее первенцу не исполнилось полгода, а она снова была беременна.

Когда девушка сообщила новость Мерибу, он промолвил:

– Это я виноват. Моя неосторожность. Когда я понял, что тебе хорошо со мной, то потерял голову.

Но Тия видела, что он очень рад.

Эту беременность она переносила намного легче. Она любила своего первенца и знала, что полюбит второго ребенка. Молодая женщина больше не избегала общения с посторонними людьми, и они с мужем часто ходили в гости и приглашали в свой дом знакомых Мериба. Тия заметила, с какой гордостью он представляет ее как свою жену, сообщает о том, что у них уже есть ребенок и что она ждет второго.

Молодая женщина смирилась с неизбежным и отвечала на любовные объятия мужа. В ответ Мериб осыпал жену подарками и в буквальном смысле слова сдувал с нее пылинки. Постепенно Тия переняла столичные привычки и, подобно другим знатным женщинам, коротко остригла волосы, научилась носить роскошные парики, дорогие украшения, искусно пользоваться косметикой.

Никто не мог заподозрить, что ей по-прежнему невыносимо горько оттого, что рядом нет Тамита.

Спустя полгода после того, как имя Тамита было занесено в списки Дома Жизни и он получил полное право считать себя сыном Интеба и Уны, в судьбе государства произошло печальное, но неминуемое событие: умер фараон Сети.

Берег Нила был усеян погруженными в скорбь мужчинами, женщинами, детьми. Временами в толпе проносился шепот: «Ра оставил людей!» Каждый египтянин от мала до велика знал: пока на трон не взойдет новый посланник богов, стране грозят несчастья и беды. Все беспомощно смотрели на небо, один лишь Тамит украдкой оглядывался по сторонам. Тия наверняка где-то рядом, возможно, ему удастся ее увидеть! Они жили в одном городе, оба умели читать и писать и вместе с тем не нашли возможности передать друг другу весточку!

Юноша столкнулся взглядом с Джемет, которая стояла среди служанок Уны, и девушка едва заметно улыбнулась ему. Рабыню не очень взволновала смерть фараона. Ее бог находился здесь, среди простых смертных.

Уна не слишком обрадовалась, когда Тамит привел девушку в дом и как бы между прочим сообщил, что Джемет беременна. К ужасу и огорчению матери, юноша добавил, что намерен признать ребенка своим.

– Прошу, не делай этого! – сказала Уна, складывая руки в умоляющем жесте. – Ты слишком молод, чтобы отягощать себя отцовством! К тому же ты говоришь, что девушка принадлежала другим мужчинам и ты не уверен, что ребенок твой. Ты не должен винить себя в том, что делил ложе с рабыней, – такие вещи естественны для юноши твоего положения и возраста. Если ты узаконишь ребенка, он сможет претендовать на твое имущество и наследственную должность!

В конце концов Тамит послушался совета матери. Девушке дали работу в доме и выделили отдельную комнату, где она жила вместе с ребенком. Порой Тамит разговаривал с Джемет, но никогда не приглашал ее в свои покои. Его теперешнее положение не позволяло относиться к девушке как к равной.

За полгода юноша обучился манерам, приличествующим знатному человеку, совершенствовал умение читать и писать и украдкой занимался сочинительством. Хотя теперь Тамит назывался сыном военного советника фараона, ему нередко случалось вспоминать дым очага в обмазанной илом хижине, запах поджариваемой на прутиках рыбы, таинственные шорохи в зарослях папируса, великолепие разлившегося Нила – все то, что он увидел и испытал, будучи сыном последнего из бедняков. Порой Тамиту казалось, что былая радость, ожидание чего-то волнующего, чудесного навсегда исчезли. Что-то незаметно ушло из его мира и сердца. Между тем ему едва исполнилось восемнадцать лет и вся жизнь была впереди.

После того как Джемет родила ребенка, юноша повел девушку на рынок, чтобы купить ей новую одежду и украшения, а также все, что нужно для младенца. Тамиту нравилось смотреть, как огрубевшие от работы руки Джемет перебирают украшения из электрона и слоновой кости, ласкают яркие вавилонские ткани, как в ее глазах вспыхивает восторг, а на губах расцветает благодарная улыбка.

Юноша подумал о том, что не так уж плохо быть женщиной и уметь получать радость от таких незначительных вещей. Он представил на месте Джемет Тию, и у него сжалось сердце. Тамит решил, что всегда будет трезво оценивать дары богов и даже величайшая милость бессмертных не замутит его разум, потому что они не пожелали дать ему то, за что он с легкостью отдал бы все золото и богатство мира.

Возвращаясь назад, они прошли мимо пристани. По зеленой глади Нила скользили легкие лодки, прачки весело переговаривались, стирая белье. Измученные носильщики гнули спины, выгружая на берег тюки с товарами.

Тамит и Джемет задержались и стали смотреть на воду, когда один из полуголых, залитых потом грузчиков бросил работу и приблизился к ним, невзирая на окрики начальника. В его лице не было ни тени обычного цинизма или хорошо знакомой насмешки, лишь глубочайшее изумление. Словно не веря своим глазам, он осторожно прошептал:

– Тамит?

– Хетес!

Они крепко обнялись, а после уставились друг на друга.

– Что это с тобой? – спросил сын лекаря.

Юноша улыбнулся.

– А с тобой?

– Как видишь, я жив, мне удалось выбраться из всех переделок, но великий Амон не любит нищих! Очутившись в Фивах, я потерял счет времени и проклинаю час, когда появился на свет. Я работаю на пристани: целый день таскаю тюки и слушаю ругань надсмотрщиков. Какой смысл называться свободным, если моя жизнь так же тяжела и беспросветна, как и прежде!

– Считай, что с этой минуты ты здесь не работаешь.

Хетес сверкнул глазами.

– Ладно! Только заберу плату за сегодняшний день.

– Можешь не забирать. У тебя есть какие-то вещи? Где ты живешь?

– В хижине, на окраине города. Какие вещи – одна-единственная циновка! Моя одежда – рваное тряпье, моя пища – луковица да черствый хлеб, мое питье – глоток горького пива…

– Забудь об этом, – сказал Тамит и полюбопытствовал: – Как ты меня узнал?

Хетес усмехнулся.

– Вообще-то, я узнал не тебя, а Джемет, хотя она тоже сильно изменилась.

– Джемет родила ребенка, – сказал Тамит. Хетес стрельнул глазами.

– Это хорошо или плохо?

– Это всегда хорошо.

Тамит рассказал о чудесных переменах в своей судьбе, Хетес – о том, как ему удалось обмануть охранников, выбраться из-под горы трупов и очутиться на воле.

– Если б ты знал, как от меня несло мертвечиной! Все, кто встречался на пути, разбегались в разные стороны! Я думал, что никогда не сумею отмыться! – со смехом произнес он и осведомился: – Куда мы идем?

– Ко мне. Я – сын Интеба, военачальника фараона. Хетес присвистнул.

– Ого! Тебе помогла пектораль?

– Да. С помощью этого украшения мои родители смогли узнать меня.

– Что я буду у тебя делать?

Тамит рассмеялся.

– А что ты хочешь? Я могу купить тебе дом, ты сможешь стать лекарем и принимать больных.

Хетес хитровато прищурился.

– Чтобы получить право заниматься исцелением людей, надо сдать экзамены в Доме Жизни. К тому же я не уверен, что врач, если только он не служит во дворце фараона, способен заработать много денег.

– Отец говорит, что возьмет меня в военный поход, – сказал Тамит. – Можешь отправиться со мной. На войне можно добыть много сокровищ.

– Меньше всего я желаю оставить в пустыне свою молодость, а тем более жизнь!

Тамит пожал плечами, а Джемет с усмешкой ответила:

– Он мечтает о том, чтобы его глаза устали от вида драгоценностей и золота, а нос – от благовонных курений и ароматических смол, но при этом не желает ничего делать!

Хетес расхохотался.

– От женщин нелегко утаить правду!

Молодые люди шли по берегу, переговариваясь и смеясь. На душе было легко. В эти мгновения они были такими же, какими были тогда, когда работали в карьере, и вместе с тем ощущали себя свободными.

Увидев особняк родителей Тамита, Хетес замер в изумлении и восторге.

– Подождите меня во дворе. Я сейчас вернусь, – промолвил Тамит и скрылся в доме.

Оставшись наедине с Джемет, Хетес не удержался и сказал:

– Подумать только, Тамит все-таки приехал за тобой!

Девушка вздохнула.

– Да, но мои мечты не сбылись. Вероятно, мной можно владеть только на глиняном полу бедной хижины. Для дворцов и льняных простыней я не гожусь. Я понимаю, что должна относиться к Тамиту иначе, чем прежде, но… – Она не договорила.

Хетес усмехнулся.

– Я не стану относиться к нему иначе. Он такой же, как я, просто ему больше повезло.

Вечером Уна пожаловалась Интебу:

– Мало того, что наш сын опекает рабыню как свою сестру и едва не усыновил ее ребенка, так он еще привел в дом приятеля, который выглядит последним нищим! Меня удивляет великодушие Тамита, на мой взгляд, этот нагловатый Хетес из тех, кто привык пользоваться чужой добротой!

Супруги сидели на террасе. Багровый шар солнца стоял низко над горизонтом, вокруг разливалась теплая, мягкая вечерняя тишина. В такие минуты Интебу, который полжизни провел на войне, казалось, что ничего не существовало прежде и ничего не будет потом: все счастье, величие и истина мира сосредоточены в настоящем.

– Разве ты не рада, что у нашего сына доброе сердце?

– Конечно, рада. Просто я опасаюсь, как бы он не окружил себя толпой прихлебателей, которые подобны пиявкам!

– Не волнуйся. Он умный юноша, – сказал Интеб и добавил: – Не за горами очередной поход. Я возьму Тамита на войну. Там он познакомится с другой стороной своей новой жизни.

Уна заломила руки, в ее глазах отразился страх.

– О нет! Я хочу, чтобы он остался со мной!

Интеб покачал головой.

– Тамит уже не ребенок и не станет цепляться за твой подол. Ему предстоит обучиться искусству, которым владели мои предки, чтобы впоследствии он мог занять мое место. Ты сама пожелала, чтобы я назвал его своим сыном, Уна.

Она потупилась и опустила плечи.

– Да, но Тамита могут убить!

– Не убьют. Ты уже убедилась в том, что его охраняют боги.

Уна думала об этом, стоя в толпе людей и глядя в небо, в котором парила душа великого Ра, когда фараон переплывал через небесный Нил в царской ладье, уходил на покой в свой вечный дом к западу от Фив.

Она видела царя в обличье обычного мужчины, делила с ним постель и все же не могла думать о нем как о простом смертном. Сети – бог, и его судьба – судьба бога.

Уна посмотрела на сына и заметила, что Тамит беспокойно оглядывается, будто кого-то ищет. Ее мальчик не подозревал, что присутствует на прощании с собственным отцом! Кто был в этом повинен? Только она, Уна. Правильно ли она поступила, скрыв от юноши правду? Кто знает! Истина явится на белый свет только тогда, когда боги развернут свиток этой истории до конца.

Часть третья

Глава I

Время, каждый час которого был прекрасен и напоминал переполненную сладким вином чашу, осталось позади. После двухлетнего перемирия Интеб снова был на войне.

В самом начале правления Рамсеса египетскому войску пришлось сражаться с ливийцами и сардинцами, что заняло около трех лет. На пятом году царствования молодого фараона египтянам предстояла война с хеттами.

Интеб, коему минуло сорок лет и чья жизнь прошла в военных походах, не испытывал ни душевной усталости, ни упадка физических сил. Возможно, потому что и в предыдущую, и в эту кампанию рядом с ним находился сын. Когда Рамсес вступил на престол, Интеб дал священную клятву служить ему верой и правдой. Тогда же военачальник в последний раз спросил Уну, не стоит ли рассказать Тамиту правду о том, что он единокровный брат нынешнего властителя Египта.

– Человек царской крови всегда одинок среди простых смертных, вдобавок я не желаю, чтобы жажда власти и сознание превосходства над другими людьми отравили чистую душу моего сына, – сказала женщина.

Интеб был согласен с женой. Рамсес никогда не признает Тамита своим братом, и юноше придется терзаться мыслями о несправедливости судьбы. Если же он когда-нибудь заикнется о родстве с великим фараоном, это может стоить ему жизни.

К счастью, об этом не знал никто, кроме Интеба и Уны. Мути умерла год назад. Перед смертью бывшая кормилица царских детей позвала к себе Тамита и сказала:

– Будь счастлив. И никогда не тревожь прошлое, ибо оно потребует платы.

Юноша кивнул, хотя и не понял, что она имеет в виду.

Уне пришлось проводить в поход не только мужа, но и сына, хотя душа последнего не лежала к войне, ибо Тамит не был наделен ни жестокосердием, ни властолюбием, ни алчностью. Однако судьба распорядилась иначе: юноше пришлось последовать за отцом и познать тяготы военной жизни.

К началу похода против хеттов Тамиту исполнилось двадцать три года. Стать искусным воином юноше мешала привычка размышлять над своими поступками и созерцать окружающий мир. Несмотря на это, судьба уберегла Тамита от опасностей: он благополучно перенес первый поход и даже не был ранен.

Хетес продолжал жить в доме родителей своего приятеля. Ему удалось завоевать расположение Уны тем, что он готовил для нее омолаживающие настойки и мази. Мальчик, которого родила Джемет, подрастал. У него были светло-карие глаза, каштановые волосы и нежная кожа; увидев ребенка после трехлетнего отсутствия, Тамит заподозрил, что это и впрямь его сын, но не торопился объявлять об этом вслух. Юноша считал, что время для признания отцовства упущено, к тому же ему, как всегда, мешали мысли о Тие.

Он думал о ней и сейчас, когда отряд Амона, составлявший авангард войска и возглавляемый самим фараоном, стоял на высотах Ливанских хребтов, откуда открывался обширный вид на долину Оронта. Рядом высились стены источенного ветрами камня, внизу бурлила река, через которую им предстояло переправиться рано утром.

Цель египетского войска – город Кадеш, центр сирийского могущества, – находился на расстоянии одного дня пути; зоркий глаз мог различить его укрепления на далеком западном горизонте.

По дороге Тамиту довелось увидеть то, чего он прежде никогда не встречал: бескрайнее водное пространство, называемое морем и сверкающее под солнцем, будто гигантский серебряный щит, высоченные кедры с густыми кронами, густо одетые лесами горы. После созерцания унылых залежей бесплодного песка от этой красоты захватывало дух. За каждым поворотом дороги открывалось что-то новое, необычное, неизведанное.

Кармел сказал, что он, Тамит, никогда не покинет пределов своей страны. Юноша помнил предсказания рыжеволосого хетта, однако уже не верил в то, что они сбудутся. Кармел говорил, что им суждена новая встреча, но если они и смогут увидеться, то только на поле боя, там, где едва ли узнают друг друга. Да, его родители оказались живы и он встретился с ними, но не стал другим и не станет. Никогда не сделается тем, кто считает себя таким, каким его представляют люди, а не таким, каким он видит себя сам. Он останется самим собой, со своей любовью и горем.

Год назад Тамит случайно увидел Тию. Она его не заметила, и он был этому рад. Пляска солнечных бликов смешивалась со сверканием золотых украшений и переливами пестрых тканей, аромат благовоний и масел – с запахами жареного мяса и рыбы. Тия шла вдоль рыночных рядов легкой, упругой походкой – богатая горожанка, истинная жительница Фив. Можно было подумать, что она всю жизнь провела в этом городе исступленных восторгов и яркого света.

Ее взор и улыбка, ее красота показались Тамиту ослепительными, но не это сразило юношу. Тия несла на руках маленькую девочку. Рядом шел архитектор Мериб. За ними следовала служанка, она вела за руку второго ребенка, мальчика лет трех. Надменное лицо супруга Тии выражало довольство. Он поглядывал на свою жену с вожделением и гордостью.

После этого Тамит отправился в очередной военный поход если не с радостью, то с легкостью и, когда ему приходилось пускать в ход оружие, вспоминал не только людей, некогда причинивших ему зло, но и богов, которые пожалели для него простого человеческого счастья.

Голый камень нагрелся на солнце и дышал жаром. Спускаться со скал с оружием и поклажей по едва намеченной, вьющейся на головокружительной высоте тропинке было нелегко. Слышалось тяжелое, прерывистое дыхание людей. В щитах воинов отражались солнечные лучи. Несколько человек сорвались с тропы и навсегда исчезли из глаз.

Когда отряд Амона очутился внизу, Рамсес не дал воинам передышки и приказал следовать к переправе через Оронт. Еще рывок – и египтяне смогут укрыться в благодатной тени лесов, чтобы немного передохнуть перед штурмом Кадеша.

Наконец разрешили сделать привал. Воины сновали туда-сюда, бряцая оружием, расседлывая лошадей, разбивая шатры. Рабы распаковывали мешки с провизией, копали ямы для очагов, устанавливали котлы. Фараон распорядился накормить отряд хорошим ужином. Он надел царский убор, отполированные до блеска доспехи и прошел в наскоро поставленный шатер. С ним были Интеб и другие военачальники.

Они долго совещались, потом Интеб вернулся в лагерь и нашел сына.

– У меня плохое предчувствие, – с ходу сказал он.

Тамит кивнул. Молодой человек дорожил доверием отца, и ему было немного стыдно, оттого что он не стал и, по-видимому, не сумеет стать таким воином, каким его мечтал увидеть Интеб.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он.

– Наша разведка не смогла обнаружить никаких признаков врага; фараон считает, что хетты находятся далеко отсюда. Только что в лагерь явились два солдата, они утверждают, что дезертировали из неприятельского войска и что царь хеттов Муваталли отступил далеко на север.

– Полагаешь, это не так?

– Не знаю. Думаю, мы можем угодить в ловушку. Фараон намерен переправиться через реку и идти к Кадешу, не дожидаясь отрядов Птаха и Ра, тогда как, на мой взгляд, стоит немного повременить.

– Ты сказал об этом на совещании?

Интеб вздохнул.

– Меня не стали слушать.

Тамит видел перед собой усталое, обветренное, покрытое сеткой мелких морщинок лицо отца. Он знал, что по телу Интеба вьется страшный узловатый шрам, полученный в те времена, когда военачальник сражался бок о бок с прежним фараоном, отцом Рамсеса. Интеб имел огромный опыт и почти сверхъестественное чутье во всем, что касалось войны. Он всегда говорил: «Я делаю то, что должен». Он должен был служить новому фараону так, как служил прежнему, и беспрекословно подчиняться его приказам. И все же Тамит понимал: отцу больно сознавать, что молодой царь пренебрегает его мудрыми советами.

Время стирает в пыль даже камни, что говорить о человеческих заслугах и опыте, а тем более о мыслях и чувствах! Молодой человек вспомнил слова Тии: «Все сохранят письмена». Как сохранить любовь в чем бы то ни было, даже в свитках? Тамиту почудилось, что он слышит женский смех. В армии не было недостатка ни в услужливых рабынях из обоза, ни в красивых пленницах. Молодой человек нечасто прибегал к такому способу утешения, хотя с тех пор как благородство его происхождения перестало подвергаться сомнению, он все больше нравился женщинам – как простым и бедным, так богатым и знатным. Однако их объятия не приносили облегчения, и ему не хотелось довольствоваться жалкой подделкой любви.

Тамит понял, что отвлекся, посмотрел на отца и виновато произнес:

– Мне жаль, но я не чувствую себя настоящим воином. Иногда я ощущаю себя никем.

Улыбнувшись, Интеб покровительственно, но вместе с тем мягко промолвил:

– Это не страшно. Все еще впереди. Просто у тебя было другое воспитание и ты немного запоздал. Главное, что ты умен, честен и смел. Тебя ждет большое будущее.

Они еще немного поговорили, после чего Тамит отправился спать.

Он знал, что должен усвоить новые привычки, иное отношение к вещам, к самой жизни, и это не было связано с непредвиденными лишениями, скорее наоборот. Молодой человек понимал, что обязан думать о воинской карьере, о том месте, которое ему когда-нибудь предстоит занять. Однако то, что его отец и многие другие считали необходимым, Тамит с легкостью счел бы ненужным. Он понимал, что не создан для войны. Охотнее всего он посвящал бы время мирным путешествиям, чтению и – дневнику. Очутившись на войне, Тамит принялся записывать свои впечатления: иногда ему казалось, что по папирусу струятся невидимые потоки крови и слез, а порой чудилось, будто строки окрашены в цвета зари, воды, зелени и неба. Свитки должны были сохранить то, что ему довелось увидеть и пережить.

Юноша проснулся на рассвете и выбрался из палатки. Тамиту казалось, что окружающая природа по-прежнему отдыхает; даже течение реки словно замедлило свой торопливый бег. Все олицетворяло собой мир, покой и тишину, а не воинственность, борьбу и смерть.

Рассвет был нежно-розовым, воздух прозрачным, трава – изумрудной. Над землей порхали стайки мотыльков – их невесомые крылышки отливали всеми цветами радуги. День сулил удачу и радость.

Отряд Амона миновал зеленое сердце ущелья, прошел между мрачными откосами, переправился через Оронт и ступил на равнину. До Кадеша было несколько часов пути, и фараон не был намерен останавливаться ни на минуту.

Тамит ехал верхом рядом с отцом, глядя на марширующую пехоту и дорожную колесницу царя с роскошным навесом для защиты от палящего солнца, окруженную телохранителями. Сплоченное, вышколенное, направляемое единой волей войско представляло собой потрясающее зрелище. Неудивительно, что царь хеттов испугался и бежал прочь!

После полудня утомленное длительным переходом войско разбило лагерь на левом берегу Оронта. На прибрежном холме поставили золотую скамью, на которую опустился царь. Слуги с опахалами заняли свои места позади фараона. Рядом стояли высшие военачальники, среди которых находился Интеб.

Хотя Тамит остановился поодаль, он хорошо видел лицо Рамсеса, его жадный взор, устремленный туда, где высилась угрюмая твердыня Кадеша, его зубчатые стены и башни. Молодой человек почувствовал, как по телу пробежала дрожь. Он присутствовал при чем-то несравненно великом, ему предстояло принять участие в грандиозной битве в отряде самого царя! Теперь он понимал, что такие, как Интеб, служат фараону не за земли, не за золотые ожерелья и слитки, а за возможность прикоснуться к чему-то божественному, неповторимому.

Неподалеку суетились простые воины: разбивали стан, распрягали и развьючивали животных, задавали корм лошадям, готовили пищу, сооружали заграждения из повозок и щитов.

Над лагерем распростерлось безукоризненно чистое, без единого облачка небо, вдаль серебристой лентой убегала река.

Тамит не успел как следует отдохнуть и поесть, когда в палатку ворвался Интеб с помутневшими, остановившимися глазами, подавленный предчувствием неминуемой беды.

– Я оказался прав! В лагерь привели двух хеттских воинов, они признались под пытками, что все это время их царь со всей своей армией прятался за окраиной Кадеша!

Тамит вскочил.

– Что теперь будет?!

– Не знаю. Отряд Сутеха не успеет прибыть к нам на помощь. Фараон послал за отрядом Птаха. Надевай доспехи, мы должны быть готовы к наступлению.

«Или к защите», – подумал молодой человек.

– А отряд Ра? – спросил Тамит, хотя уже знал ответ. Интеб сжал кулаки и коротко произнес:

– Он у самого города.

Когда отец вышел из палатки, Тамит принялся натягивать сшитую из кожи и покрытую металлическими пластинами защитную одежду. Раб принес ему щит и помог надеть шлем.

Молодой человек направился к палатке фараона, надеясь увидеть отца и получить приказ. Он не успел сделать и нескольких шагов, как увидел то, что увидели сотни других глаз: по равнине катилась утопавшая в клубах пыли туча вражеских колесниц; она гнала перед собой остатки отряда Ра. Впереди летели две раззолоченные повозки – ими правили юные царевичи, сыновья Рамсеса. Земля была усеяна мертвыми телами, а также доспехами и оружием, которое солдаты отряда Ра позорно бросали во время бегства.

Ошеломленные воины отряда Амона на мгновение застыли как вкопанные, а потом заметались, хватая оружие.

Тамит бросился обратно в палатку, нашел заветный сверток, достал золотое ожерелье и надел на шею. Всякий раз, когда молодой человек вспоминал о пекторали в присутствии Интеба и Уны, родители хмурились и переводили разговор на другое. Очевидно, это будило в них воспоминания о том, что они были разлучены с сыном целых семнадцать лет. Он всегда носил эту вещь с собой, но никому ее не показывал. Теперь наступило иное время, время, когда жизнь спорит со смертью, когда решаются судьбы тысяч людей, государства, истории, самого царя.

В лагере творилось нечто невообразимое. Кругом виднелись оскаленные лошадиные морды и искаженные человеческие лица. Оглушительный, зловещий рев битвы напоминал шум гигантского водопада. Крики, стоны, вопли, звон оружия – все слилось воедино; чудовищный звук наполнил собой всю округу.

Тамит видел, как Рамсес на боевой колеснице с беззаветной отвагой бросился навстречу врагу. Телохранители, свита и высшие офицеры последовали за ним, готовые отдать жизнь за своего царя.

Молодой человек вскочил на коня и помчался за ними. Со стороны войска хеттов летели десятки стрел, вместе с тем часть их колесниц не устояла перед внезапным напором противника и оказалась сброшенной в реку.

Тамит рубил мечом направо и налево, моля бога о том, чтобы под ним не убили коня. Молодой человек пытался прорваться к Рамсесу. Он заметил, что фараон и кучка его защитников окружены врагами. Всюду, куда бы он ни посмотрел, виднелись вражеские колесницы. Боевые повозки хеттов, в отличие от египетских, были настоящей ударной силой. На каждой из них стояло по три воина: нападавший, возница и щитоносец, который прикрывал товарищей.

Где был Интеб и другие военачальники? По всей вероятности, они пытались собрать остатки отряда Ра и защитить лагерь от разграбления. Фараон оказался отрезанным от самых надежных и лучших сил.

Когда Тамит поравнялся с повозкой Рамсеса, один из хеттских воинов схватился за ее борт и храбро шагнул вперед, занося меч. Ближайшие телохранители царя были тяжело ранены или убиты. Фараон отражал удары тех, кто нападал с другой стороны, и не видел опасности. Царский возничий оглянулся и в ужасе замер, понимая, что не успеет помешать вражескому солдату.

Тамит прыгнул на хетта и свалился на землю вместе с ним. И тут же ощутил невыносимую боль – взбешенный неудачей враг вонзил ему в грудь нож. Молодой человек успел заметить, как фараон повернулся и посмотрел вниз. Это длилось одно мгновение, и все же он ясно видел глаза царя. Тамит вспомнил слова Кармела о том, что египетский царь – не бог, потому что он видим и смертен. Сейчас юноша мог сказать по-другому: «Потому что в его сердце живут простые человеческие чувства, потому что он способен испытывать боль и страх. И в то же время он бог, потому что, несмотря на это, может заставить себя мчаться вперед».

Тамит понял, что не сумеет встать. Силы стремительно убывали. Колесница Рамсеса давно скрылась из виду, мимо проносились повозки хеттов, и Тамит ежесекундно рисковал быть раздавленным их колесами. Молодой человек с трудом перевернулся и пополз. Его окружали сотни трупов, плавающих в море крови. Когда Тамит почувствовал, что больше не может двигаться, он лег на спину и стал смотреть в подернутое знойной дымкой небо. Ему было жаль мать. Гибель сына станет для Уны трагическим, если не смертельным ударом. Он сочувствовал отцу, чьим надеждам не суждено оправдаться. А еще Тамит думал о Тие, о том, что она никогда не узнает, как он погиб.

Тамит положил руку на золотое ожерелье, таинственный знак, ставший мокрым и липким от крови, и потерял сознание.

Глава II

Калитка отворилась, и во двор уверенной походкой вошла красивая молодая женщина. На ней были золотые украшения, роскошный парик, сандалии, расшитые цветными камушками и серебристыми блестками. Сквозь тончайшее льняное одеяние просвечивали очертания бедер и груди.

Однако по-настоящему поражали в ее облике глаза – глубокие, как воды Нила, и такие же светлые и прозрачные. Их цвет мог принимать бесчисленное множество оттенков, становиться лазурным, изумрудным или зеленовато-серым. Они могли метать искры, сверкать холодным блеском или быть теплыми и нежными.

Навстречу вышла темнокожая служанка.

– Ты быстро пришла, госпожа! Твой муж еще не вернулся, а дети не успели проснуться. Ты довольна, что посетила храм?

Было видно, что ей не терпится узнать подробности.

– Да, Хнут. – Тия в волнении сжала руки. – Я благодарна тебе за то, что ты посоветовала мне обратиться к жрецам Амона! И мне не жаль золота, которое пришлось им отдать!

– Они ответили на твои вопросы?

Тия быстро оглянулась. В ее глазах мерцали тревожные, но вместе с тем радостные огоньки.

– Идем в мою комнату. Там нас не смогут подслушать!

Не успели женщины начать разговор, как явился слуга и сообщил, что пришел господин Джедхор и спрашивает хозяйку. Тия нахмурилась.

– Меня? Что ему нужно? Он прекрасно знает, что Мериба нет дома!

– Лучше выйди к нему, госпожа, – сказала Хнут. – А я пока пойду к детям.

Джедхор ждал возле ворот. Поклонившись и поприветствовав Тию, он сказал, что хочет поговорить, и она предложила ему пройти в беседку.

Этот человек не нравился ей, и он это знал. Помощник Мериба был наделен странным даром – он не нравился никому.

– Не стану ходить вокруг да около, госпожа. Я пришел потолковать об одном деле и прошу, чтобы разговор остался между нами.

Тия сложила руки на коленях и посмотрела ему в глаза.

– Смотря о чем пойдет речь.

Джедхор усмехнулся.

– Я не люблю зависеть от других людей, однако, к несчастью, это мой жребий, – заметил он и добавил: – Я не скажу ничего запретного, госпожа. Просто мне нужна ваша помощь.

– Я вас слушаю.

– У меня к вам просьба: поговорите с Мерибом. Я хочу, чтобы вы убедили его отдать за меня Анок. Ей минуло двадцать лет, а она все еще живет в доме брата и до сих пор не познала мужчины.

Тия глубоко вздохнула.

– Зачем вам понадобилась Анок? Из-за ее приданого?

– Отчасти да. Но не только. Я знаю девушку с детства и хорошо представляю, как ее покорить.

Молодая женщина повела плечом.

– При чем здесь покорность? Если бы Анок хотела выйти за вас, она давно ответила бы «да».

– Это излюбленная отговорка Мериба. Но мне хорошо известно, что, если речь зайдет о достойном, по его мнению, женихе, он не станет считаться с чувствами сестры. Мериб хочет выдать ее замуж за очень богатого и знатного человека! Такие претенденты находились – девушка очень красива! – но они бежали прочь, едва заговаривали с ней. Анок знает такие ругательства, каких не слышали грузчики на пристани!

Тия смотрела внимательно, без тени улыбки.

– Что могу сделать я?

– Вы имеете влияние на мужа.

– Не большее, чем вы, Джедхор.

Помощник архитектора рассмеялся.

– О нет! Я не могу лечь с Мерибом в постель и доказать ему свою преданность и любовь!

Тия вздрогнула. Она всегда подозревала, что он относится к ней пренебрежительно, с насмешкой, и теперь убедилась в этом. Молодая женщина решительно поднялась с места, а Джедхор притворился, что не заметил ее возмущения, и продолжил:

– Отец Мериба был отвратительным человеком. Он имел кучу наложниц, спал со всеми своими рабынями, несмотря на то что у него была прелестная и кроткая жена. Он интересовался только развратными женщинами да своими постройками. Когда мать Мериба умирала, рожая Анок, отца не было дома. Вернувшись и узнав, что его жена скончалась, он не пролил ни слезинки. – Глаза Джедхора злобно блестели. – А моя мать была кормилицей его детей. Хозяин дома жил с ней, как и со всеми остальными служанками. – Он усмехнулся в ответ на вопросительный взгляд Тии. – Нет, я не брат вашего мужа, я сам не знаю, кто мой отец! Я же не фараон, чтобы жениться на собственной сестре! Я вырос рядом с Мерибом, в его тени, и он всегда относился ко мне как к собачонке. У меня тоже есть талант зодчего, а он поручал мне самую грязную работу и при этом платил ничтожное жалованье. Говорил, что, если я уйду, он сделает так, что меня начнут отовсюду гнать и я не смогу получить ни одного заказа! Я пытался накопить денег и избавиться от его покровительства и власти! Но мне никогда не удавалось довести дело до конца. Однажды я даже решился на воровство: сделал приписки в расходах. Все открылось, и мне грозило жестокое наказание. Мериб меня выручил, но каким образом? Он свалил вину на вашего отца. Анхор дешево отделался, его всего лишь сослали в дальний ном, но все могло закончиться хуже! С тех пор ваш муж следит за каждым моим поступком, он никогда не выпустит меня из рук! А если так, для меня выгоднее стать членом его семьи.

Лишь едва уловимые движения губ, бровей и ноздрей могли выдать гнев молодой женщины, да еще взгляд, потемневший, будто воды реки, на которые упала тень дождевой тучи.

– Отец Мериба погиб от несчастного случая?

– Это не было несчастным случаем, – резко произнес Джедхор. – Таких случайностей не бывает. Кто-то подстроил этот обвал. Признаться, я был рад. Никто не жалел об этом человеке. В том числе и Мериб.

Тия долго молчала, потом вымолвила:

– Я понимаю ваши обиды. Вы хотите отыграться на Анок?

Джедхор сверлил ее взглядом своих темных глаз. Его губы растянулись в неприятной улыбке.

– Разве настоящей женщине не зазорно покориться настоящему мужчине? – сказал он и поднялся со скамьи. – Теперь вы знаете многое, чего не знали раньше. Я всегда к вашим услугам. Если вы исполните мою просьбу, я не останусь в долгу.

– Мне от вас ничего не нужно.

Помощник архитектора лукаво прищурился.

– Неужели? Поймите, Тия, я давно читаю ваши желания. Вы хотите избавиться от бремени этого брака, но не знаете, как это сделать. Я могу помочь вам.

Он поднялся и вышел, а Тия продолжала сидеть не двигаясь. Так вот почему ее отцу пришлось покинуть Фивы и отправиться в ном Черного Быка! Молодая женщина прикусила губу. Она считала Анхора гордым, а он унизился, отдав свою дочь человеку, который исковеркал его судьбу.

В саду послышались голоса детей. Мерибу-младшему исполнилось пять лет; это был молчаливый, серьезный, погруженный в себя мальчик. Он редко улыбался и не любил шумных, подвижных игр. С тех пор как отец показал сыну, как смешивать краски, ребенок раскрашивал все, что попадалось под руку: камни, стены, скамьи. Скоро он с потрясающей ловкостью проводил прямую линию и рисовал круг. А после изобразил первую картину: солнце в зените, голубую воду, полосу зеленой земли, а справа и слева от нее – желтые просторы пустыни. Родители бурно выразили свой восторг, и мальчик подарил им снисходительную улыбку.

Четырехлетняя Харуя была другой. Резвая, проказливая, веселая девочка чертами лица и светлыми глазами напоминала мать. Дети никогда не ссорились, но они редко играли вместе. Харуя всей душой тянулась к родителям, а ее замкнутый брат существовал сам по себе.

Иногда молодой женщине казалось, что она оттолкнула Мериба-младшего еще в младенчестве, что он помнит ее равнодушие с первых дней своего существования на свете, помнит ее ненависть, когда она носила его под сердцем. И ее терзало чувство вины. Разумеется, мальчик не мог что-либо помнить, а впоследствии Тия дарила сыну любовь столь же щедро, как и дочери. Просто он был таким, каким его создали боги.

Молодая женщина вышла из беседки и увидела мужа. Мериб держал за руки сына и дочь. Дети оживленно болтали, и Тия подумала о том, что два маленьких существа соединяют ее с этим мужчиной куда крепче самых надежных цепей.

– Вот ты где! – удовлетворенно произнес Мериб. – Я тебя искал, потому что должен сообщить нечто важное.

– Что именно? – насторожившись, произнесла Тия.

– Погуляйте в саду, – сказал архитектор детям и потянул жену обратно в беседку.

Он усадил Тию к себе на колени, спустил с ее плеч узкие лямки льняного платья и жадно приник губами к нежной коже. Одной рукой он ласкал грудь жены, другой гладил ее ноги.

– Я по тебе соскучился! – прошептал мужчина.

Тия закрыла глаза. После рождения Харуи молодая женщина дала понять мужу, что станет спать с ним при одном условии: она не желает рожать по ребенку в год. Она выносила подряд двоих детей, и этого было достаточно.

Мериб принес жене таинственное снадобье, которое, если верить его словам, было изготовлено для царских наложниц. Тия испробовала новое средство с сомнением и опаской, но оно помогло: после рождения Харуи она ни разу не забеременела. Между ней и мужем установилось некое подобие гармонии. Молодая женщина научилась получать телесное удовлетворение, но ее сердце молчало. А Мериб не замечал или делал вид, будто не замечает того, что супруга, хотя и не избегает близости с ним, никогда не ищет его объятий.

Пока Мериб наслаждался запахом волос и нежностью кожи своей жены, целовал ее грудь и плечи, молодая женщина размышляла, говорить ли ему о том, что она услышала от Джедхора. Нет, разумнее утаить свой гнев и смолчать. Возможно, когда-нибудь ей удастся воспользоваться тем, что она узнала.

– Кажется, ты хотел что-то сказать? – напомнила Тия.

Нехотя прервав ласки и заботливо поправив одежду жены, архитектор сообщил:

– Я решил построить гробницу.

Молодая женщина пристально смотрела на мужа, не понимая, что он имеет в виду, и Мериб пояснил:

– Для себя. Для нас с тобой. Это будет самое грандиозное творение, какое мне когда-либо удалось создать. Я использую для строительства отборный известняк с низовьев Нила. Я устрою все так, что ни один грабитель не сможет проникнуть внутрь. Я сам распишу стены и выполню все надписи. Нас ожидает вечность. Когда-нибудь мы сможем гулять рука об руку по священным полям загробного мира.

Тия задрожала. Ей почудилось, что на нее пахнуло могильным холодом. Он не хочет ее отпускать даже после смерти!

Она произнесла как можно спокойнее:

– Помнится, ты говорил, что загробного царства нет.

Взгляд Мериба сделался непроницаемым, а голос задумчивым:

– Так мне стало казаться после смерти матери. Тот, кто прошел через врата смерти, не возвращается к жизни! Если бы любящие нас люди не уходили в никуда, то нашли бы способ подать знак, чтобы как-то утешить близких. – Он долго молчал, потом продолжил: – Когда в моей судьбе появилась ты, а потом и дети, во мне возродились надежды и прежняя вера.

– Наверняка один из нас умрет раньше другого, – промолвила Тия, включившись в навязанную ей игру.

– Наверное, я ведь старше тебя, – сказал Мериб и печально улыбнулся. – Я подожду тебя в царстве Осириса! – Он смотрел ей в глаза. – Ты хорошая жена, Тия. Ты подарила мне детей и никогда не принадлежала другому мужчине.

– Да, Мериб, – ответила молодая женщина, удивляясь словам мужа.

Он прекрасно знал, что она любила другого. Или он уверовал в то, что она уже позабыла Тамита? Неужели ему нужно только ее тело, временная, непрочная оболочка души?

– Тебе не кажется, что Джедхор недоволен своей судьбой? – внезапно спросила Тия, желая сменить тему.

– Недоволен? – Мериб усмехнулся. – С чего бы это? Что ты о нем знаешь? Мать Джедхора родила его неизвестно от кого. Мой отец великодушно принял ее на службу кормилицей. Джедхор всегда был своевольным и упрямым. В юности он часто попадал в переделки и мне приходилось его выручать. В сравнении с ним я всегда отличался благоразумием. Мой отец дал ему образование, а я сделал его своим помощником и не прогнал до сих пор, хотя он много раз меня подводил.

– Тебе известно, что Джедхор хочет жениться на Анок? – осведомилась Тия.

– И что? Только безумец способен отдать свою сестру такому человеку!

– Почему она до сих пор не замужем?

– Ей никто не нравится. Да и я не вижу достойных претендентов.

– Ты хочешь выдать Анок за богатого и знатного человека?

Мериб вздохнул и поднялся со скамьи.

– У меня достаточно денег, и меня уважают в обществе. Главное, чтобы моя сестра была счастлива.

Тия задумалась. Мериб и Джедхор говорили об одном и том же по-разному. Кто из них лгал? Правда не на устах, правда – в человеческом сердце, но сердце одного смертного отличается от сердца другого, потому в каждом живет своя истина.

– Когда твоя мать умирала, ты был рядом с ней? – прошептала молодая женщина.

– Да, я держал ее за руку до последнего вздоха. Это было ужасно! Вот почему во время родов возле тебя дежурила целая армия врачей.

Тия затаила дыхание.

– А твой отец?

Архитектор нахмурился.

– Он не смог приехать. Он был зодчим царя. Слуги фараона не распоряжаются собой. – Мериб выдержал паузу, а затем твердо произнес: – Не стоит вспоминать прошлое.

Взгляд мужа сделался равнодушным, отстраненным. Он хотел забыть свою историю. Но Тия не могла не помнить своей.

Подавленная разговором, молодая женщина вышла из беседки. В ее сердце вновь поселилось неверие. Она дала жрецу Амона, жрецу, который славился предсказаниями, много золота. Возможно, поэтому он поведал ей то, что она желала услышать?

Хнут поджидала госпожу в саду. В ее темных глазах читался безмолвный вопрос. Взяв рабыню за руку, Тия промолвила:

– Жрец утверждает, что человек, о котором я думаю, жив. Он помнит обо мне и любит меня. Он сказал, что нам суждены большие испытания. Но мы будем вместе.

Глава III

Тамит открыл глаза. Прежде ему казалось, что он слышит сквозь пелену забытья звон подков, бряцание оружия, ржание лошадей и короткий разговор воинов на странном, непонятном языке, и не мог понять, где находится. Теперь юноша видел, что лежит в шатре, на мягкой подстилке, что на стене висит украшенная бляхами кольчуга, а рядом с ней – узорный щит.

Грудь Тамита обвивали плотные повязки. Молодой человек поднял руку и встревоженно завозился, не обнаружив пекторали. Тут же чьи-то нежные пальцы заботливо вложили украшение в его ладонь, а женский голос, в каждом звуке которого была ласка, заставил Тамита окончательно очнуться.

На него смотрела девушка. Смотрела так, как смотрит женщина на мужчину, мысли о котором присутствуют во всем великом и малом, что есть в ее жизни. Ее волосы были золотистыми, как солнечные лучи, а глаза отливали серебром. Она что-то защебетала на чужом языке и осторожно провела рукой по его щеке.

Тамит не успел ничего сказать, как в шатер ворвался третий человек, рыжеволосый, как и незнакомка, без доспехов, но с повадками воина. Тамит с удивлением узнал Кармела. Значит, он в лагере хеттов? Он потерял сознание, и его взяли в плен… Почему тогда он лежит в богато убранном шатре и с ним обращаются как с дорогим гостем?

– Очнулся? Я рад! Ты заставил нас поволноваться! Удар был нацелен в сердце, но тебя спасла твоя пектораль. Лезвие кинжала застряло между звеньями и отклонилось вбок. – Молодой человек от души рассмеялся. – Ты ловко меня провел! Я знал, что ты не тот, за кого себя выдаешь, и все же не подозревал, что ты царского рода!

Слова Кармела заставили Тамита съежиться: его будто окатили холодной волной.

– Я не царского рода, – прошептал он.

Хетт упрямо тряхнул головой.

– Тебя нашли на поле боя, ты был без сознания, но никто не сомневался в том, что ты – принц. Такую штуку на шее может носить только член семьи фараона! Неужели тебе неизвестно об этом? Мне стоило большого труда забрать тебя к себе, чтобы выходить. Я пообещал, что не спущу с тебя глаз. Когда ты окончательно выздоровеешь, тебе придется предстать перед Муваталли.

– Перед царем хеттов?

– Да. Перед моим старшим братом.

Тамит устало прикрыл глаза и промолвил:

– Вот как?

– Не сердись! – Кармел опустился на подстилку и примирительно похлопал его по плечу. – Тогда я не мог открыть тебе правду. Так же, как ты – мне. Счастье, что ты попался мне на глаза и я сумел тебя узнать. Надеюсь, Инара хорошо ухаживает за тобой?

– Повторяю, я не принц. Я сын одного из военачальников армии фараона, – терпеливо произнес Тамит и в свою очередь спросил: – Кто такая Инара?

– Моя младшая сестра.

Египтянин повернул голову и встретился взглядом с рыжеволосой девушкой, чьи серебристо-серые глаза напоминали тающие звезды.

– Она не понимает, о чем мы говорим, – заметил Кармел.

Тамит кивнул. Ему не терпелось узнать правду об исходе сражения, в котором он едва не погиб.

– Ты можешь сказать, чем закончилась битва? Наш фараон жив?

Хетт нахмурился и упрямо сжал губы.

– Она закончилась ничем. Твой фараон жив. Мы потеряли много воинов, вы тоже. Твоему царю не удалось взять Кадеш, но наше войско обескровлено, и наши союзники разбежались. Я потерял одного из братьев.

Видя, как потемнели глаза хетта, Тамит с надеждой промолвил:

– Полагаю, ты помнишь свои слова: «У нас разные обычаи и разные боги. Думаю, они разберутся между собой. Мы тоже можем встретиться в честном бою или… договориться. Мы ни когда не будем врагами!»

Лицо Кармела смягчилось. Он улыбнулся и ответил:

– Я помню. И я умею держать свое слово. Ни о чем не думай. Поправляйся, отдыхай. С тобой будет Инара. А я стану приходить каждый день.

Тамит усомнился, прилично ли девушке столь высокого происхождения оставаться наедине с пленником-египтянином, но решил промолчать. Он ничего не знал об обычаях хеттов.

– Поклянись, что не сбежишь, – добавил Кармел. Тамит улыбнулся.

– Не сбегу. Скажи, как тебе удалось преодолеть пески и горы?

– Мне помогли мои боги, – серьезно ответил хетт. – Если человек по-настоящему стремится к своей цели, он непременно ее достигнет.

Последующие дни текли как во сне. Тяжелое и непослушное тело постепенно становилось легким и гибким. Запахи пыли, конской сбруи, травы возбуждали сердце и тревожили душу.

Вскоре Тамит начал выходить из палатки и гулять по лагерю, после – ездить верхом. Сначала хетты косились на египтянина, а потом перестали. Он разделил с ними пищу и кров и стал другом одного из братьев царя. Кармел сообщил, что египтяне и хетты заключили мир. Тамит понимал, что соглашение было временным и непрочным, и все же вздохнул с облегчением. Теперь он жил среди недавних врагов на положении не пленника, а гостя и с любопытством постигал их обычаи.

Большинство из них имело светлую кожу и длинные темные волосы, которые воины царя Муваталли заплетали в одну или две косы. Хетты делали отличные боевые колесницы и разводили породистых лошадей. Они носили не доходящие до колен, подпоясанные ремнем туники, поверх которых надевали отделанные металлическими пластинами доспехи. Их женщины пользовались еще большей свободой, чем египтянки, что и объясняло присутствие среди воинов молодой и красивой сестры царя, которой стало скучно дома и которая решила немного попутешествовать. Их вера была непонятной, многие ритуалы – жестокими, и благодаря этому в душе Тамита не было ощущения превосходства. Он знал, что этот народ достоин уважения.

Молодой человек сдружился с Кармелом, который научил египтянина править знаменитой хеттской колесницей, владеть боевым топором и копьем. Тамиту очень хотелось подробно описать обычаи этого народа, но хетты писали не на легком папирусе, а на тяжелых глиняных табличках, поэтому юноша решил подождать возвращения на родину.

Вскоре после того как Рамсес и Муваталли заключили мир, войско хеттов направилось в хорошо укрепленный город Депер. Узнав об этом, Тамит спросил Кармела о своей судьбе, и тот ответил:

– Я могу устроить так, что ты поедешь домой хоть завтра. Но предлагаю тебе остаться еще ненадолго. Посмотришь крепость. Она окружена очень красивой долиной. Быть может, тебе понравится у нас и ты не захочешь возвращаться домой.

Тамит не стал уточнять, было ли это шуткой. Молодой человек знал: он должен быть среди своих. Его дорога, как и путь солнца, бессмертного бога Ра, пролегала в одном направлении.

Равнина струилась шелком и переливалась серебром. Упрямый ветер волновал высохшую до белизны траву. Звенела сбруя, поскрипывали седла, стучали копыта коней, резкий ветер вырывал из глаз слезы. День ото дня перед Тамитом расстилалось полное жизни пространство. Свежий воздух бередил душу и горячил кровь, вид бескрайних небес внушал надежду и радость.

Инара ехала рядом с египтянином. Она училась понимать его, а он – ее язык. Вскоре они смогли разговаривать. Хеттская принцесса жадно расспрашивала Тамита о жизни в Фивах, о богах, в которых он верил, и обычаях египтян. В свою очередь молодой человек узнал от Инары о том, что царица хеттов – ею была отнюдь не жена, а мать правителя страны! – играет большую роль в делах государства и у нее есть своя собственная печать. О том, что некоторые хеттские девушки приносят свою девственность в жертву Кибеле, отдаваясь незнакомцам на алтаре богини.

Инара нравилась Тамиту. Она была красива необычной, неегипетской красотой; ее собственные роскошные, напоминающие светлое пламя волосы струились до пояса, а серебристые глаза сияли не мечтательностью и кротостью, а бесстрашием и весельем. Тамит не знал и никогда не спрашивал, есть ли у нее жених и что думают хетты о том, что он повсюду разъезжает в сопровождении царской дочери.

Однажды, когда они ехали вдоль берега Оронта, Инара обмолвилась:

– Прежде я считала египтян заносчивыми слепцами, безмерно гордящимися своими богами, письменами и постройками.

Тамит улыбнулся.

– Мне трудно быть высокомерным, поскольку я вырос на болотах, в самом глухом уголке дельты. Человек, которого я считал своим отцом, ловил рыбу и плел папирусные циновки.

– Странно, что новая жизнь не вскружила тебе голову, – заметила Инара, и Тамит задумчиво произнес:

– Наверное, так получилось, потому что я не сумел получить самого главного.

Глаза младшей сестры царя сияли любопытством.

– О чем ты?

– Я не хочу об этом говорить, – ответил юноша.

Некоторое время они ехали молча. Молодой человек думал о матери и отце, которые наверняка считали его погибшим. Тамита охватило чувство глубокой вины и трагической нежности. Он побывает в крепости хеттов, а после обязательно вернется домой и обнимет Уну!

– Давай поговорим о том главном, что волнует меня, – предложила девушка и призналась: – Я хочу прийти в твой шатер на закате, египтянин, чтобы разделить с тобой ложе. Ни один мужчина не волновал меня так сильно, как ты, потому я еще не принадлежала ни одному из них.

Вопреки ожиданиям девушки молодой человек не обрадовался. Как объяснить Инаре, почему он не хочет усложнять свою жизнь?

Тамит услышал свой спокойный, прозвучавший как будто со стороны голос:

– Послушай, Инара, ты дочь царя, тогда как в моих жилах течет не божественная кровь. Кармел заблуждается на этот счет.

Несмотря на заключенный мир, наши народы остаются врагами. У нас разные боги. – И с тайным облегчением подытожил: – Твои братья никогда не отдадут тебя замуж за египтянина!

Молодой человек решил не открывать девушке правды. Проще сослаться на войну и обычаи.

Инара беспечно улыбнулась.

– Тебе необязательно брать меня в жены, Тамит. Я прошу не об этом.

– Если так, что скажут твой будущий муж и братья, если узнают о том, что мы сделали?

– Мне все равно. Моя мать была жрицей, она отдавалась мужчинам на алтаре Кибелы! Потом пришел мой отец и женился на ней и мне было суждено родиться принцессой. Однако мать всегда говорила, что вкус свободы на губах много прекраснее привкуса золота, – сказала Инара. – Я не случайно попросила у брата позволения ухаживать за тобой. Я сразу поняла: мы предназначены друг другу.

– Ты так решила, потому что умеешь предвидеть судьбу?

Она сделала паузу и посмотрела ему в глаза.

– Не только поэтому.

Тамит вспомнил предсказание Кармела, которое отчасти сбылось.

– Скажи, что меня ждет!

Молодой человек протянул девушке руку, но она не взяла.

– Нет! – В ее голосе слышались своеволие и упрямство, достойные сестры царя. – Меня не интересует будущее. Я думаю только о настоящем, в котором ты должен принадлежать мне. – И с вызовом откинула назад отягощенную косами голову. – Или я тебе не нравлюсь?

Тамит предпринял последнюю попытку:

– Такая девушка, как ты, не может не нравиться! Поверь, я обыкновенный человек, Инара. Я тебя не достоин.

Девушка рассмеялась.

– Если б ты смог посмотреть на себя моими глазами! Ты не такой, как другие. Ты наблюдаешь за всем, что есть вокруг, не как воин, а как путник. Ты живешь тем, что называется мечтами, и они не похожи на обычные человеческие желания.

«Да, – хотел ответить Тамит. – Я мечтаю, чтобы в душах людей царил свет, чтобы все были счастливы и, по крайней мере, каждый получал то, чего больше всего желает. Чтобы дороги мира были открыты для тех, кто хочет по ним пройти».

Вот только… что толку говорить о том, что не может исполниться?

Вскоре наступил вечер и войско сделало привал. Тамит сидел возле входа в палатку. Небо на западе стало красным, как раскаленный металл, по лагерю были разбросаны желтоватые огни, а равнина, наоборот, потонула в темноте.

Когда солнце зашло, молодой человек увидел мерцающие искорки, которые срывались с небес и летели вниз. Это были звезды или, возможно, еще какие-то светила, не известные ему. В темноте безмятежно колыхались травы, шелестел ночной ветер.

Тамит был уверен, что Инара сдержит свое обещание и придет, но не испытывал никакого волнения. Заметив девичий силуэт, молодой человек поднялся и шагнул навстречу. Инара безмолвно обвила его шею руками, а после скользнула в шатер.

Тамит медленно, осторожно освободил ее тело от тонких покровов. Он был рад, что можно молчать и не лгать. Второй раз в его жизни женщина приходила к нему сама и предлагала себя. И снова он был не в состоянии дать ей то, чего она желала на самом деле. Тело Инары было горячим и нежным. Взор серебристых глаз завораживал и манил. Тамит думал о том, что, возможно, дочери жрицы богини Кибелы были известны особые тайны? Рабыня Джемет и другие женщины их не знали. К тому же ему еще не приходилось держать в объятиях девственницу.

Внезапно Тамит поверил, что с Инарой ему удастся забыть ту, чье имя он давно не произносил вслух, и это мгновение разрешило его сомнения. Он наслаждался ее сокровенным теплом, ее невинностью, он ласкал ее тело, стараясь подарить и утешение, и страсть. Девушка дышала глубоко и прерывисто. Движения их тел были напряженными, сильными, полными волнующей дрожи.

Когда все закончилось, молодой человек вновь почувствовал себя потерянным и отчаявшимся. Его тело пылало, но сердце оставалось странно холодным. Они с Инарой относились друг к другу по-разному. Ее чувства были искренними и чистыми, тогда как он терзался сомнениями и угрызениями совести.

– Египетские девушки красивы? – прошептала Инара.

– Да. Но их воспитывают так, чтобы они, в первую очередь, стали хорошими женами и матерями и только потом – любовницами.

– Там, в твоей стране, у тебя есть жена?

– Нет.

– Возлюбленная?

Тамит задумался.

– Нет.

– Почему ты до сих пор не женат?

– Мне пришлось привыкать к новой жизни. А потом я отправился на войну.

Девушка погладила волосы юноши. Ее нежная грудь касалась его груди.

– Значит, если б ты смог, то женился бы на мне?

Светильник погас. Лицо Инары смутно белело в темноте шатра, а ее глаза продолжали ярко блестеть.

Что он должен был сказать, после того, что произошло между ними?

Молодой человек сжал руку Инары.

– Да, я женился бы на тебе.

– Я это запомню! – со страстным вздохом прошептала девушка. Потом сказала: – Я должна идти.

– Оставайся до утра, – сдержанно предложил Тамит, думая о том, что будет, когда Инара выйдет из его палатки на глазах у всего лагеря.

– Не могу. – Инара вздохнула и тут же добавила: – Не волнуйся, я буду приходить каждую ночь, все ночи, которые тебе предстоит провести среди нас!

На прощание Тамит сжал ее в объятиях с чувством благодарности за ее понимание, жертвенность и любовь.

Последующие дни пролетели как во сне. Инара действительно приходила, причем не только ночью. Однажды они занимались любовью в прохладной волнистой траве под розоватым рассветным небом, в другой раз – в полдень, под сенью огромного одинокого дерева. Девушку притягивала кажущаяся возвышенной отдаленность Тамита, тогда как юношу влекли ее безыскусность, раскованность и страстность.

Когда войско хеттов наконец достигло цели, египтянин из вежливости осмотрел крепость, хотя на самом деле его мысли блуждали где-то далеко.

– Из тебя не получится разведчик, – сказал сопровождавший его Кармел. – Ты глядишь не по сторонам, а в самого себя. – И вполне серьезно повторил свое предложение: – Оставайся. Мы плохо понимаем ваши письмена и не слишком разбираемся в ваших богах. Нам нужны такие люди, как ты. У тебя будет все: дом, золото, слуги. Ты сможешь жениться на Инаре.

И испытующе посмотрел ему в глаза.

Тамиту стало неловко.

– Я догадался, что ты знаешь, – сказал египтянин. – Так получилось, прости. – Он умолк, не находя нужных слов.

– Что случилось, то случилось, – небрежно произнес Кар-мел. – Честно говоря, я не в восторге от того, что моя сестра упала в объятия чужестранца, но мне известно, насколько человек зависим от воли своего сердца, даже если он – воин. Что говорить о женщине!

Тамит кивнул. Да, это так. Даже на суде Осириса самый страшный обвинитель, как и главный защитник умершего, – его собственное сердце!

– Разве я могу жениться на принцессе? – спросил юноша.

– Почему нет? Ты не простой воин, а Муваталли признает величие Рамсеса, его страны и народа.

На миг у Тамита мелькнула мысль о том, что он мог бы согласиться. Чужая страна, чужой народ, любящая его девушка, красивая и страстная, – вот что помогло бы ему позабыть о прошлом. О Тие. Вместе с тем в Египте его ждут отец и мать. Он их любит. Он в долгу перед ними. И он не способен причинить им боль.

– Прости, но мне необходимо вернуться домой.

– Как хочешь, – сказал хетт и спросил: – Не можешь одолжить мне свою пектораль?

Тамит хотел спросить зачем, но передумал. Он снял украшение и протянул младшему брату царя хеттов.

Через несколько дней, в течение которых египтянин обитал в красивом доме, в хорошо обставленных покоях и наслаждался любовью Инары, к нему пришел Кармел, вернул пектораль и сказал, что Тамит должен предстать перед царем.

– Муваталли хочет на тебя посмотреть.

Тамиту тоже было любопытно взглянуть на царя хеттов и сравнить его с Рамсесом. Прежде он видел Муваталли только издали. Он уже знал, что повелитель хеттов не так далек от своих подданных, как египетский фараон. Если Рамсес превращался в человека только на поле битвы, то хеттский царь никогда не обожествлялся при жизни.

Его дворец оказался много скромнее дворца Рамсеса; сам Муваталли был облачен в длинное одеяние и замысловатую накидку, на голове царя красовалась плотная шапочка, а в руках он держал длинный посох.

Войдя в зал, Тамит низко поклонился, а затем, выпрямившись, заметил, что глаза царя и его советников прикованы к его лицу, в особенности к украшению на его груди. В зале присутствовал переводчик. Египтянину задали несколько вопросов, после чего хетты заговорили между собой на своем языке: они то ли совещались, то ли спорили.

Кармел стоял в стороне. Молодой хетт внимательно следил за участниками разговора. Когда к Кармелу обратились, он что-то веско произнес, но при этом на его лице промелькнула неприятная для египтянина усмешка. Тамит понял, что сейчас присутствующий в этом зале Кармел был одним из тех, кто считал жителей страны Кемет своими врагами.

Когда Тамиту велели покинуть зал, он не удержался и украдкой задал хетту вопрос:

– О чем они говорили?

– Тебе не следует этого знать, – ответил Кармел и добавил: – Радуйся, египтянин! Тебя отпускают домой.

Когда они остались одни, хетт протянул Тамиту прочно зашитый мешок и сказал:

– Это золотые таблички с текстом послания. Они скреплены оттиском царской печати. Передай их своему фараону. И поклянись, что никому о них не расскажешь.

Тамит отдернул руку.

– Меня не пропустят во дворец Рамсеса!

В серых глазах Кармела появился металлический блеск.

– Пропустят, если наденешь свою пектораль. Советники Муваталли сказали, что это царская вещь.

Тамит покачал головой.

– Мой отец сказал, что пектораль – награда за его воинские заслуги. Он не хотел, чтобы я ее надевал. Я думал, что раскрыл все тайны, а оказалось, что нет.

Юноша задумчиво взвесил украшение на ладони. Оно было с ним, когда он жил на болотах и считал себя сыном Шеду, когда стал наследником Интеба и когда поравнялся с колесницей Рамсеса и бросился к фараону, желая его защитить.

– Зачем сопротивляться судьбе? – спросил Кармел. – Иди вперед до тех пор, пока это возможно. И еще: ты не должен быть один. Мир не признает одиночек.

– Я не один, – возразил египтянин.

– Но только не там, внутри.

«Только не говори об этом Инаре», – хотел сказать Тамит, но промолчал.

Им предстояло проститься, и, по всей вероятности, навсегда.

Это случилось скорее, чем он мог предположить, потому что время неумолимо к тем, кто хочет приостановить его бег. Тамит стоял перед Инарой, и ему чудилось, будто он видит перед собой пепел потухшего костра. Как быстро все закончилось! И так же скоро забудется. Ему было неловко и стыдно, и он не знал, что сказать девушке. Лучше не иметь дело с женщинами, которых, как бы ни старался, не можешь полюбить всем сердцем, к которым только влечет!

Инара, казалось, тоже не знала, о чем говорить. Печально улыбнувшись, она достала браслет из мудрено сплетенных тонких полосок кожи и надела на руку Тамита.

– У тебя будет много золота, а такого украшения тебе никто не подарит. Обещай, что не станешь его снимать. Оно не позволит тебе позабыть о моей любви.

Он сжал ее запястье. Инара права: иногда ценность заключается не в материале, а в искусной работе. В чувствах, с которыми была сделана вещь.

– Обещаю. Инара! Если я чем-то обидел тебя, прости.

– О нет, ты подарил мне радость! Жаль только, что я не жду от тебя ребенка.

Тамит с облегчением вздохнул, тогда как предательский внутренний голос шептал: «У Тии уже двое детей – от другого мужчины!»

Вечерний воздух опьянял свежестью, как молодое вино. Мир казался чудесным, как мечта, деревья и травы волновались, словно корабли на якорях. Это был один из тех моментов, какие исчезают бесследно, хотя на самом деле хочется, чтобы они никогда не кончались.

Тамит знал, что Инаре пора возвращаться обратно, и все же не смог устоять перед желанием еще раз вкусить ее страсть. Мешок с загадочными табличками упал в траву, шелковистые волосы девушки накрыли Тамита мягкой волной. Одежда обоих промокла от вечерней росы. Никто не слышал их криков и стонов отчаяния и радости, разве что птицы, парящие высоко в небесах, да неприметные земные твари.

Когда девушка поднялась с земли, ее лицо было залито слезами. Тамит впервые увидел, как Инара плачет. Она прошептала:

– Возвращайся, я буду ждать!

Глава IV

Когда-то Тамиту казалось, будто он может забыть Фивы. Город с его неповторимыми ароматами, звуками, зданиями, чарующей атмосферой величия и вечности. Сейчас юноша понимал, насколько он сроднился с этим городом, как сильно рад тому, что вернулся домой.

В мешке побрякивали тяжелые таблички. Тамит старался не думать о них. Сначала надо увидеть мать. Успокоить, обнять, обрадовать, сказать, как сильно он ее любит.

Возле ворот особняка военачальника Интеба сидел мальчик и что-то чертил на каменных плитах. Увидев Тамита, он широко раскрыл глаза; на его лице появилось выражение непонятного ожидания и горячей надежды.

Тамит узнал его.

– Это ты, Амени?

Из каких-то известных только ей соображений Джемет выбрала в покровители своему сыну не кого-нибудь, а великого Амона.

– Да, господин.

Тамиту сделалось неловко. Он присел на корточки.

– Что ты здесь делаешь? Играешь?

– Да.

Мальчик смотрел на него светло-карими глазами; его чистый и нежный взгляд был похож на взгляд Уны. У Тамита сжалось сердце.

– Почему твоя мать не отдаст тебя в школу?

Амени опустил глаза.

– Она говорит, что я сын рабыни и мне там не место.

– Джемет пора перестать считать себя рабыней.

– Тогда кто она?

– Просто одна из служанок хозяйки этого дома.

На самом деле это была неправда. Джемет попала в дом Интеба и Уны потому, что когда-то была его любовницей. Тамит выкупил ее, как выкупают рабынь, и она жила среди других служанок его матери. Он не раз предлагал выделить Джемет хорошее приданое, чтобы она могла выйти замуж за свободного мужчину, но молодая женщина презрительно и злобно отказывалась. Тамит понимал, что она живет ожиданием того, что никогда не сбудется. Неужели то же самое ждет ее сына?

Как бы ему ни хотелось увидеть Уну, прежде придется поговорить с мальчиком.

– Я сам отведу тебя в школу. Ты научишься читать и писать.

Глаза Амени загорелись.

– А потом?

– А потом посмотрим. Выберешь, чем бы ты хотел заниматься, и я тебе помогу.

– Надо мной станут смеяться, – с грустью заметил мальчик.

– Кто?

– Другие дети.

– Почему?

– Потому что… если они спросят меня, кто мой отец, мне нечего будет ответить.

Едва ли Джемет могла внушить сыну такие мысли. Скорее, это были его собственные переживания.

– Если ты придешь со мной, никто не будет смеяться, – сказал Тамит.

Ребенок облегченно вздохнул.

– Ты вернулся с войны? – спросил он.

– Да.

– Ты видел фараона?

– Видел. Он очень храбро сражался! Египетскому войску удалось остановить хеттов только благодаря Рамсесу.

– Мы с друзьями играли в эту битву! – воскликнул мальчик, и Тамит вспомнил свое детство, безумные фантазии, увлекательные игры. Игры с Тией.

Амени не успел продолжить рассказ – ворота открылись и Тамит увидел Джемет.

– Ты здесь, Амени? Я тебя ищу! – сказала она и только потом посмотрела на Тамита.

Ее лицо оживилось, в глазах появился блеск.

– Ты вернулся!

– Да.

– Твои родители сходили с ума, считая, что ты погиб. Но я знала, что ты жив.

Казалось, Джемет хочет обнять Тамита, но она этого не сделала. Взяв сына за руку и устыдившись минутной слабости, она быстро произнесла:

– Пойдем, Амени.

– Я тоже рад видеть тебя, Джемет, – мягко произнес Тамит.

Молодая женщина обернулась.

– Однако ты не выказываешь желания поговорить со мной и никогда не приходишь в мою комнату.

– Ты же знаешь, что я не могу.

Джемет открыла ворота и втолкнула мальчика внутрь.

– Подожди меня во дворе, сынок!

Тамиту казалось странным стоять возле ворот собственного дома, но ему не хотелось обижать Джемет. Ничего не случится, если они немного поговорят. Главное, чтобы ни ее, ни его не потянуло говорить правду.

– Что тебе мешает? – спросила Джемет. Она подошла вплотную и произнесла упавшим голосом: – Там, откуда ты пришел, у тебя была женщина. Я вижу это в твоих глазах.

– Тебе обидно, что твое ложе остается одиноким, Джемет? – В тот же миг Тамит понял, что сказал не то, что следовало, потому что глаза молодой женщины сузились и в них мелькнуло презрение.

– Ты знаешь, я не из тех женщин, чье ложе слишком долго остается пустым! Даже Хетес, который считает себя твоим другом, не так давно предлагал разделить мое одиночество. Мне обидно от того, что мне некому подарить свое сердце. Потому я рада, что у меня есть Амени.

– Я обещал мальчику, что отведу его в школу.

Джемет пожала плечами.

– Зачем?

– Он должен научиться читать и писать.

Молодая женщина усмехнулась.

– Правда? С чего бы тебе заботиться об Амени, Тамит? Ведь это не твой ребенок!

Она открыла ворота и вошла во двор. Немного подождав, Тамит направился следом.

Тия, Инара, а теперь еще и Джемет с Амени – его совесть не выдержит такого груза! На мгновение тоска по недавнему прошлому больно резанула сердце, но он постарался затолкать ее в невидимую комнату в глубинах своей души и захлопнуть дверь.

Очутившись во дворе, Тамит остановился, наслаждаясь блаженным покоем. Аромат цветов вмиг уничтожил запахи улицы, а тень деревьев охладила разгоряченное тело.

Молодой человек удивлялся причудам времени. Казалось, еще недавно он находился среди хеттов, а сейчас стоит возле дома, который прежде не смог бы назвать своим даже в самом чудесном сне. По широким каменным ступеням сбежал черноволосый красавец и заключил Тамита в объятия.

– Иногда мне кажется, что ты способен появиться из-под земли!

Тамит вспомнил, что сказала Джемет, и его посетило неприятное чувство. Хетес никогда не отличался разборчивостью. Он жил только для себя и не скрывал этого.

Молодой человек отстранился.

– Мать дома?

– Да.

– Я позову тебя позже, – сказал Тамит. – Мне нужно с тобой поговорить.

Уна не выбежала навстречу, хотя слуги наверняка успели сообщить о том, что ее сын вернулся. Она сидела в зале не двигаясь, так что ни одна складка ее одежды не шевелилась.

Тамит бросился вперед, упал на колени и обвил ее ноги руками, будто она была священной статуей или богиней. Он почувствовал ее руку на своих волосах, а потом ощутил, как тело Уны сотрясается от рыданий.

Юноша поднял голову. Тамита всегда поражали глаза матери, ее взгляд, способный, казалось, проникать в сокровенные глубины души, видеть его мечты и надежды, читать тайные мысли. Он был светлым и нежным, как у юной девушки, и вместе с тем полным той печальной серьезности, какая может появиться только в зрелые годы.

– Если бы ты не вернулся, я бы умерла, – просто сказала Уна.

– Надеюсь, больше мне не придется тебя огорчать!

Они долго сидели молча, словно отогреваясь друг возле друга. Потом Тамит спросил:

– Как отец?

– Был ранен, но поправился. Он очень переживал, обвинял себя в том, что не смог тебя уберечь. – Уна улыбнулась сквозь слезы. – Где ты был?

– Меня ранили, и я попал в плен. Один из хеттов оказался моим старым другом, потому меня отпустили на родину.

– Сейчас Интеб в военном лагере, что неподалеку от Фив. Я послала слуг с радостной вестью. Когда он приедет домой, мы устроим пир в честь твоего возвращения! – с воодушевлением промолвила Уна.

– Подожди, мама. Сначала мне надо выполнить одно поручение.

– Какое?

– Я не могу рассказать, – признался Тамит.

Уна встревожилась.

– Это опасно?

Тамит вдруг почувствовал, насколько она ему дорога. Как и Тия, но по-другому. Он бережно накрыл пальцы матери своей ладонью.

– Не волнуйся. Думаю, нет.

Приняв ванну и поужинав, Тамит позвал к себе Хетеса.

Тот пришел довольно быстро и без всяких церемоний опустился в кресло, тогда как Тамит с наслаждением растянулся на кровати.

– Я хочу поделиться с тобой своим секретом, но ты должен поклясться, что будешь молчать!

– Клянусь, – не моргнув глазом произнес Хетес.

Тамит рассказал ему про таблички. Он понимал, что, возможно, поступает опрометчиво, но не знал, кому еще можно доверить столь секретное дело.

– Покажи их Интебу, – сразу сказал Хетес. – Пусть твой отец найдет того, кто сумеет прочитать, что там написано.

– Нет. Я обещал, что не вскрою мешок.

– Кому? Дикарю? – Хетес пожал плечами. – Теперь, когда ты находишься в безопасности, можешь спокойно нарушить обещание.

– Хетты не дикари. Это могущественный, достойный уважения народ.

– Пора бы научиться называть вещи своими именами, – пробормотал Хетес.

Тамит пристально посмотрел на приятеля и усмехнулся.

– А как назвать то, что ты приглашаешь в свою постель женщину, которая прежде была моей!

На лице Хетеса не было и тени смущения.

– Ты о Джемет? Так ведь теперь она не твоя, верно? А мне надо с кем-то спать! К сожалению, рабынь твоей матери нельзя назвать сговорчивыми.

– Тебе уже двадцать пять. Ты давно мог бы жениться и спал бы в свое удовольствие со своей женой.

Хетес расхохотался.

– Жениться? Я? Тебе прекрасно известно, что я никогда не женюсь! У меня нет ни малейшего желания о ком-то заботиться. Жена, а потом еще дети… Зачем они мне? «Жениться!» Показал бы пример.

Тамит нахмурился.

– Лучше давай подумаем, как мне попасть во дворец.

Сын лекаря Баты задумался.

– Надо составить прошение. Грамотно, в подобающих выражениях, на хорошем папирусе. Придется обратиться к писцу.

– Только не к писцу Интеба!

– Завтра отправимся в храм и наймем какого-нибудь юношу, который успешно проходит обучение, сможет написать как надо и при этом будет молчать. А теперь позволь принести вина. Отпразднуем твое возвращение, а заодно ты расскажешь, чем хеттские девушки отличаются от египетских. Откровенно и подробно! Обещаешь?

Хетес подмигнул, и на губах Тамита против воли появилась улыбка. Он приказал подать вина, и они долго разговаривали. Не о женщинах. Тамит рассказывал о хеттах, их странных обычаях, о войне, в которой Рамсес показал себя настоящим героем, достойным титула фараона.

На следующее утро молодые люди отправились к храму Амона. Они шли по главным улицам Фив, и на душе у Тамита было легко и радостно. Ветер дул со стороны Нила, отчего воздух был прохладным и свежим. По яркому небу плыли легкие облачка, напоминающие лепестки лотоса, а утренний туман над горизонтом отливал перламутром.

У храма толпился народ. Сюда приходили те, кто желал почтить бога, поблагодарить его или вымолить удачу, те, кому понадобилось узнать свое будущее или излечиться от болезней. Ноздри дрожали от аромата дорогих смол, глаза щипало от благовонных курений, уши глохли от многоголосья толпы. Величие Амона обрушивалось на паломников с неумолимой силой, заставляло их сердца трепетать, а тела пригибаться к земле.

Тамит держался спокойно. Его было трудно удивить, ибо он видел нечто такое, что действовало сильнее, чем атмосфера храма. Видел, как смертные возвышаются до богов, а те, в чьих жилах течет священная кровь, ведут себя просто, как обычные люди.

Тамит и Хетес вошли в залитый солнцем храмовый двор и почти сразу увидели молодых писцов. Одни из них болтали между собой, перешучивались и смеялись, другие прилежно сидели на корточках и усердно трудились.

Хетес кивнул на юношу, который примостился в стороне от своих товарищей. Лучи великого Ра освещали его юное лицо и нескладное тело. Взгляд ученика казался сосредоточенным и серьезным, а движения рук были уверенными и точными.

Хетес подошел поближе и заглянул в его свиток. Заметив тень, юноша поднял глаза и вопросительно посмотрел на незнакомцев.

– Проходишь обучение? – небрежно поинтересовался Хетес.

– Да, – ответил юноша.

Тамит не заметил во взгляде молодого писца покорности и смирения, свойственных его сословию. Юноша держался независимо и с достоинством.

Это понравилось Тамиту. Он улыбнулся и промолвил:

– Прости, что помешали. Я – сын военачальника Интеба, а это мой друг. Мы ищем того, кто сумел бы составить и написать секретное послание. Мы готовы хорошо заплатить, но в обмен потребуем молчания.

Лицо юноши залилось краской, он поднялся на ноги и, запинаясь, произнес:

– Я… я могу выполнить ваше поручение.

– Хорошо. Ты обучаешься при Доме Жизни?

– Да. Скоро буду сдавать экзамены.

– Как тебя зовут?

– Тимес.

– С кем ты живешь? С родителями?

– Нет. Мои родители живут далеко отсюда, в маленьком городке. Когда я приехал в Фивы, мне пришлось поселиться в доме мужа моей старшей сестры.

Тамит и Хетес переглянулись.

– Подходит, – негромко произнес Хетес, а Тамит на всякий случай осведомился:

– Муж сестры? Кто он? Чем занимается?

– Строит гробницы. Он архитектор. Возможно, вы о нем слышали. Архитектор Мериб.

В ушах зазвенело, и свет в глазах на миг потускнел, а после так ослепительно вспыхнул, что Тамит невольно опустил веки. Его обдало жаром, и он ощутил мгновенную слабость в ногах.

– Твою сестру зовут Тия?

– Да. Вы ее знаете?

– Мы знакомы с детства. Меня зовут Тамит.

Тимес облизнул губы. Он казался растерянным.

– Я помню эту историю еще с тех времен, когда жил в Эффе.

Сына военачальника Интеба одолевали противоречивые чувства. Он разрывался между воспоминаниями о юноше и девушке на берегу Нила, взволнованно глядящих друг другу в глаза, о клятвах, словах любви и о спокойной, невозмутимой Тие, идущей рядом с мужем и детьми.

Тамит не стал интересоваться, что именно помнит юноша. Вместо этого спросил:

– Ты сможешь передать Тие письмо?

К его удивлению, Тимес покачал головой.

– Нет, господин. Не сердитесь. Ее муж позволил мне поселиться в его доме и помог поступить в школу. Я не могу платить ему неблагодарностью.

– Понимаю. – Тамит улыбнулся. Честность Тимеса вызывала симпатию. – Наше предложение по поводу другого послания остается в силе. Я попрошу жрецов, чтобы они позволили тебе отлучиться.

Когда Тамит начал излагать суть дела, Тимес не выразил ни малейшего удивления. Он сосредоточился только на тексте. Дважды перечитав его Тамиту и Хетесу, он аккуратно и красиво вывел его на дорогом папирусе. Тамит дал ему три золотых дебена. Лицо юноши покраснело от удовольствия, и он попытался отказаться от столь большой платы.

– Я же только учусь, – сказал он.

– Это за молчание, – заметил Хетес, а Тамит негромко добавил:

– За благую весть.

Он предложил Тимесу пообедать с ними, но юный писец отказался.

– Благодарю. Мне нужно вернуться в храм, чтобы поискать врача.

Хетес внимательно посмотрел на юношу.

– Кто-то заболел?

– Сестра Мериба. С ней происходит что-то странное. Она сидит в своей комнате и прогоняет всех, кто пытается к ней войти. Лекари разводят руками. Девушка ведет себя как безумная. Наверное, в нее вселились злые духи. Я предложил позвать к ней черного колдуна.

– Сестра? Сколько ей лет? – полюбопытствовал Хетес.

– Кажется, двадцать или чуть больше.

– Красивая?

Тимес кивнул.

– Черный колдун не поможет, – уверенно заявил молодой человек. – Я хороший лекарь и наверняка смогу вылечить девушку. Я приду завтра. Как ее зовут?

– Анок.

Когда юный писец ушел, Тамит пристально посмотрел на Хе-теса и сказал:

– Ты не лекарь.

Приятель рассмеялся.

– Я сын лекаря. Мой отец исцелил половину жителей Эффе. А другую отправил на тот свет, хотя лечил всех одинаково. Он всегда хотел, чтобы я продолжил его дело, но мне было скучно. И все-таки я обладаю кое-какими знаниями.

– Настоящие лекари, Хетес, изучают строение человеческого тела, умеют пользоваться врачебными инструментами, знают, как готовить лекарства. Они проходят посвящение в Доме Жизни, – настаивал на своем Тамит.

– Жрецы Дома Жизни – самые великие притворщики в мире. И все-таки даже они не способны научить меня обманывать лучше, чем я умею это делать. Строение женского тела я изучил достаточно хорошо. Что касается инструмента…

И, не закончив, он расхохотался.

Тамит, не выдержав, воскликнул:

– Ты наделаешь глупостей!

Лицо Хетеса стало серьезным.

– Я пошутил. На самом деле это способ проникнуть в дом архитектора. Мериб меня не знает. Я смогу передать Тие твое письмо и получить ответ, хотя и не слишком хорошо понимаю, зачем тебе понадобилось с ней встречаться.

Тамит задумался. Он чувствовал, что должен увидеть Тию раньше, чем отправится к фараону. Он не знал, каким будет их разговор, но не сомневался в том, что она согласится прийти на свидание.

– Я спрошу, счастлива ли она. Если да, то навсегда оставлю ее в покое, – сказал Тамит. – Завтра ты отнесешь прошение во дворец. А после отправишься в дом архитектора Мериба.

Глава V

Тию сморил дневной сон. Ей снилось что-то удивительное, красивое, необычное – то был вихрь цвета, звука, невероятно сильных чувств, непередаваемо ярких ощущений. Проснувшись, молодая женщина задумалась. Она и любила, и не любила такие сны. С одной стороны, они давали возможность вырваться из замкнутого круга размеренной жизни, внушали надежду на счастливые перемены, с другой – напоминали о том, чего она была лишена.

Тия услышала, как Хнут осторожно зовет ее, поднялась с влажных простыней, надела платье, парик и вышла из комнаты.

– Там пришел какой-то человек, – сказала служанка, – говорит, что он лекарь и хочет повидать Анок.

Тия пожала плечами. В доме перебывало много врачей, но она считала, что «болезнь» Анок, дикие истерики, грязная ругань и бросание предметов – это всего лишь способ привлечь к себе внимание. Сестра Мериба все еще оставалась капризным ребенком, тем ребенком, который был изображен на стенах зала.

После рождения детей Тия прочно заняла положение хозяйки дома. Служанки Анок одна за другой перешли на сторону новой госпожи, доброй и справедливой. Мериб поддерживал жену, а не сестру. Тимес был братом Тии. Анок осталась одна. Она не стала открыто объявлять войну, но принялась вести себя так, будто вконец лишилась рассудка.

Тия вышла во двор. Там стоял человек, чье лицо показалось ей странно знакомым. Где она могла видеть его? Молодая женщина нахмурилась и молча ожидала, что он скажет.

В свою очередь Хетес был поражен видом Тии, ее уверенностью в себе, силой ее взгляда. Они не виделись семь лет и, скорее всего, не узнали бы друг друга на улице. Однако, встретив такую женщину, он наверняка бы обернулся ей вслед.

– Я пришел к сестре вашего мужа. Она больна?

– Да, – сдержанно ответила Тия, – но вам лучше поговорить с Мерибом. Он вернется вечером.

– Нет, – с нажимом произнес молодой человек и добавил вполголоса: – Не узнаешь меня, Тия? Я Хетес. Я принес письмо от Тамита.

Молодая женщина задрожала от волнения. Хетес? Тамит?!

– Харуя! – прошептала она, и обвинение в ее голосе прозвучало, как лязг металла.

– Я помню Харую. Мне очень жаль. Тогда я был слишком молод. Тамит меня простил. Теперь мы друзья, – скороговоркой сказал Хетес и сунул в руку Тии небольшой свиток. – Вот письмо. Он ждет ответа. Ты дашь мне его после того, как я повидаю Анок. Где мне ее найти?

Тие почудилось, что она не слышит собственного голоса:

– Наверху. – И обернулась, словно во сне: – Хнут, проводи!

Молодая женщина прижала свиток к груди. Ей казалось, что стук сердца отдается во всем теле, даже в кончиках пальцев. Она глубоко вздохнула, но не почувствовала, что дышит. А после бросилась в беседку и развернула папирус.

Тамит просил о встрече. Тие чудилось, что она видит его взгляд, слышит его голос. Между строк письма затаились его чувства. Молодая женщина бережно погладила папирус. Ей казалось, будто она знает Тамита больше и лучше всех людей на земле, однако они не виделись почти шесть лет и ни разу не были близки как мужчина и женщина. Все эти годы Тия жила воспоминаниями и мыслями о нем. Она нанизала связанные с ним мгновения, переживания, чувства, слова на призрачную нить и носила на груди как невидимое драгоценное ожерелье.

Что ж, возможно, эта встреча станет вознаграждением за все дни и ночи, которые им довелось провести в разлуке!

Хнут привела Хетеса на второй этаж дома, и он осторожно вошел в комнату. Сначала ему показалось, что в ней никого нет. Потом на кровати что-то шевельнулось, и Хетес увидел бледное девичье лицо, обрамленное густыми темными волосами. Глаза Анок напоминали черные жемчужины, тонкие губы были печально сомкнуты.

– Кто ты? Что тебе нужно? – отрывисто и злобно спросила девушка.

Хетес перевел дыхание. Похоже, это маленькое приключение доставит ему большое удовольствие!

– Я лекарь. Хочу тебя осмотреть. Чем ты больна?

– Тебя прислал Мериб? Убирайся прочь!

– Нет, – признался Хетес, – Мериб обо мне не знает. Я пришел сам, когда услышал, что в этом доме есть девушка, страдающая от непонятной болезни, а может быть… от тоски.

Последние слова были произнесены вкрадчивым тоном, и голос Хетеса потонул в потоке брани, которой разразилась Анок. Было трудно представить, что эта утонченная девушка знает такие слова.

– Я не больна! И не тоскую! Я не хочу никого видеть! Ты не лекарь, ты такой же осел, как и все остальные! – выкрикивала она в промежутках между грязными ругательствами.

В глазах Хетеса появилось восхищение.

– Я не уйду, – твердо произнес он.

Анок вскочила с кровати. На девушке было полупрозрачное льняное платье, открывавшее верхнюю часть груди. Хетес не сводил с сестры Мериба голодного взгляда.

– Только подойди! – сказала она.

Он подошел, и Анок ударила его по лицу. Он протянул руку, и Анок вцепилась в нее зубами, будто хищница в кусок мяса. Хетес зашипел от боли. Когда Анок разжала челюсти, Хетес рывками стянул с себя одежду, и девушка в ярости полоснула по его груди своими острыми ногтями. На коже появились багровые полосы, брызнула кровь. Губы Анок искривились, ноздри раздулись, она задрожала всем телом.

Сорвав и растоптав парик Хетеса, девушка вырвала клок его собственных волос. Он все стерпел. Он позволял Анок терзать и бить себя до тех пор, пока она не обессилела. Тогда он поднял девушку на руки, положил на кровать, снял с нее платье и принялся гладить ее тело, покрывать его нежными поцелуями. Ее влажная кожа была гладкой как шелк и пахла миндалем. Анок закрыла глаза, ее стройное тело страстно выгибалось под его ласками. Хетес едва удержался от того, чтобы окончательно не потерять голову. Он с трудом заставил себя отстраниться от девушки и встать.

Анок села на постели и с бесстыдным любопытством принялась разглядывать стоявшего перед ней обнаженного мужчину, тело которого покрывали следы нанесенных ею царапин, ударов и укусов.

– Так мне приходить завтра? – спросил Хетес, подбирая одежду. Он тяжело дышал, у него было такое чувство, будто он совершил изнурительную пробежку под палящим солнцем. – Продолжим лечение?

Их глаза встретились.

– Приходи, – прошептала Анок.

Молодой человек спустился вниз. Тия ждала во дворе и протянула Хетесу свиток.

– Это ответ.

Вечером, к удивлению Мериба и Тии, Анок спустилась к ужину. Ее бледное лицо порозовело, темные глаза ожили.

– Я слышал, к тебе приходил врач? – спросил Мериб.

В глазах девушки появился блеск.

– Да.

– Откуда он взялся?

Анок напряглась, не зная, что ответить, и Тия пришла на помощь.

– Его нашел Тимес в храме Амона.

– Как его имя?

Анок замерла. Странно, она даже не знала, как зовут этого человека!

– Хетес, – сказала Тия и тут же задумалась о том, можно ли ему доверять. Впрочем, наверное, да, если его послал Тамит.

Анок уже взрослая; зная ее характер, можно не сомневаться, что она сумеет за себя постоять.

Мериб повернулся к сестре:

– Чем он тебя лечил?

– Дал настойку каких-то трав, и мне сразу стало легче.

Архитектор подозрительно прищурился. Впервые за долгие дни сестра вела себя нормально и говорила спокойным тоном.

– Пусть придет, когда я буду дома. Я хочу с ним поговорить.

Анок кивнула с притворным равнодушием. Мериб целый день пропадал на стройке и возвращался на закате солнца.

Девушка вспоминала жгучие прикосновения незнакомца, такие бесстыдные и вместе с тем приятные. Он был сильнее ее, но позволил себя бить. Не убежал сломя голову, когда услышал ее ругань. Снял с нее платье, не боясь, что она закричит и позовет на помощь. Если этот человек придет завтра, как и обещал, она сделает то, чего никто от нее не ждет!

Думая о том, что подарит следующий день, Тия грезила наяву. Едва ли все сведется только к разговору. Она немного боялась и вместе с тем страстно желала этого. Она смотрела на Мериба и Анок, которые сидели с ней за одним столом, так, будто их не было рядом, будто они были ненастоящими. В конце концов муж заметил ее смятение и поинтересовался:

– Что с тобой?

Тия очнулась. Она должна следить за тем, что делает, как смотрит, о чем говорит. Он не должен ни о чем догадаться!

– Было очень жарко, я немного устала.

– Как вели себя дети?

Тия вздрогнула. Она совсем забыла о детях!

– Они тоже были вялыми и много спали.

Завершив домашние дела, Тия прошла в спальню, разделась и легла. Строительство собственной гробницы отнимало много времени и сил, потому в последнее время Мериб, случалось, не тревожил жену несколько ночей подряд. Они спали вместе вчера, и оставалась надежда, что сегодня Мериб останется в своей комнате.

Прошло полчаса, и Тия с облегчением закрыла глаза. Мериб не придет. А Тамит жив. Он любит. Он ждет. Завтра они увидятся.

Никому не сказав правды, даже Хнут, Тия сообщила, что отправляется в храм, и попросила присмотреть за детьми.

Она не стала умащивать тело ароматным маслом, украшать себя золотом и серебром, не захотела надевать парик и повязала голову легким платком. Молодая женщина сжимала в руках посланный Тамитом папирус с таким чувством, будто это была карта, без которой она не сумеет достичь своей цели. В последний миг Тию захлестнуло неверие. Сколько раз судьба чинила им препятствия, не давая встретиться, разлучая, разрывая их сердца в клочья! Тия боялась. Если она придет к условленному месту, а Тамита там не окажется, ей будет легче умереть.

Переливающийся, многоцветный, бурлящий жизнью город казался ненастоящим, как и все вокруг: залитые солнцем дома, глубокая синева небес, толпы богатых и бедных, счастливых и несчастных людей. Реальным был только Тамит, который ждал Тию на повороте дороги, ведущей к храму Амона. Когда молодая женщина увидела своего любимого, ей почудилось, будто она узрела огонь посреди непроглядной ночи.

Они оба не выдержали и одновременно сорвались с места, хотя это могло привлечь внимание посторонних. Не добежав несколько шагов, остановились и замерли, завороженно глядя друг другу в глаза.

Тия была поражена переменами, происшедшими с тем, кого она так давно знала. Тамит выглядел очень мужественным и красивым, а также высокородным и гордым. Но в глубине его янтарных глаз Тия видела мальчика – друга детства, и юношу – свою первую и единственную любовь.

Во взгляде Тии были пылкое ожидание и безумная радость. Тамит понял, что не хочет задавать ей никаких вопросов.

– Тия! – выдохнул он. – Тия! – И протянул руки. – Идем! Не будем терять время.

Она не спросила о том, куда он ее ведет, потому что это было как в сказке или как в детстве: они шли рядом, бок о бок, и крепко держались за руки.

– Ты был на войне? – спросила Тия.

– Да. Потом в плену, но все обошлось.

– По этой причине ты не давал о себе знать?

Тамит посмотрел в землю.

– Не только поэтому. Я не знал… нужно ли это.

– Тебе?

Он вскинул взор, и его глаза потемнели.

– Нет, тебе.

Тия вздохнула так глубоко, что складки платья на груди заколыхались, словно потревоженные порывом ветра.

– Почему ты не спросишь, надо ли мне дышать!

Они молча дошли до конца дороги, потом свернули в какой-то проулок. Тамит остановился перед маленьким домиком с плоской крышей, который был окружен крохотным садом и отделялся от улицы густыми кустами акации и четырьмя посаженными в ряд смоковницами с раскидистой кроной и шершавым стволом.

Тамит и Тия вошли во двор. Там было пусто, в домике – тоже. Две комнатки с очень скромной обстановкой: кроватью из крепко сплетенных пальмовых ветвей, подставкой для кувшинов, сундуком и двумя сиденьями. Узкие окна были занавешены циновками, потому внутри царил полумрак.

– Где мы? – спросила Тия.

– Я снял этот дом для того, чтобы мы могли поговорить спокойно и без свидетелей, пусть даже это будет только раз, – сказал Тамит, и у молодой женщины сжалось сердце.

Она опустилась на табурет.

– Ты сердишься на меня?

– За что? – произнес Тамит, доставая кувшин с вином и две чаши. – Просто однажды я увидел тебя с мужем и детьми, и мое сердце сжалось от боли.

– Потому что у меня родились дети?

Тамит сел напротив.

– Я понимаю, что это естественно, и все же мне стало не по себе.

Тия взяла протянутую чашу и сделала глоток. При этом ни на мгновение не опускала взгляда.

– Да, это неизбежно, когда приходится жить с мужчиной, который желает, чтобы ты родила ему наследников. Мериб хотел детей, он надеялся, что таким образом сумеет привязать меня к себе.

– Ему это удалось?

– Мы стали ближе друг к другу. С моей стороны – это долг, привычка, но не любовь.

– Он плохо относился к тебе? Как к вещи?

Тия задумалась.

– Он никогда не был грубым, скорее невнимательным к моим чувствам. Потому я не сразу поняла, почему он на мне женился.

Тамит пристально посмотрел на нее.

– Почему?

Молодая женщина набрала в грудь побольше воздуха и сказала:

– Он меня полюбил. – И, желая смягчить последнюю фразу, добавила: – Конечно, по-своему…

– Все любят по-своему. На свете нет одинаковых людей и одинаковых чувств. Вот почему мы так одиноки.

– Когда я думала о тебе, я не ощущала себя одинокой.

– Я тоже. Но мне хотелось, чтобы ты была рядом. Да, я получил многое, что не надеялся получить: любящих родителей, положение в обществе, деньги. Вместе с тем мне пришлось понять: то, чем боги никогда не одарят человека сполна, он и должен считать для себя самым главным. В моем случае это возможность навсегда соединиться с тобой.

Тия затаила дыхание.

– Неужели ты променял бы все, что тебе удалось обрести, на одну меня?

– Да. Пусть бы я остался бедным до конца своих дней и никогда не нашел настоящих отца и мать, я все равно был бы счастлив, если бы у меня была ты. Ты ошибаешься, если думаешь, что я не пытался забыть тебя, твое имя. Поверь, временами мне начинало казаться, что слово «Тия» выжжено на моей коже везде, где это возможно, не говоря о том, что оно никогда не покидало моего сердца.

Тамит поймал ее руку и прижал к губам.

«Да, – подумала Тия, – любовь это то, чем живешь каждый миг, что у тебя в крови, что способно возродить и от чего можно умереть».

Ее глаза наполнились слезами.

– Что же нам делать? – прошептала она.

– Просто быть вместе тогда, когда это возможно.

Тия смущенно молчала. Тамит снова наполнил чаши.

– Как получилось, что Хетес стал твоим другом? – спросила она после паузы. – Я никогда не забуду о его подлости, о том, как он предал Харую. Ты ему доверяешь?

– Мы очень разные, и я не в восторге от его характера и манер. Однако нам пришлось пережить то, что способны понять только я и он, – ответил Тамит и попросил: – Давай поговорим о нас.

Они вспоминали детство, свои игры и те чудесные минуты, когда плавали вместе, когда Тия учила Тамита грамоте и когда они робко прикасались друг к другу. Постепенно им стало казаться, что они вернулись в прошлое и снова стали теми юношей и девушкой, которые еще не знали ни любовных объятий, ни разочарований, ни разлуки.

Потом они умолкли. Тамит сидел неподвижно, сжав руку Тии в своей, и, казалось, чего-то ждал. Как им ни хотелось приблизить давно желанный миг, оба словно боялись проститься с прошлым. Почему-то и ей, и ему казалось, что именно сейчас они по-настоящему расстанутся с невинностью, которую сохранили друг для друга в непостижимых глубинах души.

Когда они легли в постель, Тия сразу поняла, что у Тамита были женщины. Она не хотела знать их имен. Он тоже старался не думать о ее муже и детях, о том, что Тия никогда не останется с ним навсегда, что она вернется в свою прежнюю жизнь, где ему нет места. Собираясь на свидание, Тамит снял с руки кожаный браслет. Он подумал, что подарок Инары станет жечь ему руку.

Поцелуи Тамита чертили на ее коже огненные дорожки, она ощущала жар его дыхания и тела. Тия не подозревала, что обычная телесная близость способна вознести человеческий дух на такую вершину, заставить сердце таять и столь остро и полно чувствовать красоту, свободу и жизнь.

Им казалось, что они занимались любовью целую вечность, потом следовал короткий отдых; они лежали, переплетясь руками и ногами, и разговаривали, а после снова любили друг друга. В эти мгновения все казалось легко достижимым, реальным, простым. Они будут встречаться. Каждый день. В это время. Когда Мериба нет дома. И постепенно придумают, как быть дальше.

Сияющие, радостные, любящие глаза Тамита находились очень близко от ее лица, он был рядом, его душа и сердце раскрывались ей, и это сводило Тию с ума.

– Ты о чем-то жалеешь? – спросил он.

– Сейчас – ни о чем. Мне кажется, будто все впереди.

Тамит счастливо улыбнулся и заметил:

– У тебя хороший брат.

– Да, он умный и очень усердный.

Тамит не выдержал и рассказал про таблички. Он не очень удивился, когда Тия ответила то же, что и Хетес:

– Покажи их своему отцу.

– Я не могу. Я обещал, – задумчиво произнес Тамит.

Молодая женщина кивнула. Она помнила, каким честным Тамит был в годы юности, и ее радовало, что он остался таким.

В те мгновения, которые они провели вместе, Тию не покидало ощущение непоколебимой надежды и глубокого счастья. Когда пришла пора расстаться, в сердце вновь поселилась боль, а в душе – тревога. Мериб проницателен и умен; что будет, если он догадается? Однако почему им с Тамитом нужно скрываться, будто двум преступникам, если у них нет сомнений, что они созданы друг для друга, что они – две случайно потерявшиеся половинки нерасторжимого целого!

Проводив молодую женщину до дома, Тамит протянул ей свитки.

– Возьми.

– Что это?

– В одних – любовная повесть, в других – мои заметки о походе Рамсеса и обычаях хеттов. Я хочу, чтобы ты прочитала их и сказала, что думаешь об этом.

У Тии заблестели глаза.

– Ты кому-нибудь их показывал?

– Нет. Ты будешь первой, – ответил Тамит и улыбнулся, увидев, как сильно она обрадовалась.

– Мы встретимся завтра?

– Конечно. Я буду ждать!

Часом раньше Хетес уверенно вошел в комнату Анок. Девушка лежала в постели, ее темные глаза были затянуты поволокой. Откинув тонкую ткань простыни, она прошептала:

– Иди сюда!

Хетес увидел, что на Анок ничего нет. Он никогда не отказывался от таких приглашений, потому быстро разделся и скользнул в постель.

Почувствовав, что Анок сгорает от нетерпения, он решил, что сейчас они на равных. Когда Хетес понял, что она девственница, он стиснул зубы, но было поздно. Анок пронзительно вскрикнула, и он поспешно зажал ей рот рукой. И застонал, ибо ее зубы вонзились в его ладонь, а ногти впились в покрытую незажившими царапинами спину.

Сила, вырвавшаяся из неведомой темноты, казалось, связала их в единый узел, заставила забыть о том, где они находятся, о времени, о самих себе. Хетес шептал какие-то неслыханные слова, и Анок отвечала тем же. Ему казалось, он ощущает запах далеких земель, неведомых стран. Он не мог сказать, имеют ли такие отношения что-то общее с любовью, но это было непередаваемо.

Когда Хетес поднялся, Анок продолжала лежать в постели, натянув покрывало до самой шеи, и тяжело дышала.

– Ты сведешь меня с ума, – это было единственное, что сумел произнести молодой человек.

– Ты еще придешь? – прошептала Анок.

Хетес усмехнулся.

– Не думаю, что после того, что ты со мной сделала, мне удастся забыть дорогу в этот дом!

Молодой человек чувствовал, что должен сказать что-то еще, что-то другое, но он не находил слов. Или не был готов их произнести.

Он пришел к Анок и завтра, и послезавтра. Они буквально разрывали друг друга на части, испытывая при этом невероятное наслаждение.

Тамит осознал, что совершил ошибку, послав Хетеса в дом, где жила сестра Мериба. Приятель возвращался в таком виде, словно побывал в клетке со львами, но снова и снова рвался туда. Тамит ничего не говорил, поскольку понимал, что зависит от своего приятеля. Никто, кроме Хетеса, не мог передавать послания Тие. В том числе и последнее, в котором юноша сообщал, что они не смогут увидеться в течение нескольких дней: из военного лагеря приехал Интеб и родители решили устроить пир в честь возвращения сына. А еще недавно Тамит получил свиток с замысловатой и грозной печатью, в котором ему было велено явиться во дворец фараона.

Глава VI

Интеб радостно приветствовал сына, который вернулся из плена живым и невредимым. Уна, сидевшая на пиру рядом с супругом, улыбалась легкой и нежной улыбкой. Она сияла от гордости и счастья и выглядела помолодевшей лет на десять.

Интеб рассказывал о героической победе египетского войска, о невиданной добыче, сотнях пленников, ценной утвари, золоте, серебре и самоцветах. Вспоминал, как жители Фив шумно приветствовали царя и его войско и забрасывали правителя цветами: вдоль дороги, по которой несли золотые носилки фараона, стояли толпы народа.

На самом деле египтян нельзя было назвать победителями. Несмотря на все усилия, Рамсесу не удалось взять Кадеш. Потери его войска были куда более внушительными, чем потери хеттов.

Тамит не оправдывал ложь и деланный восторг отца, но он был способен понять Интеба. Далеко не в последнюю очередь тот заботился о своем сыне, о его будущем. Те, кто в ответ на его слова уважительно кивал, подыгрывали скорее не Интебу, а фараону: мнение божественного правителя не подвергалось сомнениям.

Слушая отца и его гостей, Тамит беспокоился все больше и больше. Что написано на табличках? Как воспримет его визит божественный Рамсес? Какое будущее ждет его и Тию?

Гости расспрашивали Тамита о том, как ему удалось спастись, и он рассказал о знакомстве с Кармелом. Поведал, что был тяжело ранен и очнулся в неприятельском лагере. Юношу не волновало, что большинство знакомых его отца видят в хеттах дикарей и врагов. Тамит не стал говорить о том, как встретился взглядом с Рамсесом, о том, как… спас ему жизнь.

В тот день когда ему предстояло явиться во дворец, молодой человек проснулся задолго до рассвета. Он лежал и вспоминал, как в детстве наблюдал за пробуждением света над Нилом. Сначала вода казалась глянцевито-темной, после начинала играть серебром, затем розовела. В бледно-голубом небе появлялись стаи больших черных и белых птиц, а рыбы с тихим плеском уходили на глубину.

Внезапно Тамита одолела тоска по прежней незамысловатой жизни, по Шеду, по братьям. По прошлому – ибо настоящее казалось зыбким, как утреннее марево, как сон.

Тамит совершил тщательный утренний туалет и оделся в белоснежный лен. Украсил запястья, предплечья и щиколотки браслетами с плоским узором из цветной эмали. Надел парадный парик. И – свою пектораль. Наверное, в нем еще жили детские мечты, в которых можно вообразить себя кем угодно, если он надеялся, что ему будет дозволено войти во дворец с колоннами, балками и дверями из серебра и золотыми балконами!

Вместо этого юношу приняли во внешней части строения, представлявшей собой просторный, окруженный крепостной стеной двор. В «дом царя» допускались только принцы и личные служители фараона. Тамиту пришлось отдать мешок с табличками молчаливому, хмурому писцу. Если бы он этого не сделал, ему было бы велено убираться прочь.

Тамит остался ждать, испытывая глубокое волнение, ощущение прикосновения к чему-то великому. Но, даже стоя перед дворцом фараона, молодой человек вспоминал о той, что всегда жила в его душе. О Тие.

В этот час, укрывшись от жары в прохладной тишине своей комнаты, Тия тоже думала о возлюбленном. Она лежала на спине, вперив неподвижный взгляд в потолок. За окном сонно покачивались резные листья пальм. Сквозь тростниковые занавески просачивался золотистый свет.

Молодая женщина знала, что станет тосковать без Тамита, и все же не думала, что ей будет так тяжело. Время тянулось мучительно, каждая минута тонкой иглой вонзалась в душу, тогда как совсем недавно оно летело стрелой, любое мгновение было подобно прекрасной песне.

Тия вспоминала ощущение невероятной слитности, когда они с Тамитом занимались любовью и когда просто смотрели друг другу в глаза.

Она прочитала свитки, которые дал ей Тамит, и пришла в восторг. Ее глубоко тронула любовная история: в героине Тия узнавала себя, а в ее переживаниях – свои чувства. Повествование было трагическим, но оно хорошо заканчивалось, и это принесло молодой женщине невероятное облегчение. Путевые заметки Тамита свидетельствовали о его наблюдательности, остроумии и удивительной широте взглядов. Тия сказала возлюбленному, что, по ее мнению, он мог бы стать одним из выдающихся авторов жизнеописания фараона. Тамит сначала рассмеялся, а после серьезно ответил:

– Дело в том, что я не умею приукрашивать действительность в угоду кому бы то ни было, даже если это сам фараон.

Вспомнив об этом, Тия прикусила губу. Как пройдет встреча Тамита с царем?

– Вы не спите, госпожа? – раздался тихий голос, и Тия повернулась на бок.

Хнут. Упругие кудри, темная кожа, обвиняющий взгляд.

– Что тебе нужно?

– Госпожа, мы можем поговорить?

– Да, – нехотя ответила Тия, с трудом выплывая из пучины сокровенных мыслей и чувств. – Садись.

Служанка осталась стоять.

– Вы поступаете неправильно, госпожа. Скажу больше: вы поступаете плохо.

От изумления молодая женщина резко села на кровати.

– Что ты обо мне знаешь, чтобы обвинять меня?!

– Ничего. Как и вы обо мне. И все-таки я не могу молчать. Сейчас господин занят на строительстве вашей гробницы, потому вам удается его обманывать. Когда-нибудь все откроется. И еще: лекарь, который приходит к госпоже Анок, вовсе не лекарь. Вам об этом известно, но вы молчите, потому что так удобно для вас.

Взгляд Тии потемнел, щеки залились румянцем.

– «Вашу гробницу», – передразнила она Хнут и невольно повысила голос: – Я еще не умерла! Я хочу жить, потому и делаю то, что делаю! Анок взрослая, пусть поступает так, как считает нужным. А Мериб… – Внезапно Тие стало страшно, ее взор потух, краска сбежала с лица. – Неужели ты способна ему рассказать?

Хнут помотала головой.

– Если я это сделаю, он убьет вас. Или отберет у вас детей. Я не желаю вам зла, только добра, и поэтому…

Она не успела закончить: в комнату вошел хозяин дома. Он выглядел усталым, но довольным. Рабыня быстро поклонилась и скрылась, а Тия повернула к мужу растерянное, осунувшееся лицо.

– Стоит ужасная жара, – сказал Мериб и предложил: – Давай вместе примем ванну.

Молодая женщина хотела отказаться, но не посмела. Она по-прежнему видела перед собой темное зеркало глаз Хнут, зеркало, в котором отражалась истина.

Мериб никогда не мог без трепета смотреть на свою жену, когда она снимала одежду. Вот и сейчас он пожелал овладеть ею прямо в бассейне. Вода помогла Тие скрыть, насколько она не готова к близости с мужем, давно ставшей привычной. Благо, вода сделала ее тело теплым, податливым, мягким. Молодая женщина закрыла глаза и притворилась, будто расслабилась, будто ей приятно и хорошо.

Она была женой архитектора по закону, а по праву любви принадлежала только Тамиту. И все же закон был сильнее. Тия подумала о том, что, даже если она родит от возлюбленного, этот ребенок будет считаться ребенком Мериба.

Позднее, когда они с мужем лежали рядом на тонких простынях, а рабыни, безмолвные как тени, делали им массаж, Мериб с воодушевлением повествовал о том, как продвигается строительство гробницы:

– Я решил, что она будет вырублена в скале. Только такая усыпальница способна сохраниться навеки. Я нанял искусных каменотесов и сам слежу за их работой. После того как стены будут покрыты известью, возьмусь за роспись. Говорят, что лишь слуги царя умеют правильно смешивать краски, но на самом деле это не так. Мои рисунки никогда не потускнеют – в отличие от моих глаз! – Он рассмеялся. – Но это не страшно. У души есть свое зрение. – И завершил: – Богатству моей усыпальницы позавидует сам фараон!

– А как же грабители? – спросила Тия.

– Я все обдумал. Устрою несколько ловушек. Того, кто посмеет посягнуть на покой наших тел, завалит камнями. – Мериб протянул руку и коснулся плеча жены. – Позднее я приглашу тебя взглянуть на плод моего ума и моих рук!

Тие вовсе не хотелось смотреть на свою будущую могилу, какой бы роскошной она ни была. Молодая женщина хотела жить. А еще – наконец обрести свободу. Именно тогда в ее голове впервые зародились предательские мысли. Мысли о роковом случае. О судьбе.

Тамит почти отчаялся дождаться ответа, когда появился все тот же безмолвный служитель и поманил его за собой.

Они пошли через двор. Жара угнетала, пронзительный солнечный свет резал глаза. Тамит ощущал едва заметное движение сухого воздуха, но небеса и все остальное казалось застывшим, неживым. Сопровождавший его мужчина подошел к стене, отворил небольшую неприметную дверь и жестом пригласил войти.

Молодой человек доверчиво шагнул в полумрак, и его тут же схватили. Нападавших было несколько, они связали Тамита, набросили ему на голову мешок и куда-то потащили. Пленник почувствовал, что задыхается, и вскоре потерял сознание.

Он довольно скоро очнулся и обнаружил себя в крошечном каменном помещении без окон. Воздух был спертым и влажным. Вероятно, Тамита бросили в какое-то подземелье. Одежда и украшения были при нем. Все, кроме одного. Пекторали.

Тамит прикусил губу. То, что способно спасти и защитить, может и погубить. Ему не стоило пренебрегать этой истиной. «Будь счастлив. И никогда не тревожь прошлое, ибо оно потребует платы», – сказала служанка Мути перед своей смертью. Чей долг ему предстоит заплатить?

Тамит горько усмехнулся. Итак, вместо полосатого царского платка и золотого урея[23] божественного правителя он вновь увидел перед собой мрачные застенки. Все верно. Кто он такой, чтобы его допустили к царю!

Молодой человек не знал, сколько времени провел в одиночестве, когда в помещение вошли трое мужчин: писец со своими неизменными принадлежностями и еще два служителя фараона, один из которых держал в руках масляную лампу.

Тамит медленно поднялся на ноги. Он не стал задавать вопросов, потому что сразу понял: спрашивать будут те, кто пришел к нему. Он не сопротивлялся и рассказал правду, которая, на его взгляд, не таила в себе ничего недозволенного или позорного. О пекторали. О тех, кто дал ему таблички. О своих родителях.

Мужчины не комментировали ответы. Они вообще не проявляли эмоций. Один бесстрастно задавал вопросы, второй скрупулезно записывал, третий молча смотрел Тамиту в глаза.

После допроса охранник принес пленнику воды и снова запер его одного.

Тамит думал не о своей участи, он сходил с ума от тревоги за мать и отца, за Тию. Если с ним что-то случится, его родные и возлюбленная никогда не узнают правды о его судьбе.

За ним пришли через несколько дней. Тамит не знал, куда его ведут, он ни о чем не спрашивал, только щурился от яркого света.

Его привели в большой светлый зал, где сидели все тот же писец и, судя по виду, важные, наделенные властью люди. Тамит бесстрашно встретил их напряженные, внимательные взгляды. Он собрался заговорить, но в этот момент в зал ввели еще двоих. Интеба и Уну.

На Интебе не было ни украшений, ни каких-либо воинских отличий. Он выглядел страшно растерянным, почти сломленным. Лицо Уны осунулось и побледнело; казалось, она постарела сразу на несколько лет. Однако когда женщина увидела сына живым, в ее глазах вспыхнула радость.

Юноша онемел. Он понял, что его собираются обвинить в чем-то ужасном, и не только его самого, но и родителей.

Один из мужчин сделал знак – мать и отца Тамита подвели ближе. Им задали несколько обычных вопросов о том, кто они, сколько им лет, чем они занимаются. Потом в зале появился еще человек. Его вели под руки, но не потому, что он был очень стар, а потому, что его глаза ничего не видели. Его тоже спросили о том, кто он такой, и старик ответил:

– Меня зовут Онха. Когда я был моложе и видел, я делал ювелирные украшения для царской семьи.

Один из мужчин протянул старику нечто сверкнувшее золотом. Тамит затаил дыхание. Это была его пектораль.

– Можешь ли ты сказать, что это такое?

Старик внимательно ощупал украшение.

– Да. Это моя работа. Я помню ее, как и сотни других. Каждое из украшений, сделанных моими руками, было неповторимо.

– Для кого ты изготовил это ожерелье?

– Оно было сделано по заказу великого фараона Сети для его сына Рамсеса.

По залу пронесся возбужденный шепот. Пронесся и стих, как порыв ветра. Тамит и Интеб застыли, будто каменные статуи, а Уна закрыла лицо руками и неслышно заплакала, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Я расскажу, что было дальше, – произнес один из обвинителей. – Пектораль бесследно исчезла. Ее искали, но не нашли. Подозревали, что она была украдена. Теперь мы знаем, что это действительно так. Хотелось бы знать, кто это сделал и каким образом украшение оказалось у этого человека. – Мужчина кивнул на Тамита. – Потому мы хотим задать вопрос женщине, которая называет себя его матерью.

Уна отняла руки от заплаканного лица и шагнула вперед.

– Я действительно мать этого юноши. Пектораль в самом деле была украдена во дворце. Я узнала правду через семнадцать лет после того, как это случилось, – сдавленно произнесла она.

– Такие преступления караются смертью, – заметил обвинитель.

– Женщина, которая это сделала, умерла пять лет назад. Ее звали Мути. Она была моим доверенным лицом, а прежде – кормилицей царских детей и старшей служанкой гарема.

– Тебе придется рассказать все по порядку.

Уна кивнула. Тамит заметил, что она старательно отводит взгляд от его лица.

Когда женщина начала рассказывать, он уже знал, что ему придется услышать то, что потрясет его сердце, перевернет душу. Что-то такое, с чем он, возможно, не сумеет смириться, не сможет жить. Когда Уна дошла до того момента, как она покинула гарем, царский служитель остановил ее вопросом:

– Скажи при всех, громко и внятно, кто отец юноши по имени Тамит.

Уна выпрямилась и мужественно произнесла:

– Фараон Сети.

Сказав это, женщина сникла, будто сломленный ветром цветок. Обвинитель повернулся к человеку с пером и папирусом:

– Запишите.

Того, что не записано, не существует. Это настолько верно, как и то, что начертанное на папирусе становится правдой.

Полными изумления и страха глазами Тамит смотрел на поникшую от горя мать, на ее залитое слезами лицо. На какое-то мгновение ему показалось, что Уна сошла с ума. У него было странное ощущение. Ему чудилось, что у него вырастают крылья, что они поднимают его на невиданную высоту, и одновременно он чувствовал, как стремительно падает вниз, погружается в бездонную пропасть. Его отцом был фараон! А нынешний правитель страны и египетского народа, божественный Рамсес, – его единокровный брат.

Тамит посмотрел на Интеба и улыбнулся слабой улыбкой. Ему было жаль этого честного, благородного человека, как прежде было жаль Шеду. А еще его сердце было переполнено благодарностью. Он хотел сказать Интебу о том, что предпочел бы, чтобы его отцом был именно он, пусть знатный, но все же обычный человек. Простой смертный. Не фараон.

– Твой сын об этом знал? – спросил обвинитель.

– Нет. Он услышал правду только сейчас.

– Почему ты ее скрывала?

– Я боялась за будущее Тамита.

– Полагаешь, великий Рамсес немилосерден?

Женщина задрожала.

– Я знаю, что он справедлив. Дело в другом. Тогда бы мне пришлось рассказать моему сыну и все остальное.

– Тебе придется сделать это сейчас, – заметил мужчина.

Уна подняла голову и посмотрела Тамиту в глаза.

– Я готова.

Пока она говорила, Тамита не покидало ощущение, будто он висит над пропастью. Ему было нелегко услышать о том, что мать хотела от него избавиться, что именно она обрекла его на годы неведения о своем истинном происхождении. Уна поступила жестоко: он мог утонуть, погибнуть в пасти диких зверей, умереть от голода. Он остался жив только благодаря Шеду. Богам. Своей судьбе.

И все же Тамит знал, что сумеет ее простить и не станет любить меньше, чем любил до сих пор.

– Прости меня, – прошептала Уна.

Он не сделал паузы. И не отвел взгляда.

– Да, мама. Я тебя люблю!

Уна зарыдала и упала на колени.

– Убейте меня! Только меня! Не его! Он ни в чем не виноват!

– Встань, женщина. Последнее слово останется не за тобой. И не за мной, – сказал царский служитель.

Тамит понял, о ком идет речь. О Рамсесе.

Обвинитель повернулся к Интебу:

– Несколько лет назад в храме Амона было заведено дело, где упоминалось некое золотое ожерелье. Полагаю, речь шла об украшении, которое сделал ювелир Онха. Нам необходимо знать, куда подевались папирусы.

То, что когда-либо было записано, не исчезает. Тамит в отчаянии опустил веки, а лицо Интеба покрыла пепельная бледность.

– Их не представили на суд фараона. Я подкупил одного из служителей храма пятью дебенами золота.

– Зачем ты это сделал?

– Чтобы спасти сына своей жены.

– В чем его хотели обвинить?

– В краже. Но он не был грабителем.

– Тебе было известно то, о чем только что рассказала твоя супруга?

– Да, она призналась мне. И попросила, чтобы я назвался отцом этого юноши. У нас с Уной не было детей, и я обрадовался, что у меня появится взрослый сын. Я собирался обучить его воинскому искусству, чтобы впоследствии он мог унаследовать мою должность. – В словах Интеба звучали сожаление, волнение, любовь и простодушие, удивительное для этого много повидавшего в жизни человека.

Наступила тишина. А после Тамит услышал за спиной голос того, кто прежде не присутствовал в этом зале:

– Вы, все трое, сумели меня удивить!

Тамит увидел, как люди, присутствующие в зале, стали падать на колени и целовать каменный пол. Он обернулся и почувствовал, что его ноги ослабели, а сердце едва не остановилось. В зал вошел Рамсес.

Фараон выглядел не так, как на войне и в те дни, когда появлялся на золотом балконе перед народом в образе бессмертного бога. И не так, как во время визитов в храм, когда повелителя окутывали облака благовоний, курившихся в кадильницах, и сопровождали толпы жрецов в великолепных церемониальных одеждах.

Сейчас на нем был обычный парик, набедренная повязка из гофрированного льна, широкий пояс с металлической пряжкой, на которой красовался царский картуш[24]. Фараон был бос, но на его лице лежала печать величия, такая твердая и вечная, как если бы она была высечена на камне.

Рамсес посмотрел на Уну и Интеба, которые простерлись перед ним и не смели поднять взора.

– Ваши поступки доказывают, что вы – люди. Я прощаю тебя, женщина, поскольку ты достаточно наказана судьбой. Можешь быть свободен, Интеб! Ты доказал свою преданность и моему отцу, и мне. Тамит! – Жесткий взгляд фараона остановился на лице молодого человека. – Не могу сказать, что меня радует появление нового родственника. Однако я помню юношу с золотой пекторалью на шее. – Он многозначительно умолк, и Тамит понял, что царь не желает, чтобы посторонние знали подробности их единственной встречи. Юноша кивнул, и тогда Рамсес продолжил: – Твоя судьба удивительна, и я не стану вмешиваться в то, что угодно богам. Скажи сам, что ты желаешь получить?

В глазах Тамита фараон был первым человеком, которого власть делала привлекательным. Но и здесь власти было наплевать на чувства.

Молодой человек с трудом разомкнул губы.

– Владыка-царь! Я бы хотел остаться сыном военачальника Интеба. Пусть все, кто здесь находится, дадут священную клятву не разглашать тайну, которую они узнали.

Спустя мгновение, осознав, что он сумел дать правильный ответ, Тамит перевел дух.

– Хорошо. В табличках, которые ты привез из Хеттского царства, содержится интересное предложение. Царь хеттов Муваталли желает закрепить наш мир взаимным посольством. Он приглашает к себе египтян, а взамен готов направить в Фивы своих людей. Ты дружен с этим народом, понимаешь их язык, – Рамсес сделал небольшую паузу, – и я намерен отправить тебя в Хаттусу.

– Почту за честь, повелитель.

«Твои слова сбываются каждый день, и мысли твоего сердца осуществляются так же, как мысли Птаха[25]. Ты бессмертен, и твои замыслы будут исполняться, а твоим словам люди будут повиноваться вечно» – так обращались к фараону его подданные, но только сейчас Тамит понял, что это означало на самом деле.

– Меня удовлетворили твои ответы. Видно, что ты умен и не заносчив. Отправляйся домой. Завтра явишься во дворец. Тебе необходимо кое-чему научиться. Через несколько месяцев возглавишь посольство к хеттам.

Тамит низко поклонился и осмелился прошептать:

– А пектораль?

– Я дарю ее тебе, – снисходительно промолвил Рамсес.

Очутившись вне стен дворца, Тамит, Интеб и Уна обнимались, смеялись и плакали. Всем троим казалось, что им дарована вечная свобода. Все тайны разгаданы, покровы сорваны, обиды забыты. Они могут думать, говорить, делать все, что хотят.

На самом деле все было иначе. Тамит почувствовал это первым. Рамсес проявил великодушие, но он решил судьбу новоявленного брата так, как посчитал нужным. На всякий случай он отправлял его подальше и фактически делал заложником политики двух государств. Едва ли молодого тщеславного фараона удовлетворит мир с Муваталли, мир, при заключении которого ему пришлось пойти на уступки. Пройдет год-два, самое большее несколько лет, – и Рамсес вновь соберет войско и двинется в Сирию.

Кармел оказался прав: фараон не был богом. Он был человеком, иллюзией, созданной людьми и почитаемой ими.

Однако главное заключалось не в этом: Рамсес не знал о том, что разлучает Тамита с Тией. Молодой человек не представлял, как рассказать возлюбленной правду, и для начала решил поделиться новостью с Хетесом. Тот был поражен.

– Значит, ты принц?!

– Я мог бы им стать, но отказался от такой возможности, – ответил Тамит и, усмехнувшись, добавил: – Думается, тем самым я сохранил себе жизнь.

– Ты возьмешь меня с собой? – с надеждой в голосе произнес Хетес.

– Почему нет? – ответил Тамит, продолжая размышлять.

Молодой человек мог сполна оценить дальновидность Кармела, мнение которого наверняка повлияло на решение царя Муваталли. Хетт предугадал, как все сложится. Если Рамсесу понравится идея завести постоянное посольство, он отправит к хеттам именно Тамита. Тот не сможет отказать фараону. Приедет в Хеттское царство и… женится на Инаре.

Глава VII

Было раннее утро, но потоки яркого солнечного света уже вонзались в кроны пышных пальм, скользили по голубой глади Нила. По улицам катились колесницы и повозки, спешили люди самых разных сословий. Торговцы овощами и фруктами раскладывали свой товар прямо вдоль дороги.

Взглянув на прозрачный, будто напоенный светом виноград, Хетес подумал о том, что ни разу не приносил Анок подарков, и купил целую корзину фруктов. Он улыбнулся при мысли о сладостном безумии, в которое ему вот-вот предстоит окунуться. Недавно Тия сообщила Хетесу о том, что Мериб полон подозрений по поводу его визитов к Анок, и молодой человек приловчился достигать цели, забираясь на дерево, которое росло возле дома, с него – на стену, а со стены – на галерею, куда выходила комната девушки.

Он пребывал в возбужденном состоянии с того момента, как открыл глаза, и так распалил свою кровь воображаемыми любовными картинами, что, едва увидев Анок, бросил корзину на пол и заключил девушку в объятия.

К его изумлению, Анок решительно высвободилась из кольца его рук и сказала:

– Я намерена отправиться на прогулку.

Хетес оторопел.

– На какую прогулку?

– После узнаешь.

Она выглядела сосредоточенной, погруженной в себя, и молодой человек впервые подумал о том, что ничего о ней не знает. Чем живет ее душа, какие мысли таятся в ее голове? Неистовая радость угасла, но он все еще был охвачен желанием и потому произнес:

– Сначала ляжем в постель! Я с рассвета не могу думать ни о чем другом.

В глазах Анок появилось выражение тайной надежды. Девушка сняла платье, легла и позволила Хетесу делать то, что он хочет. Он овладел ею с привычной жадностью, тогда как она казалась скованной, почти безучастной.

Потом они лежали рядом и ели фрукты. Хетес шутя измазал кожу Анок виноградным соком, а после слизывал его. Когда молодой человек коснулся ее груди, девушка болезненно поморщилась.

– Ты заболела? – спросил Хетес.

– Если это можно так назвать. Одевайся, поедем.

– Быть может, все же останемся здесь?

Анок смотрела на него немигающими темными глазами.

– Нет. Это очень важно.

Хетес нехотя оделся, гадая, что она задумала. Анок соглашалась проделывать такие вещи, какие любая другая женщина отвергла бы с возмущением и испугом. В том, что касалось телесных удовольствий, для нее не существовало запретов, и это воспринималось Хетесом как нечто поразительное, поскольку до встречи с ним она была девственницей. Мысль о врожденной порочности девушки вызывала у молодого человека довольную улыбку. У него еще не было такой потрясающей любовницы.

Он удивился, когда Анок вывела из ворот колесницу, ибо не подозревал, что она умеет править лошадьми. Девушка жестом пригласила Хетеса встать рядом, и он, весьма заинтригованный, повиновался. Что задумала эта сумасшедшая девчонка?

Они пронеслись по улицам в клубах пыли, распугивая прохожих, после чего Анок уверенно направила колесницу в пустыню. Глядя на синюю бездну над головой и красную бездну под ногами, Хетес испытывал легкое головокружение. Ветер поднимал в воздух густую пелену песка; мелкие камешки больно стегали по лицу.

Анок остановила колесницу, когда город остался далеко позади.

Девушка сошла на землю. Хетес последовал за ней. Ощущение неведомой опасности будоражило нервы, но он старался сохранять внешнее спокойствие. Горячий воздух обжигал легкие, и Хетес подумал о том, что через несколько часов или даже раньше они изжарятся, как цыплята на вертеле.

– Зачем мы приехали сюда? – тревожно спросил он.

Анок повернулась. Ее глаза блестели. Хетесу почудилось, что в них стоят непролитые слезы.

– Я беременна.

Он отшатнулся.

– Ты уверена?

– Да, – сказала Анок и опустила голову.

Молодой человек замер, сраженный неожиданной новостью. Девушка долго стояла молча, прислонившись к колесу; потом быстро посмотрела на него исподлобья, и ее взгляд показался Хетесу холодным и злым.

– Что ты думаешь делать? – небрежно произнес он.

Сестра архитектора Мериба пожала плечами.

– Не знаю. За меня сватались многие мужчины, но я всех отвергала. А за тебя я бы вышла замуж.

– Почему? Только потому, что тебе нравится со мной спать? Тебе понравилось бы и с другим, если бы ты только попробовала.

– Я жду ребенка от тебя, а не от кого-то другого, – заметила Анок.

Хетес опустился на землю.

– Что ты обо мне знаешь? – с горечью произнес он. – Я – никто. У меня нет ничего своего. Я живу на содержании своего приятеля, с которым у меня на самом деле мало общего.

– Мой брат даст за мной хорошее приданое.

– Уверен, что он прогонит меня, как собаку, когда узнает, кто я такой!

– Скажи правду, ты не хочешь брать меня в жены? – прошептала Анок.

Хетес поднялся на ноги, подошел к ней, взял за плечи и заглянул в глаза.

– Не хочу. Я не готов заботиться ни о тебе, ни о ребенке. А ты? Какая из тебя жена и мать? Ты отдалась мне, даже не спросив моего имени! Царапалась и кусалась, как дикая кошка! Тебе пришло в голову поехать в пустыню лишь для того, чтобы сообщить мне о своей беременности. Ты не просто взбалмошная, ты сумасшедшая.

– Что ж, – медленно произнесла Анок, – ты сам выбрал свою судьбу.

И рассмеялась жутким пронзительным смехом.

Внезапно Хетес все понял. Сердце застучало как бешеное. Руки и ноги онемели. Он закрыл глаза. Анок или бросит его посреди пылающей бездны, или раздавит колесами, или они вместе разобьются на колеснице. В любом случае ему не выбраться отсюда живым.

– Мы возвращаемся? – осторожно спросил Хетес.

Анок схватила кнут и внезапно огрела любовника по едва прикрытому телу.

Молодой человек зашипел от боли, подскочил к девушке и стиснул ее руку. Они боролись неистово – так, будто хотели убить друг друга. Хетес был сильнее. Он повалил Анок на песок, придавив своим телом. Она плюнула ему в лицо.

Хетес с трудом перевел дыхание и прошептал:

– Прости. Я не хотел. Я беру свои слова обратно.

– Слова нельзя взять обратно, так же как невозможно повернуть время вспять.

– Можно. Я пойду к твоему брату и попрошу позволения жениться на тебе.

– Ты лжешь! – в ярости вскричала девушка.

– Нет, не лгу. Ты впрямь сумасшедшая, но я… я тебя люблю. Все это случилось слишком внезапно, и я растерялся. Просто я долго был один. Как, впрочем, и ты, – он произнес эти слова с простодушной и светлой улыбкой, какой Анок никогда у него не видела.

Девушка пристально смотрела на Хетеса, словно пыталась проникнуть в глубину его мыслей и чувств. Ей хотелось верить, что в нем, как и в ней, проснулось нечто невыразимое, то, что толкает, влечет, бросает к другому человеку. Что никогда не позволит просто взять и уйти.

Они вернулись обратно живые и невредимые. Перед тем как расстаться, Хетес промолвил:

– Жди. Я приду завтра и попрошу у Мериба твоей руки.

Он не пришел ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю.

Анок не кричала, не плакала, не била посуду, не придиралась к служанкам. Она неподвижно лежала в своей комнате и думала. Наконец велела позвать свою бывшую рабыню, а ныне служанку Тии, Хнут. Когда та вошла, произнесла чужим, сдавленным голосом:

– Садись. Мне нужно с тобой поговорить.

Предугадать будущее так же невозможно, как и отыскать истоки божественного Нила. Тамит окончательно убедился в этом, когда узнал тайну своего рождения. Теперь он бывал во дворце, обитатели которого жили тайной, «божественной» жизнью, постигал структуру и иерархию мира, закрытого для простых смертных.

Многим из тех, кто его окружал, казалось, что ему довелось познать истинное величие и что привычный мир отныне выглядит для него крохотным, ненастоящим.

Одна только Тия сказала:

– Помнишь наши детские игры, в которых ты воображал себя то фараоном, то жрецом? Твои мечты были слишком смелыми, но ни ты, ни я не хотели этого признавать. Я всегда чувствовала, что в тебе есть что-то необычное, некая внутренняя свобода, стремление добиться немыслимого. Вместе с тем ты всегда оставался для меня самым близким и понятным человеком.

Она чувствовала в нем того, кого видела прежде. Это стало для Тамита высшей наградой. Он до сих пор не признался возлюбленной в том, что ему придется покинуть Фивы, потому что боялся причинить Тие смертельную боль. Тамит понимал, что им не удастся повлиять на решение фараона, как не удастся изменить судьбу.

С недавних пор Тамит и Тия проводили вместе все ночи. Влюбленным выпала редкая удача: Мериб уехал искать камень, подходящий для отделки каких-то частей гробницы.

Нежное дуновение прохладного ветерка овевало обнаженные тела. Тамит и Тия лежали на плоской крыше дома и смотрели в небесный свод, усеянный сверкающими серебряными точками. Им казалось, что созвездия неудержимо притягивают их к себе. Тие чудилось, что она вот-вот расстанется с телесной оболочкой и унесется в бесконечное пространство. Станет витать в глубокой синеве небес, перелетать от звезды к звезде, теряясь в таинственном мерцании светил, пока не погрузится в серебряную реку Млечного Пути.

Молодая женщина повернулась к любимому, чтобы сказать, что она чувствует, и в этот миг он глухо произнес:

– Тия, боюсь, мне придется уехать.

Тие почудилось, будто она сорвалась с высоты и со всей силой ударилась о землю.

– Уехать? Куда? Надолго?

Тамит начал говорить. Тия внимательно слушала.

– Если я прибуду в Хеттское царство в качестве посланника египтян, может случиться так, что я нескоро вернусь обратно. Если вообще вернусь, – закончил он.

– А как же твои родители?

– Для отца долг воина и приказ фараона – две божественные истины. Мать еще не знает всей правды. Она думает, что это ненадолго.

Тия с трудом проглотила слезы.

– Если бы я была свободна, ты бы взял меня с собой?

– Я немедленно женился бы на тебе, и мы бы никогда не расставались.

– И ты принял бы детей, которых я родила от Мериба?

– Конечно.

Молодая женщина знала, что Тамит говорит правду.

– Я надеюсь, что во время этой поездки ему на голову упадет камень! – сказала Тия и ужаснулась силе и непреклонности своего желания избавиться от мужа.

– Он совсем ничего для тебя не значит? – тихо спросил молодой человек.

– Когда ты рядом со мной, я думаю о нем как о досадной помехе. Как о чем-то неживом. О глыбе, которая лежит у меня на пути и которую я не в силах сдвинуть с места!

Тамит знал, что она честна с ним. Он крепко обнял Тию. Всей своей женской сущностью она впитывала ласку его обжигающих губ, его горячего тела, ласку, которой прежде не знала и которую, возможно, ей больше не суждено испытать.

На рассвете пришлось проститься. Ни Тамит, ни Тия не стремились подыскивать какие-то особые, пламенные, трепетные слова для того, чтобы выразить свои чувства. Они слишком хорошо знали друг друга, потому даже легкое пожатие руки могло сказать больше, чем самые горячие признания.

Тия пообещала, что передаст ему, когда снова сможет прийти на свидание. Может, Мериб вернется сегодня или завтра.

Тамит возвращался обратно, не видя ничего вокруг, потому не заметил Джемет, которая поджидала его в самом начале улицы. Молодой женщине пришлось догнать его и дотронуться до его руки. Тамит вздрогнул, обернулся и сразу все понял.

– Ты следила за мной?

Джемет не стала отвечать на вопрос, вместо этого сказала:

– Я ее видела.

– Кого?

– Твою возлюбленную. Она красива и очень счастлива с тобой. Вместе с тем она страдает.

– Я тоже, – ответил Тамит, глядя в глаза молодой женщины. – Что тебе нужно, Джемет?

– То, что мне нужно, я никогда не получу. Ты слишком честен для этого. Возьми, – сказала она и протянула ему сплетенный из ремешков браслет. – Сначала я думала, что ты его потерял, а после поняла: ты не хочешь, чтобы она знала, ты боишься причинить ей боль.

– Ты могла отдать мне браслет, когда я вернусь домой.

– Я хотела на нее посмотреть.

Тамит видел в глазах Джемет то самое отчаяние, какое, случалось, испытывал сам. Но он не мог ей помочь.

– Я обещал отвести Амени в школу. Я сделаю это сегодня.

– Его примут?

– Я в этом уверен. Джемет усмехнулась.

– Говорят, твой отец – фараон!

– Мой отец – человек. Я по-прежнему сделан из плоти и крови. И у меня все та же душа.

– Только все это принадлежит не мне. Оно принадлежит Тие.

– Поверь, Джемет, желания Тии тоже не сбылись, – с горечью произнес Тамит.

– По крайней мере, она знает, что ты ее любишь.

Тамит не стал продолжать разговор. Он выполнил свое обещание: отвел сына Джемет в школу при храме Амона. Туда принимали не всех. Тамит видел длинную очередь родителей с детьми, терпеливо ожидавших назначенного часа. Некоторые из них приехали в Фивы издалека и стояли во дворе храма по нескольку часов. Одежда многих была покрыта пылью, а лица выглядели усталыми. По большей части это были небогатые люди, с трудом скопившие немного денег и мечтавшие о том, чтобы их детям выпала лучшая доля, нежели им самим.

Тамиту и Амени не пришлось ждать. Крепко держа за руку оробевшего мальчика, молодой человек прошел к одному из жрецов. Тот принял их с величайшим почтением и попросил Амени изобразить на письменной доске несколько знаков. К счастью, ребенок легко справился с заданием. На обратном пути он выглядел радостным, возбужденным и простодушно заявил Тамиту:

– Как бы порадовался мой отец, если бы узнал о том, где я буду учиться!

Тамиту сделалось не по себе.

– Что ты о нем знаешь?

– Почти ничего. Мама говорит, он живет где-то рядом, и мы ждем, когда он вспомнит о нас.

Амени опустил голову, а Тамит задался вопросом: отчего даже мелкие пятна на его совести порой кажутся огромными черными дырами? «Кому много дано, с того больше спросится», – говорил Шеду. Разве ему, незаконному сыну Сети и непризнанному брату Рамсеса, тайному любовнику женщины, которой он был готов отдать свою жизнь, удалось получить все, о чем он мечтал?

Тия вернулась домой. Осторожно вошла в калитку и сразу поняла, что Мериб еще не приехал. Молодая женщина облегченно вздохнула.

Тия подумала о Тамите. Быть может, им выпадет еще одна ночь? У нее сжалось сердце. Он был для нее всем – миром, небом, радостью, счастьем, совершеннейшим даром, какой только способна подарить человеку судьба.

Тия была так поглощена своими мыслями, что не заметила, как к ней подошла Хнут. Молодая женщина подумала, что рабыня снова станет ее осуждать, но та взволнованно произнесла:

– Госпожа! Я думала, что не смогу вас дождаться, но вы пришли вовремя! Несколько дней назад госпожа Анок спросила меня, не знаю ли я кого-нибудь, кто помогает женщинам избавляться от нежеланных детей. Она очень плохо выглядела. Я ответила отрицательно, и она отослала меня. Но после куда-то отлучалась, а сегодня снова покинула дом.

– Она давно ушла?

– Нет. Возможно, вы сумеете ее догнать.

Тия метнулась к воротам, выбежала на улицу и устремилась в сторону, противоположную той, откуда пришла. Ей повезло – вскоре до ее обоняния долетел аромат душистого масла, а затем мелькнуло льняное платье богатой египтянки. Тия узнала Анок, хотя та шла, непривычно ссутулившись и потупив взор.

Тия решила за ней проследить и вскоре очутилась в квартале городской бедноты, недалеко от Верхних пристаней, где разгружались торговые корабли. Здесь было грязно, берега завалены камнями и мусором. Пахло сыростью и отбросами. Однако воды Нила слепили взор пронзительной голубизной, а ветер весело звенел в небесной вышине. Рыбья чешуя, прилипшая к побуревшим сетям, что сушились на берегу, сверкала серебром.

Анок упорно шла вперед, не сбавляя шага, не обращая внимания на грязные улицы и толпы бедноты. Когда она скользнула в крохотный двор какой-то хижины, Тия, немного подождав, направилась следом.

В хижине было темно и тесно. Неопрятная женщина перебирала какие-то зловещие инструменты. Полуобнаженная Анок лежала на полу, на чистой белой простыне, которую, скорее всего, принесла с собой.

Увидев Тию, она не вскрикнула, не шевельнулась. Анок выглядела опустошенной, лишенной мыслей и воли, погруженной в мертвенное оцепенение. Тия нагнулась и решительно протянула руку.

– Пойдем!

Незнакомая женщина пробовала возмутиться, но Тия бросила на нее такой взгляд, что той пришлось замолчать.

Тия вывела пошатывающуюся Анок на улицу и спустилась вместе с ней к берегу реки. Потом она помогла девушке умыться и усадила ее на обросший мохнатыми водорослями камень.

Жара набирала силу. Синева неба казалась застывшей и резала взор. Паруса барок были окрашены в золотой цвет. Птицы, расправив крылья, взмывали ввысь и кружили там подобно хлопьям пены.

Черты лица Анок заострились, лоб покрылся испариной, девушка тяжело дышала.

– Ты что-то пила? – искренне волнуясь за нее, спросила Тия.

– Да, эта женщина дала мне настойку каких-то трав, от которой у меня закружилась голова. Она сказала, что благодаря этому я не почувствую боли. Сейчас мне уже лучше, – прошептала Анок.

– Ты не должна была туда приходить!

Тия взяла холодную руку девушки в свою, затем обняла Анок и принялась осторожно гладить ее напряженную спину.

– Мне не оставалось ничего другого.

– Отец ребенка Хетес?

– Да.

– Он знает?

– Он сказал, что придет, и обманул.

Несколько минут Анок сидела, тупо глядя перед собой. Потом внезапно заговорила:

– Меня никто никогда не любил. У меня не было матери. Когда я подходила к отцу, он морщился и кричал служанкам: «Уберите ее от меня!» В его сердце жила ненависть, а в моей – страх. Отец часто говорил о мумиях. Рассказывал, что иные покойники обманывают богов, покидают свои усыпальницы и преследуют живых. По ночам я забиралась под простыню с головой и ждала, что за мной придут эти обмотанные льняными лентами чудовища. Мне казалось, я вижу, как они тайком выбираются из своих гробниц и крадутся к нашему дому. Я боялась, что они схватят меня и уволокут во тьму. Я представляла, как стану защищаться, как начну срывать с них повязки, разрывать на части их мертвые тела! Когда наступало утро, мне не становилось лучше. Меня все сторонились, я все время была одна. Потом отец погиб и я осталась с Мерибом, который тоже не обращал на меня никакого внимания. Как и отец, он увлекался постройкой гробниц, а еще – женщинами. Приглашал в дом этих продажных тварей и проделывал с ними всякие гнусные вещи! Чтобы я не видела всего этого, он меня запирал. Да, он дарил мне подарки, но лишь для того, чтобы я ему не докучала. Он постоянно твердил, что хочет удачно выдать меня замуж. С тех пор как мне исполнилось четырнадцать, в наш дом приходили мужчины и сватались за меня. Молодые, старые – все они казались мне одинаковыми. Похожие лица, ничего не стоящие слова. Они вызывали у меня отвращение. Я говорила им гадости, смеялась над ними, они уходили и больше не возвращались.

– А Хетес? – осмелилась спросить Тия.

Анок задумалась. Выражение ее лица смягчилось.

– Он повел себя иначе. Его не смутило мое поведение, он не испугался моей ругани. Мне казалось, он принял меня такой, какая я есть. Он приходил каждый день, и я чувствовала, что он хочет меня видеть. Я не понимаю, почему он изменился, когда я сказала о ребенке. Вместе с тем я предвидела, что это случится, потому повезла его в пустыню. Я решила, что если он меня отвергнет, то лучше нам погибнуть, чем я вновь буду страдать в одиночестве. Хетес все понял и решил меня обмануть. – Она тяжело вздохнула. – Меня по-прежнему никто не любит. Я снова одна.

Тия обняла сестру Мериба.

– Ты не одна, Анок! Отныне у тебя есть я, а еще ты родишь ребенка, и он тоже станет тебя любить! И я не сомневаюсь, что Хетес одумается и вернется.

Тия с трудом довела девушку до дома и там окружила поистине материнской заботой. Раздела, уложила в постель, приготовила успокоительное питье.

Закрывая глаза, сестра Мериба медленно произнесла:

– На твоем месте я бы не стала мучиться. Я бы его убила.

Перед мысленным взором Тии промелькнула тень страшной истины.

– О чем ты? – Голос молодой женщины дрогнул.

Во взгляде Анок не было жалости.

– Ты поняла, что я имею в виду.

Когда сестра Мериба заснула, Тия вышла на улицу и направилась к дому, в котором жил Тамит. Она подошла к воротам и постучала. Ей отворил не привратник, а молодая женщина. Открыла и уставилась во все глаза.

– Кто вам нужен?

– Хетес.

Женщина удивилась.

– Хетес? Почему не Тамит?

Тия замерла.

– Вы его знаете?

– Я живу в этом доме. Тамит – мой господин. – В ее голосе звучала горькая ирония.

– Мне нужен Хетес, – твердо повторила Тия.

– Я его позову. Однако прежде хочу признаться в том, что я тебя знаю. Ты любовница Тамита. Я – тоже. Меня зовут Джемет. Карьер, где добывали известняк, считался ужасным местом: нас спасала только любовь. То было страшное время, которое кажется мне прекрасным. После у Тамита были другие женщины, например девушка из Хеттского царства, сестра тамошнего правителя. Она подарила Тамиту кожаный браслет, который он носит, когда тебя нет рядом, и снимает, когда идет на встречу с тобой. – Джемет улыбнулась. – Еще я родила ребенка, мальчика, который похож на Тамита как две капли воды. Однако твой возлюбленный не желает этого замечать!

Тию охватила глубокая внутренняя дрожь, мысли начали путаться, перескакивать с одной на другую, но она постаралась взять себя в руки и спокойно сказала:

– Я все поняла, Джемет. Пожалуйста, позови Хетеса.

Женщина выдержала паузу. Тие почудилось, будто в ее взоре промелькнуло невольное уважение.

– Хорошо. – Она кивнула и исчезла.

Когда Хетес появился в воротах, Тия не стала раздумывать и одну за другой отвесила ему две пощечины.

– За Харую! За Анок!

Он схватился за щеку.

– Ты сошла с ума?!

– Из-за тебя повесилась Харуя, а теперь Анок едва себя не погубила! Немедленно иди к Мерибу и проси руки его сестры! – вскричала Тия.

– У меня ничего нет, чтобы я мог жениться!

– У тебя точно ничего не будет, если ты предашь Анок! Я обо всем расскажу Тамиту, и он вышвырнет тебя на улицу! – с непоколебимой уверенностью произнесла Тия.

– Разве ты не знаешь о том, что Анок безумна?

– Если дать ей немного любви и ласки, с ней все будет в порядке.

Воцарилось тягостное молчание. Тия почувствовала, что обессилела. Она прислонилась к стене и тихо сказала:

– Поступай как знаешь. Я позабочусь и об Анок, и о ребенке. Просто когда-нибудь тебе придется оглянуться на свою жизнь и ты не увидишь позади ничего, кроме мрака и пустоты.

Молодая женщина оттолкнулась от стены и неверным шагом пошла по улице. Тия задавалась вопросом: могло ли то, что она узнала, разрушить ее жизнь, ее отношения с Тамитом? Вне всякого сомнения, Джемет говорила правду. Значит, у Тамита были женщины, к которым он питал какие-то чувства, у него был сын. Тия знала, что никогда не захочет и не сможет расспрашивать его об этом. В какой-то момент ей стало очень больно, но потом боль утихла. Что бы там ни было, Тамит принадлежал ей. Он любил только ее. Это доказывали его слова, его поступки, его прикосновения и взгляды.

Соперницей Тии была не женщина, ею была судьба. Тия воспринимала свою жизнь и жизнь Тамита как единое целое, тогда как злой рок стремился разорвать их на две половинки. Можно было или смириться с этим, или бороться до конца.

Мериб вернулся поздно вечером, когда дети уже спали. Зато на следующий день они радостно приветствовали его. Он отдал им подарки, после чего позвал Тию в беседку. Она неохотно пошла за ним и села на скамью. Мериб наклонился и стал надевать ей на ноги башмачки – изумрудно-зеленые, искусно вышитые серебряными и золотыми нитями. Пока он это делал, Тия смотрела на мужа сверху вниз, смотрела, решая его судьбу.

Мериб поднял голову – его темные глаза улыбались, в них светилась любовь.

– Нравится?

«Я не смогу», – подумала Тия.

В полдень пришел Хетес. Мериб отдыхал и был недоволен тем, что его потревожили. Однако, узнав, зачем пришел посетитель, оделся и прошел в зал. Через четверть часа Хетес вышел из дома и направился к воротам. Тия поспешила следом и, поравнявшись с ним, спросила:

– Что он сказал?

Хетес криво усмехнулся.

– Велел убираться прочь. Прошу, передай Анок, что я приходил, что я хотел на ней жениться. Впрочем, лучше не говори ничего. Я уеду к хеттам вместе с Тамитом, если он возьмет меня.

Тия молчала, чувствуя, как в броне ее многолетнего ожидания и терпения образуется трещина. Проходит время, и даже кажущиеся нерушимыми постройки сметает ветер судьбы. Если Тамит уедет, рано или поздно он ее забудет. Он молод, знатен, богат; его стремления поглотят иные события, его вниманием завладеют другие люди. А она будет продолжать рожать детей от Мериба: не так давно он намекнул, что не прочь завести еще одного сына.

Пройдут годы, дети вырастут, она умрет, и ее безглазая, безмолвная, неподвижная мумия будет лежать в роскошной усыпальнице рядом с мумией Мериба. А душа станет томиться в загробном мире, как томилась на этом свете.

С трудом вернувшись к действительности, молодая женщина произнесла:

– Я поговорю с мужем.

– Он не передумает. Я видел его глаза.

– Тебе правда нужна Анок? – спросила Тия. – Я не ожидала, что ты придешь.

– Она мне нравится. Наверное, мы подходим друг другу. Я поговорил с Тамитом, и он посоветовал мне взять Анок в жены. Сказал, что мы ни в чем не будем нуждаться. – Хетес сделал паузу и посмотрел вдаль. – Хотя, может, и к лучшему, что твой муж прогнал меня прочь! Ведь все, что ты думаешь обо мне, это правда, Тия! Прощай! – И, не оглядываясь, пошел по улице.

Тия вернулась в дом. Мериб сидел в зале. У него был застывший, тяжелый взгляд, однако молодая женщина решилась спросить:

– Почему ты отказал Хетесу?

– Потому что этот человек – проходимец. Я вижу его насквозь.

Тон Мериба был небрежным и холодным, тогда как Тия говорила с искренним волнением.

– Однако он первый мужчина, за которого Анок согласилась выйти замуж.

Мериб подозрительно прищурился.

– Откуда ты знаешь?

– Она мне призналась.

Он мотнул головой.

– Анок не понимает, что делает.

– Твоя сестра любит его.

Уголки губ Мериба поползли вверх, но выражение лица оставалось непроницаемым.

– Почему ты так думаешь?

– Мы разговаривали.

– С каких пор ты стала ее защищать?

Перед Тией был не тот Мериб, что надевал на ее ноги диковинные заморские башмачки, не тот, что играл с детьми и дарил им подарки. Тия видела перед собой чужого, расчетливого, холодного человека, во взгляде которого было что-то безжалостное, неумолимое. Ее губы предательски задрожали, но она успела крепко сжать зубы до того, как Мериб это заметил.

– Анок ждет ребенка, – сказала женщина.

Мериб вскочил с места.

– Что ты сказала?!

– Это правда. Не трогай Анок. Ты сделаешь только хуже. Просто позволь своей сестре поступать так, как она хочет.

Мериб невольно сжал кулаки.

– Я знал, что эта сумасшедшая меня опозорит! – вскричал он. – Теперь мне не остается ничего другого, как выдать ее за Джедхора!

Тие почудилось, будто в ее грудь внезапно вонзили нож.

– За Джедхора? О нет!

Взгляд Мериба сделался острым как стальной клинок.

– Почему? Он давно желает заполучить Анок в жены. А для нее это будет хорошим наказанием.

Молодая женщина отшатнулась.

– Наказанием?!

– Да. Случается, наказывая, мы проявляем сострадание к тому, кто не обладает собственным разумом, – жестко произнес Мериб и встал, давая понять, что больше не намерен обсуждать эту тему.

Тия предприняла последнюю попытку.

– Разве Джедхор женится на ней после того, как узнает правду?

Мериб усмехнулся.

– Конечно. Он метит на ее приданое, а в нем ему не придется разочаровываться.

Тия ощутила беспомощность перед здравым смыслом мужа, перед его волей. Она впервые почувствовала, что он намного сильнее, и поняла, что ее усилия изменить свою жизнь – это потуги крохотной мушки, угодившей в сети огромного паука.

У нее недостало решимости навестить Анок, хотя она знала, что Мериб заходил в комнату сестры и разговаривал с ней. Хнут сказала, что девушка лежит в постели. Похожая на мумию, неподвижная и безучастная, она выглядит ужасно, и это еще страшнее, чем прежние вспышки ярости.

Остаток дня Тия провела с детьми. Она играла с дочерью и разглядывала рисунки сына, а сама продолжала думать. В ее мыслях смешались скрытое бешенство, глубокое отчаяние и неизбывная боль.

Тию не покидало предчувствие беды, ощущение, что земля под ногами в любой момент может превратиться в зыбучий песок. Самое страшное заключалось в том, что это зависело от нее самой. Молодая женщина понимала: если она совершит то, что задумала, на суде Осириса ее душу сожрет чудовище с головой крокодила. Оно сгрызет ее плоть и выпьет кровь до последней капли. Зато тогда она, быть может, встретится с Харуей. Харуей, которую лишили самого главного – Вечности.

Еще отец говорил: «Вечность – это пребывание «там». В загробном мире земная жизнь человека предстает как одно мгновение».

Но… что значит холодная Вечность перед прекрасными мгновениями настоящего? Перед цветком, что вот-вот завянет, перед облаком, которое развеет ветер, перед секундами, полными страстного биения сердец, пламенных взоров, слов любви, перед тем, что исчезнет, как исчезают мысли, чей след неосязаем, невидим, неразличим и… бессмертен.

Подумав так, Тия обрела если не уверенность, то что-то похожее на глубокое внутреннее спокойствие. Она решила поговорить с Джедхором.

Глава VIII

Они встретились на берегу Нила, когда солнце начало клониться к закату. Набегавшие на каменный берег волны отливали оранжевым, а с небес будто сочилась кровь.

После разговора с Джедхором Тия собиралась увидеться с Тамитом. Сегодня он должен был назвать срок отъезда в Хеттское царство.

– Джедхор, – начала женщина, – прошу, откажитесь от женитьбы на Анок.

– Вы позвали меня сюда для этого?

– Прежде всего для этого.

Маленькие черные глазки Джедхора злорадно блеснули.

– С какой стати я должен отказываться? Я много лет стремился к браку с сестрой вашего мужа!

– Но Мериб был против. А теперь сам сделал вам предложение.

– Да.

– Как вам кажется, почему?

Джедхор пожал плечами.

– Мериба бывает трудно понять. Возможно, до него наконец дошло, что, если он не выдаст Анок за меня, ей придется остаться в девках!

– Он не сказал вам о том, что она ждет ребенка от другого мужчины? – резко произнесла Тия и хладнокровно ждала, пока он оправится от минутного потрясения.

– Не сказал, – глухо проговорил Джедхор.

– Вероятно, забыл.

Помощник архитектора уловил в ее голосе насмешку, и это взбесило его не меньше, чем коварство Мериба.

– Вот как? Стало быть, он предлагает мне сестрицу с незаконным отродьем в животе!

– Да. Потому я советую вам подумать, прежде чем вы решитесь взять ее в жены.

На лице Джедхора появилось мстительное выражение. Он процедил сквозь зубы:

– Я не женюсь на ней, если мы сумеем кое о чем договориться.

– Что вы имеете в виду? – спросила Тия.

– Я уже объяснял вам, что, пока Мериб жив, мне придется прозябать в его тени. Мне никогда не сделаться архитектором, не получить выгодных заказов, – сказал Джедхор.

– Потому что он талантливее вас?

– Потому что он этого не допустит. – Помощник архитектора поморщился и добавил небрежным тоном: – Послушайте, Тия! Бросьте играть в прятки! Мы оба хотим одного и того же. Если с Мерибом что-то случится, именно вы станете распоряжаться его имуществом, и тогда…

– Деньги меня не интересуют, – перебила Тия.

– Я это знаю. Вы не любите мужа, вам интересен другой человек.

Тия невольно отшатнулась.

– Откуда вам известно об этом?

Джедхор усмехнулся, довольный тем, что ему удалось смутить ее.

– Я, представьте себе, весьма догадлив.

Помощник Мериба взял молодую женщину за руку. Тия сделала попытку высвободиться, но он не отпускал ее до тех пор, пока не закончил говорить.

– Я ничего не понимаю в ядах, и я против наемных убийц. Я не хочу, чтобы какой-нибудь дотошный лекарь догадался о том, что произошло, и не желаю, чтобы меня шантажировали. Однако мне известен способ, при котором все будет выглядеть как несчастный случай. Мериб поглощен строительством своей гробницы. Вашему мужу удалось придумать очень хитрую штуку: если в усыпальницу проникнет вор, начнет пробираться к погребальной камере и наступит на одну из плит, его завалит камнями. Смерть будет мгновенной. Мериб установил специальные блоки и рычаги. Сейчас они бездействуют, но я могу привести их в движение. Мериб занят настенными росписями как раз неподалеку от этого места.

Тия вообразила гробницу, и ее сердце затрепетало. Темные стены, массивные своды, узкие, подобные горным тропам, коридоры. Она представила, как дробятся человеческие кости, как тяжелые глыбы сминают плоть, превращая ее в кровавое месиво. Молодая женщина пошатнулась. Она словно очнулась от наваждения и увидела страшную явь.

– Нет, – прошептала она, – он отец моих детей. Я не могу!

– Почему? Жизнь одна, и надо брать все, что она дает. А чего не дает, вырывать силой. Как жена известного архитектора, вы обладаете обширными связями. Стоит вам объявить меня наследником Мериба в том, что касается строительства гробниц, заказы потекут рекой. На всякий случай вы дадите мне денег и подарите команду каменотесов, которая сейчас принадлежит Мерибу. Не бойтесь, я не потребую с вас письменного договора, я поверю вам на слово. Никто ничего не узнает. Вы будете свободны и счастливы.

– Я буду знать об этом! Я не смогу с этим жить.

– Сможете. Вашу совесть успокоит любовь.

– А как же Последний суд? – прошептала Тия. Джедхор беспечно усмехнулся.

– А есть ли он? Все это выдумано людьми от страха, да еще для того, чтобы тем, кто не получил ничего хорошего на этом свете, было на что надеяться.

– И все-таки я говорю «нет». Это была минутная слабость. Я не убийца!

Тия повернулась и быстро пошла по дороге. Джедхор молча смотрел ей вслед.

Листва растущих по обочинам деревьев была темно-красной, словно ее окунули в вино или в кровь. Кое-где над головой зажигались звезды – маленькие окна в таинственную бесконечность.

Тамит ждал в условленном месте. Тия поймала его взгляд и ощутила минутный покой в своей растревоженной, израненной, мятущейся душе. Встречаясь с возлюбленным, она всякий раз словно возвращалась домой после долгих скитаний.

Они взялись за руки и пошли по улице. В такие мгновения Тие казалось, что они с Тамитом похожи на двух заблудившихся, испуганных детей, которые изо всех сил стараются держаться мужественно и, несмотря ни на что, продолжают верить в чудо.

– Ты знаешь, чем закончилось сватовство Хетеса? – спросил Тамит.

– Да.

– Жаль. Мне стоило труда убедить его решиться на это. Не думал, что он получит отказ.

– Подожди. Быть может, Мериб передумает.

Тамит мягко притянул молодую женщину к себе.

– У нас есть немного времени? Мы пойдем в наш дом?

«Немного времени», «наш дом» – каждое слово вонзалось в душу точно острый нож. У них всегда было мало времени и никогда не было своего общего дома. Не было и не будет.

Свет заката окрасил их лица, одежду, руки в прозрачный розовый цвет. В эти мгновения река и небо казались слитыми воедино, они простирались перед взором как огромный окровавленный занавес, как напоминание о том, что она едва не совершила ради любви к человеку, который навсегда завладел ее сердцем. Молодая женщина тяжело вздохнула. Пора покориться судьбе и открыто признать свое поражение.

– Я не могу задерживаться. Скажи, – голос Тии дрогнул, – когда ты уезжаешь?

Тамит больно сжал ее плечи.

– Через три дня я должен явиться во дворец фараона.

Тия пыталась справиться со слезами.

– Мы когда-нибудь увидимся?

– Не знаю. Я не хотел тебе говорить, но… там, в Хеттском царстве, есть одна девушка, принцесса Инара. Боюсь, если я приеду к хеттам, мне придется на ней жениться. – Он протянул руку и показал тонкий кожаный браслет на запястье. – Это ее подарок. Она сказала, что будет ждать моего возвращения.

Сердце Тии сначала замерло, а после забилось как бешеное. Она поняла, что эта девушка значила для него, возможно, меньше, чем она, но несравненно больше, чем любая другая женщина.

– Я знала, что когда-нибудь это случится, – прошептала Тия и перестала сдерживать слезы.

Молодая женщина закрыла лицо руками, а когда отняла ладони, встретилась взглядом с полными любви, понимания и боли глазами Тамита.

– Я чувствую себя виноватым. Мне кажется, я прикладывал мало усилий к тому, чтобы мы были вместе. Я хочу предложить: давай уедем, Тия, сбежим!

В ее взгляде сквозила горечь.

– Куда?

– Неважно. Не к хеттам. Скажем, вернемся в Эффе. Мне ничего не нужно. Ничего и никого, кроме тебя.

– Я мать, я не могу бросить детей.

– Возьми их с собой.

– Каким образом? Мой сын любит Фивы, любит своего отца. Он меня не поймет. Я не могу лишать их будущего. К тому же Мериб не успокоится. Он станет искать нас. Наша жизнь превратится в бесконечное бегство.

Тамит опустил руки.

– Тогда я не знаю, что нам делать.

Тия проглотила горький комок.

– Нам придется расстаться.

Он не сводил с нее глаз.

– У нас… у тебя есть три дня. Подумай, Тия. Я буду ждать.

Она ушла первой. Тамит смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду. Погруженный в свои мысли, он повернулся, чтобы идти назад, и почти сразу столкнулся с Джемет. Он не заметил бы ее, но она стояла прямо на его пути и смотрела на него в упор.

В глазах молодой женщины пылали отблески внутреннего пожара, тогда как во взоре Тамита сквозила странная опустошенность.

– Зачем ты за мной следишь? – бессильно произнес он.

– Я уже говорила, что я не из тех женщин, чье ложе будет пустовать слишком долго! – В голосе Джемет звучал неприкрытый вызов. – Я пыталась тебя забыть, отдаваясь всем подряд, как мне приходилось делать это в карьере. Ничего не получилось: как и прежде, ты один-единственный владеешь моими мыслями. Мне по-прежнему больно отдавать тебя другой. Я слышала, ты предлагал ей бежать? А как же Фивы, твое происхождение?

– В детстве я жил на болотах и плел папирусные веревки. Я способен заняться этим и сейчас. Знак фараона не может мне помешать, – жестко ответил Тамит. – Я, как и раньше, живу не ради чего-то внешнего, наносного, а ради того истинно ценного, что есть внутри.

– А тот браслет, который тебе подарила хеттская девушка? Он тебе не помешает?

Тамит снял ремешок со своего запястья и надел на руку Джемет.

– Возьми, – сказал он, – делай с ним что хочешь.

Он обошел женщину и направился дальше. Он не оглянулся, даже когда она крикнула вслед:

– Я тебе отомщу!

Посещения усыпальниц совершались по определенным дням, и Уна всегда отпускала рабов и слуг навестить умерших родственников. Сегодня Джемет тоже отправилась в Город мертвых, хотя и она сама, и ее родители родились далеко от Фив, и ей не было известно, живы они или давно отошли в мир иной.

Случалось, бедняки хоронили умерших родственников в старой покинутой гробнице, а то и вовсе сбрасывали завернутые в грубую ткань мумии в общую могилу. Их слегка присыпали песком, а сверху кидали тела других покойников. Бывало и так, что смельчаки, сумевшие под покровом ночи миновать посты охраны Города мертвых, рыли могилу рядом с усыпальницей великого фараона в надежде, что останки их близких станут питаться роскошными подношениями и принимать небывалые почести.

Собираясь в Город мертвых, Джемет нарядилась. Надела бусы из цветного стекла и шариков глазурованной глины, плотно обхватывающую голову, сплетенную из ярких шелковых шнурков сетку и белое платье тонкого льна.

Она впервые видела такое множество разбросанных на необозримом пространстве могил. Среди них были крохотные, едва ли больше собачьей будки, и те, что поражали величием не меньше, чем дворцы, в которых обитали знатные фиванцы.

Джемет отстала от остальных и медленно шла по главной аллее, с интересом и страхом оглядываясь вокруг. По Городу мертвых бродило немало любопытных посетителей, равнодушно читавших надписи на погребальных стелах; кое-где слышался заунывный ритуальный плач родственников умерших, которые ставили на жертвенные столы у входа в гробницу еду и кувшины с водой и вином. Иные молились. Кто-то радовался тому, что усыпальница хорошо сохранилась и ее не разграбили нечестивцы.

Повсюду стояли маленькие лавочки, в которых продавались всевозможные амулеты, талисманы и благовония.

Заметив одного из служителей Города, Джемет подошла к нему и задала несколько вопросов. Он ненадолго задумался, потом махнул рукой, указав путь.

Солнце набирало силу. От каменных поверхностей гробниц веяло нестерпимым жаром. Хотелось присесть в тени, но тени не было. Молодая женщина задыхалась, по ее телу струился пот. Джемет давно потеряла из виду тех, с кем прибыла в Город мертвых, и не думала, как будет добираться обратно. Не размышляла она и о последствиях того, что собиралась сделать. Ею руководила обида ребенка, которого обманули, подсунув ярко раскрашенную пустую коробку, разочарование души, не дождавшейся чуда.

Гробница, которую она искала, была вырублена в скале. Она имела обширный внутренний двор и внушительный портик. Во дворе суетились рабы, обустраивая цветники, укладывая гранитные плиты. Один из них ответил, что хозяин находится внутри усыпальницы.

Возле входа в гробницу какой-то человек преградил женщине путь, и она объяснила, что должна увидеть архитектора Мериба.

– Зачем он тебе?

– Я должна передать ему важные сведения.

Мужчина сверлил Джемет недобрым взглядом.

– Какие? Сначала скажи мне.

Она сделала вид, что раздумывает, и вдруг резко метнулась внутрь.

После слепящего солнца и нестерпимого зноя беспросветная тьма и влажная прохлада показались целительным бальзамом. Не так ли бывает, когда после полной страданий жизни человеческая душа попадает в объятия смерти?

Джемет боязливо шагнула вперед. Ее глаза начали привыкать к темноте. Из узкого прохода появилась человеческая фигура.

– Кто там? Ты, Джедхор?

Женщина услышала прозвучавший издалека голос:

– Это какая-то сумасшедшая, Мериб. Я не знаю, что ей нужно.

Боясь, что ее прогонят, страшась растерять решимость, Джемет быстро проговорила:

– Я пришла, чтобы сообщить нечто важное! Про вашу жену.

Мериб сделал несколько шагов и очутился перед ней.

– Говори.

Человек по имени Джедхор куда-то исчез. Вместо него Джемет увидела мужа Тии. Она не знала, как он выглядит, и теперь с волнением смотрела в его замкнутое, мрачноватое, по-своему красивое лицо. Мериб держал в руках масляный светильник и тростниковые кисти, его передник был перепачкан красками.

На стене за его спиной женщина увидела рисунки. Изображенные на штукатурке цветные фигуры были полны движения и жизни. В них не было ничего великого, напряженного, чопорного. Муж, жена, дети, слуги, связанные теплыми человеческими отношениями. Мужчина смотрел на женщину полными тайного обожания и жгучей страсти глазами, а она, мечтательно опустив ресницы, загадочно улыбалась. Он держал за руку сына, а она – дочь. Девочка казалась непосредственной и веселой, мальчик выглядел задумчивым и серьезным.

Джемет понимала: после слов, которые она намерена произнести, жизнь человека, который стоял перед ней, будет разрушена, прежней она останется только на этих рисунках, но уже не могла остановиться.

– Ваша жена и мой господин – тайные любовники. Пока вы находитесь здесь, они проводят время наедине. Когда вы уезжали, они спали вместе каждую ночь. Мой господин предлагал вашей супруге бежать вместе с ним, забрав ваших детей. Она обещала подумать. Мне кажется, она согласится!

Мериб выронил кисти. Он смотрел страшным, леденящим душу взглядом.

– Кто ты такая?! Ты лжешь!

– Я покажу вам дом, где они встречаются.

Его лоб прорезала жесткая складка.

– Как зовут твоего господина?

– Тамит.

Звук ненавистного имени резанул больнее ножа. Мериб потерял голову. Он швырнул светильник на землю и бросился к Джемет. Женщине показалось, что мужчина хочет ее убить. Он и в самом деле схватил ее и принялся душить. Чудом вырвавшись, Джемет метнулась в глубину гробницы. Она понимала, что попадет в ловушку, что впереди тупик, но в порыве борьбы Мериб преградил ей путь к выходу.

Женщина побежала по коридору, мужчина – за ней. Внезапно она услышала грохот, такой оглушительный, словно разверзлась земля. Джемет в ужасе распахнула глаза, но ничего не увидела. Не потому, что в гробнице царил мрак, а потому, что это было последнее мгновение ее несчастливой жизни.

Анок лежала в своей комнате. Она не желала ни вставать, ни говорить, ни принимать пищу. Хнут с трудом заставляла ее умыться и уговорами вынуждала немного поесть. Больше Анок не дралась, не ругалась, не пыталась бороться с жизнью и окружающими людьми. Все то хорошее и плохое, что прежде наполняло ее душу, вытекло, как вытекает вода из треснувшего кувшина.

Всего лишь несколько недель она видела мир сверкающим, обновленным, словно родившимся заново. А после все снова стало мрачным и скучным. Ей было странно думать о том, что внутри ее тела зреет новая жизнь. Иногда Анок пугалась этого. А порой ей казалось, будто ничего не было и нет, что все случилось во сне.

Когда приходила Тия и начинала говорить о ребенке, о том, что никогда не оставит ее одну, Анок ненадолго успокаивалась. В те недолгие минуты, когда жена Мериба гладила ее руку, кошмары прошлого отступали и тьма будущего представлялась не столь непроницаемой и холодной.

Брат сказал, что выдаст ее за Джедхора. Девушка не возражала. За Джедхора или за кого-то еще, не имело значения.

– Ты спишь?

Анок напряглась, но не шелохнулась. Кто-то коснулся ее плеча, и она испуганно сжалась, слушая биение своего сердца.

Девушка медленно повернула голову. Перед ней стоял Хетес, и первое, что она ощутила, была не радость, а боль. Анок не проронила ни слова. Она боялась, что он может исчезнуть, растаять или снова уйти.

– Что с тобой? – как ни в чем не бывало произнес он.

Она с трудом разомкнула губы:

– Почему ты вернулся?

В глазах Хетеса был горячий настойчивый блеск.

– Что делать, если я не могу ни просыпаться, ни засыпать без тебя? Глядя на тебя и даже думая о тебе, я умираю от желания. Мне некем тебя заменить. Всякий мужчина страдает легкомыслием, пока не встретит настоящую любовь, – смущенно проговорил он.

– Я жду ребенка, – напомнила Анок.

– Я знаю.

– Что ты намерен с ним делать?

– Воспитывать, растить. А если у нас с тобой дело пойдет так, как шло прежде, боюсь, мне придется много работать, чтобы прокормить целую ораву детей!

– Брат решил выдать меня замуж за своего помощника. Если я убегу с тобой, он не даст мне приданого.

Хетес махнул рукой.

– Это неважно. Я все равно на тебе женюсь. Собирайся. Надеюсь, тебе не понадобится много вещей? Мы уйдем тем же путем, каким я сюда пришел. Перелезем через стену. Тамит нас укроет. После придумаем, что делать дальше.

– Я не смогу!

– Я тебе помогу.

Анок встала и принялась ходить по комнате, роняя вещи, разглядывая их так, будто видела впервые. В конце концов она решила не брать с собой ничего. Хетес не возражал.

– По ночам ты будешь рядом? – спросила девушка. – Я боюсь спать в чужом доме.

Молодой человек рассмеялся.

– В этом можешь не сомневаться!

Они вышли на галерею, и в этот миг во дворе раздались душераздирающие вопли. Анок задрожала и посмотрела на Хетеса. Он сжал ее руку.

– Идем!

Она испуганно заморгала.

– Нет. Я не могу. Что это? Что-то случилось!

Во взгляде Хетеса появился нехороший огонек.

– Какое тебе дело до обитателей этого дома?

– Не знаю. У меня плохое предчувствие. Надо спуститься и посмотреть.

– Оставайся здесь. Я спущусь вниз и посмотрю сам, – немного поколебавшись, сказал Хетес.

В первую минуту он ничего не понял. Кричала какая-то девушка, темнокожая, с густыми вьющимися волосами. Она упала на колени и билась головой о плиты, которыми был вымощен двор. Безмолвная и бледная Тия застыла, прижав руки к груди. Рядом стояли растерянные дети.

– Ты уверен? – спросила Тия измученного, запыхавшегося раба.

– Да, – отвечал тот. – Хозяина завалило камнями. А еще – женщину. Никто не знает, кто она такая.

– Он умер?! – Голос Тии прозвучал пронзительно и резко.

– Господин Джедхор сказал, что да. На них обрушилась груда камней. Сейчас рабочие разбирают завал.

Тия расхаживала взад-вперед по двору. Она то гладила по голове Мериба-младшего, то обнимала Харую.

Хетес отступил в тень, потом вернулся в комнату Анок и осторожно сообщил о случившемся. Девушка села на кровать и сказала, что никуда не пойдет, пока не узнает правду об участи брата.

Во двор внесли носилки. Первой Тия увидела женщину. Ее тело было раздроблено, изувечено, разбито камнями. Однако Тия узнала тонкий кожаный браслет на ее запястье.

Она нашла в себе силы сказать:

– Я знаю эту несчастную. Отправьте ее тело в дом военачальника Интеба.

В этот момент Мериб, которого внесли следом, медленно открыл глаза и встретился взглядом с глазами жены. И почти тут же потерял сознание.

Тия прижала ладонь к губам и заглушила крик, однако в ее взоре отразился ужас. Голова, лицо и верхняя часть тела Мериба почти не пострадали, однако белая ткань, прикрывавшая туловище ниже пояса, насквозь пропиталась кровью.

Кто-то воскликнул:

– Позовите лекаря!

Хетес, который вновь спустился вниз, растолкал толпу и набросился на рабов:

– У вас хватило ума везти умирающего сюда!

– Хозяин сказал, что хочет проститься с семьей.

– Они бы могли приехать к нему!

– Он приказал везти его домой, – продолжал твердить раб.

Хетес в досаде махнул рукой, потом обратился к Тие:

– Надо перенести твоего мужа в дом и, если он снова очнется, дать ему опиум, иначе он сойдет с ума от боли. Уведи детей и пошли за врачом. Я постараюсь что-нибудь сделать до его прихода.

– Я послала за двумя лекарями. Надеюсь, они скоро придут. В это время в ворота вошел помощник Мериба, и Тия, устремившись к нему, тихо сказала, чтобы мог слышать только он:

– Как вы осмелились сюда явиться?! Вы убийца, Джедхор!

Встретив ее обвиняющий, ненавидящий взор, мужчина развел руками.

– Я ничего не делал! В гробницу проникла какая-то женщина; я находился снаружи. Я не знаю, что произошло между ней и Мерибом и почему случился обвал.

Тия резко повернулась и побежала вслед за рабами, которые несли Мериба. Она принесла все лекарства, какие хранились в доме. Хетес взял у нее шкатулку и велел покинуть комнату.

Хнут все еще сидела на земле, обняв руками колени и уткнув в них лицо. Тия помогла ей встать и сказала:

– Прошу, побудь с детьми.

– Я должна находиться рядом с господином! – прошептала девушка. – И сейчас, и после его смерти. Я знаю, что не заслужила такой чести, однако это единственное, в чем заключается смысл моей жизни.

По ее смуглому лицу текли слезы и кровь. Лоб невольницы был разбит о каменные плиты. Хнут смотрела в глаза Тии, и молодая женщина вдруг увидела то, чего не замечала прежде. Эта девушка была предана Мерибу не так, как служанка бывает предана хозяину, – она любила его, как женщина любит мужчину. Любила, несмотря на то что он видел в ней только рабыню, что, возможно, был повинен в смерти ее ребенка.

Хнут должна была ненавидеть ее, Тию, а вместо этого служила ей верой и правдой.

Во двор вошел запыхавшийся лекарь. Вскоре прибыл еще один, он приехал на носилках в сопровождении двух помощников. Оба врача когда-то принимали у Тии роды. У молодой женщины сжалось сердце. Ее несчастные дети! Мериб-младший, который редко плакал и нечасто смеялся, был растерян и расстроен до глубины души и все время просился к отцу. Харуя смотрела непонимающе и испуганно. Доведется ли им увидеть его живым?

Тия до боли стиснула пальцы и прикусила губу. Она была виновата в том, что хотела смерти Мериба! Она убила его беспрестанным желанием жестокого избавления! А теперь, как и Хнут, была готова пожертвовать чем угодно, лишь бы он выжил. Впервые мысли о Тамите отодвинулись вглубь сознания, а любовь к нему показалась костром, присыпанным пеплом.

Тия вспомнила о Джемет. Зачем эта женщина приходила к Мерибу?

Потянулись долгие, невыносимо томительные минуты. Потом из дома вышел врач, за ним второй.

– Он еще жив.

– Мы сделали все, что могли.

– Повреждения очень велики; если он выживет, это будет похоже на чудо.

– Он пришел в себя и хочет, чтобы вы, госпожа, собрали всех домочадцев. Господин Мериб желает отдать последние распоряжения.

Тия подавила рыдания и вошла в дом вместе с Хнут.

Мериб лежал неподвижно, и молодой женщине казалось, что она видит, как в нем затухает жизнь. Простыня, которой он был укрыт, неровно вздымалась и опускалась на груди. Лицо Мериба было на удивление спокойным, почти отрешенным, словно какая-то часть его существа уже принадлежала другому миру. Повинуясь его просьбе, члены семьи и слуги встали вокруг ложа.

Мериб нашел глазами Джедхора.

– У нас остались незавершенные заказы. Поручаю тебе закончить их от моего имени. Ты всегда стремился занять мое место. Я предоставляю тебе такую возможность. Если у тебя есть талант, ты справишься. Больше тебе ничего не поможет. И еще: я не отдам тебе Анок. Прости, но я передумал.

Он перевел дыхание и обратился к сыну:

– Мериб! Постарайся стать тем, кем хочешь стать. О будущем Харуи позаботится твоя мать, а тебе придется строить его самому.

Хетес подвел к ложу Анок. Девушка смотрела остановившимся взглядом и двигалась как во сне.

– Анок, – голос Мериба дрогнул, – прости за то, что я уделял тебе мало внимания и думал только о себе. Теперь ты свободна. Выходи замуж за кого хочешь и будь счастлива. – Он скосил глаза на Хетеса. – Лекари сказали, ты все сделал правильно. Благодарю за то, что продлил мне жизнь. Я нуждался в этих минутах.

– Это не я, – испытывая неловкость, произнес Хетес, – это боги. Быть может, они сделают так, что ты останешься жив!

– Я не хочу, чтобы ты умирал! – прошептала Анок и прижала руки к груди.

Мериб тяжело вздохнул и ничего не ответил.

К ложу подошла Хнут и опустилась на колени.

– Господин! Позвольте сопровождать вас в загробный мир!

– Нет! – отрезал Мериб и позвал брата Тии: – Тимес! Возьми папирус и запиши: рабыня Хнут получает свободу и десять дебенов золота. – После чего при всех сказал девушке: – Я не знаю, отчего умер твой сын. В этом нет моей вины. Да, я не хотел признавать его своим. Но если бы я мог вернуть прошлое, то, клянусь, поступил бы иначе.

Хнут заплакала навзрыд и прижалась щекой к его руке.

Хозяин дома распорядился относительно раздела имущества. Когда Тимес закончил писать и свернул папирус, сказал:

– Теперь я хочу остаться наедине со своей женой.

Тия не заметила, как все, кто минуту назад окружал ложе, покинули помещение. Хнут вышла последней, она несколько раз оглянулась, но не осмелилась задержаться.

Тия пребывала во власти странного смятения. Она понимала, что муж умирает, что осталось совсем немного времени, чтобы сказать ему что-то важное и чтобы он мог ей ответить, и все-таки те слова, что приходили на ум, казались ничего не значащими, пустыми.

Наконец она решилась спросить:

– Зачем к тебе приходила эта женщина?

Мериб на мгновение опустил веки, а после ответил:

– Не знаю. Она не успела ничего сказать – случился обвал.

– Почему на вас обрушились камни?

– Вероятно, придуманная мной конструкция оказалась несовершенной, – ответил архитектор и добавил: – Пусть меня похоронят в другой гробнице. Купи самую скромную где-нибудь на окраине Города мертвых.

– Мериб! – Тия посмотрела на него полными слез глазами. Она осторожно и ласково гладила его руку, а потом тихо сжала, согревая в своей. – Не сдавайся! Я не хочу, чтобы ты умирал!

– Тия! Все будет так, как суждено… Я знаю, что ты никогда не любила меня, и все же я был счастлив с тобой. Или мне так казалось. Я хочу, чтобы после того как я отплыву к другому берегу, ты вышла замуж за человека, которого по-настоящему любила все это время. Мне трудно произносить его имя… Ты знаешь, о ком я говорю. Только пусть он хорошо относится к детям.

– Почему ты говоришь мне такое?! – воскликнула Тия. Она была потрясена до глубины души.

Мериб слабо улыбнулся.

– Потому что перед смертью человек начинает видеть пройденный путь и понимает, что не сможет повторить прожитую жизнь. Повторить и что-то исправить. – Он вздохнул. – Мы все равны перед смертью. А что будет потом – никому не известно. Надо надеяться, что это просто переход от временного мрака к вечному свету.

Тия вспомнила, как он когда-то говорил ей о том, что за гранью жизни ничего нет, и содрогнулась.

– Я хочу, чтобы ты жил, – искренне произнесла молодая женщина. – Я обещаю тебя любить! Я навсегда останусь с тобой.

Молодая женщина заплакала, и у нее было такое ощущение, будто плачет не она, а ее сердце. Прежде она испытывала нечто подобное только в тех случаях, когда думала о Тамите. Должно быть, Мериб это почувствовал, потому что с неожиданной силой сжал ее руку.

– Я знаю, сейчас ты говоришь правду. А теперь иди. Я хочу спать.

Пришел один из лекарей. Он обещал позвать Тию, если Мерибу станет хуже.

В соседнем помещении ждала заплаканная Хнут.

– Госпожа, – сказала она, – нам нужно поговорить.

– У меня мало времени.

Тия подумала о детях, которые остались наедине с непониманием и горем.

– Это недолго, – ответила девушка и подняла похожие на черные жемчужины глаза. – Я солгала тебе, госпожа.

– Когда? – растерянно произнесла Тия.

– Давно. Когда ты только появилась в этом доме.

– Ты хочешь сказать, что любишь Мериба? Я это поняла, – перебила Тия.

Хнут отчаянно мотнула головой.

– Да! Я ему тоже нравилась. Я помню, как загорелись его глаза, когда он увидел меня на рынке. Господин купил меня не торгуясь и проводил со мной все ночи. Я не боялась забеременеть, я страстно желала этого. Я забыла о том, что я вещь, забыла про цвет своей кожи. Когда мне пришлось об этом вспомнить, я испытала жестокое потрясение, но по-прежнему не теряла надежды. До тех пор… пока не приехала ты. Тогда все закончилось. Я солгала, сказав, что господин приказал мне прийти в его комнату после того, как ты отказалась ему отдаться. Я явилась к нему сама и предложила утешить. Он был страшно раздосадован случившимся, он чувствовал себя виноватым перед тобой. Он овладел мной, но при этом его сердце было холодным, а мысли были далеки от действительности. Именно тогда я окончательно поняла, что больше не нужна господину, что он любит тебя и способен думать только о тебе! – Ее голос срывался. – Я никогда не желала тебе добра!

Тия привлекла девушку к себе и сказала:

– Ты делала мне только добро.

Они долго стояли, прижавшись друг к другу, потом Тия промолвила:

– Иди к Мерибу Я побуду с детьми.

Хнут молча кивнула, слизывая с губ слезы.

Тия поднялась наверх. Бедняжка Харуя сидела на материнской кровати, уголки ее губ опустились, а сине-зеленые глаза были полны слез. Растерянный и удрученный Мериб-младший стоял рядом.

– Отец поправится?

– Я надеюсь, – сказала Тия и погладила сына по голове. Потом усадила Харую к себе на колени. – Нам надо спуститься вниз и поесть. И я хочу, чтобы этой ночью вы спали со мной.

– Чтобы нам не было страшно, мама? – спросила Харуя, а ее брат нахмурился.

Молодая женщина подумала о том, что когда он вырастет, то станет копией своего отца.

– Чтобы мне не было страшно, сынок, – мягко ответила Тия.

Она накормила и успокоила детей и провела остаток дня возле постели мужа. Рядом находился врач, он проверял и менял повязки, давал раненому лекарства и опиум.

На ночь Тия осталась с детьми и не сомкнула глаз. В темном, безоблачном небе на удивление ярко горели звезды. Листва в саду казалась вырезанной из черного шелка. Когда Мериб-младший и Харуя уснули, Тия долго вглядывалась в алмазную россыпь небесных светил. Она вспомнила, как Тамит говорил о том, что хетты считают звезды божествами. Многие египтяне думали иначе: Сириус – душа Исиды, Орион – душа Гора. Другие звезды представлялись им обиталищами благочестивых человеческих душ.

Едва ли ее душе суждено поселиться в небе! И даже если бы это было возможно, она с легкостью променяла бы возвышенное вечное пристанище на земную радость и земной покой.

Под утро Тию сморил короткий тревожный сон. Она пробудилась на рассвете, как будто почувствовав внезапный толчок. В саду пели птицы, легкий ветерок раскачивал ветви деревьев, отчего их листва переливалась серебристо-зеленой рябью. По небу разметались полупрозрачные перья облаков. Молодая женщина подумала о волшебном пере, которую богиня Маат клала на одну чашу весов во время Последнего суда. На другой лежало человеческое сердце. И если сердце, словно губка, впитывает переживания и тяжелеет от горя, часто ли оно и перо уравновешивают друг друга?

Тия спустилась в комнату, где лежал Мериб. Каждый шаг наполнял душу тревогой, такой сильной, что было трудно дышать. Она тихо вошла. Утомленный лекарь сидел в кресле, смежив веки. На полу клубочком, будто черная кошка, свернулась Хнут.

Молодая женщина неслышно подошла к постели, на которой без движений лежал ее муж, и боязливо дотронулась до его руки. Рука была теплой. Мериб вздрогнул и открыл глаза. Он смотрел на нее так, будто только что вернулся откуда-то издалека; его взгляд был не таким, как вчера, сквозь страдание в нем просвечивала жажда жизни.

– Еще не все потеряно, – с облегчением промолвила Тия и тут же мысленно обратилась к себе: «И все же кое-что ты навсегда потеряла».

Глава IX

Тамит шел в сторону храма Амона. Эта часть Фив с ее красивыми особняками и прекрасными садами казалась другим миром по сравнению с кварталами бедноты. Тамит привык думать, что в любом из них способен ощущать себя таким, какой он есть на самом деле, но сейчас ему казалось, что он заблудившийся, потерявшийся в жизни человек. Вскоре ему предстояло отправиться в Хеттское царство с почетной, а на самом деле весьма сомнительной миссией и навсегда потерять женщину, любовь к которой была смыслом его жизни.

Тамит хотел забрать из школы Амени. Вчера ему удалось обмануть ребенка, сказав, будто его мать ушла в гости и вернется завтра, а после поручить мальчика заботам служанок. И сейчас Тамит мог думать только о том, что лишенное внутренних органов тело Джемет покоится в ванне, полной натрона, тогда как Амени уверен, что его мать жива.

Тамит распорядился забальзамировать тело женщины так, как бальзамировали тела знатных людей, что требовало много времени. Джемет похоронят через три месяца: к тому времени он уедет из Фив. Молодой человек собирался купить для матери Амени отдельную гробницу и отдать ей почести, каких она никогда не знала при жизни.

Он подошел к храму. Каменные плиты, которыми был выстлан внутренний двор, раскалились от жара. Над головой простирались бездонные и бескрайние небеса, и было некуда спрятаться от солнца. Ученики сидели на корточках над своими досками вдоль высокой стены и что-то писали. За ними присматривал бритоголовый наставник с палкой в руках.

Тамит сказал ему, что с матерью Амени случилось несчастье, и попросил позволения забрать мальчика домой. Ребенок сложил принадлежности для письма и доверчиво пошел рядом с ним.

– Тебе нравится учиться, Амени? Тот почтительно кивнул.

– Да, господин.

Тамит почувствовал, что на душе скребут кошки. Он с трудом подавил свои чувства и спросил мальчика:

– Ты многому научился?

Амени принялся рассказывать о школе. В эти минуты он выглядел строгим, серьезным, хотя на самом деле был непосредственным, жизнерадостным, шаловливым, как большинство детей.

– Тебя не наказывают, не обижают?

– Не больше, чем остальных, – беспечно проговорил ребенок. – Правда, другие мальчики часто спрашивают меня о том, кто мой отец, а я не знаю, что ответить. Тогда мне приходится или молчать, или лгать. А если они начинают смеяться – давать сдачи.

Тамит остановился в тени огромной пальмы. Он понимал, что может и должен сделать для Джемет, которой больше ничего не нужно в этом мире, и главное – для ее ребенка.

Вокруг простирался огромный, полный движения, света и звуков мир, и было трудно представить, насколько большое место в нем занимает смерть. «Последнее слово всегда остается за ней», – Тамит много раз слышал эти слова, но их настоящее значение он понял только теперь.

– Прости, что не сказал тебе этого раньше, Амени. Отныне тебе не придется лгать. Теперь ты будешь говорить, что твой отец – я.

– Вы? – Мальчик выглядел испуганным и ошеломленным, будто его настигла не великая радость, а внезапный удар. – Это правда?

– Да. С этого дня ты не будешь жить там, где живут слуги. Тебе отведут комнату рядом с моими покоями.

Во взгляде Амени промелькнули изумление и восторг.

– А мама?

– У нее будет свой дом.

– Где?

– Далеко отсюда. В то же время она всегда будет находиться рядом с тобой.

Вечером Тамит вошел в комнату Уны вместе с Амени, которого держал за руку. Лицо мальчика хранило следы растерянности и горя. Когда Амени сообщили о гибели матери и о том, что вскоре она уйдет к богам, мальчик спросил, хорошо это или плохо. Тамит не знал, что ответить, и тогда ребенок промолвил:

– Плохо, что мама никогда не вернется обратно.

– Когда-нибудь мы встретимся с ней.

Амени поднял глаза, в которых блестели слезы.

– Когда?

– Этого никто не знает.

Затем Тамит обратился к Уне:

– Ты говорила, что жалеешь о том, что не имела возможности воспитывать меня, когда я был маленьким. Быть может, ты захочешь растить моего сына? Я буду благодарен, если ты позаботишься о нем, когда я уеду.

Женщина тревожно улыбнулась. Сын был прав. Она помнила время, когда он лежал в ее утробе, но не ведала о страхах, надеждах и мечтах, которые населяли его душу в последующие годы. Когда они познакомились, он уже не был ребенком. А теперь он ее покидал. Его жизнь и благополучие больше не зависли от нее; и хотя Уна знала, что Тамит никогда ее не забудет, сердце женщины терзала печаль.

Она посмотрела на ребенка.

– Ты все-таки сделал это.

– Да.

– Но разве ты уверен в том, что…

– Это не имеет значения.

Женщина подозвала к себе мальчика и погладила его по голове.

– Я выполню твою просьбу. Фараон отправляет Интеба в военный лагерь, и я опять остаюсь одна, – произнесла она и вдруг без всякого перехода спросила: – Ты не думал о том, чтобы жениться, Тамит?

Он не задумался ни на мгновение.

– Нет.

– Почему?

– Ты знаешь.

Уна подавила вздох.

– Имеет ли смысл столько лет думать о женщине, которая несвободна?

– Когда любишь, не задумываешься о смысле, – ответил Тамит.

– Ты слышал, что с ее мужем случилось несчастье?

– Да.

Весть о происшествии быстро разлетелась по городу, но Тамит еще не разговаривал с Тией. Им предстояло встретиться сегодня, и он боялся думать о том, что ему придется услышать.

– Ты не возьмешь меня с собой, отец? – спросил Амени, когда они покинули комнату Уны.

– Я приеду за тобой, как только устроюсь на новом месте, – сказал Тамит, и мальчик облегченно вздохнул.

После Тамит отправился в дом, где встречался с Тией, и принялся ждать.

Молодая женщина пришла под вечер, когда город купался в золоте позднего солнца. В саду благоухали цветы, облака на небе напоминали птичьи крылья. На фоне этой красоты лицо Тии выглядело осунувшимся, озабоченным и печальным.

Тамит не знал, что сказать любимой, и протянул к ней руки. Ему показалось, что Тия неохотно покорилась его объятиям, как будто они больше не могли принести ни утешения, ни радости.

– У меня мало времени, – с грустью произнесла она.

Тамит отстранился и сел, не сводя с нее взгляда.

– Я тебя слушаю.

– Ты знаешь про Мериба?

Тамит кивнул.

– Он жив?

– Пока да. Я молю богов, чтобы он выжил, хотя прежде желала ему смерти!

– Почему? – промолвил Тамит, и Тия не стала уточнять, что именно его интересует.

– Он говорил такие вещи, какие я не ожидала услышать. Мне кажется, он все знает. Джемет рассказала ему о нас. Но он не подает виду. Мериб сказал, чтобы после его смерти я выходила замуж… за тебя. – Она с трудом перевела дыхание. – Он признался, что смерть стояла рядом и держала его за руку. Возможно, она отпустила его только потому, что он сумел преодолеть невозможное. Перестал обманывать себя и признался, что все эти годы владел тем, что ему не принадлежало. Как ты думаешь, после всего этого я смогу его бросить?!

Тамит молчал, и Тия добавила:

– Уезжай. Если тебе есть на ком жениться, женись. Я устала бороться с судьбой. Мы никогда не будем вместе. Я остаюсь с Мерибом.

Он все понимал и в то же время не мог смириться с ее решением. В тот момент когда нити, которые опутывали ее столько лет, обрывались, давая свободу, она сама связывала их прочным узлом.

Тамит рискнул осведомиться:

– А если он умрет?

– Я не желаю об этом думать.

– Ты хочешь сказать, что мы навсегда расстаемся?

– Да, Тамит. Я пришла, чтобы проститься.

Молодой человек понимал, что в такой ситуации уговоры бесполезны, и втайне восхищался тем, как стойко держится Тия, тогда как сам он страшился заглянуть в бездну, в которой ему придется очутиться, в бездну сердечного одиночества, бессмысленности существования и душевной тоски.

Тем же вечером Тамит спросил Хетеса, намерен ли тот отправиться с ним.

– Анок беременна, я не могу оставить ее одну в Фивах, как не могу везти к хеттам. Я решил, что попытаюсь выучиться на лекаря и сдать экзамены в Доме Жизни. Именно об этом мечтал мой отец, – смущенно проговорил Хетес, очевидно удивляясь своим словам, и добавил: – Хватит жить на чужом содержании и в чужом доме.

– Ты мне не чужой, – возразил Тамит.

Хетес усмехнулся.

– Мы стали чужими в тот день, когда впервые увиделись. После встречи в карьере просто притворялись, будто дело обстоит иначе.

Тамит не стал спорить, а на следующий день привел Хетеса в квартал, в котором жили жрецы среднего ранга, младшие военачальники и сборщики налогов, показал приятелю окруженный садом дом, где было пять комнат, веранда и кухня, и сказал:

– Здесь можно жить и принимать больных. В этом квартале обитают вполне приличные люди, но, даже если к тебе обратятся бедняки, надеюсь, ты не сочтешь зазорным оказать им помощь. В конце концов, высшая награда для лекаря – благодарность в глазах исцелившихся!

– Да, – согласился Хетес, – я осознал это в тот день, когда именитые врачи смотрели на меня с уважением. – И пояснил: – Там, в доме Тии.

– Я понял, – сказал Тамит и спросил: – Положение ее мужа серьезно?

– Возможно, он останется жив. Хотя я бы предпочел смерть такой жизни! Джемет повезло больше. – И подытожил: – Его жене не позавидуешь!

Тамит сжал зубы. Если б он мог чем-то помочь Тие! Она просила его уехать. Она не хотела его видеть, она мечтала о нем забыть. Он должен сделать так, чтобы любимая женщина обрела покой. Или его иллюзию.

Последний вечер они провели втроем – Тамит, Интеб и Уна.

Тамит вспоминал непомерную роскошь Золотого дворца: трон с изображениями сфинксов – знак царского сана – под великолепным балдахином, окруженный телохранителями-египтянами и азиатскими воинами-наемниками, а также носителями опахал и другими высокопоставленными чиновниками; ярко расписанную мебель, толстые ковры. Знал ли он, что сможет прикоснуться ко всему этому великолепию, которое, тем не менее, не будет иметь для него никакого значения!

Ему преподнесли золото, почетный жезл, охранные грамоты и другие важные документы, дали лошадей и повозки и выделили отряд хорошо вооруженных воинов. На рассвете он должен был отправиться в путь.

Уна время от времени вытирала слезы. Интеб, который отбывал в военный лагерь, сказал сыну:

– Не слушай мать. То, что ты уезжаешь, по-своему хорошо. Мне кажется, правление Рамсеса будет великим, но он не из тех фараонов, кто ценит свое окружение. Тебе известна правда о битве при Кадеше; между тем царь не только приписал себе несуществующие победы, он обвинил в поражении своих военачальников. Он нам больше не доверяет, не слушает наших советов. Отныне молодой фараон все решает сам. Всякий царь страдает величием, иначе и быть не может, но человеческая гордыня, как воды Нила, способна разлиться без всяких пределов и затопить все вокруг. Фараон уже распорядился о сотнях построек в свою честь и желает основать новую столицу, город Пер-Рамсес.

Тамит бы поражен. Интеб впервые заговорил о фараоне как о человеке.

– Да, будет лучше, если я окажусь подальше.

Интеб накрыл руку молодого человека своей ладонью.

– Мы прекрасно помним, каким образом он вступил на трон, как приказал стереть все изображения своего старшего брата, хотя именно тот был объявлен наследником! Помним, но не смеем вспоминать.

– Я еду к хеттам. Это тоже не очень надежно, – заметил Тамит.

– Все-таки это лучше, чем угодить в плен дворцовых интриг. Ты можешь не помышлять о величии и власти, но любое неосторожное слово тех, кто приближен к фараону, может сыграть роковую роль.

– Так хорошо или плохо то, что я и фараон узнали правду? – задумчиво произнес Тамит, трогая пектораль.

– На этот вопрос способен ответить только ты сам, и только жизнь может подсказать тебе ответ.

Покидая Египет, Тамит думал о том, что нигде на свете не существует таких волшебных восходов и закатов. Все происходит внезапно, как в сказке. С горизонта срывается туманно-серый покров, и земля, листва, одежда людей мгновенно окрашиваются в золотисто-розовый цвет. По водам Нила струится сверкающая рябь, будто солнце перебирает гладь воды своими золотыми пальцами. Эти мгновения наполняли душу невыразимым счастьем и ускользали так же быстро, как и наступали. Теперь заря и сумерки казались ему медлительными, невыразительными, задумчивыми.

Рядом не было хорошо знакомых, а тем более близких людей, и Тамит мог без помехи предаваться размышлениям.

Перед самым отъездом он купил на рынке подарки. Дорогое и красивое оружие для Кармела, а для его сестры – румяна, бальзамы и ароматические масла, которые сложил в шкатулку из слоновой кости, инкрустированную золотом.

Тамит следовал тем же путем, каким год назад шло войско Рамсеса. Его вновь поразило огромное сверкающее море, и он опять ощутил грусть, потому что, как и прежде, цвет морской воды напомнил ему глаза Тии.

В Хаттусе, столице хеттов, Тамита удивили мощные, высокие крепостные стены, массивные башни и бастионы, великолепные бронзовые ворота. Город имел два уровня, в нем было много храмов, площадей и длинных прямых дорог, вдоль которых стояли дома богатых горожан. Домишки бедноты теснились на террасах на склоне холма.

Проезжая по мирным улицам столицы, Тамит невольно вспоминал, как тяжелые боевые колесницы хеттов с грохотом неслись по степи в облаках пыли, как от их массивных колес отлетали камни и как под ними хрустели человеческие кости.

Царь Муваталли милостиво принял посланника фараона Рамсеса в своем внушительном каменном дворце. Тамиту и его людям было предоставлено просторное жилье в кварталах знати.

Тамит не слишком удивился и очень обрадовался, когда вечером к нему пришли Кармел и Инара. Роскошные волосы девушки переливались всеми оттенками золота, а серые глаза сияли от счастья. Она была в платье из шерсти, красиво расшитом разноцветными нитями и зашпиленном на плечах шестью бронзовыми булавками, и шнурованных башмачках.

– Я знала, что ты вернешься, египтянин, – просто сказала Инара.

– Я тоже это знал! – со смехом заявил ее брат.

Кармел и Тамит обнялись. Египтянин не мог обнять Инару, во всяком случае, в присутствии ее брата. Он усадил дорогих гостей на почетные места и отправил слуг на рынок за угощением и вином.

– Теперь тебе известно, кто ты? – спросил Кармел, показав на пектораль.

– А тебе?

Лукавые искорки в глазах молодого хетта не дали обмануться.

– Я давно об этом знал, а ты не хотел верить!

– Так ты – брат фараона, египтянин? Теперь ты не можешь сказать, что мы с тобой неравны, – с достоинством произнесла сестра царя, и Тамит понял, о чем она подумала.

Он заметил, что девушка смотрит на кожаный ремешок на его запястье, ремешок, который он снял с руки мертвой Джемет. Тамит знал: Инара не поймет, если он явится в Хеттское царство без ее подарка.

Он вручил Инаре и ее брату дары, принял благодарности, а после спросил Кармела:

– Признайся, что в планах царя – мир или война?

Молодой человек нахмурился.

– Полагаю, нас ждет несколько мирных лет, но что будет потом – никому не известно. Твой фараон утратил влияние в Сирии и Палестине и едва ли успокоится на этом. Муваталли продолжает разжигать волнение среди народов, подчиненных Рамсесу, благо Северная Палестина близка к долине Оронта. Но тебе не стоит волноваться. Пока я жив, тебе ничто не грозит. К тому же ты можешь укрепить свое положение среди нашего народа, – сказал Кармел Тамиту и бросил взгляд на сестру.

Девушка зарделась. Она опустила глаза и стала перебирать звенья металлического пояса. Тамит смотрел на ее прекрасное юное лицо и чувствовал, как в груди разгорается жар. Инара была свободна, не обременена тяжелым прошлым, и она любила его. Что мешает ему вступить в брак с хеттской принцессой?

Когда Кармел и Инара ушли, он продолжал размышлять. Быть может, здесь, в чужой стране, он наконец сумеет обрести равновесие и душевный покой?

Тамит стоял на крыльце, когда вновь увидел Инару. Она очень спешила и, очутившись во дворе, бросилась к Тамиту бегом.

Он глубоко вздохнул.

– Ты вернулась! А как же твой брат? Наверное, он будет против того, чтобы мы нарушали приличия?

Девушка, взяв руки Тамита в свои, не сводила с него сияющих глаз. Ее ладони были горячими как огонь, на длинной шее билась тонкая жилка.

– Ради тебя я готова нарушить все, что угодно! Прошел почти год. Неужели ты думал, что я смогу ждать дольше?

Обнимая Инару, Тамит думал о том, что его отношения с этой девушкой не похожи на те, что были с другими. То, что происходило у них с Тией, было овеяно тревогой и неуверенностью в будущем. Она постоянно грустила, тогда как Инара казалась светлым, легким и радостным существом. Стоит сказать всего одно слово, и эта прекрасная, яркая, как пламя, девушка будет принадлежать ему.

Тамит провел гостью в одну из дальних комнат, где привлек ее к себе и осыпал бесчисленными поцелуями. Инара в блаженстве закрыла глаза.

– Я ждала тебя почти год и была готова ждать вечно.

Отдавшись страсти, они словно растворились друг в друге и уже не принадлежали сами себе. Весь мир, прошлое, будущее и настоящее – все свелось к прикосновениям, к безумным ласкам и поцелуям. Тамит понимал, что его желание столь нестерпимо не потому, что у него давно не было женщины, а потому, что он хочет именно эту девушку. Инара осталась на всю ночь, а утром Тамит сказал:

– Выходи за меня замуж. Надеюсь, твои братья не будут возражать?

Девушка сверкнула глазами.

– Думаю, Кармел сумеет уговорить Муваталли. Я всего лишь младшая сестра царя, а ты – брат фараона. Я слышала, Муваталли мечтает отдать одну из своих дочерей за Рамсеса. Наш брак, брак хеттской девушки и египтянина, может послужить примером и стать ступенькой к осуществлению его желания![26]

В тот же день Тамит явился к Кармелу и заявил, что хочет жениться на его сестре. Тот обещал поговорить с царем и попытаться склонить его к нужному решению.

Через месяц Тамит получил письмо от Уны. Мать рассказывала, что жизнь в столице идет своим чередом; Рамсес распорядился восстановить полузаброшенный храмовый комплекс, возведенный во славу Сети, и выстроить множество памятников в свою честь. Интеб по-прежнему находился в военном лагере, где обучал египтян и наемников. Вероятно, фараон не оставил планов нового похода на Сирию и другие подчиненные хеттам земли. Уна много писала про Амени; им удалось найти общий язык, и она полюбила мальчика. В конце письма женщина упоминала о Тие. Архитектор Мериб выжил, но был прикован к постели. Тия преданно ухаживала за супругом. Последнее сообщение окончательно развеяло сомнения Тамита относительно женитьбы на хеттской принцессе.

Его обязанности посланника были несложными, потому он много времени проводил с Инарой. Они любили ездить верхом и неутомимо исследовали окрестности. Однажды девушка привезла возлюбленного в знаменитое хеттское святилище, великолепный скальный храм в нескольких часах пути от Хаттусы. Надворные постройки были сооружены из циклопических блоков и поражали не меньше, чем гробницы царей на родине Тамита; внутренние помещения, украшенные высеченными на стенах изображениями крылатых чудовищ с львиными головами и процессиями богов и богинь в островерхих шапках, вызывали благоговение.

Инара была допущена в святилище. Тамиту, как иноземцу и человеку другой веры, пришлось подождать снаружи.

Он заметил волнение девушки и спросил:

– Что ты хочешь сделать?

Она прижала ладони к горящим щекам.

– Один из здешних жрецов умеет блестяще предсказывать будущее. Я хочу спросить его, что меня ждет.

Тамит ощутил странный трепет.

– Зачем тебе это? Ты и без того знаешь, что будет. Мы поженимся.

– А потом? Я так долго тебя ждала, что научилась страдать и бояться.

Тамит улыбнулся.

– Прости.

– Ты часто вспоминал обо мне?

Ему пришлось покривить душой.

– Как я мог забыть о девушке, чьи глаза напоминают лунный свет, а волосы сотканы из солнечных лучей!

– Ты хочешь иметь детей?

– Конечно.

– Я тоже. Много. И чтобы они были похожи на тебя! – сказала Инара и попросила: – Дай мне браслет.

– Зачем?

– Я покажу его жрецу. Ему нужна вещь, которая сможет рассказать о каждом из нас.

По спине Тамита пробежал холодок. Однако он не подал виду и протянул девушке кожаный ремешок.

Она скрылась в святилище, а он принялся размышлять. Рассказать Инаре правду? У него было сложное прошлое, и он не хотел перекладывать это бремя на плечи юной девушки. Как объяснить, что значила для него Тия, почему он позволил Джемет совершить то, что она совершила? Как признаться, что у него есть сын, появления которого он не желал и не ждал, о котором не вспоминал до тех пор, пока его мать не погибла?

Когда Инара вернулась, Тамит был поражен ее видом. Лицо девушки побледнело, в глазах застыл ужас. Он бросился к ней:

– Что случилось?!

Инара бессильно прислонилась к любимому. Ее плечи вздрагивали. Она глухо произнесла:

– Давай поскорее уедем отсюда.

Они забрались в седла и тронули лошадей. Тамит смотрел на округлые низкие холмы, окружавшие долину и делавшие ее похожей на огромную малахитовую чашу, на покрытую сверкающей росой траву, на чистые, как родниковая вода, небеса и убеждал себя в том, что ни с ним, ни с хеттской принцессой не может случиться ничего плохого.

Когда они отъехали достаточно далеко от святилища, Тамит остановил коня, спешился, помог Инаре спуститься на землю и спросил:

– Что сказал жрец?

Девушка вернула возлюбленному браслет. Молодой человек на мгновение закрыл глаза. Если прорицатель узнал правду и рассказал ее Инаре, ему придется многое объяснять.

– Он сказал, что эта вещь способна поведать больше, чем любая другая. Мы поженимся, но наше счастье будет недолгим. Скоро мы навсегда расстанемся. И у нас не будет общих детей.

Тамит погладил ее по голове и мягко произнес:

– Это неправда. Что может нас разлучить? А если мы будем вместе, у нас обязательно появятся дети.

Девушка подняла заплаканные глаза.

– Вдруг тебе придется уехать на родину?

– Если это случится, я возьму тебя с собой.

– В Фивы?

– Да.

– Расскажи мне о них.

– Это самый прекрасный город на свете, – промолвил Тамит и начал рассказывать, а Инара слушала с изумлением и благоговейным восторгом.

– Твои родители меня примут?

– Конечно. Они замечательные. Моя мать давно мечтала, чтобы я женился.

– Почему ты не выбрал египтянку? – спросила Инара. Ее взгляд был чистым, как у ребенка.

– Потому что ни одна из них не была похожа на тебя.

– Ты меня любишь?

Подумав о том, что у него наконец появилась возможность сделать счастливой хотя бы одну женщину, Тамит произнес как можно искреннее:

– Да, Инара! Я люблю тебя.

Пытаясь вернуть девушке душевное равновесие и уверенность в будущем, египтянин сделал все для того, чтобы ускорить свадьбу. Она состоялась в следующем месяце и была сыграна согласно обычаям хеттов. Жениху и невесте были подарены породистые лошади, дорогое оружие, множество красивейших керамических изделий, золотых и бронзовых украшений, а также подвесок, играющих роль амулетов. Пектораль Тамита привлекала внимание многочисленных гостей. Молодому египтянину оказывались почести, какие заслуживало только лицо божественной крови.

Инара была счастлива, и он тоже казался счастливым. Тамит решил, что напишет Уне. Возможно, он обидел мать, не сообщив о том, что собирается вступить в брак. Но едва ли в ближайшие годы ему доведется увидеть родителей, если только хрупкий и во многом условный мир между Рамсесом и хеттами не пошатнется и не даст трещину.

Тамит не желал притворяться перед собой: ему не хотелось возвращаться в Фивы, к неумолимому и всесильному прошлому. Он, как когда-то его мать, мечтал начать новую жизнь.

Глава X

За последние полгода Тие довелось испытать много такого, что мешало вспоминать дни далекого детства, не давало мечтать о тайных мгновениях, которые дарили радость душе, истосковавшейся по любви и свободе.

Вместо этого Тия думала о минутах, когда биение крови в теле Мериба становилось почти неразличимым, когда он тяжело и неровно дышал, а его лицо искажалось от страданий. Она была искренне рада, когда эти страшные секунды, часы и дни остались позади. Мериб понемногу начал подниматься с постели, и, хотя было ясно, что он никогда не сможет в полной мере вернуться к прежней жизни, его состояние стало внушать надежду.

Тамит уехал, и Тия старалась не думать о том, где он и что с ним сейчас. Он наверняка написал своей матери, но молодая женщина не находила в себе сил навестить Уну. Ее жизнь свелась к заботе о муже, к беспрестанной борьбе с болезнью и смертью.

Сегодняшний день выглядел по-особому ярким, и Тией овладело позабытое спокойствие. Вернувшись из храма Амона, она вошла в сад и стала прислушиваться к бесчисленным звукам – чириканью птиц, стрекоту насекомых в траве, а также любоваться солнечными бликами, сверкающими в листве.

Утром Мериб попросил перенести его в беседку, и Тия направилась туда.

К удивлению молодой женщины, там находился и Тимес с неизменными папирусом и пером в руках. Ему удалось сдать экзамены на жреца низшей степени, и теперь юноша готовился преодолеть среднюю.

– Что-то случилось? – спросила Тия, переводя взгляд с брата на мужа.

– Садись, – сказал Мериб.

Он выглядел осунувшимся, но боль и страдания, совсем недавно омрачавшие взгляд, ушли. В глазах осталась только усталость.

Тия опустилась на скамью. Хнут поправила подушки за спиной Мериба, и он произнес:

– Я специально позвал Тимеса. Он составит прошение о расторжении нашего брака.

Молодой женщине почудилось, будто внутри что-то рушится, и вместе с тем она ощутила, как в сердце разгорается жаркое пламя.

– Но… почему? – прошептала она.

– Потому что так будет лучше для всех нас. Хотя мы разводимся по взаимному согласию, все же придется указать причину. Супружеская измена не подойдет, поскольку в этом случае тебя ждет наказание, – невозмутимо продолжал Мериб. – Однако моя болезнь может показаться жрецам достаточным основанием. Ты молодая, здоровая женщина, а я превратился в калеку.

– Я тебе не изменяла! – быстро произнесла Тия и покраснела.

Один из уголков его губ пополз вверх, а взгляд помрачнел.

– Ты не можешь дать мне любви, Тия, а жалость мне не нужна. Это поймет каждый, кому знакомо слово «гордость». Ты получишь половину имущества и сохранишь репутацию порядочной женщины. Я благодарен тебе за все, что ты для меня сделала. Больше мне не о чем тебя просить.

Тия уронила руки на колени и проговорила упавшим голосом:

– А дети?

– Когда ты будешь готова покинуть мой дом, мы поговорим и об этом. Поверь, я ничего не собираюсь у тебя отнимать.

Голос Мериба звучал спокойно и ровно, разве что слишком отстраненно и холодно. В его душе затаилась обида. Обида на нее, Тию, за ее обман и измену, на судьбу, которая разрушила его жизнь. С той минуты когда его состояние начало улучшаться и стало ясно, что он не умрет, архитектор обращался с женой так, словно между ними была глухая стена.

В глазах молодой женщины блеснули слезы.

– Чем ты намерен заняться, Мериб?

– Строить гробницы мне уже не придется, но я не жалею. Последняя усыпальница, в строительство которой я вложил так много сил, оказалась неудачной. Я стал жертвой собственного творения. Слава богам, мои глаза и руки целы. Я займусь тем, чем мечтал заниматься еще в юности: рисовать. Благо, у меня есть помощник – мой сын.

Хнут стояла рядом с Мерибом как верный страж; по лицу девушки нельзя было догадаться, о чем она думает и что испытывает в эти минуты. Однако когда господин произнес ее имя, она смутилась и затрепетала.

– Тот свиток, в котором записано распределение имущества, хранится у тебя, Тимес?

– Да.

– Найди его и прибавь: награда Хнут увеличивается до двадцати дебенов.

Девушка вспыхнула.

– Зачем мне деньги!

– Затем, зачем и свобода. Отныне ты сама себе госпожа и можешь распоряжаться собой. Иди куда желаешь и делай что хочешь.

– Золото не даст мне того, что я хочу получить. Я желаю быть рядом с тобой.

Архитектор усмехнулся.

– Зачем я тебе?

– Ты знаешь зачем, – прошептала девушка.

Мериб смотрел на женщин, одну из которых он хотел, но был вынужден отпустить, вторую не желал, но должен был оставить при себе.

Когда-то Хнут в самом деле очень нравилась архитектору, она нравилась ему и сейчас. Она сделала для него много такого, о чем он предпочел бы забыть, потому что не знал, сумеет ли ей отплатить. Эта молодая женщина была по-собачьи предана ему, тогда как он сумел принести ей одно только горе.

Мериб устало закрыл глаза и открыл их, когда Тия спросила:

– Ты говорил, будто видел иной мир. Скажи, там что-нибудь есть?

– Там есть все, о чем говорят люди, и даже больше. Но нам не надо туда спешить.

Тия помедлила.

– Я давно хотела спросить, – нерешительно начала она, – правда ли, что ты оговорил моего отца, из-за чего ему пришлось уехать из Фив в Эффе?

– Правда. Я выручал Джедхора, – ответил Мериб и коротко добавил: – Прости.

– Я тебя не виню, – сказала Тия. – Если бы Анхор остался в Фивах, моя судьба могла сложиться иначе.

Мериб поднял брови.

– Так ты не жалеешь?

– Жалеть о своей судьбе так же бессмысленно, как сетовать на богов, – ответила женщина.

Последующие недели Тия жила с чувством, какое, должно быть, испытывают люди, когда глядят на высохшую, потрескавшуюся землю, не веря в то, что она способна принять семена, которые затем дадут всходы.

Через месяц Тимес принес из храма известие о том, что жрецы согласны считать брак Мериба и Тии расторгнутым. Такие вещи случались нечасто, но архитектор не раз приносил Амону щедрые дары, а боги, как известно, чаще откликаются на просьбы тех, кто привык окружать их богатством и блеском.

Мериб сказал, что не стоит сообщать об этом детям, дабы избавить их от лишних переживаний.

– Пока ты не решишь изменить свою жизнь, – добавил он.

Тия ждала ровно десять дней, а потом, поборов неуверенность, отправилась к Уне. Душа молодой женщины была полна тревожных сомнений и предчувствий.

Уна была в доме одна, не считая слуг; она приняла Тию вежливо, но настороженно и прохладно. Хозяйка предложила гостье сесть. Они находились в одной из великолепно обставленных комнат особняка. В высокие окна струились потоки света. Солнце переливалось на поверхностях мебели, выложенной мозаикой из разноцветного дерева или украшенной металлическим орнаментом.

Тия с болью глядела в лицо хозяйки дома, находя в нем знакомые, родные черты, черты своего любимого.

– Как здоровье твоего мужа? – спросила Уна.

– Благодарю. Ему значительно лучше.

– Он сможет ходить?

– Надеюсь, что да.

– Я догадываюсь, что привело тебя в мой дом, Тия. Ты хочешь узнать о Тамите, – сказала Уна.

Молодая женщина вдохнула полной грудью, чувствуя, что приближается к тому желанному, что потребует и воли, и сил.

– Да. Я хочу ему написать.

Уна, казалось, удивилась.

– О чем?

– О том, что я свободна. Десять дней назад жрецы Амона расторгли наш брак с Мерибом.

– Как это могло произойти? Вы прожили вместе несколько лет, и у вас есть дети!

– По обоюдному согласию. Мериб больше не хочет меня удерживать. А я решила позаботиться о своем счастье.

– Когда-то я не верила, что любовь может принести человеку горе, но в вашем случае это именно так. Тамит был несчастлив все эти годы. – В голосе Уны звучало осуждение.

Тия смотрела прямо и честно.

– Я знаю. И верю в то, что это можно исправить.

Уна поднялась с места. Бывшая танцовщица отличалась стройностью и воистину царственной осанкой. Благодаря искусным притираниям ее лицо почти не носило следов увядания, и Тия невольно подумала об отметинах усталости и тревоги на своем собственном лице.

Хозяйка дома принесла футляр, в котором хранились папирусные свитки, и сказала:

– Сын прислал мне письмо. Ему нравится в Хеттском царстве, он считает, что его жизнь изменилась к лучшему. Тамит вступил в брак с хеттской принцессой. Не могу сказать, что я сильно этому рада, но, если мой сын счастлив, мне не стоит мечтать о большем.

Зачастую человеческая радость соткана из иллюзий, тогда как правда приносит горечь и зло. В тот миг когда судьба захлопнула последнюю дверь, Тия поняла, что имеют в виду люди, когда говорят, что в ином случае лучше лишиться жизни, чем обманных снов.

Она нашла в себе силы прошептать:

– Он не пишет обо мне?

В глазах Уны искрились золотые точки.

– Ни слова.

Молодая женщина кивнула. Да, так и должно быть.

– Прости, Тия, но мне нужно идти. Я должна отнести обед моему внуку, который учится в школе при храме Амона. – Уна оживилась, в ее голосе слышались радость и гордость. – Я сама ношу ему еду, потому что так делала его мать, – пояснила женщина, поймав удивленный взгляд гостьи.

Тия встала. Она понимала, что ей не в чем винить Тамита, который отчаялся и устал, наверное, даже больше, чем она, и чувствовала, что не может желать ему ни счастья, ни несчастья.

Вернувшись домой, молодая женщина долго сидела в одиночестве, а потом сказала Мерибу, что хочет съездить в Эффе, навестить родителей и братьев.

– Они помнят своего внука младенцем, а Харую и вовсе не видели.

– Дорога в Эффе длинная, и неизвестно, сколько времени ты там пробудешь. Мерибу не стоит пропускать занятия в школе, – ответил архитектор. – Будет лучше, если ты возьмешь с собой только Харую.

Тем самым архитектор дал понять бывшей жене, каким образом он решил поделить детей.

Мериб-младший спокойно отнесся к отъезду матери и сестры, поскольку подразумевалось, что они уезжают на время. Тия не захотела нанимать отдельное судно, не стала брать с собой много вещей и отказалась от сопровождения слуг и охраны. Ее спешный отъезд напоминал бегство изгнанника.

Семь лет назад Тия так же плыла по Нилу, только в другую сторону, и то путешествие тоже было безрадостным, но сейчас ее согревало присутствие дочери. Харуя никогда не путешествовала по Нилу на большом, ярко раскрашенном корабле с резной головой быка на носу и огромным парусом. Она смотрела на Нил блестящими от возбуждения глазами и задавала матери множество вопросов.

Тия тоже не сводила взгляда с царственной реки. Нил, «отец богов», старый, облепленный глиной, могучий и вместе с тем сохранивший цвет юности, вечной юности, которая не дарована людям! Как и прежде, вдоль берегов колыхался гигантский тростник, а на песчаных отмелях дремали крокодилы.

Вслед за полуднем приходило безветрие, а с раскаленных небес лились потоки белесого солнца. Тия смотрела на блестящие от пота спины гребцов, которые сгибались и выпрямлялись в едином ритме. Молодая женщина удалялась в укрытие вместе с дочерью и там, в тени легкого льняного полога, рассказывала ей сказки, угощала взятыми в дорогу сладостями и фруктами.

К вечеру прозрачный наряд Нила темнел, на небе мерцали алмазные звезды. Над горизонтом поднималась кроваво-красная луна, которая постепенно становилась золотой. В эти часы Тия размышляла о предстоящей встрече с родителями и прощании с теми, кто остался в Фивах. С бывшим мужем они расстались сдержанно, но не враждебно. Тия искренне желала Мерибу выздоровления. Хнут, прощаясь с ней, заплакала, но при этом не скрывала облегчения и радости. С отъездом Тии ее шансы сблизиться с господином значительно возрастали.

Сначала Тию огорчило видимое равнодушие сына, но потом она сказала себе, что Мериб-младший всегда будет жить своей собственной, недоступной постороннему взору жизнью.

Накануне отъезда Тия навестила сестру Мериба, которая жила с Хетесом в новом доме. Анок вот-вот должна была родить. Она по-прежнему редко улыбалась, но ее взгляд показался Тие непривычно теплым и мягким. Хетес готовился к экзаменам в Доме Жизни и шутя говорил, что жрецам еще не приходилось видеть такого старого ученика.

Тия и ее дочь прибыли в Эффе рано утром. Их никто не встречал, потому что они не предупредили о своем приезде.

– Здравствуй! – вполголоса произнесла Тия, обращаясь к Харуе, в честь которой назвала свою дочь, Харуе, которую ее отец обрек на вечные скитания в бездне Преисподней.

Она, Тия, тоже оказалась неверной женой и заслуживала такого же наказания. Мериб не стал ей мстить. Ее наказала судьба.

Женщина с девочкой миновала позеленевшую от времени каменную пристань и пошла по знакомым улочкам. Жители Эффе удивленно смотрели ей вслед. За годы жизни в столице Тия привыкла выглядеть так, как выглядят знатные фиванки: платье тончайшего льна, золотые и фаянсовые украшения, черная краска на бровях и ресницах, зеленая – на веках; ногти окрашены белым, кисти рук и ступни ног – оранжевым. Коротко остриженные волосы спрятаны под красивым париком.

Родители были изумлены и обрадованы. Возможно, Анхору не понравилось, что Тия нарекла свою дочь Харуей, но он не подал виду и с довольной улыбкой усадил девочку к себе на колени. И отец, и мать постарели. Однако Небет сохранила прежнее спокойствие и стойкость, а Анхор продолжал работать. Братья Тии, сыновья Харуи, превратились в красивых юношей. Улучив момент, Тия спросила младшего, Айриса:

– Ты помнишь свою мать?

Он нахмурился.

– Смутно. Она утонула в Ниле, когда я был еще мал.

Тия облегченно перевела дыхание. К счастью, сыновья Харуи не знали правды о ее участи.

Тия не рассказала родителям о разводе с Мерибом. Да, с ним случилось несчастье, но он поправляется, а она приехала к родителям потому, что очень соскучилась. Анхор безумно обрадовался, когда услышал про успехи Тимеса. Тия сообщила, что сыновья Харуи тоже могут поехать в Фивы: в доме Мериба хватит места для всех. Анхор обещал подумать. Он был немолод и нуждался в помощниках.

– В старости не хочется оставаться в одиночестве, – заметил писец.

Тия бродила по комнатам. Все осталось прежним и в то же время стало другим. Или минувшие годы дали ей новый взгляд на привычные вещи?

Молодая женщина навестила подругу детства, Эте. Та жила со своей семьей, у нее было четверо детей. Она была поражена видом Тии и с интересом расспрашивала ее о Фивах, о Городе мертвых, о фараоне. Видела ли подруга Рамсеса и как он выглядит?

– Он слишком далек от нас, как и другие боги, – ответила Тия. – Всецело поглощен собой, как и другие люди.

– Разве он человек? – со страхом спросила Эте.

– Он смертен, а значит, ничем не отличается от нас.

Молодая женщина не могла объяснить подруге, почему и как она прониклась равнодушием к величию и утратила веру в божественное.

Через несколько дней Тия отправилась к Нилу. Ей хотелось посидеть на берегу и подумать. Воды реки были синими, как и прежде, песок – золотым, а небо таким же бездонным. Окружающий мир казался приютом спокойствия и тишины.

Не так давно Нил вернулся в свои берега, напоив землю водой и пропитав ее жирным илом, отчего она ярко сверкала зеленью. Засевались поля. Жители Эффе высаживали на огородах рассаду.

Молодая женщина пыталась вспомнить, как они с Тамитом играли в фараонов и жрецов, но воспоминания ускользали: это было очень давно, с тех пор произошло слишком много событий.

Тия подумала о пекторали, сверкавшей на груди Тамита, будто кусок солнца. Знак фараона. Куда больше молодая женщина ценила благородство его души, неутомимый сердечный жар. Его достоинства не смогли истребить ни унижения, ни бедность, и ему не было суждено заразиться горячкой тщеславия и гордыни. Потому она и влюбилась в него так сильно, потому все эти годы столь отчаянно стремилась к нему.

Молодая женщина уронила лицо в ладони и разрыдалась. Тие казалось, что ей понадобится больше слез, чем воды в Ниле, для того, чтобы выплакать свое горе.

Едва проснувшись, еще не открывая глаз, Тамит протянул руки, чтобы обнять Инару. Ему нравилось погружать пальцы в ее шелковистые волосы, сливаться с ее телом. В этом было что-то животное, исцеляющее и разум, и память. Если душу Тии он познал намного раньше, чем познал ее тело, то с Инарой все было наоборот.

Иногда девушка рассказывала об оргиастических культах, царивших в некоторых хеттских храмах, где страсть граничила с исступлением. Она слышала о них от матери, бывшей жрицы. Мать Инары была жива, но после смерти царственного супруга редко появлялась во дворце. Это была дивно красивая женщина с рыжими волосами и колдовским взглядом серебристо-серых глаз, которая славилась даром предвидеть будущее. После свадьбы Тамит узнал, что мать Инары была против их брака, но царь Муваталли не стал слушать ее возражений. Женщина никогда не посещала дом египтянина, предпочитая встречаться с дочерью в своих владениях.

Инара очень хотела родить ребенка. Тамит соглашался с ней, хотя, в общем-то, ему было все равно. Он женился на этой девушке не из желания иметь наследников, а потому что хотел излечить свое сердце.

Утреннее слияние было глубоким, неспешным. Инара покорилась сразу, без обольстительных игр и притворного сопротивления, которое обычно заканчивалось взрывом безумной страсти. Девушка опустила тяжелые веки и дышала так, как дышат во сне. Тамит долго не выпускал ее из объятий.

После они сидели на постели и ели фрукты, вкушали хлеб, мед и вино. Тамит не спускал глаз со своей жены, в облике которой было много света и вместе с тем присутствовала какая-то тайна. Инара не умела читать на его языке, религия мужа казалась ей слишком сложной; она не имела понятия о многих вещах, какими он жил, но казалась близкой, родной. Самой родной после матери и… Тии.

– Зачем нужны таинства Великой Матери? – спросил Тамит.

– Затем, чтобы познать безграничную силу великой богини, ощутить душу и тело как нечто отдельное. Прочувствовать миг, когда страсть сковывает и разум, и волю. Понять, что стремление к смерти как к освобождению от бремени плоти может быть более ярким, чем жизнь, – ответила Инара.

– Освобождению?

– Великая Мать – это земля; после смерти тело возвращается ей, а душа становится свободной.

– При чем тут страсть?

– Разве есть что-то более сильное, чем телесное желание? Неужели человек способен ощутить власть плоти над душой с помощью чего-то другого?

Ноздри Инары трепетали, глаза сверкали, но Тамит не испытывал возбуждения. Он подумал о том, что в его жизни сокровенные чувства всегда были сильнее телесных желаний.

Едва они успели одеться, как пришел Кармел. Брат царя выглядел удрученным. Он держал в руках кожаный мешок. Ответил на приветствие, сел, пригубил вино, которое подала ему сестра, и попросил Инару выйти, сказав, что им с Тамитом предстоит мужской разговор.

Когда девушка удалилась, хетт не стал тянуть и промолвил:

– Плохие вести, Тамит. Муваталли удалось разжечь ненависть к Рамсесу среди народов, которые подчиняются египтянам. Восстание распространилось до пограничных фортов в Северо-Восточной Дельте, после чего царь хеттов отправил твоему правителю послание, в котором говорится, что он признает страну Кемет очагом более развитой культуры, но отрицает политические обязательства. Рамсес впал в гнев и приказал убить нашего посланника. Ты можешь представить, что после этого ждет тебя? Ведь ты – брат фараона!

Тамит подумал, что едва ли Рамсес будет огорчен, узнав о гибели одного из побочных детей своего отца, но не стал об этом говорить.

– Почему ты решил меня предупредить? – спросил он у хетта.

Кармел посмотрел на него долгим взглядом, залпом выпил вино и сказал:

– Когда-то я обещал быть тебе братом. Клятвы, записанные в сердце, случается, вернее тех, что записаны на папирусе или табличках. – Он потряс мешок. – Здесь письмо, которое я распечатал и прочитал первым. Во дворце скажу, что оно было вскрыто по дороге.

– Что же делать?

– Тебе надо вернуться в свою страну. Бежать тайно, сего дня вечером, пока Муваталли не успел принять решение.

– Как? – спросил Тамит.

– Под главными воротами Хаттусы есть тайный подземный ход.

Тамит почувствовал сильное волнение. Его судьба в очередной раз менялась, и он не знал, чего ему ждать.

– А как же ты? Что тебе будет за это?

Кармел усмехнулся; его глаза засеребрились, как глаза матери, бывшей жрицы Кибелы.

– Ничего.

– А мои люди? Те, что приехали со мной?

– Не беспокойся. Я позабочусь о том, чтобы их обменяли на наших пленных.

Тамит поднялся с места.

– Тогда нам с Инарой нужно собираться.

Хетт удержал египтянина, взяв его за руку. В его прикосновении были уверенность, твердость и скрытое повеление.

– Инара останется в Хаттусе.

Тамит смотрел на него в упор.

– Она моя жена.

– По хеттским, а не по египетским обычаям, – заметил Кармел.

– Этот брак заключен в моем сердце. – Тамит приложил руку к груди.

Кармел резко поднялся.

– Я не могу подвергать сестру опасности. Я не знаю, что ее ждет в незнакомой стране, среди чужого народа.

– Ты только что назвал меня братом.

– Тебя, а не других египтян. Я спасаю твою жизнь, а взамен требую, чтобы Инара осталась здесь.

– Она не захочет.

– Ей придется послушаться тебя. Ты сможешь ее убедить. В крайнем случае обмани. Пообещай, что скоро вернешься.

Тамит подумал об Инаре. О тех моментах, когда она отдавалась в его власть и он уносил ее душу на невидимых крыльях туда, где обитал его дух. Как ни странно, это происходило в минуты телесного сближения, в моменты накала страсти. Если она исчезнет из его жизни, он потеряет все.

– Хорошо, пусть будет по-твоему, – согласился египтянин, и Кармел облегченно вздохнул.

Хетт ушел, а Тамит долго и мучительно размышлял. В конце концов он не выдержал и все рассказал Инаре. Египтянин удивился, когда она оживилась, воспрянула духом и будто сбросила с плеч тайный груз.

– Это та самая разлука, о которой говорил жрец! Ты правильно сделал, что во всем признался. Теперь мы сможем перехитрить судьбу. Я – часть тебя, я поеду с тобой.

– Я не знаю, почему Кармел так настаивал. Быть может, он знает больше, чем мы? – задумчиво произнес Тамит.

– Мой брат ревнив, как все мужчины, а я одна из хеттских женщин, хотя и его сестра.

Возможно, она была права. Тамит боролся с собой, заранее понимая, что искушение окажется сильнее. Что-то внутри его существа сопротивлялось любым разумным доводам и заставляло идти на риск.

Когда Кармел пришел второй раз, принес охранные таблички и рассказал, куда идти, Тамит притворился, что сумел уговорить Инару. Девушка великолепно сыграла роль скорбящей, подавленной грядущей разлукой жены. Она упросила брата позволить ей ненадолго остаться в доме мужа, чтобы помочь ему собраться в дорогу, и Кармел согласился. Тамиту Инара сказала, что найдет способ обмануть брата.

– Обещаю, что буду ждать тебя по ту сторону ворот.

– Но как ты сможешь…

Она не дала ему договорить и, гордо вскинув голову в короне сияющих золотом волос, промолвила:

– Я – царская дочь и сестра царя!

Тамит с улыбкой подумал о том, что она наверняка будет пользоваться среди его соотечественников ошеломляющим успехом.

Вечером Кармел привел двух лошадей.

– Одна на смену, – пояснил он.

– Как Инара? – осведомился Тамит.

– Она хорошо держится, – сказал Кармел и положил руку на плечо молодого человека. – Не беспокойся, мы позаботимся о ней. А если у нее родится ребенок, то и о нем тоже.

Когда они шли по улицам Хаттусы, стараясь держаться в тени, Тамит спросил:

– Почему Инара должна остаться? Мне кажется, ты не называешь истинной причины.

– Потому, – ответил хетт, – что наша мать сказала: «Не отпускай мою дочь с египтянином, он увезет ее на погибель». А она никогда не ошибается.

Тамита пронзила боль, дошедшая до самого сердца. Что же делать? Можно ли верить предсказаниям, ведь будущее известно только богам! Не лучше ли, пока еще не поздно, раскрыть Кармелу правду? Но что тогда будет с Инарой, ведь она не раз говорила: «Если мы расстанемся, мне незачем будет жить!»

Он промолчал. Хетт довел его до начала тайного хода.

– Если встретится пост охраны, покажешь таблички.

– Тебя не накажут? – снова спросил Тамит.

Кармел упрямо тряхнул головой.

– Я выкручусь.

Они пожали друг другу руки.

– Предчувствие говорит, что мы больше не увидимся. Будь счастлив, египтянин. Я рад, что познакомился с тобой, – произнес хетт.

Тамит подумал о том, что скажет Кармел, когда узнает об обмане, о том, что Инара сбежала. Сочтет его предателем?

Кармел ушел не оглядываясь. Египтянин остался один, но ему не стало легче. Его терзали тревога и совесть. Быть может, Инаре не удалось убежать? Тогда, как бы мучительно ни далось такое решение, он не станет ее дожидаться и пустит лошадей вскачь.

Таблички с царской печатью сделали свое дело: Тамит благополучно выбрался из города. Если на главных воротах его могли остановить соглядатаи Муваталли, то проследовать через ход, о существовании которого знали лишь посвященные и который охранял один-единственный стражник, не составило труда. Стены подземного хода были исчерчены древними знаками, непонятными и пугающими. Хотя культ смерти был развит у хеттов куда меньше, чем у египтян, их обычаи, а также храмы и другие постройки вызывали мрачные мысли о тайнах, сокрытых в глубине былых времен или в недрах земли.

На равнине гулял прохладный ветер, остро пахло свежей травой. Инара ждала Тамита, и, когда он подъехал, на ее лице расцвела улыбка. Увидев, как она рада встрече, египтянин решил не рассказывать жене о разговоре с Кармелом.

Вскоре Хаттуса осталась позади. Тамит и Инара ехали по широкой равнине. Горизонт растворялся в сумеречной мгле, отчего небо казалось таким низким, что путникам чудилось, будто они вот-вот коснутся его головой. Ветер трепал конские гривы, но не мог развеять лежавшего в низинах тумана. Повсюду витал дух одиночества, и у Тамита тревожно заныло сердце. Инара, напротив, казалась бодрой, она крепко держала повод и смело смотрела вперед.

Вскоре путники достигли Оронта. Река широко разлилась, и ее воды казались неподвижными. Инара сказала, что помнит место, где должен быть брод. Они перешли через реку. Туман становился все гуще, он окутал нижние ветви кустарников и деревьев и стелился по земле густой пеленой. Отчего-то у Тамита появилось предчувствие, что, как только туман растает, перед ними предстанет совсем другой, измененный, преобразившийся мир.

– Я виноват перед Кармелом, я обманул его доверие, – произнес он в надежде хотя бы немного облегчить душу.

– Не думай об этом, – нежно проговорила Инара, – главное, что мы вместе.

Стремясь поскорее покинуть земли хеттов, они продолжали ехать ночью, и это напомнило Тамиту бегство с Тией после ее свадьбы. Тогда они тоже плыли по Нилу во тьме, стремясь перехитрить судьбу. Он не рассказывал об этом Инаре и никогда не расскажет.

Стояла глубокая ночь, когда Тамиту почудилось, что за ними кто-то едет. Было очень тихо, потому каждый звук казался гулким. Инара тоже прислушалась и прошептала:

– Мне кажется, это не хетты. По эту сторону Оронта живут разные племена, многие из которых после войн Муваталли занимаются разбоем.

Едва ли кто-то стал бы разъезжать по ночам без крайней нужды. Тамит старался не показать, насколько он обеспокоен. Он не считал себя опытным наездником, тем не менее рискнул пустить лошадь вскачь и временами обгонял Инару, которая с детства привыкла ездить верхом. Они не разговаривали друг с другом, лишь беспрестанно погоняли коней. Небосвод был погружен во мрак, и беглецы почти ничего не видели, однако темнота давала надежду на то, что им удастся оторваться от погони.

В какой-то миг Тамит вновь опередил Инару и вдруг услышал короткий вскрик, а после – страшный булькающий звук и в ужасе оглянулся. Девушка еще держалась в седле, но ее голова поникла, а тело раскачивалось из стороны в сторону. Тамит развернул свою лошадь, схватил коня Инары за повод, остановил его и спешился. Девушка сползла ему на руки. Из ее спины торчала выпущенная наугад стрела.

Тамит не знал, что ему делать. Остаться на месте? Тогда их неминуемо настигнут.

Он усадил Инару в свое седло, впереди себя, и продолжил путь, моля богов сохранить девушке жизнь.

Ветер хлестал по лицу, зубы выбивали дробь. Холод и страх стучались в объятую мраком душу. Лицо окаменело, а тело было натянуто как струна. Над головой, в просветах туч, беспокойно вспыхивали и мерцали звезды. Вдали виднелись поросшие густым лесом холмы.

Внезапно из мрака выступили очертания каких-то строений. Тамит остановил коня, спрыгнул на землю и бросился вперед, держа Инару на руках. Ему повезло: это был храм, хорошо укрепленный и охраняемый, как все хеттские святилища. Хетты никогда всецело не полагались ни на небожителей, ни на богобоязненность или честность людей, зато свято верили в силу меча.

Тамит сбивчиво объяснил, что случилось, и его впустили внутрь.

Здесь, как и в других хеттских храмах, угадывалось присутствие чужой, нечеловеческой силы, чья власть поражала и угнетала, но сейчас египтянин не испытывал страха. Он надеялся, что эта сила поможет Инаре.

Жрецы унесли девушку, и Тамит подумал о том, что никогда не узнает, чья стрела сразила Инару – обуреваемых мщением хеттов, неведомых разбойников или всесильной судьбы.

– Если она очнется, позовите меня, – попросил египтянин.

Он неподвижно сидел в сумрачном помещении, полном запаха дыма, исходящего от жертвенников, и думал об Инаре, о ее жизнерадостности, которая казалась неисчерпаемой, о пламенной страстности, о беззаветной любви. Почему он был столь неразумен и беспечен, почему думал только о себе? Надо было послушать Кармела и оставить девушку в Хаттусе!

Сквозь каменные решетки окон стал просачиваться бледный свет, а его все не звали. Наконец из глубины коридора появился жрец, и Тамит вскочил на ноги.

– Она оставила нас. Мы не смогли ничего сделать: стрела насквозь пробила ей грудь. Скоро Великая Мать заберет ее к себе, чтобы когда-нибудь возродить в ином, лучшем качестве.

Она не приходила в себя и не чувствовала боли. Мы совершили положенные обряды, теперь ты можешь с ней проститься, – спокойно произнес жрец.

Тамит, шатаясь, побрел за ним.

Причесанная и умащенная Инара лежала на широкой каменной плите. Ее прекрасное тело стало холодным и твердым как гранит, а лицо изменилось.

Тамит опустился на колени и припал к ее изголовью. Впервые в его душе не осталось ни капли света.

Да, наверное, так было лучше, лучше, что она не очнулась, а он не видел, как она умирала. Наверное, было бы ужасно, если бы она задыхалась и кашляла, истекая кровью, а в ее глазах отражалось нечеловеческое страдание.

И все же Тамит жалел, что не смог сказать ей последнего слова.

– Это я ее погубил, – в отчаянии произнес он.

Жрецы молчали.

Египтянин признался, кто она такая, но жрецы ответили, что не повезут девушку в Хаттусу, а похоронят здесь. Однако они обещали отправить табличку брату Инары, Кармелу. Тамит знал, что хетты сжигают покойников. Молодой человек понимал, что Инара должна быть похоронена по обычаям своего народа.

В последний раз взглянув на лицо своей юной супруги, Тамит поцеловал руку девушки и надел на ее запястье кожаный браслет.

– Я возвращаю его тебе, – прошептал он, – а взамен прошу у тебя прощения.

Тамит не помнил, как вернулся в Кемет. Его преследовали воспоминания о запахе смолистых ветвей, неистово пляшущем, жадном и жарком пламени, о том, во что превратилось тело Инары после того, как потух костер. Ее прах навсегда остался в святилище, а память о ней – в сердце Тамита.

Уна встретила обезумевшего и почерневшего от горя сына со слезами на глазах.

Тамит сутки напролет лежал в своей комнате и не хотел никого видеть, даже мать, даже Амени, который пришел в восторг от того, что отец вернулся домой. Тамит сравнительно легко перенес гибель Джемет, но уход Инары… Когда он наконец нашел в себе силы встать и выйти на свет, Уне показалось, что ее сын постарел лет на десять. Уголки его губ опустились, а глаза потухли.

Они сидели на увитой зеленью террасе, над головой летали ласточки, впереди открывался вид на величественный ряд дворцов и храмов, но погруженный в воспоминания Тамит ничего не замечал. Обычно египтяне выражали горе, посыпая голову землей, ударяя кулаками в грудь, разрывая на себе одежду и царапая ногтями лицо, но Тамит будто окаменел. Уне стало страшно, и она, глубоко вдохнув, сообщила:

– Ко мне приходила Тия.

– Тия? – Он, казалось, не понял, о ком говорит мать.

– Она хотела тебе написать, а я сказала, что ты… женился. Тия ушла, но перед этим я узнала от нее, что их брак с архитектором Мерибом расторгнут по обоюдному согласию. Думаю, она мечтала соединиться с тобой.

По лицу Тамита скользнула тень.

– Я только что потерял свою супругу.

– Да, но… – Уна не решилась продолжить.

– Я попрошу Рамсеса отправить меня в самый дальний, забытый всеми ном. Я больше не хочу созерцать красоту и величие Фив. Я также не заслуживаю, чтобы обо мне упоминали как о человеке, в чьих жилах течет царская кровь. Рамсес желает увековечить свое имя от топей Северной Дельты до четвертых порогов Нила, тогда как я жажду только покоя.

Тамит произнес это с горечью и иронией, прежде ему не свойственной, и Уна не решилась возразить.

Ее сын позвал писца и велел написать прошение в ведомство фараона, а спустя две недели получил приказ явиться к одному из царских сановников.

Тамит отправился во дворец. Впервые в жизни он был совершенно равнодушен к своей судьбе. Былые надежды казались не более чем пьянящим и дурманящим зельем, странным, нелепым сном. Во дворце ему было сказано, что фараон рад тому, что один из его слуг сумел вовремя убежать от хеттов, что царь внимает его просьбе и согласен отправить его на службу в тот ном, какой Тамит пожелает избрать.

– Разумеется, служащие нужны не везде. Сейчас тебе зачитают список номов и городов, – сказал чиновник.

Он держался без подобострастия, но с должным уважением и время от времени с любопытством поглядывал на золотую пектораль на шее посетителя.

Писец принялся читать, а Тамит погрузился в думы о своих безнадежных грезах. Как же долго он сооружал в своих мечтах, в своих мыслях и сердце эту непомерную пирамиду, сооружал для того, чтобы однажды одна-единственная смерть смогла разрушить ее до основания!

Он очнулся, уловив отзвук чего-то знакомого, и попросил писца:

– Пожалуйста, повтори.

– Ном Черного Быка. Город Эффе.

Тамит встрепенулся.

– Я бы хотел поехать туда.

– Но это очень далеко, – вмешался чиновник. – Настоящее захолустье. Там полно болот.

– Мне знаком этот край, – ответил Тамит, – я там родился.

На самом деле он родился в Фивах, но ему доставило удовольствие увидеть, как округлились глаза писца, а взгляд чиновника сделался подозрительным и острым.

Получив назначение, Тамит испытал прилив душевных сил, что помогло ему решиться на следующий шаг.

Пока человек жив, он продолжает надеяться, и его чувства не вынешь из сердца даже острым ножом. Тамит отправился в дом архитектора Мериба и не слишком удивился, когда отворившая ему дверь темнокожая служанка сказала, что госпожа уехала в Эффе навестить родителей и неизвестно когда вернется.

Уна просила Тамита оставить Амени в Фивах.

– Я хочу подарить ему ту любовь, которой был лишен ты, – сказала женщина.

Тамит не возражал. Он постарался убедить мальчика, что ему лучше остаться в столице.

– Я скоро приеду, – добавил он, хотя не был уверен в том, что вернется.

Амени нехотя согласился. Он гордился своим отцом и вместе с тем привязался к бабушке, которая любила и баловала внука.

Тамит сошел на пристань Эффе около полудня, и ему почудилось, будто он вернулся в прошлое. Хрустящий раскаленный песок казался белым от солнца. Редкие растения поникли, сраженные зноем. Красновато-желтая земля была покрыта затвердевшей коркой. Жители Эффе попрятались в домах, спасаясь от солнца и мелкой песчаной пыли, которая норовила проникнуть в жилье. Весь город казался погруженным в жаркую пустоту.

Тамит шел по знакомым улицам, и его снедало слепое ожидание чего-то такого, что могло бы перевернуть жизнь. То было ожидание, от которого он устал и которому перестал верить. Прежде он удивился бы, если бы кто-то сказал, что самая изнуряющая на свете вещь – это предвкушение счастья.

Среди зелени сада пестрели цветы, скромный провинциальный особняк Анхора, как и прежде, был аккуратно побелен. Служанка сказала, что госпожа Тия отдыхает после обеда, но гость без колебаний проследовал в дом. Давно минуло время, когда Тамита гнали прочь, – теперь его принимали с почтительными поклонами, хотя он считал такое уважение незаслуженным.

Молодой человек тихо постучал. Изнутри отозвался сонный женский голос, и тогда он быстро вошел.

Тия не отрываясь смотрела на Тамита. Ее губы и щеки порозовели, глаза вспыхнули переливом нежнейших красок – от изумрудной до тончайшей лазури. Она протянула тонкие руки и обняла того, кто вдруг очутился на ее пороге, и этот жест решил все. Он вернулся туда, куда должен был вернуться, пришел к той женщине, которая никогда не переставала его ждать.

Тия припала к груди возлюбленного.

– Ты приехал!

– Да, Тия.

Она подняла взор, и золотое солнце вновь отразилось в прозрачной воде.

– Мы снова расстанемся?

– Нет, никогда.

Лицо женщины озарилось улыбкой, но Тамит еще не был готов улыбнуться в ответ. Он не мог скрыть правду, которая всегда жила в его сердце.

– Я люблю тебя, Тия, и прошу богов отдать тебя мне, – сказал Тамит и, не выдержав, добавил: – Они и без того отняли у меня слишком много!

– Боги способны отнять у нас только то, что сами же дали нам в наказание или в награду, – со слезами промолвила Тия.

Анхор был ошеломлен, когда узнал правду о разводе дочери, но ему пришлось с этим смириться. Тамит, как высокородный гость и будущий зять, остановился в его доме. Оба старались не вспоминать о том, что произошло между ними в ту пору, когда потомок фараона Сети считал себя сыном обитателя болот.

Тамит поселился на мужской половине и виделся с Тией лишь днем. Оба вели себя как люди, едва оправившиеся от тяжелой болезни и делающие первые неуверенные шаги. Их сближению сопутствовало слишком много трагедий. Джемет, Инара. Мериб. И все же когда Тамит смотрел в глаза Тии, он забывал то зло, которое ему причинили другие люди, и то, причиной коего он невольно сделался сам. Он помнил только о любви к этой женщине и думал о том, что вдвоем они сумеют проложить путь в ту жизнь, о которой так долго мечтали.

Тамиту понравилась Харуя, дочь Тии. Она была ласковым, веселым ребенком и внешне походила на мать. Тамит признался Тие, что не знает, как обращаться с детьми.

– Когда-то ты умел играть, – сказала женщина. – А больше ничего и не нужно.

Через несколько дней Тамит пригласил Тию на речную прогулку. Он помог молодой женщине сесть в лодку и привычным движением оттолкнул суденышко от берега.

– Куда мы едем? – спросила Тия.

– Навестим Шеду, моего отца. Я признаюсь ему, кого он воспитал.

– Он воспитал человека. Человека, способного сопереживать и любить.

Тамит усмехнулся.

– Да. Знак фараона не спасает ни от одиночества, ни от горя. От них спасает только любовь.

По берегам Нила высился тростник, заросли которого служили приютом для множества птиц. На ветвях акаций неподвижно лежали большие вараны; завидев лодку, они мгновенно скрывались из глаз.

Вскоре путешественники заметили небольшой пустынный пляж, напоминавший одно из тех местечек, где они когда-то проводили время.

– Помнишь? – спросил Тамит.

– Если бы мы имели возможность вновь и вновь переживать все самые острые, сладкие, незабываемые моменты жизни! – прошептала Тия.

– Мы попытаемся это сделать, – ответил Тамит.

Они причалили к берегу и сошли на песчаную отмель. Тамит скинул одежду. Свет облек его тело в прозрачную огненную пелену; казалось, что по коже стекают золотистые капли. Тия любовалась его по-прежнему красивыми, только чуть более суровыми чертами, и, как и в годы юности, он казался ей ни больше ни меньше, чем сошедшим на землю богом.

Молодая женщина сняла платье, и они, взявшись за руки, вошли в священный Нил, как входили в него восемь лет назад. Их глаза были прищурены от солнца, а кожу обжигал горячий ветер. Прохлада шелковистой воды успокаивала и ласкала. Тамит и Тия долго плавали, скользя рядом, а иной раз причудливо переплетаясь руками и ногами, и это была часть игры, которую – оба это знали – они продолжат на берегу.

Прикосновения, поцелуи, взгляды, слова – все было жарким и новым, как в первый раз, и в этой жаре, в неожиданной новизне растворялись горе, печаль, боль утрат и – слишком долгой разлуки.

– Вот мы и вернулись в прошлое, – прошептал Тамит, сливаясь с прекрасным, как у Исиды, телом той, которую он любил.

Тия счастливо рассмеялась.

– Это не прошлое, а настоящее. Самое ценное, что существует на свете.

Эпилог

– Просыпайся, любимый! – прошептала Тия и ласково провела кончиками пальцев по лицу Тамита.

Не открывая глаз, он перехватил ее руку и поднес к губам.

Вот уже несколько месяцев Тия будила этой фразой своего возлюбленного супруга. Иной раз он пробуждал ее нежным прикосновением или пылкой лаской. И Тамиту, и Тие казалось, будто с каждым днем они все сильнее любят друг друга. Их соединяло не только взаимное влечение, но и глубокое человеческое понимание.

С момента заключения брака прошло полгода, и все это время Тамит служил в городском управлении. Благодаря своей честности и бескорыстию он быстро заслужил уважение жителей Эффе. С ним приветливо раскланивались на улицах, в его дом приходили, чтобы пожаловаться на беды. Тамит уделял много внимания несправедливо униженным, обездоленным людям, таким, среди которых он вырос. Впрочем, зачастую супруг уверял Тию, что иные из них куда более счастливы, чем те, кто восседает в Золотом дворце по правую руку от фараона, но обделен простой и вместе с тем бесценной человеческой любовью.

Младшие сыновья Анхора стали его помощниками; Тамит уверял тестя, что со временем способные и трудолюбивые юноши займут достойное место среди уважаемых людей Эффе.

Вскоре после негромкой свадьбы Тамит и Тия сняли скромное жилье недалеко от дома Анхора. Писец и его жена часто навещали дочь и внучку, а постаревший, но еще бодрый Шеду, случалось, заезжал проведать приемного сына.

В свободное время Тамит продолжал сочинять повести, из которых уже можно было составить небольшую библиотеку, и вел дневник. Тие очень хотелось, чтобы супруг показал свои творения знатокам литературы, но Тамит только отмахивался.

– Стремление облечь чувства в слова, запечатлеть картины жизни – это всего лишь способ отстраниться от действительности, создать иной, идеальный мир, – говорил он жене.

– Разве ты несчастлив в реальности? – спросила Тия.

– Я буду счастлив до тех пор, пока ты находишься рядом.

Три месяца назад Тию посетила великая радость: молодая женщина поняла, что ждет ребенка. А недавно Тия уговорила мужа съездить в Фивы, дабы Тамит повидал родителей и Амени, а она навестила Мериба-младшего, по которому очень соскучилась. Они отправились в путь вместе с Харуей. Девочка висла между взрослыми, крепко держа их за руки, Тамит смеялся и подшучивал над ней, и она отвечала непринужденно и весело. У них сложились простые, доверительные отношения.

Во время путешествия по священному Нилу Тия радовалась, как ребенок. Впервые за несколько лет ее охватило чувство полноты жизни, безудержной свободы, единения со всем, что существует на свете. Она едва не плакала от восторга, глядя на знакомый с детства пейзаж: высокий и гибкий тростник, колышущийся в прозрачных объятиях Нила, далекие желтые горы – стражи величия и одиночества Красной земли[27].

Тамит предупредил Уну о своем приезде, и Интеб оставил военный лагерь, чтобы повидать сына.

Сегодня Тия и Тамит проснулись в Фивах, городе, который оставляет в сердцах невидимую печать и навсегда пленяет души.

Пахло цветами, медом и утренней свежестью. С террасы доносился звонкий голосок Харуи, перекрывавший голос Амени, которого по случаю приезда отца и праздника Амона не отправили в школу.

– Нас ждут, – сказала Тия и улыбнулась.

Они вышли на террасу, держась за руки, молодые, счастливые и прекрасные. С высоты увитого зеленью уголка были видны стены и крыши множества зданий, казавшихся драгоценными жемчужинами, разбросанными меж ярко-синими полотнищами необъятного неба и разлившегося Нила. На низких резных столиках, вокруг которых были разложены вышитые подушки, стояли блюда с пирогами, хлебом, мясом, птицей, овощами и фруктами.

За завтраком Интеб, крайне довольный приездом сына, сказал:

– Едва ли я стану участвовать в новых войнах Рамсеса. Мою шею украшает слишком много почетных золотых ожерелий, мои уши начали глохнуть от грохота битв, а глаза устали от вида крови. Лучше стану воспитывать внука.

– И я наконец-то обрету покой, – заметила Уна.

– Быть может, когда-нибудь Амени унаследует мою должность, – добавил Интеб.

– Да, я человек мира, а не войны, а что получится из моего сына, пока неизвестно, – сказал Тамит и положил ладонь на плечо мальчика, глаза которого сияли, как два золотых огонька.

Уна обратилась к Тие:

– Что вы намерены делать сегодня?

– Я повидаю сына и бывшего мужа, а Тамит решил навестить Хетеса. Потом мы хотим отправиться на праздник Амона, – ответила молодая женщина и посмотрела на мужа.

Тамит кивнул. Между ними не было недопонимания или ревности.

– Я буду ждать тебя возле храма, – сказал он.

Они вместе покинули особняк, а потом разошлись в разные стороны. На прощание Тамит ободряюще улыбнулся жене.

Тия, держа за руку дочь, приближалась к дому бывшего мужа с замиранием сердца. Она вошла в ворота на негнущихся ногах и остановилась, чтобы перевести дыхание.

С другого конца двора на нее смотрел Мериб. Он сидел под тростниковым навесом вместе с сыном, перед ними были разложены свитки. Тия улыбнулась и шагнула вперед. Сделав усилие, бывший муж поднялся навстречу.

– Отец! – закричала Харуя и бросилась к Мерибу.

Он не мог взять девочку на руки или наклониться к ней, потому просто обхватил свободной рукой и привлек к себе. Другой рукой архитектор опирался на посох. Мериб двигался медленно и сильно хромал, но он шел сам, и во взгляде его темных глаз светился интерес к жизни.

Мериб-младший вскочил, подбежал к матери, и Тия крепко обняла сына.

– Я скучала, – прошептала она.

– Я тоже, – сказал мальчик и тут же похвастал: – Я успел нарисовать много картин!

Тия обрадовалась.

– Правда? Покажешь?

– Конечно, мама. Многие из них мы рисовали с отцом. Все говорят, что со временем я смогу стать настоящим художником.

Молодая женщина присела перед ним на корточки. Тие было приятно видеть, что сын выглядит ухоженным и опрятным.

– Как ты жил все это время?

– Хорошо. Обо мне заботился отец, а еще Хнут.

Только тут Тия заметила служанку. Та скромно стояла в тени и наблюдала за тем, что происходит во дворе. Увидев, что бывшая хозяйка дома смотрит на нее, Хнут сделала несколько шагов и робко остановилась рядом с Мерибом.

– Она стала моей женой, – сказал архитектор Тие.

Хнут растерялась и смутилась до слез. Вместе с тем ее лицо светилось от счастья.

– Я женился на Хнут, когда узнал, что она ждет ребенка, – пояснил Мериб. В его голосе звучали и торжество, и печаль.

Тия удивилась и обрадовалась. Лекари утверждали, что Мериб больше не сможет вести жизнь полноценного мужчины. Он ссылался на это, когда составлял прошение о разводе.

Мериб позвал Тию:

– Идем в дом! Я должен кое-что показать.

Он привел бывшую супругу в зал, на стенах которого появились новые росписи.

Эти удивительные картины казались такими же четкими и реальными, как и те, что молодая женщина видела прежде. Тия узнала в них свою жизнь, изображенную, возможно, не столь правдоподобно, как ей казалось, зато такой, какой она виделась Мерибу. Здесь нашлось место и детям, и Анок, и Хнут. Разумеется, Тамита на рисунках не было. Однако мысли о нем отражались в мечтательном лице Тии, в мучительных, ревнивых взорах Мериба.

Ее сын нарисовал свою кормилицу, приятелей и учителей на фоне пронизанной золотом солнца удивительной египетской природы.

– Это я? – спросила Харуя брата, указав на девочку, которая стояла рядом с Тией, и тот с гордостью кивнул.

– У тебя красивые дети, госпожа, – с улыбкой промолвила Хнут.

– Думаю, твой ребенок тоже будет красив. Я рада за тебя, – шепнула Тия бывшей рабыне.

– А ты? – взволнованно спросила та. – Ты счастлива, госпожа?

– Да, – промолвила Тия, – как никогда прежде. – И, повернувшись к Мерибу, осведомилась: – Как поживает Анок?

Он усмехнулся.

– Неплохо. У нее родился сын, и, кажется, моя сестра всерьез увлеклась изготовлением настоек и мазей.

– А что стало с Джедхором?

Тие было неприятно вспоминать об этом человеке, но она хотела знать все до конца.

– Я отдал ему свою команду каменотесов, и он взялся строить гробницы. Однако вскоре обманул одного из заказчиков, и ему пришлось уехать из Фив. Теперь мои рабочие выполняют кое-какие заказы частных лиц, но я не принимаю в этом участия. Меня больше не интересуют усыпальницы, я предпочитаю думать о тех, кто населяет этот, а не тот мир, – ответил Мериб.

Его тон был легким, небрежным, и у Тии потеплело на душе.

Она сказала, что пробудет в Фивах до конца месяца, пока не закончится праздник Амона. Мериб попросил бывшую супругу оставить Харую погостить в его доме, и молодая женщина согласилась. В свою очередь, Тия предложила Мерибу-младшему съездить в Эффе, навестить дедушку и бабушку.

– Хочешь пойти на праздник? – спросила Тия сына.

Мальчик оживился.

– Да!

Тия улыбнулась.

– Тогда собирайся!

– Мы тоже отправимся, но позднее, когда схлынет толпа и можно будет проехать на колеснице, – сказала Хнут, с любовью глядя на своего господина, ставшего ее мужем.

Тия поразилась превращению несчастной рабыни в спокойную, довольную, полную достоинства женщину и подумала: «Мериб доказал свою любовь, когда отпустил меня на свободу, и сполна отплатил Хнут за ее преданность и заботу».

Праздник Амона отмечался в ту благодатную пору, когда стояла самая высокая вода и суда ходили не только по Нилу, но даже по затопленным полям, и египтяне, в очередной раз удивляясь великому чуду, от всей души веселились и радовались жизни.

Когда Тия с детьми подошла к храму Амона, Тамит вместе с Амени уже поджидали ее напротив главного входа.

Народ двигался по широкой дороге бесконечной многолюдной толпой. У подножия гигантских пилонов расположились торговцы, предлагавшие людям овощи, фрукты, пирожки, лепешки, хлеб, жареную рыбу и дичь. Жрецы вынесли золотую ладью со статуей Амона во двор храма, чтобы все могли видеть его полный неземного достоинства лик в обрамлении великолепного головного убора и сверкающего драгоценными каменьями оплечья. Глаза статуи, ее царственная улыбка казались живыми, а складки пурпурных одежд колыхались, будто языки пламени. Люди в восторге воздевали руки к небу и падали ниц перед тем, что казалось им сошедшим на землю богом, ибо для простого народа любая мечта ярче реальности, а ложь слаще истины.

Тамит, Тия и дети стояли поодаль, пока не пришло время веселиться. Тогда они набрали кушаний и напитков и расположились в тени окаймлявшей храм зелени. Молодая женщина попросила одного из служителей Амона позвать ее брата, и через некоторое время Тимес присоединился к ним. Он сдал экзамен на жреца средней степени, и его голова была умащена священными маслами, а на теле, согласно обычаю, не осталось ни единого волоска. Он с большим воодушевлением отзывался о празднике и, немного посидев с сестрой и зятем, поспешил вернуться к своим нынешним собратьям.

Закончив трапезу, Тамит и Тия сидели на расстеленном на траве покрывале и смотрели на детей. Сначала Амени и Мериб-младший держались друг с другом настороженно, но после разговорились. Как выяснилось, они учились в одной школе, только у разных наставников. Неугомонная Харуя предложила мальчикам поиграть, и вскоре дети, зараженные всеобщим весельем, с хохотом носились по траве.

– Я хочу взять Амени в Эффе. Пусть немного поживет с нами, – сказал Тамит.

– А я – Мериба, – призналась Тия, с удовольствием наблюдая, как ее не по-детски серьезный, сдержанный сын резвится и играет с сыном Тамита.

– Это хорошо. Мальчикам будет веселее вместе; надеюсь, они подружатся. А еще я хочу посетить гробницу Джемет вместе с Амени, ведь я еще не был там. Принесу в усыпальницу дары и сделаю пожертвование в храм, – промолвил Тамит и добавил, не скрывая горечи: – Жаль, я не могу сделать то же самое для Инары.

Тия сочувственно сжала его руку и, помолчав, спросила:

– Как поживают Анок и Хетес? Ты успел их навестить?

Лицо Тамита разгладилось, и он ответил на пожатие жены.

– Да. Хетес сдал экзамен и принимает больных. Когда я подошел к его дому, у ворот стояла толпа народа. Хетес сказал, что порой им с Анок приходится кормить нищих и самых истощенных. По-моему, он доволен тем, как сложилась его жизнь. Он пришел к тому, от чего прежде бежал, и, как ни странно, нашел себя. – Тамит улыбнулся. – Иногда не стоит сопротивляться судьбе!

– А Анок?

– Она очень хорошо выглядит. Анок родила сына и, кажется, опять беременна. Хетес хвалился тем, что она помогает ему делать лекарства.

– Да, Мериб тоже говорил об этом.

– Как его здоровье? – сдержанно произнес Тамит.

– Лучше, чем я думала. Мериб женился на бывшей рабыне, темнокожей девушке по имени Хнут, и она ждет от него ребенка. Я благодарна ему за то, что он отпустил меня на свободу.

– Почему это случилось? Прежде он был другим.

Тия задумалась.

– Когда люди переходят определенный рубеж и им доводится пережить большее, чем то, к чему они были готовы, с ними, случается, происходят разительные перемены и они начинают смотреть на мир другими глазами. А может, Мериб разочаровался в том, во что верил, и решил поискать новую звезду.

Тамит улыбнулся.

– Тебе кажется, что ты стала свободной?

– Да. А тебе – нет?

– Я навсегда останусь рабом своего сердца.

Неподалеку был разбит цветник, за которым ухаживали служители храма. Тия подошла к нему, нежно погладила шелковистые лепестки цветов, с наслаждением вдохнула их аромат, но не стала срывать и промолвила:

– Мы расскажем нашему ребенку о том, что нам пришлось пережить?

Глаза Тамита блеснули золотом куда более ярким, чем неизменная пектораль, знак судьбы.

– Конечно, расскажем. А еще я почитаю ему свои свитки.

Тия выпрямилась и показала на толпы веселящегося народа, на сияющие яркими красками храмовые колонны великого бога, на статую Амона, которая олицетворяла чудо.

– Что ты можешь об этом сказать? – спросила молодая женщина, и Тамит ответил:

– Хотя жизнь непредсказуема и сурова, в ней всегда найдется место для надежды на лучшие времена, веры в волшебные перемены, для настоящей любви. Для простого человеческого счастья.

Знак любви

Глава I

На папирус упала тень. Хирам замедлил движение руки, и слово, готовое сорваться с кончика тростникового пера, осталось ненаписанным.

– Хватит сидеть над свитками! Пошли на причал: военные галеры фараона бросили якорь в гавани. Сейчас с кораблей начнут выгружать сокровища Азии и выводить пленных.

Хирам вздохнул и поднял глаза. Перед ним стоял Бакта, один из молодых жрецов великого Амона. Он обожал шумные развлечения и запретные удовольствия, тогда как Хирам предпочитал проводить время в тишине библиотеки наедине с бесценными свитками.

Юноша не любил ходить на берег днем и толкаться в толпе, он предпочитал вечерние часы, когда небеса напоминали перевернутую чашу с вином. Когда небо и землю, свет и тьму разделяла тонкая красная линия, когда можно было услышать дыхание Нила и шуршание песка под босыми ногами. Свободные часы выпадали нечасто; большая часть времени была посвящена обучению и работе в храме. В отличие от некоторых товарищей Хирам любил учиться; он как губка впитывал каждое слово своих наставников.

Хирам хотел отказаться от предложения Бакты, но потом передумал. У молчаливого, погруженного в себя юноши не было друзей, и, хотя он любил одиночество, случалось, оно начинало его тяготить, ибо избранное Хирамом поприще предполагало не просто общение с людьми, а необходимость повелевать ими от имени великого бога.

Бакта был новеньким; прежде юноша жил в Мемфисе. Когда его отца, высокопоставленного чиновника, перевели в Фивы, тот взял сына с собой и Бакта продолжил службу в храме Амона. Очутившись среди чужих людей, молодой жрец инстинктивно потянулся к тому, кто был обделен вниманием сверстников.

Хирам отложил папирус и встал.

Как младший служитель Амона, он был одет только в юбку белоснежного льна и не носил никаких украшений. Среднего роста, стройный, с бледным лицом, задумчивыми серыми глазами, юноша казался болезненным и хрупким, хотя на самом деле был сыном крестьянина и в его жилах текла здоровая кровь.

Хирам и Бакта вышли из ворот храма и отправились на пристань, куда в этот день стекались толпы народа. Им уже доводилось видеть диковинки, которыми заполнялись сокровищницы великого Тутмоса[28]. То были яркие ткани, золотые и серебряные сосуды тонкой работы, украшения из слоновой кости, окованные золотом и инкрустированные черным деревом колесницы, великолепное бронзовое оружие.

Хирам был равнодушен к драгоценностям, но сегодня в числе царских трофеев на берег были высажены люди, пленные азиаты; связанные друг с другом длинной веревкой, они вереницей спускались по сходням. Руки некоторых из них были скованы кандалами.

Хирам с отвращением смотрел на тяжелые черные космы, падавшие на плечи варваров, на их яркие шерстяные одежды. Здесь были и женщины; иные несли привязанных к спине детей. Их лица были очень смуглыми, а резкие, грубые голоса напоминали карканье ворон. Стоявшие на пристани египтяне умирали со смеху, наблюдая за неуклюжими телодвижениями связанных азиатов и слыша их странную речь.

Хираму было неловко смеяться – юноша не привык потешаться над страданиями людей, но он не мог заставить себя сочувствовать пленным, которые казались ему грубыми дикарями.

Внезапно юноша столкнулся взглядом с одним из варваров, молодым мужчиной, и был поражен пронзительностью и силой взгляда его черных глаз. Азиат шел тяжелой походкой; он был ранен, повязка на его груди окрасилась кровью, и в пыль капали густые темные капли. Неожиданно к пленнику подбежала девушка, вцепилась в его руку и о чем-то быстро заговорила, заглядывая ему в глаза. Он что-то ответил, стараясь держаться спокойно, хотя в его взоре затаилась мука. Девушка отчаянно замотала головой; она продолжала идти рядом с мужчиной и не отпускала его руки. В это время к ней приблизились египетские воины и принялись оттаскивать ее от пленника. Девушка сопротивлялась, изворачивалась, выскальзывала из их рук, словно змея, а потом укусила одного из воинов. Тот резко отшвырнул ее, и она упала на землю.

В следующий миг молодой азиат поднял скованные руки и обрушил кулаки на голову обидчика. Тот свалился, оглушенный ударом, в который варвар вложил последние силы, а товарищи воина принялись избивать пленника. Девушка наскакивала на воинов фараона, царапалась и кусалась, вызывая шумный восторг толпы, привлеченной неожиданным зрелищем. Азиата поволокли по пристани, а один из солдат принялся ловить руки девушки, пытаясь связать их веревкой, однако пленница не давалась: резко рванувшись, она бросилась бежать, да так быстро, словно ее подгонял ветер Сета. Нырнула в невольно расступившуюся толпу и исчезла.

Воин махнул рукой. Беглянку наверняка поймают и приведут обратно, а уж тогда солдаты великого фараона вдоволь натешатся ею!

Хирама била дрожь. Ему еще не приходилось видеть, чтобы женщина вела себя подобным образом, и он не знал, сочувствовать ей или осуждать ее. Прежде юноша полагал, что варварам неведомы иные чувства, кроме бездушной, примитивной жестокости. Недаром их мужчины так безжалостны и сильны, а женщины кажутся забитыми, темными существами. Однако сейчас перед ним предстало нечто иное. Эти люди, молодой азиат и девушка, явно переживали один за другого и были готовы облегчить участь друг друга любой ценой. Наверное, они были мужем и женой или женихом и невестой.

По дороге в храм Бакта оживленно обсуждал подробности разыгравшейся перед ними сцены, тогда как Хирам продолжал размышлять о случившемся. Будет скверно, если пленницу поймают, хотя наверняка так оно и случится. Возможно, беглянке повезет и ее из корысти приютит какой-нибудь торговец, хотя едва ли такая девушка согласится покориться кому бы то ни было!

Хирам вспоминал ее внешность. Была ли она красива? Едва ли! Смуглое лицо, большие темные глаза, черные кудри, напоминающие овечью шерсть, худое верткое, как у ящерицы, тело. И все же что-то в ней притягивало, влекло, как влечет неизвестность, манит ночь или край глубокого обрыва.

– Как ты думаешь, к какому народу принадлежат эти пленники? – спросил он Бакту.

– Похоже, сирийцы.

Думая об азиатской девушке, Хирам вспоминал кошек, этих загадочных священных тварей с их недоброй, презрительной красотой, удивительными золотыми глазами с черной прорезью зрачка, которыми они видели иной, недоступный людям мир.

Сам Хирам не знал и не хотел знать другого мира, кроме того, в котором жил, ибо именно здесь, в храме, он научился тому, что доступно немногим: жить в вечном настоящем, с радостью принимать и постигать то, что выпало на его долю.

Хираму, как молодому жрецу, поручали разные виды работ, а основную должность он мог получить лишь через пять-шесть лет службы в храме. Юноша был очень рад, когда его отправляли в Дом Жизни; охотнее всего он сделался бы кхерхебом[29], потому что обожал проводить время над свитками.

С того момента как юноша научился писать, тростниковая палочка стала его тайным оружием, с помощью которого можно было победить и одиночество, и неуверенность, и страх.

Хирам не стыдился своего крестьянского происхождения и никогда его не скрывал. Он родился в небольшой деревушке, каких полным-полно на берегах священного Нила. Когда Хираму исполнилось четыре года, его отец стал подрабатывать, возделывая поле и ухаживая за огородом пожилого писца, и иной раз брал сына с собой. Однажды оставленный без присмотра мальчик пробрался в дом хозяина и с детской непосредственностью принялся наблюдать за его работой. Писец из любопытства показал ребенку некоторые знаки и был поражен тем, что при следующей встрече Хирам воспроизвел их без единой ошибки. Пальцы крестьянского сына сжимали тростниковую палочку с такой уверенностью, словно он родился с пером в руке. Заинтересованный Ани принялся обучать мальчика. Писец был вдов, и жена не оставила ему детей. Ани часто наказывал, ругал и даже бил Хирама, но мальчик был благодарен писцу за то, что тот научил его всему, что умел и знал сам.

Когда Хираму исполнилось шесть лет, Ани посоветовал его отцу отвезти ребенка в храм. Стать писцом было сложно, здесь требовались деньги и связи, а вот жрецы зачастую брали учеников, повинуясь «голосу бога». Ближайшим крупным городом были Фивы, а самым знаменитым храмом – храм Амона.

Среди крестьян человек, умеющий читать и писать, способный зарабатывать на жизнь своим умом, – это маленький царь, существо, перед которым открыты все двери. Отец Хирама согласился не раздумывая. Он принялся копить деньги на поездку и через два года сумел проделать путешествие, на какое не решился ни один из его предков.

Фивы ошеломили мальчика многолюдьем и суетой, подавили громадами построек, удручили пылью и духотой. Они с отцом прождали во дворе храма не меньше шести часов, страдая от жары и жажды, пока наконец не были допущены к одному из жрецов. Хирам навсегда запомнил, как вошел в огромный зал с множеством колонн, на роспись каждой из которых, наверное, была израсходована сотня ведер краски, и увидел изображение бога и его священной ладьи.

То была немеркнущая красота, то был высший мир, о существовании которого Хирам не догадывался, мир, находящийся вне жизни и смерти, олицетворяющий счастье, какое не дано познать простым смертным.

Мальчик пронзительно закричал и упал без чувств. Его попытались поднять; он был неподвижен и холоден. Отец Хирама принялся плакать и заламывать руки; он не понимал, что могло произойти с сыном. Жрецы перенесли ребенка в одно из храмовых помещений и позвали лекаря. Тот развел руками и прописал обычные снадобья, а также молитвы. Хирам пролежал без сознания трое суток, потом у него началась горячка, которая продолжалась шесть дней. На седьмой мальчик очнулся и произнес одно-единственное слово: «Амон». И с тех пор стал выздоравливать.

Возможно, виной всему были солнечный удар и те впечатления, коих не выдержала хрупкая детская душа, но жрецы решили иначе. Они позволили отцу Хирама оставить ребенка в храме, причем без какой-либо платы за обучение, и обещали сделать из него достойного служителя великого бога.

Мальчику пришлось научиться правильно заботиться о чистоте тела, совершая омовения по четыре раза в сутки, изучить множество церемоний, связанных с почитанием бога, понять устройство государственной власти – сложной, многоступенчатой пирамиды подчинения одних людей другим. Со временем яркость первых ошеломляющих впечатлений поблекла, возбуждение, вызванное новизной, улеглось и появилось желание разглядеть за внешним нечто глубоко скрытое, то, что не всегда оказывалось красивым и пристойным.

Кое-кто из жрецов пренебрегал своими обязанностями, другие служили богу из корысти. В храме было много женщин, танцовщиц, музыкантш, и иные священнослужители вступали с некоторыми из них в недозволенные отношения, так же как подросшие ученики, случалось, тайком сбегали в город и веселились в тавернах в обществе продажных особ. Большинство храмовых изображений и надписей было составлено в честь фараона, который приносил жрецам богатые дары, а не в честь бога, хотя, согласно вере египтян, именно Амон сделал Тутмоса царем Верхнего и Нижнего Египта.

Хирам предпочитал закрывать на это глаза. Он воплощал в жизнь свои мечты, жил своим счастьем и не хотел мешать другим следовать выбранной ими стезей. Бог вездесущ: рано или поздно он все расставит по своим местам.

Хотя юноша куда больше любил читать свитки, чем общаться с людьми, ему нравилось наблюдать за некоторыми посетителями храма. Вкус горестей и радостей простых смертных казался ему изысканным, как вкус дорогого вина.

Среди тех, кто приходил в храм «с невидимым грузом на спинах», было много приезжих, а также случайных людей, но встречались и те, кто упорно обращался к богу с одной и той же просьбой. Больше всех Хираму нравилась одна девушка, которая посещала храм примерно раз в месяц и приходила в сопровождении старой служанки.

Она была очень красива, хотя и бедно одета: изящная фигура, тонкое лицо, нежная улыбка, кроткий взор. Хирам гадал, кто она, из какой семьи. Он не знал, как ее зовут и зачем она приходит к Амону, потому что девушка никогда не произносила ни слова и только смотрела на изображение бога с величайшей надеждой и верой. Едва ли в ее жизни могли случиться большие беды: посетительница выглядела очень юной, чистой душой и телом. Несколько раз Хирам пытался поймать ее взгляд, но девушка не замечала никого и ничего вокруг. В последний раз она пришла одна и в ее глазах стояли слезы. Хирам решил, что, возможно, ее верная спутница заболела или даже умерла. Ему очень хотелось заговорить с девушкой, но он не осмелился подойти к ней.

Юношу привлекали ее безмолвие и скромность, ибо, как сказал один из мудрецов, «в святилище бога шум отвратителен для него, молись о себе с любовью в сердце, а слова оставляй в нем скрытыми; проси, чтобы бог смог исполнить твою нужду и принял твой дар». Достигнув определенного положения и возраста, Хирам мог жениться, и, если бы его спросили, кого он желает взять в жены, он бы ответил, что его супруга должна быть похожа на эту прекрасную незнакомку.

– О чем задумался? – спросил Бакта, возвращая Хирама в реальность. – О той девчонке? Уверен, она колдунья! Ты видел ее глаза? Говорят, сирийки очень страстны, настоящие пантеры! Мой приятель навещал такую в одном из притонов Мемфиса, так он говорил…

Бакта пустился в описание чужих похождений, о коих Хирам предпочел бы не знать. Он еще не был близок с женщиной и не стремился познать тайны плотской любви. Безраздельно преданный Амону, юноша не хотел растрачивать свои силы на греховные дела.

Последующие дни прошли в непрерывной суете: жрецы, писцы и другие служители храма пересчитывали и переписывали великолепные подношения, которые фараон щедро пожертвовал Амону в благодарность за многочисленные победы, дарованные ему богом-покровителем. Это были поля и сады, зерно, скот, рабы из числа пленных азиатских и негритянских народов, золото, серебро, лазурит, а также ценная утварь вроде причудливой формы ваз из драгоценных металлов работы сирийских ювелиров.

Последние годы фараон непрерывно воевал, укрепляя свое могущество в Азии, опустошая города, накладывая на их жителей дань, захватывая богатую добычу и воздвигая на своем пути бесчисленные обелиски.

Когда на исходе третьего дня Хирам добрался до циновки в своей комнатке, он был ни жив ни мертв от усталости. Обычно, прежде чем заснуть, он долго стоял во дворе храма и наблюдал за поразительными сценами, которые разыгрывались на фоне черного бархата ночного небосвода. Юноша с восторгом следил за падающими звездами и стремительно рассекающими горизонт кометами, за медленно струящейся рекой Млечного Пути и призрачным танцем луны, которую то и дело закрывали прозрачные, как тончайший лен, облака.

Сейчас Хирам мгновенно заснул, будто провалился в необъятную черноту, и ему приснился сон: нет, не о бесчисленных кувшинах с вином и пивом, за укладкой которых ему было поручено проследить, а о чем-то жутком и непонятном.

Хирам вновь очутился в глубоком подвале, где день был неотличим от ночи, только сейчас рядом не оказалось ни рабов, которые вносили и расставляли в ряд вдоль каменной стены огромные сосуды, закупоренные большими пробками из нильского ила, смешанного с соломой, ни учеников Дома Жизни, которые пересчитывали кувшины.

Юноша не понимал, зачем он явился сюда, если работа была закончена и все ушли; он захотел подняться на поверхность, однако тяжелая, окованная железом дверь оказалась заперта. Хирам постучал, но ему никто не открыл; снаружи не доносилось ни звука.

И вдруг он услышал смех, тихий женский смех, напоминающий звон колокольчиков, от которого по телу пробежала дрожь. Юноша быстро обернулся и заметил быструю тень – кто-то прятался между кувшинами с вином и пивом. Что за женщина смогла проникнуть в подвал и зачем она это сделала?

Преодолевая нерешительность, юноша пошел вдоль стены и увидел за одним из сосудов ту, что пряталась в хранилище. Это была… та самая сирийка!

Хирам не успел ничего предпринять, не успел вымолвить ни единого слова – девушка стремительно набросилась на него, норовя вцепиться ногтями в глаза. Он в панике отшвырнул ее, тогда она впилась в его руку острыми, как у хищницы, зубами.

Во сне юноша не чувствовал боли, только растерянность и всепоглощающий страх. Он в ужасе наблюдал, как рука распухает на глазах и по коже расползается зловещая чернота. Хирам понимал, что слюна азиатки отравлена подобно слюне ядовитой змеи и что он скоро умрет.

Он проснулся в холодном поту и бросил испуганный взгляд на свою руку. Рука была как рука, он был жив и здоров. Юноша не скоро сумел избавиться от впечатления странного сна и испытывал досаду от того, что утратил власть над своими чувствами. Хирам не мог узнать, что означал его сон, поскольку едва ли решился бы рассказать о нем кому-либо из храмовых прорицателей.

Не переставая размышлять, юноша совершил омовение, оделся, вышел наружу и увидел Бакту, который спешил ему навстречу. Его лицо казалось испуганным, а глаза горели от возбуждения.

– Ты проспал все на свете! – закричал он, и только тут Хирам понял, что солнце висит высоко над горизонтом и за окном стоит белый день. Странно, что его никто не потревожил и не обругал за опоздание на службу!

– Что-то случилось? – спросил юноша.

– Да! Храм Амона осквернен! Священные изображения поцарапаны и испачканы грязью!

Хирам побледнел и пошатнулся от внезапно нахлынувшей слабости.

– Как это могло произойти? Кто это сделал? – прошептал он.

– Неизвестно. Начальник стражи уже поплатился своим местом. Вероятно, кто-то пробрался в храм, воспользовавшись суетой, где-то притаился и ночью выбрался, чтобы совершить свое черное дело. А утром затерялся среди народа. Сейчас жрецы прикладывают усилия к тому, чтобы никто ни о чем не узнал. Грязь стерли, а царапины замазали свежей краской.

Хирам представил, что мог испытать жрец, в обязанности которого входило ритуальное очищение святилища и окуривание его благовониями, когда открыл алтарь и увидел статую бога. Юноша не удивился, услышав от Бакты, что жрец, вместо того чтобы поцеловать землю и поприветствовать Амона молитвой, упал в обморок и до сих пор пребывает в беспамятстве.

Теперь Хирам понимал, что означало странное видение. Приснившаяся ему азиатка олицетворяла несчастье, чужие, враждебные силы.

– Преступника будут искать?

– Уже ищут. Только, думаю, он давно сбежал из храма. А искать его в городе – только распространять ненужные слухи.

С этим Хирам не мог согласиться. На месте главных жрецов он пошел бы на все, лишь бы великий Амон был отмщен, а преступник – наказан. Репутация храма и его служителей совсем не то, что репутация бога. С другой стороны, публичное расследование может бросить тень на самого фараона! Если Амон допустил святотатство в своем храме, да еще в дни, следующие за великими победами царя, не значит ли это, что он сомневается в том, кому покровительствует? И вправе ли жрецы скрывать такое от простого народа?

Юноша задумался. Молодым жрецам всегда давали понять, что служители храма находятся по одну сторону невидимой границы, а ремесленники, крестьяне и прочий люд – по другую. Их учили обманывать, представляя толпе всякие чудеса. Хирам вспомнил своего отца и других жителей родной деревни, с которыми у него отныне не было и не могло быть ничего общего. Может ли человек обрести счастье, оторвавшись от своих корней?

Юноша не мог определить, в каком уголке души зародились доселе неведомые ему чувства, но понимал, что справиться с ними будет нелегко. Кто мог осквернить священные изображения? Скорее всего, чужестранец, человек иной веры, тот, кто не страшился возмездия! Чего он хотел? Посмеяться? Отомстить?

Хирам решил попытаться забыть о происшествии, как и было велено, однако через несколько дней кто-то замутил воду в бассейне, где жрецы освежали свои тела и совершали некоторые обряды во время священных праздников. После этого верховный жрец созвал спешное совещание, на котором приказал служителям храма бросить все дела и денно и нощно искать осквернителя.

Юноша задумался. Храм со всеми вспомогательными зданиями, дворами и садами занимал не меньше четырех городских кварталов. Это были кладовые, жилые помещения для жрецов и других служащих, подвалы, в одном из которых ему недавно довелось работать. Больше ста залов и комнат, а сколько переходов, закоулков и разных укромных мест! К тому же храм нельзя было закрыть для посещения, равно как задерживать тех, кто приходил поклониться богу. Тем не менее Хирам решил приложить все усилия для поиска преступника, за поимку которого была обещана награда.

Последнее интересовало Хирама меньше всего. Он хотел отомстить не столько за оскверненные святыни, сколько за удар, нанесенный его собственной вере.

Для начала юноша решил спуститься в подвал. Возможно, Хирама привел туда его сон или он просто решил, что знает это помещение лучше других, потому что недавно работал там. Он смело вошел в полутемное, прохладное, насыщенное влажными испарениями помещение один и побрел вдоль выставленных в ряд огромных кувшинов, в каждом из которых мог поместиться взрослый человек. Услышав или, скорее, ощутив неясное движение, Хирам обернулся и заметил, что за одним из кувшинов кто-то прячется. Его сон повторялся наяву!

Юноша сделал несколько шагов и увидел черные глаза, которые смотрели на него внимательно, оценивающе, но без страха. Мгновение спустя он узнал девушку-азиатку, ту, которую видел на пристани, а после понял и все остальное. Это была она, колдунья, ядовитая змея из его сна; она не просто пряталась здесь, она осквернила святая святых, изображение Амона, да еще набросала грязи в бассейн, где жрецы совершали свои омовения! Она сделала это в отместку за то, что египтяне отняли у нее самое дорогое – человека, которого она любила. А еще – родину и свободу.

Хирам оторопел. Он еще не принял одно из двух возможных решений, но точно знал, что осуществить любое из них будет непросто. Помедлив, он произнес глухим от волнения голосом, забыв, что девушка может не знать его языка:

– Кто ты такая?!

Глава II

Нира вошла во двор, аккуратно прикрыла за собой калитку, потом взглянула на небо и встревожилась. Уже полдень, а ей предстоит столько дел! Прежде девушка справлялась с домашним хозяйством с помощью старой служанки, но с тех пор, как та умерла, ей приходилось в одиночку проделывать массу тяжелой работы.

Нира жила с отцом, угрюмым, замкнутым человеком, имевшим тяжелый характер и не менее тяжелую руку. Их дом стоял на одной из узких улиц в районе Верхней Пристани; в доме было несколько комнат под плоской крышей, а во дворе росли тенистые деревья.

Отец Ниры любил хорошо пропеченный хлеб, зажаренное на углях мясо и свежее пиво, потому у девушки всегда было много работы. Нира ежедневно и подолгу растирала зерно между двумя камнями, стоя на коленях в углу кухонного навеса, тщательно собирала муку и замешивала тесто, после чего лепила хлеб и выпекала в печи, обливаясь потом и задыхаясь от жара. Уложив хлеб в корзины и прикрыв его чистой тканью, ощипывала и потрошила птиц, жарила их, поливая жиром, потом быстро умывалась и переодевалась, после чего шла в пивоварню. Отцу нравилось темное, почти черное пиво, приготовление которого требовало большого искусства. А нужно было еще сходить на рынок за покупками, постирать, убрать в комнатах, подмести двор.

Антеп, отец Ниры, работал надсмотрщиком на торговых складах Верхней Пристани и вполне мог нанять слуг в помощь дочери, но не хотел этого делать, потому что считал: чем больше она будет занята, тем меньше у нее останется времени на всякие глупости.

Первый раз он женился в молодости, но его супруга поспешила отправиться в царство мертвых, после чего Антеп жил один, пока его не настигла поздняя любовь. Жесткий и решительный во всем, что касалось отношений с другими людьми, Антеп оказался бессилен перед своими чувствами. Он не мешкая женился на девушке, в которую влюбился, несмотря на то что она была на двадцать лет моложе и отнюдь не мечтала заполучить в мужья этого сурового, мрачного человека.

Антеп ничего не замечал. Впервые в жизни он забыл о работе, о деньгах, о рабах, которых нещадно хлестал кнутом, если считал, что они ленятся. Впервые в жизни он почувствовал, что у него есть душа и сердце.

Прошло довольно много времени, прежде чем он понял: нельзя быть счастливым, любя того, кто не любит тебя. К несчастью, он не сумел постичь еще одной истины: любить – это значит желать любимому человеку добра. Когда Антеп увидел, что молодая жена избегает его, что она несчастна, в нем вспыхнула не жалость, а злоба. Он принялся оскорблять ее, даже бить; он дико ревновал свою супругу и по двадцать раз на дню прибегал домой узнать, не проводит ли она время с любовником.

Через полтора года после свадьбы жена подарила Антепу дочь, и он не смог скрыть разочарования, поскольку был уже немолод и мечтал о наследнике, сыне. Однако после рождения ребенка перестал слепо стеречь жену, чем та в конце концов и воспользовалась: сбежала из дома вместе с молодым помощником своего мужа.

Антеп почернел от горя, сделался злобным и еще больше ушел в себя. Он нанял для дочери няню, немолодую женщину по имени Нанея, и внес в жизнь девочки множество запретов: Нира не смела ступить ни шагу, не спросив разрешения у отца. Антеп никогда не покупал ей ни игрушек, ни нарядов, ни украшений. Он велел Нанее обучить Ниру всему, что должна уметь женщина: готовить, стирать, шить. Антеп никогда не спрашивал у дочери, о чем она думает, чего желает, чего ждет от жизни. Когда девочка выросла, отец разрешил ей раз в неделю ходить на рынок и раз в месяц – посещать храм Амона. После бегства матери Ниры Антеп не взял ни другой жены, ни наложницы. Он затаил на женщин глубокую обиду и дал себе слово, что ни одна из них больше не потревожит его душу и плоть.

Чем старше становилась Нира, чем тяжелее ей жилось в родном доме. Ее отец ни с кем не общался, к ним никогда не приходили гости. Девушка понимала, что она живет чужой, навязанной ей жизнью, воплощает представление отца о том, какой должна быть порядочная женщина, а еще догадывалась, что оплачивает долг. Долг своей матери.

Разумеется, Нира не помнила женщину, которая ее родила, она даже не знала, как ее звали, потому что отец запретил упоминать имя той, которая его обманула. Антеп желал искоренить и уничтожить всякую память об этой женщине. Он сжег все ее вещи, а платья изорвал в мелкие клочки. Если ему и случалось говорить о ней, то он произносил фразы вроде «одержимая похотью» или «проклятая богами». Нира не могла сердиться на мать. Если бы та вздумала вернуться, чтобы повидать дочь, Антеп убил бы ее. Как сложилась ее жизнь? Появились ли у нее другие дети? Вспоминала ли она о той, которую родила в нежеланном браке, от ненавистного человека?

Потеря Нанеи стала для Ниры большим ударом. Хотя в последнее время старая служанка часто жаловалась на недомогание и усталость и большую часть работы девушке приходилось брать на себя, она была рада той незримой поддержке, которую ей оказывала эта добрая женщина. Когда Нанее стало совсем плохо, Нира попросила у отца позволения позвать лекаря, но он ответил отказом. Тогда девушка впервые ослушалась Антепа и все-таки привела врача. Тот осмотрел больную, дал ей какое-то питье, однако даже самые знаменитые врачи еще не создали и едва ли были способны создать лекарство от старости. Через неделю Нанея умерла.

Антеп выбранил дочь и велел похоронить служанку, которая не имела родственников, в общей могиле. У Ниры не было денег, не было никого, кто сумел бы ей помочь, потому ей оставалось только оплакивать участь той, с которой поступили столь жестоким, неблагодарным, несправедливым образом, той, что заменила ей мать.

С тех пор Нира ходила на рынок и в храм одна. Отец поворчал, но сдался: он целый день проводил на пристани, а больше закупать продукты было некому, да и почитать богов ему было некогда. В конце концов Антеп решил, что дочь достаточно вышколена, чтобы знать и помнить, как надо себя вести.

Между тем Нира, которая смотрела на мир глазами уже не ребенка, а взрослой девушки, видела многое из того, чего прежде не замечала. Что воды Нила похожи на зеркало и что это зеркало отражает ее красоту, что закат окрашивает кожу в нежно-алый цвет, который она называла про себя «цветом любви». У нее не было ни нарядной одежды, ни украшений, потому девушка научилась наслаждаться необыкновенными формами пышных облаков, любоваться песчинками, похожими на крохотные золотые крупинки, и радоваться ласкам щедрого ветра. Порой она ощущала незнакомую дрожь в теле и волнение в душе, когда, например, видела воинов фараона, вид которых вызывал ощущение бесстрашия и грациозной силы.

Порой Нира задавалась вопросом: неужели она всю жизнь проживет с Антепом, в этом маленьком домике, на этой улочке? Девушка приходила к Амону с тайной надеждой на то, что он поможет ей решить, как жить дальше. Однако хозяином ее жизни и судьбы был не бог, а отец; именно от него зависело ее будущее.

Теперь девушка по-настоящему понимала мать. Вероятно, даже боль от разлуки с ребенком уступала неистовой жажде освобождения. Любила ли она мужчину, с которым изменила отцу, или просто воспользовалась подвернувшейся возможностью избавиться от власти Антепа? В мыслях Нира была близка к тому, чтобы тоже сбежать из опостылевшего дома куда глаза глядят, сбежать от этого деспотичного человека.

Разумеется, отец ни о чем не догадывался. Он пришел, как всегда, на закате и уселся на циновку под большим деревом. Нира подала ему поджаренного на горячих углях гуся, хлеб и пиво. Села рядом и наблюдала, как Антеп отрывает руками лакомые куски мяса и запивает их большими глотками хмельного питья. Смотрела на его короткую мощную шею, массивные плечи, толстые руки, сильное, но нескладное тело и думала о том, что не желает, чтобы ее будущий муж был похож на отца. Собирался ли Антеп выдавать ее замуж или вообще не задумывался об этом?

– Отец, – робко начала Нира, – ты бы не мог нанять мне помощницу? Мне тяжело справляться с хозяйством.

Антеп медленно поднял голову и посмотрел на дочь из-под кустистых бровей. В его мрачных глазах появился холодный блеск.

– Больше будет забот – меньше будешь смотреть по сторонам. Кто ты такая, чтобы окружать себя толпой служанок? Знатная дама, которая носит парики и бережет свои руки? Твой удел не развлечения, а работа по дому.

Что ж, говорить было не о чем, и Нира тихонько вздохнула. Сколько раз отец одним махом убивал ее желания и перечеркивал будущее! Безжалостно отрывал едва начавшие вырастать крылья. Девушка чувствовала, как в душе поднимается волна протеста против жизни, что засасывала ее подобно зыбучим пескам, сковывала по рукам и ногам.

– И когда ходишь на рынок, – продолжил отец, – не смей заглядываться на парней! Если я и выдам тебя замуж, то за серьезного человека, который будет тебе хорошим хозяином.

Нира встрепенулась. Хозяином? Что она – вещь или рабыня? И вдруг девушка поняла: ни один достойный мужчина не посватается к ней, потому что не захочет иметь дела с ее отцом. На это способен только такой же бесчувственный, грубый человек, как Антеп, мужчина, которому нужна бесплатная прислуга в доме, женщина, которую можно держать в страхе и безнаказанно унижать.

После того как отец поужинал, Нира завершила домашние дела и отправилась спать. Она забралась по приставной лесенке на плоскую крышу и улеглась под звездным небом, вид которого дарил ощущение свободы. Девушке казалось, что звезды – это крохотные дырочки, сквозь которые проникает свет иной, высшей, совершенной жизни. Свет мира, в который, возможно, ей когда-нибудь удастся попасть.

На следующее утро, нагрузив полную корзину белья для стирки, Нира собралась отправиться к Нилу. Другие жители квартала отдавали белье прачкам и отбеливателям одежд, но Нира не смела и заикнуться об этом.

Девушка подтащила корзину к калитке, как вдруг увидела отца – тот возвращался домой в сопровождении какого-то нетвердо стоящего на ногах человека. Нира выпрямилась и с удивлением посмотрела на них. Когда отец и его спутник подошли к калитке, девушка поняла, что незнакомец не пьян, а ранен, что он не египтянин и что его руки крепко связаны веревкой.

– Что уставилась? – грубо произнес Антеп, увидев дочь. – Этот раб из последней партии азиатов, которую пригнали воины фараона. Он ранен, и перекупщики не хотят с ним возиться, потому уступили его почти даром. Если он выздоровеет, из него получится хороший работник. А если умрет, я скормлю его мясо воронам.

Нира знала, что отец не только руководил чужими рабами, но и использовал на погрузке товаров своих. У него была команда из десяти человек, которая работала на Верхней Пристани и жила там же, в хижине близ причала. Каждый день то один, то другой торговец подряжали его рабов, за что Антеп получал неплохие деньги. Он использовал в основном иноземцев, сирийцев или чернокожих нубийцев, очень выносливых и сильных.

У человека, которого привел отец, были иссиня-черные, волнистые, словно спутанные ветром волосы, смуглая, красивого оттенка кожа и очень темные глаза с едва заметными искорками, таинственно мерцающими в глубине замутненного страданием взора. Он не сопротивлялся не потому, что смирился со своей участью, а потому, что у него не осталось сил.

Антеп втолкнул пленника в калитку и, заметив пристальный, заинтересованный взгляд Ниры, набросился на дочь:

– Что встала как вкопанная! Иди куда собралась! Я запру раба в сарае. Когда вернешься, налей ему воды.

Девушка поспешно кивнула и выволокла корзину на улицу. Она не удержалась от того, чтобы тайком оглянуться, и увидела, как раб упал на колени посреди двора и заскрипел зубами от боли, а еще от позора, потому что прежде это наверняка был сильный и свободный воин.

– Вставай! – Антеп пнул его, и у Ниры сжалось сердце.

Не дожидаясь того, что будет дальше, девушка подняла тяжелую корзину и отправилась на берег Нила.

Девушка не смогла бы припомнить случая, когда она выполняла работу так небрежно и ее мысли были столь далеки от того, что ей приходилось делать. Рядом трудились прачки; их веселый смех звенел над рекой, белье хлопало и полоскалось на ветру: Нира никого не видела, ничего не замечала.

Когда она вернулась домой, двор был пуст. Девушка разложила белье на крыше для просушки, потом спустилась вниз, взяла кувшин с водой, чашку и подошла к сараю. Дверь была приоткрыта; немного помедлив, Нира вошла внутрь.

Мужчина лежал на толстом слое сухой грязи и полусгнившей соломы, покрывавшей глиняный пол. Под потолком жужжали мухи; некоторые норовили сесть на неподвижное тело. Нира выругала себя за то, что не нашла времени прибраться в сарае. Она редко сюда заходила. В сарае хранились какие-то инструменты, а еще старые вещи вроде рваных циновок и треснувшей посуды, которые давно следовало бы выбросить.

Девушка поставила кувшин на пол и прижала чашку к груди. Человек не шевелился, хотя наверняка слышал ее шаги. Она не знала, что ей делать. Уйти? А если раненый не может встать или даже протянуть руку, чтобы взять кувшин и напиться?

В конце концов Нира опустилась на колени. Сердце беспокойно билось, кровь глухо стучала в висках. Она приподняла тяжелую голову незнакомца своей легкой, нежной рукой и, осторожно поддерживая, помогла ему напиться.

Он глотал воду жадно, буквально хватал ее губами; часть проливалась ему на подбородок и стекала по шее. Нира разглядела, что он молод, а еще ощутила жар, исходящий от его тела, почувствовала запах несвежей раны и встревожилась. Отец наверняка и не подумает послать за лекарем. Выживет так выживет, а если нет, Антеп бросит труп в канаву где-нибудь за городом, ибо согласно его представлениям азиат не может быть похоронен по-человечески. Как же лечить этого человека? Девушка знала кое-какие простые средства, но не была уверена, что они помогут.

Она заметила, что руки пленника все еще связаны и что жесткие папирусные веревки натерли его запястья до крови. Девушка принесла нож и без колебаний перерезала путы.

По прошествии какого-то времени Нира все-таки решила привести врача. У нее были деньги, которые отец еженедельно оставлял ей на хозяйство. Главное – уговорить Антифа, лекаря из их квартала, помочь азиату, а еще попросить ничего не говорить ее отцу.

Она бежала по пыльной кривой улочке; по обеим сторонам теснились дома со стенами из илистой нильской земли и навесами из пальмовых стволов, а над головой простирался бирюзовый простор высокого неба.

Антиф сказал, что придет после того, как закончит прием больных. Увидев перед домом врача огромную разношерстную толпу, Нира умоляла его поторопиться: она боялась, что отец вернется домой до прихода лекаря. Девушка прождала на улице больше двух часов, прежде чем Антиф наконец-то вышел из дома и неторопливой походкой отправился следом за ней.

Старому лекарю была хорошо известна история матери Ниры, как и характер Антепа, поэтому он обещал молчать.

Осмотрев раненого, Антиф сказал:

– Его дела плохи. Он нескоро поднимется на ноги, если вообще выздоровеет. Лучше не говори об этом отцу; он наверняка надеется на то, что раб сможет работать через несколько дней. Вот тебе мазь, которая заживляет раны, а еще я научу тебя готовить настойку из трав. Я приду через три дня, когда Антепа не будет дома. – Помедлив, он поинтересовался: – Зачем тебе это нужно?

Нира не знала, что ответить лекарю, потому сказала правду:

– Я не могу смотреть, как он умирает!

Несколько дней девушка тайком ухаживала за раненым. Он принимал ее помощь, позволял обрабатывать рану, пил лекарство, но при этом смотрел тусклым, почти остановившимся взглядом, и с его губ не сорвалось ни единого слова. Нира подмела в сарае и принесла несколько чистых циновок. Она пыталась накормить азиата, но он не хотел и не мог есть, а только с прежней жадностью глотал холодную воду.

Каждый вечер Антеп являлся проверить, не стало ли рабу лучше, и всякий раз выходил из сарая раздосадованный и злой. Было ясно, что азиат не притворяется; поставить его на ноги ударами и пинками не представлялось возможным.

В конце концов Антеп сам велел дочери позаботиться о пленнике, и она с радостью согласилась. Этот ограниченный, безжалостный человек не опасался поручить юной дочери уход за молодым мужчиной; ему не приходило в голову, что Нира может увидеть в невольнике нечто большее, нежели вещь, товар или презренного иноземца.

Боясь разбудить подозрительность или ревность Антепа, девушка старалась не заходить в сарай после того, как он возвращался домой. А ночью лежала с открытыми глазами, пристально вглядываясь во тьму, пока звезды не начинали редеть и бледнеть, а край неба не становился алым как кровь. Лежала, объятая ночным ветром, его таинственными, сокровенными запахами, чувствуя, как в глубине души и тела просыпается жажда чего-то волнующего, неизведанного.

Однажды, войдя в сарай, Нира увидела, что раб сидит и смотрит на нее, смотрит так, точно она впервые предстала пред ним, точно он только сейчас разглядел, кто приносил ему воду, давал лекарства и промывал раны. Жар прошел, и взгляд молодого азиата сделался ясным и твердым.

В этот миг девушка ощутила, будто внутри ее существа раскрыл лепестки незнакомый яркий цветок. Этот мужчина со своими спутанными черными волосами, смуглой кожей, чувственным изгибом губ, молодым, сильным телом, кое-где прорезанным молниями шрамов, был красив необычной, диковатой красотой. Нира почувствовала, что острый взор его темных глаз волнует ее, тревожит в ней нечто такое, о существовании чего она даже не подозревала.

– Как тебя зовут? – прошептала она, готовая, если нужно, объяснить суть вопроса жестами.

Он понял. Вероятно, подумала девушка, выучился их языку на войне.

– Джаир.

Услышав его голос, она вздрогнула, а потом застенчиво произнесла:

– А меня – Нира.

Губы пленника сложились в некое подобие улыбки, но его глаза оставались холодными. Нира была благодарна ему за то, что он назвал свое имя. Что-то подсказывало девушке, что парень не солгал. Его в самом деле зовут Джаир. И ему стало значительно лучше. Лечение помогло. Теперь он выживет.

– Когда вернется мой отец, тебе лучше лечь, иначе он решит, что ты здоров и можешь работать. Тебе нужно набраться сил.

– Ты права. Дай мне поесть.

Его голос звучал повелительно, что не очень понравилось Нире, и все же она бросилась исполнять его просьбу. Девушка принесла вареную козлятину, испеченные на углях лепешки, мед, сыр и вино.

– Кто твой отец? – спросил Джаир, отрывая куски мяса крепкими, белыми как жемчуг зубами.

– Он работает на Верхней Пристани, следит за рабами, которые разгружают товар с кораблей. Он купил тебя для того, чтобы ты трудился в его команде.

Молодой человек усмехнулся.

– Купил? Ты полагаешь, я способен стать рабом того, кто сам несвободен?

Нира прикусила губу. Она могла думать и чувствовать что угодно, но плеть и палка ее отца не имели ни мыслей, ни души. Как и сам Антеп. Когда ему не подчинялись, он становился неистовым. Мог покалечить и забить до смерти.

– Послушай, – вдруг сказал Джаир, – помоги мне бежать!

Девушка замерла, не зная, что ответить. Если она исполнит его просьбу, что тогда будет с ней? Нира почувствовала себя еще более одинокой, чем прежде, а в сердце будто вонзилась тысяча игл.

– Я не знаю как, – пролепетала она, прижав руку к груди. – Если ты появишься в городе, тебя схватят. Все сразу поймут, что ты чужеземец. Нашу страну можно покинуть только по Нилу, на крепкой лодке. Идти через пустыню немыслимо!

– Значит, надо достать лодку.

– Где?

– Подумай.

– Но… каким образом?!

– Не знаю. Просто сделай так, как я велю.

Он не просил, а приказывал, словно знал, что имеет над ней власть, словно она была его служанкой или наложницей.

«Женат ли он, есть ли у него семья?» – подумала Нира. Она ни за что не осмелилась бы спросить его, и прежде всего потому, что боялась узнать правду.

– Мне пора идти, – нерешительно произнесла девушка. – Мой отец скоро вернется.

Джаир кивнул, а Нира внезапно поняла, что согласится сделать для него то, что ни при каких условиях не решилась бы сделать для кого-нибудь другого.

Глава III

– Кто ты? – Объятый смятением Хирам вглядывался в глубину подвала, в то место, где темнели округлые бока огромных сосудов.

В душе юноша еще надеялся, что это всего лишь продолжение недавнего сна. Однако его надежды не оправдались: девушка выбралась из своего укрытия и остановилась перед ним, смело глядя в его серые глаза своими – черными и жгучими.

В подвале стояла прохлада, приятная после зноя, который царил наверху. Но та, что пряталась здесь, вероятно, замерзла, ведь на ней было одно лишь рваное, грязное платье.

В прошлом она, должно быть, носила звенящие браслеты, украшенные каменьями, которые переливались всеми цветами радуги, и горделиво покачивающиеся серьги. Возможно, она наряжалась в ткани, яркие и нежные, как цветы далеких стран. Хирам немного жалел о том, что ему не суждено увидеть ее такой.

К его удивлению, девушка поняла вопрос и назвала свое имя. Оно звучало странно для ушей египтянина, и Хирам неуверенно повторил, переиначив то, что услышал, на египетский манер:

– Аруна?

Азиатка насмешливо кивнула, пронзив юного жреца взглядом, в котором таилась сила, древняя, как огонь, вода, земля или камни. Хирам задрожал. Колдунья! Змея!

Он вспомнил, для чего он здесь, и строго произнес:

– Я знаю, что ты осквернила священные изображения нашего бога! Зачем ты это сделала?

Девушка и не думала отпираться.

– Хотела отомстить.

– Кому? Богу?

– Да. А еще тем людям, которые ему поклоняются и которые причинили мне зло. – Она произносила слова искаженно, неправильно, потому они звучали зловеще – так, словно их принесло таинственное недоброе эхо.

Юноша сжал кулаки.

– Ты нарушила законы нашей веры, нашего бога!

Аруна презрительно фыркнула.

– Что мне ваши законы! Я живу по своим. По законам своей ненависти и своей любви.

Услышав слово «любовь», Хирам возмущенно воскликнул:

– Любви? Да что ты о ней знаешь!

Она расхохоталась.

– А ты?!

Юноша растерялся. Он не знал, о какой любви она говорит. Он любил только бога. С родителями давно расстался, наставников уважал, но не любил, а женщин у него не было.

– Амон тебя накажет!

Девушка переступила с ноги на ногу.

– Неужели? Почему-то я до сих пор жива и здорова и меня никто не нашел.

– Я нашел.

– Что ты мне сделаешь!

Это был не вопрос, а скорее насмешка, и Хирам содрогнулся от унижения.

– Осквернив Амона, ты оскорбила всех, кто ему поклоняется и служит, в том числе и меня. Ты нарушила чистоту моего мира, моей души. Если ты попадешь в руки главного жреца, он прикажет принести тебя в жертву!

– Надеюсь, не попаду.

В голосе девушки звучала непоколебимая уверенность, и Хирам сдался. Стража неусыпно стережет все ходы и выходы – ей никуда отсюда не деться. Он еще успеет доложить о ней жрецам. Едва ли она опасна – при ней нет никакого оружия. Пожалуй, не случится ничего плохого, если он еще немного поговорит с ней, попытается понять, кто она.

– Откуда ты знаешь наш язык?

– Выучила за время, пока египтяне осаждали мой город. Нам нечего было есть, а когда ты голоден, дни кажутся бесплодными, как твое ожидание, пустыми, как твой желудок. Я подозревала, чем все это закончится, потому решила, что в плену мне пригодится понимание речи моих врагов.

– Как назывался твой город?

– Мегиддо[30].

Это название ни о чем не говорило Хираму, между тем как не так давно фараон с гордостью заявил своим войскам: «Завоевание Мегиддо равно взятию тысячи городов».

– Что было потом?

Она угрюмо усмехнулась.

– Потом? Воины фараона жгли и грабили дома моих соотечественников, убивали мужчин, стариков и детей, насиловали женщин. Волокли меня за волосы к своим кораблям, и я много дней задыхалась в вонючем трюме. Ты выглядишь глупо, когда говоришь про свой мир. Твой мир – это то, что ты видишь вокруг себя. Ты понятия не имеешь о том, что находится за его границами.

Хирам смутился и примирительно произнес:

– А потом ты сбежала?

– Да. На пристани, когда нас высадили с кораблей. Женщин не связывали; я вырвалась и скрылась в толпе.

Юноша вспомнил про молодого азиата и промолвил:

– Ты была одна?

– Да.

– А твои родные?

– У меня никого нет.

– А твой муж, жених? – спросил Хирам.

– Я никогда не была замужем, и у меня нет жениха.

Возможно, следовало сказать «возлюбленный», «любовник»? Хирам был вынужден признать, что плохо разбирается в отношениях между мужчинами и женщинами. Внезапно на память пришли слова верховного жреца: «Опасайтесь женщины из чужих мест. Когда она приходит, не смотрите на нее и не знайте ее. Она как водоворот в глубоких водах, глубину которых не измерить. Если рядом с ней нет свидетелей, она раскидывает свою сеть».

Видя, что он собирается уходить, Аруна сказала:

– Я устала и проголодалась. Пива и вина здесь вдоволь, а еды нет, потому не уделишь ли ты мне частичку от подношений твоему богу?

Богу, изображение которого она осмелилась осквернить! Хирам задохнулся от гнева. Вместе с тем у него не было сил отказать девушке, он не мог защититься от чар этой измученной, грязной, оборванной азиатки. Юноша снова напомнил себе, что еще успеет доложить о беглянке верховному жрецу, а пока надо дать ей поесть.

Он принес Аруне заправленный маслом, уксусом и солью салат, ячменную кашу, а также хлеб и сушеную рыбу и, увидев, с какой жадностью девушка расправляется с пищей, сказал без малейших угрызений совести:

– Бог дал тебе еду, несмотря на то что ты осквернила его дом.

– Еду принес мне ты, а не он. И потом, это твой бог. В него веришь ты, а не я. Видишь ли, богам вредно столько есть, иначе они лопнут и от них ничего не останется, – дерзко заявила девушка.

Из груди Хирама вырвался отчаянный возглас:

– Замолчи!

Аруна подняла глаза, и юный жрец, к своему удивлению, увидел в ее взоре глубокое спокойствие, спокойствие человека, прошедшего через истинное страдание, знающего цену всему, что происходит на свете, и напрочь лишенного предрассудков.

Хирам подумал, что сможет убедить Аруну в том, что она не права. Он проведет с девушкой больше времени и расскажет ей про египетских богов, про то, что, если обходиться с ними почтительно, они становятся снисходительными. Про то, что они во многом похожи на людей: в их жизни случаются падения и взлеты, примирения и ссоры. Про то, что даже самые жестокие из них, как, например, повелитель Красной земли Сет, убийца собственного брата, не внушают ужаса.

Аруна закончила есть и вытерла руки о платье. Похоже, ее нисколько не огорчало то, что она грязна, что ее волосы свалялись, а на одежде зияют прорехи. Девушка зачерпывала кашу ладонью, брала салат пальцами, разрывала рыбу зубами, неистово, словно дикий зверь, и пила из чашки с поистине варварской жадностью, проливая пиво себе на грудь.

Хирам вновь испытал желание спросить ее о молодом воине, за руку которого она цеплялась с таким отчаянием, кому с собачьей преданностью смотрела в глаза, но передумал. Она все равно не скажет правды.

Вместо этого юноша заметил:

– Рано или поздно тебя найдут. Кроме того, здесь темно и холодно.

– Знаю. Ты не можешь найти убежище поуютнее и понадежнее?

Хирам пожал плечами. На территории храма множество помещений, и всюду бывают люди. Разве что… его комната? Жилище даже самого низшего жреца считалось неприкосновенным. Большинство служителей храма целый день проводят на людях, потому нуждаются в собственном укромном уголке, где можно освободиться от забот, послушать биение собственного сердца и таинственный шепот души. Побыть наедине с собой, своими мыслями.

Но привести туда женщину?!

Хирам хорошо помнил тот день, когда их всех вызвали к верховному жрецу в неурочное время и когда они узнали, что в комнате одного из низших священнослужителей была обнаружена женщина. При храме жили женщины, как правило носившие титул «наложниц бога». Не было секретом, что они же являлись наложницами высших жрецов. Однако то, что дозволено высшим, не даровано их подчиненным, и ослушника ждало суровое наказание.

С первых дней Хираму внушали, что истинный жрец должен вырвать из груди свои желания и заполнить дни заботой о нуждах бога. Он знал, что должен ответить девушке, но почему-то произнес совершенно другое:

– Я проведу тебя в свою комнату. Но не сейчас. Когда стемнеет и все улягутся спать.

При этом Хирам покраснел, будто в его словах было что-то непристойное или он затаил недозволенные мысли.

– Хорошо, – сказала Аруна. – Я подожду.

Открыв дверь, юноша хотел оглянуться, но внезапно снаружи позвали:

– Хирам! Где ты пропадаешь?

Юноша не представлял, сколько времени прошло с тех пор, как он спустился в подвал, – час или, может быть, вечность. Хирам ответил Бакте, который стоял за дверью:

– Я проверял подвал. Здесь никого нет. – Собственный голос показался ему странно чужим.

– Тогда выходи.

– Сейчас.

Когда Хирам вышел наружу, в глаза ударил солнечный свет, такой яркий, что юноша едва не ослеп. Он быстро прикрыл лицо рукой, и Бакта не заметил его растерянности.

Дожидаясь вечера, Хирам думал уже не о том, как помочь сирийке, а как выпутаться из этого дела. Юноша вспомнил девушку, которая приходила к Амону раз в месяц. Девушку, которой он любовался и о которой втайне мечтал. Думы о ней порождали нежность, тогда как мысли об Аруне были подобны вспышке молнии.

Когда незнакомка придет в храм в следующий раз, он преодолеет робость и непременно с ней заговорит. Спросит, как ее зовут и чего она хочет от бога. А пока…

Вечером служителей храма вызвали к верховному жрецу. Тот выглядел собранным, строгим, суровым, как во время войны или стихийного бедствия. Сказал, что осквернитель пока не найден, но жрецы не должны опускать руки, они обязаны трудиться, как прежде, и с удвоенной силой возносить молитвы, дабы помочь богу восстановить утраченные силы и обрушить на преступника праведный гнев.

Хирам был ни жив ни мертв, потому что знал, кто совершил святотатство и где этот человек прячется. Юноша пытался оправдать себя, говоря, что он не решился предать азиатку законному суду из жалости, однако понимал, что это не совсем так. Он знал, что девушку могут убить, а потому опасался угрызений совести, страшился чувства вины, а еще… боялся, что больше никогда не увидит глаз, подобных черному жемчугу или бархату ночи.

Когда стемнело, Хирам пробрался в подвал, вывел оттуда Аруну и тайком провел ее в свою комнату.

Девушка выглядела уставшей; она сразу легла и, свернувшись калачиком, заснула. В этой позе было что-то беззащитное, детское, и Хирам успокоился. Он тоже лег, но долго не мог уснуть, прислушиваясь к еле слышному дыханию Аруны. Почему все, что она говорила, проникало в его сердце легко, как лезвие острого ножа? Быть может, она и вправду колдунья? Магия в стране Кемет была запрещена, хотя во время религиозных праздников жрецы удивляли народ такими зрелищами, как говорящая статуя или палка, превращенная в змею. Это было чистой воды притворством; меньше всего на свете Хираму хотелось обучаться подобным фокусам.

На следующее утро юноша отдал гостье свой завтрак, принес кувшин с водой и предупредил, чтобы она не покидала комнату В полдень оставил папирусные свитки, над которыми корпел в Доме Жизни, и покинул территорию храма, сказав, что у него есть срочное дело.

Хирам отправился туда, где ему редко доводилось бывать, – на рынок.

Солнце слепило глаза; казалось, в знойном мареве роятся мириады светящихся мух. Под низкими соломенными сводами были навалены горы товаров, вокруг копошились коричневые тела: люди сновали туда-сюда по узким проходам, как муравьи по тонкой ветке. Стоял такой гул, что было невозможно услышать самого себя.

Хирам остановился. Солнце жгло его плечи и непокрытую голову. Следуя обычаям египетских жрецов, юноша сбривал на теле все волосы, никогда не носил головного убора и иной одежды, кроме простой, скроенной на древний манер юбки.

Хирам понял, что не сможет выбрать то, что намеревался купить. Он ничего не понимал в женских вещах, не понимал женских пристрастий. Посоветоваться? С кем?

Он растерянно прошелся вдоль рядов и вдруг застыл как вкопанный. Навстречу шла та самая девушка, которой он любовался в храме Амона. Вероятно, она знала рынок как свои пять пальцев, потому что двигалась уверенной, быстрой походкой, привычно прицениваясь к товарам и придирчиво выбирая то, что получше и подешевле.

Едва ли она принадлежала к высшим слоям общества, потому что носила собственные длинные волосы, темно-каштановые, блестящие, густые, а из всех украшений на ней была только нитка бус из раскрашенных глиняных шариков.

Ее загорелые босые ноги покрывала пыль, ладони огрубели от тяжелой работы, но карие глаза были чисты и прекрасны, и у Хирама перехватило дыхание. Не успев задуматься над тем, что делает, он догнал девушку и тронул за плечо.

– Постойте!

Она испуганно обернулась, но, увидев перед собой молодого жреца, остановилась и стала спокойно ждать, что он скажет.

– Госпожа, позвольте обратиться к вам с просьбой! Я знаю вас, то есть я видел вас, когда вы приходили в храм, – запинаясь, произнес Хирам. – Не могли бы вы мне помочь? Я хочу выбрать одежду для девушки примерно вашего возраста и похожего телосложения, но я совсем не разбираюсь в женских вещах.

Юноша выглядел растерянным, даже слегка испуганным, и в глазах девушки сверкнуло любопытство.

– Почему бы вам не привести ее на рынок, чтобы она смогла выбрать то, что ей понравится?

Хирам покраснел.

– Я… я хочу сделать ей подарок.

Девушка лукаво улыбнулась, и юноша смутился еще больше. Сейчас она подумает, что он хочет выбрать одежду и украшения для невесты или жены. Ведь случается, что жрецы женятся в молодые годы!

– Хорошо, я вам помогу. А что у нее есть?

– Ничего, – твердо ответил Хирам.

Девушка озадаченно прикусила губу, а потом повела его туда, где продавались ткани и одежда, а также украшения и косметика. Хирам впервые увидел льняные платья, такие тонкие, что казалось, будто они сшиты из лепестков белого лотоса, серебряные зеркала, такие сверкающие и гладкие, словно их отполировал ветер. Впервые заметил, как красиво смотрятся украшения на шелковистой девичьей коже, почувствовал, что благовония пахнут так сладко, как, наверное, пахнет пыльца тех диковинных цветов, что растут в саду царского дворца.

Девушка столь увлеченно перебирала товары, ее глаза сверкали так жадно и страстно, что у Хирама мелькнула мысль купить что-нибудь и для нее. Он видел, что возможность выбирать наряды, пусть даже кому-то другому, для нее редкое и запретное удовольствие. Юноша с детства привык к дорогим благовониям и маслам, а она, судя по всему, не могла позволить себе даже самые простые и дешевые средства вроде свинцового блеска или порошка красной охры. Неужели она настолько бедна или ее родители слишком строги?

Хирам выудил из горы украшений браслет, на который девушка смотрела с особым восхищением, и промолвил:

– Позвольте подарить это вам.

Она испуганно замотала головой и залилась краской по самую шею. Юноша понял, что совершил досадную промашку. Незнакомым женщинам не дарят украшений, если только это не женщина легкого поведения. Жрецы Амона вообще никому ничего не дарят, кроме своего покровительства и снисхождения. Хирам представил, как он выглядит в глазах девушки – выбирает подарки для одной женщины и тут же преподносит браслет другой, и покраснел еще сильнее, чем незнакомка.

Юноша расплатился, и они поспешили расстаться. Когда девушка скрылась в толпе, Хирам понял, что не спросил, как ее зовут, и даже не знает, что она выбрала для Аруны: все это время он смотрел только на незнакомку и любовался ею.

Во дворе храма Хирама поджидал Бакта. Увидев товарища, юноша спрятал узел с вещами за спиной.

– Где ты ходишь? Как всегда, прозевал самое интересное! Храмовая стража схватила девушку-азиатку! Представь себе, ту самую, которую мы видели на пристани! Верховный жрец считает, что именно она осквернила изображения Амона. Ее пытались допросить, но она молчит; возможно, не понимает, что ей говорят.

Хирам похолодел. А если Аруну нашли в его комнате?! Ввиду особых обстоятельств главный жрец мог отдать приказ осмотреть все помещения храма.

– Как ее поймали? – испуганно прошептал он.

– Она пыталась тайком покинуть территорию храма, но ее заметили и схватили.

Хирам облегченно вздохнул, но уже в следующее мгновение ему стало стыдно за свое малодушие и страх.

– Где она теперь?

– В тюрьме. Когда беглянку туда волокли, она вырывалась так, что ее едва могли удержать шестеро воинов. Она выкрикивала проклятия на своем языке, а в ее глазах сверкали молнии.

Хирам прикусил губу. Как истинное «государство в государстве», храм Амона имел свою собственную тюрьму, проникнуть в которую было непросто. Стража допускала к узникам только тех, кто предъявлял особое разрешение.

– Ты не слышал, что с ней собираются сделать?

– По всей видимости, принесут в жертву Амону. Вот будет зрелище!

Хирам стоял с узлом в руках, не зная, что теперь делать. С одной стороны, Аруна сама виновата: не послушалась его предостережения и попыталась бежать из храма. С другой, в его мыслях уже зрел коварный, властный, преступный замысел, осуществить который означало окончательно предать того, кому он служил и в кого безоглядно верил.

Глава IV

Отец вернулся домой позже обычного, в тот час, когда сиреневатая вечерняя мгла растаяла и на черном небе раскинулась таинственная паутина, на которой покачивались невесомые звезды.

Нира приготовила ужин, но Антеп сказал, что поел в гостях, и лишь приказал дочери подать пива, а когда она принесла чашу и кувшин, велел ей сесть рядом.

– Как этот скверный раб? Еще не встает? Может, его поднимет палка?

– Нет-нет, отец, – поспешно произнесла девушка, – он еще очень слаб. Его рана оказалась тяжелой, едва ли не смертельной – так сказал и Антиф.

Антеп повернул голову, и его глаза блеснули подозрительно и жестко.

– Лекарь? А он откуда об этом знает?

Девушка поняла, что проболталась, и замерла от страха.

– Этот… этот человек умирал, и я позвала врача. Не беспокойся, Антиф не взял с меня никакой платы.

– С чего бы это? – проворчал Антеп.

Как видно, он был в хорошем расположении духа, потому что не стал с ходу кричать и бить посуду.

– Потому что мы никогда к нему не обращаемся, – невпопад пробормотала Нира.

Антеп презрительно фыркнул.

– Что за вздор ты несешь! Впрочем, ладно. Еще неделю я могу потерпеть, а потом, если он не начнет работать наравне с остальными, избавлюсь от него.

Нира торопливо кивнула и подлила отцу пива.

– Вот что, – сказал Антеп, сделав большой глоток, – за тебя сватаются. – И покачал головой. – Вот уж не думал, что кто-то захочет взять тебя в жены!

«Почему? – подумала девушка. – Неужели я уродлива, глупа или ленива?»

– Кто, отец? – с замирающим сердцем спросила она.

– Сын мясника, который живет на нашей улице. Он тебя видел, и ты показалась ему работящей и скромной.

Нира кивнула, стараясь скрыть разочарование. Конечно, видел, она много раз покупала мясо у его отца, потому что Антеп ни дня не мог прожить без жаркого.

Девушке не нравились ни мясник, ни его сын. Оба были сложены примерно так, как ее отец, и имели такое же жестокое и туповатое выражение лица. Ей не нравились туши, над которыми роились мухи и с которых капала кровь, был неприятен запах сырого мяса. Нира жалела забиваемых животных с их скорбными глазами и мучительными криками, похожими на человеческий плач.

Девушка вспомнила молодого жреца, которого встретила сегодня на рынке. От него исходил аромат дорогих благовоний, и Нире было стыдно, оттого что у нее нет даже самых простых духов. Многие египтяне использовали мирру, ракитник, ладан; клали в огонь и окуривали дома, а также развешенную для просушки одежду, однако Антеп считал такие вещи роскошью и расточительством и не позволял дочери покупать благовония.

Юноша-жрец понравился Нире. Стройный, с гладкой загорелой кожей, он напоминал терракотовую статуэтку. Нира не сомневалась в том, что молодой жрец выбирал подарки для своей невесты, и очень смутилась, когда незнакомец предложил ей браслет.

Девушка поняла, что у него не было дурных мыслей. Просто ему захотелось ее отблагодарить, но он сделал это по-юношески неловко и неумело. Юный жрец сказал, что уже видел ее в храме. А она его – нет. Возможно, потому что для нее все служители храма были на одно лицо?

Нира вздохнула. Жаль, что он не догадался назвать свое имя!

– О чем замечталась? О женихе? – Грубый голос Антепа вторгся в мысли девушки. – Еще успеешь. Убирай посуду.

– Ты намерен отдать меня за сына мясника, отец? – с тревогой спросила девушка.

– Почему нет? Сын мясника – серьезный молодой человек. Или прикажешь подождать, пока ты засмотришься на какого-нибудь проходимца?

Если Антеп считал вопрос решенным, спорить не имело смысла, и девушка произнесла оледеневшим голосом:

– Когда свадьба?

Отец усмехнулся.

– Что, не терпится? Подожди, завтра они придут к нам домой и мы еще поговорим. Приготовь хорошую еду и принарядись.

«Во что?» – хотела спросить Нира, но промолчала.

Как и следовало ожидать, сватовство обернулось кошмаром. Мясник и его сын очень много ели и пили. У обоих были огромные мясистые руки, и Нира без конца представляла эти руки по локоть в крови. Захмелев, Антеп приказал дочери «прогуляться» с женихом. Молодые люди не успели отойти от ограды, как сын мясника принялся лапать девушку, жарко шепча ей в ухо: «У тебя еще не было парней?»

Нира вырвалась и убежала, а когда вернулась домой, довольный отец сообщил ей, что она очень понравилась Хети и его отцу и что бракосочетание состоится в начале следующего месяца.

Девушка вновь лежала без сна под звездным плащом ночи и думала. Она представляла, как сын мясника наваливается на нее своим огромным телом, как его грубые руки стискивают ее нежную грудь. О нет, только не это! Она желала другого. Иных отношений и… не с таким мужчиной.

Девушка посмотрела на свои руки, облитые прозрачным лунным светом. Сейчас они казались изящными и красивыми, но при свете дня можно было разглядеть твердые как камешки мозоли, багрово-красные следы ожогов, несмываемую грязь, глубоко въевшуюся в кожу ладоней. Нира вспомнила блеск безупречно отполированных ногтей, какие она видела у иных горожанок, и печально вздохнула. Кто захочет на ней жениться, кроме сына мясника?

Утром, когда отец ушел, Нира отперла сарай и вошла внутрь. Девушка поставила на циновку миску с кашей и чашу с пивом, положила хлеб и села рядом с Джаиром.

Он молча ел, и она так же молча наблюдала за ним. Иной раз взор его темных глаз казался ледяным, отстраненным, а порой в нем полыхал огонь. Джаир не был мирным человеком, как жрец Амона, он был воином, и это накладывало отпечаток на его облик, движения и взгляд. У него было сильное тело, но не такое неладно скроенное и неповоротливое, как у сына мясника; в движениях Джаира таились изящество, грация и гибкость молодого хищника.

– Ну как? – спросил он, доедая последний кусок. – Ты что-нибудь придумала?

– Нет.

Джаир сверкнул глазами.

– Плохо.

– Прошу тебя, – сказала Нира, – не пытайся бороться с моим отцом. Когда он отправит тебя работать, сделай вид, что смирился. Иначе он крепко свяжет тебя и пустит в ход палку. Я знаю, ты свободный человек, ты воин, для тебя это унизительно, но… потерпи. Я обязательно что-нибудь придумаю.

Джаир задумался, не говоря ни «да», ни «нет», потом спросил:

– Вчера здесь были люди. Кто это?

Девушка покраснела.

– За меня сватались.

Он не удивился.

– Кто?

– Сын здешнего мясника.

– Ты хочешь этой свадьбы?

Нира что есть силы замотала головой. Потом добавила:

– Я не могу отказаться. Мой отец не выносит слова «нет».

Джаир понимающе кивнул, и Нира решила, что если не задаст волнующий ее вопрос сейчас, то не осмелится задать никогда.

– Ты женат?

Его взор остановился и погас, а с лица будто стерли все краски, но мгновение спустя он сумел взять себя в руки и ответил:

– Был.

Затаив дыхание, Нира ждала продолжения; заметив это, Джаир добавил:

– Я женился, будучи совсем юным, и имел двоих сыновей. Но мои жена и дети, а также родители, братья и сестра погибли при осаде Мегиддо.

– Мегиддо? – повторила девушка.

– Это название моего родного города, города-крепости, который войска фараона осаждали в течение семи месяцев. Родители, жена и дети умерли от голода, братья погибли, защищая крепость, а сестра, дабы спасти свою честь, бросилась вниз с крепостных стен. Я тоже хотел покончить с собой, но мне нужно было найти одного человека… – Он мотнул головой, будто прогоняя какое-то наваждение. – Я его не нашел, зато был ранен и попал в плен.

Джаир замолчал, и Нира нерешительно прикоснулась пальцами к его ладони. Он отдернул руку и жестко произнес:

– Все прошло, и ничего не вернуть. Я рассказал тебе это потому, что ты спасла мне жизнь.

Девушка поняла, что его сердце превратилось в ледяной комок, который не смогут растопить никакие слезы, никакая любовь.

– Хочешь, я принесу тебе воды и ты помоешься?

«И смоешь с себя все печали и беды!» – хотела добавить девушка, но не посмела. Он пристально посмотрел на нее и кивнул. Нира согрела воду в огромном чане, где обычно стирала и отбеливала белье, и позвала Джаира под навес. Он последовал за ней на солнце и в первую секунду зажмурился, а потом смело посмотрел в лицо великому Ра и расправил плечи. Джаир скинул свои лохмотья, но не спешил войти в воду, и Нира смотрела на него во все глаза, позабыв о том, что должна отвернуться.

Солнечный свет играл на его плечах и груди, на мускулах и гладкой коже. Прямой, гордый, сильный и гибкий, Джаир напоминал бронзовую статую, и Нира внезапно почувствовала, что не только сердце, а все ее тело охватило радостное биение: то был зов плоти и зов жизни.

Молодой человек шагнул в чан и опустился на дно, блаженно расслабился и закрыл глаза. Потом сказал:

– Вымой мне волосы.

И вновь это звучало не как просьба, а как приказ. Привыкшая повиноваться, Нира сделала то, что он велел, и услышала:

– А теперь расчеши.

Девушка смутилась. Она никогда никому не расчесывала волосы, даже куклам, потому что у нее не было кукол. Между тем она видела у богатых девочек, чьи родители не были столь бездушны или так строги, как ее отец, кукол с настоящими волосами. Но отец не покупал своей дочери игрушек. Он даже не позволил ей завести котенка или щенка, так что Нире было не на кого направить свою любовь и заботу.

Она осторожно расчесывала своим гребнем длинные, скользкие, как водоросли, пряди и думала о том, что они пахнут свежестью ветра. Джаир склонил голову на край чана, закрыл глаза, и девушка подумала, что он спит. Однако когда она закончила, он поднял веки и сказал:

– Почему бы тебе не снять платье? Оно все равно намокло. Полезай ко мне!

Взор Ниры застлала жаркая пелена. Девушка поняла, что означает приглашение, но не испугалась и не убежала. В ее сердце пылал огонь, от волнения гудело в голове, словно туда залетел рой пчел или раздавались отзвуки ливня. Она замерла, не зная, что ей делать, и тогда Джаир поднялся во весь рост, протянул руки, стащил с девушки платье, приподнял ее как пушинку и погрузил в воду.

В первый миг Нира растерялась, а потом ей стало тепло и хорошо, как в объятиях матери. В чане было мало места для двоих, потому Джаир крепко прижал Ниру к себе, обхватил ее бедра ногами, и ей пришлось сделать то же самое.

Девушка почувствовала, как в низ живота уперлось что-то твердое и горячее. Она не могла прикрыть потаенный вход в свое тело, в свою женскую суть, да и не собиралась этого делать.

Джаир двинулся вперед. Нире стало больно, и она вздрогнула, но он и не подумал останавливаться. Его похожие на темный дождь волосы щекотали ее кожу, ее нежная грудь терлась об его мускулистое тело, и это было очень приятно.

Джаир занимался любовью долго и страстно, несколько раз переходил грань наслаждения и начинал снова, и Нире чудилось, что они никогда не смогут разъединиться. От резких, сильных движений двух человеческих тел вода проливалась на камни и неистово плескалась, играя отражением солнечных лучей. Девушке казалось, что она потеряла себя, превратилась в некое существо, лишенное мыслей и собственной воли, но это ее не пугало: она доверила и отдала Джаиру и свою душу, и свое тело.

В эти мгновения Нира осознала, что много лет жила подобно засохшему растению, без глотка воды, не понимая, что значит чувствовать полноту жизни, бороться за свои мечты. Бесконечные удары судьбы сделали ее беззащитной и нерешительной, но теперь она была готова заплатить любую цену, лишь бы уберечься от очередного разочарования, лишь бы ей удалось посвятить свою жизнь тому, кто излечит ее от страданий и глубокого душевного одиночества.

Да, она занималась любовью с мужчиной, который не был ее мужем или женихом, который не был египтянином и считался рабом ее отца. Но это было во сто крат лучше, чем принадлежать сыну мясника, любому другому человеку, которого она не любила.

А Джаир? Любит ли он ее?

Когда они вылезли из чана, у Ниры подкашивались ноги, а тело как будто стало невесомым. Джаир подхватил девушку на руки и понес в дом. Там опустил на постель и вновь овладел ею, а после они заснули в объятиях друг друга и проснулись, когда наступил вечер.

Взглянув на солнце, Нира не на шутку встревожилась. Она позволила себе бездельничать целый день, не сходила на рынок, не постирала белье, не приготовила еду. Девушка вскочила с кровати как ошпаренная, но Джаир удержал ее за руку.

– Когда он придет, я убью его.

Нира сложила ладони в умоляющем жесте.

– О нет! Помни, что я тебе сказала! Сделай так, как я прошу, потерпи, и ты будешь свободен.

Джаир неохотно поднялся. Нира надела платье, а он по-прежнему был обнажен. Бросив взгляд на его красивое смуглое тело, девушка смущенно отвела глаза и еле слышно спросила:

– Почему ты это сделал?

Его брови изогнулись, словно птичьи крылья в полете.

– Если женщина хочет мужчину, ее нельзя заставлять ждать.

– Я не говорила тебе об этом, – прошептала она.

– Я прочитал это в твоих глазах.

На лице Ниры появилось выражение безумной любви и такого же сильного страдания, потому что она ожидала услышать другой ответ.

Девушка приложила руки к пылающим щекам. Что она натворила! Она мечтала совсем о другом, она желала не страсти, а… любви! Да, но… это горячее, прерывистое дыхание, глубокий вдох и переходящий в стон выдох, эти ритмичные движения, рождающие внутри неудержимые горячие волны. Хотела бы она, чтобы это повторилось? Да, непременно. Жажда вновь и вновь принадлежать этому мужчине стучала в ее сердце, бурлила в крови.

– Мне пора идти, – собравшись с силами, сказала она. – Скоро вернется отец.

К тому времени как Антеп пришел домой, девушка успела разогреть остатки вчерашнего ужина. Она надеялась, что отец не заметит, что она целый день ничего не делала, но Антеп сказал:

– Вижу, ты грела воду, а где же выстиранное белье?

– Я приготовила воду для стирки, но тут мне стало плохо, и я весь день пролежала в своей комнате, – необдуманно произнесла девушка.

– И вода пропала?!

– Я… я помылась, – пробормотала Нира.

– Согреть целый чан воды, чтобы мыться! – заорал Антеп и в гневе смахнул со стола глиняную чашку. – Ты что, жена фараона?! И с чего вдруг тебе стало плохо? Притворяешься, чтобы бездельничать!

Он резко встал, заодно опрокинув стол: недоеденное мясо упало на землю, а следом рекой полилось пиво. Девушка бросилась поднимать кувшин и получила от отца увесистый пинок.

– В следующий раз подумаешь, прежде чем напрасно тратить дрова.

Нира проплакала всю ночь. Освещенная луной листва казалась серебряной, а звезд было так много, что казалось, будто им тесно на небе. Сверчки пели свою бесконечную песню, которая сливалась с тихим плачем несчастной девушки.

Утром, едва Антеп закрыл за собой калитку, девушка бросилась в сарай, к Джаиру, и вновь расплакалась, теперь уже у него на груди, уверенная, что он ее успокоит, подарит ее сердцу надежду.

Нира плохо знала мужчин. Вероятно, в своей жизни Джаир повидал немало женских слез, и они раздражали молодого воина. На его лице появилось выражение неудовольствия и досады. Он небрежно погладил девушку по спине, а после утешил так, как, по его мнению, утешают женщин: занялся с ней любовью. Они сделали это в сарае, потом перешли в комнату Ниры. Однако сегодня девушка не могла позволить себе провести день в безделье, потому вскоре встала, чувствуя, как все тело горит от поцелуев и ласк Джаира, думая о том, как мучительно покидать его объятия.

Нира привыкла прислуживать отцу и поэтому, пока любовник лежал в ее постели, принесла ему еду и пиво, а после робко спросила:

– Ты любил… свою жену?

Его лицо застыло, взгляд сделался тяжелым – он не хотел обнажать перед ней свое сердце и мысли. И все-таки Джаир ответил:

– Мне было шестнадцать, а моей невесте четырнадцать лет. Я ни разу не видел ее до свадьбы. Но мне пришлось жениться на ней, потому что так хотели наши родители, а потом у нас родились сыновья.

– Ты сильно страдал, когда она умерла? – прошептала девушка.

– Очень. – Джаир откинул с лица черную прядь, и в его голосе появился оттенок тоскливой злобы. – Потому что я оставил жену и детей еще до осады Мегиддо. Мой отец и другие люди долго увещевали меня, но я был непреклонен. И тогда боги решили меня наказать. Они сказали: «Если тебе не нужна твоя семья, мы заберем ее к себе. Тогда посмотрим, как ты сможешь радоваться жизни!» Они оказались правы: теперь эта боль всегда со мной. Она исчезнет только тогда, когда мои глаза навсегда закроются.

– Почему ты бросил жену?

– Я сделал это ради другой женщины.

Руки Ниры задрожали, а сердце будто упало к ногам.

– Ты… ее полюбил?

Он ответил коротко и резко:

– Не знаю. – И, немного подумав, добавил: – Тогда мне казалось, что да. Она была неистовой во всем: и в ненависти, и в страсти. Спать с ней было все равно что лежать на вулкане. Потом я узнал, что она проделывала это со многими. Соблазняла и бросала, использовала как хотела. Клялась в верности и любви, а потом предавала. – Он тяжело вздохнул. – Впрочем, я не должен говорить о ней плохо. Она тоже пострадала и от наших отношений, и от этой войны.

– Где она теперь?

– Не знаю.

Девушка поняла, что должна задать последний, решающий вопрос, вопрос, от ответа на который зависела ее судьба:

– Если я помогу тебе бежать, ты возьмешь меня с собой?

Джаир сверкнул черными глазами.

– Это опасно.

– Для меня куда опаснее остаться здесь, с отцом, и выйти замуж за сына мясника.

– Что ты будешь делать в моей стране?

– Что угодно, мне все равно. – Голос Ниры срывался от отчаяния и боли. – Лишь бы оказаться подальше отсюда.

– Я подумаю, – ответил Джаир и добавил: – Сегодня можешь сообщить своему отцу, что я здоров. И принеси мне нож, побольше и поострее.

– Нет! – воскликнула Нира, вцепившись в его руку. – Умоляю, нет! Только не это! Ты не знаешь моего отца! Ты себя погубишь!

И подумала: «А заодно и меня».

– Неужели ты думаешь, что я стану слушать, что говорит женщина! – презрительно произнес Джаир.

Молодой человек оттолкнул девушку и встал с постели. При этом чашка опрокинулась и пиво разлилось, что напомнило Нире вчерашний разговор с отцом.

Остаток дня девушка провела, погрузившись в мысли о своих печалях и невзгодах. Нира мучительно боялась обнаружить под маской нежности и страсти еще одного жестокого и равнодушного человека. Впрочем, Джаир не был нежным. Он мог заставить ее стонать от наслаждения, но она не знала, что значит таять в объятиях мужчины, изнывая от неспешных глубоких ласк, разливающихся по телу подобно горячему меду, трогающих потаенные струнки души, заставляющих сердце трепетать от сознания разделенной любви.

Антеп всегда поднимался рано; едва звезды начали бледнеть в преддверии утра, он уже был на ногах. Вчера дочь сообщила, что раб поправился, и Антеп сказал:

– Отлично. Довольно даром есть мой хлеб.

Услышав эти слова, Нира подумала о том, что пища и одежда рабов почти ничего не стоят. Они работали полураздетыми или вовсе голыми, и Антеп кормил их кашей из стеблей папируса. Овощи, лепешки, мясо давал редко, а то и вообще не давал.

Позавтракав и сделав необходимые распоряжения, отец открыл дверь сарая, и Нира с замиранием сердца ждала, что будет дальше.

Джаир вышел наружу. Он стоял, опустив руки, и у него был взгляд тигра, которого вывели из клетки. Но Антепа было нелегко напугать.

– Вижу, ты полон сил. Моя дочь сказала, что ты понимаешь наш язык. Так вот, я твой хозяин и мое слово для тебя закон. Ясно?

Джаир молчал. В его темных глазах пылал мрачный огонь. Антеп стиснул челюсти, поднял кнут и ударил. Боль была подобна ожогу, но Джаир не зажмурился. Он схватился за кнут и потянул на себя, норовя обвить его вокруг шеи Антепа.

Отец Ниры стоял как стена на своих коротких мощных ногах; казалось, никакая сила не способна своротить эту глыбу, и потому, когда он и Джаир сцепились, девушка подумала, что исход схватки предрешен. Джаир не знал, что Антеп неоднократно бывал в таких переделках, что его любимое занятие – усмирять непокорных рабов, что только избиения, оскорбления и драки способны дать выход той небывалой, несправедливой обиде, которую, как он считал, нанесла ему жизнь.

Когда Нира увидела, что Джаир побеждает, она оторопела. Что теперь будет? Что будет с ним и с ней, если он сбежит сейчас, а потом его поймают?!

Девушка вцепилась в дверной косяк с такой силой, что пальцы онемели. Ее возлюбленный скрутил руки Антепа, сел на него верхом и принялся вязать отца Ниры веревкой, какой прежде связывали его самого. Антеп ревел от дикой злобы, как раненый зверь, скрипел зубами и неистово катался в пыли.

Когда, казалось, все закончилось, во двор вошел еще один человек и тут же бросился на помощь Антепу. Он привык оглушать беззащитных животных, потому, не раздумывая, обрушил на голову человека удар толстой палки. Сильные руки сына мясника, который с раннего утра явился проведать свою невесту и обсудить с ее отцом кое-какие детали предстоящего торжества, сделали свое дело: оглушенный Джаир свалился на землю, а Нира с пронзительным криком сорвалась с места, упала на колени и обхватила руками его окровавленную голову.

Антеп поднялся на ноги, крепко схватил дочь за волосы, оторвал ее от бесчувственного раба и, отшвырнув в сторону, воскликнул:

– Что это значит?! Ты что, лишилась рассудка? – Потом повернулся к сыну мясника: – Спасибо, Хети. Я превращу спину этого паршивого азиатского пса в кровавое месиво. Он надолго запомнит, как поднимать руку на своего хозяина!

Хети с довольным видом кивнул. Он был рад угодить будущему тестю, ибо был сделан из того же теста и обладал таким же складом ума и такой же черствой душой.

– Эй, ты! – обратился Антеп к дочери. – Подай гостю лучшего пива и хорошей еды. Давай, поторапливайся, а мы пока что свяжем этого негодяя.

Нира молчала и не двигалась. Глаза девушки были темны, а меж сведенных бровей залегла жесткая складка. Ненависть насквозь прожигала душу, внушала доселе неведомые силы и пробуждала желания, осуществление которых могло привести или к счастливому спасению, или к жестокой гибели.

Глава V

Развернув покупки, Хирам увидел, что девушка, к которой он обратился с просьбой, выбрала очень красивые вещи, должно быть, те, какие сама мечтала носить. Только женщина понимает, что значит звенеть браслетами, благоухать цветами, надевать шелестящие, струящиеся одежды и – снимать их так, чтобы они падали к ногам прохладной шелковистой волной.

Хирам выпустил нежную ткань из рук и задумался. Как помочь Аруне? Он размышлял об этом сутки напролет и строил разные планы. Самый верный из них был в то же время и самым дерзким, преступным.

В конце концов юноша решился. Это произошло после того, как верховный жрец объявил свой приговор: девушку принесут в жертву Амону, ее тело будет висеть в знак назидания в одном из внутренних дворов храма. Хирам представил бездыханное, обнаженное, облепленное мухами тело несчастной азиатки и содрогнулся. Ее проступок был ужасен, но она не заслуживала смерти.

Когда он впервые увидел Аруну, она не показалась ему привлекательной. Но теперь он находил особую диковатую прелесть и в буйстве ее волос, и в пылающем непокорностью взоре больших черных глаз, и в по-кошачьи гибкой фигуре.

Позабыв про свои свитки, юноша без устали бродил по залам меж колонн, украшенных капителями в виде свитков папируса, любуясь выпуклыми цветными мозаиками, в которых, распадаясь на тысячи лучиков, преломлялся солнечный свет, мерцающими красками картинами, изображающими шествие божества, которое он возлюбил всем сердцем, а теперь собирался предать.

В полдень, когда другие жрецы удалились, чтобы перекусить и передохнуть, Хирам взялся за дело. Он не только хорошо писал, но и блестяще копировал почерки. Ни его рука, ни его совесть ни разу не дрогнули, когда он выводил знаки, какие мог начертать только верховный жрец.

Ночь – лучшее время для преступлений, равно как для деяний любви. Хирам чувствовал, как тело сводит судорогой, а в голове теснятся ядовитые мысли. Пытаясь оправдать то, что он собирался сделать, юноша вспоминал проступки жрецов, коим он был свидетелем. Чего стоят неискренняя любезность, притворная верность букве закона, беззастенчивая алчность! На самом деле он встречал немного людей, чья вера была несгибаемой, как железный посох.

Юноша отправился в темный, сырой коридор, и навстречу ему вышел угрюмый стражник. Хирам молча протянул папирус и замер в тревожном ожидании.

– Входи, – ворчливо произнес охранник. – Вон там, третья слева.

Юноша сделал несколько шагов и увидел Аруну. Она сидела скорчившись в крохотной клетушке и смотрела на него огромными глазами, жаркий блеск которых была способна истребить только смерть.

У Хирама перехватило дыхание.

– Выходи.

Пленница выбралась наружу и безмолвно прошла мимо стражника.

Молодой жрец отворачивался, стараясь находиться в тени. Когда они очутились во дворе храма, под высоким темным небом, юноша, охваченный неожиданным порывом, крепко прижал Аруну к себе. Тело девушки отозвалось глубокой взволнованной дрожью.

Они побрели в его каморку. Оказавшись в привычной для него обстановке, Хирам немного успокоился. Он зажег светильник и спросил Аруну:

– Ты голодна?

Девушка покачала головой.

– Тогда ложись и спи. И не повторяй прежних ошибок. Я найду способ вывести тебя отсюда. Нужно немного подождать.

– Я хочу умыться, – вдруг сказала Аруна.

Хирам принес большой кувшин и широкое полотенце. Он вышел, а когда вновь вошел, девушка стояла перед ним обнаженная, и блеск капель в ее волосах напоминал блеск росы в лучах солнца.

Ее округлые, крепкие, с большими сосками груди тяжело вздымались и опадали. Она положила руку себе на лоно и отрывисто произнесла:

– Ты спас мне жизнь. Я должна тебя отблагодарить. У меня ничего нет. Только это.

Хирам посмотрел на густую, черную поросль внизу ее живота и прошептал:

– Я… не хочу.

– Хочешь. Этого хотят все мужчины.

– А… женщины? – растерянно произнес юноша.

– Благодари богов за то, что тебе встретилась такая женщина.

Юный жрец замер. Кем он будет после этого? Кто он после того, что уже совершил?!

Аруна сняла с Хирама одежду и заставила юношу лечь на циновку. Сама села сверху так, что ее длинные волосы окутали его шелковистой волной, а потом он ощутил ее поцелуй, жадный, горячий, медово-сладкий, и себя внутри нее. Там было тоже горячо, мягко и влажно, то была некая таинственная воронка, которая засасывала, лишая воли, памяти, мыслей и сил.

Хирам не поспевал за ритмом ее бешеных, резких движений. Впервые в жизни юноша испытывал любовную страсть, которая обернулась для него головокружительной пыткой. Не дав любовнику отдышаться, Аруна повалила его на себя, обвила его тело ногами, толкая Хирама все в ту же шелковистую, огненную, сводящую с ума глубину.

Она заставила юношу заниматься любовью всю ночь, и потому на рассвете, когда Хирам поднялся с циновки, у него перед глазами мерцали золотистые звездочки, а тело было таким безвольным и слабым, точно от него осталась одна оболочка.

Перед тем как выйти из комнаты и приступить к своим обязанностям, юный жрец отдал девушке купленные на рынке вещи.

– Ты хочешь, чтобы я была одета как египтянка? – спросила Аруна, повертев платье в руках.

– Я просто принес тебе чистую одежду. Еще украшения и благовония.

– Благовония? Зачем?

– Чтобы умащивать тело. Мы каждое утро льем масло на голову, после того как сбриваем волосы.

– Зачем вы это делаете? Это так некрасиво!

Узнав о том, что девушка находит его непривлекательным, огорченный юноша попытался объяснить:

– Таков обычай. И потом, у нас слишком жарко.

– У нас тоже жарко, однако мы никогда не стрижем волосы. Волосы – это сила. Избавляясь от них, ты потворствуешь своим врагам.

Аруна задумалась, вспомнив мужчину, в чьи густые длинные волосы она запускала свои жадные пальцы, с кем они были равны в безжалостной страсти, разрывающей на части и тело, и сердце.

Словно прочитав ее мысли, Хирам робко произнес:

– Ты сказала, что у тебя нет ни мужа, ни жениха. Однако у тебя уже были мужчины…

Девушка стрельнула глазами.

– Да, я привыкла, чтобы меня ублажали каждую ночь. Муж и жених в этом случае – не единственная возможность. – Она усмехнулась. – Такая уж я есть – неприкаянная, дерзкая, свободная. Женщины всегда меня ненавидели, а мужчины любили.

– А ты кого-нибудь любила?

Ее лицо сделалось непроницаемым, а глаза – злыми.

– Зачем тебе это знать? Я отдам свою жизнь за мужчину, который сможет меня укротить.

– Тебе понравилось со мной… ночью? – прошептал Хирам.

– Не очень. Ты робкий, неловкий, неопытный. Тебе надо многому учиться.

Учиться! Ему, который двенадцать лет провел в Доме Жизни и преуспел во многих науках, изучил основы медицины, способен истолковать движение небесных светил, безошибочно определять точное время разлива великого Нила! А теперь дикарка Аруна одним словом перечеркивала все его достижения, признав, что он несведущ в самом главном, на ее взгляд, искусстве, искусстве плотской любви.

Вконец расстроенный, юноша отправился в храм, где его ждало новое испытание. Узнав, что пленница исчезла, верховный жрец впал в гнев и призвал охранника к ответу. Тот заявил, что ночью в тюрьму явился жрец с разрешением, начертанным рукой главы храма. Поняв, что в преступном деле замешан служитель Амона, глава храма приказал построить всех без исключения жрецов в самом большом внутреннем дворе, чтобы стражник мог отыскать среди них того, кто обманом освободил девушку.

Кое-кто из жрецов переглядывался и перешептывался, иные стояли молча. Хирама бросало то в жар, то в холод, подошвы словно прилипли к каменным плитам двора, страдальчески расширенные серые глаза напоминали маленькие озера лунного света. Не лучше ли признаться сразу, сейчас, чем быть позорно узнанным?!

Стражник шел вдоль шеренги, вглядываясь в лица жрецов. Поравнявшись с Хирамом, чуть замедлил шаг и сокрушенно произнес:

– Не знаю. Не уверен. Они так похожи… Да и темно было.

– Что ж, – взор главного жреца потемнел, – поступим иначе. Где преступивший законы Амона может прятать девушку? Только в своем жилище. Сейчас все отправятся по своим комнатам, а мы пойдем следом и осмотрим каждый угол в помещениях, где живут жрецы.

Хирам пошел вместе со всеми, едва переставляя ноги. Вот и все. Сейчас наступит возмездие. Позорная смерть для него и для Аруны. Что подумает верховный жрец, принявший в храм его, крестьянского сына, и что сказал бы отец, если бы узнал, что его потомок променял мир священной веры, возвышенных чувств и светлого разума на бесстыдную темную страсть неблагодарной дикой чужеземной девчонки!

Когда кто-то схватил его за руку, юноша едва не подпрыгнул от неожиданности.

– Что с тобой? – спросил Бакта и заметил: – Я бы многое отдал за то, чтобы узнать, кто прячет сирийку, а главное – чем она расплачивается за гостеприимство!

«Скоро узнаешь», – хотел сказать Хирам, но промолчал. Мрачный, как тень, он отправился к себе в комнату и тут же увидел главного жреца со стражей и свитой, важно шествующего по длинному каменному коридору. Юноша остановился у входа в ожидании неминуемого. Томительно текущие минуты казались бесконечными. Пока стражники обыскивали крайние комнаты, верховный жрец подошел к Хираму.

Он узнал юношу и благосклонно улыбнулся. Пожалуй, Хирам был единственным из его учеников, кто никогда не подвергался наказаниям. Этот скромный, прилежный, умный, обладающий великолепной памятью мальчик, по иронии судьбы родившийся в крестьянской семье, не отличался от сыновей чиновников и жрецов. Казалось, с годами изменилась даже его внешность: лицо стало тоньше, руки изящнее, тело стройнее. Его облик носил печать благородства, чистоты и бескорыстной, самоотверженной веры. Только туманно-серые глаза были грустны и тревожны.

Верховный жрец вспомнил себя в молодые годы, не отягощенного сомнениями, не развращенного богатыми дарами, не разочарованного в людях, и подумал о том, как, должно быть, тяжело такому юноше, как Хирам, подвергаться унизительным подозрениям, знать, что на свете существует кто-то, способный оскорбить его веру.

Он по-отечески обратился к молодому жрецу:

– Как твои успехи в Доме Жизни?

– Я работаю, учитель, – еле слышно произнес Хирам и почтительно поцеловал руку верховного жреца.

Юноша подумал о священных текстах, к которым даже жрецы могли прикасаться лишь после многократных обрядов очищения, и содрогнулся от сознания неискупимой вины. Хирам вспомнил о том, что читал в этих текстах. После смерти душа покидает тело, взлетает в небеса и становится таким же богом, как остальные боги. Она гордо входит в небесные врата, чтобы вечно пребывать там вместе с бессмертным Ра и окружающими его звездами. Где он окажется после того, как его разоблачат? Едва ли его похоронят подобающим образом! Скорее всего, его ждет погребение в общей могиле вдали от останков тех, кто вел достойную жизнь.

– Работай, сынок. – Верховный жрец прикоснулся к плечу юноши и обратился к страже: – Продолжайте осмотр вон там! – И кивнул на комнату, которая следовала за комнатой Хирама.

Позже юноша не мог найти себе ни места, ни оправдания. Учитель выделил его из остальных, из всех, чьи комнаты были обшарены вдоль и поперек! Бакта говорил, что стражники переворачивали циновки и заглядывали в кувшины, словно девушка могла просочиться куда-то водой или сделаться плоской, как тончайший папирус.

На исходе дня Хирам явился к Аруне и с неожиданной суровостью заявил:

– Тебе нельзя здесь оставаться. Я больше не в силах обманывать тех, среди кого вырос, тех, кто меня воспитал. Я не могу предавать своего бога!

Девушка презрительно сверкнула глазами.

– Твой бог! У вас непонятная и неправильная вера. Мы сжигаем своих покойников, и они сразу попадают на небеса, вы же заставляете души умерших томиться внутри чудовищных мумий!

Когда Аруна произнесла эти слова, Хирам решил, что они никогда не поймут друг друга. Он лег и отвернулся к стене.

– Давай не будем ссориться, лучше займемся любовью, – примирительно произнесла сирийка.

– Ты сказала, что тебе не понравилось.

– Я сказала, что тебе нужно учиться. Никто не научит тебя тому, что умею я! – Девушка рассмеялась и решительно сдернула с него набедренную повязку.

Когда Аруна уснула, Хирам уткнулся лицом в циновку и заплакал от досады. Юноша с любовью и болью думал о земле, на которой родился, земле, напоминавшей влажную шелковую нить, протянутую среди песков бесконечной пустыни, вспоминал свое детство, годы обучения в Доме Жизни, посвященные Амону праздники.

Впереди процессии несли позолоченный образ божества, увидев который простые люди падали на колени. Позади торжественно шествовали жрецы, обнаженные до пояса или с наброшенными на плечи леопардовыми шкурами. Вокруг них толпились нарядные музыкантши с трещотками в руках.

Утром Хирам отправился в храм и, упав на колени, страстно молился, прося Амона предоставить ему возможность искупить свою вину. Проходя через двор, юноша неожиданно заметил в толпе народа девушку, которая выбирала наряды для Аруны, и обрадовался как ребенок.

– Это вы! Я ждал вашего появления.

Он говорил правду.

– Я тоже рада вас видеть, – ответила девушка и постаралась улыбнуться, но улыбки не получилось.

Вместо этого ее губы дрогнули и по щеке скатилась слеза. Только тут Хирам заметил, что ее руки покрыты кровоподтеками, под глазами темнеют круги, а лицо бледно и печально.

– Что-то случилось? Откуда это у вас? Кто вас обидел? – с тревогой произнес он.

– Мой отец.

– Почему, за что?!

– Он считает, что я это заслужила, – прошептала девушка.

– Вас некому защитить?

Она покачала головой.

– Хотите, я пойду к нему и пригрожу судом?

– Это не поможет. Он никого не боится.

– Он принуждает вас к чему-то?

– Да, к браку с человеком, которого я не люблю.

– Он не имеет на это права. Вы не обязаны подчиняться, – взволнованно произнес юноша и спросил: – Как ваше имя?

– Нира. А ваше?

– Хирам. Я очень хочу вам помочь!

– Я верю, – печально промолвила Нира, – но вы не сможете. К тому же мы вряд ли увидимся.

– Почему?

– Потому что я собираюсь уехать.

У Хирама упало сердце.

– Куда?

– Далеко отсюда. В другую страну.

– Это хорошо или плохо?

Немного помолчав, девушка призналась:

– Не знаю. – И добавила: – Прощайте!

– Я попрошу у Амона счастья для вас! – крикнул ей вслед Хирам.

Целый день юный жрец не мог найти себе места от непонятной, гложущей сердце тоски и такого же странного чувства вины, будто он потерял что-то дорогое или не сделал чего-то важного.

Глава VI

Нира возвращалась домой с тяжелым сердцем. Вчера Антеп ударил дочь, сказав, что она его опозорила, когда бросилась жалеть раба при своем женихе. Девушка выкрикнула в ответ, что вовсе не желает, чтобы сын мясника был ее женихом. Разъяренный отец оттаскал Ниру за волосы и запер в доме.

Больше она не видела Джаира и не знала, что с ним сделал Антеп. Наутро отец выпустил девушку, приказав ей не выходить на улицу, но она все же отправилась в храм. Нире нужно было подготовить себя к тому, что она собиралась сделать.

Встретив молодого жреца, девушка обрадовалась. Когда он принялся ее утешать и пожелал защитить, на глаза навернулись слезы. Никто никогда не жалел Ниру и не пытался за нее заступиться. Вместо того чтобы идти домой, девушка свернула к дому лекаря Антифа. Дождавшись своей очереди, попросила лекарство от бессонницы.

– Это для тебя? – полюбопытствовал врач. – Волнуешься перед свадьбой?

– Вы уже знаете?

– Хорошие вести разносятся быстро.

Нира позволила себе усмехнуться.

– Вы считаете эту весть хорошей?

– Я уверен в том, что твой отец желает тебе добра.

Нира взяла мешочек с травами и, тяжело вздохнув, отправилась домой. Антиф не мог не заметить ее синяки, ее понурый, усталый вид. Даже если он осуждает Антепа, ему кажется, что у нее не может быть другой судьбы.

Едва отец отворил калитку, Нира сразу поняла: сейчас будет буря. Она не успела ни что-либо сказать, ни о чем-либо подумать: жестокий удар сбил ее с ног. Словно сквозь сон до нее доносились бешеные выкрики Антепа:

– Ты такая же, как твоя мать! Сейчас сосед сказал мне, что несколько дней назад видел со своей крыши, как азиатский пес нес тебя в дом на руках и вы оба были голые! Об этом уже знает вся улица! Хети отказался на тебе жениться, потому что ты порочная тварь!

Нира с трудом открыла глаза и попыталась приподнять голову, но Антеп схватил ее за волосы и куда-то поволок. Девушка не понимала, что он хочет сделать, пока ее голова не очутилась на большой деревянной колоде, а в руках отца не появился топор.

Душу сковал ужас, сердце остановилось, крик замер на губах. Это конец. Шею обовьет петля невыносимой боли, а потом разверзнется черная пропасть, куда рухнут все мечты и надежды.

Антеп одним махом обрубил волосы Ниры у самой шеи и отшвырнул в сторону густые, блестящие пряди. Девушка сползла на землю в глубоком обмороке, но отец и не подумал приводить ее в чувство.

Когда Нира пришла в себя, в первую минуту она не могла понять, где находится. Голова кружилась, и девушке чудилось, будто она плывет на корабле смерти по темным водам подземного Нила. Когда она поняла, что не умерла, ей не стало легче. Антеп узнал правду, и теперь ее ждут бесконечные унижения и побои. А что будет с Джаиром?!

Нира до вечера пролежала в своей комнате, а потом поплелась подавать отцу ужин. Недрогнувшей рукой высыпала в кувшин с пивом порошок, который дал ей Антиф, и как следует размешала.

– Это не пиво, а какое-то пойло, – проворчал Антеп, сделав глоток, однако продолжал пить. Потом небрежно произнес: – Так это правда или нет? Ты с ним спала?

– Нет, – как можно тверже произнесла Нира. – То, что видел сосед, случилось в тот день, когда я согрела воду для стирки и мне стало плохо. Я рассказывала тебе об этом. Раб нашел меня лежащей возле чана с водой. Мое платье вымокло, потому он меня раздел и отнес в дом. Между нами ничего не было.

Антеп глубоко вздохнул.

– Ладно. Я и сам не мог в это поверить. Но доказать людям, что ты непорочна, будет непросто. Надо поскорее найти для тебя другого жениха, и после первой ночи он должен объявить, что ты была девушкой. Только вот где его взять после слухов, что расползлись по всей улице?! Мне довольно истории с твоей матерью, когда все показывали на меня пальцем!

– Может, не стоит обращать внимания на сплетни?

Антеп сжал челюсти.

– Это невозможно.

В конце ужина, видя, что отец успокоился, дочь рискнула спросить:

– Что стало с тем рабом?

– Я как следует отходил его кнутом, и теперь он работает, как и другие.

Девушка перевела дыхание. Джаир жив, и она знает, где его найти!

Антеп рано ушел спать. Немного подождав, Нира тихонько вошла в его комнату. Отец всегда спал чутко, но сейчас не проснулся. Пошарив рукой, девушка нашла ключи, которые он всегда носил на поясе и, немного повозившись, отцепила связку.

Потом Нира заметалась по своей маленькой спаленке, пытаясь собрать какие-нибудь вещи, но в результате не взяла из дома ничего, кроме большого острого кухонного ножа, которым обычно резала мясо.

Собираясь навсегда покинуть те места, где она родилась и выросла, Нира не испытывала ни боли, ни тоски. Ей не было жаль отца и прожитых здесь лет – времени, проведенного в тюрьме.

Нира быстро шла, почти бежала по пустынной улице. Кругом звенели и трещали мириады незримых ночных насекомых. В необъятном пространстве неба повисли самоцветы звезд. Она шла по ночному городу, не думая о том, что может встретить незнакомых людей, например воинов фараона, возвращавшихся из портовых таверн, воинов, которые, вне всякого сомнения, приняли бы ее за гулящую.

Нира прибежала на берег Нила и с трудом отыскала среди многочисленных складских помещений сарай, в котором Антеп держал своих рабов.

Рядом текла, струилась, переливалась в лунном свете шелковистая лента – священный Нил, в котором отражались огненные глаза звезд. При виде привычной и вместе с тем волшебной картины сердце Ниры сжала острая тоска, а душу охватило чувство страшного одиночества. Что-то в глубине ее существа противилось бегству, но она не видела другого выхода.

Девушка с трудом отворила дверь сарая тяжелым ключом и вперила взор в душную, смрадную, влажную тьму.

– Джаир!

Внутри зашевелились тела разбуженных, потревоженных людей, и через несколько секунд на пороге появился Джаир.

– Пойдем, – прошептала Нира. – Я пришла за тобой!

Он взял ее за руку. В его пожатии были благодарность и несгибаемая сила.

– Куда идти?

– К реке. Надо достать лодку, – ответила девушка, запирая сарай. Она знала, что другие рабы ни за что не осмелились бы сбежать, потому оставляла их со спокойной совестью. А еще она знала, что они наверняка расскажут Антепу о том, кто приходил к ним нынешней ночью. – Здесь привязано много лодок, можно взять одну из них.

– Хорошо. – Молодой человек говорил отрывисто, резко, двигался стремительно.

Нира вложила в руку Джаира нож, и он схватил его так, как слепой хватается за посох.

Они бросились во тьму; девушка едва поспевала за своим спутником, который, казалось, намного лучше, чем она, знал дорогу. А еще Нире чудилось, будто в эти минуты Джаир безмерно далек от нее, что он позабыл о ней сразу, как только на горизонте замаячил призрак освобождения.

Сириец выбрал одну из самых, по его мнению, надежных лодок. Пока он отвязывал суденышко, Нира стояла рядом и упивалась влажным, терпким дыханием реки, дыханием свободы.

Джаир повернулся к девушке и положил руки ей на плечи.

– Я благодарен тебе за все, что ты для меня сделала. Я никогда тебя не забуду.

Нира на мгновение онемела. Откуда-то поднялась невыносимая горечь и мгновенно заполнила все ее существо.

– Разве ты не собираешься взять меня с собой?! – Слова застревали в горле девушки подобно острым осколкам, а ее сердце обливалось кровью.

– Тебе нечего делать в моей стране, и ты не будешь счастлива со мной. Ты должна остаться здесь, – с неожиданной мягкостью промолвил Джаир, после чего убрал руки с плеч девушки, ступил в лодку, взял шест и с силой оттолкнулся от берега.

Нира застыла как статуя и стояла так до тех пор, пока фигуру Джаира не поглотила тьма, пока лодка не исчезла в огромном водном пространстве. Потом она упала на землю и дала волю слезам. Теперь ей оставалось только умереть.

Девушка не могла сказать, тоскует ли она по Джаиру или оплакивает грядущую участь. Она не могла вернуться домой и предстать перед Антепом – это было выше ее сил, она более не желала терпеть ни побоев, ни унижений, не хотела выходить замуж за того, кого выберет для нее отец.

Несколькими часами раньше, в полдень, Хирам вошел в свою комнату с твердым намерением этой же ночью любым способом вывести Аруну из храма, отправиться с ней на берег Нила и посадить в лодку, положив конец преступному наваждению. Он знал, что девушка может погибнуть; вместе с тем был уверен, что с ней ничего не случится. Хирам надеялся, что со временем забудет Аруну и заживет прежней жизнью.

Сейчас юноша хотел предупредить девушку о том, что вечером отправится за лодкой, а потому вернется позже обычного. Каково же было изумление Хирама, когда, едва переступив порог, он увидел Аруну… с мужчиной, жрецом. Они лежали на циновке и занимались любовью.

Юноша потерял дар речи, у него помутилось в глазах. Потом он сделал шаг вперед и что есть силы ударил мужчину кулаком меж обнаженных лопаток. Тот вскрикнул, стремительно обернулся, и Хирам узнал… Бакту. В следующую секунду жрец оторвался от девушки, оттолкнул товарища и вихрем выскочил за дверь.

Хирам смотрел на Аруну и по-прежнему не мог вымолвить и слова. Ему чудилось, будто в его душе копошатся черви. Девушка тяжело дышала, меж ее обнаженных грудей стекала струйка пота, волосы разметались по смуглым плечам, а в глазах не было ни просветления, ни раскаяния. «Клянусь самыми древними из богов, которые создали человека и сотворили мудрость, я сошел с ума, если думал, что в этой женщине есть что-то хорошее», – подумал Хирам и произнес вслух одно-единственное слово:

– Почему?

Аруна, нисколько не смущаясь, натянула платье и спокойно объяснила:

– Он пришел в твою комнату неожиданно, когда я спала. Я проснулась оттого, что он шарил руками по моему телу, вскочила и оттолкнула его, и тут он заявил, что пойдет и расскажет всем о том, что это ты меня прячешь. Он сразу дал понять, что потребует в награду за молчание. Как думаешь, что было лучше – отказаться или принять смерть?

– Лучше смерть, – твердо произнес Хирам.

Аруна насмешливо прищурилась.

– А как же в случае с тобой?

– Я не ждал подобной награды, ты сама предложила мне себя.

– Врешь, ты этого хотел!

– Больше не хочу. – Хирам поморщился. – После того, что мне пришлось увидеть, я никогда до тебя не дотронусь.

Аруна рассмеялась обидным, ранящим душу смехом.

– Ты такой же, как все мужчины! Терпеть не можешь делиться с другими.

– Да. И готов платить верностью за верность, – сказал Хирам и добавил: – Думаю, я не единственная жертва твоих чар и твоей распущенности. Поверь, боги еще накажут тебя за это!

Девушка заморгала и устало опустилась на циновку.

– Уже наказали. Я бесплодна. У меня было очень много мужчин, но я не смогла зачать ни от одного из них.

– Разве в твоем случае это плохо?

– Нет, но если я выйду замуж, мой муж захочет иметь наследников.

– Какой безумец женится на такой женщине, как ты! – в сердцах произнес Хирам.

– Тебе неинтересно узнать, как я такой стала? – с неожиданной горечью проговорила девушка.

– Нет, – отрезал молодой жрец и отвернулся.

– И все-таки я расскажу, – промолвила Аруна и обняла колени руками. – Я родилась в маленькой бедной деревушке. Моя мать произвела на свет девятерых детей, она без конца работала, и ей всегда было не до нас. Мой отец умер, когда я была еще мала, и мать вышла замуж во второй раз. Когда мне исполнилось тринадцать, отчим лишил меня невинности. Он жил со мной целый год и принуждал скрывать это от матери, но в конце концов я не выдержала и во всем призналась. Меньше всего я ожидала, что мать выгонит меня на улицу, но именно так и случилось. Став бездомной, я решила уйти из деревни в какой-нибудь большой город. По дороге случайно услышала про Мегиддо и отправилась туда. Город и впрямь оказался большим и богатым, только меня там никто не ждал. Долгое время я жила где попало и питалась тем, что удавалось украсть, или тем, что давали добрые люди. Однажды меня поманил мужчина. Он был нестар, красив, хорошо одет, и я пошла с ним. Он привел меня в рощу, которая находилась неподалеку, и сделал со мной то же самое, что делал отчим, после чего дал мне денег, которых хватило, чтобы сытно поесть и купить новую одежду. После этого случая я поняла, как мне нужно жить. Через год у меня был собственный дом, я хорошо питалась и имела много красивых вещей. Со временем я научилась получать наслаждение от любовных объятий и обрела двойную выгоду. Однако мне всегда чего-то не хватало, я постоянно что-то искала и никогда подолгу не жила с одним и тем же любовником, даже очень умелым и щедрым. Мне нравилось вертеть мужчинами, заставлять их бросать к моим ногам драгоценности и уходить из своих семей. Я получала удовольствие, когда они дрались из-за меня и даже убивали друг друга. – Девушка усмехнулась. – На самом деле я втайне завидовала их женам, которые меня ненавидели, потому что мне хотелось настоящих отношений, любви, детей, простых домашних забот, той жизни, какой живет обычная женщина. А потом пришел день, когда я влюбилась. Как и многие другие, он был женат и имел двух маленьких сыновей. Его жена была не такая, как я: незаметная, кроткая, верная. А я… я соблазняла его такими ласками, какие не способно выдумать самое изощренное сознание, которые не могут родиться во время самой извращенной страсти. А еще я отправилась к знахарке и попросила приворотное средство. Я хотела, чтобы этот мужчина забыл своих близких, забыл все, что ему было дорого прежде. Знахарка дала мне зелье и предупредила, что дело не кончится добром. Но я не хотела слушать. – Аруна протяжно вздохнула и призналась: – Теперь я понимаю, что пошла не по тому пути, хотя тогда мне казалось, что я добилась всего, чего желала. Мой возлюбленный оставил семью и проводил время только со мной. Его жена горевала, но не роптала, тогда как я буйно праздновала победу. Потом началась война, а после – осада Мегиддо и голод. И даже в это время он не навещал своих детей, а всю еду, какую ему удавалось добыть, приносил мне. В результате его жена и дети умерли от недоедания. После удара, который нанесла ему судьба, наши отношения испортились. Мой возлюбленный очень переживал, он винил в смерти своих близких и себя, и меня. Однажды он признался, что ему постоянно снится, как его дети плачут и просят есть. Он стал относиться ко мне как к гулящей, оскорблял, даже бил. Накануне взятия города я ушла от него. После того как мы стали жить вместе, я все время мечтала родить от него ребенка, но теперь окончательно уверилась в том, что все напрасно. Его дети погибли, я бесплодна. Я поняла самое главное: он никогда не простит ни себя, ни меня. Мне оставалось только умереть, но я не успела: меня взяли в плен воины фараона. Разумеется, они воспользовались правом победителей и встали в очередь, чтобы насладиться моим телом. Смешно и страшно об этом говорить, но я заставила их драться из-за меня и из покорной жертвы превратилась в царицу, раздающую милости. А после, на пристани, я встретила Джаира. Раненый и измученный, он шел среди пленников, и я сделала бы все, чтобы ему помочь, потому что поняла, что он тосковал по мне и рад увидеть меня живой. Вот почему я не спешу возвращаться в Мегиддо. Мне нужно найти и спасти своего любимого.

Хирам задумался.

– Что тебе надо на самом деле? – спросил он.

Глаза Аруны вспыхнули неистовым огнем.

– Я безразлична к золоту, драгоценным камням и дорогим вещам. Единственное, о чем я мечтаю, – это любовь Джаира. Я хочу, чтобы он женился на мне, хочу, чтобы у нас были дети. Но для начала я должна его освободить.

– Мне кажется, если твоему возлюбленному суждено вернуться на родину, он сделает это один, без тебя. Не ищи его, не рискуй собой. Отправляйся домой, – посоветовал Хирам и добавил: – Что касается остального… Я помолюсь за тебя Амону, и, надеюсь, у тебя будут семья и дети. А ты должна попросить прощения у моего бога за нанесенное ему оскорбление.

– Я не смогу! – отрезала Аруна.

– Разве в случившемся с тобой виноват Амон? – с неожиданной мягкостью промолвил Хирам.

– Я не знаю! – воскликнула Аруна и закрыла лицо руками. – Но если б он исполнил мою мечту, я бы стала любить его так же сильно, как прежде ненавидела. Я привезла бы своих детей в Фивы для того, чтобы они ему поклонились.

Хирам усмехнулся. Это было не ново. Для большинства его соотечественников религия носила чисто практический характер и имела вид сделки. Бог, а тем более жрецы были нужны для того, чтобы запрещать или разрешать какие-либо деяния, устанавливать правила и следить за их исполнением, для того, чтобы истолковать сон, подсказать, когда засевать поля, а когда – собирать урожай. Если божество помогало, они восхваляли его и несли ему дары, если нет – отворачивались и искали другое, более искусное и покладистое.

Юноша решил, что попытается помочь Аруне. В конце концов, он обязан помогать всем, кто обращается к нему как к служителю бога.

Молодой жрец отправился в храм, преклонил колена перед статуей Амона и произнес молитву. Он вновь попросил освобождения – для себя и для девушки; он искренне желал, чтобы бог даровал ей то, в чем она действительно нуждалась.

Когда юноша вернулся к Аруне, она сказала:

– Возьми меня в последний раз – вопреки своим клятвам! Я сделаю с тобой такое, чего удостаивались немногие. То будет не плата, а подарок.

– Нет, – с достоинством произнес юноша. – Мне не нужно таких подарков.

– Зато мне нужно, – заявила девушка и жадно припала губами к его губам.

Позже Хирам говорил себе: «Для того чтобы освободиться от тайной власти иных чувств, сомнений и страхов, их надо просто пережить». Ему чудилось, будто он спустился в бездну хаотических вихрей, бушевавших в лоне земли, сполна прочувствовал власть непознанного и во многом запретного. Он думал о том, что невозможно обладать обыкновенной женщиной так, как он обладал Аруной, потому что это наверняка оскорбит ее сокровенные чувства. Однако эта девушка ничего не боялась, она переступала через все, что считалось запретным, ее страсть была подобна демоническому огню.

– Что ты теперь скажешь своему Джаиру? – произнес он с долей иронии, когда они лежали рядом на циновке.

Аруна осталась невозмутимой.

– Ничего не скажу. Если он женится на мне, я буду ему верной супругой.

– Но ты ведь изменяла ему.

– Да. А он – мне. – Она усмехнулась. – Искал противоядие, не зная о том, что отравлен навечно!

– Клянусь, вы достойны друг друга! – пробормотал Хирам.

В полночь юноша собрался с силами и зашел к Бакте. Тот посмотрел на товарища глазами побитой собаки и тут же пустился в сбивчивые объяснения:

– Поверь, я не хотел! Я случайно заглянул в твою комнату, а там была она! Я испугался и бросился наружу. У меня не было умысла выдавать тебя. Я хотел с тобой поговорить, узнать, почему ты скрываешь у себя азиатку. Девушка догнала меня, схватила за руку, притянула к себе, отозвалась о тебе как о любовнике очень нелестно и попросила закончить то дело, которое ты, по ее мнению, не смог завершить. Я хотел отказаться, но она меня не отпустила! В ней было столько силы и воистину бешеного желания! Она буквально растерзала меня. Я не новичок в любовных делах, но эта девчонка оказалась мне не по зубам! Она велела молчать о том, что произошло между нами, и приходить к ней в те часы, когда ты бываешь в храме. Это было какое-то наваждение, Хирам! Я рад, что все открылось, иначе бы я просто не выдержал. Она выжала из меня почти все соки!

Хирам стиснул зубы, поняв, что в очередной раз ошибся, принял комок грязи за драгоценный камень. И твердо произнес:

– Нам надо вывести ее отсюда. Вдвоем это проще будет сделать. Ты отвлечешь стражу, а я провожу девушку за ворота. Нужно посадить ее в лодку и пустить по водам Нила. Такая, как она, достигнет любой цели, какую поставит перед собой. Остальное – в руках богов.

Бакта сокрушенно кивнул, а после безропотно отправился вслед за товарищем.

Увидев их вдвоем, Аруна нисколько не смутилась. Хирам молча собрал для нее продукты в дорогу, все для того, чтобы она смогла развести огонь, и, поколебавшись, положил в узел украшения, которые выбирала Нира. Где теперь эта девушка? Почему он не спросил, куда она уезжает и где ее можно найти?

Они с Бактой беспрепятственно вывели Аруну за территорию храма. Бакта заговорил со знакомым охранником и сумел ненадолго отвести его от ворот, и Хирам с девушкой незаметно выскользнули на улицу.

Жрец взял Аруну за руку.

– Идем.

Хирам был уверен в том, что очень скоро этот кошмар закончится. Наутро он вернется к древним свиткам, открывающим куда менее страшные тайны, чем те, о которых могут поведать люди.

Глава VII

В кварталах, где жила знать, воздух был душистым и жарким: сюда не долетало влажное и прохладное дыхание Нила, а в садах распустились остро пахнущие ночные цветы. Улицы были пустынны: обитатели роскошных особняков центральной части города давно спали, как спали и те, кто ютился в крохотных глинобитных домишках, облепивших окраины Фив.

Очутившись на берегу Нила, Хирам остановился, жадно вдыхая свежий воздух. Справа и слева мелькали редкие огни. Река была покрыта серебристой рябью; казалось, по воде плывут упавшие с неба звезды. Юноша сумел отыскать припозднившихся рыбаков, один из которых продал ему лодку. Хирам бросил узел на дно суденышка и сказал:

– В этих местах слабое течение и почти нет тростниковых зарослей. Да и луна хорошо светит. Надеюсь, с тобой ничего не случится и ты сумеешь отплыть на безопасное расстояние. Потом пересядешь на какой-нибудь корабль.

– Вижу, тебе не терпится от меня избавиться! – воскликнула Аруна. – Странно думать, что мы больше не встретимся, но, наверное, это так. Прощай! Передай привет своему богу!

Лодка скрылась из виду, но Хирам не спешил возвращаться назад. Прежде, когда он стоял под небесным сводом, его охватывало ощущение полета. Теперь небо было похоже на глыбу, готовую обрушиться на голову юноши, глыбу такую же тяжелую и мрачную, как его вина. Почему он решил, что сможет вернуться в храм и продолжать жить, как прежде, если его совесть испачкана, сердце разбито, а на душе лежит камень? Теперь, когда Аруна свободна и ей не грозит смерть, надо дождаться утра, пойти к верховному жрецу и рассказать правду. Хирам сказал себе, что готов к любому, самому жестокому наказанию. Когда он принял такое решение, сразу сделалось легче.

Пока Хирам вспоминал свою жизнь и размышлял о том, с чем придется проститься, наступило утро. Это произошло раньше, чем он думал: время протекло точно песок сквозь пальцы. Он видел как на ладони свою исковерканную судьбу, утраченные иллюзии, настоящее счастье: Дом Жизни, свитки, перо, плодотворные годы, отданные служению Амону.

На водах Нила заиграли солнечные лучи, послышались крики проснувшихся птиц. Прекрасный город вставал во всю мощь в розоватом тумане зари, утренний ветер радостно качал верхушки пальм, повсюду рождались, нарастали, текли рекой привычные звуки.

Хирам умылся в реке и выпрямился во весь рост. Пора. Для него, жреца великого Амона, настало время встретить свою судьбу. Он окинул взглядом берег и вдруг заметил женщину. Она лежала ничком и, казалось, не дышала. Хирам бросился к ней, присел на корточки, осторожно перевернул и заглянул в ее лицо.

Девушка едва дышала, и это была… Нира! Она казалась непохожей на себя, ее заплаканные глаза ввалились, прежде длинные, а теперь остриженные по плечи волосы напоминали охапку мертвых водорослей, платье было испачкано илом.

– Это вы! Что вы здесь делаете? Что с вами? Вам плохо? Вас кто-то обидел? – заговорил Хирам срывающимся от волнения голосом.

– Я здесь потому, что мне некуда больше идти, – прошептала девушка.

– А ваш дом?

– Я не могу туда вернуться. Отец убьет меня.

– Вы, помнится, собирались уехать, – растерянно произнес Хирам.

– Человек, с которым я хотела бежать из дома, не взял меня с собой.

– Он вас обманул?

– Скорее, я сама себя обманывала.

– Это был ваш жених?

– Нет. Военнопленный, которого мой отец купил на рынке и которому я помогла бежать. А жених от меня отказался. Правда, я этому рада.

– Почему отказался?

– Потому что я дурная женщина, – ответила Нира, закрыла лицо руками и зарыдала.

Сердце Хирама сжалось. Он бережно обнял девушку за плечи.

– Успокойтесь, прошу вас! Я вижу вашу душу. Вы самая прекрасная и чистая женщина на свете!

– Нет, вы ничего не знаете! Не знаете о том, что я отдалась этому человеку, что я умоляла взять меня с собой! Я догадывалась, что не нужна ему, я это видела, но мне так хотелось, чтобы меня любили! – сдавленно говорила Нира.

Юноша замер, прислушиваясь к своим ощущениям. Не было ни осуждения, ни ревности, ни горечи. Только печальное и глубокое понимание.

– Откуда он родом?

– Из Мегиддо.

Хирам затаил дыхание.

– А как его звали?

– Джаир.

Ему захотелось закричать, но вместо этого он очень тихо произнес:

– Похоже, с вами случилось нечто похожее на то, что произошло со мной.

А потом принялся рассказывать про осквернение священных изображений, про Аруну, про то, как не единожды поддавался искушению, про свое решение признаться в совершенном проступке верховному жрецу.

– Что вас ждет? – спросила потрясенная девушка.

– Суровое наказание. Изгнание или даже смерть.

– Не делайте этого! Вы все поняли, вы терзаетесь муками совести, вы раскаялись! – воскликнула Нира и тихо добавила: – Если вы умрете, у меня никого не останется.

Хирам задумался. Возможно, она права. В жизни все так изменчиво, неустойчиво и хрупко. В ней случается всякое. На пути постижения мудрости людям свойственно совершать ошибки. И потом, бросить эту девушку – значит обречь ее на гибель.

– Я вам помогу, – решительно проговорил юноша. – Для начала вам нужно пойти со мной в храм. Вы приведете себя в порядок и отдохнете. Потом мы вместе подумаем, что делать дальше. Вы можете остаться в храме. Найдем для вас какую-нибудь работу. Вам не придется возвращаться к отцу, и больше вас никто не обидит.

Нира несмело улыбнулась. Когда Хирам открыл перед ней новое будущее, ее существо наполнилось радостью, кровь застучала в висках и прилила к бледным щекам.

– Правда? Это возможно?

Хирам помог девушке подняться с земли, и они зашагали к храму. Время от времени Нира поглядывала на своего спутника. Какие красивые у него глаза! Серебристо-серые, словно утренняя роса на бутонах цветов, прозрачные, словно крылья мотылька. А его рука такая уверенная, нежная и теплая. Наверное, этот юноша – сын образованного, богатого и знатного человека! Ей никогда не стать равной ему, ведь у нее ничего нет, она даже не умеет читать.

Нире стало грустно, но девушка продолжала улыбаться, потому что ей хотелось показать Хираму, как сильно она рада тому, что идет рядом с ним, идет в храм. Тому, что она свободна, что вновь способна надеяться и верить.

Аруна решилась сделать привал и немного передохнуть, лишь когда на горизонте забрезжило утро. Небо было еще темным, в зарослях тростника мелькали неясные тени, слышался шум птичьих крыльев.

Девушка привязала лодку и выбралась на берег. Ей не приходило в голову, что она проделала путь, который не под силу иному мужчине. Она так хотела попасть на родину, что не задумывалась о трудностях и препятствиях.

Аруна развела костер: сначала повалили клубы густого черного дыма, а после огонь торжествующе взвился пышной огненной гривой. Глядя на ровно горящее пламя, девушка почувствовала себя увереннее. Она сняла испачканное и промокшее платье и обняла руками колени. Успокоившись и согревшись, развязала мешок, вынула припасы и жадно впилась зубами в вяленое мясо. Потом разломила лепешку и сделала большой глоток пива.

Берег окутывал белый как молоко туман, хотя сам Нил был черно-лиловым, цвета воронова крыла, и казался зыбким, бездонным. Постепенно туман становился тоньше и легче; сквозь пелену стало пробиваться солнце. Аруне казалось, что она чует воздух далекой родины. Девушка подумала о том, что Мегиддо, должно быть, разрушен, что у нее нет ни родных, ни друзей, и загрустила. Имеет ли смысл возвращаться обратно, если свет ее глаз и жар ее плоти, Джаир, остался в Фивах! А может, он вовсе ушел туда, откуда не возвращаются, и она больше никогда не увидит его красивого, мужественного лица, не испытает прикосновения его горячих и сильных рук!

Увлеченная своими мыслями, девушка не заметила, как из зарослей вышел высокий мужчина с темными, разметавшимися по плечам волосами. На нем тоже не было одежды, а в руках он сжимал длинный нож и то и дело оглядывался, будто потревоженный хищник. Увидев, что возле костра сидит женщина, он расслабился и промолвил:

– Кто ты? Не дашь приют усталому путнику?

Аруна подняла взор и вздрогнула. Лицо девушки заслоняли дым и пламя, но она четко видела человека, который стоял по другую сторону костра. Если бы для того, чтобы его обнять, ей понадобилось броситься в огонь, она бы это сделала!

– Джаир! – Аруна поползла по земле и обхватила руками его колени. – Мой Джаир! Ты жив! Боги услышали мои молитвы!

Он растерялся.

– Арунтана! Ты?! Откуда?

– Из Фив. Я приплыла на лодке.

– Я тоже. – Он наклонился, оторвал ее руки от своих ног и помог встать. – Я рад, что ты жива. – И тут же добавил: – Я хочу есть.

– Сейчас! – Арунтана потянула его за собой, усадила на землю и принялась угощать всем, что у нее было: лепешками, мясом, пирогами, фруктами, пивом.

Джаир жадно ел, а девушка смотрела ему в глаза с диким восхищением и безумной любовью.

Когда он насытился, а костер начал затухать, Арунтана утомленно смежила веки.

– Я плыла всю ночь и очень устала. Думала, что лишусь последних сил. Теперь я уверена, что мы сможем добраться до нашей родины!

Арунтана опустилась на землю. В красноватом свете затухающих углей ее тело блестело, будто смазанное маслом. Девушка наслаждалась покоем. В тот день когда она впервые встретила Джаира, ее сердце разбилось пополам. Сейчас она ощутила, как две половинки склеились. Если им суждено было вновь встретиться, значит, больше их ничто не разлучит.

Арунтана смотрела на утренние звезды, похожие на горсть драгоценных камней, брошенных в небо чьей-то загадочной рукой. Сейчас ее не пугали ни разрушения, ни голод, царившие в Мегиддо, ибо с ней был тот, кого она любила больше жизни.

В этот миг Джаир взял девушку за волосы и намотал их на руку.

– А теперь расскажи, как тебе удалось освободиться. Со сколькими египтянами ты успела переспать с тех пор, как мы расстались?

– Отпусти! – прошипела она, но он раздвинул ее ноги коленом и овладел ею – резко и грубо, стремясь причинить боль.

Арунтана застонала, а потом стиснула зубы и выдавила:

– Давай, Джаир! У тебя хорошо получается, лучше, чем у тех воинов, которые насиловали меня по дороге из Мегиддо в Фивы! Они связали мне руки и встали в очередь. Их было много, очень много, так что я едва ли смогу назвать точное количество египтян, с которыми мне довелось переспать!

Он опомнился и разжал руки, а потом принялся гладить ее тело, целовать лицо; его движения сделались неторопливыми и нежными.

– Прости. Я совсем озверел от войны. Конечно, тебе пришлось страдать больше, потому что ты женщина, – прошептал Джаир. – Можешь ничего не рассказывать, я все понимаю.

Девушка глубоко и ритмично дышала. Ее пальцы запутались в волосах возлюбленного, губы раскрылись навстречу его губам. Любовников нещадно кусали насекомые, в изобилии водившиеся в тростниках, однажды рядом проползла ядовитая змея – они ничего не замечали до тех пор, пока сполна не насладились друг другом.

После долго лежали рядом возле потухшего костра, глядя на огромное красное солнце, которое поднималось над горизонтом, и молчали.

– А ты? Как тебе удалось бежать? – спросила Арунтана.

Он поколебался, потом все же сказал правду:

– Мне помогла одна девушка.

– Девушка?! – Арунтана приподнялась на локте и прошипела: – Ты владел ею?

– Да. Она хотела бежать со мной, но я ее не взял. Какое-то время ей придется чувствовать себя покинутой и несчастной, но все же я поступил правильно.

– Что ты намерен делать? – натянуто поинтересовалась Арунтана.

– Вернуться в Мегиддо. А потом, – он посмотрел ей в глаза, – я на тебе женюсь. Ты единственная, кто мне близок, единственная, кого я еще способен любить.

Когда Джаир произнес эти слова, девушка уткнулась лицом ему в грудь и расплакалась, а он ласково погладил ее по голове.

– Я желаю, чтобы ты родила мне ребенка, – промолвил он, надеясь обрадовать возлюбленную, но ее лицо исказилось от боли.

Арунтана села и вытерла глаза, а потом сухо и трезво промолвила:

– Едва ли не впервые в жизни мне хочется сказать правду. Эта правда способна ранить, но ничего не поделаешь. Ребенка не будет. Когда мы с тобой сошлись, я отчаянно пыталась забеременеть. Я не задумывалась о том, нужен ли мне ребенок, я просто хотела тебя удержать. Когда я призналась в том, что беременна, ты ответил, что у тебя уже есть дети от законной супруги и другие тебе не нужны. С первого дня нашего знакомства я была твоей рабыней, делала все, что ты скажешь. Я отправилась к одной старухе и попросила избавить меня от плода. Та согласилась, но что-то пошло не так, и я начала истекать кровью.

На помощь позвали Митту, самую известную в Мегиддо знахарку и колдунью. Она спасла меня, но, когда я предложила ей плату, сказала: «Ты уже заплатила богам и судьбе. После того, что с тобой случилось, ты никогда не родишь». Позже я снова пыталась зачать. Если бы это произошло, я бы воспитала ребенка, несмотря ни на что, даже будучи брошенной тобой. Однако все было напрасно. Внутри меня горит сухой огонь, он способен только сжигать, но не дарить жизнь. Он пожирает твое семя, пожирает меня, пожирает все!

Арунтана вновь зарыдала, уронив голову на колени, а Джаир обнял девушку, крепко прижал к себе и произнес срывающимся голосом:

– Наш город наверняка разрушен, и у меня не осталось никакого имущества, но я хороший воин и сумею заработать на кусок хлеба. Сейчас в Мегиддо много осиротевших детишек, мы можем взять кого-то из них к себе и воспитать как родных. Возможно, таким образом я смогу хотя бы отчасти искупить вину за гибель своих сыновей.

Девушка подняла залитое слезами, просветлевшее лицо.

– Я стану работать как проклятая, только не бросай меня на погибель!

– Я никогда тебя не брошу и не допущу, чтобы ты себя изнуряла. Ты будешь просто женой и матерью.

– И очень счастливой женщиной, – тихо добавила Арунтана.

Глава VIII

Поселившись в храме Амона, Нира сильно изменилась. Иногда она с изумлением думала о том, какой мрачной и бессмысленной была ее прежняя жизнь. Девушке не верилось, что она столько лет провела в унижениях и беспрестанном страхе.

Благодаря стараниям Хирама ей дали работу, правда, далеко не самую легкую и чистую, потому что она не была обучена ни пению, ни игре на музыкальных инструментах, не умела читать и писать. Нире выделили скромную маленькую комнатку, где она проводила свободное время.

Нира не вспоминала отца и не допускала даже мысли о том, чтобы вернуться в родной дом. Девушка радовалась, когда случайно сталкивалась с Хирамом, и не подозревала, что он ищет этих встреч. Она жадно расспрашивала молодого жреца о том, какие свитки ему довелось прочитать в Доме Жизни, а ему нравились ее рассказы о работе на огороде, о том, как она ухаживает за животными, выращивает цветы или варит еду для служителей храма.

Иногда юноша втайне мечтал, как, достигнув соответствующего положения и возраста, он женится на этой милой, кроткой девушке, которая нравилась ему все больше и больше.

Нира несказанно расцвела и похорошела. Теперь, когда девушка больше не ощущала себя беспомощной и покинутой, ее мысли стали светлыми, как и ее улыбка, а движения – размеренными и плавными. Ее представления об окружающем мире также претерпели большие изменения. Если прежде большинство людей казались девушке жестокими и грубыми, нетерпимыми и бесчувственными, то теперь она видела в них равных себе существ, жаждущих любви и покровительства великого Амона. Если раньше Нира воспринимала храм как возвышающуюся над городом надменную и нерушимую глыбу, то сейчас она ощущала себя его полноправной обитательницей. Ее сердце было переполнено благодарностью и любовью, ей чудилось, будто с каждым днем в нем распускаются новые яркие цветы.

Хирам был благодарен этой девушке: Нира помогла ему освободиться от чувства вины, ибо ее душа послужила юноше зеркалом, в котором греховные поступки виделись в ином свете. Он заметил, что во время последних встреч во взоре и голосе Ниры появилось что-то новое – особого рода доверие, глубокая симпатия, чему он был чрезвычайно рад.

Хирам был так поглощен созерцанием ее прелестного лица, движений ее губ и блеска глаз, что далеко не сразу сообразил, как бедно она одета. Тогда он предложил Нире отправиться на рынок и сделать покупки. Девушка поначалу отказывалась, но ему все же удалось уговорить ее. Дабы избежать ненужных подозрений и слухов, они условились встретиться за воротами храма.

Когда Хирам увидел Ниру, идущую по улице в ореоле солнечного света, его сердце запело. Искусно уложенные волосы девушки напоминали парики, какие носили знатные египетские женщины, только выглядели намного красивее и богаче. В густых темно-каштановых прядях вспыхивало солнце, и юноше казалось, будто в прическе девушки запутались крохотные золотистые бабочки.

Нира подошла к Хираму и улыбнулась, но он увидел, что взгляд ее карих глаз подернут дымкой печали. Что-то случилось? Юноша боялся спросить.

Они пошли рядом. От стройного тела девушки исходил аромат, легкий, как ветер, и теплый, как солнечные лучи. Неожиданно Хирам вспомнил звериный запах Аруны, похожий на запах влажной земли, и поморщился. Можно ли променять вот это, хрупкое, тонкое, нежное, на то – цепкое, безжалостное, хищное?

Интересно, вспоминает ли Нира о своем сирийце? И если да, то с каким чувством? Любила ли она его по-настоящему или тоже сделалась жертвой непонятного наваждения?

Они молча дошли до рынка, и юноша повел девушку меж длинных, теряющихся в бесконечном пространстве рядов. Хирам принялся показывать Нире сирийские ткани, в которых темно-красные нити чередовались с темно-синими, и сравнивать их с египетскими прозрачными белоснежными льняными полотнами. Юноша вертел в руках простые папирусные и нарядные кожаные сандалии с тонкой выделкой на ремешках, украшенные бисером и каменьями. Перебирал изделия из агата, аметиста, оникса и жемчуга.

Нира покорно следовала за ним, но у юноши сложилось впечатление, что она разглядывает товары лишь для того, чтобы доставить ему удовольствие, а сама не испытывает никакой радости.

Когда они возвращались обратно, юноша все же осмелился спросить Ниру, чем она огорчена, и девушка ответила, уставившись в землю:

– Последние два месяца моей жизни были похожи на сказочный сон, и вместе с тем мне все время казалось, что настанет время, когда придется проснуться. Так и случилось. Ты – самый близкий мне человек, Хирам, и тебе я могу сказать правду, о которой рано или поздно узнают все: у меня будет ребенок.

Нира закрыла глаза, чувствуя дурноту и головокружение, вызванные не беременностью, а страхом. Много лет она старалась закалить себя, приучить переносить то зло, какое видела от Антепа, и думала, что ей уже не может быть хуже, но ошиблась.

Рождение ребенка, ребенка Джаира, который бросил ее на произвол судьбы, перечеркнет будущее. Между тем она будет вынуждена заботиться о малыше. Сумеет ли она преодолеть новые тяготы, которые выпадут на ее долю? Сможет ли полюбить этого ребенка?

Девушка стояла, не смея поднять веки, сквозь которые просачивался золотистый свет. Хирам молчал, и она ощущала всем своим существом тяжесть этого молчания.

Когда жрец внезапно заговорил, она вздрогнула. Его голос прозвучал отчужденно и глухо:

– Ты знала об этом, когда я привел тебя в храм?

– Нет. Тогда я еще не понимала, что беременна, – ответила девушка, и юноша сразу поверил в то, что она говорит правду.

Хирам задумался. Жизнь нанесла ему жестокий удар. Безусловно, Ниру призовут к ответу, но, тем не менее, позволят все же остаться в храме. Однако он, именно он навсегда потеряет эту девушку, потеряет для себя, потому что верховный жрец никогда не позволит служителю Амона жениться на той, которая вольно вела себя до брака и прижила ребенка неизвестно от кого.

Хирам смотрел на лицо Ниры, бледное, печальное и больное. Юноша почувствовал, что должен принять единственно верное решение, и твердо произнес:

– Выходи за меня замуж. Сейчас, пока никто не узнал правды. Другой возможности не будет. Если верховный жрец позволит, мы быстро поженимся, и тогда твой ребенок родится в положенный срок или чуть раньше, но это, думаю, не вызовет подозрений.

Нира была потрясена до глубины души.

– Зачем тебе это? – прошептала она.

– Потому что я тебя люблю. Я полюбил тебя прежде, чем узнал Аруну. Я любовался тобой, когда ты приходила в храм. Я мечтал о тебе.

– Но ведь я оказалась не такой, какой ты меня представлял! – печально произнесла девушка и получила ответ человека, который был уверен в своих словах и поступках и доверял своему сердцу:

– Именно такой. То, что с тобой приключилось, не изменило тебя, ты осталась прежней. Я это вижу и продолжаю тебя любить. Будь моей. Если, конечно, я тебе не безразличен.

Последнее было неотъемлемым условием. Нира понимала: Хирам не женится на ней, если она примет его предложение просто как помощь. Ему нужны ее чувства. И промолвила, вложив в свои слова всю нерастраченную искренность и любовь сердца:

– Не безразличен. Если б я знала, что ты думаешь обо мне, даже смотришь в мою сторону, наверное, моя судьба сложилась бы по-другому.

Лицо Хирама просветлело от счастья, и тогда девушка добавила:

– Ты всегда казался мне высокородным, образованным, умным. Разве я могла подумать, что ты захочешь на мне жениться?!

Юноша тихонько засмеялся.

– Я – высокородный?! Я сын крестьянина! Мои родители по сей день пашут и сеют на берегах Нила! Надо будет их навестить, после того как я женюсь и у меня родится ребенок.

– У тебя? – прошептала Нира.

– Да. Он будет твоим и моим. А после у нас, надеюсь, появятся и другие дети, – воодушевленно произнес Хирам.

Девушка прижала руки к груди и глубоко вздохнула. В этот миг росток, что пустил корни под ее сердцем, перестал быть тяжким бременем и превратился в то, что могло принести куда больше сладости и счастья, чем горя и муки.

В тот же день, вдохновленный предчувствием грядущих событий, юноша отправился к верховному жрецу и доложил о своей просьбе. Глава храма Амона принял просителя очень быстро, что говорило о величайшей благосклонности. Он сидел на возвышении в конце большого зала, где обычно собирал своих приближенных и решал важные дела. Яркий солнечный свет озарял резкие, суровые черты лица главы храма великого Амона.

Упав на колени и поцеловав землю, Хирам изложил свою просьбу.

– Жениться? – удивленно промолвил верховный жрец. – Ты не достиг соответствующего звания, тебе слишком мало лет! Разумно ли в твои годы думать о женщине больше, чем о боге?

Юноша глубоко вздохнул. Если наказанием за его отношения с Аруной послужит разлука с Нирой, это будет слишком жестоко! Он собрался с силами и промолвил:

– Разве не сказано и не прочитано в древних свитках: «Бери жену в юности, ибо она одарит тебя сыном, подобным тебе»? Я знаю, что если не женюсь сейчас, то не женюсь никогда. И едва ли буду счастлив настолько, чтобы в один из дней у меня не опустились руки и я не сказал себе, что все бессмысленно и напрасно, что я хочу повернуться и навсегда уйти, потому что в моем сердце больше нет огня, а моя душа не слышит священного зова! Эта девушка поможет мне сохранить верность тому, чему я должен посвятить свою жизнь.

– Кто ее родители? – строго произнес главный жрец, недовольный дерзкими речами юноши, которого он считал воплощением скромности и добродетели.

– Матери нет, отец – человек небогатый, простой. Я тоже не могу похвастать высоким происхождением, и вы это знаете, – ответил Хирам, и главный жрец вновь уловил в тоне юноши скрытый вызов.

– Надеюсь, между вами не было недозволенных отношений? – спросил глава храма и уставился на молодого жреца.

Мало кто мог выдержать глубокий, мудрый, всепроникающий взгляд этого человека. Но Хирам не отвел глаз.

– Нет, не было. Я никогда бы не смог оскорбить такую девушку, как Нира.

– Нира? Та юная красавица, которую обижал отец? Я слышал, она работящая и скромная.

Хирам не удивился: о великолепной памяти верховного жреца ходили легенды.

– Да, это она. Амон сделался ее спасителем, а храм – домом, точно так же, как прежде он стал для меня.

– Я рад этому, – сказал глава храма. – Тем не менее ты слишком юн, потому я не могу согласиться на ваш брак. Полагаю, заботы о молодой жене могут отвлечь тебя от того, чем ты жил все это время. Пусть пройдет несколько лет, а там посмотрим.

Он сделал повелительный жест рукой, после чего Хирам был вынужден поклониться и покинуть зал.

Он шел, ничего не видя, пока не понял, что очутился в сердце храма – святилище Амона. Хирам опустился на колени; не потому, что собирался молиться, а потому, что у него не осталось сил. В чем найти забвение, чем заполнить пустоту жизни, а главное – как сообщить Нире, что они не смогут сочетаться браком?!

Хирам ругал себя за то, что сказал верховному жрецу правду. Надо было солгать: да, я был близок с этой девушкой и теперь она ждет от меня ребенка! Быть может, тогда глава храма позволил бы им пожениться? Неисповедимы пути, по которым ведут человека законы любви! Если бы знать, как поступить, чтобы не потерять самое главное!

Юноша приблизился к статуе божества, и его сердце затрепетало. Несмотря на яркие краски, храм мог произвести на непосвященного пугающее, даже зловещее впечатление своей полной странного могущества силой.

Служители только что завершили одевание статуи и уборку храма; они позволили Хираму ненадолго остаться в помещении. Золотое лицо хранило выражение спокойного величия, а после из глаз Амона внезапно вырвался огонь: Хираму почудилось, будто святилище осветила молния, а его разум озарился пронзительной вспышкой. Затем все померкло.

Молодой жрец очнулся и почувствовал, что его обволакивает что-то мягкое. Хирам подумал, что это посмертный покров, но потом ощутил свое живое теплое тело и понял, что дышит. Он ждал, что сейчас в него вцепится притаившаяся в засаде боль, но боли не было. Только блаженный покой.

Юноша открыл глаза. Над ним склонился храмовый лекарь и… Нира.

Хирам попытался приподнять голову, но ему велели лежать. Врач объяснил молодому жрецу, что его нашли на полу в святилище и что он три дня пролежал как мертвый, а еще шесть метался в горячке. Верховный жрец, которому доложили о случившемся, велел внести юношу в храм и положить перед статуей бога. Когда это было сделано, юноша прошептал «Амон», а еще – «Нира».

– Нам позволили пожениться, – сквозь слезы прошептала девушка и погладила руку Хирама. – Глава храма сказал, что ты хороший жрец и будет обидно, если великий Амон потеряет тебя из-за… какой-то женщины.

Хирам молчал. Та молния, та вспышка в глазах божества – что это был за знак? Едва ли ему удастся узнать! Зато юноша хорошо понимал, что больше никогда бы не смог ощущать жизнь во всей полноте, наслаждаться каждым рассветом, каждым прожитым днем, принимать судьбу такой, какова она есть, если бы потерял Ниру.

В тот же день Хирам поднялся с постели здоровый и бодрый, будто не пролежал в горячке почти неделю, а назавтра юноша и девушка отправились в дом, где прежде жила Нира. Девушка сказала, что, каким бы ни был Антеп, он остается ее отцом и, как бы это ни было трудно, она должна заручиться его согласием на брак.

Дул северо-западный ветер, смягчавший привычную жару, но Нира так сильно волновалась, что ее бросало в пот при каждом вздохе. Она остановилась перед родным домом, не в силах сделать шаг, но Хирам смело толкнул калитку и вошел внутрь, а следом за ним переступила порог и Нира. Оглядевшись, девушка заметила, что на каменных плитах двора лежит толстый слой пыли, под навесом, где она обычно готовила еду, свалена немытая посуда, а кувшины и котлы, прежде полные вкусной пищи и напитков, пусты.

Антеп сидел в своем любимом уголке и мрачно жевал черствую лепешку, запивая ее купленным на рынке кислым вином. Увидев дочь, он оторопел и вытаращил глаза. Он был готов немедленно наброситься на нее с обвинениями, но заметил рядом с Нирой незнакомого человека, судя по виду жреца, и упреки застряли в его горле вместе с куском лепешки.

Антеп никогда не бывал в храме, не приносил жертв богам; он считал жрецов лживыми и жадными, однако страшился их власти, потому что они были связаны с чем-то недоступным его уму. Отец Ниры смутно подозревал, что на том свете ему придется ответить за некоторые слова и поступки, а потому при виде служителей бога невольно терялся и утрачивал привычную самоуверенность.

Антеп напоминал злобного сторожевого пса, который поджимает хвост, почуяв хозяйскую палку, скалит зубы, но не смеет укусить.

– Кто вы и с чем пришли? – сдержанно произнес он, обращаясь к Хираму и при этом пожирая дочь глазами. От Антепа не укрылось, что на ней новое платье, дорогие украшения, что Нира похорошела, а страх в ее глазах уступил место выражению скромного достоинства и уверенности в себе.

– Меня зовут Хирам, я служу в храме Амона и пришел сообщить, что верховный жрец дал согласие на мой брак с вашей дочерью, – холодно ответил юноша.

– На брак?! – Забывшись, Антеп повысил голос. Поняв, что потерял власть над Нирой, он мигом озлобился. – А кто мне ответит, где эта девчонка провела два последних месяца?! Она отпустила на свободу раба, который стоил кучу денег, и скрылась, чтобы я не спустил с нее шкуру!

Хирам смотрел на него с изумлением. Какая глыба тупой силы, невежества, душевного мрака! Он заслонил собой испуганную Ниру и сказал:

– Ваша дочь жила и работала в храме Амона. Она сбежала от вас, потому что вы ее били и издевались над ней. Раба вы купили по дешевке, как и всех остальных, и все равно уморили бы голодом и непосильной работой.

Антеп лязгнул зубами, поднялся с места и шагнул вперед. От него исходила такая угроза, что мало кто не отшатнулся бы в страхе. Хирам остался стоять на месте.

– Я не дам своего согласия! – рявкнул отец Ниры.

– Это ничего не решает. Мы все равно поженимся. Бог поставил меня над вами, и этим все сказано. Отныне Нира вам ничем не обязана.

Юноша взял девушку за руку и уверенным шагом направился к калитке.

Темные глаза Антепа предательски забегали. Он подумал о заброшенной гробнице, о своем имени, которое никто не сохранит в памяти, и нерешительно окликнул:

– Эй, постойте!

Хирам оглянулся через плечо.

– Да?

– Ладно, женитесь. Только… только у меня есть одно условие. После свадьбы вы объявите всем, я имею в виду всем моим знакомым и соседям, что моя дочь не гулящая, что она – честная девушка! Это… это очень важно для меня. Я хочу, чтобы люди знали: она не такая, как ее мать!

Нира смутилась до слез, а Хирам спокойно промолвил:

– Она такая, как ее мать. Такая, как все женщины. Она слаба и нуждается в защите.

– Так вы скажете моим соседям, что она невинна? – угрожающе произнес Антеп.

Взглянув на девушку, которая стояла с опущенной головой, Хирам промолвил:

– Скажу. А теперь мы уходим.

Антеп переминался с ноги на ногу. До него начала доходить истина. Подумать только, его дочь станет супругой жреца самого крупного храма в Фивах, храма, широко известного за пределами города! Это не сын мясника!

– Вы пригласите меня на свадьбу?

– Мы не собираемся устраивать пышного торжества, – сказал Хирам. – Просто разобьем кувшин и попросим Амона даровать долгую и счастливую жизнь нам и нашим будущим детям.

– Ты правильно разговаривал с ним, – задумчиво промолвила Нира, когда они очутились за воротами.

– Просто помимо телесной силы существует сила души и сердца, сила слова.

– Мне кажется, я поняла, что такое счастье, – произнесла девушка неожиданно звонким и радостным голосом. – Это то, что у тебя есть, но ты не можешь поверить, что оно существует!

Брачная церемония не требовала долгой подготовки и состоялась на следующий день. Тогда же Хираму и его жене отвели новую комнатку с отдельным входом, чему юноша был очень рад: ему не хотелось жить с Нирой там, где хотя бы что-то напоминало об Аруне. Он перенес в комнату свои вещи: циновки, лампу в виде плоской чашки на подставке, письменные принадлежности.

Сидя над свитками в Доме Жизни, Хирам не мог думать ни о чем, кроме того, что дома его ждет любимая женщина. Он отчетливо видел начертанные на папирусе знаки, но почему-то не мог понять их значения, как будто бы разучился делать то, что столько лет составляло смысл его жизни.

Едва дождавшись часа, когда можно было покинуть Дом Жизни, юноша поспешил в свое новое жилище. Он сразу заметил, что здесь появились новые вещи: покрытая цветной глазурью глиняная посуда, две большие плетеные корзины, а также металлическое зеркало и большой сундук для хранения одежды. Нира приготовила вкусный ужин и ждала Хирама. Она выглядела очень смущенной, но радостной; ее ресницы трепетали, а на щеках пылал румянец.

Юноша от души нахваливал все, что ему подала молодая жена, хотя на самом деле от волнения кусок не шел ему в горло. Хирам чувствовал себя не в своей тарелке. С одной стороны, они должны были лечь вместе, с другой – он не был уверен, хочет ли этого Нира. И потом… проклятая Аруна! Юноша не представлял, как вести себя с обыкновенной, нормальной женщиной. Эта безумная сирийка будто заклеймила его огненной печатью! В довершение всего в его разум заползала предательская мысль: как знать, быть может, любовник Ниры сделал с ней то же самое?

Пока девушка убирала посуду, в комнатке стало темно. Хирам зажег лампу. В ее свете кожа Ниры казалась золотистой, а глаза блестели, будто два таинственных зеркала. Между новоиспеченными супругами возникла странная отчужденность, и они молчали.

Внезапно Хирам подумал о том, что они поступили неправильно. Их брак носил характер сделки: Нира вышла за него, чтобы спасти свою честь и дать ребенку отца, а он… он желал избавиться от воспоминаний о том жарком и постыдном, чему предавался с помрачающей разум и совесть страстью. Он знал, что Нира будет именно такой женой, какая ему нужна. И если он не женится на ней сейчас, она никогда ему не достанется.

Тихонько вздохнув, Нира легла спать не раздеваясь, поджав по себя ноги. Ей было немного стыдно и страшно, но все же она была готова отдаться Хираму. Только, по-видимому, он не хотел ее. Наверное, потому, что она принадлежала другому мужчине или потому, что в ее теле зрела новая жизнь. Однако он женился на ней! Пожалел? В таком случае, не пожалеет ли он об этом когда-нибудь снова? Девушке стало обидно и больно, потому что она успела привязаться к нему, полюбить, пусть не страстно, но глубоко. Нира уважала своего супруга и преклонялась перед живой, могучей, хотя и не вполне понятной силой, которой он служил.

Хирам устроился у противоположной стены. Оба долго не могли заснуть, но притворялись спящими, каждый думая о своем, терзаясь своими собственными сомнениями и болью.

Хирам неслышно поднялся и вышел еще до рассвета, когда небо было серебристо-серым, как рыбья чешуя, а воздух ласкал прохладой. Он долго смотрел на спящую Ниру, но так и не решился потревожить ее. Он направился во двор храма, полный раскаяния и сомнений. Совершил омовение в священном бассейне. По пути в Дом Жизни встретил Бакту, который проснулся столь же рано. Тот принялся подшучивать над Хирамом, как это принято после свадьбы и брачной ночи, но юноша держался замкнуто и даже не улыбнулся.

Лишь оказавшись в прохладе и тишине храмовой библиотеки, молодой жрец вспомнил о том, что забыл в комнате ценный свиток, который собирался прочитать на досуге и который должен был вернуть в Дом Жизни. Он решил вернуться домой и взять папирус.

Хирам неслышно вошел, думая, что Нира еще спит. Девушка не спала. Обнаженная, она стояла, повернувшись к нему спиной, и по ее телу золотыми струями стекали солнечные лучи. Юноша никогда не видел таких плавных, чистых, совершенных изгибов женского тела. Сначала он ощутил легкую пульсацию крови и ее живое тепло, а потом его пронзило желание, внезапное, как удар ножа, и такое острое, что хотелось кричать.

Хирам подошел сзади и обнял Ниру. Она вздрогнула и напряглась, а после расслабилась в его руках, и тогда он понял, что границы не надо стирать, что их просто не существует.

Они лежали на циновке и ласкали друг друга, не думая ни о том, что надо помнить, ни о том, что нужно уметь. Овладев Нирой, Хирам уже не хотел отпускать ее от себя. Юноше казалось, будто он вошел в огромное спокойное море и мягкая теплая вода обволакивает его со всех сторон, даря такое наслаждение, такую нежность, каких он не чаял познать.

Хирам опоздал в Дом Жизни и вопреки предупреждению верховного жреца вновь весь день думал только о Нире – на сей раз о том, как опять будет заниматься с ней любовью. Не один раз. Всю ночь. До утра. Все утро. Всегда.

Когда юноша вошел в комнату, Нира сидела на корточках перед серебряным зеркалом и прихорашивалась. Девушка повернулась к нему, и он увидел, что глаза жены подведены зеленой и серебристой краской, щеки напоминают лепестки роз, а губы похожи на спелые сочные ягоды.

– Ты такой красивый, Хирам, вот и я решила тоже… – застенчиво произнесла Нира.

– Я – красивый?! – изумился юноша. – Да это ты прекраснее Исиды! Ты будешь прекрасна, даже если с головы до ног перепачкаешься илом!

Оба рассмеялись, подумав о том, что самое лучшее на свете зеркало – глаза любимого человека, который тоже тебя любит.

Глава IХ

Арунтана быстро шла по тихим, пустынным улицам Мегиддо. В эту лунную ночь город казался призрачно-белым; он застыл под усыпанным крупными звездами небом, прекрасный, почти совершенный. Таким он был сейчас, а когда встанет солнце, обнажатся все разрушения, пепелища – ожоги и струпья израненной плоти некогда гордой и сильной крепости.

Арунтана была одета так, как одеваются сирийские женщины: в платье из крашеной шерсти с разрезами по бокам, пояс с металлическими насечками, кожаные сандалии с высоким замысловатым переплетом. В ее волосы были вплетены яркие разноцветные шнурки.

Она отыскала нужный дом, вошла во двор, нырнула в узкий дверной проем и остановилась, вдыхая терпкий аромат трав и сладковатый запах дыма. Во дворе этого дома никогда не было сторожевых собак, дверь здесь не запиралась: любой, кто пришел сюда со злым умыслом, не мог переступить порог и в ужасе убегал, прогоняемый неведомыми силами.

– Ты жива? – равнодушно произнесла старуха, которая сидела возле очага и медленно помешивала какое-то варево. Она сидела спиной к Арунтане и даже не удосужилась повернуться, но, тем не менее, узнала ее.

Женщина не удивилась. Митта была знахаркой и колдуньей. Люди говорили, что ей больше ста лет, что она умеет читать мысли и не нуждается ни в воде, ни в пище. Возможно, они были правы, потому что никто не помнил ее молодой, она всегда угадывала тайные желания человека и в отличие от многих молодых людей пережила жестокое время осады Мегиддо.

– С чего бы такой, как я, не остаться в живых? – усмехнулась Арунтана.

– А тот мужчина, которого ты желала каждый миг своей жизни и даже тень которого отчаялась найти в ком-то другом?

– Джаир стал моим мужем.

– Стало быть, ты получила то, о чем мечтала. Тогда зачем ты пришла?

– Хочу, чтобы ты погадала, Митта!

– Погадала? И что ты хочешь узнать?

Арунтана присела на корточки и уставилась на старую колдунью своими беспокойными темными глазами.

– Когда я приходила к тебе в последний раз, ты сказала, что я никогда не смогу зачать. А теперь я уверена в том, что беременна! Ты солгала?

– Я никогда не лгу, потому что ничего не говорю сама. Это кости. А они не могут лгать, ибо им безразличны и ты, и я, и все, что происходит на свете, – сказала старая колдунья и заметила: – Мне кажется, ты поняла, Арунтана, что за доспехами из гордыни или золота всегда скрывается ранимая человеческая душа. Я вижу, что ты успокоилась: больше нет ни диковатой настороженности, ни этого жуткого ожидания в глазах!

– Нет, я не успокоилась, и я не буду счастлива, если ты не скажешь мне правду! – быстро произнесла девушка.

– Ты сама знаешь правду. Ты только что сказала мне, что беременна.

– Да. И все же есть нечто такое, чего я не могу ни объяснить, ни понять.

– Хорошо. – Митта бросила кости. – Да, у тебя в самом деле будет ребенок. А прежде, гадая на тебя, я не видела в твоем будущем никаких детей. Однако порой в нашу судьбу вмешиваются неведомые нам силы. Ты побывала в чужой стране, познала власть незнакомых богов…

– Я оскорбила чужого бога! Разве он мог исполнить мое желание? – прошептала Арунтана.

– Он откликнулся не на твою просьбу, а на просьбу другого человека. Того, кто был ему предан, кого ты отвращала от служения божеству и принуждала служить тебе.

Молодая женщина взвилась.

– Я этого не делала!

– Делала, – спокойно сказала Митта. – Ты мстила. Богу, своей судьбе – тому, чему нужно покоряться, во что надо верить. Ты всех ненавидела и даже не пыталась учиться прощать. И еще. Ты беременна не от Джаира. Возможно, ты этого не знаешь, но я это вижу. У вас никогда не будет общего ребенка, ибо больше ты уже не родишь. Я вижу рядом с вами еще каких-то детей, но они не вашей крови.

– Джаир хочет взять в дом осиротевших детишек, – прошептала потрясенная Арунтана.

– Пусть возьмет. На нем лежит большая вина, и он должен ее искупить.

Молодая женщина закрыла лицо руками и воскликнула:

– Так, значит, я забеременела от жреца храма Амона! Не может быть! Что я скажу Джаиру?!

– Сообщи ему радостную новость. И все.

– А если он догадается?!

Тонкие губы старухи дрогнули в усмешке, но глаза оставались холодными.

– Он будет так счастлив, что ему не придет в голову сомневаться в своем отцовстве.

– Что мне нужно делать, чтобы сохранить этого ребенка?

Митта пожала плечами.

– Постарайся хорошо питаться, не поднимай тяжестей и не столь бурно, как раньше, предавайся любовным утехам.

Молодая женщина поморщилась.

– Я вообще не буду этого делать! Мне невыносимо даже думать о том, что меня может коснуться мужчина! Отныне я буду нести свое тело как хрупкую чашу, на дне которой лежит драгоценный камень!

– А что скажет Джаир? Он знает тебя другой.

Арунтана сверкнула глазами.

– Мне все равно, что он скажет.

Митта покачала головой и вздохнула.

– Ты упряма и своевольна. Надеюсь, у Джаира легкая рука?

Молодая женщина насмешливо фыркнула и ничего не ответила, тогда старая колдунья сказала:

– Ты помогла ему потерять все, что он имел, а взамен предложила себя, взбалмошную, неверную, лживую. Постарайся дать ему то, в чем он нуждается. Его душа так же мятежна, как и твоя, но эту жажду он утолит на войне. В мирной жизни ему нужен покой. Семья, верная, заботливая жена, здоровые дети.

– Что я тебе должна за твои советы?

Старуха усмехнулась.

– Ничего. Потому что у тебя нет того, что мне по-настоящему нужно. – И пояснила: – Если бы ты могла подарить мне молодость, если бы сумела повернуть время вспять! Но совершить такое не под силу даже богам!

– Разве ты когда-то была молодой? – недоверчиво промолвила Арунтана.

– Конечно, была. Никто из нас не рождается старым и мудрым. Я была такой же, как ты. Красивой, бездумной. Была, пока не растеряла все, что имеет истинную ценность. Поэтому поспеши. Прекрати обманывать, отдавай, жертвуй! Не беспокойся, все вернется: боги милостивы к щедрому сердцу и богатой душе.

Поговорив с Миттой, Арунтана пошла домой. Собственно, это был чужой дом. Вернувшись в Мегиддо, они с Джаиром заняли пустующий полуразрушенный особняк. Мебель в жилище была поломана, по ночам в окна задувал холодный ветер. Арунтана и Джаир кое-что починили и подлатали, надеясь дожить до лучших времен.

Жизнь и впрямь понемногу налаживалась. После победы при Мегиддо пало множество сирийских и палестинских крепостей; некоторые сдались без боя. Сломив сопротивление азиатских правителей, Тутмос взял с захваченных военачальников и офицеров противника клятву верности и отпустил их домой. Вместе с тем множество простых воинов продолжали томиться в плену на положении рабов.

По возвращении на родину Джаиру удалось наняться на службу, но армия была обескровлена, и платили мало. Случалось, он уходил на несколько дней, чтобы поохотиться на диких коз: той горстки зерна, которую ему выдавали в армии, не хватило бы и одному человеку. В ту пору войска и сирийских, и палестинских царей представляли собой беспорядочную орду. Воины были обессилены, разорены, измучены, не способны ни мыслить, ни действовать. Они лишились главного – веры в своих правителей, а иные – и в своих богов.

Ни Джаир, ни Арунтана не жаловались на судьбу. Они выжили, они были вместе и верили в то, что жизнь переменится, что удача не за горами.

Молодая женщина развела огонь, испекла лепешки, сварила мясо и принялась ждать возвращения мужа. Если прежде она лгала легко и беззастенчиво, то теперь не знала, удастся ли ей выглядеть искренней.

Арунтана вздрогнула, когда муж вошел, тяжело дыша; он крепко держал за руки двух ребятишек; диковатые, испуганные, они напоминали пойманных зверьков. Оба – и мальчик, и девочка – были оборванными, грязными. Мальчик угрюмо смотрел исподлобья, девочка дрожала и всхлипывала.

– Мне пришлось устроить настоящую облаву в развалинах стен западной части крепости. И все-таки я их поймал! Думаю, мальчишке лет пять, а девочке года три.

– Это брат и сестра? – спросила молодая женщина. Она была сильно растеряна и не знала, как себя вести.

– Я не сумел вытянуть из них ни единого слова. Может быть, у тебя получится?

– Надо их накормить, – сказала Арунтана.

Дети хватали лепешки и мясо грязными трясущимися ручонками и жадно заталкивали в рот. Джаир ничего не ел; он не отрываясь смотрел на детей, и в его взгляде была неприкрытая мука. Арунтана поняла, о чем он думает, и ее душу пронзила боль. Внезапно она заметила, что в черных волосах Джаира появились серебряные нити, что черты его лица стали тяжелее и жестче, а взгляд потух.

Ее любимый устал. Устал от всего: от войны, от неопределенности своего положения, от одиночества, нищеты, а главное – от гнетущего душу чувства вины. Возможно, он устал и от нее, Арунтаны, от ее сумасбродства, непредсказуемости, ненасытности в любовных утехах. Молодая женщина вспомнила слова Митты, и ее сердце болезненно сжалось. Джаир мечтал о семье, хотел, чтобы она стала обычной женщиной – покладистой, преданной, верной.

– Поешь, – сказала Арунтана и придвинула к нему миску, почти опустошенную голодными детьми.

– Ешь сама, я не хочу, – ответил он.

Губы молодой женщины задрожали. Почему во время осады Мегиддо она не могла сказать Джаиру: «Я не хочу есть, отнеси это своим детям»? Почему она брала и брала, не желая ни с кем делиться, не желая отдавать?!

Когда дети поели, у них начали слипаться глаза, и они уснули прямо у очага, крепко прижавшись друг к другу.

– Надеюсь, завтра мы сможем узнать, кто они такие и что стало с их родителями, – сказала Арунтана.

– Я хотел с тобой поговорить, – натянуто произнес Джаир.

Молодая женщина вскинула взор.

– О детях?

– Нет, о другом. У меня появилась возможность наняться на службу в египетское войско. Там неплохо платят, талантливым и смелым раздают золото и земли, а еще дети наемников могут обучаться в Фивах или в любом другом городе государства, которым правит фараон Тутмос.

Арунтана замерла.

– Ты этого хочешь?

– С одной стороны, у меня нет выбора. На сегодняшний день это самый лучший и, пожалуй, единственный выход. С другой, существует нечто такое, чего я не могу простить ни фараону, ни тем, кто ему служит.

– Ты имеешь в виду свой плен?

– Нет. Гибель или плен были неизбежны. Да, мы защищали Мегиддо, и я не жалею об этом, хотя с самого начала было ясно: армия Тутмоса – ветер, способный разогнать любые тучи. Я имею в виду нечто другое. Помнишь, ты рассказывала, как египетские воины надругались над тобой?

Арунтана похолодела, поняв, что он может подумать, когда она сообщит о том, что ждет ребенка. С трудом взяв себя в руки, женщина тихо, но уверенно произнесла:

– Я солгала. Никто и никогда не брал меня силой. Да, воины фараона хотели это сделать, но я так дралась, царапалась, кусалась и визжала, что они остановили свой выбор на других пленницах.

Джаир стиснул зубы, и в его темных глазах заплясали искры.

– Зачем ты меня обманула?

– Я хотела, чтобы ты меня пожалел.

Джаир долго сидел, уставившись в одну точку, не говоря ни слова, и Арунтана не представляла, о чем он думает. Хорошо быть такой, как Митта, уметь читать в сердцах и душах! Хотя старуха всегда говорила, что ее дар скорее похож на проклятие.

– Я понимаю, насколько для тебя важно снова сделаться воином, которого уважают и ценят. Я знаю, что нам нужны деньги. Но ты… ты можешь погибнуть!

– Да, мужчины воюют и, случается, погибают. Женщинам тоже приходится нелегко. Такова жизнь. Если я вступлю в египетское войско и меня убьют, ты получишь за погибшего мужа золото и землю. А так останешься ни с чем, – ответил Джаир.

– Главное, чтобы у меня был ты!

– А эти дети? Ты примешь их? – В его голосе прозвучали тревожные нотки.

– Конечно, – мягко ответила Арунтана. – Я постараюсь если не заменить им мать, то хотя бы быть доброй и ласковой с ними.

Джаир, успокоившись, вздохнул, и они улеглись на подстилку из овчины. Мужчина обнял женщину, провел рукой по ее бедру и вдруг почувствовал, что ее напряженное тело не откликается на его призыв. Прежде Арунтана мгновенно вспыхивала от его прикосновений, будто сухое дерево от удара молнии. Если вечером он приходил уставший и засыпал, она будила его горячими ласками глубокой ночью и он овладевал ею в полусне, или же они занимались любовью при нарождавшемся утреннем свете.

Сейчас молодая женщина сказала:

– Подожди. Я хочу сообщить тебе нечто важное. Сегодня я была у Митты, и она подтвердила мои подозрения: я беременна.

Джаир вскочил с места, будто ужаленный ядовитой змеей.

– Ты говорила, что не можешь иметь детей! Ты снова лгала?! Что тебе нужно? Моя жалость, моя страсть, моя душа? Я отдал тебе все, что имел, и продолжаю отдавать! А ты продолжаешь лгать – каждый день, каждую минуту своей жизни!

Арунтана жалко улыбнулась.

– Я думала, ты обрадуешься…

Он с силой провел руками по лицу, будто желая что-то стереть, и ответил:

– Я рад, я ужасно рад… Но что за этим стоит? Снова то, чего я не знаю?!

– Ты все знаешь, клянусь всеми богами, какие мне известны, – не дрогнув, произнесла молодая женщина. – У нас будет наш, общий ребенок, мы вместе его воспитаем, и, надеюсь, он будет счастлив.

– А как же эти? – спросил Джаир, указав на малышей, которые спали у очага.

– Эти тоже останутся с нами, я ведь говорила, что буду хорошо относиться к ним.

Утром Арунтана умыла и накормила детей. Она говорила ласковым голосом и всячески давала понять, что им ничто не угрожает, что здесь их всегда накормят и позаботятся о них. Девочка ничего не могла рассказать – она была слишком мала и перенесенные страдания заставили ее забыть и родителей, и прежнюю жизнь; она лишь назвала свое имя. Зато мальчик поведал, что они брат и сестра, что их отец погиб, защищая город, а мать умерла от голода, потому что отдавала всю пищу им, а сама ничего не ела. В развалинах за ними не раз охотились «какие-то люди», потому они так испугались Джаира.

В скором времени девочка, которую звали Матана, стала называть Арунтану мамой, а Джаира – отцом. Ее брат Рахмир, который хорошо помнил своих близких, обращался к приютившим его людям по именам: приемные родители не возражали. Арунтана предполагала, что Матана и Рахмир происходят из богатой и знатной семьи: дети были умны и хорошо воспитаны.

С тех пор как в доме появились приемыши, Джаир сильно изменился: оживился, повеселел. Ему нравилось играть и разговаривать с ними. Порой Арунтане казалось, что он забывает о том, что скоро у них появится свой собственный, родной ребенок, но она не огорчалась и не ревновала. Куда больше молодую женщину тревожило то, что Джаир все же вступил в египетскую армию. Фараон Тутмос стремился овладеть Южным Ливаном и другими территориями вплоть до Дамаска и Финикии, и Арунтана боялась, что муж уйдет в поход до того, как она родит, однако случилось иначе.

Когда начались схватки, она послала за Миттой. Та пришла, едва ковыляя и ворча, но сделала все как надо и меньше чем через час приняла ребенка. Это был мальчик, о чем сообщили Джаиру, который ждал за порогом, сходя с ума от волнения.

Взглянув на сына, Арунтана на мгновение прикусила губу, а после прошептала:

– Что делать, Митта? Мой муж догадается! У мальчика светлые глаза, глаза Хирама!

Старуха хитровато прищурилась.

– Вот оно что! Теперь я знаю имя этого человека. Ты тоже никогда его не забудешь. Ты думала изменить его жизнь, а он изменил твою. Повторяю: твое единственное спасение в обмане. Давай ребенка! Не беспокойся насчет мужа, я все улажу.

С этими словами Митта подхватила сверток, вынесла наружу и показала Джаиру.

– Вот твой сын!

Молодой человек растерянно улыбнулся, будто не веря в случившееся, и уставился в крошечное личико, а после, как и ожидала знахарка, с сомнением промолвил:

– Какие странные у него глаза. Почему они светлые? Никогда таких не видел.

Митта не растерялась. Она знала: чем мудренее говоришь и увереннее врешь, тем тебе больше верят.

– Это особый знак. Знак восходящего солнца, при котором он был зачат. Твой сын будет обладать необычайными способностями, и его ждет великая судьба, – торжественно произнесла женщина.

Лицо Джаира просветлело. Он принял ребенка из рук старой колдуньи и промолвил:

– Восходящее солнце? Я знаю, когда это было. Когда мы с Арунтаной встретились по пути в Мегиддо! Я назову этого мальчика Джамхад и сделаю из него настоящего воина! – Он показал ребенка притихшим Рахмиру и Матане, которые стояли рядом. – Это ваш брат!

Потом Джаир поспешил к жене, опустился на колени перед ее постелью и, пылко целуя ее руки, воскликнул:

– Ты лучшая женщина на свете! Я положу к твоим ногам горы золота и драгоценных камней!

Арунтана счастливо улыбнулась сквозь слезы и с нежностью прошептала:

– Мне будет довольно твоей любви.

Глава Х

– Понимаешь, Хафра, даже если тебе нравятся такие игры, ты не должен вовлекать в них мальчиков, которые учатся в Доме Жизни. Они – будущие жрецы и писцы, и им не к лицу возиться с ножами, мечами и луками, – сказал Хирам.

Они с сыном сидели в укромном уголке храмового двора, под навесом, окруженным деревьями, ажурная тень которых напоминала витиеватые письмена.

– Тогда с кем мне играть?

– Ты должен учиться. Много ли упражнений ты выполнил со вчерашнего дня?

Хафра сделал скучное лицо и ничего не ответил. Впрочем, Хирам знал ответ: ни одного. Как и положено здравомыслящему родителю, он строго выговаривал ребенку, хотя и понимал, что от этого не будет никакого толку. Едва он отпустит мальчика, как тот понесется прочь, прочь от ненавистных глиняных табличек к желанным лукам и стрелам, ножам, крючьям и кольцам и еще каким-то предметам, назначение которых Хирам представлял весьма смутно. Зато Хафра знал о них все, причем неизвестно откуда.

Хотя почему неизвестно? Хирам задумчиво посмотрел на сына. Какие интересные у мальчишки глаза! Непроницаемо темные, как безлунная ночь, они способны мгновенно вспыхивать, словно угольки! А эти густые черные вихры, стремительные, но красивые движения, гладкая смуглая кожа! Когда Хирам подрастет, он будет похож на молодого хищника с пружинящей походкой и грацией дикого, но умного существа.

Бедные египетские девушки! Хирам невольно рассмеялся и легонько шлепнул мальчика:

– Беги!

Тот сверкнул благодарной улыбкой и припустил что есть мочи. Хирам облегченно вздохнул. Где уж тут усидеть за глиняными табличками и свитками! Как сын жреца, Хафра обучался в Доме Жизни, но учителя приходили в отчаяние. Таблички и перья вечно ломались в его руках, чернила растекались, а сам мальчишка норовил то сбежать с занятий, то напроказничать, то подраться с соучениками. Он был веселым, незлобным, старался слушаться родителей, но у него плохо получалось, и те не винили сына.

Помимо Хафры Нира родила еще двоих детей: мальчика и девочку. Те были другими: послушными, вдумчивыми, спокойными и не доставляли родителям никаких огорчений. Зато Хафру любил отец Ниры, Антеп. К всеобщему удивлению, этот нелюдимый, мрачный, жестокий человек сильно привязался к внуку.

– Не знаю, как остальные, – говорил он и при этом небрежно махал в сторону младших детей Хирама и Ниры, – но этот мальчишка явно удался!

Когда Хафра приходил навестить дедушку, Антеп лепил для него лошадок из глины, вырезал деревянные мечи, делал луки из гибких веток. Нира опасалась, что отец испортит сына, но Хирам уверял жену, что ничего страшного не случится:

– Ты же видишь, Антеп стал гораздо терпимее и мягче, а Хафра умный мальчик, он никогда не пойдет по пути зла.

Нира согласно кивала. Если б ее отец знал, что она родила этого ребенка от чужеземца, раба! Хирам сдержал свое слово и ни разу не напомнил жене о том, что старший ребенок ему не родной. Порой Нира поражалась терпению и силам своего мужа. В отличие от других жрецов Хирам женился в юные годы; ему приходилось заботиться о растущей семье, при этом он старался преданно служить Амону.

Постоянно увеличивающиеся богатства храма требовали разумной организации его управления. И днем и ночью там кипела бурная деятельность, ибо величие Амона возвышало фараона, который жертвовал богу воистину несметные дары.

Спустя пять лет после рождения Хафры Хирам смог купить собственный дом в центре города и нанять слуг. Еще через два занял должность главного кхерхеба, о которой всегда мечтал, и теперь отвечал за копирование и сохранность свитков храмовой библиотеки. Случалось, он проводил в Доме Жизни большую часть суток, но Нира не жаловалась. Она понимала его стремления, его мысли. Хирам верил в то, что это вызвано не только искренней благодарностью, но и глубокой любовью.

Поговорив с сыном, он отправился в библиотеку, но не преодолел и половины пути, как его окликнули. Оглянувшись, Хирам увидел одного из младших жрецов, который поклонился и сказал:

– Вас спрашивает какая-то женщина. Говорит по-нашему, но мне кажется, она чужестранка.

Хирам нахмурился.

– Где она?

– Вон там! – Жрец показал рукой.

Хирам прищурился. Не одна женщина, а две, и с ними мальчик. В храм приходило много людей. Возможно, это не то, о чем он подумал.

– Я поговорю с ними, – сказал он и повернул назад.

Он приближался к неподвижным фигурам, и ему чудилось, что с каждым шагом его сердце опускается все ниже и ниже. Когда Хирам понял, что не ошибся, ему показалось, будто оно резко упало к ослабевшим ногам.

Что нужно этой женщине? Зачем она явилась сюда через восемь лет? Чтобы вновь возмутить его покой?!

Он узнал Аруну, хотя она выглядела совсем не так, как тогда, когда он видел ее в последний раз. Сейчас перед ним стояла гордая, спокойная женщина, взгляд которой был полон манящей силы, но при этом удивительно мудр. Аруна была одета в египетское платье, как и стоявшая рядом с ней миловидная девушка, на вид тринадцати-четырнадцати лет, которая держала за руку мальчика, ровесника Хафры.

– Откуда ты явилась? А главное – зачем? – с болью в голосе прошептал Хирам.

– Я приехала из Мегиддо, чтобы поклониться Амону.

У жреца невольно вырвалось:

– Не лги!

Женщина усмехнулась.

– Я не лгу. Я давно не такая, какой ты меня помнишь. У меня есть дочь, и я должна подавать ей достойный пример.

– Дочь? – удивился Хирам.

– Да, – ответила Аруна и что-то сказала девушке. Та отошла вместе с мальчиком, и тогда женщина продолжила: – Приемная дочь. Есть еще сын, старший сын, он остался дома с отцом. Рахмиру пятнадцать лет, и мы верим, что из него получится талантливый воин. Мы с мужем нашли двух бездомных детишек и взяли их к себе. А еще одного, Джамхада, я родила сама.

Он смягчился.

– Я рад за тебя. Значит, твоя мечта исполнилась?

Аруна улыбнулась уголками губ, и ее глаза загадочно блеснули.

– Да. Хотя не совсем так, как я хотела.

Она будто чего-то ждала, и Хирам сказал:

– Наверное, дети устали и хотят пить. Да и ты тоже.

– Ты собираешься пригласить нас к себе?

В ее усмешке жрецу почудилась прежняя Аруна, и он нахмурился.

– Я живу не здесь. Мой дом стоит в центре Фив.

– Ты, наверное, женился? – промолвила она с любопытством, но без ревности.

– Да. На очень скромной и достойной женщине. Ее зовут Нира, и у нас трое детей. – И, не выдержав, спросил: – А ты? Ты вышла замуж за своего Джаира?

Аруна глубоко вздохнула и ответила:

– Да.

«Значит, настоящий отец Хафры жив», – подумал Хирам. Внезапно оказавшись столь близко к прошлому, он ощутил нечто болезненное, щемящее. Из глубины души поднялись чувства, о которых он предпочел бы забыть.

Он повел женщину и детей в тень, под навес, а Аруна продолжала рассказывать:

– Джаир нанялся на службу в египетское войско. Он отличился на войне, и ему была пожалована земля, на которой мы построили дом. Мой муж участвует в военных походах, а я его жду. Он нечасто бывает дома, зато каждая наша встреча напоминает первое свидание.

Хирам принес по чашке прохладного пива ей и детям и спросил:

– Стало быть, ты счастлива?

Аруна вновь усмехнулась и ответила:

– Отныне каждый новый день моей жизни лучше предыдущего. Потому что подрастают мои дети, потому что с каждой прожитой минутой моя сила крепнет и я становлюсь мудрее. Пять лет назад умерла Митта, старая колдунья. У нее не было детей, и она передала свои знания мне.

Жрец Амона насторожился.

– И какие же это знания?

Аруна опустила взгляд и расправила складки на платье.

– Когда-то мне говорили, будто Митта обладает завидным даром, умением угадывать человеческие желания и читать мысли. На самом деле все это не только великая радость, но и тяжкий гнет – воспринимать чужие беды как свои собственные и помогать людям.

– Чем ты им помогаешь? – недоверчиво осведомился Хирам.

– Говорю в лицо жестокую правду или ублажаю сладкой ложью. Лечу травами, а иногда – молитвами. Беру их сердца в руки и смываю с них отчаяние и боль, вдыхаю в их души новые силы.

– Такое подвластно только богам, – твердо произнес жрец, едва сдерживая раздражение. Минуту назад ему показалось, что эта женщина и впрямь сильно изменилась. Теперь же он видел: она осталась прежней – самоуверенной, дерзкой и при этом ограниченной, темной.

Аруна допила пиво и рассмеялась.

– Я и не спорю с богами, особенно с Амоном, ибо он уже доказал свою власть надо мной!

– Зачем ты приехала? – с тревогой в голосе повторил Хирам.

Женщина посмотрела ему в глаза.

– Ради детей. Впрочем, Матане не понадобится власть Амона, ей будет довольно власти достойного мужчины, за которого, я надеюсь, она когда-нибудь выйдет замуж. Иное дело Джамхад, – сказала она и неожиданно попросила: – Я хочу, чтобы ты мне помог.

Когда она произнесла эти слова, Хирам впервые обратил внимание на мальчика. Неужели с ним что-то не так? Похоже, нет. Задумчивый, несколько отрешенный взгляд серых глаз, тонкое лицо, спокойно сложенные на коленях руки.

Хирам растерялся.

– Чем я могу помочь?

– Сыновья воинов фараона могут учиться где пожелают – впервые я услышала об этом семь лет назад. Теперь я привезла своего сына к тебе с единственной просьбой: возьми его в ученики!

Хирам опешил.

– Да, но…

– Джамхад – умный мальчик, он очень быстро учится новому, – заметила Аруна. – На самом деле мы уже полгода живем в Фивах. Я сняла дом и пригласила молодого писца, который обучил Джамхада языку, а также чтению и письму.

Хирам нахмурился. Эта женщина снова его провела! Увидев ее, он был уверен, что она только что приехала в Фивы. И опять против воли у него вырвалось:

– И ты готова бросить своего ребенка в чужой стране!

– Во-первых, он будет находиться под твоим присмотром. Во-вторых, обычно мы рано отпускаем детей от себя, вручая их в руки судьбы.

Хирам сокрушенно покачал головой. В этом вся Аруна! Она так решила – и вот уже идет по головам, сминает сердца, вторгается в души.

Он попытался ухватиться за спасительную соломинку:

– А твой сын? Что он об этом думает?

– Он согласен. Я давно рассказала ему про Амона, про его храм и власть.

Жрец позволил себе замечание:

– Едва ли ты, никогда никого не слушавшая и всегда поступавшая так, как тебе заблагорассудится, способна понять, что такое власть бога над людьми и всем сущим!

Аруна повернулась к детям и велела им прогуляться по двору. Джамхад и Матана безропотно встали и пошли разглядывать статуи и разноцветные колонны храмового портика.

– Я в полной мере познала власть бога после того, как ты обратился к Амону с тайной молитвой и я тебе отдалась. С тех пор я ни минуты не сомневалась в силе твоего бога и поклялась, что посвящу своего сына Амону, – смиренно промолвила женщина и посмотрела в глаза Хирама. – Прости, что напоминаю о том, о чем ты, возможно, не хочешь вспоминать, но именно с этого момента началась моя новая жизнь.

Жрецу показалось, будто земля накренилась и он не чует под собой ног. Нахлынувшие чувства были столь невыносимы, что Хирам не знал, как с ними справиться. Жрец Амона прикусил губу, и от боли его сознание прояснилось. Джамхад… его сын. С этим нельзя спорить, этого нельзя исправить, это можно только принять. А у Джаира, стало быть, нет родного ребенка? От волнения Хирам так растерялся, что забыл про Хафру. Забыл еще и потому, что привык воспринимать мальчика как родного.

– Твой муж знает? – прошептал Хирам.

– Нет. И он не должен узнать, – твердо произнесла женщина.

– Он отпустил тебя сюда?

– Да. Я давно поняла, что Джамхада нужно отвезти в Фивы и оставить в храме Амона. Мне удалось внушить это Джаиру. – Тут голос Аруны дрогнул, и она прошептала: – Скажи, как часто я смогу видеться со своим сыном?

– Мальчиков отпускают домой четыре раза в год, во время основных праздников. Ты сможешь приезжать и забирать Джамхада, – ответил Хирам и добавил: – Но для начала его должны принять в школу при Доме Жизни.

– Ты мне поможешь?

– Постараюсь, – сдержанно пообещал жрец.

Он сразу решил, что примет в этом деле ровно столько участия, сколько велят ему долг и совесть. Он никогда не хотел ребенка от Аруны, и потом, кроме Хафры, у него есть собственный сын. И если Хафра станет воином, то мальчик, рожденный Нирой, сделается наследником его знаний и когда-нибудь займет его пост.

Хирам провел Аруну и ее детей по территории храма и показал им все, что, по его мнению, стоило увидеть. Джамхад живо откликался на происходящее. Это был смышленый, серьезный мальчик; вместе с тем в его душе тлел мятежный огонь, огонь, который он унаследовал от своей матери. Хирам невольно подумал о том воспитании, которое Джамхад мог получить у Аруны и того человека, которого он считал своим отцом.

Потом они отправились к жрецу, решавшему, можно ли принять того или иного ребенка в школу при Доме Жизни. Сначала с ним поговорил Хирам, а потом Аруна. Женщина показала бумаги, свидетельствующие, что Джамхад – сын человека, который преданно служит фараону.

Аруна излагала мысли кратко, уверенно, четко, и Хирам был вынужден признать, что она все-таки изменилась: говорила и вела себя как серьезная женщина, супруга уважаемого человека. Его посетила неожиданная мысль: несмотря на то что войны, которые ведет Тутмос, несут разрушения и гибель людей, египтяне дают покоренным народам богатые знания и великую культуру, которая существует уже несколько веков и будет существовать вечно.

Джамхад был чужестранцем, потому его приняли в школу только благодаря поручительству Хирама, – тот обещал присматривать за мальчиком и помогать ему в учебе.

Когда они вышли во двор, Аруна неожиданно повернулась, положила руки на плечи Хирама и посмотрела ему в глаза. Мужчина вздрогнул, ощутив, как по телу разлилась горячая волна. О да, эта женщина обладала все той же силой, однако если прежде эта сила была похожа на воду, дико бурлящую в кипящем котле, то теперь напоминала мощное, ровное течение реки, стремящейся к далекой, но верной цели.

– Спасибо, – сказала Аруна, потом склонилась над сыном и ласково заговорила о чем-то на своем языке.

Мальчик согласно кивал, хотя в его глазах таилась грусть. Хирам вспомнил себя, вспомнил, как отец привез его в Фивы из далекой деревушки и оставил в храме – маленького, одинокого, растерянного и… очень мужественного. Сердце Хирама смягчилось, и он хотел что-то сказать, как вдруг заметил Хафру, который вприпрыжку бежал навстречу отцу.

Жрец бессильно опустил веки. О нет! Хотя… почему нет?

– Это мой старший сын, – сказал он, когда мальчик приблизился. – Он тоже учится в школе.

– Нас отпустили пораньше, – заявил Хафра, обращаясь к отцу.

В черных глазах мальчугана плясали озорные искорки, он нетерпеливо переминался с ноги на ногу, не в силах устоять на месте, его смуглые руки неловко сжимали глиняные таблички, вот-вот готовые выскользнуть и разбиться вдребезги. Зато эти руки уверенно натягивали лук и ловко держали кинжал.

– Моего сына нельзя назвать прилежным учеником, но я его очень люблю, – с улыбкой произнес Хирам и потрепал волосы мальчика. – Беги домой! Передай матери, что я скоро приду.

– Твой сын? – недоверчиво прошептала Аруна, когда Хафра скрылся из виду. – Твоя жена египтянка?

– Да.

– Тогда почему он похож на…

– Если ты колдунья и умеешь читать мысли, ты должна знать ответ на этот вопрос! – жестко перебил ее Хирам.

– Для этого необязательно читать мысли, достаточно иметь глаза, – пробормотала женщина. – Джаир говорил мне про девушку, которая помогла ему убежать…

– Да, это была Нира, на которой я позже женился.

Аруна прижала руки к сердцу, и у нее вырвалось:

– Этот ребенок должен был родиться у меня!

Хирам усмехнулся.

– Согласись, что нам поздно совершать обмен. И потом, разве ты была несчастна оттого, что все сложилось так, как сложилось?

– Я несчастна сейчас, когда расстаюсь со своим сыном!

По лицу Аруны потекли слезы. Кажется, Хирам еще не видел ее плачущей. Дети, по-видимому, тоже, потому что Матана взволнованно сжала руку матери, а потом принялась ласково гладить ее плечо, а губы Джамхада изогнулись подковкой: он тоже готов был заплакать.

– Нет, – сказала женщина и вытерла слезы, – я не должна горевать. Я счастлива. – И добавила: – Главное, чтобы правду знали только ты и я.

Возвращаясь домой на закате, Хирам любовался городом, преображенным светом заходящего солнца. Казалось, белые стены домов, храмов, дворцов сочатся кровью. Пройдет немного времени, и на пылающий мрамор, известняк и гранит ляжет прохладный лунный свет. Небо станет похожим на черный бархат, а падающие звезды будут оставлять на его поверхности длинные серебристые дорожки.

Аруна и ее дочь уехали на родину. Проводив ту, что некогда внесла в его жизнь столько хаоса и сомнений, жрец Амона испытал невольное облегчение. Хирам отвел Джамхада в помещение, где тому отныне предстояло жить, и, успокоенный, отправился домой, где его ждали жена и дети. Хотя Хирам прекрасно знал, что только боги находятся за пределами времени, только для них будущее и прошлое одинаковы, сейчас ему не хотелось ни вспоминать о том, что было, ни думать о том, что будет.

Его настоящим были Нира, сыновья Хафра и Эуте, дочь Мерит. Ко всему остальному, не считая службы великому Амону, Хирам не желал испытывать и не испытывал никакого интереса. И все же в этот вечер он был задумчив и рассеянно отвечал на ласковые расспросы Ниры и веселую болтовню детей.

Впервые за последние восемь лет Хираму захотелось уединиться на берегу Нила, как он это делал в юности: смотреть в небо, угадывая в очертаниях облаков лики бессмертных богов, следить за полетом птиц, гладить горячие камни и перебирать руками золотистый песок. Его совесть была неспокойна, но он не хотел признаваться в этом даже себе.

Прошло две недели. Хирам несколько раз справлялся у наставников школы Дома Жизни, как идут дела у ученика по имени Джамхад, и те неизменно отвечали, что, хотя мальчику предстоит научиться многому из того, что уже знают его сверстники, он очень внимательный и прилежный, а потому со временем нагонит остальных.

Хирам не стремился видеться с мальчиком, но через месяц сказал себе, что все-таки нужно навестить Джамхада и посмотреть, в каких условиях тот живет.

Жрец Амона вошел в длинную комнату с рядами циновок, глиняными плошками и каменными чашами для умывания. Обстановка была простой, даже суровой: считалось, что это воспитывает у будущих жрецов и писцов духовную и телесную закалку, развивает способность быстро преодолевать искушения и стойко переносить трудности.

Хирам издалека услышал голоса мальчиков, которые возвращались с уроков.

– Эй, сириец! – раздался веселый мальчишеский голос. – Что за ерунду ты нес сегодня на уроке! Где находится та дремучая страна, из которой ты приехал?

Послышались смех и звук шлепка или подзатыльника, а после мальчики гурьбой вбежали в помещение. Увидев жреца, дети остановились, притихли и почтительно поклонились. Хирам не сразу узнал среди них Джамхада, который теперь выглядел так, как другие маленькие ученики Дома Жизни, а узнав, вздрогнул. Мальчик похудел, осунулся, во взгляде его серых глаз затаились настороженность и тревога. Кроме того, Хирам заметил, что его циновка лежит в углу комнаты, почти напротив входа, отдельно от остальных.

Он взял ребенка за руку и вывел из помещения. От Хирама не укрылось, какими удивленными взглядами проводили их соученики Джамхада.

– Они смеются над тобой? – с ходу спросил Хирам.

Мальчик съежился, опустил голову и еле слышно промолвил:

– Да.

– Над чем именно?

– Над всем. Над моим именем, над тем, что я плохо знаю египетских богов, неправильно произношу многие слова, – ответил Джамхад и внезапно воскликнул, крепко сжав кулаки: – Если бы здесь были мой отец и старший брат, никто бы не посмел меня обидеть!

По телу Хирама пробежали мурашки. Он представил, что может твориться в душе ребенка, очутившегося в далекой стране, среди незнакомых людей, чужих богов.

Да, этого мальчика родила и воспитала Аруна. Женщина, о которой Хирам пытался забыть, потому что на самом деле никогда ее не любил, потому что она привнесла в его душу слишком много сомнений. Родила без его ведома и воспитала так, как считала нужным. Хирам считал ее виноватой в том, что случилось восемь лет назад. А он сам? Разве он не был обязан отвечать за все, что совершил?! Аруна была ошибкой его юности. А этот мальчик? Неужели и его можно считать ошибкой?

Хирам положил ладонь на хрупкое детское плечо, а потом присел перед Джамхадом на корточки и заглянул в его несчастное и вместе с тем мужественное лицо.

– Послушай меня, сынок! Я позабочусь о том, чтобы больше этого не было. Сегодня я приглашаю тебя к себе в гости. Познакомлю с женой и детьми.

Мальчик смотрел недоверчиво, удивленно, но все же кивнул, и Хирам тотчас подумал о Нире. Только бы она ни о чем не догадалась!

– Я тебя понимаю, – говорил жрец Амона, когда они с Джамхадом шли по вечерним улицам, – откуда твоим родителям было знать про всех египетских богов! Скажи, тебе нравится учиться?

– Да, – сдержанно отвечал мальчик. – Мама всегда говорила, что я должен служить Амону, потому что благодаря ему я появился на свет.

Хирам сжал руку ребенка.

– Ты ничего никому не должен. Если тебе по-настоящему плохо, я отправлю тебя назад и сумею объяснить твоей маме, что тебе лучше жить дома.

Джамхад протяжно вздохнул и ответил:

– Нет. Я останусь. Мой отец всегда говорил, что тот, кто не способен преодолевать трудности, не мужчина. К сожалению, ни отец, ни Рахмир не научили меня драться…

Хирам усмехнулся. Так же, как и Джамхад, он никогда не имел ни желания, ни способностей доказывать правду с помощью кулаков.

Они приблизились к особняку, стоявшему в тени густых пальм. Нира всегда встречала мужа. Женщина вышла из дома и направилась к Хираму по выложенной каменными плитами дорожке. Она по-прежнему была стройна, высоко несла голову, прямо и гордо держала спину. Большие карие глаза Ниры сияли ярче, чем в юности, и все потому, что муж окружил ее невиданным уважением и заботой. Молодая женщина слыла любящей матерью и очень разумной хозяйкой. Каждый месяц Хирам покупал ей новые украшения и наряды. Нира с восторгом принимала подарки, благодарно улыбалась, но всегда говорила, что ничто не способно порадовать ее больше, чем любовь в его устах, в его глазах, в прикосновении его рук и сердце.

Увидев жену, Хирам остановился, не выпуская руки мальчика, и, когда Нира подошла к ним, сказал:

– Этот ребенок приехал из далекой страны, которую завоевал наш фараон. Его отец служит в египетском войске, потому Джамхаду позволили учиться в школе при Доме Жизни. Я и подумал, отчего бы не пригласить его к нам? Пусть поужинает с нами и немного отдохнет.

Женщина сразу заподозрила неладное. Голос мужа предательски дрожал, к тому же прежде Хирам ревностно хранил неприкосновенность домашнего очага и крайне редко приглашал в дом посторонних, тем более чужеземцев. Однако Нира не подала виду и приветливо пригласила супруга и ребенка в дом. Она справилась, как зовут мальчика, и тут же предложила ему умыться.

– Кто твои родители? – спросила Нира, поливая ему на руки из глиняного кувшина.

– Отец служит фараону, а мама… – Взгляд ребенка потеплел, и женщина не удивилась, если бы мальчик ответил: «Она самая лучшая на свете»! Однако Джамхад произнес: – Мама лечит людей.

– Каким образом?

– С помощью трав, заклинаний. Иногда она просто кладет руку на лоб, и им становится легче.

Джамхад прерывисто вздохнул, и Нира, почувствовав, что сердце ребенка разрывается от тоски по родителям и родине, ласково произнесла:

– Уверена, она скоро приедет и ты сможешь с ней увидеться. А пока идем со мной. Я познакомлю тебя со своими детьми.

Вопреки ожиданиям ужин прошел оживленно и легко. Хафра совершенно спокойно воспринял появление маленького чужеземца. Он, как всегда, веселился и хохотал, а Эуте и Мерит восхищенно смотрели ему в рот. К удивлению мальчика, сегодня отец не выговаривал ему и не заставлял сидеть смирно.

Когда они поели, Хирам вывел старшего сына в сад и сказал:

– Послушай, Хафра, я хочу обратиться к тебе с просьбой. Этот мальчик очень одинок. Другие дети смеются над ним, потому что он чужеземец. Не мог бы ты ему помочь? Присмотреть, защитить?

– Конечно! – заявил Хафра, польщенный просьбой отца. – Пусть только посмеют его тронуть!

– Не нужно сразу кидаться в драку. Попробуй поговорить с мальчиками. Постарайся отнестись к Джамхаду, как… к брату, – добавил отец, и ребенок серьезно кивнул.

Хирам не отправил Джамхада обратно в храм, а оставил ночевать в своем доме. Сына Аруны уложили в одной комнате с Хафрой, и Хирам слышал, как мальчики вполголоса болтают и тихонько смеются.

Он поднялся на крышу, где они с Нирой спали в душные ночи, и лег рядом с женой, от которой не укрылись ни странная взволнованность мужа, ни его болезненное внимание к чужому ребенку. Сначала Нира решила притвориться спящей, но потом передумала. Многое остается недосказанным между теми, кто думает, будто возможно утаить сокровенное, но облегчает ли это их души?

– Что это за мальчик? – спросила она.

Хирам помедлил. Нира была не просто женщиной, которая родила ему детей, понимала его с полуслова, разделяла с ним все, что только можно было разделить. Это была женщина, которую он любил, с которой желал остаться до конца своей жизни. Хирам считал, что ложь обидит жену куда сильнее, чем правда, и потому решил признаться:

– Джамхад – мой сын.

Он ждал, что она скажет, но женщина ничего не ответила. Супруги долго молчали, потом Нира перевернулась на спину и уставилась ввысь.

Иногда ей казалось, что на огромном черном папирусе ночного неба звездными знаками записано будущее – страны, людей, всего мира, – только никто не может его прочесть! Небо хранит свои тайны куда надежнее, чем человеческое сердце.

– Я так и думала, – наконец произнесла Нира. – Его родила та женщина, о которой ты говорил?

– Да.

– Что с ней теперь?

Хирам немного поколебался, но все же ответил:

– Аруна вышла замуж за… Джаира.

– Да, я помню, он говорил о ней, но не называл ее имени, – промолвила Нира, и Хираму почудилось, что ее голос дрогнул. Он был рад, что не видит лица жены, и сказал:

– Джаир не знает о том, что Джамхад не его сын, и ему ничего не известно про Хафру. Когда Аруна увидела нашего старшего сына, она обо всем догадалась, но Джаир никогда не узнает правды.

– Ему незачем знать. У Хафры есть отец – ты. И другого ему не нужно, – спокойно произнесла женщина.

Хирам нежно погладил руку жены, а потом рассказал Нире о встрече с Аруной, обо всем, что произошло за последний месяц, и добавил:

– Джамхад мало что знает про наших богов, его представления о мире туманны, но он очень мужественный, и у него светлая душа. Я не могу его бросить. Я хочу ему помочь.

– Наверное, будет лучше, если он поселится в нашем доме?

– Не знаю, – с сомнением произнес Хирам. – Для духовной закалки жреца необходим опыт суровой жизни.

– Тогда просто почаще приводи его к нам. Надеюсь, Джамхад подружится с Хафрой.

– О да! – оживился Хирам. – Я стану его приглашать. Возможно, Аруна позволит своему сыну провести каникулы в нашей семье?

Супруги проговорили всю ночь, лежа в объятиях друг друга. На рассвете Хирам поднялся с циновки и воскликнул, радостно улыбаясь солнцу, которое вставало из-за горизонта:

– Все-таки многое в нашей жизни свершается согласно законам любви!

– Законы любви? – удивилась Нира. – По-моему, у любви нет законов. Любовь – это просто… любовь.

Они долго стояли на крыше, любуясь легкими как пух, розоватыми облаками, нежной зеленью садов, великолепием зданий, оплетенных золотой паутиной первых солнечных лучей.

«Нира права, – думал Хирам. – У любви нет законов. Это не союз тел и не единение душ и сердец. Это нечто необъяснимое. Это… сама жизнь».

Внизу послышались голоса детей. Хирам и Нира посмотрели друг на друга, улыбнулись и взялись за руки.

Примечания

1

Сети I – царь 19-й династии фараонов Древнего Египта, правил около 1337–1317 г. до н. э. Возобновил попытки восстановить египетские владения в Сирии и Палестине, совершил множество военных походов.

2

Черная земля, собственно Египет.

3

Ном – административный округ. Древний Египет был разделен на 42 нома, каждый из которых управлялся наместником фараона – номархом.

4

Ра – бог Солнца, верховное божество Древнего Египта.

5

Древние египтяне считали красный цвет воплощением зла.

6

Себек – бог-крокодил. Опасный хищник, он представал в мифах как защитником людей, так и их врагом.

7

Пектораль (от лат. pectus, род. п. – pestoris – грудь) – шейное металлическое украшение, облегающее грудь и плечи. Известно в Др. Египте и Европе в железном веке.

8

Амон – в эпоху Нового царства основное божество Древнего Египта, покровитель Фив; отождествлялся с верховным богом Ра.

9

В древнеегипетской мифологии – бог, покровитель и судья мертвых.

10

Ка – «первичная душа». Согласно верованиям древних египтян, рождалась одновременно с рождением тела и вновь объединялась с ним в момент смерти; жила в гробнице, питалась подношениями живых.

11

Исида – одна из главных богинь Древнего Египта, покровительница материнства, плодородия, жизни и здоровья.

12

Гор – древнеегипетский бог Солнца, сын Осириса и Исиды, изображался в виде сокола или человека с головой сокола. Став взрослым, отомстил убийце своего отца, богу Сету.

13

Красное море.

14

Феллахи – крестьяне.

15

Сет – в древнеегипетской мифологии бог пустыни и чужеземных стран, брат и убийца Осириса.

16

Дебен – мера веса (91 г золота, серебра или меди), соответствующая определенной денежной единице.

17

Хетты – индоевропейский народ, обитавший в Малой Азии. Создали Хеттское царство, воевали с египтянами за контроль над Сирией.

18

Богиня неба.

19

Кибела, или Рея – главное женское божество хеттов. Прообраз малоазиатской Великой матери. Покровительница плодородия, плотской любви и войны. Служение богине носило оргиастический характер.

20

Пилон – церемониальные ворота с двумя башнями в форме массивных пирамид.

21

Время царствования и имя неизвестны. Был отстранен от власти младшим братом Рамсесом.

22

Рамсес II – царь 19-й династии фараонов Древнего Египта, правивший с 1317 по 1251 г. до н. э. Известен многочисленными военными походами; увековечил свое имя грандиозными храмовыми постройками.

23

Кобра с раздутой шеей – символ царской власти.

24

Овальная фигура, заключающая в себе имя царя.

25

Птах – один из главных богов Древнего Египта, создал при помощи слова других богов, мир и все, что в нем существует.

26

В 1259 г. до н. э. Рамсес II вступил в брак с дочерью хеттского царя Хетасара, унаследовавшего трон после гибели Муваталли.

27

Красная земля – земли пустыни, окружающие Египет.

28

Тутмос III – шестой царь 18-й династии древнеегипетских фараонов, правил с 1468 по 1436 г. до н. э. Прославился многочисленными завоеваниями.

29

Жрец-чтец – буквально «тот, кто с книгой».

30

Город-крепость между двух Ливанских хребтов, занимавший важную стратегическую позицию на дороге из Египта к Евфрату. Оборонялся сирийцами и палестинцами. Осада Мегиддо началась в мае 1468 г. до н. э. и продолжалась семь месяцев.

Content

Лора Бекитт
Знак фараона

От автора

Знак фараона

Пролог

Часть первая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IХ

Глава Х

Часть вторая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Часть третья

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Эпилог

Знак любви

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IХ

Глава Х

Примечания