Дэвид Николс

Вопрос на десять баллов

© Ю. Новиков, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес ( www.litres.ru)

Посвящается Энн и Алану Николc.

И конечно же, Хане.

Первый раунд

Она хорошо знала этот тип людей – неясные стремления, психические расстройства, знакомство с окружающим миром посредством книг…

Э. М. Форстер. Ховардс-Энд

1

В о п р о с: Какой дворянин, пасынок Роберта Дадли, одно время бывшего фаворитом Елизаветы I, возглавил плохо спланированный бунт против королевы и был впоследствии казнен в 1601 году?

О т в е т: Эссекс.

У всех молодых людей есть повод для волнений – это естественная и неотъемлемая часть процесса взросления. У меня в возрасте шестнадцати лет все переживания были связаны с тем, что в моей жизни не будет ничего более достойного, чистого, благородного и правильного, чем оценки за экзамены в предпоследнем классе средней школы.

В то время, конечно же, меня это не волновало. Я не развешивал свои аттестаты в рамочках, или что-нибудь вроде этого, и сейчас даже не буду упоминать, какие именно оценки я получил, потому что от этого веет соперничеством, а скажу просто, что оценки мне определенно понравились – в шестнадцать лет я впервые почувствовал себя настоящим специалистом.

Но это было давным-давно. Теперь мне восемнадцать, и мне нравится думать, что я стал намного мудрее и круче в этих вопросах. Поэтому оценки за выпускные экзамены по сравнению с моими прежними треволнениями – полная фигня. Кроме того, идея измерения интеллекта при помощи какой-то дурацкой старомодной системы письменных экзаменов явно нелепа. Между прочим, мои оценки за экзамен второго уровня были лучшими в средней школе «Лэнгли-стрит» в 1985 году, причем лучшими за пятнадцать лет (три пятерки и одна четверка, в сумме девятнадцать баллов), но, честное слово, на самом деле я не придаю этому особого значения, я упомянул об этом мимоходом. Да и вообще, что ни говори, по сравнению с другими качествами, такими как мужество, популярность, хороший внешний вид, чистая кожа или активная половая жизнь, такая чепуха не имеет никакого значения.

Но, как говаривал мой папа, самое важное в образовании – это те возможности, которые оно предоставляет, двери, которые распахивает перед тобой, потому что иначе знание, по сути и само по себе, – это темная аллея, особенно если смотреть с того места, где я сижу сейчас, в конце сентября, в среду вечером, – на фабрике, выпускающей тостеры.

Все каникулы я отпахал в отделе отгрузки компании «Эшворт электрикалз», где отвечал за укладку тостеров в коробки перед отправкой их в розничную сеть. Конечно, существует не так уж много способов запихнуть тостер в коробку, так что эта пара месяцев была скучноватой, но в плюсе были 1,85 фунта в час и столько тостов, сколько ты способен съесть. Поскольку сегодня я работаю здесь последний день, то гляжу в оба, высматривая, когда коллеги начнут тайком передавать друг другу открытку для подписи и собирать деньги для прощального подарка. Мне не терпится узнать, в какой же паб мы пойдем, чтобы обмыть мой уход, но уже 16:15, поэтому логичнее предположить, что все попросту разойдутся по домам. Оно и к лучшему, поскольку на вечер у меня все равно другие планы, так что я собираю свои пожитки, хватаю горсть ручек и моток скотча из шкафчика для канцелярии и направляюсь на пирс, где у меня назначена встреча со Спенсером и Тони.

Саутендский пирс, длиной 2360 ярдов, или 2 километра 158 метров, официально признан самым длинным в мире. Наверное, это слегка чересчур, особенно когда тащишь много пива. У нас двенадцать больших банок светлого пива «Скол», свиные тефтели в кисло-сладком соусе, рис специальной обжарки и порция жареной картошки с соусом карри – запахи со всего мира, – но, пока мы доходим до конца пирса, пиво нагрелось, а еда остыла. Раз у нас сегодня особый случай, Тони пришлось притаранить свой гетто-бластер – мафон размером с небольшой шкаф, который никогда не взрывал тишины в гетто, если только не считать Шуберинесса [1]. Сейчас играет нарезанная Тони подборка «Лучшие хиты „Led Zeppelin“», а мы садимся на лавочку и наблюдаем, как солнце величественно прячется за нефтеперегонный завод.

– Но ты не станешь засранцем, а? – спрашивает Тони, открывая банку.

– Ты о чем?

– Он о том, чтобы ты не стал слишком студентиться перед нами, – поясняет Спенсер.

– Ну, я же студент, вернее, буду, так что…

– Нет, я хочу сказать, чтобы ты не стал полным занудой, а то задерешь нос, будешь приезжать домой на Рождество в мантии, говорить на латыни, вворачивая обороты типа «мне думается», «по-видимому» и все такое прочее.

– Ага, Тони, именно таким я и собираюсь стать.

– А вот и фигушки. Потому что ты и так засранец порядочный, и бо́льшим засранцем тебе уже не стать.

Тони часто называет меня засранцем. Или засранцем, или педрилой, но трюк в том, чтобы сделать определенную лингвистическую поправку и стараться думать об этих словах как о ласковых обращениях, вроде того как некоторые пары говорят «дорогой» или «любимая». Тони только что пошел работать на склад «Каррис» и начал собирать небольшую коллекцию из тыреных переносных мафонов, как тот, что мы сейчас слушаем. Кассету с «Цеппелинами» тоже притаранил Тони; он любит называть себя металлистом, что звучит куда более профессионально, чем «рокер» или «фанат хеви-метал». Одевается он тоже как металлист: много голубой джинсы, длинные блестящие светлые волосы, зачесанные назад, – в общем, он похож на женоподобного викинга. На самом деле единственное, что в Тони женственного, – так это его волосы. Он, как ни крути, мужчина со склонностью к насилию и жестокости. Можете считать, что вечер с Тони удался, если вы вернулись домой с сухой головой, так как и Тони не засунул ее в унитаз и не спустил воду.

Сейчас играет «Stairway to Heaven».

– Мы еще долго будем слушать эту гребаную хипповскую херню, Тони? – спрашивает Спенсер.

– Это же «Цеппелины», Спенс.

– Я знаю, что это «Цеппелины», поэтому и хочу, чтобы ты вырубил эту херню.

– «Цеппелины» – круче всех!

– С чего это? Потому что ты так говоришь?

– Нет, потому что эта группа обладает огромным влиянием и важностью.

– Тони, они поют о феях. Это детский сад…

– Не о феях…

– Значит, об эльфах, – встреваю я.

– Это не просто феи и эльфы, это Толкин, литература! – Тони без ума от таких книг, где на форзаце – карты, а на обложках – мускулистые женщины устрашающего вида в кольчугах вместо нижнего белья, с палашами в руках; женщины, на которых он женился бы в идеальном мире. Мечта эта в Саутенде намного более осуществима – более, чем вы думаете.

– А какая, на фиг, разница между феей и эльфом? – спрашивает Спенсер.

– Черт его знает. Спроси Джексона. Он офигенный знаток определений.

– Черт его знает, Тони, – говорю я.

Взвыло гитарное соло, и Спенсер морщится:

– Эта песня когда-нибудь кончится или она будет играть и играть, играть и играть?..

– Семь минут тридцать две секунды чистого гения.

– Чистой муки, – уточняю я. – И вообще, почему ты вечно выбираешь музыку?

– Потому что это мой мафон…

– Который ты стырил.Формально он все еще принадлежит «Каррис».

– Ага, но я купил батарейки…

– Нет, ты стырилбатарейки.

– Не эти. Эти я купил.

– В таком случае сколько стоят батарейки?

– Фунт девяносто восемь.

– Хорошо, я даю тебе шестьдесят шесть пенсов. Теперь мы можем поставить что-нибудь стоящее?

– Что, типа Кейт Буш? Ну ладно, Джексон, давай немного послушаем Кейт Буш, мы все прекрасно проведем время, слушая Кейт Буш, и прекрасно, прекрасно потанцуем под Кейт Буш и подпоем Кейт Буш . —Пока мы сцепились с Тони, Спенсер протягивает руку к гетто-бластеру, невозмутимо вытаскивает «Лучшие хиты „Цеппелинов“» и забрасывает их далеко в море.

Тони ойкает, швыряет в Спенса банкой с пивом, и они оба бегут по пирсу. Лучше не особо встревать в драки. Тони немного теряет над собой контроль, становится одержим духом Одина или что-то в этом роде, и, если я встряну, это обязательно закончится тем, что Спенсер усядется мне на грудь, держа мои руки, пока Тони пердит мне в лицо, поэтому я просто сижу очень спокойно, пью пиво и смотрю, как Тони пытается перекинуть ноги Спенсера через ограду пирса.

Хотя сейчас сентябрь, в вечернем воздухе уже витает сырая прохлада, ощущение лета сходит на нет, и я рад, что на мне шинель, проданная как излишек запасов с армейских складов. Я всегда ненавидел лето: то, как солнце бьет вечером в экран телевизора, и неизбежные футболки и шорты. Я ненавижу футболки и шорты. Если бы я стоял у дверей аптеки в футболке и шортах, то гарантирую: какая-нибудь милая старушка попробовала бы положить мне монетку на макушку.

Нет, чего я на самом деле жду, так это осени, когда можно будет попинать опавшие листья по дороге на лекцию, взволнованно поговорить о поэтах-метафизиках с девушкой по имени Эмили, или Катрин, или Франсуаза, или что-нибудь в этом роде, в плотных черных шерстяных колготках и с прической как у Луизы Брукс, затем пойти в ее крошечную мансарду и заняться любовью перед электрокамином. Потом мы почитаем Т. С. Элиота и выпьем лучшего марочного портвейна из крошечных рюмочек под Майлза Дэвиса. В любом случае именно так я себе все и представлял. Университетский опыт. Мне нравится слово «опыт». Это похоже на поездку в «Алтон тауэрс» [2].

Тем временем драка закончилась, и Тони сжигает свою чрезмерную агрессию, швыряя в чаек свиными тефтелями. Возвращается Спенсер, заправляет рубашку, садится рядом со мной и открывает новую банку пива. Спенсер имеет особый подход к обращению с пивной банкой. Глядя на него, можно подумать, что он пьет из фужера для мартини.

Спенсера мне будет больше всех не хватать. Он не идет учиться в университет, хотя наверняка он самый умный человек из всех, кого я встречал, а также самый красивый, надежный и крутой. Ничего из этого я ему, естественно, не скажу, потому что это будет звучать немного льстиво, да это и не нужно, поскольку он и так все это знает. Он мог бы пойти в университет, если бы по-настоящему этого захотел, но он завалил экзамены, не так чтобы совсем нарочно, но вполне демонстративно. На экзамене по английскому Спенсер сидел за соседней партой, и по движениям его руки было видно, что он не писал, а рисовал. На вопрос о Шекспире этот умник ответил рисунком «Виндзорские проказницы», о поэзии – картиной под названием «Уилфред Оуэн на собственном опыте переживает ужас окопной войны». Я все старался заглянуть ему в глаза, чтобы ободрить взглядом, как бы говорящим «ну давай, дружище», но он все не поднимал головы, рисовал, потом через час встал и вышел, подмигнув мне по пути; это было не дерзкое подмигивание, а подмигивание немного печальное, красным и подернутым слезой глазом – словно бравый солдат из расстрельной команды по пути на казнь.

После этого он просто перестал приходить на экзамены. В частных разговорах несколько раз прозвучала фраза «нервный срыв», но мой друг слишком крут, чтобы иметь нервный срыв. Или, даже если он у него был, Спенсер заставил свой нервный срыв выглядеть круто. Я на это смотрю так: весь этот извращенный экзистенциализм в духе Джека Керуака хорош до определенной степени, если только он не мешает получать нормальные оценки.

– А ты что собираешься делать, Спенс?

Он сузил глаза и посмотрел на меня:

– Что ты имеешь в виду под «делать»?

– Сам знаешь. Работа и все такое.

– У меня есть работа. – Спенсер стоит на бирже труда, но в то же время работает за зарплату в конверте на круглосуточной заправке на трассе А-127.

– Я знаю, что у тебя есть работа. Но в будущем…

Спенсер смотрит на устье реки, и я начинаю сожалеть о том, что затронул эту тему.

– Твоя проблема, друг мой Брайан, в том, что ты недооцениваешь прелести жизни в круглосуточной заправочной станции. Я ем столько шоколадок, сколько хочу. Читаю дорожные атласы. Вдыхаю интересные запахи. Беру бесплатные винные фужеры. – Он отпивает большой глоток пива и ищет повод сменить тему. Достает из своей кожаной куртки кассету, бумажный вкладыш которой разрисован от руки. – Я записал ее для тебя. Так что можешь ставить это своим новым университетским друзьям, пусть думают, будто у тебя есть вкус.

Я беру кассету, на торце которой аккуратными трехмерными заглавными буквами написано: «Университетский сборник Брая».

– Спасибо, друг, это просто супер…

– Брось, Джексон, это всего лишь кассета за шестьдесят девять пенсов из супермаркета, и нечего кричать об этом, – говорит он, но мы оба знаем, что девяностоминутная компиляция означает добрых три часа работы, и даже больше, если собираешься разрисовать вкладыш. – Поставишь, ладно? Пока этот придурок не вернулся.

Я вставляю кассету, нажимаю клавишу воспроизведения, и из колонок несется «Move On Up» Кертиса Мэйфилда. Спенсер большой модник, но сейчас его пробило на старый добрый джаз: Эл Грин, Джил Скотт-Херон и тому подобное. Спенсер настолько крут, что ему даже нравится джаз. Не Шаде или там «The Style Council», а настоящий джаз:раздражающая, нудная фигня. Мы сидим и некоторое время слушаем. Тони меж тем пытается выковырять деньги из телескопов перочинным ножом, который мы купили во время экскурсии в Кале с классом, и мы со Спенсером наблюдаем за ним, как снисходительные родители за ребенком с серьезными проблемами поведения.

– Значит, будешь приезжать домой на выходные? – спрашивает Спенсер.

– Не знаю. Хотелось бы. Не каждые выходные.

– Ты уж постарайся, ладно? Иначе мне придется торчать здесь одному с этим Конаном-Варваром, – и Спенсер кивает в сторону Тони, который носится с телескопом и швыряет его о землю.

– А не сказать ли нам какой-нибудь тост? – предлагаю я.

Спенсер кривит губу:

– Тост? Зачем?

– Ну, знаешь, за будущее или что-нибудь в таком духе?

Спенсер вздыхает и чокается со мной своей банкой.

– За будущее. Будем надеяться, твоя кожа очистится.

– Пошел на хрен, Спенсер, – говорю я.

– Пошел на хрен, – отвечает он со смехом.

К последней баночке пива мы уже порядочно набрались, поэтому лежим на спине и ничего не говорим, а просто слушаем море и песню «Try a Little Tenderness» Отиса Реддинга, и этим ясным поздним летним вечером, глядя на звезды, лежа между двух моих лучших друзей, я ощущаю, что наконец-то начинается настоящая жизнь и возможно абсолютно все.

Я хочу слушать сонаты для фортепиано и знать, кто играет. Я хочу ходить на концерты классической музыки и знать, где положено хлопать. Я хочу врубаться в современный джаз, чтобы он не звучал для меня как ужасная ошибка, и хочу знать, кто все-таки такие «Velvet Underground». Хочу полностью погрузиться в Мир Идей, хочу понимать комплексную экономику и знать, что люди находят в Бобе Дилане. Хочу иметь радикальные, но гуманные политические идеалы, основанные на хорошей осведомленности, хочу вести страстные интеллектуальные споры, сидя за круглым деревянным кухонным столом, оперируя фразами типа «давайте унифицируем глоссарий!» или «ваши аргументы явно неверны!», а затем вдруг обнаружить, что солнце уже встало, а мы беседовали всю ночь напролет. Хочу с уверенностью произносить слова «эпонимический», «солипсизм» и «утилитарный». Хочу научиться разбираться в редких винах, экзотических ликерах, односолодовых виски, хочу научиться пить все эти напитки, не нажираясь в стельку, и есть необычные экзотические блюда, яйца ржанок и лобстер «термидор», продукты, названия которых звучат совершенно несъедобно, а то и вовсе непроизносимы. Хочу заниматься любовью с красивыми, зрелыми, робкими женщинами при дневном свете или даже с включенным светом, и трезвым, и без страха, хочу бегло говорить на многих языках, возможно, даже на мертвом языке, а то и парочке, а также носить небольшую записную книжку в кожаном переплете, в которую я буду набрасывать свои проницательные мысли и наблюдения и, время от времени, стихотворную строчку. Больше всего я хочу читать книги: книги толстые, как кирпичи, книги в кожаном переплете с невероятно тонкими страницами, и еще с такими пурпурными ленточками-закладками; дешевые, пыльные сборники стихов с букинистических развалов и невероятно дорогие импортные книги с малопонятными эссе из зарубежных университетов.

В какой-то момент я хотел бы обзавестись оригинальной идеей. Мне хотелось бы кому-нибудь понравиться, или даже чтобы кто-нибудь меня любил, но я еще подумаю. А что касается работы, то не уверен, что именно хочу делать, но точно что-нибудь такое, что я не буду презирать и от чего меня не будет мутить, а это значит, что мне не надо будет постоянно ломать голову, где взять деньги. И все эти вещи даст мне университетское образование.

Мы допили пиво, а затем начался полный беспредел. Тони выбросил мои ботинки в море, и мне пришлось возвращаться домой в носках.

2

В о п р о с: В каком фильме, снятом по мотивам произведения Ханса Кристиана Андерсена Поуэллом и Прессбургером в 1948 году, Мойра Ширер нашла свою смерть, танцуя перед паровозом?

О т в е т: «Красные башмачки».

Дом шестнадцать по Арчер-роуд, как и все остальные дома по Арчер-роуд, это maisonette,уменьшительная форма от французского существительного (женского рода) maison,дословно означающая «маленький дом». Здесь я живу со своей мамой, и если вы хотите увидеть по-настоящему неустроенный быт, вам обязательно надо взглянуть, как восемнадцатилетний мужчина и сорокалетняя вдова живут в этом домике.

Вот, например, сегодня утром. Полдевятого, я лежу под одеялом, слушаю «Утреннее шоу» и смотрю на модели самолетов, висящие под потолком. Знаю, мне нужно было их давно снять, но в какой-то момент, пару лет назад, они превратились из наивно-мальчишеских в забавно-китчевые штучки, поэтому я их не стал трогать.

Мама входит, потом стучится.

– Доброе утро, соня. Сегодня у тебя большой день.

– Мам, ты когда-нибудь будешь стучать?

– Но я стучу!

– Нет, ты сначала входишь, а потом стучишь. Это не считается…

– Ну и что? Ты же тут ничего не делаешь? – покосилась она на меня.

– Нет, но…

– Только не говори, что у тебя здесь девушка. – Она приподнимает край одеяла. – Вылезай, дорогая, не стесняйся, давай поговорим. Выходи-выходи, не стесняйся…

Я резко натягиваю одеяло на голову:

– Спущусь через минуту…

– У тебя в комнате пахнет, и сильно пахнет, ты знаешь?

– Не слышу, мама…

– Пахнет мальчишками. И что мальчишки делают, чтобы так пахнуть?

– Я ведь сегодня уезжаю, не забыла?

– Когда у тебя поезд?

– В двенадцать пятнадцать.

– Так почему ты до сих пор в кровати? Вот, купила тебе подарок на прощание… – И она швыряет на одеяло пластиковый пакет.

Я открываю его. Внутри оказывается прозрачный пластиковый тубус, вроде того, в котором хранят теннисные мячи, но в нем лежат три пары скрученных в тугие шарики хлопковых плавок – красные, белые и черные, цвета фашистского флага.

– Мам, тебе не стоило…

– О, это такой пустяк.

– Нет, я хочу сказать, зря ты это.

– Не умничайте, молодой человек. Давай вставай. Тебе еще нужно собирать вещи. И открой окно, пожалуйста.

Когда она уходит, я вытряхиваю трусы из пластиковой упаковки, наслаждаясь торжественностью момента. Потому что, честное слово, это Последние Трусы, Которые Покупает Мне Мама. Белые еще куда ни шло, ну, еще черные я могу понять – они более ноские, но красные? Может, они должны выглядеть пикантно или типа того? Для меня красные трусы – это трусы, которые означают «стоп» и «опасность».

Но, предавшись смелому духу приключений, я встаю с кровати и надеваю красные трусы. Что, если они как красные башмачки и я никогда не смогу их снять? Надеюсь, это не так, потому что когда я смотрюсь в зеркало, чтобы проверить эффект, то обнаруживаю: вид у меня такой, словно мне выстрелили в пах. Я надеваю вместо них вчерашние трусы и с нечищеными зубами, кисло-сладким дыханием и легким головокружением после вчерашнего «Скола» спускаюсь по лестнице завтракать. Не могу поверить, что я на самом деле уезжаю. Не могу поверить, что мне разрешили.

Но самая большая проблема на сегодня – это собрать вещи, выйти из дому и сесть на поезд, не услышав от мамы фразы: «Твой папа гордился бы тобой».

Июльский вечер, вторник. На улице еще достаточно светло, и мы наполовину закрыли шторы, чтобы можно было нормально смотреть телик. Я в пижаме и халате после ванны, пахну «Деттолом», и все мое внимание сосредоточено на бомбардировщике «Ланкастер» на чайном подносе передо мной – модель масштаба 1:72 фирмы «Эрфикс». Папа только что пришел домой с работы, он пьет пиво из банки, и дым от его сигареты плавает в лучах заката.

– Начальный вопрос на десять баллов: при каком британском монархе в последний раз велись активные боевые действия?

– При Георге Пятом, – говорит папа.

– При Георге Третьем,– говорит Уиллер, Колледж Иисуса, Кембридж.

– Верно. Ваш бонусный раунд начинается с вопроса по геологии.

– Разбираешься в геологии, Брай?

– Немного, – смело заявляю я.

– Какой из трех основных классов породы, на вид кристаллический или стекловидный, формируется путем остывания и отвердевания расплавленной магмы?

Это я знаю. Я наверняка это знаю.

– Вулканическая, – говорю я.

– Магматическая, – говорит Армстронг, Колледж Иисуса, Кембридж.

– Верно.

– Близко,– говорит папа.

– Какую структуру имеет изверженная порода с включениями крупных ограненных кристаллов, известных как «вкрапленники»?

Попытка не пытка.

– Гранулярную,– говорю я.

– Порфировую? – отвечает Джонсон, Колледж Иисуса, Кембридж.

– Верно.

– Почти,– говорит папа.

– Какой поэт Викторианской эпохи написал эпическую поэму «Любовник Порфирии», в которой главный герой душит свою возлюбленную ее же волосами?

Подождите-ка, а вот это я знаю наверняка. Роберт Браунинг. Мы это проходили на английской литературе на прошлой неделе. Это Браунинг. Я точно знаю.

– Роберт Браунинг,– говорю я, изо всех сил стараясь не кричать.

– Роберт Браунинг? – говорит Армстронг, Колледж Иисуса, Кембридж.

– Верно.– И зрители в студии аплодируют Армстронгу, Колледж Иисуса, Кембридж, но мы оба знаем, что эти аплодисменты адресованы мне.

– Черт побери, Брай, откуда ты это знаешь? – удивляется папа.

– Просто знаю,– отвечаю я. Мне хочется обернуться и посмотреть на его лицо, посмотреть, улыбается ли он– он редко улыбается, по крайней мере, не после работы,– но я не хочу выглядеть самодовольным, поэтому сижу неподвижно и смотрю на его залитое солнцем отражение на экране телика. Он затягивается сигаретой, затем ласково кладет пропахшую дымом руку мне на голову, будто кардинал, приглаживает мои волосы длинными, с пожелтевшими ногтями пальцами и говорит:

– Ты поаккуратнее, а то в один прекрасный день сам там окажешься.

Я улыбаюсь и чувствую себя умным, сообразительным и готовым к новым переменам в жизни. Естественно, после этого я становлюсь самоуверенным и пытаюсь ответить на каждый вопрос, и всякий раз неверно, но это уже не имеет значения, потому что если один раз я ответил правильно, то рано или поздно снова дам правильный ответ.

Думаю, будет правильным сказать, что я никогда не был рабом мимолетных капризов моды. Не то чтобы я антимоден, но из множества молодежных течений, пришедшихся на мой недолгий век, ни одно мне по-настоящему не шло. В конце концов, суровая правда жизни состоит в том, что если ты – фанат Кейт Буш, Чарлза Диккенса, игры скребл, Дэвида Аттенборо и программы «Университетский вызов», то в окружающей жизни тебя мало что привлекает, если говорить о молодежных течениях. Нельзя сказать, что я не пытался. Какое-то время назад я вдруг проснулся и стал прикидывать, не стать ли мне готом, но, кажется, это была всего лишь короткая фаза. Кроме того, основная черта гота мужеского пола – одежда аристократического вампира, а если и есть в жизни малоубедительные веши, то я в образе аристократического вампира буду наиболее малоубедителен. У меня просто отсутствуют скулы. Кроме того, быть готом – значит слушать готическую музыку, о чем не может идти и речи.

В общем, это было мое едва ли не единственное легкое соприкосновение с молодежной культурой. Полагаю, вы не ошибетесь, если скажете, что мой личный подход к стилю можно описать как неформальный и в то же время классический. Джинсам я предпочитаю хэбэшные слаксы со складками, но светлой джинсе я предпочитаю темную. Пальто должно быть тяжелым, длинным, с поднятым воротником, а шарфы должны быть с бахромой, черными или красными, как бургундское вино, и все это актуально с раннего сентября до позднего мая. Ботинки должны быть на тонкой подошве и не слишком остроносыми, и (что особенно важно) с джинсами следует носить только черные или коричневые туфли.

Но нынче я не боюсь экспериментировать, особенно теперь, когда решил воспользоваться шансом заново открыть себя. Поэтому сейчас на кровати передо мной лежит старый раскрытый родительский чемодан, и я просматриваю свои последние покупки, которые приберегал для особого случая, то есть на сегодня. Во-первых, это моя новая спецовка, необыкновенно плотная, тяжелая вещь, похожая на ослиную шкуру. Ею я особенно доволен – она подразумевает смесь искусства и тяжелого ручного труда: «Хватит этого Шелли, пойду что-нибудь забетонирую». Потом идут пять дедовских рубах, различных оттенков белого и голубого, которые я купил по 1,99 фунта во время однодневной поездки на Карнаби-стрит с Тони и Спенсером. Спенсер их ненавидит, но мне они кажутся классными, особенно в сочетании с черным жилетом, который я оторвал за три фунта в магазине секонд-хенда «Помощь престарелым». Жилет пришлось прятать от мамы, но не потому, что она имеет что-либо против «Престарелых», а потому, что она считает: секонд-хенд – это так вульгарно; следующий шаг – это поднимать пищу с пола. Чего я добиваюсь сочетанием жилет—дедовская рубаха—круглые очки, так это вида контуженного молодого боевого офицера с заиканием и записной книжкой, полной стихов, которого отправили обратно домой, подальше от зверств фронта, но который продолжает выполнять свой патриотический долг, работая на ферме в глухой глостерширской деревушке, где местные жители воспринимают его с неприветливым подозрением, но которого тайно любит на расстоянии красивая, начитанная суфражистка, дочь викария, исповедующая пацифизм, вегетарианство и бисексуальность. Это действительно прекрасный жилет. И что ни говори, это не секонд-хенд, это винтаж.

Следующая вещь – папин вельветовый пиджак. Я разглаживаю его на кровати и аккуратно складываю рукава на груди. Спереди на нем небольшое чайное пятно, которое я посадил пару лет назад, когда совершил ошибку – надел его на школьную дискотеку. Знаю, это слегка ненормально, но мне казалось, что это хороший жест, нечто вроде дани памяти. Наверное, надо было сначала спросить у мамы, потому что, когда она увидела меня перед зеркалом в папином пиджаке, она издала пронзительный крик и швырнула в меня чашку чая. Когда она наконец поняла, что это всего лишь я, она разрыдалась, упала на кровать и проплакала полчаса, что было очень хорошим разогревом перед вечеринкой. Когда мама успокоилась и я ушел на дискотеку, у меня состоялся следующий разговор с моей возлюбленной-на-всю-жизнь той недели Джанет Паркс:

Я: Медленный танец, Джанет?

Джанет Паркс: Прекрасный пиджак, Брай.

Я: Спасибо!

Джанет Паркс: Откуда он у тебя?

Я: Это папин!

Джанет Паркс: Но разве твой папа не… умер?

Я: Ага!

Джанет Паркс: Так ты носишь пиджак покойного отца?

Я: Точно. Так что насчет танца?

…Тут Джанет прикрыла рот рукой и медленно удалилась в угол, где стояли Мишель Томас и Сэм Добсон, начала шептаться с ними и показывать на меня пальцем, а после вечеринки ушла домой со Спенсером Льюисом. Но я не затаил злобу после того случая, ничего подобного. Кроме того, в университете ни одна из этих историй уже не будет иметь значения. Никто, кроме меня, не будет этого знать. В университете это будет всего лишь неплохой вельветовый пиджак. Я складываю пиджак и убираю его в чемодан.

Мама входит, потом стучит, и я поспешно закрываю чемодан. У нее и так был заплаканный вид, ей только папиного пиджака не хватает, чтобы разреветься. В конце концов, она взяла отгул на полдня, чтобы как следует выплакаться.

– Уже почти собрался?

– Почти.

– Возьмешь с собой сковородку для картошки?

– Нет, мам, без нее обойдусь.

– А что же ты тогда будешь есть?

– Люди питаются не только жареной картошкой, знаешь ли!

– Только не ты.

– Хорошо, может, я начну. В любом случае, всегда можно приготовить картошку в духовке. – Я оборачиваюсь и вижу, что она почти улыбается.

– Тебе еще не пора?

До поезда уйма времени, но мама думает, что путешествие на поезде – это что-то вроде полета на международном авиарейсе, поэтому регистрироваться надо часа за четыре до отправления. Вообще-то, мы никогда не летали на самолете, но меня все равно удивляет, как это мама не заставила меня сходить сделать прививки.

– Выхожу через полчаса, – отвечаю я, затем наступает тишина.

Мама что-то бормочет, слова застревают у нее в горле, а это значит, что вот-вот прозвучит старая песня о том, как папа гордился бы мной, или что-то в этом роде, но она решила приберечь эту песню на потом, так что просто разворачивается и уходит. Я сажусь на чемодан и закрываю его, затем ложусь на кровать и осматриваю свою комнату в последний раз – такой момент, что если бы я курил, то непременно закурил бы.

Я не могу поверить, что это происходит со мной на самом деле. Вот она, независимая взрослая жизнь – то, что я чувствую сейчас. Разве сейчас не время для какого-нибудь ритуала? В определенных далеких африканских племенах затеяли бы по такому случаю невероятный четырехдневный обряд инициации, включающий нанесение татуировок и употребление сильнодействующих галлюциногенных наркотиков, извлеченных из древесных лягушек, а старейшины деревни натерли бы мое тело кровью обезьян. Но здесь обряд инициации – это всего-навсего три пары новых трусов и упаковывание пухового одеяла в пакет для мусора.

Когда я спускаюсь вниз, то вижу, что мама собрала для меня вещи: два огромных короба, в которых поместилась бо́льшая часть нашей домашней утвари. Не сомневаюсь, что и сковородка для картошки тоже лежит там, искусно спрятанная под полным сервизом для ужина, а еще тостер, который я спер в «Эшворт электрикалз», чайник, брошюра «Восхитительные блюда с фаршем», а также хлебница с шестью сдобными булочками и батоном «майти уайт». Здесь есть даже терка для сыра, хотя мама прекрасно знает, что я не ем сыра.

– Мама, да мне все это барахло не утащить, – говорю я, так что символичные и трогательные последние минуты моего детства потрачены на перебранку с матерью: «нет, мне не нужен венчик для взбивания яиц; да, там будет гриль, чтобы приготовить тосты; да, мне нужен магнитофон вместе с колонками», – и когда переговоры наконец завершены, остаются чемодан, рюкзак со стереосистемой и книгами, два баула с одеялом и подушками и, по настоянию мамы, бесчисленное количество кухонных полотенец.

Наконец пришло время уходить. Я очень настаиваю, чтобы мама не провожала меня до станции, потому что так мне кажется более эффектно и символично. Я стою на пороге, пока она роется в сумочке и торжественно вкладывает мне в руку десятифунтовую банкноту, сложенную в несколько раз, так что она напоминает маленький рубин.

– Мама…

– Бери-бери.

– Со мной все будет в порядке, не волнуйся.

– Давай иди. Позаботься о себе сам.

– Позабочусь…

– Постарайся как можно чаще есть свежие фрукты, хоть по чуть-чуть…

– Постараюсь…

– И… – Вот оно. Она сглатывает и говорит: – Ты же знаешь, твой папа гордился бы тобой, правда?

Я быстро целую маму в ее сухие сморщенные губы и короткими перебежками как можно быстрее бегу на станцию.

В поезде я надеваю наушники и слушаю специально записанную подборку абсолютных хитов Кейт Буш, моих любимых песен на все времена. Это довольно хороший сборник, но дома у нас нет настоящей хай-фай системы, поэтому посреди песни «The Man with the Child in His Eyes» можно услышать, как мама кричит с первого этажа, что котлеты готовы. Я с важным видом открываю новое издание «Королевы фей» Спенсера, которую мы будем проходить в первом семестре. Мне нравится думать, что я вполне хороший читатель, непредвзятый, открытый всему новому и все такое прочее, но этот опус кажется полным бредом, поэтому я убираю «Королеву фей», осилив всего восемнадцать строк, и вместо чтения концентрируюсь на Кейт Буш, глядя, как мимо меня проносится английская сельская местность, и на старании выглядеть задумчивым, сложным и интересным. У меня есть большое окно, четыре сиденья и столик, который полностью в моем распоряжении, банка кока-колы и упаковка «Твикс», и единственное, что могло бы сделать мою жизнь лучше, – это если бы привлекательная женщина вошла в вагон и села напротив меня и сказала что-нибудь вроде: «Извините, не могла не заметить, что вы читаете „Королеву фей“. Вы, случайно, не едете сейчас в университет изучать английскую литературу?» – «О да, конечно», – ответил бы я. «Это прекрасно! Не возражаете, если я присоединюсь к вам? Кстати, меня зовут Эмили. Скажите, а вы знакомы с творчеством Кейт Буш?»

И я веду такой утонченный, изысканный и остроумный разговор, и между нами такая почти осязаемая сексуальная наэлектризованность, что к тому времени, как мы подъезжаем к станции, Эмили наклоняется ко мне, наваливаясь на столик, и, жеманно покусывая пухлую нижнюю губу, говорит: «Послушай, Брайан, мы едва знакомы, и я еще не говорила раньше такого мужчинам, но, может, мы могли бы пойти… в отель или еще куда-нибудь? Просто дело в том, что я вряд ли смогу долго бороться с желанием…», и я молча соглашаюсь с усталой улыбкой, словно говоря: «Почему это происходит со мной каждый раз, как я сажусь в поезд?», беру ее за руку и веду в ближайший отель…

Подождите минуточку. Для начала, что мне делать с моим багажом? Не могу же я заявиться в отель с двумя черными баулами, правда? А ведь за отель нужно еще и платить. Деньги, заработанные летом, ушли на оплату жилья, а чек со стипендией должен прийти только на следующей неделе. Хотя на самом деле я еще ни разу не останавливался в гостинице, но знаю, что это будет недешево – сорок, может, пятьдесят фунтов, – и давайте посмотрим правде в лицо, все дело будет длиться минут десять, если повезет – пятнадцать максимум, и я не хочу, приближаясь к моменту экстатического сексуального кризиса, волноваться о том, сколько денег мне пришлось потратить. Полагаю, Эмили может предложить заплатить пополам, но мне придется отказаться, а то она подумает, что я дешевка. Но даже если она настоит, а я соглашусь, ей придется дать мне наличные в руки, и независимо от того, сделает ли она это до или после того, как мы позанимаемся любовью, это обязательно лишит нашу встречу определенной меланхолии и сладко-горькой страсти. Сочтет ли она меня за чудака, если я останусь в отеле, чтобы по максимуму воспользоваться удобствами номера? «Дорогая Эмили, наше соитие было прекрасным и необычайно пикантным. А теперь не поможешь ли запаковать полотенца в рюкзак?» И кстати, разве это хорошая идея – прыгать в постель с девушкой, с которой собираешься учиться? Что, если сексуальное напряжение между нами помешает учебе в университете? На самом деле, может, это и не очень хорошая идея? Может, мне нужно немного подождать, пока я не узнаю Эмили чуть получше, и только после этого вступать с ней в сексуальные отношения. И к тому времени, когда поезд подходит к станции, я чувствую огромное облегчение оттого, что Эмили – всего лишь плод моего воображения.

Я вытаскиваю свои баулы и чемодан на перрон, который расположен на холме над городом. Я здесь всего лишь второй раз после того, как ездил на собеседование. Да, это не Оксфорд и не Кембридж, но немногим хуже. Самое главное – здесь есть шпили. О таких я давно мечтал.

3

В о п р о с: Какой популярный роман, написанный Фрэнсис Элизой Бёрнетт [3]в 1886 году, неоднократно поставленный на сцене, ввел среди молодых людей моду на длинные курчавые волосы и бархатные костюмы с кружевными воротниками?

О т в е т: «Маленький лорд Фаунтлерой».

Вот что я написал в разделе «Хобби и увлечения» своей анкеты для службы по размещению студентов в общежитиях университета: «Чтение, кино, музыка, театр, плавание, бадминтон, общение!» Понятно, что это не очень-то показательный перечень. На самом деле он и не совсем точный. Насчет чтения я не соврал, но ведь читают все. То же самое с кино и музыкой. Театр – полная ложь, театр я ненавижу. Конечно, я участвовал в школьных спектаклях, но по-настоящему просто никогда не ходил в театр, если не считать образовательной постановки о правилах дорожного движения, которая, хоть и была сыграна с блеском, живостью и своеобразием, не доставила мне глубокого эстетического удовольствия. Но приходится делать вид, что любишь театр, – это закон. C плаванием тоже не совсем верно. Плавать я могу, но примерно на таком же уровне, как будет плавать утопающее животное. Я просто подумал, что нужно написать что-нибудь эдакое спортивное. То же самое и с бадминтоном. Когда я говорю, что меня интересует бадминтон, на самом деле я имею в виду, что, если кто-нибудь приставит дуло к моему виску и заставит под угрозой смерти или пыток заняться каким-нибудь одним видом спорта и при этом откажется признать спортом скребл, тогда я выберу бадминтон. В конце концов, чего там сложного? Что касается общения – тоже эвфемизм. «Одинокий и сексуально неудовлетворенный» было бы более точным выражением, но это был бы полный отстой. Между прочим, восклицательный знак после слова «общение» предназначен для того, чтобы передать мой легкомысленный, безразличный и наплевательский взгляд на жизнь.

Пусть я и не дал в анкете достаточной информации, но все равно нет объяснения тому, почему меня решили поселить в этом доме с Джошем и Маркусом.

Ричмонд-Хаус представляет собой террасу из красного кирпича на вершине крутого холма высоко над городом, удобно расположившуюся в нескольких милях от ближайшей автобусной остановки, так что к тому времени, когда я туда добрался, моя спецовка вся промокла от пота. Входная дверь уже открыта, и холл завален коробками, гоночными велосипедами, двумя веслами, наколенниками, битой для крикета, лыжными аксессуарами, кислородными баллонами и костюмом аквалангиста. Вид такой, словно кто-то ограбил спортивный магазин. Я с шумом роняю свой чемодан сразу за дверью и с растущим чувством беспокойства карабкаюсь по куче спорттоваров в поисках моих новых соседей.

Кухня освещена лампой без абажура, имеет казенный вид и пахнет хлоркой и дрожжами.

У мойки два парня, один – огромный блондин, второй – темноволосый, коренастый, с мордочкой прыщавого грызуна, наполняют пустое мусорное ведро водой через резиновый шланг от душа. Мафон разрывается от песни «She Sells Sanctuary» группы «The Cult», и я некоторое время стою в проходе, бубня «привет!» и «здорово!», пока блондин наконец не оборачивается и не замечает меня с двумя черными баулами.

– Привет! А вот и мусорщик!

Он немного убавляет громкость, подскакивает ко мне, как дружелюбный лабрадор, и энергично пожимает мою руку, и я понимаю, что впервые здороваюсь за руку со своим сверстником.

– Ты, должно быть, Брайан, – говорит он. – Меня зовут Джош, а это Маркус.

Маркус маленький и обсыпанный карбункулами, все его черты скомканы в центре лица, за огромными, как у летчика, очками, которые поразительно не справляются со своей задачей придать ему вид человека, способного управлять самолетом. Он осматривает меня с головы до ног своими крысиными глазками, шмыгает носом и вновь переключает все свое внимание на пластиковое ведро для мусора. Но Джош продолжает болтать, не ожидая ответа, голосом диктора киножурнала «Патэ». Как ты сюда добрался? На общественном транспорте? Где твои предки? Чувствуешь себя нормально? Ты весь уставший и потный. Джош одет в красные эльфийские сапоги с загнутыми носами, бежевый бархатный жилет – да, это бархатный жилет, – свободную пурпурную рубашку и черные джинсы, настолько узкие, что легко можно рассмотреть расположение каждого его яичка. У него прическа, как у Тони, – «женоподобный викинг», отличительный признак убежденного металлиста, но в данном случае дополненный едва пробившимися пушистыми усиками: эдакий пижонский рыцарский вид, словно Джош только что отложил в сторону свою рапиру.

– Что в ведре? – интересуюсь я.

– Домашнее пиво. Мы так подумали, чем раньше начнется ферментация, тем лучше. Ты, конечно же, можешь к нам присоединиться, мы просто поделим цену на троих…

– Хорошо.

– Сейчас заплатишь десятку, за дрожжи, концентрат хмеля, трубочки, бочку и все такое, но через три недели будешь наслаждаться традиционным йоркширским горьким пивом по шесть пенсов за пинту!

– По рукам!

– Мы с Маркусом – опытные самогонщики, вели преступный бизнес еще в общаге, даже нехило на этом заработали. Хотя и были всего-навсего парой местных парней, не живущих при школе.

– Так вы в школе вместе учились?

– Точно. Неразлейвода, правда, Маркус? – (Маркус фыркает.) – А ты в какой школе учился?

– Ну, вряд ли ты о ней слышал…

– Давай проверим.

– «Лэнгли-стрит».

Никакой реакции.

– Общеобразовательная школа на Лэнгли-стрит.

Никакой реакции.

– Саутенд? – подсказываю я. – Эссекс?

– Не-а! Ты абсолютно прав, никогда о ней не слышал. Хочешь, покажу твою комнату?

Я поднимаюсь вслед за Джошем по лестнице, Маркус, сгорбившись, идет за нами вдоль по коридору, выкрашенному серой корабельной краской и украшенному инструкциями о действиях в случае пожара. Мы проходим мимо их комнат, где полно коробок и чемоданов, но по-прежнему много места, и в конце коридора Джош распахивает дверь в помещение, на первый взгляд похожее на тюремную камеру.

– Па-бам! Надеюсь, ты не будешь возражать, но мы распределили комнаты до твоего приезда.

– Ах да, все верно…

– Бросили жребий. Понимаешь, хотели начать разбирать вещи, потихоньку обустраиваться.

– Конечно-конечно! – Я чувствую, что меня надули, и твердо решаю никогда больше не верить человеку в бархатном жилете. Сейчас передо мной стоит сложная задача: поставить себя, но не казаться при этом слишком наглым.

– Достаточно маленькая, не так ли? – говорю я.

– Да они все маленькие, Брайан. И мы бросали жребий, честно и справедливо.

– Как же вы бросали жребий за троих?

Тишина. Джош хмурится и безмолвно шевелит губами.

– Мы всегда можем кинуть новый жребий, если ты не веришь нам, – негодующе фыркает Маркус.

– Нет, дело не в этом, просто…

– Отлично, тогда мы оставим тебя разбирать вещи. Рады видеть тебя на борту! – И они, перешептываясь, бегут обратно к своему домашнему пиву.

Мою нору точно не строили, а рыли. Комната обладает привлекательностью и аурой места, где было совершено убийство: одинокий матрас на металлической раме, соответствующий фанерный шкаф и стол, две маленькие полки из пластика под дерево. Ковры коричневые от грязи и словно сделаны из свалявшихся лобковых волос. Грязное окно над столом выходит на мусорные бачки, а на стене висит предупреждение в рамочке, напоминающее о том, что приклеивание чего бы то ни было к стенкам пластилином карается смертью. Ну что ж, хотел мансарду, мансарду и получил. Полагаю, лучше начинать обустраиваться.

Первое, что делаю, это собираю свой музыкальный центр и ставлю «Never for Ever», триумфальный третий альбом Кейт Буш. Остальные записи сложены в стопку рядом с вертушкой, и я некоторое время веду спор с самим собой насчет того, какой альбом должен быть наверху, чтобы обложкой украшать комнату; я экспериментирую с битловским «Revolver», «Blue» Джони Митчелл, Дайаной Росс, «The Supremes» и Эллой Фицджералд, пока наконец не останавливаюсь на свежеприобретенной пластинке «Бранденбургского концерта» Баха под лейблом «Музыка для удовольствия» (прекрасная покупка всего за 2,49 фунта).

Затем я распаковываю свои книги и экспериментирую с различными способами их расстановки на пластиковых полках в алфавитном порядке по автору; в алфавитном порядке по автору, но с подразделением по теме; по жанру; стране; размеру; и наконец, наиболее эффективный способ, по цвету – черные книги из серии классики от издательства «Пингвин» на одном конце плавно выцветают до белых «пикадоров» [4]на другом конце, а в середине спектра зеленеют два дюйма обложек от «Вираго» [5], до чтения которых я еще не созрел, но обязательно доберусь. Естественно, на это уходит некоторое время, и, когда я заканчиваю, уже темно, поэтому я прикручиваю лампу на шарнирной опоре к столу.

Затем я решаю превратить кровать в футон. Я уже давно хотел это сделать, но мама просто поднимала меня на смех, когда я пытался провернуть это дома, поэтому здесь я просто обязан воплотить свою мечту в жизнь. Я перетаскиваю матрас, покрытый пятнами неизвестного происхождения и достаточно влажный, чтобы на нем можно было выращивать салат, на пол, стараясь не касаться его лицом, затем не без труда ставлю металлическую раму на попа. Она весит целую тонну, но вскоре мне удается благополучно запихнуть ее за шкаф. Очевидно, при этом я теряю несколько футов ценного пространства на полу, но окончательный эффект стоит того – такая себе минималистская, созерцательная азиатская атмосфера, которую немного нарушают темно-синие, красные и белые полоски пододеяльника из «Бритиш хоум сторз».

Держась в духе дзен-буддистского минимализма футона, я хочу ограничить украшения коллажем из открыток с любимыми картинами и фотографиями, как бы изобразительным манифестом героев и вещей, которые люблю, на стене над подушкой. Я ложусь на футон и достаю упаковку пластилина. «Смерть Чаттертона» Генри Уоллиса, «Офелия» Милле, «Мадонна с Младенцем» да Винчи, «Звездная ночь» Ван Гога, Эдвард Хоппер, Мерилин Монро в пачке балерины, угрюмо глядящая в объектив фотоаппарата, Джеймс Дин в длинном пальто в Нью-Йорке; Дастин Хоффман в «Марафонце», Вуди Аллен, фотография папы с мамой, спящих в шезлонгах в парке Батлинз, Чарлз Диккенс, Карл Маркс, Че Гевара, Лоуренс Оливье в роли Гамлета, Сэмюэл Беккет, Антон Чехов, я в шестом классе в роли Иисуса в постановке «Евангелия», Джек Керуак, Бертон и Тейлор в фильме «Кто боится Вирджинии Вулф?» и фотография, запечатлевшая меня, Спенсера и Тони во время школьной экскурсии в дуврский замок. Спенсер слегка позирует – наклонил голову вниз и вбок, выглядит невозмутимым, скучающим и умным. Тони, как всегда, выбросил вверх растопыренные в виде буквы V пальцы.

Наконец прямо над подушкой я вешаю карточку папы, который выглядит тщедушно-худым и неясно опасным, как Пинки в фильме «Разборка в Брайтоне» [6], только на набережной Саутенда, с бутылкой пива и тлеющей сигаретой в длинных пальцах одной руки. У него черная челка, высокие, острые скулы, длинный тонкий нос и сверхмодный костюм на трех пуговицах с узким воротником, и хотя на его лице полуулыбка, тем не менее он выглядит достаточно устрашающе. Снято году в 1962-м, за четыре года до моего рождения, так что папе здесь примерно столько же, сколько мне сейчас. Я обожаю эту фотографию, но меня не покидает ноющее ощущение, что если бы мой девятнадцатилетний отец встретил меня на пирсе Саутенда субботним вечером, то попытался бы меня поколотить.

В дверь стучат, и я инстинктивно прячу кнопки за спину. Полагаю, это Джош, пришел просить попахать немного на него или что-то в этом роде, но вместо этого в комнату входит огромная блондинка с прической викинга и молочно-белыми усами.

– Как у тебя дела? Все в порядке? – спрашивает переодетый в женское платье Джош.

– Хорошо, хорошо.

– А почему матрас на полу?

– Это самое… Я так подумал, что неплохо будет на время переделать его в футон.

– Футон? Правда? – говорит Джош, сморщив свою напомаженную губу, словно ни о чем более экзотическом он в жизни не слышал, а это дорогого стоит, особенно в исполнении мужчины, переодетого в женщину. – Маркус, иди сюда и посмотри на футон Джексона!

И Маркус, в черном кудрявом нейлоновом парике, плиссированной юбке и чулках со спущенными петлями, сует свой нос в комнату, фыркает, затем исчезает.

– Ну ладно, мы пошли – ты с нами или как?

– Извини, не понял, вы куда?

– Вечеринка «Викарии и шлюхи», Кенвуд-Манор. Должно быть весело.

– Ах да, хорошо, может быть. Я просто подумал, что, может, останусь и почитаю…

– Ладно тебе, не будь таким мямлей…

– Но мне надеть нечего…

– У тебя ведь есть черная рубаха, правда?

– Угу.

– Отлично, тогда в ней и иди. Засунь кусок белого картона под воротник, и сойдет. Увидимся через пять минут. Да, и не забудь десятку за домашнее пиво, ага? Кстати, я тащусь от того, что ты сделал со своей комнатой…

4

В о п р о с: Энергия взаимодействия между двумя протонами связана с расстоянием между ними. Какие силы возникают между протонами, когда расстояние между ними соответственно: а) малое и б) среднее?

О т в е т: Отталкивания и притяжения.

Будучи человеком, умудренным жизненным опытом, я знаю истинную цену выражению «набить желудок» перед выходом в свет, поэтому на ужин покупаю себе пачку чипсов и потрепанную сосиску и ем их по пути на вечеринку. С неба льет монотонный дождик, но я успеваю съесть бо́льшую часть чипсов до того, как они становятся слишком холодными и мокрыми. Маркус и Джош самоуверенно шагают на высоких каблуках впереди, явно безразличные к недружелюбным взглядам прохожих. Думаю, эти переодетые мальчики-мажоры должны быть одной из неизменных загадок жизни в университетском городке. Потому что скоро будет Неделя розыгрышей [7], листья станут бронзовыми, ласточки улетят на юг и в университете будет полно студентов-медиков, наряженных сексуальными медсестрами.

По пути Джош бомбардирует меня вопросами.

– Что учишь, Брайан?

– Английский.

– Стихи, а? Я учу политику и экономику, Маркус – право. Занимаешься каким-нибудь спортом, Брайан?

– Только скреблом, – острю я.

– Скребл – не спорт, – гундосит Маркус.

– Но вы не видели, как я играю в него! – с быстротой молнии отвечаю я.

Но Маркус, похоже, не находит это смешным, потому что он только хмурится и говорит:

– Неважно, как ты в него играешь, просто это не спорт.

– Нет, я не знаю, я просто хотел…

– Ты играешь в футбол, крикет или регби? – спрашивает Джош.

– Нет, честно говоря, ни во что из этого…

– Так ты не спортсмен?

– Совсем не спортсмен. – Меня не покидает ощущение, что идет набор в какой-то неназванный частный клуб и я не прохожу.

– А как насчет сквоша? Мне нужен партнер.

– Сквош – нет. Иногда в бадминтон…

– Бадминтон – девчачья игра, – комментирует Маркус, поправляя резинки на подвязке.

– Путешествовал после школы? – спрашивает Джош.

– Нет, сразу поступил… [8]

– Ездил летом в какое-нибудь крутое место?

– Нет.

– Чем занимаются твои родители?

– Ну, мама сидит за кассой в «Вулворте». Папа продавал стеклопакеты, только он уже умер.

Джош сжимает мою руку и говорит: «Мои соболезнования», но не вполне ясно, что он имеет в виду: папину смерть или мамину работу.

– А твои что делают?

– Папа в МИДе, мама – в департаменте транспорта.

О господи, он же тори! Или, по крайней мере, я полагаю, что Джош тори, раз его родители тори; яблоко от яблони, как говорится… Что касается Маркуса, я не удивлюсь, если окажется, что он член «гитлерюгенда».

Наконец мы приходим в Кенвуд-Манор. Я не пошел смотреть жилые помещения, как мне и советовали, когда приезжал в университет на день открытых дверей, потому что они скучные, казенные и забитые христианами. Реальность оказывается чем-то средним между сумасшедшим домом и начальной школой – длинные гулкие коридоры, паркетные полы, запах влажного нижнего белья, сохнущего на едва теплых батареях, и ощущение того, что где-то в туалете происходит нечто ужасное.

Отдаленное уханье басов группы «Dexys Midnight Runners» приводит нас по коридору в большую комнату с высокими окнами, обшитую деревянными панелями, населенную малочисленными студентами – примерно семь частей Шлюх на три части Викариев, причем среди Шлюх мужчин и женщин примерно пятьдесят на пятьдесят. Вид не очень впечатляет. Крепко сбитые юноши и немало девушек в специально порванных колготках и лифчиках, набитых спортивными носками, стоят у стенки прямо как… шлюхи, а с портретов на них в отчаянии смотрят аристократического вида проректоры времен королей Эдуардов.

– Кстати, Брай, ты, случайно, не забыл ту десятку на домашнее пиво? – нахмурясь, спрашивает Джош.

Мне это, конечно, не по карману, и это та самая десятка, которую мама сунула мне в руку перед отъездом, но, желая закрепить новую дружбу, я отдаю деньги, и Джош с Маркусом уносятся прочь, как собаки на пляже, предоставив мне возможность завязать еще несколько подобных знакомств, которые продлятся всю мою жизнь. Я решаю, что, вообще говоря, на этом раннем этапе вечера лучше прикидываться викарием, а не шлюхой.

По дороге к импровизированному бару – складной стол, за которым продают «Ред страйп» [9]по вполне разумной цене 50 пенсов за банку, – я надеваю на лицо выражение «поговорите со мной, пожалуйста»: глуповатую ухмылку, которую сопровождают робкие кивки и полные надежды взгляды. В очереди за выпивкой стоит долговязый хиппи с такой же ухмылкой деревенского дурачка и, что замечательно, даже худшим цветом лица. Он обводит комнату взглядом и с сильным бирмингемским акцентом выдает:

– По-о-о-о-олный дурдом, правда?

– Сумасшествие! – соглашаюсь я, и мы оба закатываем глаза, словно говоря «Тихо, здесь дети!».

Его зовут Крис, и вскоре выясняется, что он тоже изучает английскую литературу.

– Синхроничность! – восклицает Крис, затем излагает весь усвоенный им курс средней школы, точное содержание своей анкеты, направленной в приемную комиссию, сюжет всех книг, которые он прочел за свою жизнь, пока наконец не подходит к описанию летнего путешествия по Индии в реальном режиме времени, и я провожу вместе с ним дни и ночи, кивая, выпивая три банки «Ред страйпа» и гадая, действительно ли его кожа хуже моей, когда вдруг понимаю, что он говорит…

– И знаешь что? За все это время я ни разу не пользовался туалетной бумагой.

– Правда?

– Ага. И не думаю, что буду еще когда-нибудь ею пользоваться. Так намного свежее и экологичнее.

– Так что ты…

– Всего лишь рука и ведро воды. Вот эта рука! – И он сует ее мне прямо под нос. – Поверь мне, это куда более гигиенично.

– Но мне показалось, ты сказал, что постоянно подхватывал дизентерию?

– Ну да, но это другое. Все болеют дизентерией.

Я решаю не углубляться в эту тему и говорю:

– Отлично! Классно ты придумал…

И мы снова в пути, на простых деревянных скамейках едем на раздолбанном автобусе из Хайдарабада в Бангалор, пока наконец где-то посреди холмов Эррамалы «Ред страйп» не делает свое дело, и я с радостью понимаю, что мой мочевой пузырь полон и как ни жаль, но мне придется отойти в туалет: «Не уходи, я сейчас вернусь, оставайся здесь, где сидишь». И когда я уже поворачиваюсь, он хватает меня за плечо, сует левую руку мне в нос и пророчески изрекает: «И не забудь! Туалетная бумага не нужна!» Я улыбаюсь и быстро ухожу прочь.

Когда я возвращаюсь, то с облегчением понимаю, что он на самом деле исчез, поэтому я подхожу к краю деревянной сцены и оказываюсь рядом с маленькой изящной девушкой, одетой не викарием или шлюхой, а членом молодежного крыла КГБ: тяжелое черное пальто, черные колготки, короткая джинсовая юбка и черная кепка советского стиля, сдвинутая на затылок, чтобы было видно маслянистую черную челку. Я улыбаюсь ей, словно говоря «не возражаешь, если я присяду?», и она отвечает улыбкой «возражаю, вали отсюда»: краткий легкий спазм, за которым мелькает вспышка крошечных белых зубов (все одинакового размера) за неуместным пятном малиновой помады. Мне, конечно же, нужно просто уйти, но пиво сделало меня бесстрашным и чересчур дружелюбным, поэтому я все равно сажусь рядом с ней. Даже булькающие басы «Two Tribes» не могут заглушить стук ее отпавшей челюсти.

Через некоторое время я поворачиваюсь и смотрю на нее. Она курит самокрутку нервными короткими затяжками, сосредоточенно глядя на танцпол. У меня выбор из двух вариантов: заговорить или уйти. Может, я попытаюсь заговорить.

– По иронии судьбы я на самом деле викарий.

Нет ответа.

– Я не видел столько проституток с тех пор, как отметил свой шестнадцатый день рождения!

Нет ответа. Может, она просто не слышит меня. Я предлагаю ей отхлебнуть «Ред страйпа» из моей банки.

– Ты слишком добр. Однако я вынуждена отказаться, спасибо большое. – И она поднимает стоявшую рядом с ней банку и покачивает ею, чтобы показать мне. Ее голос точно соответствует ее лицу: грубый и резкий. Она из Шотландии, думаю, из Глазго.

– Итак! Ты пришла в качестве кого? – весело говорю я, кивая на ее наряд.

– Я пришла в качестве нормального человека, – не улыбаясь, отвечает она.

– Могла бы, по крайней мере, попытаться! Надела бы ошейник [10]или еще что-нибудь!

– Возможно. Только я еврейка. – Она делает глоток пива из своей банки. – Ты будешь смеяться, но наряжаться в карнавальные костюмы у евреев почему-то не принято.

– Знаешь, я иногда жалею, что я не еврей.

Понимаю, что это слишком смело для словесного гамбита, и я не вполне уверен, почему сказал это; отчасти потому, что считаю очень важным разделять прогрессивные взгляды по вопросам расы, пола и личности, а также потому, что к этому времени уже порядочно поднабрался.

Она сужает глаза и смотрит на меня какую-то секунду – так смотрят итальянские актеры, играющие ковбоев в европейских вестернах, – всасывается в свою самокрутку, решая, обидеться или нет, затем спокойно спрашивает:

– Это правда?

– Извини, я не хочу показаться расистом, просто я хочу сказать, что многие из моих героев – евреи, так что…

– Что ж, рада, что мой народ получил твое одобрение. И кто же эти герои?

– Ну, знаешь, Эйнштейн, Фрейд, Маркс…

– Карл или Граучо?

– Оба. Артур Миллер, Ленни Брюс, Вуди Аллен, Дастин Хоффман, Филип Рот…

– Иисус, конечно же…

– …Стенли Кубрик, Фрейд, Сэлинджер…

– Конечно, только, строго говоря, Сэлинджер не еврей.

– Нет, еврей.

– Поверь мне, нет.

– Ты точно знаешь?

– Да. У нас на это чутье.

– Но у него еврейская фамилия!

– Его отец был евреем, а мать – католичкой, поэтому формально он не является евреем. У евреев национальность передается по материнской линии.

– Я этого не знал.

– Вот ты и приехал сюда, в университет, и уже начал учиться. – И она снова переводит сердитый взгляд на танцпол, который забит Шлюхами, хромающими под музыку. Это довольно удручающее зрелище, словно новый, только что открытый круг ада, и девушка смотрит на это с понимающим презрением, словно ожидая, когда взорвется заложенная ею мина. – Господи Иисусе, да ты посмотри на эту компашку, – протягивает она устало, a «Two Tribes» тем временем плавно перетекает в «Relax».

Решив, что цинизм, вызванный усталостью от жизни, – верный путь к успеху в этой среде, я убеждаюсь в том, что мой смешок по этому поводу был хорошо слышен, и девушка с улыбкой поворачивается ко мне:

– Знаешь, в чем заключается величайшее достижение английских школ-пансионов? Поколения патлатых мальчишек, которые знают, как надевать пояс с подвязками. Что удивительного в том, что многие из вас приезжают в университет с женской одеждой в чемодане?

Многие из вас?

– На самом деле я ходил в общеобразовательную школу, – уточняю я.

– Что ж, рада за тебя. Знаешь, ты уже шестой человек за вечер, который говорит мне это. Это что, какая-то странная левацкая манера начинать разговор? Что меня должно поразить? Наша система образования? Или твои героические академические успехи?

Если я и могу определить что-то наверняка, так это тот момент, когда меня уделали, поэтому поднимаю свою баночку с пивом, на три четверти полную, и трясу ею, словно она пустая.

– Я собираюсь сходить в бар. Могу купить что-нибудь и тебе, э-э-э…

– Ребекка.

– …Ребекка?

– Нет, спасибо.

– Хорошо. Ладно, увидимся еще. Кстати, меня зовут Брайан.

– До свидания, Брайан.

– Пока, Ребекка.

Я уже собираюсь пойти в бар, когда замечаю засевшего в засаде Криса-Хиппи, погрузившего руку по локоть в огромную пачку чипсов, поэтому я решаю немного пройтись и покидаю зал.

Я брожу по коридорам, обшитым деревянными панелями, где последняя группа новых студентов прощается со своими родителями под «Legend» Боба Марли. Одна девчонка рыдает в объятиях своей рыдающей матери, а чопорный папа нетерпеливо переминается с ноги на ногу рядом, зажав в руке небольшую пачку банкнот. Долговязый смущенный гот, одетый во все черное, с выдающейся скобкой на зубах, чуть ли не силой выпихивает своих родителей из комнаты, чтобы заняться серьезным делом: дать людям понять, насколько темная и сложная личность скрывается под всем этим металлом и пластиком. Другие вновь прибывшие знакомятся с ближайшими соседями, выдавая свои краткие биографии: предмет, место рождения, оценки на экзаменах, любимая группа, самые сильные душевные травмы, полученные в детстве. Эдакая вежливая, специально для среднего класса, версия сцены из фильмов про войну, где новобранцы прибывают в казармы и показывают друг другу фотографии девушек, которые ждут их дома.

Я останавливаюсь у доски объявлений, отхлебываю пиво и лениво просматриваю объявления – продается барабанная установка, призыв бойкотировать «Барклайз», просроченное объявление о собрании Революционной коммунистической партии в поддержку шахтеров, прослушивания на «Пиратов Пензанса» [11], клубная афиша: «Членовредители» и «Мозолистые пятки» играют в следующий вторник в клубах «Лягушка» и «Фрегат».

И только сейчас я замечаю его.

На доске объявлений висит ярко-красный плакат формата А4, сделанный на ксероксе:

Начальный вопрос

ценой десять баллов

для тебя!

Не путаешь Софокла и Сократа?

Тулуз-Лотрека с Тулузой и Лотарингией?

Carpe diemи habeas corpus?

Думаешь, у тебя есть то,

что может сделать тебя великим?

Почему бы тебе не попробовать свои силы

в «Университетском вызове»?

Отбор в команду проводится

путем короткого (и веселого!)

письменного теста.

Пятница, обед, 13:00.

Студенческий клуб, аудитория № 6.

Необходима воля к победе.

Лентяям и любителям пройти на авось

просьба не беспокоиться.

Требуются лишь лучшие умы.

Вот и оно. Наконец-то. «Вызов».

5

В о п р о с: Какой чернокожий американский эстрадный артист, провозгласивший себя самым трудолюбивым человеком в шоу-бизнесе и являющийся пионером стиля фанк, известен прежде всего как крестный отец соула?

О т в е т: Джеймс Браун.

Больше всего меня поражали их волосы: огромные, невероятные волны ломких волос, похожие на засохшую пшеницу; ниспадающие занавесы шелковистых челок; пышные бакенбарды, как в костюмированной драме для воскресного вечера. Папа мог побелеть от ярости, увидев любую прическу, кроме как «покороче затылок и виски», в передаче «Лучшие песни года», но если человек выступал в «Университетском вызове», он заслуживал право на любую чертову прическу, которую только хотел. Создавалось впечатление, что они ничего не могут с этим поделать, словно через их сумасшедшие прически выплескивалась их невероятная, неконтролируемая умственная энергия. Подобно сумасшедшему ученому, нельзя быть настолько умным и при этом иметь волосы, поддающиеся укладке, или нормальное зрение, или способность умываться и одеваться самостоятельно.

А еще одежды: загадочная староанглийская традиция сочетания алых мантий с нарочито эксцентричными галстуками расцветки клавиш пианино, бесконечными шарфами ручной вязки и афганскими жилетами. Конечно же, ребенку, который смотрит телик, все кажутся старыми, и уже сейчас я понимаю, что они должны были быть молодыми – формально, если считать прожитые годы, – но если им на самом деле и было по двадцать, то выглядели они на все шестьдесят два. Естественно, в их лицах не было ничего, напоминавшего о юности, или задоре, или добром здравии. Напротив, они были уставшими, одутловатыми, измученными заботами, словно боролись с весом всей этой информации: период полураспада трития, происхождение термина «серый кардинал», первые двадцать совершенных чисел, строфа сонетов Петрарки – все это давалось ценой невероятного физического напряжения.

Конечно же, мы с папой редко давали правильные ответы, но дело было даже не в этом. Это была не ерунда – это было ощущение самодовольства и благодушия, когда ты что-тознаешь, и в то же время ощущение робости перед всей той огромной вселенной вещей, о которых тыи понятия не имеешь. Дело было в том, что на участников передачи следовало смотреть с благоговением, потому что нам с папой казалось, что эти странные существа на самом деле знают все. Задай им любой вопрос: сколько весит Солнце? почему мы здесь? бесконечна ли Вселенная? в чем секрет настоящего счастья?– и если даже они и не дадут мгновенного ответа, они, по крайней мере, посовещаются, о чем-то тихо и неразборчиво перешептываясь друг с другом, а затем выдадут ответ, который, даже если не совсем верен, все равно звучит как вполне хорошее предположение.

И неважно, что участники викторины были абсолютно неприспособленными к жизни, или немного прыщавыми и неопрятными, или старыми девами, а иногда и просто откровенно странными; важным было то, что где-то было место, где люди на самом делезнали все эти вещи, и им нравилось это знание, и они любовно лелеяли свои знания, считали их важными и нужными, и в один прекрасный день отец сказал, что стоит мне усердно, усердно поработать, и однажды я смогу попасть туда…

– Прикидываешь свои шансы? – звучит сзади девичий голос.

Я оборачиваюсь и вижу, что обладательница голоса настолько красива, что я чуть не роняю свою банку пива…

– Прикидываешь свои шансы?

Не думаю, чтобы стоял когда-нибудь рядом с чем-либо настолько прекрасным. Конечно же, красота присутствует в книгах, или, например, в картинах, или в пейзаже, вроде экскурсионной поездки на остров Пурбек в рамках курса географии, но до сих пор я не припомню, чтобы встречался с настоящей красотой, которой обладает живое, теплое, мягкое человеческое существо, которое даже можно потрогать – по крайней мере, теоретически. Она настолько совершенна, что я буквально вздрагиваю, когда вижу ее. Мышцы груди сводит судорогой, и мне приходится напомнить себе о необходимости дышать. Да, я знаю, это звучит как огромное преувеличение, но она на самом деле похожа на молодую светловолосую Кейт Буш.

– Прикидываешь свои шансы? – спрашивает она меня.

– Ммм? – парирую я, как заправский фехтовальщик.

– Думаешь, это для тебя? – спрашивает она, кивая в сторону объявления.

Быстро выдай что-нибудь остроумное.

– Пфхм, – саркастически усмехаюсь я, и она сочувственно улыбается мне, как добрая молодая медсестра улыбнулась бы, глядя на человека-слона.

– Тогда увидимся завтра, – говорит она и уходит прочь.

Она одета в причудливое, но в то же время достаточно сдержанное платье, которое выдает уверенность его владелицы в себе, вкус и чувство юмора. Она выбрала наряд Французской Шлюхи: черно-белый полосатый топ в обтяжку, широкий черный эластичный пояс балерины, черная юбка-карандаш с разрезом и колготки в сеточку. Или это чулки? Чулки или колготки, чулки или колготки, чулки или колготки…

Я следую за ней по коридору на приличном расстоянии, чтобы не вызвать ее тревоги, наблюдая за ее покачивающейся походкой – совсем как у Мерилин Монро, когда она выходит из клубов пара в фильме «В джазе только девушки»… Чулки или колготки, чулки или колготки… Когда она проходит мимо спален, из каждой двери высовывается чья-нибудь голова и говорит «привет», «здорово», «как дела», «прекрасно выглядишь», но ведь она пробыла здесь всего восемь часов, ну максимум день, так как же это вышло, что она знакома, похоже, со всеми?

Затем она возвращается на вечеринку, проходит сквозь толпу ахающих Викариев и направляется к небольшому скоплению девчонок, которые стоят с краю танцплощадки, – знаете, такие крутые, все из себя модные девчонки, которые всегда видят друг друга издалека и тусуются вместе. Диджей крутит «Tainted Love», и атмосфера в комнате кажется сгустившейся, более сексуально-хищнической и упаднической. Конечно, это не совсем Берлин времен Веймарской республики, а скорее постановка «Кабаре» силами выпускников колледжа Восточного Суссекса. Я стою в тени и веду наблюдение. Я собираюсь показать свое остроумие, все, на что я способен, а для этого мне нужно еще немного пива. Я иду и покупаю шестую банку. Или седьмую? Не уверен. Не важно.

Я спешу обратно (а вдруг она ушла?), но она на месте, стоит у танцпола с четырьмя девчонками, смеется и шутит так, словно знает их всю жизнь, а не весь вечер. Я изображаю на своем лице нечто вроде легкой скуки и совершаю несколько вылазок, с индифферентным видом проходя мимо незнакомки в надежде, что она посмотрит на меня, схватит за локоть и скажет: «Расскажи мне все о себе, очаровательное создание». Она этого не делает, поэтому я решаю пройти мимо нее еще разок. Я повторяю это раз четырнадцать-пятнадцать, но она не замечает меня, поэтому я решаю использовать более прямолинейную тактику. Я подхожу к ней и становлюсь у нее за спиной.

Я выстаиваю у нее за спиной весь бесконечный расширенный микс «Blue Monday» группы «New Order». Наконец одна из новых подруг незнакомки, девушка с треугольным лицом, тонкими губами, кошачьими глазами и обесцвеченным ежиком волос, перехватывает мой взгляд и инстинктивно хватается за свою сумочку, словно решила, что я здесь для того, чтобы украсть чей-нибудь кошелек. Поэтому я успокаивающе улыбаюсь, и она начинает сумасшедшим взглядом осматривать своих подруг и, похоже, издает какой-то ультразвуковой сигнал, потому что вся группа наконец оборачивается и смотрит на меня, и белокурая Кейт Буш вдруг оказывается прямо передо мной – ее прекрасное лицо всего лишь в паре дюймов от моего. На этот раз я готов продемонстрировать свое остроумие, поэтому заявляю не в бровь, а в глаз: «Привет!»

Это интригует ее меньше, чем я надеялся, потому что она просто бросает в ответ: «Приветик» – и начинает поворачиваться ко мне спиной.

– Мы встречались… Только что… В коридоре… – мямлю я.

Ее лицо остается безучастным. Несмотря на объем выпитой жидкости, во рту у меня все стало вязким и клейким, словно слюна загустела от овсянки, но я облизываю губы и говорю:

– Помнишь, ты спросила меня, прикидываю ли я свои шансы? В «Университетском вызове»?

– Ах да, – отвечает она и поворачивается снова, но ее подружки разошлись, почувствовав промелькнувшую между нами искру, и мы наконец-то остались одни, как предначертано судьбой.

– По иронии судьбы я на самом деле викарий! – говорю я.

– Извини, не расслышала. – Она наклоняется поближе ко мне, и я пользуюсь возможностью приставить руку к ее уху и погладить ее прекрасную голову.

– Я на самом деле викарий! – кричу я.

– Ты?

– Кто?

– Викарий?

– Нет, я не викарий.

– Мне показалось или ты только что сказал, что ты викарий?

– Нет, не викарий…

– Что же ты тогда сказал?

– Ну да, то есть да, я сказал, что я викарий, да, но я просто… просто пошутил!

– Ой, извини, я не понима…

– Кстати, меня зовут Брайан. – Без паники…

– Привет, Брайан. – И она снова начинает оборачиваться, чтобы высмотреть в толпе своих подружек. Не останавливайся, не останавливайся…

– А что? Разве я не похож на викария? – интересуюсь я.

– Не знаю. Может, самую малость…

– Опа! Отлично! Ну, спасибо! Спасибо огромное. – Теперь я пускаю в ход ложное негодование: скрещиваю руки на груди и, пытаясь заставить незнакомку рассмеяться, перехожу к остроумному, беззаботному, добродушному подшучиванию: – Викарий, да! Спасибо тебе большое! В таком случае ты выглядишь как… э… как настоящая… настоящая шлюха!

– Извини – кто?

Должно быть, она меня не расслышала, потому что не смеется, так что я повышаю голос:

– ШЛЮХА! Ты выглядишь как проститутка! Шикарная проститутка, кстати…

Она улыбается мне такой, знаете ли, робкой, едва различимой улыбкой, напоминающей презрительную, и говорит:

– Извини меня, Гэри, но мне срочно нужно в туалет…

– Хорошо! Увидимся!

Но она уже ушла, оставив меня наедине со смутным чувством, что все могло пройти получше. Может, она обиделась, хотя я ведь произнес все явно веселым тоном. Но откуда ей знать, что это мой веселый голос, если она не привыкла к моему обычному голосу? Может быть, она сейчас думает, что у меня смешной голос? И кто такой Гэри, черт его побери?! Я стою и провожаю ее взглядом до туалета, но она доходит только до другой стороны танцпола, где останавливается, что-то шепчет другой девушке на ухо, и они обе смеются. Так ей и в туалет вовсе не нужно было. Туалет был всего лишь уловкой.

Затем она начинает танцевать. Играет песня «Love Cats» группы «The Cure», и девушка, остроумно и язвительно интерпретировав текст песни, действительно танцует, как кошка, скучающая, гордая и гибкая, время от времени выбрасывая руку над головой, совсем как кошачий хвост. Никто в мире не умеет танцевать лучше ее! Теперь она подносит руки к подбородку, словно это кошачьи лапы, и превращается в эпонимическую влюбленную кошку, и она так восхитительно, восхитительно, восхитительно, восхитительно красива. Тут меня осеняет, и я задумываю нечто прекрасное в своей простоте: настолько гениальный и надежный способ покорить ее, что поражаюсь, как я раньше до этого не додумался.

Танец! Я смогу ее обаять посредством современного танца.

На смену «The Cure» приходит новая песня, «Sex Machine» Джеймса Брауна – это как раз по мне, потому что я действительно чувствую необыкновенный подъем духа, словно стал настоящей секс-машиной, раз уж мы об этом заговорили. Я аккуратно ставлю банку «Ред страйпа» на пол, где ее немедленно опрокидывают, но я не волнуюсь – черт с ней. Там, куда я направился, она мне не понадобится. На краю танцпола я начинаю разогреваться, сначала немного робко, но я рад, что на мне башмаки, а не кроссовки, потому что плоские подошвы начинают приятно скользить по паркетному полу, отчего у меня возникает прикольное ощущение гибкости. Постепенно, сначала осмотрительно, словно я очутился на катке, цепляясь за стены, я осторожно пробираюсь к самому танцполу и «даю-даю» «вперед-вперед» [12]поближе к ней.

Она снова среди подружек: танцует в группке из пяти девчонок, плотно сбитой, как будто пальцы в сжатом кулаке, – в такой неприступный боевой порядок выстраивалась римская пехота для отражения атак варваров. Девушка с глазами кошки первой замечает меня, тут же издает пронзительный предупредительный сигнал, и моя белокурая Кейт Буш разбивает строй, оборачивается и смотрит на меня, заглядывает мне в глаза, и я начинаю свое выступление: позволяю музыке полностью овладеть собой и танцую, как еще никогда в жизни не танцевал.

Я танцую так, словно от этого зависит моя жизнь, соблазнительно покусывая нижнюю губу (это и эротичный жест, и в то же время он помогает сконцентрироваться), и смотрю ей прямо в глаза, вынуждая, просто вынуждая ее отвести взгляд в сторону. Что она и делает. Тогда я произвожу обходной маневр, снова оказываюсь в поле ее зрения и даю полный вперед. Я танцую так, будто на мне Красные Башмачки, а потом меня озаряет, что я, видимо, прав, видимо, это все из-за тех трусов, которые подарила мне мама, Красные Трусы, но, как бы там ни было, я танцую, как Джеймс Браун, я король фанка и соула, и у меня есть новая сумка [13], я самый работящий человек в шоу-бизнесе, я машина, созданная специально для секса. Я скольжу и верчусь на 360 и 720 градусов, а один раз – даже на 810 градусов, после чего теряю ориентацию и смотрю не в ту сторону, но Джеймс Браун выручает меня: говорит «пошли к мосту», и я следую его совету, направляюсь к мосту, где бы он ни был, и по пути к мосту моя рука нащупывает картонный воротник на шее и срывает его – эдакий жест благочестивого презрения к организованной религии, затем я швыряю этот белый ошейник на пол, в середину группки людей, которые окружили меня и хлопают в ладоши, смеются и указывают на меня пальцами в благоговении и восхищении, глядя, как я кружусь, выгибаюсь и касаюсь пола, а мой кардиган развевается за спиной. Мои очки немного запотели, поэтому я не различаю лица Кейт Буш в толпе, лишь мельком выхватываю силуэт этой темноволосой девушки-еврейки, Ребекки Как-Бишь-Ее, но уже слишком поздно останавливаться, потому что Джеймс Браун просит меня потрясти моим дельцом, потрясти моим дельцом, и мне приходится на секунду задуматься, потому что я не уверен, какую именно часть моего тела можно назвать моим дельцом. Голову?

Нет! Конечно же, это моя задница, и я трясу ею, насколько хватает сил, окропляя толпу вокруг своим потом, как мокрая собака, и тут вдруг звучит финальный аккорд, песня заканчивается, и я

вы-

дох-

ся.

Я ищу ее лицо среди подбадривающих меня зрителей, но ее там нет. Не важно. Главное – это произвести впечатление. Наши пути еще пересекутся, завтра, в час пополудни, на отборочных тестах «Вызова».

Начинается шутливый медляк «Careless Whisper», но все либо слишком круты, либо слишком пьяны, чтобы танцевать, поэтому я решаю, что мне пора спать. Проходя по коридору, я по пути захожу в туалет и вытираю тягучий, как сироп, пот со своих очков краем кардигана, чтобы получше рассмотреть свое отражение в зеркале над писсуарами. Моя рубашка прилипла к телу и расстегнута до пупа, волосы всклокочены надо лбом, а вся кровь прилила к лицу, особенно к прыщам, но в общем и целом я выгляжу неплохо. Все вокруг крутится, поэтому я прижимаюсь лбом к зеркалу, чтобы не свалиться, пока буду отливать. Из одной кабинки доносится запах марихуаны и два приглушенных хихикающих голоса. Потом шумит сливающаяся вода, из кабинки выходят две Шлюхи – девушка с раскрасневшимся лицом, которая на ходу поправляет свою плиссированную юбку, и широкоплечий регбист. У обоих по всему лицу размазана помада. Они вызывающе смотрят на меня, подбивая сказать что-нибудь осуждающее, но я слишком опьянен эйфорией, страстью и любовью к чистой, веселой, беспечной юности, так что криво улыбаюсь в ответ:

– По иронии судьбы я на самом деле викарий!

– Ну тогда пошел на хрен, – отвечает Шлюха-регбист.

6

В о п р о с: Закончите фразу из IX книги поэмы «Прелюдия» Вордсворта: «В рассвета время просто жить – уже за благо…»

О т в е т: «…а молодым быть – счастье неземное».

Если говорить о новых рассветах, этот рассвет до боли напоминает старый.

Это даже не рассвет, поскольку на часах 10:26. Я думал, что проснусь в свой первый день в университете полным здоровья, мудрости и академического задора, но вместо этого – все как обычно: стыд, ненависть к самому себе, тошнота и смутное чувство, что просыпаться не всегда нужно именно так.

Еще меня переполняет чувство негодования оттого, что, пока я спал, кто-то явно вошел в мою комнату, набил мне рот войлоком и на прощание лягнул меня ногой. Движения даются с трудом, поэтому некоторое время я лежу и считаю, сколько ночей подряд я приходил домой под мухой; получается что-то около ста трех. Могло быть и больше, если бы не последнее обострение тонзиллита. Я задумываюсь, а не алкоголик ли я. Время от времени на меня это находит – необходимость определить себя тем или иным термином, и в различные моменты жизни я раздумывал над тем, а не гот ли я или гомосексуалист, еврей, католик, больной маниакально-депрессивным синдромом, был ли я усыновлен, есть ли у меня дырка в сердце, не обладаю ли я способностью передвигать предметы силой мысли, – и неизменно с глубоким сожалением приходил к выводу, что ко мне не подходит ничего из перечисленного выше. Факт в том, что на самом деле меня нельзя назвать никем. Я даже не «сирота» в буквальном смысле этого слова, но «алкоголик» звучит наиболее достоверно. Как еще можно назвать человека, который каждый день засыпает пьяным? По крайней мере, алкоголизм, возможно, еще не самое худшее зло на земле; как минимум половина людей с открыток, висящих на стене у меня над головой, алкоголики. Вся хитрость в том, прихожу я к выводу, чтобы быть алкоголиком, но не давать этому пороку влиять на твое поведение или учебу.

Может быть, я просто читаю слишком много романов. В романах алкоголики всегда привлекательные, смешные, обаятельные и сложные, как Себастьян Флайт [14]или Эйб Норт [15], и они всегда пьют из-за глубокой, неутолимой грусти на душе или жуткого наследия Первой мировой войны, а я пью только потому, что испытываю жажду и мне нравится вкус пива, потому что я слишком шизанутый, чтобы уметь останавливаться. Но как бы то ни было, я не могу свалить все на Фолкленды.

А еще я пахну как алкоголик. Не прожил я в новой комнате и суток, а она уже пропахла. Этот запах мама называет «мальчишьим» – теплый и соленый, немного похожий на то, как пахнет ремешок для часов изнутри. И откуда берется этот запах? Может быть, я ношу его с собой? Я сажусь на кровати и нахожу свою рубашку, снятую прошлой ночью, – она валяется на полу неподалеку, потная насквозь. Даже мой кардиган влажный. Меня озаряет вспышка мимолетного воспоминания… Что-то насчет… танцев? Я откидываюсь обратно на подушку и накрываюсь одеялом с головой.

В конце концов мой футон заставляет меня встать. За ночь он весь примялся, и теперь мой позвоночник упирается в твердый, холодный пол, словно я лежу на большом сыром полотенце, которое неделю провалялось в пластиковом пакете. Я сажусь на край этого лежбища, подтягиваю колени к подбородку и начинаю искать в карманах кошелек. Он на месте, но я с тревогой обнаруживаю в нем всего одну пятерку и восемнадцать пенсов мелочью. И на это мне придется протянуть до понедельника, целых три дня. Сколько же пива я вчера высосал? О боже, опять из глубин моей памяти, как пузыри пердежа в ванне, всплывают воспоминания. Танец. Я помню, что танцевал в центре круга. Этого просто не может быть, потому что обычно я могу исполнить лишь пляску святого Вита, а те люди, что окружали меня вчера, улыбались, хлопали в ладоши и подбадривали меня.

И тут до меня доходит с ужасающей четкостью, что эти аплодисменты были иронией.

Здание студенческого клуба – нарочито уродливая бетонная громадина, исполосованная дождями, – гнилым зубом сияет среди террас аккуратного георгианского дома. Сегодня утром сквозь вращающиеся двери студенты потоком входят и выходят поодиночке и группками, вместе со своими лучшими друзьями (с которыми знакомы уже целый день), потому что сегодня последний день недели первокурсника и до понедельника лекций не будет. Вместо этого нам сегодня предоставлена возможность вступить в различные общ-ва.

Я записываюсь во франц. общ-во, киновед. общ-во, лит. общ-во, поэт. общ-во, а также корреспондентом во все три студенческих журнала: литературно настроенный «Бумагомаратель», не признающий авторитетов бульварный «Сплетник» и искренний, призывающий к борьбе левацкий «Шире шаг». Еще я записываюсь в общ-во темной комнаты («Записывайся к нам – и увидишь, что проявится!»), хотя у меня нет фотоаппарата, и размышляю о том, не вступить ли мне в общ-во феминисток, но, пока я стою в очереди к их складному столу, меня прожигает недружелюбный взгляд девушки с внешностью Гертруды Стайн, и я начинаю задумываться, а не перегнул ли я палку, пытаясь вступить в общ-во феминисток. Однажды я уже совершил подобную ошибку: когда мы поехали с классом на экскурсию в Музей Виктории и Альберта, я вошел в дверь с надписью «Женщины», подумав, что она ведет на экспозицию, посвященную изменяющейся роли женщины в современном мире, а на самом деле оказался в дамском туалете. В конце концов я решил не удостаивать общ-во феминисток чести видеть меня в своих рядах, потому что хоть и являюсь горячим сторонником движения освобождения женщин, но не полностью уверен в том, что вступаю в это общ-во не только для того, чтобы встречаться с девчонками.

На всякий случай побыстрее пробегаю мимо румяных, одетых в свитера пастельных тонов членов общ-ва бадминтонистов, чтобы никто не успел проверить мой блеф, затем машу рукой Джошу, который стоит с ребятами в очереди в общ-во мускулистых франтов, или как его там, короче, что-то связанное с лыжами, выпивкой, приставанием к женщинам и крайне правыми взглядами.

В театральное общ-во я тоже решаю не записываться. Как и общ-во феминисток, это достаточно хороший повод встречаться с девушками, но у медали есть и обратная сторона: обычно это всего лишь уловка, с помощью которой тебя заманивают в качестве актера на постановку. В этом семестре театральное общ-во будет ставить «Тетку Чарлея», «Антигону» Софокла, и «Эквус» [16]и можно с уверенностью сказать, что мне достанется роль либо певца греческого хора и я буду, стоя в маске из папье-маше и рваной простыне, что-нибудь выкрикивать вместе с другими, либо одного из тех бедняг в постановке «Эквуса», кто весь спектакль торчит на сцене, облачившись в трико и голову лошади, сделанную из вешалок для пальто. Нет, спасибочки, обойдусь как-нибудь без театрального общ-ва. Кроме того, да будет вам известно, в выпускном классе я играл Иисуса в мюзикле «Очарованные Богом», и когда тебя бьют кнутом и распинают на глазах у всей школы, желание стать театралом испаряется само собой. Тони и Спенсер, конечно же, постоянно ржали и орали: «Еще! Еще!» – во время сорока ударов, но все остальные сошлись во мнении, что это было очень впечатляющее зрелище.

Когда мне кажется, что общ-в на сегодня достаточно, я принимаюсь бродить по помещению в поисках вчерашней загадочной девушки, хотя, видит бог, понятия не имею, что буду делать, если увижу ее. Уж точно не танцевать. Я делаю два круга по спортзалу, но ее нигде не видно, поэтому я направляюсь наверх, в аудиторию, где будет проводиться отборочный тест для «Вызова», просто чтобы убедиться, что не перепутал номер комнаты и время. И действительно, на двери висит плакатик: «Начальный вопрос ценой десять баллов! Требуются лишь лучшие умы». «Прикидываешь свои шансы?» – спросила она меня вчера. А еще сказала: «Может, там и увидимся?» Серьезно ли она это говорила? Если да, то где она? Впрочем, я пришел на час раньше, поэтому решаю вернуться в спортзал и еще раз осмотреться по сторонам.

Спускаясь по лестнице, я прохожу мимо черноволосой девушки-еврейки, с которой познакомился вчера. Как ее там, Джессика? Она стоит на лестничной площадке среди группы тощих, бледных парней в черных кожанках и черных джинсах в обтяжку и раздает листовки Социалистической рабочей партии с таким охрененно озлобленно-решительным видом, что я, охваченный духом солидарности, подхожу к ней и говорю:

– Приветствую, товарищ!

– Доброе утро, чучело-пальцы-скрючило, – нараспев отвечает она, глядя на мой стиснутый кулак без всякого веселья, и здесь эта девица права, потому что ничего смешного в этом нет. Затем она возвращается к раздаче листовок, походя бросая: – Кажется, где-то здесь было танц. общ-во.

– О боже, неужели это было настолько безобразно?

– Скажу только, что я умирала от желания засунуть тебе карандаш между зубов, чтобы ты ненароком не откусил язык.

Я самоиронично смеюсь и качаю головой, словно говоря «с ума сойти», но она не улыбается, поэтому я произношу:

– Знаешь, жизнь научила меня двум вещам: номер один – не танцевать пьяным!!! —Тишина… – На самом деле я хотел бы взять листовку.

Она с недоумением смотрит на меня, заинтригованная моими скрытыми глубинами.

– А ты уверен, что я не потрачу бумагу впустую?

– Конечно же не впустую.

– А ты уже вступил в какую-нибудь политическую партию?

– Ну, знаешь… в Движение за ядерное разоружение!

– Так это не политическая партия.

– По-твоему, оборонная доктрина – это не политический вопрос? – говорю я, наслаждаясь тем, как звучит моя фраза.

– Политика – это экономика, чистая и простая. Группы с одним пунктом в программе, группы давления, вроде Движения за ядерное разоружение или Гринписа, играют важную и существенную роль, но говорить о том, что киты – большие и красивые или что ядерный холокост – ужасная вещь, – это не политическая позиция, это трюизм. Кроме того, в настоящем социалистическом государстве военные были бы автоматически лишены льгот и избирательных прав…

– Как в России? – говорю я.

А-га!

– Россию нельзя назвать по-настоящему социалистической.

Ох…

– Или на Кубе? – добавляю я.

Туше!

– Да, если тебе так нравится. Как на Кубе.

– Хм… В таком случае, я полагаю, на Кубе нет армии? – говорю я.

Отличное контрнаступление.

– В общем-то нет, даже говорить не о чем, если принимать во внимание валовой национальный продукт. Куба тратит на оборону шесть процентов от налогов, в то время как в США эта величина составляет сорок процентов. – Наверняка она все это только что сама придумала. Даже Кастро этого не может знать. – Если бы не постоянная угроза со стороны США, им не пришлось бы тратить и этих шести процентов. Или ты лежишь по ночам без сна и боишься, что нас оккупируют кубинцы?

Кажется, если я обвиню ее в том, что она сама сочинила всю эту фигню, это будет выглядеть как-то по-школьному, поэтому я просто говорю:

– Так можно взять листовку или как?

И она неохотно вручает мне свою прокламацию:

– Если это для тебя слишком откровенно, вон там есть лейбористская партия. Или можешь просто показать свое истинное лицо и записаться в тори.

Ее слова прозвучали как пощечина, поэтому какое-то время уходит на то, чтобы осознать услышанное, и, пока я соображаю, что ответить, она поворачивается ко мне спиной, просто отворачивается и продолжает раздавать листовки. Мне хочется положить руку ей на плечо, развернуть и сказать: «Не смей поворачиваться ко мне спиной, ты, жеманная, фанатичная, самоуверенная маленькая корова, потому что моего отца работа в могилу свела, поэтому не надо мне читать лекции про Кубу, потому что в моем мизинце больше чувства сраного социального неравенства, чем в тебе и во всей твоей шайке дружков-буржуев из художественного училища, во всех ваших холеных, самодовольных, ублаженных телах». И я почти говорю это, но в конце концов останавливаюсь на варианте:

– Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что сокращенно ваша партия будет называться СРаПа!

Она оборачивается ко мне, причем достаточно медленно, и, сузив глаза, говорит:

– Послушай, если ты на самом деле одобряешь и поддерживаешь то, что Тэтчер делает со страной, тогда флаг тебе в руки. С другой стороны, если намерен выдать весь запас шуток для шестиклассников и банальных комментариев, то тогда, думаю, мы сможем обойтись без тебя. Большое спасибо!

Конечно же, она права. Почему мои слова всегда звучат так смешно и неубедительно, когда я говорю о политике? Не вижу в ней ничего ироничного. Думаю, мне необходимо постараться донести все это до нее, просто наладить интеллигентный взрослый разговор, но тут как раз завязывается перепалка между одним из тощих парней в черной джинсе и кем-то из Классовой Войны, поэтому я решаю, что на сегодня достаточно, и просто удаляюсь.

7

В о п р о с: Какая спорная измерительная шкала, изобретенная немецким психологом Вильямом Штерном, была изначально определена как отношение «интеллектуального» возраста человека и его физического возраста, умноженное на 100?

О т в е т: Ай-кью, коэффициент умственного развития.

Я снова иду наверх, в аудиторию номер шесть, где высокий блондин с официозно-бюрократическим видом расставляет штук тридцать столов и стульев как для экзамена. Он явно намного старше меня: ему двадцать один – двадцать два или около того. Он хорошо смотрится в форменной университетской темно-красной рубашке – высокий, загорелый, неброско-красивый, с короткими русыми волосами, уложенными в прическу, которая кажется отлитой из одного куска пластика. Некоторое время я наблюдаю за ним сквозь стеклянные двери. Если бы в Британии были астронавты, он выглядел бы как один их них. Еще он похож на Экшн-мэна [17], от которого не исходит угрозы. Меня тревожит только одно: я его откуда-то смутно помню…

Он замечает меня, поэтому я вежливо просовываю голову в приоткрытую дверь и говорю:

– Извините, в этой комнате будет «Университетский вы…»?

– Пальцы на кнопки, звучит первый вопрос: «Вы прочитали объявление?»

– Да.

– И что в нем говорится?

– Аудитория номер шесть, час дня.

– А сейчас сколько?

– Двенадцать сорок пять.

– Полагаю, я ответил на ваш вопрос?

– Полагаю, да.

После этого разговора сажусь у двери и разминаюсь – повторяю про себя кое-какие списки: короли и королевы Англии, Периодическая система элементов, американские президенты, законы термодинамики, планеты Солнечной системы, так, на всякий случай, простая методика подготовки к экзаменам. Проверяю, что у меня есть ручка и карандаш, носовой платок, коробочка «Тик-така», и жду появления остальных участников отборочного тура. Через десять минут я по-прежнему в одиночестве, поэтому пялюсь на парня, который сидит за учительским столом и с важным видом раскладывает и скрепляет листы с вопросами. Наверное, он довольно большая шишка из отборочной комиссии «Университетского вызова» и у него головокружение от такой опьяняющей власти, но я должен вести себя с ним подчеркнуто вежливо, поэтому ровно в 12:58, и ни минутой раньше, встаю и вхожу в комнату.

– Теперь можно?

– Конечно заходи. Сколько там еще с тобой? – спрашивает он, не поднимая глаз.

– Хм… Никого.

– Да что ты? – Он смотрит сквозь меня, потому что мне явно нельзя доверять. – Тьфу ты, блин! Опять как в восемьдесят третьем! – Он чертыхается и вздыхает, затем присаживается на край стола и берет в руки папку с зажимом для бумаг, бросает беглый взгляд на мое лицо и тут же переводит его на точку, расположенную в дюймах двенадцати от него, но для него более приятную на вид. – Ну да ладно, меня зовут Патрик. А тебя как зовут?

– Брайан Джексон.

– Курс?

– Первый курс! Только вчера приехал!

Опять чертыхание и вздох.

– Профилирующий предмет?

– Вы имеете в виду, специализация?

– Как тебе угодно.

– Английская литература!

– Господи, еще один! По крайней мере, ты не совсем впустую потратишь три года своей жизни.

– Извините, я…

– Куда подевались математики, хотел бы я знать? Биохимики? Инженеры-механики? Неудивительно, что у нас вся экономика летит к чертям собачьим. Никто не может построить электростанцию, зато все знают, что такое метафора.

Я смеюсь, затем смотрю на него, чтобы убедиться, что он шутит. Оказывается, нет.

– Да я сдавал выпускные экзамены по техническим дисциплинам! – говорю в свое оправдание.

– Правда? И по каким именно?

– Физике и химии.

– Ну хорошо, давай проверим, человек эпохи Возрождения! Третий закон механики Ньютона?

Друг мой, тебе следовало поднапрячься и спросить что-нибудь посложнее!

– Действию всегда соответствует равное и противоположно направленное взаимодействие, – отвечаю я.

Реакция Патрика тоже достаточно равная и противоположная: мимолетный скупой взлет бровей, и снова его взгляд утыкается в блокнот.

– Школа?

– Извините?

– Я сказал «школа». Большое здание, построенное из кирпича, с учителями внутри…

– Я понял вопрос, мне просто интересно, зачем вам это знать?

– Ну ладно, Троцкий, я понял вашу точку зрения. У тебя есть ручка? Хорошо. Вот бумага, через минуту вернусь.

Я сажусь за одну из последних парт; в комнату входят еще двое.

– А вот и кавалерия! – восклицает Патрик.

Первый потенциальный товарищ по команде, девушка-китаянка, вносит небольшую сумятицу, потому что на первый взгляд кажется, что в ее спину вцепилась панда. При более близком рассмотрении выясняется, что это не настоящая живая панда, а остроумно оформленный рюкзак. Полагаю, этот показатель причудливого чувства юмора не сулит ничего хорошего с точки зрения шансов выиграть в серьезной, продвинутой викторине по проверке эрудиции. Как бы то ни было, из ее разговора с Патриком я узнаю, что ее зовут Люси Чан, что она на втором курсе, специализируется на медицине, поэтому может заткнуть меня за пояс в каких-нибудь научных вопросах. По-английски она вроде бы говорит достаточно бегло, хотя и невероятно тихо, с легким американским акцентом. Что говорится в правилах об участии иностранцев?

Следующий соперник – огромный громогласный парень из Манчестера, одетый в оливково-зеленую армейскую форму и большие тяжелые сапоги; на бедре у него – небольшой синий планшет летчика. Странно, но на планшете маркером выведена эмблема Движения за ядерное разоружение. Патрик проводит с ним собеседование с эдакой скупой учтивостью, как сержант с капралом, и в ходе разговора выясняется, что это студент третьего курса, изучающий политику. Он из Рочдейла, и зовут его Колин Пейджетт. Он обводит комнату взглядом, кивает, затем мы ждем в тишине и крутим в руках письменные принадлежности, сидя настолько далеко друг от друга, насколько позволяют законы геометрии; мы ждем десять минут, пятнадцать, пока не становится окончательно ясно, что больше никто не появится. Где же она? Она сказала, что придет. Уж не случилось ли с ней чего-нибудь?

Наконец Патрик-Астронавт вздыхает, встает к доске и говорит:

– Ну что ж, начнем? Меня зовут Патрик Уоттс, я из Эштон-андер-Лайна, изучаю экономику, и я капитан команды «Университетского вызова» в этом году… – (Погодите-ка, это кто еще сказал…) – Постоянные зрители викторины могут узнать меня по прошлогоднему турниру.

Точно, вот откуда я его знаю. Помню, я смотрел эту игру очень внимательно, потому что как раз заполнял анкету для поступления в университет и мне хотелось знать, на кого равняться. Помню, еще подумал тогда, что это весьма слабая команда. У этого Патрика наверняка еще не зажили эмоциональные шрамы, потому что, говоря о прошлогоднем выступлении, он с пристыженным лицом смотрит в пол.

– Конечно, это была не безупречная игра… – (Да если я не ошибаюсь, их вышибли в первом же раунде, а противник у них был не слишком сильный.) – Но мы полны оптимизма относительно наших шансов на этот год, особенно когда у нас так много… подающего большие надежды… материала.

Мы все трое смотрим на аудиторию, друг на друга, на ряды пустых парт.

– Точно! Итак, без лишней болтовни, давайте приступим к решению теста. Он составлен в письменной форме и содержит сорок вопросов по различным областям знаний – похожих на те, с которыми нам придется столкнуться в программе. В прошлом году мы были особенно слабы в области науки, – он бросает на меня быстрый взгляд, – и я хочу удостовериться, что на этот раз у нас не будет сильного гуманитарного уклона…

– А команда состоит из четырех человек, да? – трубит манчестерец.

– Верно.

– В таком случае тут без вариантов… мы и есть команда.

– Да, но нам нужно быть уверенными, что уровень отвечает приемлемым стандартам.

Но Колин не отстает:

– Зачем?

– Да потому что, если мы этого не сделаем… мы снова проиграем.

– Ну и?..

– А если мы снова проиграем, если мы снова проиграем… – Рот Патрика беззвучно открывается и закрывается, как у выброшенной на берег скумбрии.

Такое же лицо у него было в прошлом году по национальному телевидению, когда он никак не мог вспомнить ответ на совершенно простой вопрос по озерам Восточной Африки: тот же затравленный вид, и все зрители знают ответ и желают помочь ему: «Озеро Танганьика, Танганьика, идиот ты этакий».

И тут его отвлекает шум в коридоре: группа ухмыляющихся девичьих лиц на какой-то миг прижимается к стеклу, раздается приглушенный взрыв хохота, потасовка, и одну девушку заталкивают в комнату невидимые руки, она просто стоит в дверях и хихикает, глядя на нас и пытаясь вернуть себе самообладание.

Клянусь, в какой-то момент мне показалось, что все вот-вот встанут.

– Ой! Извините!

У нее немного заплетается язык, и она не вполне твердо держится на ногах. Не могла же она прийти на экзамен поддатой?

– Извините, я не очень опоздала?

Патрик приглаживает рукой свои волосы астронавта, облизывает губы и произносит.

– Вовсе нет. Приветствуем тебя на борту, э-э?..

– Алиса. Алиса Харбинсон.

Алиса. Алиса. Конечно же, ее зовут Алиса. Кем же еще ей быть?

– Хорошо, Алиса. Пожалуйста, садись…

Она осматривается, улыбается мне, затем подходит и садится за парту прямо за мной.

Первые несколько вопросов достаточно простые: основы геометрии и какая-то фигня насчет Плантагенетов, просто чтобы усыпить нашу бдительность, но мне трудно сосредоточиться, потому что Алиса издает какой-то шмыгающий звук у меня за плечом. Я оборачиваюсь и вижу: она склонилась над вопросником с красным лицом и трясется от сдерживаемого смеха. Я возвращаюсь к своим экзаменационным вопросам.

В о п р о с 4: Как в древности назывался Стамбул до того, как его назвали Константинополем?

Это просто. Византий.

В о п р о с 5: Гелий, неон, аргон и ксенон – это четыре из так называемых благородных газов. Назовите еще два.

Без понятия. Может быть, криптон и водород? Криптон и водород [18].

В о п р о с 6: Каков точный состав аромата, исходящего от Алисы Харбинсон, и почему он так очарователен?

Что-то дорогое, цветочное, но легкое. Возможно, это «Шанель № 5»? Смешанный с ненавязчивым оттенком грушевого мыла, и сигарет, и пива…

Хватит, довольно об этом. Сосредоточься.

В о п р о с 6: Где находится место г-жи Тэтчер в парламенте?

Это просто. Это я точно знаю, но тут снова за спиной раздается шум. Я оборачиваюсь, и мне удается перехватить ее взгляд. Она корчит рожу, беззвучно произносит «извини», затем застегивает свои губы на воображаемую молнию. Я едва заметно, одним уголком рта, улыбаюсь, словно говорю: «Эй, да не обращай ты на меня внимания, я тоже серьезно к этому не отношусь», затем возвращаюсь к тесту. Необходимо сосредоточиться. Я закидываю в рот «Тик-так» и тру пальцами лоб. Сосредоточься, сосредоточься.

В о п р о с 7: Цвет губ Алисы Харбинсон можно сравнить с…

Не уверен, не вижу. Что-то из того сонета Шекспира. С дамасской розой или кораллами или что-то в этом роде? [19]Нет. Не смей. Не смотри. Просто сосредоточься. Опусти голову.

8, 9 и 10 решены без проблем, но затем идет бесконечная вереница нелепо сложных математических и физических вопросов, и я начинаю немного плавать, пропускать по два – по три из тех, которые я просто не понимаю, но пытаюсь решить тот, который про митохондрию.

– Эй…

В о п р о с 15: Энергия, высвобождаемая при окислении продуктов цитоплазматического метаболизма аденозинтрифосфата…

– Э-э-э-э-эй…

Алиса наклонилась вперед и с круглыми глазами пытается передать мне что-то зажатое в кулак. Я проверяю, не смотрит ли Патрик, затем протягиваю руку назад и чувствую, как она вкладывает в сложенную лодочкой ладонь клочок бумаги. Патрик поднимает глаза, и я быстро продолжаю свое движение так, словно потягиваюсь. Когда горизонт снова чист, я разворачиваю записку. В ней говорится: «Твоя удивительная, неземная красота пленила меня. Сколько еще мне осталось ждать, пока я смогу почувствовать, как твои губы прижимаются к моим…»

А если точнее, то: «Эй, Зубрила! Помоги мне! Я очень БЕЗТОЛКОВАЯ и к тому же ДАТАЯ. Пожалуйста, спаси меня от ПОЛНОГО унижения. Подскажи ответы на вопросы 6, 11, 18 и 22! И № 4 – это Византий, верно? Не унывай, напарник, жду ответа, как соловей лета, глупышка у тебя за спиной. Чмокаю в щечку. P. S. Только настучи на меня учителю – я тебе потом устрою».

Она просит меня поделиться с ней моей эрудицией, и я не знаю, как еще это можно назвать, кроме как мошенничеством. Конечно же, списывание на экзаменах – ужасная вещь, и если бы это был любой другой, я не повелся бы на провокацию, но сейчас обстоятельства исключительные, поэтому я быстро проверяю ответы, затем переворачиваю бумажку и пишу: «№ 6 – Финчли, 11 – наверное, «Камни Венеции» Рескина, 18 – наверное, кошка Шродигера [20], 22 я тоже не знаю. Дягилев? 4 – да, Византий».

Я читаю и перечитываю это несколько раз. Довольно сухо, если говорить о любовных письмах, а мне хочется сказать что-нибудь более возвышенное и провокационное, не написав при этом «ты очень красивая», поэтому я задумываюсь на минуту, делаю глубокий вдох и пишу: «Кстати, ты передо мной в долгу. Кофе после экзамена. С наилучшими пожеланиями, Зубрила!» – затем, не давая себе времени на размышления, я разворачиваюсь и кладу записку ей на парту.

В о п р о с 23: Киты подотряда беззубых имеют специальный нарост для питания, который называется…

Китовый ус.

В о п р о с 24: Какой французский стих, которым пользовались Корнель и Расин, имеет строку из двенадцати слогов, с цезурами после шестого и последнего слога?

Александрийский.

В о п р о с 25: Симптомами какого эмоционального состояния обычно являются ускорение сердечного ритма, холодный пот и чувство эйфории?

Ну давай успокойся, это же «Вызов», помнишь?

В о п р о с 25: Сколько вершин у додекаэдра?

Так, «додек-» означает «двенадцать», значит у него двенадцать плоских граней, значит, если его разобрать, будет 12 раз по четыре, а это будет 48, но потом еще нужно вычесть количество общих углов, которых будет сколько, 24? Почему 24? Потому что в каждой вершине сходятся по три плоские грани? 48, деленное на три, равняется 16.

16 вершин? А для всего этого нет, случайно, формулы? Что, если попробовать его начертить?

И я пытаюсь начертить разобранный додекаэдр, когда небольшой комок бумаги перелетает через мою голову и катится по моей парте. Я хватаю его, пока он не укатился за край, разворачиваю и читаю: «Ладно. Только пообещай, что не будешь танцевать».

Я улыбаюсь, но веду себя хладнокровно, то есть не оборачиваюсь, потому что, в конце концов, именно таков я и есть – достаточно хладнокровный парень, и возвращаюсь к разбору додекаэдра [21].

8

В о п р о с: Если накаливание – это свет, излучаемый горячим материалом, то какой термин используется для описания света, излучаемого сравнительно холодным материалом?

О т в е т: Люминесценция.

– Я не надеялся, что ты узнаешь меня без белого воротника!

– Что? А, нет. Начнем с того, что я и не узнала, – говорит она.

– Итак, Алиса!

– Точно.

– Как в Стране чудес?

– Угу, – отвечает она, кидая нетерпеливый взгляд в сторону выхода.

Мы сидим за мраморным столиком в кафе «Ле Пари матч», которое изо всех сил пытается быть похожим на французское: кругом «подлинные» деревянные стулья, пепельницы «Рикар» и плакаты с репродукциями Тулуз-Лотрека, а также croque monsieurв меню вместо «тостов с ветчиной и сыром». В кафе полно студентов в черных рубашках поло и «Левайсах 501», которые ведут жаркие споры над тарелками с pommes frites– картофель фри – и размахивают сигаретами, жалея, что это не «Житан», а всего лишь «Силк кат». Я никогда не был во Франции, но на самом ли деле там все выглядит именно так?

– В честь ее тебя и назвали – Алисы в Стране чудес?

– Так мне сказали. – Пауза. – А тебя почему назвали Гэри?

Я задумываюсь на секунду, пытаясь выдать какой-нибудь интересный и забавный анекдот о том, почему меня назвали Гэри, но потом решаю, что все-таки лучше раскрыть карты.

– На самом деле меня зовут Брайан.

– Ах да, конечно, извини. Я имела в виду – Брайаном.

– Без понятия. Не думаю, чтобы в литературе были какие-нибудь Брайаны. Или Гэри, если на то пошло. Хотя разве нет Гэри в «Братьях Карамазовых»? Гэри, Кейт и…

– И Брайан! Брайан Карамазов! – восклицает она и смеется, и я смеюсь вместе с ней.

Сегодня у меня действительно великий день, потому что я не только сижу вместе с Алисой Харбинсон и смеюсь над собственным именем, но и наслаждаюсь своей первой чашкой капучино. Разве во Франции пьют капучино? Как бы то ни было, кофе классный: немного похож на тот молочный кофе, который продают в кафешке на пирсе Саутенда по 35 пенсов, разве что вместо маленьких горьких гранул нерастворившегося растворимого кофе в этой чашке на поверхности плавает мускусная пенка корицы. Моя вина: я немного переборщил, думая, что это шоколадный порошок, поэтому кофе запахом немного напоминает горячую влажную подмышку. Но я решаю для себя, что этот капучино немного похож на секс, и я, наверное, получу от кофе куда больше наслаждения во второй раз. Хотя за него пришлось выложить 85 пенсов, поэтому я не уверен, будет ли этот второй раз. Снова немного похоже на секс.

Ну вот, опять. Секс и Деньги. Хватит думать о сексе и деньгах. Особенно о деньгах, это просто ужасно, ты здесь с очаровательной женщиной, а все, о чем ты можешь думать, – это о цене чашки кофе. И сексе.

– Умираю с голоду, – говорит она. – Может, немного перекусим? Картофель фри или что-нибудь в этом роде?

– Конечно! – соглашаюсь я и смотрю в меню. Что? Фунт с четвертью за несчастную тарелку картошки? – Хотя я на самом деле не голоден, но ты можешь поесть.

Алиса машет рукой официанту, тщедушному парню с челкой а-ля Моррисси, по виду – студенту, он подходит и говорит с ней через мою голову, поприветствовав громким дружеским «приветик!».

– Привет, как дела сегодня? – спрашивает она.

– Да нормально. Только лучше бы я сегодня дома остался. Две смены подряд!

– О боже. Бедняжка! – говорит Алиса, сочувственно поглаживая его руку.

– А у тебя как дела? – спрашивает он.

– Спасибо, очень хорошо.

– Не обидишься, если я скажу, что ты сегодня прекрасно выглядишь?

– Ой да ладно тебе, – смущается Алиса и прикрывает лицо рукой.

Zut alors! [22]

– Так что принести тебе? – спрашивает хиляк, наконец вспомнив, зачем он здесь.

– А можно нам заказать только тарелку pommes frites,как ты думаешь?

– Absolument! [23] —отвечает гарсон и относительно быстро идет на кухню, чтобы начать приготовление драгоценной позолоченной жареной картошки.

– Откуда ты его знаешь? – спрашиваю я, когда он уходит.

– Кого? Официанта? Первый раз вижу.

– О!

И наступает тишина. Я отпиваю кофе и стираю коричную пыль с ноздрей тыльной стороной ладони.

– Итак! Я не был уверен, что ты узнаешь меня без белого воротника!

– Ты это уже говорил.

– Разве? Со мной иногда такое случается: в голове путается, что я говорил, а что – нет, а иногда замечаю за собой, что говорю вслух вещи, которые хотел сказать про себя, если ты понимаешь, о чем я…

– Я точно знаю, о чем ты! – вдруг восклицает она, хватая меня за руку. – Я вечно все путаю или просто болтаю лишнее… – (Это так мило, что она пытается найти общий язык со мной, хотя я ни капли ей не верю.) – Клянусь, в половине случаев я просто сама не знаю, что делаю.

– Я тоже. Как танец вчера вечером…

– Ах да… – говорит она, прикусывая губу, – танец…

– …Да, очень сожалею об этом. По правде говоря, я немного перебрал.

– Нет, все было нормально. Ты классный танцор!

– Вряд ли! – говорю я. – Знаешь, меня даже удивило, что никто не попытался вставить мне карандаш между зубов!

– Зачем? – Она удивленно посмотрела на меня.

– Ну… чтобы я перестал откусывать себе язык? – (По-прежнему никакой реакции.) – Знаешь, как… эпилептик!

Но она ничего не говорит, лишь делает еще один глоточек кофе. Боже мой, наверное, обиделась. Возможно, среди ее знакомых есть эпилептик. Возможно, эпилепсия есть даже в ее семье! Может быть, она эпилептик…

– А тебе не жарко в этой спецовке? – спрашивает Алиса, а тем временем гарсон возвращается с изысканным картофелем фри – около шести кусочков заботливо разложены в большой рюмке для яиц – и начинает слоняться вокруг, довольный собой, явно намереваясь начать новый разговор, поэтому я говорю без остановки:

– Знаешь, если жизнь и научила меня чему-нибудь, то это двум вещам. Первая – не танцевать пьяным.

– А вторая?

– Не пытаться газировать молоко в сифоне. – (Она смеется, а гарсон, признав поражение, отступает. Не останавливайся, продолжай…) – …Не знаю, чего я ожидал, просто подумал, что получится такой замечательный газированный молочный напиток, но у газированного молока есть название… – Пауза, глоток. – Оно называется йогурт!

Иногда я на самом деле могу такое выдать! Этого у меня не отнимешь.

Поэтому мы говорим еще немного, она ест картофель фри, макая его в кетчуп, капли которого по размеру и форме похожи на контактные линзы фирмы «Пирекс», и все это немного напоминает мне вечер, проведенный в том кафе из «Любовной песни Дж. Альфреда Пруфрока» Т. С. Элиота, но с более дорогой едой. «Могу ли я позволить себе персик? Нет, только не за такую цену…» Я узнаю` ее поближе. Она единственный ребенок, как и я. Алиса думает, что это из-за маминых придатков, хотя наверняка не уверена. Ничего не имеет против того, чтобы быть единственным ребенком в семье, ведь это значит только то, что она немного увлекалась книгами и ходила в школу-интернат, что политически не совсем верно, Алиса знает это, но ей все равно это нравилось, и она была старостой класса. У нее очень близкие отношения со своим папой, который снимает документальные фильмы об искусстве на Би-би-си, отец разрешил ей поработать там на каникулах, и она тогда часто-часто встречалась с Мелвином Брэггом [24], который действительно очень, очень смешной в жизни и на самом деле весьма сексуальный. Маму Алиса тоже любит, конечно же, но часто с ней спорит, наверное, потому, что они так похожи, и ее мама работает неполный рабочий день в благотворительной организации «Верхушки деревьев», которая строит дома на деревьях для трудных подростков.

– Разве им не лучше жить со своими родителями? – интересуюсь я.

– Что?

– Ну, знаешь, детишки живут сами по себе на деревьях – это, должно быть, очень опасно, не так ли?

– Нет-нет, они не живут в этих домиках на деревьях, это просто такая программа для летних лагерей.

– А, точно. Теперь понял…

– Большинство этих детей из неблагополучных семей живут только с одним родителем, и у них никогда в жизни не было семейного праздника! – (Боже мой, она говорит обо мне.) – Это просто фантастика. Если ты ничем не занят следующим летом, тебе обязательно нужно туда поехать.

Я с энтузиазмом киваю, хотя и не вполне уверен, просит ли она меня о помощи или предлагает отдохнуть.

Затем Алиса рассказывает мне о своих летних каникулах, часть которых она провела на верхушках деревьев с трудными и, несомненно, шумными подростками. Остальное время было распределено между их домами в Лондоне, Суффолке и в Дордони [25], а еще она играла в пьесе, поставленной силами ее школьного драмкружка на Эдинбургском фестивале.

– И что вы ставили?

– «Добрый человек из Сычуани» Бертольда Брехта.

Конечно, всем ясно, какую роль играла она, не так ли? Классический случай, когда можно ввернуть слово «эпонимический».

– А кто играл эпонимическую…

– О, это была я, – отвечает она.

Да-да, конечно, это была ты.

– Ну и получилось? – спрашиваю я.

– Что?

– Сыграть хорошо?

– Ну, не очень. Хотя «Скотсмен» [26], похоже, посчитала именно так. А ты вообще знаешь, о чем пьеса?

– Очень хорошо, – вру я. – Мы как раз ставили «Кавказский меловой круг» Брехта в прошлом году в школе. – Пауза, глоток капучино. – Я играл роль мела.

Боже, сейчас точно сблюю.

Но она смеется и начинает говорить о требованиях, которым должна соответствовать актриса, исполняющая роль эпонимической Доброй Женщины, а я пользуюсь возможностью первый раз посмотреть на нее трезвым и не сквозь запотевшие очки взглядом – она действительно прекрасна. Определенно, это первая по-настоящему красивая женщина, которую я вижу, помимо живописи эпохи Возрождения или телика. В школе все говорили, что Лиза Чемберз красивая, хотя на самом деле имелось в виду «озабоченная», но Алиса – это настоящая красота: молочно-белая кожа, на которой, кажется, вовсе отсутствуют поры, освещена изнутри какой-то органической подкожной люминесценцией. Или правильнее сказать «фосфоресценцией»? Или «флуоресценцией»? В чем там разница? Так или иначе, либо она вовсе не пользуется косметикой, либо, что более вероятно, косметика так хитроумно наложена, чтобы создалось впечатление, что ее нет, разве что вокруг глаз есть немножко, потому что в настоящей жизни ни у кого нет таких ресниц, правда ведь?

И сами глаза: карие – не совсем подходящее слово, оно слишком скучное и тривиальное, а лучшего я подобрать не могу, но они яркие и здоровые, и настолько широкие, что можно видеть всю радужную оболочку с зелеными крапинками. Губы полные, цвета клубники, как у Тэсс Дарбифилд, но это счастливая, пришедшая в себя, состоявшаяся Тэсс, которая наконец-то выяснила, что она, слава богу, на самом деле из рода д’Эрбервилль. Но лучше всего смотрится крошечный белый шрам на ее нижней губе, я даже могу представить себе, как он был получен: душераздирающая история о сборе ежевики в детстве. Ее волосы цвета меда немного вьются и зачесаны от лба назад, в стиле, который, как мне представляется, можно назвать прерафаэлитским. Она выглядит… какое там слово употребил Т. С. Элиот? Кватроченто. Или это Йитс? А Кватроченто – это четырнадцатое или пятнадцатое столетие? Надо будет проверить, когда вернусь домой. Не забыть посмотреть «Кватроченто», «Дамаск», «заезженный», «люминесценция», «фосфоресценция» и «флуоресценция».

Сейчас она говорит о вчерашней вечеринке, насколько там было ужасно, и каких ужасных мужчин она там встретила, так много ужасных немодных качков-мордоворотов без шеи. Когда она говорит, то подается на стуле вперед, обвив длинными ногами его ножки, касается моей руки, чтобы что-то подчеркнуть, и смотрит прямо в глаза, словно вынуждая меня отвести взгляд, а еще она проделывает этот трюк с подергиванием своих крошечных серебряных сережек-гвоздиков во время разговора, что является показателем бессознательного влечения ко мне – или легкого воспаления в месте прокола мочки.

Я, со своей стороны, стараюсь изобразить какие-нибудь новые выражения на лице и принять новые позы, одна из которых заключается том, что я наклоняюсь вперед и подпираю подбородок рукой, а пальцами прикрываю рот и изредка глубокомысленно потираю подбородок. Этим я убиваю сразу несколько зайцев: 1) создается вид, что я глубоко задумался, 2) это чувственный жест – пальцы на губах, классический сексуальный символ, 3) таким образом я прикрываю самые худшие места, припухлую красную сыпь в уголках моего рта, которая наводит на мысль, что я пил суп из тарелки.

Она заказывает еще чашку капучино. Интересно, мне что, и за эту платить? Не важно. Негромко играет кассета Стефан Граппелли / Джанго Рейнхардт, поставленная на автореверс, жужжит себе, будто муха бьется о стекло, и я вполне счастлив оттого, что просто сижу и слушаю. Если у Алисы и есть недостатки, то только один, совсем маленький: похоже, она абсолютно равнодушна ко всем остальным людям, по крайней мере ко мне. Она не знает, откуда я, не задает вопросов про мою маму или моего папу, не знает моей фамилии, и я не вполне уверен, что она до сих пор не думает, что меня зовут Гэри. На самом деле с того момента, как мы встретились, она задала только два вопроса: «Тебе не жарко в этой спецовке?» и «Ты же знаешь, что это корица, правда?».

И вдруг, словно прочитав мои мысли, она говорит:

– Извини, кажется, говорю только я. Ты не обижаешься, правда?

– Вовсе нет.

Я и на самом деле не обижаюсь, мне просто нравится быть здесь, рядом с ней, и знать, что другие люди видят меня рядом с ней. Она рассказывает о поразительный болгарской цирковой труппе, которая выступала на фестивале в Эдинбурге, а это значит, что у меня есть достаточно времени, чтобы отвлечься от ее монолога и прикинуть, какой будет счет. Три капучино по 85 пенсов, это будет 2,55, плюс картофель фри, извините, pommes frites,1,25 фунта, между прочим, по 18 пенсов за каждый ломтик, значит, 25 плюс 55 – это 80, итого – 3,80 фунта, плюс еще чаевые этому хихикающему мальчишке, скажем, 30, нет, 40 пенсов. Итого – 4,20 фунта, а в кармане у меня 5,18, а это значит, что на 98 пенсов мне придется прожить до понедельника, когда я смогу получить чек со своей стипендией. Господи, какая она все-таки красивая! А что, если она предложит заплатить пополам? Соглашаться? Хочу, чтобы она знала, что я твердо верю в равенство полов, но не желаю, чтобы она подумала, будто я бедный или, что еще хуже, жадный. Но даже если мы заплатим пополам, у меня останется всего три фунта и мне придется выпрашивать у Джоша десятку моей мамы обратно до понедельника, а это значит, что мне наверняка придется ходить у него в шестерках до самых рождественских каникул, стирать его форму для крикета, печь ему булочки или еще что-нибудь в этом роде. Подождите-ка, она как раз что-то спрашивает у меня.

– Хочешь еще капучино?

НЕТ!

– Нет, пожалуй, – говорю я. – На самом деле нам пора вернуться и посмотреть на результаты. Я оплачу счет… – И я смотрю по сторонам, ища взглядом официанта.

– Вот, давай я дам тебе немного денег, – говорит она, делая вид, что тянется к сумочке.

– Нет, не надо, я угощаю…

– Уверен?

– Конечно-конечно, – говорю я, отсчитываю 4,20 фунта на мраморный столик и чувствую себя настоящим толстосумом.

Выйдя из «Ле Пари матча», я понимаю, что уже темнеет. Мы болтали несколько часов, а я совсем не заметил. В какой-то момент я даже забыл о «Вызове». Но теперь вспомнил о нем и с трудом сдерживаю себя, чтобы не броситься бежать. Алиса, напротив, идет неторопливо, и мы прогуливаемся до студенческого клуба под лучами осеннего вечернего солнца, и она спрашивает:

– Так кто тебя подбил на это?

– Ты о чем? О «Вызове»?

– Так вот как ты его называешь? Вызов?

– Разве не так его называют все? Я считал, там будет забавно, – вру я с невозмутимым видом. – Кроме того, мы с мамой живем вдвоем, так что нас слишком мало, чтобы играть в «Спросите у семьи…».

Я думал, хоть это зацепит ее, но она просто говорит:

– А меня подбили девчонки из коридора, взяли на слабо́. За обедом я выпила пару пинт пива, и это вдруг показалось мне хорошей идеей. Я хочу быть актрисой или кем-нибудь на телевидении, например ведущей, а потому я подумала, что это будет хорошим опытом показаться перед камерой, но сейчас уже не уверена. Разве это не очевидный трамплин для прыжка на небосвод Голливуда? «Университетский вызов». Надеюсь, сейчас я пролечу, честно говоря, и смогу забыть об этой глупой затее. – (Ступай мягче, Алиса Харбинсон, ибо ты идешь по моим мечтам [27].) – А ты никогда не задумывался, что актерская игра может стать карьерой? – спрашивает она.

– Кто, я? Господи, нет, я ужасен. – Затем, в качестве эксперимента, я добавляю: – Кроме того, не думаю, что достаточно красив, чтобы стать актером.

– Нет, да что ты! Есть много актеров, которые вовсе не красавчики…

Так мне и надо!

Когда мы подходим к доске объявлений рядом с аудиторией № 6, я чувствую себя так, словно снова иду узнавать результаты экзаменов в предпоследнем классе: спокойная уверенность, смешанная с должным количеством тревоги, осознание того, насколько важно контролировать свое лицо, не выглядеть слишком самодовольным, слишком самонадеянным. Просто улыбнись, понимающе кивни и отойди.

Подходя к доске объявлений, я вижу панду, выглядывающую из-за плеча Люси Чан, и что-то в наклоне головы Люси подсказывает мне, что она узнала не слишком добрую новость. Она оборачивается и уходит прочь, одарив меня на прощание разочарованной улыбочкой. Значит, такие люди, как Люси Чан, не будут с нами в телестудии «Гранада». Какая досада! Ведь она выглядит такой милой. Я сочувственно улыбаюсь ей вслед, затем подхожу к доске объявлений.

Я смотрю на результаты.

Моргаю и смотрю снова.

ТЕСТИРОВАНИЕ

ДЛЯ «УНИВЕРСИТЕТСКОГО ВЫЗОВА»

На тестировании для «Университетского вызова» 1985 года были показаны следующие результаты:

Люси Чан – 89%

Колин Пейджетт – 72%

Алиса Харбинсон – 53%

Брайан Джексон – 51%*

Таким образом, в этом году состав команды будет таким: Патрик Уоттс, Люси, Алиса и Колин. Наша первая тренировка состоится в следующий вторник. Горячо поздравляю всех участников!

Патрик Уоттс

* В случае крайней необходимостиили острой, опасной для жизниболезни кого-то из игроков нашим резервом номер один является Брайан Джексон.

– О боже! Не могу поверить, я в команде! – визжит Алиса, прыгая от радости и сжимая мою руку.

– Молодчина, поздравляю. – Я где-то нахожу улыбку и пришпиливаю ее к своему лицу.

– Да ты хоть понимаешь, что если бы ты не подсказал мне те ответы, то попал бы в команду вместо меня! – вопит она.

Да уж, Алиса, я это очень хорошо понимаю.

– Ну, что теперь будем делать? Может, пойдем в бар и напьемся в стельку? – предлагает она. Но я остался совсем без денег, и меня вдруг охватывает приступ лени.

Я не попал в команду, у меня в кармане 98 пенсов, и я безнадежно влюблен.

Даже не безнадежно. Бесполезно.

Второй раунд

– Он говорит вместо трефы – крести, – презрительно заявила Эстелла, едва мы начали играть.

Чарлз Диккенс. Большие надежды.

Перевод М. Лорие

9

В о п р о с: Джордж, Энни, Джулиан, Тимми и Дик более известны как…

О т в е т: Славная пятерка.

Я всегда ожидал, что со мной в университете произойдут три вещи: первая – я потеряю девственность, вторая – получу предложение стать шпионом, и третья – сыграю в «Университетском вызове». Первое из трех этих желаний, девственность, улетело через окно за две недели до моего отъезда из Саутенда в результате пьяной и скупой возни около мусорного бачка на колесиках на задворках универмага «Литтлвудс» благодаря любезности Карен Армстронг. По большому счету, рассказывать об этом происшествии нечего: земля не сдвинулась с места, лишь немного сдвинулся мусорный бачок. Потом был небольшой спор относительно того, получилось ли у нас «сделать это правильно», на основании чего вы можете сделать вывод о необычайном мастерстве и изысканной сноровке, которыми отличалась моя сексуальная техника. Возвращаясь домой той памятной летней ночью, когда мы наслаждались посткоитальными остатками бутылки теплого «Мерридауна», Карен повторяла снова и снова: «Никому не говори, никому не говори, никому не говори», словно мы только что совершили что-то действительно ужасное. Полагаю, в некотором роде так оно и было.

Что касается предложения пошпионить на правительство ее величества, то, даже если абстрагироваться от моих идеологических убеждений, я более чем уверен, что для карьеры шпиона языки крайне важны, а я владею лишь французским в объеме программы средней школы. У меня пятерка, кстати, но все же если говорить о настоящем шпионаже, то все, что я смогу сделать, – это внедриться, скажем, во французскую начальную школу, ну, максимум, в булочную.

Красная Кобра, это Черная Ласточка. Я получил точное расписание автобусов…

В общем, у меня оставался только «Вызов», так я и его умудрился просрать. Сегодня состоится первое собрание, и я приложил все усилия для того, чтобы убедить Патрика пригласить меня. Сначала он просто избегал всяких разговоров со мной, но потом, когда мне наконец-то удалось перехватить его, заявил, что запасным игрокам приходить вовсе не следует, поскольку он знает наверняка, что никто не попадет под машину. Но я настаивал, пока не сломил сопротивление Патрика, потому что если не приду, то не увижу Алису, если только не буду слоняться под ее окнами.

Не могу сказать, что эта мысль не приходила мне в голову. Целых шесть дней после нашей встречи я ни разу не видел ее. А я искал. Всякий раз, приходя в библиотеку, я кругами ходил вокруг столов или подозрительно слонялся в секции трагедий. Когда я приходил в бар с Маркусом и Джошем и те без особого энтузиазма знакомили меня с очередным Джеймсом, или Хьюго, или Джереми, я смотрел на дверь у них спиной – вдруг она войдет. Просто гуляя между лекциями, я постоянно смотрел по сторонам, но ее совсем нигде не было видно. Возможно, ее университетский опыт здорово отличается от моего. Или Алису сейчас можно встретить совсем в другом месте? Возможно, она уже влюбилась в какого-нибудь прекрасного, скуластого ублюдка, никарагуанского поэта в ссылке, или скульптора, или еще кого-нибудь и провела последнюю неделю в постели, попивая марочные вина и читая вслух стихи? Ну ладно, хватит об этом думать. Просто позвони в дверь еще раз.

Интересно, Патрик специально дал мне неверный адрес? Я уже собираюсь уходить, когда слышу, как он топает вниз по лестнице.

– Привет! – говорю я, ослепительно улыбаясь, когда он открывает дверь.

– Привет, Брайан, – стонет Патрик, обращаясь к точке справа от моей головы, которая ему нравится больше, затем я поднимаюсь вслед за ним по общественной лестнице в его квартиру.

– Так что, сегодня все придут? – невинно интересуюсь я.

– Думаю, да.

– А ты со всеми говорил?

– Угу.

– Значит, и с Алисой поговорил?

Он останавливается на лестнице, оборачивается и смотрит на меня:

– А что?

– Просто интересно.

– Не волнуйся, Алиса придет.

Патрик снова в своей форменной университетской трикотажной рубашке, что меня немного озадачивает. Ну, я бы понял, если бы на ней было написано «Йельский университет», или «Гарвард», или еще что-нибудь в этом роде – тогда это был бы выбор, продиктованный модой. Но к чему рекламировать факт, что ты учишься в университете, перед людьми, которые учатся в университете с тобой! Неужели его беспокоит, будто люди решат, что на самом деле он прикидывается?

Мы входим в квартиру – она маленькая и простая, напоминает об образцово-показательных домах в странах Восточного блока. Пахнет теплым фаршем и луком.

– Я купил вина! – сообщаю я.

– Я не пью, – отвечает Патрик.

– Ах да, ладно.

– Думаю, тебе понадобится штопор. Где-то он у меня валялся. Хочешь чая или предпочитаешь начать сразу с алкоголя?

– С выпивки, если не возражаешь!

– Отлично, тогда проходи вон туда, я к тебе присоединюсь через минутку. Ты ведь не куришь, правда?

– Нет.

– Потому что в моем доме курить строго-настрого запрещается…

– Хорошо, я же сказал, что не курю.

– Ага, вот здесь. И ничего не трогай!

Поскольку Патрик уже на третьем курсе, а у его родителей наверняка есть деньги, он ведет почти взрослую жизнь: хорошая, не казенная мебель, возможно его собственная, телевизор, видик, в гостиной ни кровати, ни газовой плиты, ни душевой кабинки. На самом деле его и студентом-то назвать нельзя: каждая вещь на своем месте, и для каждой вещи есть свое место, словно в обители монаха или логове особо изощренного серийного убийцы. Пока Патрик ищет штопор, я осматриваю комнату. На стене над его столом находится единственное украшение в квартире: плакат, на котором изображен пляж и цепочка следов, исчезающих в закате, и воодушевляющее стихотворение о том, что Иисус всегда рядом с тобой. Хотя было бы честным напомнить Патрику о том, что если бы Иисус был рядом с ним в телевизионной студии в прошлом году, то он набрал бы больше 65 баллов.

Раздается звонок в дверь, и я слышу, как Патрик вприпрыжку несется по лестнице, поэтому пользуюсь шансом изучить его полки. В основном это учебники по экономике, расставленные четко в алфавитном порядке, и Библия благовестия. Еще одна полка с фильмами – «Монти Пайтон и Священный Грааль» и «Братья Блюз» – выдает более светлую сторону Патрика Уоттса.

А вот рядом с ними стоит подборка из двадцати одинаковых видеокассет: полка с домашними записями, на торцах которых белые наклейки с каллиграфически выведенными надписями. Я делаю шаг, чтобы получше рассмотреть, и невольно ахаю. Надписи на кассетах гласят:

03/03/1984 – Ньюкасл – Суссекс

10/03/1984 – Дарем – Лестер

17/03/1984 – Кингс-колледж – Данди

23/03/1984 – Колледж Сидни Сассекс – Эксетер

30/03/1984 – Институт науки и технологий Манчестерского университета – Ливерпуль

06/04/1984 – Бирмингем – Университетский колледж Лондона

…и так далее, Килский университет – Суссекс, Манчестер – Шеффилд, Открытый университет – Эдинбург. Поверх кассет лежит фотография в рамке, лицом вниз. Чувствую себя совсем как Мэрион Крейн [28], но все же поднимаю фотку и смотрю на нее: да, действительно на этой фотографии Патрик здоровается за руку с Бамбером Гаскойном, и осознаю, охваченный внезапным приступом ужаса, что это святилище Патрика и я по неосторожности попал в логово сумасшедшего…

– Что-то ищешь, Брайан?

Я резко разворачиваюсь и озираюсь в поисках оружия. Патрик стоит в дверях, а Люси Чан выглядывает из-за его плеча, а панда Люси Чан выглядывает из-за ее плеча.

– Просто восхищаюсь фотографией!

– Отлично, но не мог бы ты положить ее на место? Именно туда, откуда взял…

– Да-да, конечно…

– Люси – чаю?

– Да-да, спасибо…

Патрик прожигает меня взглядом, красноречиво говорящим «не суй нос куда не надо», и направляется на кухню. Люси садится на стул Патрика с жесткой спинкой, но только на краешек, чтобы не раздавить свою панду. Мы сидим и молча улыбаемся друг другу, и она вдруг без всякой видимой причины издает звенящий нервный смешок. Это очень маленькая и изящная девушка, одета в очень чистую и тщательно выглаженную белую блузку, застегнутую на все пуговицы. Не то чтобы это было для меня важным, но Люси достаточно привлекательная, несмотря на приводящую в замешательство низкую челку, которая стелется по ее лбу и смыкается с бровями, словно сдвинутый вперед парик.

Я пытаюсь придумать, что сказать. Прикидываю, а не сказать ли ей, что, согласно Книге рекордов Гиннесса, фамилия Чан была официально признана самой распространенной на планете, но потом решаю, что она наверняка это уже знает, поэтому я просто говорю:

– Слушай, а у тебя отличный результат! Классная работа – восемьдесят девять баллов!

– Ой, спасибо. И у тебя отличный результат, ты так классно поработал, что…

– Проиграл?

– Ну… да, думаю, именно так! – И она снова хихикает своим высоким и хрупким смехом. – Так классно поработал, что проиграл!

К черту политес! Я тоже смеюсь и говорю:

– Неважно. Провалюсь снова – провалюсь лучше!

– Самуэль Беккет, точно?

– Точно, – отвечаю я, захваченный врасплох. – Так что ты изучаешь, я забыл?

– Я на втором курсе медицинского, – отвечает Люси, и я думаю о том, что она, черт побери, просто гений. С искренним благоговением смотрю на нее, а она тем временем пытается выбраться из своего сверхмодного рюкзака.

– Мне нравится панда, – говорю я.

– Ой, спасибо!

– Я сначала подумал, у тебя пекинес на плече. Или мне лучше сказать – пекинец на плече? – Она смотрит на меня непонимающим взглядом, поэтому, чтобы прояснить вопрос, я добавляю: – Ты ее из дому с собой привезла?

– Прости, не поняла?

– Ты ее из дому с собой привезла?

Она немало озадачена:

– Ты имеешь в виду мое общежитие?

У меня такое ощущение, будто я падаю:

– Нет, из твоего… ну, понимаешь… привезла с родины?

– А, ты имеешь в виду Китай! Потому что панда, верно? Ну, на самом деле я из Миннеаполиса, раз на то пошло.

– Нет, но твоя родина – это…

– Миннеаполис…

– А родина твоих родителей…

– Миннеаполис…

– А родина их родителей…

– Миннеаполис…

– Да, конечно, Миннеаполис, – сдаюсь я, и она дарит мне такую прекрасную, откровенную улыбку, полную доброты, словно и не заметила, что я только что вел себя как невежественный расист. – Откуда родом Принц! – поспешно добавляю я.

– Точно! Откуда родом Принц, – говорит она. – Хотя этого чувака я ни разу не встречала.

– Понятно, – бормочу я и пробую зайти с другой стороны. – А ты смотрела «Пурпурный дождь»? [29]

– Нет, – отвечает она. – А. Ты. Смотрел. «Пурпурный дождь»?

– Ага, два раза.

– И понравилось?

– Не очень!

– Но ты же сказал, что смотрел два раза!

– Знаю, – говорю я и добавляю шутливо, с сочным американским акцентом: – Вот поди разберись!

И тут, слава богу, дверь открывается, и в ней появляется здоровяк Колин Пейджетт, а в руках у него – четыре бутылки «Ньюси браун» [30]и картонное ведерко из «Кей-Эф-Си».

Патрик проводит его в комнату с таким видом, с каким старший дворецкий проводит трубочиста, и в последовавшей неуклюжей тишине я перевариваю в голове свежие мысли о сложном искусстве разговора. Конечно, в идеальном варианте мне хотелось бы просыпаться по утрам с распечаткой всего, что я скажу в течение дня, чтобы можно было подумать и переписать свои реплики, вычеркнув дурацкие ремарки и тупые идиотские шутки. Но это явно непрактично, а второй вариант – больше никогда ничего не говорить – тоже вряд ли сработает.

Возможно, лучше к разговору подходить как к переходу через дорогу: перед тем как открыть рот, нужно посмотреть в обе стороны, затем внимательно подумать, что именно я хочу сказать. И если при этом моя речь станет немного медленной и неестественной, как при трансатлантическом телефонном разговоре, это означает, что я немного задержался на образной разговорной обочине, глядя направо-налево, но пусть лучше так, ведь это явно разумнее, чем опрометью бросаться в поток машин. Мне больше нельзя перебегать улицу, как сейчас.

К счастью, сейчас не надо вести беседы, потому что, пока мы ждем появления Алисы, Патрик достает одну из своих наиценнейших видеокассет – прошлогодний суперфинал, и мы сидим и смотрим, как команда Университета Данди снова побеждает. Патрик тем временем бормочет ответы, а Колин ест свое ведерко жареной курятины, и в течение пятнадцати минут раздаются только эти звуки: Колин обсасывает куриные бедрышки, а Патрик с дикими глазами что-то бормочет с подлокотника дивана.

– …Кафка… Азот… Тысяча девятьсот пятьдесят шестой… Двенадцатиперстная кишка… Вопрос-ловушка, ни один из них… Карл Филипп Эммануил Бах…

То и дело встреваю я или Колин, с набитым куриным мясом ртом:

– Равель… «Ад» Данте… Роза Люксембург… «Вени, види, вичи»…

Но Патрик явно помечает свою территорию, показывает, кто здесь босс, потому что его голос постепенно становится громче:

– …«МУДИ БЛЮЗ»… ГОЙЯ… БРЮШНОЙ ТИФ… МЭРИ… ЭТО ВСЕ ПРОСТЫЕ ЧИСЛА…

…И хотя я люблю программу не менее других, но не могу отделаться от мысли, что все это немного слишком…

– …РЕЙН, РОНА, ДУНАЙ… МИТОХОНДРИЯ… МАЯТНИК ФУКО…

…Интересно, он это все наизусть зазубрил? А нам полагается считать, что он этого никогда не видел, или нам полагается считать, что он и так все это знает? И что по этому поводу думает Люси Чан? Я бросаю взгляд в сторону и вижу, что она наклонила голову, вроде как смотрит в пол, но глаза ее закрыты, и сначала мне кажется, что она, наверное, расстроена, что вполне понятно, но потом я замечаю, как слегка подрагивают ее плечи, и понимаю, что она пытается не рассмеяться…

– …«ОДА ГРЕЧЕСКОЙ ВАЗЕ»… БО ДИДДЛИ… ВАРФОЛОМЕЕВСКАЯ НОЧЬ… БЕРЛИНСКИЙ АВИАМОСТ…

…И в тот момент, когда кажется, что она вот-вот расхохочется, внизу раздается звонок, и Патрик мчится открывать, оставив нас втроем смотреть в телевизор перед собой. В конце концов Колин первым нарушает тишину. Тихим, заговорщицким голосом он спрашивает:

– Слышь, народ, это только мне кажется или этот чувак и правда на всю голову шизанутый?

С появлением Алисы атмосфера значительно разряжается. Она прибегает вся запыхавшаяся, упакованная в шарф, пальто и замшевые рукавицы, обводит комнату взглядом, всем улыбается и произносит «привет».

– Привет, Брай, – тепло говорит она и игриво подмигивает мне.

Патрик, зубрила, суетится вокруг нее, теребит руками свои бежевые пластиковые волосы, предлагает ей присесть и наливает бокал болгарского «Каберне совиньон», которое купил я (причем за немалые для меня деньги), словно это его бутылка. Когда Алиса спрашивает: «Ничего, если я закурю?», Патрик отвечает: «Пожалуйста!», словно его внезапно озарила ужасная мысль о том, как это он раньше не догадался, и начинает смотреть по сторонам, что можно использовать как пепельницу, и находит небольшую тарелочку со скрепками, которые он вытряхивает на стол в диком панковском порыве.

Алиса втискивается на диван рядом со мной, прижавшись своим бедром к моему, а Патрик прочищает горло и обращается к команде:

– Вот мы и собрались! Славная четверка! Я искренне надеюсь, что в этом году мы покажем нечто особенное…

Секундочку – славная четверка?

– Чтобы объяснить вам, как все устроено, начну с того, что…

Я считаю людей, собравшихся в комнате: один, два, три…

– …на первом этапе нам нужно пройти отбор на турнир, который будут показывать по телевизору…

Почему бы не сказать «Славная пятерка»? У него бы не отсох язык сказать «Славная пятерка».

– Это состоится через две недели, и все пройдет в неформальной, но весьма напряженной атмосфере, так что нам придется постараться изо всех сил, как будто нас действительно показывают по телевизору. Поэтому начиная с сегодняшнего дня я предлагаю нам четверым собираться здесь в это время каждую неделю, просто пробегаться по нескольким вопросам, которые я буду готовить заранее, может, смотреть пару-тройку кассет, чтобы держать руку на пульсе…

Секундочку – почему я не могу прийти? Мне нужно приходить, если я не приду, то не увижу Алису. Я поднимаю руку, чтобы задать вопрос, но Патрик как раз ставит кассету в видик, поэтому я кашляю и говорю:

– Кхм, Патрик?

– Да, Брайан?

– А мне не надо приходить?

– Не думаю…

– Совсем?..

– Совсем.

– А вам не кажется, что, вообще-то, это неплохая идея…

– Послушай, ты нам понадобишься только в экстренном случае. Мне кажется, будет лучше, если мы вчетвером притремся друг к другу как к членам команды, чтобы смотреть друг на друга, ну, как на команду.

– Так я вам не нужен?

– Нет.

– Даже просто для того, чтобы я приходил, знаете ли, наблюдал?..

– Нет, Брайан, не надо приходить… – И Патрик нажимает кнопку воспроизведения на видике. – Вот, а сейчас посмотрим четвертьфинал позапрошлого года – Лидс против Биркбека. Очень хорошая игра. – Он плюхается на диван, так что Алиса теперь зажата с двух сторон и ее бедро прижато к моему, но мои мысли заняты разработкой планов убийства Патрика Уоттса.

10

В о п р о с: Какой латинский девиз сопровождает ревущего льва в начале фильмов компании «Метро Голдвин Майер» и что он означает?

О т в е т: Ars gratia artis – искусство ради искусства.

– Знаете, честно говоря, я это просто ненавижу. Я имею в виду, что это великое лирическое любовное стихотворение – полная чушь. Это всего лишь стишки озабоченного парня, сексуально неудовлетворенного, жалкого хама, который пытается залезть возлюбленной под юбку, разглагольствуя о «крылатой мгновений колеснице», и не признает «нет» за ответ. В этом стихотворении нет ничего лирического или романтического, и уж подавно ничего эротичного, – протяжно говорит подружка Алисы, Эрин, девушка с глазами кошки и обесцвеченными волосами. – На самом деле, если бы парень прислал мне это стихотворение, или прочитал его вслух, или еще чего, я бы вызвала полицию. Неудивительно, что его возлюбленная так и осталась неприступной. Этот поэт – настоящий женоненавистник.

—Так ты считаешь, что Эндрю Марвелл [31]– женоненавистник? – спрашивает профессор Моррисон, откидываясь в кресле и переплетая длинные пальцы на животе.

– В общем-то, да. По крайней мере, в этом стихотворении.

– Значит, голос поэта и голос в стихотворении – это одно и то же?

– А почему бы и нет? Нет ничего, что указывало бы на существование четкого разделителя…

– А ты что думаешь, Брайан?

По правде говоря, я как раз думаю об Алисе, поэтому беру небольшой тайм-аут, прикрывая его растиранием ушей, словно мои самые важные способности скрыты в мочках и нужно просто немного разогреть их. Это всего лишь третий мой семинар, и в прошлый раз я влип – сказал, что читал «Мэнсфилд-парк» [32], хотя в действительности всего лишь смотрел половину серии по телику, – поэтому в этот раз очень важно не облажаться. Я выуживаю из своего арсенала фразу «исторический контекст».

– Думаю, здесь все намного сложнее, особенно если смотреть на стихотворение сквозь призму исторического контекста…

Тут Эрин чмокает губами и вздыхает – она всегда так делает, стоит мне только открыть рот на семинарах. Эрин явно меня на дух не переносит, хотя и не знаю почему – ведь я всегда ей улыбаюсь. Хотя, может, причина кроется именно в этом? Ладно. Сосредоточься.

– Начать хотя бы с того, что здесь явно присутствует большая доля юмора. Риторика используется вполне осознанно, и в этом смысле стихотворение немного схоже со сто тридцатым сонетом Шекспира, «ее глаза на звезды не похожи…». – (Круто я.) – Кроме того, красноречие поэта показывает его глупцом: отчаяние, крайности, на которые ему приходится идти, чтобы убедить возлюбленную уступить, делают его поистине комическим персонажем. Это комедия сексуального разочарования и романтического унижения. На самом деле эта эпонимическая «застенчивая возлюбленная» [33], объект страсти, оставшийся без взаимности, облачена в стихотворении всей властью…

– Да что за поток реакционного, шовинистического дерьма! – возмущается Эрин, которая в течение моей речи извивалась на стуле, яростно скрипя винилом. – У неприступной возлюбленной нет власти, как нет и индивидуальности, просто пустышка, которую характеризует лишь красота и нежелание переспать с поэтом. И тон здесь ни капли не комичный и не лиричный, а хамский, повелительный и тиранический.

Затем Крис-Хиппи поднимает свою грязную руку и начинает говорить, и я решаю дать Эрин возможность использовать его как палку для заточки когтей вместо меня. Профессор Моррисон улыбается мне отеческой улыбкой, давая понять, что он полностью согласен со мной. Мне нравится профессор Моррисон. А еще я его побаиваюсь – наверное, это правильное сочетание для преподавателя. Он немного похож на Дэвида Аттенборо, что тоже неплохо для преподавателя, носит преимущественно вельвет и трикотажные галстуки и худой как щепка, если не считать пузика, которое выглядит подушкой, привязанной к телу под грязной рубашкой. Он пристально вслушивается в ваши слова, немного задрав голову, сложив ладони перед губами, совсем как Умники по телику.

Пока Эрин заживо свежует Криса, а профессор Моррисон смотрит на них, я перестаю следить за темой разговора, смотрю в окно, выходящее в сад, и возвращаюсь к мыслям об Алисе.

Топая с семинара по Хай-стрит, я вижу Ребекку Как-Бишь-Ее вместе с парой охрененно-озлобленно-решительных, с которыми она повсюду шатается. Они суют листовки в руки индифферентных покупателей, и я начинаю задумываться, не перейти ли мне на другую сторону улицы. Честно говоря, я немного подозрительно отношусь к ней, особенно после нашего последнего разговора, но я дал себе слово завести в университете как можно больше новых друзей, даже если мне изо всех сил будут показывать, что недолюбливают меня.

– Приветик! – говорю я.

– О, танцующая королева! Как дела? – спрашивает Ребекка и всовывает мне листовку, призывающую бойкотировать «Барклайз».

– На самом деле стипендию мне платит другая заботливая гуманистическая транснациональная банковская организация! – говорю я с колким, язвительным, сатирическим мерцанием в глазах, но она уже и не смотрит на меня, а снова раздает листовки и орет: «Боритесь с апартеидом! Поддержите бойкот! Не покупайте товары из ЮАР! Скажем „нет“ апартеиду!»

Я начинаю чувствовать себя тоже немного бойкотированным, поэтому уже делаю несколько шагов прочь, когда она говорит ненамного более мягким голосом:

– Ну как, значит, обживаешься помаленьку?

– Да нормально. Живу в доме вместе с парой настоящих долбаных Рупертов. Но если не считать этого, то вообще все не так уж плохо… – Удочку насчет классовой борьбы я забросил специально для нее, но не думаю, что она схватила наживку, потому что смотрит на меня непонимающим взглядом.

– Так их обоих зовут Рупертами?

– Нет, зовут их Маркус и Джош.

– А почему они Руперты?

– Да потому что они, они… ну, знаешь… Руперты.

Но шутка начинает утрачивать соль, и мне приходит в голову предложить ей пораздавать листовки вместо нее. В конце концов, в этом вопросе я занимаю убежденную позицию: политики воздержания от южноафриканских фруктов я придерживаюсь едва ли не столь же строго, как политики воздержания от фруктов вообще. Но тут Ребекка сворачивает оставшиеся листовки и вручает их своим коллегам:

– Ну ладно, на сегодня мне хватит. Увидимся, Тоби, пока, Руперт…

И я вдруг обнаруживаю, что иду по улице рядом с ней, не особо понимая, чья же это была идея.

– Так куда сейчас направимся? – интересуется она, засунув руки глубоко в карманы своего черного винилового пальто.

– В общем-то, я как раз шел в городскую картинную галерею!

– В картинную галерею? – заинтригованно переспрашивает она.

– Ага, дай, думаю, пройдусь посмотрю, чего там новенького.

Ребекка морщит нос и говорит:

– О’кей, давай посмотрим, чего там новенького.

Ох уж эта старая как мир уловка насчет того, чтобы посмотреть, чего новенького в картинной галерее! Давненько я искал повода использовать ее, потому что в Саутенде этот номер не прокатит, а тут есть настоящая картинная галерея: приглушенная библиотечная атмосфера, мраморные скамейки, дремлющие в удобных креслах смотрители. В идеале я планировал привести сюда Алису на свидание, но перед первым разом неплохо провести обкатку с кем-нибудь другим, чтобы я заранее разучил реплики для спонтанной реакции.

Не буду скрывать, что моя реакция на изобразительное искусство может быть достаточно поверхностной: например, я часто прибегаю к приему сравнения кого-нибудь, изображенного на картине, с тем-то и тем-то из телика. Мне также не помешало бы поднабраться картинногалерейного этикета – как долго стоять перед каждой картиной, какие звуки издавать и все такое, – но сейчас мы с Ребеккой идем в удобном ритме: недостаточно быстро, чтобы наше знакомство с прекрасным казалось поверхностным, и не столь медленно, чтобы помереть со скуки.

Сейчас мы в зале восемнадцатого века, стоим перед ничем особо не примечательной картиной – портретом какой-то парочки, о которой я никогда не слышал: запечатленные в стиле Гейнсборо лорд и леди стоят под деревом.

– Восхитительная перспектива, – замечаю я, но привлекать внимание к тому, что по мере удаления от нас предметы становятся меньше, кажется мне немного банальным, поэтому я решаю испытать более марксистский, социально-политический подход. – Посмотри на их лица! Кажется, они весьма довольны своей судьбой!

– Как скажешь, – без особого энтузиазма отвечает Ребекка.

– А ты не любишь искусство?

– Конечно же люблю. Просто не считаю, что если кого-нибудь засунули в огромную сраную золоченую раму, то я должна стоять перед ним часами, потирая подбородок. Ты только посмотри на все это… – Не вынимая рук из карманов, она широким жестом обводит всю комнату полой своего пальто, словно крылом летучей мыши. – Портреты знатных богачей, лелеющих свои нажитые неправедным путем богатства, лубочные картинки непосильного сельского труда, портреты безупречно чистых хрюшек, ты только посмотри на это уродство, – указывает она на пышную обнаженную девушку, кровь с молоком, лежащую в шезлонге, – мягкое порно для работорговцев! Где ее громко кричащие лобковые волосы! Ты хоть раз в жизни видел такую обнаженную женщину?

Я задумываюсь, не сказать ли ей, что я никакой голой женщины пока не видел, но не хочу показаться полным профаном в искусстве, поэтому храню молчание.

– Слушай, вот для кого это, а?

– А ты разве не согласна с тем, что у искусства есть внутренняя ценность?

– Нет, просто я не считаю, что у него есть внутренняя ценность лишь потому, что кто-то решил назвать это искусством. Как вот это – такое дерьмо развешивают по стенам провинциальных клубов консерваторов…

– Я так понял, что, начнись революция, ты все это спалишь…

– Господи, ты уже успел этого понабраться – любимой привычки сводить характеры людей к стереотипам…

Я иду вслед за ней в зал, где среди множества мужских портретов висит один-единственный женский, и решаю увести разговор в сторону от политики:

– Интересно, если ты обращаешься к аудитории, где среди мужчин всего одна женщина, как правильно сказать: «Дамы и господа» или «Дама и господа»?

Это кажется мне достаточно умным вопросом, вполне в духе Четвертого канала радио, но Ребекка не клюет на удочку.

– А у тебя какие политические убеждения? – спрашивает она.

– Думаю, я, скорее всего, либерал-гуманист левых взглядов.

– Другими словами – ничто…

– Ну, я бы так не сказал…

– Так что ты, говоришь, учишь?

– Англ. лит.

– Какой еще англит?

– Английскую литературу.

– Так вот как ее сейчас называют? И что привлекло тебя в этом англите, кроме того, что это явно возможность надолго, классно и кайфово посачковать?

Я предпочитаю проигнорировать ее последнее замечание, поэтому перехожу непосредственно к своему номеру:

– Знаешь, на самом деле я толком и не знал, чем заняться. У меня были достаточно хорошие оценки практически по всем предметам на экзаменах как в предпоследнем, так и выпускном классе, и я подумывал насчет истории, искусства или, может быть, какой-нибудь естественной науки. Но чем привлекательна литература – в первую очередь тем, что она заключает в себе все дисциплины – это и история, и философия, и политика, и сексуальные взаимоотношения, социология, психология, лингвистика, естественные науки. Литература – это организованный ответ человечества на мир вокруг него или нее, поэтому в каком-то смысле это единственный естественный ответ, который должен содержать в себе все… – небольшой разбег, – великолепие интеллектуальных концепций, идей, тем…

Итэдэ, итэпэ, и проч. Если быть до конца честным, я эти фразы говорю не в первый раз. На самом деле я уже выступал с этим номером на собеседованиях при поступлении в университет, и пусть это не совсем «Мы будем драться на побережьях…» [34], это обычно проходит на ура перед преподами, особенно если сопровождать выступление, как сейчас, бесконечным взъерошиванием волос и экспрессивными жестами. Тем временем я подвожу свою речь к сокрушительной кульминации:

– …И как говорит эпонимический Гамлет Полонию во втором акте, сцена вторая, все это, несомненно, «слова, слова, слова», и то, что мы называем литературой, в действительности является инструментом, который может быть более точно описан как Изучение… Всего.

Ребекка все это переваривает и понимающе кивает.

– Что ж, это наверняка самая огромная порция лживого дерьма, что мне доводилось слышать за последнее время, – говорит она и поворачивает прочь.

– Ты так думаешь? – спрашиваю я, пускаясь за ней рысью.

– Слушай, почему бы тебе просто не сказать, что хочешь сидеть на жопе ровно и спокойно читать эти три года? По крайней мере, это было бы честно. Литература не учит тебя «всему», а если бы и учила, то делала бы это самым бесполезным, поверхностным и непрактичным способом. Я имею в виду, любой, кто думает, что может выудить что-нибудь практическое в политике, психологии или межличностных отношениях, просто просмотрев «Под сенью млечного леса» [35], скорее пердит, чем говорит. Ты можешь себе представить, чтобы кто-нибудь тебе сказал: «Здрасьте, мистер Как-вас-там, сейчас буду удалять вашу селезенку, я не учил медицину как таковую, но мне очень понравились „Посмертные записки Пиквикского клуба“…»?

– Хорошо, медицина – случай особый.

– А политика – разве нет? Или история? Или право? Почему бы нет? Потому что они легче! Менее заслуживают досконального анализа?

– Значит, ты считаешь, что романы и поэзия не вносят свою лепту в улучшение качества и богатства жизни?

– Я этого не говорила, так ведь? Насчет лепты согласна, но своя лепта есть и у трехминутной попсовой песенки, однако никто не считает необходимым изучать попсу целых три года…

Уверен, что Александр Поп сказал что-то уместное случаю и это наверняка бы мне сейчас помогло, но мне сразу не вспомнить, а потому я раздумываю, не употребить ли слово «утилитаризм», но и насчет него я не уверен. Поэтому просто говорю:

– Если что-то непрактично, это еще не значит, что оно не полезно.

Ребекка в ответ на это лишь морщит нос, и я понимаю, что здесь встаю на очень скользкую почву, выражаясь семантически, поэтому решаю сменить тактику и перейти в наступление.

– А то, что изучаешь ты, наверняка важно? – говорю я.

– Право. Второй курс.

– Право!.. Что ж, полагаю, право – весьма полезная наука.

– Хочется так надеяться.

– Право – звучит логично.

Если бы я попал в зал судебного заседания, то не хотел бы спорить с Ребеккой Эпштейн. Она наверняка будет орать в лицо со своим акцентом жителя Глазго, будет лаять что-то типа «Давайте унифицируем глоссарий!» и «Ваши аргументы явно неверны!». На самом деле мне и сейчас с ней спорить не хочется, поэтому я просто замолкаю, и мы молча идем по городскому музею, мимо стеклянных витрин с окаменелостями, римскими монетами и античными сельскохозяйственными орудиями. Полагаю, это мой первый опыт живой и искрометной интеллектуальной стычки в студенческой жизни. Да, конечно, я веду споры с Эрин на семинарах, но это как китайские ароматические палочки: вопрос в том, сколько ты их можешь вытерпеть. С Ребеккой такое ощущение, что мне попали не в бровь, а в глаз. Ну ладно, я здесь только третью неделю и уверен, что в этом еще поднаторею, и где-то в глубине души я думаю, что смогу найти красноречивый и язвительный ответ, пусть искать его мне придется еще дня три-четыре. Тем временем решаю проверить, могу ли я менять тему разговора.

– И что собираешься делать потом? – спрашиваю я.

– Не знаю. Можно было бы пойти выпить, если не возражаешь…

– Нет, я имею в виду, после универа, когда получишь диплом…

– Когда получу диплом? Не знаю. Займусь чем-нибудь таким, что на самом деле важно для жизни людей. Не уверена, захочется ли мне соваться в адвокатуру, но меня интересует иммиграционное законодательство. Бюро консультации населения [36]делает хорошую работу. Может быть, уйду в политику, или журналистику, или что-нибудь в этом роде, что поможет убрать этих ублюдков тори. А у тебя какие планы?

– Наверное, преподавательская или академическая работа. Может, что-нибудь напишу.

– А что ты сейчас пишешь?

– Пока еще ничего. – Меня тянет на новые эксперименты, поэтому я заявляю: – Разве что стихи немного…

– Вот видишь. Ты поэт, а я этого не знала. – Она смотрит на часы. – Ладно, мне пора домой.

– Где ты живешь?

– Кенвуд-Манор, где была та вшивая вечеринка.

– А, где живет моя знакомая Алиса?

– Прекрасная-Блондинка-Алиса?

– Разве она красивая? Не заметил. – Я задействовал такой едкий постфеминистический юмор, но Ребекка только беззвучно чертыхается, хмурится и спрашивает:

– Тогда откуда ты ее знаешь?

– Ну, мы в одной команде в «Университетском вызове», – отвечаю я, мимоходом пожимая плечами.

Гоготание Ребекки эхом отскакивает от каменных стен музея:

– Да ты шутишь!

– А что в этом смешного?

– Да нет, ничего. Извини, понятия не имела, что разговариваю с телезвездой, вот и все. И что ты собираешься доказать?

– В каком смысле?

– Если ты ввязался в подобное, значит ты должен что-то доказать.

– Нечего мне доказывать! Просто это весело. Кроме того, для телевизионного турнира нас еще не отобрали. У нас на следующей неделе квалификационный тур.

– Турнир, говоришь? Да ты просто мачо. Как будто тебе предстоит наряжаться в доспехи и все такое. И кем ты в команде? Центрфорвардом? Голкипером?

– На самом деле я первый на скамейке запасных.

– Ах, тогда формально ты не в команде.

– Получается, нет.

– Что ж, если ты хочешь, чтобы я сломала кому-нибудь палец, чтобы он не смог нажать на кнопку, только дай мне знать… – (Мы стоим на ступеньках галереи, и за то время, пока мы были внутри, уже начало смеркаться.) – С тобой приятно поговорить… Извини, снова забыла, как тебя зовут.

– Брайан. Брайан Джексон. Проводить тебя домой?

– Я знаю дорогу. Я живу там, помнишь? Увидимся, Джексон. – Она начинает спускаться по ступенькам, но останавливается и оборачивается: – Слышишь, Джексон? Конечно же, ты можешь изучать любой предмет, какой только пожелаешь. Письменная оценка и понимание литературы или любого вида художественных устремлений – это совершенно неотъемлемая вещь для зрелого общества. Как ты думаешь, почему фашисты перво-наперво жгли книги? Ты должен научиться упорнее защищать свои права. – И она разворачивается, сбегает вниз по ступенькам и исчезает в вечернем сумраке.

11

В о п р о с: Какое слово, заимствованное английским языком из немецкого, означает удовольствие, получаемое от неудач других?

О т в е т: Schadenfreude.

Сегодня удача наконец-то повернулась ко мне лицом. Здоровяк Колин Пейджетт заболел гепатитом.

Я узнал это посреди лекции по лирическим балладам Колриджа и Вордсворта. Доктор Оливер уже говорит достаточно долго, а я все стараюсь сосредоточиться, в это действительно нужно вслушаться, но в моем восприятии лирические баллады – это что-то вроде песни Кейт Буш «The Man with the Child in His Eyes», и это моя основная проблема с романтиками: просто они недостаточно романтичны. Вы, должно быть, подумаете, что романтики – это в основном любовная поэзия, которую плагиатор может использовать для открыток в День святого Валентина, но, вообще говоря, там все больше про озера, урны и ловцов пиявок.

Из тех обрывков речи доктора Оливера, что мне удалось услышать, основными заботами Романтического Ума были: 1) Природа, 2) Взаимоотношения Человека с Природой, 3) Правда и 4) Красота; в то время как я склонен считать, что лучшая поэзия – это та, которая исследует следующие темы: а) боже, как ты прекрасна, б) ты мне нравишься, пожалуйста, давай встречаться, в) встречаться с тобой – очень, очень круто и г) почему ты больше не встречаешься со мной? Именно такая нежная и глубокая трактовка этих тем делает поэзию Шекспира и Донна наиболее трогательной и лирической в английском каноне. Я подумываю насчет того, чтобы озаглавить мое следующее просветительное сочинение «К определению „романтики“ – сравнительное изучение понятия „лиричного“ в поэзии Колриджа и Донна», или еще что-нибудь в этом роде, и тут, вполне уместно, в дверях нашей аудитории появляется лицо Алисы Харбинсон.

Все обращают свои взоры на нее, что вполне естественно, но она, кажется, указывает пальцем на меня и что-то при этом беззвучно говорит. Я тычу пальцем себе в грудь, и она энергично кивает, затем ныряет вниз, что-то пишет в своем блокноте формата А4 и прижимает его к стеклу.

«Брайан, ты нужен мне, срочно! »– написано на листке.

Неужели для секса? Скорее всего, нет, но тем не менее у меня явно нет выбора – приходится идти, поэтому я со всей возможной сдержанностью собираю свои книги и тетради, пригибаюсь и иду в сторону выхода. Доктор Оливер, да что там он – вся аудитория провожает меня взглядом.

– Извините – записан на прием к доктору, – говорю я и кладу руку на грудь, будто пытаясь подчеркнуть, что могу упасть замертво в любой момент.

Но доктор Оливер не очень-то и возражает, поэтому он возвращается к своим лирическим балладам, а я выскальзываю в коридор, где вижу Алису – раскрасневшуюся, вспотевшую, запыхавшуюся и прекрасную.

– Извини, извини, извини, извини, извини, – тяжело дыша, говорит она.

– Да все в норме, что случилось?

– Ты нам нужен! Для квалификационного раунда сегодня вечером.

– Разве? А Патрик сказал мне не беспокоиться…

– Колин не может прийти – у него гепатит.

– Ты шутишь! – Конечно, я не выбрасываю кулак вверх и не выказываю радости, потому что Колин мне на самом деле нравится, и я искренне переживаю за него, поэтому я с тревогой спрашиваю: – С ним все в порядке?

– Несомненно. Ничего серьезного, это гепатит А или что-то типа того. Просто он весь пожелтел, но скоро поправится, будет как огурчик. Но это значит – ты в команде! Побежали!

И после непродолжительного победного расшаркивания (ничего непристойного – даже не думайте!) мы бежим в студенческий клуб.

Есть моменты, когда достижения человечества как бы раздвигают само понятие о том, что доступно человеку, – как скульптуры Бернини или Микеланджело например, трагедии Шекспира или струнные квартеты Бетховена. И сегодняшним вечером в пустом студенческом баре по какой-то причине, не поддающейся рациональному объяснению, – по воле рока, или просто счастье, или невидимая длань Господня, или просто по прихоти судьбы – я знаю практически все.

– Если парой аденина является тимин, то для цитозина – это…

Знаю:

– Гуанин.

– Полное название организации, присуждающей призы «Оскар»?

Знаю:

– Американская академия кинематографических искусств и наук.

– Верно. Какая птица семейства славковых может быть весничкой, трещоткой и теньковкой?

Знаю:

– Пеночка?

– Верно. Под каким именем нам больше известна канадская фолк-певица Роберта Джоан Андерсон?

Знаю:

– Джони Митчелл.

– Верно.

Организаторы «Университетского вызова» прислали нам инспектора по имени Джулиан, приятного молодого человека с мягким голосом, лет двадцати пяти, одетого в джемпер с V-образным вырезом и галстук: короче, полного дублера Бамбера Гаскойна. Отборочный тур проходит в формате «вопрос – ответ»: сорок вопросов за пятнадцать минут, никаких стартовых вопросов, совещаться разрешено – так нас проверят, готовы ли мы к викторине в прямой телетрансляции. И мы готовы, это очевидно. Не будет преувеличением сказать, что мы просто сгораем от нетерпения.

– Какой персонаж двенадцатого века, королева-консорт Франции и Англии одновременно, служил источником вдохновения Бернарду де Вентадуру, поэту-трубадуру?

– Алиенора Аквитанская, – отвечаю я.

– Подождите, подождите, может, мы все-таки будем отвечать через капитана, если ты не возражаешь? – негодующе шипит Патрик. – Скажи нам, Брайан, откуда ты это знаешь?

На самом деле я знаю это, потому что Кэтрин Хепберн играла ее в том захватывающем фильме, который вечно крутят воскресными вечерами, но я не собираюсь говорить им об этом, поэтому многозначительно киваю, округляю глаза и говорю:

– Я просто… знаю. – Как будто потрясающая, абсолютная, всепобеждающая мощь моей эрудиции – это загадка даже для меня.

Патрик скептично смотрит на Люси Чан в поисках подтверждения, но та лишь пожимает плечами, поэтому он повторяет:

– Алиенора Аквитанская?

– Верно, – говорит Джулиан.

Я чувствую, как чья-то рука сжимает мое плечо, бросаю взгляд вправо и вижу, что Алиса улыбается мне, широко раскрыв глаза в неприкрытом благоговейном восхищении. Это мой девятый правильный ответ подряд, и я чувствую себя так, как чувствовал себя, должно быть, Джесси Оуэнс на Олимпиаде 1936 года. Остальным просто не остается шансов, даже Люси Чан. Вдруг создается ощущение, что гепатит Колина Пейджетта стал лучшим выходом для всех, то есть для всех, кроме Колина Пейджетта, потому что я, кажется, на самом деле знаю все обо всем.

– Какая широта была выбрана на Потсдамской конференции тысяча девятьсот сорок пятого года для демаркационной линии между Северной и Южной Кореей?

Вот это я уже не знаю, но ничего – у нас есть Люси.

– Тридцать восьмая параллель?

– Верно.

И так далее: Андалусия – верно, 1254 – верно, карбонат кальция – верно, Форд Мэдокс Форд – верно. Конечно, если бы это на самом деле шло по телику, нация была бы прикована к экранам и вилки с едой зависали бы на полпути между тарелкой и открытыми в бездыханном восторге ртами. Но этого не происходит, мы всего лишь сидим в пустом студенческом баре, провонявшем сигаретами и пивом, в три часа дня сырым ноябрьским вторником, и никто на нас не смотрит, даже уборщицы, одна из которых как раз принялась пылесосить ковер бара.

– Хм, а вы не могли бы… – бормочет Джулиан.

Патрик вскакивает и возмущенно орет:

– Извините! МЫ ПЫТАЕМСЯ ОТВЕТИТЬ НА ВОПРОСЫ ВИКТОРИНЫ, ПРИЧЕМ УЛОЖИТЬСЯ В ОТВЕДЕННОЕ ВРЕМЯ!

– Когда-нибудь надо же и грязь убирать, – парирует уборщица, не выключая пылесоса.

– ЭТОТ ЧЕЛОВЕК БЫЛ ПРИСЛАН НАМ ИЗ МАНЧЕСТЕРСКОГО ОФИСА «УНИВЕРСИТЕТСКОГО ВЫЗОВА»! – с пафосом восклицает Патрик, указывая перстом на Джулиана, как ветхозаветный пророк.

И, непонятно почему, это решает дело: уборщица выключает пылесос, что-то бормочет под нос и идет вытряхивать пепельницы.

Мы возвращаемся к викторине. Я волнуюсь, не развеялись ли чары и сможем ли мы оставаться в такой чемпионской форме, но мои опасения напрасны, потому что следующий вопрос касается англосаксонского кургана с погребальной ладьей, который был открыт в Суффолке в 1939 году и дал нам ценные сведения о церемонии похорон у древних.

Знаю.

– Саттон-Ху, – говорю я.

– Верно.

– Тест Роршаха? – говорю я.

– Верно.

– Эпителий, – говорит Люси.

– Верно.

– Уганда? – говорит Патрик.

– Нет, мне кажется, это Заир, – говорю я, и Патрик кидает на меня сердитый взгляд, точь-в-точь Калигула, за то, что я осмелился ставить под вопрос его авторитет, затем поворачивается к Джулиану и твердо заявляет:

– Уганда.

– Неверно. На самом деле это Заир, – говорит Джулиан, награждая меня легкой утешительной улыбкой.

Мне кажется, я увидел небольшое невольное подрагивание в уголке глаза Патрика, но я слишком опытен и мудр, чтобы злорадствовать, потому что, в конце концов, это не игра, где каждый должен зарабатывать баллы себе, здесь командный зачет, болван ты этакий…

– Домовый воробей.

– Верно.

– аконгруэнтно bпо модулю m? – шепчет Люси.

– Верно.

– Закон о торговле зерном, – кричит Патрик.

– Верно.

– «В краю лесов», Томас Гарди, – предполагаю я.

– Верно.

– Бастер Китон? – предполагает Алиса.

– Нет, думаю, это Гарольд Ллойд, – говорю я, по-доброму, но твердо.

– О’кей, Гарольд Ллойд? – говорит Алиса.

– Верно. Какой авиационный инженер умер в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, за несколько лет до того, как самолет его самой популярной модели добился превосходства в воздухе во время битвы при…

– Р. Дж. Митчелл, – говорю я.

– Что? – подскакивает Патрик.

– Р. Дж. Митчелл, создатель «спитфайера». – Я помню это имя на коробке с моделью самолета – классическая серия фирмы «Эйрфикс», масштаб 1:12, и знаю, что я прав, это точно Р. Дж. Митчелл. Я уверен в этом. Но сейчас Патрик смотрит на меня и хмурится, словно до боли желает, чтобы я оказался неправ. – Это Р. Дж. Митчелл – уж поверьте мне.

– Р. Дж. Митчелл, – неохотно выдавливает он.

– Верно, – говорит Джулиан, который уже не может скрывать улыбку.

Патрик смотрит на меня, сузив глаза, но Люси наклоняется у него за спиной и показывает мне поднятый вверх палец, а Алиса… что ж, Алиса проводит рукой по моей спине и останавливается там, где дедушкина рубашка вылезла из-под джинсов.

– Хорошо, и последний вопрос: какой ферромагнитный металл восьмой группы Периодической системы, выделенный в чистом виде в тысяча семьсот тридцать пятом году шведским химиком Георгом Брандтом, используется для получения жаростойких и магнитных сплавов?

Честно говоря, я не очень дружу с Периодической системой и понятия не имею, что это за металл, но Люси Чан и на этот раз знает ответ.

– Кобальт, – говорит она.

– Верно.

Тест завершен, и мы наклоняемся вперед, хлопаем друг друга по спине, а Алиса обнимает меня, и по тому, что у меня на спине остается влажное пятно, я понимаю, что вспотел, как скаковая лошадь.

А Джулиан тем временем прочищает горло и говорит:

– Итак, ваш окончательный счет – тридцать девять баллов из сорока возможных, поэтому я рад сообщить, что вы наверняка проходите в турнир «Университетского вызова» в этом году!

И все зрители, если бы они были тут, устраивают овацию.

Выйдя из студенческого клуба, мы все пожимаем руку милому молодому Джулиану, желаем ему без приключений вернуться в Манчестер, «увидимся пятнадцатого февраля, передавай наши лучшие пожелания Бамберу, ха-ха», потом мы все собираемся в кружок под косыми лучами заходящего солнца, не зная, что делать дальше.

– Ну что ж… как насчет того, чтобы отметить это дело и выпить по пинте? – предлагаю я, желая продлить свой триумф.

– Что? В четыре пополудни?! – негодующе восклицает Патрик, словно я только что пригласил всех к себе домой уколоться героином и устроить оргию.

– Извини, не могу, завтра контрольная, – пожимает плечами Люси.

– Я, наверное, тоже не смогу, – говорит Алиса, после чего следует небольшая лакуна в нашем разговоре: мы все ждем, пока она придумает какой-нибудь предлог.

Но она ничего не придумывает, поэтому я говорю:

– Ладно, мне все равно идти в твою сторону, поэтому я пойду с тобой.

Мы расходимся, и я пытаюсь найти более-менее правдоподобное объяснение того, почему я иду в совершенно противоположном направлении.

– Слушай, а ты молодчина! – восклицает Алиса, когда мы идем через парк к ее общежитию. – Ты был просто восхитителен.

– Ой, спасибо. Ты тоже.

– Да ладно, не мели ерунды. Я балласт для команды. Я прошла отборочный тест только потому, что ты подсказал мне ответы.

– Ты что, это не так, – уверяю ее я, хотя знаю, что это именно так.

– Слушай, а откуда ты все это знаешь?

– Растраченная впустую юность! – небрежно машу я рукой, но Алиса недогоняет, поэтому я поясняю: – Думаю, я просто обладаю способностью запоминать никому не нужные знания, вот и все.

– Думаешь, такое вообще бывает? Ненужное знание?

– Конечно. Иногда я жалею, что научился вязать крючком, – вздыхаю я, и Алиса смеется. Очевидно, она решила, что я шучу. Впрочем, оно и к лучшему. – И выучил слова популярных песен. Иногда мне кажется, что можно прекрасно обойтись без всех этих попсовых текстов…

– «Оставь мне пятна на яблоках, но дай мне птиц и пчел…»

Знаю.

– «Big Yellow Taxi», Джони Митчелл, – говорю я.

– «От Ибицы до Норфолк-Броудз…»

Знаю.

– «Life on Mars», Дэвид Боуи. – Мой голос звучит безразлично.

– Ладно, с этим ты справился, давай что-нибудь из новенького: «У нее скулы – геометрия, а глаза – как грех, и сексуально обучает ее „Космополитен“…»

Конечно же, я знаю эту песню, но разыгрываю небольшую пантомиму, словно ищу ответ, и только потом произношу:

– «Perfect Skin», Ллойд Коул и «Commotions»?

– Господи, да ты су-у-у-у-у-упер, – неестественно долго тянет Алиса, затем хватает меня за руку, и мы идем по парку в свете заката. – Ладно, теперь моя очередь. Давай самое сложное, на что способен.

Я на секунду задумываюсь, потом набираю в грудь побольше воздуха и выдаю:

Вчера увидел я, как падает звезда.

Желанье загадал, но то всего лишь спутник был.

Сгорели зря металл и провода —

Как жаль, любовь в тебе я вновь не пробудил.

Кажется, это сошло мне с рук – в том смысле, что Алису ни разу не вырвало, пока я цитировал сей опус. Да, знаю, я должен стыдиться, что и делаю, уж поверьте мне. Но Алиса восприняла это вполне невинно. Она на секундочку задумывается и выдает:

– Билли Брэгг, «A New England».

– В яблочко, – говорю я.

– Прекрасно, правда?

– Думаю, да, – соглашаюсь я, и мы идем по дорожке меж деревьев, которые вспыхивают натриевым светом, когда мы проходим мимо них, словно подсвеченный пол на дискотеке, когда там играет видео «Billie Jean».

Мне приходит в голову, что сейчас мы больше всего похожи на обложку разрекламированного по телику эксклюзивного сборника из четырех дисков под названием «Лучшие любовные песни всех времен». Перед нами огромная куча свежеопавших листьев – красновато-коричневых, охряных и золотых, – и я тащу Алису за собой к этим листьям, крича: «Эгей, давай попинаем листья друг в друга!»

– Ой, я лучше не буду. Там обычно полно собачьего дерьма, – отвечает она.

Мне приходиться признать, что ее слова не лишены здравого смысла.

Вскоре мы добираемся до Кенвуд-Манора. Алиса всю дорогу шла со мной под ручку, а это что-то да значит, и это «что-то» вселило в меня смелость, поэтому я спрашиваю:

– А что ты делаешь в следующий вторник?

Только наиопытнейший глаз вроде моего мог заметить мимолетное свидетельство паники на лице Алисы Харбинсон, но ее лицо уже через миг принимает нормальное выражение, то есть она задумчиво закатывает глаза и, постукивая пальчиком по подбородку, говорит:

– В следующий втор…ник? Дай-ка подумаю…

Быстрее, Алиса, придумывай какое-нибудь оправдание, быстрее, девочка, давай, давай, давай…

– Просто дело, видишь ли, в том, что у меня девятнадцатый день рождения! Почти круглая дата… – Тут я делаю паузу достаточно долгую для того, чтобы она попалась в мою коварную ловушку.

– Так ты устраиваешь вечеринку! Да, я приду с удовольствием…

– На самом деле не вечеринку, у меня недостаточно знакомых, чтобы устраивать вечеринку. Но я думаю, что мы могли бы сходить куда-нибудь… поужинать или что-то в этом роде.

– Только ты и я? – улыбается она.

Как это правильно называть: «орально» или «лабиально»?

– Только ты и я…

– О’кей, – говорит она, словно это целых два слова: «О» и «кей». – Почему бы и нет? Да! Будет классно! Будет весело! – говорит Алиса.

И это действительно будет классно. Классно и Весело. Я полон решимости сделать так, чтобы ужин прошел и Классно, и Весело.

12

В о п р о с: Стадии развития какой части человеческого тела можно описать с помощью терминов «катаген», «телоген» и «анаген»?

О т в е т: Волос.

Сегодня – особый день, и не только потому, что это мой девятнадцатый день рождения, последний год тинейджерства [37], начало новой, захватывающе взрослой, зрелой стадии жизни Брайана Джексона, но и потому, что это день романтического ужина с Алисой Харбинсон, мой специальный подарок на день рождения себе, Алисе и всему миру, поэтому я решил полностью сменить имидж.

По правде говоря, это уже давно пора было сделать. Многие великие артисты, вроде Дэвида Боуи или Кейт Буш, остаются на пике моды лишь потому, что постоянно меняют свое поведение и внешность, но про мое отношение к моде можно без всякого преувеличения сказать, что последнее время я двигался по наезженной колее. Не собираюсь делать ничего экстремального: не буду носить трико в сеточку, никакого героина или там бисексуализма, я просто подстригу волосы. Нет, это будет не простая стрижка. Модельная.

Если быть честным до конца, волосы всегда были для меня неким яблоком раздора. Как и использование геля, или умывание лица, или ношение пуловеров, стрижка волос всегда считалась в общеобразовательной школе на Лэнгли-стрит немного женоподобным делом. Это значит, что до сих пор мою макушку венчала безымянная бесформенная масса, которая отвислыми прилизанными прядями лезла мне в глаза, негигиенично завивалась над воротником, торчала над ушами, так что силуэт головы был похож на большой колокол или, как говаривал Тони, набалдашник.

Но всему этому сегодня придет конец, потому что я уже присмотрел себе «Причесон» – салон причесок с мужскими и женскими мастерами, а не какая-нибудь парикмахерская, и это мне понравилось больше всего. Он модный, но не авангардный, достаточно мужественный и чистый, и на столиках там лежат «Фейс» и «Ай-ди», а не потрепанные и зачитанные до дыр «Раззл» и «Мейфэр». Я уже договорился с приятным мастером по имени Шон (прическа «платформа», серьга в ухе, молодежные замашки), который обещал, что пострижет меня в десять.

Конечно, это невероятно дорого, но у меня есть пятерка, которую я получил сегодня утром с письмом от мамы (вложила в открытку с футболистами – «не трать все сразу»!) и пятерка от бабули Джексон, чтобы я смог сходить на романтический ужин на двоих, поэтому чувствую себя весьма модным, богатым и состоятельным, когда вхожу в «Причесон» – первый посетитель с утра. Я подхожу к небольшой группке работников, которые собрались вокруг столика администратора, пьют кофе и курят «Силк кат».

– Запись на десять часов? У Шона? На имя Джексон?

Все они смотрят на меня, мою одежду и мои волосы, затем отводят глаза, в которых ясно читается мысль «с этим лучше не связываться», – все, кроме девушки-администратора, которая неспешно идет к стойке и проверяет книгу записи посетителей. Однако Шона нигде не видно. Где мой новый друг Шон?

– Шона сегодня не будет, – говорит она.

– Да что вы?..

– Но вас может подстричь Никки. Он ученик. Вас это не смущает?

Я следую за ее взглядом и обнаруживаю в углу тщедушного парнишку, который с индифферентным видом подметает оставшиеся после вчерашних стрижек волосы. Это и есть Никки? Ему на вид лет шесть.

– Ученик, – шепчу я.

– Он стрижет не хуже Шона, просто немного дешевле, – радостно щебечет администратор, но даже она понимает, что это авантюра.

Вы знаете эту сцену из вестернов, когда ковбои приходят в бордель и главарь банды выбирает проститутку, которая нравится ему больше всего, и там всегда есть такая сексуальная девица с мушкой, она явно намного привлекательнее остальных проституток, которые все или тощие, или жирные, или старые, или с деревянной ногой, или с родимым пятном на губе, или со стеклянным глазом, и, естественно, ковбой выбирает сексуальную девицу. Так вот, меня всегда очень волновали чувства остальных проституток. Я знаю, что проституция – это плохо, но отвергнутые проститутки всегда так безропотно, разочарованно пожимают плечами, возвращаются к своим шезлонгам, или где они там сидят, что становится понятно: хоть им и не хочется заниматься сексом без любви с незнакомыми ковбоями, всегда приятно получить предложение. Именно так и смотрит на меня Никки-Ученик, потому что Никки – проститутка с деревянной ногой.

– Я уверен, что Никки прекрасно справится! – весело восклицаю я, и Никки пожимает плечами, ставит метлу на пол, берет ножницы и готовится стричь меня.

Мне предлагают настоящий кофе, заваренный специально для меня, и у нас происходит разговор, который, если я правильно понял, называется консультацией. Это для меня слишком сложно, потому что я совсем не знаю терминологии. Хотел притащить с собой фотографию в качестве визуальной поддержки, но, если бы я пришел с фотографией Дэвида Боуи, или Стинга, или Харрисона Форда, мне бы просто рассмеялись в лицо.

– Так что ты хочешь? Обычную стрижку?

– Не знаю. Что такое «обычная стрижка»?

– Покороче затылок и виски.

Нет, это не годится – звучит слишком старомодно.

– На самом деле я думал, что сверху нужно оставить побольше, с нечетким пробором назад налево, а над ушами покороче, и на затылке тоже.

– Затылок подбривать?

– Немножко.

– Как в «Возвращении в Брайдсхед»?

– Нет! – смеюсь я, имея в виду «да».

– Тогда как где?

Спокойствие.

– Мммммм.

– Потому что только что ты описал «покороче затылок и виски».

– Разве? Ну ладно, тогда покороче затылок и виски.

– Помыть не надо? – спрашивает Никки, брезгливо поднимая прядь волос двумя пальцами, словно грязную тряпку.

Будет ли это дороже?

– Нет-нет. Спасибо, думаю, и так нормально.

– Студент?

– Ага!

– Я так и подумал.

И начинается действо. Малыш Никки вполне ловко орудует ножницами, если учесть, что последняя пара, которую он держал в руках, была пластиковой и с закругленными концами. Он очень споро и даже с некоторой долей энтузиазма корнает меня под «Purple Rain», что громко играет по радио. Тем временем я сижу и читаю «Фейс», делая вид, что понимаю смысл и совершенно не волнуюсь за свои волосы, о нет, вовсе не волнуюсь, несмотря на то что Никки – ученик. Ученик кого? Ученик водопроводчика? Ученик электрика? Ученик токаря-карусельщика?

Начинаю читать статью о скейтборде, но в смысл не вникаю, поэтому просто рассматриваю моделей в рубрике моды – они все костлявые, гермафродитные, с обнаженной грудью, разомлевшие после секса, и все презрительно улыбаются мне, словно ухмыляясь тому, что Никки вытворяет с моими волосами, и тут начинает визжать машинка – это Никки занялся моим затылком, словно овцу стрижет. Ученик пастуха? Я отрываюсь от «Фейс», смотрю в зеркало и вижу, что выгляжу… действительно вполне хорошо: волосы чистые и свежие, уложенные, но естественные. Смотрится отлично. На самом деле это мне действительно идет, идеальная стрижка, стрижка, которую я ждал всю свою жизнь. Никки, извини, дружище, что мог сомневаться в тебе…

Но он продолжает стричь. Это как на уроке рисования в начальной школе, когда учительница говорит: «Остановись, а то все испортишь», – и Никки все портит! Он выстригает широкие полосы над моими ушами, забривает затылок так высоко, что длинные волосы на макушке выглядят шиньоном. Ученик газонокосильщика? Ученик мясника? Я хочу схватиться за шнур питания и выдернуть его из розетки, но не могу, просто безмолвно утыкаюсь взглядом в «Фейс» и читаю статью о брейк-дансе в торговых центрах «Бейсингсток», ожидая, когда закончится жужжание.

Наконец оно обрывается.

– Гель или воск? – спрашивает Никки.

Боже, гель или воск? Не знаю. А можно сказать «мешок»? Я никогда не пользовался воском, поэтому выбираю воск, и Никки открывает небольшую баночку с кремом для обуви, растирает массу, смахивающую на топленое сало, в ладонях и запускает пальцы в то, что осталось от моих волос.

Становится ясно, что я очень, очень далек от Брайдсхеда. Я похож на Уинстона Смита [38]. Похож на бритого кролика. Выгляжу худым, пучеглазым, истощенным и немного сумасшедшим. Никки достает зеркало и показывает мне затылок, где машинка вскрыла марсианский ландшафт со шрамами и фурункулами, о существовании которых я до сих пор даже не догадывался, причем один из них слегка кровоточит.

– Что скажешь? – интересуется Никки.

– Превосходно, – отвечаю я.

Теперь, когда я загубил свои волосы, самое время выбрать ресторан для романтического ужина на двоих. И снова то же самое: никто не учил меня, как выбирать ресторан, я никогда не был в приличном заведении с кем-либо наедине, только кафешки, индийские и китайские забегаловки, в основном со Спенсером и Тони, где чаще всего традиционным окончанием трапезы были не коньяк с сигарами, а выкрики Тони: «Ходу!» Так что я полагаюсь скорее на инстинкт, чем на опыт, но придерживаюсь нескольких практических правил.

Во-первых, никакой индийской кухни, а то вдруг дойдет до амурных дел. Кроме того, нет ничего особо привлекательного в том, чтобы сидеть с объектом обожания и махать рукой перед ртом, думая: «Черт побери, как жжет!» Во-вторых, исключаются рестораны, расположенные в больших универмагах или супермаркетах. Однажды я пригласил Джанет Паркс на роскошный обед за столиком в «Бритиш хоум сторз» в Базилдоне, и ничего хорошего из этого не получилось. Короче говоря, следует избегать мест, где еду нужно самому нести на подносе; запомни: официант – не роскошь. В-третьих, нельзя сильно выпендриваться. Я сдуру пообещал Алисе, что поведу ее в достаточно шикарное бистро «У Брэдли», но потом сходил посмотреть на меню и понял: это не для моего кошелька. Поэтому мы пойдем в ресторан, где тонкая кухня сочетается с разумными ценами. Даже принимая в расчет пятерку бабули Джексон, у меня всего 12 фунтов на ужин на двоих, включая вино, два основных блюда и один десерт с двумя ложечками.

Прогуливаясь по городу и заглядывая в окна ресторанов, я постоянно видел отражение своей новой прически, своего затравленного и испуганного лица. Еще и этот воск для волос – полная фигня. Считается, что он должен давать чувство контроля над волосами, но все, что получил я, – это прилизанная челка, прилипшая ко лбу, как облитая нефтью чайка. Возможно, при свечах она будет смотреться лучше. Если только не загорится.

Я делаю обход ресторанов, расположенных в менее дорогой, но весьма колоритной части города, и наконец делаю свой выбор – традиционная итальянская траттория под названием «Пицца плаза Луиджи». Там есть и гамбургеры, и ребрышки, и жаренные во фритюре снетки, и клетчатые красные скатерти, и свечи в винных бутылках, покрытых огромными красными везувиями застывшего воска, и обязательные хлебницы и огромные перцемолки на каждом столе, поэтому я резервирую столик на восемь тридцать на имя Джексон у краснолицего мужчины с грязными ногтями, который может быть, а может и не быть тем самым эпонимическим Луиджи, а затем возвращаюсь к себе в нору.

13

В о п р о с: Прочная синяя ткань, получившая имя от французского выражения serge de Nimes [39]; сок дерева hevea brasihensis; натуральная текстильная нить гусениц насекомых рода bombyx. Назовите эти три материала.

О т в е т: Деним, резина и шелк.

Вообще-то, я должен писать сочинение на тему «Описания природы в „Священных сонетах“ Джона Донна», но я ищу их уже неделю и пока ни одного не нашел.

На пометки карандашом на полях надежды мало: я поназаписывал всякого типа «Благовещение!», или «ирония?», или «ср. у Фрейда» и «здесь он вертит столы!». Сейчас я уже не могу вспомнить, к чему все это, поэтому принимаюсь читать «О грамматологии» Жака Дерриды. На мой взгляд, есть шесть возрастов читателя и соответствующих им книг. Первый – комиксы; затем 2) книги, где больше иллюстраций, чем слов; затем 3) книги, где больше слов, чем иллюстраций; потом 4) книги без иллюстраций, разве что промелькнет карта или там генеалогическое древо, но много диалогов; затем 5) книги с длинными абзацами и практически без диалогов; и, наконец, 6) книги без диалогов, без повествования, только огромные длиннющие абзацы, со ссылками, библиографиями и приложениями, написанные мелким, очень мелким шрифтом. «О грамматологии» Жака Дерриды больше всего подходит для шестого возраста, а по своему интеллектуальному развитию я сейчас где-то между четвертым и пятым. Я читаю первое предложение, пролистываю книгу в бесплодном поиске какой-нибудь карты, или фото, или иллюстрации, затем засыпаю.

Проснувшись, я вдруг осознаю, что уже полпятого и у меня всего три часа для того, чтобы собраться на ужин. Я направляюсь в ванную, но обнаруживаю, что Джош использовал ванну, чтобы замочить в порошке кучу грязной джинсы. Приходится вылавливать одежду из холодного синего супа и складывать ее в раковину, и только уже улегшись в ванну, я понимаю, что не смыл как следует весь порошок, поэтому, как ни крути, подвергаюсь стирке в режиме «хлопок / синтетика, без замачивания, 60 градусов». Расслабиться в ванне, как я надеялся, не удается, особенно после того, как приходится обливаться холодной водой из душа, чтобы предотвратить самые худшие химические ожоги. Глядя в зеркало, я замечаю, что немного посинел.

Я перекладываю мокрый деним обратно в ванну, затем, обуреваемый жаждой отмщения, шлепаю по коридору в спальню Джоша и, убедившись в отсутствии хозяина, проскальзываю внутрь и умыкаю его скраб для лица «Апри», который состоит в основном из частиц перемолотых персиковых косточек, размешанных в мыле, чтобы можно было натереть ими лицо. Что я и делаю. Кожа становится такой приятной на ощупь, но, когда дело доходит до смывания скраба, результат оказывается не столь уж хорошим. Я выгляжу так, словно прошел сквозь зеркальную витрину. Или кто-то изо всех сил растер мое лицо молотыми персиковыми косточками. Полагаю, отсюда можно вынести урок, и он таков: угри не стираются.

С натянутым лицом (боюсь улыбаться – а вдруг кровь пойдет) иду в свою комнату, где футон стоит боком, прислоненный к стене на просушку, убираю грязную одежду и тщательно подбираю книги, которые надо разбросать вокруг на случай, если Алиса заскочит ко мне «на кофе» или, что более вероятно, на кофе. Я отбираю «Коммунистический манифест», «Ночь нежна», «Лирические баллады», «Женщина-евнух» [40], пару книг э. э. каммингса [41]и «Песни и сонеты» Джона Донна на случай, если мы разгорячимся и мне под рукой будет весьма кстати лирическая поэзия. Насчет «Женщины-евнуха» никак не могу определиться, потому что, хоть я и хочу показать Алисе прогрессивность и радикальность своих сексуальных взглядов, иллюстрация на обложке – обнаженный женский торс без остального тела – всегда казалась мне настолько сексуальной, что приходилось прятать книгу от мамы.

Затем надеваю новейшие черные трусы, новые черные слаксы, новый подержанный смокинг, купленный в бутике секонд-хенда «Былые времена», свою лучшую белую рубашку, галстук-бабочку и новые черные подтяжки. Поправляю мертвую чайку у себя на голове, потом брызгаю на лицо из белой фарфоровой бутылочки винтажного отцовского «Олд спайса», который пахнет стариной и специями и офигенно жжет. Затем проверяю, не исчез ли из моего бумажника презерватив, который я всегда ношу с собой на случай чуда. Этот презерватив – второй в предполагаемой трилогии: первый, выполнив свое предназначение, очутился в мусорке на колесиках во дворе «Литтлвудса». Этот, второй, я таскаю в своем бумажнике уже так долго, что он прилип к подкладке и обертка из фольги начала тускнеть по окружности презерватива, как благородная медная чеканка. И тем не менее мне нравится носить его с собой, как некоторым людям нравится носить с собой медаль Святого Христофора [42], несмотря на очевидный факт, что у меня примерно столько же шансов воспользоваться им сегодня вечером, сколько перенести новорожденного Иисуса через реку.

По пути в Кенвуд-Манор мне приходится останавливаться каждые ярдов сто, потому что металлические зажимы подтяжек никак не могут удержать пояс черных слаксов и постоянно отстегиваются, ударяя меня по соскам. Я снова застегиваю их, раз, наверное, двенадцатый, когда чей-то голос за спиной говорит:

– Кто-то украл твоего плюшевого медвежонка, Себастьян?

– Привет, Ребекка, как дела?

– Я-то в порядке, вопрос в том, в порядке ли ты?

– Что ты имеешь в виду?

– Да что с твоими волосами?

– Тебе не нравится?

– С такой прической ты похож на Генриха Гиммлера. Ты чего так вырядился?

– Как там в поговорке – по одежке встречают…

– …а одежка неудобства доставляет?

– Если хочешь знать, я кое с кем иду на ужин.

– А-а-а-а-а-а-а-а!

– Не думай, там все платонически.

– И какой же леди так повезло? Надеюсь, не этой сраной Алисе Харбинсон… – (Невинно смотрю в небо.) – О боже, просто не верится. До чего же вы, мальчишки, таки-и-и-и-и-ие предсказуемые. Слушай, если ты хочешь играть в куклы, почему бы тебе не сходить в магазин и не купить куклу?

– Что?

– Ничего. Эй, Джексон, тебе пора, а то опоздаешь на корабль.

– Ты о чем?

– Я говорю лишь о том, что это явно очень популярная молодая леди, вот и все. Мы живем в одном коридоре, и каждую ночь из ее дверей выскальзывает длинная очередь пускающих слюни мордоворотов, и все с бутылками теплого «Ламбруско»…

– Правда?

– Угу. А еще у нее есть привычка разгуливать по коридору до общей ванной и обратно в крохотных черных трусиках и лифчике. Хотя для кого она демонстрирует все эти красоты, я сказать не могу.

Гоню этот образ прочь из своей головы.

– Ты говоришь так, как будто недолюбливаешь ее.

– Ай, да я ее почти не знаю – не слишком я крута для этой толпы, верно? Кроме того, я считаю, что ее нельзя назвать, как говорится, девушкой для девушек, если ты понимаешь, о чем я. Я, например, не вижу никакой привлекательности в девушках, которые до сих пор рисуют улыбающуюся рожицу внутри буквы «О», ну ладно. Это всего лишь я. Итак, куда ведешь эту милашку Алису?

– А знаешь, есть такой ресторан в городе, «У Луиджи»?

– Что, в «Кей-Эф-Си» все столики сегодня вечером заняты, что ли?

– Думаешь, «У Луиджи» – плохая затея?

– Вовсе нет. Ты явно джентльмен со вкусом и утонченностью! А я умереть готова за полуфунтовый гамбургер с сыром, перцем чили и кольцами лука. Может, и меня туда как-нибудь сводишь, Джексон? – И она шагает прочь, оставляя меня в размышлениях, чего же умного сказать.

– Ребекка! – кричу я вслед ей. Она оборачивается с ухмылкой на лице. – Почему ты все время называешь меня Джексоном?

– А ты разве против?

– В общем-то, нет. Просто немного напоминает «Грэндж-Хилл» [43], вот и все.

– Ой, извини. Это от переизбытка чувств. Предпочитаешь «Брайан»? Или более веселый и фамильярный вариант – «Брай»? Или, может, «герр Гиммлер»?..

– Думаю, Брайан.

– Отлично, пусть будет Брайан. Удачно тебе повеселиться, Брайан. Будь начеку, Брайан. Не суетись, Брайан… – Она исчезает в коридоре. – Увидимся, Брайан.

Я спешу к комнате Алисы, наполовину ожидая увидеть длинную очередь парней, но, когда подхожу, дверь оказывается закрытой. Из-за нее доносятся голоса – я не то чтобы прислоняю ухо к доскам, потому что так совсем негоже поступать, но и стою достаточно близко, чтобы все было слышно.

– И куда он ведет тебя на ужин? – говорит голос, слава богу, женский.

– Кажется, в «Бредли», – отвечает Алиса.

– «Бредли» – шикарное место.

– Так он богат?

– Не знаю. Ни за что бы не сказала, – говорит Алиса.

– Постарайтесь вернуться к одиннадцати, молодая леди, а то мы вызовем полицию и подадим на вас в розыск…

Я стучусь, потому что не желаю слушать дальше. Из комнаты слышится шепот и смешок, затем Алиса открывает дверь.

Она одета в пепельно-серое вечернее платье с глубоким вырезом и пышной юбкой, а волосы уложены в высокую прическу. Что вместе с высокими каблуками создает впечатление, будто она на два фута выше, чем обычно. А еще она накрашена больше обычного: впервые на ее губах помада, но риска крошечного шрама по-прежнему выступает на нижней губе. Наиболее примечательное из всего, однако, платье с глубоким вырезом. Должно быть, под ним какой-то лифчик без бретелек, потому что у нее голые плечи, словно верхнюю половину ее туловища нежно выдавили из платья и стали видны фантастические изгибы голой кожи, голой Алисы, – они плавно текут, затем перетекают через верх платья. В романе девятнадцатого столетия наверняка сказали бы, что у нее великолепный бюст. На самом деле сейчас это тоже можно сказать. У нее великолепный бюст. Ты пялишься… Хватит пялиться, Брайан.

– Привет, Алиса.

– Привет, Брайан.

У нее за спиной притворно улыбаются Эрин-кошка и еще одна девчонка из ее подружек. Закрой рот, Брайан.

– Ты прекрасно выглядишь, Брай, – говорит Эрин, но видно, что она так не думает.

– Спасибо! Ну что, пойдем?

– Конечно!

Алиса берет меня за руку, и мы идем.

14

В о п р о с: Наиболее распространенным примером какого липидного соединения является олеиновая кислота, состоящая из прямой цепочки атомов углерода с атомами водорода вдоль нее и карбоксильной группой на одном конце?

О т в е т: Жирных кислот.

Если рассуждать здраво, то я совершенно не одобряю концепцию физической красоты. Идея о том, что кто-то, будь то мужчина или женщина, заслуживает любого дополнительного внимания, или привязанности, или популярности, или уважения, или лести просто по прихоти генетики или из-за капризного и субъективного мнения о «красоте», формируемого контролируемыми мужчинами средствами массовой информации, кажется мне вопиюще несправедливой и неприемлемой.

Сказав это, я должен признаться, что Алиса просто… красивая. При свечах она выглядит так, словно сошла с картины де Латура. Или я хотел сказать – Вермеера? Или Ватто? Открывая меню, она знает, что на нее смотрят, и она должна знать, что она выглядит прелестно, но на что это похоже? Приковывать взоры, а не удостаиваться беглых взглядов, и доставлять удовольствие, ничего при этом не делая, лишь давая на себя посмотреть. Хотя, глядя на нее сейчас, я соображаю, что это и не удовольствие как таковое, это скорее боль, тупая, ноющая, тяжелая пульсация в животе, от которой и хотелось бы избавиться, да нельзя – слишком велико искушение сидеть и смотреть, сидеть и пялиться, пожирать ее глазами.

С тех самых пор, как я познакомился с Алисой, я заметил, что на нее смотрят именно так. Я видел, как это делает Патрик, приглаживая волосы, высунув свой жирный глупый астронавтский язык, и вижу, как это делает официант Луиджи, снимая с Алисы шаль цвета бургундского вина и провожая нас до столика. Затем он скрывается за дверьми, ведущими на кухню, чтобы поделиться новостью, и тут же с кухни под каким-то смешным предлогом выходят шеф-повар с посудомойщиком только для того, чтобы смотреть на нее. Интересно, каково это? Вызывать восхищение, не сказав ни слова, быть желанной двести-триста раз на дню мужчинами, которые не имеют ни малейшего понятия о том, что ты собой представляешь?

Когда мама смотрит телик, она часто оценивает женщину, какую-нибудь телезвезду, словами: «Она красива…», затем, порицающе, своим коронным тоном ветхозаветного пророка: «…и она знает это!» Не знаю, лучше или хуже «красива и знает это», чем «уродлива и знает это», но полагаю, что невероятная красота должна быть чем-то вроде ноши, но если говорить о ношах, эта – одна из самых легких.

Глядя поверх меню, я украдкой бросаю взгляд на прямоугольник ее персикового выреза, который залит светом свечей и на который я стараюсь не смотреть, потому что не хочу, чтобы у нее создалось ощущение, будто она для меня – лишь вещь, на которую приятно смотреть.

– Прекрасно, не правда ли? – говорит она.

Думаю, это она о ресторане, поэтому я отвечаю:

– Да? Я надеюсь.

Мне приходится шептать, потому что мы – единственные посетители ресторана и мне не хочется обижать Луиджи, который трудится за стойкой бара, увитой пластиковым плющом: растирает жир по поверхности фужеров, кидая мимолетные плотоядные взгляды. Кажется, резервировать столик здесь не является настолько необходимым, как мне казалось.

– Я хотел пойти в «Бредли», но там сегодня вечером не было свободных столиков, – вру я.

– Не беспокойся. Здесь просто чудно!

– Здесь пицца и паста, а еще через страничку будут гамбургеры…

– О, тут есть… – говорит она, разлепляя пластиковые обложки, в которые заключены странички формата А4.

– Или «лишние ребрышки» [44], если хочешь.

– Ха-ра-шо…

– А еще тебе обязательно нужно заказать первое и нарезку для бутербродов, все за мой счет!

—Хорошо, посмотрим…

И мы вновь принимаемся изучать меню.

О боже.

Тишина.

Скажи хоть что-нибудь.

– Гмммммм. Хлеб!

Я беру хлеб, разрываю бумагу, разворачиваю квадратик масла и размазываю его по куску хлеба.

– Знаешь, чему я всегда удивлялся, когда слышал это выражение – «лишние ребра»? Кто решил, что они лишние? Уж наверняка не свинья! Не могу себе представить, чтобы свинья вдруг сказала: «Вот эти ребра мне еще понадобятся, а эти – лишние, берите их! Берите мои ребра! Ешьте! Ешьте мои ребра!»

Она отвечает мне улыбкой, словно сошедшей с плаката «Помогите нуждающимся детям», и бросает взгляд на мою руку. Проследив за ее взглядом, я замечаю, что почему-то размахиваю ножом.

Успокойся.

Перестань нести чушь.

Положи – нож – на стол.

Но правда в том, что я начинаю утрачивать веру в ресторан «У Луиджи» как место для романтического обольщения. Я замечаю, что полы здесь покрыты линолеумом, а клетчатые скатерти на самом деле виниловые, чтобы их легче было протирать. Кроме того, несмотря на то что Луиджи усадил нас в романтический угол, наш столик достаточно близко к туалетам, что мне кажется весьма удобным, но означает, что вечер сопровождает несколько жгучая нотка лимонного «Харпика». Я волнуюсь, что Алисе может показаться здесь неуютно. И она действительно начинает чувствовать неудобство: ее пышная юбка раздулась вокруг нее, и создается впечатление, что Алису начало поглощать ее собственное платье.

– Что будем заказывать? – спрашиваю я.

– Даже не знаю, здесь все кажется таким вкусным, – говорит она, но я в этом не уверен.

Мы снова концентрируемся на меню, которое липнет к пальцам, напечатано криво, причем по принципу «пиши как слышишь» («Ципленак с чилли» – разве так это пишется?), и разбито на главы «Для начала!», «Основное событие!!!» и «Давай продолжай…». По правде говоря, мне здесь все действительно кажется вкусным: упор на мясо, жаренное на фритюре или на углях, и совсем немного овощей. Даже сыр попадает на стол после жарки во фритюре, и порции здесь явно огромные, потому что в меню написано, сколько каждое блюдо весит. Я никак не могу отделаться от мысли, что Алиса наверняка привыкла к более легкой диете: тофу, салаты, все на пару, а еще она может оказаться одной из тех, кто везде ищет исключительно качества. Я начинаю покрываться испариной. А еще я весь чешусь от стирального порошка в ванне. Я опускаю взгляд и вижу, что манжеты моей белой рубашки украшены джинсово-голубыми разводами.

В ресторане играет бесконечная тема из рекламы «Корнетто», и после некоторого беззвучного размышления мы определяемся с выбором. Я верчу головой в поисках Луиджи, но уже чую его приближение по шарканью ног по линолеуму. Алиса заказывает фаршированные грибы и пиццу «Маргарита» с салатом, в то время как я выбираю снетки и половинку цыпленка-гриль с жареной картошкой и дополнительную порцию закусок.

– Надеюсь, это не задняя половинка! – кричу я, и Алиса улыбается, хотя и едва заметно, и настаивает на том, чтобы я выбрал вино.

Здесь продают какое-то пойло графинами, но даже я знаю, что вино не должно быть таким дешевым, поэтому решаю остановиться на чем-нибудь бутылочном и игристом. Любое шампанское для меня заведомо слишком дорого, поэтому я выбираю «Ламбруско». Что там Ребекка говорила о пристрастии Алисы к нему?

Я особо в вине не разбираюсь, знаю только, что под курицу и рыбу пьют белое, поэтому заказываю белое «Ламбруско бьянко».

Дождавшись, пока официант уйдет, я восклицаю:

– О боже, это не город, а сплошное faux-pas!

—Почему?

– Вот смотри, я заказал белое «Ламбруско бьянко», а «бьянко», конечно же, означает «белое». Явная тавтология!

Если эту шутку рассматривать в качестве забавного анекдота, то вряд ли она попадет на шоу Паркинсона, но она прекрасно подходит для того, чтобы растопить лед: Алиса улыбается, и мы начинаем говорить. Точнее, она говорит, а я молчу и киваю, отковыриваю от свечи красные полоски топленого воска, плавлю им кончики, снова прилепливаю к свече под разными углами и смотрю на Алису. Она рассказывает, как это часто бывает, о школьных днях в Линден-Лодж, одной из этих ужасно дорогих частных школ Англии. Должен признаться, что очень скоро у меня создается впечатление, будто это весьма теплое местечко, и вовсе не школа-интернат, а скорее сплошной девичник, затянувшийся на семь лет. Судя по рассказам Алисы, типичный учебный день в Линден-Лодж выглядит примерно так:

8:30–9:30 – выкуривание косячка. Выпечка хлеба.

9:30–10:30 – секс с сыном / дочерью знаменитости.

10:30–11:30 – строительство сарая.

11:30–12:30 – чтение вслух Т. С. Элиота, прослушивание «Crosby, Stills and Nash», игра на виолончели.

12:30–13:30 – эксперименты с наркотиками, занятия сексом.

13:30–15:30 – купание голышом. Плавание с дельфинами.

15:30–16:30 – строительство стены способом сухой кладки. Секс (по желанию).

16:30–17:30 – урок игры на акустической гитаре.

17:30–18:30 – занятия сексом, затем – набросок спящего партнера углем.

18:30–4:00 – неизменный Боб Дилан.

4:00 – свет выключается, но только если ты не против.

С политической точки зрения я подобную школу вовсе не одобряю, но все это кажется просто сказкой. Несмотря на баловство с травкой, секс и бесконечное распевание песен Саймона и Гарфанкеля, вряд ли они там совсем не учатся, чем-то дельным они наверняка занимаются, потому что Алиса в конце концов оказалась здесь (правда, про ее оценки на выпускных экзаменах я еще не спрашивал – не на первом же свидании) и получит ученую степень, пусть всего лишь по театральному мастерству. Возможно, если с пеленок приучить ребенка к радио, то знания будут усваиваться на подсознательном уровне.

Приносят моих снетков – около тридцати серебристых рыбок, разложенных на листике салата айсберг, глядят на меня и говорят: «Мы умерли ради тебя, сделай же наконец-то что-нибудь забавное!» Поэтому я кладу одного снетка в рот и, оставив хвост снаружи, притворяюсь котом. Это имеет весьма скромный успех. Алиса возвращается к своим грибам с чесноком.

– Ну и как они?

– Отлично! Только чеснока многовато. Сегодня – никаких обжиманий!

Вот он, тонкий намек, прогудел, как клаксон в ухо, чтобы сильно губу не раскатывал. Меня это, в общем-то, и не удивляет, чего-то в таком духе я ожидал, так что утешаю себя тем, что это вполне двусмысленное предупреждение (хотя и очень, очень двусмысленное) – это не ты, Брайан, это грибы, – она подразумевает, что, закажи она другую закуску, скажем жаренный во фритюре сыр камамбер, мы уже вовсю занимались бы любовью.

– Так сколько парней у тебя было? – мимоходом интересуюсь я, клюя рыбу.

– А, всего один или два. – И она принимается рассказывать мне о них.

Если говорить о сексуальных отношениях, то я считаю, что очень важно не иметь двойных стандартов по отношению к прошлой сексуальной жизни мужчины или женщины. Конечно, нет никаких причин, по которым Алиса Харбинсон не должна иметь бурного романтического и сексуального прошлого, но тем не менее я считаю, что будет честным сказать, что «всего один или два» – слишком мягко сказано. К тому моменту, когда подали основные блюда, я начал путаться в именах, но там определенно был некто по имени Руфус, сынок знаменитого режиссера, который был вынужден переехать в Лос-Анджелес, потому что их любовь друг к другу была слишком темной и пылкой, что бы это ни значило. Был Алексис, рыбак из Греции, с которым она познакомилась на каникулах и который потом все приезжал к ним в лондонский дом просить ее руки, так что в конце концов они были вынуждены позвонить в полицию, и его депортировали. Был Джозеф, невероятно красивый джазист, отношения с которым пришлось прекратить, потому что он хотел подсадить ее на героин, которым сам увлекался.

И еще приятель ее отца, Тони, гончар, который лепил прекрасную керамику в своем маленьком фермерском домике в горах Шотландии – он был прекрасен в постели для своего возраста (а ему было шестьдесят два), но потом он повадился названивать ей посреди ночи, а затем еще предпринял попытку самоубийства в собственной печи для обжига, но теперь все успокоилось.

И еще Сол, исключительно эффектный и богатый американец, модель, невероятно красивый, с (произносится шепотом) «действительно огромным пенисом», но нельзя допускать, чтобы отношения строились исключительно на сексе, даже если это головокружительный секс.

И наконец, самая грустная история – господин Шилабиер, ее учитель английского, который открыл ей глаза на Т. С. Элиота и однажды даже довел одну девочку до оргазма, просто читая «Четыре квартета», который влюбился в Алису, когда они проходили «Суровое испытание» [45], но потом стал немного навязчивым. «Закончилось все тем, что у него был нервный срыв и ему пришлось уйти. Сейчас он переехал к своим родителям в Вулверхэмптон. Это очень грустно, потому что он был на самом деле классным учителем английского».

К тому времени, как Алиса закончила, я успел оголить половинку цыпленка в шашлычном соусе до скелета, и теперь эти кости лежат передо мной на тарелке, напоминая одного из бывших любовников Алисы. Почти все ее романы закончились сумасшествием, одержимостью и душевным кризисом, и вдруг мое приключение с Карен Армстронг на мусорном бачке во дворе «Литтлвудса» утратило часть своего драматического величия.

– Странно, не находишь, – многие из них так плохо кончили? – говорю я.

– Знаю! Жуть, правда! Тони, этот гончар, друг моего папы, этот мужик из печки, однажды признался мне, что, когда дело дошло до любви, я была как четыре всадника Апокалипсиса!

– А никогда не бывало так, чтобы тебя, ну… обижали?

– Конечно меня обижали, Брайан. Вот почему я решила, что в университете – никаких романов. Собираюсь сосредоточиться на работе! – Затем она добавляет почему-то с американским акцентом: – Соберусь и уйду в монастырь!

Вот и еще один клаксон. Алиса в задумчивости начинает отковыривать плавленый чеддер со своей «Маргариты» и наматывать его на указательный палец.

– Ладно, извини, что я все о себе да о себе. Так чем, говоришь, занимаются твои папа и мама? Я забыла… – спрашивает она, обсасывая палец.

– Мама работает в «Вулворте», папа умер.

Она прикладывает салфетку ко рту, сглатывает:

– Ты мне об этом не говорил…

– Разве?

– Нет, я уверена – не говорил. – Она наклоняется ко мне и поглаживает по руке: – Извини, Брайан, я не знала.

– Ничего страшного, это было шесть, нет, теперь уже семь лет назад, когда мне было двенадцать.

– Что с ним случилось?

– Сердечный приступ.

– Боже, сколько же ему было?

– Сорок один.

– Это, наверное, ужасно.

– Ну, сама понимаешь…

Алиса подается вперед, широко распахивает глаза, сжимает мою руку, а второй рукой отодвигает покрытую слоем воска бутылку в сторону, чтобы лучше меня видеть.

– Не хочешь рассказать мне об этом?

– Давай расскажу, – соглашаюсь я и начинаю свой рассказ.

15

В о п р о с: Главного персонажа какой пьесы Артура Миллера 1949 года, неудачника Вилли Ломена, в разные годы сыграли Ли Джей Кобб, Фредерик Марч и Дастин Хоффман?

О т в е т: «Смерть коммивояжера».

– Папа был агентом по продаже стеклопакетов – довольно веселая работа, потому что это одна из тех профессий, над которой люди не преминут посмеяться, вроде инспектора дорожного движения, налогового инспектора или сантехника. Думаю, это потому, что на самом деле никто не любит стеклопластиковые окна. Папа точно их ненавидел, по крайней мере поторговав ими десять лет. До этого он служил в армии, где встретил маму и у них родился я. Папа одним из последних отслужил в армии по призыву, и ему это даже немного нравилось, к тому же другого он ничего делать не умел, поэтому остался на сверхсрочную. Я отлично помню, как волновался, когда в новостях передавали о новой войне где-нибудь в мире, о напряженности в отношениях с Россией или о волнениях в Северной Ирландии, – волновался, что его призовут, наденут на него форму и дадут в руки винтовку. Но не думаю, чтобы он был таким уж боевым солдатом, скорее он был склонен к службе в тылу. Как бы то ни было, когда родился я, мама топнула ногой и сказала, чтобы отец увольнялся из армии, потому что она была сыта по горло постоянными переездами и ненавидела Западную Германию, где я родился, так что мы переехали в Саутенд, где папа стал продавать стеклопакеты, вот, в общем-то, и все.

– Ему это нравилось?

– Боже, конечно же нет! То есть, наверное, нравилось поначалу, но он вырос из этого и стал ненавидеть свою работу. Сама понимаешь, работать приходилось подолгу, ведь, чтобы застать людей дома, к ним надо приходить пораньше утром и попозже вечером, если не ночью, поэтому папа вечно возвращался домой затемно, даже летом. Думаю, не обходилась его работа и без банального обхода домов: «Извините, мадам, а вы уже знаете, насколько стеклопакеты могут снизить ваши расходы на оплату счетов за отопление?» – и все такое. Еще я знаю, что заработок его состоял в основном из процентов с продаж, а это значит, что он постоянно волновался о деньгах. Какую бы работу я ни выбрал в будущем, я ни за что, ни за что не соглашусь сидеть на процентах. Знаю, проценты должны служить стимулом, но для меня это будет стимул послать свою личную жизнь куда подальше и работать как под дулом пистолета. Думаю, такая работа – просто зло. Ну да ладно. Извини. Все это скучно. Короче говоря, отец ненавидел свою работу. Конечно, он не говорил мне об этом, с чего бы это ему рассказывать такое маленькому ребенку, но уж лучше бы он рассказал, потому что он злился всякий раз, когда приходил домой: не кричал, не шлепал меня, ничего подобного – просто замолкал и весь багровел, сжав кулаки, так что костяшки белели, по малейшему поводу, вроде разбросанных игрушек или недоеденной и выброшенной еды. Как хочется, чтобы воспоминания о родителях были связаны с пикниками, или прогулками у них на плечах, или еще с чем-то в этом роде, но ни у кого не бывает безоблачного детства, и в основном из детства я запомнил папины ссоры с мамой на кухне по поводу денег, работы или еще чего-нибудь и как папа стоит с красным лицом и сжимает-разжимает кулаки.

– Это ужасно.

– Правда? Ладно, наверное, я немного преувеличиваю. По большей части мы с ним смотрели телик, если мне разрешали не спать до его возвращения. Помню, как я сидел на полу у него между коленок. Смотрел викторины. Он обожал викторины и документальные фильмы про природу, Дэвида Аттенборо, а еще образовательные передачи. Он не уставал повторять, что образование очень важно в жизни, видимо, потому, что считал образование ключом к хорошей жизни, к безбедному существованию, к работе, которую не будешь презирать…

– Ну а как он…

– Да я точно и не знаю. Не люблю спрашивать об этом у мамы, потому что это ее сильно расстраивает, но, насколько я понял, он был на работе, у кого-то в доме, и просто… упал без чувств. Прямо на пол, в чужой гостиной. Я пришел домой со школы и смотрел телик, пока мама готовила чай, и тут постучали в дверь, из коридора донесся какой-то разговор, я вышел посмотреть, что случилось, и там стояли два полицейских, а мама билась в истерике, сложившись пополам на полу. Сначала я подумал, что папу арестовали или еще что-нибудь, но полицейский сказал, что папа в крайне тяжелом состоянии, и они умчались с мамой в больницу, оставив меня с соседями, а папа умер вскоре после того, как мама приехала к нему. О, смотри! Вино закончилось. Хочешь немного еще? Еще бутылку? Я ночевал у соседей, и они сообщили мне новость на следующее утро. Еще одну бутылку «Ламбруско», пожалуйста, нет, с десертом мы еще не определились, можно нам подумать еще минут десять? Так вот. Оглядываясь назад, я не удивляюсь, хотя ему было всего сорок один, ведь он всегда был такой… сжатый как пружина. А еще он пил, и крепко, в пабе в обед и после работы, и от него всегда пахло пивом. А еще он выкуривал сигарет шестьдесят в день. Я покупал ему курево в подарок на Рождество – вообще охренеть можно! Не помню, чтобы хоть раз видел его без сигаретки во рту. Осталась даже фотка – он пришел к нам с мамой в роддом, так и там не погасил сигарету. Прикинь, в родильном отделении, еще поставил банку с пивом и пепельницу на мою кроватку. Придурок безмозглый.

– И как ты отнесся?

– К его смерти? Хм… Не знаю. Думаю, странно. Да, я плакал и все такое, но меня не хотели пускать в школу, а это меня беспокоило, потому что я не любил пропускать уроки, – представляешь, каким маленьким холодным зубрилой я был. Честно говоря, больше я расстраивался из-за мамы, потому что она действительно любила отца, и было ей в то время… тридцать три, что ли, и ни с кем, кроме папы, она не спала, ни до, ни после, насколько мне известно, и переносила она его смерть очень, очень тяжело. Да, пока вокруг были люди, мама чувствовала себя нормально, и первые две недели в доме было полно народу – всякие викарии, папины приятели, мои бабушки, тетушки и дядюшки, – так что маме и времени-то расстраиваться не оставалось, потому что ей приходилось бесконечно резать бутерброды, заваривать чай и разбирать раскладушки для этих странных кузенов из Ирландии, которых мы никогда раньше не видели. Но через пару недель они стали рассасываться, и мы с мамой остались вдвоем. И вот тогда наступили самые тяжелые времена, когда все успокоилось и люди оставили нас одних. Такая странная компания – мальчик-подросток и его мама. Я имею в виду, сильно бросалось в глаза, что кто-то… кого-то не хватает. А еще, оглядываясь назад, должен сказать, что с мамой я мог быть и поласковее – сидеть с ней и все такое. Но я ужасно бесился, что мне приходится каждый вечер сидеть в гостиной и наблюдать, как она смотрит «Даллас» или еще что-нибудь, а потом вдруг начинает заливаться слезами. В этом возрасте такая вещь, как горе, она… просто смущает. Что я должен был делать? Обнять? Сказать что-нибудь? Что полагалось говорить – мне, двенадцатилетнему мальчику? Поэтому я начал недолюбливать ее, странно и ужасно. Я старался избегать ее. Из школы шел прямо в библиотеку, из библиотеки – в свою комнату, делать уроки, и мне вечно не хватало домашних заданий. Боже, какая жуть!

– А как к тебе относились в школе?

– Ну, с этим все было нормально. Сострадание нелегко дается двенадцатилетним мальчишкам, по крайней мере в моей школе, да и к чему оно им? Некоторые пытались, но было ясно, что притворяются. Кроме того – и это действительно постыдно, – в то время меня не волновало, что умер близкий мне человек, мой папа, просто упал замертво в возрасте сорока одного года, и не волновало, как чувствует себя моя мама, а волновало то, как это отразится на мне. Как это называется? Солипсизм, солецизм или как? Солецизм. Хотя, думаю, из-за этого меня заметили, и это было ужасно: такая жуткая, сентиментальная слава, знаешь, мальчик-у-которого-умер-папа, то есть многие девчонки, которые раньше с тобой никогда не разговаривали, подходят к тебе, предлагают шоколадку и гладят по спине. Конечно же, меня и поклевали изрядно, помню, пара мальчишек постоянно кричали мне вслед «сирота инкубаторская» и еще что-то в этом роде, а это даже не остроумно, потому что мама-то у меня была. Был один парень, Спенсер, который почему-то решил взять надо мной шефство, и это помогло. Все боялись Спенсера. И правильно делали, потому что он еще тем ублюдком был, этот Спенсер…

– У тебя есть его фотография?

– Спенсера? Ах, папы… Нет, в бумажнике не ношу. А что, думаешь, надо?

– Вовсе нет.

– У меня дома есть. Если придешь ко мне – увидишь. Необязательно сегодня вечером, но, знаешь, как-нибудь…

– Думаешь о нем?

– Ага, конечно. Постоянно. Но это тяжело, потому что мы никогда не знали друг друга. По крайней мере, как двое взрослых.

– Я уверена, он бы любил тебя.

– Ты так думаешь?

– Конечно. А ты разве нет?

– Не уверен. Честно говоря, мне кажется, он бы посчитал меня немного странным.

– Он бы гордился тобой.

– Почему?

– Есть немало поводов. Университет. Звезда команды в интеллектуальной викторине, по телику покажут и все такое…

– Может быть. Единственная вещь, о которой я по-прежнему постоянно думаю – сам не знаю почему, потому что это нерационально, потому что даже формально это не их вина, – но мне хотелось бы встретиться с людьми, на которых он работал, с людьми, которые делали бабки на том, что заставляли его так впахивать, потому что они – суки. Извини, вырвалось. Я не знаю, как их зовут и где они сейчас, наверное, на какой-нибудь охрененной вилле в Португалии или еще где, и я не знаю, что сказал бы им при встрече, потому что они не делали ничего плохого, просто вели свой бизнес, просто получали прибыль, и папа всегда мог бы уйти, раз он так это все ненавидел, сесть на велик и поискать что-нибудь получше, и мог бы, наверное, приходить домой пораньше, даже если бы он был продавцом в цветочном магазине, или учителем в начальной школе, или еще кем-нибудь, и это была не преступная халатность, не авария на шахте, не крушение рыболовецкого судна, он был просто торговым представителем, но ведь это неправильно – так ненавидеть свою работу, и, думаю, эти люди, которые заставляли его так упахиваться, они – форменные суки, и я ненавижу их, каждый день, кем бы они ни были, за то что они… ну ладно. Извини, я отлучусь на минутку. Мне нужно выйти в туалет.

16

В о п р о с: Что выделяет и проводит лакримальная железа и лакримальный канал соответственно?

О т в е т: Слезы.

В конце концов я даже порадовался, что мы сели так близко к туалету.

Сижу здесь уже некоторое время. Наверное, слишком долго. Не хочется, чтобы она подумала, что у меня понос или еще что-нибудь, но и не хочу, чтобы Алиса увидела, как я плачу. Беспрерывное всхлипывание в качестве метода обольщения – это уже слишком. Наверное, она подумает, что я плакса. Стоит, наверное, за дверью и качает головой, сейчас расплатится по счету и побежит в свою общагу, делиться новостью с Эрин: «Боже, ты ни за что не поверишь, что за вечер у меня был. Он всего лишь один из плаксивых мальчиков…»

В дверь кабинки постучали, и я сразу подумал, что это Луиджи пришел проверить, не дал ли я деру через пожарный выход, но тут голос спросил:

– Брайан, с тобой все в порядке?

– О, Алиса, это ты!

– Как ты там?

– Да со мной все нормально, все нормально!

– Не хочешь открыть дверь, дорогой?

О боже, она хочет войти ко мне в кабинку туалета…

– Открой дверь, милый…

– Со мной на самом деле все в порядке, я через минуту.

Постойте-ка – «милый»?

– О’кей. Выходи, пожалуйста, я тебя жду, ладно?

– Через две минуты! – кричу я и, когда она уже уходит, добавляю: – Иди закажи десерт, если хочешь!

И она уходит. Я жду какое-то время, затем выхожу из кабинки и смотрюсь в зеркало. Не так уж и плохо, как я думал, – глаза немного покраснели, из носа больше ничего не течет; я поправляю бабочку, приглаживаю челку, застегиваю подтяжки и возвращаюсь на место, слегка наклонив голову, чтобы Луиджи не увидел меня. Когда я подхожу к столу, Алиса встает и удивительно нежно и крепко обнимает меня, прижимается своей щекой к моей. Я не знаю, что делать, поэтому тоже обнимаю ее и слегка подаюсь вперед, делая поправку на пышную юбку, – одна рука на сером атласе, одна у Алисы на спине, на ее прекрасной спине, там, где заканчивается атлас и начинается плоть. Она шепчет мне в ухо: «Ты такой классный парень», и мне кажется, что я вот-вот снова разревусь, и не потому, что я такой классный парень, а потому, что я отвратительный, офигенно тупой, долбаный говнюк, поэтому я крепко зажмуриваюсь, и мы какое-то время так и стоим. Когда я снова открываю глаза, то вижу, что Луиджи смотрит на меня, затем украдкой подмигивает мне и показывает поднятый вверх большой палец. Не знаю, как реагировать на это, поэтому тоже показываю ему поднятый вверх большой палец и тут же вновь впадаю в отчаяние, потому что не совсем понимаю, что, собственно, я одобряю таким жестом.

Вскоре мои объятия ослабевают, и Алиса тоже опускает руки, затем улыбается мне, но края ее губ опущены – такая полная жалости улыбка, которой одаривают мамаши своих ревущих малышей в рекламных роликах. Я начинаю чувствовать себя не в своей тарелке, поэтому говорю:

– Извини за все это. Обычно я начинаю плакать гораздо позже вечером.

– Ну что, пойдем?

Но мне еще не хочется идти.

– Ты не хочешь десерта? Или кофе, или еще чего-нибудь?

– Нет, спасибо.

– Здесь есть профитроли? Смерть от шоколада?..

– Нет, спасибо, я объелась. – Откуда-то из складок своей пышной юбки она извлекает самую крошечную в мире сумочку и собирается открыть ее.

– Эй, я плачу, – говорю я.

И я оплачиваю счет, который оказывается вполне разумным благодаря моему полному психическому срыву, заменившему десерт, и мы выходим на улицу.

По дороге к ее общаге мы меняем тему разговора и говорим о книгах; как оба ненавидим Д. Г. Лоуренса и какой из романов Томаса Гарди мы предпочитаем: я – «Джуд Незаметный», она – «Вдали от обезумевшей толпы». Стоит тихий ноябрьский вечер, и улицы сырые, хоть и не было дождя. Алиса предлагает сделать кружок, чтобы полюбоваться прекрасным видом, поэтому мы топаем на вершину холма, возвышающегося над городом, тяжело дыша от напряжения и разговора, который не затихает ни на мгновение. Шум машин на улицах становится все тише, и единственными звуками, кроме наших голосов, остаются свист ветра в ветвях деревьев и шуршание атласного бального платья Алисы. На половине пути к вершине холма она берет меня за руку и немного сжимает ее, а затем кладет голову мне на плечо. Последним, кто так брал меня за руку, была моя мама, когда мы вместе шли домой после «Очарованных Богом» со мной в роли Иисуса. Конечно же, тогда она не могла не быть под сильным впечатлением от моего распятия, но до сих пор помню, какие странные чувства это у меня вызвало: отчасти гордость, отчасти смущение, как будто я был ее верный солдатик или типа того. То, как взяла меня за руку Алиса, выглядит не менее застенчивым жестом, словно она позаимствовала его из телевизионной костюмированной драмы, но это тоже приятно, мне сразу становится теплее, и я чувствую себя на добрых два дюйма выше.

На вершине холма мы садимся на скамейку. Алиса прислоняется ко мне, прижав свое бедро к моему, и мы уютно устраиваемся в углу. И хотя влага просачивается сквозь мои слаксы и они наверняка будут все в полосах от водорослей – я не возражаю, пусть. На самом деле я бы не прочь остаться здесь навсегда, глядя на город под нами, на огни шоссе, вьющегося среди полей.

– Я только что поняла… что еще не поздравила тебя с днем рождения.

– Ай да ладно.

– И тем не менее – с днем рождения…

– Спасибо, и тебе того же…

– Только сегодня у меня не день рождения, – отвечает она.

– Ну да, конечно. Извини.

– А еще я пришла без подарка…

– Сегодняшний вечер стал дня меня подарком.

Мы замолкаем, и я задумываюсь, не показать ли ей какие-нибудь созвездия, как это делают в фильмах. Специально для такого случая я выучил все созвездия, но сегодня слишком облачно, поэтому вместо этого приходит мысль, достаточно ли темно для того, чтобы поцеловать Алису, и достаточно ли она пьяна, чтобы позволить мне это сделать.

– Брайан, ты что делаешь на Рождество?

– Э-э-э… не знаю.

– Хочешь приехать немного погостить?

– Где?

– У меня.

– В Лондоне?

– Нет, у нас небольшой коттедж в Суффолке. Познакомишься с Розой и Майклом.

– Кто такие Роза и Майкл?

– Мои родители!

– Точно! Я бы с удовольствием, только не хочется оставлять маму одну…

– И не оставляй, можешь приехать после Рождества, сразу же после Дня подарков [46]или около того. А мои родители очень любят оставаться наедине, поэтому большую часть времени мы будем проводить друг с другом… – (Она еще думает, что меня нужно убеждать!) —Можем просто уходить из дому, гулять, болтать и все такое…

– О’кей, – отвечаю я.

– Фантастика! Значит, договорились. Послушай, я замерзла. Пошли домой.

К ней в общежитие мы возвращаемся уже за полночь, но по паркетным коридорам все еще бродят туда-сюда несколько человек: зубрилы, торчки и просто страдающие бессонницей. Все они говорят «привет, Алиса», затем кидают на меня скептические взгляды, но это меня не смущает. Я слишком занят мыслями о том, как сказать ей «до свидания», о технике прощания. Дойдя до двери, она говорит:

– Мне лучше сразу лечь, а то завтра лекция в девять пятнадцать.

– Хорошо, и о чем?..

– Станиславский и Брехт – огромная пропасть, вопросительный знак.

– Точно, ведь они во многом не столь уж и далеки друг от друга, хотя люди склонны думать, что их философемы взаимоисклю…

– На самом деле, Брайан, мне уже пора ложиться спать.

– О’кей. Спасибо, что согласилась сходить со мной в кафе.

– Брайан! Я не согласилась – я хотела. – Она быстро наклоняется и целует меня в щечку рядом с ухом.

Все происходит очень быстро, как укус кобры, и мои рефлексы не готовы, поэтому я успеваю всего лишь издать чмокающий звук (наверное, слишком громкий) прямо ей в ухо, а дверь уже закрыта, и она ушла.

По пути домой мне снова приходится идти вверх по дорожке, засыпанной гравием. В конце концов, все прошло нормально. Думаю, все было нормально. Меня пригласили в коттедж, и мне кажется, что теперь она находит меня «интересным», даже если «интересный» – это не совсем то, чего я добивался. Меня немного смущает причина, по которой я получил приглашение, но все же…

– Эй, Джексон! – (Я осматриваюсь по сторонам.) – Извини, я хотела сказать «Брайан». Брайан, подними голову!

Это Ребекка, она высунулась из окна на втором этаже, уже переоделась в длинную черную футболку – собралась ложиться спать.

– Как все прошло, Ромео?

– А, все нормально.

– Значит, любовь уже витает в воздухе?

– Не любовь. Симпатия.

– В воздухе витает симпатия. Я так и думала. В воздухе витает симпатия. Отличная работа, Брайан! Держись, парень!

По дороге домой захожу на круглосуточную станцию техобслуживания и балую себя «Пикником» и баночкой «Лилта» на деньги, сэкономленные за счет рыданий. Когда я возвращаюсь домой в Ричмонд-хаус, уже почти два ночи. На моей двери висят три записки…

19:30. Брайан – звонила твоя мама.

22:45. Звонил Спенсер. Говорит, что ему «все до смерти надоело». Он всю ночь на заправке. Позвони ему.

Брайан, пожалуйста,не бери мой «Апри» без спросу.

17

В о п р о с: Что именно нужно было сделать Дороти Гейл, чтобы вернуться в Канзас?

О т в е т: Три раза щелкнуть каблуками, думая при этом: «Лучше дома места нет».

Когда я приезжаю домой, мама все еще в «Вулворте», поэтому я завариваю себе кружку чая, плюхаюсь на диван, беру ручку и методично отмечаю в праздничном выпуске «Радио-таймс» передачи, которые хотелось бы посмотреть на Рождество. Чувствую себя абсолютно замученным, что, к сожалению, объясняется больше самодельным пивом Джоша и Маркуса, чем моим академическим рвением. Последние несколько недель семестра прошли в полном тумане: малолюдные вечеринки в домах незнакомцев и побухайки на кухне с компанией Джоша и Маркуса – огромными, плотно сбитыми спортивными парнями и веселыми загорелыми девчонками, играющими в лакросс; у всех ворот рубашки поднят, все изучают французский, все из ближайших к Лондону графств, у всех волосы собраны в конский хвост. Я даже придумал одну классную шутку, а именно: что этих девиц можно в повозки впрягать, такие они резвые, но, к сожалению, рассказывать эту шутку некому.

Во всяком случае, чему бы еще ни учили их в этих частных школах, но как выпить – они знают хорошо. Я чувствую себя отравленным, серым и изголодавшимся и рад вернуться домой, поваляться на диване, посмотреть телик. Сегодня вечером ничего хорошего не показывают, только какой-то вестерн, поэтому я перевожу взгляд на свою школьную фотку в рамочке на телике, сделанную незадолго до смерти папы. Есть ли на свете что-либо серее и безрадостнее старых школьных фоток? Говорят, что фотоаппарат прибавляет каждому пять фунтов, но здесь создается такое впечатление, что этот вес был прибавлен исключительно за счет прыщей. Я выгляжу совершенно по-средневековому, как жертва чумы, весь в угрях и нарывах, и мне становится интересно, как на эту фотку смотрит мама, пока я своей гримасой отвлекаю ее от просмотра телика.

Фотка настолько вгоняет меня в депрессию, что мне приходится вырубить телик и идти на кухню разогревать чайник, чтобы сделать себе еще чаю. Пока закипает вода, я смотрю на задний дворик – тенистый участок земли размером с двуспальную кровать, который мама замостила после смерти папы, чтобы не париться с газоном. Мама отключила отопление в целях экономии, и в комнате ледяной холод, поэтому я, не раздеваясь, забираюсь под одеяло и смотрю в потолок. Кровать почему-то кажется меньше, словно это детская кроватка, да и вся комната словно уменьшилась ь размерах. Бог знает почему, ведь я нисколько не вырос, но стоило мне провести три месяца вне родных стен, моя комната кажется чужой. Мне почему-то становится грустно, поэтому немного думаю об Алисе и засыпаю.

Я с ней толком не говорил целую вечность. Тренировки команды «Вызова» прекратились две недели назад, и с тех пор Алису, казалось, полностью поглотила маленькая клика, эта сплоченная, умная банда крутых и красивых девушек и парней, которых я видел только в студенческом баре или разъезжающими по городу – человек семь-восемь набьются в ее ярко-желтый «2CV», весь заполненный клубами дыма, и передают друг другу бутылку красного вина под песню Джими Хендрикса – наверняка ехали к кому-нибудь на квартирку в георгианском доме, чтобы там поделиться интересными наркотиками и позаниматься сексом друг с другом. Наиболее близкая встреча с Алисой произошла у меня в студенческом баре пару дней назад. Я подошел к ней и сказал «приветик!», она тоже ответила «приветик!», радостно и с улыбкой, но, к сожалению, за их столом не оказалось свободного стула, чтобы я мог сесть с ними. Кроме того, Алисе приходилось крайне неудобно выворачивать шею, чтобы обернуться и говорить со мной, поэтому наш разговор длился ровно столько, сколько можно стоять рядом с компанией, пока не начнешь чувствовать, что тебе пора собирать пустую посуду со столов. Конечно же, я не испытываю ничего, кроме презрения к крутым, самоуверенным привилегированным кликам вроде этой, но, к сожалению, это презрение не было настолько сильным, чтобы отбить у меня желание стать частью этой клики.

Но нам все же удалось поговорить с Алисой достаточно долго для того, чтобы подтвердить, что наша поездка в коттедж обязательно состоится. Все, что мне нужно взять с собой, – это джемпер и книг побольше. Она даже расхохоталась, когда я спросил, нужно ли брать с собой полотенце.

– У нас полотенец навалом, – заявила она, и я понял, что у нее их действительно немало. – Не могу дождаться, – добавила Алиса.

– И я тоже, – сказал я и действительно имел это в виду, потому что знал: в колледже я никогда не смогу претендовать на ее время. Слишком много отвлекающих факторов, слишком много долговязых мальчиков с костлявыми телами, деньгами и собственным жильем. Но когда мы наконец останемся вдвоем, только я и она, тогда это будет мой шанс, хорошая возможность доказать ей, что наша совместная жизнь абсолютно неизбежна.

Рождественское утро, и первое, что я делаю, проснувшись, – это ем большую тарелку хлопьев «Фростиз» и включаю телик. Сейчас около десяти утра, и «Волшебник из страны Оз» уже начался, так что я убавляю громкость, чтобы фильм звучал как фон, пока мы с мамой открываем подарки друг друга. Отец тоже присутствует в некотором роде, как дух Джейкоба Марли [47], одетый как на той фотографии, что я сделал когда-то своим «Полароидом», – устало и сардонически улыбается в красном халате и в новых тапочках, черные волосы зачесаны назад, и курит сигарету из пачки, которую я купил и красиво завернул, чтобы ему подарить.

В этом году мама купила мне несколько новых маек и «Избранные произведения э. э. каммингса», которые я просил и которые ей пришлось специально заказывать. Я смотрю цену на форзаце и чувствую угрызения совести оттого, как это дорого – по меньшей мере дневной заработок, – но я благодарю маму, целую ее в щеку и в ответ вручаю ей мои подарки: маленькую плетеную корзиночку с подарочным набором парфюмерии и подержанную книгу «Холодный дом» издательства «Эвримен».

Это задает тон на весь сегодняшний день. И тон этот диккенсианский.

– Что это?

– Это мой любимый Диккенс. Книга превосходная.

– «Холодный дом»? Звучит прямо как этот дом.

На рождественский обед к нам приходит дядя Дес, от которого пару лет назад ушла жена к какому-то мужику на работе, а родственников у него почти нет, так что мама каждый год приглашает его на Рождество к нам. Хотя он не мой настоящий дядя, а просто мужик, живущий через три дома от нашего, он считает, что имеет право ерошить мне волосы и разговаривать со мной так, словно мне всего двенадцать лет.

– Как у тебя дела, умник ты наш? – интересуется он голосом детского массовика-затейника.

– Спасибо, все в порядке, дядя Дес.

– Черт побери, вас в университете что, не учат, как пользоваться расческой? – восклицает он, трепля мои волосы. – Посмотри, на кого ты похож!

Трёп, трёп, трёп – мне приходит в голову, что это немного слишком для сорокапятилетнего дядьки с белокурыми завитыми локонами и усами, похожими на кусочек ковра, но я просто робко ерзаю, потому что мама не разрешает мне дерзить дяде Десу. Мне еще повезло, что в этом году он уже не вытаскивает пятидесятипенсовые монеты у меня из-за уха.

Мама высовывается из-за двери и объявляет:

– Брюссельская капуста готова!

Это предупреждение подкрепляется теплой волной запаха хлорофилла, и меня охватывает небольшой приступ тошноты, потому что у меня во рту еще присутствует вкус хлопьев «Фростиз», которые застряли в коренных зубах. Мама вновь скрывается на кухне, а мы с дядей Десом сидим и смотрим «Волшебника из страны Оз» с приглушенным звуком.

– Черт побери, только не снова эта мура! – возмущается дядя Дес. – Каждое Рождество – чертов волшебник чертовой страны Оз.

– Думаешь, у них есть что крутить вместо этого? – спрашиваю я.

Затем дядя Дес интересуется, как у меня идут дела в колледже:

– Так что ты там делаешь целыми днями?

Наверное, это справедливый вопрос, и я задавал его сам себе несколько раз.

– Много чего делаю – хожу на лекции, читаю, пишу сочинения и все такое прочее.

– И все? Черт побери, неплохо вы там устроились!..

Пора сменить тему.

– А у вас как дела, дядя Дес, как с работой?

– Пока затишье, Брай, пока у меня временное затишье… – Дядя Дес занимается строительством – оранжереи, веранды и террасы, – по крайней мере, занимался до развода и экономического спада. Теперь его фургон стоит без дела перед домом, и большую часть времени дядя Дес тратит на то, что разбирает двигатель, потом снова его собирает, не совсем правильно, а потом снова разбирает. – Похоже, людям во времена спада не нужны пристройки. Сейчас оранжереи и веранды стали роскошью…

Он приглаживает усы указательным и большим пальцем и угрюмо смотрит «Волшебника из страны Оз», на этих обезьян, которые меня всегда бесили, с крыльями за спиной, и мне становится стыдно, что я спросил его про работу, хотя прекрасно знал, что дела у него идут не очень.

Посмотрев пару минут на летучих обезьян, дядя Дес выпрямляется с очевидным физическим усилием, садится прямо, насколько это позволяет диван, и, хлопнув в ладоши, произносит:

– Есть предложение выпить! В конце концов, у нас Рождество. Чем травиться будешь, Брай? – и добавляет, заговорщицки подмигнув: – Кроме брюссельской капусты!

Я бросаю взгляд на часы на каминной полке – 11:55.

– Я выпью светлого пива, Дес.

Он тут же уносится на кухню так уверенно, словно живет здесь.

Когда мы садимся обедать на кухне под «Радио-2», я решаю объявить важную новость.

– Кстати, мне нужно сказать что-то очень важное…

Мама перестает жевать:

– Что?

– Кое-что случилось со мной в университете…

– Боже мой, Брайан, – говорит мама, прикрывая рот рукой.

– Не волнуйся, ничего страшного…

Мама бросает взгляд на дядю Деса, затем нервно требует:

– Продолжай…

– Дело в том, что я буду выступать в «Университетском вызове».

– Что, в этой передаче по телику? – спрашивает дядя Дес.

– Ага! Я в команде!

Тут мама начинает смеяться и смотрит на дядю Деса, который тоже смеется.

– Поздравляю, Брай, – говорит он, кладя вилку, чтобы освободить руку для взъерошивания моих волос, – это отличная новость, просто отличная…

– Боже мой, какое облегчение, – вздыхает мама, делает большой глоток вина и кладет руку на грудь, чтобы успокоить сердце.

– А ты что подумала?

– Честно говоря, дорогой мой, я подумала, ты скажешь нам, что стал гомосексуалистом! – восклицает мама, снова смеется и смотрит на дядю Деса, который смеется так сильно, что я начинаю бояться, как бы он не подавился капустой.

Вечером, после того как мы попробовали индейку, дядя Дес наливает себе большой стакан шотландского виски и закуривает тонкую «Панателлу» [48], а мама закуривает «Ротманс», и мы смотрим приторно-слащавые «Лучшие песни года». Дядя Дес громко охает каждый раз, когда камера крупным планом показывает едва одетую певицу из подпевки, а мама снисходительно хихикает и хлопает его по руке. Мама методично уничтожает маленькие шоколадные бутылочки с ликером из большой коробки – откусывает шоколадные верхушки бутылочек и выпивает различные виды спиртных напитков с таким видом, словно это изысканнейшие вина. Это новый, странный поворот в отношении мамы к выпивке, и я не знаю, как к нему относиться, но не хочу оставаться в стороне от праздника и поэтому продолжаю работать над своей упаковкой из четырех банок светлого пива. Поскольку я молодой всезнайка и знаком с современными музыкальными течениями, я помогаю узнавать исполнителей песни «Знают ли они, что сегодня Рождество?» [49], потом мы смотрим обращение королевы к нации, потом дядя Дес уходит навестить свою престарелую маму, но обещает вернуться к шести часам, чтобы доесть все, что было приготовлено, и сыграть в нашу традиционную бесконечно длинную партию «Монополии», которую дядя Дес неизбежно выиграет, но лишь объявив себя банкиром и присвоив себе казенные деньги.

Потом, пока еще не слишком стемнело, мы с мамой надеваем пальто и выходим на улицу. Мама берет меня за руку, и мы идем около мили на кладбище, чтобы возложить цветы на папину могилу. От холодного сырого воздуха маму еще немного развозит, так что приходится наклоняться к ней, чтобы понять, что она говорит. Пахнет от нее полынью, луком и кофейным ликером.

Как обычно, я какое-то время стою с мамой и замечаю, что могила все еще хорошо смотрится, а затем отхожу немного в сторону и жду, пока мама поговорит с папой. Мне всегда не по себе, когда приходится ждать без книги под рукой, поэтому я пытаюсь различить птиц, но это всего лишь грачи и сороки (из семейства corvidae), скворцы (sturnus vulgaris)и воробьи (passer domesticus),и я задумываюсь, почему на кладбище всегда прилетают такие жалкие, мерзкие чертовы птахи. Примерно через десять минут мама заканчивает свою речь, слегка касается надгробной плиты и уходит прочь, склонив голову, берет меня за руку и некоторое время молчит, пытаясь восстановить нормальное дыхание, потом снова начинает говорить. Уже темно, но парочка мальчишек разъезжает по дорожкам кладбища на новеньких велосипедах ВМХ, которые им подарили на Рождество, то и дело ударяя по тормозам, чтобы бросить велик в занос, разбрасывая гравий вокруг себя. Мама, все еще заплаканная и немного пьяная от ликерных шоколадок, расстраивается и начинает кричать на мальчишек: «Нельзя здесь кататься, это же кладбище, надо уважать мертвых», на что один из пацанов выбрасывает растопыренные в виде буквы V пальцы в воздух и проезжает мимо мамы, выкрикнув: «Пошла на хрен, корова тупая!» Я чувствую, что мама снова начинает плакать, и неожиданно меня охватывает непреодолимое желание догнать этого пацана, схватить его за капюшон куртки, стащить с велика, упереться коленом в спину, сунуть мордой в грязь и посмотреть, долго ли он еще будет смеяться. Затем, так же внезапно, возникает новое желание – мне хочется оказаться далеко-далеко отсюда и лежать неподвижно в кровати, ощущая рядом другое тело, и засыпать.

18

В о п р о с: Как называется класс органических соединений с общей формулой R-OH, где R означает алкильную группу, состоящую из углерода и водорода, а ОН – одну или более гидроксильных групп?

О т в е т: Алкоголь.

«Черный принц» – это паб, который обслуживает в первую очередь несовершеннолетних посетителей. В школе мы называли его «Ясли», потому что его хозяин действовал по следующему принципу: всякий, у кого хватило мозгов спрятать школьный галстук в карман, уже достаточно взрослый для того, чтобы пить. В пятницу вечером он больше всего напоминал место съемки сериала «Грэндж-Хилл»: на полу буквально не было свободного места – все было завалено ранцами.

В дни же школьных каникул было не найти более безлюдного места для посиделок с друзьями. Темно-коричневый, грязный и сырой, этот паб напоминал чью-то почку изнутри, но за последние пять лет у нас установилась традиция встречаться здесь на День подарков, а традиции священны. Поэтому мы впервые с сентября собрались здесь – я, Тони и Спенсер; сидим в кабинке, обитой винилом цвета свернувшейся крови. Я немного волновался о том, как пройдет эта наша встреча, но Спенсер, похоже, искренне рад меня видеть. Тони тоже рад, но по-своему – его радость выражается в основном в том, чтобы посильнее потереть своими костяшками мой затылок.

– Что за фигня у тебя на голове?

– В смысле?

– Немного пышновато, тебе не кажется? – Тони хватает меня за уши и нюхает мою голову, будто дыню. – Ты что, муссом намазался?

– Не мазался я никаким муссом. – На самом деле я нанес на волосы немного мусса.

– И как называется такая стрижка?

– Она называется «Брайдсхед», – говорит Спенсер.

– Она называется «покороче затылок и виски». А твоя как называется, Тони?

– Она никак не называется, она просто есть. Ну и что ты сейчас пьешь – портвейн с лимоном? Полусладкий херес? Сладкое белое вино?

Вот, началось, а я не успел еще и куртку снять.

– Пинту пива, пожалуйста, Тони.

– Специального пива?

– Давай. Специального пива.

Специальное пиво – это пиво с добавлением джина. Хозяин заведения понимает, что его посетителям свойственна тяга к экспериментам и новациям, поэтому он и глазом не моргнет, если вы закажете ему самую отвратительную комбинацию напитков. Кроме того, пиво с джином – достаточно взрослый напиток по стандартам «Черного принца». Все, что не имеет привкуса кокоса, мяты или анисовых семян, считается здесь чистым напитком.

Я еще ни разу не расставался со Спенсером так надолго с тех пор, как нам обоим исполнилось по двенадцать, и меня очень беспокоит, как бы не возникло неловких пауз. Но вот и она. Пауза. Спенсер пытается заполнить ее, подбрасывая пробковую подставку под пивной бокал и ловя ее, а я тем временем беру в руки спичечный коробок – вдруг на его обороте написано что-нибудь интересное.

– Мне кажется, ты говорил, что приедешь сюда на все праздники, – нарушает наконец тишину Спенсер.

– Да, я так и думал, но потом дел привалило.

– Ну да, конечно.

– Как погулял на Рождество? – интересуюсь я.

– Как обычно. То же самое, что в прошлом году; то же самое, что в будущем. А ты?

– Да так, ничего особенного. Как обычно. – (Тони возвращается с тремя бокалами специального пива.) – Это… Что новенького? – спрашиваю я.

– Чего «новенького»? – не понимает меня Спенсер.

– На работе, например…

– Какой работе? – подмигнув, переспрашивает он.

Насколько я знаю, Спенсер все еще работает по ночам и получает зарплату наличкой на руки.

– На заправке?..

– Ну, у нас проходит очень интересная акция – раздача бесплатных наборов винных фужеров, это вызвало очень большой резонанс, а тут еще цена на бензин «четыре звездочки» [50]позавчера резко пошла вверх, и это тоже всех взбудоражило. Короче, я еще никогда не был столь взволнован со времен той истории с шоколадками «Кит-кат». А, еще на прошлой неделе компания студентов укатила, не заплатив…

– Надеюсь, ты за ними погнался, – встревает Тони.

– А вот и нет, Тони, не погнался, по той причине, что они были на машине, а я – на своих двоих. Кроме того, мне платят по фунту восемьдесят в час. Мне надо платить намного больше, чтобы я стал бегать сломя голову.

– Откуда ты узнал, что это были студенты? – спрашиваю я, глотая наживку.

– Начнем с того, что они были плохо одеты. Длинные шарфы, маленькие круглые очки, плохие прически… – Он заговорщицки улыбается Тони, затем поворачивается ко мне: – Как у тебя со зрением, Брай?

Это издевательский стеб между Тони и Спенсером, которые свято верят, что я обманул окулиста только для того, чтобы получить очки.

– Спасибо, Спенсер, я понял, – говорю я и ухожу за чипсами.

По пути к стойке бара я на секунду задумываюсь, а не уйти ли мне отсюда вовсе. Я люблю Спенса и Тони, особенно Спенсера, и мне кажется, что это взаимно, хотя, видит бог, мы никогда не говорили друг другу этого слова на букву «Л», по крайней мере в трезвом виде. Но к примеру, на мой восемнадцатый день рождения Спенсер и Тони привязали меня голышом к краю саутендского пирса и насильно накормили слабительным, так что эта любовь порой принимает весьма причудливые формы.

Когда я возвращаюсь, идет обсуждение сексуальной жизни Тони, и до меня очередь не дойдет еще как минимум час. Барменши, парикмахерши, учительницы, сестры школьных друзей и даже их мамы – никто, кажется, не может противостоять нордическим чарам Тони. Этот список просто бесконечный, подробности весьма откровенны, и через какое-то время мне хочется пойти принять душ, но в Тони определенно что-то есть, что-то отличное от чувственности, нежности или вежливости. Мне гораздо легче представить, как он трет голову своей любовницы костяшками пальцев после занятий любовью. Мне интересно, занимается ли Тони безопасным сексом, но я не спрашиваю его об этом, потому что подозреваю: Тони считает, что безопасный секс – для ботаников, как и ремни безопасности и защитные шлемы. Если бы Тони выбросили из самолета, он все равно был бы уверен, что парашюты – для ботаников.

– А у тебя как дела, Брайан, есть подвижки?

– Да не очень. – Это звучит не слишком впечатляюще, поэтому я как бы мимоходом добавляю: – Есть у меня одна знакомая, Алиса, и она пригласила меня завтра в гости, в свой коттедж, так что…

– Коттедж? – удивляется Спенсер. – Она кто такая? Доярка?

– Да нет, у нее дом в деревне, а ее родители…

– Так ты ее трахаешь? – перебивает меня Тони.

– У нас платонические отношения.

– А что такое «платонические»? – спрашивает Спенсер, хотя наверняка знает, что это такое.

– Это значит, что она ему не дает, – гогочет Тони.

– Я ее не трахаю, потому что не хочу трахать ее, по крайней мере не сейчас. Если бы хотел, то трахнул бы.

– Хотя последние события показывают, что дело вовсе не в этом, – подсказывает Спенсер.

Тони находит это невероятно смешным, поэтому я снова решаю отступить и ухожу, чтобы принести еще пару джинов с пивом. Выходя из-за столика, я слегка запинаюсь, значит выпивка уже начала делать свое дело, а мне нужно помнить, что карманные деньги в наши дни имеют свойство очень быстро заканчиваться. Хотя «Черный принц» – весьма дешевое заведение; здесь три молодых человека вполне могут дойти до кондиции и при этом получить сдачу с десятки.

Когда я снова сажусь на место, Спенсер спрашивает меня:

– Так чем ты вообще занимаешься целыми днями?

– Разговариваю. Читаю. Хожу на лекции. Спорю.

– Да, настоящей работой это назвать нельзя, правда?

– Это не работа. Опыт.

– Ага, опыт. Я очень рад, что обучаюсь в Школе Жизни, – провозглашает Тони.

– Я тоже подавал документы в Школу Жизни. Не прошел по конкурсу, – добавляет Спенсер.

– Ты ведь это не первый раз говоришь? – спрашиваю я.

– Конечно же нет. А как насчет политики?

Я воспринимаю этот вопрос в штыки:

– А что насчет политики?

– Ходил в последнее время на какие-нибудь хорошие демонстрации?

– Да, на парочку.

– Какие? – интересуется Тони.

Самое мудрое сейчас – сменить тему, но я не вижу причин, по которым должен идти на компромисс со своими политическими взглядами ради легкой жизни, поэтому выкладываю все как есть:

– Апартеид…

– За или против? – уточняет Спенсер.

– Здравоохранение, права голубых…

Это задевает Тони за живое:

– И какая же сволочь пыталась ущемить твои права?!

– Не мои права. Муниципалитет, в котором засели сплошные тори, выступил с инициативой запретить изображать гомосексуализм в положительном свете: это же узаконенная гомофобия…

– Значит, там этим занимаются? – спрашивает Спенсер.

– Где?

– В университете. Потому что я не припомню никого, кто учил бы нас этому в школе.

– Нет, там этого не делают, но…

– Тогда по какому поводу вся эта шумиха?

– Ага, вот ты, например, оказался голубым без всякого обучения, – говорит Тони.

– Ага, именно так, Тони, это ты сильно сказал…

– А я считаю, что это форменный скандал, – с притворным возмущением заявляет Спенсер. – Думаю, этому надо учить. По вечерам во вторник. Придет дядя и скажет: «Я – ваш педагог, но вы можете называть меня просто „педик“».

– Извините, мистер, я забыл свою гомашнюю работу…

– Гей-би-си!

Мы пытаемся родить еще какую-нибудь шутку, но не можем ничего придумать, поэтому Спенсер говорит:

– Знаете, а мне кажется, это так классно – бороться за что-то важное. Иногда это нас всех касается. Вот ты, например, вступил в Движение за ядерное разоружение. Был у нас с тех пор ядерный холокост? Не-а.

Тони вскакивает с места:

– Ну что, повторим?

– Только, Тони, пожалуйста, на этот раз без джина, – умоляю я, не сомневаясь, что он все равно добавит джина.

Когда Тони уходит, мы со Спенсером сидим и сворачиваем пустые пакеты из-под чипсов в маленькие треугольники, зная, что еще не все высказали друг другу. Джин сделал меня раздраженным и мрачным: что толку идти в бар с друзьями только для того, чтобы они поиздевались над тобой. Наконец я говорю:

– А ты бы против чего стал протестовать, Спенс?

– Не знаю. Разве что против твоей прически…

– А если серьезно?

– Поверь мне, я это серьезно…

– Но послушай, ведь есть хоть что-то, за что ты готов бороться!

– Не знаю. Много за что. Но уж всяко не за права голубых…

– Есть не только права голубых, полно и других проблем, которые касаются и тебя тоже: падение уровня жизни, сокращение пособий, безработица…

– Большое спасибо, дружище Брайан. Я рад, что ты борешься за мои права, и жду, когда я стану получать больше бабок.

Мне здесь нечего добавить. Решив пойти на примирение, я дружеским тоном говорю:

– Слушай, а приезжай ко мне в следующем году!

– Типа как на день открытых дверей?

– Да нет, просто поприкалываемся… – Тут мне пора менять тему разговора на секс, или фильмы, или еще что-то, но я спрашиваю: – А почему бы тебе не пересдать выпускные экзамены?

– Хмммм, да просто не хочу…

– Но ты ведь зря…

– Зря? Ни черта не зря! А ты собрался учить поэзию и дрочить в носок три года подряд – вот это зря.

– Но необязательно изучать литературу, можешь получить более востребованную профессию…

– Брайан, может, сменим тему?

– Хорошо…

– …Потому что я уже наслушался вот таких, блин, добрых советов в органах здравоохранения и социального обеспечения и не хочу выслушивать эту срань в пабе в День подарков…

– Ну ладно, давай сменим тему, – говорю я и в качестве оливковой ветви предлагаю: – Сыграем в викторину на автомате?

– Отлично. Сыграем в викторину.

Владельцы «Черного принца» разорились на один из новомодных компьютеризованных автоматов для игры в викторину, и мы ставим на него свои свежие кружки с пивом.

– Кто играл Кегни в телесериале «Кегни и…»? [51]

– «С» – Шэрон Глесс, – говорю я.

Правильно.

– Трафальгарское сражение было в…

– «В» – в 1805 году, – говорю я.

– Какое прозвище получил футбольный клуб Нориджа?

– «А» – «Канарейки», – говорит Тони.

Правильно.

Может, сейчас самое время упомянуть о «Вызове»?..

– Чья настоящая фамилия была Шикльгрубер?

– «В» – у Гитлера, – говорю я.

Правильно.

Вот прямо сейчас взять и бросить ненароком: «А кстати, парни, представляете, я попаду на „Университетский вызов“!»

– Какой американец стал семикратным олимпийским чемпионом?

– «D» – Марк Спитц, – говорит Тони.

Правильно.

«Ну, знаете, „Университетский вызов“, его по ящику показывают?..» Может, над этим они не станут прикалываться. Может, они подумают, что это клево – «молодец, Брай», – ведь как-никак мы старинные друзья…

– Еще один вопрос, и мы выиграем два фунта!

– Ну давай сосредоточься…

Мне обязательно нужно рассказать им про «Вызов»…

– На сколько «Оскаров» были номинированы «Звездные войны»?

– «В» – на четыре, – говорю я.

– «С» – ни на один, – говорит Тони.

– Я точно знаю, что на четыре, – возражаю я.

– Ни фига, это вопрос-ловушка. Они ничего не получили.

– Не победили в номинации, а были представлены…

– Поверь мне, Спенсер, они и не были номинированы…

– На четыре, Спенс, клянусь, «В» – на четыре…

И вот мы оба смотрим на Спенсера и умоляем его глазами: «Выбери меня, пожалуйста, не его. Я прав, клянусь, выбери меня, выиграем два фунта», – и Спенсер и впрямь выбирает меня, верит мне и нажимает «В».

Неправильно. Правильный ответ «D» – на десять.

– Вот видишь! – орет Тони.

– Так ты тоже не угадал! – ору я в ответ.

– Засранец, – говорит Тони.

– Сам засранец, – отвечаю я.

– Вы оба засранцы! – утешает Спенсер.

– Это ты, блин, засранец, – взрывается Тони.

– Нет, дружище, это ты у нас засранец, – говорит Спенсер, и я решаю, что вообще не буду рассказывать им про «Университетский вызов».

Четвертая пинта джина с пивом делает нас сентиментальными и вызывает ностальгию по тому, что происходило шесть месяцев назад, так что мы сидим и с удовольствием вспоминаем людей, которые нам не нравились, и веселые моменты, которых на самом деле не было, а также обсуждаем, была ли на самом деле наша училка физкультуры миссис Кларк лесбиянкой и сколько именно весил толстяк Барри Прингл, а затем наконец-таки объявляют о скором закрытии бара.

Когда мы выходим из «Черного принца», начинается дождь. Спенсер предлагает сходить в ночной клуб «Манхэттен», но мы не настолько набрались. Тони стырил на Рождество новый видик и хочет посмотреть «Пятницу, 13-е» в восемьдесят девятый раз, но я слишком пьян и угнетен, поэтому решаю отправиться домой, а это в другую сторону.

– Приедешь на Новый год? – спрашивает Тони.

– Не думаю. Скорее всего, буду у Алисы.

– Ну давай, дружище! – Тони хлопает меня по спине и, спотыкаясь, отходит от меня.

Но тут подваливает Спенсер, обнимает меня и, дыша пивом и джином, влажно шепчет мне в ухо:

– Слушай, Брайан, друг, ты мне на самом деле друг, и так классно, что ты туда поехал, встречаешься теперь с разными людьми, набираешься опыта, новых идей, живешь в коттеджах и все такое, но обещай мне одну вещь, ладно? – Он прижимается ко мне вплотную и произносит: – Пообещай, что ты не превратишься в полного говнюка.

19

В о п р о с: Если ожог, при котором поражен только эпидермис, определяют как ожог первой степени, то как называют ожог, при котором поражена и подкожная ткань?

О т в е т: Ожог третьей степени.

Не важно, насколько предсказуемой, банальной и вялой может быть моя будущая жизнь, готов поспорить, с моей кожей всегда будет происходить что-нибудь интересненькое.

В детстве кожа у всех такая гладкая и розовая: без волос, без пор, без запаха – все отлично. Но в один прекрасный день ты видишь в учебнике биологии для начальной школы вид поперечного разреза кожи под микроскопом – фолликулы, сальные железы, слой подкожного жира – и понимаешь, что там слишком много всякого, что может пойти наперекосяк. Оно и идет наперекосяк. У меня, начиная с тринадцати лет и далее, это превратилось в бесконечную мыльную оперу всяческих нарывов, рубцов и вросших волос, появляющихся то там, то сям, принимающих самые причудливые формы, начиная от закупоренных пор за ушами и заканчивая светящимся изнутри фурункулом на кончике носа, геометрическом центре моего лица. Я пытался сопротивляться: экспериментировал со всякими маскирующими средствами, но все тональные крема, что я перепробовал, были какого-то альбиносно-розового цвета и скорее привлекали внимание к прыщам, словно их обвели маркером.

Я не особо заморачивался по этому поводу, когда был подростком. Нет, конечно, заморачивался, но принимал все это как неотъемлемую часть полового созревания: нечто неприятное, но неизбежное. Но сейчас мне девятнадцать, ко мне во многом подходит определение «взрослый», и я начинаю чувствовать себя загнанным в угол. Этим утром, стоя в халате под слепящей стоваттной лампой, я обнаруживаю, что все выглядит особенно ужасно. Такое впечатление, будто на моем носогубном треугольнике из всех пор одновременно выделяются джин, пиво и арахисовое масло, плюс еще один сюрприз: какой-то твердый комок размером с ядро арахиса появился у меня под кожей, причем он катается, если на него надавить. Я решаю применить тяжелое вооружение. Вяжущие Средства. На обороте одного из них написано: «Осторожно – при попадании на ткань может вызывать обесцвечивание», и какое-то мгновение я мучаюсь сомнениями относительно того, что субстанция, которая может прожечь дыру в диване, – не лучшее средство для нанесения на лицо, но я это все равно делаю. Потом закрепляю эффект «Деттолом» – так, наудачу. По окончании этих процедур запах в ванной стоит как в больнице, но, по крайней мере, кожа на моем лице стала упругой и намытой, словно я только что прошел автомойку, привязанный к капоту машины.

Слышится стук в дверь, и входит мама с моей лучшей винтажной белой льняной дедовской рубашкой, которую она только что нагладила. Еще у нее в руках что-то завернутое в фольгу.

– Тут немного окорока и индейка для твоей подружки.

– Думаю, еды у них полно, мам. К тому же все они вегетарианцы.

– Это белое мясо…

– Не думаю, что цвет здесь имеет значение, мам…

– Но что ты собираешься кушать?

– То же самое, что и они.

– Что, овощи?

– Да!

– За пятнадцать лет ты не съел ни единого овоща! Странно, что ты не заработал себе рахит!

– Рахит от недостатка витамина D2, мам, а дефицит свежих фруктов – это витамин С, цинга.

– Так, может, тебе с собой дать свежих фруктов?

– Спасибо, не надо, мам, со мной будет все нормально, не нужно мне ни мяса, ни фруктов.

– Все равно бери, съешь в поезде. Если не возьмешь, все испортится.

Для моей мамы настоящим смыслом Рождества всегда было и остается Холодное Мясо, так что я сдаюсь и беру у нее этот сверток в фольге. Весит он примерно как человеческая голова. Мама идет со мной в спальню, чтобы проверить, что я действительно кладу сверток в сумку, прямо как добрый таможенный инспектор, и я чувствую себя просто счастливчиком, что она не заставляет меня взять с собой брюссельскую капусту.

Мама садится на кровать и начинает аккуратно складывать дедовскую рубашку.

– Не понимаю, почему ты носишь эти ужасные старые вещи…

– Может быть, потому, что они мне нравятся?..

– Я видела молодящихся стариков, но впервые вижу старящегося молодого человека…

– Я же твою одежду не критикую…

– Трусы-боксеры! С каких это пор ты их начал носить?

– С тех самых пор, как начал сам покупать себе нижнее белье…

– Что, гульфики вышли из моды?

– Понятия не имею, мам…

– Я думала, тебе, вообще-то, нравятся хлопковые плавки.

– Иногда я и их ношу. Это зависит…

– Зависит от чего?

– Мам!..

– Как долго ты будешь у своей девушки?

– Не знаю. Дня три, может, четыре. И она мне не девушка.

– Так ты вернешься обратно?

– Нет, думаю, поеду сразу в колледж, мам. – Не знаю почему, но мне больше нравится называть свое учебное заведение колледжем, возможно, потому, что «университет» все еще звучит слишком высокомерно для меня.

– Значит, тебя здесь на Новый год не будет?

– Боюсь, нет.

– Будешь с ней?

– Я так думаю. – Я так надеюсь.

– О, какой позор… – Мама переходит на свой страдальческий голос. Вся хитрость здесь состоит в том, чтобы не встретиться с ней взглядом. Я сосредотачиваюсь на сборе вещей. – Но потом ты приедешь сюда?

– Я действительно не могу. Мне надо поработать.

– Ты мог бы поработать здесь…

– На самом деле не могу…

– Я тебе не буду мешать…

– Мне нужны специальные книги, мама…

– Так ты точно не приедешь сюда на Новый год?

– Не думаю, мам, нет. – У меня за спиной слышится вздох, такой скорбный, что я вполне ожидаю, что если обернусь, то найду ее лежащей мертвой на полу. Меня это сердит, и я говорю: – Выберешься куда-нибудь, выпьешь с дядей Десом, вместо того чтобы нам тут торчать вдвоем и смотреть друг на друга…

– Я знаю, просто… просто это первый раз, когда ты не хочешь быть здесь, вот и все. Просто мне не хочется торчать в доме одной-одинешенькой…

– Ну, рано или поздно это обязательно должно было произойти, мам. – Но мы оба думаем об одном и том же. Этого не должно было случиться, не так, не сейчас. Тишина, затем я говорю: – Хочу одеться, мам, ты не возражаешь?..

Она вздыхает и поднимается с кровати:

– Чего я там не видела…

Вот так и в прошлый раз. После встречи Нового 1985 года я пришел домой таким пьяным, что ухитрился проблеваться в собственной постели. У меня остались очень смутные воспоминания о том, как мама тащила меня на рассвете в ванну и душем смывала с меня перно, пиво и полупереваренную курицу с картошкой. Это было всего двенадцать месяцев назад. Она ни разу не вспоминала об этом, и мне нравится думать, что на самом деле ничего такого и не было, хотя я твердо уверен, что все это было.

Иногда мне кажется, что во всем мире недостаточно психиатров…

К тому моменту, как я целую маму на прощание на пороге, она немного воспряла духом, хотя все еще пытается всучить мне разную бакалею. Я забраковываю батон «майти уайт», литр сидра «Драй блэкторн», упаковку печенья «Джаффа кейкс», бутылку холодного мятного чая «Айсд мэджик», пакет пирожков с изюмом, упаковку сливок к кофе (250 миллилитров), 5-фунтовый пакет картошки и двухлитровую бутылку подсолнечного масла, и каждое мое «нет, спасибо, не надо» для мамы как нож по сердцу. Расстроив маму, я отправляюсь в путь, таща чемодан по дороге и не оборачиваясь – а вдруг она расплачется? По пути на станцию останавливаюсь у банкомата снять пятерку с карточки, затем торможу у магазина – купить вина для Харбинсонов. Хочется сделать что-нибудь приятное, поэтому в конце концов я спускаю целых три фунта на вино, которое продается сразу в графине.

20

В о п р о с: Какой социально-экономический термин изначально использовался для названия ремесленников, проживающих в окруженных крепостной стеной городах во Франции одиннадцатого века и занимающих положение между крестьянами и землевладельцами?

О т в е т: Буржуазия.

Я сижу в поезде, идущем из Саутенда, и смотрю в окно на сырые безлюдные улицы, на парочку магазинов, несмело открывшихся с настроением «бери или уходи». Эти четыре дня между днем рождественских подарков и Новым годом – наверняка самые длинные и противные в году, этакое раздутое гадское воскресенье. Но все равно – августовские банковские каникулы [52]еще гаже. Я вполне уверен, что умру в возрасте примерно тридцати двух лет однажды вечером в августовские банковские каникулы. Умру от смертной скуки.

Я делаю пересадку в Шенфилде, где покупаю себе на обед баночку энергетического напитка «Люкозед», упаковку чипсов и батончик «Твикс» в продуваемом всеми ветрами ларьке; потом у меня еще остается время заскочить в привокзальный туалет, чтобы посмотреть, как заживает мое лицо, и я еду дальше.

Покинув пригороды и взяв курс на Суффолк, поезд попадает под снег. Такой снегопад редко доходит до Саутенда. Сочетание уличных фонарей, воздуха с залива и центрального отопления обычно превращает снег в нечто вроде холодной, сырой перхоти, но здесь, на полях, залитых светом заходящего солнца, снежный покров выглядит необыкновенно толстым и чистым. Я читаю первую страницу «Песен» Эзры Паунда пять раз, так и не поняв ни слова, затем сдаюсь и смотрю на вид за окном. Душевно. За десять минут до станции я надеваю пальто и шарф и смотрю на свое отражение в окне поезда. Поднять воротник или опустить? Чего я хочу добиться – это выглядеть как Грэм Грин, как «Третий человек», но в клипе «Ultravox» [53].

За пять минут до подъезда к станции я начинаю придумывать, что скажу, когда снова увижу Алису. Я так не волновался с тех пор, как играл Иисуса в «Очарованных Богом». Тогда мне пришлось раздеваться до пояса для распятия. Похоже, даже нормальная улыбка мне не дается: от скособоченной ухмылки с закрытым ртом у меня такой вид, словно меня ударили чем-то по голове, но, если я раскрою рот, видны мои кремово-черные пятнистые зубы, похожие на кости для игры в скребл. Если есть всю жизнь свежие фрукты и овощи, как это делает Алиса Харбинсон, то у тебя будут отличные зубы. Представляю, как зубной врач заглядывает ей в рот и плачет от этого чистого, яркого белоснежного великолепия.

Когда поезд подъезжает к станции, я вижу Алису – она ждет меня в дальнем конце платформы, спасаясь от снега под дорогим на вид пальто, которое почти касается земли; голова ее закутана в серый шерстяной шарф – я невольно начинаю искать взглядом балалайку. Если она и не бросается ко мне, то, по крайней мере, идет быстрым шагом, и, когда мне удается рассмотреть ее лицо, я вижу, что она улыбается, потом смеется. Ее кожа стала белее, губы – краснее, и вся она кажется мягче и теплее, чем была в колледже, как будто сейчас ее дежурство окончилось, и она бросается обнимать меня, говорит, что скучала без меня, что рада меня видеть, мы славно повеселимся, и на какое-то время у меня создается ощущение, что вот оно – настоящее счастье, быть здесь, на сельской железнодорожной станции, под снегом с Алисой. Пока я не замечаю у нее за спиной черноволосого красивого угрюмого мужчину, должно быть ее отца. Этакий Хитклифф [54]в прорезиненном пальто.

Если бы у меня был чуб, я бы его подергал [55], но вместо этого я протягиваю ему руку. Я недавно потренировался пожимать руки, потому что именно так, в моем представлении, поступают взрослые мужчины, но мистер Харбинсон просто смотрит на меня, словно я сделал что-то невероятно некрутое в стиле восемнадцатого века, типа реверанса или еще чего в этом роде. Но в конце концов он берет мою руку, сжимает ее так сильно, будто хочет дать понять, что при желании он может сломать мне череп, затем разворачивается и уходит.

Пока я тащу свои сумки к зеленому «лендроверу» на станционной парковке, Алиса идет впереди, уцепившись за папину шею, как будто он ее бойфренд. Если я так ухвачу маму за шею, она вызовет социальных работников, но мистер Харбинсон воспринимает это как должное, обвивает рукой талию Алисы и прижимает ее к себе. Я топаю за ними.

– Брайан – наше секретное оружие в команде. Он тот гениальный мальчик, о котором я тебе рассказывала, папа, – говорит Алиса.

– Ну, я не уверен, что «гений» – правильное слово, – мямлю я.

– Да, наверняка оно тебе не подходит, – бросает мистер Харбинсон, выруливая на проселочную дорогу.

Я сижу на заднем сиденье, среди грязных резиновых сапог и мокрых карт Британского картографического общества, и слушаю монолог Алисы обо всех вечеринках, которые она посетила, и всех старых приятелях, которых она видела, и жадно внимаю каждому слову, стараясь не пропустить появления Романтических Воздыхателей: чувственного молодого артиста или какого-нибудь хилого скульптора по имени Макс, Джек или Серж. Но горизонт кажется чистым, по крайней мере пока. Может, она включает самоцензуру в присутствии папы. Хотя я в этом сомневаюсь. Думаю, Алиса принадлежит к той странной породе людей, которые ведут себя с родителями точно так же, как и со своими друзьями.

Мистер Харбинсон слушает и молча ведет машину, тихо распространяя невидимые, но ощутимые волны неприязни. Он просто огромен, и я пытаюсь понять, почему человек, который снимает документальные фильмы на втором канале Би-би-си, должен обладать внешностью каменщика. К тому же он волосатый – такие люди бреют щеки по два раза в день, – но в то же время видно, что он страшно умный. Такое впечатление, что этот человек был воспитан стаей волков, но эти волки знали ценность образования в хорошем колледже. Еще он кажется невероятно молодым, красивым и крутым для отца, словно собственная семья вкралась в его жизнь незаметно между концертами Хендрикса и приемами ЛСД.

Вскоре мы приезжаем в Блэкберд-коттедж. Только язык не поворачивается назвать это коттеджем. Огромное и красивое здание, которое «доминирует над местностью», – несколько перестроенных амбаров и жилых домов, почти целая деревня, сбитая вместе для того, чтобы дать приют семейству Харбинсон, когда они выезжают на природу. Здесь есть роскошь старинного помещичьего дома, при этом совсем нет политически неудобных аристократических подтекстов. Покрытый снегом, дом выглядит анимированной рождественской открыткой. Даже дым поднимается из трубы, и все такое сельское и девятнадцативековое, кроме спортивной машины, Алисиной «2CV», и покрытого брезентом бассейна, построенного на месте коровника. На самом деле любой намек на утилитарный сельскохозяйственный труд отсюда уже давно улетучился, и даже собаки, кажется, принадлежат к среднему классу: два лабрадора, которые подбежали ко мне и подпрыгивают так, словно хотят сказать: «Мы так рады вас видеть, расскажите нам все о себе». Не удивлюсь, если окажется, что они сдали экзамены четвертого уровня по фортепиано.

– Познакомься с Мингусом и Колтрейном! – говорит Алиса.

– Привет, Мингус и Колтрейн.

Тут собачий этикет начинает хромать: пока мы шли по двору, они унюхали холодное мясо у меня в чемодане. Я поднимаю его как можно выше.

– Что скажешь?

– Очень мило. И больше, чем я ожидал.

– Мама с папой купили его гиней за пять, что ли, еще в шестидесятых. Иди сюда, я познакомлю тебя с Розой.

Мне требуется несколько секунд, чтобы сообразить, что Роза – это ее мама.

Существует старинное шовинистическое клише, что женщины превращаются в собственных матерей после замужества, но в случае с матерью Алисы я бы не стал возражать. Не то чтобы я собирался жениться на Алисе или еще чего-нибудь, но миссис Харбинсон просто красавица. Когда мы заходим на кухню (сарай из меди и дуба, со сводчатым потолком), она стоит у раковины и слушает «Лучников» [56], и сначала мне даже кажется, что это Джули Кристи чистит морковку: маленькая женщина с мелкими лучистыми морщинками вокруг голубых глаз, светлые волосы с перманентом. Я шагаю вперед по полу, выложенному плитами, с вытянутой вперед рукой, как у оловянного солдатика, с твердым намерением добиться рукопожатия.

– Так вот ты какой, Брайан. Я о тебе столько слышала, – говорит Роза, улыбаясь, хватает меня за кончик пальца своими грязными руками, и у меня в памяти всплывает училка, в которую я втюрился, когда мне было девять.

– Очень рад видеть вас, миссис Харбинсон. – Я и говорю как девятилетний пацан.

– Ой, пожалуйста, не называй меня миссис Харбинсон, я от этого чувствую себя старухой. Называй меня Розой.

Когда она наклоняется ко мне, чтобы поцеловать в щечку, я рефлекторно облизываю свои губы, поэтому мое касание ее щеки кажется чересчур влажным, да еще этот слишком громкий чмокающий звук, который эхом отражается от плитки, лежащей на полу. Я даже вижу, как моя слюна блестит на ее лице, под глазом. Роза аккуратно ее вытирает тыльной стороной ладони, пока она не испарилась, делая при этом вид, что поправляет прическу. Затем между нами возникает угрожающе огромный мистер Харбинсон – он собственнически целует вторую, сухую, щеку.

– А вас мне как называть, мистер Харбинсон? – весело спрашиваю я.

– Называй меня «мистер Харбинсон»…

– Майкл! Не будь таким противным, – говорит Роза.

– …или «сэр». Ты можешь называть меня «сэр».

– Просто не обращай на него внимания, – советует Алиса.

– Я купил немного вина, – говорю я, вытаскивая бутылку из сумки и протягивая ее мистеру Харбинсону. Он смотрит на нее с таким видом, будто я вручил ему графин со своей мочой.

– О, большое спасибо, Брайан! Теперь мы всегда будем тебя приглашать! – восклицает Роза.

Мистер Харбинсон в этом не уверен, если судить по его виду.

– Пошли, я покажу тебе комнату, – говорит Алиса, беря меня за руку, и я вслед за ней поднимаюсь по лестнице, оставив миссис и мистера Харбинсон шептаться внизу.

В нашем мезонетте на Арчер-роуд есть такая точка посредине лестницы, с которой, если слегка наклонить голову, можно видеть все комнаты дома.

В Блэкберд-коттедже ничего подобного нет. Дом просто огромен. Моя комната, бывшая комната Алисы, находится на самом верху, под старинными дубовыми балками, где-то в восточном крыле. Одна стена полностью увешана увеличенными детскими фотографиями Алисы: вот она в цветастом сарафане печет булочки; вот собирает ежевику в грубых джинсах; вот играет Оливию в школьной постановке «Двенадцатой ночи» и, надо полагать, «Доброго человека из Сычуани» с нарисованными усами; а вот – одетая в черный мусорный пакет (малоубедительный костюм «панк-рокера» для вечеринки) – скромно показывает пальцы, растопыренные в виде буквы V, в объектив фотоаппарата. Есть и сделанная «Полароидом» фотография ее родителей, когда им было по двадцать: счастливые обладатели одного из самых первых мягких кресел с наполнителем из поролона, выглядят как музыканты группы «Fleetwood Маc», одеты в такие же расшитые жилеты и курящие нечто, что может быть, а может и не быть сигаретами. Полки с книгами показывают, что Алиса наверняка была большой шишкой в Паффин-клубе [57]: Туве Янссон, Астрид Линдгрен, Эрик Кестнер, Эрже, Госинни, Удерзо, Сент-Экзюпери – мировая литература для малышей – и почему-то неуместные вещи: растрепанное издание «Кружева» в бумажной обложке, первоклассный монтаж изображений Мадонны из галереи Уфицци и вырезка из сборника комиксов про Снуппи. Дипломы в рамочках, удостоверяющие, что Алиса Харбинсон может проплыть 1000 метров, сдала экзамен шестого уровня по игре на гобое и восьмого уровня – на пианино, насколько я понял, одновременно. Моя спальня – это Национальный музей Алисы Харбинсон.

– Думаешь, тебе здесь нормально будет? – спрашивает Алиса.

Не знаю, как она может ожидать, что я вообще здесь глаза сомкну хоть на минутку.

– Думаю, ничего.

Она следит за моим взглядом, изучающим фотографии, без притворного смущения или ложной скромности. Вот она, документальная история моей жизни – хорошая у меня жизнь, правда? В четыре у меня было все, о чем могла мечтать четырехлетняя девочка, и в четырнадцать я чувствовала себя прекрасно – спасибо большое.

– И не пытайся искать мой дневник – я его спрятала. А если ты замерзнешь, а замерзнешь ты обязательно, возьми в шкафу одеяло. Ладно, давай помогу тебе распаковать вещи. Чем хочешь заняться сегодня вечером?

– Не знаю, просто погулять вокруг дома. Сегодня по телику «В джазе только девушки».

– Извини, здесь телика нет.

– Правда?

– Папа не любит телевидение.

– Но он же телепродюсер!

– В Лондоне у нас есть телик, но папа считает, что иметь телик в деревне – неправильно. И что значит твое выражение лица?

– Да так, просто думаю – три дома, один телик. У многих людей все с точностью до наоборот.

– Не нужно цитировать «Социалистического рабочего» [58], Брайан, нас никто не слушает. А это что, трусы-боксеры? – Она держит в руках мои трусы. Легкая эротическая дрожь наполняет пространство между нами, и я мысленно от всей души благодарю маму за то, что она их погладила. – Я всегда считала, что ты носишь стринги… – Пока я соображаю, хорошо это или плохо, Алиса издает вопль: – Боже мой! А это еще что такое!..

Она нашла мясное ассорти, завернутое в фольгу. Я пытаюсь выхватить сверток из ее рук:

– А, это мне мама положила…

– Дай посмотрю…

– Да ничего там интересного нет, поверь мне.

– Контрабанда! – Она вскрывает сверток. – Мясо? Ты контрабандист, притащил с собой запасы мяса!

– Мама волновалась, что я ем недостаточно белка.

– Тогда поделись с нами немножко – я умираю как хочу мяса! – Она вытаскивает кусок светло-серого вареного бекона и плюхается на кровать. – Мммм. Немного суховато.

– Это особый рецепт моей мамы. Она с вечера режет бекон на кусочки, оставляет на ночь на батарее, потом подсушивает феном.

– Только не вздумай попасться с этим на глаза Розе. Она умрет на месте. В Блэкберд-коттедже мясо объявлено вне закона.

– А что едят Мингус и Колтрейн?

– То же самое, что и мы. Овощи, мюсли, рис, макароны. – (Они кормят своих собак макаронами.) – Что у тебя там?

– Твой подарок на Рождество. – Я протягиваю ей долгоиграющую пластинку, обернутую в подарочную бумагу. – Это теннисная ракетка.

Алиса бросает взгляд на открытку, провокационно-романтического Шагала, приклеенного к альбому скотчем. Я долго и упорно трудился над текстом подписи, порвал несколько черновиков, пока у меня не получилось красноречивое и эмоциональное: «Алисе, моему наиновейшему, лучшайшему (грамм.?!) другу, со всей любовью, Брайан». Мою особую гордость вызывает сухой юмор примечания о грамматической ошибке рядом со словами о лучшайшем друге и любви и то, что я не подчеркнул искренность своих эмоций. Но Алиса так и не удосужилась прочитать открытку, а сразу разрывает оберточную бумагу.

– Джони Митчелл! «Blue»!

– О нет, только не говори, что она у тебя уже есть!

– Всего лишь около шести копий. Обожаю Джони. Я даже девственность потеряла под Джони Митчелл.

– Надеюсь, не под «Big Yellow Taxi».

– Нет, на самом деле под «Court and Spark». – (И как это я не догадался.) – А ты?

– Что? А, потерял девственность? Не помню уже. Это был то ли «Похоронный марш» Шопена, то ли «Военные темы в исполнении Джоффа Лава и его оркестра». А может, марш из фильма «Разрушители плотин». Потом была зловещая тишина.

Алиса смеется и протягивает диск обратно:

– Извини. У тебя остался чек?

– Думаю, да. Есть какие-нибудь пожелания, на что обменять пластинку?

– Пусть будет сюрприз. Только, пожалуйста, – не Кейт Буш. Я пойду, а ты заканчивай разбирать вещи.

– Когда чай?

– Ужин через полчаса. – Выходя из комнаты, она еще раз обнимает меня: – Я так рада, что ты приехал. Мы классно повеселимся, я обещаю.

Алиса ушла. Я вешаю свежевыглаженные дедовские рубашки на деревянные плечики, наслаждаясь чувством уюта и постоянства. Если я правильно разыграю свои карты, то смогу остаться здесь и на Новый год. А потом и на второй день, и на третий… Открывая шкаф, я почти ожидаю увидеть там Нарнию [59].

В конце концов белок оказывается самой маленькой из моих проблем. На ужин подают вегетарианский ореховый пирог [60]. Я слышал об этом торте, но всегда думал, что это какая-то шутка, но вот это чудо передо мной – горка песочного кекса с расплавленным вегетарианским сыром на верхушке. Первый раз я буду есть орехи не в виде начинки шоколадного батончика. У меня такое ощущение, будто на тарелке клубок червей. Интересно, что же сейчас едят собаки?

– Как тебе ореховый торт, Брайан?

– Спасибо, Роза, просто пальчики оближешь! – Я где-то слышал, что хороший тон предполагает как можно чаще употреблять имя собеседника – «да, Роза, нет, Роза, прекрасно, Роза», – но от этого я звучу прямо как Урия Хип. Наверное, следует немного разрядить обстановку легким юмором. – Наверное, я впервые ем орехи не в качестве закуски в баре!

«Заткни свой дурацкий, уродливый рот и держи свои грязные плебейские руки подальше от моей прекрасной дочери, ты, липкий мелкий хрен», – говорит мистер Харбинсон. Нет, не то чтобы он произносит это, но его взгляд говорит об этом достаточно ясно.

Роза просто наматывает локон на палец, улыбается и спрашивает:

– Положить тебе кабачков?

– Непременно!

На самом деле я еще ни разу в жизни не ел кабачки, но исключительно для того, чтобы подчеркнуть свой энтузиазм, я накалываю на вилку несколько сырых на вид водянистых кружочков и с идиотской ухмылкой кладу в рот. Как и положено всем зеленым овощам, они имеют вкус того, чем на самом деле являются, – вареной целлюлозы, но моя решимость польстить Розе столь велика, что я поглаживаю себя по животу и говорю: «Мммм, как вкусно». Я смываю вкус болотных водорослей вином. Моего графина нигде не видно – полагаю, его вынесли во двор и расстреляли из ружья. А может, собаки запивают им свои макароны вприкуску с чесночным хлебом. Это вино такое теплое и сладкое, что у меня создается впечатление, будто я отхлебнул сиропа из мерной пластиковой ложечки.

– Ты первый раз в Суффолке, Брайан?

– Уже был здесь однажды. Приезжал покататься на лыжах.

– Правда? Разве эта местность не плоская как блин? – удивляется Роза.

– Меня неверно проинформировали!

Мистер Харбинсон с шумом выдыхает через нос.

– Не понимаю. Кто сказал тебе… – недоумевает Роза.

– Мама, Брайан шутит! – поясняет Алиса.

– Ах да, конечно!

Понятно, что пора прекратить эти попытки казаться забавным, но я еще настроен поработать над альтернативой. Почувствовав, что мне необходима помощь, Алиса поворачивается ко мне и берет за руку:

– Брайан, жаль, что тебя здесь не было вчера, ты бы повеселился по-настоящему!

– Да, а что случилось вчера?

Роза краснеет:

– О, Алиса, дорогая, может, пусть это останется между нами?

– Пусть расскажет ему, – ревет мистер Харбинсон.

– Но это так неудобно!

– Расскажи, Алиса! – требую я, присоединяясь ко всеобщему веселью.

– Но это все вышло так по-дурацки! – умоляет Роза.

– Ну… – начинает Алиса, – мы, как всегда, собрались с друзьями на День рождественских подарков и стали загадывать шарады, а ответы писать на бумаге. Подошла моя очередь, я как раз спрашивала про фильм «Прошлым летом в Мариенбаде», а мама так развеселилась и возбудилась, что не выдержала и выкрикнула ответ. Да так громко, что буквально выплюнула свой колпачок, и тот улетел в бокал с вином одного нашего соседа!

Все начинают хохотать, даже мистер Харбинсон, и атмосфера такая веселая, взрослая, забавная и бесшабашная, что я говорю:

– Так вы хотите сказать, что были без нижнего белья?

Все замолкают.

– Извини, что ты сказал? – переспрашивает Роза.

– Ваш колпачок. Когда он вылетел. Как он пролетел… сквозь ваши… трусы?

Мистер Харбинсон кладет нож и вилку, глотает еду, поворачивается ко мне и очень медленно говорит:

– Видишь ли, Брайан, мне кажется, что Алиса говорила о колпачке от ручки, которую ее мама держала во рту.

Вскоре после этого мы все идем спать.

Я в ванной, брызгаю себе на лицо холодную воду, когда Алиса стучит в дверь.

– Подожди две секундочки! – кричу я, сам не зная почему: я полностью одет, а за две секунды я не успею много сделать со своей внешностью, разве что замотать лицо полотенцем.

Я открываю дверь, Алиса входит, осторожно закрывает ее за собой и говорит, очень медленно и серьезно:

– Не возражаешь, если я что-то тебе скажу – что-то личное?

– Конечно, давай! – Я провожу расчеты в уме и прихожу к выводу, что есть шансы один к трем, что она попросит меня заняться с ней любовью сегодня ночью.

– Ты знаешь… это большая ошибка – сильно растирать лицо махровой варежкой. Только кожу травмируешь и инфекцию разнесешь…

– А-а-а…

– Еще и шрамы останутся.

– О’кей…

– И скажи мне: ты кипятишь свои варежки-мочалки?

– Ну, нет…

– Так, может, отчасти это мочалки виноваты…

– Ага, точно…

– На твоем месте я бы вообще мочалками не пользовалась, махровые варежки – полный отстой, только вода и детское мыло… – (Как мне выбраться из этого разговора?..) – …И не нужно этого едкого лечебного мыла, потому что оно, как правило, слишком вяжущее… – (Это даже не разговор, просто я жду, когда она закончит свой монолог.) – …И тебе не стоит пользоваться вяжущими кремами – их действие кратковременно, но в конце концов они усиливают выделения сальных желез… – Я уже смотрю на окно ванной, прикидывая, можно ли из него выброситься. Алиса должна это заметить, и она действительно говорит: – Извини. Ничего, что я это все тебе высказала?

– Нет, что ты. Ты так хорошо в этом разбираешься. Если в «Университетском вызове» попадется тема «уход за кожей», мы все круто поднимемся!

– По-моему, ты расстроился, да?

– Нет, мне просто кажется, что ничего мне с этим не поделать, вот и все. Думаю, это все из-за начала полового созревания. Все из-за гормонов. Со дня на день я начну интересоваться девочками!

Алиса снисходительно улыбается, затем по-сестрински целует меня на ночь, пробежав взглядом по моему лицу в поисках безопасного места контакта.

Позже, трясясь от холода в постели, лежа на спине в ожидании, когда высохнет мое лицо, чтобы я не запачкал подушку кровью, я тщательно продумываю стратегию своего поведения на завтра и после длительных раздумий прихожу к выводу, что лучшая стратегия – перестать быть таким придурком. Это будет непросто, но мне жизненно необходимо показать Алисе Настоящего Меня. Проблема в том, что в мою душу начинает закрадываться подозрение о том, что мысли об этаком мудром, остроумном, веселом, добром, храбром Настоящем Мне, который бегает где-то неподалеку, – это небольшое заблуждение. Как снежный человек: если его никто толком не видел, то почему все должны верить, что он на самом деле существует?

21

В о п р о с: Официальное требование предстать перед судом, латинское выражение habeas corpusможно перевести как?..

О т в е т: Ты должен иметь тело.

На следующее утро я просыпаюсь настолько замерзшим, что сначала мне кажется, будто мистер Харбинсон вытащил меня ночью на улицу. Почему чем богаче люди, тем холоднее у них дома? Здесь не только холодно, но еще и грязно: собачья шерсть, пыльные книги, грязные ботинки, холодильники, провонявшие скисшим молоком, плесневелым сыром и гниющими овощами с огорода. Клянусь, на холодильнике Харбинсонов есть пахотный слой почвы. Наверняка они летом косят на нем траву. А может, это и есть определение настоящего, истинного статуса верхушки среднего класса – способность жить в холоде и грязи, но при этом быть абсолютно уверенным в себе. При этом в каждой спальне стоит по умывальнику. Я брызгаю себе на лицо ледяную воду, ставлю «Кружево» обратно на полку и спускаюсь на первый этаж.

Из невидимых динамиков громко вещает «Радио-4». Алиса лежит на диване, укрывшись пледом с изображением собак из шоу «Блу Питер», и что-то читает.

– Доброе утро! – говорю я.

– Приветик, – бормочет она, не отрываясь от книги.

Я присаживаюсь на диван рядом с собакой.

– Что читаешь? – говорю я веселым голосом.

Алиса показывает мне обложку. «Сто лет одиночества» – напоминает мою сексуальную жизнь.

– Хорошо спал? – интересуется Алиса, когда наконец понимает, что я не собираюсь уходить.

– Спасибо, чудесно.

– Замерз?

– Ну, самую малость.

– Это потому, что ты привык к центральному отоплению. Оно очень вредное, это центральное отопление, оно притупляет чувства…

И как будто специально для того, чтобы подчеркнуть это высказывание, появляется мистер Харбинсон и с индифферентным видом начинает разгуливать по гостиной. Голый.

– Доброе утро! – говорит он неприкрыто.

– Доброе утро! – Даже не отводя глаз от камина, я понимаю, что он или очень волосатый мужчина, или одет в черный мохеровый спортивный костюм.

– Заварила чая, Алиса? – голо интересуется он.

– Вот, угощайся.

Он наклоняется рядом с ней, сгибается в поясе, наливает себе чая и широкими шагами возвращается наверх, в спальню, перешагивая через три ступеньки. Когда обзор наконец-то свободен, я спрашиваю:

– Так. Разве. Это. Нормально?

– Что?

– Что твой папа разгуливает голым.

– Абсолютно.

– А…

– Тебя же это не шокировало, правда?

– Ну, знаешь ли…

– Ты же должен был видеть своего папу голым.

– Ну, не видел с тех пор, как он умер.

– Нет, конечно, извини, я забыла, но до того, как он умер, ты должен был видеть его голым.

– Возможно, и видел. Но не таким я предпочитаю его помнить.

– А как насчет твоей мамы?

– Боже, нет, конечно! А ты что, разве ходишь голой перед своим папой?

– Только когда мы занимаемся сексом, – отвечает Алиса, потом цокает языком и закатывает глаза. – Конечно хожу, мы все ходим. Не забывай, что мы все-таки одна семья. Боже, да ты вообще прибалдел, что ли? Честно говоря, Брайан, ты должен быть правильным парнем, а ведешь себя как форменный лох. – (Она вдруг представляется мне старостой класса, злобной и властной. Она что, на самом деле только что назвала меня лохом?) – Не волнуйся, Брайан, я не снимаю одежду, когда в доме гости.

– Пожалуйста, не иди на компромисс из-за моего присутствия… – (Алиса знает, что я тороплю события, и сухо улыбается.) – Ничего, я справлюсь.

– Хммм. Теперь я в этом не уверена… – Алиса облизывает кончик пальца и переворачивает страницу книги.

На завтрак у нас тосты, сделанные из хлеба домашней выпечки, который по цвету, весу, плотности и вкусу напоминает тяжелый суглинок. И в кухне вещает Четвертый канал радио. Насколько я понял, оно играет в каждой комнате, и его, видимо, невозможно выключить, как экраны телевизоров в романе «1984». Мы жуем, слушаем радио и жуем, причем Алиса не отрывается от книги. Я уже чувствую себя несчастным. Отчасти из-за того, что я первый человек, которого назвали лохом с 1971 года, но в основном моя грусть вызвана упоминанием об отце. Как это она могла «забыть». И я ненавижу то, с каким видом я рассказываю о нем другим людям. Уверен, папа был бы на седьмом небе от счастья, если бы знал, какая судьба его ждет: родной сын будет использовать его как материал для набора дерьмовых скользких острот или проникнутых жалостью к себе пьяных монологов. Да, охота на настоящего меня как-то не заладилась, к тому же я еще и зубы не почистил.

Затем мы выходим на прогулку под снегом. Сельские пейзажи Восточной Англии нельзя назвать особенно живописными: на мой взгляд, они знаменательны тем, что дают представление о жизни после атомной войны. Вид вокруг не меняется, сколько ни иди, – немного сбивает с толку, но мне нравится такое постоянство. К тому же это так освежает – выйти за пределы вещания Четвертого канала радио. Алиса берет меня за руку, и я почти забываю о том, что снег гробит мои новые высокие замшевые ботинки.

Поступив в университет, я заметил, что есть пять основных тем, которые все жаждут обсудить со мной: 1) мои оценки на выпускном экзамене; 2) мои нервные срывы / нарушение режима питания; 3) размер моей стипендии; 4) почему я на самом деле расслабился и не поступил в Оксбридж; 5) мои любимые книжки, – и вот эту последнюю тему мы сейчас освещаем.

– На вершине хит-парада для меня всегда была книга «Дневник Анны Франк». Когда я была подростком, я очень хотела стать Анной Франк. Конечно же, мне не хотелось такого конца, но импонировала идея вести простую жизнь в мансарде, читать книги, вести дневник, влюбиться в бледного ранимого еврейского мальчика – соседа по мансарде. Звучит немного извращенно, правда?

– Есть немного.

– Думаю, это просто такой этап в жизни каждой девочки, как порезать вены, или проблеваться, или испытать лесбийскую любовь.

– Лесбийскую любовь? – невольно переспрашиваю я почти фальцетом.

– Ну, этим в большей или меньшей степени нужно было заниматься в интернате. Это был один из обязательных предметов: лесбийская любовь, французский и нетбол [61].

– А ты что… делала?

– И тебе так интересно знать? – (Конечно же да.) – На самом деле ничего такого. Считай, только пальцем ноги окунулась.

– Может, это было как раз неправильно! – (Она устало улыбается.) – Извини. Так… что же произошло?

– Думаю, меня это не особо проняло. Мне всегда слишком нравился секс с мужчинами. Не хватало проникновения… – (Мы проходим еще немного.) – А ты как?

– Я? Мне тоже не хватало проникновения.

– Я стараюсь говорить серьезно, Брайан! – Алиса хлопает меня по руке своей рукавицей. – Ты тоже пробовал?

– Пробовал что?

– Думаю, ты занимался сексом с мужчинами.

– Нет!

– Правда?

– Никогда! С чего ты взяла?

– Просто подумала, что пробовал.

– Думаешь, я женоподобный? – спрашиваю я. Фальцет вернулся.

– Нет, не женоподобный. Кроме того, женственность – еще не показатель гомосексуализма…

– Конечно же нет.

– …да и ничего плохого в этом нет.

– Нет, конечно нет. Просто ты говоришь как один из моих школьных товарищей, вот и все.

– По-моему, леди слишком много обещает [62].

Сменим тему. Я готов вернуться к разговору о лесбийской любви, но затем смутно вспоминаю какие-то слова Алисы о том, что она резала себе вены. Возможно, надо развить эту тему.

– А как насчет… причинения вреда себе?

– Какого вреда?

– Ты говорила, что резалась?

– О, всего несколько раз. Как это называется, крик – просьба о помощи. Или, точнее, крик – привлечение внимания. В школе у меня случались депрессии, чувствовала себя немного одинокой, вот и все.

– Я поражен, – только и остается признать мне.

– Правда? И что могло тебя удивить?

– Дело в том, что я даже представить не могу, что могло вызвать твою депрессию.

– Тебе пора выкинуть из головы мысль о том, что я золотая девочка, Брайан. Я вовсе не такая.

Но этим вечером она действительно прекрасна.

На обратном пути с прогулки мы устраиваем небольшую веселую перестрелку снежками на лужайке перед домом, которая отличается от прошлых игр тем, что никто не засовывает в снежки собачье дерьмо или битое стекло. Это даже не сражение снежками как таковое, а просто мягкая чувственная потасовка, такое намеренное валяние дурака, которое так и просится на камеру, причем в идеальном варианте – на черно-белую пленку. Затем мы входим в дом и садимся на диван у огня обсохнуть, и Алиса ставит свои любимые записи – в основном Рики Ли Джонс, «Led Zeppelin», Донован и Боб Дилан, – хотя Алисе исполнилось шестнадцать в 1982 году, в ней определенно есть что-то от 1971 года. Я смотрю, как она скачет под «Crosstown Traffic» Джими Хендрикса, затем выдыхается и устает менять диски каждые три минуты, поэтому ставит старую трескучую долгоиграющую пластинку Эллы Фицджеральд, и мы ложимся на диван и читаем книги, время от времени обмениваясь взглядами, совсем как Майкл Йорк и Лайза Миннелли в «Кабаре», и говорим, только если нам того хочется. Чудесным образом почти за весь вечер мне удается не сказать ничего глупого, претенциозного, занудного, несмешного или вызывающего жалость к себе; я ничего не разбил и не пролил, никому не перемывал косточки, не хныкал, не стонал, не отбрасывал волосы назад и не тер лицо во время разговора.

На самом деле я сегодня лучший человек, каким только способен быть, и если вы влюбитесь в этого человека с первого взгляда, то наверняка будете им любоваться.

Потом, примерно в четыре часа, Алиса поворачивается на бок, укладывается головой на мои колени и засыпает. По крайней мере, в этот момент – и это кажется чистой правдой – она абсолютно и всецело совершенна. Мы слушаем «Blue», пятую песню на второй стороне – «последний раз я виделась с Ричардом в Детройте в шестьдесят восьмом, / и он сказал мне, что все романтики сталкиваются с жизнью лицом / с кем-то циничным, пьяным и скучным в кафе пустом…», – и когда песня заканчивается, в комнате воцаряется тишина, нарушаемая лишь треском дров, горящих в камине. Я сижу совершенно неподвижно и смотрю, как спит Алиса. Ее губы слегка приоткрыты, и я чувствую ее теплое дыхание на своем бедре, потом обнаруживаю, что неотрывно смотрю на шрам, слегка выделяющийся на ее нижней губе – белый на красном, – и меня охватывает неодолимое желание провести по нему большим пальцем, но я не хочу будить ее, поэтому просто смотрю на нее, смотрю, смотрю, смотрю… В конце концов мне все-таки приходится ее разбудить, потому что я начинаю волноваться, как бы тяжесть и тепло ее головы на моем колене не перевозбудили меня (надеюсь, вы понимаете, о чем я). Давайте заглянем правде в глаза: никто не хочет просыпаться именно от этого. Не с этим в ухе.

Потом, представьте себе, все становится еще лучше. Родители Алисы вечером идут в гости, покушать еще немножко овощей на чьей-то перестроенной мельнице в Саусволде, поэтому в доме остаемся только мы с Алисой. Когда мы стоим на кухне и пьем джин с тоником из огромных бокалов, я – стыдно признаться – увлекаюсь фантазиями о том, что мы живем здесь вместе. Мы выключаем свет во всем доме и играем в скребл при свечах, с трудом различая буквы, и я, кстати, выигрываю, но скромно и изящно. Совершенно случайно слова «опьянение» и «изумление» попадают на клетки, утраивающие счет.

На ужин мы едим неочищенный рис, поджаренный в раскаленном масле, который имеет такой вид и вкус, словно мы пожарили в котелке содержимое совка для пыли, но это блюдо вполне съедобно, если как следует полить его соевым соусом. Кроме того, к моменту трапезы мы уже порядочно набрались и говорим, не слушая друг друга, смеемся и танцуем в гостиной под старые песни Нины Симон, потом устраиваем состязание – кто дальше прокатится в носках по лакированному деревянному полу. Затем, когда мы, хихикая, падаем на пол, Алиса вдруг берет меня за руку, игриво улыбается и говорит:

– Хочешь пойти наверх?

У меня сердце выскакивает из груди.

– Ну, смотря зачем. Что там, наверху? – спрашиваю я, пьяный и изумленный.

– Пошли со мной – увидишь. – И она на четвереньках карабкается вверх по лестнице, оборачивается и кричит: – В твоей спальне, через две минуты – и принеси вино!

Соберись. Просто соберись.

Я бегу к кухонной раковине, отодвигаю в сторону отмокающий в воде котелок, открываю кран и брызгаю себе на лицо холодной водой, отчасти чтобы протрезветь, отчасти проверить, что я не сплю. Затем, едва удерживая бутылку и фужеры кончиками пальцев, следую за Алисой наверх.

Алисы еще нет в моей комнате, поэтому я кидаюсь к раковине, очень быстро чищу зубы, прислушиваясь, не раздаются ли ее шаги на лестнице, чтобы она не застукала меня за этим занятием и не вообразила, что я все воспринял как должное. Услышав, что она идет по коридору, я быстро споласкиваю рот, сплевываю, затем выключаю верхний свет, непринужденно устраиваюсь на кровати и жду.

– Та-та-та-та!

Она стоит в дверях, раскинув руки, как будто получила «Оскара», но я не могу понять, на что мне полагается смотреть. Может, на ее груди? Надеясь на чудо, я воображаю, что она, наверное, надела какое-то особое белье, потом замечаю папиросную бумагу в одной ее руке и целлофановый пакетик в другой.

– Что это такое?

– Дурь, чувак. У-летная дурь. Мы не можем раскумарить ее на первом этаже – у Майкла нюх, как у ищейки. А здесь мой богемный папочка не бывает. – Она хватает книгу Ричарда Скэрри «Мир профессий и ремесел» [63]и начинает скручивать на ней косячок.

– А твоя мама что скажет?

– А, мама как раз мне травку и подгоняет – берет ее у одного скользкого типа в деревне. Что я могу сказать? Домохозяйка-развалина! Ей же надо чем-то заполнять дни. А травка крутая. Крута-а-а-а-ая-крутая! – Боже мой, она еще и говорит с вест-индийским акцентом, и мне впервые не по себе рядом с ней. – Просто ломовой ганджубас, братишка, а-а-а-а-а-атличная травка…

Пожалуйста, Алиса, прекрати… Но она уже прикурила и глубоко затягивается, держит дым в легких, закатив глаза, затем вытягивает губы дудочкой и выпускает дым в сторону лампы с бумажным абажуром, а я размышляю, является ли марихуана афродизиаком.

Алиса смотрит на меня одним ленивым глазом, затем предлагает косячок, словно бросая вызов. Что ж, это и есть вызов.

– Твоя очередь, Брай.

– На самом деле, Алиса, я, наверное, не смогу.

– Почему это? Разве ты не хочешь улететь, Брай?

Это почему-то жутко веселит ее, и, пока она колотится в припадке хохота головой о спинку кровати, я говорю:

– Нет, я бы хотел, просто так и не научился курить, даже табак. У меня ничего не выйдет, я не удержу дым в легких, а лишь закашляюсь и все выпущу.

Курение как раз входило в список вещей, которыми я намеревался заняться в университете (этот список включал также: прочитать «Дон Кихота», отрастить бороду и научиться играть на альтовом саксофоне), но руки пока до этого не дошли.

– Странный ты все-таки, а, Брайан Джексон? – говорит Алиса, неожиданно переходя на очень серьезный тон. – Как ты можешь не курить! Вот у меня курить получается лучше всего. Или все-таки есть одна вещь, которая у меня еще лучше получается… – говорит она, подмигивая вторым ленивым глазом. Нет, марихуана обязательно должна быть афродизиаком. – Отлично, тогда попробуем что-то более провоцирующее. Но сначала – немного музыки.

И она, пошатываясь, идет к тяжелому угловатому магнитофону, который слушала еще в детстве – вот, на нем даже написано фломастером «Алиса», – роется в ящике старого стола, вытаскивает какую-то кассету, вставляет ее в магнитофон и нажимает на «воспроизведение». Поет, насколько я помню, Брайан Кант, «A Froggy Went a Courtin’».

– О боже, какая ностальгия! – кричит Алиса. – Эта песня и есть мое детство. Я, блин, эту песню люблю и обожаю! А ты? Ладно, садитесь сюда, молодой человек, и сидите прямо…

Мы сидим на кровати на коленях друг против друга, и она привстает и наклоняется ко мне так, что наши лица разделяет лишь пара дюймов.

– Так, положи руки вот сюда… – она берет меня за запястья и убирает мои руки за спину, – и вытяни губы вперед, вот так.

Ее рот всего лишь в паре дюймов от меня, я чувствую сладость соевого соуса и имбиря в ее дыхании. Затем она сдавливает мои щеки с двух сторон, изобразив у меня на лице рыбью гримасу.

Лягушонок на свидание пошел, и ему удалось…

– То, что вас сейчас ожидает, мистер Брайан Джексон, называется паровозик, и это не то, что ты подумал, пошляк. Я сейчас вдую тебе дым прямо в рот, а ты должен его глубоко вдохнуть и держать в легких и не кашлять, понятно? Я запрещаю! Ты будешь держать дым в легких столько, сколько это физически возможно, и только потом выдохнешь. Ясно?

– А как же.

– Тогда ладно. Поехали!

Алиса обхватывает косяк губами, делает глубокую затяжку, затем улыбается, поднимает бровь, словно спрашивает: «Готов?», на что я киваю, мол, да, готов. Она подносит свои губы прямо к моим, так, что их разделяет всего несколько сантиметров, нет, миллиметров, нет, даже этого зазора нет, они касаются моих, и тут она выдувает дым, а я втягиваю его – единственное действие, которое естественно возможно в таких условиях, и мне хочется, чтобы этот момент длился вечно.

Лягушонок на свидание пошел, и ему удалось…

Пистолет свой и шпагу на боку он принес,

Лягушонок на свидание пошел, и ему удалось, ага…

Наконец, когда мои легкие вот-вот готовы взорваться, я выдыхаю, а Алиса усаживается и спрашивает:

– Что скажешь?

Когда ко мне возвращается способность говорить, я выдавливаю:

– Отлично!

– Что-нибудь чувствуешь?

– Не очень.

– Хочешь, еще раз пыхну?

О боже, да, Алиса, ты еще спрашиваешь! Больше всего на свете…

– Да-да, конечно.

– Ты уверен? Это очень крепкая травка.

– Поверь мне, Алиса, все будет нормально. Я справлюсь.

Когда я снова прихожу в себя, Алисы уже нет, я лежу под одеялом, а лягушонок все еще идет на свидание – кассета на автореверсе. Я понятия не имею, сколько был в отключке, поэтому тыкаю в кнопку «стоп» и смотрю на свой дорожный будильник. Полвторого. Меня вдруг начинает мучить страшная жажда, но, слава богу, у моей кровати стоит полбутылки живительного красного вина, так что я сажусь и выпиваю вино почти до дна. Потом проверяю, не стащила ли Алиса с меня штаны перед тем, как уложить спать, вижу, что не стащила, но я слишком обдолбанный, чтобы радоваться или огорчаться из-за этого.

Кроме того, я слишком занят мыслями о еде. Даже кабачки кажутся чертовски привлекательными. Я еще никогда в жизни не был так голоден. Затем – слава небесам – вспоминаю, что являюсь счастливым обладателем Холодного Мяса, спасибо тебе, мамочка. Я копаюсь в чемодане, извлекаю из него сверток в фольге, отрываю полоску сала от вареного бекона и засовываю в рот постное мясо. Ой, как вкусно, только чего-то не хватает. Хлеба. Мне нужно сделать бутерброд. Мне нужен хлеб.

Ходьба дается мне гораздо сложнее, чем обычно, а подъем наверх кажется почти невозможным. Не хочу включать свет, но здесь действительно темень такая, что хоть глаз выколи, поэтому, держась за стены по обеим сторонам от меня, я семеню вдоль по коридору, затем спускаюсь по лестнице на кухню. Время тянется бесконечно, и кажется, что путешествие занимает несколько дней, но я наконец достигаю места назначения и начинаю выполнять задачу, требующую немалых физических затрат, – откромсать себе два ломтя домашнего хлеба из непросеянной муки. Наградой за этот нелегкий труд становится бутерброд, который по размеру, весу и твердости напоминает кирпич, но мне наплевать, потому что в нем есть Холодное Мясо. Я сажусь за стол и сначала наливаю себе немного молока и отпиваю, чтобы хлеб не скрипел на зубах, как песок, но молоко скисло и створожилось, и я уже собираюсь бежать к раковине выплевывать молоко, но тут щелкает выключатель, загорается свет на лестнице, и я слышу скрип шагов на ступеньках.

Наверное, это Алиса! Возможно, мы можем начать с того, на чем остановились. Но это не Алиса. Это миссис Харбинсон. Роза. Голая Роза. Я глотаю прокисшее молоко.

Естественно, мне нужно сразу же сказать что-нибудь ненавязчивое, простое и несексуальное, типа: «Привет, Роза!», но от дури и вина меня немного плющит и колбасит, да и не хочется, чтобы голая женщина визжала при виде меня в два часа ночи, поэтому я просто сижу очень тихо и жду, пока она уйдет. Роза открывает дверцу холодильника, затем нагибается, и яркий свет из холодильника и наклон делают ее совершенно голой. При ближайшем рассмотрении оказывается, что на ней пара толстых серых носков, отчего ее нагота кажется естественной и здоровой, как мюсли, как карандашный рисунок из книги «Радость секса», и я, несмотря на свое обдолбанное состояние, всерьез задумываюсь над тем, есть ли такое слово «лобковость». Что она там ищет? И почему так долго? Наверное, она «неплохо-выглядит-для-своего-возраста», но я никогда не видел полностью обнаженной женщины, по крайней мере не в жизни и не всю сразу. Так, отдельные кусочки то там, то сям, но ни одной из них не было больше девятнадцати, поэтому в этом вопросе я не спец. И все же я полагаю, что ситуация не лишена некоего банального эротизма, хотя и слегка смягченного куском окорока температуры человеческого тела, который лежит у меня на колене. Внезапно меня охватывает страх, что Роза учует мясо, и я пытаюсь потихоньку завернуть его в фольгу. В результате раздается хруст, который эхом разносится по кухне, подобно раскату грома.

– Боже мой! Брайан!

– Здрасьте, миссис Харбинсон! – весело бросаю я, ожидая, что Роза прикроет наготу руками, но ее это не очень-то волнует: она просто непринужденно берет в руки кухонное полотенце Национального треста [64], наматывает его вокруг пояса и придерживает на боку как саронг. Я невольно читаю слово, которое написано вдоль ее бедра, – Сиссингхерст [65].

– Дорогой мой, надеюсь, я тебя не очень шокировала, – говорит она.

– Да нет, не очень.

– Все равно я уверена, что ты видел сотни голых женщин.

– Должен вас разочаровать, миссис Харбинсон.

– Я уже говорила тебе, называй меня Розой. От этого «миссис Харбинсон» я чувствую себя такой старой!

Следует небольшая пауза, и я, порывшись в памяти в поисках фразы, которая лишит ситуацию всей неловкости и дискомфорта, нахожу идеальное решение.

Я говорю с американским акцентом:

– Вы что, хотите соблазнить меня, миссис Харбинсон?

Чего это я сказал?..

– Извини, не поняла?

Только не вздумай повторять…

– Вы что, хотите соблазнить меня, миссис Харбинсон?

Быстрее, объясняй, объясняй…

– Ну, знаете, как миссис Робинсон? – поясняю я.

Роза удивленно хлопает глазами:

– А кто такая миссис Робинсон?

– Это цитата. Из «Выпускника» [66].

– Знаешь, что я скажу тебе, Брайан, у меня и в мыслях не было соблазнять тебя…

– Знаю-знаю, я и не хочу, чтобы вы меня соблазняли…

– Ну ладно, вот и хорошо…

– Только я не хотел сказать, что не нахожу вас привлекательной…

– Извини, что ты сказал?

– Какого черта тут происходит? – раздается чей-то голос, и на ступенях появляется еще одна фигура с мускулистыми ногами и грудью колесом – это мускулистые голые ноги и грудь колесом мистера Харбинсона, который широкими шагами спускается к нам. В руках он сжимает нечто, на первый взгляд похожее на сложенный зонтик, но при ближайшем рассмотрении это оказывается членом. Теперь я вообще не знаю, куда смотреть. Если не смотреть на гениталии Розы, то мой взгляд упирается прямо в гениталии мистера Харбинсона, и в кухне вдруг становится трудно найти место без гениталий, поэтому в конце концов я выбираю точку над кухонной плитой и сосредотачиваюсь, сосредотачиваюсь, сосредотачиваюсь.

– Ничего не происходит, Майкл. Я просто спустилась чего-нибудь попить, а Брайан сидел здесь, вот и все…

Почему у нее такой виноватый голос? Она что, смерти моей желает?

– И о чем же вы говорили?

Боже мой, он слышал меня. Я – покойник.

– Ни о чем! Просто Брайан заставил меня подпрыгнуть, вот и все…

Мистера Харбинсона и его член это, похоже, не убедило, и я понимаю, что на самом деле он не прикрывает свой пенис рукой, а держит его, и на какое-то мгновение меня охватывает иррациональный страх, что мистер Харбинсон меня им ударит.

– Это останется между нами, правда? Роза, марш в спальню!

И он с грохотом уносится вверх по лестнице, держа в руках свой сложенный зонтик. Роза, несомненно глубоко смущенная, берет в руки цветастый виниловый передник, висящий на крючке рядом с плитой, и, надувшись, надевает его, а я тем временем сметаю мясные улики со стола в фольгу и засовываю сверток в ящик для ножей.

Наконец она подходит к столу и шипит:

– Думаю, для всех будет лучше, если никто из нас больше не будет об этом вспоминать, хорошо, Брайан?

– Хорошо, но я все же хочу сказать, что действительно просто цитировал…

– Давай забудем об этом, ладно? Сделаем вид, что этого не было… – Она вглядывается в мое лицо: – Брайан, с тобой все в порядке?

– Естественно!

– Ты какой-то серый.

– А, это мой нормальный цвет, Роза!

Она смотрит на стакан, стоящий передо мной.

– Это что, молоко?

– Угу.

– Ты его уже выпил?

– Боюсь, что да, Роза.

– Я бы тоже выпила, Брайан.

– Извините, – говорю я, пока она тянется к стакану, – я бы на вашем месте не стал его пить!

– Это еще почему?

– Оно скисло, свернулось, оно просто отвратительное…

Роза берет стакан свернувшегося молока, нюхает его, отхлебывает и, глядя на меня с нескрываемым презрением, говорит:

– Это же соевое молоко, Брайан.

Блэкберд-коттедж взрывается истерическим смехом – жутким сумасшедшим хохотом, смехом какого-то жалкого испорченного ребенка, и мне требуется некоторое время, чтобы понять, что этот смех – мой собственный.

Когда я просыпаюсь на следующее утро, как всегда, проходит три секунды между осознанием мучительного стыда и вспоминанием о его причине. Я издаю стон – неподдельный стон вслух, как если бы кто-то только что наступил мне на грудь. Смотрю на будильник. Уже полдвенадцатого, а я чувствую себя так, словно выхожу из комы.

Какое-то время просто лежу, пытаясь найти лучший способ выйти из создавшегося положения. Ну, самый лучший способ – покончить жизнь самоубийством; другой влечет за собой бесконечное раболепство, унижения и самобичевание, так что я начинаю одеваться, чтобы приступить к решению проблемы, но тут раздается стук в дверь.

Это Алиса, и выглядит она мрачно, как ей и положено. Знает ли она о том, что ее голая мать вообразила себе, что я попытался соблазнить ее?

– Привет, спящая красавица, – шепчет Алиса.

– Алиса, ты знаешь, мне так стыдно за вчерашний вечер…

– Да все в порядке, ничего страшного, забудь об этом… – (Она явно ничего не знает.) – Послушай, Брайан, тут кое-что произошло, и мне нужно ехать в Борнмут… – Она садится на край кровати с таким видом, будто вот-вот расплачется.

– Господи, а что случилось?

– Это бабушка Харбинсон… Она упала с лестницы вчера поздно вечером и попала в больницу с переломом бедра, теперь нам нужно съездить навестить ее.

– Боже мой, Алиса…

– Мама с папой уже уехали, и мне тоже нужно ехать, поэтому я боюсь, что с Новым годом ничего не получится.

– Ничего страшного. Сейчас я узнаю расписание…

– Я уже сделала это. Поезд в Лондон уходит через сорок пять минут. Я тебя подброшу до станции. Договорились?

И я начинаю собирать вещи, заталкивая книги и одежду в сумку так, словно объявили экстренную эвакуацию, и через десять минут мы сидим в «лендровере», и Алиса ведет машину. Она выглядит за рулем крошечной, как кукла Синди за рулем джипа Экшн-мэна. За ночь снег превратился в грязно-серую кашу, а едем мы, пожалуй, слишком уж быстро, что добавляет напряженности в и без того непростую ситуацию.

– У меня ужасно болит голова, – начинаю я.

– У меня тоже, – отвечает она.

За окнами проносится еще двести ярдов сельской дороги.

– Вчера ночью столкнулся на кухне с твоими родителями, – мимоходом замечаю я.

– Что ты говоришь!

Еще двести ярдов.

– Они тебе ничего об этом не рассказывали?

– Да нет, в общем-то. Нет. А что, должны были?

– Да нет, я так, просто…

Похоже, пронесло. Я если и не рад, что бабуля Харбинсон свалилась с лестницы, то явно благодарен ей, что она прикрыла мое отступление.

Мы приезжаем на станцию за пятнадцать минут до прихода поезда, и Алиса помогает мне донести сумку до пустой платформы.

– Мне так жаль, что ты не сможешь остаться на Новый год.

– Ладно, все в порядке. Передавай бабушке Харбинсон, что я ее люблю. – Господи, что я несу, я же ни разу не видел старушку. – И мне стыдно за то, что перебрал вчера вечером.

– Не стоит извиняться, все нормально. Слушай, ты не обидишься, если я не буду вместе с тобой дожидаться поезда? Мне действительно пора ехать… – Мы обнимаемся, но не целуемся, и она уходит.

Я приезжаю домой примерно к пяти часам и сам открываю дверь. Мама, одетая в спортивный костюм, лежит на диване в гостиной и смотрит передачу «Блокбастеры» на полную громкость, удерживая на животе пепельницу, а перед ней на кофейном столике стоит коробка конфет «Кволити-стрит» и бутылка кофейного ликера. Когда я вхожу в комнату, она вскакивает и засовывает бутылку под подушку, затем понимает, что оставила фужер на столике, и пытается скрыть его, обхватив обеими руками, словно это кружечка с какао или еще что-то в этом роде.

– Ты рано вернулся!

– Да, мама, я знаю…

«Я выбираю „Ф“, Боб…»

– А что произошло?

– Бабушка Алисы сломала бедро.

– Как это произошло?

– Я столкнул ее с лестницы.

– Нет, на самом деле.

– Понятия не имею, мам.

«Какой химический элемент на „Ф“ используется как основная составляющая для производства спичек?»

– Бедняжка. Она поправится?

– Откуда мне знать? Я же не главврач, правда? Фосфор.

«Верно».

– Что? – удивляется мама.

– Телик! – взрываюсь я.

«Я выбираю „X“, Боб…»

– Что-то случилось, Брай?

– Ничего не случилось.

«Какое слово на „X“…»

– Ты что, поссорился со своей деву…

– Она не моя девушка!

– Хорошо, только кричать не надо!

– Рановато для коктейлей, правда, мать?

После чего я разворачиваюсь и бегу к себе наверх, чувствуя себя слабым и жалким. И откуда взялось это отвратительное, раздраженное «мать»? Я никогда не называл ее матерью. Захожу к себе в спальню, хлопаю за собой дверью, ложусь на кровать и надеваю наушники, чтобы послушать на кассете «Lionheart», поразительно прекрасный второй альбом Кейт Буш, «Symphony in Blue», сторона А, первая песня. И тут я вдруг понимаю – чего-то не хватает.

Холодное мясо.

Вчера ночью я оставил сверток с холодным мясом в ящике кухонного стола.

У меня нет телефона Харбинсонов в Борнмуте, поэтому я решаю позвонить в коттедж и оставить сообщение для Алисы, чтобы она прослушала его, когда вернется. После четырех гудков щелкает автоответчик, и, пока я подбираю слова, кто-то неожиданно берет трубку.

– Алло…

– Ой! Алло, это… это Роза?

– Кто это?

– Это Брайан, приятель Алисы.

– А, привет, Брайан! Подожди секундочку, хорошо?

Следует шорох – Роза прикрывает трубку рукой, – потом невнятное бормотание, затем мне отвечает Алиса.

– Привет, Брайан!

– Приветик! Вы еще там?

– Да-да, мы еще здесь.

– А я-то думал, вы в Борнмуте…

– Мы там были, но… потом выяснилось, что нашей бабушке гораздо лучше, поэтому поехали назад. Мы, кстати, только вошли в дом.

– Ага. Так теперь с ней все в порядке?

– В отличном здравии!

– Бедро не сломано?

– Нет, просто сильный ушиб и… э-э-э… шок.

– Хорошо. Рад это слышать. Тьфу ты, не рад, конечно, тому, что она в шоке, я хотел сказать, я рад, что ее жизни ничто не угрожает…

Следует пауза.

– Ну и?..

– Дело в том, что я оставил… хм… видишь ли, я забыл у вас холодное мясо.

– Понятно. И где же это… мясо?

– В ящике кухонного стола.

– Отлично. Пойду заберу его.

– Может, тебе лучше подождать, когда твоей матери не будет рядом?

– Само собой.

– Значит… тогда до встречи в следующем году в колледже?

– Точно. Увидимся в следующем году! – И она вешает трубку, а я остаюсь стоять в коридоре с трубкой в руке, глядя в пустоту перед собой.

В гостиной орет телик.

«Три закона какого человека на „К“ описывают движение планет вокруг Солнца?»

– Иоганна Кеплера, – говорю я, хотя меня никто не слышит.

«Верно».

Понятия не имею, что теперь делать.

22

В о п р о с: Какой японский стих, происходящий от 31-сложного стиха «танка», состоит из 17 слогов, составленных в три строчки: 5, 7 и 5 слогов?

О т в е т: Хокку.

Выслушав меня, Ребекка Эпштейн долго смеется. Она лежит на моем футоне в студенческом общежитии в Ричмонд-Хилл и смеется, смеется и смеется, притопывая своим ботинком «Доктор Мартенс» в садистском ликовании.

– Это не настолько смешно, Ребекка.

– Ой, поверь мне, именно настолько.

Я сдаюсь и иду менять пластинку.

– Извини, Джексон, просто представила, как они прячутся в дровяном сарае и ждут, пока ты точно уйдешь… – Тут она снова закатывается, поэтому я решаю пойти в комнату Джоша и нацедить еще немного домашнего пива.

Я провожу с мамой еще восемнадцать часов, пока не решаю вернуться в колледж. И снова объясняю ей, что мне нужны узкоспециальные книги из библиотеки, на что она пожимает плечами, веря мне лишь наполовину, и к десяти часам я снова стою на крыльце, отвергая все тот же продуктовый набор.

Когда я еду в поезде, мое настроение начинает понемногу повышаться. Ну и что с того, что я встречу Новый год один-одинешенек в пустой общаге? Я могу заняться делом, почитать, прогуляться, послушать музыку на всю громкость. А завтра, в новогоднюю ночь, я объявлю войну смешным традициям, которые гласят, что мы должны ходить в гости, выпивать и веселиться. Нет, я буду сидеть дома, а не веселиться. Напиться-то я напьюсь, но почитаю какую-нибудь книжку и усну в 23:58. Это преподаст им урок, убеждаю я себя, не зная, кому это «им».

Но едва зайдя в общежитие, я понимаю, что совершил ужасную ошибку. Когда я открываю входную дверь, волна теплого дрожжевого газа от бродящего домашнего «йоркширского биттера» Маркуса и Джоша шибает мне в нос, и ощущение у меня такое, словно вся общага только что рыгнула мне в лицо. Захожу в комнату Джоша и обнаруживаю пластиковую бочку, которая булькает и шипит у включенной на полную мощность батареи. Я открываю окно и выпускаю наружу часть этих пищеварительных газов.

Никто не вернулся, как я и думал, но я не ожидал, что общага будет настолько пустой. Поэтому я решаю пройтись до мини-маркета на углу. Сейчас 17:45, самое время для покупки продуктов по сниженным ценам.

Покупка уцененной еды не такое уж и простое занятие. Мятые консервные банки, как правило, большой угрозы не представляют, а вот «свежие» продукты – это сплошное минное поле. Есть общее правило: сумма скидки на продукт прямо пропорциональна опасности его потребления, поэтому весь фокус в том, чтобы совершить выгодную покупку, не травмировав при этом желудок: вшивая скидка в 10 пенсов за фунт сине-серого бифштекса для жарки явно не стоит риска, а вот целый цыпленок за 25 пенсов – это уже повод испытать судьбу. Да, кстати, говядина и кура, как правило, безопаснее свинины и рыбы. Старая свинина никого не порадует, в то время как в случае со старой говядиной можно тешить себя мыслью, что она не «протухшая», а всего лишь «заветренная». То же самое относится и к переперченным продуктам: они не «испорченные», они «острые». Именно по этой причине во многие продукты, продающиеся со скидкой, добавляют карри.

В мини-маркете мы с пожилой леди с усами как у Сапаты [67]настороженно присматриваемся друг к другу, стоя у холодильника. Рождество было совсем недавно, и здесь уже разложены трупики индеек, а также нога ягненка, которая выглядит так, словно вот-вот выскочит из холодильника и сама поскачет на ферму. Как всегда, зрелище удручающее, поэтому я закупаю рис карри быстрого приготовления фирмы «Веста» (скидка 75 пенсов) и в качестве подарка себе любимому – коробку «Несквика» со вкусом банана и пинту молока.

Но эйфория моя длится недолго. Вернувшись в общагу, выпив немного «Несквика», вскипятив чайник, растворив желтый порошок, пахнущий карри, в миске и съев получившееся блюдо, я чувствую себя Робинзоном Крузо. Дом пуст, за окном идет дождь, переносной телик Джоша заперт в его шкафу, и вдруг становится ясно, что так называемые лучшие годы моей жизни никогда не настанут.

Очнись, тюфяк. Сделай же что-нибудь.

Я краду немного мелочи из копилки в комнате Джоша и складываю монетки столбиком на телефоне-автомате в коридоре.

Но кому звонить? Прикидываю, не позвонить ли одному парню по имени Винс, с которым я встречался на вечеринке, но я не хочу сидеть в пабе на пару с еще одним парнем, к тому же у меня нет его телефона, я не могу вспомнить, какая у него фамилия и где он живет, да и вообще я его почти не знаю. Люси Чан у себя в Миннеаполисе, к тому же она считает меня расистом. Колин Пейджетт все еще болеет гепатитом. Я почти набираю номер Патрика, но вспоминаю, что он мне совсем не нравится. Наконец я решаю позвонить Ребекке Эпштейн, потому что она студентка юридического факультета, а юриспруденция – достойный предмет, к тому же велика вероятность того, что она сейчас занята учебой.

Она живет в Кенвуд-Манор, в том же коридоре, что и Алиса, так что номер у меня есть. Примерно через двадцать гудков мне отвечает голос с акцентом жительницы Глазго.

– Привет, это Ребекка?

– Да-а-а-а-а?..

– Это Брайан.

Пауза.

– Брайан Джексон, – напоминаю я.

– Я знаю, какой Брайан. Ты чё там делаешь?

– Скучаю, вот и все.

– Боже, я тоже. – Еще одна пауза. – Ну и?..

– Я вот что хотел спросить: ты что сегодня вечером делаешь?

– Жду, пока ты позвонишь, что же еще. Это что, свидание? – спрашивает она таким тоном, словно говорит: «Это что, дерьмо?»

– Боже, нет. Просто хотел узнать, не хочешь ли ты сходить в кино или еще куда-нибудь. В «Артсе» показывают «Евангелие от Матфея» Пазолини.

– А можем посмотреть и что-нибудь приятное…

– В «Эй-Би-Си» идут «Огни святого Эльма».

– Это будут «Огни святого Эльма» Пазолини?

– В «Одеоне» – «Назад в будущее».

– Тебе сколько лет?..

– «Кокон» в «Эй-Би-Си».

– Господи помилуй…

– Ты очень упрямая, тебе не кажется?

– Знаю. Жуть, правда? Ты уверен, что настроен на работу, Брайан?

– Думаю, да. А что ты собираешься делать?

– Выпивка есть?

– Целых двенадцать галлонов. Только это домашнее пиво.

– Ну, я не из привередливых. Ты живешь в Ричмонд-хаус?

– Ага.

– Отлично, буду у тебя через полчаса.

Она вешает трубку, и я вдруг понимаю, что испугался.

Через сорок минут Ребекка сидит на моей кровати, пьет домашнее пиво и смеется надо мной. Как всегда, она одета в свою обычную одежду, которая действительно имеет вид униформы: черные ботинки «Доктор Мартенс», толстые черные колготки под темно-синей джинсовой юбкой, черный джемпер с вырезом мысом под черным виниловым пиджаком военного образца с поясом – Ребекку без этого мундира я еще не видал. Ее короткие волосы блестят от геля и немного начесаны, небольшая маслянистая челка торчит из-под черной остроконечной кепки вроде тех, что носят рабочие. Такое впечатление, что все, что на ней надето, должно напоминать о долгой традиции тяжелого ручного труда, что не может не удивлять, потому что, насколько я помню, ее мама – скульптор по керамике, а папа – педиатр-консультант. На самом деле единственная уступка Ребекки общепринятым правилам демонстрации признаков женственности – это толстый слой блестящей рубиново-красной помады на губах и огромное количество густой туши, отчего вид у нее пугающий и привлекательный одновременно, словно у члена голливудского крыла банды Баадер—Майнхоф. Она даже курит, как кинозвезда, Бетт Девис или еще кто-нибудь, но как кинозвезда, которая сама сворачивает себе самокрутки. Ну, как бы там ни было, сегодня вечером она выглядит немного привлекательнее, чем обычно, и я замечаю, что меня волнует, не приложила ли она к этому определенных усилий.

Когда она наконец перестает смеяться, я говорю:

– Что ж, я рад, что ты находишь мою сексуальную жизнь смешной, Ребекка.

– А ты уверен, что это именно сексуальная жизнь, если в ней нет секса?

– Она могла на самом деле говорить правду.

– Да, Брайан, я уверена, что она говорила правду. Разве я не предупреждала тебя, что она корова? И не делай такое страдальческое лицо. Ты же знаешь, что это смешно, иначе не стал бы мне об этом рассказывать. – Она затягивается самокруткой и стряхивает пепел рядом с футоном. – Ладно, будет тебе урок.

– Какой?

– Сам знаешь какой. Буржуазного дрочилова. Можешь называть себя социалистом, но, в конце концов, ты всего лишь один из тех карьеристов, которые всегда готовы повалиться на спину и подставить свое пузико, чтобы его почесало так называемое высшее общество.

– Неправда!

– Правда! Тайный тори!

– Сталинистка!

– Классовый предатель!

– Сноб!

– Сноб-извращенец! Прото-яппи!

– Не могла бы ты убрать свой «Доктор Мартенс» с моего одеяла?

– Боишься, что я испорчу эту тончайшую ткань? – Но она опускает ноги, затем пододвигается ко мне и в знак примирения чокается со мной бокалом теплого пива.

– Почему у тебя каркас кровати стоит за шкафом? – интересуется Ребекка.

– Я собирался, знаешь ли, переделать кровать в футон.

– Футон, говоришь? Знаешь, что я скажу тебе, Брайан: матрас на полу нельзя футоном назвать.

– Почти как хокку, – говорю я.

– Сколько слогов в хокку?

Ответ на этот вопрос я знаю:

– Семнадцать, три строчки, пять-семь-пять.

Ребекка задумывается примерно на секунду, потом выдает:

Матрас на полу

Нельзя футоном назвать —

Завоняет он.

Затем она начинает пить, но прерывается, чтобы сплюнуть крошку табака «Золотая Виргиния», прилипшую к ее губе, и этот жест такой невероятно крутой и томный, что я начинаю коситься на губы Ребекки – вдруг она еще раз так сделает. Она перехватывает мой взгляд, и я бормочу:

– Как отпраздновала Рождество?

– Мы не празднуем Рождество, мы же евреи, мы убили Христа, ты что, забыл?

– Тогда как ты отгуляла, как это называется, Пейсах?

– Ханука. Мы и ее не празднуем. Для человека, который представляет наше славное учебное заведение в «Университетском вызове», ты, Брайан Джексон, удивительно невежествен. Сколько раз я могу повторять тебе, что мы – социалисты-антисионисты – неортодоксальные евреи Глазго.

– Звучит не очень весело.

– Поверь мне, ничего веселого в этом нет. Как думаешь, почему я здесь, с тобой?

Думаю, самое время попробовать себя в еврейском юморе.

– Как чего… Рождество-шмождество!

– Что?

– Ничего.

Ребекка какое-то время пристально изучает меня, затем слегка улыбается:

– Антисемит.

Я улыбаюсь ей в ответ. Я вдруг чувствую, что Ребекка Эпштейн кажется очень привлекательной, и мне хочется протянуть ей руку дружбы. Идея приходит в голову мгновенно.

– Да, кстати, вспомнил, у меня есть для тебя подарок. Поздравляю с Ханукой!

Это отвергнутый Алисой альбом Джони Митчелл. Чек я потерял. Ребекка вопросительно смотрит на меня:

– Это мне?

– Угу.

– Ты уверен? —спрашивает она, словно пограничник с восточноевропейского пропускного пункта, заподозривший, что мой паспорт может быть поддельным.

– На все сто.

Она берет пластинку двумя пальцами и надрывает обертку:

– Джони Митчелл?

– Угу. Знаешь такую?

– Знакома с ее работами.

– Значит, пластинка у тебя есть?

– Нет-нет. К стыду своему, должна сказать, что нету.

– Давай я тебе ее поставлю…

Я беру пластинку из ее рук, подхожу к вертушке, снимаю диск «Tears for Fears» и ставлю «Blue», вторую сторону, четвертую песню: «A Case of You», одну из самых проникновенных лирических песен, когда-либо попадавших на винил. После того как мы прослушали весь первый куплет и припев в тишине, я интересуюсь:

– Ну, что скажешь?

– Прослушав эту песню, я поняла, что у меня сегодня особенный день.

– Так она тебе понравилась?

– Ну, если быть до конца честной, это не совсем моя музыка, Брайан.

– Рано или поздно она тебе понравится.

– Хммм, – с сомнением отвечает она. – Значит, ты большой фанат Джони?

– Типа того. Честно говоря, я больше по Кейт Буш.

– Хммм, оно и видно.

– Почему?

– Потому что ты, Брайан, и есть человек с глазами ребенка, – говорит она и хихикает в свой пивной бокал.

– Хорошо, а ты что слушаешь?

– Много чего. «Durutti Column», Марвина Гэя, «The Cocteau Twins», ранние блюзы, «Muddy Waters», «The Cramps», Бесси Смит, «Joy Division», «The New York Dolls», «Sly and the Family Stone», ну и еще всякие ремиксы. Я тебе запишу сборник на кассету – посмотрим, может, удастся отучить тебя от всей этой сраной музыки. Знаешь, Брайан, тебе нужно быть поосторожнее с этими исполнителями собственных песен. В малых дозах они безвредны, но, если слушать их слишком много, у тебя вырастут крошечные рудиментарные груди.

– Ну, не нравится тебе подарок – так и скажи… – говорю я, вставая, чтобы сменить пластинку.

– Нет! Нет, я оставлю ее себе. Уверена, что со временем я полюблю ее. Большое спасибо, Брайан. Ты поступил как настоящий христианин.

Затем она садится рядом со мной, и мы некоторое время сидим молча. Она берет меня за руку, изо всех сил сжимает ее и говорит:

– Серьезно – большое спасибо.

Десять минут спустя мы лежим в кровати, и та же рука каким-то образом нащупала путь к ее лифчику.

Говорят, что личные качества человека совпадают с его политическими убеждениями, и в случае с Ребеккой Эпштейн это правило еще раз подтверждается: поцелуи у нее такие же радикальные, решительные и бескомпромиссные, как и ее политика. Я лежу на спине, а Ребекка вдавливает мою голову в подушку, царапая мои передние зубы своими, но я твердо настроен не упасть лицом в грязь, поэтому тоже тру ее зубы своими – так мы скоро останемся без эмали на зубах, это всего лишь вопрос времени. Сочетание выпивки и угарного газа от калорифера вскружило мне голову, даже заставило немного паниковать, но все равно это весело – как будто ты в школе и тебе надели мешок на голову. Толстый эмульсионный слой помады плотно герметизирует наши рты, так что, когда Ребекка наконец отрывается от моего рта, я почти ожидаю этого хлопка, какой часто звучит в мультиках, когда от чьего-то лица отрывают вантуз.

– Ну как, нормально? – спрашивает она. Теперь у Ребекки помада размазана по всему лицу, словно она ела малину.

– Отлично, – говорю я, и она снова бросается на меня.

У ее губ вкус пивных дрожжей и «Золотой Виргинии», и они пахнут маслянистой помадой. Меня со своей стороны не может не беспокоить тот факт, что недавно я ел рис карри. Может, мне сделать вид, что нужно в туалет, а самому сбегать почистить зубы? Но тогда она поймет, что я почистил зубы из-за нее, а мне не хочется показаться конформистом. Может ли быть несвежее дыхание нонконформистским? Возможно, нет, но если я почищу зубы, она может понять это так, что я хочу, чтобы и она почистила зубы, а я этого вовсе не хочу. На самом деле мне вполне нравится вкус табака, это ощущение курения через посредника. Лучше просто продолжать. Но куда двигаться дальше? Подобно фокуснику, я пытаюсь нашарить под одеждой Ребекки ее спину, но когда я пробую засунуть руку под пиджак, то обнаруживаю, что тот затянут поясом, и двинуться дальше мешает плотно сидящий под пиджаком джемпер. Приходится идти окружным путем, через вырез на джемпере. Я чуть не вывихнул плечо, изгибая руку под прямым углом, как самые способные карманники мира, но мне удается пробиться. Лифчик у Ребекки черный, кружевной и подбит поролоном, что немного удивляет меня, и я на мгновение задумываюсь о политике этого лифчика. Почему он с поролоном? Это ведь слегка нехарактерно для Ребекки. Почему она, как и все остальные, чувствует необходимость соответствовать общепринятым, придуманным мужчинами представлениям о женственности? Почему она обязана придавать своему телу общепринятый «сексуальный» вид, которого не может добиться в реальной жизни ни одна женщина, за исключением разве что Алисы Харбинсон.

Неожиданно Ребекка прерывает поцелуи, и я уже ожидаю от нее вопроса относительно того, что я, черт побери, собираюсь делать, но вместо этого она шепчет:

– Брайан?

– Что?

– Мне кое-что нужно сказать тебе. Я не шутила, когда говорила, что у меня особенный день…

– Вот и прекрасно. У меня тоже такой день…

Ребекка озадаченно смотрит на меня:

– Брайан, ни за что бы о тебе такого не подумала.

– О да, поверь мне. Я как раз думал, что сегодня будет скукотища, потом понял – сегодня особенный день…

– Так у тебя тоже месячные! – хмурится Ребекка.

– Что? А, я понял. Извини, естественно, нет. Я-то думал, что день у тебя особенный, потому что мы с тобой… ну…

– Что?

– Оказались в одной постели.

– И что дальше?

Я на секунду запинаюсь.

– Есть же такое выражение… – без всякой надежды говорю я, но моя рука уже покинула лифчик Ребекки, чтобы никогда туда не вернуться. Ребекка поднимается, поправляет колготки, и я понимаю, что снова все просрал.

– Возможно, все это, в конце концов, не такая уж и хорошая идея.

– Честно говоря, мне по фиг.

– А это еще как понимать?

– Мне твои месячные по фиг.

– Ой, как я рада, что ты не возражаешь, Джексон. Как ни крути, я насчет этого сделать ни хрена не могу, правда?

– Извини, но я просто не знаю, что еще я могу сказать.

– Готова поспорить, что у Алисы Харбинсон никогда не бывает месячных…

– Что?

– Она, наверное, платит какой-нибудь подружке, чтобы у той были месячные вместо нее…

– Подожди, а при чем здесь Алиса Харбинсон?

– Ни при чем! – Ребекка поворачивается, и мне кажется, что она вот-вот снова вопьется в меня, но ее губы растягиваются в улыбку, ну, в полуулыбку. – Сотри-ка помаду с лица. Ты похож на клоуна…

Я вытираю рот уголком одеяла и слышу, как она шепчет:

– Да ты и есть долбаный клоун.

– А сейчас я что натворил?

– Сам знаешь что.

– Эй, да ты сама начала!

– Что начала?

– Говорить об этой, об Алисе.

– Боже мой, Джексон…

– Я заговорил о ней только потому, что о ней заговорила ты…

– Но ты ведь думаешь о ней, правда?

– Неправда! Не думаю я о ней! – возмущаюсь я.

Но я о ней думаю. Ребекка смотрит мне в глаза ровно столько, сколько нужно, чтобы убедиться в этом, затем отводит взгляд.

– Как это глупо, – спокойно говорит она, протирая глаза ладонями. – Что-то я поднабралась немного. Пойду я, наверное.

Раньше я в этом не был уверен, а теперь точно не хочу отпускать ее, поэтому подползаю к ней и пытаюсь снова поцеловать ее. Она отворачивается.

– Почему ты уходишь?

– Не знаю… Я не знаю, что на меня нашло. Мы можем это все забыть?

– Хорошо. Ладно. О’кей. Я бы не хотел, чтобы ты уходила, но раз ты так хочешь…

– Да, я так думаю. Думаю, мне пора идти.

Она поднимается, запахивает полы пиджака и направляется к двери, оставив меня в раздумьях: что я делал все это время. Помимо банального полнейшего безрассудства. Я выхожу вслед за Ребеккой в коридор, где она с трудом протискивается сквозь скопление велосипедов.

– Ну вот, посмотри – теперь порвала эти чертовы колготки…

– Дай я хоть домой тебя провожу.

– Спасибо, не надо.

– Мне не трудно…

– Да я сама…

– Тебе не стоит возвращаться одной…

– Я в порядке…

– Нет же, я настаиваю…

Тут Ребекка резко разворачивается и, тыкая в меня пальцем, отрубает:

– А я настаиваю, чтобы ты не шел, понятно?

Мы оба поражены резкостью этого высказывания: кажется, я даже сделал шаг назад. Мы смотрим друг на друга, пытаясь понять, что происходит, затем Ребекка говорит:

– Кроме того, тебе надо лечь. У тебя сегодня критический день, помнишь? – Она открывает дверь. – Давай больше не будем об этом вспоминать, ладно? И никому об этом не рассказывай, хорошо? Особенно этой Алиске-блин-Харбинсон. Обещаешь?

– Конечно же, я никому не скажу. Зачем мне говорить Алисе…

Но Ребекка уже на полпути вниз по ступеням и, не оглядываясь, уносится в ночь.

Третий раунд

– Простите меня, – сказал Себастьян через некоторое время. – Боюсь, я был нелюбезен с вами сегодня. Брайдсхед часто оказывает на меня такое действие.

Ивлин Во. Возвращение в Брайдсхед.

Перевод И. Бернштейн

23

В о п р о с: Какие ткани подразделяются на три типа: поперечнополосатые, гладкие и сердечная ткань?

О т в е т: Мышечные ткани.

Несколько зароков, данных в новогоднюю ночь.

1. Больше времени уделять своей поэзии. Если ты серьезно настроен в отношении поэзии как литературной формы, а также источника дополнительного заработка, то тебе над ней стоит поработать побольше, особенно если ты намерен выработать собственный неповторимый стиль. Помни, Т. С. Элиот написал «Четыре квартета», работая в банке, так что недостаток времени – это не оправдание.

2. Хватит давить прыщи, особенно когда разговариваешь с людьми. Если наука нас чему и научила, так это тому, что выдавливание прыщей только распространяет инфекцию и приводит к появлению новых угрей. Простооставь свою кожу в покое, найди другое занятие для рук, научись курить или еще что-нибудь в этом роде. Помни: никто не захочет поцеловать кровоточащее лицо.

3. Будь невозмутимым. Не суетись перед Алисой – она тебя будет больше уважать.

4. Подкачай немного мускулы.

Все это было написано примерно без четверти одиннадцать в новогоднюю ночь, и к тому времени я порядочно набрался, поэтому почерк слегка неразборчивый. Двадцать минут спустя я уже спал, таким образом поправ общепринятое заезженное представление о том, что все обязаны гулять и веселиться в новогоднюю ночь. Я провел время необычно и невероятно дерьмово.

Празднование началось в 20:35, когда я нашел отвертку в ящике кухонного стола и открутил дверцу шкафа Джоша, чтобы добраться до его переносного телика. Затем я сел перед телевизором и посмотрел фильм про Джеймса Бонда по Ти-Ти-Ви, присоединившись к многочисленной армии престарелых вдовушек, пациентов психиатрических больниц и всех остальных людей, которые остались дома в новогоднюю ночь. Но чем больше я пил, тем больше думал о папе и Алисе, и они странно смешались в моей голове, так что к тому времени, как агент 007 сорвал злой план Скараманги по захвату мирового господства, я был уже полной развалиной как физически, так и эмоционально, поэтому я стал единственным человеком в мировой истории, который расплакался над фильмом «Человек с золотым пистолетом», ну, может, вторым после Бритт Экланд [68]. Затем я собрал волю в кулак и написал эти зароки.

И сейчас, две недели спустя, эти планы вовсю реализуются. Правда, я еще не взялся за поэзию, но вскоре этим займусь, когда будет время. Зато я почти не прикасаюсь к лицу. И я очень крут в отношениях с Алисой, в основном по той причине, что не видел ее, не слышал и понятия не имею, где она может быть. На самом деле в социальном плане у меня снова наступило некоторое затишье. Как предупреждал Чарльза в книге «Возвращение в Брайдсхед» его кузен, во втором семестре в университете обычно стараешься избежать общения с нежелательными людьми, с которыми познакомился в первом семестре. И я начинаю подозревать, что на самом деле один из таких людей – я сам.

Но вернемся к моим планам. Последний пункт нуждается в разъяснениях. Я решил, что накачать мышцу-другую мне не повредит, но нет, это не потому, что я купился на поверхностное, сексистское представление о том, что рекламная индустрия называет привлекательным «мужественным» образом, и не потому, что надо мной начали подтрунивать, по крайней мере не в открытую. Дело всего-навсего в том, что я довел свой туберкулезный вид до его логического завершения. Кроме того, еще со школьной скамьи я руководствовался принципом, что можно быть либо умным, либо спортсменом, и это две взаимоисключающие вещи, но ведь на самом деле нет причин, которые мешают развивать и то и другое: вот Патрик Уоттс, например, умен и очень даже спортивен, пусть у него и есть некоторые проблемы личного плана. Возможно, еще лучший пример – Дастин Хоффман в фильме «Марафонец»: он и спортивный, и умный, и у него есть целостность натуры – такой парень легко может пробежать пять миль со связкой библиотечных книг под мышкой. Или возьмем пример из реального мира – Алису Харбинсон. Алиса Харбинсон обладает поразительно свежим лицом, здоровьем и умом. По крайней мере, она была такой, когда я в последний раз видел ее. Две недели и три дня назад. Целую вечность назад.

Не стоит беспокоиться. Я сублимирую всю эту энергию в интенсивные занятия фитнесом. Я в точности придерживаюсь строгого ежедневного режима, составленного в стиле Канадских королевских ВВС, согласно которому мой день начинается с того, что я засовываю ноги под шкаф, убедившись сначала, что он на меня не свалится, потом делаю подъем туловища (восемь раз) и отжимания (четыре раза). Это все хорошо, но у меня не возникает ощущения, что я проделал настоящий, полный комплекс упражнений на все группы мышц, так что немного дополнительных упражнений мне не помешают. Нужно потягать железо. Таким образом, я решаю потратить свои рождественские деньги на снаряды для занятий тяжелой атлетикой.

Я ем здоровый, питательный завтрак, приобретенный в магазинчике на углу, – батончик мюсли в шоколаде и литр натурального ананасового сока «Джаст джус», затем скаутский марш-бросок (тридцать минут – бегом марш, тридцать минут – шагом марш) в центр города; эта дистанция кажется бесконечно длинной, особенно если бежишь трусцой в спецовке и джинсах. Но я не останавливаюсь, бегу по улицам, заваленным остовами новогодних елок, которые мусорщики не хотят вывозить. То и дело я испускаю тихие отрыжки, пахнущие ананасовым соком. Очень скоро бок пронзает острая боль – намек на то, что мне необходимо уделять большее внимание здоровью своей сердечно-сосудистой системы, но этим можно заняться и попозже. Мой приоритет номер один – это увеличить мышечную массу и сделать мышцы более рельефными. Я не хочу стать таким раздутым, как боксер и штангист, а вот фигура спортивного гимнаста, как у одного из тех парней с параллельных брусьев, – это как раз для меня. Если в какой-то момент мне покажется, что мои мускулы становятся гипертрофированными, я сразу же прекращу нагрузки.

Обливаясь ручьями пота, я захожу в спортивный магазин сразу же после его открытия. Я, наверное, второй раз в жизни захожу в магазин спорттоваров, потому что до сих пор все спортивные костюмы покупала мне мама. Я сильно волнуюсь перед тем, как войти, словно собираюсь к фотографу или еще что-то в этом роде. Оказавшись внутри, я вижу перед собой помещение, которое сильно отдает раздевалкой для мальчиков, и это ощущение усиливается продавцом – он примерно моего возраста, коренастый и угрюмый, и подходит ко мне с таким видом, будто собирается шлепнуть меня мокрым полотенцем.

– Парень, помощь не нужна?

– Спасибо, я просто смотрю! – отвечаю я этаким голосом-чуть-ниже-чем-обычно, затем начинаю прогуливаться по магазину, опытным глазом оценивая ракетки для бадминтона, затем как бы мимоходом подхожу к гантелям.

Их две штуки, и сделаны они из прочного железа, их вес можно регулировать, так чтобы я мог постепенно наращивать нагрузку, пока не стану похож на Адониса, но не более того. В этих гантелях есть нечто само собой разумеющееся, поэтому после того, как я выясняю, что, да, они тяжелые и сделаны из железа, в отличие от тех, крашенных в серый цвет пластмассовых, и, да, я могу их себе позволить – стоят они 12,99 фунта, я сразу же тащу их к продавцу. И только после того, как я протянул продавцу деньги, а он упаковал гантели в толстый пластиковый пакет, я понимаю, что сделал весьма примитивную логистическую ошибку: домой мне их не донести.

Первые двадцать пять ярдов я убеждаю себя, что это возможно, если идти достаточно быстро, и я перебрасываю пакет в другую руку, когда боль от пластика, врезающегося в плоть, становится невыносимой. Но за «Вулвортом» происходит неизбежное: у пакета разрывается дно, и железяки падают на асфальт с таким индустриальным грохотом, что покупатели, в основном молодые мамаши с чадами в колясках, оборачиваются и смотрят на меня, потом на гантели, а я отвечаю выражением лица «и кто засунул мне гири в пакет?!». Тротуарная плитка, похоже, не повреждена, но одна гантель все еще тяжело катится по направлению к аптеке, как маленький танк, так что мне приходится делать рывок к ней и подставлять ногу, чтобы остановить ее, что вызывает определенное веселье среди мамаш, которые показывают на меня пальцем, словно говоря своим детишкам: «Посмотри, какой смешной недоразвитый дядя». Я беру по гантели в каждую руку и быстро ухожу прочь. Дойти удается до магазина модной одежды «Дороти Перкинс» – еще ярдов двадцать, – где мне приходится снова остановиться, чтобы отдышаться. Когда я прислоняюсь к витрине, гантели замечают какие-то девчонки и начинают смеяться надо мной. Я решаю использовать инерцию для продвижения вперед – вся штука в том, чтобы идти и не останавливаться. Если я буду идти, все будет хорошо. В конце концов, осталось не более мили с четвертью.

Когда я выхожу из торгового центра, перехожу через дорогу и иду по жилым кварталам, становится намного проще делать регулярные остановки для отдыха без лишних взглядов прохожих. Я жду, пока восстановится дыхание, потом поднимаю гантели (руки при этом свисают, как у бабуина) и, спотыкаясь, совершаю короткие перебежки по улице, словно под пулеметным огнем, пока выдерживает сердце. Я чувствую себя так, словно меня только что воскресили. Я весь потный, лицо красное, плечи растянуты, вывихнуты и жутко болят, руки неестественно, как в мультиках, вытянуты, а металлический решетчатый узор на ручках гантелей оставил на моих ладонях неизгладимый отпечаток, отчего они стали похожи на сырые лапы рептилии. Сегодня вечером у меня персональная консультация, а я еще и близко к дому не подошел, поэтому я снова поднимаю гантели и бегу.

Вскоре я добираюсь до южного склона Ричмонд-Хилл, чья вершина теряется в низко плывущих облаках. Мне удается проковылять еще двадцать пять ярдов, пока я не сползаю, согнувшись пополам, по стене. Я чувствую себя так, словно кто-то врезал мне ногой по легким, лопнув их, как бумажные пакеты. Я никак не могу остановить кашель, каждый вдох-выдох отдается болью в горле – оно высохло и ужасно першит; я с трудом сдерживаю позывы к рвоте. Во рту стоит сладковато-желчный вкус ананасового сока, по лицу льются струи пота и каплями срываются с носа на мостовую, и тут кто-то кладет мне руку на плечо и говорит:

– С вами все в порядке? Вы себя хорошо чувствуете? – (Я открываю глаза и вижу, что это Алиса.) – Может, мне нужно вызвать… Брайан?

– Алиса! – Вдох, тяжелый выдох. – Ох… привет… Алиса. – Я выпрямляюсь, вдыхаю, тяжело выдыхаю. – Как дела? – задыхаясь, спрашиваю я с невозмутимым видом.

– Со мной-то все хорошо, а вот из-за тебя я напугалась – подумала, что какого-то старичка удар хватил.

– Нет-нет, это я. Я в норме, правда…

Алиса смотрит на гантели, которые я прижал ногой, чтобы они не укатились вниз по холму и не убили ребенка.

– Это еще что такое?

– Гантели…

– Я знаю, что это такое, но что ты с ними делаешь?

– Долго рассказывать.

– Помочь?

– Если сможешь…

Алиса берет в руки гантель, словно маленького щенка, и резво устремляется к вершине холма.

24

В о п р о с: Что, согласно Гегелю, является тенденцией какой-либо концепции превращаться в свое собственное отрицание в результате конфликта между присущими ему противоречащими аспектами?

О т в е т: Диалектика.

Я оставляю Алису в своей спальне слушать пластинку с «Бранденбургским концертом» и оценивать мои книги по десятибалльной шкале, а сам тем временем иду готовить кофе. Честно говоря, моя спальня не в идеальном состоянии. Я окинул комнату взглядом, чтобы убедиться, что нигде не валяются трусы или тетради с моими стихами, но все равно оставлять Алису здесь одну не хочется. Чайник закипает целую вечность, поэтому я отвлекаюсь тем, что бегу в ванную, умываюсь и очень быстро чищу зубы, чтобы избавиться от этой кислятины во рту. Когда я возвращаюсь на кухню, там уже сидит Джош – наливает себе в кружку моего свежего кипятка.

– Ты, конечно же, в курсе, что в твою комнату прокралась лиса?

– Это моя подруга Алиса.

– Приве-е-е-етик, значит, Алиса. Не возражаешь, если я присоединюсь к вам?

– На самом деле мы тут хотели типа немного об учебе поговорить…

– Ну ладно, Брай, намек понял. Просто проведи ее мимо моей комнаты на обратном пути, чтобы я мог на нее посмотреть, ладно? Может, ты захочешь что-нибудь сделать с этим? – И он показывает на уголок моего рта, где остались две полоски зубной пасты. – Bonne chance, топ ami…– говорит он и направляется к двери. – Ах да, тебе кто-то звонил. Спенсер, что ли? Просил ему перезвонить.

Я делаю кофе, беру кружки, ворую у Маркуса два печенья и направляюсь в спальню.

Алиса полулежит на моем футоне, лениво листая «Коммунистический манифест», поэтому я ставлю кофе перед ней, убираю залапанный жирными руками стакан воды и старые, с налетом кружки подальше от кровати и мысленно фотографирую голову Алисы на моей подушке.

– Брайан, почему рама твоей кровати стоит за шкафом?

– Захотел сделать из кровати что-то типа футона.

– Ага. Футон. Отлично. – Она смотрит на открытки и фотки, прикрепленные пластилином к стене у кровати. – Это твой папа?

– Угу.

Она отдирает фотку от стены и внимательно рассматривает ее:

– Он очень красивый.

Я снимаю свою спецовку и вешаю ее на дверцу шкафа:

– Да, был.

Она всматривается в мое лицо, пытаясь понять, почему красота не передалась следующему поколению, затем с нахмуренными бровями одаряет меня своей коронной улыбкой:

– Ты не хочешь переодеться?

Я смотрю на свитер, который вполне оправдывает свое название [69]– под мышками темные маслянисто-влажные пятна пота, и пахнет он мокрой псиной. Однако я застываю в нерешительности и робко бормочу:

– Да нет, мне и так нормально.

– Давай не стесняйся. Обещаю, я не буду гладить себя, пока ты будешь переодеваться.

И в этой пикантной, пронизанной эротизмом атмосфере, которую создала последняя фраза Алисы, я поворачиваюсь к ней спиной и срываю с себя свитер и майку.

– Так для чего тебе гантели, громила?

– Да вот, знаешь ли, решить заняться своим здоровьем…

– Иметь мускулы и хорошее здоровье – это не одно и то же. У моего последнего приятеля было самое восхитительное тело на свете, а он с трудом мог пройти двести ярдов…

– Это тот, у которого был огромный член?

– Брайан! Кто тебе рассказал?!

– Разве не ты говорила?

– Я? Ах да, и правда. Это был он. В любом случае, у него было прекрасное тело.

– Ты так думаешь? – спрашиваю я, прикрываясь джемпером, словно застенчивая невеста.

– Да, он был таким подтянутым и угловатым – очень похож на Эгона Шиле [70].

Я поворачиваюсь к Алисе спиной, натягиваю чистый джемпер через голову и решаю, что пора сменить тему разговора.

– Как провела оставшуюся часть рождественских каникул?

– Ну, в общем-то нормально. Да, спасибо, что приезжал в гости.

– Спасибо, что пригласила. Ты без проблем избавилась от мяса?

– Все прошло классно. Мингус и Колтрейн говорят тебе спасибо.

– Бабушка себя нормально чувствует?

– Что? Ах да… Да, с ней все в порядке. – Алиса приклеивает папину фотографию обратно на стену и, стараясь не смотреть на меня, говорит: – Как-то все немного… чудно́ получилось, правда?

– Ты хочешь сказать, что я вел себя чудно́. Наверное, это из-за того, что перестал быть девственником по отношению к наркотикам.

– Но дело было не только в этом. Ты вел себя… странно, словно хотел что-то доказать.

– Извини, иногда я начинаю волноваться. Особенно рядом с богатеями…

– Пожалуйста, – прерывает она меня.

– Что?

– Пожалуйста, не начинай парить меня по новой, Брайан. «Богатеи» – что за нелепое слово. Что это вообще значит – «богатеи»? Это все у тебя в голове и не значит абсолютно ничего. Господи, как я ненавижу все эти навязчивые мысли о классе, особенно здесь, в этом месте, где нельзя «привет» никому сказать, чтобы тебе не продемонстрировали, как ты далека от пролетариата, и не рассказали про папу – рахитичного одноглазого трубочиста, и про то, что до сих пор всей семье приходится ходить в сортир на улице, и что никто из них ни разу не летал на самолете, и тому подобное подозрительное дерьмо. Большинство из этих историй – все равно враки, и я постоянно думаю: «Зачем ты мне это рассказываешь?» Мне что, полагается считать себя виновной? Думаешь, это моя вина, что ли? Или тебе просто приятно чувствовать, что ты перестаешь играть предназначенную тебе социальную роль или типа того? Я хочу сказать, что это вообще значит – все это дерьмо собачье? Люди есть люди, если ты спросишь меня об этом, и все их взлеты и падения обусловлены их талантами и заслугами, их собственными трудами, и обвинять их в том, что у них канапе вместо дивана или что у них чай, а не обед, – это всего лишь предлог, просто слезливая жалость к себе и вульгарное мышление…

Концерт Баха, сопровождающий ее речь, достигает крещендо, поэтому я говорю:

– А сейчас – прямое включение с ежегодного съезда партии тори!

– Пошел ты в жопу, Брайан! Это нечестно, это совсем нечестно. Я не делаю выводов о людях на основании их происхождения и ожидаю, что люди будут отвечать мне той же любезностью. – Она приподнимается на футоне и потрясает перстом в воздухе. – И как бы то ни было, это даже не мои деньги, это деньги моих родителей, и это не тот случай, когда состояние было сколочено на разворовывании пособий по безработице или эксплуатации угнетенных рабочих в Йоханнесбурге, – ничего подобного, они пахали, блин, и тяжело, блин, пока не заработали то, что у них есть сегодня…

– Но не они же все это заработали, правда?

– Ты о чем? – возмущается Алиса.

– Я просто хочу сказать, что они многое получили в наследство, от своих родителей…

– И?..

– Ну, это же… привилегия, не так ли?

– И что, ты думаешь, что люди должны уносить свои деньги за собой в могилу, как в Древнем Египте? Я-то думала, что передать деньги своим потомкам, использовать их для помощи своим родственникам, чтобы они могли купить себе безопасность и свободу, – это единственный по-настоящему правильный способ распорядиться деньгами…

– Конечно, это так, но я просто говорю, что это привилегия.

– Бесспорно, это привилегия, и они рассматривают ее как таковую, и они платят до хрена налогов, и они прикладывают все усилия, чтобы хоть что-то получить взамен. Но если ты спросишь меня о снобизме, то я скажу тебе, что нет сноба хуже сноба-извращенца, и если это не согласуется с какой-нибудь общепринятой, одобренной студентами системой социалистического мышления, тогда извини, это мои искренние мысли. Потому что я, блин, уже устала от людей, которые пытаются выдать старую как мир зависть за некий вид добродетели. – Дрожащий голос Алисы замолкает, и она, раскрасневшаяся, отпивает кофе из кружки. – Ну конечно, я имела в виду необязательно тебя.

– Конечно же нет. – И я тоже делаю глоток кофе, который кажется особенно горьким из-за зубной пасты, и мы молча слушаем «Бранденбургский концерт».

– Это, случайно, не тема из «Парада раритетных автомобилей»?

– Да, она. Только на обложке альбома написано другое.

Алиса улыбается и плюхается обратно на футон:

– Извини, я просто выпустила пар.

– Да нет, все в порядке. Я с тобой даже согласен. Отчасти, – говорю я, но перед глазами у меня стоят Мингус и Колтрейн, которые едят макароны из тарелки.

– Значит, мы друзья, правда? Брайан, посмотри на меня. Мы друзья, да?

– Да, конечно, мы друзья.

– Даже несмотря на то, что я королева Шеба, а ты замурзанный трубочист?

– Конечно.

– Значит, мы можем забыть обо всем этом? Просто забыть и двигаться дальше?

– Забыть что?

– Да все то, что мы друг другу только что… А, я поняла. Значит, все забыто.

– Забыто.

– Хорошо, – говорит она. – Хорошо.

– А ты… не хочешь сходить сегодня в кино или еще куда-нибудь?

– Не могу – сегодня у меня прослушивание.

– Здорово! А что за пьеса?

– «Гедда Габлер» Генрика Ибсена.

– И какая роль?

– Эпонимическая Гедда.

– Ты будешь прекрасной Геддой.

– Спасибо. Я так надеюсь. И все же я сомневаюсь, пройду ли. Там все захватил третий курс. Мне еще повезет, если меня возьмут… – Она переключается на акцент кокни: – Этой чертовой служанкой Бертой…

– Но ты ведь придешь на тренировку нашей команды сегодня вечером?

– А она сегодня?

– Да, первая в этом семестре!

– О боже, а что, и мне туда надо?

– Патрик очень строг в этом отношении. Он специально попросил меня напомнить тебе, чтобы ты обязательно пришла, иначе ты выбываешь из команды, так и сказал.

Естественно, ничего подобного он не говорил, но все же.

– Хорошо, увидимся на тренировке, а потом выпьем чего-нибудь. – Она подходит ко мне, обнимает меня, так что я чувствую запах ее духов, и говорит: – Ведь мы снова друзья, да?

– Конечно. Снова друзья.

Но я все еще прокручиваю этот разговор с Алисой, когда профессор Моррисон говорит:

– Скажи-ка мне, Брайан, а почему именно ты здесь?

Вопрос застает меня врасплох, и я перестаю смотреть в окно и поворачиваюсь к профессору Моррисону, который сидит, откинувшись в кресле, сложив руки с переплетенными пальцами на своем небольшом брюшке.

– Э… персональное занятие? Начало в два часа?

– Нет, я имею в виду, в университете, на отделении английской литературы. Почему ты здесь?

– Чтобы… учиться?

– Потому что?

– Это… ценно?

– В финансовом плане?

– Нет, знаете ли…

– Совершенствование?

– Да, думаю так. Совершенствование. И мне это нравится, конечно же. Мне нравится образование, учеба, знания…

– Нравится?

– Люблю. Я люблю книги.

– Содержание книг или просто хочешь собрать библиотеку побольше?

– Естественно, содержание…

– Значит, ты серьезно относишься к учебе?

– Думаю, да. – (Профессор ничего не отвечает, а только снова откидывается кресле, подняв руки со скрещенными пальцами над головой, и зевает.) – Думаете, нет?

– Не уверен, Брай. Думаю, ты серьезен. Но причина моих расспросов состоит в том, что твое последнее сочинение, «Понятия „гордости“ и „предубеждения“ в пьесе „Отелло“», оно… как бы это выразиться, просто ужасное. Все в нем, начиная с названия, просто ужасно, ужасно, ужасно…

– Ну, на самом деле я писал сочинение в небольшой спешке…

– Да я понял, это сразу видно. Но это настолько ужасный, бессодержательный, бессмысленный опус, что я засомневался, а ты ли вообще его писал?

– Так, хорошо, и что же конкретно вам не понравилось?

Профессор вздыхает, подается вперед и запускает пятерню в волосы, словно собирается объявить, что подает на развод.

– Хорошо, начнем с того, что ты говоришь об Отелло так, словно он твой знакомый парень и ты немного волнуешься за него.

– А разве это плохо? Обращаться с ним, как с реальным человеком. Разве это не лишнее подтверждение живого воображения Шекспира?

– Или недостатка твоей проницательности? Отелло – вымышленный герой, Брайан, он придуманный персонаж, игра ума. Он невероятно богатый и сложный персонаж выдающегося литературного произведения, а все, что ты можешь сказать про него, – это то, что тебе жаль, что в его жизни случаются проблемы из-за того, что он черный. И из этого опуса я узнаю твое мнение: «Нетерпимость – это плохо». Почему ты говоришь мне об этом? Считаешь, я могу подумать, будто нетерпимость – это хорошо? Как будет называться твое следующее сочинение: «Что, Гамлет, нос повесил?», а может, «Почему бы Монтекки и Капулетти просто не помириться?»…

– Ну уж нет, потому что расизм – это вопрос, который меня особенно волнует.

– Я в этом не сомневаюсь, но что мне с этим сделать? Позвонить маме Яго и попросить ее заставить сына отступить? На самом деле ирония в том, что если говорить о расизме, то твое изображение Отелло как безупречного, поддающегося внушению Благородного Дикаря можно само по себе рассматривать как расистское оскорбление…

– Значит, вы считаете, что мое сочинение расистское?

– Нет, но я тем не менее считаю его невежественным, а эти два понятия определенным образом связаны между собой.

Я хочу что-то сказать, но не знаю, что именно мне поможет, поэтому просто сижу и молчу. Мои щеки горят, и мне стыдно, словно в шесть лет я только что надул в штаны. Я хочу поскорее покончить со всем этим, поэтому приподнимаюсь, беру свое сочинение со стола и говорю:

– Ладно, наверное, мне нужна еще одна попытка…

Но профессор, похоже, не закончил – он тянет страницы к себе:

– По-моему, это вовсе не работа человека, который «любит знания», это работа человека, которому нравится делать вид, что он любит знания. Здесь нет ни на йоту вдохновения, или оригинальной мысли, или умственного напряжения – эта работа поверхностная, ханжеская, интеллектуально незрелая, она не основана на фактах, а напичкана усвоенными общепризнанными идеями, сплетнями и клише. – Он подается вперед и берет мое сочинение кончиками пальцев, как дохлую чайку. – Но что самое худшее – твое сочинение разочаровало меня. Меня разочаровало, что ты написал его, а еще больше меня разочаровало то, что ты вообразил себе, будто это достойно траты моего времени. – Он делает паузу, но сказать мне нечего, поэтому я просто смотрю в окно, ожидая, когда это все закончится. Но молчание невыносимо, поэтому я наконец поворачиваю голову; профессор смотрит на меня с видом, который я назвал бы отцовским. – Брайан, сегодня утром у меня было индивидуальное занятие по Уильяму Батлеру Йитсу с одной студенткой – такая милая девочка, наверняка далеко пойдет, получала образование в одной из лучших частных школ для девочек… Так вот, в определенный момент нашего занятия мне пришлось сходить и принести из машины атлас автомобильных дорог, чтобы показать ей, где находится Северная Ирландия… – Я собираюсь что-то сказать, но он останавливает меня, поднимая руку: – Брайан. Когда я проводил с тобой собеседование в этой аудитории год тому назад, ты показался мне невероятно пылким и полным энтузиазма молодым человеком. Слегка несосредоточенным, немного нескладным – я могу так сказать? это будет честным эпитетом? – но, по крайней мере, ты не относился к своему образования как к чему-то само собой падающему в руки. Многие студенты, особенно в университетах вроде этого, склонны воспринимать свое образование как нечто вроде оплаченной государством трехлетней вечеринки с вином и сыром, после которой их ждет машина, классная работа и квартира, но я и предположить не мог, что ты один из таких…

– Нет, я не такой…

– Тогда в чем проблема? Что-то тебя отвлекает? Может, ты несчастлив или у тебя депрессия?..

Боже, я сам не знаю. Может, у меня действительно такое состояние? Возможно, да. Может, рассказать ему про Алису? Может ли служить один лишь факт того, что ты влюблен, оправданием неадекватного поведения? Для Отелло – очевидно, да, а вот для меня?

– Хорошо. Еще что-нибудь хочешь со мной обсудить?

Я влюблен в прекрасную женщину, и я люблю ее больше, чем вы это можете себе представить, настолько сильно, что не могу думать ни о чем другом, но она абсолютно недоступна, и мне это кажется в лучшем случае веселым, а в худшем случае – отвратительным, и от всего этого, я чувствую, у меня едет крыша…

– Думаю, ничего.

– Ну, тогда я не знаю, в чем заключается проблема, потому что, судя по твоим оценкам в этом году – семьдесят четыре, шестьдесят четыре, пятьдесят восемь процентов, а за эту работу пятьдесят три процента, – мне кажется, что ты становишься менее умным. А это очень странно, потому что образование призвано давать прямо противоположный результат.

25

В о п р о с: Где можно встретить Варолиев мост, дугообразный пучок, область Вернике и борозду Роланда?

О т в е т: В мозге.

И это правда – я становлюсь более тупым. Или правильнее сказать «тупее»? И дело не только в тренировках команды «Университетского вызова», дело еще и в лекциях. Я захожу и сажусь с горящими глазами, такой весь внимание, но даже если тема вызывает мой неподдельный интерес, вроде метафорической поэзии, или развития формы сонетов, или становления среднего класса в английских романах, я обнаруживаю, что примерно через десять минут я теряюсь и путаюсь – с таким же успехом я мог бы слушать комментарий к футбольному матчу по радио. Я захожу в университетскую библиотеку, которая почти слышимо стонет от огромного веса и глубины человеческих знаний, и всегда случаются две вещи: а) я начинаю думать о сексе и б) мне приспичивает выйти в туалет. Я иду на лекцию и засыпаю, или не могу дочитать книгу, потому что я постоянно сплю, или не понимаю книгу с первой страницы, или не могу найти нужные ссылки, или начинаю пялиться на девчонок в аудитории, и даже когда мне случается понять лекцию, я не знаю, что сказать о ней, и даже не знаю, согласен я с услышанным или нет. Мне представилась чудесная возможность: полностью за счет государства изучить прекрасные, вечные и повергающие в благоговейный трепет произведения, но моя реакция на них редко бывает глубже, чем «прикол» или «отстой». А тем временем какое-то невероятно одаренное, с огненными волосами юное создание с первого ряда подымает руку и выдает что-нибудь типа: «Не кажется ли вам, что если говорить формально, то язык Эзры Паунда слишком герметичен, чтобы можно было применять к его прочтению структурные термины?», и хотя я понимаю все слова по отдельности – и «прочтение», и «формально», и даже «герметичный», – я понятия не имею, что они означают, будучи расположенными именно в таком порядке.

То же самое происходит, когда я пытаюсь прочитать материал. Все это перемешивается в моей голове в невообразимую кашу, так что важнейшее, глубочайшее стихотворение Шелли «Монблан» превращается в нечто вроде: «Извечная вселенная вещей, / В моем уме кружится, и па-па, та-та… / Вот потемнело – а вот тра-та, вот турум-пурум тра-та-та....», потом разваливается на куски и падает в небытие. Конечно, если бы Шелли выпустил свой «Монблан» в виде семидюймового сингла, тогда я смог бы выучить его слово в слово и рассказать вам, до какой строчки в хит-параде он поднялся, но поскольку это литература и для этого требуется напряжение ума, то здесь я бессилен. Грустно и то, что я люблю и Диккенса, и Донна, и Китса, и Элиота, и Форстера, и Конрада, и Фицджеральда, и Кафку, и Уайльда, и Оруэлла, и Во, и Марвелла, и Грина, и Стерна, и Шекспира, и Свифта, и Йитса, и Гарди – очень, очень люблю их. Просто наша любовь не взаимна.

Когда это все началось? Почему ничего не получается так, как должно? Ведь мозг, в конце концов, – это мышца, и мне казалось, что если ее хорошо тренировать, заставлять ее как следует нагружаться, то она превратится в такой яростный, гудящий, заряженный электричеством маленький кулак из белка. Такое ощущение, что вместо этого у меня голова заполнена теплой влажной субстанцией, серой, жирной и бесполезной, вроде того, что помещено в пластиковом пакетике внутри курицы из супермаркета. На самом деле мне только что пришло в голову, что я даже не знаю, является ли формально мозг мускулом. Или это орган? Или ткань? Или железа? Да, мой мозг как раз похож на железу.

И все это продолжается так же железисто и вечером, на тренировке команды «Вызова» на квартире у Патрика. Это первая наша встреча после Нового года; до нашего первого выступления на телевидении остался всего месяц, поэтому Патрик очень взволнован, особенно после того, как он решил внести в наши тренировки новый, будоражащий сознание элемент.

Патрик потратил рождественские каникулы на то, чтобы соорудить кнопки – четыре запитанные от батареек штуковины, сделанные из новогодних гирлянд и кнопок дверных звонков, прикрученных к квадратным кускам фанеры размером с конверт от долгоиграющей пластинки, которые Патрик покрасил красной эмалью. Он так гордится этим своим нововведением, что, едва я успел сказать «привет» и «с Новым годом» Люси Чан и спросить Алису, как прошло прослушивание, Патрик уже усадил нас на диван и положил кнопки нам на колени. Сам Патрик усаживается во вращающееся офисное кресло с толстой пачкой картонных карточек с вопросами, настраивает лампу на шарнирной подставке у себя над плечом и начинает…

– Итак, первый вопрос ценой в десять баллов: какой британский премьер-министр восемнадцатого века получил кличку Великий Простолюдин?

Я жму на кнопку.

– Гладстон, – отвечаю я.

– Нет, – качает головой Патрик. – Еще есть предположения?

– Питт Старший, – говорит Алиса.

– Верно. Минус пять баллов, Брайан. Я же сказал, восемнадцатого века, верно?

– Да, точно…

– А Гладстон жил в девятнадца…

– Да, знаю…

– Ну ладно. У какой из этих стран нет выхода к морю: Нигер, Мали, Чад, Судан…

Мне кажется, что ответ на этот вопрос я знаю, поэтому я жму на кнопку и говорю:

– Судан!

– Нет, – отвечает Патрик.

Люси Чан говорит:

– У них у всех, кроме Судана?

– Верно. Это минус десять баллов, Брайан. Так, в каком органе находятся евстахиева труба, улитка, наковальня, стремечко и полукружные каналы?

Я понятия не имею где, но обнаруживаю, что все равно нажал на кнопку.

– Брайан? – стонет Патрик.

– Извини, я случайно нажал…

– Минус пятнадцать баллов…

– …Я знаю, но я же случайно, у меня палец соскочил…

– Каков правильный ответ, Люси?

– В ухе?

– Точно, в ухе. Что ты учишь, Люси?

– Медицину.

– А ты, Брайан, что ты изучаешь?

– Английскую литера…

– Вот именно. Английскую литературу. Итак, Брайан, не считаешь ли ты, что Люси Чан, возможно, лучше ответит на такой вопрос?..

– Я не спорю, но я же сказал, у меня палец соскочил. Эти кнопки такие чувствительные к нажатиям…

– Так это что, моя кнопка виновата?

– Ну…

– Завтра у тебя будет настоящая кнопка. Неужели ты думаешь, что она будет менее чувствительна к нажатиям?

– Конечно не будет, Патрик…

– …Потому что я пользовался такими кнопками, ребята, и уж поверьте мне, нужно быть очень, очень уверенным в ответе, прежде чем нажимать на них…

– Послушайте, а мы не могли бы продолжить то, ради чего собрались? – энергично перебивает нас Алиса. – Дело в том, что мне к половине десятого нужно успеть в одно место…

– В какое? – спрашиваю я, неожиданно встревожившись.

– Просто повидаться кое с кем – ты не против? – резко отвечает она.

Люси с Патриком переглядываются.

– Конечно, но я думал, мы пойдем выпьем вместе, вот и все…

– Теперь я не могу. У меня репетиция «Гедды Габлер», если хочешь знать.

Я немного напрягаюсь, слегка вздрагиваю и случайно нажимаю на кнопку.

– Извините!

– Мне кажется, моя кнопка вообще не работает, – заявляет Люси Чан, и Патрик вырывает кнопку у Люси из рук, словно это Чан виновата, и принимается тыкать в свое изобретение огромным швейцарским армейским ножом, который носит на большой связке ключей.

Мы с Алисой устало смотрим друг на друга. Все мы понимаем, что никак не похожи на команду победителей. После этого я не утруждаю себя ответами ни на какие вопросы, даже если точно знаю их. Я просто даю отвечать в основном Люси, иногда Алисе, и как только Патрик заканчивает разбор полетов – не спешите жать на курок, всегда давайте возможность ответить человеку, наиболее опытному в этой области, слушайте вопрос, опасайтесь промедления, – Алиса надевает пальто и направляется к двери. Однако, перед тем как выйти, поддавшись настроению умиротворения, говорит:

– Ах да, кстати, завтра мои друзья устраивают вечеринку в доме двенадцать по Дорчестер-стрит, в восемь часов. Вы все приглашены.

Я иду домой с Люси Чан, живущей на вершине холма, на склоне которого расположен мой дом, и она на самом деле невероятно милая. Я вдруг понимаю, что Люси – первый человек китайской национальности, с которым я общаюсь вне ресторана, но я решаю не произносить этого вслух. Мы просто обсуждаем, каково учиться на врача, и Люси говорит очень интересные вещи, только слишком тихо, и мне приходится наклоняться, чтобы услышать ее слова, отчего я чувствую себя немного похожим на принца Филиппа.

– Что заставило тебя пойти на доктора?

– Вообще-то, мои родители. Они всегда говорили, что не может быть большей амбиции в жизни, чем желание стать доктором. Знаешь, от этого даже меняется качество жизни.

– И тебе нравится?

– А как же. Просто обожаю. А как насчет тебя, насчет ли-те-ра-ту-ры?

– О, она мне нравится. Просто я не знаю, смогу ли улучшить кому-нибудь качество жизни, вот и все.

– Сам пишешь?

– В общем-то, нет. Начал понемногу кропать стихи. – Мне все еще трудно произносить это вслух, но Люси, по крайней мере, не фыркает, – Звучит немного претенциозно, не правда ли?

– Что ты, нисколечко. С чего бы это?

– Не знаю, просто, как говорил Оруэлл, «естественная реакция англичанина на поэзию – это глубокое смущение».

– Ну, я не знаю почему. Некоторые могут возразить, что поэзия, напротив, чистейшая из форм человеческого выражения.

– Ага, это ты моих стихов не читала.

Люси очень тихо смеется и говорит:

– Я бы не прочь почитать. Уверена, они очень хороши.

– А я бы лег к тебе… на операционный стол! – отвечаю я, и повисает пауза, во время которой мы оба пытаемся понять, почему это звучит так грязно.

– Давай надеяться, что до этого не дойдет.

И мы некоторое время идем молча, стараясь стряхнуть с себя эту фразу «лег к тебе», которая все еще висит в воздухе между нами, как облако пердежа в картинной галерее.

– Чего сейчас препарируете? – спрашиваю я наконец.

– Сердечно-сосудистую систему.

– Ух ты. Ну и как, нравится? – интересуется принц Филипп.

– Да, нравится.

– Хотела бы на этом специализироваться, когда получишь диплом?

– Думаю, займусь хирургией, но еще не определилась с направлением. Я разрываюсь между мозгом и сердцем.

– Как и все мы, правда? – говорю я, что, на мой взгляд, звучит достаточно остроумно. На самом деле я говорю эти слова, еще не придумав, что они могут означать, поэтому и эта реплика также повисает в воздухе.

И тут Люси выдает полнейший non-sequitur [71]:

– Алиса классная, правда?

– Да-да. Бывает временами. Это был поп-sequitur,не так ли?

После паузы Люси произносит:

– Очень красивая.

– Хммм.

После паузы:

– Вы, кажется, очень близки.

– Ага, думаю, да. Иногда. – И я, ободренный и удивленный этой новоприобретенной легкостью общения между мной и Люси Чан, замечаю: – Патрик очень странный человек, правда? Мне кажется, он может быть…

Но Люси неожиданно останавливается, берет меня за локоть и слегка сжимает его:

– Брайан… можно, я тебе кое-что скажу? Это очень личное…

– Конечно, – говорю я, пытаясь сообразить, что она собирается сказать.

– Я немного стесняюсь, – продолжает она, нахмурившись.

Она собирается пригласить меня на свидание!

– Давай говори…

– Ну ла-адно, – тянет она, глубоко вдыхая…

Что же мне ответить? Наверное – нет. Да, точно, я должен отказать ей…

– Дело в том, что…

…но как отказать ей мягко, не обидев ее?..

– Видишь ли… когда ты со мной разговариваешь, у тебя есть такая привычка чересчур старательно все выговаривать, словно я глухая.

– Ой, правда?

– Угу, ты еще при этом наклоняешься ко мне, киваешь и употребляешь простые слова, словно у меня слишком ограниченный словарь. Не знаю, отчего это – из-за моих китайских корней или оттого, что я американка, но я никогда не была в Китае и в общем-то равнодушна к китайской кухне, так что я могла бы понять тебя, если бы ты говорил на таком, знаешь ли, старом, добром, обычном, разговорном английском…

– Извини, я не замечал за собой этого…

– Да ты расслабься, это не только ты, а многие. Причем постоянно…

– Мне так неловко…

– Не волнуйся, все в порядке, просто звучит немного снисходительно, вот и все.

– А я-то думал, тебе покажется, что это было сказано снисходительно!

– Не смешно, Брайан.

– И действительно – не смешно. – (Мы тем временем подходим к Ричмонд-Хаусу.) – Итак, увидимся на вечеринке завтра?

– Может быть. Тусовщица из меня никудышная.

– А все таки, может быть…

– Может быть. – И Люси Чан направляется вверх по холму.

– Кстати, можно у тебя кое-что спросить?

Она останавливается и немного нервно отвечает:

– Давай.

– Мозг с медицинской точки зрения – это мышца или железа?

– На самом деле это сосредоточение различных видов нервных тканей, и все эти ткани имеют схожее, взаимосвязанное предназначение, поэтому формально это делает мозг органом. А что?

– Просто интересно. Увидимся завтра.

– Пока.

И я смотрю, как ее панда скрывается на вершине холма.

Потом я поворачиваюсь и собираюсь топать по ступенькам к входной двери, когда замечаю в тени сидящую фигуру – кто-то прислонился спиной к двери и преграждает мне дорогу. Я замираю на полпути и вглядываюсь в человека, который проводит обеими руками по своей стриженной под ноль голове, потом смотрит на меня. Только я начинаю свыкаться с мыслью, что пора узнать, какие чувства испытываешь при ограблении на улице, как мужчина поднимается во весь рост и говорит:

– Итак, кто эта азиатская цыпочка, Брай?

И когда фигура выходит из тени, я узнаю острые, проницательные глаза Спенсера Льюиса.

26

В о п р о с: Широко используемый в скульптуре, где его иногда называют флорентийским мрамором, водный мелкозернистый полупрозрачный вид гипса, формирующийся в пластах осадочных пород, образовавшихся в результате испарения морской воды.

О т в е т: Алебастр.

– Спенсер? Что ты здесь делаешь?

– Вот, подумал, дай-ка заеду навестить друга, вот и все. – Я взбегаю по лестнице и собираюсь обнять его, а он пихает меня кулаком в плечо, и мы исполняем тот странный ритуальный танец, который парни всегда изображают при встрече друг с другом. – И ведь ты действительно пригласил меня…

– Да, знаю, действительно, но… Эй, что произошло с твоими волосами?..

Он пробегает рукой по своей выбритой до блеска голове.

– Это стиль сбежавшего зэка – тебе что, не нравится? – спрашивает он, а я отмечаю, что он говорит неразборчиво и медленно – явный признак того, что он нажрался в поезде.

– Да! Да, это очень… смело. Кто это тебя так?

– Я сам.

– На спор или?..

– Да пошел ты, Брайдсхед! Так могу я войти или как?

– Конечно. – Я открываю дверь, включаю свет в холле, и мы протискиваемся мимо велосипедов в коридоре.

Спенсер кажется непохожим на себя, его глаза полуприкрыты и выглядят уставшими, под ними грязные фиолетовые круги, как синяки. Несмотря на сильный мороз, он одет в одну мятую старую куртку на молнии, которую я помню еще со школы; из вещей у него с собой только пластиковый пакет, а в нем, насколько я могу судить, всего лишь две банки пива.

– Я звонил сегодня утром, разговаривал с каким-то пижоном…

– Это мой сосед, Джош. Джош и Маркус.

– Ну и как они?

– Да нормальные парни. Правда, не твоего круга.

– Значит, они твоего круга?

– Не думаю, что они вообще чьего-нибудь круга.

Мы тем временем подошли к моей спальне. Я открываю дверь.

– Итак, мы на месте событий, так? Мило…

Я снимаю пальто и ненароком роняю его на гантели, до того как Спенсер их заметит.

– Чувствуй себя как дома. Может, чай, кофе или что-нибудь еще?

– Бухло есть?

– Думаю, должно быть домашнее пиво.

– Домашнее пиво?

– Вообще-то, оно принадлежит Маркусу и Джошу.

– На что похоже?

– Больше всего – на мочу…

– Градус-то есть?

– Угу.

– Тащи.

Я неохотно оставляю Спенсера одного в комнате и лечу на кухню за бухлом. Мне тоже надо выпить. Приезд Спенсера совсем выбил меня из колеи, отчасти потому, что он действительно немного странный и диковатый, а отчасти, мне кажется, потому, что никогда в жизни я не предполагал, что не буду рад видеть старого друга. К тому же я немного беспокоюсь, что мог оставить на столе свою записную книжку со стихами, открытую на новом пробном эротическом сонете, над которым я работаю. Первая строка содержит слова «алебастровые груди», и, если Спенсер прочтет это, подколов хватит до конца жизни.

И вдруг я слышу, что из моей комнаты доносится очень громкое вступление «Бранденбургского концерта», поэтому я хватаю пивные кружки и несусь обратно в комнату, где обнаруживаю Спенсера сидящим на моем столе с сигаретой во рту, обложкой от альбома Баха в одной руке и «Коммунистическим манифестом» – в другой.

– Так кто ты сегодня, коммунист или социалист?

– Полагаю, социалист, – говорю я, убавляя громкость.

– Отлично. А в чем же различие?

Я знаю, что он понимает различие и просто издевается надо мной, но, как бы там ни было, я скажу ему.

– Коммунист выступает против понятия частной собственности и права собственности на средства производства, тогда как социалист говорит о работе в направлении…

– Почему у тебя матрас на полу?

– Это футон.

– Отлично. Фу-тон. Это азиатская цыпочка научила тебя?

– «Азиатская цыпочка» – расизм и сексизм в одной фразе! – восклицаю я, незаметно сбрасывая стихотворение о грудях из алебастра в ящик письменного стола. – На самом деле Люси родом из Миннеаполиса. Только тот факт, что у нее китайские корни, еще не значит, что она китаянка.

– Господи, ты прав, это пиво – на самом деле моча. Может, спустимся вниз в паб или куда-нибудь еще?

– Поздновато ведь уже.

– У нас еще есть полчасика.

– Мне нужно кое-что прочитать на завтра.

– Что прочитать?

– «Похищение локона» Александра Попа.

– Звучит пикантно [72]. Завтра утром почитаешь, ладно?

– Ну…

– Да ладно тебе, только по рюмочке?

Конечно, я знаю, что идти нельзя. Но внезапно комната кажется мне слишком маленькой и светлой, и я чувствую, что просто обязан напиться; я говорю «о’кей», и мы топаем в бар.

Когда мы приходим в «Летучий голландец», там еще полно народу, и пока я жду выпивки возле барной стойки, я смотрю туда, где стоит Спенсер, пристально рассматривающий помещение своими прищуренными красными глазками. Он с мрачным видом затягивается очередной сигаретой. Я беру пинту пива для себя, пинту пива и рюмку водки для Спенсера.

– Это студенческий бар, да? – спрашивает он.

– Не знаю. Думаю, да. Пойдем посмотрим, сможем ли мы найти столик.

Мы пропихиваемся вглубь зала, держа кружки над головой, находим пустой столик, усаживаемся за него и некоторое время молчим, потом я спрашиваю:

– Ну и как дела дома?

– О, все замечательно. Просто супер.

– Тогда как тебя сюда занесло?

– Ты меня пригласил: приезжай в любое время, помнишь?

– Конечно.

На мгновение он замолкает, кажется, принимает решение, затем говорит, слегка небрежно:

– И, как я уже говорил, я сбежавший зэк, понимаешь?

– Ты о чем?

– Ну, скажем так: я не в ладах с законом.

Я смеюсь, но тут же обрываю смех:

– Из-за чего? Не из-за очередной драки, надеюсь…

– Нет, я погорел на том, что незаконно получал пособие по безработице.

– Ты шутишь…

– Нет, Брай, не шучу, – устало отвечает Спенсер.

– Как это получилось?

– Не знаю, наверное, какая-то падла настучала. Эй, это же не ты, правда?

– Ты че, Спенсер, конечно не я. Ну и что дальше делать будешь?

– Откуда я знаю? Уж как судья решит.

– Ты что, пойдешь в суд?

– Ага. Сейчас идет очередное закручивание гаек, так что в следующем месяце меня будут судить. Хорошая новость, правда?

– Что собираешься говорить?

– В суде? Пока еще не знаю. Может, попробовать сказать, что это Господь велел мне так поступить?

– А ты все еще работаешь на автозаправке?

– Ну, в общем-то нет.

– Почему?

– Потому что попался.

– На чем?

Спенсер делает большой глоток водки:

– Руку запустил в кассу.

– Ты что, шутишь?

– Брайан, почему ты постоянно спрашиваешь меня, не шучу ли я? Думаешь, мне такие вещи кажутся смешными?

– Нет, я просто хотел сказать, что…

– У них над кассой стояла камера, и я попался на том, что таскал выручку в конце смены.

– Сколько брал?

– Не знаю, может, пятерку, иногда десятку. Да так, по мелочи, плюс еще конфетки, печенье и прочая лабуда…

– Так они на тебя тоже собираются в суд подать?

– Не-а, не могут, я же у них не числился. Скажем так: мой менеджер не особо рад. Он удержал бо́льшую часть моей зарплаты и пригрозил, что если еще раз увидит меня, то переломает мне ноги…

– И сколько, он думает, ты взял?

– Пару сотен.

– А на самом деле?

Спенсер выдыхает сигаретный дым:

– Пару сотен звучит достаточно точно.

– Черт тебя побери, Спенсер!

– Эти суки платили мне фунт восемьдесят в час, Брайан, чего же, блин, они ожидали?

– Понимаю, понимаю!

– В конце концов, ты же коммунист, я думал, ты не одобряешь идею частной собственности.

– Я и не одобряю, но Маркс говорил о средствах производства, а не о содержимом кассы на заправке. Кроме того, эту идею я и не осуждаю, и вообще я социалист. Более того, я считаю, что так делать стыдно. Что говорят твои папа и мама?

– О, они очень, очень мною гордятся. – Он отпивает полпинты за один раз. – Да ладно. Как ни крути, а я серьезно влип.

– Но ты же сможешь найти другую работу, правда?

– Ну да, конечно же, – неквалифицированный безработный мелкий воришка с судимостью. С учетом сегодняшней конкуренции на рынке труда я просто золотая жила, твою мать! Еще по пинте?

– Может, по половинке?

– Ладно, только сходи за ними сам, а то я немного стеснен в средствах…

Я иду к барной стойке, беру две пинты и мирюсь с мыслью о том, что сегодня я вряд ли прочитаю «Похищение локона».

Стоит ли говорить, что мы ушли из паба последними. Когда перестали принимать заказы, Спенсер вызвался слить остатки недопитого посетителями бухла в наши кружки – этим я не занимался, наверное, лет с шестнадцати. Так что к тому времени, когда мы возвращаемся в Ричмонд-Хаус, мы оба уже тепленькие. Там мы допиваем наши кружки с мутно-молочным домашним пивом и открываем две банки лагера, которые, наряду с газетой «Дейли миррор» и недоеденной половинкой пирога, составляют багаж Спенсера. Я рассказываю Спенсеру о Новом годе и об Алисе, а также выдаю свою версию встречи с ее голой мамашей на кухне, и его немного отпускает – он впервые издает настоящий добродушный смех, а не какой-нибудь там презрительный смешок или хихиканье.

Затем я встаю, чтобы сменить пластинку, – я ставлю «The Kick Inside», замечательный, но вызывающий дебютный альбом Кейт Буш, и Спенсер возвращается в свое привычное состояние – он смеется все время, пока играет «The Man with the Child in His Eyes», и обсерает мою подборку записей и открыток на стене. Чтобы отвлечь его, я ставлю подборку, которую он сам записал мне, – «Университетский сборник Брая», и мы оба пьяно валимся на футон и смотрим, как потолок вспучивается, изгибается и вращается над нашими головами, пока Джил Скотт-Херон исполняет «The Bottle».

– А ты знаешь, что ты тоже здесь есть?

– Где?

– В этой песне – вот послушай… – Он на четвереньках подползает к музыкальному центру, нажимает на «Стоп» и перематывает пленку назад. – Вот, слушай очень внимательно…

Начинается песня, живая запись; первые четырнадцать аккордов – только электроорган и перкуссия, затем начинается соло на флейте, и Джил Скотт-Херон говорит что-то, но я не понимаю, что именно.

– Слышал? – взволнованно спрашивает Спенсер.

– Не-а…

– Послушай еще раз, как следует, тугоухий.

Он нажимает на обратную перемотку, на «Стоп», на «Воспроизведение», врубает громкость на полную, и на этот раз я слышу, как Джил Скотт-Херон очень четко говорит:

– Для вас на флейте играет Брайан Джексон! – И зрители начинают аплодировать.

– Услышал?

– Ага!

– Это же ты!

– Брайан Джексон на флейте!

– Еще раз…

Мы прокручиваем еще раз:

– Для вас на флейте играет Брайан Джексон.

– Обалдеть можно, а я ни разу раньше не слышал.

– Это потому, что ты никогда не слушаешь те сборники, которые я для тебя записываю, ты, лживый ублюдок. – Он хлопается на футон, мы молча слушаем песню с минуту или около того, и я решаю, что джаз мне все-таки нравится, или соул, или фанк, или как его там, и обещаю себе более плотно изучить черную музыку в будущем. – Значит, эта Алиса так тебе нравится? – спрашивает наконец Спенсер.

– Не нравится, Спенсер, я люблю ее…

– Ты любишь ее…

– Я люблюууу ее…

– Ты люууубишь ее…

– Я безгранично, безумно, бесконечно люблю ее, всем сердцем…

– А я-то думал, ты любишь Джанет Паркс, ах ты, непостоянная шлюха…

– Джанет Паркс – корова по сравнению с Алисой Харбинсон. Не в Джанет Паркс, в Алису я влюблен: / Одна голубка краше всех ворон.

– Эт-то еще что такое?

– «Сон в летнюю ночь», акт второй, сцена третья [73].

– Джексон, ты придурок. А я увижу ее, эту Алису?

– Возможно. Завтра вечером будет вечеринка, так что если ты к тому времени не уедешь…

– Хочешь, я замолвлю за тебя словечко, дружище?

– Не нужно, дружище. Как я уже говорил, она богиня. А как насчет тебя?

– Только не я, дружище. Ты ж меня знаешь, я робот.

– Ты же должен кого-то любить…

– Только тебя, дружище, только тебя…

– Ага, я тебя тоже люблю, дружище, но я говорю не о сексуальной, а о романтической любви…

– О да, я имел в виду именно секс. Как ты думаешь, зачем я сюда приехал? Потому что я хочу тебя. Поцелуй нас, мальчик! – Спенсер кидается на меня, усаживается мне на грудь и издает влажные чмокающие звуки, а я пытаюсь свалить его, и все это превращается в потасовку…

– Ну давай, Брай, расслабься, ты же сам знаешь, что хочешь этого…

– Пошел вон!

– Поцелуй меня, любовь моя!..

– Спенсер! Мне больно!

– Не сопротивляйся, дорогуша…

– Слезь с меня! Ты сел на мои ключи, придурок…

Тут раздается стук в дверь, и на пороге в ярко-красном банном халате появляется Маркус, который мигает своими крохотными кротовьими глазками сквозь линзы перекошенных летных очков.

– Брайан, уже четверть третьего! Есть хоть какие-то шансы, что ты выключишь свою музыку?..

– Извини, Маркус! – говорю я и ползу по направлению к стереокомбайну.

– Приииивеееет, Маркус, – тянет Спенсер.

– Привет, – бормочет Маркус, поправляя очки на носу.

– Маркус, у тебя такое классное имя – Маркус…

– Маркус, это мой лучший друг, Спенсер, – говорю я, поскальзываясь на всех «с».

– Просто сидите тихо, ладно?

– Хорошо, Маркус, рад познакомиться с тобой, Маркус, – воркует Спенсер и тут же, как только Маркус закрыл за собой двери: – Пока, Маркус, педриииила…

– Тш-ш-ш-ш! Спенсер!

Но без музыки уже не так весело, поэтому мы с определенными трудностями и с грохотом вытаскиваем тяжелую раму кровати и валим ее рядом с футоном. Следует небольшой спор насчет того, где кому спать, но Спенсеру достается футон, потому что он все-таки гость. Я ложусь на голую сетку панцирной кровати, полностью одетый, укрываюсь ворохом пальто и полотенец, кладу под голову полиэтиленовую подушку дюймовой толщины и лежу, ощущая, как пол подо мной взбрыкивает и крутится, и очень хочу снова стать трезвым.

– Надолго приехал, Спенси?

– Не знаю. Может, на пару дней… Просто побуду здесь, пока мысли в голове не придут в порядок. Без проблем, дружище?

– Все в порядке. Оставайся сколько хочешь. Так че, мы снова друзья?

– Ура, дружище.

– Ура!

Немного помолчав, я спрашиваю:

– Но ты сам в порядке, правда?

– Не знаю, дружище. Не знаю. Не уверен. А ты?

– Я в порядке.

Спенсер пару минут молчит, потом говорит:

– Брайан Джексон на флейте!

И я подхватываю:

– Брайан Джексон на флейте…

Он отвечает:

– И публика ревет от восторга…

Потом мы засыпаем.

27

В о п р о с: Под каким названием больше известен калюмет, предмет, занимавший центральное место в церемониях североамериканских индейцев?

О т в е т: Трубка мира.

Примерно в полпятого утра меня рвет.

Слава богу, я добредаю по коридору до ванной как раз вовремя, но, когда я поднимаю голову, утирая мокрые губы, весь бледный и трясущийся, и вижу отражение в зеркале, я чуть не блюю снова, потому что за ночь я превратился в какую-то необычайно отвратительную человекоящерицу с ромбовидными чешуйками на одной щеке. Я прикрываю рот рукой, чтобы заглушить крик, но потом понимаю, что это всего лишь отпечаток панцирной сетки, поэтому спокойно возвращаюсь в кровать.

Будильник включается в 8:15, ледорубом бьет мне в ухо, а я лежу в кровати и слушаю, как дождь стучится в окно. Одному Богу известно, сколько раз я мучился похмельем за свою жизнь – в последнее время, наверное, каждый день, но сегодня меня накрывает новый, странный тип похмелья: почти галлюцинаторный. Такое впечатление, словно вся моя нервная система подверглась перенастройке, поэтому малейшие ощущения – дождь на улице, свет от лампы, запах из пустой банки лагера, которая закатилась под раму кровати, – ответная реакция на все эти раздражители чудовищно преувеличена. Все мои нервные окончания, кажется, ожили и вздрагивают от конвульсий, даже те, которые находятся глубоко в теле, поэтому я лежу неподвижно и пытаюсь сосредоточиться. Я даже могу ощутить форму и расположение моих внутренних органов: вот влажно хрипят легкие, вот измученная, вспотевшая желто-серая масса печени, вязким комком прилепившаяся к позвоночнику, вот разбухшие от крови, ноющие, помятые почки, вот горящий, мучимый спазмами тонкий кишечник.

Я пробую пошевелиться, физически вытряхнуть этот последний образ из головы, но шуршание моих волос по подушке тоже кажется ужасно громким, поэтому я застываю на боку и смотрю на Спенсера, который лежит в нескольких футах от меня, слегка приоткрыв вспухшие губы и медленно пуская слюни – вон уже на подушке образовалось небольшое влажное пятно. Я лежу так близко к нему, что чувствую его дыхание – несвежее, сырое и теплое. Боже, я уже и забыл о его стрижке под ноль. Он похож на фашиста: на красивого, харизматичного фашиста, но такие-то как раз и хуже всех, как учит нас история. Что, если люди увидят меня с ним на вечеринке сегодня вечером и решат, что я вожу дружбу с фашистами? Возможно, сегодня вечером его уже здесь не будет. Возможно, к тому времени он уже уедет. Наверное, это будет лучше всего.

То, что я поднялся и сел на край рамы кровати, кажется мне подвигом Геракла, и я прямо слышу, как перетекает и успокаивается содержимое моего желудка, словно тонкий пластиковый мусорный пакет, наполненный теплым, слегка пузырящимся сливочным кремом. Мысль о том, чтобы сменить одежду, в которой я уснул вчера вечером, кажется вовсе невыполнимой, поэтому я решаю этого не делать; я даже не уверен, что смогу завязать шнурки на ботинках, не наблевав на них, но это мне каким-то образом удается. Затем я надеваю пальто / одеяло и, титаническим усилием покинув дом (Спенсер все еще спит), иду вверх по холму на факультет английской литературы. На улице бесконечная морось и шквалистый ветер. У меня была фантастическая идея почитать «Похищение локона» по дороге, но страницы промокают; к тому же все, на что способна моя нервная система, – это просто идти вперед и не падать.

Остановившись неподалеку от факультета, я прислоняюсь к стене и резво растираю руками лицо, чтобы попытаться придать ему любой другой цвет, кроме серого, и тут я вижу Ребекку Эпштейн, которая выходит из ворот. Сначала мне кажется, что она увидела меня и решила пройти мимо, но ведь так не может быть, потому что это значило бы, что она меня игнорирует.

– Ребекка! – кричу я, но она топает по улице, подняв воротник своего винилового пиджака и наклонив голову, чтобы спастись от дождя. – Ребекка?.. – Я обхватываю мешок с булькающим кремом и пытаюсь бежать, не двигая головой. – Ребекка, это Брайан!

– И впрямь. Привет, Джексон, – отвечает она безучастно.

– Как дела?

– Прекрасно.

Мы идем дальше.

– Хорошая лекция? – интересуюсь я.

– Угу.

– О чем?

– Тебе это действительно хочется знать или ты пытаешься поддержать разговор?

– Просто поддерживаю разговор.

Мне показалось, что я вижу призрачную улыбку, но, скорее всего, это мне действительно показалось, потому что затем Ребекка говорит:

– А тебе самому не надо на лекцию?

– В общем-то надо, но я не уверен, что мне хочется…

– А на какую тему будет лекция?

– Ты действительно хочешь знать или просто…

– Кстати, ты хреново выглядишь.

– Я и чувствую себя хреново.

– Отлично. Я рада.

Ребекка настроена враждебно. То есть она всегда настроена враждебно, но сегодня это особенно заметно. Мы еще немного идем вместе, она впереди, я сзади, и я недоумеваю, как можно с такими короткими ногами идти гораздо быстрее меня.

– Бекки, ты на меня злишься, что ли?

– Бекки? Какая, на хрен, Бекки!

– Я хотел сказать «Ребекка». Так что, злишься?

– Я не злюсь, я просто… разочарована.

– Господи, и ты тоже! – (Она смотрит мне прямо в глаза, впервые за все время.) – Такое впечатление, будто я сейчас всех разочаровываю. Сам не знаю почему. Я стараюсь этого не делать, изо всех сил, правда!

Тут Ребекка останавливается, и мы некоторое время стоим на улице под дождем, пока она меряет меня взглядом.

– Ты в курсе, что у тебя лицо абсолютно серое!

– Знаю.

– И у тебя какая-то серая фигня в углу рта.

Я утираюсь рукавом пальто и говорю «зубная паста», хотя сам я в этом не уверен.

– Слушай, а ты уже позавтракала?

– А как же твоя лекция?

Я вспоминаю свой новогодний зарок – посещать все лекции без исключения, но сейчас Ребекка кажется важнее, чем мои зароки, и я решаюсь:

– Думаю, эту лекцию я прогуляю.

Ребекка секунду размышляет, потом говорит:

– Тогда пошли. – И мы вместе идем вниз по холму.

Пар и жир от завтраков затуманили окна, конденсируясь на холодном стекле и стекая на наши столы из красного пластика, расплываясь на них лужами. Мы с Ребеккой сидим в отдельном кабинете – у нее кружка чая, у меня кофе с молоком, баночка колы, сосиска с поджаренным до хруста беконом в коричневом соусе и батончик «Марс». Ребекка рисует какие-то каракули на окне, а я тем временем говорю:

– …И он попался на незаконном получении пособия по безработице, что я лично считаю возмутительным. То есть я хочу сказать, что если подумать об огромных суммах, которые эти толстопузые воротилы укрывают от налогов, и все на это смотрят сквозь пальцы....

– Хммм…

– Я хочу сказать, что он получал? Вшивые двадцать три фунта в неделю или типа того? На это же прожить невозможно. И что они ожидают в таком случае от людей, если в городе нет нормальной работы…

– Угу…

– …Хотел бы посмотреть, как кто-нибудь из этих сволочей тори попробует выжить на такие деньги. Так вот, я теперь и волнуюсь, что он попросит у меня денег взаймы, а я ничего ему дать не смогу, так как сам живу на стипендию…

Тут я замолкаю, потому что соображаю, что Ребекка написала на запотевшем стекле «Поомооогиитеее!» наизнанку.

– Извини. Что-то я сегодня скучноват, да?

– Ну, Джексон, ты меня знаешь, обычно я больше всего на свете люблю по утрам обсуждать социальную политику тори, но сейчас, согласись, не это важно. Согласен?

– Думаю, не это. – Я глубоко вздыхаю. – Извини за тот вечер.

– А ты знаешь, за что именно ты просишь прощения?

Знаю ли я?

– Нет, не уверен.

– Тогда это не совсем извинение, правда?

– Ага. Получается, нет. – Оглядываясь на тот вечер, я понимаю, что все это было похоже на попадание под раздачу в пьяной разборке у дверей паба в пятницу вечером: это всегда проходит так волнующе, живо и пугающе, но потом не вспомнить, кто кому что сделал и даже кто первым начал. Я задумываюсь, не привести ли это сравнение Ребекке, но вряд ли кому-то приятно услышать, что целоваться с ним – все равно что получить люлей около паба, поэтому я просто говорю: – Думаю, опять получилось как всегда.

– Что как всегда?

– Ну, знаешь, я, как всегда, оказался никчемным.

– Ой да ладно тебе, ты был не хуже меня…

– Я намного хуже тебя.

– Нет, ты не хуже…

– А я говорю – хуже…

– Нет, не хуже.

– Да хуже, хуже, я отвратительный…

– Ну ладно, Джексон, давай не будем рассматривать диалектику данного случая, хорошо? – Она делает глоток чая и продолжает: – Послушай, я немного перебрала и совершила ошибку, «неверно поняла сигнал», или как это называется, но на тебя я не особо сержусь, просто немного смущена. Я не так часто становлюсь такой… – она издает короткий горький смешок, – уязвимой, что ли… – Затем она облизывает палец и собирает им крошки бекона с моей тарелки. – И как бы то ни было, я уверена, что снова научусь любить.

Разговор явно принимает новый, интригующе личный поворот, так что я наклоняюсь вперед, упираюсь головой в мокрое окно – таким образом я пытаюсь придать себе задумчиво-сочувствующий вид – и тихо спрашиваю:

– Значит, в прошлом у тебя был неприятный эмоциональный опыт?

Ребекка замирает с кружкой в воздухе, затем озирается через оба плеча по очереди.

– Извини, ты это со мной разговариваешь?

– Это честный вопрос, не так ли?

– А еще это не твое собачье дело. Ты что хочешь от меня услышать? Что это произошло оттого, что папа не давал мне завести пони? Я напилась, немного понаслаждалась человеческими отношениями, потом за мной чуть-чуть поухаживали и бросили. Обычная история. Только из-за того, что все в этом чертовом городе несдержанны в эмоциях, я не обязана…

– Мне кажется, ты слишком много ругаешься.

– Да уж, до хрена…

– Думаю, если все время ругаться, тем самым снижается эффективность ругательств.

– А ты кто такой? Мэри, черт возьми, Поппинс? – говорит Ребекка, но при этом слегка улыбается, – наверное, большей улыбки мне от нее не дождаться. Затем она делает глоток чая, смотрит в окно и говорит как бы мимоходом: – Если хочешь знать, последний мой роман закончился в абортарии, поэтому… как бы тебе сказать… в общем, я не настолько легко и просто подхожу к таким вещам, как некоторые другие девчонки. Вот и все.

Я не знаю, как реагировать на это. Вернее сказать, я знаю, как реагировать с политической точки зрения, но дело в том, что я не уверен, как мне отреагировать по-человечески. Я не знаю, что делать с лицом. Наверное, нельзя становиться слишком мрачным и не следует придавать услышанному большого значения.

– Кем он был?

– Просто парнем из родного города. Парнем, переспав с которым я допустила ошибку… Ты его не знаешь, – добавляет она, дырявя мою скомканную салфетку.

– А он бросил тебя, потому что ты…

– Нет, конечно. Ну, то есть не сразу. Вовсе нет. Там все было намного сложнее… – Ребекка вздыхает и смотрит на меня, затем снова на салфетку. – Парня звали Гордон, и мы учились с ним вместе в одном классе. Первая настоящая любовь, и вся такая фигня. Мы встречались месяцев шесть и решили пожить вместе тем летом, после выпускного класса, потом поехать куда-нибудь за границу, посмотреть, как устроен мир, посмотреть, как у нас получится… неважно… Так что мы отправились в путешествие по Европе – смотрели достопримечательности, спали на пляжах, просто мечта молодых возлюбленных, а потом где-то посреди Испании выяснилось, что я беременна. Мы все обсудили, приняли решение, вернулись обратно, все уладили. Он еще сказал, что мы вместе справимся с трудностями и что он будет рядом со мной – так оно и было. Но только на протяжении полутора недель. Вот. Такие дела.

– А ты, ммм, любила его? – Ребекка хмурится, надувает губы, но не отвечает, а только смотрит в окно, затем на скомканную салфетку. Я не знаю, что говорить, но чувствую, что сказать что-нибудь надо. – Думаю, тогда ты все правильно сделала.

Ребекка пронзает меня взглядом:

– Брайан, я знаю, что поступила правильно. Я не просила одобрения…

– Знаю…

– И не нужно говорить таким приторным голосом…

– Каким голосом?

– Ты знаешь каким. Ты ведь в курсе, что такое бывает – аборт, и весьма часто, даже чаще, чем ты думаешь…

– Знаю…

– …и не каждая сворачивается в маленький клубок насчет этой темы, не каждая забивается в угол с книжкой «Под стеклянным колпаком» [74], знаешь ли. Большинство женщин продолжают жить нормальной жизнью…

– Не сомневаюсь…

– Поэтому давай сменим тему, ладно?

– Давай.

– Это твой батончик «Марс»? – спрашивает она, и на мгновение меня охватывает тревога, потому что я не могу вспомнить, должен ли я бойкотировать батончики «Марс» или нет.

– Угу.

– Тогда давай сюда. – Я покорно вручаю шоколадку Ребекке, и она откусывает немного и пару секунд жует. – Почему все, что ты ешь и пьешь, коричневое? Никогда не видела столько коричневой еды. От тебя не убудет, если ты съешь хоть пару кусочков фруктов или овощей, хотя бы изредка…

– Ты говоришь прямо как моя мама.

– Правильно, она у тебя мудрая женщина. Ты ее слушайся. И меня. – Ребекка откусывает еще кусок. – Так ты ее, значит, видел? – спрашивает она с набитым ртом.

– Кого? Маму?

– Нет, не маму…

– Тогда кого же?

– Сам знаешь кого, эту чертову Фэрру Фосетт.

– А, всего пару раз.

Ребекка еще раз откусывает от батончика, затем бросает его передо мной на стол, куда он приземляется липкой стороной.

– А она тебе… все еще нравится?

Я понимаю, что существует вполне реальная угроза получить в глаз чайной ложкой, поэтому я очень тщательно подбираю слова и в конце концов говорю:

– Пожалуй, да.

– А как ты считаешь, что она о тебе думает?

– Думаю, она находит меня… интересным.

Ребекка смотрит на меня, что-то собирается сказать, но снова выглядывает в окно и начинает что-то рисовать на запотевшем окне – на этот раз улыбающуюся рожицу.

– Интересным, говоришь? Да уж, так трогательно смотреть, как ты тут слоняешься – настойчивость пред лицом безразличия. Это очень… отважно, – говорит она, скривив губы.

– Ага, не без того. Думаю, выбора у меня все равно нет, честно говоря.

– Нет, Брайан, выбор всегда есть. У тебя всегда есть шанс – становиться или не становиться полным и законченным ботаником.

В середине дня возвращаясь домой, я вижу, как Маркус выходит из дома и закрывает входную дверь. Я бросаюсь за угол и даже прикидываю, не смыться ли мне, но ноги по-прежнему плохо слушаются меня. Кроме того, он меня уже заметил и ждет на верхней ступени, постукивая по ладони невидимой скалкой.

– Приветик, Маркус!

– Привет, Брайан.

Я пытаюсь проскользнуть мимо Маркуса внутрь, чтобы убраться из-под мороси, но он остается на месте.

– Извини за прошлую ночь, Маркус, – говорю я.

Ах ты, гнида мелкая!

– Ты ведь знаешь, что гостей нельзя оставлять ночевать в общежитиях нашего университета, правда?

– Да, знаю… – подтверждаю я, снимая его очки летчика с лица.

– Я хочу сказать, что и мы с Джошем хотели бы оставить у себя гостей, но мы этого не делаем, потому что мы уважаем университетские правила…

– Знаю, Маркус, – киваю я, ломая очки пополам точно посередине дужки…

– И сколько еще он здесь пробудет?

– Не знаю. Может, еще пару дней. До тех пор, пока не приведет свои мысли в порядок… – Я швыряю сломанные очки на землю и растаптываю стекла ногой…

– Сдается мне, пары дней на это не хватит…

Я смотрю на окно моей спальни – вдруг Спенсер до сих пор лежит в кровати и слышит наш разговор – и говорю, понизив голос:

– Завтра. Завтра его здесь не будет.

Маркус взвешивает мое предложение и в конце концов находит его приемлемым.

– Ладно, завтра. Но не позже, – говорит он, прошмыгнув мимо меня, и я засаживаю ему ногой по копчику, отчего он летит вниз по каменным ступеням и разбивается насмерть. – Удачного тебе дня, ага? – говорю я.

В сером свете позднего утра моя спальня представляет собой месиво из рамы кровати, конвертов пластинок, пальто и матрасов, одеял и мокрых полотенец. Витает какой-то резкий, одуряющий запах аммиака и алкоголя, и такое ощущение, что стоит зажечь спичку, и моя спальня взорвется, так что я, несмотря на дождь, распахиваю окна настежь и включаю верхний свет, чтобы посмотреть, не валяется ли Спенсер где-нибудь под одеялом. Его нигде нет. Вместо Спенсера я нахожу записку на столе – кривые каракули на листе формата А4: «Ушел в паб. Увидимся позже».

Дорожный будильник на каминной полке показывает 11:55. Рядом с часами стоит столбик монет – это я вчера вечером выложил мелочь из карманов. Здесь должно быть примерно четыре фунта пятьдесят пять пенсов, но я все равно считаю, на всякий случай.

Четыре фунта пятьдесят пенсов.

Не знаю, что расстроило меня больше – мысль о том, что Спенсер ушел в паб до полудня, или тот факт, что я проверил, не украл ли он у меня деньги.

28

В о п р о с: Какие греко-римские празднества изначально были мероприятиями исключительно для женщин, затем туда стали допускать и мужчин, пока их в 186 г. до н. э. не запретил римский сенат по той причине, что они якобы приняли форму разнузданных оргий?

О т в е т: Вакханалии.

Есть такое эмпирическое правило: если на вечеринке начинают звучать мелодии из мюзиклов, значит она под угрозой. Когда мы со Спенсером подходим к дверям дома 12 по Дорчестер-стрит, мы отчетливо слышим, что из стереокомбайна в холле несутся громкие аккорды «Gee, Officer Krupke» из «Вестсайдской истории». Вот я, например, как любой другой человек, люблю бродвейские мюзиклы, но считаю, что для них есть свое время и место. Кроме того, в данном случае «любой другой человек» – это Спенсер, а он совсем не театрал и смотрит на меня с осторожностью.

– Ты уверен, что мы туда пойдем?

– Если поставят «Звездный экспресс», мы уйдем. Договорились?

И тут дверь открывает Эрин-кошка.

– Приветик, Эрин! – щебечу я.

– Привет, Брайан, – вздыхает она.

Никто не двигается с места. Взгляд Эрин впивается в бритую голову Спенсера.

– Это мой друг Спенсер!

– Все в порядке? – спрашивает Спенсер.

– Хм, – отвечает Эрин, явно не уверенная, что все в порядке, поэтому в качестве стимула я сую ей под нос бутылку вина и четыре баночки пива, и она наконец пускает нас внутрь.

– Кухня – там, – сообщает Эрин и направляется в крутой район Нью-Йорка Вест-Сайд, где уличных мачо изображают три игривых, костлявых и перевозбужденных мальчика с театрального факультета. К своей чести, Эрин убирает пластинку с «Вестсайдской историей» с вертушки и ставит «Sly and the Family Stone».

– Ox! Но потом поставим «I Feel Pretty», – раздосадованно стонет один из мачо, и я вижу, как Акула Спенсер трясет головой и пробегается рукой по тому месту, где еще недавно росли волосы, и у меня возникает четкое ощущение того, что я пришел на вечеринку с заряженным ружьем наперевес.

Вернувшись домой после завтрака с Ребеккой и проверив, не украл ли Спенсер у меня денег, я решил набросать что-нибудь в своем поэтическом блокноте. На новой странице, напротив «грудей из алебастра», я пишу:

Пар и жир конденсируются

На зеркальной

Витрине кафе. Комплексные завтраки

…и тут я устаю и решаю, что на сегодня этого, пожалуй, достаточно. Что-то мне не хватает энергии, поэтому я ложусь на футон и начинаю читать «Поэму о Старом Моряке», но успеваю прочесть только «Старый Моряк встречает трех юношей…», после чего тепло и угарный газ электрообогревателя заставляют меня забыться вполне уместной наркотической дремой.

Я просыпаюсь в послеобеденном сумраке, полностью одетый, потный, с языком, прилипшим к нёбу, и вижу, что Спенсер сидит с ногами на моем столе и читает Колриджа.

– Все в порядке, Спящая красавица?

– Который час?

– Около четырех, а что?

Ну вот, опять – это до боли знакомое сожаление о том, что еще один прекрасный день прошел впустую. Так пролетели огромные куски моей жизни, особенно долгие школьные каникулы, вся моя беззаботная юность, все якобы идиллические долгие и жаркие летние каникулы – все они улетучились из-за туманной череды: похмелье и бесцельные шатания вокруг «Вулворта», вызывающий головную боль сон после обеда, просмотр в пятнадцатый раз грязных фильмов по видику с опущенными шторами, все эти пьяные ссоры и выкрики «а ты кто такой?», потом еда навынос, потом прерывистый сон, и снова похмелье, и снова в «Вулворт». Разве я не давал себе какой-то зарок насчет всего этого? Мне уже девятнадцать, и я не могу позволить своей жизни так утекать сквозь пальцы. Так почему же я снова так поступил? Я решаю, что это Спенсер во всем виноват, поэтому сажусь и с угрюмым видом спрашиваю:

– Тебя кто сюда пустил?

– Какой-то длинноволосый хрен в бархатной жилетке.

– Джош?

– Джош. Он не очень дружелюбен.

– А ты был дружелюбным?

– Наверное, нет. А что, нужно было?

– Видишь, мне приходится жить с ним, поэтому… – (Спенсер ничего не говорит, только швыряет Колриджа обратно на мой стол. До меня докатывается смесь запахов пива, сигарет и пота.) – Ты где был?

– В паб ходил. Читал газету. Походил по магазинам.

– Чего-нибудь купил?

– На какие шиши?

«На те же шиши, на которые ты купил себе пива и сигарет», – думаю я, но вместо этого говорю:

– Классный город, правда?

– Ага, неплохой. – Спенсер трет руками лицо. – Ну и… что дальше?

– Ну, сегодня будет вечеринка, и там будет круто, но мне нужно сначала немного позаниматься…

– Не-а, не надо.

– Надо, Спенс, надо…

– Ладно, тогда я просто посижу почитаю или типа того…

Но мне нужно убраться из этой комнаты как можно скорее, поэтому я говорю:

– Или, может, в кино сходим?

Мы идем в кино на сеанс в 17:15 и смотрим картину «Амадеус», которая мне кажется прекрасным и глубоким исследованием природы гения, а Спенсер дрыхнет весь сеанс.

Жизнь начинает налаживаться, как обычно, когда мы идем в паб. Мы спорим, какую пластинку выбрать в музыкальном автомате, продуваем пятьдесят пенсов на «одноруком бандите», затем садимся в небольшую кабинку и снова хохочем от души. Спенсер рассказывает мне, что Тони записался в территориальную армию [75].

– Ты шутишь…

– Не шучу.

– Но он же псих…

– Неважно. Им психи больше всего походят…

– Так что, ему еще и оружие дадут?

– Со временем.

– Сли-и-ишком а-а-апасно, – говорим мы в унисон, и я понимаю, что уже несколько лет не говорил «сли-и-ишком а-а-апасно».

Затем Спенсер продолжает:

– Но сначала его просто обучат садиться противнику на грудь и пердеть в лицо…

– …или просто подбираться сзади и изо всех сил тереть костяшками по макушке…

– …потом – тырить у них стереоаппаратуру..

– …твою ж мать – сержант Тони…

– …последний сдерживающий фактор…

– Люди свободного мира могут спать спокойно в своих кроватях. – Спенс отхлебывает из своей кружки, затем добавляет: – Он и меня тоже хотел подписать на это дело. Думает, что в моей жизни не хватает немного порядка и дисциплины.

– Уговорил?

– А как же. Проводить выходные в заперженных палатках в долине Солсбери в компании ястребов из партии тори. Именно такая шоковая терапия мне необходима.

Я вижу перед собой возможность незаметно влезть с главным для меня вопросом, так что я, не переставая улыбаться, спрашиваю:

– А ты не думал о том, чтобы вернуться в колледж…

Но Спенсер засекает хитрость и говорит:

– Да пошел ты на хрен, Брай… – не со зла, но и не по-доброму, просто устало. – В любом случае, университет – всего лишь род повинности для среднего класса, вроде трудовой или военной.

– А как же тогда я? Я не средний класс.

– Ты средний класс…

– Нет, не средний…

– А я говорю – средний.

– Моя мама зарабатывает намного меньше твоих родителей…

– Тут дело не только в деньгах, правда? Дело в отношении к жизни.

– В действительности формально дело в том, кто владеет средствами производства.

– Хрень собачья, дело в отношении. Твоя мама могла послать тебя в угольную шахту, и ты все равно остался бы в среднем классе. Дело в том, что́ ты говоришь, что́ читаешь, на каких фильмах заставляешь меня сидеть, дело в том, куда ты ездишь на экскурсию с классом, в том, что ты тратишь деньги на книги и открытки вместо сигарет и игровых автоматов, в том, как ты просишь черный перец к курице-гриль в дешевом магазине…

– Я никогда этого не делал…

– Делал, Брай! Я был рядом с тобой.

На самом деле я мог бы защититься, ведь насколько я помню, я не просил черный перец, а выбрал черный перец, потому что у них был черный перец, но мне не хочется развивать эту тему.

– Значит, ты считаешь, что, если кто-то любит читать, или хочет узнать что-то новое, или предпочитает черный перец, или вино пиву, или типа того, это и делает его человеком среднего класса?

– Ну, в общем-то так…

– Потому что некоторые сочли бы это немного избитым стереотипом…

– Послушай, Брай, вот ты называешь себя социалистом, но случись тебе оказаться в России во время революции и поручи тебе Ленин расстрелять царя и его семью, ты бы не справился с задачей. И знаешь почему? Потому что ты был бы слишком занят шашнями с царской дочерью…

Все остатки утреннего похмелья исчезают после третьей пинты, и я лишний раз поражаюсь восстановительной и целительной силе пива. Очевидно, эта вечеринка станет прекрасной возможностью немного продвинуться вперед в отношениях с Алисой, и я, немало времени потратив на обдумывание своей стратегии, в конце концов решаю, что мне нужно быть Сногсшибательным и Невозмутимым. Вот они – лозунги сегодняшнего вечера. Сногсшибательный. Невозмутимый. Таким образом, очень важно не сильно напиться, поэтому на ужин мы съедаем по три пачки чипсов каждый и немного жареного арахиса (он богат белком), а затем отправляемся на вечеринку.

Даже беглый осмотр кухни говорит мне, что список приглашенных составлялся с упором на театральную составляющую: здесь собрался почти весь хор из «Вакханок», и Нил Как-его-там-бишь, звезда нашумевшей постановки «Ричарда III» прошлого семестра, в современных одеждах, ведет дружелюбную беседу с Герцогом Букингемским, а вот Антигона, одна из хозяек этого дома, вываливает какую-то неопределенного вида субстанцию в большую миску. Алисы пока нигде не видно, и меня охватывает необъяснимый страх – я не вполне уверен, боюсь ли я того, что Спенсер подумает об Алисе или что Алиса подумает о Спенсере.

Алиса появляется совершенно внезапно – вот она стоит в дверях, говорит с Ричардом III. Она меня еще не увидела, поэтому я опираюсь, Сногсшибательный и Невозмутимый, на кухонную мойку и смотрю на нее. Ее волосы собраны на макушке и тщательно распушены; на ней обтягивающее черное вечернее платье с длинным рукавом и довольно глубоким вырезом, открывающим прекрасный вид на расщелину между грудей. Мне тут же вспоминается костюм, который носила Кейт Буш на самом раннем этапе своей карьеры, до того, как решила сосредоточиться исключительно на студийных записях. На самом деле Алиса – вылитая копия Кейт Буш, вплоть до темных пятен от пота, которые начинают проступать у нее под мышками.

– Это Алиса, – шепчу я Спенсеру.

– Та, у которой груди из алебастра? – уточняет Спенсер.

Я не успеваю ничего ответить, как она уже несется к нам, то есть к раковине, с воплем: «Соль! Соль! СОЛЬ!»

– Привет, Алиса! – говорю я, Сногсшибательный и Невозмутимый.

– Ты не видел здесь соль? Кто-то пролил красное вино на афганский коврик Кэти…

– А это мой лучший друг из родного города, Спенсер…

– Приятно познакомиться, Спенсер. Мне нужна тряпка, да подвинься ты, Брайан!.. – кричит она, оттесняя меня от раковины, и я не могу не заметить четверть дюйма ее черного кружевного лифчика, вылезшего из-под трикотажа платья.

– Я нашла соль! – орет Антигона, и Алиса уносится с кухни с мокрой тряпкой в руках.

– Это была Алиса, – говорю я.

– Брай, да между вами точно промелькнула искра…

– Ты так думаешь?

– Конечно, только заметь: только что она попросила тебя убраться с дороги.

Я посылаю Спенсера куда подальше, и мы удаляемся с кухни.

В прихожей мы встречаем Патрика и Люси, которые пришли вместе, бережно неся абсолютно идентичные литровые упаковки апельсинового сока длительного хранения, что кажется мне странным, но я объясняю это простым совпадением. Я чувствую легкий укол совести, что не рассказал Спенсеру о «Вызове», но успокаиваю себя, что вряд ли сей факт станет известен во время пустой болтовни, поэтому я беззаботно представляю их друг другу,

– А откуда вы знаете Брая? – интересуется Спенсер, демонстрируя прекрасные манеры.

– Он с нами в одной команде, – отвечает Патрик.

– В какой еще команде? – спрашивает Спенсер, делая большой глоток из баночки.

– Команде «Университетского вызова», – поясняет Патрик, затем проворно отступает назад, как раз вовремя, чтобы уклониться от фонтана пива.

– Ты прикалываешься, – выдавливает Спенсер, утирая рот тыльной стороной ладони.

– Нет, – устало говорю я. – В команде мы трое и Алиса…

– Мне ты этого не говорил.

– Не было удобного случая. – Я сконфуженно улыбаюсь Патрику и Люси.

– …Твою мать! Брайан Джексон в «Университетском вызове»…

– Да.

– Хотя формально Брайан был в резерве, – добавляет Патрик. – Если бы другой игрок нашей команды не заболел гепатитом…

– И что, по телику покажут? – со смешком спрашивает Спенсер.

– Угу.

– Через три недели.

– С Бамбером Гаскойном?

– Да, с Бамбером Гаскойном.

– Такое впечатление, что тебе почему-то это кажется забавным, – замечает Патрик с натянутой улыбочкой.

– Нет-нет, извини, не кажется, просто я подумал, что это… поразительно. Отличная работа, дружище Брай. Ты же знаешь, какой я большой фанат этого шоу. – И Спенсер снова начинает хохотать.

Патрик фыркает:

– Ладно, пойду чего-нибудь выпью… – И, зажав картонную упаковку с соком под мышкой, он покидает кухню, а вслед за ним идет Люси, смущенно улыбаясь.

Когда они уходят, я ворчу:

– Отлично сработано, Спенс…

– Что? Что я опять натворил?

– Ты только что рассмеялся им в лицо, только и всего.

– Нет, я не смеялся.

– А я говорю – смеялся.

– Послушай, Брай, я извиняюсь, но мне всегда было интересно, какой зануда, зубрила, ботаник и псих захочет сниматься в этой программе, и вот оказывается, что это ты, Брайан. Это ты… – Он снова смеется, поэтому я тоже снова смеюсь и посылаю его на хрен, и он тоже посылает меня на хрен, и я задумываюсь, принято ли у лучших друзей так часто посылать друг друга на хрен.

Мы решаем провести разведку на втором этаже и вскоре оказываемся у спальни, на двери которой скотчем приклеена записка «НЕ ВХОДИТЬ». Мы входим и обнаруживаем группу из семи-восьми человек. Они пускают по кругу косяк, слушая Криса-Грязные-Ногти, который продолжает свою эпическую поэму «По Пенджабу без единого рулона туалетной бумаги» под аккомпанемент раннего Ван Моррисона. Держа Криса за руку, рядом сидит его подружка, миниатюрная копия Криса с выпирающими зубами и сальными волосами, которую, я в этом уверен, зовут Руфь.

– Давай пошли, – шепчу я Спенсеру.

Но Крис слышит меня, оборачивается и приглашает:

– Заходи, Брай!

– Приветик, Крис! Крис учится в моей группе. Крис, это мой лучший друг из родного города, Спенсер…

– Приветик, Спенсер! – здоровается Крис.

– …а это Руфь… – продолжаю я.

– На самом деле меня зовут Мэри, – говорит Мэри, оборачиваясь и теребя кончики пальцев Криса. – Привет, Спенсер, очень приятно познакомиться… – Она сдвигается в сторону и хлопает по полу, позволяя нам, нет, вынуждая нас сесть в круг.

Крис протягивает косячок невероятно маленькой курносой девчонке с убранными под обруч светлыми волосами, которая сидит, прислонившись спиной к кровати, аккуратно подобрав под себя ноги. Я не знаю, как ее зовут, но узнаю в ней первую жену Ричарда III, Леди Анну, и смутно припоминаю слух о том, что она леди и в реальной жизни и в один прекрасный день унаследует жирный кусок земель Шропшира. Она берет косяк, царственно затягивается и передает его нам:

– Мальчики?

– Ваше здоровье, – говорит Спенс и глубоко затягивается, что весьма странно, потому что он обычно не признает ничего, кроме выпивки и сигарет, и всегда с презрением относится к торчкам. – Так о чем вы тут разговариваете? – интересуется он.

– Об Индии! – хором отвечают все.

– Ты там был, Спенсер? – спрашивает Крис.

– Нет-нет, не доводилось, – отвечает тот на задержке дыхания.

– Ты ездил путешествовать? – спрашивает Мэри / Руфь.

– Нет, в общем-то, – отвечает Спенсер, потом медленно выдыхает.

– А где ты учишься? – продолжает допрос Крис.

– Нигде, – сознается Спенсер.

– В данный момент, – поспешно добавляю я, и Спенсер награждает меня красноречивым взглядом и крокодильей улыбкой, затем делает еще одну глубокую затяжку и передает косячок мне.

Я беру его, сую в рот, кашляю, вынимаю изо рта, передаю дальше; затем следует пауза, во время которой все слушают, как поет Ван Моррисон и кашляю я. Затем Леди Анна вдруг поднимается на коленках и невнятно бормочет:

– Придумала! Давайте играть в игру «Если бы этот человек был…»!

– Это еще что такое? – спрашивает Спенс, медленно выдыхая.

– Ну, мы выбираем человека, затем выходим из комнаты, а потом тот человек… нет, неправильно, нет, мы выбираем человека, который должен выйти из комнаты, затем люди в комнате выбирают другого человека, а человек, которого не было в комнате, возвращается в комнату и всем по очереди задает вопросы вроде… ммм… «Если бы этот человек был погодой, какой погодой он был бы?», а ему нужно отвечать что-нибудь вроде: «Этот человек» – ну, тот, которого мы втайне выбрали, – «был бы ясным солнечным днем», или «сильной грозой», или еще чего-нибудь в этом роде, то есть нужно персонифицировать того человека в зависимости от того, как ты его воспринимаешь. А тот человек, который выходил из комнаты, должен задать следующий вопрос: «Если бы этот человек был рыбой или, скажем, нижним бельем, то какой бы рыбой или каким нижним бельем он был бы?», а тот человек, который…

И вот так, медленно и нудно, она продолжает объяснять правила игры «Если бы этот человек был…» еще дня два-три, дав мне тем самым массу времени, чтобы рассмотреть Спенсера, который сидит разинув рот, оцепеневший и ошеломленный, и тихо улыбается сам себе. Я слышу треск, опускаю взгляд и понимаю, что мну банку пива в руке. Кажется, пора выбираться отсюда.

– Пойдем, Спенсер, выпьем, – говорю я, хватая его за руку и пытаясь поднять.

– О-о-ох, а вы что, играть уже не хотите? – вздыхает Руфь, или все-таки Мэри.

– Потом, может быть. Просто нам надо выпить, – объясняю я, держа в руках полную банку пива, и тащу Спенсера к двери, закрываю ее за нами, и, слава богу, мы уже идем прочь из комнаты в сторону лестницы.

– Но я же хотел поиграть, – хихикает у меня за спиной Спенсер.

Я оборачиваюсь и вижу, что он прислонился к стене и обдолбанно лыбится, поэтому делаю вид, что мне нужно в туалет, показываю пальцем на дверь на лестничной площадке и прячусь за ней.

В туалете я опираюсь на раковину и смотрю в зеркало на свое тупое круглое лицо, больше напоминающее вареный окорок, и задумываюсь, почему Спенсеру нужно обязательно все испоганить. Я люблю Спенсера, но я ненавижу его такого – пьяного и грубого. Пьяный и сентиментальный – это нормально, а вот пьяный и грубый – это пугает. И не то чтобы он впадал в бешенство – как правило, обходится без этого, если только его не провоцировать, но мне нужно не давать ему больше пить. Другого способа, кроме как силой вырывать выпивку у него из рук, я не вижу. Конечно, можно просто уйти, но если я не увижу Алису сегодня вечером, мне придется ждать целую неделю до следующей тренировки нашей команды, а столько я не выдержу. Да уж, как тяжело быть Сногсшибательным и Невозмутимым, если рядом Спенсер.

И что самое худшее, мне нужно придумать способ объяснить ему, что он должен завтра уехать домой. Естественно, пока я сижу здесь с запертой дверью, эти вещи не должны меня волновать, но кто-то настойчиво стучится. Поэтому я спускаю воду и замечаю, что тот, кто был в туалете до меня, умудрился щедро оросить пластмассовый стульчак мочой. Я прикидываю, не вытереть ли мне сидушку, и даже сворачиваю в комок туалетную бумагу, но решаю, что вытирать мочу за другими – это как раз проявление того холопского и унизительного поведения, от которого я так хочу избавиться, и вообще это вовсе не мое дело. Помни: Сногсшибательный и Невозмутимый. Я выбрасываю бумагу и выхожу.

Следующей должна идти Алиса.

Она стоит в проходе и болтает со Спенсером, хохоча взахлеб.

– Привет, Брайан! – весело восклицает она.

– Я не писал на стульчак, – говорю я, Сногсшибательный и Невозмутимый.

– Отлично, Брайан, это… хорошая новость, – отвечает она, заходит в туалет и закрывает дверь.

29

В о п р о с: В какой пьесе, написанной в 1594 году, старые друзья Протей и Валентин ссорятся из-за любви к прекрасной Сильвии?

О т в е т: «Два веронца».

– Значит, ты с ней разговаривал? – спрашиваю я у Спенсера.

– Угу.

– Хорошенькая, правда?

– Ага, кажется, ничего. Очень сексуальная… – говорит Спенсер, косясь на дверь в туалет.

– Но ведь и интересная тоже?

– Слышь, Брай, мы только поболтали минут пять, но мне точно не было скучно. Тем более что она в таком трико…

– Так о чем же вы говорили? То есть – она сказала что-нибудь? Обо мне.

– Брай, дружище, не суетись. Ты ей определенно нравишься, просто не пытайся ускорить ход вещей…

– Ты так думаешь?

– Уверен.

– Отлично. Я пошел на кухню. Ты идешь?..

– Не-а, я жду… – кивает он в сторону туалета, поэтому я спускаюсь по лестнице и только на половине пролета начинаю задумываться, что Спенсер хотел сказать этой фразой, «я жду». «Жду очереди в туалет»? Или «жду Алису»?

Эта мысль, откуда-то залетевшая ко мне в голову, начинает выкристаллизовываться и в конце концов приобретает прочность бесспорного факта: Спенсер приударил за Алисой. Он приехал сюда с одной целью – соблазнить ее. Он слышал, как я рассказывал о ней, и подумал: «Дай-ка и я попробую». В конце концов, это будет не впервые – просто повторится фиаско с Джанет Паркс. Девушкам, которые нравятся мне, всегда нравится Спенсер Льюис, и то, что его это мало волнует, только придает ему привлекательности. Почему так? Почему ему достается то, что не достается мне? Полагаю, он хорош собой, насколько мне, как мужчине-гетеросексуалу, дано объективно оценить другого мужчину, а еще он загадочный, и дерзкий, и безбашенный, и не особый чистюля – женщины делают вид, что им не нравится все это, хотя на самом деле еще как нравится. Да, еще он не Богач, но он Крут, а Крутые всегда били Богачей в глазах Алисы Харбинсон, как «ножницы» всегда бьют «бумагу». Теперь мне все ясно как божий день: этот ублюдок ведет себя по отношению ко мне как Хитклифф. Вот в эту самую минуту, пока я это думаю, его рука лезет под вырез ее трико и…

– Да что с тобой, улыбчивый ты наш?

На верхней ступеньке стоит Ребекка.

– О, привет, Ребекка. Ты что здесь делаешь?

– Не думай, что я вломилась сюда незваным гостем. Меня, знаешь ли, пригласили.

– Кто тебя пригласил?

– Красотка Алиса, если хочешь знать, – говорит Ребекка и вытаскивает из кармана куртки свою личную бутылочку виски.

– Не шутишь?

– Не-а. – Она делает глоток виски. – Только между нами, Брайан, мне кажется, она немного прониклась ко мне симпатией.

– А мне казалось, ты ее недолюбливаешь…

– Да ладно, она нормальная девчонка, если узнать ее поближе. – Хихикая, Ребекка тыкает мне в грудь бутылкой виски, и я понимаю, что она порядочно набралась: не мрачно-пьяная, и не угрюмо-пьяная, а весело-пьяная, игриво-пьяная; думаю, это хороший знак, хотя и немного странный и тревожащий, вроде как увидеть Сталина на скейтборде. – Ты что, думаешь, будто я лицемер? Думаешь, мне лучше уйти, а, Брайан?

– Нет, вовсе нет, так приятно встретить тебя, просто мне казалось, что эта вечеринка не совсем для тебя.

– Брось, ты же меня знаешь, я больше всего на свете люблю задушевные песни двухсот назюзюкавшихся студентов театрального факультета, – кивает она в сторону холла, где Ричард III, этот одаренный многими талантами Нил Как-его-бишь, извлек откуда-то акустическую гитару и заиграл «The Boxer» Саймона и Гарфанкеля.

«На-на-на» продолжается и минут через сорок пять. На самом деле песня уже давно перевалила за свой финал и превратилась в нечто иное, в некую вгоняющую в транс мантру – с гармониями и всем остальным, – которая может продолжаться еще несколько дней. Нам с Ребеккой в общем-то наплевать, потому мы втиснулись на диван в другом конце комнаты, передаем друг другу бутылку виски и смеемся.

– Черт, не верю своим глазам – этот пидор Нил Макинтайр нашел тамбурин…

– Откуда же он достал тамбурин?..

– Наверное, из своей гребаной жопы, – говорит Ребекка и отхлебывает виски. – Как ты думаешь, это когда-нибудь кончится?..

– Думаю, мы выдержим, если только они не начнут петь «Хей, Джуд».

– Если запоют, клянусь, я доберусь до этой гребаной гитары с кусачками.

Вечеринка достигает критической массы. Во всех комнатах дома полно народу, а здесь, в гостиной, люди цепляются за любой предмет мебели, как на картине «Плот „Медузы“» французского живописца-реалиста девятнадцатого века Жерико [76]. Неплохо было бы добыть еще выпивки, но мы сидим на таких козырных местах – вклинились между еще шестью людьми на двухместное канапе, – да и видно, что выпивка закончилась, потому что народ слоняется по гостиной, ищет бутылки и поднимает их к свету. Кроме того, я не хочу двигаться, потому что Ребекка пьяная, и очень смешная, и, кажется, немного флиртует со мной, тяжело дыша мне в ухо парами вискаря, и это помогает мне прогнать из головы мысли о «The Boxer» и об Алисе со Спенсером, которые в этот момент наверняка предаются любовным утехам на кипе одеял.

– …Знаешь, если бы я правила миром, чего я, кстати, на полном серьезе хочу рано или поздно добиться, то первым моим шагом стал бы запрет гитар, ладно, не запрет, но как минимум ограничение доступа и введение системы получения лицензий, как на владение охотничьими ружьями или вилочными автопогрузчиками. И правила были бы драконовскими: никакой игры после заката, никакой игры на пляжах или у костра в походе, никакой «Scarborough Fair» [77]и «American Pie» [78], никаких гармоний, и петь не более чем двоим одновременно…

– Но не загонят ли такие законы гитару в подполье?

– Туда ей и дорога, друг мой, туда ей и дорога… А еще я запретила бы марихуану. Наши стуууууденты и без нее тупые и ограниченные. Ага, марихуану я бы точно запретила.

– Разве она и так не запрещена? – спрашиваю я.

– А вот это ты хорошо подметил, друг мой. Протест принимается! – С этими словами Ребекка осушает бутылку виски. – Итак, алкоголь, алкоголь и никотин – только ими и можно травиться по-настоящему. В той баночке, возле твоей ноги, ничего нет?

– Только хабарики…

– Ну, пусть они там и лежат. – Она замечает мою улыбку. – А что смешного?

– Ты смешная…

– И что во мне смешного, мистер?

– Твои взгляды. Ты не думаешь, что когда-нибудь смягчишь их? Ну, знаешь, с возрастом?

– Абсолютно исключено! Я те вот че скажу, Брайан Джексон. Ты наслушался разного дерьма насчет того, что полагается быть левым до тридцати, а потом ты должен вдруг осознать свою ошибку и стать убежденным правым? Так вот, хрен вам всем. Если мы останемся друзьями до двухтысячного года, до которого у нас осталось… сколько… четырнадцать лет, а я, кстати, надеюсь, Брайан, дружище, что мы, несмотря ни на что, будем друзьями, и я хоть как-нибудь изменю свои политические, этические или моральные взгляды на налоги, иммиграцию, апартеид или профсоюзы, или перестану ходить на марши протеста или на митинги, или стану хоть самую малость правой, то даю тебе право застрелить меня. – Она стучит пальцем по середине лба. – Вот. Сюда стреляй.

– Хорошо. Выстрелю.

– Стреляй-стреляй. – Ребекка очень медленно моргает, облизывает губы, пытается сделать глоток из пустой бутылки и говорит: – Эй, послушай, извини, что я так загрузила тебя сегодня утром.

– Ты о чем?

– Сам знаешь о чем – начала тебе плакаться в духе Сильвии Плат.

– Да ладно, не парься.

– Я хочу сказать, что по-прежнему считаю тебя полным дерьмом и все такое, но извини, что напрягла тебя.

– А почему это я полное…

– Ты же знаешь…

– Нет-нет, ну давай скажи мне…

Ребекка улыбается и косо смотрит на меня из-под тяжелых черных век:

– Потому что не трахнул меня, когда у тебя был шанс.

– Ах вот оно что… – Я задумываюсь, не поцеловать ли ее, но на нас смотрит слишком много народу, да и Алиса наверху, поэтому я говорю: – Может… как-нибудь в другой раз?

– Ну нет. Боюсь, ты упустил свой шанс. Это предложение действовало только один вечер, старина… – И она толкает меня головой в плечо в такт словам. – Только. Один. Вечер. – После чего мы сидим молча, не глядя друг на друга, пока Ребекка наконец не говорит: – А где твой друг?

– Спенсер? Понятия не имею, наверное, где-то наверху.

– Я думала, что у него какой-то нервный срыв или типа того…

– Ага, и Алиса помогает ему преодолеть его.

– Так мне пойти их найти или как?

Ребекка и Спенсер – этого сочетания я себе просто не представляю, и последствия могут быть катастрофическими, но мне нужно знать, где Спенсер и что он делает, а также насколько глубоко его рука залезла в вырез трико Алисы, поэтому я говорю:

– Ну раз тебе хочется…

И мы выбираемся из глубин дивана и начинаем высматривать Спенсера.

Мы обходим все комнаты по очереди, пока наконец не находим их в маленькой, забитой людьми спальне под самой крышей дома, в углу, и разделяет их всего два дюйма. Все вокруг них танцуют, или не танцуют, потому что мало места, но кивают под «Exodus» Боба Марли, и Алиса тоже качает плечами, немного не попадая в такт, прикусывая нижнюю губу. Будем откровенны – если они формально и не целуются, а просто «разговаривают», но это можно назвать поцелуем, учитывая то, как близко они стоят друг к другу. У Спенсера на лице эдакая раздражающая косая ухмылка очаровашки, а Алиса зачарованно смотрит на него внимательным коровьим взглядом, скрестив руки, словно пришла на пробы на роль «деревенской простушки», подпирая груди к подбородку, чтобы Спенсер наверняка не упустил их из виду.

– Это он, в углу, – говорю я.

– Бритоголовый? – спрашивает Ребекка.

– Он не фашист, – уточняю я, сам не понимая, зачем я его защищаю. Наверное, он и есть фашист или достоин этого эпитета

– Красивый, правда?

– Ага… ну… да… точно… спасибо, что подсказала, Ребекка, – мямлю я.

– Да заткнись ты, придурок гребаный. На этот счет можешь не волноваться.

Это она с сарказмом? Я не уверен, да мне все равно не собраться с мыслями, потому что Алиса как раз проводит рукой по макушке Спенсера и при этом хихикает, потом пытается убрать руку в таком патетическом девчачьем жесте, мол, «ой, какой колючий», а Спенсер хватает ее за руку и кладет себе на голову, не переставая лыбиться своей глупой ухмылкой, и настаивает «нет, а ты попробуй, попробуй». Сейчас начнет показывать ей свои шрамы, оставшиеся от осколков стекла, разбитого в драке, и я думаю: «Какой ты все-таки обманщик, побрил голову, чтобы заставить друзей думать, будто у тебя какой-то там нервный кризис, а на самом деле это дешевая уловка, чтобы красивые девчонки тебя по головке погладили!» Я прикидываю, сколько времени мне понадобится, чтобы спуститься вниз по лестнице, набрать ведро воды, вернуться и вылить воду на них, но тут Патрик Уоттс, благослови его Бог, подходит и делает работу за меня, начав разговор.

– …Черт, да ты слушаешь меня, придурок?! – кричит Ребекка.

– Угу.

– Так ты представишь меня или как?

– Ладно, пошли. Только не вздумай с ним шашни крутить, хорошо?

– Блин, а твое какое дело? – огрызается Ребекка, и мы идем к Спенсеру.

– …А Патрик – капитан нашей команды! – гордо объявляет Алиса, когда мы подходим.

– Да, знаю, – говорит Спенсер, не глядя Патрику в глаза.

– Ой, Ребекка, приветик! – восклицает Алиса, и происходит чудо: она обнимает Ребекку. Та в ответ обнимает ее, но корчит мне рожу из-за плеча Алисы.

– Спенсер, это моя приятельница Ребекка, – перекрикивая музыку, сообщаю я, и они пожимают друг другу руки.

– Знаменитый Спенсер. Рада наконец-то познакомиться. Брайан мне много про тебя рассказывал.

– Отлично! – кричит Спенсер, после чего следует небольшая пауза, во время которой мы впятером киваем в такт музыке.

И вдруг ни с того ни с сего я слышу свой крик:

– Эй, Спенсер, тебе нужно обсудить с Ребеккой твои ПРОБЛЕМЫ С ЗАКОНОМ!

Я сам не понимаю, зачем это сказал, но слово не воробей. Думаю – да что там «думаю», я просто уверен в этом, – я хотел всего лишь оказать помощь другу и заодно поддержать разговор, ну и ладно, сказал и сказал. После небольшой паузы, не переставая улыбаться, Спенсер спрашивает:

– Это еще почему?

– Потому что она адвокат.

– Я изучаю право, и это не то же самое…

– А какие у тебя проблемы с законом? – интересуется Патрик.

– Спенсер попался на том, что незаконно получал пособие по безработице… – поясняю я.

– Ты шутишь! – негодует Алиса, вдруг став такой добродетельной и левацкой, и хватает Спенсера за руку. – Вот ублюдки. Ах ты, бедняжка…

«Молодец, Брайан», – читаю я по губам Спенсера, и его улыбка становится немного натянутой.

– Ну, если бы ты этого не делал, никаких проблем с законом не было бы, – высокомерно заявляет Патрик.

– Но он уже сделал это, – говорю я, только чтобы внести ясность.

– Так у тебя есть работа? – спрашивает Патрик.

– Да так, работаю за черный нал. На заправке, – бормочет Спенс.

– А еще его схватили за руку, когда он… – Но Спенсер пронзает меня взглядом, и я осекаюсь.

– Ну что ж, – хихикает Патрик, пожимая плечами. – Мне остается лишь пожелать тебе удачи, приятель.

Спенсер продолжает сверлить меня взглядом, и Ребекка набрасывается на Патрика:

– А что людям делать, если нет работы?

– Нет, работа наверняка есть…

– А вот и нет…

– Думаю, найти можно, если…

– В стране четыре миллиона безработных! – гневно кричит Ребекка.

– Три миллиона. И он явно не один из них, верно? Вот в чем все дело. Если он работает за наличные деньги, он явно смог найти работу, но для его стиля жизни, очевидно, денег не хватает, поэтому он решил взять деньги у государства! – (Интересно, Патрик так и будет называть Спенсера на «ты»?) – Трудно обвинить государство в том, что оно захотело вернуть себе хоть что-то, когда выяснилось, что деньги были украдены. В конце концов, это и мои деньги…

Боб Марли поет «No Woman, No Cry», и я вижу, как Спенсер залпом допивает пиво, не сводя с Патрика взгляда полуприкрытых глаз. Я заглядываю в его глаза всего на секунду, затем быстро перевожу взгляд на Ребекку, которая вся побагровела и агрессивно тычет Патрика пальцем в грудь в попытке вырвать его все еще бьющееся сердце.

– Это не твои деньги, ты налоги не платишь! – кричит Ребекка.

– Нет, но буду, мы все будем, причем достаточно много. И назовите меня старомодным, но мне кажется, что я имею право требовать, чтобы они не шли «безработным», которые на самом деле не безработные.

– …Даже если тебе платят ниже прожиточного минимума?

– А это не мои проблемы! Если работник хочет найти работу получше, то есть масса вариантов: он может воспользоваться программой профориентации молодежи, получить какую-нибудь квалификацию, потом пусть садится на свой велосипед и ищет…

Следующими словами Патрика становятся: «ПОЖАЛУЙСТА-УБЕРИТЕ-ЕГО-ОТ-МЕНЯ», потому что Спенсер неожиданно сделал шаг вперед, схватил Патрика за подбородок, поднял его высоко вверх и прислонил к стене.

Хоть я и видел раз семь-восемь, как Спенсер начинает драку, меня это все равно застает врасплох, словно я вдруг обнаружил, что он умеет танцевать чечетку. В данном случае все происходит так быстро и тихо, что какое-то время никто вне нашего круга ничего не замечает и все просто продолжают кивать под «No Woman, No Cry». Но Патрик начинает сучить ножками, колотить по стенам из гипсокартона, и Спенсер вынужден прижать Патрика своим телом, а свободной рукой зажать ему рот.

– Спенс, друг, не надо, ради всего святого, – прошу я.

– Тогда ладно, вопрос номер один, кто такой «он», – шипит Спенсер в паре дюймов от лица Патрика.

– Ты о чем? – лопочет Патрик.

– Ну вот ты только что все время говорил «он» – кто «он»?

– Ты, конечно же.

– …Просто отпусти его, – умоляю я.

– А как меня зовут?

– Хватит, ну пожалуйста, отпусти его…

– Что?

– Как меня зовут, вспомни мое имя, ты, напыщенный мелкий хрен… – говорит Спенсер, подкрепляя свои слова сжиманием щек Патрика и постукиванием его головой о стенку.

Песня обрывается царапаньем иглы по пластинке, и все оборачиваются в нашу сторону. Патрик весь стал красный, как свекла, зубы его стиснуты, он тщетно пытается дотянуться носками до пола. Плюясь апельсиновым соком и слюной, он выдавливает:

– Я… не… могу… вспомнить…

– А ну разошлись, вы двое! – кричит кто-то с лестничной клетки, где уже начала собираться толпа.

– Вызывай полицию! – кричит кто-то еще.

Но Спенсер невозмутим, и я слышу, как он говорит, касаясь Патрика лбом:

– Что ж, правильный ответ – Спенсер, Патрик, и если у тебя есть еще какие-нибудь советы относительно моей карьеры, которые ты хочешь дать мне, то будь любезен, давай их мне в лицо, ты, высокомерный мелкий…

Мелькает еще какое-то движение: это Патрик высвободил одну руку и открытой ладонью ударил Спенсера в ухо – такой шумный безрезультатный удар вскользь, но этого оказывается достаточно, чтобы Спенсер ослабил давление на шею Патрика, и тот вдруг кидается в атаку, бешено размахивая руками и ногами, шипя и плюясь, как ребенок в истерике. Все визжат и валят прочь из крошечной комнаты, и среди всего этого хаоса я замечаю, как Алиса хватает Спенсера за руку, пытаясь и его утащить от опасности, совсем как главная героиня фильма на плакате. Но Спенсер стряхивает Алису – та падает назад и с треском ударяется затылком об оконную раму. Я вижу, как Алиса хмурится и проводит рукой по затылку – нет ли там крови, и мне хочется броситься через всю комнату, чтобы удостовериться, что с ней все в порядке, но Патрик все еще безумно размахивает руками, набрасываясь на Спенсера, который ныряет и наклоняется в разные стороны, уходя от удара, пока наконец не улучает приличный момент. Он встает, одну раскрытую руку кладет Патрику на грудь, не давая ему приблизиться и ударить, а вторую руку заводит назад и, вложив в удар всю свою силу, выбрасывает вперед кулак, который входит в соприкосновение с лицом Патрика с громким, влажным чмокающим звуком, словно кусок мяса шлепнулся на деревянную столешницу. Патрик прокручивается раз, второй и валится лицом на пол.

Следует секундная пауза, и все бросаются к Патрику, который перевернулся на спину и с опаской тычет рукой в нос и губы, чтобы проверить наличие там крови, которую он и обнаруживает в избытке.

– О боже мой, – бормочет он, – о боже мой…

Мне кажется, что он вот-вот расплачется, но тут Люси Чан протискивается сквозь толпу и подхватывает его под затылок, помогая сесть, и после этого я ясно вижу лишь трех человек.

Ребекка стоит посреди комнаты, зажав руками рот, застыв в каком-то среднем между смехом и слезами выражении.

Алиса, опершись на оконную раму, с открытым ртом пялится на Спенсера, одной рукой растирая затылок.

Спенсер, тяжело дыша, повернувшись к Патрику спиной, выбрасывает руку вверх, изучая костяшки. Потом он смотрит на меня, выдыхает сквозь стиснутые зубы и говорит:

– Ну что, пошли?

А внизу все хором распевают «With a Little Help from My Frends».

30

В о п р о с: К чему приводят блефарит, эктропия, амблиопия и гетерофория?

О т в е т: К ухудшению зрения.

Мы молча шагаем по улицам, вьющимся серпантином по склонам холма, – я впереди, Спенсер где-то недалеко за моей спиной. Я слышу, как он шлепает по влажной мостовой, но сейчас я слишком зол, слишком растерян и слишком пьян, чтобы разговаривать с ним, поэтому я наклоняю голову и иду широким шагом.

– Отличная вечеринка! – изрекает наконец Спенсер.

Я игнорирую его и топаю дальше.

– Алиса мне понравилась.

– Ага, я заметил, – не оборачиваясь, бросаю я.

Некоторое время мы идем молча.

– Придумал, Брай! Как насчет того, чтобы сыграть в игру «Если бы этот человек был…»?

Я ускоряю шаг.

– Послушай, Брайан, если тебе есть что сказать мне, просто скажи прямо сейчас: «Вот еще, блин, глупости!»

– А если не скажу? Ты и меня ударишь?

– Соблазн велик, – едва слышно бормочет Спенсер. – Ладно, друг, – говорит он в полный голос. – Ты свое слово сказал, а теперь выслушай меня, хорошо? – (Но я не останавливаюсь.) – Пожалуйста… – произносит он.

Это слово нелегко дается ему, и звучит оно так, словно непослушного ребенка заставили сказать это против его воли, но я останавливаюсь и оборачиваюсь, чтобы выслушать его.

– Так вот, Брайан. Я очень сожалею… что ударил… капитана твоей команды викторины «Университетский вызов»… – Но он не может закончить предложение и начинает глупо хихикать, поэтому я снова разворачиваюсь и иду вперед. Через какое-то время я слышу, как он бегом догоняет меня, и немного сворачиваю в сторону, но Спенсер уже передо мной, идет задом наперед, сердито глядя на меня. – А ты чего от меня ожидал, Брай? Чтобы я просто стоял и слушал? Он меня считает полным дерьмом…

– Поэтому ты решил ударить его?

– Ага…

– Потому что он не понравился тебе?

– Нет, не только поэтому…

– А ты не подумал, что с ним можно поспорить, отстоять свою точку зрения аргументированно и цивилизованно?

– При чем здесь моя точка зрения? Он хотел выставить меня полным придурком.

– Поэтому ты прибегнул к насилию!

– Я не прибегал к нему. Насилие – это всегда мой выбор номер один.

– Ну да, очень круто. Ты такой жесткий парень, Спенс…

– Да, а ты даже не дернулся помочь мне, правда? Или ты боялся, что он выгонит тебя из своей команды?

– Я тебя поддерживал!

– Ни фига подобного. Ты просто, блин, демонстрировал свое раздутое чувство социальной ответственности перед своей подружкой. Если бы ты не поднял этой темы…

– А чего ты ожидал – чтобы я держал его за руки, пока ты его колошматил? Это мои друзья, Спенсер…

– Этот гондон? Твой друг? Твою ж мать, Брайан, это еще хуже, чем я думал. Он ведь к тебе относится как к куску дерьма.

– Неправда!

– Правда, Брай, я своими глазами видел. Он полнейший мудила и получил по заслугам…

– Ну… Он, по крайней мере, у меня девчонок не отбивал…

– Стоп-стоп, с этого места поподробнее. – Спенсер останавливается, кладет одну раскрытую ладонь мне на грудь, прямо как Патрику, перед тем как ударить его. Интересно, чувствует ли он, как быстро бьется мое сердце. – Думаешь, я хотел закрутить роман с Алисой? Ты действительно думаешь, что я хотел этого?

– Знаешь ли, Спенс, все именно так и выглядело – все это поглаживание по голове… – С этими словами я хочу дотянуться до его головы, но он перехватывает мою руку и сильно сжимает ее.

– Знаешь, Брай, для человека, который претендует на образованность, ты иногда бываешь офигительно глупым…

– Не смей со мной так разговаривать! – ору я, вырывая руку.

– Как?

– Да так, как ты всегда со мной разговариваешь! В чем дело, Спенс, откуда эта тяга… крушить все вокруг? Мне жаль, что в данный момент у тебя дела идут не лучшим образом, жаль, что ты несчастлив, но у тебя есть множество выходов, и практичных выходов из ситуации, ты просто не хочешь воспользоваться ими, потому что тебе больше нравится пинать балду и пинать всех вокруг, издеваться над людьми, которые собираются что-то сделать в своей жизни…

– Что, как ты, хочешь сказать? – прыскает со смеху Спенсер.

– Ты просто завидуешь, Спенсер, ты всегда мне завидовал, а все из-за того, что я упорно работал, потому что я умный и у меня квалифи…

– Хватит, помолчи! Умный? Ты так это называешь, ах ты, наглый говнюк! Когда я впервые встретил тебя, ты, блин, шнурки не умел завязывать – мне пришлось учить тебя. Да у тебя на кедах было написано «левый» и «правый» до пятнадцати лет! Ты даже футбольный матч не мог продержаться, чтобы не разреветься, мямля ты сраная! Если ты такой умный, так почему же так вышло, что ты не знаешь, о чем говорят люди у тебя за спиной, как они постоянно смеются над тобой? Я был рядом с тобой все эти годы, с тех пор, как умер твой отец…

– При чем здесь мой отец?

– Это ты мне скажи, Брайан!

– Просто оставь моего отца в покое, ладно? – кричу я.

– А то что? Что ты сделаешь? Расплачешься?

– Да пошел ты, Спенсер, хулиган ты чертов! – Но тут у меня начинает щипать глаза, а желудок сжимается в панике, и я вдруг понимаю, что мне необходимо уйти от Спенсера, поэтому я разворачиваюсь и иду в ту сторону, откуда мы пришли.

– Ты куда? – кричит мне в спину Спенсер.

– Не знаю!

– Ты смываешься, Брайан? Так?

– Ага, если тебе нравится.

– Как же я доберусь обратно?

– Не знаю, Спенс, но это не мои проблемы, правда?

И тут я слышу, как он очень тихо, словно сам себе, говорит:

– Ну так иди. Вали на хрен.

Я останавливаюсь и жду, когда он захихикает или расхохочется, но этого не происходит. Он стоит неподвижно неподалеку, плотно зажмурив глаза, и трет лоб ладонью.

Он выглядит так, словно ему десять лет. Я чувствую, что надо подойти к нему или, по крайней мере, просто встать чуть поближе, но вместо этого я кричу на всю улицу:

– Тебе нужно уехать, Спенс! Не позже завтрашнего утра. Тебе больше нельзя оставаться у меня. Это запрещено правилами.

Спенсер открывает глаза – они влажные, красные и уставшие – и долго смотрит на меня немигающим взглядом.

– Ты только поэтому хочешь спровадить меня, Брайан? Потому что это запрещено правилами?

– Ага. Отчасти.

– Хорошо. Отлично. Тогда я пошел.

– Иди.

– Извини меня, если я… поставил тебя в неловкое положение. Перед твоими друзьями.

– Ты не ставил меня в неловкое положение, просто… я хочу, чтобы ты уехал. Вот и все.

Я разворачиваюсь и быстро, не оглядываясь, ухожу прочь, и я уверен, просто убежден, что должен чувствовать себя правым, дерзким и сильным, что наконец-то я дал Спенсеру отпор, но почему-то не чувствую этого. Напротив, я чувствую себя разгоряченным, пустым, глупым и грустным и вдобавок понятия не имею, куда идти.

Насколько я помню, у меня единственный комплект ключей от дома, так что разумнее всего было бы пойти к себе и впустить Спенсера. Но он всегда может разбудить Маркуса и Джоша; в конце концов, он мне не брат и я ему не нянька. Я просто дам ему достаточно времени, чтобы добраться домой и выспаться, а сам прогуляюсь, чтобы выветрились выпивка и путаница в голове. Но примерно через час мелкая морось превращается в настоящий дождь, и хотя этого не было у меня в планах, но вполне осознанно я оказываюсь возле общежития Алисы и Ребекки.

Уже час ночи, и ворота во двор закрыты для всех, кроме обладателей ключей, поэтому мне приходится перелезать через высокую старинную чугунную решетку. Мне удается проделать это, не потревожив сигнализацию и не насадив себя на прутья, но не успеваю я спрыгнуть с забора, как поскальзываюсь на плоских подошвах своих ботинок и еду по грязной деревянной поверхности, как на санках, пока не останавливаюсь наконец под кустом рододендрона. Я стряхиваю толстый слой грязи на влажный перегной из опавшей листвы и ползу под кустами, чтобы дождаться, когда кто-нибудь пойдет по гравиевой дорожке к главному входу.

Капли ледяной воды, срывающиеся с листьев, падают мне за шиворот, а в замшевых ботинках хлюпает густая жижа, будто ноги обернуты холодным раскисшим картоном. Я уже почти готов сдаться и пойти домой, когда вижу, что кто-то идет. Я выскакиваю из кустов и бегу вслед за человеком, крича «подождите!». Тот останавливается и оборачивается.

– Подержите дверь! – (Мужчина, которого я не узнаю, смотрит на меня с подозрением.) – Я ключи забыл! Представьте себе! В такую ночь! – (Он смотрит на мои штаны и обувь, покрытые толстым слоем листвы.) – Упал! Господи, как я промок!

Но он не двигается, поэтому я негнущимися пальцами достаю свой бумажник и тычу ему под нос свой студенческий билет (вот, посмотрите, я студент). Это неожиданно срабатывает, потому что мужчина открывает дверь и впускает меня.

Я шлепаю по темным коридорам, оставляя на паркете компостные следы, пока не добираюсь наконец до двери Алисы. Из-под нее пробивается тонкая полоска оранжевого света, значит Алиса еще не спит. Прижав ухо к двери, я слышу музыку: это Джони поет «Help Me» – песню из альбома «Court and Spark». Я почти ощущаю тепло и свет сквозь тяжелую дубовую дверь и страстно желаю оказаться по ту сторону. Я легонько стучусь. Наверное, слишком легко, потому что Алиса ничего не слышит, поэтому я стучу сильнее и шепотом произношу ее имя.

– Кто там?

– Это я, Брайан, – шепчу я.

– Брайан? – Алиса открывает дверь. – Боже мой, Брайан, ты только посмотри на себя! – Она хватает меня за руку и втаскивает внутрь.

Алиса ведет меня в центр комнаты и немедленно берет командование на себя, изображая строгую, но добрую домоправительницу эпохи королей Эдуардов – «Не садитесь и ни к чему не притрагивайтесь, пока мы не высушим вас, молодой человек!», – и начинает рыться в ящиках, извлекая из них мешковатый зеленый джемпер домашней вязки, старые спортивные штаны и пару толстых носков.

– А вот это тебе тоже понадобится.

Она развязывает пояс своего махрового халата, снимает его и швыряет мне. Под халатом обнаруживается старая серая футболка (севшая так, что виден пупок; на груди красуется рисунок – Снупи лежит в своей будке, – и он весь растрескался и выцвел, как средневековая фреска), просторные хлопковые шорты цвета военных кораблей и черные мужские носки, закатанные до лодыжек, и мне приходит в голову мысль, что это, несомненно, самый чувственный и эротический вид, что я видел в своей жизни.

– Посмотри на себя – у тебя руки трясутся.

– Разве? – спрашиваю я, но, едва открыв рот, обнаруживаю, что у меня еще и зубы стучат.

– Давай раздевайся, а то воспаление легких заработаешь, – решительно говорит Алиса, протягивая ко мне руки.

Я немного волнуюсь насчет раздевания, отчасти потому, что гантели еще не успели изменить мое тело, а еще потому, что на мне одна из старых школьных маек, так что я обязательно буду выглядеть как сирота во время войны. Но потом я вспоминаю, что мои трусы-боксеры в безупречном состоянии, и вообще я очень замерз, поэтому сдаюсь. Алиса встает рядом со мной, я начинаю раздеваться и замечаю, что у меня действительно руки трясутся, причем слишком сильно, так что я не могу расстегнуть пуговицы на своей рубашке.

– Давай помогу, – говорит Алиса и начинает расстегивать рубашку сверху вниз. – Ты почему не со Спенсером?

– Мы с ним немного пос-с-с-сорились.

– Так где же он? – Почему она все еще говорит о Спенсере?

– Понятия не имею. Наверное, у меня дома. – Пуговицы расстегнуты, и Алиса делает шаг назад, чтобы я смог снять рубашку. – Извини, что все так получилось…

– Как?

– Ну, знаешь… Спенсер, драка…

– Ах, господи, насчет этого не волнуйся. На самом деле мне даже понравилось. То есть, вообще-то, я не потворствую физическому насилию, но в случае с Патриком я готова сделать исключение. Да, твой друг Спенсер умеет драться, правда? – Ее глаза вспыхивают при упоминании о драке. – Знаю, я не должна этого говорить, но я действительно считаю, что есть нечто чрезвычайно волнующее в мужской драке, некоторая притягательность, как в боях древнеримских гладиаторов. – (Я присаживаюсь на край ее стола, стараясь не сильно запачкать его, и начинаю развязывать скользкие грязные шнурки.) – Я однажды встречалась недолго с одним парнем, который занимался любительским боксом, и мне ужасно нравилось смотреть на его тренировки и бои. У нас после них был самый восхитительный, животный секс: вся эта кровь, и синяки, и все такое, в этом было нечто красивое и сладострастное. – Она на секунду замирает с моими заплесневелыми ботинками и слегка вздрагивает от эротических воспоминаний. Я начинаю робко стягивать с себя штаны. – Конечно, вне спальни или ринга нас мало что объединяло, поэтому наши отношения были обречены с самого начала, не было для них нормальной основы: если человек привлекает тебя только в полураздетом состоянии и когда вышибает кому-то мозги… Ты когда-нибудь бил кого-нибудь, Брайан?

Я стою перед Алисой в трусах и майке, поэтому мне кажется, что ответ очевиден.

– Я? Боже, нет.

– А тебя били?

– Ну, раз или два – знаешь, на спортплощадках да в пабах. Слава богу, у меня черный пояс по пряткам под столом. – Алиса улыбается, забирает у меня вещи, отведя взгляд в сторону, и начинает их расправлять и аккуратно складывать. – А тебя он не покалечил? – интересуюсь я.

– Кто?

– Спенсер, в драке.

– Когда?

– Я видел, как он толкнул тебя и ты ударилась о стену..

– Ой, подумаешь, немножко головой стукнулась. Кстати, там шишки нет? – Алиса поворачивается ко мне спиной и одной рукой делает пробор на макушке, а я подхожу ближе к ней, убираю волосы в сторону и даже не смотрю – вдыхаю аромат.

Алиса пахнет красным вином и чистым хлопком, теплой кожей и шампунем «Тимотей», и меня охватывает непреодолимое желание поцеловать ее в макушку, в небольшую вспухшую шишку. Мне легко это обыграть: я могу наклониться, поцеловать ее, а потом сказать: «Ну вот, после поцелуя болеть не будет», или что-то вроде этого, но у меня есть немного гордости, поэтому я просто мягко касаюсь покрасневшего пятна на коже.

– Ты что-нибудь чувствуешь? – спрашивает она.

Алиса, да я понятия не имею…

– Немного припухло, – выдавливаю я. – Ничего страшного.

– Ну и ладно, – говорит Алиса и принимается развешивать мои вещи на батарее.

Я все еще стою в трусах и майке и, бросив быстрый взгляд на свои боксеры, обнаруживаю, что выглядят они так, словно я натырил сувениров в магазине, поэтому я быстро натягиваю штаны и старый джемпер, сохранивший запах Алисы.

– У меня есть виски. Хочешь немного?

– А как же, – соглашаюсь я, присаживаясь на кровать, и смотрю, как Алиса моет две чайные чашки в умывальнике.

В свете лампы я вижу, что кожа в верхней части бедер Алисы молочно-белая, с едва заметными ямочками, как поднявшееся тесто, и когда она поворачивается к свету боком, я замечаю (или домысливаю) дорожку светло-каштановых волос, которая вылезает из-под ее шортов и бежит вверх по небольшому мягкому выпуклому животику.

– И что ты теперь собираешься с этим делать?

– С чем? – взвиваюсь я.

– С ситуацией, в которой оказался твой друг, Спенсер.

Ну вот, снова заладила: Спенсер, Спенсер, Спенсер…

– Не знаю – наверное, поговорю с ним утром.

– Тогда зачем ты бродишь под дождем?

– Просто хотел дать ему пару часов выспаться. Скоро пойду домой, – говорю я, делая вид, что дрожу.

Алиса протягивает мне чайную чашку, в которой налито примерно на дюйм виски.

– Нет, сегодня ночью ты уже никуда не пойдешь. Придется тебе заночевать здесь…

Теперь моя очередь изображать сопротивление.

– Да нет, что ты, все в порядке, пойду-ка я домой… – На самом деле я уже согрелся, но пытаюсь силой заставить свои зубы стучать, что намного сложнее, чем кажется, поэтому я оставляю попытки и спокойно говорю: – Вот выпью виски и пойду.

– Брайан, тебе нельзя идти, ты только посмотри на свои ботинки!.. – Мои убитые замшевые башмаки дымятся на батарее, как горячие пирожки, а в окно бьют сильные струи дождя. – Я тебя никуда не отпускаю. Придется тебе спать со мной.

Кровать у Алисы односпальная. И очень узкая. Очень-очень узкая. Скорее похожа на полку.

– Ну ладно, – вздыхаю я. – Раз ты настаиваешь.

31

В о п р о с: Что можно сохранять в запечатанном стеклянном сосуде, так называемой лейденской банке, изобретенной независимо друг от друга голландским физиком Питером ван Мушенбруком в 1746 году и немецким изобретателем Эвальдом Георгом фон Клейстом в 1745 году?

О т в е т: Статическое электричество.

Есть вещи, которые девятнадцатилетний парень вроде меня должен попробовать к этому возрасту. Например, можно подумать, что к девятнадцати годам я уже летал на самолете, или, скажем, ездил на мотоцикле, или забил решающий гол, или успешно выкурил сигарету. В девятнадцатилетнем возрасте Моцарт уже написал несколько симфоний и опер и играл для коронованных особ Европы. Китс написал «Эндимион». Даже Кейт Буш записала два первых студийных альбома, а мне еще только предстоит попробовать консервированную кукурузу.

Но меня это все не очень волнует, потому что сегодня ночью меня ждет прекрасное открытие. Сегодня я впервые в жизни проведу всю ночь в одной постели с другим человеком.

Да, этот термин нужно немного объяснить. Прошлым летом я спал в одноместной палатке со Спенсером и Тони на острове Кенви, и нам было достаточно уютно. Я спал в одной кровати с мамой пару ночей после того, как умер отец. А в ночь перед похоронами я разделил свою односпальную кровать с кузиной из Ирландии, Тиной, но этот последний случай определенно не считается, потому что, даже если отбросить мрачные обстоятельства и табу на инцест, кузина Тина была и остается крайне неистовой особой. Короче, определение будет следующим: я никогда, ни разу в своей взрослой жизни не провел всю ночь с представителем противоположного пола, который не является моим близким родственником и/или которого я не боюсь. До сих пор.

Мы не ложимся еще около часа, пьем виски, сидим рядышком на кровати, болтаем и слушаем «Tapestry» [79]и новый альбом «Everything but the Girl». Поскольку я знаю, что пробуду здесь долго, я немного расслабляюсь, и мы снова начинаем веселиться, веселиться по-настоящему, вновь и вновь обсуждая подробности вечеринки, драку и выражение лица Патрика, когда он пытался вспомнить имя Спенсера. Алиса сидит рядом со мной, скрестив ноги, натянув футболку на живот, чтобы соблюсти правила приличия, но, когда она отводит взгляд в сторону, я вижу гладкую розово-белую внутреннюю поверхность ее бедер и начало темной впадины в верхней части ног.

– Кстати, – говорит Алиса. – Мне нужно кое-что сказать тебе.

– Что? – нетерпеливо спрашиваю я, ожидая что-нибудь типа «я люблю Спенсера».

– Сегодня вечером я узнала одну очень хорошую новость, – продолжает она, растягивая удовольствие.

– Ну и…

– Я… стану… Геддой Габлер!

– Поздравляю! Это отличная новость! – Честно говоря, я втайне надеялся, что роль Алиса не получит, отчасти потому, что ей придется постоянно репетировать, а отчасти потому, что, как и многие актеры, она может быть просто монументальна в разговорах об этом. – Восхитительно! Эпонимическая Гедда! Ты будешь прекрасна! Я так рад за тебя! – говорю я, обнимаю ее и целую в щечку, потому что, в конце концов, должен же я извлечь хоть какую-то пользу из этого. – Ой, а ты не бросишь «Университетский вызов», правда?

– Ни за что. Я уже проверила. Даты не накладываются друг на друга, даже если мы выйдем во второй раунд…

– Что мы обязательно сделаем.

– Что мы обязательно сделаем.

Затем около часа мы обсуждаем многочисленные и разнообразные трудности, связанные с постановкой «Гедды Габлер», что дается мне нелегко, потому что, честно говоря, я ее ни разу не читал, поэтому я замолкаю и просто слушаю Алису, и в какой-то момент она говорит:

– …А самое классное, что Эйлерта Левборга играет Нил Макинтайр…

– А кто это – Нил?..

– Ты его знаешь – это он блестяще сыграл Ричарда Третьего в прошлом семестре.

– Ах, он! – восклицаю я, имея в виду «А, этот придурок с тамбурином!».

Нил Макинтайр, актеришка сраный, почти весь прошлый семестр напоказ ковылял на костылях вокруг студенческого бара, чтобы «вжиться в образ». Сколько раз меня подмывало выбить у него эти костыли! Но Алису, похоже, весьма впечатляет предстоящий опыт, потому что она становится невероятно взволнованной и страстной, размахивает руками в воздухе, прикусывает губу и прижимает ладонь ко лбу. Потом она выдает почти все свои реплики, сцену за сценой, пройдясь по всей пьесе, и мне приходится бороться со сном – я моргаю, когда Алиса смотрит в другую сторону, и украдкой бросаю взгляды на выцветшего Снупи, который поднимается и опускается на ее животе, или на бледную кожу на ее бедрах, делая в памяти моментальные снимки этих мгновений.

Наконец, когда Гедда швырнула рукописи своего возлюбленного Левборга в огонь и покончила с собой за сценой, Алиса выдает: «Боже, я сейчас лопну» – и уносится по коридору в туалет. Как только Алиса скрывается за дверью, я тайком мажу себе подмышки ее дезодорантом «Кул блю» и подправляю стоящее на прикроватной тумбочке радио с будильником в надежде, что она не заметит, что уже четвертый час ночи, и не захочет спать. Но первое, что делает Алиса, вернувшись, – зевает и говорит: «Пора спать», затем идет к умывальнику чистить зубы.

– Боюсь, тебе придется одолжить мою зубную щетку, – говорит она с полным ртом пены. – Надеюсь, ты не будешь возражать.

– Не буду, если ты не будешь.

– Тогда держи.

Алиса протягивает мне щетку, и я промываю ее под краном, но не сильно, потом мы становимся у раковины рядом: я чищу зубы, а Алиса смывает косметику специальной голубой жидкостью. Происходит один забавный инцидент: я случайно плюю Алисе на руку, когда она тянется к полочке за ватным шариком, наши взгляды встречаются в зеркале, и Алиса заливисто смеется, смывая мятную кляксу с запястья. Мне приходит в голову, что в этом моменте есть что-то уютное и домашнее, словно мы ложимся спать после того, как провели у себя замечательную и невероятно успешную вечеринку для ближайших друзей, но не говорю этого вслух, потому что я, в конце концов, не полный и законченный кретин.

То, как я снимаю зеленый джемпер и спортивные штаны, нельзя назвать слишком сексуально провоцирующим. Я задумываюсь, не остаться ли мне в носках (ведь так теплее), но вид у меня не очень – в носках и трусах, поэтому я снимаю носки и кладу рядом с кроватью, на всякий случай.

– Ты где хочешь спать – у стенки или… – спрашивает Алиса.

– Все равно…

– Тогда я сплю у стенки, ладно?

– Хорошо.

– У тебя есть стакан воды?

– Угу.

И она залазит под лоскутное стеганое одеяло ручной работы, и я следую за ней.

Сначала мы не касаемся друг друга, по крайней мере нарочно, и, немного поворочавшись в кровати, мы осознаем, насколько она мала. Наконец мы принимаем более-менее нормальное положение – мы лежим, изогнувшись, параллельно друг другу, словно два вопросительных знака, но я не касаюсь ее, словно она – рельс под напряжением. Каковой она и является.

– Удобно? – осведомляется Алиса.

– Ага.

– Споканьки-ночки, Брайан.

– Что? Что такое «споканьки-ночки»?

– Мне так папа говорил. Вместо «спокойной ночи» и «баиньки».

– И тебе споканьки-ночки, Алиса.

– Выключи свет, пожалуйста.

– Ты хотела сказать «выключаньки-свечки»? – говорю я, что кажется мне весьма остроумным, особенно в 3:42 ночи, но Алиса ничего не отвечает и вообще не издает ни звука, поэтому я выключаю свет.

В первую секунду мне кажется, что это действие станет своего рода катализатором, который сорвет с нас оковы и высвободит все сильнейшие сокровенные желания, но ничего подобного не происходит, просто в комнате становится темно. Мы лежим точно так же, как раньше: в виде вопросительных знаков, не касаясь друг друга, но вскоре я понимаю, что напряжение мышц, необходимое для того, чтобы оставаться в такой позе и не касаться Алисы, становится невыносимым, как попытка удержать стул на вытянутой руке всю ночь. Поэтому я немного расслабляюсь, и верхняя часть моего бедра прикасается к мягкому изгибу левой ягодицы Алисы, и она не отдвигается от меня и не толкает меня локтем в живот, поэтому я понимаю, что все в порядке.

Потом я понимаю, что не знаю, куда девать руки. Правая рука, которую я отлежал своим туловищем, начинает неметь, поэтому я вытаскиваю ее из-под себя, врезав Алисе по почкам.

– Ой!

– Извини!

– Все в порядке.

Но теперь руки как-то бесцельно болтаются передо мной, причудливо изогнутые, как у брошенной марионетки, и я пытаюсь вспомнить, что обычно делаю с руками, когда никто не лежит в моей кровати, то есть всю свою жизнь. Я пытаюсь сложить эти странные лишние конечности на груди, что оказывается тоже не вполне удобным, да еще Алиса пододвигается поближе к стене, забрав с собой одеяло, так что мой зад свисает с кровати, и в штанине моих боксеров начинает гулять сквозняк. Я могу либо потянуть одеяло на себя, что выглядит немного грубым, либо рискнуть и пододвинуться поближе, что я и делаю, так что я лежу, согнувшись, плотно прижимаясь к спине Алисы, и это просто прекрасно – да, наверное, эту позу и называют «ложечкой». Я чувствую, как поднимается и опускается грудь Алисы при дыхании, и пытаюсь синхронизировать свое дыхание с ее в надежде, что так я усну, но это маловероятно, потому что мое сердце бьется слишком, слишком быстро, как у борзой.

Теперь мне в рот лезут ее волосы. Я стараюсь избавиться от них активной работой лицевых мышц, но это не помогает, поэтому я отворачиваю голову насколько возможно, но волосы тут как тут – забиваются в мои ноздри. Мои руки все еще скрещены на груди и прижаты к спине Алисы, поэтому я отодвигаюсь назад, высвобождаю руки и откидываю волосы, но теперь моя левая рука вылезла из-под одеяла и замерзла, а правую начинает колоть – то ли судорога, то ли приближающийся сердечный приступ; подмышка источает сильнейший запах «Свежести и синевы», а мои боксеры снова оказались на сквозняке, ноги замерзли, и я уже собираюсь взять носки и надеть их, как вдруг…

– Что ты все ворочаешься? – бормочет Алиса.

– Извини. Не знаю, куда руки девать.

– Давай сюда. – И Алиса делает нечто невообразимое. Она берет мою руку и кладет ее себе на ребра, под футболку, так что теперь моя ладонь лежит на теплом животике, и мне кажется, что я даже чувствую ее грудь.

– Лучше?

– Намного лучше.

– Спать хочешь? – задает Алиса абсурдный вопрос, потому что ее правая грудь трется о мою руку.

– Да не так чтобы очень.

– Мне тоже не спится. Поговори со мной.

– О чем?

– О чем-нибудь.

– Хорошо. – Я решаю перейти к самому главному: – Что ты думаешь о Спенсере?

– Он мне нравится.

– Думаешь, он нормальный парень?

– А как же! Немного мужлан, немного нагловат, – говорит она, вдруг переключившись на акцент кокни с «Радио-4», – немного неотесан, но он мне понравился. И он определенно любит тебя.

– Ну, насчет этого не знаю, – сомневаюсь я.

– Да нет же, он любит тебя! Жаль, ты не слышал, какие дифирамбы он пел в твой адрес.

– Мне показалось, это он тебе зубы заговаривал, чтобы закадрить…

– Боже, нет. Совсем наоборот… – говорит Алиса.

Что бы это значило?

– Как это? – недоумеваю я.

Алиса, немного поколебавшись, поворачивается ко мне и говорит:

– Ну… он вбил себе в голову, что ты… воспылал ко мне страстью.

– Спенсер это сказал? Тебе, сегодня вечером?

– Угу.

Вот оно как. Вот в чем дело. Я не знаю, что говорить и куда смотреть, поэтому поворачиваюсь на спину и вздыхаю:

– Ну, спасибо, Спенсер, спасибо большое…

– Не думаю, чтобы он хотел причинить тебе вред.

– А что еще он говорил?

– Ну, он был очень пьяный, но сказал, что ты хороший парень, и, как он выразился, хоть ты иногда и бываешь придурком, но на самом деле ты очень преданный и порядочный, и что таких парней мало, и если у меня есть хоть чуточку соображения, я должна… встречаться с тобой.

– И все это сказал Спенсер?

– Угу.

И у меня перед глазами возникает картинка: Спенсер стоит под дождем около фонаря, закрыв глаза, и растирает лоб рукой, а я иду в другую сторону.

– Ты о чем думаешь? – спрашивает Алиса, снова отвернувшись к стене.

– Хм… Даже не знаю.

– А я думаю, что все это правда, а? То есть мне кажется, что все это похоже на правду.

– Это на самом деле так заметно?

– Думаешь, я не заметила, что ты постоянно на меня смотришь? А еще наше свидание в кафе…

– Боже, мне так стыдно…

– Не волнуйся. Все прошло хорошо. Просто…

– Что?

Алиса немного молчит, затем глубоко вздыхает и сжимает мою руку – по такому жесту догадываешься, что умер твой хомячок, и я готовлюсь к доброй старой речи на тему «давай останемся друзьями». Но тут Алиса поворачивается, чтобы посмотреть на меня, убирает волосы за уши, и я с трудом различаю ее лицо в оранжевом свете радиобудильника.

– Не знаю, Брайан, знаешь ли, я не подарок.

– Вовсе нет…

– Поверь мне, я всем приношу горе. Все мои романы закончились болью для кого-то…

– Я не против…

– Но будешь против, если у нас что-нибудь будет. Ты же знаешь, какая я…

– Я знаю, ты мне рассказывала. Но, как я сказал, я не против, попытка не пытка. То есть я хочу сказать, не лучше ли попробовать и посмотреть, что у нас получится? Естественно, тебе решать, потому что если ты не захочешь видеть меня в такой роли…

– Знаешь, на самом деле я об этом уже думала. Но дело даже не в тебе. У меня просто времени не останется на все эти игры в жениха и невесту – а как же моя роль Гедды, команда и все остальное? Я слишком ценю свою независимость.

– Так и я очень ценю свою независимость! – восклицаю я, хотя это явная ложь космических масштабов – что мне делать со своей независимостью?

Знаете, что такое «независимость»? «Независимость» – это пялиться в потолок посреди ночи и вонзать ногти в ладони. «Независимость» – это понимать, что единственный человек, с которым ты говорил сегодня за день, это человек из винно-водочного магазина. «Независимость» – это комплексный обед со скидкой в подвале «Бургер-кинга» субботним вечером. Когда Алиса говорит о «независимости», она имеет в виду нечто совсем другое. «Независимость» – это роскошь для всех этих людей, которые слишком самоуверенны, или слишком заняты, или слишком популярны для того, чтобы позволить себе старое простое одиночество.

А одиночество, бесспорно, худшая вещь на свете. Расскажите кому-нибудь, что у вас проблемы с выпивкой, или нарушение режима питания, или ваш папа умер, когда вы были ребенком, и вы сразу же увидите, как у людей загораются глаза от явной драматичности и пафоса сказанного, потому что у вас есть проблема, нечто, дающее им право поучаствовать в вашей судьбе, все обсудить и проанализировать, возможно, даже попробовать вылечить вас. Но попробуйте сказать, что вы чувствуете себя одиноким, – конечно, все изобразят сочувствие, но будут выглядеть при этом слишком озабоченными, и вот вы уже видите, как рука вашего собеседника нащупывает за спиной дверную ручку, чтобы поскорее сбежать, словно одиночество очень заразно. Потому что быть одиноким – это так банально, так постыдно, так тривиально, скучно и безобразно.

Да я всю жизнь был одиноким как змея, и мне это порядком надоело. Я хочу быть частью команды, содружества, я хочу слышать, как все вокруг ахают от восхищения и облегчения, когда мы входим в комнату, – «слава богу, теперь мы не пропадем, потому что они здесь», – но в то же время, чтобы мы немного наводили страх и ужас, были острыми как бритва, как Дик и Николь Дайвер в романе «Ночь нежна», обаятельными и сексуально привлекательными друг для друга, как Бертон и Тейлор или как Артур Миллер и Мерилин Монро, только непоколебимыми, благоразумными и постоянными, без нервных срывов, измен и разводов. Естественно, ничего этого я не могу сказать вслух, потому что в данный момент это лишь испугает Алису и отдалит меня от цели, а уж слова «одинокий» я вообще не хочу упоминать – от него все испытывают неудобство. Так что же мне сказать? Я делаю глубокий вдох, кладу руку за голову и наконец выдаю следующую тираду:

– Я знаю только одно, Алиса: ты абсолютно потрясающая и поразительно красивая девушка, но не это важно; просто мне нравится быть с тобой, проводить с тобой время, и мне кажется, что… нам… ну, мы… – Тут я замолкаю и наконец решаюсь. Я целую Алису Харбинсон.

Потом я целую ее по-настоящему, в рот и все такое. Ее губы теплые, но сначала сухие и чуточку обветренные, поэтому я чувствую небольшую острую чешуйку ороговевшей кожи на ее нижней губе; я хочу откусить эту чешуйку, но не чересчур ли это чувственно – кусаться в первые же пару секунд. Может, мне ее отцеловать, если такое вообще возможно? Можно ли поцелуем оторвать кусочек отмершей кожи? И как это сделать? Я как раз собираюсь заняться этим, но тут Алиса отстраняется от меня, и сначала мне кажется, что я облажался, но она просто улыбается, отрывает чешуйку рукой и бросает ее рядом с кроватью. Затем растирает губу тыльной стороной ладони, смотрит, не пошла ли кровь, облизывает губы, и мы снова целуемся, и это просто рай.

Что касается поцелуев, я тут явно не специалист, но вполне уверен, что это классный поцелуй. Совсем не то что с Ребеккой Эпштейн: Ребекка отличная девчонка, и с ней весело и все такое, но целоваться с Ребеккой Эпштейн – значит натыкаться на острые углы. У рта Алисы, похоже, совсем нет углов – только тепло и мягкость, и хотя у одного из нас (наверное, все-таки у меня) в дыхании присутствует едва заметная неприятная горячая мятная нотка, это все равно можно назвать раем, или можно было бы, если бы я понял, куда девать язык, который оказался таким огромным и мясистым, словно упаковка вырезки в мясном отделе. Интересно, а язык здесь тоже нужен? И тут я получаю ответ – язык Алисы мягко касается моих зубов, затем она берет мою руку и кладет ее поверх будки Снупи на футболке, потом затаскивает под футболку, и тут, должен признаться, перед глазами у меня все плывет…

32

В о п р о с: Под каким именем нам больше знаком сын раввина из Венгрии Эрик Вайс, который прославился своими трюками с освобождением и исчезновением?

О т в е т: Гарри Гудини.

На следующее утро мы целуемся еще немного, но не с таким страстным пылом, как накануне ночью, потому что при свете Алиса видит, кто лежит с ней рядом. Кроме того, у Алисы в 9:15 семинар по маскам, поэтому в 8:00 я беру в руки облепленные грязью ботинки и направляюсь к выходу.

– Ты точно не хочешь, чтобы я проводил тебя?

– Нет, спасибо, сама дойду.

– Уверена?

– Мне еще нужно собраться, принять душ и все такое…

Я был бы рад стать свидетелем этого и чувствую, что заслужил на это полное право, но душ здесь общий, что значительно все осложняет, а кроме того, я вспоминаю, что я не должен суетиться, не должен суетиться…

– Что ж, спасибо, что пустила меня, – говорю я, пытаясь выдать какую-нибудь острую шуточку, но не вполне справляюсь с этой задачей, потом притягиваю Алису к себе и целую ее.

Она отстраняется слишком уж поспешно, и я даже задумываюсь, не обидеться ли мне, но тут же получаю вполне правдоподобное объяснение:

– Извини, запах изо рта!

– Вовсе нет! – отрицаю я очевидное, потому что изо рта у нее действительно несет порядочно. Просто мне наплевать. Она могла бы извергать огонь, и мне все равно было бы наплевать.

– Ты могла бы извергать огонь, и мне все равно было бы наплевать, – говорю я.

Алиса издает скептическое «хмм», театрально закатывает глаза и говорит:

– Ладно, хорошо, но тебе пора идти, чтобы тебя никто не увидел. И, Брайан…

– Что?

– Никому не рассказывай. Обещаешь?

– Конечно.

– Пусть это будет нашим секретом…

– Естественно.

– Точно?

– Обещаю.

– Ну что – готов? – Алиса распахивает дверь и выглядывает, чтобы проверить, что горизонт чист, затем мягко, нежно выталкивает меня в коридор, как выталкивают из самолета напуганного парашютиста, и, пока я оборачиваюсь, Алиса уже прячет свое прекрасное лицо за дверью, улыбаясь при этом, я в этом не сомневаюсь.

Я сажусь на батарею и хлопаю убитыми башмаками друг о друга, разбрасывая комья грязи по паркетному полу.

Домой я плыву. Последние сутки я не ел ничего, кроме чипсов и арахиса, поэтому сейчас я умираю с голоду, да еще я умудрился растянуть мышцы на шее, целуясь с Алисой (наверное, это круто). Еще меня мучает головокружительное, опустошающее чувство, знакомое каждому, кто не спал всю ночь. Скорее всего, я держусь исключительно на адреналине, эйфории и чужой слюне, поэтому я останавливаюсь у ларька на станции техобслуживания и покупаю себе на завтрак «Фанту», батончик «Марс» и «Минт аэро», и мне становится чуточку легче.

Стоит прекрасное морозное зимнее утро, и в школу спешат школьники, держась за руки своих родителей. Жуя «Минт аэро» на пешеходном переходе, я замечаю, что на меня смотрит маленькая девочка, с любопытством разглядывающая мои штаны и ботинки, все еще покрытые слоем грязи, отчего создается впечатление, будто меня окунули в молочный шоколад. Эта сцена, похожая на иллюстрацию из красочной детской книжки, умиляет меня, поэтому я улыбаюсь девчушке, наклоняюсь к ней и говорю вслух тоном Сэлинджера:

– Меня на самом деле окунули в молочный шоколад!

Но что-то происходит со словами по пути из моего мозга к моему рту, и они вдруг звучат так, словно ничего более странного и волнующего ребенку еще не говорили. Мамаша, похоже, со мной тоже согласна, потому что она бросает на меня сердитый взгляд, словно я маньяк, охотящийся за детьми, хватает ребенка и перебегает дорогу, не дождавшись зеленого сигнала светофора. Я только пожимаю плечами, потому что твердо решил: ничто не испортит мне это утро. Я намерен подольше задержать это ощущение немного болезненной эйфории, но что-то беспокоит меня, нечто такое, что я не могу выкинуть из головы.

Спенсер. Что мне сказать Спенсеру? Наверное, нужно извиниться перед ним. Но не переусердствовать, не раздувать большой проблемы, просто скажу что-нибудь типа «эй, дружище, извини за вчерашний вечер, просто мы с тобой немного друг друга не поняли», потом мы посмеемся и замнем это дело. А еще я расскажу ему, как мы с Алисой занимались любовью, только я это назову по-другому, скажу, что «мы сблизились друг с другом», затем все вернется в нормальное русло. Естественно, даже лучше будет, если он сегодня все-таки уедет, но я попытаюсь, я прогуляю лекции, улажу свои дела и провожу его до вокзала.

Но когда я прихожу в Ричмонд-Хаус, Спенсера там нет. Да и комната выглядит именно так, как мы оставили ее вчера днем, – рама кровати, ворох одеял и мокрых сырых полотенец, запах аммиака, пива и газа от калорифера. Я пытаюсь определить, не оставил ли Спенсер здесь что-нибудь из своих вещей, но потом вспоминаю, что у него и вещей-то не было, только пластиковый пакет, газета «Дейли миррор» и засохший пирожок с мясом – все эти вещи и лежат на моем столе, где Спенсер оставил их. Охваченный волнением, я хватаю пластиковый пакет и выскакиваю на кухню, где Джош с Маркусом едят яйца-пашот и проверяют свежие биржевые сводки в газете «Таймс».

– Вы не видели Спенсера вчера ночью?

– Боюсь, что нет, – отвечает Джош.

– А он разве не с тобой? – ворчит Маркус.

– Мы расстались на вечеринке. Я думал, он вернется сюда.

– Что ты говоришь! Тогда где ты был, грязный беспризорник? – искоса смотрит на меня Джош.

– Переночевал у знакомых. Точнее, у своей подружки Алисы, – говорю я, потом вспоминаю, что не должен это никому рассказывать.

– У-у-у-у-у, – воют они в унисон.

– Ну, вы же знаете, как оно обычно бывает: или у тебя это есть, или этого нет! – говорю я, выбрасываю манатки Спенсера в мусорное ведро и ухожу.

Ничего «этого» у меня, конечно же, нет, никогда «этого» не было, и никогда «этого» не будет, я даже не вполне уверен, что «это» такое, но почему бы мне не дать людям повод думать, что у меня «это» есть, пусть и ненадолго.

Четвертый раунд

Розмэри встала и, наклоняясь к нему, сказала:

– Какие же мы с вами актеры!

И это были самые ее правдивые слова по отношению к нему.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд.

Ночь нежна

33

В о п р о с: В своей статье, опубликованной в издаваемом поэтом Маяковским журнале «ЛЕФ» в 1926 году [80], Сергей Эйзенштейн предложил новую кинематографическую форму, которая основана не столько на статичном, логическом и линейном развертывании события, сколько на художественном наложении кадров друг на друга. Как называется этот новый кинематографический прием Эйзенштейна?

О т в е т: «Монтаж аттракционов».

Есть общепринятая художественная традиция, особенно четко прослеживаемая в фильмах американского мейнстрима: то, как главные герой и героиня влюбляются друг в друга, изображается с помощью длительного монтажа сцен без диалогов, неизменно подчеркиваемого какой-нибудь чувственной оркестровой балладой – чаще всего соло на саксофоне. Я не совсем понимаю, почему влюбляться нужно именно без слов; возможно, потому, что на самом деле передать свои самые сокровенные мысли и тайны – достаточно сложная задача для всех, кроме самих влюбленных. Но как бы там ни было, этот монтаж отражает основные радости, которым положено предаваться влюбленным: грызть попкорн в кино, ездить на спинах друг у друга, целоваться на скамейке в парке, примерять дурацкие шляпы, пить вино из бокалов в ванне, наполненной пеной, падать в бассейны, возвращаться домой, держась за руки и показывая на различные созвездия, и так далее и тому подобное.

Так вот, у нас с Алисой ничего подобного за прошлую неделю не было. На самом деле я даже не разговаривал с ней, что меня не очень беспокоит, потому что мой новый девиз – Крутой и Невозмутимый, и я изо всех сил стараюсь не посягать на драгоценную независимость Алисы, особенно теперь, когда она так занята в «Гедде Габлер». Более того – меня не очень беспокоит, что я не разговаривал с ней. Да и звонил-то я ей всего-навсего раз пять-шесть за всю неделю и даже не оставлял для нее записок, так что вся прелесть ситуации в том, что, с точки зрения Алисы, я ей вообще не звонил! Ну, допустим, один прокол у меня был – когда трубку взяла Ребекка Эпштейн и мне пришлось на ходу немного изменить свой голос, но, кажется, пронесло.

Чтобы отвлечься, я слушаю очень много песен из среднего периода творчества Кейт Буш и изливаю все свои чувства в любовной поэме, которую пишу ко Дню святого Валентина, что наступит через три дня, накануне «Вызова». Естественно, я понимаю, что День святого Валентина – это всего лишь циничный, эксплуататорский маркетинговый ход, но прошли те времена, когда День святого Валентина действительно много значил для меня и подразумевал массовую рассылку в стиле «Ридерз дайджест». Сейчас я стал намного старше, главным образом в эмоциональном плане, поэтому все, на что я готов в этом году, – это послать по открытке маме и Алисе. Конечно, если я хочу быть Крутым и Невозмутимым с Алисой, то мне вообще не следует посылать ей открытку, но я не хочу, чтобы она вообразила, будто я бросил ее или, еще хуже, будто то, что произошло между нами, было всего лишь сексом.

Что касается поэмы, то она нормально продвигается вперед, разве что мне никак не удается подобрать форму стиха – я уже поэкспериментировал с сонетами Петрарки, елизаветинским сонетом, рифмованными куплетами, александрийским стихом, хокку и белым стихом – так можно и до лимерика дойти…

Алиса, актриса, кулиса, мелисса, биссектриса…

Оказывается, нос у Патрика вовсе не сломан. Зато хотя бы покраснел, припух и отек, и это хоть ненадолго лишило Патрика вида Экшн-мэна. Еще у него на щеке шрам – оно и понятно, и выглядит этот шрам привлекательно и круто, но этого я Патрику не говорю.

– Не больно? – спрашиваю я.

– А по виду не заметно? – стонет Патрик.

– Немного.

– Да, болит. Чертовски больно, если хочешь знать. – Чтобы подчеркнуть свои слова, он касается больного места и театрально морщится.

Мы сидим на его по-военному чистой кухне и завариваем чай, пока остальные члены команды не соберутся на последнюю перед съемками репетицию.

– Ты хоть понимаешь, что оно так и останется на следующей неделе? Когда нас покажут по телевизору! Для миллионов зрителей!

– Ну, не так много этих миллионов, Патрик. И я более чем уверен, что все это можно будет скрыть гримом или типа того…

– Что ж, я надеюсь, Брайан, потому что там, в студии, будет присутствовать почти вся моя семья, и я не собираюсь объяснять им, что какой-то бритоголовый хулиган-кокни избил меня только за то, что он, видите ли, не согласен с моими политическими взглядами…

– Но ведь не только поэтому он тебя ударил, правда?

– Он сделал это, потому что он дикое животное, которое никогда нельзя спускать с поводка. Да ему еще повезло, что я не подал на него в суд.

– Без толку. У него все равно денег нет.

– Неудивительно. Понятно, почему он не может найти нормальную работу…

– На самом деле он очень много знает…

– Только не то, как себя вести…

– Знаешь, ты ведь был немного…

– Немного – что?

Я задумываюсь, что сказать – напыщенным, некомпетентным, занудным, грубым, высокомерным, – но решаю промолчать, ведь, в конце концов, мой лучший друг как-никак избил его, поэтому я просто говорю:

– Как бы то ни было, я предлагаю тебе мир и приношу извинения от имени Спенсера.

Я протягиваю ему подарок, огромную плитку «Фрут энд нат» от «Кэдбери», вернее, от бабули Джексон – остатки ее рождественских подарков. Это как-то беспринципно, потому что Спенсер ни за что в жизни не подумал бы извиняться, и на секунду я испытываю искушение опустить плитку «Фрут энд ната» на переносицу этого высокомерного ублюдка из правых. Я представляю себе, какой шум это произведет – этот громкий треск будет мне бальзамом на сердце, но вместо этого я просто вежливо вручаю шоколадку Патрику, потому что мы, в конце концов, одна команда. Капитан немногословно бросает «спасибо большое» и прячет шоколадку на самой верхней полке буфета, чтобы не пришлось ни с кем делиться.

Раздается звонок в дверь.

– Брайан, если это Люси, то тебе следует извиниться. Кажется, она немного потрясена всем этим, честно говоря.

Я бегу вниз и открываю дверь Люси и ее панде.

– Привет, Брайан! – весело здоровается она.

– Люси, я просто хочу сказать, что мне очень, очень стыдно из-за той драки…

– Ладно, все в порядке. Я хотела позвонить тебе на неделе, чтобы узнать, как…

АЛИСА! Алиса появляется из-за плеча Люси.

– Приветик, Алиса! – говорю я.

– Привет, Брайан, – отвечает она и едва заметно улыбается мне, потому что у нас есть общий секрет.

Оставшаяся часть встречи проходит достаточно ровно. О том, кто станет нашим противником, новостей пока нет, потому что организаторы любят держать это в секрете до самого дня записи программы, но Патрик советует нам не опускать руки, если это будет Оксбридж или Открытый университет. «Их очень сильно переоценивают», – заявляет Патрик. Затем идет обсуждение практических вопросов, вроде того, чтобы арендовать у хоккейной команды и развесить в студенческом клубе плакаты, призывающие всех желающих поехать с нами и поддержать нас. Один ширококостный приятель Патрика, тори с экономического факультета, предложил отвезти мини-автобус с командой поддержки в Манчестер, если наберется достаточно заинтересованных: «Так что если вы хотите, чтобы поехали ваши знакомые, пусть они запишутся в студенческом клубе».

Алиса собирается пригласить всю труппу «Гедды Габлер», Люси – своих приятелей-медиков, а вот мне некого приглашать, кроме Ребекки. Я склонен подозревать, что она будет освистывать нас или поддерживать другую команду, но решаю, по крайней мере, предоставить ей выбор.

– А теперь, – говорит Патрик, сверяясь с записями в своем блокноте, – последний вопрос нашей повестки. Нам нужно выбрать талисман для нашей команды!

У меня нет ничего такого, что можно было бы назвать талисманом, и у Патрика нет ничего хотя бы отдаленно мягкого и забавного, поэтому в конце концов мы разрываемся между любимым плюшевым мишкой Алисы, Эдди, и черепом принадлежащего Люси анатомического скелета, который Алиса остроумно предлагает назвать Йориком и повязать ему шарф нашего колледжа.

Мы выбираем Эдди.

Когда мы заканчиваем, мне приходится бежать по улице, чтобы догнать Алису, которая идет сразу на репетицию.

– Ты как насчет завт…

– Репетирую…

– Весь день?

– Ну, мне нужно написать сочинение, так что…

– В кино не хочешь пойти?

– В кино? – Она останавливается, оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что никто не смотрит на нас, и говорит: – Ладно. Пойдем в кино.

Мы договариваемся, где и когда встретимся, и я несусь домой, чтобы как следует поработать над поэмой.

Следующим вечером Алиса забрасывает сочинение исключительно ради того, чтобы побыть со мной, и мы вместе идем в кино. Кинотеатр не идеальное место для свидания, потому что в нем возможность поговорить с Алисой и даже посмотреть на нее ограниченна. Кроме того, она хочет посмотреть «Назад в будущее» в «Одеоне», потому что, как она настаивает, «там будет смешно и весело», но я задумал нечто более интеллектуальное, поэтому мы идем на специальный показ сразу двух выдающихся черно-белых немых фильмов в «Артс»: потрясающий сюрреалистический шедевр «Андалузский пес» Дали и Бунюэля (1929 г.), затем спорный, но мастерский советский «Броненосец „Потемкин“» (1925 г.).

Мы основательно закупаемся конфетами в магазине на углу перед сеансом, потому что, как я замечаю, наценка на конфеты в кинотеатре абсолютно сумасшедшая, затем мы занимаем места в центральном проходе, двое из шести собравшихся в зале. Свет гаснет, и чувство подавленной сексуальной страсти, словно слабый ток, вполне ощутимо, как, впрочем, и запах отсыревших сигарет, прокисшего лимонада и смутный душок влажного подвала. Сначала идет «Андалузский пес». Во время замечательной сцены разрезания глаза и показа разлагающегося ослика на крышке рояля Алиса наклоняется вперед и закрывает глаза руками, и я вполне естественно поглаживаю ее по спине, словно ограждая от гротескно изображенной Дали и Бунюэлем работы человеческого подсознания.

Затем свет снова зажигают, и следует небольшой перерыв, во время которого мы съедаем по большой упаковке орешков в шоколаде, выпиваем по банке «Лилта» и обсуждаем сюрреализм и его взаимоотношения с миром бессознательного. Алиса не фанат всего этого:

– Меня этот фильм оставил равнодушной. Все такое мерзкое и отвратительное. Он даже не вызвал моего эмоционального сочувствия…

– А это и не должно вызывать эмоционального сочувствия или участия в общепринятом смысле. Сюрреализм должен быть странным, нервирующим. Я нахожу это очень эмоциональным, просто мы зачастую переживаем такие эмоции, как беспокойство и отвращение… – Но самое смешное в том, что в отличие от сюрреалистов я хочу добиться от Алисы сочувствия и участия в общепринятом смысле и не хочу вызывать у нее такие эмоции, как беспокойство и отвращение.

Затем свет снова гасят, и экран оживает – начинается «Броненосец „Потемкин“». Я украдкой смотрю на Алису во время знаменитой сцены на одесской лестнице, и она улыбается мне, а я наклоняюсь и целую ее. И слава богу, она тоже целует меня, и это прекрасно. Происходит некоторое столкновение цитрусового и молочного вкусов, потому что она уже перешла на желейные конфеты, а я все еще жую арахис в шоколаде и не могу дать полный вперед. Потому что у меня в зубе мудрости застрял орешек, и мне не хочется, чтобы поцелуи стали слишком жгучими и безумными – вдруг она вытащит орешек. Но, оказывается, не стоило так волноваться, потому что Алиса вскоре отстраняется и шепчет:

– Думаю, нам лучше посмотреть фильм. Мне интересно, что будет с моряками!

И мы продолжаем смотреть «Броненосец „Потемкин“».

Когда мы выходим на улицу, там уже темно, и меня подташнивает от всех этих сладостей и поцелуев, но Алиса берет меня за руку, и мы идем в центр города, с революционным пылом обсуждая Эйзенштейна.

– Его по праву можно назвать отцом современной повествовательной техники в кинематографии, – говорю я, выбравшись наконец из дерьмово-меланхоличного состояния. – Кофе с оладьями? Или в паб? Или ко мне? Или к тебе?

– Извини, не могу, нужно роль учить.

– Может, я проверю тебя? – предлагаю я, хотя что-то мне подсказывает, что я и так в последнее время проверяю Алису по всем параметрам.

– Нет, спасибо, у меня одной лучше получается, – отвечает Алиса, и я с разочарованием понимаю, что мы направляемся к ее общаге и это последняя сцена нашего любовного монтажа на сегодня.

Мы проходим мимо объездной дороги, совсем рядом с автовокзалом. Там кое-что попадается нам на глаза, и мне приходит в голову одна мысль.

– Пошли со мной, это займет всего минуту…

– Что займет?

– Мне пришла в голову одна мысль. Это будет весело, обещаю! – Я чуточку сильнее сжимаю руку Алисы, чтобы она не могла убежать, и мы направляемся к окутанному серыми дизельными выхлопами автовокзалу, к будке «моментального фото».

– Ты что делаешь?

– Просто подумал, что нам нужно сфотографироваться, – говорю я, ища мелочь в карманах.

– Нам вдвоем?

– Угу.

– Господи, да зачем? – удивляется Алиса, вырываясь.

Я крепче сжимаю ее руку.

– Будет сувенир, – отвечаю я, но это неверное слово. «Сувенир», существительное, происходит от французского глагола souvenir,«помнить». – Да просто так, по приколу!

– Ни за что! – отрезает Алиса, и я начинаю ломать голову, как затащить ее в кабинку без помощи пропитанного хлороформом платочка.

– Ну, давай пошли…

– Нет!

– Но почему?

– Потому что я ужасно выгляжу, – отвечает она, хотя на самом деле имеет в виду «потому что ты ужасно выглядишь…».

– Ерунда, ты нормально выглядишь – пошли, будет весело! – говорю я, волоча ее за руку через привокзальную площадь; будет весело, будет весело, будет весело…

Я отодвигаю пропитанную никотином и соляркой оранжевую нейлоновую занавеску, и мы втискиваемся в кабинку, затем следует небольшая веселая возня – это мы регулируем высоту табуретки и прикидываем, как нам сесть. В конце концов Алиса садится ко мне на колено, как на насест, но ей приходится встать, чтобы я смог вытащить из кармана связку ключей и мелочь. Затем она снова садится, но на этот раз – обеими ногами, и обнимает меня за шею. Она сейчас подыгрывает мне, и создается впечатление, будто нам и в самом деле будет весело, поэтому я протягиваю руку и бросаю в щель пятидесятипенсовую монету.

Первый раз вспышка озаряет нас в тот момент, когда я убираю непослушную прядь волос с глаз.

Вторая вспышка застает меня, когда я снимаю очки, втягиваю щеки, надуваю губы и изображаю на лице некое легкомысленное выражение, потому что это будет весело.

Для третьей фотки я избираю расслабленный, добродушный смех, с откинутой головой и раскрытым ртом.

Для номера четыре я целую Алису в щечку.

Мне кажется, проходит несколько часов, пока наши фотки проявляются в чреве автомата. Мы стоим и молча ждем на автовокзале, вдыхая пары солярки и слушая объявления по громкоговорителю. Объявляют отправление автобуса на Дарем в 5:45.

– Была когда-нибудь в Дареме? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает она. – А ты?

– Нет. Но хотел бы. Там, говорят, красивый кафедральный собор.

Автобус, урча и отрыгивая выхлопные газы, проезжает мимо нас. Мне хочется броситься под его колеса. Но наконец, с жужжанием и щелканьем, машина выплевывает полоску фотографий, липких от проявителя и пахнущих аммиаком.

Некоторые примитивные племена полагают, что при фотографировании у вас похищается кусочек души, и, глядя на эти фотографии, трудно не согласиться, что в чем-то эти дикари правы. На первом снимке моя рука и волосы закрывают почти все лицо, так что единственное, что видно четко, – это прыщи вокруг уголков рта и огромный толстый пятнистый язык, неприлично вывалившийся изо рта, словно мне только что дали кулаком в щеку. Номер два, «комический мужской персонаж»: возможно, более гротескно-безрадостного вида я не видел в своей жизни, и этот эффект усиливается одним (только одним!) глазом Алисы, который она закатила к небу. Номер три, под названием «смех», ужасно яркий и слишком засвеченный, так что видны спутанные волосы в моей ноздре, собственно нос посреди черного черепа, рот домиком с розовой черепицей, пеньки коренных зубов с серебристо-серыми пломбами и пещера зева. И наконец, кадр номер четыре – я целую Алису раззявленным, как у морского окуня, ртом, а она вся сморщилась и зажмурила глаза.

Как раз подойдет для моего бумажника.

– О боже! – восклицаю я.

– Мило, – безрадостно говорит Алиса.

– Ты какие две выбираешь?

– Ой, мне ничего не надо. Оставь себе как сувенир. – (Вот оно снова, это слово, «сувенир», существительное, от французского глагола souvenir,«помнить».) – Извини, Брай, мне пора бежать. – Именно это она и делает. Убегает от меня.

Когда я сижу вечером и оттачиваю свою поэму, мой взгляд падает на полоску фотографий, прилепленных к стене над столом пластилином, – я целую Алису, а она морщится. Мне приходит в голову, что наше прекрасное веселое свидание удалось лишь отчасти. Конечно, мне лучше забыть об этом, но я волнуюсь, что не смогу уснуть, пока снова не поговорю с Алисой, поэтому надеваю пальто и направляюсь в студенческий бар в надежде, что она заскочит туда после репетиции.

Естественно, ее там нет. Единственным знакомым мне человеком в баре оказывается Ребекка Эпштейн, окруженная своей небольшой кликой охрененно-озлобленно-решительных. Похоже, она очень рада видеть меня и просит своих товарищей передвинуться на лавке, чтобы я смог втиснуться рядом с ней, но стол уже заставлен пустой тарой – такое впечатление, что она весь вечер мешала виски с пивом, так что уже порядочно набралась.

– Смотрела «Броненосца „Потемкина“»? – спрашиваю я, ища глазами Алису.

– Нет, а что, стоит?

– Обязательно. Восхитительный фильм. Он всю неделю будет идти в «Артс».

– Тогда пошли, ладно? Я завтра вечером прогуляю лекции…

– Ну, на самом деле я уже сходил на него сегодня.

– Сам?

– Нет. С Алисой, – говорю я как можно более ровным тоном.

Но Ребекка, которая чует такие вещи за милю, набрасывается на меня:

– Похоже, вы стали офигительными друзьями, а? Ты мне ничего не хочешь рассказать?

– Мы просто провели некоторое время вместе, вот и все.

– Ну и как прошло? – скептически интересуется Ребекка и начинает сворачивать цигарку, хотя одна уже висит у нее на губе, и делает это с таким видом, будто заряжает револьвер. – Ну… и как… – (она лижет бумагу) – прошло? Ну, Джексон, ты наверняка знаешь, как классно погулять с девчонкой, правда? Сначала шедевр советской пропаганды, потом – ресторан «У Луиджи», коктейль из креветок, половина цыпленка-гриль и две пинты «Ламбруско бьянко». Вот она, сладкая жизнь. Надеюсь, после такого расчудесного дня она дала немного потискать себя за сиськи…

Сейчас самое благоразумное – не глотать наживку.

– На самом деле мы типа встречаемся друг с другом, – говорю я.

Ребекка поднимает брови и улыбается сама себе. Затем прикуривает новую сигарету и продолжает:

– В самом деле? – Она сплевывает табак, прилипший к губе. – Тогда почему я ни разу не видела вас вместе около нашей общаги?

– Мы действуем осмотрительно и не спеша, – неубедительно произношу я.

– Хорошо-хорошо. Так это ты, значит, звонил ей на неделе?

– Нет!

– Ты уверен?

– Да!

– Потому что голос чертовски напоминал твой…

– …ну…

– …только ты его так смешно коверкал…

– …да не я это был…

– А ты уже поимел ее? – хрипло интересуется Ребекка, выпятив губу с прилипшей к ней сигаретой.

– Что?

– Вы вступили в половую связь? Ну, знаешь, трах, коитус, тварь с двумя спинами. Ну давай же, ты должен был хотя бы слышать об этом. В конце концов, ты собираешься на «Университетский вызов» – что будешь делать, если зададут такой вопрос? «Джексон, из Саутенда-он-Си, изучающий англ. лит., что такое половая связь?» – «Хмммм… Я могу посоветоваться с командой, Бамбер? Алиса, а что такое поло…»

– Ребекка, я знаю, что это такое.

– Так это у вас было или решил дождаться первой брачной ночи? Или, может, ее беспокоит твоя прошлая половая жизнь: знаешь, в наши дни лучше перебдеть, чем недобдеть. Правда, насколько я помню, никакой половой жизни у тебя еще не было…

И я, не успев осознать, что говорю, парирую:

– Ну, знаешь ли, с твоей, Ребекка, не сравнить. По крайней мере, домой писать не о чем.

Ребекка вынимает сигарету изо рта, кладет руку на край стола и некоторое время молчит.

– Отлично сказано, Джексон. Отлично сказано. – Она одним глотком осушает последний дюйм пива в кружке, морщится и говорит: – Туше, Джексон.

И мы снова сидим молча.

– Я не хотел…

– Не парься, все нормально…

– Я не имел в виду…

– Знаю, что не имел…

Я решаю идти.

– А ты придешь на съемки? – спрашиваю я, надевая пальто.

– Какие съемки?

– «Университетского вызо…»

– Когда?

– Послезавтра.

– Не могу, у меня как раз консультация, так что…

– …на втором этаже на доске объявлений висит список…

– …знаю…

– …так что просто впиши свое имя, если…

– Посмотрим…

– Я очень, очень хочу, чтобы ты приехала…

– Почему?

– Просто хочется тебя увидеть. Может, все-таки приедешь?

– Хорошо. Ладно. Может быть.

На всякий случай я заскакиваю в общежитие к Алисе и оставляю свою открытку ко Дню святого Валентина: сначала моя рука зависает над ее почтовым ящиком, потом я делаю глубокий вдох и отпускаю письмо. Потом я слоняюсь вокруг, делая вид, что читаю объявления на стенах, втайне надеясь, что Алиса вернется. Но мне не хочется напороться на Ребекку второй раз за вечер, поэтому я возвращаюсь домой и прихожу как раз в тот момент, когда Джош прикалывает к моей двери какую-то записку.

– А, вот и ты, Ромео. Тебе оставили записку. Некто по имени… – (Неужели Алиса!..) – Некто по имени… Тони. Он просит тебя срочно перезвонить ему.

– Правда? – удивляюсь я.

Чего это вдруг я понадобился Тони? Может, и он решил приехать погостить? Я не могу допустить, чтобы приехал Тони, – завтра День святого Валентина, послезавтра – «Университетский вызов» и все такое. Я смотрю на часы. Полдвенадцатого. Я иду в холл и звоню из автомата.

– Приветик, Тони, – весело начинаю я.

– Здорово, Брай…

– Слушай, я тебя не разбудил? Мне тут оставили записку, что ты звонил…

– Да все нормально…

– Ты хочешь ко мне приехать, Тони? Если ты собирался, то лучше отложить поездку, потому что сейчас не самое подходящее время для…

– Я не собираюсь к тебе приезжать, Брай. На самом деле я хотел узнать, когда ты сможешь сюда приехать.

– Ну… думаю, не раньше Пасхи.

– Нет, я имею в виду, навестить Спенсера.

– А что со Спенсером?

– Разве ты еще не слышал?

Я прижимаю трубку к уху посильнее и облокачиваюсь о стену.

– Слышал – что?

Тони вздыхает в микрофон и говорит:

– Он попал в аварию…

34

В о п р о с: На чьей свадьбе «…от поминок / Холодное пошло на брачный стол»? [81]

О т в е т: На свадьбе Гертруды и Клавдия в «Гамлете».

В День святого Валентина я с самого утра отправляюсь в Саутенд, еще до прихода утренней почты, и добираюсь в свой мезонетт по Арчер-роуд примерно к полудню. Я умираю как хочу отлить еще с пересадки на Фенчерч-стрит, но туалеты в поезде были живописно забиты, поэтому мне пришлось терпеть, и дотерпелся я до острой боли в почках. Я взлетаю по лестнице, заскакиваю в ванную и кричу:

– О БОЖЕ МОЙ!

В ванне лежит какой-то мужчина и моет голову шампунем. Он тоже начинает орать:

– ЧТО ЗА ЧЕРТ!..

Тут из своей спальни выскакивает мама, запахивая на ходу халат, и за ее спиной я вижу скомканные простыни, красно-белые женские трусики на спинке кровати, мужские трусы, валяющиеся на полу, и бутылку игристого вина…

– БРАЙАН, ТЫ КАКОГО ЧЕРТА ВЕРНУЛСЯ! – орет мама.

Я отворачиваюсь, потому что она не прикрылась как следует халатом, и обнаруживаю, что мужчина в ванной уже стоит, одной рукой стирая пену с глаз, а второй прикрывая себе пах мочалкой для лица…

– ЧТО ЗДЕСЬ, ЧЕРТ ПОБЕРИ, ПРОИСХОДИТ! – требую пояснений я.

– Я хочу принять чертову ванну, – ревет дядя Дес.

– Подожди внизу, – велит мама.

– Мне нужно в туалет! – заявляю я, и мне действительно срочно туда надо.

– БРАЙАН, ПОДОЖДИ ВНИЗУ! – кричит мама, одной рукой придерживая халат, а второй указывая на лестницу. Последний раз я слышал от нее такой крик еще ребенком, и я вдруг чувствую себя ребенком, поэтому иду вниз, отпираю дверь во двор и отливаю в углу сада.

Я сижу на кухне и жду, пока закипит чайник, когда слышу, как дядя Дес с мамой, стараясь не шуметь, спускаются по лестнице и тайком шепчутся в коридоре, словно парочка подростков. Думаю, мне послышалась фраза «я тебе позже позвоню», потом звук поцелуя – это моя мама целует дядю Деса. Затем входная дверь закрывается, и я слышу чирканье спички, шумный вдох моей мамы и медленный выдох, и вот она стоит в дверях передо мной, одетая в зеленовато-голубой спортивный костюм. В одной руке она держит сигарету, которой изо всех сил затягивается, а во второй – заляпанный фужер с игристым вином.

Чайник никак не закипает.

Наконец мама говорит:

– Я думала, ты поедешь прямо в больницу…

– Я пропустил время утреннего посещения. Пойду позже.

– Я тебя не ждала.

– Естественно, не ждала, я это вижу. А что случилось с ванной дяди Деса?

– Брайан, не надо разговаривать таким тоном…

– Каким таким тоном?

– Ты знаешь, каким тоном. – Мама допивает остатки вина. Чайник наконец-то со щелчком выключается. – Ты что, кофе делаешь?

– Вроде как.

– Сделай и мне чашечку. Потом приходи в гостиную. Нам нужно поговорить.

О боже. У меня сердце уходит в пятки. У нас будет откровенный разговор, беседа с глазу на глаз, по душам, без свидетелей. Мы поговорим друг с другом как взрослые. До сих пор мне удавалось избегать подобных вещей. Папа умер еще до того, как ему представился случай провести лекцию на тему «когда мужчина и женщина любят друг друга по-настоящему», а мама, должно быть, решила, что либо это не будет играть в моей жизни важной роли, либо я сам как-нибудь узнаю о странном таинстве физической любви, что я и сделал, стоя у мусорного бачка на заднем дворе «Литтлвудса». Но сейчас мне не отвертеться. Я снимаю с полки две кружки, сыплю в них растворимый кофе и пытаюсь понять, о чем пойдет разговор. Я стараюсь придумать какое-нибудь целомудренное объяснения факта пребывания дяди Деса в нашей ванной в День святого Валентина, но не могу. Все, что приходит мне в голову, что объяснение очевидно, но это очевидное объяснение… немыслимо. Дядя Дес и моя мама. Дядя Дес из дома по соседству и моя мама лежат в кровати средь бела дня, дядя Дес и моя мама занимаются… Чайник закипел.

Мама стоит в гостиной, глубоко затягиваясь «Ротмансом» и глядя на улицу сквозь тюлевые занавески. Я молча подаю ей чашку кофе и угрюмо присаживаюсь на диван. Интересно, когда жена говорит мужу, что подает на развод, он испытывает такие же чувства, как я сейчас?

Я замечаю на каминной полке свою валентинку – открытку с репродукцией Шагала.

– Я смотрю, ты получила мою открытку!

– Что? Ах да. Большое спасибо, дорогой. Очень мило…

– Откуда ты знаешь, что это от меня? – спрашиваю я в робкой попытке снять напряжение.

– Ведь на ней же написано «Мамочке», так что… – Она пытается изобразить улыбку, затем снова устремляет взгляд в окно и пускает дым в стекло, выдувая его так сильно, что колышется тюль. Наконец она говорит: – Брайан, мы с дядей Десом… – Она собирается сказать «любим друг друга», но спотыкается и говорит: – Живем друг с другом.

– И долго?

– Уже прилично. С прошлого октября.

– Ты хочешь сказать, с тех пор как я уехал?

– Более-менее так. Однажды он пришел ко мне на ужин, просто чтобы составить компанию, затем зацепилось одно за другое, и… Брайан, я собиралась сказать тебе на Рождество, но ты пробыл здесь совсем недолго, а по телефону я говорить не хотела…

– Да и не надо было, я все понимаю, – бормочу я. – И это… серьезно?

– Думаю, да. – Она снова затягивается, выпячивает губы, выдыхает и произносит: – На самом деле мы уже поговорили насчет свадьбы.

– Что?!

– Он спросил, согласна ли я выйти за него замуж.

– Дядя Дес?

– Да.

– Выйти за него замуж?

– Брайан…

– Ты уже сказала «да»?

– …Я не сомневалась, что ты воспримешь эту новость в штыки, я знаю, что ты не любишь его, но зато я люблю, я очень люблю дядю Деса. Он хороший человек, и он любит меня, и мне с ним весело. Мне только сорок один, Брайан, я знаю, что тебе я кажусь древней старухой – видит бог, я сама себя иногда считаю старухой, – но в один прекрасный день и тебе будет сорок один, и этот день наступит раньше, чем ты думаешь. И не забывай, я все еще, все еще очень-очень одинока, Брайан, мне все еще иногда нужна небольшая компания, совсем небольшая… – Она делает глубокую затяжку и опускает взгляд в пол. – Да, мне очень жаль, но твой отец умер так давно, Брайан, а мы с дядей Десом не делаем ничего плохого…

Но я все еще не могу поверить услышанному:

– Так ты выходишь за него замуж?

– Думаю, да…

– Так ты не знаешь?

– Да! Да, я выхожу за него замуж!

– Когда?

– Когда-нибудь попозже в этом году. Мы никуда не торопимся.

– А что потом?

– Он собирается переехать сюда, ко мне. Мы думаем… – Она делает еще одну нервную паузу, и я боюсь представить, какую еще новость она приберегла для меня. – Мы думаем устроить у себя дома пансион.

Кажется, я рассмеялся, но не потому, что мне это показалось смешным – ничего смешного я пока не услышал, – а просто потому, что никакого другого ответа у меня не было.

– Ты шутишь.

– Нет, не шучу.

– Частный пансион?

– Угу.

– Но ведь у нас мало места!

– Не для семей – для холостяков, для молодых пар, бизнесменов. Дес собирается перестроить под это чердак, – мама бросает на меня нервный взгляд, – и твою комнату. Мы подумали, что можем расчистить ее.

– А куда вы собрались девать мои вещи?

– Мы думали… ты заберешь их с собой.

– Вы выбрасываете меня из моей собственной комнаты!

– Не выбрасываем, а просто… просим тебя забрать свои вещи.

– В университет?

– Да! Или забери их, или выброси на помойку. Там всего лишь кипы книг, комиксов и модели самолетов, Брай, это тебе больше не понадобится. Ты ведь уже взрослый, в конце концов…

– Значит, меня все-таки выбрасывают?

– Не пори ерунды, никто тебя не выбрасывает. Ты по-прежнему можешь приезжать на каникулах, если хочешь, и на все лето…

– Разве это не самый сезон для вас?

– Брайан…

– Знаешь, мама, вы с дядей Десом такие добрые! Интересно, сколько вы будете брать в сутки? – Я слышу, что мой голос стал пронзительным и ноющим.

– Брайан, пожалуйста, не надо… – просит мама.

– А чего еще ты от меня ожидала? – Интересные дела, меня вышвыривают из собственного дома…

И тут мама разворачивается, бросает в меня окурок и орет:

– Брайан, это больше не твой дом!

– Да что ты говоришь!

– Да! Извини, но не твой. Сколько ты здесь пробыл? Одну неделю на Рождество? Одну неделю, да и то не мог дождаться, когда вернешься в свой колледж. Ты не приезжаешь на выходные, не звонишь целыми неделями, никогда мне не пишешь, вот и получается, что это больше не твой дом. Он мой. В этом доме живу я, одна-одинешенька, каждый чертов день, день за днем. С тех пор как умер твой отец, я спала здесь каждую ночь одна, и вот, вот она, моя чертова кушетка, вот здесь я сидела почти каждый вечер, смотрела ящик или просто пялилась в стену, пока ты учишься в колледже, а если ты и соблаговолишь остаться здесь, то где-то шаришься со своими дружками или прячешься у себя в комнате, потому что тебе чертовски скучно со мной разговаривать, со мной, твоей собственной матерью! Ты знаешь, что это такое, Брайан, быть одной, год за годом, чертов год за чертовым годом?.. – Но тут ее голос срывается, она закрывает лицо руками и начинает плакать, громко и навзрыд, и я снова понимаю, что не знаю, что делать.

– Послушай, мама… – начинаю я, но она только отмахивается, мол, не лезь.

– Оставь меня, пожалуйста, в покое, Брайан, – говорит она наконец, и меня охватывает соблазн сделать так, как она говорит, потому это самый легкий выход.

– …Мам, не нужно так…

– Оставь меня в покое. Просто уйди…

Что, если мне сделать вид, будто я ничего этого не слышал? Вон, дверь в гостиную до сих пор открыта. Я могу просто уйти, вернуться домой примерно через час, дать ей время успокоиться, просто уйти. В конце концов, она меня сама попросила это сделать, она этого хочет, не так ли?

– Мамочка, ну пожалуйста, не плачь. Я ненавижу, когда ты… – Я не могу закончить фразу, потому что сам начинаю реветь. Я подхожу к ней, кладу ей руки на плечи и прижимаю ее к себе, насколько у меня хватает сил.

35

В о п р о с: Расставленные по кругу камни в Линдхольм-Хойе близ Ольборга в Дании дают нам знать, что это место использовалось для древнего ритуала. Для какого именно?

О т в е т: Для похорон викингов.

Я встречаюсь с Тони в четверть третьего в «Сером принце» на набережной. В баре никого нет, если не считать парочки стариков чахоточного вида, которые посасывают последние теплые дюймы пива, читая замусоленные газеты «Сан», но мне все равно приходится какое-то время искать Тони глазами, потому что я ищу голубой деним, а не угольно-черный костюм на одной пуговице, белые носки и светло-серые туфли без шнурков, а именно так он одет сегодня.

– Ни фига себе, Тони. А что случилось с твоими волосами?

Патлы викинга исчезли; вместо этого у него аккуратная прическа «покороче затылок и виски» с идеальным пробором слева.

– Подстригся, вот и все.

Я протягиваю руку, чтобы взъерошить волосы Тони, но он отбивает ее вполне реальным приемом карате. Мне хочется сохранить атмосферу веселья, поэтому я спрашиваю:

– Слушай, ты что, гелем намазался?

– Немного. А что? – спрашивает он, затем прихлебывает пиво из полупинтового бокала.

Я еще ни разу не видел Тони с полупинтовым бокалом пива: такое впечатление, что это какие-то трюки с масштабом, словно Тони превратился в великана.

– Выпьешь еще? – предлагаю я.

– Мне хватит…

– Ну хоть еще полпинты?..

– Не могу.

– Ну давай, не ссы, – весело соблазняю его я.

– Не могу. Мне на работу идти, – говорит он.

– Да у тебя будет еще полно времени, чтобы…

– Я не хочу пива, даже полпинты, понял? – кричит он.

Я иду, беру себе пинту и сажусь на место:

– Ну рассказывай, как работа?

– Нормально. Я теперь работаю продавцом-консультантом в магазине, так что… – И он извиняющимся жестом дергает себя за тонкие лацканы пиджака.

– В каком отделе?

– Аудиоаппаратуры.

– Прекрасно!

– Ага, точно. Потянет. Мне еще и проценты платят, так что…

– Спенсер говорил, что ты подался в территориальную армию.

– Да? Небось посмеялись на пару, правда?

– Да нет, что ты…

– Не думаю, что вы одобрили мой шаг.

– Я этого не говорил. В смысле, я сторонник разоружения и считаю, что нам необходимо сократить расходы на оборону и направить хоть часть этих денег на социальные нужды, но тем не менее понимаю необходимость определенной формы… – (Но Тони бросает взгляд на часы, не слушая меня.) – Так ты видел Спенсера?

– Конечно же, я видел Спенсера, – резко отвечает он, и я понимаю, что, по крайней мере, сегодня не в силах сказать ничего, что не разозлило бы кого-нибудь другого.

– И как он? – интересуюсь я.

– Ну, если учесть, что он вылетел из своего «форда эскорта» через лобовое стекло, он в неплохом состоянии.

– А как это произошло, Тони?

– Не знаю, как именно. Мы, как обычно, сидели в пятницу в пабе, и после закрытия Спенсер захотел поехать в Лондон, в клуб или еще куда-нибудь, чтобы продолжить пить, но я отказался, потому что на следующий день мне надо было на работу, а он был уже очень теплым, но он все равно поехал, на машине своего отца. Через два дня мне позвонила мама Спенса и сказала, что он попал в больницу.

– Кто-нибудь еще пострадал?

– Нет…

– Ну и слава богу…

– …Только наш друг Спенсер, – добавляет Тони с усмешкой.

– Я не это хотел сказать… Послушай… А у него не будет проблем? Я имею в виду – с законом?

– Ну, содержание алкоголя в его крови было выше нормы, права у него временные, машина была не его, а он не был застрахован. Так что с точки зрения закона все выглядит не слишком радужно.

– Как он… чувствует себя?

– Не знаю, Брайан, сам у него спросишь, хорошо? Мне пора на работу. – Тони раздраженно допивает остатки пива, достает из кармана упаковку мятных конфет и закидывает одну в рот, не предложив мне.

Мы выходим из паба и идем по набережной к пирсу. Ветер принес с собой из устья реки дождь, и Тони отворачивает тонкие лацканы своего пиджака, чтобы закрыть рубашку и галстук от влаги. Мы идем по направлению к Хай-стрит.

– Останешься на ночь? – спрашивает Тони равнодушно.

– Боюсь, не получится. – Я задумываюсь, не сказать ли ему, что завтра я еду на «Университетский вызов», но решаю не говорить этого. – У меня завтра консультация, и пропустить ее никак нельзя, поэтому придется сегодня вечером уехать. Но на Пасху я обязательно приеду, так что… может, тогда встретимся?

– Ага, обязательно.

– Тони, а что я сделал тебе плохого, что ты так сердишься?

– А отчего ты так решил? – фыркает Тони.

– Может, тебе Спенс что-нибудь сказал? – (Нет ответа.) – Что он сказал, Тони?

Не глядя в мою сторону, Тони говорит:

– Спенсер рассказал мне о том, как съездил к тебе. У меня сложилось впечатление, что ты поступил с ним не очень по-товарищески, Брай. На самом деле, как я понял, ты вел себя как самый настоящий засранец. Вот и все.

– А что он сказал?

– Не важно…

– Я не мог позволить ему остаться в общежитии, это запрещено.

– Ах вот оно что. Ну, раз это было запрещено, Брай…

– Он первым начал драку, Тони…

– Слушай, мне все это неинтересно, Брай, это касается только тебя и Спенсера.

– Значит, ты думаешь, это моя вина, что он набухался и въехал в дерево?

– Я этого не говорил. Разбирайся сам, ладно, Брайан? – И Тони решительно шагает прочь, наклонив голову против ветра, затем вдруг останавливается на секунду, оборачивается и кричит: – И постарайся больше не быть таким засранцем, ладно? – С этими словами он разворачивается и спешит на работу, оставив меня размышлять, увидимся ли мы вновь.

36

В о п р о с: Как называется впервые выделенный в 1806 году Фридрихом Вильгельмом Адамом Сертюрнером наркотический анальгетик, получаемый из недозревших семян растения papaver somniferum?

О т в е т: Морфин.

Майское утро 1979 года, третий день после похорон папы. Я лежу в школьной форме на диване и смотрю субботние утренние передачи по телику. Естественно, мне сейчас необязательно надевать форму, но я все равно хожу в ней почти круглый год, потому что так легче, и я, в общем-то, не знаю, что еще носить. Единственное послабление по случаю выходных – отсутствие галстука.

Родственники разъехались, и в доме остались только мы с мамой. Мама сейчас не в лучшей форме: взяла в привычку спать до полудня, а потом бродить по дому в халате, оставляя за собой след из грязных кружек и окурков, или дремать, свернувшись, на диване весь день и весь вечер. Дом стал каким-то душным, серым и нездоровым, но ни у меня, ни у мамы нет ни сил, ни побуждения раздвинуть шторы, распахнуть окно, выбросить окурки из пепельницы, выключить телевизор, помыть тарелки и приготовить хоть что-нибудь вместо очередной горы спагетти. Холодильник все еще забит недоеденными тортами, завернутыми в пленку сосисками в тесте и бутылками с выдохшейся колой – остатками с поминок. Я ем на завтрак чипсы с луком и сыром. Наверное, это худшее время в моей жизни.

Когда кто-то звонит в дверь, я думаю, что это пришел кто-нибудь из наших соседей, чтобы навестить маму. Она подходит и спрашивает, кто там, и я слышу чей-то голос в коридоре, голос, который я не могу узнать. Потом мама, все еще в халате, полы которого плотно запахнуты ради приличия, открывает дверь и начинает говорить таким «обходительным» голосом, который она приберегает для важных гостей.

– Брайан, к тебе кое-кто пришел!

Мама делает шаг в сторону, и в комнату входит Спенсер Льюис.

– Привет, Брай!

Я поднимаюсь и сажусь прямо:

– Привет, Спенсер!

– Чем занимаешься?

– Ничем.

– Стакан колы, Спенсер? – спрашивает мама.

– Да, если можно, миссис Джексон.

Мама не спеша выходит из комнаты, а Спенсер подходит ко мне и садится на диван.

Трудно переоценить значение визита Спенсера Льюиса: мы едва были знакомы с ним до этого – может быть, пару раз здоровались на футбольном поле или кивали друг другу в очереди за мороженым. Я не вижу никаких возможных объяснений, зачем такой крутой, известный и жесткий парень, как Спенсер Льюис, пришел домой ко мне, идиоту, который даже по субботам носит школьную форму. Но он здесь, сидит на нашем канапе.

– Что смотришь?

– Шоу «Шило на мыло».

– Я, блин, эту передачу ненавижу, – говорит он.

– Ага, я тоже, – сардонически усмехаюсь я, хотя и люблю эту передачу, но скрываю это.

Мы сидим молча пару секунд, потом Спенсер говорит:

– Я случайно назвал твою маму миссис Джексон. Как ты думаешь, она не обиделась?

– Не-а, она к этому нормально относится, – отвечаю я.

Кроме этой фразы, он больше не упоминает про смерть моего папы, не спрашивает, как прошли похороны или как я себя чувствую, слава богу, потому что это было бы ужасно неловко – ведь, в конце концов, мы всего лишь двенадцатилетние мальчишки. Он просто сидит, пьет выдохшуюся колу и смотрит со мной телик. Он рассказывает мне, какие группы дерьмо, а какие – классные, и я верю ему и соглашаюсь с каждым его словом. У меня такое ощущение, будто меня посетила кинозвезда или даже кто-то покруче, чем кинозвезда, кто-то вроде Хэна Соло. Мне поведение Спенсера кажется исключительным актом доброй воли.

Левая нога Спенсера сломана в трех местах, правая – в двух. У него треснула ключица, а это очень болезненно, потому что на ключицу нельзя наложить гипс, так что Спенсер не может пошевелить верхней половиной туловища. Его руки, похоже, в порядке, хотя есть несколько порезов на ладонях и на предплечье от осколков стекла. К счастью, череп и позвоночник не повреждены, но шесть ребер сломаны от удара о руль. От этого трудно дышать, и уснуть без помощи медикаментов невозможно, поэтому Спенсер накачан лекарствами. Его сломанный нос покраснел и опух, а бровь над правым глазом сильно рассечена – на нее наложили шесть швов черными нитками. Сам глаз иссиня-черный, заплывший и полностью не открывается. Вся макушка усыпана красными точками запекшейся крови – следы от осколков раскрошенного ветрового стекла ясно видны под коротким ежиком волос. Еще несколько швов наложено на левое ухо, где мочка была частично оторвана разбитым стеклом.

– А в остальном ты как?

– В остальном я чувствую себя отлично! – отвечает Спенсер, и мы оба смеемся, затем погружаемся в тишину.

– Ты думаешь, это у меня потрепанный вид! Ты бы видел дерево! – говорит он, не в первый раз, подозреваю, и мы снова смеемся, причем Спенсер одновременно хихикает и морщится от боли в ребрах и ключице.

Конечно же, он на таблетках. Он не уверен, каких именно, но ему определенно дают что-то посильнее аспирина, скорее всего, какой-нибудь опиат. Кажется, лекарство делает свое дело, потому что в уголках рта Спенсера застыла нехарактерная для него безрадостная улыбка. Ничего беспокоящего, не так, как у Джека Николсона в конце фильма «Полет над гнездом кукушки», а просто странное, не вполне уместное веселье. Речь Спенсера, обычно четкая и отрывистая, сейчас стала неясной и далекой, словно он прикрывает рот руками.

– И все же есть хорошая новость: рассмотрение моего дела о незаконном получении пособия по безработице отложили…

– Отлично!

– Ага, нет худа без добра. У тебя с собой нет сигарет?

– Спенсер, я же не курю.

– Блин, я умираю как хочу покурить и пивка дернуть…

– Это больница, Спенсер…

– Я знаю, но все равно…

– Как здесь кормят? – интересуюсь я.

– Ничего особенного и дают мало.

– А медсестры?

– Ничего особенного и дают мало.

Я улыбаюсь и произвожу шум, характерный для улыбки, потому что сейчас я вне зоны видимости Спенсера, а он, похоже, не особо может крутить головой.

– А как со всем этим?.. – Я показываю на загипсованные ноги, перебинтованные руки. – Не будет никаких, знаешь ли, юридических… последствий?

– Еще не знаю, наверное.

– Черт побери, Спенсер…

– Брайан, ты опять за свое?..

– …ведь ты наверняка знал, что…

– Ты что, проделал такой далекий путь только для того, чтобы сказать мне это, а, Брай?

– Нет, конечно же нет, но согласись, что…

– Ага, я знаю: не кури, не дерись, не подделывай документы на получение пособия, не садись за руль пьяным, пристегивай ремни, трудись в поте лица, ходи в вечернюю школу, получи корочки, ищи работу – ты, блин, иногда кажешься ходячим рупором правительственной пропаганды, Брайан…

– Извини, я…

– Не все всегда поступают благоразумно, Брайан…

– …нет, я знаю…

– …не все могут быть такими, как ты…

– Слушай, я не всегда поступаю благоразумно!..

– Ты же понял, о чем я, правда?

Спенсер не выкрикивает ни одну из этих фраз, потому что не может кричать, он просто шепчет их сквозь зубы, а потом снова замолкает. Знаю, мне нужно что-то сказать, только я не могу найти нужных слов, но я уже открываю рот, чтобы заговорить, когда Спенсер нарушает тишину:

– Дай попить немного, а?

Я протягиваю ему пластиковую кружку с водой и помогаю приподняться и сесть в кровати. Я чувствую его дыхание – горячее и металлическое.

– Ладно, проехали… – вздыхает он, откидываясь на подушку. – Как там у тебя с Алисой?

– Все классно. Недавно я остался у нее на ночь, так что…

– Правда? Не шутишь? – с искренней улыбкой говорит Спенсер, поворачивая голову, чтобы посмотреть на меня. – Значит, ты вовсю встречаешься с ней?

– Ну, у нас все идет потихоньку, – говорю я немного робко. – На самом деле очень, очень медленно, но в общем все нормально.

– Ах, Брайан Джексон, ах ты, темная лошадка…

– Ладно-ладно, увидим еще. – Я чувствую, что сейчас самое время для настоящего, взрослого поступка, поэтому, сделав глубокий вдох, говорю: – Алиса сказала мне, что ты замолвил словечко за меня. На вечеринке.

– Так и сказала? – переспрашивает Спенсер, не глядя на меня.

– Я вел себя как засранец, правда?

– Нет, неправда.

– Правда, Спенсер, я был полным засранцем…

– Брай, ты нормально себя вел…

– Поверь мне, я не хочу быть засранцем, просто это иногда получается само собой…

– Давай просто забудем об этом, ладно?

– Нет, но все же…

– Ну хорошо, если тебя это осчастливит, Брай, то да, ты вел себя как последний засранец. Теперь мы можем забыть об этом?

– Но что ты думаешь?

– О чем?

– …Ну вообще обе всем этом?

– Ты хочешь сказать, в общем? Не знаю. Честно говоря, я просто сильно устал. Брай, я устал и немного испуган. – Он говорит это очень тихо, и мне приходится наклоняться к нему, чтобы расслышать его слова, и я замечаю, что глаза у него покраснели и стали влажными.

Спенсер чувствует, что я смотрю на него, и закрывает лицо обеими ладонями, сильно нажимая на глаза кончиками пальцев, дыша медленно и глубоко, и я снова чувствую себя двенадцатилетним, грустным, сбитым с толку; я понятия не имею, что делать, – предпринять какой-нибудь акт доброй воли, наверное, но какой? Может, положить ему руку на плечо? Но мне так неловко вставать со стула, вдруг это увидят другие люди в палате, так что я остаюсь сидеть на месте.

– Наверное, это и должно быть самым ужасным, – говорю я. – Знаешь, жизнь, этот отрезок. Так люди говорят…

– Ага. Наверное…

– Но сейчас все начинает исправляться.

– Разве? – удивленно тянет Спенсер, не открывая глаз. – А мне казалось, я по уши в дерьме, Брай…

– Чушь! С тобой все в порядке, дружище, и у тебя все будет хорошо! – Я протягиваю руку, кладу ее Спенсеру на плечо и сжимаю. Этот жест кажется неуклюжим и неловким – сидеть, наклонившись, на стуле, с вытянутой рукой, но я сижу так, насколько хватает сил, пока плечи Спенсера не перестают трястись.

– Извини, все из-за этих чертовых обезболивающих… – говорит он, утирая глаза манжетами.

Немного позже у нас заканчиваются темы для разговора, и, хотя у меня еще полно времени, я встаю и хватаю пальто:

– Ну, я побежал, а то опоздаю на последнюю электричку.

– Спасибо, что пришел, дружище…

– Мне было очень приятно увидеть тебя, дружище…

– Ну, приятным это назвать нельзя…

– Ладно, нельзя, но, знаешь…

– Слушай, а ты не хочешь что-нибудь написать на моем гипсе?

– Да, конечно.

Я подхожу к краю кровати, беру шариковую ручку с тумбочки и ищу свободное место для памятной записи. На гипсе полно «наилучших пожеланий» и имен, которые мне ничего не говорят, а также «Так тебе и надо, говнюк!» и «Цеппелины – круче всех!» от Тони. Я ненадолго задумываюсь, потом пишу: «Дорогой Спенсер! Извини и Спасибо. Сломай ногу! [82]Ха-ха! С любовью, твой друг Брайан».

– Что ты там написал?

– Вот, «Сломай ногу…»

– «Сломай ногу!..»

– Это же такое пожелание счастья, театральный термин…

Спенсер смотрит в потолок, смеется сквозь сжатые зубы и медленно произносит:

– Знаешь, Брайан, иногда ты бываешь просто невероятным гондоном…

– Ага, знаю, Спенс, дружище. Я знаю.

37

В о п р о с: В честь какого христианского мученика, жившего в третьем веке, по различным данным – римского священника и врача, погибшего во время гонений христиан императором Клавдием II Готским, или епископа города Терни, также погибшего смертью мученика в Риме, начиная с четырнадцатого века празднуется день, названный его именем, являющийся праздником всех влюбленных?

О т в е т: Святого Валентина.

Каждый раз, когда я слышу, как Эдит Пиаф поет «Non, je ne regrette rien» [83] —а это случается чаще, чем мне хотелось бы, – я не могу не думать: «О чем это она, черт побери?» Я вот жалею почти обо всем. Я в курсе, что вступление во взрослую жизнь трудно и иногда болезненно. Я знаком с различными обрядами инициации, знаю, что означает термин bildungsroman [84] ,я понимаю, что неизбежно оглянусь на то, что случилось со мной в юности, и улыбнусь кривой, понимающей улыбкой. Но наверняка нет причин чувствовать неловкость и стыд по поводу поступков, совершенных всего тридцать секунд назад. Нет причин, по которым моя жизнь должна превратиться в бесконечную панораму разорванных дружеских связей, упущенных возможностей, бессмысленных разговоров, проведенных впустую дней, идиотских ремарок и неблагоразумных, несмешных шуток, которые валяются на полу и бьются в агонии, как умирающая рыба.

Все, с меня хватит. Я решил, что больше этого не будет. По пути домой я прокручиваю в голове все случаи, когда облажался в последние дни, и решаю, что пора изменить свою жизнь. Вообще говоря, я зарекаюсь изменить свою жизнь примерно раз тридцать-сорок в неделю, обычно в два часа ночи, в пьяном угаре, или рано утром, мучаясь от похмелья, но это настоящий зарок. С этого дня я собираюсь жить нормальной жизнью. Девиз «Крутой и Невозмутимый» мне явно не подошел, да и вряд ли когда-нибудь подойдет, поэтому я собираюсь сосредоточиться на жизни, основанной на принципах Мудрости, Доброты и Отваги.

Когда электричка наконец-то подходит к станции, я начинаю новую, более мудрую, добрую и отважную жизнь. Я нахожу телефон-автомат на платформе, проверяю, что у меня достаточно мелочи, и набираю номер. Отвечает Дес – теперь, когда все раскрылось, я не вижу причин, почему бы ему не брать телефонную трубку.

– Алло? – говорит он.

– Привет, Дес, это Брайан! – восклицаю я, сияя, как начищенный чайник, и только затем понимаю, что я, сам того не заметив, назвал его «Дес», а не «дядя Дес», хотя я не совсем уверен, является ли это симптомом более зрелого отношения к жизни или фрейдистской реакцией на то, что он занимается сексом с моей матерью.

– О, привет, Брайан, – отвечает он, почему-то испугавшись меня, хотя весит он четырнадцать стоунов [85], к тому же ударить его по телефонной линии я не смогу. Дес поправляет трубку, затем говорит: – Извини, что засветил перед тобой свои причиндалы сегодня утром. Мы с твоей мамой собирались рассказать тебе о наших отношениях…

– Дес, да все в порядке, не волнуйся, – заверяю я его, и мне в глаза бросается мое отражение в стекле телефонной будки – я улыбаюсь, как клоун. – Мама там? – задаю я довольно-таки глупый вопрос, если вспомнить, что это ее дом.

– Конечно. Сейчас дам ей трубочку. – В трубке раздается шум – это Дес прикрывает микрофон рукой, затем что-то бормочет, и мне отвечает мама.

– Алло? – говорит она устало, держа трубку далеко от рта.

– Привет, мам.

– Привет, Брайан. Нормально добрался домой? – спрашивает она чересчур старательно – верный признак того, что она под хмельком.

– Угу, – говорю я, и следует тишина, во время которой меня терзает желание повесить трубку. Затем я вспоминаю свой новый девиз – «Мудрость, Доброта, Отвага», глотаю ком в горле и продолжаю: – Послушай, мам, я просто хотел сказать… – Что же я хотел сказать-то?.. – Я просто хотел сказать, что все как следует обдумал, и очень, очень рад, что ты теперь с Десом, и это прекрасно, что вы поженитесь. На самом деле это прекрасная идея, и он хороший парень, и мне жаль, если я… В конце концов, это был просто шок…

– Брайан…

– И я не против того, чтобы вы устроили частный пансионат. Я приеду на каникулы на Пасху, заберу свои вещи, и весь дом в вашем распоряжении. Ты правильно сказала – там всего лишь горы моделей самолетов. Так вот, я имею в виду, что мне все это нравится. Я… рад, что ты счастлива. – (На другом конце телефонной линии только шум маминого дыхания и шуршание, когда она перекладывает трубку из руки в руку.) – Только не заставляй меня называть его папой! – говорю я как можно более легким тоном.

– Конечно же нет, Брайан… – Она начинает что-то говорить, но потом осекается и замолкает.

– Ну вот и все. Ты завтра приедешь?

– А как же – ни за что не пропущу.

– А ты уверена, что тебе это по карману – ну, там, билеты и все такое?

– Брайан, не волнуйся насчет этого…

– Билет тебе выдадут на входе, на твое имя…

– Да, Брайан! Есть еще один вопрос… – Телефон пищит, чтобы в него опустили еще одну монетку, и хотя я чувствую, как карман оттягивает мелочь, мне кажется, что я сказал все, что хотел. – Мама, у меня монетки заканчиваются…

– Брайан, я хотела спросить у тебя…

– Ну давай, только быстро…

– Можно, Дес тоже приедет? – И тут линия обрывается.

Я стою в автомате с трубкой в руке. Дело в том, что я всегда хотел, чтобы там присутствовал папа. Не в буквальном смысле, естественно, ведь он уже давно умер, но в голове я всегда представлял, как папа сидит в аудитории, рядом с мамой, улыбается, хлопает, показывает мне два больших пальца сразу, и мама наверняка тоже это знает, иначе не нервничала бы так, задавая этот вопрос. А сейчас это будет не папа, а Дес, какой-то мужик по имени Дес, которого я особо не знаю и не особо люблю, так что…

Я достаю еще монету из кармана и набираю номер. Мама снимает трубку почти моментально.

– Мама?

– Это ты, Брайан? Я просто хотела спросить…

– Мам, я слышал тебя. Конечно же, ты можешь приехать с Десом.

– Хорошо.

– Завтра я утрясу вопрос с билетом.

– Ой, спасибо, сынок. Но если ты не уверен…

– Я уверен.

– Тогда пока.

– Пока.

И я вешаю трубку.

Я стою в автомате еще некоторое время, стою и думаю, что политика Мудрости, Доброты и Отваги, похоже, пока оправдывает себя. Мне кажется, я в кои-то веки сделал что-то хорошее. И хотя мне нужно идти домой и подобрать одежду для завтрашних съемок, хорошенько выспаться ночью и все такое, я решаю сначала навестить Алису, потому что сегодня все-таки День святого Валентина, и к этому времени она уже должна прочесть мою поэму.

38

В о п р о с: Адам Хейер, Фрэнк Гузенберг, Пит Гузенберг, Джон Мэй, Эл Вейншанк и Джеймс Кларк – эти люди пострадали в кровавом событии на Норт-Кларк-стрит в Чикаго в 1929 году. Что это было за событие?

О т в е т: Бойня в День святого Валентина [86].

– Послушай, Алиса, я тут немного поразмыслил насчет нас с тобой, так вот, есть одно прекрасное стихотворение поэта-метафизика Джона Донна «Тройной дурак», в котором говорится: «Я дважды дурнем был: / Когда влюбился и когда скулил / В стихах о страсти этой…» [87], и знаешь, про меня можно сказать то же самое. Я хочу сказать, что я, наверное, немного перегнул палку, когда затащил тебя, несмотря на твои брыкания и крики, в кабинку для моментальной съемки, и когда писал эти дурацкие стихи для валентинки, и все такое, и я знаю, как ты дорожишь своей независимостью, и не буду посягать на нее, поверь мне. Конечно же, я люблю тебя, и сильно, но не это важно, это не должно стоять у нас на пути, потому что, в конце концов, мы прекрасно проводим время друг с другом, и мне кажется, что мы добрые приятели и даже душевные друзья. Я хочу проводить время с тобой больше, чем с кем бы то ни было на земле, хотя я знаю, что иногда бываю полнейшим идиотом. Ну ладно, не иногда, а почти всегда, но посмотри на меня – я же неглупый парень и понимаю, что ты не любишь меня сейчас, но ты можешь полюбить меня, ведь правда, когда-нибудь? А вдруг это с тобой случится? Вполне возможно, ведь так бывает, а у меня есть терпение, я запасся бесконечным терпением и не прочь подождать. Так вот что я хочу сказать: поживем – увидим. Давай просто подождем и увидим, что из этого всего получится. Давай не будем торопить события, давай будем просто проводить время вместе и веселиться. И ждать. И смотреть. Ладно?

Вот что я собираюсь сказать Алисе, когда увижу ее, в общем и целом. Я не уверен насчет цитаты из Джона Донна, потому что она может прозвучать немного претенциозно, но мне хочется посмотреть, какой она произведет эффект. Я выдам только этот монолог и ничего больше, потом посмотрю, как Алиса отреагирует, но не буду затевать долгий, нудный разговор, затем надену пальто, пойду домой и просплю целых восемь часов. Не буду и пытаться поцеловать ее. Даже если она попросит меня остаться и заняться любовью, я скажу «нет», потому что утром – «Вызов». Нам обоим нужно быть на «Вызове» со свежей головой. Как у боксеров – никакого секса накануне боя.

И вот я у ее двери. Стучу.

Нет ответа.

Я снова стучу. Мудрость, Доброта, Отвага; Мудрость, Доброта, Отвага…

– Кто там?

– Это Брайан.

– Брайан! Уже почти полночь!

– Я знаю, извини. Просто хотел поздороваться с тобой.

Я слышу, как она встает с кровати, потом шуршит одеждой, одеваясь, затем выглядывает из-за двери, в футболке со Снупи и черных шортиках.

– Я уже спала, Брай, – говорит она, растирая глаза.

– Да? О боже, извини. Просто у меня за день столько всего произошло, что мне захотелось зайти к кому-нибудь и выговориться.

– А это не может подождать до…

– Не с кем-нибудь. С тобой.

Алиса прикусывает губу и натягивает футболку на живот.

– Ну ладно, тогда заходи, – говорит она, открывая дверь.

Я вхожу и сажусь на краешек разостланной постели, еще хранящей тепло ее тела.

– Ну и как у тебя прошел День святого Валентина?

– Нормально-нормально.

– Получила что-нибудь особенное? – многозначительно спрашиваю я. – Сегодня утром по почте?

Жаль, что она не села рядом со мной.

– Ага-а, получила, спасибо, Брайан, это было милое, очень милое стихотворение…

Почему бы ей не сесть рядом со мной?

– Ты так думаешь? Уф, полегчало. А я-то волновался. Впервые кто-то прочитал хоть что-то, написанное мною…

– Нет, не волнуйся, мне понравилось. Это очень… честно. И… сыро. В эмоциональном плане. Очень похоже на э. э. каммингса, ну ладно, не похоже, но было им навеяно и напомнило мне его. Я даже узнала несколько строчек… – (Подожди-ка, ты что, обвиняешь меня в плагиате?) – Но в общем оно очень милое. Спасибо, я была очень… тронута.

– Еще неизвестно, была ли эта открытка от меня! – весело говорю я. – Какое стихотворение? Не посылал я никакого стихотворения!

Я несу чушь и понимаю это, но Алиса улыбается, чешет плечо и делает из своей футболки палатку, натянув ее на голые колени. Я изо всех сил пытаюсь сохранить веселый тон, потому что не могу отвести глаз от того, что находится у нее за спиной, – огромный букет изумительных красных роз стоит, покосившись, в большой помятой алюминиевой кастрюле, позаимствованной с общей кухни. Естественно, никто не запрещает Алисе принимать подарки в День святого Валентина от других мужчин, я не наивный и не глупый, чтобы не понимать этого; при ее-то красоте, популярности и общепринятой сексуальной привлекательности она просто обязана получать подарки, но этот букет просто… вульгарный. Настолько вульгарный, что я стараюсь не обращать на него внимания и фокусируюсь на небольшом, откровенном, прочувствованном, самодельном, доморощенном произведении. Но вот опять он выглядывает из-за ее плеча, уже всю комнату провонял запахом дешевого освежителя, этот громадный чертов букет чертовски красивых чертовых красных роз…

– Красивые розы, – говорю я вслух.

– Ах эти! – восклицает Алиса, обернувшись и взглянув на них через плечо, будто они подобрались к ней сзади, как чертов Бирнамский лес… [88]

– Не знаешь, случайно… кто их прислал? – весело спрашиваю я.

– Понятия не имею! – отвечает она.

Наверняка какой-нибудь ублюдок из богатеев. Да тут моя стипендия за весь семестр стоит, покосившись, в воде. Конечно же, Алиса знает, от кого они, потому что какой смысл проявлять такую щедрость, если она останется анонимной?

– А карточки там не было?..

– Какое тебе вообще дело, Брайан! – кричит Алиса.

– Никакого, в общем-то.

– Извини! Извини, извини, извини, извини, извини… – говорит она, поднимается со стула, наклоняется ко мне и обнимает.

Мой взгляд скользит по ее спине и останавливается на том месте, где футболка задралась, и я кладу руку на обнаженную кожу над ее трусиками, которые при ближайшем рассмотрении оказались то ли из черных кружев, то ли из сетки, и мы некоторое время так и стоим, пока я пялюсь на розы, развалившиеся в кастрюле.

– Извини… – шепчет она мне в ухо. – Я такая сучка, что наорала на тебя, просто сегодня у нас была очень длинная, изматывающая репетиция, и я, видимо, настолько вжилась в роль, что до сих пор не вышла из нее… – Она присаживается рядом со мной и со смехом продолжает: – Боже, неужели я могла такое сказать? Несомненно, ничего надменнее я в жизни не говорила…

Мы оба снова улыбаемся, и мне хочется поцеловать ее, но я вспоминаю мою новую мантру: Мудрость, Доброта, Отвага.

– Знаешь, Брайан, мне уже пора ложиться, потому что завтра тяжелый день и все такое…

– Да, конечно, я пошел. – Я приподымаюсь, но снова сажусь. – Но можно, я сначала скажу тебе кое-что?..

– Валяй, – устало бросает она, опускаясь рядом со мной.

– Не волнуйся – ничего страшного. Я просто хотел сказать… – Я беру Алису за руку, делаю глубокий вдох и говорю: – Алиса… Так вот, Алиса, послушай, я тут немного поразмыслил насчет нас с тобой, так вот, есть одно прекрасное стихотворение поэта-метафизика Джона Донна «Тройной дурак» в котором говорится: «Я дважды дурнем был: / Когда влюбился и когда скулил / В стихах о страсти этой…», и знаешь, про меня можно сказать то же самое. Я хочу сказать, что я, наверное, немного перегнул палку, когда затащил тебя, несмотря на твои брыкания и крики, в кабинку для моментальной съемки, и когда писал эти дурацкие стихи для валентинки, и все такое, и я знаю, как ты дорожишь своей независимостью, и не буду посягать на нее, поверь мне. Конечно же, я люблю тебя, и сильно…

– Брайан…

– …но не это важно, это не должно стоять у нас на пути, потому что, в конце концов…

– Брайан…

– …подожди, Алиса, дай мне закончить…

– Нет, Брайан, хватит… – прерывает меня Алиса, вставая со стула и направляясь в дальний конец комнаты. – С меня довольно…

– Это не то, что ты подумала, Алиса…

– Нет, Брайан, извини, но слушать это я больше не могу. Давай с этим покончим…

Самое странное, что говорит она это не мне, а своему шкафу.

– Давай, Нил, это уже не смешно…

«Странно, – думаю я, – с чего бы ей называть свой шкаф Нилом? Тогда как же зовут ее комод?» Пока я размышляю об именах мебели Алисы, она стучится в дверь Нила-шкафа, и дверь сама по себе медленно раскрывается, словно в номере иллюзиониста.

В шкафу стоит какой-то мужик.

В руках он держит свои штаны.

Я ничего не понимаю.

– Брайан, это Нил, – говорит Алиса.

Нил выбирается из шкафа и распрямляется.

– Нил играет Эйлерта Левборга. В «Гедде Габлер».

– Привет, Нил! – здороваюсь я.

– Привет, Брайан, – здоровается Нил.

– Мы тут… репетировали! – находится Алиса.

Потом я, кажется, пожимаю Нилу руку.

Финальный раунд

– Что же ты ей не ответишь? – спросила мисс Хэвишем. – Она наговорила тебе так много неприятного, а ты все молчишь. Какого ты о ней мнения?

– Не хочется говорить, – замялся я.

– А ты скажи мне на ухо, – и мисс Хэвишем наклонилась ко мне.

– По-моему, она очень гордая, – сказал я шепотом.

– А еще?

– По-моему, она очень красивая.

– А еще?

– По-моему, она очень злая (взгляд Эстеллы, устремленный в это время на меня, выражал беспредельное отвращение).

– А еще?

– Еще я хочу домой.

– Скоро пойдешь домой, – сказала мисс Хэвишем вслух. – Доиграй до конца.

Чарлз Диккенс. Большие надежды.

Перевод М. Лорие

39

В о п р о с: «Жили на свете четверо детей: Питер, Сьюзан, Эдмунд и Люси». Так начинается наиболее известное произведение ученого и писателя, апологета христианства [89]. Как называется эта книга?

О т в е т: «Лев, колдунья и платяной шкаф».

Существует общепринятое мнение, что если ты встречаешься со знаменитыми людьми, то в жизни они оказываются намного меньше, чем кажутся на экране телевизора. Но Бамбер Гаскойн в реальной жизни оказался намного больше, чем я себе представлял: очень высокий и худой, улыбчивый, необычайно красивый, словно добрый волшебник из книжек Клайва Льюиса, который собирается взять нас с собой в удивительное приключение, только вдобавок сексуально привлекательный. Мы вчетвером стоим, выстроившись в ряд, а Бамбер проходит вдоль ряда, и все это немного напоминает представление «Королевского варьете» [90].

Алиса старается держаться подальше от меня и стоит первой в ряду, поэтому мне не слышно, что она говорит Бамберу, но я уверен, что она наверняка пытается соблазнить его. Затем что-то говорит Люси, как всегда, очень тихо и очень мило, затем настает моя очередь. Как мне назвать его – Бамбер или мистер Гаскойн, вот в чем вопрос. Он подходит ко мне, пожимает руку, и я говорю:

– Рад встрече с вами, мистер Гаскойн.

– Пожалуйста, называй меня Бамбером, – отвечает он с широкой улыбкой и пожимает мою ладонь своими двумя. – А тебя зовут?..

– Брайан, Брайан Джексон, – бормочу я.

– …и изучаешь ты?

– Англ. лит., – отвечаю я.

– Извини, что? – переспрашивает Бамбер, наклоняясь ко мне.

– Ан-глий-скую ли-тера-туру! – громко отвечаю я, на этот раз немного громковато, и Бамбер отшатывается от меня, хотя и едва заметно: видимо, почуял, что в моем дыхании присутствует алкоголь, и понял, что у меня крыша набекрень.

Несмотря на все старания лицензирующих органов, факт остается фактом: если очень хочешь выпить, то найдешь выпивку в любой, даже самый поздний час.

Убежав из комнаты Алисы, я немного хожу по улице, чтобы успокоиться и перестать трястись, пока не оказываюсь перед индийской забегаловкой «Вкус раджа» [91]. Я вспоминаю индийскую поговорку насчет того, что можно пить всю ночь, если только не отходить более чем на десять шагов от луковых бхаджи [92]. Сейчас, в начале первого, ресторан пуст.

– Столик для одного? – интересуется одинокий официант.

– Да, пожалуйста.

Меня провожают к столику в самом конце ресторана, рядом с кухней. Я открываю меню и вижу, что «Вкус раджа» предлагает специальное, горько-ироничное меню для романтического ужина влюбленных пар по случаю Дня святого Валентина. Несмотря на то что заказать такой ужин весьма выгодно, я сомневаюсь, что смогу проглотить хоть кусочек. Кроме того, я сюда не есть пришел. Я заказываю пинту светлого пива, два пападама [93]и луковые бхаджи.

– Основное блюдо не будете заказывать, сэр?

– Может, позже, – отвечаю я.

Официант кивает с таким мудрым видом, словно ему известно, что иногда для души человеку требуется нечто брутальное, и идет за выпивкой для меня. Я выпиваю пинту пива и джин с тоником еще до того, как звякнула микроволновка на кухне у меня за спиной. Официант ставит разогретые луковые бхаджи на стол между моих локтей, и я поднимаю пустой бокал:

– Еще пинту пива, пожалуйста, и джин. Тоника больше не надо.

Официант с грустными глазами понимающе кивает, потом вздыхает и удаляется, чтобы принести заказ.

– Извините, вы не могли бы… – кричу я ему вслед, – не могли бы вы принести двойной джин?

Я несмело отламываю кусок лукового бхаджи и макаю его в сладкий водянистый мятный йогурт, и когда официант возвращается с моими напитками, я отпиваю немного пива и вливаю туда джин, размешиваю этот коктейль вилкой и думаю обо всем, что я знаю.

Я знаю, чем отличаются птерозавр, птеранодон, птеродактиль и рамфоринх. Я знаю латинские названия большинства птиц, обитающих в Британии. Я знаю столицы почти всех стран мира и флаги почти всех государств. Я знаю, что пишется «Колледж Магдалины», а читается «Колледж Мадлен» [94]. Я знаю все пьесы Шекспира, кроме «Тимона Афинского», и все работы Диккенса, за исключением «Барнеби Радж», и все книги о Нарнии, и порядок, в котором они были написаны; то же самое касается Шекспира. Я знаю все слова всех песен, когда либо спетых Кейт Буш, включая вторые стороны пластинок, а также высшие строчки в хит-парадах, которых достигали выпущенные ею синглы. Я знаю все французские неправильные глаголы, а также происхождение выражения «встать по струнке», и для чего нужен желчный пузырь, и как образуются озера-старицы, и всех британских монархов по порядку, и всех жен Генриха VIII и их судьбу, разницу между магматическими, осадочными и метаморфическими породами, и даты основных сражений в войне Алой и Белой розы, значение слов «альбедо», «перипатетик» и «литота», и среднее количество волос на голове у человека, и как вязать крючком, и разницу между ядерным синтезом и делением, и как правильно пишется «дезоксирибонуклеиновый», и какие созвездия есть на небе, и население Земли, и массу Луны, и принцип работы человеческого сердца. И в то же время ответы на всякие важные и основополагающие вопросы, например что такое дружба, или как пережить смерть отца, или как просто быть счастливым, просто быть хорошим, достойным, благородным и счастливым, лежат целиком и полностью вне сферы моего понимания. И мне приходит в голову мысль, что я вовсе не умный, что на самом деле я невежда, самый неисправимый круглый дурак на всем белом свете.

Мне становится грустно, и, чтобы хоть как-то взбодриться, я заказываю еще пинту пива и еще один двойной джин, вливаю джин в пиво, перемешиваю его вилкой, потом макаю кусок пападама в манговое чатни [95], и следующее, что я помню, – это как я просыпаюсь одетый в 6:30 утра.

– Брайан! Брайан, просыпайся…

– Брайан, вставай, мы уже опаздываем… – говорит кто-то, тряся меня за плечо.

Я отмахиваюсь от этих назойливых рук:

– Вон отсюда! Дайте поспать! Ночь на дворе!

– Уже полседьмого утра, Брайан, а нам нужно быть в студии в девять тридцать, мы не успеем. Давай же вставай… – И тут Патрик срывает с меня одеяло: – Ты что, спишь одетым?

– Нет!.. – восклицаю я негодующе, но не очень убедительно, потому что я явно сплю и при этом одет. – Замерз ночью, вот и все…

Патрик полностью стаскивает с меня одеяло:

– Да ты еще и обутый!

– Ноги замерзли!

– Брайан, ты что, пил?

– Нет!..

– Брайан, я думал, мы договорились – лечь пораньше и никакой выпивки накануне игры…

– Я не пил! – заплетающимся языком говорю я и заставляю себя приподняться, ощущая при этом, как пиво с джином и луковые бхаджи булькают в моем желудке.

– Брайан, я же чувствую, какой от тебя выхлоп! И вообще, почему у тебя матрас на полу?

– Он думает, что это футон, – говорит Джош, который стоит в проходе в одних трусах и дрожит от холода. Из-за его плеча выглядывает, моргая, Маркус.

– Мне пришлось разбудить твоих соседей, чтобы войти в дом, – поясняет Патрик.

– Ууупс… Извини, Джош, извини, Маркус…

– Глазам своим не верю – да ты до сих пор пьян!

– Я не пьян! Пять минут – дай мне только пять минут!

– У тебя есть три минуты. Я буду ждать тебя внизу, в машине, – сквозь стиснутые зубы цедит Патрик и уносится прочь. Джош и Маркус устремляются за ним. Я вздыхаю, тру руками лицо и сажусь на край футона.

Я вспоминаю Алису.

Я подхожу к шкафу и снимаю с вешалки папин коричневый вельветовый пиджак.

Дорога до Манчестера проходит мрачно. Мы едем в «2CV» Алисы, и она, увидев меня, снисходительно улыбается, словно говоря «никаких обид». Я делаю вид, что не замечаю этого, и втискиваюсь на заднее сиденье, давя ногами пакеты с чипсами и поломанные коробки из-под кассет. Я захлопываю дверь, потянув за бельевую веревку, привязанную к дверной ручке, и от перенапряжения у меня вырывается небольшая отрыжка, которую я потихоньку выпускаю сквозь стиснутые зубы. Доктор Люси Чан идентифицирует запах, ставит мне диагноз и улыбается улыбкой медицинского работника, которой, должно быть, ее обучили на занятиях. Когда мы трогаемся, я натягиваю пальто на подбородок, словно одеяло, и стараюсь не обращать внимания на раскачивание машины, которая, по-моему, совсем не имеет подвески, отчего поездка в ней похожа на катание на карусели.

Само собой разумеется, старый добрый Патрик припас с собой в дорогу несколько сот вопросов в качестве веселой разминки – карточки 4 × 6 с мелким печатным шрифтом – и начинает очень громко выкрикивать их, стараясь переорать натужно звенящий, как у газонокосилки, движок, тянущий трясущуюся машину по шоссе с крейсерской скоростью пятьдесят пять миль в час. Я решаю, что не буду отвечать на вопросы, преподам всем урок. Чтобы пережить сегодняшний день, мне нужно помнить про чувство собственного достоинства. «Гордость и Достоинство», вот мой девиз. Да, и еще не проблеваться на себя.

– Три бонусных вопроса по сражениям. В каком году состоялась битва при Бленхейме? Кто-нибудь знает? Никто? Люси?

– Тысяча семьсот двенадцатый? – делает попытку Люси.

– Да нет же! Тысяча семьсот четвертый.

– Где находится Выступ, близ которого состоялась битва, известная как Битва за Выступ? [96]Ну, кто-нибудь? Выступ? У кого-нибудь есть предположения? Выступ. Ну, давайте подумайте, Выступ…

– В Голландии, – бормочу я из-под пальто, отчасти для того, чтобы Патрик перестал повторять «выступ».

– Это Арденны, в Бельгии, – цокая языком и качая головой, говорит Патрик. – Вопрос номер три. Сражение при Аустерлице, также известное как битва трех императоров, велось между…

– Патрик, можно спросить одну вещь: на фига это вообще все надо? – спрашиваю я, наклоняясь вперед. – Неужели ты думаешь, что каким-то чудом какой-то из этих вопросов будет задан на викторине? А если нет, то зачем нам тратить время впустую, а?

– Брайан… – берет меня за руку Люси.

– Это же разогрев, Брайан! – визжит Патрик, оборачиваясь на сиденье так, что мы смотрим в лицо друг другу. – Разогрев для тех, кто не так свеж сегодня утром, как ему следовало бы!

– И чего ты ко мне привязался! – повышаю я голос до крика. – А ты во сколько вчера легла спать, Алиса?

И она отвечает мне холодным, высокомерным взглядом старосты класса в зеркало заднего вида:

– Брайан, давай позже об этом поговорим, хорошо?..

– О чем вы собрались поговорить попозже? – интересуется Патрик.

– Ни о чем, – отвечает Алиса, – нам не о чем говорить…

– Нас сегодня всего четверо, Алиса, или ты кого-нибудь спрятала в сапоге?

– Что? – изумляется Патрик.

– Брайан, не здесь, ладно?.. – шипит Алиса.

– Не соизволит ли кто-нибудь объяснить мне, что тут происходит? – рявкает Патрик.

– Да ладно вам всем! Хватит! Давайте-ка… просто послушаем музыку, хорошо? – предлагает Люси-миротворец.

Одной рукой она держит меня за локоть, мягко, но твердо, и я почти ожидаю увидеть у нее во второй руке шприц для подкожных инъекций, поэтому откидываюсь назад, натягиваю пальто на голову и пытаюсь уснуть, пока магнитола тянет и жует кассету с альбомом «The Look of Love» группы «ABC». Играет снова и снова, всю дорогу до Манчестера, пока мне не начинает казаться, что я вот-вот закричу.

Вскоре после того, как я случайно дыхнул перегаром в лицо Бамберу Гаскойну, он удаляется в свой кабинет, чтобы просмотреть вопросы, оставив нас в распоряжении Джулиана, своего юного помощника, и тот впервые называет нам нашего противника. Как мы и боялись. Одно слово. Оксбридж. Патрик заставляет себя широко улыбнуться, но скрип его зубов эхом отдается от стен студии.

Вот они – неспешно шагают по студии нам навстречу, выстроившись вчетвером в ряд, как гангстеры. Они все одеты в одинаковые пиджаки и галстуки, у всех университетские шарфы и очки – сделали все, чтобы еще больше унизить нас. Их команда полностью мужская и полностью белая, так что мы можем, по крайней мере, поздравить себя с тем, что нанесли им удар в области равенства полов, ведь у нас в команде две женщины, даже если одна из них – порочная, коварная, плетущая интриги двуликая ведьма.

Естественно, наши противники не видели истинное лицо Алисы Харбинсон, поэтому они направляются прямо к ней и окружают ее, словно собираются попросить автограф, а Патрик бестолково мечется около этого круга, безнадежно пытаясь пожать хоть кому-нибудь руку. Их капитан, Нортон, изучающий античную литературу, самодовольно красивый, широкоплечий, пышноволосый тип, этакий привлекательный ублюдок, который ведет себя так, словно он круче всех, бесконечно долго пожимает руку Алисе и никак не хочет отпускать ее.

– Наверное, ты талисман команды, – развязно заявляет он, и эта ремарка кажется мне оскорбительной и шовинистической.

Меня охватывает порыв феминистского гнева (от имени Алисы), но затем я вспоминаю вчерашнюю ночь и шкаф. Кроме того, Алиса, похоже, вовсе не против, потому что она тоже смеется, и прикусывает губу, и строит глазки, и откидывает свои свежевымытые волосы, и Нортон откидывает свои прекрасные шелковистые волосы, и она в ответ откидывает свои, и он откидывает свои, и она откидывает свои, и все это напоминает брачный ритуал из программы про жизнь животных. К стыду своему, должен признать, что в памяти у меня всплывает слово «динамщица», но, поскольку этот термин женоненавистнический, я изгоняю его из головы и просто стою вне группы и смотрю, никому не пожимая руки. Люси Чан замечает это, подходит ко мне, берет за локоть и представляет меня Партриджу, лысеющему девятнадцатилетнему парню с персиковой кожей. Он из Саффрон-Уолдена, изучает новую историю. Мы улыбаемся друг другу, болтаем, и мне приходит в голову мысль уйти куда-нибудь и отдохнуть хоть немного.

Но времени на это не остается, потому что Джулиан подводит нас к нашим местам и устраивает небольшую тренировку, просто так, веселья ради, с ним в роли ведущего вместо Бамбера. Конечно же, Патрик уже продумал план нашей рассадки, да такой, что я оказался в самом-самом конце, как можно дальше от него и Люси, практически в другой студии. Алиса садится между нами, что было бы весело еще сутки назад, но сейчас это просто причиняет мне боль, и мы сидим рядом, молча и тупо глядя перед собой, а Джулиан вновь напоминает нам, что это всего лишь развлечение, просто игра и самое важное – чтобы мы получили удовольствие. Столы и кнопки выглядят удивительно дешевыми и кустарными, словно их смастерили ребятишки на уроках труда, и я вижу, как светится мое имя, сложенное из голых лампочек на передней панели. При желании я мог бы по окончании съемок выкрутить одну лампочку себе на память, такая вот студенческая шутка. Я собираюсь поделиться своим планом с Алисой, но потом вспоминаю, что, вообще-то, мы не должны разговаривать друг с другом, и мне опять становится грустно. Джулиан тем временем просит нас понажимать на кнопки, просто чтобы привыкнуть к ним. Мы все так и делаем, а я перегибаюсь через край стола и вижу, как вспыхивает и гаснет мое имя. Джексон, Джексон, Джексон…

– Наконец-то! Мое имя в огнях! – восклицает Алиса. Естественно, я не смотрю в ее сторону, но по голосу понимаю, что сейчас на ее лице улыбка от уха до уха. – А то мне уже стало казаться, что единственный шанс для меня увидеть мое имя в огнях – это сменить его на Пожарный Выход, – продолжает она, но я не улыбаюсь, а просто выстукиваю морзянку на кнопке: точка-точка-точка, тире-тире-тире… – А все-таки странно, что мы все здесь оказались! После всего, что произошло!.. – Но я храню молчание, поэтому Алиса хватает мою руку и стаскивает ее с кнопки. – Брайан, поговори со мной, пожалуйста, – говорит она уже без улыбки, затем шепчет: – Послушай, извини меня за то, что произошло вчера вечером, мне очень жаль, если я обманула твои ожидания, но я ведь ничего не обещала тебе, Брайан. Я всегда была откровенна с тобой и всегда очень, очень, очень честно рассказывала тебе о своих чувствах. Ну пожалуйста, Брайан, поговори со мной. Я ненавижу, когда ты молчишь…

Я поворачиваюсь к ней и вижу, что она грустная и красивая, с уставшими глазами.

– Мне жаль, Алиса, но мне кажется, я не смогу заговорить с тобой.

Она кивает, словно поняла меня, и не успеваем мы сказать что-нибудь еще, как Джулиан прочищает горло и объявляет о начале тренировки.

– В каком году произошло окончательное разделение христианской Церкви на Восточную и Западную, иногда называемое «Великий раскол христианской Церкви»?

Мне кажется, что я знаю ответ на этот вопрос, поэтому нажимаю на кнопку.

– В тысяча пятьсот семнадцатом?

– Нет. Мне жаль, но вы, должно быть, думали о Реформации. Боюсь, вы заработали штраф в пять баллов.

– В тысяча пятьдесят четвертом? – говорит Нортон-Шелковистые-Волосы, изучающий античную литературу.

– Верно, – говорит Джулиан, и Нортон улыбается и победно откидывает свои прекрасные волосы. – Итак, Нортон, это десять баллов, и ваша команда получает право ответить на три бонусных вопроса о римских богах…

По иронии судьбы, конечно же, я знаю ответы на все эти вопросы.

К концу пятнадцатиминутной разминки, которая проводилась просто ради забавы, просто чтобы мы расслабились, ведь это, помните, всего лишь игра, мы проиграли 115:15. Стоящий за перегородкой декораций Патрик настолько разозлен, что не может говорить. Он просто ходит небольшими кругами, сжимая и разжимая кулаки, и стонет. Натурально стонет.

– Хороши они, правда? – говорит Алиса.

– Они нормальные, – отвечает Люси, – просто им повезло, вот и все. За Партриджем нужно присматривать…

– Три года я ждал этого, три года, – бормочет Патрик, наворачивая круги.

– …Просто мы немного напряжены, вот и все, – продолжает Люси, – нам нужно немного успокоиться. Начать веселиться, расслабиться!

Я вдруг чувствую, что мне надо выпить. Интересно, в этом здании есть где-нибудь бар?

– А может, нам пойти всем в бар, опрокинуть по кружечке-другой пивка, чтобы немного языки развязались, – предлагаю я.

Патрик останавливается.

– Что? – шепчет он.

– Значит, тебе не понравилась эта идея?

– Брайан, ты ответил на восемь начальных вопросов во время репетиции, и на шесть из них неверно. А это значит – минус тридцать баллов…

– Не может быть… – возражаю я.

Или может? Я смотрю на Люси, ища в ее глазах поддержки, но она рассматривает свои ботинки.

Патрик поворачивается к ней:

– Lucia, dimmi, parli Italiano?

– Si, un pochino,– отвечает ошарашенная Люси.

Затем к Алисе:

– E tu Alice, dimmi, parli anche tu l’italiano?

– Si, parlo l’italiano, ma solo come una turista…– вздыхает Алиса.

– Он спрашивает, говорим ли мы по-италья… – шепчет Люси.

– Я знаю, что он спрашивает, Люси! – обрываю ее я.

– Значит, ты говоришь по-итальянски? – интересуется Патрик.

– Нет! Ну, не то чтобы…

– А вот Люси говорит, и Алиса говорит, и я говорю, но все же только ты, Брайан Джексон, единственный не знающий итальянского в команде, почувствовал себя компетентным отвечать на начальный вопрос по итальянским музыкальным терминам…

– Никто не жал на кнопку, вот я и подумал, почему бы мне не сунуться в драку…

– Может, в этом и есть твоя проблема, Брайан? Ты просто суешься, тычешься, тычешься на ощупь и каждый раз ошибаешься, но ты продолжаешь тыкаться, снова и снова, и каждый раз неверно, неверно, неверно, неверно, неверно, и ты уже проигрываешь игру, и нас тащишь за собой…

Мое лицо и его, ярко-красное, как университетская рубашка, разделяет не больше дюйма…

– Да ладно вам, парни, это была всего лишь репетиция, – говорит Люси, пытаясь втиснуться между нами, в то время как Алиса стоит чуть поодаль, закрыв руками лицо, и разглядывает нас сквозь пальцы.

– И вообще, я не знаю, зачем взял тебя в команду! Заявился сюда пьяным, с перегаром, и ведешь себя так, словно знаешь все на свете, хотя на самом деле не знаешь ничего. Если говорить о нашей команде, то ты – балласт… – Его руки с растопыренными пальцами лежат у меня на груди, мои щеки орошают мелкие брызги слюны. – Лучше бы мы взяли первого попавшегося парня с улицы, хоть даже этого твоего дебильного дружка Спенсера, вы оба друг друга стоите, оба одинаковые свиньи невежественные. Как говорится, можно взять мальчика из Эссекса, но нельзя… [97]

Полагаю, после этого он еще продолжает говорить, потому что его рот по-прежнему открывается и закрывается, но я не слышу его, потому что все, к чему приковано мое внимание, – это его руки, которые тащат меня за лацканы папиного коричневого вельветового пиджака, вынуждая подняться на цыпочки. И тут я принимаю решение, тут что-то щелкает, ну, может, и не щелкает, а растягивается – наверное, упоминание о Спенсере или остатки вчерашнего хмеля, но именно в этот момент я решаю ударить Патрика Уоттса головой. Я немного подпрыгиваю в воздух, но не так, как прыгает баскетболист, а просто подпрыгиваю на носках и как можно сильнее опускаю свою голову в самый центр пунцового верещащего лица Патрика. И тут, к стыду своему, вынужден признать, что я испытываю мимолетное, но всепоглощающее чувство наслаждения, удовлетворения и праведного отмщения, после чего боль достигает моего мозга и мрак окутывает все вокруг.

40

В о п р о с: В своей «Любовной песне Альфреда Пруфрока» Т. С. Элиот сравнивает вечер…

О т в е т: …с усыпленным эфиром пациентом на операционном столе.

– Я родилась и выросла в Глазго, поэтому имею полное право сказать, что в данном случае мы наблюдаем совершенно классический случай непонимания основного принципа удара головой, – говорит Ребекка Эпштейн. – Вся суть удара головой состоит в том, чтобы как можно сильнее нанести удар твердой частью своего лба по мягкой части носа противника. А то, что ты сейчас сотворил, Брайан, это долбанулся мягкой частью своего носа в твердую часть его лба. Отсюда и кровь, и потеря сознания.

Я открываю глаза и вижу, что лежу на спине на двух офисных столах, составленных вместе. Люси Чан, склонившись надо мной, откидывает мою челку с глаза, показывает три пальца и спрашивает:

– Сколько пальцев видишь?

– Если я отвечу неправильно, мы не потеряем пять баллов?

– Нет, сейчас не потеряем, – улыбается Люси.

– Тогда ответ – три пальца.

– А столица Венесуэлы – это?..

– Каракас?

– Молодчина, мистер Джексон, – хвалит меня Люси. – Думаю, ты очень скоро поправишься.

Похоже, мы парой этажей выше телевизионной студии, в офисе программы «Университетский вызов»: повсюду справочники, стены увешаны фотографиями прошлых победителей. Я поворачиваюсь в сторону и вижу Ребекку, которая сидит на столе напротив меня. Она красивая – нет, не красивая, потому что слово «красивая» реакционное и применяется, как правило, к женскому полу, но привлекательная: в длинном простом облегающем платье под черной джинсовой курткой, покачивает «Доктором Мартенсом» вперед-назад.

– Значит, ты приехала.

– Ага, как видишь. Этого я никак не могла пропустить. Вот села я в микроавтобус с толпой бухих молодых консерваторов, все из себя, в университетских шарфах и с ироничными плюшевыми мишками, заплатила трешку за бензин, а это, хочу добавить, форменная обдираловка, если ты хоть что-то сечешь в арифметике, и подумала: «Господи, что я здесь делаю? Это просто ад какой-то!» Короче, приезжаю я в эту долбаную студию, нас ведут на экскурсию, и что я вижу! Ты лежишь на полу без сознания в луже собственной крови, и мне приходит в голову мысль, что такое зрелище всяко стоит трешки.

Я опускаю взгляд и вижу, что одет только в брюки и майку, которую я не снимал последние тридцать шесть часов, с пятнами крови на груди и немного пахнущую джином. От меня уже не пахнет, а скорее разит. От меня начало разить.

– Что случилось с моей одеждой?

– Мы с Люси надругались над тобой, пока ты был в отключке. Надеюсь, ты ничего не имеешь против?

Люси краснеет:

– Алиса стирает твою рубашку в дамской комнате и пытается высушить ее под сушилкой для рук…

– Пиджак в порядке?

– С ним все нормально…

– …Просто это пиджак моего папы…

– Да все с ним нормально, не волнуйся…

Я осторожно сажусь на край стола, и мне кажется, что я чувствую, как мой мозг тоже изменяет свое положение, ударяясь при этом о череп. Люси достает из косметички свое зеркальце, я делаю глубокий вдох и смотрюсь в него. Наверное, могло быть и хуже: такой же бесформенный нос картошкой, как и обычно, хотя вокруг каждой ноздри у меня по темному восковому пятну, похожему на красный мелок.

– А как Патрик? – спрашиваю я у Люси.

– На нем ни царапины, – отвечает она.

– Жалко, – вздыхаю я.

– Эй, хватит тебе уже, – говорит она, заговорщицки улыбаясь. – У нас проблема.

– Какая?

– Ну… Похоже, тебе не дадут выступить в шоу.

– Что? Ты шутишь!

– Боюсь, что нет.

– Но почему?

– Потому что ты избил капитана своей команды.

– Я не избивал его! Я его ударил один раз! И он спровоцировал меня, ты же сама видела, он схватил меня за пиджак! И в конечном счете пострадал-то я. Как я мог избить его, если сам при этом пострадал?..

– Ваша честь, защита закончила изложение дела, – подытоживает Ребекка.

– Я понимаю, Брайан, но Патрик все еще не успокоился. У него здесь приятель с экономического факультета, который готов в последнюю минуту занять твое место…

– Ты шутишь…

– Брайан, его нельзя в этом обвинять. Ты заявился сюда с перегаром, ответил на кучу вопросов неверно, потом пытался сломать ему нос…

– Но здесь моя мама, и вообще!

– Это всего лишь дурацкая викторина, Брайан, – говорит Ребекка, по-прежнему покачивая ногой.

– Но ведь она приехала сюда из Саутенда!

Я слышу, что мой голос при этом немного ломается – да, я знаю, это весьма патетично в исполнении девятнадцатилетнего парня, но мне так хотелось попасть в это шоу. Перед глазами у меня проносится картина того, как я буду объяснять маме, почему в конце концов не попал в команду. Наверное, ощущения будут такие же, словно меня выгнали из школы, а это такое стеснение и стыд, что я и думать об этом не хочу.

– А что Джулиан говорит?

– Джулиан говорит, что все зависит от Патрика. Они сейчас как раз все обсуждают…

– А ты что думаешь?

Люси на секунду задумывается и говорит:

– Мне кажется, если вы оба пообещаете играть нормально, и перестанете вести себя как дети, и согласитесь работать вместе как одна команда, и не психовать, нажимая на кнопку, тогда тебе действительно можно выступить…

– Люси, а ты не могла бы сказать все это Патрику, от моего имени? Ну пожалуйста…

Люси со вздохом смотрит на часы, потом на дверь:

– Посмотрим, что я смогу сделать. – И покидает комнату, оставив нас с Ребеккой в офисе программы «Университетский вызов».

Мы сидим на краях противоположных столов, футах в пятнадцати друг от друга, оба болтаем ногами и пытаемся игнорировать так называемую атмосферу между нами. Когда молчание становится невыносимым, Ребекка кивает в сторону двери:

– Она хорошенькая.

– Кто?

– Люси.

– Да-да, хорошенькая. Очень милая.

– Тогда почему бы тебе не встречаться с ней? – спрашивает Ребекка.

– Что?!

– …Мне просто кажется, что она милая, вот и все…

– …потому что я не хочу!..

– …многих людей можно назвать милыми…

– …что, недостаточно красивая для тебя, а?..

– …я ведь такого не говорил…

– …недостаточно сексуальна?..

– …Ребекк…

– …потому что, уж поверь мне, ты сам не красавец…

– …да, я знаю…

– …сидишь тут в окровавленной майке…

– …да ладно…

– …причем не очень свежей, должна добавить, даже отсюда…

– …спасибо, Ребекка…

– …так почему бы и нет?..

– …потому что я ей наверняка не нравлюсь!..

– …а ты откуда знаешь? Ты ж не спрашивал! Просто ты не видел, как она смотрела на тебя, пока ты был в отключке…

– …чушь…

– …гладила тебя по лбу, чтобы волосы не лезли в глаза, такая трогательная была сцена…

– …чушь!..

– …любовно заталкивала тебе в ноздри туалетную бумагу, это так эротично смотрелось…

– …Ребекка!..

– …нет, правда! Не будь меня здесь, она бы с тебя наверняка штаны стащила, да и ты не намного умнее…

– …чушь!..

– …тогда почему ты покраснел?..

– …я не покраснел!..

– …а почему бы тебе не пригласить ее?..

– …пригласить куда?..

– …пригласить на свидание…

– …потому что я не…

– …что?..

– …я не…

– …продолжай…

– …не… люблю ее…

– …так же, как не любишь меня?..

– …что?..

– …что слышал…

– …Ребекка, мы могли бы?..

– …что?..

– …поговорить об этом позже?

– …а почему не сейчас?

– Потому что… – Я делаю глубокий вдох, первый за весь этот диалог. – Потому что у меня голова занята другими вещами. Понятно?

– Понятно, – отвечает Ребекка. – Твой ответ принимается. – И она сползает с высокого стола, поправляя свое длинное платье, словно еще не вполне свыклась с ним, подходит к моему столу и присаживается на краешек.

– Это что на тебе за сарафан? – спрашиваю я.

– Пошел ты на хрен! Это не сарафан, это вечернее платье. Как твоя голова?

– Немного побаливает, сама понимаешь.

Ребекка лезет в карман пальто и вытаскивает четвертьлитровую бутылочку виски.

– Подлечиться не хочешь?

– Лучше не буду.

– Ну давай, прими лекарство.

– Мне нужно другое лекарство – джин.

– Боже, это просто отвратительно. Ты ведь знаешь, что джин – это депрессант, правда?

– Думаю, именно поэтому я пил его.

– Хмммм, жалость и ненависть по отношению к себе – выигрышное сочетание. Неудивительно, что женщины находят тебя неотразимым. Ты прям вылитый Трэвис Бикл [98]. – Она отхлебывает виски из горла и предлагает бутылку мне: – Поверь мне, скотч тебя поставит на ноги.

– Они же наверняка засекут запах, – говорю я, но Ребекка достает из другого кармана упаковку мятных леденцов со сверхсильным ароматом. – Ну, раз такое дело, тогда давай.

Ребекка протягивает мне бутылку, и я делаю большой глоток, затем забрасываю в рот леденец, дав двум вкусам соединиться, затем мы с Ребеккой сидим на краю стола, болтая ногами, смотрим друг на друга и улыбаемся, как школьники.

– Ты же наверняка знала, что Алиса встречается еще с одним парнем? – спрашиваю я.

– Угу.

– С этим Нилом, который играл Ричарда Третьего в прошлом семестре, вечно ковылял по бару…

– Да, этот хрен на костылях…

– Да, это он. Не сомневаюсь, что ты знала.

– Ну, я видела, как он пару раз улепетывал из ее комнаты, и я подозревала…

– Или лепила горбатого? – (Ребекка смотрит на меня с удивлением.) – Знаешь, как горбун, как Ричард Третий?.. Так почему ты не сказала?

– Наверное, потому, что это не мое дело. Твои любовные похождения.

– Наверное, не твое.

И тут, должен признаться, несмотря на то, что произошло между мной и Алисой, несмотря на то, что я ударился головой, у меня появляется такая мысль: а что, если взять и поцеловать Ребекку, вот прямо сейчас убрать мятный леденец за щеку, обнять ее, поцеловать и посмотреть, что будет дальше.

Но проходит мгновение, а я вместо поцелуя просто смотрю на часы:

– Не спешат они.

– Кто?

– Судьи.

– Хочешь, чтобы я сходила посмотрела?

– Ага, это было бы прекрасно. – (Ребекка спрыгивает с края стола и направляется к двери.) – Замолви за меня словечко, – добавляю я.

– Посмотрим, что можно сделать, – отвечает она, поправляет платье и выходит, оставив меня одного.

Я всегда чувствовал себя немного неловко, если я один и мне нечего читать, особенно если я сижу в майке, но этот кабинет, слава богу, набит книгами – в основном справочниками, но все же книгами, – поэтому я беру «Оксфордский словарь цитат», который мне подложили под голову вместо подушки, и тут я вижу ее.

На столе.

Синюю папку с зажимом.

В этой папке лежит несколько размноженных на ксероксе листов формата А4. Сверху написано имя Джулиана, поэтому я полагаю, что это его копия сценария программы. Наверное, принес с собой, когда меня тащили сюда, а потом просто забыл на столе. На отксеренных листках ничего интересного – только имена игроков, план рассадки, список имен вспомогательного персонала и все такое прочее. Но сверху лежит конверт из манильской бумаги, в котором, судя по внешнему виду, лежат две колоды игральных карт. Я вынимаю конверт из-под зажима.

Конверт не запечатан. Или запечатан, но едва-едва: всего полдюйма клея не дают ему открыться. Все, что мне нужно сделать, – это провести большим пальцем вдоль по…

Я швыряю конверт обратно на стол, словно он вдруг раскалился докрасна.

Потом отталкиваю его подальше от себя кончиком пальца.

Потом еще раз осторожно прикасаюсь к нему, как прикасаются к мертвецу, чтобы убедиться, что он действительно умер.

Потом хватаю его за уголок и подтягиваю поближе к себе.

Потом я беру обеими руками, взвешиваю на ладони, смотрю на него.

Потом снова запускаю его по столешнице, так далеко от себя, как только могу.

Потом я думаю: «Ну и пошло оно все в жопу», беру конверт в руки и открываю его.

41

В о п р о с: Джеймс Хогг, святой Августин, Жан-Жак Руссо, Томас де Квинси – какой литературный жанр объединяет всех этих людей?

О т в е т: Все они писали «Исповеди».

Когда я сдавал экзамены в предпоследнем классе школы, как раз перед тестами по химии у меня случилось расстройство желудка средней тяжести. По крайней мере, я называл это именно так, а поскольку эта болезнь заразна и у меня был жар… – ну ладно, не жар, просто слегка повысилась температура, – мне позволили сдавать экзамен без надсмотра в небольшом кабинете рядом с учительской, потому что именно таким ребенком я был: целиком и полностью благонадежным.

А я списал.

Ну, понимаете, не так чтобы скатал все подряд. Я просто проверил, что никто не идет, достал свой справочник и быстренько заглянул в Периодическую таблицу, чтобы проверить валентность калия, магния или еще чего-то, затем убрал книжку, вот и все.

А еще, когда я играл с Алисой в скребл при свечах в Суффолке сразу же после Рождества, я вытащил «а» и «е» и втихаря поменял их на «я» и «у», чтобы у меня получились слова «опьянение» и «изумление» на клетках, утраивающих счет.

Вот и все мои случаи жульничества. Ни один из этих случаев не дает мне повода гордиться собой, но, помимо стыда и того чувства, которое, по-моему, Сартр назвал дурной верой, я никак не могу отделаться от куда более неприятного чувства, а именно: что это жульничество не было необходимым. Я бы и так выиграл, и все, чего я добился своим жульничеством, – это притупил ощущение победы. И мама, и Сартр наверняка сказали бы: «Ты обманул сам себя».

Но здесь у нас не скребл и не экзамен по химии, здесь все куда важнее. Это «Вызов», и у меня есть по крайней мере восемь поводов сжульничать. 1) Начнем с того, что игру показывают по телику. Все, кого я знаю, будут ее смотреть: Спенс, Тони, Джанет Паркс, все мои бывшие учителя, и профессор Моррисон, и этот ублюдок Нил Макинтайр, а есть еще и 2) зрители в студии: моя мама, и Дес, мой будущий отчим, и Ребекка, и Крис-Хиппи, и эта корова Эрин. А есть еще 3) мои товарищи по команде Патрик и Люси, в особенности Люси, которую я так подвел и которая так заслуживает победы в этой игре, и еще 4) Алиса, конечно же, которая считает меня идиотом, пьяницей, обузой и дураком и которую, по-моему, я все еще люблю, и, кроме того, 5) я еще могу и не попасть в команду, так что все эти мои этические страдания могут вообще не иметь смысла, и 6) в каком-то смысле эта ситуация – даже не моя вина, а вина Джулиана, который подвергает меня такому искушению, и 7) любой поступил бы так, окажись он на моем месте, любой, и, наконец, 8) я всего лишь человек.

И поэтому я решаю сделать то, что я сейчас делаю, что формально является жульничеством, но я привношу сильный элемент случайности: я позволю себе взглянуть на одну карточку, только на одну, клянусь. Но мне нужно действовать быстро. Я бегу к двери, приоткрываю ее и выглядываю сквозь щель в коридор, убеждаюсь, что там никого нет, бегу обратно к столу и вытаскиваю карточки из конверта.

Они разделены резинками на две стопки: одна с начальными вопросами, вторая – с бонусными. Я срезаю колоду карт с начальными вопросами, примерно две верхние трети с пачки, и кладу обе образовавшиеся стопки на стол лицом вниз, чтобы сложить все обратно в конверт именно в том порядке, в котором они лежали, крепко зажмуриваюсь и снимаю верхнюю карточку, держа ее примерно в трех футах от закрытых глаз.

Кровь стучит в моих веках.

Я открываю глаза и вижу аккуратный печатный шрифт:

В о п р о с: Герой Диккенса Филипп Пиррип больше известен под именем?..

И я чувствую легкое раздражение, потому что этот вопрос я знаю, это же просто, это Пип из «Больших надежд». Зачем мне нужно было устраивать такие страдания из-за этической дилеммы, если я и так знаю ответ? И хотя я заключил четкую сделку между мной и Богом, или кем бы то ни было, что я посмотрю только одну карточку, я хватаю следующую и переворачиваю ее. Вот теперь получше…

В о п р о с: Штат Калифорния граничит с тремя штатами США и одним мексиканским штатом. Назовите их.

О т в е т: Орегон, Невада, Аризона и мексиканский штат Нижняя (Южная) Калифорния.

Орегон, Невада, Аризона, Нижняя Калифорния. Отлично – достаточно сложно, чтобы выглядело впечатляюще, но и недостаточно сложно, чтобы я выглядел ученым монстром. Орегон, Невада, Аризона, Нижняя Калифорния. Кстати, как все-таки лучше сказать, Нижняя или Южная? Неважно, как скажу, так и будет. Для тренировки я говорю это вслух, как можно более естественно: Орегон, э… Невада, хм… Аризона и Нижняя (небольшая улыбка, потому что я не спец по географии Мексики), или все-таки Южная, Калифорния.

А что, если Люси тоже знает ответ? Бьюсь об заклад, что знает. Неважно, лишь бы один из нас ответил раньше другой команды. На самом деле будет даже лучше, если ответит Люси, тогда у меня будет совесть чиста. Орегон, Невада, Аризона, Нижняя Калифорния. А теперь быстренько сложим карточки обратно в стопку, постучим по столу, чтобы лежали ровно, обернем их резинкой, один раз, потом второй, сложим обе стопки в конверт, лизнем его, но не слишком сильно, только по бокам от того места, где я распечатал конверт, закрепим его снова под зажим, положим папку обратно туда, где я ее брал, и еще раз потренируемся вслух: Орегон, э… Невада, хм… Аризона и Нижняя Калифорния?..

Я подхожу к окну, смотрю на крыши и дымоходы Манчестера и думаю о том, что мне сейчас делать. В первую очередь – извиниться перед Патриком, искренне, но не пресмыкаясь, признать, что мы оба немного погорячились, сохраняя при этом гордость и достоинство. Затем заключить временное перемирие с Алисой, показать ей, что да, она меня расстроила, но она совершила ужасную ошибку с этим придурком Нилом, и это ее потеря. Затем мне останется только показать ей, что она потеряла, – с изяществом, грацией и скромностью, и плечом к плечу с Алисой я собираюсь победить в этой игре. Орегон, Невада, Аризона, Нижняя Калифорния…

Раздается стук в дверь, и входит Патрик – у него серьезный вид, но по флангам его окружают Люси и Алиса, и они обе пытаются скрыть улыбку.

– Патрик.

– Брайан.

– Мои извинения за случившееся.

– Извинения принимаются. – Затем он прочищает горло, и Люси подбадривает его легким толчком под ребра. – Послушай, мы тут, кхм, поговорили с Люси и Алисой и решили, мы немного погорячились, немного перевозбудились из-за всех этих огней в студии и все такое, и… как бы то ни было, мы все решили, что очень хотим, чтобы ты остался в команде.

– Спасибо, Патрик, – говорю я, с важным видом кивая.

– Спасибо, Брайан, – ответный кивок.

Люси подмигивает мне и смеется и тайком показывает поднятый вверх большой палец на уровне пояса, а Алиса протягивает мне мою чистую, свежевыглаженную рубашку и папин коричневый вельветовый пиджак.

– Ну что ж, – говорю я. – Пойдемте надерем им задницы!

42

В о п р о с: В результате какого несчастного случая погибает герой романа Э. М. Форстера «Говардс-Энд» Леонард Баст?

О т в е т: На него падает книжная полка, и он умирает от разрыва сердца.

Но перед тем как надрать им задницу, мы выпиваем по чашке чая с пресным печеньем, затем я иду в туалет, мою подмышки жидким мылом и начинаю чувствовать себя немного легче. Затем мы идем в разные гримерные. Когда у вас такая плохая кожа, как у меня, встреча с гримером может стать весьма неприятным опытом, но милая девушка по имени Джанет гримирует меня по принципу «сведем повреждения к минимуму» – немного тонального крема и пудры, только для того, чтобы маслянистые капельки в моих сальных железах не блестели под ярким освещением студии. На троих из нас много времени не уходит: Патрик погладил свою университетскую рубашку, а его волосы надежно скреплены невидимым панцирем из лака; Люси переоделась – теперь она в очень чистой, нарядной, застегнутой на все пуговицы рубашке, губы ее слегка накрашены, а волосы собраны в хвост заколкой. Мы стоим в коридоре и ведем дружескую беседу, и вдруг я замечаю, насколько красива Люси. Я даже придумываю формулировку, как сказать ей это, чтобы не звучало льстиво, но тут из гримерной выходит Алиса.

Она в длинном облегающем черном платье, закрывающем грудь и шею и зауженном внизу; в колготках сеточкой и черных туфлях на высоком каблуке, хотя ее ног под столом точно не будет видно. Алиса похожа на кинозвезду, сияющую и блистательную, и я вдруг снова чувствую недомогание.

– Думаете, это слишком? – спрашивает она.

– Вовсе нет. Алиса, ты выглядишь великолепно, – говорит Люси.

Джулиан приходит забрать нас, держа в руках свою печально знаменитую папку с зажимом, и на секунду замирает, когда видит Алису.

– Что ж, леди и джентльмены, вы готовы?

И мы следуем за ним по коридорам в студию.

Я пристраиваюсь в кильватер Алисе, чтобы посмотреть на ее походку.

Когда мы приходим в студию, вторая команда как раз занимает свои места, и пока стоим в проходе, мы слышим аплодисменты и восторженные крики их болельщиков. Затем Джулиан кивает нам, и настает наше время выходить на арену гладиаторов. Я иду вслед за Алисой и слышу коллективный вздох зрителей, вижу, как все замирают и пялятся на нее, операторы и вся съемочная команда что-то бормочут друг другу в микрофоны, затем на фоне аплодисментов, криков и восклицаний слышится гул восхищения. Усаживаясь за стол, Алиса немного приподнимает платье, словно ныряет в лимузин, и кто-то из зрителей издает громкий свист – я эту выходку не совсем одобряю с политической точки зрения, но она вызывает взрыв смеха в студии. Алиса смеется и демонстрирует публике наш талисман, мишку Тедди, подняв его на уровень лица, – все именно так, как говорит мама: «красивая и знает это»…

Мы садимся и улыбаемся друг другу, пока замирает волнение на трибунах.

– Мир? – говорит Алиса.

– Мир, – отвечаю я, и мы оба вглядываемся в зрителей. Здесь Роза и Майкл Харбинсон, и Роза гордо и величаво машет мне ручкой.

– Как я рад снова видеть их одетыми! – говорю я, за что Алиса наказывает меня шлепком по руке.

Моя мама, сидящая во втором ряду, сразу же за Ребеккой, машет мне одними пальцами и показывает оба поднятых вверх больших пальца. Я машу ей в ответ.

– Это твоя мама? – спрашивает Алиса.

– Угу.

– На вид – очень приятная женщина. Я хотела бы с ней встретиться.

– Не сомневаюсь, что встретишься. Когда-нибудь.

– А кто этот мужчина с усами Тома Селлека?

– Дядя Дес. Он мне не дядя, мы просто так его называем. На самом деле он скоро женится на маме.

– Так твоя мама снова выходит замуж?

– Угу.

– Это прекрасная новость! Ты мне этого не рассказывал!

– Вообще-то, я собирался, вчера вечером, но…

– Ах. Да. Да, конечно же. Послушай, Брайан, все, что произошло с Нилом, на самом деле ничего не значит…

– Алиса…

– Это небольшая интрижка, и она не означает, что мы с тобой… – Но ей не удается закончить, потому что в студии появляется Бамбер.

Зрители аплодируют, приветствуя его, а Алиса берет меня за руку и крепко сжимает. Мое сердце начинает биться быстрее, и настает время покончить с этим раз и навсегда.

Естественно, через восемнадцать минут мы уже продули.

Ну, или почти продули, если вам так больше нравится. Счет 45:90, но Партридж, персиколикое лысеющее дитя, оказался генетическим мутантом – уродцем с гипертрофированными мозгами, созданным в секретных лабораториях, потому что он просто выплевывает правильные ответы, по всем мыслимым и немыслимым темам, один за другим: папа Пий XIII, Разлом Сан-Андреас, Геродот, нитрат калия, хромат калия, сульфат калия… И все это звучит из уст человека, который должен учить современную историю и который выглядит на шесть лет. Это даже нечестно называть общими знаниями, это просто знание, чистое и концентрированное знание, и я прихожу к выводу, что где-то у Партриджа на затылке есть маленькая секретная кнопка – если нажать на нее, его лицо отъедет в сторону, обнажив ряды транзисторов, микрочипов и мигающих светодиодов. Тем временем их капитану, Нортону из Кентербери, изучающему античную литературу, практически ничего и не нужно делать, только озвучивать перед Бамбером правильные ответы своим милым, тихим, хорошо модулированным голосом, затем откидываться назад и потягиваться, играть своими прекрасными шелковистыми волосами и бросать выразительные, словно говорящие «встретимся позже» взгляды на Алису.

Патрик начинает паниковать. На воротничке его красной рубашки расплывается пятно пота, и он начинает жать на кнопку когда надо и не надо, и делать ошибки, ужасные ошибки, и снова и снова звучит сигнал, что Патрик нажал на кнопку, пытаясь хоть что-то изменить.

Сигнал.

– Джордж Стивенсон? – говорит Патрик.

– Нет, извините, это минус пять баллов.

– Бруней? – говорит Партридж.

– Верно! Это десять баллов…

Сигнал.

– «Права человека» Томаса Пейна? – умоляет Патрик.

– Нет, извините, это минус пять баллов.

– «Здравый смысл» Томаса Пейна? – говорит Партридж.

– Верно! Еще десять баллов на вашем счету…

И так далее в том же духе. Мы с Алисой вообще бесполезны для команды, и даже хуже. Она ответила на один вопрос неправильно, сказав «Дама Марго Фонтейн» вместо «Дама Алисия Маркова» [99], а я практически не раскрываю рта, а только бешено киваю, одобряя все, что говорит Люси во время наших командных совещаний. Если бы не удивительная доктор Люси Чан, мы бы уже давно были в минусе, потому что на каждый неверный ответ Патрика приходится один ее ответ – тихий, скромный и верный.

– Изучение пчел. – Верно. – Я мыслю, следовательно, существую? – Верно. – «Волшебник Задок» Генделя. – Верно.

В какой-то момент я наклоняюсь и смотрю на Люси – она убирает свои блестящие черные волосы за ухо и скромно смотрит в пол, пока зрители аплодируют ей, – и я задумываюсь о том, что сказала Ребекка: может, мне и в самом деле надо было пригласить ее на свидание? И как это мне в голову не пришло? Может, это и будет для меня выходом. Может, если у нас с Алисой так ничего и не получится…

Но о чем я думаю? Мы проигрываем 65:100, и этот уродец Партридж отвечает подряд на три вопроса о математических теориях Эвариста Галуа или еще о чем-то совершенно непостижимом, а я просто сижу и тупо пялюсь на затылок нашего медвежонка, и мы проигрываем, проигрываем, проигрываем, и я понимаю, что даже с Орегоном, Невадой, Аризоной и Южной Калифорнией у меня в рукаве для нашей команды остается только один шанс победить: если кто-нибудь из зрителей, скажем Ребекка Эпштейн, снимет Партриджа из снайперской винтовки.

И тут происходит нечто изумительное: звучит вопрос, на который я знаю ответ.

– Какой поэт Викторианской эпохи написал повествовательную поэму «Любовник Порфирии», в которой главный герой душит свою возлюбленную ее же косой?

И никто не жмет на кнопку. Никто, кроме меня. Я жму на кнопку, затем открываю рот, который словно набит тестом, и с трудом произношу слова:

– Роберт Браунинг?

– Верно!

Звучат аплодисменты, настоящие аплодисменты, начатые моей мамой, должен признаться, но тем не менее это аплодисменты, и мы получаем право на несколько бонусных вопросов…

– …входящие в структуру растительной клетки!

Мы с Алисой стонем вслух и безвольно откидываемся на спинки сидений. Но наши переживания напрасны, потому что доктор Люси Чан здесь, а то, что доктор Люси Чан не знает о строении растительной клетки, вообще не стоит знать никому. Она отвечает на эти вопросы, даже не вспотев:

– …паренхима… колленхима… может, склеренхима?

– Да не может, а точно склеренхима!

И зрители снова награждают нас хлопками, потому что мы снова в игре, и счет уже 90:115, и я снова проснулся, потому что я знаю, что я – нет, не я, а мы, команда, все-таки можем победить.

– Еще один начальный вопрос. Герой Диккенса Филипп Пиррип больше…

Знаю.

Жму на кнопку.

– Пип из «Больших надежд», – отвечаю я, четко и уверенно.

– Вы отлично предвосхитили вопрос, – говорит Бамбер, и в студии раздаются аплодисменты, даже свист – наверное, это Ребекка, которая сидит в переднем ряду и вся светится от радости, и я понимаю, что чувствует футболист, забивший гол. И все же я стараюсь не улыбаться. Я сижу с серьезным и уверенным видом, и все мои мысли только о том, что будет дальше – Орегон, э… Невада, хм… Аризона, и Нижняя… или Южная Калифорния? Но нужно сохранять спокойствие, сохранять спокойствие, сначала бонусные вопросы, а это потенциальные пятнадцать баллов, плюс те десять, которые я только что принес команде, и в сумме мы можем сравняться с противником, счет будет равным, но все зависит от того, на какую тему будут бонусные вопросы…

– И тема всех ваших бонусных вопросов – первые и последние строчки пьес Уильяма Шекспира.

«Ура!» – мысленно кричу я, но ничего не говорю вслух и не подаю вида. Я справлюсь с этим, готов поспорить, что я знаю все это.

Наши противники, естественно, фыркают и разочарованно откидываются на спинки кресел, потому что уверены, что тоже могли бы ответить на эти вопросы, а Нортон, изучающий античную литературу, уныло треплет свои локоны, но что делать, ребята, теперь эти вопросы наши. Алиса, видимо, тоже поверила в наши силы, потому что она смотрит на меня, кивает и улыбается, словно говоря: «Давай, Бамбер, задавай самые каверзные вопросы, это не имеет значения, потому что мы с Брайаном – друзья и единомышленники и вместе мы справимся со всем, что ты нам приготовил», и вот он, наш первый бонусный вопрос…

– Какая пьеса начинается со слов «Прочь! Расходитесь по домам, лентяи. / Иль нынче праздник?» [100]

Знаю.

– «Юлий Цезарь», – шепчу я Патрику.

– Уверен? – спрашивает Патрик.

– На все сто. У меня этот вопрос был на экзаменах в предпоследнем классе.

– «Юлий Цезарь», – отвечает Патрик решительно.

– Верно! – говорит Бамбер, и раздаются редкие аплодисменты, не долгие, а как раз до следующего вопроса.

– Какая пьеса заканчивается словами «Так с тяжким сердцем я плыву назад, / О тяжком деле известить сенат»? [101]

Знаю.

– «Отелло».

– А не «Гамлет»? – шепчет Алиса Патрику.

– Нет, я думаю, это «Отелло», – мягко, но решительно говорю я.

– Люси? – спрашивает Патрик.

– Извини. Понятия не имею.

– А я на девяносто пять процентов уверена, что это «Гамлет», – снова говорит Алиса.

– Брайан?

– Мне кажется, «Гамлет» заканчивается тем, что уносят тела и звучат выстрелы. «Тяжкое дело» – это смерть Дездемоны и Отелло, поэтому я более чем уверен, что это «Отелло», но если тебе, Патрик, хочется ответить «Гамлет», то валяй, говори «Гамлет».

Патрик смотрит на нас обоих, на Алису и меня, делает свой выбор, поворачивается к микрофону и говорит:

– Это… «Отелло»?

– Это «Отелло»!

И трибуны взрываются аплодисментами. Патрик под столом дотягивается до меня и по-дружески гладит мою руку, и Люси подмигивает мне, а Алиса смотрит на меня глазами, полными благодарности, умиления и искренней нежности; такого я в ее глазах еще не видел. Рука Алисы под столом касается меня – сначала пробегает по бедру, потом находит мою руку и сжимает ее, большой палец трет мою влажную ладонь, затем Алиса просовывает черную туфлю между моими большими и толстыми ногами и гладит мою лодыжку, и мы смотрит друг на друга около секунды, которая кажется вечностью, а зрители все хлопают и хлопают, а я улыбаюсь, но Бамбер снова задает вопрос, на этот раз…

– Наконец, ваш последний бонусный вопрос: какая пьеса завершается словами песни: «Все те же комедии ставит он, / публике нужно одно и то ж»? [102]

Знаю.

Все еще держа друг друга за руки под столом, мы с Алисой шепчем в унисон:

– «Двенадцатая ночь»!

– «Двенадцатая ночь»? – отвечает Патрик.

– Верно, это «Двенадцатая ночь»! – говорит Бамбер, и зрители аплодируют.

Не отпуская руки Алисы, я высматриваю среди зрителей Ребекку: она сидит на своем месте, улюлюкает и свистит, засунув пальцы в рот, потом хлопает в ладоши, подняв руки над головой. Мама, сидящая в следующем ряду, показывает мне два поднятых больших пальца, и Дес тоже хлопает, наклоняется к ней и говорит ей на ухо: «И откуда он это все знает? Ты должна гордиться им» – или что-нибудь в этом роде, и сквозь шум аплодисментов я слышу, как Алиса шепчет что-то вроде «ты просто восхитительный», а Бамбер тем временем продолжает:

– Отлично! Теперь обе команды идут вровень, и на часах еще четыре минуты, поэтому у обеих команд есть еще достаточно времени. Итак, продолжим. Пальцы на кнопки, и звучит следующий начальный вопрос ценою в десять баллов: штат…

Знаю.

По-прежнему держа руку Алисы под столом, я правой рукой дотягиваюсь до кнопки, жму на нее и говорю с абсолютной четкостью:

– Орегон, Невада, Аризона и Нижняя, или Южная, Калифорния?

Я откидываюсь в кресле и жду аплодисментов.

Но их не слышно.

Ничего.

Нет аплодисментов, только зловещая тишина.

Я.

Я не.

Я не понимаю.

Я смотрю на Алису, ища объяснения, но вижу ее ошарашенный взгляд, застывший на мне, и странную изумленную полуулыбку на лице, которая изначально должна была выражать благоговение и трепет перед моими блистательными способностями, но которая на глазах превращается в нечто намного, намного худшее. Я обвожу взглядом свою команду и вижу такое же выражение на лице Патрика и Люси – какое-то испуганное… презрение. Я смотрю на зрителей и вижу множество немых темных дыр: у всех открытые рты и озадаченно нахмуренные брови, кроме Ребекки, которая наклонилась в своем кресле вперед, обхватив голову руками. Среди зрителей растет недовольный гул, затем кто-то начинает смеяться, громко и истерично, и с неожиданным спазмом боли и сожаления, который похож на ощущение при падении в пропасть, я понимаю, что я наделал.

Я ответил на вопрос правильно до того, как он был произнесен.

Бамбер Гаскойн первым нарушает тишину.

– Что ж, весьма примечательно, это и есть верный ответ, так что… – Он прикладывает руку к микрофону в ухе, совещаясь с режиссером, затем говорит: – Так что не могли бы мы… прервать… запись… на пару минут?

И Алиса отпускает мою руку.

Эпилог

И полузнайство ложь в себе таит;

Струею упивайся пиерид:

Один глоток пьянит рассудок твой,

Пьешь много – снова с трезвой головой.

Александр Поп. Опыт о критике.

Перевод А. Субботина

Знаю: что-то хорошее должно произойти.

Не знаю, когда именно,

Но это может произойти лишь оттого,

что я так сказала.

Кейт Буш. Альбом «Cloudbusting»,

песня «The Hounds of Love»

43

П о с л е д н и й в о п р о с: Длиной 160 миль с запада на восток, самый большой из греческих островов с административным центром в Гераклионе, этот средиземноморский остров был колыбелью первой истинно европейской цивилизации, минойцев.

О т в е т: Крит.

12 августа 1986 г.

Преветик, мой далекий незнакомый друг! (Приветик?! – орф.)

Как оно ничего? Готов поспорить, для тебя большой сюрприз получить это письмо сейчас, после такого перерыва. Да, почтовый штемпель на письме не врет – я действительно за границей, первый раз в жизни. И в жарком климате тоже! Я даже загорел вроде как, или загорю, когда облезет кожа. Естественно, я перестарался в первый день, и сначала было немного больно, и мне даже пришлось есть стоя, но теперь мне уже лучше. (Моя кожа, кстати, очистилась, но это тебе знать необязательно!!!) А еще я научился плавать с маской и трубкой, несмотря на приступы паники. Еда великолепна– много подгоревшего мяса, абсолютно никаких овощей. Сегодня я впервые попробовал сыр фета. Мммм– немного похоже на соленый упаковочный материал. Помнишь тот вечер, когда мы пошли в ресторан «У Луиджи» и на тебе было бальное платье?

Ну да ладно.

Твоя открытка пришла как раз перед нашим отъездом, и это был для меня приятный сюрприз, а также облегчение. После нашего небольшого, хм, приключения я думал, что ты, скорее всего, немного злишься на меня. Ты больше не видела Патрика? Он уже поправился или мое имя до сих пор – дерьмо? Передай ему мой привет, отойди назад и посмотри, как у него изменится цвет лица.

Мне кажется, это прекрасная новость, что в следующем семестре ты сыграешь роль Хелен Келлер [103] . Представляю, что для тебя это будет настоящим вызовом. И все-таки не надо слова учить! Что там сказал Ноэль Коуард о том, что в этой роли главное – не натыкаться на мебель? Ха-ха! Извини!!! Не смешно. А если серьезно, то очень, очень рад за тебя. Ты будешь классной Хелен. Может, я приеду и посмотрю на тебя в этой роли, тем более что Гедду в твоем исполнении я пропустил. Будет так приятно увидеть тебя снова, после такого перерыва. Я должен тебе так много рассказать…

…И мне приходится остановиться на этом месте, потому что я слышу ее шаги на лестнице – вернулась с вечернего купания, поэтому я быстро засовываю конверт в книгу, падаю на кровать и делаю вид, что читаю «Сто лет одиночества».

В конце концов, мне больше всего совестно перед Джулианом, милым молодым ассистентом. Ведь для того, чтобы моя история звучала хоть сколько-нибудь правдоподобно, пришлось немного замешать в нее его.

В общих чертах мои объяснения были такими: пока я лежал на столе, я случайно сбил на пол папку, его папку, ту самую, которую он забыл в кабинете, когда принес меня сюда, и конверт раскрылся, и из него высыпались карточки. Естественно, как только я понял, что это за карточки, я тут же собрал их обратно в конверт, но при этом, очевидно, заметил, что было написано на одной из них, до того, как убрал ее из виду. Знаете, так получилось, подсознательно.

И к этому нормально отнеслись, решив, что надо стереть запись и отпустить всех домой. То есть они не стали устраивать гестапо, ничего подобного: никто не светил мне лампой в глаза, никто не обращался со мной грубо, потому что, как мне кажется, формально я не сделал ничего дурного.

Естественно, им пришлось дисквалифицировать всю команду, потому что, хотя я настаивал, что в это замешан только я, и все это была исключительно моя вина, и все такое, никто не захотел брать на себя такой риск. Вот и все. Так мы попрощались с «Вызовом». Все мы.

И я должен признаться, что мне было очень стыдно. Настолько, что я не смог поехать домой с остальной командой, потому что не был уверен, что они позволят мне сесть в одну машину с ними, и более чем не уверен, что меня ждал теплый прием в микроавтобусе болельщиков. Поэтому я вернулся домой вместе с мамой в фургоне дяди Деса, едва втиснувшись на переднее сиденье. Вы наверняка видели в новостях, как из полицейского участка выводят преступников, накрытых серыми одеялами? Так вот, со мной было нечто подобное. Пока мы выезжали с парковки, я видел, как мои товарищи по команде стояли у машины Алисы и Патрик что-то кричал и пинал колеса, Люси пыталась его успокоить, а Алиса просто стояла, облокотившись на машину, все в том же прекрасном черном платье, с медвежонком в руке, такая грустная и красивая. Я встретился с ней взглядом, когда мы проезжали мимо, и она, должно быть, сказала: «Посмотрите, вон он» – или что-то в этом роде, потому что они все обернулись, и я, не зная, что следует предпринять в такой ситуации и какое выражение придать своему лицу, только отчетливо произнес губами «извините» сквозь лобовое стекло.

Не уверен, что они увидели это.

Патрик начал что-то кричать (я не разобрал слов) и искать, чем бы швырнуть в меня, а Алиса только очень медленно покачала головой.

Но я заметил, что Люси помахала мне рукой, и это было очень мило с ее стороны.

Когда она крепко уснула – традиционный вечерний тихий час, – я выхожу на веранду, с которой открывается вид на море, сажусь за деревянный стол и продолжаю писать.

Извини. Меня прервали. На чем я остановился? Ах да. Наверное, я мог бы приехать и посмотреть, как ты сыграешь эту Хелен Келлер, хотя путь мне предстоит неблизкий. Я, видишь ли, переезжаю в Данди. Для меня там есть место начиная со следующего октября. Снова англ. лит., только там они говорят просто «литература», и я думаю, это решительно меняет дело. Так хорошо начать все сначала после всего, что было. Я с надеждой смотрю в будущее и надеюсь в этот раз больше внимания уделять занятиям…

Маме я рассказал ту же самую историю, что и организаторам «Вызова», и мне показалось, что она поверила мне, хотя она не очень-то много говорила в тот момент. Но рано утром следующего дня, когда мы наконец приехали в Саутенд и я пошел наверх, в свою старую спальню, мама сказала, что все это неважно и что она все равно гордится мной, и мне было приятно услышать от нее такие слова, пусть я и не был уверен, что она говорит правду.

Вечером того же дня я позвонил на свой факультет и сказал им, что не вернусь к занятиям в ближайшую неделю по причине внезапной болезни. Но новость, наверное, уже достигла университета, потому что профессор Моррисон даже не спросил, что со мной. Он только сказал, что вполне понимает меня, и что это очень хорошая идея, и что я могу посидеть дома столько, сколько сочту нужным. Так я и провел бо́льшую часть той недели в кровати: в основном спал, читал, не пил и все ждал, когда развеется дым.

Но дым, знаете, никогда не может развеяться полностью. Когда минули две недели, а я все еще толком не вышел из спальни, я решил, что лучшим выходом для меня будет не возвращаться в универ вообще. Так что мы с Десом сели как-то вечером в его фургон, забрали мои вещи, пока Маркус с Джошем были на занятиях, и вернулись домой тем же вечером. Затем я завалился в кровать и долго оставался там, пока мама не настояла, чтобы я сходил к врачу, и после этого я стал смотреть на мир немного веселее.

Остаток года я провел на своей старой работе в «Эшворт электрикалз», на фабрике по производству тостеров. Мне кажется, они были рады моему возвращению. Маме с Десом пришлось отложить открытие своей империи пансионов на шесть месяцев, но они нормально отнеслись к этому. Дес оказался в общем-то неплохим мужиком. Спенсер полностью поправился и встал на ноги к апрелю, получил срок условно и неслабый штраф. Но мне удалось уговорить его устроиться на работу в «Эшворт электрикалз» вместе со мной, так что я проводил с ним много времени, а это не могло не радовать. Я не стал рассказывать ему всего, что произошло со мной, да он, слава богу, и не спрашивал. Несколько раз я встречался с Тони, но не слишком часто, потому что он вечно пропадал на «секретных учениях» в долине Солсбери.

Что еще? Я много читаю. Написал несколько стихов, по большей части – полная ерунда, несколько рассказов и пьесу для постановки на радио: от первого лица, внутренний монолог, такой поток сознания, на основе «Робинзона Крузо», но под новым углом – с точки зрения Пятницы. Снова и снова слушал «The Hounds of Love» и понял, что это лучший альбом Кейт.

А потом, в июне, совершенно неожиданно мне позвонил один человек.

Ну ладно, буду заканчивать. До меня донесся запах подгорающего мяса, значит скоро будет ужин!!!

Оглядываясь назад, могу сказать, что это было веселое время, а, Алиса? То есть странное. Мне в голову постоянно приходит такая метафора (или «сравнение»???): когда я был маленьким, папа покупал мне модели самолетов. Я садился за столом на кухне и перед тем, как раскрыть коробку, проверял, что у меня есть все необходимые инструменты, нужный клей и все нужные краски, матовые и глянцевые, и очень, очень острый нож; я обещал себе, что буду следовать инструкции вплоть до каждой буквы и не буду спешить, не буду забегать вперед, не буду торопиться, а буду работать неспешно, сосредоточусь, очень-очень сосредоточусь, чтобы в конце концов у меня получилась идеальная модель самолета, платонический идеал того, каким должен быть самолет. Но рано или поздно что-то начинало идти не так – то я терял детальку под столом, то размазывал краску, или пропеллер, который должен был вращаться, приклеивался намертво, или я закрашивал стекло кабины, или переводные картинки рвались, когда я пытался приклеить их, – так что, когда я показывал папе свой самолет, в нем что-нибудь обязательно было… не таким идеальным, как я надеялся в самом начале.

Я попытался положить эту развернутую метафору в основу поэмы, но пока руки не дошли.

Оно и к лучшему: сохраню все силы для нового учебного года. Я черкану тебе пару строк, как только устроюсь на новом месте, и, может быть, мы сможем…

– Ты кому пишешь? – спрашивает она, сонно моргая в лучах вечернего солнца.

– Да так, маме, – говорю я. – Как искупалась?

– Очень освежает. Только в волосах что-то запуталось.

– Хочешь, я вытащу?

– Давай. – И, не одеваясь, в одних трусиках, она выходит на веранду и садится на пол между моими коленями.

– А ты не хочешь сначала одеться? – спрашиваю я.

– А ты не хочешь получить в зубы?

– Тебя могут увидеть!

– Ну и что! Боже, Джексон, клянусь, у меня такое впечатление, будто я поехала на каникулы с чертовой Мэри Поппинс…

– Знаешь, ты очень много ругаешься.

– Да заткнись ты наконец, просто смотри. Видишь что-нибудь?

– Угу. Похоже на нефть, или смолу, или что-то в этом роде.

– Оттирается?

– Да не очень.

– Может, в дýше это можно будет сделать легче?

– Да, наверное.

– Так что, ты идешь?

– Ага, иду.

Вот мы и вместе. Конечно же, это только начало. Изначально, когда мы обсуждали все по телефону, планировалось, что мы будем путешествовать вместе, но обязательно будем спать в разных спальнях, ну, в крайнем случае – в одном номере с двумя кроватями, но этот план оказался очень дорогим и сам собой отпал на третью ночь, после очень длительного, откровенного разговора и выпитой под него бутылки бренди «Метакса».

Но как бы то ни было, мы здесь вместе. Я не совсем там, где ожидал оказаться или где я непременно хотел оказаться, но кто из нас способен осуществить свои мечты? И если честно, я не ожидал, что она поедет сюда со мной. Она, естественно, по-прежнему много ругается, но и постоянно смешит меня. Это не бог весть что, но несколько месяцев назад мне это казалось просто невозможным. Так что все в порядке.

Дела у меня идут очень, очень хорошо.

У всех молодых людей есть повод для волнений – это естественная и неотъемлемая часть процесса взросления. У меня в возрасте шестнадцати лет все переживания были связаны с тем, что в моей жизни не будет ничего более достойного, чистого, благородного и правильного, чем оценки за экзамены в предпоследнем классе средней школы. Наверное, и не будет. Но все это было давным-давно. Теперь мне уже девятнадцать, и мне нравится думать, что я намного мудрее и спокойнее смотрю на эти вещи.

Благодарности

Хочу поблагодарить следующих людей за их вклад, поддержку и шутки: всех сотрудников издательства «Hodder» за их энтузиазм, в частности Мэри Эванс за ее прекрасную редактуру; Джонни Геллера и всех сотрудников «Curtis Brown». Особая благодарность Ханне Макдоналд за ее бесценные советы и Роане Бенн за ее всегдашний энтузиазм. Также спасибо Дугласу Кину, Майклу Маккою, Джошу Варни, Николя Догерти, Эмме Лонгхерст, Джастину Сэлинджеру, Тамсин Пайк, Кристин Лэнган, Камилле Кэмпбелл, Николасу Уилсон-Джонсу, Оливии Тренч, Сьюзи Филлипс, Криспиану Балмеру, Софи Картер, Ив Клакстон, Мэттью Варкусу и Нелл Дентон (за то, что носила то платье). Для большего драматического эффекта в правила «Университетского вызова» и в процедуру записи этой передачи было внесено несколько преднамеренных изменений – приношу извинения догматикам.

Я в долгу перед бесчисленными справочниками, но особенно – перед энциклопедией «Британника» и книгой Питера Гуина «„Университетский вызов“: Первые 40 лет». Я считаю, что обе эти книги должны быть в каждом доме. Кроме того, мне хотелось бы искренне поблагодарить Бамбера Гаскойна, Кейт Буш, Джереми Паксмана и чемпионов 2002 года – колледж Соммервиль, Оксфорд – за то, что они, сами того не зная, вдохновили меня.

И самая большая благодарность – Ханне Уивер, которая присутствует здесь на каждой странице, знает она об этом или нет.

Примечания

1

Город в Эссексе с высоким уровнем уличной и подростковой преступности. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Крупный парк аттракционов, расположенный в г. Алтон, Стаффордшир.

3

Фрэнсис Элиза Бёрнетт(1849–1924) – американская писательница.

4

Книги известного британского издательства «Пикадор».

5

Издательство «Вираго» специализируется на издании женских романов.

6

Пинки– юный гангстер, которого в фильме 1947 г. сыграл Ричард Аттенборо.

7

Неделя, во время которой студенты собирают деньги для благотворительности и своих целей. При этом они, как правило, наряжаются в маскарадные костюмы, разыгрывают прохожих и пытаются продать им изданный собственными силами журнал, обычно сатирический.

8

Некоторые выпускники английских школ год после окончания школы проводят в путешествиях, как правило за границей.

9

Дешевое пиво.

10

Так шутливо называют белый пасторский воротник с застежкой сзади.

11

Комическая опера английского композитора Артура С. Салливена по либретто Уильяма Гилберта, 1880 г.

12

Слова из песни «Sex Machine».

13

Намек на песню Джеймса Брауна «Papa’s Got a Brand New Bag».

14

Герой романа Ивлина Во «Возвращение в Брайдсхед».

15

Герой романа Фрэнсиса Скотта Фицджеральда «Ночь нежна».

16

«Эквус»– знаменитая скандальная пьеса английского драматурга Питера Шеффера о самоосознании и становлении подростка.

17

Игрушечный солдатик масштаба 1 : 6.

18

На самом деле – криптон и радон.

19

У. Шекспир. Сонет 130: «Ее глаза на звезды не похожи, / Нельзя уста кораллами назвать, / Не белоснежна плеч открытых кожа, / И черной проволокой вьется прядь. / С дамасской розой, алой или белой, / Нельзя сравнить оттенок этих щек, / А тело пахнет так, как пахнет тело, / Не как фиалки нежный лепесток». ( Перевод С. Маршака).

20

Один из самых знаменитых парадоксов в квантовой теории, описанный профессором Эрвином Шрёдингером.

21

На самом деле у додекаэдра 12 граней, 30 ребер, 20 вершин.

22

Вот черт! ( фр.)

23

Безусловно! ( фр.)

24

Британский писатель и телеведущий.

25

Департамент на юго-западе Франции.

26

Шотландская газета.

27

Цитата из Йитса.

28

Героиня фильма Альфреда Хичкока «Психо», которая погибает от удара ножом в душевой придорожного мотеля.

29

Музыкальный фильм с участием Принца.

30

Ньюкаслский темный эль.

31

Эндрю Марвелл(1621–1678) – английский поэт-метафизик, один из основателей поэзии английского классицизма.

32

Роман Джейн Остин.

33

Стихотворение Э. Марвелла называется «Застенчивой возлюбленной».

34

Знаменитая фраза Уинстона Черчилля из его речи в палате общин 4 июня 1940 г.

35

Английская мелодрама, 1972 г.

36

Работает преимущественно на общественных началах, дает советы по юридическим, жилищным и другим вопросам.

37

Суффикс -teen имеют английские числительные от 13 до 19, таким образом, тинейджер – это подросток от 13 до 19 лет.

38

Герой антиутопии Дж. Оруэлла «1984».

39

Саржа из Нима.

40

Роман феминистки Жермены Грир, 1970 г.

41

Именно так, маленькими буквами, предпочитал писать свое имя сам поэт-экспрессионист Каммингс (1894–1962).

42

Этими медалями было принято обмениваться между девушками и юношами в знак вечной дружбы.

43

Сериал о старшеклассниках.

44

Так англичане называют маринованную грудинку.

45

Пьеса Артура Миллера, 1953 г.

46

26 декабря, второй день Рождества. По традиции в этот день в церквах открывали коробки с пожертвованиями и их содержимое раздавалось бедным.

47

Персонаж «Рождественской песни в прозе» Диккенса. Дух мистера Марли является старому скряге Скруджу, своему бывшему компаньону, под Рождество.

48

Длинная тонкая сигара, преимущественно для женщин.

49

Песня, написанная в 1984 г. для сбора средств в пользу пострадавших от голода в Эфиопии. Была исполнена 25 ноября 1984 г. 36 ведущими британскими и ирландскими певцами.

50

Соответствует нашему 95-му.

51

Телесериал «Кегни и Лейси» о жизни двух женщин-полицейских шел в США с 1981 по 1988 г.

52

Дополнительные выходные дни для работников банков и сопряженных сфер.

53

Фильм Кэрола Рида «Третий человек» (1949) был снят по одноименной книге Грэма Грина и его же сценарию; «Ultravox» – британская электронная группа, модная в начале 1980-х.

54

Персонаж романа Эмили Бронте (1818–1848) «Грозовой перевал».

55

Идиома, в основе которой лежит старинный жест, которым беднота показывала повиновение перед помещиком.

56

Шоу на «Радио-4».

57

Детский книжный клуб.

58

Еженедельная газета Социалистической рабочей партии Британии.

59

Волшебная страна из цикла книг Клайва С. Льюиса «Хроники Нарнии», попасть в которую можно через дверь в волшебном шкафу.

60

Пирог из лука-порея, помидоров и нескольких видов орехов (фундука, миндаля, кешью) с добавлением множества трав.

61

Род баскетбола для девочек.

62

У. Шекспир.Гамлет. Акт третий. Сцена вторая. Пер. Б. Пастернака.

63

Детская книга «It’s a Busy, Busy World», в которой зверушки выступают представителями различных профессий и ремесел. Для русских детей аналогом являются книги Сутеева.

64

Организация по охране исторических памятников, достопримечательностей и живописных мест.

65

Сиссингхерст-Гарден– старинное поместье в графстве Кент с башней 1565 г., окруженное садом, созданным Витой Сэквилл-Вест и Гарольдом Николсом.

66

Фильм, снятый режиссером Майком Николсом в США в 1967 г. по роману Чарльза Вебба. В фильме миссис Робинсон соблазняет молодого человека, недавнего выпускника колледжа, а затем он влюбляется в дочь миссис Робинсон, Элейн.

67

Эмилиано Сапата Салазар– предводитель мексиканской революции 1910 года.

68

Исполнительница роли подружки Бонда в указанном фильме.

69

«Свитер» с английского можно перевести как «потник».

70

Эгон Лео Адольф Шиле– австрийский художник-экспрессионист (1890–1918).

71

Выражение, логически не связанное с предыдущим ( лат.).

72

По-английски – «Rape of the Lock». В настоящее время первое значение слова «rape» – «изнасилование», a «lock» на жаргоне – «венерологическая лечебница», отсюда и реакция Спенсера.

73

Имеется в виду фраза «Не в Гермию, в Елену я влюблен / Одна голубка краше всех ворон» ( пер. М. Лозинского), которая звучит во второй сцене второго акта.

74

Роман американской поэтессы и писательницы Сильвии Плат. В 1963 году, через полгода после публикации этой книги, Плат покончила с собой.

75

Ополчение, нерегулярные части, которые комплектуются на профессиональной основе и насчитывают более 40 тысяч человек.

76

На полотне изображена трагедия оказавшегося в океане на плоту экипажа фрегата «Медуза».

77

Песня Саймона и Гарфанкеля.

78

Песня Дона Маклина.

79

Альбом певицы Кэрол Кинг.

80

На самом деле в 1923 году.

81

Перевод М. Лозинского.

82

Аналог русского «ни пуха ни пера».

83

«Нет, я ни о чем не жалею» ( фр.).

84

«Роман воспитания», просветительская проза.

85

Мера веса, равная 14 фунтам, или 6,34 кг.

86

Под таким названием вошла в историю расправа знаменитого гангстера Аль Капоне над конкурентами, которую он учинил 14 февраля 1929 года в Чикаго.

87

Перевод Григория Кружкова.

88

Пришедший в движение лес из пьесы У. Шекспира «Макбет».

89

Имеется в виду Клайв Льюис.

90

Гала-представление, проводимое в Лондоне раз в год, обычно в одном из театров Уэст-Энда, с целью сбора средств для фонда поддержки артистов.

91

Радж– власть, могущество ( инд.).

92

Хрустящие вафли из муки, овощей и орехов со специями.

93

Тонкая рисовая лепешка.

94

Еще одна иллюстрация поговорки, что в английском языке пишется «Лондон», а читается «Ливерпуль».

95

Индийский кисло-сладкий фруктово-овощной соус.

96

Битва за Выступ– так называют эту операцию в США, а в Великобритании – Битва в Арденнах.

97

Перефразированная английская поговорка: «Можно взять мальчика из деревни, но нельзя взять деревню из мальчика».

98

Главный герой фильма «Таксист», фанатичный ветеран вьетнамской войны в исполнении Роберта Де Ниро.

99

Дама– титул жены баронета или женщины, имеющей орден Британской империи.

100

Перевод М. Зенкевича.

101

Перевод М. Лозинского.

102

Перевод Д. Самойлова.

103

Слепоглухонемая женщина, ставшая писательницей и преподавателем.

Content

Дэвид Николс
Вопрос на десять баллов

Первый раунд

1

2

3

4

5

6

7

8

Второй раунд

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Третий раунд

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Четвертый раунд

33

34

35

36

37

38

Финальный раунд

39

40

41

42

Эпилог

43

Благодарности

Примечания