Кэти Райх

Смертельные тайны

© К. Плешков, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Невинноубиенным:

Гватемала: 1962–1996

Нью-Йорк, шт. Нью-Йорк

Арлингтон, шт. Вирджиния

Шэнксвилл, шт. Пенсильвания

11 сентября 2001 года.

Я касалась их костей. Я оплакиваю их

1

– Я умерла. Меня тоже убили.

Слова старухи разрывали душу.

– Прошу, расскажите, что тогда случилось.

Мария говорила так тихо, что мне приходилось напрягать слух, чтобы уловить ее испанскую речь.

– Я поцеловала малышей и пошла на рынок, – ответила женщина бесцветным голосом, глядя в землю. – Не знала, что никогда их больше не увижу.

Перевод шел с языка какчикель[1] на испанский, потом обратно, а затем, когда за вопросами следовали ответы, лингвистический цикл повторялся снова. И суть повествования от этого не становилась менее ужасной.

– Когда вы вернулись домой, сеньора Ч’и’п?

– ¿A qué hora regreso usted a su casa, Señora Ch’i’p?

– Chike ramaj xatzalij pa awachoch, Ixoq Ch’i’p?

– Ближе к вечеру, когда продала фасоль.

– Дом горел?

– Да.

– Ваша семья была в доме?

Кивок.

Я наблюдала за старухой-майя, ее сыном средних лет и молодой женщиной, культурным антропологом Марией Паис, которые вызывали к жизни такие страшные воспоминания, что их с трудом можно было описать словами. Чувствовала, как накатывают злость и смертельная тоска, подобные собирающимся на горизонте грозовым тучам.

– Что вы сделали?

– Похоронили их в колодце – в спешке, пока не вернулись солдаты.

Я разглядывала старуху: сморщенное коричневое лицо, мозолистые руки, длинные, скорее седые, чем черные, волосы. Голова ее была повязана платком с вышитым ярким красно-розово-желто-синим узором, более древним, чем окружавшие нас горы. Край платка трепал ветер.

Женщина не улыбалась, не хмурилась и, к моему облегчению, никому не смотрела в глаза. Я знала: если ее взгляд хоть на мгновение задержится на мне, я тотчас почувствую ее жестокую боль. Возможно, она сама это поняла и отводила глаза, чтобы не увлекать остальных в бездну, что скрывалась за ними.

Или она просто никому не доверяла. Возможно, после того, что старушке довелось увидеть, она не могла больше открыто смотреть в лицо незнакомцам.

У меня закружилась голова. Перевернув ведро, я села и огляделась.

Я находилась на высоте в шесть тысяч футов в западных нагорьях Гватемалы, на дне ущелья с отвесными стенами, в селении Чупан-Я, что означало «Между горами», примерно в ста двадцати пяти километрах от города Гватемала, столицы страны.

Вокруг разливалось море зелени: буйные леса перемежались похожими на островки небольшими полями и садовыми участками. Тот тут, то там гигантскую шахматную доску прорезали ряды рукотворных террас, спускавшиеся, подобно игривым водопадам. Вершины высоких гор окутывал туман, отчего их очертания выглядели размытыми, словно на картинах Моне.

Я редко видела такие прекрасные пейзажи: горы Грейт-Смоки-Маунтинс, Гатино[2] в Квебеке в свете северного сияния, барьерные рифы у побережья Каролины, вулкан Халеакула на рассвете. От красоты окружавшего ландшафта у меня лишь сильнее разрывалось сердце при мысли о предстоящей задаче.

Я судебный антрополог, моя работа – откапывать и исследовать мертвецов. Я опознаю сожженные, мумифицированные, разложившиеся и превратившиеся в скелеты тела, которые могли бы иначе отправиться в безымянные могилы. Иногда идентификация общая: белая женщина, чуть старше двадцати. Порой удается подтвердить предполагаемую личность. В некоторых случаях я выясняю, как умерли люди или как были изуродованы их тела.

Я привыкла к смерти. Мне знаком ее запах, ее вид, ее суть. Профессия закалила меня эмоционально, и я многому научилась.

Но слова старухи пробили броню, в которую я сама себя заковала.

Снова закружилась голова.

«Все из-за высоты», – подумала я, опустив голову и глубоко дыша.

Бо́льшую часть жизни я провожу в Северной Каролине и Квебеке, работаю на обе страны; в Гватемалу же отправилась на месяц добровольцем в качестве временного консультанта Фонда судебной антропологии Гватемалы, ФСАГ, который занимался поисками и опознанием пропавших без вести во время гражданской войны 1962–1996 годов, одного из самых кровавых конфликтов в латиноамериканской истории.

За неделю с момента моего приезда я многое узнала. Численность пропавших – от ста до двухсот тысяч. Бо́льшая часть – крестьяне, среди которых было немало женщин и детей. Основную ответственность за резню несла гватемальская армия и присоединившиеся к ней полувоенные формирования.

Обычно жертв расстреливали или зарубали мачете. Селениям не всегда везло так, как Чупан-Я, где жители успели спрятать своих мертвецов. Чаще тела хоронили в братских могилах, сбрасывали в реки, оставляли под развалинами хижин и домов. Семьям ничего не объясняли, пропавших никто не искал. Комиссия ООН по восстановлению исторической правды посчитала эту бойню геноцидом народа майя.

Родственники и соседи называли пропавших без вести «desaparecidos» – «исчезнувшие». ФСАГ пытался отыскать их, точнее, их останки. А я вызвалась помочь.

Сюда, в Чупан-Я, солдаты и гражданские патрульные вошли августовским утром 1982 года. Боясь, что их обвинят в сотрудничестве с местным партизанским движением и накажут, мужчины бежали. Женщинам и детям велели собраться на нескольких крестьянских участках. Они подчинились: поверили военным или, может быть, испугались. Солдаты много часов насиловали женщин, а потом убили и их, и детей. Все дома в долине сожгли дотла.

Выжившие говорили о пяти общих могилах. По их словам, двадцать три женщины и ребенка лежали на дне колодца за спиной сеньоры Ч’и’п.

Старуха продолжала рассказ. Позади нее виднелось сооружение, которое мы возвели три дня назад, чтобы защитить окрестности колодца от дождя и солнца. На металлических стойках висели рюкзаки и футляры от фотокамер, яма под ними была накрыта брезентом. Ящики, ведра, лопаты, крюки, щетки и контейнеры – там же, где мы оставили их сегодня утром.

От столба к столбу вокруг раскопа тянулась веревка – граница между зрителями и работниками. Внутри сидели трое ничем не занятых членов команды ФСАГ. Снаружи стояли жители деревни, которые приходили сюда каждый день и молча наблюдали за нами.

А еще полицейские, которым приказали нас остановить.

Мы уже были близки к обнаружению доказательств, когда пришло распоряжение прекратить раскопки. В земле начали попадаться пепел и головешки, цвет которых менялся от коричневато-красного до кладбищенского черного. В сите, просеивая песок, мы нашли детскую заколку, фрагменты одежды, крошечную туфельку…

Господи! Неужели семья старухи действительно лежала всего в нескольких дюймах от точки, где мы остановились?

Пять дочерей и девять внуков – расстрелянные, зарубленные и сожженные в собственном доме вместе с соседками и их детьми. Как вынести такую потерю? Что могла этой женщине предложить жизнь, кроме нескончаемой боли?

Окинув взглядом окружающий пейзаж, я заметила среди листвы полдюжины крестьянских дворов. Над черепичными крышами саманных[3] хижин поднимался дым. В каждом дворе стоял уличный туалет и бегали одна или две тощие коричневые собаки. Во дворах побогаче можно было увидеть кур, худую свинью, велосипед.

Две дочери сеньоры Ч’и’п жили в селении на восточном склоне. Еще одна жила наверху, где стояли машины ФСАГ. Обе были замужем. Возраст их старуха не помнила. Их детям было три дня, десять месяцев, два, четыре и пять лет.

Младшие дочки еще оставались дома. Им было одиннадцать и тринадцать лет.

Семьи, связанные сетью тропинок и сетью генов. Эта долина была их миром.

Я представила, как сеньора Ч’и’п в тот день возвращалась домой, возможно, по той же самой тропинке, по которой наша команда с трудом спускалась каждое утро и поднималась каждый вечер. Она продала фасоль и, вероятно, радовалась.

А потом – кошмар.

Двадцать лет – не слишком долго, чтобы забыть. Даже жизни не хватит.

Как часто она о них думает? Следуют ли за старушкой призраки, когда она бредет на рынок той же дорогой, что и в тот роковой день? Проскальзывают ли они за рваную занавеску на ее окне, когда на долину опускается ночь? Населяют ли они ее сновидения? Являются, улыбаясь и смеясь, как при жизни? Или окровавленные и обугленные, какими она нашла их после смерти?

В глазах затуманилось, и я снова опустила голову, уставившись в землю. Как могут люди так поступать с другими людьми? С беспомощными, женщинами и детьми, которые не сопротивляются? Вдали послышался раскат грома.

Несколько секунд – а может быть, лет – спустя беседа прекратилась, и непереведенный вопрос повис в воздухе. Подняв взгляд, я увидела, что Мария и ее переводчик смотрят на холм за моей спиной. Сеньора Ч’и’п продолжала стоять, уставившись на собственные сандалии, приложив ладонь к щеке и сжав пальцы, словно новорожденная.

– Матео вернулся, – сказала Элена Норвильо, работница ФСАГ из района Эль-Петен.

Женщина поднялась на ноги, я повернулась к ней. Остальные наблюдали из палатки.

По одной из тропинок, что извивались в ущелье, спускались двое. Впереди шел мужчина в голубой ветровке, потертых джинсах и коричневой шляпе. Я не могла на таком расстоянии прочесть буквы, но знала, что над полями его головного убора написано «ФСАГ». Мы – все шестеро – носили такие же шляпы. За ним человек в костюме и галстуке нес складной стул.

Мы смотрели, как двое пробираются сквозь заросли кукурузы, стараясь случайно не повредить рассаду фасоли или картофельную грядку, которые мало что значили для нас, но давали насущно необходимую еду или доход владельцам.

– Получил? – крикнула Элена, когда они подошли на двадцать ярдов.

Матео показал большой палец.

Предписание приостановить раскопки поступило от главы местного муниципалитета. В соответствии с их трактовкой правил эксгумации работы не могли проводиться в отсутствие судьи – окружного прокурора по-гватемальски. Чиновник, что явился сегодня утром и не обнаружил судью, приказал прекратить раскопки. Матео отправился в столицу, чтобы добиться отмены постановления.

Матео повел спутника прямиком к двоим охранникам в форме, сотрудникам национальной гражданской полиции, и протянул им документ. Старший полицейский поправил ремень автомата, взял бумагу и начал читать, наклонив голову. В блестящем черном козырьке его фуражки отражалось угасающее вечернее солнце. Его напарник стоял со скучающим видом, выставив вперед ногу.

После короткого обмена репликами с гостем в костюме старший полицейский вернул Матео документ и кивнул.

Жители деревни молча, но с любопытством наблюдали, как Хуан, Луис и Роза встали и хлопнули друг друга по плечам. К ним присоединились Матео и его спутник, а затем Элена.

Идя к палатке, я снова взглянула на сеньору Ч’и’п и ее взрослого сына. Тот хмурился, всем своим видом демонстрируя ненависть. «Ненависть к кому? – подумала я. – К тем, кто зверски убил его семью? К тем, кто явился из другого мира, чтобы потревожить их кости? К далеким властям, которые готовы помешать даже столь небольшим усилиям? К тому, что он сам остался жив в тот день»? Его мать стояла как деревянная, лицо ее ничего не выражало.

Матео представил человека в костюме как Роберто Амадо, представителя судьи. Судья города Гватемала постановил, что присутствие Амадо обеспечивает соблюдение правил эксгумации. Амадо должен был оставаться с нами весь период раскопок, наблюдать и записывать, чтобы подтвердить качество работ для суда.

Новоприбывший пожал всем нам руки, прошел в угол огороженного участка, разложил свой стул и сел. Матео начал отдавать распоряжения.

– Луис, Роза, займитесь просеиванием. Мы с Темпе будем копать. Хуан, выноси землю. При необходимости поменяемся.

У Матео был маленький V-образный шрам на верхней губе, превращавшийся в U, когда он улыбался. Сегодня V оставалось острым, словно гвоздь.

– Элена, документируешь и фотографируешь. Кости, предметы – полный фотопротокол. Нужно учесть каждую молекулу.

– Где Карлос и Молли? – спросила Элена.

Карлос Мензес был членом аргентинской правозащитной организации, которая консультировала ФСАГ с момента его образования в 1992 году. Молли Каррауэй, археолог, недавно приехала из Миннесоты.

– Ведут сюда второй грузовик. Чтобы вывезти все оборудование и находки, нам потребуется еще одна машина. – Он посмотрел на небо. – Гроза будет через два часа; если повезет – через три. Давайте найдем этих несчастных, пока не началась еще какая-нибудь юридическая чушь.

Я собирала лопаты и укладывала их в привязанное к веревке ведро. Матео сунул бумагу из суда в свой рюкзак и повесил его на перекладину. Черноглазый и черноволосый, фигурой он походил на пожарный гидрант – такой же низенький и коренастый. Я увидела, как вздулись мышцы на его шее и руках, когда они с Луисом оттаскивали брезент с раскопа.

Матео поставил ногу на первую из земляных ступеней, которые мы выкопали в стене ямы. Земля с тихим шуршанием осыпалась на дно в двух метрах ниже. Матео начал медленно спускаться.

Когда мы добрались до дна, я поставила ведро и застегнула ветровку. Три последних дня многому меня научили. В мае в нагорьях стояла приятная погода, но под землей липкий холод пронизывал до костей. Каждый вечер я покидала Чупан-Я продрогшая, с онемевшими пальцами.

Я спускалась следом за Матео, ставя боком ноги и на каждом шагу пробуя землю на прочность. Вокруг смыкался мрак, и сердце мое билось все сильнее.

Матео протянул мне руку. Шагнув с последней ступени, я оказалась в яме размером не больше шести квадратных футов, со скользкими стенами и дном. Во влажном воздухе пахло гнилью.

Сердце отчаянно колотилось в груди, вдоль позвоночника скатилась капля пота – как всегда в темных узких местах.

Я отвернулась от Матео, притворившись, будто чищу совок. Руки у меня дрожали.

Закрыв глаза, я отогнала клаустрофобию, представив себе дочь – Кэти-малышку, Кэти в Университете Вирджинии, Кэти на пляже. Представила моего кота Верди, мой дом в Шарлотте, мою квартиру в Монреале.

Вспомнила слова первой пришедшей в голову песни – «Harvest Moon» Нила Янга – и почувствовала, как успокаивается дыхание и сердцебиение.

Открыв глаза, взглянула на часы. Пятьдесят семь секунд. Хуже, чем вчера, но лучше, чем во вторник. И намного лучше, чем в понедельник.

Матео уже стоял на коленях, скреб влажную почву. Я перешла в противоположный угол ямы, и последующие двадцать минут мы молча работали совками: обследовали землю и просеивали ее в ведра.

Все чаще попадались разные предметы: осколок стекла, кусок металла, обугленное дерево. Элена упаковывала и заносила в список каждый образец.

Сверху доносился шум внешнего мира – чьи-то шутки, просьбы, лай собак. Я то и дело поглядывала наверх, подсознательно подбадривая себя.

На нас смотрели мужчины в шляпах гаучо[4], женщины в традиционных узорчатых одеждах майя, цеплявшиеся за их юбки дети, младенцы с круглыми черными глазами, привязанные к спинам матерей разноцветной тканью, – все с высокими скулами, черными волосами и кожей цвета охры.

В очередной раз бросив взгляд наверх, я заметила маленькую девочку, которая сжимала пальчиками веревочное ограждение, высоко подняв руки. Обычный ребенок: пухлые щеки, грязные ноги, косички.

Я ощутила болезненный укол.

Девочка была того же возраста, что и одна из внучек сеньоры Ч’и’п. Волосы ее скрепляли такие же заколки, как и та, что мы нашли в сите.

Я улыбнулась. Малышка отвернулась и прижалась к ногам матери. Смуглая рука опустилась и погладила ее по голове.

По словам свидетелей, яма, в которой мы работали, предназначалась под резервуар для воды. Его начали строить, но так и не закончили, а в ночь резни поспешно превратили в необозначенную могилу.

Могилу для таких же людей, как и те, что наблюдали сверху.

Я продолжала копать, чувствуя, как меня охватывает ярость.

Сосредоточься, Бреннан. Направь свой гнев на то, чтобы найти доказательства. Делай то, что можешь.

Через десять минут совок коснулся чего-то твердого. Отложив инструмент в сторону, я расчистила грязь пальцами.

Находка была тонкой, словно карандаш, со скошенной шейкой, которая заканчивалась неровной поверхностью. Над шейкой – крошечная головка. Вокруг шейки и головки – круглая чашечка.

Присев на корточки, я посмотрела внимательнее. Бедро и таз. Кости ребенка не старше двух лет.

Я посмотрела наверх, и – встретилась взглядами с девочкой. Та снова отвернулась. Но на этот раз малышка все же выглянула из складок материнской юбки, застенчиво улыбаясь.

Господи Иисусе!

Глаза жгло от слез.

– Матео!

Я показала на косточки. Матео подполз в мой угол.

Бедренная кость была по всей длине испещрена черными и серыми пятнышками – следами огня и дыма. Конец ее побелел и стал хрупким – видимо, обгорел намного сильнее.

Несколько мгновений мы оба молчали.

– Мы нашли их, – тихо проговорил Матео, перекрестившись.

Встав, он повторил эту фразу, и у края колодца собралась вся команда.

«Кого мы нашли, Матео? – промелькнула мысль. – Жертв, не убийц. Каковы шансы, что действовавших с санкции правительства живодеров обвинят, не говоря уже о том, что накажут»?

Элена сбросила вниз камеру и пластиковый маркер с цифрой 1. Установив номер, я сделала несколько снимков.

Мы с Матео снова начали копать, остальные просеивали поднятую наверх землю. Через час я заняла место у сита. Еще через час снова спустилась в колодец.

Гроза все не начиналась, и резервуар для воды рассказал нам свою историю.

Ребенка, чьи останки я нашла, опустили в тайную могилу одним из последних. Под ним и вокруг лежали остальные: одни – сильно обугленные, другие – едва обгоревшие.

Ближе к вечеру находкам были присвоены семь номеров, и из груды костей на нас таращились пять черепов. Три жертвы взрослые, из них по крайней мере двое подростков. Номер первый был ребенком. Оценить возраст остальных не представлялось возможным.

Уже в сумерках я нашла то, о чем вряд ли смогу забыть до конца жизни. Более часа работая над скелетом номер пять, обнажила череп с нижней челюстью и очистила грязь с позвонков, ребер, таза и конечностей. Проследив расположение ног, обнаружила кости ступней, смешавшиеся с костями рядом.

Скелет номер пять. Женщина. Надбровных дуг нет, скулы гладкие и изящные, сосцевидные отростки височной кости маленькие. Нижнюю часть тела окутывали остатки сгнившей юбки, такой же, как и десяток у меня над головой. На хрупкой фаланге пальца виднелось ржавое обручальное кольцо.

Хотя краски давно выцвели и расплылись, я смогла различить узор на материи, прилегавшей к верхней части туловища. Между костями рук, на провалившейся грудной клетке, лежал сверток с другим узором. Осторожно отогнув уголок, я взялась кончиками пальцев за ткань и отвела в сторону внешний слой.

Когда-то в монреальской лаборатории меня попросили исследовать содержимое джутового мешка, который нашли на берегу озера. Я извлекла оттуда несколько камней и кости – столь хрупкие, что сперва приняла их за птичьи, но ошиблась. В мешке были останки трех котят, которых нагрузили камнями и утопили. Отвращение мое было столь велико, что пришлось сбежать из лаборатории и пройтись пешком несколько миль, прежде чем получилось вернуться к работе.

В свертке, который сжимал в костлявых руках скелет номер пять, я обнаружила тоненький позвоночник, который огибала миниатюрная грудная клетка, кости ног и рук величиной со спички и крошечную челюсть.

То был маленький внук сеньоры Ч’и’п.

Среди тонких, как бумага, обломков черепа виднелась пуля калибра 556 – такие используются в штурмовых винтовках.

Я помнила, что чувствовала при виде невинно убитых котят. На этот раз я ощутила неподдельный гнев. Вокруг могилы не было улиц, по которым я могла бы пройтись, чтобы успокоиться. Я смотрела на маленькие косточки, пытаясь представить нажавшего на спуск человека. Как он мог спать по ночам? Как он мог днем смотреть в лица людям?

В шесть Матео распорядился заканчивать работу. Воздух наверху пах дождем, среди тяжелых черных туч сверкали молнии. Местные жители ушли.

Мы быстро накрыли колодец, сложили оставшееся внизу снаряжение и подняли наверх то, что собирались унести. Пока мы трудились, по временной крыше над головами застучали большие холодные капли дождя. Амадо, представитель окружного прокурора, ждал нас, сложив свой складной стул, с ничего не выражающим лицом.

Матео подписал документы и передал их полицейским, после чего мы двинулись через заросли кукурузы, один за другим, словно муравьи по запаховой дорожке. Едва начали долгий подъем по крутому склону, разразилась гроза. Струи дождя ударили в лицо, мгновенно намочив волосы и одежду. Сверкнула молния. Грянул гром. Деревья и стебли кукурузы гнулись на ветру.

Вода хлынула вниз по склону, превратив тропу в скользкий поток коричневой грязи. Я то и дело спотыкалась, сильно ударилась сперва одним коленом, потом другим, но упрямо карабкалась наверх, правой рукой цеплялась за растительность, а в левой тащила мешок с совками. Из-за дождя и темноты ничего не было видно, но я слышала голоса остальных сверху и снизу. Каждый раз, когда в небе вспыхивала молния, видела их белые силуэты. Ноги дрожали, в груди жгло.

Прошла целая вечность, прежде чем я поднялась на гребень горы и выбралась на клочок земли, где мы одиннадцать часов назад оставили машины. Я укладывала совки в кузов пикапа, когда раздался едва слышный на фоне ветра и дождя звонок спутникового телефона Матео.

– Кто-нибудь может ответить? – крикнул тот.

Спотыкаясь и оскальзываясь, я схватила его рюкзак, вытащила трубку и нажала кнопку.

– Темпе Бреннан! – крикнула.

– Ты еще на раскопках?

Говорили по-английски. Молли Каррауэй, моя коллега из Миннесоты.

– Собираемся уезжать. Льет как из ведра, – крикнула я, стряхивая воду с глаз.

– Здесь сухо.

– Где ты?

– Только что проехали Сололу[5]. Задержались. Слушай, кажется, нас преследуют.

– Преследуют?

– Черный седан висит на хвосте с самой Гватемалы. Карлос пытался оторваться, но тот присосался, словно пиявка.

– Можешь понять, кто за рулем?

– Вряд ли. Стекла тонированные, и…

Громкий глухой удар. Крик. Затем – помехи, словно телефон упал и покатился.

– Господи! – приглушенный голос Карлоса.

– Молли?

Я слышала разговор на повышенных тонах, но не могла различить слов.

– Молли, что случилось?

Крики. Еще удар. Скрежет. Автомобильный клаксон. Громкий хруст. Мужские голоса.

– Что происходит? – закричала я, чувствуя, как голос срывается от ужаса.

Нет ответа.

Громкая команда.

– Пошел к черту! – голос Карлоса.

– Молли! Скажи, что происходит? – завопила я.

Остальные прекратили погрузку и уставились на меня.

– Нет! – донесся до меня полный паники голос Молли Каррауэй, словно из далекой галактики. – Пожалуйста! Нет!

Два приглушенных хлопка.

Снова крик.

Еще два хлопка.

Тишина.

2

Мы нашли Карлоса и Молли примерно в восьми километрах от Сололы, в девяноста с лишним километрах от столицы Гватемалы и менее чем в тридцати от места раскопок.

Дождь не прекращался. Наша колонна с трудом двигалась по узкой каменистой тропе, соединявшей край долины с асфальтированной дорогой. Увязла одна машина, за ней другая. Чтобы освободить колеса, потребовались усилия всей команды. Потратив немало сил посреди океана грязи, мы вернулись в авто и поехали дальше, похожие на туземцев Новой Гвинеи в траурной раскраске.

Обычно до асфальта можно было добраться за двадцать минут, но в этот вечер дорога заняла больше часа. Я цеплялась за подлокотник и раскачивалась из стороны в сторону, чувствуя, как внутри все сжимается от тревоги. Меня и Матео мучили одни и те же вопросы, хотя мы о них и не говорили. Что случилось с Молли и Карлосом? Что мы найдем? Почему они так задержались? Действительно ли за ними гнались? Кто? Где теперь их преследователи?

Едва мы выехали на шоссе, сеньор Амадо вышел из джипа, поспешил к своей машине и уехал в ночь. Представитель окружного прокурора явно не испытывал никакого желания задерживаться в нашей компании хоть на мгновение дольше необходимого.

Дождь преследовал нас с самой долины, даже на асфальте было небезопасно. Через пятнадцать минут мы заметили пикап ФСАГ в кювете на противоположной стороне дороги. Фары его горели под косым углом, дверца со стороны водителя была распахнута. Резко развернувшись, Матео затормозил на обочине. Я выскочила из кабины еще до того, как машина полностью остановилась, чувствуя, как тяжелый холодный страх сдавливает внутренности.

Дождь и темнота не помешали мне заметить темные брызги, покрывавшие внешнюю панель со стороны водителя. А увиденное внутри заставило похолодеть.

Карлос лежал за рулем, согнувшись пополам, ногами и головой к открытой дверце, словно его втолкнули снаружи. Волосы на затылке и спина рубашки – цвета дешевого вина. Из сиденья сочилась кровь, стекая в лужу вокруг педалей газа и тормоза. На джинсах и ботинках правозащитника росли чудовищные пятна.

Молли сидела с пассажирской стороны, держась одной рукой за ручку дверцы. Другая ее рука лежала на коленях ладонью вверх. Она обмякла, словно тряпичная кукла, раздвинула ноги и откинула под странным углом голову на спинку сиденья. На ее нейлоновой блузке расползались два грибообразных потека.

Перебежав обочину, я дрожащими пальцами коснулась горла Карлоса. Ничего. Передвинула руку, пытаясь нащупать признаки жизни. Ничего. Проверила запястье. Ничего.

Господи! Сердце отчаянно колотилось в груди.

Подбежал Матео, жестами показывая, чтобы я проверила Молли. Подобравшись к ней, я просунула руку в открытое окно и пощупала пульс. Ничего. Я снова и снова прижимала пальцы к бледной коже на ее горле. Напротив что-то кричал в телефон Матео, повторяя мои лихорадочные попытки.

На четвертый раз я ощутила пульс, слабые и неуверенные толчки. Он едва чувствовался, но был!

– Она жива! – крикнула я.

Рядом оказалась Элена. Блеснули ее широко раскрытые глаза. Женщина открыла дверцу, и я, нагнувшись, подхватила Молли на руки. Усадила ее вертикально и, чувствуя, как дождь жалит шею, расстегнула куртку пострадавшей, задрала свитер – и нашла два источника кровотечения. Расставив для равновесия ноги пошире, я зажала ладонями раны, молясь, чтобы помощь прибыла вовремя.

В ушах стучала собственная кровь. Сто ударов в минуту. Тысяча.

Я тихо шептала на ухо Молли, пыталась ее ободрить, упрашивала остаться со мной. Руки онемели, ноги свело судорогой, спина ныла от напряжения.

Остальные жались друг к другу, обменивались короткими фразами или обнимались. Из проносящихся мимо машин к нам поворачивались любопытные лица, но никто не хотел ввязываться в драму, что разворачивалась на дороге в Сололу.

Лицом Молли напоминала привидение, губы посинели по краям. Я заметила на ней золотую цепочку, крошечный крестик, наручные часы. Стрелки показывали восемь двадцать одну. Поискала мобильный, но его нигде не было видно.

Дождь кончился так же внезапно, как и начался. Где-то завыла собака, ей ответила другая. Осторожно пискнула ночная птица, потом еще раз.

Наконец я заметила вдали на шоссе красный огонек.

– Они уже здесь, – прошептала я на ухо Молли. – Держись, девочка. Все будет хорошо.

Я чувствовала, как скользят пальцы. Кровь и пот.

Красный огонек приблизился и разделился надвое. Несколько минут спустя на обочине с визгом затормозили машины «скорой» и полиции, обдав нас гравием и теплым воздухом. Красный пульсирующий свет упал на блестящий асфальт, мокрые от дождя автомобили, бледные лица.

Молли и Карлоса перенесли в «скорую», и она умчалась в сторону Сололы. Элена и Луис поехали следом. После короткого допроса остальным разрешили вернуться в Панахачель, где мы жили, а Матео отправился в управление полиции в Сололе.

Наша команда размещалась в «Санта Розе», недорогом отеле, что спрятался в переулке возле авениды[6] Эль-Фруталь. Войдя в свой номер, я разделась, бросила грязную одежду в угол и приняла душ, благодаря ФСАГ за то, что они дополнительно оплачивали горячую воду. Хотя после бутерброда с сыром и яблока в полдень у меня не было во рту ни крошки, страх и усталость отбили всяческое желание есть. Я рухнула на постель, не в силах избавиться от мыслей о жертвах в колодце в Чупан-Я и в ужасе думая о Молли и Карлосе.

Ночью меня мучили кошмары. Осколки младенческого черепа. Невидящие глазницы. Кости рук, замотанные в истлевший гюипиль[7]. Забрызганный кровью пикап.

Казалось, что гибели не избежать – ни днем, ни ночью, ни в прошлом, ни в настоящем.

Я проснулась от крика попугаев. Сквозь ставни сочился слабый серый утренний свет солнца. Случилось нечто ужасное. Но что?

Холодной волной нахлынули воспоминания о вчерашнем вечере. Подтянув колени к груди, я полежала несколько минут, боясь новостей, – но знать было необходимо.

Откинув лоскутное одеяло, я проделала укороченный утренний ритуал, после чего надела джинсы, футболку, свитер, куртку и кепи.

Матео и Элена пили кофе за столом во дворе, на фоне оранжево-розовых стен. Я присоединилась к ним. Сеньора Саминес поставила передо мной кофе, а затем принесла остальным по тарелке с huevos rancheros[8], черной фасолью, картошкой и сыром.

– ¿Desayuno? – спросила она. – Завтрак?

– Sí, gracias[9].

Добавив сливок в кофе, я посмотрела на Матео.

Он заговорил по-английски:

– Карлос получил пулю в голову и еще одну в шею. Он мертв.

Кофе у меня во рту превратился в кислоту.

– Молли дважды выстрелили в грудь. Она пережила операцию, но сейчас в коме.

Я взглянула на Элену. Глаза ее покраснели, под ними проступили синяки.

– Как это случилось? – спросила я, снова поворачиваясь к Матео.

– Предполагают, что Карлос сопротивлялся. В него стреляли с близкого расстояния, не внутри пикапа.

– Вскрытие будет?

Матео встретился со мной взглядом, но промолчал.

– Мотивы?

– Ограбление.

– Ограбление?

– На этом участке дороги постоянные проблемы с бандитами.

– Молли говорила, что их преследовали от самой столицы.

– Я об этом сказал.

– И?

– У Молли каштановые волосы, светлая кожа – явная гринго. Копы полагают, что, похоже, их взяли на прицел еще в столице, как пару туристов, а потом сели на хвост, пока машина не оказалась в подходящем для засады месте.

– У всех на виду, на главном шоссе?

Матео промолчал.

– На Молли остались драгоценности и наручные часы, – сказала я.

– Полицейские не смогли найти их паспортов и бумажников.

– Погоди-ка. Грабители преследовали их два часа с лишним, а потом забрали бумажники и оставили драгоценности?

– Sí, – сорвался он на испанский.

– Разве такое типично для ограблений на дороге?

Он поколебался, прежде чем ответить.

– Их могло что-то спугнуть.

Появилась сеньора Саминес с моей яичницей. Я поковырялась там, ткнула вилкой кусочек картошки. Неужели Карлоса и Молли застрелили из-за денег?

Я приехала в Гватемалу, опасаясь бюрократов из правительства, кишечных инфекций, нечестных таксистов, карманников. Почему же меня так шокировала мысль о вооруженном ограблении?

Америка – лидер по числу убийств с применением огнестрельного оружия. У нас лишают жизни на улицах и на работе. Подростков расстреливают за их фирменные кроссовки, жен – за поздно поданное жаркое, учеников – за обед в школьной столовой.

В год от пуль погибают больше тридцати тысяч американцев. С помощью огнестрельного оружия совершается семьдесят процентов убийств. Каждый год Национальная стрелковая ассоциация разворачивает свою пропаганду, и Америка с готовностью ее проглатывает. Оружие свободно распространяется, бойня продолжается. Стволы больше не дают преимуществ силам правопорядка, они лишь уравнивают их с преступниками.

Но Гватемала?

Картошка по вкусу напоминала прессованную древесину. Отложив вилку, я потянулась к кофе.

– Они считают, что Карлос вышел из машины? – спросила я.

Матео кивнул.

– Зачем было заталкивать его обратно?

– Авто в кювете привлекает меньше внимания, чем тело на обочине.

– И подобный сценарий ограбления кажется тебе разумным?

У Матео по скулам заходили желваки.

– Всякое бывает.

Элена кашлянула, но ничего не сказала.

– И что дальше?

– Сегодня Элена поедет в больницу, а мы продолжим работу в Чупан-Я. – Он выплеснул остатки кофе на траву. – И все будем молиться.

Моя бабушка говорила, что физический труд – Божье средство от горя. Еще она считала, что жабы вызывают бесплодие, но это уже другой вопрос.

За следующие шесть дней наша команда употребила мегадозу бабушкиного эликсира. Мы работали в колодце от рассвета до заката: таскали снаряжение вверх и вниз, копали землю совками, поднимали наверх ведра и просеивали почву сквозь сита.

Вечером выбирались из гостиницы в какой-нибудь ресторан на берегу озера Атитлан. Мне нравилась возможность хоть немного отдохнуть от мыслей о смерти. Темнота скрывала воду и древние вулканы на дальнем берегу, но я чувствовала запах рыбы и водорослей, слушая, как волны бьются о шаткую деревянную пристань. По берегу бродили туристы и аборигены. Проходили женщины-майя с невероятных размеров свертками на головах. Где-то далеко играл ксилофон. Жизнь продолжалась.

Иногда мы ужинали молча, слишком уставшие, чтобы разговаривать. В другие вечера говорили о нашем проекте, о Молли и Карлосе, о городе, где временно жили.

История Панахачеля столь же цветиста, как ткани, что продают на его улицах. В древности здесь было поселение майя из племени какчикель, а после того, как испанцы победили своих соперников, воинов-тцутухилей, их сменили предки нынешних жителей. Позднее францисканцы основали в Пане церковь и монастырь, использовали поселок как базу для миссионерских операций.

Дарвин был прав. Жизнь – это шанс. Потеря одних – удача других.

В шестидесятые и семидесятые город стал прибежищем для всевозможных гуру, хиппи и личностей без определенных занятий. Слухи о том, что озеро Атитлан – одна из немногих «энергетических воронок» в мире, вызвали нашествие космических целителей и ясновидящих.

Сегодня Панахачель – смешение традиционной майяской, современной гватемальской и ничем не выдающейся западной культур. Здесь можно встретить роскошные отели и дешевые гостиницы, европейские кафе и местные «комедорес», банкоматы и уличные рынки, гюльпили и футболки, марьячи[10] и Мадонну, майяских колдунов и католических священников.

К вечеру среды мы закончили раскопки в Чупан-Я. Всего из колодца извлекли двадцать три жертвы. Среди скелетов нашли тринадцать пуль и гильз, а еще два сломанных лезвия мачете. Каждая кость и предмет были тщательно описаны, сфотографированы, упакованы и опечатаны для отправки в лабораторию ФСАГ в Гватемале. Культурный антрополог записала двадцать семь историй и взяла образцы ДНК у шестнадцати родственников.

Тело Карлоса перевезли в столичный морг, где вскрытие подтвердило мнение местной полиции: смерть наступила от огнестрельного ранения, выстрелили с близкого расстояния.

Молли оставалась в коме. Каждый день кто-то из нас отправлялся в больницу Сан-Хуан де Диос в Сололе и сидел у ее постели. Все говорили одно и то же: никаких изменений.

Полиция не обнаружила отпечатков пальцев или каких-то улик. Не нашлось и свидетелей или подозреваемых. Расследование продолжалось.

После ужина в среду я сама поехала навестить Молли. Два часа держала ее за руку и гладила по голове, надеясь, что самим фактом своего присутствия проникну туда, куда ушла ее душа. Иногда я говорила с ней, вспоминая годы до того, как Гватемала снова свела нас вместе. Рассказывала, как продвигаются наши дела в Чупан-Я и о ее роли в предстоящей работе. А иногда просто сидела молча, вслушивалась в приглушенное гудение кардиомонитора и молилась о ее выздоровлении.

Утром в четверг мы под безразличным взглядом сеньора Амадо загрузили пикапы и джип и выехали из Панахачеля в столицу по извилистой горной дороге. Небо было безоблачным, словно голубой атлас. Лучи солнца сверкали через листья деревьев в паутине ветвей над головой.

Когда мы совершили крутой поворот над озером Атитлан, я взглянула на вершины на дальнем его берегу.

Вулкан Сан-Педро. Вулкан Толиман. Вулкан Атитлан.

Закрыв глаза, я произнесла еще одну безмолвную молитву, надеясь, что Бог услышит.

«Пусть Молли останется в живых».

Штаб-квартира ФСАГ находится во второй зоне города Гватемала. Симпатичный тенистый район, построенный на полоске земли между крутыми утесами, или barrancas, когда-то был территорией состоятельных людей. Но большой старый квартал знавал и лучшие времена.

Сегодня деловые и общественные здания стоят вплотную – будто присосавшись – к жилым домам. В дальнем конце улицы Симеона Каньяса возвышается Национальный бейсбольный стадион, а по обеим ее сторонам у разукрашенных граффити навесов останавливаются разноцветные автобусы. Фастфудом торгуют с тележек и из металлических ларьков с раздвижными окнами. В одном – пепси. В другом – кока-кола. Тамалес[11]. Чучитос[12]. Хот-доги простые. Хот-доги «шуко» с соусом гуакамоле[13] с авокадо и капустой.

Лаборатории и административные помещения ФСАГ располагаются в здании, раньше принадлежавшем семье Симеона Каньяса, – двухэтажном, с бассейном и огороженным двориком. Напротив, через улицу, стоит такой же дом, где находится Отдел борьбы с организованной преступностью Министерства внутренних дел.

Подъехав к комплексу, Матео посигналил. Через несколько секунд ворота распахнула молодая женщина с лицом совы и длинными темными волосами. Мы припарковались на гравийной площадке справа от входной двери. Следом – второй грузовик и джип, а после женщина закрыла и заперла ворота.

Выйдя из машин, мы начали выгружать снаряжение и картонные коробки, на каждой из которых были отмечены место, дата эксгумации и номер захоронения. В последующие недели нам предстояло изучить каждую кость, зуб и артефакт, чтобы установить личность и причину смерти всех жертв Чупан-Я. Я надеялась завершить работу до июня, когда профессиональные обязанности потребуют возвращения домой.

Я шла назад с третьей коробкой. Матео отвел меня в сторону.

– Хочу кое о чем спросить.

– Конечно.

– «Чикаго трибюн» собирается писать статью о Клайде.

Клайд Сноу – один из величайших профессионалов, основатель судебной антропологии как дисциплины.

– Да?

– Некий репортер хочет взять у меня интервью об участии старика в нашей здешней работе. Я пригласил его несколько недель назад, а потом совсем забыл.

– И? – Обычно я весьма неохотно общалась с прессой, и мне не нравилось, куда он клонит.

– Парень у меня в кабинете. Очень обрадовался, узнав, что ты здесь.

– Откуда он знает, что я в Гватемале?

– Возможно, я об этом упоминал.

– Матео!

– Ладно. Я ему сказал. Иногда английский меня подводит.

– Ты же вырос в Бронксе! И прекрасно владеешь английским.

– Твой английский все равно лучше. Поговоришь с ним?

– Чего он хочет?

– Как обычно. Если будешь общаться, я могу заняться разборкой находок из Чупан-Я.

Я предпочла бы заболеть корью, чем сидеть полдня в обществе «обрадованного» репортера, но моя задача была оказывать самую разную помощь.

– Я твой должник. – Матео сжал мою руку.

– Это я перед тобой в долгу.

– Gracias.

– De nada[14].

Но интервью так и не суждено было состояться.

Репортер сидел в кабинете Матео на втором этаже, ковыряясь в носу. Когда я вошла, он прекратил свое занятие и притворился, что почесывает неряшливые усики над верхней губой. Сделав вид, будто только заметил меня, он вскочил на ноги и протянул руку:

– Олли Нордстерн. В смысле, Олаф. Друзья называют меня Олли.

Я прижала ладони к груди, не желая прикасаться к носовым изысканиям акулы пера.

– Разгружала машины, – улыбнулась смущенно.

– Грязная работа. – Нордстерн опустил руку.

– Да. – Я указала ему на стул.

Парень был весь в синтетике – от напомаженных волос до туристических ботинок из «Кей-марта». Голова его держалась на шее размером с мое плечо. Судя по всему, юноше было года двадцать два.

– Итак… – одновременно начали мы.

Я знаком показала Нордстерну, что право первого слова за ним.

– Такая радость с вами познакомиться, доктор Бреннан! Я так много слышал о вас и о вашей работе в Канаде! И читал о ваших свидетельских показаниях в Руанде.

– Суд на самом деле заседает в Аруше, в Танзании.

Нордстерн имел в виду мое выступление перед Международным уголовным судом ООН касательно Руанды.

– Да, да, конечно. А еще вы участвовали в расследовании дела монреальских «Ангелов Ада» – мы внимательно следили за ним у себя в Чикаго. Знаете, в Городе ветров тоже есть байкеры.

Подмигнув, он ущипнул себя за нос. Я надеялась, что внутрь «археолог» не полезет.

– Вы ведь не за этим сюда пришли. – Я поглядела на часы.

– Простите, отвлекся.

Нордстерн извлек из одного из многочисленных карманов камуфляжной жилетки блокнот, открыл его и занес ручку над бумагой.

– Хотелось бы узнать все возможное о докторе Сноу и ФСАГ.

Прежде чем я успела ответить, в открытых дверях появился смуглый незнакомец с нависшими бровями и горбатым, слегка свернутым в сторону носом. Над левой бровью у него протянулся тонкий белый шрам. Незнакомец был небольшого роста, но мускулистый, без единой капли жира. Мне сразу же вспомнилась песня «Убийцы среди нас».

– Доктор Бреннан?

– Sí.

Вошедший показал свой значок. СИКА – Особый отдел по расследованию преступлений Национальной гражданской полиции Гватемалы.

Внутри все оборвалось.

– Меня направил сюда Матео Рейес.

Он говорил по-английски без акцента, и, судя по тону, пришел отнюдь не со светским визитом.

– Да?

– Я сержант-детектив Бартоломе Галиано.

Господи… Неужели Молли умерла?

– Это как-то связано с расстрелом возле Сололы?

– Нет.

– Тогда в чем дело?

Галиано посмотрел на Нордстерна, потом снова на меня:

– Тема весьма деликатная.

«Плохо, Бреннан». Чем я могла заинтересовать СИКА?

– Подождете несколько минут?

Ответом мне был пустой взгляд.

3

Сержант-детектив Галиано неохотно сел на стул, который освободил Нордстерн, закинул ногу на ногу и уставился на меня.

– В чем дело, детектив? – как можно спокойнее спросила я.

В голове проносились сцены из «Полуночного экспресса».

Взгляд Галиано пригвождал меня, словно жука – булавка.

– Национальной гражданской полиции известно о вашей деятельности, доктор Бреннан.

Я молчала, опустив руки на колени. На пластиковой крышке стола остались два потных отпечатка ладоней.

– В основном благодаря мне.

Он сидел, почти не двигаясь, только несколько волосинок на макушке шевелил ветерок от маленького вентилятора.

– Вам?

– Да.

– Почему?

– Часть моей юности прошла в Канаде, и я до сих пор слежу за тамошними новостями. Ваши свершения не прошли незамеченными.

– Свершения?

– Пресса вас обожает.

– Пресса обожает продавать газеты. – (Возможно, он почувствовал мое раздражение.) – Зачем вы хотели меня видеть, детектив?

Галиано достал из кармана коричневый конверт и положил передо мной. На конверте был написан от руки номер полицейского или коронерского досье. Я смотрела на него, но не дотрагивалась.

– Взгляните. – Галиано снова сел.

Внутри находились несколько цветных фотографий пять на семь дюймов. На первой – лежащий на столе для вскрытия сверток; из него сочилась жидкость, собираясь в коричневую лужу на перфорированной нержавеющей стали.

На второй сверток развернули. Джинсы, из порванной штанины торчит нижний конец длинной кости. На третьей – часы и, вероятно, содержимое карманов: расческа, эластичная лента для волос, две монеты. На последней фотографии были увеличенные изображения большой берцовой и двух костей ступни.

Я посмотрела на Галиано.

– Это нашли вчера.

Я пригляделась к фрагментам скелета. Все они были покрыты густой шоколадного цвета слизью, но я заметила прилипшие к костям остатки плоти.

– Неделю назад в «Параисо», маленьком отеле в Первой зоне, засорились туалеты. Хотя это далеко не «Риц», постояльцы начали жаловаться. Владельцы проверили отстойник, и оказалось, что его слив заткнут джинсами.

– Когда в последний раз чистили канализацию?

– Похоже, хозяева гостиницы относятся к обслуживанию не очень ответственно. В последний раз оно проводилось в августе, так что тело, видимо, попало туда позже.

Я молча кивнула.

– Быть может, жертва – молодая женщина.

– Я вряд ли смогу высказать свое мнение на основе этих фотографий.

– Я вас об этом и не прошу.

Мы посмотрели друг на друга. В комнате было жарко и душно. Глаза Галиано показались мне слегка необычными – карие с красноватым оттенком, словно янтарь в лучах солнца. Будь он дамой, с такими ресницами можно было бы рекламировать «Мэйбелин»[15].

– За последние десять месяцев в городе пропали четыре молодые женщины. Их семьи в отчаянии. Мы подозреваем, что исчезновения могут быть взаимосвязаны.

Дальше по коридору зазвонил телефон.

– Если так, то дело не терпит отлагательств.

– В городе Гватемала пропадает без вести множество людей.

Я представила себе парк Конкордия, где каждую ночь нюхали клей и спали бездомные дети, и вспомнила истории о попавших в облаву и убитых ребятишках. В 1990 году свидетели сообщали о вооруженных людях, которые похитили восемь уличных детей; тела малышей нашли несколько дней спустя.

– Это совсем другое дело, – вернул меня к действительности голос Галиано. – Те четыре женщины не вписываются в обычную картину.

– Какое отношение все это имеет ко мне?

Впрочем, я уже догадывалась.

– Я поведал о вашей работе начальству и сказал им, что вы в Гватемале.

– Можно спросить, откуда вам это стало известно?

– Скажем так, СИКА знает об иностранных гражданах, которые приезжают в Гватемалу откапывать наших мертвецов.

– Понятно.

Галиано показал на фотографии:

– Я уполномочен попросить вас о помощи.

– У меня есть другие неотложные дела.

– Раскопки в Чупан-Я закончены.

– Анализ только начинается.

– Сеньор Рейес согласился взять на себя вашу работу.

Сперва репортер, потом это. Похоже, у Матео после нашего возвращения в город забот хватало.

– Сеньор Рейес мог бы исследовать для вас эти кости.

– Опыт и знания сеньора Рейеса несравнимы с вашими.

Он был прав. Матео и его команде пришлось поработать с сотнями жертв массовой резни, но почти не доводилось иметь дело с недавними убийствами.

– Вы – соавтор статьи о захоронении в отстойнике.

Галиано и впрямь неплохо подготовился.

Три года назад в Монреале арестовали мелкого наркоторговца, продавшего товар не тому покупателю. Не желая надолго расставаться со своей аптечкой, парень рассказал о приятеле, которого утопили в отстойнике. Полиция провинции обратилась к моему боссу, доктору Пьеру Ламаншу, а он – ко мне. Я узнала о том, как избавляются от отходов человеческой жизнедеятельности, намного больше, чем хотела: мы с Ламаншем потратили немало дней, руководя извлечением останков. И написали об этом статью в «Журнале судебных наук».

– Это местная проблема, – сказала я. – С ней должны разбираться местные эксперты.

Гудел вентилятор. Чубчик Галиано выделывал петли и пируэты.

– Когда-нибудь слышали о джентльмене по имени Андре Спектер?

Я покачала головой.

– Это канадский посол в Гватемале.

Имя показалось смутно знакомым.

– Дочь Спектера, Шанталь, – одна из пропавших.

– Почему бы не решить этот вопрос по дипломатическим каналам?

– Спектер потребовал полной секретности.

– Порой публичность может только помочь.

– Есть… – Галиано поискал подходящее слово. – Смягчающие обстоятельства.

Я ждала подробностей, но их не последовало. На улице хлопнула дверца грузовика.

– Если тут есть какая-то связь с Канадой, ваши контакты могут пригодиться.

– К тому же я провела немало времени в отстойниках.

– Редкое признание. А еще вы сотрудничали с канадским Министерством иностранных дел.

– Да.

Он действительно хорошо подготовился к разговору.

И тут Галиано выложил свой козырь:

– Мой департамент взял на себя смелость связаться с вашим министерством в Квебеке и попросить разрешения привлечь вас в качестве специального консультанта.

Из кармана Галиано появился еще один предмет – факс со знакомым логотипом в форме лилии. Детектив подтолкнул его ко мне через стол.

Господин Серж Мартино, министр общественной безопасности, и доктор Пьер Ламанш, глава лаборатории судебной медицины, давали разрешение временно приписать меня к Особому отделу Национальной гражданской полиции Гватемалы. Требовалось лишь мое согласие.

Мои боссы в Монреале сами участвовали в заговоре. И от этого было уже никуда не деться.

Я посмотрела на полисмена.

– У вас репутация того, кто находит истину, доктор Бреннан. – Его взгляд из-под длинных ресниц был безжалостен. – Родители в смятении, не зная правды о пропавших детях.

Подумав о Кэти, я представила, как испугаюсь, если вдруг пропадет моя дочь, ужас, который охватит меня, если она исчезнет в стране с незнакомым языком, законами и обычаями, где неизвестно, станут ли власти вообще прилагать хоть какие-то усилия для ее поисков.

– Ладно, детектив. Слушаю вас.

Первая зона – самая старая часть города Гватемала, вызывающий клаустрофобию улей из полуразвалившихся лавочек, дешевых отелей, автовокзалов и автостоянок, изредка перемежающихся магазинами современных торговых сетей. «Уимпис» и «Макдоналдс» делят узенькие улочки с немецкими кафе, спорт-барами, китайскими ресторанами, обувными магазинами, кино, магазинами электротоваров, стрип-клубами и тавернами.

Как и многие экологические зоны, этот район подчиняется суточному ритму. С наступлением темноты заполоняющих улицы торговцев и пешеходов сменяют продавцы сигарет и проститутки. Чистильщики обуви, таксисты, уличные музыканты и проповедники исчезают из парка Конкордия, где на ночь собираются бездомные дети.

Первая зона – царство разбитых мостовых, неона, испарений и шума. Но у этого района есть и более величественная сторона. Здесь находятся Национальный дворец, Национальная библиотека, Центральный рынок, Центральный парк, парк Столетия, музеи, собор и впечатляющее, в мавританском стиле, здание почтамта. Управление полиции располагается в странного вида замке на пересечении Четырнадцатой улицы и Шестой авениды, в квартале к югу от церкви святого Франциска; последняя знаменита резным изображением Сердца Христова и найденными в тайнике на крыше запрещенными книгами, которые спрятали там десятилетия назад мятежные священники.

Полтора часа спустя мы с Галиано сидели за потертым деревянным столом в комнате для совещаний на третьем этаже замка. С нами были его напарник, сержант-детектив Паскуаль Эрнандес, и Хуан-Карлос Хикай, глава команды экспертов, которой предстояло обследовать отстойник.

Мрачно-серые стены в последний раз красили примерно тогда же, когда священники прятали свои книги. Из стула торчала желтовато-серая набивка, и я подумала о том, сколько взволнованных, усталых или напуганных задниц ерзали на этом сиденье.

Об единственное окно с жужжанием билась муха. Я посочувствовала насекомому, разделяя его желание сбежать. Сквозь грязные жалюзи на окне виднелась одна из крепостных стен замка.

По крайней мере, хоть что-то позитивное: нападение средневековых рыцарей мне не грозило.

Вздохнув, я в миллионный раз поерзала на стуле, взяла листок бумаги и начала постукивать им по столу. Мы уже двадцать минут ждали представителя окружного прокурора. Было жарко, я устала и не была в восторге от того, что меня отрывают от работы с ФСАГ. И особо этого не скрывала.

– Подождем еще немного. – Галиано посмотрел на часы.

– Может, вкратце описать процедуру? – предложила я. – Сеньору Хикаю может понадобиться время, чтобы собрать необходимое оборудование.

Хикай молча почесал бровь. Эрнандес, рослый, с волнистыми черными волосами до плеч, поднял покрытую жесткой черной щетиной руку и тут же бессильно уронил ее на стол.

– Уточню еще раз, – раздраженно бросил Галиано и вышел.

Что? Обо мне? И у кого? У опаздывающего окружного прокурора? У кого-то из начальства?

Почти сразу же из коридора послышалось, как детектив спорит с кем-то. Он очень быстро говорил по-испански, и я не расслышала многих слов, но в них явно чувствовалась враждебность. И по крайней мере дважды я слышала мое имя.

Через несколько мгновений голоса смолкли, и Галиано вернулся вместе с высоким худым мужчиной в розовых очках. Последний слегка сутулился, над ремнем нависал мягкий животик.

– Доктор Бреннан, – сказал Галиано, – разрешите представить сеньора Антонио Диаса. Сеньор Диас возглавляет Следственный отдел Окружной прокуратуры по уголовным преступлениям.

Я встала и протянула руку. Проигнорировав ее, Диас подошел к окну и повернулся ко мне. Глаза его скрывались за цветными стеклами, но во всем его облике чувствовалась неприязнь.

– Я занимаю должность прокурора уже почти двадцать лет, доктор Бреннан. И за все это время мне ни разу не требовалась посторонняя помощь в расследовании обстоятельств чьей-то смерти.

Несмотря на заметный акцент, английский Диаса был безупречен.

Я ошеломленно опустила руку.

– Возможно, вы считаете наших судмедэкспертов недоучившимися ремесленниками из страны третьего мира или шестеренками в устаревшей и неэффективной судебно-бюрократической системе, но позвольте заверить – это профессионалы, которые в своей работе придерживаются высочайших стандартов.

Я посмотрела на Галиано, чувствуя: щеки пылают от унижения. Или от гнева.

– Как я уже объяснял, сеньор Диас, доктор Бреннан здесь по нашей просьбе. – Голос Галиано звучал подобно стали.

– Что, собственно, привело вас в Гватемалу? – спросил прокурор.

Меня охватила злость.

– Подумываю открыть курорт с минеральными водами.

– Доктор Бреннан здесь по другому делу, – вмешался детектив. – Она судебный антропо…

– Я знаю, кто она, – оборвал его Диас.

– Доктор Бреннан имеет опыт в обследовании отстойников и предложила свою помощь.

Предложила? С чего он это взял?

– Было бы глупо не воспользоваться ее опытом.

Диас с яростью посмотрел на Галиано. Лицо его оставалось каменным. Эрнандес и Хикай молчали.

– Посмотрим. – Прокурор бросил на меня тяжелый взгляд и, топая, вышел из комнаты.

Тишину нарушала лишь муха. Первым заговорил Галиано:

– Прошу прощения, доктор Бреннан.

Злость порой и меня подталкивает к действию.

– Может, начнем? – спросила я.

– С Диасом разберусь сам. – Галиано пододвинул стул.

– Еще одно.

– Что?

– Зовите меня Темпе.

В течение следующего часа я расписывала все прелести канализационных отстойников. Галиано и его напарник внимательно слушали, то и дело прерывая меня замечаниями или просьбами объяснить подробнее. Хикай сидел молча, потупив взгляд, с ничего не выражающим лицом.

– Канализационные отстойники могут быть сделаны из камня, кирпича, бетона или стекловолокна. Может быть разным дизайн и форма – круг, квадрат или прямоугольник. Они могут состоять из одного, двух или трех отсеков, разделенных частичными перегородками или сплошными стенками.

– Как они работают? – спросил Галиано.

– Собственно, отстойник – это водонепроницаемая камера, играющая роль инкубатора для анаэробных бактерий, грибков и актиномицетов[16], которые разлагают падающие на дно органические отходы.

– Совсем как на кухне у Бартоломе, – заметил Эрнандес.

– И чего нам ожидать? – Галиано проигнорировал слова напарника.

– В процессе разложения выделяется тепло, на поверхность выходят газы, которые смешиваются с частичками жира, мыла, масел, волос и прочего мусора, образуя грязную пену. Это первое, что мы увидим, открыв отстойник.

– Ну внесите хоть немного солнца в нашу жизнь, – сказал Эрнандес.

– Со временем, если пену не трогать, образуется плавающая полутвердая корка.

– Пудинг из дерьма. – Эрнандес скрывал отвращение под маской пошлого юмора.

– Отстойники следует очищать каждые два-три года, но если его владельцы настолько ленивы, как вы говорите, они вряд ли это делали, и, скорее всего, нам встретится именно такой слой грязи.

– Ладно, допустим, получился суп для микробов. Куда все это потом девается? – спросил Галиано.

– Как только отстойник наполняется до определенного уровня, продукты распада вытекают из него через трубы, обычно расположенные параллельными рядами, – дренажное поле.

– Какого рода трубы?

– Глиняные или из перфорированного пластика.

– Система доисторическая, так что речь явно о глине. Что там происходит?

– Дренажное поле покоится на гравийной подложке, обычно покрытой почвой и растительностью. Когда происходит аэробный распад, оно в основном играет роль биологического фильтра.

– Грубая или тонкая очистка. Прямо как кофе.

Эрнандес начинал действовать мне на нервы.

– На последнем этапе жидкие отходы стекают из труб и впитываются в гравийную подложку. Бактерии, вирусы и другие загрязняющие агенты поглощаются почвой или усваиваются корневой системой растений.

– Значит, и впрямь над отстойником трава зеленее[17], – сказал Галиано.

– И куда счастливее. Что еще известно?

Галиано достал маленький блокнот и перелистал страницы.

– Резервуар расположен примерно в семи футах к югу от отеля, он около десяти футов в длину, пяти в ширину и шести в глубину, сделан из бетона и закрыт восемью прямоугольными бетонными крышками.

– Сколько там камер?

– Владелец, сеньор Серано, понятия не имеет, что внутри. И он не из тех, кто затаив дыхание следит за вручением Нобелевских премий.

– Понятно.

– Серано и его сын Хорхе вспомнили, как рабочие прошлым летом открывали крышку в восточном конце отстойника, и открыли ее сами. Резервуар был почти полон, а сточное отверстие забито джинсами.

– Значит, вход – на западе.

– Надо полагать, да.

– Что ж, джентльмены. Чтобы поднять бетонные крышки, понадобится экскаватор.

– Все восемь? – впервые подал голос Хикай.

– Да. Поскольку мы не знаем, с чем придется иметь дело, откроем отстойник целиком. Если камер несколько, части скелета могут оказаться где угодно.

Хикай тоже достал блокнот и начал составлять список.

– Еще – ассенизационная машина, чтобы откачать пену и жидкость, и пожарная, чтобы растворить осадок на дне, – продолжала я. Глава команды экспертов добавил их в список. – Там полно аммиака и метана, поэтому мне нужен кислородный аппарат.

Хикай вопросительно посмотрел на меня.

– Стандартная маска с кислородным баллоном, который вешается на спину, вроде тех, что используют пожарные. Также понадобится парочка опрыскивателей.

– Вроде тех, из которых распыляют гербициды?

– Именно. Один с водой, другой с десятипроцентным раствором дезинфицирующего средства.

– Можно поинтересоваться зачем? – спросил Эрнандес.

– Чтобы обрызгать меня, когда вылезу из отстойника.

Хикай записал.

– И четырехдюймовая сетка. Остальное – стандартное оборудование.

Я встала.

– В семь утра?

– В семь утра.

Мне предстоял худший день в жизни.

4

Галиано приехал ко мне в отель с первыми лучами солнца.

– Buenos días[18].

– Buenos días, – пробормотала я, усаживаясь на пассажирское сиденье. – Неплохие у вас очки.

Глаза его закрывали летные очки темнее любой черной дыры.

– Gracias.

Показав на бумажный стаканчик в держателе, Галиано выехал в поток машин. Я благодарно потянулась к кофе.

Мы почти не разговаривали, проезжая по центру города, а затем медленно двигаясь через Первую зону. По пути я совершенствовала свой испанский, читая рекламные щиты, плакаты и даже граффити на стенах станций техобслуживания, пусть они и не были лучшим образцом гватемальского наречия.

И заодно старалась не думать о том, что ждет впереди.

Через двадцать минут коп затормозил возле двух полицейских машин, что перекрывали въезд в переулок. За контрольным постом стояли «скорая», пожарная машина, ассенизаторская цистерна и другие официального вида автомобили. Зеваки уже собирались.

Галиано показал свое удостоверение, и полицейский в форме пропустил нас. Поставив машину рядом с остальными, мы вышли и дальше двинулись пешком.

Отель «Параисо» расположился посреди квартала, напротив заброшенного склада. Перейдя на ту сторону, мы прошли мимо лавок со спиртным и нижним бельем, парикмахерской и китайской забегаловки. Окна всех заведений были зарешечены и заперты на висячие замки. Я бросила взгляд на выцветший от солнца товар на витринах. В окне парикмахерской виднелись фотографии моделей, прически которых вышли из моды еще во времена Эйзенхауэра. Окно закусочной «Лун Фу» украшали меню, реклама пепси и вышитый на блестящей ткани фазан.

Отель «Параисо» представлял собой обветшалое двухэтажное здание из оштукатуренного кирпича, когда-то белое, но со временем приобретшее цвет сигарного дыма. Разбитая черепица на крыше, грязные окна, покосившиеся ставни, раздвижная металлическая решетка на входной двери. Вот уж действительно «рай».

Еще один пост. Снова пришлось показать удостоверение.

Внутри гостиница вполне соответствовала внешнему виду. Затертый ковер с пожелтевшей пластиковой дорожкой, покрытая линолеумом стойка, деревянный ящик с отделениями для ключей и писем, потрескавшаяся штукатурка на стенах. Пахло плесенью, пылью, многолетним сигарным дымом и потом.

Пройдя следом за Галиано по узкому коридору через пустой вестибюль, я вышла из задней двери во двор, который солнечного света видел мало, а ухода – еще меньше. Керамические горшки с увядшими растениями. Ржавые кухонные стулья с треснувшими виниловыми сиденьями. Пластиковая садовая мебель, позеленевшая от плесени. Опрокинутая тачка. Голая земля. Единственное дерево.

К задней стене отеля прислонился диван без одной ножки, вокруг которого валялись обломки штукатурки, выпавшие кирпичи, сухие листья, целлофановые обертки и алюминиевые кольца от пивных банок. Единственным ярким пятном среди унылой обстановки выделялся ярко-желтый экскаватор. Рядом с ковшом виднелась свежевыкопанная земля и бетонная крышка, которую сняли, а затем поспешно возвратили на место сеньор Серано и его сын.

Я оглядела присутствующих. Хуан-Карлос Хикай разговаривал с человеком в таком же, как у него самого, синем комбинезоне. За рулем экскаватора сидел водитель. Полицейский в форме охранял заднюю дверь на участок. В дальнем его конце маячил Антонио Диас в скрывающих глаза розовых очках.

Улыбнувшись, я подняла руку. Окружной прокурор не ответил и не отвел взгляд.

Прекрасный день.

Паскуаль Эрнандес стоял возле жилистого мужчины с крысиной физиономией, в сандалиях, джинсах и балахоне с эмблемой «Ковбоев Далласа», и крепкой женщиной с пластиковыми браслетами на запястьях и в вышитом черном платье, обтягивавшем солидных размеров грудь.

Мы с Галиано подошли к его напарнику, и Эрнандес представил хозяев отеля. Вблизи я заметила, что у сеньоры Серано один глаз карий, а другой голубой, что придавало ее лицу странное выражение. Когда дама взглянула на меня, я не сразу решила, в какой ее глаз смотреть.

Также я заметила, что нижняя губа сеньоры Серано распухла и потрескалась, и подумала – не стукнул ли ее «крысеныш»?

– От этих деятелей толку как от скаутов на вечеринке. – Эрнандес пронзил «крысеныша» взглядом. – Как ни бейся.

– Тайн у меня нет. – Серано развел руки ладонями вверх, растопырив пальцы.

Мужчина был настолько взволнован, что я с трудом понимала его испанский.

– Я ничего не знаю.

– Вот только у вас в отстойнике каким-то образом оказался труп.

– Понятия не имею, как он туда попал. – Взгляд Серано бегал от лица к лицу.

Галиано повернулся к Серано, уставившись на него сквозь очки.

– Что еще вам известно, сеньор?

– Nada. Ничего. – Крысиные глазки метались, словно ищущий безопасную жердочку воробей.

Галиано устало вздохнул:

– У меня нет времени на игры, Серано. Но учтите… – Он ткнул пальцем в большую синюю букву «К» в слове «Ковбои». – Когда закончим, нам с вами предстоит очень задушевная беседа.

Владелец отеля молча покачал головой.

Линзы в стиле Дарта Вейдера повернулись к экскаватору.

– Все готово? – крикнул Галиано.

Хикай что-то сказал водителю и показал большой палец. Махнул в мою сторону, затем на груду снаряжения возле полицейского в форме, и провел снизу вверх по груди, давая понять, что мне пора надеть комбинезон. Я в ответ показала большой палец.

Галиано снова повернулся к супругам Серано.

– Сегодня ваша задача – ничего не делать, – бесстрастно проговорил он.

– Будете сидеть там… – Полицейский ткнул пальцем в сторону покосившегося дивана. – И никаких комментариев.

Галиано покрутил рукой в воздухе над головой:

– Vámonos[19].

Я поспешила к ящику со снаряжением. Позади, оживая, заворчал экскаватор.

Пока я натягивала комбинезон и резиновые сапоги до колен, водитель переключил передачу и занял нужную позицию. Лязгнул металл, ковш с грохотом опустился, царапая землю, подцепил обнаженную крышку, развернулся влево и уложил ее в стороне. В утреннем воздухе поплыл запах влажной земли.

Достав из рюкзака диктофон, я подошла к краю отстойника.

Хватило одного взгляда туда, чтобы внутри все перевернулось.

Камеры до краев были полны чудовищной темной жидкостью, покрытой слоем органической пены. По поверхности желеобразной массы разбегались миллионы тараканов.

Подошли Галиано и Эрнандес.

– Cerote[20]. – Эрнандес прикрыл рот рукой.

Галиано промолчал.

Судорожно сглотнув, я начала диктовать. Дата. Время. Место. Присутствующие.

Опять с лязгом опустился ковш. Зубья вонзились в землю, и вторая бетонная крышка сдвинулась с места. Третья. Пятая. Вонь разложения заглушала запах сырой земли.

По мере того как появлялись те или иные находки, я диктовала их описание и местоположение. Хикай делал фотографии.

К середине утра восемь бетонных крышек грудой лежали в стороне и отстойник полностью обнажился. Я заметила кость руки возле западного входного отверстия, кусок ткани в юго-восточном углу, голубой пластиковый предмет и несколько костей кисти, застрявших в пене.

– Подгонять цистерну? – спросил Галиано, когда я сделала последнюю запись.

– Пусть подъезжает. Но сперва мне нужно извлечь то, что уже видно, и обыскать верхний слой.

Повернувшись к Хикаю, я жестом показала, что мне нужен мешок для трупов. Затем, подойдя к ящику со снаряжением, достала кислородную маску и тяжелые резиновые перчатки. С помощью клейкой ленты примотала верхушки сапог к штанинам комбинезона.

– Как вы собираетесь это делать? – спросил Галиано, когда я вернулась к отстойнику.

Я натянула перчатки до локтей и подала ему клейкую ленту.

– Dios mío[21], – пробормотал Эрнандес.

– Помощь нужна? – без особого энтузиазма спросил Галиано, приматывая перчатки к моим рукавам.

Я посмотрела на его костюм и накрахмаленную белую рубашку:

– В такой одежде?

– Крикните, если понадоблюсь.

Подойдя к ящику со снаряжением, Эрнандес снял пиджак и бросил на открытую крышку. День был нежаркий, но рубашка на его груди промокла от пота, и сквозь тонкую ткань виднелись очертания майки.

Мы с Галиано перешли к западному краю отстойника.

Сеньор Серано наблюдал за нами с дивана. Не сводил с нас взгляда крысиных глазок. Его жена посасывала прядь волос.

Подошел помощник Хикая с мешком для трупов в руке. Я спросила, как его зовут. Марио Колон. Попросив Марио положить мешок на землю позади меня, я открыла его и выстелила чистой белой простыней, затем велела мужчине надеть перчатки и маску.

Отдав Галиано диктофон, закрепила маску на лице, присела и наклонилась к отстойнику. Желудок сжался в морской узел, во рту почувствовался вкус желчи.

Стараясь не дышать глубоко, я опустила руку и вытащила из разлагающихся отбросов локтевую кость. По перчатке взбежали два таракана. Я ощутила сквозь резину прикосновение их быстрых ног и тонких усиков. Рука дернулась, и я взвизгнула. Позади беспокойно пошевелился Галиано.

Спокойно, Бреннан. Ты же в перчатках.

Сглотнув, я стряхнула насекомых, поглядела, как они убегают прочь, а затем провела пальцами по кости. Грязь с нее липкими каплями упала на землю. Я положила кость на простыню.

Двигаясь вокруг отстойника, я собрала все, что попалось на глаза. Хикай фотографировал. Когда я закончила, на простыне лежали локтевая кость, две кисти, одна кость ступни, три ребра и дужка от очков.

Проинструктировав Марио, я вернулась к юго-восточному углу и двинулась вдоль южной стороны отстойника, тщательно прощупывая каждый миллиметр плавающей на поверхности пены на ту глубину, куда могла дотянуться. Напротив тем же самым занимался Марио.

За сорок минут мы обыскали весь верхний слой. К содержимому простыни добавились два ребра и коленная чашечка.

Солнце уже стояло высоко в небе, когда мы с Марио закончили. От обеда все единодушно отказались. Хикай пошел за ассенизаторским грузовиком, и тот вскоре подъехал через ворота с задней стороны ограды.

Пока оператор устанавливал оборудование, я через плечо бросила взгляд на Диаса. Окружной прокурор продолжал нести свою вахту, поблескивая в лучах солнца розовыми линзами очков. К нам он не подходил.

– Готово? – крикнул Хикай пять минут спустя.

– Поехали.

Фыркнув, завелся еще один двигатель. Послышалось чавканье, на поверхности тускло-черной жидкости появились пузыри.

Галиано стоял рядом со мной, скрестив на груди руки, и не сводил взгляд с отстойника. Эрнандес наблюдал за нами с безопасного расстояния – стоял возле ящика со снаряжением. Супруги Серано, чьи лица приобрели серовато-желтый оттенок, смотрели с дивана.

Уровень жидкости медленно понижался – дюйм, три, семь…

Примерно в двух футах от дна резервуара появился слой густой грязи, поверхность которой бугрилась от мусора. Насос смолк, оператор посмотрел на меня.

Я показала Марио, как работать сеткой на длинной ручке. Мужчина вываливал к моим ногам комья грязи, а я извлекала из них добычу.

Блузка в цветочек с ребрами, позвонками и грудиной внутри. Кости ступней внутри носков внутри туфель. Бедренная кость. Плечевая кость. Лучевая кость. Кости таза. Все покрыто вонючей слизью и органическими отходами.

Борясь с тошнотой, я очистила и разложила находки на простыне. Хикай фиксировал их на фотопленке. Я внесла кости в перечень найденных останков, решив провести полное исследование после очистки.

Когда Марио вытащил все, что мог, я подошла к краю отстойника и села. Галиано остановился за спиной.

– Спуститесь туда? – задал он риторический вопрос.

Я кивнула.

– Может, просто отсосать оставшуюся грязь через шланг?

Я отодвинула маску:

– После того, как найду череп.

Вернув маску на место, я перевернулась на живот и спустилась по стенке на дно. Подошвы с тихим хлюпаньем коснулись липкой жижи – и она окутала мои ноги. Запах стоял ужасающий.

Я медленно двинулась сквозь месиво человеческих фекалий. Во рту – снова вкус желчи. Оказавшись в юго-восточном углу, протянула наверх руку, и Марио подал длинный тонкий шест. Стараясь дышать как можно реже, начала обследовать отстойник, медленно водя шестом по сторонам. За мной наблюдали четыре пары глаз.

С четвертой попытки я наткнулась на какой-то предмет, застрявший в том же самом стоке, где и джинсы до этого. Я отдала шест наверх, сглотнула и, глубоко вздохнув, опустила руки в жижу.

Формой и размерами предмет походил на волейбольный мяч. Он покоился на дне резервуара, на глубине в один фут под поверхностью жижи. Несмотря на тошноту, у меня участился пульс.

Я осторожно обследовала находку, читая пальцами в перчатках анатомический шрифт Брайля.

Яйцеобразная сфера. Разделенные выступающей перемычкой впадины. Жесткие края расходятся в стороны от продолговатого отверстия.

Череп!

Осторожнее, Бреннан.

Не обращая внимания на сжимающиеся в комок внутренности, я наклонилась, ухватила черепную коробку обеими руками и потянула. Жижа отказывалась отдавать добычу.

В отчаянии я начала горстями вычерпывать грязь. Увидев фрагмент теменной кости, вновь обхватила череп пальцами и надавила.

Никакого эффекта.

Черт!

Едва сдерживая желание дернуть изо всех сил, я продолжала осторожно надавливать на череп и вращать его. По часовой стрелке. Против часовой. По часовой. Внутри комбинезона по моим бокам стекал пот.

Еще два нажатия. Жижа подалась, и череп сдвинулся с места.

Расчистив грязь насколько возможно, я потянула «трофей» вверх, и он, негромко чмокнув, выскочил на поверхность. С отчаянно бьющимся сердцем я взяла его обеими руками. Скользкая коричневая жижа заполняла глазницы и покрывала кости.

Но я видела уже достаточно.

Я молча отдала череп Марио и выбралась из резервуара, держась за протянутую руку. Положив череп на мешок для трупов, Марио взял распылитель и обрызгал меня сначала дезинфицирующим раствором, а затем чистой водой.

– Прямо реклама средства для чистки туалетов, – заметил Галиано.

Я опустила маску.

– Ух ты, какой прекрасный цвет лица! Желчно-зеленый.

Идя за чистым комбинезоном к ящику со снаряжением, я поняла, что вся дрожу.

Затем мы поступили так, как предлагал Галиано. Жижу взболтали водой под давлением из шланга, и ассенизаторская машина отсосала жидкость. Насос пустили в обратную сторону, и мы начали процеживать три с половиной тысячи галлонов через четвертьдюймовую сетку. Марио разбивал комки и выщипывал тараканов. Я обследовала каждый кусочек мусора.

Где-то в середине процесса Диас исчез. Я не видела, как он ушел, – просто в какой-то момент, подняв взгляд, обнаружила, что розовых очков больше нет.

День клонился к закату, когда сквозь сито процедили последнюю порцию жижи. Возле ящика со снаряжением лежали в пакетах блузка, туфли, носки, нижнее белье и пластиковая дужка. На белой простыне покоился скелет – почти полный, не считая подъязычной кости, одной большой берцовой, нескольких костей ступней и кистей, двух позвонков и четырех ребер. В челюстях недоставало восьми зубов.

Я идентифицировала, рассортировала слева направо и записала каждую кость, подтвердила, что все они принадлежат одному человеку, и уточнила, каких костей нет. Для дальнейшего анализа мне было слишком плохо. При взгляде на череп стало не по себе, но я решила ничего не говорить Галиано, пока не буду полностью уверена.

Когда я вносила в ведомость очередное ребро, вновь появился Диас, а вместе с ним – мужчина в бежевом костюме. У незнакомца были жирные светлые волосы, болезненный цвет лица, и весил он меньше меня.

Прокурор и его спутник оглядели двор, посовещались и направились к Галиано.

– Я действую от имени окружного прокурора, – заявил новоприбывший.

Он был настолько худ и костляв, что казался мальчишкой во взрослой одежде.

– С кем имею честь? – Детектив снял и сложил темные очки.

– Доктор Гектор Лукас. Я забираю найденные останки.

– Черта с два, – ответил полицейский.

Лукас посмотрел на часы, затем на Диаса. Последний достал из папки на молнии какой-то документ.

– Вот предписание, – сказал он. – Упакуйте все для транспортировки в центральный морг.

На лице Галиано не дрогнул ни один мускул. Диас поднял предписание на уровень глаз. Галиано сделал вид, будто не замечает его.

Диас поправил на носу розовые очки. Остальные застыли на местах. Я услышала, как позади кто-то двинулся, затем смолк шум насоса.

– Ну же, детектив, – громко прозвучал в наступившей тишине голос прокурора.

Прошла секунда. Десять. Минута.

Галиано все так же смотрел прямо перед собой. И тут раздалась трель его мобильного. Полицейский ответил после четвертого звонка, не сводя взгляда с Диаса.

– Галиано.

Он слушал, стиснув зубы, после чего произнес единственную фразу:

– ¡Eso es una mierda! Чушь!

И, убрав телефон в карман, повернулся к Диасу.

– Будьте осторожны, сеньор. Очень осторожны, – прошипел он сквозь зубы. – ¡No me jodas! Меня не одурачишь!

Галиано махнул рукой, давая мне знак отойти. Я поднялась и шагнула назад, но тут же опять присела рядом со скелетом, внимательно разглядывая череп. Прокурор хотел что-то сказать, но передумал и молча ждал, когда я снова встану.

Лукас подошел, уставился на кости в мешке для трупов. Удовлетворенно кивнув, достал из кармана перчатки, засунул края простыни внутрь мешка, застегнул молнию, после чего поднялся, неуверенно оглядываясь вокруг.

Диас вышел со двора и вернулся вместе с двумя мужчинами в серых комбинезонах с надписью «Morgue del Organismo Judicial» на спинах. Они несли каталку со сложенными ножками.

Под руководством Лукаса служащие морга подняли мешок за углы, уложили его на каталку и ушли в ту же сторону, откуда появились.

Диас попытался еще раз отдать предписание, но Галиано так и стоял, скрестив руки на груди. Прокурор подошел ко мне, брезгливо отводя взгляд от отстойника, и, вздохнув, протянул документ.

Беря у него бумагу, я посмотрела на Галиано. Он слегка прищурился, едва заметно приподняв подбородок. Понятно.

Не говоря больше ни слова, Диас и Лукас спешно покинули двор.

Галиано взглянул на напарника. Эрнандес уже собирал найденную одежду.

– Сколько там еще осталось? – Галиано кивком указал на грузовик с цистерной.

Оператор пожал плечами и махнул рукой:

– Галлонов десять, может, двадцать.

– Заканчивайте.

Больше в сите ничего не появилось. Я процеживала сквозь пальцы остатки жижи, когда подошел Галиано.

– Для хороших парней настали дурные времена…

– Кто тут хороший парень? Уж не окружной ли прокурор?

– Тот крысеныш даже не подумал об одежде.

Я промолчала, почувствовав тошноту.

– Он соответствует описанию?

Я подняла брови.

– Скелет. Он соответствует описанию кого-то из пропавших девушек?

Я поколебалась, злясь на себя за то, что не успела тщательно исследовать кости, и на Галиано за то, что он позволил их забрать.

– И да и нет.

– Узнаете, когда исследуете кости.

– Думаете, у меня будет такая возможность?

– Я все равно выйду победителем, – заявил он, глядя на пустой резервуар.

«Интересно, – подумала я, – кто будет проигравшим?»

5

Вечером я почти час провела в ванной – отмокала в ванильной пене. Потом подогрела в микроволновке пиццу и достала из мини-холодильника апельсиновую газировку. На десерт – «сникерс» и яблоко. Изысканная гостиничная еда.

Легкий ветерок покачивал занавески на окне. О раму тихо постукивала металлическая цепочка. Тремя этажами ниже слышался шум и гудение проезжающих автомобилей. Над головой жужжал потолочный вентилятор. В голове, как на экране, проносились картины сегодняшних событий – размытые, как плохое домашнее видео.

Выбросив обертки, бумажную тарелку, пластиковую вилку и пустую банку из-под газировки, я позвонила Матео. Он сказал, что Молли все еще в коме.

Слова эти вывели меня из хрупкого равновесия. Я чувствовала себя уже не просто уставшей – вдруг захотелось упасть на кровать, зарыться лицом в подушку и разрыдаться от тоски и тревоги за подругу.

Но вместо этого я сменила тему разговора.

Матео пришел в ярость, когда я рассказала ему про Диаса, и настоял, чтобы я продолжала заниматься расследованием. Я согласилась, но пообещала, что в субботу загляну к нему в лабораторию.

Следующие двадцать минут я набрасывала на листке бумаги подробную хронологию всего случившегося в «Параисо». Затем постирала в раковине трусики, почистила зубы, смазала руки кремом и сделала несколько приседаний.

Включила Си-эн-эн. Мрачного вида комментатор рассказывал о футболе, о землетрясении, о мировых рынках. Из местных новостей: автобус сорвался в ущелье, семнадцать погибших, множество госпитализировано.

Бесполезно. Мысли мои вращались вокруг отстойника, реанимационного отделения, колодца…

Представила череп, скользкий от человеческих испражнений. Почему я не осмотрела его тщательнее? Почему позволила себя запугать и не сделала того, что было нужно?

Представила Молли с торчащими из носа, рта и руки трубками.

В конце концов, когда я ставила мобильный на зарядку, от душевного равновесия не осталось и следа.

Верди в Шарлотте сейчас наверняка крепко спал. Кэти в Шарлоттсвилле готовилась к экзаменам. Или развлекалась с подругами. Или мыла волосы.

У меня сжалось сердце.

Нас с дочерью разделял целый континент, и я понятия не имела, чем она сейчас занимается.

Хватит распускать сопли. Тебе уже приходилось оставаться одной.

Выключив свет и телевизор, я забралась под одеяло. Мысли кружили вокруг одного и того же.

В Монреале сейчас около полуночи. Райан…

Что?

Я понятия не имела, чем он сейчас занимается. Лейтенант-детектив Эндрю Райан, Отдел преступлений против личности СК – сюрте де Квебек, или полиции Квебека. Высокий и мускулистый, глаза голубее, чем лагуна на Багамских островах.

Внутри меня что-то дрогнуло. И на этот раз вовсе не из-за тошноты.

Райан расследовал убийства, и за десять лет наши пути не раз пересекались. Он всегда вел себя сдержанно и профессионально. Потом два года назад мой брак распался, и Эндрю обратил на меня свое легендарное обаяние.

Сказать, что с тех пор история наших отношений шла ни шатко ни валко, – примерно то же самое, что заявить, будто в Атлантиде имелись проблемы с водой.

Внезапно оставшись одна после двадцати лет супружества, я почти ничего не знала о флирте, только одну максиму: никаких служебных романов. Райану же было все равно.

Несмотря на искушение, я держала его на расстоянии – отчасти потому, что мы вместе работали, а отчасти из-за его репутации. Я знала о прошлом юного распутника, ставшего полицейским, и о настоящем местного жеребца. Ни с тем ни с другим не хотелось бы иметь дело.

Но детектив Лотарио[22] не сдавался, и год назад я согласилась поужинать с ним в китайском ресторане. Однако перед первым нашим выходом в свет Райан внезапно исчез, и я много месяцев ничего о нем не знала.

Прошлой осенью, окончательно поняв, что с мужем мы расстались навсегда, я вновь начала подумывать о Райане. Несмотря на прежнюю осторожность, он произвел на меня впечатление, я считала его мужчиной интересным и вместе с тем самым раздражающим из всех, кого когда-либо знала.

И одним из самых сексуальных.

Снова что-то дрогнуло.

Скакун еще стоял в стойле, но оружие было заряжено и готово выстрелить.

Я посмотрела на телефон. Через несколько секунд я могла говорить с Райаном.

Что-то подсказывало: это не самая лучшая мысль.

Почему?

«Ты будешь похожа на тряпку», – ответил внутренний голос.

Я буду похожа на ту, кто знает, чего хочет.

«Ты будешь похожа на героиню второсортного фильма, которая только и думает, у кого бы поплакаться на плече».

Я буду похожа на женщину, которая скучает по нему.

«Ну, как пожелаешь».

– Что за черт! – проговорила я вслух.

Отбросив одеяло, схватила телефон и нажала клавишу быстрого вызова с цифрой 5. Чудо современной связи.

В ста милях к северу от сорок девятой параллели зазвонил телефон.

Он звонил и звонил.

Я уже собиралась разъединиться, когда сработал автоответчик. Голос Райана предложил оставить сообщение – сперва по-французски, потом по-английски.

«Довольна»? – ухмыльнулся мой внутренний голос.

Я переместила большой палец на кнопку отбоя и чуть помедлила.

Черт!

– Привет, это Темпе…

– Bonsoir, Madame la Docteure[23]. – Живой Райан.

– Я тебя разбудила?

– Нет, отслеживаю все звонки.

– Вот как?

– Круз и Кидман развелись. Так что звонок Николь – лишь вопрос времени.

– Как же, обрадовался!

– Как дела в полосе прилива?

– Мы были в горах.

– Были?

– Раскопки закончили. Все находки в лаборатории в столице Гватемалы.

– Сколько?

– Двадцать три. Похоже, в основном женщины и дети.

– Приятного мало.

– Все еще хуже.

– Слушаю.

Я рассказала про Карлоса и Молли.

– Господи, Бреннан! Береги свою задницу.

– Есть кое-что и похуже этого.

– Продолжай. – Звук зажигаемой спички, затем – выдох.

– Местная жандармерия считает, что в городе Гватемала орудует серийный убийца. И им в расследовании потребовалась моя помощь.

– Туземного таланта не нашлось?

– Останки были в канализационном отстойнике.

– La spécialité du chef[24].

– Пару раз мне уже приходилось заниматься подобным.

– И как же такая жемчужина всплыла в Центральной Америке?

– Меня неплохо знают в мире, Райан.

– Что, посылала резюме в Сеть?

Рассказать о пропавшей дочери посла? Нет. Я обещала Галиано хранить тайну.

– Одному детективу попались на глаза мои статьи в «Журнале судебной медицины». Возможно, для тебя это сюрприз, но некоторые копы читают журналы без красивых фотографий на развороте.

Долгий выдох. Я представила, как дым вырывается из его ноздрей, словно у дракона из пещеры ужасов в парке развлечений.

– К тому же, быть может, тут есть связь с Канадой.

Как обычно, казалось, я будто оправдываюсь перед Райаном.

– И?

– Сегодня мы нашли скелет.

– И?

– Точно не знаю.

Он что-то почувствовал по моему голосу.

– Что тебя гложет?

– Точно не знаю.

– Жертва соответствует описанию?

– Точно не знаю.

– Ты провела предварительный анализ на месте?

Как ему объяснить? Сказать: у меня взбунтовался желудок?

– Нет. – Снова укол вины. – И вероятно, уже не смогу.

– Вот как?

– Окружной прокурор конфисковал кости.

– Еще раз: эти мужланы просят тебя ковыряться в дерьме, а потом окружной прокурор выкладывает свои бумаги и сваливает с товаром?

– Копам не оставили выбора.

– Разве у них не было собственного предписания?

– Здесь другое законодательство. Я не спрашивала, – ледяным тоном ответила я.

– Вероятно, это мелкое недоразумение. Наверняка завтра же с утра тебе позвонит коронер.

– Сомневаюсь.

– Почему?

Я попыталась тактично объяснить поступок Диаса:

– Скажем так – им не нравится сама идея помощи извне.

– Что ты там говорила насчет связи с Канадой?

Я описала череп.

– Сомнительно, я не уверена.

– Господи, Бреннан…

– Лучше молчи.

Но молчать он не стал.

– Как ты вообще во все это ввязалась?

– Попросили извлечь кости из отстойника, – со злостью бросила я. – Что я и сделала.

– Какой болван занимается этим делом?

– А есть разница?

– Я мог бы номинировать его на звание «Идиот года».

– Сержант-детектив Бартоломе Галиано.

– СИКА?

– Да.

– Черт побери!

– Что такое?

– Морда как у бульдога, глаза – коровы гернзейской породы?

– Глаза у него карие.

– Бэт! – почти выкрикнул он.

– Какой еще Бэт?

– Много лет не вспоминал о Бэте.

– Ничего не понимаю, Райан.

– Бэт Галиано.

Галиано говорил, что какое-то время жил в Канаде.

– Ты его знаешь?

– Мы вместе учились.

– Галиано учился в «Сент-Эф-Икс»?

«Сент-Фрэнсис-Ксавьер», Антигониш, Новая Шотландия. Этот маленький университетский городок стал ареной многих красочных похождений Райана, пока какой-то байкер-кокаинщик не вскрыл ему сонную артерию разбитым горлышком бутылки из-под «Будвайзера». Когда Эндрю как следует зашили, он заново взглянул на жизнь, переключил свой интерес с выпивки и баров на людей в синей форме – и с тех пор больше не вспоминал о прошлом.

– Когда я учился на последнем курсе, Бэт жил в комнате напротив, через коридор. Я закончил университет и поступил в СК. Он выпустился на семестр позже и вернулся в Гватемалу, стал полицейским. Мы не общались уже много лет.

– Почему «Бэт»?

– Неважно. Выдели время – еще до конца недели ты будешь изучать те кости.

– Не надо было мне их отдавать.

– Какой-то надоедливый гринго идет наперекор местным властям в стране, где убивают диссидентов. Хорошая мысль, нечего сказать.

– Нужно было обследовать их на месте.

– Разве они все не были в дерьме?

– Я могла бы их очистить.

– И возможно, причинить больше вреда, чем пользы. Я бы не стал страдать из-за этого бессонницей. К тому же ты ехала туда по другому делу.

Однако заснуть я не могла: ворочалась в постели, не в силах отогнать непрошеные картины сегодняшних событий. Шум потока авто внизу утих, сменившись звуками отдельных машин. В номере по соседству телевизор переключился с приглушенного репортажа с бейсбольного матча на ток-шоу, а затем смолк.

Я снова и снова ругала себя за то, что не успела обследовать кости. Верным ли было первое впечатление о черепе? Хватит ли фотографий Хикая, чтобы составить биологический профиль? Увижу ли я эти кости снова? В чем причина враждебности Диаса?

Тревожила мысль о том, насколько далеко я от дома – и в географическом, и в культурном смысле. Я кое-что знала о законодательстве Гватемалы, но ничего не понимала в соперничестве разных ведомств и личных разногласиях, которые могли помешать расследованию. Мне была знакома сцена, но не актеры.

Опасения мои касались не только осложнений в работе полиции. Я была чужой в Гватемале, едва представляла ее душу. Я мало знала о местных жителях: какие им нравятся автомобили, работа, соседские отношения, зубная паста; как они смотрят на власть и закон. Мне были незнакомы их интересы, их неприязнь, их вера, их страсти. Поводы, заставляющие их убивать.

И их прозвища.

Бэт? Бартоломе Галиано? Бэт Галиано? Бэт Гуано?

На этой ноте я наконец задремала.

Субботнее утро началось так же, как и накануне. За мной заехал Галиано в темных очках, предложил кофе, и мы молча направились в Управление полиции. Теперь он повел меня в кабинет на втором этаже – более просторный, но обставленный в том же стиле, что и комната для совещаний в четверг: слизисто-серые стены, желчно-зеленый пол, флюоресцентное освещение, резные деревянные столы, обмотанные клейкой лентой трубы, ведомственные столики – стиль «Nouveau[25] cop».

Эрнандес снимал ящики со штабелей в задней части помещения и укладывал их на тележку. Двое что-то прикрепляли к информационной доске на стене слева. Один худой, с напомаженными черными вьющимися волосами. Второй был ростом в шесть с половиной футов, а ширина его плеч могла сравниться с территорией Белиза. Увидев нас, оба повернулись.

Галиано представил им меня.

Две пары глаз тщательно обследовали мою фигуру, словно управляемые одним и тем же кукловодом. Ни у того, ни у другого увиденное не вызвало особого восторга.

Что, собственно, они увидели? Полицейского со стороны? Американку? Женщину?

К черту! Я не собиралась завоевывать их симпатию.

Я кивнула.

Они тоже кивнули.

– Фото готовы? – спросил Галиано.

– Хикай говорит, будут к десяти. – Эрнандес наклонил тележку и покатил ее к нам.

– Волоку все это в подвал, – добавил он, тяжело дыша и придерживая груз правой рукой. – Мешки тебе нужны?

– Угу.

Эрнандес прокатил тележку мимо нас. Рубашка его промокла, как и тогда, у отстойника.

– Здесь раньше был склад, – сказал мне Галиано. – Я распорядился его освободить.

– Для временной опергруппы?

– Не совсем. – Он показал на один из столов. – Что вам понадобится?

– Скелет, – ответила я, бросая рюкзак на промокательную бумагу.

– Хорошо.

Двое закончили с первой доской и перешли к следующей. Мы с Галиано подошли к карте города Гватемала, что висела на стене. Детектив дотронулся до точки в юго-восточном квадранте.

– Номер один. Здесь жила Клаудия де ла Альда.

Достав из ящичка под доской кнопку с красной шляпкой, он воткнул ее в карту, а рядом – еще желтую.

– Де ла Альде было восемнадцать. Приводов в полицию нет, в употреблении наркотиков не замечена, на беглянку не похожа. Долгое время работала с детьми-инвалидами, помогала местной церкви. Четырнадцатого июля ушла из дома родителей на работу – и с тех пор ее больше не видели.

– Бойфренд? – спросила я.

– Алиби. Вне подозрений.

Он воткнул в карту синюю кнопку.

– Клаудия работала в музее Иксчель.

Иксчель – частный музей культуры майя. Я там бывала, поэтому помнила, что он смутно напоминает майяский храм.

– Номер два. Люси Херарди, семнадцать лет, студентка Университета Сан-Карлос.

Добавил вторую синюю кнопку.

– У Херарди также не было приводов, и она тоже жила с родителями. Хорошо училась. Если не считать того, что ни с кем не общалась, вполне обычная девушка.

– Почему у нее не было друзей?

– Отец держал на коротком поводке.

Его палец переместился к маленькой улочке на полпути между Иксчелем и американским посольством.

– Люси жила вот здесь.

Добавил вторую красную кнопку.

– В последний раз ее видели в Ботаническом саду…

Он воткнул желтую кнопку в зеленое пятно на пересечении Шестой руты и авениды де ла Реформа.

– …пятого января.

Палец Галиано перескочил на Десятую калье возле дома номер три по авениде де ла Реформа.

– Вам знакома Зона Вива?

Я ощутила болезненный укол. Мы с Молли обедали в кафе в Зона Вива накануне моего отъезда в Чупан-Я.

«Сосредоточься, Бреннан».

– Это небольшой анклав дорогих отелей, ресторанов и ночных клубов.

– Верно. Номер три, Патрисия Эдуардо, девятнадцати лет, жила всего в нескольких кварталах оттуда.

Третья красная кнопка.

– Эдуардо рассталась с друзьями в кафе «Сан-Фелипе» вечером двадцать девятого октября и домой больше не вернулась.

Желтая кнопка.

– Она работала в больнице «Сентро Медико».

Синяя кнопка отправилась на угол Шестой авениды и Девятой калье, всего в нескольких кварталах от музея Иксчель.

– Та же история: чистая биография, бойфренд – почти святой. Большую часть свободного времени проводила с лошадьми. Неплохая наездница.

Галиано показал на точку, равноудаленную от мест жительства Люси Херарди и Патрисии Эдуардо.

– Здесь жила пропавшая номер четыре, Шанталь Спектер.

Красная кнопка.

– Шанталь ходила в частную школу для девочек…

Синяя кнопка.

– …и недавно вернулась из длительной поездки в Канаду.

– Что она там делала?

Детектив мгновение поколебался.

– Проходила некий специальный курс. Последний раз девушку видели дома.

– Кто?

– Мать.

– Родителей проверяли?

– Иностранного дипломата не так-то легко проверить.

– Есть поводы для подозрений?

– В любом случае ничего не нашли. Итак, мы знаем, где жила каждая из девушек.

Галиано постучал по красным кнопкам.

– Знаем, где каждая из них работала или училась.

Синие кнопки.

– И знаем, где каждую из них видели в последний раз.

Желтые кнопки.

Я уставилась на карту, найдя ответ по крайней мере на один вопрос. Я достаточно хорошо знала город Гватемала, чтобы не осталось сомнений, – Клаудия де ла Альда, Люси Херарди, Патрисия Эдуардо и Шанталь Спектер принадлежали к верхам общества. Они жили в мире тихих улиц и подстриженных газонов, а не наркотиков и торговли телом. В отличие от бедных и бездомных, в отличие от жертв из Чупан-Я или сирот-токсикоманов из парка Конкордия, семьи этих девушек обладали деньгами и властью и делали все возможное, чтобы разыскать пропавших.

Но откуда такой интерес к останкам, которые обнаружили в полуразвалившейся гостинице?

– Почему «Параисо»? – спросила я.

Мужчина снова поколебался.

– Мы искали везде, где могли.

Я повернулась к Галиано. Лицо его ничего не выражало. Я ждала, но он молчал.

– Поговорим на равных или так и будем ходить вокруг да около?

– В смысле?

– Как хочешь, Бэт. – Я направилась к выходу.

Галиано яростно взглянул на меня, но не ответил. Внезапно на моем предплечье сомкнулись его пальцы.

– Ладно. Но отсюда никто не выйдет.

– Обычно я предпочитаю все обсудить и прийти к консенсусу. А вы?

Детектив отпустил мою руку и провел ладонью по волосам, уставившись на меня коровьими глазами.

– Полтора года назад Шанталь Спектер арестовали. Нашли кокаин.

– Она употребляла?

– Не вполне ясно. Девушка настучала на друзей, и ее освободили без проверки на наркотики. Приятели ее оказались наркоманами.

– Торговала?

– Вряд ли. Прошлым летом ее опять арестовали. Та же история. Полиция накрыла притон в дешевом отеле, и Шанталь, среди прочих, угодила в сети. Вскоре после этого папаша послал ее в Канаду поправить здоровье. Она вернулась на Рождество, пошла в январе в школу – и исчезла через неделю после начала занятий. Посол пытался искать дочь самостоятельно, но в конце концов сдался и сообщил о ее пропаже.

Палец детектива переместился к лабиринту улочек старого города.

– Оба раза Шанталь арестовывали в Первой зоне.

– Молодежь порой бывает склонна к мятежу, – заметила я. – Вероятно, она вернулась домой, поругалась с отцом и сбежала.

– На четыре месяца?

– Скорее всего, это просто совпадение. Шанталь не вписывается в схему.

– Люси Херарди исчезла пятого января. Через десять дней то же случилось с Шанталь Спектер. – Галиано повернулся ко мне. – Судя по некоторым данным, Люси и Шанталь были близкими подругами.

6

Фотографии с места преступления позволяют легко проникнуть в чужие тайны. В отличие от фотоискусства, где специально подбирают свет и композицию, чтобы подчеркнуть мгновения красоты, полицейские фото фиксируют во всех деталях суровую, ничем не приукрашенную реальность. Их просмотр доставляет мало удовольствия, а порой повергает в уныние.

Разбитое окно. Забрызганная кровью кухня. Женщина лежит в постели, раздвинув ноги; лицо ее закрывают порванные трусики. Распухшее тело ребенка в вентиляционной шахте. Кошмар возвращается раз за разом – мгновения, часы, дни спустя.

Или даже месяцы.

В девять сорок Хикай принес фотографии из «Параисо». В отсутствие костей для анализа эти фото давали мне единственную надежду восстановить облик жертвы, а может, и связать скелет в отстойнике с одной из пропавших девушек.

Я открыла первый конверт. Было немного страшно, но вместе с тем не терпелось узнать, сколько анатомических подробностей сохранилось.

Или потерялось.

Переулок.

«Параисо».

Обветшалый маленький оазис на заднем дворе.

Я разглядывала всевозможные виды отстойника до вскрытия и после, до, во время и после осушки. На последнем снимке пустые камеры пересекали тени, похожие на длинные костлявые пальцы.

Убрав первую пачку обратно в конверт, я взяла следующий.

Первая фотография изображала мою устремленную к небу задницу на краю отстойника. На второй виднелась кость на простыне в мешке для трупов. Даже с увеличительным стеклом деталей различить не удавалось. Отложив лупу, я продолжила просмотр.

Через семь снимков обнаружила крупномасштабную фотографию локтевой кости. Ведя вдоль нее лупой, изучила каждую впадину и углубление. И уже готова была сдаться, когда вдруг заметила тонкую, как волос, линию на конце со стороны запястья.

– Взгляните.

Взяв лупу, Галиано склонился над снимком. Я показала кончиком шариковой ручки.

– Это остаточная эпифизарная линия.

– Ay, Dios, – проговорил он, не поднимая взгляда. – И что это значит?

– Видно, как головка кости врастает в конец ее ствола.

– И что это значит?

– Это значит, что жертва была молода.

– Насколько?

– Вероятно, не старше девятнадцати.

Он выпрямился:

– Muy bueno[26], доктор Бреннан.

На середине третьей пачки начались фотографии черепа. Я разглядывала снимок за снимком – и желудок мой сжимался в еще более тугой узел, чем тогда, в отстойнике. Хикай фотографировал череп по меньшей мере с шести футов. Грязь, тени и расстояние скрывали все черты. Даже увеличительное стекло не помогало.

Обескураженно досмотрев до конца третий конверт, я двинулась дальше. Одна за другой появлялись разложенные на простыне части тела. Линии роста на нескольких длинных костях подтверждали примерный возраст, который я определила по локтевой кости.

Хикай сделал не меньше полудюжины снимков таза. Мягкие ткани удерживали вместе три его части, что позволяло различить сердцевидное входное отверстие. Длинные лобковые кости соединялись наверху под тупым углом.

Я перешла к видам сбоку.

Широкая и неглубокая седалищная борозда.

– Женщина, – сказала, ни к кому не обращаясь.

– Покажите. – Галиано вернулся к моему столу.

Развернув перед ним фотографии, я объяснила каждую деталь. Детектив молча слушал.

Собирая снимки, я случайно посмотрела на несколько странной формы пятнышек с брюшной стороны правой подвздошной кости. Поднесла к глазам фотографию, а к ней – лупу. Галиано наблюдал за мной.

Фрагменты зубов? Растительность? Гравий? Крошечные частицы казались знакомыми, но, как бы я ни пыталась, опознать их не могла.

– Что там? – спросил полицейский.

– Не знаю точно. Может, просто мусор.

Вернув фотографии в конверт, я вытряхнула новую пачку.

Кости ступней. Кистей рук. Ребра.

Галиано вызвали к нему в кабинет. Двое детективов продолжали корпеть у своих досок.

Грудина. Позвонки.

Вернулся Бартоломе.

– Где, черт побери, Эрнандес?

Ответа не последовало. Я представила, как позади двое пожимают плечами.

Заболела спина. Я вытянула над головой руки и потянулась – сперва назад, потом в стороны.

А когда вновь взялась за фотографии, случилось чудо.

Пока я наблюдала за осушкой отстойника, Хикай вернулся к черепу. На последних его снимках были виды сверху, снизу, с боков и спереди, с расстояния примерно в один фут. Несмотря на грязь, я многое смогла увидеть.

– Хорошие фото.

Галиано тотчас же оказался рядом. Я показала на вид черепа спереди:

– Округлые глазницы, широкие скулы.

Перейдя к снимку основания черепа, указала на скуловые кости:

– Видите, как они выступают?

Детектив кивнул.

– Череп короткий вдоль и широкий поперек.

– Почти шарообразный.

– Именно. – Я постучала по верхнему нёбу. – Параболической формы. Жаль, что передних зубов нет.

– Почему?

– Лопатообразные резцы могут указывать на расу.

– Лопатообразные?

– Вогнутая эмаль со стороны языка и приподнятая бороздка вдоль края. Вроде лопаты.

Я сменила вид снизу на вид сбоку, отметив низкую переносицу и прямой профиль.

– Что думаете? – спросил Галиано.

– Монголоид. – Я вспомнила последний мимолетный взгляд на череп и сопоставила тогдашнее впечатление с лежащими передо мной фотографиями.

Он тупо посмотрел на меня.

– Азиат.

– Китаец, японец, вьетнамец?

– Кто угодно. Или тот, чьи предки пришли из Азии. Коренной американец…

– Вы имеете в виду старые индейские кости?

– Однозначно нет. Эти совсем недавние.

Мужчина ненадолго задумался.

– Передние зубы выбиты?

Я понимала, что он имеет в виду. Зубы часто разрушают, чтобы затруднить опознание. Но в данном случае было не так. Я покачала головой.

– Резцы имеют только один корень. Когда мягкие ткани разлагаются, их ничто не удерживает. Скорее всего, они просто выпали.

– И куда делись?

– Могли просочиться через канализационную систему. Или до сих пор остаются в отстойнике.

– От них есть какая-то польза?

– Конечно. По этим чертам можно лишь строить предположения. – Я махнула в сторону фотографий.

– Так кто же этот незнакомец в отстойнике?

– Женщина, вероятно, лет восемнадцати-девятнадцати, возможно, монголоидного происхождения.

Я прямо чувствовала, как за коровьими глазами вспыхивают нейроны.

– Но у большинства гватемальцев монголоидные черты…

– У многих, – согласилась я.

– И у крайне малого числа – канадцев.

– Местные народности, иммигранты из Азии и их потомки.

Галиано долго молчал.

– Вероятнее всего, – сказал он, – перед нами не Шанталь Спектер.

Я уже собиралась ответить, когда Эрнандес вкатил в кабинет свою тележку. Вместо ящиков на ней лежали два мешка для мусора и черный парусиновый чемодан.

– Где тебя носило, черт побери? – спросил его напарник.

– Эти придурки не желали одолжить мне освещение. Будто это драгоценности короны. – Голос – словно из забитого мусорного бака. – Куда это все сложить?

Галиано показал на два складных столика у стены справа. Эрнандес выгрузил содержимое тележки и поставил ее возле оставшихся ящиков.

– В следующий раз пусть все это таскает кто-нибудь другой. – Вытащив из кармана желтый платок, он вытер лицо. – Тяжелые, зараза.

Сунув платок в задний карман, Эрнандес выбежал за дверь. Я успела заметить лишь торчащий клочок желтой ткани.

– Давайте взглянем на фотографии, – сказал Галиано. – Большинство от родственников. Одна из посольства.

Я послушалась, хотя особой нужды в том не было. Не впервые участвуя в расследовании серийных убийств, я прекрасно представляла, что увижу. Лица: враждебные, счастливые, озадаченные, сонные. Молодые или старые, мужчины или женщины, изящные или неопрятные, красивые или непритязательные – все застигнуты в некий момент времени, еще не подозревая о грядущей беде.

Взглянув в первый раз, я подумала о Теде Банди[27] и жертвах, которые он выбирал на свой вкус. У всех четырех женщин были длинные черные волосы с пробором на макушке. Но на этом сходство заканчивалось.

Клаудия де ла Альда не отличалась красотой – угловатая, с массивным носом и широко посаженными, похожими на оливки глазами. На каждом из трех снимков она была одета в черную юбку и пастельного тона блузку, застегнутую до подбородка. На обширной груди покоилось серебряное распятие.

У Люси Херарди были блестящие черные волосы, голубые глаза, изящный нос и подбородок. На школьном портрете она была в голубом блейзере и накрахмаленной белой блузке. На домашнем фото – в легком желтом платье, со шнауцером на коленях. Во впадинке на шее примостился золотой крестик.

Патрисия Эдуардо была из них самой старшей, но выглядела она едва ли на пятнадцать лет. Одна фотография запечатлела девушку верхом на пегой лошади. Черные глаза наездницы блестели из-под жокейской шляпки, одна рука сжимала поводья, другая лежала на колене. На втором фото она стояла рядом с лошадью, торжественно глядя в объектив. Как и остальные, носила крест и не пользовалась косметикой.

Если де ла Альда, Херарди и Эдуардо выглядели образцами целомудрия, то Шанталь Спектер являла собой воплощение распутства. На фотографии дочь посла была одета в короткую маечку и обтягивающие джинсы. Светлые волосы с темными прядками и макияж в стиле вамп.

На эту фотографию совсем не была похожа другая, полученная по официальным каналам посольства. На ней Шанталь позировала между мамой и папой на диване в стиле королевы Анны, одетая в холщовые тапочки, чулки и белое платье, без всяких полос в волосах и глаз, словно у Белы Лугоши[28].

Глядя на них, я почувствовала, как у меня перехватывает дыхание. Неужели все четыре девушки мертвы? Неужели мы извлекли одну из них из отстойника в «Параисо»? Неужели в столице Гватемалы действительно орудует психопат и замышляет очередное убийство? Не появятся ли в ближайшее время еще фотографии?

– Не похожа она на торговку наркотой. – Галиано смотрел на фотографию Спектер.

– Никто из них не похож.

– Кто-то подходит под ваше описание?

– Все. Шанталь Спектер не той расы, но сомнения всегда остаются. Будь у меня возможность снять данные и проверить по базе, я могла бы сказать точнее. Но в любом случае с расой все не так просто.

За моей спиной рослый детектив перетаскивал ящики на тележку.

– Как насчет времени? – спросила я.

– Клаудия де ла Альда была объявлена пропавшей в июле. Обслуживание отстойника проводилось в августе.

– Дата, когда ее в последний раз видели живой, вовсе не означает дату смерти.

– Да, – согласился Галиано.

– Если она вообще мертва.

– Патрисия Эдуардо исчезла в октябре, Херарди и Спектер – в январе.

– Кто-то из пропавших был одет в джинсы и розовую блузку в цветочек?

– Судя по показаниям свидетелей – нет. – Он указал на стопку папок. – Все данные там.

– Сперва хотелось бы взглянуть на одежду, – сказала я.

Галиано прошел следом за мной к складному столу, глядя, как я снимаю с него мешки с уликами, ставлю их на пол, достаю из рюкзака лист полиэтилена и расстилаю его на столе.

– Нужна вода. – Я подняла первый мешок.

Детектив вопросительно посмотрел на меня.

– Чтобы отчистить метки.

Он обратился к одному из коллег.

Натянув латексные перчатки, я развязала узел и начала извлекать из мешка грязную одежду. Комнату заполнила отвратительная вонь.

Полицейский с напомаженными волосами принес воды.

– Господи, воняет как из канализации!

– Кто бы сомневался, – заметила я, когда он вышел, закрыв за собой дверь.

Джинсы. Блузка. Зеленый бюстгальтер. Зеленые трусики в мелкую красную розочку. Голубые носки. Туфли-мокасины.

По спине пробежал холодок. Такие же подарили нам с сестрой, когда я пошла в пятый класс.

Постепенно на столе обретало форму безголовое и безрукое мокрое чучело. Когда мешки опустели, я начала исследовать каждый предмет одежды.

На голубых джинсах этикетки не было. Несмотря на хорошее состояние материи, штаны развалились на части.

Я проверила карманы. Чего и следовало ожидать: пусто. Намочила метку и слегка потерла. Буквы стерлись до нечитаемости. Штанины были подвернуты, но я оценила размер как близкий к моему – женский шестой или восьмой. Галиано записывал все в свой блокнот.

На блузке меток не оказалось. Пока что я оставила ее застегнутой.

– Ножевые ранения? – спросил Бэт, пока я осматривала несколько повреждений на ткани.

– Неправильная форма, рваные края, – ответила я. – Просто разрывы.

Бюстгальтер был тридцать четвертого размера, трусики – пятого. Фирменных меток не было и на них.

– Странно, что джинсы разваливаются, хотя все остальное почти в идеальном состоянии, – заметил Галиано.

– Натуральные волокна. Сегодня они есть, а завтра – нет.

Он молчал, ожидая продолжения.

– Джинсы, вероятно, были сшиты хлопковой нитью. Но девушка явно отличалась любовью к синтетике.

– Принцесса Полиэстер.

– Может, это и не самая лучшая одежда, но полиэстер и акрил намного хуже разлагаются.

– Химия куда долговечнее.

Я отвернула правую штанину, с которой стекала на полиэтилен грязная жижа. Кроме мертвых тараканов, ничего не обнаружила.

Отвернула левую.

– Есть «люма-лайт»? – спросила я.

Речь шла о специальном источнике света, в лучах которого ярко блестят отпечатки пальцев, волосы, волокна, сперма и следы от наркотиков.

Галиано достал из ящика, что принес Эрнандес, черную коробочку и две пары темных очков. Пока он искал розетку и выключал освещение, я надела очки, затем повернула выключатель и направила «люма-лайт» на одежду. Луч ничего не высвечивал, пока я не добралась до отогнутого края левой штанины. Волокна сверкнули, словно фейерверк на Четвертое июля.

– Что это, черт побери? – Дыхание Галиано на моем плече.

Я направила луч на отворот и отступила назад.

– ¡Puchica! Ух ты!

Прищурившись, он с минуту разглядывал джинсы, затем выпрямился.

– Волосы?

– Возможно.

– Человеческие или звериные?

– Это уже задача для вас, сыщиков. Но я бы поинтересовалась домашними животными.

– Черт побери.

Достав из рюкзака горсть пластиковых флаконов, я пометила один из них, отделила волокна и поместила их внутрь. Затем обследовала каждый дюйм одежды. Фейерверки больше не вспыхивали.

– Свет?

Галиано снял очки и щелкнул выключателем.

Пометив на оставшихся флаконах дату, время и место, я соскребла в каждый из них грязь, подписывая на этикетках данные о содержимом. Правый носок, внешняя сторона. Правый носок, внутренняя сторона. Левый носок. Отворот правой штанины. Отворот левой штанины. Правая туфля, внутренняя сторона. Правая туфля, подошва. Десять минут спустя я была готова заняться блузкой.

– Свет, пожалуйста.

Детектив выключил свет.

Пуговицы были обычные, пластиковые. Я коснулась каждой из них лучом «люма-лайта». Никаких отпечатков.

– Все, спасибо.

Комната осветилась. Расстегнув каждую пуговицу, я отогнула ткань, обнажая внутреннюю сторону блузки.

Предмет был настолько мал, что почти ускользнул от моего внимания, запутавшись в шве под правой подмышкой.

Я схватила увеличительное стекло.

О нет!

Глубоко вздохнув и сдерживая дрожь в руках, вывернула рукав наизнанку.

Пятью дюймами ниже лежал еще один.

А еще один обнаружился на дюйм ниже первого.

– Вот черт!

– Что такое? – Галиано уставился на меня.

Я направилась к столу с фотографиями, вытряхнула на него конверты и нашла нужные снимки. Вытащив фотографию таза, взглянула в лупу на таинственные пятнышки.

Господи!

Едва дыша, я вглядывалась в каждый дюйм тазовых костей, затем перешла к следующим фотографиям. Всего заметила пятнышек семь.

Меня охватила ярость и тоска, а вместе с ними – все те чувства, что и в могиле в Чупан-Я.

– Не знаю, кто она, – сказала я. – Но, возможно, знаю, почему она умерла.

7

– Слушаю, – сказал Галиано.

– Она была беременна.

– Беременна?

Я взяла со стола первое фото таза.

– Это пятнышко – фрагмент черепа плода. А в блузке – его кости.

– Покажите.

Вернувшись к столу, я продемонстрировала три фрагмента величиной с ноготь.

– ¡Hijo de la puta! Сукин сын!

Я не ответила, застигнутая врасплох его горячностью.

– На каком месяце?

– Точно не уверена. Хотелось бы измерить кости и провести сравнительный анализ.

– Чертов сукин сын!

– Угу.

Через закрытую дверь послышались мужские голоса, затем смех грубо нарушил царившую в комнате мрачную атмосферу.

– Так кто же она, черт возьми? – чуть тише обычного спросил Галиано.

– Девушка-подросток со страшной тайной.

– А папаша, видать, не пожелал становиться семьянином.

– Возможно, у папаши уже была семья.

– Или беременность – лишь стечение обстоятельств.

– Может быть. Если это серийный убийца, он мог выбирать жертвы без разбору.

Голоса в коридоре стихли.

– Пора нанести еще один визит хозяину гостиницы и его жене, – сказал Галиано.

– Не помешало бы заодно проверить окрестные женские клиники и центры планирования семьи. Возможно, она хотела сделать аборт.

– Это Гватемала.

– И то верно. Давайте-ка сделаем фотографии, прежде чем я все это уберу. – Я махнула рукой в сторону блузки.

Через несколько минут появился Хикай. Я протянула ему линейку и показала на кости. Пока эксперт снимал, Галиано переставлял осветительные приборы.

– Как насчет размера?

– Размера?

– Какого она была роста?

– Судя по одежде, среднего или маленького. Если смотреть по местам прикрепления мышц к костям, я бы сказала: фигура довольно изящная.

Я перебрала фотографии, пока не дошла до костей ног.

– Могу оценить рост по бедренной кости, используя для масштаба линейку, но лишь примерно. Вам известен рост четырех пропавших девушек?

– Должен быть в досье. Если нет – выясню.

– Готово, – сказал Хикай.

Достав из рюкзака еще два флакона, я пометила один словами «Останки плода». Затем извлекла кости из-под мышки и рукава, закрыла флаконы и подписала метки.

– Стандартные снимки одежды? – спросил фотограф.

Пока я смотрела, как он движется вокруг стола, в голову вдруг пришла мысль.

– Где берцовая кость и кости ступни, которые были в джинсах? – спросила я у Галиано.

– Диас их тоже забрал.

– И оставил джинсы.

– Он не заметил бы улик, даже если бы они лежали у него под ногами.

– Что вы думаете насчет Лукаса?

– Похоже, добрый доктор не в восторге от поставленной перед ним задачи.

– Мне тоже так показалось. Полагаете, Диас пытается на него давить?

– Я встречаюсь с господином окружным прокурором сегодня днем. – Он развернул и надел темные очки. – И намерен говорить прямо.

Час спустя я въехала в ворота штаб-квартиры ФСАГ. На крыльце стоял Олли Нордстерн: облокотившись о столб, жевал резинку.

Я хотела было дать задний ход, но он метнулся ко мне, словно акула на запах крови.

– Доктор Бреннан! Вы первая в моем списке.

Я вытащила рюкзак из багажника взятого напрокат «аксесса».

– Давайте помогу.

– За последнее время кое-что случилось, мистер Нордстерн. – Накинув лямку на плечо, я захлопнула дверцу и направилась мимо него к зданию. – И сегодня у меня времени на интервью не будет.

– Может, вас все-таки удастся уговорить?

«Может, лучше утопишься в плевательнице»?

– Не сегодня.

Элена Норвильо сидела за одним из компьютеров в бывшей гостиной семейства Менья. Волосы ее скрывал завязанный на затылке голубой шарф.

– Buenos días, Elena.

– Buenos días, – ответила она, не сводя взгляда с экрана.

– Dónde está Mateo?[29]

– Во дворе, – ответил за моей спиной Нордстерн.

Обойдя стол Элены, я прошла по коридору мимо офисов и кухни и вышла в огороженный стеной дворик. Репортер шел за мной по пятам, словно щенок.

Над краями двора нависала крыша, в середине же он был открыт. Впереди слева располагался бассейн, выглядевший здесь столь же неуместно, как джакузи в ночлежке для бездомных. На поверхности воды мерцали солнечные лучи, окрашивая все вокруг странным голубоватым сиянием.

Площадку под крышей в задней части двора занимали рабочие столы. Под каждым из них стоял пустой ящик, содержимое которого было разложено на столе. Вдоль каменных стен тянулись ряды неоткрытых ящиков. Из-за штабелей выглядывали тропические растения, остатки когда-то роскошных садов Мена.

Луис Посадас и Роза О’Рейли исследовали останки в дальнем конце первого ряда столов. Роза записывала данные, а Луис действовал циркулем, выкрикивая результаты измерений. Хуан Корралес сверялся с подвешенным скелетом, держа в левой руке фрагмент кости. Вид у него был озадаченный. Череп скелета украшала шляпа с загнутыми кверху полями.

Когда я вошла в двери, Матео поднял взгляд от единственного в лаборатории микроскопа. Он был одет в джинсовый комбинезон и серую футболку с отрезанными рукавами. На верхней губе проступили капельки пота.

– Темпе! Рад видеть.

– Как Молли? – спросила я, подходя к нему.

– Без изменений.

– Кто такая Молли?

Матео посмотрел на Нордстерна, затем снова на меня. Глаза его сузились, так же как у Галиано в «Параисо». Впрочем, мог и не намекать – я не собиралась обращать внимание на наглого коротышку.

– Вижу, вам все-таки удалось договориться, – заметил Рейес.

– Я сказала мистеру Нордстену, что сегодня об этом не может быть и речи.

– Надеялся, вы сумеете ее убедить, – умоляюще проговорил писака.

– Прошу прощения. – Матео улыбнулся репортеру, взял меня за руку и подтолкнул в сторону дома.

Я последовала за ним наверх в его кабинет.

– Отвадь его, Матео.

– Репортаж в газете может пойти нам только на пользу. – Указав мне на стул, он закрыл дверь. – Мир должен знать факты, а фонду нужны деньги. Если поделимся информацией – можем получить финансирование. И защиту, – добавил он, не дождавшись моего ответа.

– Прекрасно. Вот ты с ним и говори.

– Я уже говорил.

– Это может сделать Элена.

– Она уже провела с Олли весь вчерашний день. Теперь ему нужна ты.

– Нет.

– Брось какую-нибудь кость, и он уйдет.

– Почему я?

– Он считает, что ты крутая.

Я пронзила Матео взглядом, который мог бы заморозить в полдень Долину Смерти.

– Его впечатлила та история с байкерами.

Я закатила глаза.

– Хотя бы полчаса? – теперь уже в голосе мужчины послышались умоляющие нотки.

– Чего он хочет?

– Красочных цитат.

– Он не знает про Молли и Карлоса?

– Мы сочли за лучшее этого не касаться.

– Чертов репортер! – Я стряхнула пылинку со штанины. – А про кости в отстойнике?

– Нет.

– Ладно. Только полчаса.

– Тебе понравится.

«Как гнойный фурункул», – подумала я.

– Просвети меня об истории с отстойником, – сказал Матео.

– А тот Джимми Бреслин?[30]

– Подождет.

Я рассказала о том, что узнала в управлении полиции, опустив лишь фамилию Шанталь Спектер.

– Андре Спектер, канадский посол. Тяжелый случай.

– Ты знаешь?

– Детектив Галиано рассказал. Потому я и позволил ему подкараулить тебя, когда мы вернулись из Чупан-Я.

Вряд ли мне стоило обижаться. Если честно, я была даже рада, что Матео понимает последствия того, чем мне предстоит заниматься в ближайшие дни.

Достав из рюкзака флакон, я поставила его на стол. Рейес прочитал этикетку, прищурившись, взглянул на содержимое и посмотрел на меня:

– Кости плода?

Я кивнула:

– Заметила на некоторых фотографиях фрагменты черепа.

– Срок?

– Нужно свериться с Фазекашем и Коса.

Имелся в виду том под названием «Судебная эмбриональная остеология», библия антрополога по внутриутробному развитию скелета. Те, кому посчастливилось обладать экземплярами этой книги – а она была опубликована в Венгрии в 1978 году и давно распродана, – хранили их как зеницу ока.

– В нашей библиотеке есть.

– Закончил с измерениями?

– Почти. – Он встал. – Думаю закончить к тому времени, когда ты разберешься с Нордстерном.

Глаза мои закатились столь глубоко, что я испугалась, как бы они не провалились в мозг.

– Вчера мне очень вас не хватало.

– Угу.

– Сеньор Рейес сказал, что вы заняты до субботы.

– У нас есть полчаса, сэр. Чем могу помочь?

Мы поменялись сторонами стола Матео, и Нордстерн теперь сидел там, где до этого я.

– Ладно. – Он достал из кармана маленький диктофон и взвесил его в руке. – Вы не против?

Пока репортер возился с кнопками, я смотрела на часы.

– Готово, – сказал он, откидываясь на спинку стула. – Поведайте, что тут происходило.

Вопрос меня удивил.

– Разве Элена вам не рассказывала?

– Хотелось бы узнать разные точки зрения.

– Это исторические сведения.

Я увидела, как удивленно поднялись его плечи, ладони и брови.

– Как далеко вы хотите углубиться в историю?

Он снова пожал плечами.

Ладно, будь по-твоему, придурок. Нарушение прав человека, статья сто один.

– В шестидесятые – девяностые годы многие латиноамериканские страны переживали периоды насилия и репрессий. Права человека были растоптаны, и большую часть жестокостей совершили правящие военные режимы. В начале восьмидесятых наметился сдвиг к демократии, и возникла необходимость расследования нарушений прав человека в недавнем прошлом. В некоторых странах подобные расследования привели к судам и приговорам. В других виновным помогли избежать наказания разнообразные амнистии. Стало ясно, что для раскрытия реальных фактов не обойтись без специалистов извне.

Нордстерн сидел, словно студент, которому совершенно неинтересны слова преподавателя. Я перешла к деталям поконкретнее.

– Хороший пример – Аргентина. Когда в восемьдесят третьем году страна вернулась к демократии, Национальная комиссия по исчезновению людей, КОНАДЕП, выяснила, что за время деятельности свергнутой военной диктатуры пропали без вести почти девять тысяч человек. Большая их часть была похищена силами безопасности и отправлена в нелегальные лагеря, где людей пытали и убивали. Тела либо сбрасывали с самолетов в море Аргентины, либо хоронили в безымянных могилах. Судьи начали требовать эксгумаций, но доктора, которым это было поручено, не имели опыта работы с костными останками и археологической подготовки. При использовании бульдозеров кости ломались, терялись, путались и пропадали. Вряд ли стоит говорить, что процесс опознания шел не лучшим образом.

Я излагала сжатую до предела версию.

– Вдобавок многие из этих докторов сами были причастны к резне либо по недосмотру, либо по должности.

В мозгу промелькнул образ Диаса, а потом Диаса и доктора Лукаса в «Параисо».

– Так или иначе, по всем этим причинам сочли необходимым ввести более строгий научный протокол и использовать экспертов, не подверженных влиянию подозреваемых в злодеяниях.

– И именно тогда за дело взялся Клайд Сноу.

– Да. В восемьдесят четвертом Американская ассоциация по развитию науки, ААРН, прислала в Аргентину делегацию, в состав которой входил и Клайд Сноу. В том же году была основана Аргентинская группа судебной антропологии, АГСА, которая существует и поныне.

– Не только в Аргентине.

– Конечно. АГСА сотрудничала с правозащитными организациями в Боснии, Восточном Тиморе[31], Сальвадоре, Гватемале, Парагвае, Южной Африке, Зимбабве…

– Кто все это финансирует?

– Членам группы платят из бюджета АГСА. В большинстве этих стран ресурсы правозащитных организаций крайне ограниченны.

Зная цель Матео, я продолжила тему.

– Деньги – хроническая проблема в правозащитной работе. Кроме жалованья работникам, нужно оплачивать расходы на поездки и решение местных вопросов. Та или иная миссия может полностью финансироваться АГСА, или ФСАГ в Гватемале, или какой-либо местной или международной организацией.

– Давайте поговорим о Гватемале.

Вот тебе и весь разговор о деньгах.

– Во время гражданской войны, с шестьдесят второго по девяносто шестой год, погибли или пропали без вести от ста до двухсот тысяч человек. По примерным оценкам, еще миллион лишился крова и имущества.

– По большей части гражданские.

– Да. Комиссия ООН по восстановлению исторической справедливости в Гватемале пришла к выводу, что девяносто процентов всех нарушений прав человека совершали гватемальская армия и союзные ей полувоенные формирования.

– И основной удар пришелся на майя.

Он начинал становиться мне неприятен.

– Большинство жертв – крестьяне-майя, и многие из них не имели к конфликту никакого отношения. Армия прошла по сельской местности, убивая каждого, кто подозревался в поддержке местной герильи[32]. В горных провинциях Эль-Киче и Уэуэтенанго – сотни безымянных могил.

– По сути, выжженная земля.

– Да.

– А потом они притворились невинными.

– Многие годы правительства Гватемалы одно за другим отрицали, что резня вообще была. Нынешнее руководство страны отказалось от подобного фарса, но вряд ли отправит кого-то за решетку. В девяносто шестом было подписано мирное соглашение между правительством Гватемалы и коалицией основных партизанских группировок, формально положившее конец конфликту. В том же году была предоставлена защита от судебного преследования тем, кто обвинялся в нарушении прав человека во время войны.

– Тогда зачем все это? – Нордстерн обвел рукой кабинет.

– Оставшиеся в живых и родственники начинают подавать голос, требуя расследования. Даже не рассчитывая на наказание виновных, они хотят пролить свет на случившееся.

Я подумала о маленькой девочке из Чупан-Я, чувствуя, будто оправдываю преступников, рассказывая об их злодеяниях столь бесстрастно и отвлеченно. Жертвы заслуживали намного более живого повествования.

– Но даже до этого, в начале девяностых, гватемальские группировки, представляющие родственников жертв, начали приглашать иностранные организации, включая аргентинцев, для проведения эксгумаций. Аргентинцы вместе с учеными из США обучали местных, что в итоге привело к деятельности, которую вы имеете счастье наблюдать. За последние десять лет Матео и его команда провели десятки расследований и добились определенной независимости от власти.

– Как в Чупан-Я.

– Да.

– Расскажите про Чупан-Я.

– В августе восемьдесят второго в деревню вошли солдаты и гражданские патрульные…

– Под командованием Алехандро Бастоса, – вмешался Нордстерн.

– Этого я не знаю.

– Продолжайте.

– Похоже, вам известно больше, чем мне.

Он снова пожал плечами.

Черт побери! Я уже была сыта по горло. Резня представлялась парню просто историей. Для меня же это значило намного больше.

Я встала.

– Уже поздно, мистер Нордстерн. Мне нужно работать.

– Чупан-Я или отстойник?

Я молча вышла.

8

Возникновение младенца – сложный, по-военному точный процесс. Хромосомы формируют командный центр, где отряды генов-рядовых получают приказы от генов-управляющих, которые, в свою очередь, подчиняются другим управляющим генам выше по цепочке.

Сперва эмбрион представляет собой неопределенную массу. Отдается приказ.

Позвоночное!

Вокруг спинного мозга формируются сегментированные кости, возникают суставчатые конечности с пятью пальцами на каждой. Череп. Настоящая челюсть.

Эмбрион – рыба. Древесная лягушка. Ящерица.

Генералы повышают ставки.

Млекопитающее!

Теплокровное, живородящее, со специализированными зубами.

Эмбрион – утконос. Кенгуру. Снежный барс. Элвис.

Генералы не отступают.

Примат!

Противостоящие большие пальцы. Трехмерное зрение.

Наступление продолжается.

Хомо сапиенс!

Великолепное серое вещество. Хождение на двух ногах.

Человеческий скелет начинает костенеть примерно на седьмой неделе. Между девятой и двенадцатой появляются крошечные зачатки зубов.

Я опознала на фотографиях четыре фрагмента черепа.

Сфеноид, или клиновидная кость, имеет форму бабочки и составляет часть глазниц и основания черепа. Ее большие крылья формируются на восьмой неделе развития плода, малые – семь дней спустя.

Пользуясь увеличительным стеклом и калибровочной сеткой, я измерила ее длину и ширину. С помощью масштабной линейки рассчитала истинный размер. Большое крыло – пять на семь миллиметров. Малое – шесть на пять.

Височная кость также требует некоторой сборки. Плоская ее часть, образующая висок и бок скулы, появляется на восьмой неделе. Размеры – десять на восемнадцать миллиметров.

Барабанное кольцо начинает формироваться примерно на девятой неделе, за последующие три недели вырастает в три костяных фрагмента, которые затем, на шестнадцатой неделе, соединяются в кольцо. Незадолго до того, как дитя покидает утробу, кольцо прирастает к ушному отверстию.

Первым загадочным пятнышком, которое я заметила на снимке таза, было крошечное барабанное кольцо. Несмотря на все еще заметные линии сращивания, три сегмента были прочно соединены. Измерив диаметр, я добавила цифру в свой список. Восемь миллиметров.

Занялась содержимым флаконов.

Миниатюрная половинка челюсти с впадинами, где никогда не будет зубов. Двадцать пять миллиметров.

Ключица. Двадцать один миллиметр.

Просматривая таблицы в книге по эмбриональной остеологии, я проверила каждое измерение. Большое крыло сфеноида. Малое крыло сфеноида. Височная кость. Барабанное кольцо. Челюсть. Ключица.

Судя по Фазекашу и Коса, женщина в отстойнике была на пятом месяце беременности.

Я закрыла глаза. Младенец был от шести до девяти дюймов в длину и весил около восьми унций, когда погибла его мать. Он мог моргать, хватать, делать сосательные движения. У него были ресницы и отпечатки пальцев, он мог слышать и узнавать мамин голос. Если это была девочка, ее крошечные яичники содержали шесть миллионов яйцеклеток.

Я сидела, охваченная грустью, когда меня из дверей позвала Элена:

– Тебе звонят.

Разговаривать ни с кем не хотелось.

– Детектив Галиано. Можешь поговорить в кабинете у Матео.

Поблагодарив Элену, я убрала образцы во флакон и поднялась на второй этаж.

– Пять месяцев, – коротко бросила я.

Объяснения не потребовались.

– Как раз то время, когда она могла бы откровенно поговорить с папашей.

– Своим собственным или счастливым донором спермы?

– Или с тем, кто донором не стал.

– Ревнивый бойфренд? – вырвалось у меня.

– Рассерженный сутенер?

– Сумасшедший незнакомец? Вариантов полно. Для этого и нужны детективы.

– Сегодня утром я кое-что выяснил.

Я ждала.

– Семья Эдуардо – гордые владельцы двух боксеров и кота. В семье Люси Херарди живут кошка и шнауцер. Де ла Альда не любители животных. Так же как и посол со своим семейством.

– А у бойфренда Патрисии Эдуардо?

– Хорек по имени Хулио.

– У Клаудии де ла Альда?

– Аллергия.

– Когда ваши парни закончат с образцами?

– В понедельник.

– Что сказал окружной прокурор?

Галиано выдохнул через нос.

– Скелет они нам не отдадут.

– Мы можем попасть в морг?

– Нет.

– Почему?

– Диас искренне клялся мне в дружбе и от всей души жалел, что не вправе даже обсуждать этот вопрос.

– И часто такое бывает?

– Окружной прокурор мне ни разу еще не мешал. Правда, с Диасом связываться пока не приходилось.

Я задумалась.

– Как по-вашему, что вообще происходит?

– Либо он жестко придерживается протокола, либо на него кто-то давит.

– Кто?

Галиано не ответил.

– Посольство? – спросила я.

– Чем вы заняты? – В голосе Галиано послышались мрачные нотки.

– Сейчас?

– Нет, на детском балу.

Становилось понятно, почему пути Райана и Галиано разошлись.

Я посмотрела на часы: без двадцати шесть. На лабораторию опустилось спокойствие субботнего вечера.

– Уже поздно что-то начинать. Поеду обратно в отель.

– Я заеду за вами через час.

– Зачем?

– Приглашаю на кальдос.

Я начала было возражать, представив себе сборище в моей комнате.

Черт побери.

– Я буду в синем платье.

– Ладно, – озадаченно ответил он.

– Предпочитаю букетик цветов на запястье.

– Подарок от гражданина со склонностями к садоводству. – Галиано протянул мне два цветка, прикрепленные к синему резиновому браслету.

– Подарок?

– Браслет продается отдельно.

– Брокколи?

– Спаржа.

– Симпатичные.

Мы шли пешком в сторону кафе «Гукуматц». Вокруг гудели и лавировали машины. Прошел дождь, и в воздухе пахло влажным цементом, дизельным топливом, землей и цветами. Порой, когда проходили мимо тележки торговца, доносился кукурузный запах тамалес или чучитос.

Вместе с нами по тротуару шла толпа: парочки направлялись поужинать или выпить, молодые специалисты возвращались с работы, кто-то шел за покупками, кто-то просто решил прогуляться в субботу. Ветерок забрасывал галстуки за плечо, прижимал юбки к ногам и бедрам. Над головой с тихими щелчками поднимались и опускались пальмовые листья.

«Гукуматц» был обставлен в техномайяском стиле: темные деревянные скамейки, пластиковые растения, искусственный пруд с арочным мостом. Все стены украшали росписи, в основном изображавшие короля народа Киче пятнадцатого века, давшего свое имя заведению. Я подумала о том, что бы чувствовал Пернатый Змей при виде подобного обожания, но оставила свои мысли при себе.

Зал был освещен факелами и свечами, и мне показалось, будто я вхожу в гробницу майя. Когда мои глаза вновь обрели способность видеть, попугай выкрикнул приветствие по-испански и по-английски. То же проделал и человек в белой рубашке, черных брюках и фартуке.

– Hola, детектив Галиано. ¿Cómo está?[33]

– Muy bien, сеньор Веласкес.

– Давно не виделись.

Огромные усы Веласкеса опускались, а затем вновь завивались вверх, словно пытаясь дотянуться до ноздрей. Я представила себе императорского тамарина[34].

– Работы невпроворот, сеньор.

Веласкес понимающе кивнул:

– Преступность в наше время – просто кошмар. Везде и повсюду. Для жителей города такой детектив, как вы, – большая честь.

Еще раз грустно кивнув, Веласкес взял меня за руку и поднес ее к губам. Растительность на его лице напоминала стальную проволоку.

– Bienvenido[35], сеньорита. Друг детектива Галиано – всегда друг Веласкеса.

Отпустив мои пальцы, он приподнял брови и театрально подмигнул.

– Por favor[36], мой лучший столик. Идемте. Идемте.

Подведя нас к лучшим местам возле пруда, Веласкес повернулся и широко улыбнулся Галиано. Детектив подбородком указал на вход в ресторан.

– Sí, сеньор. Конечно.

Поспешно проводив нас к нише в дальнем углу, Веласкес вопросительно взглянул на Галиано. Мой спутник кивнул. Мы вошли в пещеру и сели. Великий борец с преступностью еще раз бросил на хозяина мрачный взгляд – и тот удалился.

– Вышло не изящнее обезьяньей задницы, – заметила я.

– Прошу прощения, но такова уж наша братия.

Несколько секунд спустя официантка принесла меню.

– Выпьем? – спросил Галиано.

«Ну да, как же».

– Не могу.

– Вот как?

– Превышу норму.

Полисмен не стал спорить. Себе он заказал неразбавленный мартини «Серый гусь», я попросила минеральной воды «Перье» с лаймом.

Когда принесли напитки, мы открыли меню. После того как мы переместились в подземный мир, без того слабое освещение сменилось почти полным мраком, и я едва могла разобрать написанный от руки текст. Стало интересно, почему Галиано решил перебраться сюда, но я не спросила.

– Если не пробовали кальдос – рекомендую.

– Кальдос – это?..

– Традиционное жаркое майя. Сегодня у них утка, говядина и курица.

– Курица.

Я закрыла меню. Все равно прочесть не могла.

Галиано выбрал говядину.

Официантка принесла тортильи. Взяв одну, мужчина предложил корзинку мне.

– Gracias, – сказала я.

– Когда? – Он откинулся на спинку стула.

Похоже, я что-то пропустила.

– Когда – что? – переспросила я.

– Когда вы завязали?

Я поняла, что он имеет в виду, но никакого желания обсуждать мой роман с алкоголем не было.

– Несколько лет назад.

– Подружились с Биллом Уилсоном?[37]

– Не люблю чужого общества.

– Многие полагаются на «Анонимных алкоголиков».

– Чудесная программа. – Я потянулась к стакану: лед осел на дно, слышалось тихое шипение пузырьков воздуха. – Вы хотели что-то рассказать по делу?

– Да.

Улыбнувшись, он пригубил мартини.

– У вас ведь дочь?

– Да.

Пауза.

– У меня сын. Семнадцать лет.

Я промолчала.

– Его зовут Алехандро, но он предпочитает, чтобы его звали Эл. Умный парень, – продолжал Галиано, не замечая отсутствия реакции с моей стороны. – В будущем году пойдет в колледж. Вероятно, отправлю в Канаду.

– В «Сент-Эф-Икс»? – попыталась я пробить брешь в его неприступной самоуверенности.

– Вот, значит, откуда вы услышали прозвище Бэт, – ухмыльнулся Галиано.

Значит, все-таки заметил – тогда, в управлении.

– Кто?

– Эндрю Райан.

– Ay, Dios! – Мужчина откинул назад голову и расхохотался. – И чем теперь занимается Райан?

– Детектив в полиции Квебека.

– До сих пор говорит по-испански?

– Райан знает испанский?

Галиано кивнул:

– Мы часто обсуждали проходящих мимо представительниц прекрасного пола, и никто не понимал, о чем мы говорим.

– Не сомневаюсь, что вы комментировали их ум.

– Нет, способности к вышиванию.

Я пронзила его взглядом.

– Времена были другие.

Появилась официантка – и мы оба занялись добавлением приправ в жаркое, после чего молча принялись за еду. Взгляд Галиано блуждал по ресторану. Если бы кто-то наблюдал за нами, мог бы принять за пару уставших друг от друга супругов.

– Хорошо ли вы знаете систему гватемальского правосудия? – наконец заговорил Галиано.

– Откуда? Я здесь чужая.

– Но вам же известно, что здесь не Канзас?

Господи! Он вел себя совсем как Райан.

– Мне известно о пытках и убийствах, детектив. Именно поэтому я в Гватемале.

Галиано съел кусочек жаркого и ткнул вилкой в мою сторону.

– Лучше есть, пока горячее.

Я вновь принялась за еду, ожидая продолжения, но он молчал. Напротив наших катакомб пожилая женщина жарила тортильи на комале. Я смотрела, как она подбрасывает тесто, укладывая его на плоскую глиняную сковороду и ставит ее на огонь. Руки ее повторяли одни и те же движения, лицо напоминало деревянную маску.

– Расскажите, как работает система. – Слова прозвучали резче, чем мне хотелось бы, – начала раздражать уклончивость Галиано.

– У нас в Гватемале нет судов присяжных. Уголовные дела расследуются судьями первой инстанции, иногда мировыми судьями, назначенными Верховным судом. Предполагается, что эти судьи – у вас они называются окружными прокурорами – занимаются поиском как исключающих вину доказательств, так и подтверждающих ее.

– То есть они действуют одновременно как защита и обвинение.

– Именно. Если судья-следователь решит, что подозреваемый виновен, дело передается другому судье, который выносит приговор.

– Кто уполномочен отдавать распоряжение о патологоанатомической экспертизе? – спросила я.

– Судья первой инстанции. Экспертиза обязательна в случае насильственной или подозрительной смерти. Но если внешнего осмотра достаточно, вскрытие не проводится.

– Кто отвечает за морги?

– Они находятся в непосредственном подчинении председателя Верховного суда.

– То есть судебные медики на самом деле работают в судах.

– Или в Национальном институте социального страхования, ИГСС. Но – да, судебные медики подчиняются судебной власти. Не так, как, например, в Бразилии, где государственные судебно-медицинские институты работают на полицию. Здесь судебные медики взаимодействуют с полицией очень мало.

– Сколько их всего?

– Около тридцати. Семь или восемь работают в судебном морге в столице, остальные разбросаны по стране.

– Они хорошо подготовлены?

Мужчина начал загибать пальцы – всего три.

– Нужно быть гражданином Гватемалы по рождению, доктором медицины и членом Судебно-медицинской ассоциации.

– И все?

– И все. Черт побери, в УСАК нет даже программы подготовки судебных медиков. – Имелся в виду Сан-Карлос, единственный государственный университет Гватемалы. – Если честно, не понимаю, почему этим вообще хоть кто-то занимается. Статуса никакого, зарплата дерьмовая. Вы были в столичном морге?

Я покачала головой.

– Напоминает Средневековье.

Подобрав кусочком тортильи остатки соуса, он отставил миску в сторону.

– Судебные медики работают на полную ставку?

– Одни – да. Другие в судах просто подрабатывают, особенно в селах.

Вошла официантка – и взгляд Галиано метнулся влево. Она забрала посуду, спросила про десерт и кофе и ушла.

– Каков порядок действий при обнаружении трупа?

– Вам понравится. Еще десять лет назад покойниками занимались пожарные. Они приезжали на место, осматривали тело, фотографировали его и забирали. Центральная диспетчерская сообщала в полицию, а мы – судье. Затем полицейские следователи собирали улики и брали показания. В конце концов появлялся судья, разрешал пожарным забрать тело, и они отвозили его в морг. Сегодня для этого используются полицейские машины.

– Почему изменился порядок?

– Друзья-пожарные не гнушались деньгами и драгоценностями.

– Значит, судебные медики обычно не появляются на месте событий?

– Нет.

– А Лукас?

– Вероятно, Диас не оставил ему выбора.

Принесли кофе. Несколько минут мы молча потягивали напиток. Я поискала взглядом старуху, и Галиано посмотрел туда же.

– Есть кое-что еще, что вряд ли придется вам по душе. В Гватемале от судебного медика требуется определить лишь причину смерти, а не ее обстоятельства.

Детектив имел в виду четыре термина, которые используются для обозначения обстоятельств смерти: убийство, самоубийство, несчастный случай, естественная смерть. В озере найден труп, вскрытие показало, что смерть наступила от удушения – вода в легких. Причина смерти – утопление. Но упал ли умерший в воду, прыгнул туда сам или его столкнули? Это уже обстоятельства.

– Кто определяет обстоятельства?

– Судья. Окружной прокурор.

Галиано наблюдал за парочкой, что усаживалась в дальнем конце зала. Затем он слегка повернул стул, наклонился и понизил голос:

– Вам известно, что многие причастные к злодеяниям остаются в армии на высоких должностях?

От его голоса у меня по коже поползли мурашки.

– Вы знаете, что многие из тех, кто сейчас занимается расследованием, были или являются непосредственными участниками внесудебных расправ?

– Являются?

Он не сводил с меня взгляда.

– Полиция?

Даже не моргнул.

– Как такое может быть?

– Формально полиция подчиняется Министерству внутренних дел, но фактически она под контролем армии. Вся система уголовной юстиции пронизана страхом.

– Кто именно боится?

Галиано вновь огляделся по сторонам, не оставляя незамеченным ни одного движения. Когда мужчина снова повернулся ко мне, лицо его посуровело еще больше.

– Боятся все. Свидетели и родственники не будут жаловаться, не станут давать показаний, опасаясь возмездия. Когда улики указывают на военных, прокурору или судье приходится беспокоиться о своей семье.

– Разве наблюдатели не следят за нарушением прав человека? – едва слышно прошептала я.

Галиано наклонился еще ближе:

– В Гватемале погибло или пропало без вести больше наблюдателей, чем где-либо еще на планете. Это не мои данные, а официальные.

Я читала об этом в недавнем выпуске «Human Rights Watch».

– И речь идет вовсе не о древней истории. Все эти убийства, кроме четырех, случились после того, как в восемьдесят шестом к власти пришло гражданское правительство.

Я почувствовала укол страха.

– К чему вы клоните?

– Здесь расследование смерти – работа не для слабонервных. – Взгляд его был полон горечи. – Стоит лишь составить медицинское заключение или полицейский отчет, намекающий не на того, на кого следует, – и легкой жизни больше не жди. Порой опасно докладывать о результатах, потому что получатель доклада может оказаться связан с плохими парнями, хотя и занимает прокурорскую должность.

– В смысле?

Он начал что-то говорить, но тут же отвел взгляд.

Внутри у меня все сжалось от ужаса.

9

Сегодня, похоже, был мой день цветов. Вернувшись в номер, я обнаружила целую композицию величиной с «фольксваген-жук». Открытка подписана в классическом стиле Райана:

Спасибо, что помнишь. Bon jour.

Э. Р.

Я впервые за неделю рассмеялась.

Приняв душ, изучила себя в зеркале, словно постороннюю, которую встретила на улице: женщина средних лет с изящным носом и скулами, морщинками в уголках глаз и решительным подбородком; шрам от оспы над левой бровью; асимметричные ямочки на щеках.

Отбросив волосы со лба, я обеими руками завела их за уши. В светло-каштановой шевелюре пробивалась заметная седина. Я всегда завидовала густым светлым волосам младшей сестры. Гарри никогда не приходило в голову пользоваться спреями и гелями для придания волосам пышности, я же тратила на них тысячи.

Несколько мгновений я разглядывала отражение. На меня смотрели усталые зеленые глаза, обведенные бледно-фиолетовыми синяками. У внутреннего края левой брови пролегла новая складка. Может, дело просто в освещении? Я переместилась вправо, отошла на полшага назад. Морщина оказалась вполне реальной. Здорово. За одну неделю в Гватемале постарела на десять лет.

Или виной всему тревога, вызванная предупреждением Галиано? И было ли это вообще предупреждением? Выдавив пасту на щетку, я занялась чисткой зубов, начав с верхних.

В чем суть нашего разговора в «Гукуматце»? Намек, чтобы я была осторожна и думала, куда и с кем хожу? На обратном пути мы говорили в основном о трупе в отстойнике. Галиано мало что смог сообщить.

Визит в клинику планирования семьи в Первой зоне ни к чему не привел. То же случилось и в частной клинике «Mujeres por Mujeres». Заведующая клиникой Мария Цукерман хоть и неохотно, но согласилась проверить базу данных пациентов. Нашлись две Эдуардо, Маргарита и Клара, обе в возрасте около тридцати, но никаких Люси Херарди, Клаудии де ла Альды или Шанталь Спектер. Если кто-то из пропавших женщин записывался на прием или проходил осмотр у врача, они пользовались псевдонимом.

Кто бы сомневался.

Галиано также выяснил, что неявка на прием в клинику ничего не значила. Многие пациентки записывались, а потом не приходили. Некоторые появлялись один или два раза, а затем исчезали. Возраст многих из них соответствовал возрасту девушки из отстойника. Многие были беременны. Не имея фотографии или подробного описания, доктор Цукерман не позволила беспокоить сотрудников клиники расспросами.

Галиано затребовал список всех, кто звонил или приходил в клинику за прошлый год. Как и ожидалось, Цукерман отказалась, ссылаясь на конфиденциальность сведений о пациентах. Детектив собирался обратиться за судебным ордером, когда появится больше данных.

Я сплюнула сквозь зубы, вновь ощутив чувство вины. Если бы оказалась предусмотрительнее тогда у отстойника, у нас сейчас действительно было бы больше данных.

Спрашивала я и о нападении на Карлоса и Молли. Полицейский слышал об этом, но мало что знал, потому что расследованием занимались стражи правопорядка Сололы. Однако пообещал выяснить все, что сумеет.

Я выдавила крем на ладонь и размазала его по лицу.

Мы говорили также и об Эндрю Райане. Я рассказала Галиано о работе Райана в полиции Квебека. Он поделился новыми историями об их совместных годах юности.

Уходя, детектив сказал мне, что его напарник утром побывает в семьях Эдуардо и де ла Альда, а сам он нанесет визит Херарди и Спектерам. Учитывая находку в «Параисо», они считали воскресные визиты вполне обоснованными. Я попросила разрешения пойти вместе с ним, заявив, что вряд ли это опасно, да и посторонний взгляд может быть полезен. Галиано отнесся к просьбе скептически, но согласился.

Выключив свет, я как можно шире распахнула окна, поставила будильник и забралась в постель. Долго вслушивалась в шум машин за окном и звуки в соседних номерах, глядя на покачивающиеся занавески, пока наконец не заснула, сунув голову под подушку. Снились мне Райан и Галиано на какой-то вечеринке на берегу моря.

Галиано приехал ровно в восемь. То же приветствие. Те же темные очки.

За завтраком он сказал, что собирается слегка надавить на Марио Херарди, старшего брата Люси.

– Почему Марио? – спросила я.

– Дурные предчувствия.

– Великолепно. – Я не верила в предчувствия с тех пор, как распались «Бич бойз».

– Кое-что мне в этом парне не нравится.

– Носки?

– Порой интуиция не подводит.

Я не могла не согласиться.

– Чем занимается Марио?

– Почти ничем.

– Студент?

– Изучает физику в Принстоне. – Мужчина собрал кусочком тортильи остатки яичницы и фасоли.

– Значит, парень далеко не дурак. Что поделывает сейчас?

– Вероятно, работает над альтернативой постоянной Планка.

– Детектив Галиано разбирается в квантовой теории. Впечатляет.

– Марио богат, недурен собой, в женском обществе ведет себя подобно мистеру Гэтсби[38].

– Детектив Галиано разбирается в литературе. Следующая категория. Как насчет ответа на вопрос: «Почему Бэту не нравится юный Марио?»

– Все из-за его носков.

– Интересно, что Люси и Шанталь Спектер пропали почти одновременно.

– Более чем интересно.

Не обращая внимания на мои протесты, полисмен оплатил счет, и мы направились в сторону Десятой зоны.

Путь в медленно движущейся пробке по авениде де ла Реформа до Ботанического сада Университета Сан-Карлос занял целых десять минут. Я мысленно представила, как Люси Херарди с развевающимися длинными черными волосами идет по тротуару в тот роковой день.

Зачем она пошла в сад? Встретиться с кем-то? Позаниматься? Помечтать о чем-то своем, девичьем?

Ее ли кости забрал у меня Диас? Я отвернулась от окна, вновь ощутив вину.

– Почему мы сначала едем к Херарди?

– Сеньора Спектер не из тех, кто рано встает.

Видимо, он заметил мой удивленный взгляд.

– Предпочитаю сперва браться за крупные дела, а мелкие можно и отложить. Если ее светлость любит поспать – пусть спит. К тому же хотелось бы добраться до Херарди, пока папаша еще дома.

Проехав мимо американского посольства, Галиано свернул в узкую тенистую улицу и затормозил у обочины. Я вышла и подождала, пока он поговорит по телефону. Майское солнце пригревало мне макушку.

Зачем Люси пошла в сад? Потому что день был солнечный? Покормить белок? Понаблюдать за птицами? Просто побродить? Побыть наедине со всеми возможностями, которые давала ей молодость?

Дом Херарди окружала тщательно подстриженная живая изгородь, опоясывавшая столь же тщательно подстриженную лужайку. От тротуара к входной двери вела мощеная дорожка с яркими цветами по обеим сторонам. Фундамент дома окружала густая растительность.

На подъездной дорожке вдоль правой стороны дома стояли «Мерседес-500S» и джип «гранд-чероки». Небольшой участок слева огораживала проволочная сетка, за которой с яростным лаем носился туда-сюда шнауцер величиной с сурка.

– Пожалуй, за собаку сойдет, – сказал Галиано, нажимая кнопку звонка.

Дверь открыл высокий сухопарый мужчина с серебристыми волосами, в очках в черной оправе, темном костюме, ослепительно-белой рубашке и желтом шелковом галстуке. «Интересно, – подумала я, – какие обстоятельства могут потребовать столь формального наряда утром в воскресенье»?

– Buenos días, сеньор Херарди, – сказал детектив.

Едва заметно кивнув, Херарди перевел взгляд на меня.

– Доктор Бреннан – антрополог, помогает расследовать дело вашей дочери.

Херарди отошел назад, пропустил нас и повел по выложенному полированной плиткой коридору в кабинет с обшитыми деревянными панелями стенами. Беширский ковер. Ореховый письменный стол. Дорогие безделушки на полках из черного дерева. Чем бы ни занимался хозяин дома, зарабатывал он весьма неплохо.

Едва мы успели переступить порог, в дверях появилась полная женщина с волосами цвета мертвой листвы.

– Buenos días, сеньора Херарди, – поздоровался Галиано.

Женщина взглянула на него со страхом и отвращением, будто на скорпиона в кухонной раковине.

Херарди быстро заговорил с женой по-испански – я не разобрала ни слова. Она попыталась ответить, но он тут же оборвал:

– Por favor, Эдвина!

Сеньора судорожно сплетала и расплетала пальцы, под розовой кожей проступали побелевшие костяшки. Во взгляде ее чувствовалась нерешительность, и на мгновение мне показалось, что она все же возразит, но дама лишь закусила губу и вышла.

Отец семейства показал на два кожаных кресла напротив стола:

– Прошу вас.

Я села. Кожа пахла новым «ягуаром». Или, по крайней мере, так мне казалось, потому что на «ягуарах» я не ездила.

Галиано остался стоять. Херарди тоже.

– Если новостей нет, встреча не имеет смысла. – Херарди стоял, вытянув руки по швам.

– Как насчет скелета? – В голосе полицейского чувствовалась напряженность.

Хозяин дома не отреагировал.

– У Люси имелся повод бывать в Первой зоне? – спросил Галиано.

– Я достаточно ясно дал понять в своих показаниях: моя дочь нечасто посещала общественные места. Она ходила… – Он крепко сжал губы. – Ходит в школу, в церковь и наш клуб.

– Не помните, девушка не упоминала имен друзей, приятелей по учебе?

– Я уже отвечал на этот вопрос. Моя дочь – не легкомысленная девица.

– Люси дружила с Шанталь Спектер?

– Они иногда встречались.

– Чем занимались вместе?

– Все это есть в моих показаниях.

– Просветите меня.

– Делали домашние задания, смотрели кино, плавали, играли в теннис. Посол и я – члены одного и того же частного клуба.

– Где ваш сын, сеньор Херарди?

– Марио берет уроки гольфа.

– Гм… Шанталь Спектер бывала у вас дома?

– Позвольте кое-что объяснить. Несмотря на пост, который занимает ее отец, я не поощрял близкие отношения моей дочери с мисс Спектер.

– Почему?

Херарди поколебался.

– Шанталь – весьма проблематичная юная особа.

– Проблематичная?

– Мне кажется, она не лучшим образом влияет на дочь.

– Как насчет парней?

– Я не позволяю дочери с ними встречаться.

– Наверняка она от этого в восторге.

– Моя дочь не оспаривает мои правила.

Я уставилась на свои руки, лежащие на коленях. «Люси, – подумала я. – Твою дочь зовут Люси, хладнокровный надменный болван».

– Ясно, – цинично усмехнулся Галиано. – Может, вспомните что-нибудь еще, о чем не сказали во время нашего последнего разговора?

– Я не знаю ничего такого, что не было бы уже известно вам. Кажется, я ясно сказал об этом по телефону.

– А я ясно сказал вам, что хотел бы сегодня поговорить с Марио.

– Его уроки планируются на недели вперед.

– Что ж, не стану подвергать риску его мастерство.

Херарди едва сдерживал ярость.

– Честно говоря, детектив, я рассчитывал, что вы хоть немного продвинулись. Дело тянется уже четыре с лишним месяца. Мои жена и сын не находят себе места. Да еще это варварское нападение на наших домашних животных…

Я предположила, что он намекает на то, как полиция брала образцы шерсти.

Галиано прищелкнул языком:

– Я поговорю со шнауцером.

– Не стоит разговаривать со мной таким тоном, детектив.

Полицейский наклонился через стол, придвинувшись почти вплотную к Херарди:

– Не стоит меня недооценивать, сеньор. – Он отступил назад. – Я найду Люси, – проговорил Галиано, холодно глядя на хозяина дома. – С вашей помощью или без нее.

– Я оказал всю возможную помощь, детектив, и меня возмущает ваш намек. Никого так не тревожит судьба моей дочери, как меня.

Где-то за стеной часы пробили десять. Все молчали.

– Меня все утро мучает одна мысль, – наконец заговорил Галиано.

Лицо Херарди оставалось каменным.

– Я рассказываю вам, что мы нашли скелет, а вы проявляете не больше интереса, чем к сводке погоды.

– Полагаю, если бы этот скелет имел отношение к пропаже моей дочери, вы бы об этом сказали. – Шея Херарди над идеально белым воротничком залилась краской.

– Похоже, вы также многое предполагали о жизни вашей дочери.

– Тот скелет, который вы нашли, – моя дочь? – Верхняя губа Херарди побелела от гнева.

Галиано не ответил.

– Очевидно, вы этого не знаете.

К моим щекам от смущения прилила кровь. Совершенно верно, мистер. Ибо мне стало тогда не по себе от одного только вида розовых очков.

Херарди выпрямился во весь рост:

– Пожалуй, вам пора.

– Buenos días, сеньор. – Галиано кивнул мне. – Regresaré. Я вернусь.

Он направился к двери.

Я встала и последовала за ним.

– ¡Hijo de la gran puta! – выругался детектив, поворачивая ручку полицейского сканера.

Шум помех стих, сменившись урчанием двигателя.

– И что вы о нем думаете?

– Напыщенный, властолюбивый, самодовольный дурак.

– Не сдерживайтесь.

– Какой нормальный родитель будет считать дружбу подростков легкомысленным поведением? – Голос Галиано сочился презрением.

– Я подумала точно так же. Чем занимается папаша, если может позволить себе «мерседес» и беширский ковер?

– Херарди вместе с братом владеют крупнейшей в Гватемале компанией по продаже автомобилей.

Мы ехали в сторону резиденции посла.

– Но он прав. – Я ткнула пальцем в приборную панель и стерла отпечаток ладонью. – Мы ни черта не знаем про тот скелет.

– Узнаем.

Я снова ткнула в панель пальцем.

– Думаете, Люси и впрямь была настолько покладиста, как считает ее отец?

Галиано пожал плечами и приподнял брови – жест выглядел очень по-французски для гватемальского полицейского.

– Кто знает? Опыт подсказывает, что такое бывает крайне редко.

Я оставила на приборной панели еще два отпечатка. За окном мелькнули деревья. Через несколько поворотов мы въехали на улицу с большими домами в глубине просторных, профессионально ухоженных участков. В основном виднелись лишь их черепичные крыши.

– Впрочем, в одном Херарди, возможно, прав.

– В чем? – спросила я.

– Насчет Шанталь Спектер.

Посол и его семья жили за живой изгородью, ничем не отличавшейся от той, что окружала дом Херарди. Участок также опоясывала находящаяся под напряжением ограда с огромными, украшенными орнаментом чугунными воротами и охраной.

Свернув на дорожку, Галиано протянул удостоверение в окно первому секьюрити. Тот наклонился, затем шагнул к будке. Через несколько секунд ворота распахнулись внутрь.

Мы по широкой дуге подъехали к дому, где удостоверение проверил второй охранник. После чего он нажал кнопку звонка. Дверь открылась, и нас передали слуге.

– Миссис Спектер ждет, – сказал тот, глядя куда-то в сторону. – Прошу за мной.

Обстановка мало отличалась от дома Херарди: обшитый деревянными панелями кабинет, дорогая плитка, мебель и произведения искусства. Ковер на этот раз был бахтиярский.

Встреча наша, однако, выглядела совершенно иначе.

У миссис Спектер были медного цвета волосы и ярко накрашенные губы и ногти. Шелковый брючный костюм цвета лепестков подсолнуха и такие же сандалии. Тонкая материя словно плыла вокруг хозяйки дома, шедшей нам навстречу, и вместе с ней плыл запах духов «Иссей Мияки».

– Рада вас видеть, детектив Галиано, – произнесла она с французским акцентом. – Хотя, конечно, предпочла бы, чтобы это случилось при иных обстоятельствах.

– Как вы себя чувствуете, миссис Спектер?

Ее пальцы казались призрачными в коричневой ладони Галиано.

– Хорошо, спасибо. – Дама с отработанной улыбкой повернулась ко мне. – Это та молодая женщина, о которой вы говорили?

– Темпе Бреннан, – представилась я.

Миссис Спектер протянула руку с ярко-красными ногтями. Кожа ее была такой нежной, а кости столь изящными, что я, казалось, пожимаю руку ребенка.

– Спасибо, что согласились оказать услугу местным властям. Это очень много значит для моего мужа и меня.

– Надеюсь помочь, чем смогу.

– Прошу извинить меня за грубые манеры.

Она приложила одну руку к груди, показывая другой на кресла в нише по правую сторону комнаты.

– Садитесь, пожалуйста. Хотите чаю или кофе? – Хозяйка перевела взгляд с Галиано на меня.

Мы оба отказались.

– Скажите же, детектив, что у вас хорошие новости.

– Боюсь, у меня их нет, – мягко ответил Галиано.

Краска отлила от ее лица. Улыбка дрогнула, но не угасла.

– Но и плохих тоже нет, – поспешно добавил он. – Просто хотелось связаться с вами, проверить кое-какие факты и узнать, не произошло ли чего-нибудь со времени нашего последнего разговора.

Она опустила руку на подлокотник, откинувшись на спинку кресла.

– Я пыталась, как могла, но в голову не приходит ничего, кроме того, что я вам уже рассказывала.

Несмотря на все ее усилия, улыбка исчезла с ее лица, и она потянула за нить, что болталась в обивке кресла.

– Ночами не сплю, раз за разом вспоминая прошлый год. Я… мне трудно говорить, но я, похоже, упустила многое из того, что происходило прямо на моих глазах.

– Шанталь переживала трудные времена. – Тон Галиано не имел ничего общего с тем, что я слышала в доме Херарди. – Как вы сами говорили, она не отличалась открытостью в общении с вами и вашим мужем.

– Мне следовало быть наблюдательнее, восприимчивее…

Лицо ее в обрамлении рыжих волос казалось мертвенно-белым. Лакированный ноготь бездумно перебирал нити обивки, словно управляемый из независимого источника.

У меня сжалось сердце от жалости к ней, и я попыталась найти слова утешения.

– Не вините себя, миссис Спектер. Никто из нас не в силах полностью контролировать своих детей.

Она перевела взгляд с Галиано на меня. Даже в тусклом свете я видела ее ярко-зеленые контактные линзы.

– У вас есть дети, доктор Бреннан?

– Дочь – студентка университета. Я знаю, как тяжело порой бывает с подростками.

– Да.

– Вы не против, если мы еще раз вернемся к некоторым вопросам, миссис Спектер? – спросил Галиано.

– Если это может хоть чем-то помочь…

Достав блокнот, он начал уточнять имена и даты. Все это время миссис Спектер бездумно теребила обивку: то топорщила, то разглаживала. Ноготь то и дело царапал ткань, подбрасывая в воздух волокна.

– Первый раз Шанталь арестовали в позапрошлом году в ноябре.

– Да, – бесстрастно ответила она.

– В отеле «Санта Люсия» в Первой зоне.

– Да.

– Второй раз – в прошлом июле.

– Да.

– В отеле «Белла Виста».

– Да.

– С августа по декабрь прошлого года Шанталь провела в Канаде, лечилась от наркотической зависимости.

– Да.

– Где?

– В реабилитационном центре возле Шибугамо.

Глядя, как тонкое волоконце планирует на пол, я вдруг вздрогнула, услышав знакомое название. Посмотрела на Галиано, но он, похоже, ничего не заметил.

– Это в Квебеке?

– На самом деле это лагерь в нескольких сотнях миль к северу от Монреаля.

Однажды я летала в Шибугамо на эксгумацию. Лес там был такой густой, что вид с самолета напоминал цветную капусту.

– Программа учит молодежь брать на себя ответственность за употребление наркотиков. Порой это тяжело, но мы с мужем решили, что так ей будет лучше. – Она слабо улыбнулась. – Отдаленное расположение гарантирует, что все участники пройдут полный курс терапии.

Допрос продолжался несколько минут. Я не сводила взгляда с красных ногтей.

– У вас есть ко мне вопросы, миссис Спектер? – наконец спросил Галиано.

– Что вам известно о найденных костях?

Детектив нисколько не удивился, что она знает о скелете из «Параисо». Вне всякого сомнения, связи мужа позволяли ей быть в курсе многого.

– Я сам собирался об этом упомянуть, но сообщить особо нечего, пока доктор Бреннан не закончит анализ.

– А вы можете что-нибудь сказать? – Взгляд ее переместился на меня.

Я поколебалась, не желая давать какие-то комментарии на основе фотографии и беглого осмотра возле отстойника.

– Ну хоть что-нибудь? – умоляюще спросила она.

Мое сердце матери боролось с разумом ученого. Что, если бы пропала Кэти, а не Шанталь? Что, если бы это я сейчас сидела, нервно теребя обивку кресла?

– Сомневаюсь, что это скелет вашей дочери.

– Почему? – Голос ее звучал спокойно, но пальцы двигались со сверхзвуковой скоростью.

– Женщина, которой принадлежит скелет, предположительно не белой расы.

– Гватемалка?

– Вероятно. Но до конца исследования это не более чем мое предположение.

– Когда это будет?

Я посмотрела на Галиано.

– Мы столкнулись с юридическим препятствием, – сказал он.

– А именно?

Галиано рассказал ей про Диаса.

– Почему этот судья так поступил?

– Неясно.

– Я объясню ситуацию мужу. – Она снова повернулась ко мне. – Вы добрая женщина, доктор Бреннан. Вижу по лицу. Merci.

Жена посла снова улыбнулась.

– Уверены, что не хотите чего-нибудь выпить? Скажем, лимонада?

Галиано отказался.

– Могу я попросить немного воды?

– Конечно.

Когда она вышла, я метнулась к столу, оторвала кусок клейкой ленты, подбежала к креслу миссис Спектер и прижала липкую сторону к обивке. Галиано молча наблюдал за мной.

Вернулась хозяйка, неся хрустальный стакан с ледяной водой и ломтиком лимона на краю. Пока я пила, она обратилась к полицейскому:

– Простите, что ничего больше не могу рассказать, детектив. Я пытаюсь. Честно.

В вестибюле она удивила меня просьбой:

– У вас есть визитная карточка, доктор Бреннан?

Я вытащила карточку.

– Спасибо. – Женщина отмахнулась от устремившегося к нам слуги. – С вами можно здесь связаться?

Удивившись, я написала ей номер моего взятого напрокат мобильного.

– Прошу, детектив: найдите мою девочку.

Тяжелая дубовая дверь захлопнулась за нашими спинами. Галиано молчал, пока мы не сели в машину.

– Вы что, решили обивку почистить?

– Видели ее кресло?

Он застегнул ремень и завел двигатель.

– «Обюссон». Дорогое.

Я показала ему клейкую ленту.

– На этом «Обюссоне» чья-то шерсть.

Он повернулся ко мне, держа руку на ключе:

– Спектеры говорили, что у них нет домашних животных.

10

Остаток воскресенья я провела за изучением скелетов из Чупан-Я. Элена и Матео, которые тоже были на работе, сообщили о новостях из Сололы, что заняло пять минут.

Карлоса отдали его брату, который прилетел из Буэнос-Айреса, чтобы забрать тело для похорон. Матео организовывал поминальную службу в Гватемале.

Элена была в пятницу в больнице. Молли не вышла из комы. Полиция до сих пор никого не нашла.

И все.

Они сообщили новости и из Чупан-Я. В четверг вечером сын сеньоры Ч’и’п в четвертый раз стал дедом. У старухи теперь семь правнуков. Я надеялась, что появление новой жизни принесет радость и в ее собственную.

В лаборатории было тихо, как обычно в выходные. Не слышалось разговоров, не работало радио, не гудела микроволновка.

И никакой Олли Нордстерн не приставал ко мне, требуя интервью.

Но все же сосредоточиться было сложно. Меня обуревали разные эмоции: тоска по дому, по Кэти, по Райану; грусть по лежавшим вокруг в ящиках мертвецам, тревога за Молли, чувство вины за свою бесхребетность в «Параисо».

Чувство вины преобладало. Поклявшись сделать больше для жертв Чупан-Я, чем для девушки из отстойника, я продолжала работать даже после того, как Элена и Матео ушли домой.

Захоронение номер четырнадцать: девушка-подросток с многочисленными переломами челюсти и правой руки, следами ударов мачете на затылке. Мутанты, которые это совершили, любили доводить дело до конца.

Пока я изучала изящные кости, мысли мои снова и снова возвращались к жертве из «Параисо». Две девушки, убитые с промежутком в несколько десятилетий. Неужели такое будет случаться всегда? От тоски хотелось плакать.

Захоронение номер пятнадцать: пятилетний ребенок. Вот и говори после этого о том, чтобы подставлять другую щеку.

Ближе к вечеру позвонил Галиано. Эрнандесу мало что удалось узнать от родителей Патрисии Эдуардо и Клаудии де ла Альды. Сеньора Эдуардо вспомнила лишь, что ее дочери не нравился кто-то из начальства больницы и Патрисия повздорила с ним незадолго до своего исчезновения. Ее мать не помнила ни имени этого человека, ни пола, ни должности.

Сеньор де ла Альда считал, что его дочь незадолго до того, как пропасть, начала терять в весе. Сеньора де ла Альда возражала. Им звонили из музея: сообщили, что больше не могут держать место Клаудии и намерены подыскать ей замену.

В понедельник я перешла к захоронению номер шестнадцать, девочке, у которой начали резаться вторые коренные зубы. Оценила ее рост в три фута девять дюймов. Малышку застрелили и обезглавили ударом мачете.

В полдень я заехала в Управление полиции, и оттуда мы с Галиано отправились в трассеологическую лабораторию. На месте обнаружили низенького лысого человечка, склонившегося над микроскопом. Когда детектив позвал его, тот быстро обернулся, поправляя очки в золотой оправе на ушах, словно у шимпанзе.

«Шимпанзе» представился как Фреди Минос, один из двух специалистов по анализу волос и волокон. Миноса снабдили образцами с джинсов из отстойника, из домов Херарди и Эдуардо и с кресла миссис Спектер.

– Что там – вуки? – спросил Галиано.

Минос озадаченно уставился на него.

– Чубакка?

Никакой реакции.

– «Звездные войны»?

– Ах да, американский фильм.

В защиту Миноса – по-испански шутка звучала довольно неуклюже[39].

– Неважно. Что там у вас?

– Ваш неопознанный образец – кошачий волос.

– Откуда знаете?

– Что это волос или что он кошачий?

– Что он кошачий, – вмешалась я, увидев выражение лица Галиано.

Перекатившись вправо вместе с креслом, Минос выбрал предметное стекло из стопки на столе, вернулся к микроскопу и вставил образец под окуляр. Настроив фокус, поднялся и жестом предложил мне сесть:

– Взгляните.

Я посмотрела на полицейского. Тот махнул рукой.

– Может, предпочитаете говорить по-английски? – спросил Минос.

– Если не возражаете.

Я чувствовала себя по-дурацки, но не настолько хорошо владела испанским, чтобы в полной мере понять его объяснение.

– Что вы видите?

– Похоже на проволоку с заостренным концом.

– Это несрезанный волос, один из двадцати семи в образце с пометкой «Параисо».

Интонация голоса Миноса то понижалась, то повышалась, делая странным звучание его английской речи.

– Заметьте, что волос не имеет характерной формы.

– Характерной?

– Для некоторых видов форма волоса – надежный идентификатор. Конский волос жесткий, с резким изгибом у корня. Оленья шерсть морщинистая, с очень узким корнем. Весьма характерно. Волосы из «Параисо» ни на что подобное не похожи. – Он снова поправил очки. – А теперь взгляните на распределение пигмента. Видите нечто характерное?

Минос явно любил слово «характерное».

– Выглядит достаточно однородно, – сказала я.

– Так и есть. Можно?

Вытащив стекло, он переместился к другому микроскопу, вставил образец и подстроил фокус. Перекатившись вместе с креслом вдоль стола, я заглянула в окуляр. Волос теперь напоминал толстую трубу с узкой сердцевиной.

– Опишите сердцевину, – велел Минос.

Я сосредоточилась на пустоте в центре, аналогичной мозговой полости в длинной кости.

– Напоминает лесенку.

– Превосходно. Сердцевина волоса крайне разнообразна. У некоторых видов она состоит из двух или даже большего количества частей. Хороший пример – лама. Весьма характерно. Ламы также отличаются повышенной концентрацией пигмента. Когда я увидел это сочетание, я сразу же подумал о ламе.

Лама?

– В ваших образцах одноступенчатая сердцевина. Именно ее вы и видите.

– Что означает: это волос кошки?

– Необязательно. Одноступенчатую сердцевину имеют волосы многих видов: крупный рогатый скот, козы, шиншиллы, норки, ондатры, лисы, барсуки, собаки. У ондатры остроугольная форма чешуек, так что я сразу понял – это не ондатра.

– Чешуек? – спросил Галиано. – Как у рыбы?

– Собственно, да. Про чешуйки объясню чуть позже. У крупного рогатого скота полосатое распределение пигмента, так что я исключил и его. Чешуйки не подходят и для козы.

Минос, похоже, разговаривал скорее сам с собой, чем с нами, вслух излагая ход мыслей, который использовал при анализе.

– Из-за распределения пигмента я исключил и барсука. Исключил также…

– Кого вы не смогли исключить, сеньор Минос? – вмешался Галиано.

– Собаку. – Похоже, Миноса обидело то, что полицейскому не интересны волосы млекопитающих.

– Ay, Dios, – шумно выдохнул Галиано. – Как часто собачья шерсть встречается на одежде?

– О! Это весьма распространенный случай! – Сарказм Галиано прошел мимо Миноса. – Так что я решил проверить еще раз.

Эксперт подошел к одному из столов и достал с полки картонную папку.

– Исключив всех, кроме кошки и собаки, я проделал измерения и провел так называемый процентный анализ сердцевины.

Достав из папки распечатку, он положил ее рядом со мной.

– Поскольку собачьи и кошачьи волосы так часто встречаются на местах преступлений, я провел небольшое исследование, чтобы отличить одни от других. Измерив сотни собачьих и кошачьих волос, я составил базу данных.

Перевернув страницу, он показал на поточечный график, который пересекала диагональная линия, отделявшая десятки треугольников наверху от десятков кружков внизу. Лишь горстка символов пересекала метрический Рубикон.

– Я рассчитал процентное соотношение, разделив толщину сердцевины на толщину волоса. График отображает данную величину в процентах по отношению к толщине волоса в микронах. Как видите, за некоторыми исключениями, кошачьи значения выше некоторого порога, а собачьи – ниже.

– Что означает – в кошачьих волосах сердцевина относительно толще.

– Да, – широко улыбнулся Минос, словно довольный умной ученицей учитель.

Затем он показал на скопление звездочек среди множества треугольников над линией.

– Эти точки – значения для случайно выбранных волос из образца «Параисо». Каждое из них точно попадает в кошачью область.

Порывшись в папке, Минос извлек несколько цветных фотографий.

– Вы спрашивали про чешуйки, детектив. Мне хотелось получше взглянуть на строение поверхности, и я поместил волосы из образца под сканирующий электронный микроскоп.

Ученый протянул мне фотографию пять на семь дюймов. Галиано склонился над моим плечом.

– Это корневой конец волоса из «Параисо», увеличенный в четыреста раз. Взгляните на его поверхность.

– Похоже на пол в ванной, – сказал мой спутник.

Минос достал еще одну фотографию.

– А это чуть выше.

– Лепестки цветов.

– Превосходно, детектив. – На этот раз горделивая улыбка предназначалась Галиано. – То, что вы столь удачно описали, мы называем прогрессией чешуйчатого узора. В данном случае чешуйчатый узор от неправильной мозаики переходит к лепесткам.

Минос был мастером своего дела. Он отлично разбирался в волосах.

Снимок номер три. Теперь чешуйки напоминали соты с более грубыми краями.

– Это верхний конец волоса. Чешуйчатый узор представляет собой правильную мозаику. Его границы зазубрены сильнее.

– И как это все относится к собакам и кошкам? – спросил Галиано.

– У собак прогрессия чешуйчатого узора сильно варьируется, но, на мой взгляд, данная прогрессия уникальна для кошек.

– То есть волосы на джинсах – кошачьи, – подытожил детектив.

– Да.

– Все от одной и той же кошки? – спросила я.

– Не вижу причин считать иначе.

– Как насчет образца «Спектер»?

Минос перелистал папку.

– Номер четыре. – Улыбнулся мне. – Кошка.

– Значит, все волосы кошачьи. – Я ненадолго задумалась. – Образец «Параисо» соответствует какому-то из трех других?

– Вот тут – самое интересное.

Выбрав очередную страницу, Минос проглядел текст.

– В образце номер два средняя длина волос больше, чем в любом из трех других. – Он поднял взгляд. – Свыше пяти сантиметров, а это немало.

Вновь вернулся к отчету.

– К тому же они тоньше, хотя в остальных образцах жесткие. В поверхностной структуре каждого волоса наблюдается смесь правильной мозаики с ровными краями и коронообразных гладких чешуек.

Минос закрыл папку, но объяснять ничего не стал.

– И что все это значит, сеньор Минос? – спросила я.

– Образец номер два – от другой кошки, нежели остальные три. Думаю – но это лишь предположение, которого в отчете нет, – что кошка номер два персидской породы.

– А другие образцы – не от персидских кошек?

– Обычные короткошерстные.

– Но образец «Параисо» соответствует двум другим?

– Да, соответствует.

– Как помечен образец номер два?

Минос снова заглянул в папку:

– «Эдуардо».

– Это Лютик.

– Персидский? – одновременно спросили мы с Миносом.

Галиано кивнул.

– Значит, Лютик не имеет отношения к волосам из «Параисо», – сказала я.

– Персидская кошка не имеет отношения к волосам из «Параисо», – поправил Минос.

– Это ставит Лютика вне подозрений. Как насчет кошек Херарди или Спектеров?

– Явные кандидаты.

Я ощутила внезапный прилив оптимизма.

– Вместе с миллионом других короткошерстных кошек в Гватемале, – добавил он.

Оптимизм рухнул в пропасть, словно падающий лифт.

– Можете определить, соответствует ли один из других образцов волосам с джинсов? – спросил Галиано.

– Оба имеют сходные характеристики. На основе морфологии волос различить их невозможно.

– Как насчет ДНК? – спросила я.

– Думаю, это удастся сделать. – Минос бросил папку на стол, снял очки и начал протирать их полой халата. – Но не здесь.

– Почему?

– На анализ человеческих тканей очередь на полгода. Так что данных о кошачьем волосе вам придется ждать вечно.

Я лихорадочно размышляла, что делать, когда зазвонил телефон Галиано.

По мере того как он слушал, лицо его становилось все напряженнее.

– ¡Ay, Dios mio! Dónde?[40]

Почти минуту он молчал, затем наши взгляды встретились.

– Почему не позвонили раньше? – Детектив перешел на английский.

Долгая пауза.

– Хикай там?

Снова пауза.

– Мы едем.

11

В три часа дня улицы уже были забиты. Мигая огнями и ревя сиреной, Галиано лавировал среди уступающих дорогу водителей; ногу с педали газа не снимал, на перекрестках почти не притормаживал.

Радио тараторило по-испански. Я не могла разобрать ни слова, но это не имело значения. Думала о Клаудии де ла Альде в черной юбке и пастельного тона блузке, тщетно пытаясь вспомнить выражение ее лица на фотографиях.

Но из прошлого всплывали и другие картины. Неглубокие могилы. Завернутые в ковры разлагающиеся тела. Прикрытые опавшей листвой скелеты. Истлевшая одежда, которую растащили звери.

Заполненный густой жижей череп.

Желудок судорожно сжался.

Лица охваченных горем родителей. Их ребенок мертв, и я должна им об этом сообщить. Они ошеломлены и потрясены, не хотят верить, злятся. Жуткая работа – приносить такие известия.

Черт побери! Похоже, опять то же самое.

Сердце отчаянно колотилось в груди.

Черт! Черт! Черт!

Примерно в то время, когда я ехала узнать побольше о кошачьих волосах, сеньоре де ла Альде позвонил мужчина. Сообщил, что Клаудия мертва и где искать тело. В истерике женщина позвонила Эрнандесу, а тот – Хикаю. Поисковая группа нашла кости в овраге на западной окраине города.

– Что еще говорил Эрнандес? – спросила я.

– Звонили из телефонной будки.

– Откуда?

– С автобусной станции Кобан в Первой зоне.

– Что сказал звонивший?

– Дал координаты тела в Седьмой зоне, после чего повесил трубку.

– Возле археологических раскопок?

– Чуть дальше.

Седьмая зона напоминает щупальце, огибающее руины Каминальхую, центра цивилизации майя, где в лучшие времена насчитывалось триста курганов, тринадцать стадионов и пятьдесят тысяч жителей. В отличие от майя из низин, строители Каминальхую предпочитали камню необожженный кирпич – не слишком разумный выбор в тропическом климате. Эрозия и расширение города взяли свое, и сегодня древний метрополис представляет собой не более чем ряд покрытых землей холмиков – зеленые просторы для влюбленных и игроков во фрисби.

– Клаудия работала в музее Иксчель. Думаете, тут есть связь?

– Это я обязательно выясню.

Салон машины наполнился вонью – мы промчались мимо свалки.

– Сеньора де ла Альда узнала голос звонившего?

– Нет.

Строения, мимо которых мы проезжали, становились все более ветхими и убогими. Наконец Галиано свернул на узкую улочку с забегаловками и магазинчиками на всех углах. Мы пронеслись мимо полуразвалившихся каркасных домов с бельем на веревках и покосившимися ступенями. Через четыре квартала улица закончилась Т-образным перекрестком, а тот – тупиками с обеих сторон.

Свернув налево, мы увидели до уныния знакомую сцену. По одну сторону выстроились патрульные машины: огни мигают, рации бормочут. На противоположной обочине ждал фургон из морга. Позади него, за металлическим ограждением, начинался крутой спуск в овраг.

В двадцати ярдах впереди мостовая заканчивалась сетчатой оградой. Вдоль нее, уходя в расселину, тянулась желтая полицейская лента. По огороженной территории перемещались копы в форме. Несколько человек наблюдали снаружи – одни держали фотоаппараты, другие делали записи. Позади нас машины и телевизионный фургон. Из авто выглядывали представители прессы – кто-то курил, кто-то разговаривал, кто-то дремал.

Мы с Галиано хлопнули дверцами – и объективы нацелились в нашу сторону. Журналисты сбились в кучу.

– Señor, esta…

– Детектив Галиано…

– Una pregunta, por favor…[41]

Не обращая внимания на атаку, мы нырнули под ленту и направились к краю оврага. За спинами защелкали затворы, послышались вопросы.

В пяти ярдах ниже по склону стоял Эрнандес. Галиано начал спускаться к нему. Я двинулась следом.

Покрытый травой и кустарником склон оказался довольно крутым. Я спускалась боком, пригнувшись и хватаясь за растительность. Не хотелось вывихнуть лодыжку или споткнуться и покатиться вниз.

Ветки трещали в руках. Камни с грохотом скатывались вниз по склону, пугая птиц, которые с криками кружили над головой.

Я почувствовала прилив адреналина.

«Может, это вовсе не она», – убеждала я себя.

С каждым шагом сладковатая вонь становилась все сильнее.

Пятнадцатью футами ниже земля выравнивалась, прежде чем снова устремиться вниз.

«Возможно, звонил сумасшедший», – подумала я, ступая на небольшое плато. В конце концов, об исчезновении де ла Альды писали в газетах.

Марио Колон водил металлоискателем над землей. Хуан-Карлос Хикай фотографировал что-то у ног Эрнандеса. Как и в «Параисо», оба были в комбинезонах и кепи.

Мы с Галиано подошли к Эрнандесу.

Тело лежало в прорытой дождевой водой канаве там, где плато переходило в склон. Покрытое грязью и листьями, оно покоилось на разорванном черном пластике. Труп превратился в скелет, но остатки мышц и связок удерживали кости вместе.

От одного взгляда у меня перехватило дыхание.

Кости рук торчали подобно сухим палкам из рукавов бледно-голубой блузки. Кости ног высовывались из-под истлевшей черной юбки и исчезали в заляпанных грязью носках и туфлях.

Черт! Черт! Черт!

– Череп дальше в овраге, – сказал Эрнандес.

Лоб его блестел от пота, лицо покраснело, рубашка прилипла к груди, словно тога на римской скульптуре.

Я присела на корточки. Вверх с жужжанием взмыли мухи, сверкая зелеными тельцами в лучах солнца. Остатки истлевшей кожи были испещрены маленькими круглыми дырочками. На костях виднелось множество мелких желобков. Одна кисть руки отсутствовала.

– Ее обезглавили? – спросил Эрнандес.

– Животные, – ответила я.

– Что за животные?

– Мелкие падальщики. Может, еноты.

Галиано присел рядом со мной. Не обращая внимания на запах гниющей плоти, достал из кармана ручку и выпутал из шейных позвонков цепочку. Поднес ручку к глазам – и солнце блеснуло на серебряном кресте.

Вернув цепочку на место, детектив встал и огляделся.

– Вряд ли мы многое здесь найдем, – сказал он, играя желваками.

– После того как она десять месяцев провела в земле, уж точно, – согласился Эрнандес.

– Прочешите окрестности. И обо всем сообщайте мне.

– Хорошо.

– А что соседи?

– Ходим по домам, но вряд ли многое узнаем. Вероятно, ее сбросили туда ночью. – Он показал на старика, стоявшего за лентой на холме. – Этот дедушка живет в квартале отсюда. Он что-то заметил, потому что это тупик и обычно здесь мало кто ездит. По его словам, водитель возвращался дважды или трижды, всегда ночью, всегда один. Старик решил: может, извращенец ищет место, чтобы подрочить, и предпочел держаться подальше.

– Ему можно доверять?

Эрнандес пожал плечами:

– Может, он сам такой же извращенец. С чего бы иначе он так подумал? В любом случае он помнит, что машина была старая. Может, «тойота» или «хонда» – точно не знает. Дед стоял у себя на крыльце, так что не смог толком разглядеть машину или номер.

– Личные вещи нашли?

Эрнандес покачал головой:

– То же самое, что и с девушкой в отстойнике. На жертве нет ничего, кроме одежды. Преступник, вероятно, тащил тело с дороги, значит что-то могло свалиться в овраг. Когда закончим, Хикай с Колоном спустятся туда.

Взгляд Галиано упал на небольшую толпу наверху.

– Прессе ни слова – я сказал, ни слова, – пока не поговорю с семьей.

Он повернулся ко мне:

– Что собираетесь делать?

Чего я точно делать не собиралась, так это повторять свою ошибку в «Параисо».

– Потребуется мешок для трупов и несколько часов.

– Можете не торопиться.

– Постараюсь быстрее, – попыталась оправдаться я.

– У вас есть столько времени, сколько понадобится.

По его тону я почувствовала, что Диас на сей раз беспокоить меня не будет.

Достав из рюкзака хирургические перчатки, я подошла к краю плато, опустилась на четвереньки и поползла вдоль канавы, просеивая пальцами листья и землю. Как и в «Параисо», за мной следовал Хикай со своим «никоном».

Череп лежал в шести футах от шеи трупа, – видимо, падальщики таскали, пока не утратили интерес. Рядом виднелась копна волос. В двух футах за волосами валялись разбросанные фаланги пальцев и кости кисти.

Хикай сделал фотографии. Я записала точное местоположение костей, а после вернула их туда, где лежал сам труп, закончила осмотр канавы и прочесала плато сперва в одном, потом в другом направлении.

Ничего.

Вернувшись к скелету, достала фонарик и провела лучом по костям. Эрнандес был прав. Я сомневалась, что десять месяцев спустя смогу найти следы улик, но надеялась, что пластик, возможно, хоть как-то защитил тело, пока его не порвали звери.

Но ничего не нашла.

Поиски казались безнадежными, но я как можно тщательнее осмотрела пластик. Если там остались какие-то фрагменты, волосы или волокна, мы могли обнаружить их в лаборатории.

Отложив фонарик, я перевернула скелет на спину. Запах усилился. Во все стороны разбежались жуки и многоножки. Надо мной щелкнул затвор фотоаппарата Хикая.

В таком климате, как в горах Гватемалы, тело может превратиться в скелет за месяцы или даже недели – в зависимости от доступа к нему насекомых и падальщиков. Если труп плотно завернут, разложение может существенно замедлиться. Мышцы и соединительная ткань могут даже мумифицироваться. Так и произошло здесь – кости достаточно надежно держались вместе.

Я рассматривала иссохший труп, вспоминая фотографии восемнадцатилетней Клаудии де ла Альды, и скрежетала зубами.

Не в этот раз, Диас. Не в этот раз.

Начав с того, что когда-то было головой, я стала перемещаться в сторону ног, полностью сосредоточившись на своей задаче. Шло время. Кто-то приходил, кто-то уходил. Болели спина и колени. Глаза и кожу жгло от пыли и летающих насекомых.

В какой-то момент я заметила, что Галиано ушел. Хикай и Колон отправились на поиски дальше в овраг. Я продолжала трудиться в одиночестве, то и дело слыша приглушенные разговоры, пение птиц и громкие вопросы сверху.

Два часа спустя останки, пластиковая «обертка», волосы и одежда лежали в мешке для трупов, а распятие запечатали в полиэтиленовый пакетик. Судя по составленному мной списку, не хватало лишь пяти фаланг и двух зубов.

На этот раз я не просто идентифицировала все кости, но и пристально осмотрела каждый фрагмент скелета.

Останки принадлежали женщине в возрасте около двадцати лет, судя по черепно-лицевым чертам – монголоидного происхождения. На правой лучевой кости – следы хорошо зажившего перелома, а на четырех коренных зубах – пломбы.

Я не могла понять лишь одного: что с ней случилось? Предварительный осмотр не показал ни огнестрельных ран, ни свежих переломов, ни травм от тупого или острого орудия.

– Де ла Альда?

Вернулся Галиано.

– Под описание подходит.

– Что с ней случилось?

– Нет следов ни от ударов, ни от порезов, ни от пуль – ничего. Так что я знаю не больше вас.

– Подъязычная кость?

Галиано имел в виду подковообразную кость, плавающую в мягких тканях в передней части горла. У немолодых жертв эта кость может сломаться при удушении.

– Не повреждена. Но для столь молодого тела это ничего не значит.

Столь молодого… Как и та девушка в отстойнике. Что-то промелькнуло в глазах полицейского, и я поняла: он думает о том же.

Попыталась встать. Колени взбунтовались, и я едва не упала, но Галиано успел меня подхватить. На мгновение мы оба замерли, и я почувствовала, как пылает прижавшаяся к груди мужчины щека.

Застигнутая врасплох, я отступила на шаг и сосредоточилась на процессе снятия перчаток, чувствуя на лице взгляд его коровьих глаз.

– Эрнандес что-нибудь еще выяснил? – спросила я.

– Никто ничего не видел и не слышал.

– У вас есть стоматологические данные де ла Альды?

– Да.

– Возможно, по ним удастся ее опознать.

Я посмотрела на Галиано, потом снова на перчатки. Длились ли наши объятия чуть дольше необходимого, когда я уже надежно стояла на ногах, или мне просто показалось?

– Вы закончили? – спросил он.

– Осталось лишь провести раскопки и отсортировать находки.

Детектив посмотрел на часы. Словно повинуясь безусловному рефлексу, я взглянула на свои. Десять минут шестого.

– Хотите начать прямо сейчас? – спросил он.

– Хочу прямо сейчас закончить. Если какой-нибудь больной на голову урод охотится на молодых девушек, он может уже выбирать очередную жертву.

– Да.

– И чем больше народу тут топчется, тем больше шансов лишиться ценных улик.

Имени Диаса можно было не упоминать.

– К тому же вы видели ту толпу наверху. Похоже, эта история будет подобна грому среди ясного неба. – Я сунула перчатки в мешок для трупов. – Тело можно забирать. Только пусть привяжут его хорошенько ремнями.

– Да, мэм.

Этот нахал улыбался или мне показалось?

Следующий час мы с Колоном и Хикаем раскапывали и просеивали шестидюймовый слой почвы в той части оврага, где были найдены останки. В итоге удалось найти оба отсутствовавших зуба, три фаланги, несколько ногтей с рук и ног да золотую серьгу.

Когда вернулся Галиано, я показала серьгу ему.

– Что это?

– То, что мы называем уликой. – Я выразилась почти как Фреди Минос.

– Ее? Де ла Альды?

– Это вопрос к ее семье.

– Ни на одной фотографии у девушки не было украшений.

– Верно.

Полисмен бросил пакетик в карман.

Уже наступала ночь, когда мы поднялись по склону на дорогу. Фургоны прессы уехали, засняв обязательную сцену с мешком для трупов. Несколько репортеров задержались, надеясь на интервью.

– Сколько, Галиано?

– Кто это?

– Женщина? Ее изнасиловали?

– Без комментариев.

Когда я садилась в полицейскую машину Галиано, какая-то женщина щелкнула меня одной из трех висевших у нее на шее камер.

Вдавив кнопку замка, я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Детектив сел с другой стороны и завел двигатель. В мое окно постучали, но я сделала вид, будто не услышала.

Полицейский переключил передачу, затем закинул руку на сиденье, повернул голову и, резко сдав назад, развернул машину. Его пальцы коснулись моей шеи.

Почувствовав покалывание на коже, я широко раскрыла глаза.

Господи, Бреннан. Умерла молодая женщина. Ее семья будет вне себя от горя. Ты расследуешь это дело. Ты не на свидании.

Я бросила взгляд на Галиано. По лицу мужчины скользили отблески фар, странным образом искажая черты.

Я вспомнила анютины глазки на резиновой ленте. Почему я вздрогнула, когда моя щека прижалась к груди Галиано? В самом ли деле он держал меня в объятиях дольше, чем требовалось?

Я вспомнила букет размером с «фольксваген» в моем номере.

Господи.

– Чертовы акулы, – вывел меня из оцепенения голос детектива. – Нет, даже хуже акул. Они словно гиены, кружащие вокруг трупа.

Он приоткрыл окно со своей стороны. Не из-за того ли, что от меня воняло землей и гниющей плотью?

– Выяснили, что хотели?

– Провела предварительный осмотр, но требуется подтверждение.

– Ее отправили в морг.

– Значит ли это, что тело я больше не увижу?

– Если мне будет что сказать – не значит.

– На четырех коренных зубах пломбы, нужно свериться с ее стоматологической карточкой. Еще одно подтверждение – старый перелом на руке.

Какое-то время мы ехали молча.

– Почему на сей раз Диас не питает к ней нежных чувств?

– Может, по понедельникам он играет в боулинг.

Через двадцать минут Галиано затормозил возле моего отеля. Я открыла дверцу еще до того, как перестали вращаться колеса. Когда потянулась к рюкзаку, пальцы детектива сомкнулись на моей руке.

О боже…

– Вы чертовски хорошо поработали сегодня.

– Спасибо.

– Если вокруг бродит какой-то извращенец – мы его сцапаем.

– Да.

Отпустив мою руку, он кончиками пальцев откинул волосы с моей щеки. По коже вновь пробежали мурашки.

– Идите поспите.

– Угу.

Я выскочила из машины.

Но у Доминики Спектер были другие планы.

Она ждала в вестибюле, наполовину спрятавшись за каучуковым деревом. Увидев меня, встала, и журнал «Вог» упал из ее руки на пачку других.

– Доктор Бреннан?

На женщине был бледно-серый шелковый брючный костюм и черное жемчужное ожерелье. В этом отеле она выглядела столь же неуместной, как трансвестит на собрании баптистов.

– Как я понимаю, момент не слишком подходящий? – Она окинула взглядом мои волосы, грязные ногти и одежду. – Вам не слишком удобно сейчас разговаривать? – Заученно улыбнулась.

– Нет, – осторожно сказала я. – Детектив Галиано только что меня высадил. Может, еще удастся его поймать.

Я полезла за мобильным телефоном.

– Нет! – Зеленые глаза миссис Спектер тревожно расширились. – Я… я предпочла бы поговорить с вами.

– Детектив Галиано…

– Наедине. Comprenez-vous?[42]

Нет, я не понимала. Но согласилась.

12

Миссис Спектер вернулась к своему «Вогу», а я поднялась наверх, не вполне уверенная, почему она так терпелива: из любезности или от отвращения, вызванного моим антисанитарным обликом. Впрочем, меня это не особо волновало. Я была вся грязная, кожа зудела, я устала и пребывала в депрессии после шестичасового откапывания трупа. Нужно было принять душ.

Я воспользовалась всем, что предлагалось в наборе туалетных принадлежностей. Ромашковый шампунь и кондиционер, цитрусовый гель для душа, медово-миндальный крем для тела, гель для волос с зеленым чаем и кипарисом.

Одеваясь, с тоской посмотрела на кровать. Больше всего хотелось спать и меньше всего – долго разговаривать с убитой горем матерью. Но я тут же подумала: а что, если?.. Если миссис Спектер что-то скрывала, а теперь решила излить душу? Если она намерена поведать нечто такое, что помогло бы раскрыть даже не одно дело?

Что, если она знала, где Шанталь?

Мечтай дальше, Бреннан.

Я вернулась к миссис Спектер, благоухая, словно парфюмерный магазин. Она предложила пойти в парк в двух кварталах к северу от отеля. Я согласилась.

Парк де лас Флорес оказался небольшим сквером, окруженным розовыми кустами и разделенным идущими наискосок дорожками на четыре треугольника, которые занимали деревья и деревянные скамейки.

– Прекрасный вечер. – Миссис Спектер убрала со скамейки газету и села.

«Сейчас одиннадцать часов», – подумала я.

– Напоминает летний вечер в Шарлевуа. Знаете, что я там живу?

– Нет, мэм, не знала.

– Бывали в той части Квебека?

– Там очень красиво.

– У нас с мужем небольшой дом в Монреале, но я стараюсь при любой возможности бывать в Шарлевуа.

Мимо прошла пара. Женщина толкала коляску, колеса тихо поскрипывали по гравию. Мужчина обнимал ее за плечи. Я вспомнила Галиано – и моя левая щека вспыхнула в том месте, где ее касались его пальцы. Я вспомнила Райана – и вспыхнули обе щеки.

– Сегодня день рождения Шанталь, – вернули меня к реальности слова миссис Спектер. – Ей теперь семнадцать.

В настоящем времени?

– Она пропала четыре с лишним месяца назад.

В темноте я не могла разобрать выражения ее лица.

– Шанталь никогда не причинила бы мне таких страданий. Если бы она могла со мной связаться, обязательно так бы и поступила.

Женщина нервно потеребила ярлык на сумочке. Я молча ждала продолжения.

– Прошлый год был очень тяжелым для нас. Как там говорил детектив Галиано – трудные времена? Oui[43], трудные. Но даже когда Шанталь fait une fugue… как это сказать?

– Сбегала.

– Даже когда Шанталь сбегала из дома, она всегда сообщала, что все хорошо. Могла отказываться вернуться, не говорить мне, где она, но всегда звонила.

Мать пропавшей замолчала, глядя на старуху, что копалась в мусорной урне в соседнем треугольнике.

– Я знаю, с ней случилось что-то ужасное.

Фары проезжающей машины осветили лицо миссис Спектер, затем оно снова погрузилось в темноту.

– Боюсь, что там, в отстойнике, была Шанталь, – продолжила она через несколько секунд.

Я попыталась что-то сказать, но женщина меня прервала:

– Все далеко не всегда так, как кажется, доктор Бреннан.

– Что вы хотите сказать?

– Мой муж – чудесный человек. Когда мы поженились, я была очень молода, – быстро заговорила она. – Он на десять лет старше. В первые годы порой случалось…

Она замолчала, боясь сказать правду, но бедняжке требовалось выговориться.

– Я была еще не готова остепениться. Завела роман.

– Когда? – Я впервые начала понимать, почему я здесь.

– В восемьдесят третьем. Супруга послали на работу в Мехико, но он постоянно был в разъездах. Большую часть времени я проводила одна – вот и начала по вечерам выходить в свет. Никого и ничего не искала, просто хотела чем-то заполнить время. – Она глубоко вздохнула. – Познакомилась с мужчиной, мы начали встречаться. В конце концов у меня возникла мысль разойтись с Андре и выйти замуж за него.

Спектер снова замолчала, думая, что сказать, а что оставить при себе.

– Прежде чем я приняла решение, жена Мигеля обо всем узнала и наши отношения закончились.

– Вы забеременели, – предположила я.

– Шанталь родилась следующей весной.

– Ваш любовник был мексиканцем?

– Гватемальцем.

Я вспомнила лицо пропавшей девушки на фотографиях: темно-карие глаза, высокие скулы, широкий подбородок. Меня сбили с толку светлые волосы. Предвзятое мнение замутило взгляд.

Господи! С чем еще я могла напортачить?

– Что-нибудь еще?

– Этого недостаточно?

Она склонила голову в сторону, словно шея не могла вынести тяжесть.

– Многие обманывают супругов. – Уж это-то я знала из первых рук.

– Я прожила со своей тайной почти двадцать лет, и это был настоящий ад. – Голос ее дрожал, но вместе с тем в нем чувствовалась злость. – Так и не смогла признаться, от кого моя дочь, доктор Бреннан. Ей, ее отцу, моему мужу, кому угодно. Обман лег пятном на всю мою жизнь, отравив мысли и мечты.

Слова ее показались мне странноватыми.

– Если Шанталь нет в живых, в этом виновата я.

– Вполне естественная реакция, миссис Спектер. Вы одиноки, чувствуете вину, но…

– В январе я рассказала девочке правду.

– О ее биологическом отце?

Она кивнула.

– В тот вечер она исчезла?

– Не хотела верить, обзывала меня по-всякому. Мы страшно поссорились, и дочь убежала из дома. Больше ее никто не видел.

Минуты две мы обе молчали.

– Посол знает?

– Нет.

Я представила себе будущий отчет о костях из отстойника.

– Если в «Параисо» была ваша дочь, то, что вы мне рассказали, может всплыть.

– Знаю.

Женщина подняла голову и приложила к груди ладонь. Лакированные ногти на бледных пальцах в темноте казались черными.

– Я также знаю про труп, который нашли сегодня возле Каминальхую, хотя, к сожалению, не помню, как звали бедную девочку.

У Спектеров были хорошие источники.

– Жертва не опознана, – сказала я.

– Это не Шанталь. Так что круг сужается до трех.

– Откуда вы знаете?

– У моей дочери прекрасные зубы.

У Спектеров были очень хорошие источники.

– Шанталь ходила к зубному врачу?

– На чистку и профилактику. В полиции есть ее карточка. Увы, муж не одобряет рентгеновское просвечивание без необходимости, так что снимков там нет.

– Возможно, скелет из «Параисо» не принадлежит ни одной из девушек, которых мы ищем, – сказала я.

– Или, быть может, это моя дочь.

– У вас есть кошка, миссис Спектер?

Я скорее почувствовала, чем увидела, как она напряглась.

– Странный вопрос.

Значит, источники Спектеров все же небезупречны. Жена посла ничего не знала о находках Миноса.

– На найденных в отстойнике джинсах обнаружена кошачья шерсть. – Я не стала упоминать об образце, взятом у нее дома. – Вы говорили детективу Галиано, что у вас нет домашних животных.

– Мы потеряли нашего кота на Рождество.

– Потеряли?

– Гимов утонул. – Черные ногти плясали на черных жемчужинах. – Найдя его тело в пруду, Шанталь была вне себя от горя.

Женщина немного помолчала.

– Уже поздно, а вы, наверное, очень устали.

Встав, она разгладила воображаемые складки на идеальном сером шелке и шагнула на дорожку. Я последовала за ней.

Когда мы дошли до тротуара, она заговорила снова. В бледно-оранжевом свете уличного фонаря ее лицо приобрело прежнее выражение, свойственное жене дипломата.

– Муж кое-куда звонил. Окружной прокурор свяжется с вами, чтобы договориться, когда вы сможете заняться анализом останков из «Параисо».

– Меня к ним допустят? – ошеломленно переспросила я.

– Да.

Я попыталась ее поблагодарить.

– Нет, доктор Бреннан. Это я должна вас благодарить. Простите.

Мы молча шли дальше. Из открытых дверей баров и бистро лилась музыка. Мимо проехал велосипедист. Прошел, шатаясь, какой-то пьяница. Пробрела старушка с тележкой для покупок. Отчего-то я подумала: «Не эту ли старуху мы видели в парке?»

Когда мы подошли к отелю, к обочине скользнул черный «мерседес». Мужчина в темном костюме вышел из него и открыл заднюю дверцу.

– Буду за вас молиться.

Она скрылась за тонированным стеклом.

Следующим утром, в десять часов, скелет из Каминальхую лежал на столе из нержавеющей стали в судебном морге в Третьей зоне. Я стояла над ним, рядом – Галиано. В конце стола встали доктор Ангелина Ферейра и ее ассистент.

По указанию Ферейры останки сфотографировали и просветили рентгеном еще до нашего прихода. Одежду сняли и расстелили на столе за моей спиной. Волосы и мешок для трупов обыскали на предмет каких-либо следов.

Холодная плитка, стол из нержавеющей стали, блестящие инструменты, флуоресцентный свет, исследователи в масках и перчатках. Более чем знакомая сцена.

Через несколько минут должен был начаться безжалостный процесс протыкания и соскребания, измерения и взвешивания, отделения тканей, распиливания костей – крайняя степень унижения, куда больше, чем она могла пережить перед смертью.

Отчего-то мне хотелось прикрыть ее, укатить от этих стерильных чужаков к тем, кто ее любил, дать ее семье возможность предоставить последний покой тому, что от нее осталось. Но более рациональная часть разума понимала, что жертве нужно имя – и лишь тогда семья сможет ее похоронить. Кости заслуживали шанс заговорить, беззвучно прокричать о событиях последних часов ее жизни. Лишь тогда у полиции появится надежда восстановить то, что с ней случилось.

И потому мы собрались вокруг с бланками, лезвиями, весами, штангенциркулями, блокнотами, банками для образцов, фотоаппаратами.

Ферейра согласилась с моей оценкой возраста, пола и расы. Как и я, она не обнаружила свежих переломов или других признаков насилия. Вместе мы измерили и рассчитали рост, извлекли кость для анализа ДНК, который, возможно, последует. Но это не понадобилось.

Через полтора часа появился Эрнандес с данными стоматологической карты Клаудии де ла Альды. Хватило одного взгляда, чтобы понять, кто лежит на столе.

Вскоре после того, как Галиано и его напарник отправились сообщить печальное известие семье де ла Альда, дверь снова открылась и вошел доктор Лукас из «Параисо». Я узнала его. Лицо эксперта в резком свете казалось серым. Поздоровавшись с Ферейрой, он попросил ее выйти.

В ее глазах над маской мелькнуло удивление. Или злость. Или негодование.

– Конечно, доктор.

Сняв перчатки, она бросила их в бак для биологических отходов и вышла. Лукас подождал, пока дверь не закрылась.

– Вам дадут два часа на скелет из «Параисо».

– Этого мало.

– Придется успеть. Четыре дня назад разбился автобус, погибли семнадцать человек. С тех пор умерли еще трое. У меня не хватает сотрудников, помещения переполнены.

Конечно, я сочувствовала жертвам катастрофы и их семьям, но куда больше сострадала молодой беременной женщине, которую сбросили в канализацию, словно накопившиеся за неделю помои.

– Прозекторская не требуется. Я могу работать где угодно.

– Нет, нельзя.

– По чьему распоряжению я ограничена двумя часами?

– Окружной прокуратуры. Сеньор Диас остается при своем мнении: посторонние ни к чему.

– В каком смысле посторонние? – со злостью спросила я.

– На что вы намекаете?

Я глубоко вздохнула и медленно выдохнула.

– Я ни на что не намекаю. Просто стараюсь помочь и не понимаю, почему окружной прокурор усиленно пытается мне помешать.

– Прошу прощения, доктор Бреннан, но это не мое требование. – Он протянул мне листок бумаги. – Кости доставят сюда в выбранное вами время. Позвоните по этому номеру.

– Бессмысленно! Мне предоставлен полный доступ к останкам из Каминальхую, но практически запрещено исследовать труп, найденный в «Параисо». Чего так боится Диас? Что я могу найти?

– Таков протокол, доктор Бреннан. И еще одно. Вы не имеете права что-либо забирать или фотографировать.

– Огромный пробел в коллекции сувениров, – бросила я.

Как и Диас, Лукас начинал выводить меня из себя.

– Buenos días.

Доктор вышел.

Несколько секунд спустя вернулась Ферейра. От нее пахло сигаретным дымом, к нижней губе прилип клочок бумаги.

– Аудиенция у Гектора Лукаса. Повезло вам.

Во время вскрытия мы ограничивались испанским, а сейчас она говорила по-английски. Ее акцент походил на техасский.

– Угу.

Облокотившись на стол, Ангелина откинулась назад и скрестила ноги. У нее были седые, коротко подстриженные волосы, брови как у Пита Сампраса[44], темно-карие глаза и коренастая фигура.

– Может, он и похож на охотничьего пса, но доктор превосходный.

Я не ответила.

– Вы что, на ножах?

Я рассказала ей про отстойник. Она слушала с серьезным видом, а когда я закончила, взглянула на то, что осталось от Клаудии де ла Альды.

– Галиано подозревает, что эти случаи как-то связаны?

– Да.

– Бог даст, это не так.

– Аминь.

Сковырнув ногтем бумажку с губы, Ферейра посмотрела на нее и щелчком отбросила в сторону.

– Думаете, скелет из «Параисо» может оказаться дочерью посла?

– Возможно.

– А вдруг Диас поэтому вам и препятствует? Боится дипломатических проблем?

– Какой смысл? Я получила доступ к телу именно благодаря Спектеру.

– На два часа. – Голос, полный сарказма.

Ферейра была права. Если Спектер обладал достаточной властью, чтобы обойти Диаса, то почему я не получила полного допуска?

– Если есть хоть какой-то шанс, что это его дочь, почему бы послу не удостовериться? – Ферейра задала тот же самый вопрос, что крутился у меня в голове.

– У Диаса не могло быть других причин, чтобы не подпускать меня к тем костям?

– Например? – спросила она.

Я ничего не могла придумать.

– Лукас заявляет, будто все из-за автокатастрофы.

– Тут вообще творится нечто странное. – Ферейра встала. – Если это хоть чем-то утешит – дело не в вас. И Лукас, и Диас терпеть не могут постороннего вмешательства.

Я попыталась возразить, но она подняла руку.

– Знаю, вы ни во что не вмешиваетесь. Но возможно, они считают иначе. – Женщина посмотрела на часы. – Когда планируете заняться костями?

– Сегодня днем.

– Я могу помочь?

– У меня есть идея, которая потребует помощи.

– Выкладывайте.

Я рассказала о своем плане. Она перевела взгляд на Клаудию де ла Альду, потом снова на меня:

– Что ж, могу.

Три часа спустя мы с Ферейрой закончили вскрытие де ла Альды, быстро пообедали, и она занялась одной из жертв автокатастрофы. Клаудию поместили в холодильное отделение, и ее место на столе занял скелет из «Параисо». Ассистент сидел на табурете в углу, превратившись из помощника в наблюдателя.

Кости выглядели такими же, какими я их помнила, их только очистили от грязи и мусора. Я осмотрела ребра и таз, отметив состояние швов на каждой кости и черепе, обследовала зубы.

Оценки пола и возраста остались прежними: женщина не старше двадцати лет.

Верным оказалось и мое предположение о монголоидном происхождении. Чтобы подтвердить визуальные наблюдения, я подвергла данные измерений черепа и лица компьютерному анализу.

Поиски следов предсмертных травм ничего не дали. Не заметила я и особенностей скелета, которые могли бы помочь в идентификации. Аномалии и пломбы на зубах отсутствовали.

Я почти закончила записывать длину костей для расчета роста, когда в соседней комнате зазвонил телефон. Ассистент ответил на звонок и, вернувшись, сообщил, что время вышло.

Отойдя от стола, я опустила маску и стянула перчатки. Не проблема. Я уже получила, что хотела.

На улице сквозь поднимающиеся над горизонтом облака, похожие на сахарную вату, пробивались солнечные лучи. В воздухе пахло дымом от горящего мусора. Легкий ветерок гнал по тротуару обертки и газеты.

Я глубоко вздохнула и уставилась на кладбище рядом. Надгробия, дешевые вазы и банки из-под варенья с пластиковыми цветами отбрасывали тени. На деревянном ящике сидела старуха с вуалью на голове и в черных одеждах на иссохшем теле. С ее костлявых пальцев свисали четки.

Мне, наверное, следовало радоваться. Я одержала победу над Диасом, пусть и неполную. Мои первоначальные предположения оказались верными. Но я не ощущала ничего, кроме грусти.

И страха.

Между тем днем, когда последний раз видели в живых Клаудию де ла Альду, и днем, когда пропала Патрисия Эдуардо, прошло три месяца. Чуть больше двух месяцев прошло между исчезновениями Патрисии Эдуардо и Люси Херарди. Шанталь Спектер пропала через десять дней после Люси Херарди.

Если виной всему был один и тот же маньяк, интервалы укорачивались.

Его кровожадность росла.

Достав мобильник, я набрала номер Галиано, но не успела нажать кнопку вызова – телефон ожил в руке. Звонил Матео Рейес.

Молли Каррауэй пришла в себя.

13

Едва рассвело. Мы с Матео мчались в Сололу по асфальтированному шоссе, напоминавшему русские горки. На подъемах в глаза били розовые лучи восходящего солнца, на спусках мы проваливались в туман. В воздухе чувствовалась прохлада, горизонт окутывала утренняя дымка. Матео, крепко сжимая руль, до упора вдавил педаль газа, и лицо его казалось каменным.

Я ехала на переднем сиденье, выставив локоть в окно, словно водитель грузовика в Таксоне. Ветер бил в лицо, развевая волосы. Я рассеянно отбросила их назад, полностью сосредоточившись на мыслях о Молли и Карлосе.

С Карлосом я встречалась всего пару раз, Молли знала уже десять лет. Примерно моего возраста, она поздно пришла в антропологию. Школьную учительницу биологии утомили дежурства по столовой и патрулирование туалетов, и в тридцать один год Молли решила сменить профессию, вернувшись на последипломный курс. Защитив докторскую по биоархеологии, она получила должность в отделении антропологии Университета Миннесоты.

Как и меня, Молли привлекали к работе медицинского эксперта полицейские и коронеры, не понимавшие разницы между физической и судебной антропологией. Как и я, она посвящала часть своего времени расследованию нарушений прав человека.

Но, в отличие от меня, Молли никогда не оставляла своей работы с древними мертвецами. Занималась иногда судебной экспертизой, но археология оставалась ее главным делом. Ей еще предстояло пройти сертификацию в Американской коллегии судебных антропологов.

Ты пройдешь ее, Молли. Пройдешь.

Мы с Матео ехали молча многие мили. Когда выехали из столицы, дорога стала свободнее, но по мере приближения к Сололе машин становилось все больше. Мы мчались мимо зеленых долин, желтых пастбищ с худыми коричневыми коровами, деревень, где по обочинам толпились торговцы, выкладывая утренний товар.

Матео заговорил лишь через полтора часа:

– Доктор сказал, что она волнуется.

– Открой глаза после двухнедельного провала в жизни – тоже будешь переживать.

Пролетели поворот. Пара машин пронеслась навстречу, обдав нас через открытые окна потоком воздуха.

– Возможно, дело в этом.

– Возможно? – Я посмотрела на него.

– Не знаю. Мне в голосе доктора послышалось что-то странное.

Он вдавил педаль газа, обгоняя медленно движущийся грузовик.

– Что?

Мужчина пожал плечами:

– Просто показалось, по его тону.

– Что он еще тебе сказал?

– Не так уж много.

– Ущерб здоровью останется?

– Он не знает. Или не хочет говорить.

– Кто-нибудь приехал к ней из Миннесоты?

– Отец. Она не замужем?

– Разведена. Дети – старшеклассники.

Оставшуюся часть пути Матео молчал. Ветер развевал его джинсовую рубашку, в темных очках мелькали отражения желтых полос.

Больница в Сололе представляла собой шестиэтажный лабиринт из красного кирпича и грязного стекла. Рейес припарковался на маленькой автостоянке, и мы направились к главному входу по обсаженной деревьями дорожке. Во дворе перед зданием нас приветствовал цементный Иисус с вытянутыми руками.

Вестибюль был заполнен людьми, которые бродили, молились, пили содовую, дремали или ерзали на деревянных скамейках – некоторые в домашней одежде, другие в костюмах или джинсах. Большинство были в одежде солольских майя – закутанные в полосатую ткань женщины с туго запеленатыми младенцами на животах или спинах, мужчины в шерстяных передниках, ковбойских шляпах и красочно расшитых штанах и рубахах. То и дело сквозь разномастное сборище пробирался кто-то из работников больницы в накрахмаленном белом халате.

Я огляделась. Атмосфера знакомая, расположение помещений – нет. Указатели направляли посетителей в кафетерий, магазин сувениров, администрацию и десяток медицинских отделений – радиографии, урологии, педиатрии.

Не обращая внимания на вывешенные на стене инструкции для посетителей, Матео повел меня прямо к лифтам. Мы вышли на пятом этаже и свернули налево, постукивая каблуками по блестящей плитке. Идя по коридору, я видела собственное отражение в маленьких квадратных окнах в десятке закрытых дверей.

– ¡Alto![45] – послышалось сзади.

Мы обернулись. «Огнедышащая» медсестра приближалась, прижимая к безупречно-белой груди больничную карту. Волосы под белой шапочкой были так туго стянуты на затылке, что на лбу пролегла глубокая морщина.

Медсестра-дракон вытянула руку с картой и обошла нас кругом. Неприступная хранительница пятого этажа.

Мы с Матео обворожительно улыбнулись.

Дракониха поинтересовалась, что мы здесь делаем.

Матео объяснил.

Убрав карту, она взглянула на нас, будто на Леопольда и Лёба[46].

– ¿Familia?[47]

Матео показал на меня:

– Americana.

Она вновь оценивающе посмотрела на нас:

– Numero treinta y cinco[48].

– Gracias.

– Veinte minutos. Nada mas. Двадцать минут, не больше.

– Gracias.

Молли походила на натюрморт, изображавший обманутую смерть. Тонкий хлопчатобумажный халатик, выцветший от миллиона стирок, обтягивал тело, словно воздушный саван. Из носа шла трубка, а еще одна – из похожей на скелет руки.

– Jesucristo, – судорожно вздохнул Матео.

Я положила ладонь ему на плечо.

Глаза Молли напоминали пещеры цвета лаванды. Открыв их, она узнала нас и попыталась приподняться на подушках. Я поспешила к ней.

– ¿Qué hay de nuevo? – слабо проговорила она.

– У тебя-то что нового? – ответила я.

– Отличная была сиеста.

– Тебе нужно было отдохнуть. – Матео старался, чтобы его голос звучал как можно веселее, но удавалось это ему плохо.

Слабо улыбнувшись, Молли показала на стакан с водой на столике возле кровати:

– Можно?

Развернув стол к ней, я наклонила соломинку. Взяв ее сухими губами, она напилась и снова откинулась на подушки.

– Вы знакомы с моим отцом? – Рука ее поднялась и тут же снова упала на серое шерстяное одеяло.

Мы с Матео оглянулись. В углу сидел на стуле пожилой мужчина с седыми волосами и глубокими морщинами на щеках, лбу и подбородке. Белки его глаз пожелтели от возраста, но голубая радужка казалась прозрачной, словно горное озеро.

Матео подошел к нему и протянул руку:

– Матео Рейес. Шеф Молли, если можно так выразиться.

– Джек Дейтон.

Они пожали друг другу руки.

– Рада познакомиться, мистер Дейтон, – сказала я от кровати.

Он кивнул:

– Жаль, что приходится знакомиться в таких обстоятельствах.

– То есть?

– Прошу прощения?

– Что случилось с моей девочкой?

– Папа, успокойся.

Я положила ладонь на плечо Молли.

– Полиция занимается расследованием.

– Прошло уже две недели.

– На подобные дела требуется время, – сказал Матео.

– Угу.

– Вас держат в курсе? – спросила я.

– Ничего не сообщают.

– Уверена, они этим занимаются. – Сама я не верила, но его хотела утешить.

– Прошло уже две недели. – Мужчина уставился на свои лежащие на коленях узловатые пальцы.

Верно, Джек Дейтон. Совершенно верно.

Я взяла ладонь Молли в свою:

– Как ты?

– Скоро буду здорова как лошадь. – Она снова слабо улыбнулась.

– Никогда не понимала этого выражения. Наверное, пошло от фермеров. – Женщина повернула голову, поглядела на отца. – Вроде папы.

Старик не пошевелил ни единым мускулом.

– Мне сорок два, но родители до сих пор считают меня маленькой девочкой. – Молли снова повернулась ко мне. – Они не хотели, чтобы я ехала в Гватемалу.

В углу блеснули голубые как лед глаза.

– Сами видите, что случилось.

Она заговорщически улыбнулась мне.

– Меня могли ограбить и на улице в Манкато, папа.

– Дома мы ловим преступников и сажаем их в тюрьму.

– Ты же знаешь, что так бывает далеко не всегда.

– По крайней мере, копы говорят на знакомом мне языке.

Дейтон поднялся на ноги и подтянул ремень.

– Скоро вернусь.

И вышел, шаркая по плитке кроссовками «Найк».

– Простите папочку. Порой он бывает вспыльчив.

– Он тебя любит и боится за тебя, потому и злится. Вполне естественно. Что говорят доктора?

– Физиотерапия, а потом здорова как лошадь. Не стану утомлять подробностями.

– Рада за тебя. Мы все страшно волнуемся. Некоторые бывают здесь почти каждый день.

– Знаю. Как дела с Чупан-Я?

– На анализ скелетов брошены все силы, – сказал Матео. – Через пару недель должны закончить опознание.

– Все и впрямь так плохо, как рассказывают свидетели?

Я кивнула:

– Множество огнестрельных и рубленых ран. В основном женщины и дети.

Молли промолчала. Я посмотрела на Матео. Он кивнул. Я сглотнула.

– Карлос…

– Копы рассказали.

– Тебя допрашивали?

– Вчера. – Она вздохнула. – Я мало что могла поведать. Фрагменты словно стоп-кадры. Свет фар в заднем стекле. Какой-то автомобиль сталкивает нас с дороги. Двое идут по обочине. Спорят. Выстрелы. Кто-то подходит к машине с моей стороны. И больше ничего.

– Помнишь, как звонила мне?

Она покачала головой.

– Сможешь узнать тех двоих?

– Было темно. Я не видела лиц.

– Помнишь, что они говорили?

– Почти ничего. Карлос сказал что-то вроде «mota, mota».

Я посмотрела на Матео.

– Взятка.

Она откинула назад волосы, проведя бледной, словно рыбье брюхо, рукой по лбу.

– Один говорил другому, чтобы тот поторопился.

– Что-нибудь еще? – спросила я.

В конце коридора звякнул лифт. Молли бросила взгляд на дверь, потом снова на меня.

– Я не слишком хорошо владею испанским… – Она стала говорить тише. – Но, кажется, один из них что-то говорил про какого-то инспектора. Может, это были копы?

Она снова взглянула на дверь. Я вспомнила Галиано в «Гукуматце».

– Или солдаты, имевшие отношение к резне в Чупан-Я?

Тут в палату вошла медсестра-дракон и властно уставилась на Матео.

– Пациентке нужно отдохнуть.

– Миссия отменяется, – театрально прошептал тот, прикрыв рот рукой. – Нас обнаружили.

Дракониху это нисколько не позабавило.

– Пять минут? – улыбнулась я.

Она скосила взгляд на часы:

– Пять минут. Я вернусь. – Судя по выражению лица, она готова была позвать подкрепление.

Посмотрев вслед уходящей драконихе, Молли опустила руку и приподнялась на локтях.

– Было еще кое-что. Я не рассказывала об этом полиции, сама не знаю почему. Просто не стала говорить, и все.

Она перевела взгляд с Матео на меня.

– Я… – Сглотнула. – Слышала имя.

Мы ждали.

– Могу поклясться, что один из них сказал «Бреннан».

Меня будто швырнули о стену. В другом конце комнаты выругался Матео.

– Ты уверена? – Я ошеломленно уставилась на Молли.

– Да. Нет. Да. Господи, Темпе, думаю, да. Все так запутано… – Молли упала на подушки, поднесла руку ко лбу, и глаза ее наполнились слезами.

Я сжала ее пальцы:

– Все хорошо.

Во рту у меня пересохло, комната вдруг словно стала меньше.

– Что, если теперь они охотятся за тобой? – В голосе ее послышалась тревога. – Что, если ты – их следующая цель?

Я погладила ее по голове свободной рукой:

– Было темно. Ты испугалась. Все случилось так быстро. Вероятно, ты ослышалась.

– Я не вынесу, если пострадает кто-то еще. Обещай, что будешь осторожна, Темпе.

– Конечно, я буду осторожна.

Я улыбнулась, но меня била дрожь.

После больницы мы с Матео пообедали в кафе в отеле «Пайсахе», в квартале от центральной площади Сололы. Обсудив рассказ Молли, решили, что он вполне заслуживает того, чтобы сообщить куда следует.

Прежде чем вернуться в столицу, мы заехали в управление полиции. Занимавшийся расследованием детектив не смог рассказать ничего нового. Он взял у нас показания, но было ясно, что он мало верит, будто Молли вспомнила, что слышала мое имя. О ее словах про «инспектора» мы упоминать не стали.

Пока мы ехали назад в Гватемалу, с серого неба опустился туман, столь густой, что в долинах полностью окутывал путь перед джипом, а на вершинах холмов плыл над дорогой, словно морская пена.

Как и по пути туда, мы с Матео почти не разговаривали. В голове у меня клубилось множество мыслей, каждая из них заканчивалась вопросительным знаком.

Кто стрелял в Карлоса и Молли? Почему? Полиция явно ошибалась, предполагая, что мотив – ограбление. Американский паспорт дороже золота. Почему его не забрали у Молли? Почему полиция не хотела искать иные мотивы? И каковы были ее собственные?

Неужели Молли права и целью расстрела было помешать расследованию событий в Чупан-Я? Неужели кто-то считал, что ему могут угрожать новые сведения о случившейся там резне, которые, возможно, появятся?

Молли была уверена, что нападавшие произнесли фамилию Бреннан; я знала лишь одну ее обладательницу. Чем я их заинтересовала? Не я ли их следующая жертва?

Кто такой этот «инспектор»? Почему полиция медлит с расследованием? Не сами ли они соучастники преступления?

Я обнаружила, что то и дело поглядываю в зеркало заднего вида.

После часа езды откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Я не спала с пяти часов утра, поэтому путались мысли и тяжелели веки.

Плавно покачивался джип. Ветер дул в лицо.

Несмотря на тревогу, я начала погружаться в дрему.

Инспектор. Что за инспектор?

Строительный инспектор. Сельскохозяйственный инспектор. Дорожный. По загрязнению окружающей среды. По водопроводу. По канализации.

Канализация.

Отстойник.

«Параисо».

Я выпрямилась.

– Что, если это был вообще не инспектор?

Матео бросил взгляд на меня и снова перевел его на дорогу.

– Что, если Молли слышала не одно имя?

– Сеньор Инспектор?

Моему спутнику хватило наносекунды.

– Сеньор Спектер.

– Именно. – Я порадовалась, что Галиано рассказал Матео про Шанталь Спектер.

– Думаешь, они говорили об Андре Спектере?

– Может, нападение было как-то связано с дочерью посла?

– Зачем было расстреливать Карлоса и Молли?

– Возможно, Молли приняли за меня. Мы обе американки, примерно одного роста, с каштановыми волосами.

Господи… Слишком уж правдоподобно это выглядело.

– Может, именно потому они назвали мое имя.

– Галиано подключил тебя к расследованию дела из «Параисо» только через неделю после того, как стреляли в Карлоса и Молли.

– Может, кто-то узнал о его намерениях и решил меня устранить.

– Кто мог об этом знать?

Я снова вспомнила Галиано в нише в ресторане «Гукуматц». По спине пробежал холодок.

– ¡Maldición! – крикнул Матео несколько минут спустя. – Проклятье!

Взгляд его был прикован к зеркалу заднего вида. Я взглянула в зеркало со своей стороны.

В тумане позади нас пульсировал красный свет. Слышался едва различимый, но безошибочно узнаваемый звук сирены.

Матео переводил взгляд с зеркала на лобовое стекло и обратно. Я полностью сосредоточилась на преследующей нас полицейской машине.

Светящееся пятно увеличилось, превратившись в красный вихрь. Сирена стала громче.

Матео свернул в правый ряд.

Полицейский автомобиль устремился к нашему бамперу. Внутренность джипа залило красным. Взвыла сирена. Матео продолжал смотреть прямо перед собой. Я уставилась на ржавое пятно на приборной панели.

Полицейская машина промчалась слева от нас и исчезла в тумане.

Сердце мое продолжало отчаянно биться, пока мы не оказались за воротами штаб-квартиры ФСАГ.

Когда я позвонила Галиано на работу, его не оказалось на месте. Несколько минут спустя детектив перезвонил мне и сказал, что занят до вечера, но ему не терпится узнать, что я выяснила у Молли. Предложил поужинать в «Лас Сьен Пуэртас». Отличная еда. Умеренные цены. Хорошая латиноамериканская музыка. Можно подумать, он сам был там одним из акционеров.

Посвятив последующие три часа Чупан-Я, я вернулась к себе в отель в четверть седьмого, мучительно переживая бессмысленность тех смертей. Казалось, будто старуха с косой будет преследовать меня вечно.

Переодеваясь, я заставила себя думать о другом. О Галиано.

Где его жена и юный Алехандро?

Освежилась дезодорантом, наложила на щеки румяна.

Я что, отвлекаю парня от семьи?

Смешно. Ужин этот будет чисто деловым.

В самом деле?

Просто не нашлось другого времени. Днем мы оба были заняты.

Я достала со дна косметички тушь для ресниц. Смыв в раковину черные хлопья, отвернула аппликатор.

Насколько оправданны эти ужины с Галиано?

Просто дела.

К чему тогда длинные ресницы?

Сунув аппликатор на место, я вернула неиспользованный тюбик в косметичку.

Галиано заехал за мной в семь.

Ресторан располагался в типичном для Первой зоны пассаже. Его колониальное великолепие и гордость давно уступили место отваливающейся краске и уродливым граффити.

Но насчет еды Галиано был прав. Она оказалась великолепна.

Пока мы ужинали, я рассказала про поездку в Сололу. Детектив согласился с моими подозрениями, что Молли, возможно, ошиблась насчет меня, и настоял, чтобы я вела себя как можно осторожнее. Посоветовал носить с собой пистолет и даже предложил им снабдить. Я отказалась, заявив, что не владею оружием. О том, что оружие пугает меня больше, чем мысль о нападении неизвестных, говорить не стала.

Галиано согласился с тем, что мотивом для расстрела вполне могло стать желание помешать расследованию событий в Чупан-Я. Если так, то, возможно, новых нападений не случится – раскопки ведь завершены. И все же он посоветовал мне не путешествовать в отдаленные места. Посоветовал? Настоял.

В моей теории насчет Спектера полицейский усомнился.

– Это может объяснять, почему мне не дали полного доступа к костям из «Параисо».

– Почему?

– Кто-то оказывает давление на окружного прокурора.

– Кто?

– Не знаю.

– Зачем?

– Не знаю.

Его скептицизм раздражал. Или, может быть, все дело в том, что у меня не было ответов.

Мои мысли невольно вернулись к эпизоду, когда я споткнулась на склоне. Существует ли такая вещь, как тактильная память? Действительно ли мне обожгло щеку прикосновение к его груди?

Конечно же нет.

Я молча слушала рассказ Галиано о расследовании убийства Клаудии де ла Альды. Детектив говорил по-английски без акцента, но с латиноамериканскими интонациями. Мне нравился его голос, нравилось его преждевременно постаревшее лицо.

Нравилось, как он смотрел на меня. Нравилось, как он выглядел.

Это просто дела, Бреннан. Ты ученый, а не школьница.

Когда принесли счет, я схватила его, достала кредитную карточку и сунула ее в руки официанту. Полисмен не возражал.

В машине Галиано повернулся ко мне, закинув руку за спинку сиденья:

– Что вас гложет? – На его лице пульсировали желто-голубые отблески неоновой рекламы.

– Ничего.

– Ведете себя так, будто только что узнали, что вас пытаются убить.

– Проницательное наблюдение.

Пусть и ошибочный диагноз.

– В интуиции мне не откажешь.

– Что верно, то верно.

– Я читал «Мужчины с Марса, женщины с Венеры»[49].

– Гм?

– «Мосты округа Мэдисон»[50] тоже.

Протянув руку, он большим пальцем обвел уголок моего рта. Я отвернулась.

– И сделал для себя выводы.

– Где сегодня вечером миссис Галиано?

Он в замешательстве посмотрел на меня, а потом рассмеялся:

– Полагаю, со своим мужем.

– Вы развелись?

Кивнув, мужчина приподнял мои волосы и провел пальцем по шее, оставив обжигающий след.

– Как насчет Райана? – спросил он.

– Рабочие отношения.

Верно – мы ведь вместе работали.

Галиано наклонился ближе. Я почувствовала на щеке его влажное теплое дыхание, его губы скользнули мне за ухо. Переместились к горлу.

О господи…

Бартоломе взял мое лицо в ладони и поцеловал в губы.

Запах мужского пота, хлопка, чего-то острого вроде лимона. Время растянулось, словно в замедленной киносъемке.

Галиано поцеловал меня в левое веко, потом в правое.

И тут пронзительно зазвонил его мобильник.

Сорвав телефон с пояса, он нажал кнопку, задержавшись другой рукой в моих волосах.

– Галиано.

Пауза.

– Ay, Dios.

Я затаила дыхание.

– Когда?

Более долгая пауза.

– Посол знает?

Господи, прошу тебя. Только не еще один труп.

– Угу.

Разъединившись, мужчина провел ладонью по моей голове и опустил руку мне на плечо. Несколько мгновений не сводил с меня взгляда – коровьи глаза казались прозрачными в темноте салона авто.

– Шанталь Спектер? – с трудом выговорила я.

Он кивнул.

– Мертва?

– Арестовали вчера вечером в Монреале.

14

– Она жива? – Я поняла, что сказала глупость, едва успев задать вопрос.

– С ней была Люси Херарди.

– Не может быть!

– Пойманы в музыкальном магазине в торговом центре «Ле Фобур». Воровали компакт-диски.

– Воровали диски? – тупо переспросила я.

– Группы «Ковбой Джанкиз».

– Зачем?

– Видимо, увлекаются фолк-роком.

Я закатила глаза, что в темноте было столь же бессмысленно.

– Как они оказались в Монреале?

– Прилетели рейсом «Эйр Канада».

«Кретин», – подумала я, но промолчала.

Галиано завел двигатель и выехал со стоянки.

На обратном пути я подобрала ноги и сидела, прижав колени к груди. Впрочем, опасаться было нечего – новости о Шанталь Спектер заставили нас обоих напрочь позабыть о любовных намерениях, даже если таковые и были.

Возле отеля я открыла дверцу еще до того, как машина полностью остановилась.

– Позвоните, как только что-нибудь узнаете.

– Обязательно.

Я помахала рукой в воздухе между собой и Галиано.

– Надеюсь, для вас это не проблема? – У меня пылали щеки.

– Совсем нет, – широко улыбнулся мужчина.

Не в силах заснуть от волнения, я проверила сообщения на автоответчике в Монреале и Шарлотте. Звонил Пьер Ламанш: на чердаке в Квебек-сити нашли мумифицированную голову; лежала она там еще с тридцатых годов, судя по газетам, в которые была завернута. Дело вряд ли срочное. Еще на берег озера Де-Монтань выбросило разложившееся человеческое туловище, и он хотел, чтобы я занялась им как можно скорее.

В Северной Каролине дел для меня не было.

Пит сообщил, что с Верди и Бойдом все в порядке.

Кэти на месте не было.

Райана тоже.

Съев два пончика из припрятанной в кухне коробки, я включила Си-эн-эн.

Тропический шторм Арман угрожал полуострову Флорида. Троих канадцев арестовали за биржевое мошенничество в Буэнос-Айресе. От взрыва бомбы погибли четверо в Тель-Авиве. В железнодорожной катастрофе возле Чикаго пострадали свыше ста человек, большинство с повреждениями мягких тканей. Адвокатам явно повезло.

После я приняла душ, вымыла волосы с кондиционером, побрила подмышки и ноги, выщипала брови и намазала все тело кремом.

Безволосая и гладкая, забралась в постель.

В голове до сих пор роились десятки мыслей, и сон не шел.

Клаудия де ла Альда стала жертвой убийства здесь, в Гватемале. Патрисия Эдуардо все еще считалась пропавшей без вести, но вполне могла быть той девушкой из отстойника. Шанталь Спектер и Люси Херарди были живы – их арестовали в Канаде.

Что привело Шанталь и Люси в Монреаль? Как они добрались туда, не оставив следов? Где прятались и зачем?

Связана ли девушка из отстойника с убийством Клаудии де ла Альды, или эти дела не имеют отношения друг к другу? Рассыпается ли в прах теория Галиано о серийном убийце? Кто звонил с сообщением о теле Клаудии?

Кто теперь заботился о семье Клаудии? Кто мог помочь вынести свалившееся на них страшное горе?

Где Патрисия Эдуардо? В самом ли деле в отстойнике был ее труп? И странная, никак не связанная с остальными мысль: кто ухаживает за лошадьми Патрисии?

Кто звонил Галиано и сообщил про Шанталь Спектер? Известие настолько меня удивило, что даже не пришло в голову спросить.

Галиано.

Мне стало не по себе, словно девчонке, которую застигли, когда ее тискали на кушетке.

И что насчет Райана?

Мы с Эндрю встречались: ужинали, бывали в Музее изящных искусств, посещали вечеринки, играли в теннис. Он даже уговорил меня заняться боулингом.

Были ли мы парой?

Нет.

Могли бы?

Я зашла в тупик.

Какие отношения были у нас с Райаном? Он мне очень нравился, я уважала его за прямоту, любила бывать в его обществе.

По животу пробежала теплая волна.

Я считала его чертовски сексуальным.

Чем же меня так привлекал Галиано?

Еще одна жаркая волна.

Расслабься, потаскуха.

Мы с Райаном пришли к соглашению. Даже не к соглашению, просто заключили негласный договор: не спрашивай, не говори. Подобная политика работала в армии Соединенных Штатов, пока она работала и для нас.

К тому же я вовсе не собиралась заводить роман с Галиано.

«Смотри на вещи проще», – сказала я себе. У тебя ничего не было ни с Райаном, ни с Галиано. Так что и говорить не о чем.

В том-то и проблема.

Поворочавшись еще полчаса, я заснула вместе с неудовлетворенным либидо.

Из страны снов меня вырвал телефонный звонок. Сквозь занавески на открытом окне сочился тусклый свет.

– Вы слышали? – раздался в трубке взволнованный голос Доминики Спектер.

– Слышала.

Я взглянула на часы. Двенадцать минут восьмого.

– C’est magnifique![51] Не воровство, конечно. Но с Шанталь все в порядке! – Голос ее звучал напряженно, акцент чувствовался сильнее, чем я помнила.

– Прекрасная новость. – Я села на постели.

– Oui. Моя девочка жива.

– Вы не знаете, Шанталь обвиняют в чем-то еще, кроме воровства в магазине?

– Нет. Мы должны полететь туда и привезти ее домой.

Я не стала говорить женщине, что у судьи может быть иное мнение.

– Если в этом как-то замешаны наркотики, я найду ей новую программу, получше.

– Хорошая мысль.

– Мы будем настаивать.

– Да.

– Она вас послушает.

– Меня?

Внезапно я полностью проснулась.

– Mais, oui[52].

– Я не полечу в Монреаль.

– Я забронировала два места на рейс сегодня днем. – Миссис Спектер была из тех, кто не привык к отказам.

– Я не могу сейчас уехать из Гватемалы.

– Но вы мне нужны.

– Я должна закончить проект.

– Одна я не смогу.

– Где мистер Спектер?

– Муж на сельскохозяйственной конференции в Мехико.

– Миссис Спектер…

– В тот вечер, когда Шанталь сбежала, она была в ярости. Говорила страшные вещи, что никогда больше не захочет меня видеть.

– Уверена, она…

– Она может отказаться говорить со мной.

Принесите мне кто-нибудь валиума!

– Можно, я перезвоню?

– Прошу, не отворачивайтесь! Мне нужна ваша помощь! Шанталь нужна ваша помощь. Вы единственная, кому ситуация известна полностью.

– Посмотрим, что удастся сделать, – ответила я, не найдя ничего лучшего.

Отбросив одеяло, я спустила ноги с кровати.

Почему посол не стремится к жене и дочери? Похоже, женщина в полном смятении.

Я уставилась на оцарапанное колено.

Повела бы я себя на ее месте точно так же? Вероятно, но сейчас это не имело значения.

Волоча ноги, я прошла в кухню, насыпала в кофеварку кофе, добавила воды, потом достала пончики и съела один, пока готовился напиток.

Можно увидеться с Райаном.

Собрав со стола остатки сахарной пудры, я слизнула ее с пальца.

Ламаншу требовалось мое мнение по поводу трупа из озера Де-Монтань. Он говорил, дело срочное.

Я представила себе Чупан-Я, лежащие на столах в лаборатории ФСАГ скелеты. Крайне важная работа, но жертвы были мертвы уже почти двадцать лет. Что для меня важнее – быть здесь или помочь Ламаншу? В отсутствие Карлоса и Молли Матео и так не хватало рабочих рук. Но разве он не мог пару дней обойтись без меня?

Налила кофе, добавила молока.

Представив тело в канаве, ощутила знакомую тоску. Клаудия де ла Альда, восемнадцать лет. Потом я представила кости в отстойнике – и меня охватило чувство вины.

И разочарования. Чем больше усилий прилагали мы с Галиано, тем дальше, казалось, отдалялись от ответов.

Мне нужно было что-то конкретное.

Мнение о кошачьих волосах.

Я взглянула на часы. Половина восьмого.

И еще одно… Справится ли с этим Ферейра?

В коробке осталось два пончика. Сколько калорий – миллион, два? Завтра они зачерствеют.

Путешествие в Монреаль займет всего несколько дней. Я смогу помочь миссис Спектер решить вопрос с Шанталь, а затем вернусь к жертвам Чупан-Я.

Я съела пончики, допила кофе и направилась в ванную.

В восемь позвонила в лабораторию в Монреале и попросила соединить с отделом ДНК. Когда подошел Робер Ганье, вчерне описала ему дело «Параисо» и объяснила, что мне нужно. Он ответил, что это вполне можно сделать, и согласился дать моему запросу зеленую улицу, если я доставлю образец.

Я позвонила Миносу. Он пообещал подготовить и упаковать кошачью шерсть через час.

Позвонила в столичный морг. Доктор Ферейра сделала то, о чем я ее просила.

Позвонила Сюзанне Жан с завода корпорации РП в Сент-Юбере, описала ей то же самое, что и Ганье. Она сочла, что моя идея может сработать.

Позвонила Матео. Он сказал, что я могу потратить столько времени, сколько потребуется.

То же сказал и Галиано.

Повесив трубку, я направилась к двери.

Что ж, госпожа посол. Вы заполучили себе спутницу. И надеюсь, нас без проблем пропустит гватемальская таможня.

Когда я вошла в прозекторскую, Ангелина Ферейра занималась очередной жертвой автокатастрофы. На столе лежал мужчина с сильно обожженными головой и руками, брюшная полость его зияла, словно открытый рот на картине Бэкона. Патологоанатом – в руках большой плоский нож – резала печень на лотке рядом с телом.

– Un momento, – сказала она, не поднимая взгляда.

Внимательно посмотрев на обнаженный разрез, Ферейра отделила три полоски и бросила их в банку для образцов. Ткань опустилась на дно, заняв место среди аналогов из легких, желудка, селезенки, почек и сердца.

– Вскрываете всех?

– Пассажиров только обследуем внешне. Это водитель.

– Приберегли напоследок?

– Большинство жертв так сильно обгорели, что мы даже не были уверены, кто из них водитель. Нашли его вчера.

Сбросив маску и перчатки, Ферейра вымыла руки и направилась к вращающимся дверям, дав знак следовать за ней. Проведя меня по тускло освещенному коридору в маленький кабинет без окон, она закрыла дверь и, отперев потертый металлический сейф, достала большой коричневый конверт.

– Мне оказал услугу один радиолог из больницы «Сентро медико», – сказала по-английски. – Пришлось заплатить.

– Спасибо.

– Я стащила череп во вторник, после того как ушел Лукас. Не хотелось бы, чтобы об этом кто-нибудь узнал.

– От меня не узнают.

– Похоже, я верно поступила.

– В смысле?

Ферейра достала из конверта одну из нескольких пленок. На ней были изображены шестнадцать компьютерно-томографических сканов, каждый из которых представлял пятимиллиметровый срез черепа, найденного в отстойнике. Поднеся рентгеновский снимок к свету, доктор показала на маленькое белое пятнышко на девятой картинке. На последующих нескольких картинках непрозрачное пятно увеличивалось, меняло форму, затем уменьшалось. На четырнадцатой его уже не было видно.

– Я кое-что заметила в решетчатой кости и решила, что это может пригодиться. После вашего звонка сегодня утром пошла еще раз взглянуть на череп, но останки исчезли.

– Куда?

– Их кремировали.

– Всего через неделю? – ошеломленно спросила я.

Ферейра кивнула.

– Это стандартная процедура?

– Сами видите, у нас не хватает места. Даже в обычных обстоятельствах мы не можем позволить себе роскошь долго хранить неопознанные останки. А катастрофа автобуса вообще поставила нас на грань. – Она понизила голос. – Но две недели уже не считаются обычным делом.

– Чье это распоряжение?

– Я пыталась выяснить, но, похоже, никто не знает.

– И никаких документов, – предположила я.

– Ассистент клянется, что после кремации положил распоряжение в папку, но его нигде не найти.

– И никаких мыслей на этот счет?

– Угу.

Вернув пленки в конверт, патологоанатом протянула его мне:

– Vaya con Dios[53].

В двенадцать пятьдесят семь я сидела в кресле первого класса рейса «Американ эйрлайнз» до Майами. Рядом постукивала лакированными ногтями по подлокотнику Доминика Спектер. Компьютерные сканы доктора Ферейры лежали в запертом дипломате у моих ног, вместе с образцами кошачьей шерсти.

Во время поездки в лимузине и ожидания в аэропорту миссис Спектер не умолкала ни на секунду. Рассказывала про Шанталь: вспоминала забавные истории из ее детства, строила предположения о причинах проблем с дочерью, составляла планы ее реабилитации. Чем-то госпожа посол напоминала диджея между записями: напуганная тишиной, стремилась заполнить ее любыми банальностями.

Поняв, что разговорами она лишь пытается снять напряжение, я ободряюще кивала, но почти все время молчала. Необходимость в обратной связи отсутствовала, и словоизлияния продолжались без остановки.

Наконец, когда мы под рев двигателей помчались по взлетной полосе, миссис Спектер замолчала. Сжав губы, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Когда мы набрали высоту, женщина достала из сумочки экземпляр «Пари матч» и начала перелистывать страницы.

Поток слов возобновился во время пересадки в Майами и вновь прекратился в полете до Монреаля. Подозревая, что моя спутница боится летать, я оставалась благодарной слушательницей.

В путешествии с женой посла имелись свои преимущества. Самолет в десять тридцать восемь совершил посадку, нас встретили люди в темных костюмах и быстро провели через таможню. К одиннадцати мы уже ехали на заднем сиденье еще одного лимузина.

Мы мчались к центру города, а затем, выехав на Ги, свернули направо на улицу Сент-Катрин. Миссис Спектер молчала. Возможно, у нее иссяк запас слов или она просто наконец успокоилась. Быть может, возвращение домой умиротворило ее душу. Мы вместе слушали Робера Шарлебуа[54].

«Je reviendrai á Montreal…» «Я вернусь в Монреаль…»

Мы смотрели на проносящиеся мимо огни города.

Через несколько минут затормозили у моего дома. Водитель вышел.

Я взяла свой дипломат – и тут миссис Спектер схватила меня за руку. Пальцы ее казались холодными и скользкими, как замороженное мясо.

– Спасибо, – едва слышно проговорила женщина.

Скрипнул, захлопываясь, багажник.

– Рада, что могу хоть чем-то помочь.

Она глубоко вздохнула:

– Вы даже не представляете насколько.

Дверца с моей стороны открылась.

– Сообщите, когда получится увидеться с Шанталь. Пойду с вами.

Я положила ладонь на руку жены посла. Она сжала ее и поцеловала.

– Спасибо. – Выпрямилась. – Хотите, Клод вам поможет?

– Справлюсь сама.

Клод проводил меня до подъезда и подождал, пока я найду ключ. Я поблагодарила его. Кивнув, он поставил рядом со мной чемодан и вернулся к лимузину.

Я снова увидела, как миссис Спектер исчезает в ночи.

15

В семь утра я ехала через асфальтовое подбрюшье Монреаля. Наверху зевал и потягивался пробуждающийся город. Мимо со всех сторон проносились стены туннеля Виль-Мари, такие же серые, как и мое настроение.

На Квебек обрушилась редкая для весны жара. Когда я около полуночи пришла домой, термометр на балконе все еще показывал восемьдесят с лишним по Фаренгейту, а в квартире, казалось, было девяносто по Цельсию.

Кондиционер безучастно отнесся к моему желанию ночной прохлады. Десять минут я щелкала кнопками, колотила по нему и ругалась, но безуспешно. В конце концов, потная и злая, открыла все окна и свалилась в постель.

Так же безучастны к моим желаниям оказались и уличные мальчишки. С десяток их праздновали вовсю у заднего входа в пиццерию в десяти ярдах от окна моей спальни. Мои крики нисколько не умерили их пыл, как и угрозы и проклятия.

Я плохо спала, ворочалась под мокрыми простынями и то и дело просыпалась от смеха, песен и диких воплей. Рассвет встретила с жуткой головной болью.

Бюро коронера и лаборатория судебной медицины находятся в тринадцатиэтажном сооружении из стекла и бетона к востоку от центра города. Учитывая, что большую его часть занимает полиция провинции Квебек, или сюрте де Квебек, его десятилетия называли зданием СК.

Несколько лет назад правительство Квебека решило вложить миллионы в охрану правопорядка и судебную медицину. Здание отремонтировали, и расширившаяся лаборатория переехала с пятого на двенадцатый и тринадцатый этажи, где раньше была тюрьма временного содержания. На официальной церемонии башня вновь возродилась под именем здание Вильфрид-Дером.

Старые привычки умирают тяжело. Для большинства она остается зданием СК.

Покинув туннель у пивоварни «Мольсон», я проехала под мостом Жака Картье, пересекла Де Лоримье, свернула направо и направилась через район, где ни улицы, ни люди не отличались красотой. Трехквартирные дома с крошечными двориками и металлическими лестницами на фасадах. Серые каменные церкви с серебристыми шпилями. Автомастерская на углу. Витрины магазинов. И над всем этим возвышается здание Вильфрид-Дером-СК.

После десятиминутных поисков я нашла место, где благодаря некоей бюрократической лазейке можно было припарковаться бесплатно именно в нужное мне время. Еще раз проверив месячные, часовые и дневные ограничения, я поставила машину, взяла ноутбук и дипломат и зашагала через квартал.

К находившейся неподалеку школе группами по двое-трое тянулись дети, словно муравьи к тающему леденцу. Пришедшие пораньше толпились на игровой площадке: пинали мяч, прыгали через скакалку, кричали и гонялись друг за другом. Маленькая девочка, вцепившись в прутья, смотрела сквозь чугунную решетку – так же как и та, другая, из Чупан-Я. Взгляд ее ничего не выражал. Я не завидовала малышке: последующие восемь часов она проведет в жарком классе, а до летней свободы – еще месяц.

Предстоящий мне день тоже не возбуждал зависть.

Меня не интересовала мумифицированная голова. Не интересовало разложившееся туловище. А еще пугало посредничество между Шанталь и ее матерью. Именно в такие дни я жалела, что не пошла работать в телефонную компанию.

Оплаченные отпуска. Хорошие бонусы. И никаких трупов.

Когда добралась до вестибюля, я вся вспотела. Утренняя смесь тумана, выхлопных газов и коктейля запахов из пивоварни отнюдь не способствовала хорошему самочувствию. Казалось, содержимое черепа распирает его стенки, изо всех сил стремясь вырваться наружу.

Дома кофе не было. Найдя нужный лифт, я провела карточкой через считыватель и вышла на двенадцатом этаже, беззвучно шепча единственное слово.

Кофе!

Еще одно движение карточкой, стеклянные двери распахнулись, и я вошла в крыло, где находился отдел судебной медицины.

По правой стороне коридора тянулись кабинеты, по левой – лаборатории. Микробиология. Гистология. Патологоанатомия. Антропология-одонтология. Окна простирались от потолка до середины стены, обеспечивая максимум видимости без ущерба для безопасности. Сквозь стекло было видно, что все лаборатории пусты.

Я посмотрела на часы: семь тридцать пять. Рабочий день у большинства вспомогательного, технического и научного персонала начинался в восемь, значит у меня оставалось еще почти полчаса.

Исключение – Пьер Ламанш. Все те десять лет, что я здесь работала, директор отдела судебной медицины приходил в семь и оставался, пока не уходил последний сотрудник. Пунктуальный, словно хронометр.

Кроме того, старик был довольно загадочной личностью. Он брал каждый год три недели отпуска в июле и еще одну – на рождественские праздники. И ежедневно, будучи в отпуске, звонил из дома на работу. Он не путешествовал, не ходил в походы, не ухаживал за садом, не ловил рыбу, не играл в гольф. Насколько все знали, у шефа не было хобби. Ламанш вежливо отказывался обсуждать свои отпуска, и в конце концов друзья и коллеги перестали его спрашивать.

Мой кабинет – последний из шести, прямо напротив лаборатории антропологии. Дверь запирается на ключ.

На столе – гора бумаг. Не обращая на них внимания, я положила компьютер и дипломат, схватила чашку и направилась в кафетерий для персонала.

Как и ожидала, единственная открытая дверь вела в кабинет Ламанша. По пути назад я заглянула туда.

Директор поднял на меня взгляд из-под полукруглых очков на кончике носа. Длинный нос. Длинные уши. Длинное лицо с длинными вертикальными морщинами. Мистер Эд[55] в очках для чтения.

– Темперанс. – Ламанш единственный называл меня полным именем с чистым французским произношением. – Comment ça va?[56]

Я заверила, что все хорошо.

– Входите, прошу. – Он махнул большой веснушчатой рукой в сторону двух кресел напротив стола. – Садитесь.

– Спасибо. – Я поставила кофе на подлокотник.

– Как там, в Гватемале?

Как вкратце описать увиденное в Чупан-Я?

– Сложно.

– Во многих отношениях.

– Да.

– Гватемальской полиции не терпелось вас заполучить.

– Не все разделяют подобный энтузиазм.

– Вот как?

– Что вы хотите узнать?

Сняв очки, старик бросил их на стол и откинулся назад. Я рассказала про расследование дела «Параисо» и про усиленные попытки Диаса помешать моему участию в нем.

– Но этот человек не мешал вам участвовать в расследовании дела Клаудии де ла Альды?

– Я его даже не видела.

– Есть подозреваемые в убийстве?

Я покачала головой.

– Дочь посла и ее подруга здесь, значит пропавшей без вести остается только одна девушка?

– Патрисия Эдуардо.

– И жертва из отстойника.

– Да. Хотя это может быть Патрисия.

Видимо, на моем лице отразилось замешательство.

– У вас не было возможности помешать этому Диасу.

– Будь у меня шанс, провела бы более тщательный анализ.

Какое-то время мы оба молчали.

– Но у меня есть кое-какие мысли.

Я рассказала про образец кошачьей шерсти.

– Чего вы рассчитываете добиться?

– Может пригодиться, если найдут подозреваемого.

– Да, – уклончиво кивнул он.

– Благодаря собачьей шерсти осудили Уэйна Уильямса за убийства детей в Атланте.

– Не оправдывайтесь, Темперанс. Я с вами согласен.

Я покрутила в руке чашку кофе.

– Похоже, это тупик.

– Но если месье Ганье готов исследовать шерсть – почему бы и нет?

Я рассказала ему про свои планы насчет компьютерных сканов.

– Выглядит многообещающе.

Я тоже на это надеялась.

– Нашли два запроса, которые я оставил у вас на столе?

Ламанш имел в виду запрос на антропологическую экспертизу, бланк, который я получаю в начале каждого расследования. Патологоанатом, делающий запрос, описывает в нем тип требуемого анализа, перечисляет необходимый персонал и приводит краткое описание известных фактов.

– Возможно, череп не человеческий. В любом случае, похоже, смерть произошла давно. Туловище – совсем другая история. Начните с него.

– Есть предположения?

– Робер Клеман, мелкий наркоторговец из Западного Квебека, который недавно решил работать самостоятельно.

– Не заплатив отступные «Ангелам».

Ламанш кивнул.

– Подобного они не допускают.

– Вредно для бизнеса.

– Клеман приехал в Монреаль в начале мая и вскоре пропал. О его исчезновении сообщили десять дней назад.

Я приподняла брови. Байкеры обычно старались не привлекать внимания органов правопорядка.

– Звонила неизвестная женщина.

– Займусь прямо сейчас.

Вернувшись к себе в кабинет, я позвонила Сюзанне Жан. Ее не оказалось на месте, и я оставила сообщение. Затем отнесла образец из «Параисо» в отделение ДНК. Ганье выслушал мою просьбу, рассеянно щелкая шариковой ручкой.

– Интригующая задачка.

– Да.

– Никогда не занимался кошками.

– Есть шанс прославиться.

– Король Кошачьей Двойной Спирали.

– Свободная ниша.

– Можно назвать проект «Феликс Хеликс»[57]. – Имя кота из мультфильма странно звучало по-французски.

Ганье взял пластиковый контейнер Миноса:

– Можно оставить себе часть образцов?

– Хоть все. В лаборатории в Гватемале есть еще.

– Не против, если я немного поиграю, испробую новые методики?

– Сколько угодно.

Мы подписали бланки о передаче образцов, и я поспешила назад к себе в кабинет.

Прежде чем взглянуть на голову и туловище, я потратила несколько минут, разгребая груду на столе. Нашла бланки запросов Ламанша, выудила розовые записки о телефонных звонках – остальное отодвинула в сторону. Может, есть что-то от Райана? «Bienvenue. С возвращением. Рад, что ты здесь. Дома ничего не случилось».

Детективы. Студенты. Журналисты. Какой-то прокурор звонил четыре раза.

И ничего от Райана.

Великолепно. У детектива имелись свои источники. Не сомневаюсь, этот Шерлок знал о моем возвращении.

Где-то за правым глазом начала пульсировать боль.

Бросив разбирать бумаги на столе, я схватила бланки запроса на экспертизу, накинула лабораторный халат и направилась к двери. На полпути зазвонил телефон.

Доминика Спектер.

– Il fait chaud[58].

– Да, очень жарко, – согласилась я, проглядывая один из бланков Ламанша.

– Говорят, сегодня может быть рекордная температура.

– Да, – рассеянно сказала я.

Череп нашли в сундуке. Ламанш отмечал сильно сколотые зубы и продернутую сквозь язык веревку.

– В городе всегда кажется жарче. Надеюсь, у вас есть кондиционер.

– Да, – ответила я, думая о вещах куда кошмарнее погоды.

– Вы заняты?

– Меня не было почти три недели.

– Конечно. Простите, что отнимаю время… – Она немного помолчала, изображая надлежащее раскаяние. – Мы сможем увидеться с Шанталь в час дня.

– Где она?

– В полицейском участке на Ги, возле бульвара Рене Левека.

Южный округ, всего в нескольких кварталах от моего дома.

– За вами заехать?

– Встретимся там.

Я едва успела положить трубку, когда телефон зазвонил снова. На этот раз – Сюзанна Жан. Все утро она собиралась провести с инженерами из «Вольво», затем – деловой обед в «Бомбардье», но мы могли увидеться во второй половине дня. Договорились на три.

В лаборатории я подготовила папки для каждого из дел и быстро просмотрела запрос на обследование туловища. Взрослый мужчина. Руки, ноги и голова отсутствуют. Сильная степень разложения. Обнаружен в водопропускной трубе на озере Де-Монтань. Коронер – Лео Анри. Патологоанатом – Пьер Ламанш. Следователь – лейтенант-детектив Эндрю Райан, полиция Квебека.

Ну-ну.

Останки находились внизу. Спустившись на служебном лифте, я провела карточкой через считыватель и нажала нижнюю из трех кнопок: Лаборатория. Коронер. Морг.

В подвале вошла в еще одну зону с ограниченным доступом. Двери слева вели в прозекторские; в трех стояло по одному столу, в самом большой – два.

Сквозь окошечко в двери центральной прозекторской я заметила женщину в одежде хирурга, с длинными вьющимися волосами, скрепленными сзади заколкой. Красивая, тридцати лет, с бюстом тридцать шестого размера, Лиза была всеобщей любимицей расследовавших убийства детективов.

Я тоже любила ее – за то, что женщина предпочитала говорить по-английски, что она и сделала, услышав звук открывающейся двери.

– Доброе утро. Думала, вы в Гватемале.

– Скоро возвращаюсь.

– Краткосрочный отпуск?

– Не совсем. Хотелось бы взглянуть на тело Ламанша.

Она поморщилась:

– Ему шестьдесят четыре года, доктор Бреннан.

– Очень смешно.

– Номер морга?

Я прочитала его вслух с бланка.

– Четвертая прозекторская?

– Да, пожалуйста.

Она скрылась за двустворчатыми дверями, за которыми находились пять моргов, каждый из которых делился на четырнадцать холодильных отсеков за стальными дверями. Маленькие белые карточки извещали о наличии в них обитателей. Красные наклейки предупреждали о положительном анализе на СПИД. Номер морга указывал Лизе, за какой дверью лежит туловище.

Я прошла в помещение номер четыре, специально оборудованное дополнительной вентиляцией. Прозекторская для утопленников, распухших и обгоревших трупов – тех, с кем мне обычно приходилось работать.

Едва я успела надеть маску и перчатки, как Лиза вкатила каталку через вращающиеся двери, такие же как и в центральной прозекторской. Я расстегнула молнию на мешке с трупом, и воздух наполнился тошнотворным запахом.

– Похоже, он готов.

– Более чем.

Мы с Лизой уложили туловище на стол. Тело распухло и утратило форму, но гениталии не пострадали.

– Мальчик, – тоном акушерки проговорила Лиза Лавинь.

– Вне всякого сомнения.

Пока Лиза доставала затребованные Ламаншем рентгеновские снимки, я делала записи. Снимки показывали наличие спинного артрита и трех-четырех дюймов костей в каждой из отсутствующих конечностей.

С помощью скальпеля я удалила мягкие ткани верха грудины, и Лиза электропилой рассекла с обеих сторон третьи, четвертые и пятые ребра. То же самое проделали с тазом: распилили переднюю часть в том месте, где соединялись две половины.

Все шесть ребер и лобковые кости отличались повышенной пористостью и многочисленными изменениями. Похоже, покойник был уже немолод.

Пол определялся по гениталиям. По концам ребер и лобковым костям можно было примерно оценить возраст. С происхождением все получалось куда сложнее.

Цвет кожи не имел значения: тело может потемнеть, поблекнуть или окраситься в зависимости от посмертных условий. Данный джентльмен выбрал камуфляжный стиль – перемежающиеся зеленые и коричневые пятна. Я могла бы сделать несколько измерений черепа, но в отсутствие головы определить расу было практически невозможно.

Отделив пятый шейный позвонок, крайний из оставшихся, я удалила остатки плоти с культей рук и ног. Лиза срезала образцы с концов каждой плечевой и бедренной кости.

Быстрый осмотр показал наличие существенных сколов и глубоких L-образных страт на поверхности каждого среза. Похоже, тут поработали бензопилой.

Поблагодарив Лизу, я забрала образцы на двенадцатый этаж и отдала их лаборанту Дени, который должен был вымочить кости, постепенно очистив их от остатков плоти и хрящей. Через несколько дней с ними можно будет работать.

На подоконнике в моем кабинете стоят часы, которые мне подарили в знак признания за лекцию, прочитанную в ассоциации выпускников. Рядом с часами в рамке – наша с Кэти фотография, сделанная однажды летом на островах у побережья Северной Каролины. Когда я вошла в кабинет, взгляд мой упал на фотографию – и сердце сжалось от знакомой боли.

В миллионный раз подумала: почему это фото вызывает у меня такие чувства? Из-за тоски по дочери? Из-за чувства вины перед ней за то, что я так редко бываю дома? Или я оплакиваю подругу, рядом с трупом которой лежала эта фотография?

Я вспомнила, как нашла это фото в могиле подруги, вспомнила охватившие меня ужас и ярость. Представила себе ее убийцу – думает ли он обо мне долгими днями и ночами в тюрьме?

Почему я сохранила фотографию?

Этому не было объяснения.

Почему она здесь?

Я понятия не имела.

Или все же да? Может, на подсознательном уровне я все понимала? Среди отупляющего безумия убийств, расчленений и самоуничтожения потрескавшийся выцветший снимок напоминал, что у меня еще есть чувства.

Год за годом фото стояло на подоконнике.

Я перевела взгляд на часы: двенадцать сорок пять. Нужно спешить.

16

Воздух на улице казался влажным и густым. Ветерок с залива Святого Лаврентия приносил лишь небольшое облегчение. Ароматы пивоварни рассеялись, зато усилился запах реки. Я шла к машине. Над головой кричали чайки, то ли протестуя против раннего прихода лета, то ли приветствуя его.

Структура полиции в Квебеке достаточно сложна. СК отвечает за все части провинции, не входящие в юрисдикцию муниципальных сил правопорядка, которых много в пригородах Монреаля. Сам остров защищает муниципальная полиция Монреаля – комюноте урбэн де Монреаль, или КУМ.

КУМ делится на четыре округа: Северный, Южный, Восточный и Западный. Не слишком изобретательно, но географически верно. В каждом округе есть управление со следственным, оперативным и аналитическим отделами, а также центр временного содержания.

Подозреваемые в преступлениях, кроме убийств и сексуального насилия, ждут свою судьбу в одной из этих четырех тюрем. За кражу в музыкальном магазине в «Ле Фобуре» на улице Сент-Катрин Шанталь Спектер и Люси Херарди держали в управлении Южного округа.

Южный округ, куда входит и мой район, столь же разнообразен по населению, как и остальные. Большинство говорит по-французски и по-английски, но здесь также можно услышать греческий, итальянский, испанский, фарси и десяток других языков. Тут находятся Университет Макгилла и стрип-клуб «Ванда», деловой центр «Сан лайф» и паб «Харлейс», собор Мари-Рен-дю-Монд и магазин презервативов на Кресчент-стрит.

В Южном округе обитают сепаратисты и федералисты, наркодельцы и банкиры, богатые вдовы и нищие студенты. Это место развлечений для хоккейных болельщиков и ищущих компанию одиночек, место работы для приезжающих из пригородов, место отдыха для бродяг, которые пьют из бумажных пакетов и спят на тротуарах. За прошедшие годы я участвовала в расследовании множества убийств, случившихся в его границах.

Возвращаясь назад по тому же пути, что и утром, я направилась через туннель на запад, выехала на Этуотер, свернула на север на Сен-Марк, потом направо на Сент-Катрин и опять направо на Ги. В какой-то момент я оказалась всего в нескольких метрах от своего дома, пожалев, что не могу, вместо того чтобы ехать на запланированную встречу, повернуть туда.

Все это время я думала о родителях Шанталь и Люси: надменном и высокомерном сеньоре Херарди, его запуганной жене, миссис Спектер с подкрашенными глазами и лакированными ногтями, отсутствующем мистере Спектере. Им повезло – их дочери были живы.

Представила сеньору Эдуардо, измученную мыслями о том, что могло случиться с Патрисией. Подумала о супругах де ла Альда: оплакивая смерть Клаудии, они, возможно, обвиняют себя в том, что не смогли ее предотвратить.

Заехав на стоянку, я припарковалась между двумя полицейскими машинами. Мне кивнул Клод. Он стоял, прислонившись к «мерседесу» Спектеров и скрестив руки на груди.

Я вошла в полицейское управление через главный вход, подошла к стойке, показала удостоверение и объяснила цель своего визита. Охранница изучила фотографию, взглянула на мое лицо, провела пальцем по списку и, наконец удовлетворившись, снова подняла взгляд.

– Адвокат и мать уже прошли. Вещи оставьте здесь.

Сняв с плеча сумочку, я протянула ее охраннице. Та заперла ее в ячейку, что-то записала в гроссбух и повернула его ко мне.

После того как я вписала свое имя и время, она сняла трубку телефона и что-то в нее сказала. Через несколько мгновений из зеленой металлической двери слева от меня появился второй охранник. Провел по моему телу ручным металлоискателем и дал знак следовать за ним. Под неусыпным присмотром видеокамер под потолком повел меня по освещенному люминесцентными лампами коридору.

Впереди находился вытрезвитель, обитатели которого бездельничали, спали или цеплялись за решетку. Дальше – еще одна зеленая металлическая дверь. За дверью – блок камер. Напротив вытрезвителя – перегородка. За перегородкой – деревянное решетчатое хранилище для вещей новоприбывших узников. Стандартная тюрьма.

Мы прошли мимо нескольких дверей с надписью «Свидания с заключенными». По прежним визитам я знала, что каждая из них ведет в крошечную комнатку с телефоном на стене, привинченным к полу табуретом, барьером и окном, выходящим в точно такую же комнатку для посетителей. Все переговоры велись сквозь стекло по телефону.

Переговоры с задержанными, которые не приходились родственниками послу.

Пройдя мимо комнат для свиданий, охранник остановился у двери с надписью «Свидания с адвокатами» и пригласил меня войти. Я никогда прежде не встречалась с адвокатами и не знала, чего ожидать. Красных кожаных кресел? Бокалов для бренди? Фотографий игроков в гольф в Шотландии?

Эта комната была больше, но выглядела столь же мрачно, как и те, что предназначались для подружек и родственников заключенных. Не считая телефона, всю ее обстановку составляли металлический стол и такие же стулья.

Вокруг стола сидели миссис Спектер, ее дочь и незнакомый мужчина – видимо, их семейный адвокат. Он был высок и почти так же велик в обхвате, с венчиком седых вьющихся волос, что падали на воротник дорогого костюма. Его розовая лысина ярко блестела, лицо тоже.

Миссис Спектер сменила цветовую гамму наряда на летнюю: светло-бежевое льняное платье, колготки цвета белой ночи и туфли-лодочки с открытым носком. Медного колера кудри украшала золотая лента с мелкими жемчужинами. Увидев меня, женщина натянуто улыбнулась, и ее лицо тут же скрылось под идеальной маской Эсте Лаудер[59].

– Доктор Бреннан, разрешите представить вам Игоря Ливицкого, – сказала она.

Ливицкий привстал и протянул руку. Лицо его, когда-то мужественное, сильно смягчилось за годы чревоугодия и обильных возлияний. Улыбнувшись, я пожала его мясистую ладонь.

– Темпе Бреннан.

– Очень приятно.

– Мистер Ливицкий будет представлять интересы Шанталь.

– У-у, конечно. Только в тюрягу меня не суй. – Голос последней сочился сарказмом.

Я повернулась к ней. Дочь посла сидела, раскинув ноги, уткнувшись взглядом в пол и сунув руки в карманы джинсовой жилетки.

– А вы, надо полагать, Шанталь.

– Нет, блин, Белоснежка.

– Шанталь!

Миссис Спектер положила ладонь на голову дочери. Та стряхнула ее.

– Хрень какая-то. Ни в чем я не виновата.

Девушка выглядела такой же невинной, как Бостонский душитель. Светлые волосы теперь были черными, словно вакса. Под жилеткой на ней было розовое сетчатое бюстье. Ансамбль довершали черная обтягивающая мини-юбка, черные колготки, черные сапоги и черный макияж.

Я села напротив несправедливо обвиняемой.

– Охрана нашла в вашем рюкзаке пять компакт-дисков, мисс Спектер, – сказал Ливицкий.

– Пошел к черту.

– Шанталь! – На этот раз рука миссис Спектер коснулась ее собственного лба.

– Я здесь для того, чтобы помочь вам, мисс. Если будете перечить, мне вряд ли это удастся, – тоном мистера Роджерса[60] продолжал Ливицкий.

– Да вы все только и думаете, как бы запихнуть меня в какой-нибудь гребаный концлагерь!

Шанталь подняла взгляд, и я, кажется, не увидела в нем ничего, кроме чистой ненависти.

– А эта, блин, чего тут делает? – Она дернула локтем в мою сторону.

Прежде чем я успела ответить, вмешалась миссис Спектер:

– Мы все очень беспокоимся, милая. Если у тебя проблемы с наркотиками, мы хотели бы найти для тебя самое лучшее решение. Возможно, доктор Бреннан сумеет нам помочь.

– Вам бы только сбагрить меня подальше, чтобы я вас больше не доставала! – Она пнула ножку стола и вновь яростно уставилась на свои сапоги.

– Шант…

Ливицкий положил руку на плечо миссис Спектер и поднял другую, давая ей знак замолчать.

– Чего вы хотите, Шанталь?

– Свалить отсюда.

– Я могу это устроить.

– Вы? – Впервые за все время голос почти соответствовал возрасту девочки.

– У вас больше нет судимостей в Канаде, а магазинная кража – незначительное правонарушение. Учитывая обстоятельства, уверен, я сумею убедить судью освободить вас на попечение матери, если пообещаете подчиниться его – и ее – условиям.

Шанталь молчала.

– Понимаете, что это означает?

Нет ответа.

– Если ослушаетесь мать, нарушите закон.

Очередной пинок по ножке стола.

– Вам понятно, Шанталь?

– Угу, угу.

– Вы сможете подчиниться наложенным на вас условиям?

– Я что, дура, блин?

Миссис Спектер вздрогнула, но промолчала.

– Как насчет Люси?

Ливицкий опустил руку и смахнул со стола несуществующую пыль.

– Ситуация с мисс Херарди не так проста. Ваша подруга здесь нелегально. У нее нет документов, разрешающих пребывание в Канаде. Этот вопрос придется решать отдельно.

– Без Люси я никуда не пойду.

– Что-нибудь придумаем.

Ливицкий сплел похожие на сосиски пальцы. Несколько мгновений все молчали. Шанталь продолжала пинать ножку стола.

– А теперь… – Адвокат облокотился на стол. – Может, поговорим о проблеме с наркотиками?

Тишина.

– Шанталь, милая, ты должна…

Ливицкий вновь заставил клиентку замолчать, подняв руку.

Опять тишина. И пинки по столу.

Я перевела взгляд с матери на дочь и обратно – словно с обложки «Гламура» на обложку «Метал эдж». В конце концов Шанталь вновь дернула локтем в мою сторону.

– Она что, вроде соцработника?

– Эта леди – подруга вашей мате… – начал Ливицкий.

– Я мать и спрашивала.

– Доктор Бреннан прилетела вместе со мной из Гватемалы, – тихо ответила миссис Спектер.

– Что, помогала тебе нос высморкать на взлете?

Я пообещала себе, что не позволю Шанталь вывести меня из равновесия, но сейчас едва сдерживала желание дотянуться до маленькой твари и вцепиться ей в горло. К черту лайковые перчатки!

– Я сотрудничаю со здешней полицией.

Шанталь тут же ухватилась за мои слова:

– С какой именно?

– Со всеми. И твои выкрутасы никого не впечатляют.

Девушка пожала плечами.

– Адвокат дал тебе хороший совет. – Я даже не попыталась произнести его фамилию.

– Это адвокат моей мамаши. У него мозгов как у курицы.

Лицо Ливицкого побагровело, словно большая перезрелая слива.

– Ты ведешь себя глупо, Шанталь, – сказала я.

– Угу. Видать, на роду написано.

– Мне нужно все досконально знать о… – начал Ливицкий.

Юная бунтарка снова его оборвала:

– В каком смысле – сотрудничаете с полицией?

Мой намек явно от нее не ускользнул. Дочь посла была отнюдь не глупа.

– В лаборатории судебной медицины, – ответила я.

– Коронер?

– Можно и так сказать.

– В Гватемале тоже жмуриками занимались?

– Меня пригласили участвовать в расследовании убийства.

Я подумала было на этом и остановиться, но решила добавить чуточку реальности.

– Обе жертвы – девушки твоего возраста.

Взгляд «вампирских» глаз наконец встретился с моим.

– Клаудия де ла Альда, – сказала я.

Я ждала какой-то реакции, но ее не последовало.

– Она жила недалеко от тебя.

– Тоже мне совпадение!

– И работала в музее Иксчель.

Шанталь снова пожала плечами.

– Вторую жертву опознать не удалось. Ее нашли в канализационном отстойнике в Первой зоне.

– Дикий район.

Мы с Шанталь испытующе смотрели друг на друга.

– Попробуем еще одно имя, – сказала я.

– Динь-Динь?

– Патрисия Эдуардо.

Она даже не дрогнула.

– Работала в больнице «Сентро медико».

– А я, блин, тут при чем?

– Она пропала без вести в октябре.

– Пустилась, видать, в бега.

– И такое бывает.

Пинок. Стол подпрыгнул.

– Во время расследования всплыло твое имя.

– Не может быть, – фыркнула она.

Пинок.

– А собственно, почему?

– Слишком уж много совпадений.

– Это что, шутка?

Шанталь бросила взгляд на Ливицкого. Тот развел руками, и она снова посмотрела на меня.

– Хрень все это.

– Гватемальская полиция так не считает. Им нужна информация.

– Да мне плевать, что им нужно, хоть лекарство от триппера! Понятия не имею, о чем вы! – Взгляд ее пронизывал меня насквозь.

– Вы одного возраста, жили в нескольких кварталах друг от друга, тусовались в одном и том же районе. Стоит найти хоть какую-то связь, даже туалет, куда вы с Клаудией де ла Альдой вместе ходили пописать, – и они могут приволочь вас обратно, а потом пропустить через все жернова.

Конечно, это была неправда, и Ливицкий знал. Адвокат промолчал.

– Хрен вы меня заставите вернуться в Гватемалу! – уже не столь уверенно сказала Шанталь.

– Тебе семнадцать лет, то есть ты несовершеннолетняя.

– Мы этого не допустим, – вмешался Ливицкий, словно добрый полицейский.

– Возможно, у тебя не будет выбора, – продолжала я, играя роль злого копа.

Шанталь не собиралась попадаться на удочку. Вытащив руки из карманов, она закинула их за голову.

– Ладно. Это была я. Я их убила. И я продаю героин школьникам.

– Никто не обвиняет тебя в убийстве, – сказала я.

– Знаю. Своенравная девчонка столкнулась с реальностью. – Она наклонилась вперед, широко раскрыв глаза, и по-собачьи тряхнула головой. – С дрянными девчонками порой случается такая же дрянь.

– Вроде того, – бесстрастно ответила я. – Как ты понимаешь, ничто не может помешать отправить Люси назад в Гватемалу.

Шанталь встала так резко, что стул с грохотом рухнул на пол.

Миссис Спектер схватилась за грудь.

В дверь, хватаясь за пистолет, ворвался охранник.

– Все в порядке?

Ливицкий поднялся на ноги:

– Мы закончили. – Повернулся к Шанталь. – Ваша мать принесла вам одежду, которую вы должны надеть, прежде чем предстанете перед судьей.

Девушка закатила глаза. Шарики туши повисли на ресницах, словно дождевые капли на паутине.

– Мы освободим вас часа через два-три, – продолжал он. – С наркотиками разберемся позже.

Когда охранник вывел Шанталь из комнаты, Ливицкий повернулся к миссис Спектер:

– Полагаете, сумеете с ней справиться?

– Конечно.

– Она может сбежать.

– Это все из-за того чудовищного окружения. Дома, с отцом и со мной, с ней все будет хорошо.

Я заметила, что Ливицкий сомневается – так же как, определенно, сомневалась и я.

– Когда приедет посол?

– Как только сможет. – Пластиковая улыбка вернулась на место.

Мне в голову пришли слова песенки об улыбке, которую мы пели в скаутском отряде, когда мне было восемь лет:

У меня в кармане то, что должно быть на лице,

Я держу ее при себе в самом удобном месте…

– Что насчет мисс Херарди? – вернул меня к действительности вопрос Ливицкого.

– А что с ней? – без особого беспокойства спросила в ответ жена посла.

– Я буду представлять ее интересы?

– Вероятно, все проблемы Шанталь из-за нее. Они каким-то образом получили документы, путешествовали автостопом с незнакомыми людьми, пересекли континент на автобусах. Моя дочь никогда бы не поступила так сама.

– Я не была бы в этом так уверена, – сказала я.

Изумрудные глаза удивленно уставились на меня.

– Откуда вам знать?

– Как говорится, нутром чую. – Отступать я не собиралась.

Миссис Спектер не сразу нашлась что ответить.

– В любом случае, – заявила она, – лучше всего, если мы не станем вмешиваться в дела гватемальских граждан. У Люси богатый отец, он сумеет о ней позаботиться.

Оказалось, что этот самый богатый отец сейчас в Монреале: когда мы вышли в коридор, я увидела, как он идет следом за охранником. Его спутник был одет точно так же, как Ливицкий, – дорогой костюм, итальянские туфли, кожаный портфель.

Херарди повернулся, проходя мимо, и наши взгляды встретились.

Я сочувствовала маленькой девочке у ограды школьного двора, но с теми чувствами не могла сравниться жалость, которую я ощутила к Люси Херарди. Что бы ни привело ее в Канаду, вряд ли ее за это простят.

17

Сорок минут спустя я шла по дорожке между высокими, по плечо, живыми изгородями. Вела она к двустворчатым стеклянным дверям с логотипом компании и краткой информацией о ней – сверху по-французски, а ниже, шрифтом помельче, по-английски. Весьма по-квебекски.

Потребовалось полчаса на поездку и еще полчаса на то, чтобы найти нужный адрес. Корпорация РП располагалась в одной из двухэтажных бетонных коробок в промышленном парке в Сент-Юбере. Все здания были серыми, отличались только цветными полосами, опоясывавшими каждое, подобно подарочным лентам. У корпорации РП полоса была красной.

Пол в вестибюле выглядел самым блестящим из всех, по которым мне доводилось ступать. Я направилась к кабинету слева от главного входа. Когда вошла, меня по-французски приветствовала женщина азиатской внешности, ее блестящие черные волосы были подстрижены возле ушей и падали прямо на лоб. Ее широкие скулы напомнили о Шанталь Спектер, которая, в свою очередь, напомнила о девушке из отстойника. Я вновь ощутила знакомое чувство вины.

– Je m’appelle Tempe Brennan[61], – сказала я.

Услышав мой акцент, она перешла на английский.

– Чем могу помочь?

– У меня в три часа назначена встреча с Сюзанной Жан.

– Присядьте, пожалуйста. Одну минуту. – Она сняла трубку телефона и что-то сказала.

Меньше чем через минуту появилась Сюзанна и поманила меня пальцем. Она весила примерно столько же, сколько и я, но была на целую голову выше. Кожа – цвета баклажана; волосы, заплетенные в сетку на три дюйма вокруг лица, сзади свисали длинными черными косами, стянутыми оранжевой лентой. Как обычно, Сюзанна больше походила на модель, чем на инженера.

Я следом за ней вернулась в вестибюль, затем прошла через еще одни двустворчатые двери напротив главного входа. А после – через заставленное оборудованием помещение. Несколько работников в белых халатах настраивали приборы, смотрели на мониторы или наблюдали за работой сложной техники. Слышалось приглушенное гудение, жужжание и щелчки.

Кабинет Сюзанны выглядел так же скромно, как и весь завод: голые белые стены и панели из тикового дерева. Только над ее столом висела акварель: единственная орхидея в хрустальной вазе. Один отдельный лепесток. Одна идеальная капля воды.

Сюзанна любила, чтобы все было чисто. Как и я, она не терпела грязи и серьезно относилась к уборке.

Если моим любимым наркотиком был алкоголь, то для Сюзанны таковым являлась кока-кола. Ни одна из нас не принадлежала к Обществу анонимных алкоголиков, но познакомились мы через общую подругу, фанатичную его приверженку. Случилось это шесть лет назад. Мы поддерживали связь, время от времени встречаясь или с общей подругой, или сами за ужином либо за партией в теннис. Я мало что знала о ее окружении, а она еще меньше о моем, но каким-то образом мы сошлись.

Сюзанна опустилась на одну сторону дивана абрикосового цвета, скрестив ноги длиной как минимум в двенадцать ярдов. Я присела на другую.

– Что ты делаешь для «Бомбардье»? – спросила я.

– Разрабатываем прототипы пластиковых деталей.

– А для «Вольво»?

– Металлические подшипники.

Производство для меня – такая же глубокая тайна, как и болото Окефеноки[62]. На входе – сырье и материалы. На выходе – газонокосилки, ватные тампоны или «бьюики». Что происходит между – понятия не имею.

– Я знаю, что вы на основе спроектированных на компьютере данных создаете некие твердые объекты, но никогда толком не понимала, какие именно, – сказала я.

– Функциональные пластиковые и металлические детали, модели для отливок и прочные металлические пресс-формы.

– Ясно.

– Принесла сканы?

Я протянула ей конверт Ферейры. Инженер извлекла его содержимое и начала просматривать пленки, поднимая их перед собой, как до этого Ферейра. Пленки то и дело сгибались, издавая звук, похожий на отдаленный гром.

– Весьма интересно.

– Если без подробностей – что ты собираешься делать?

– Сделаем СТЛ-файл твоих трехмерных данных, потом…

– СТЛ?

– Стереолитография. Потом введем СТЛ-файл в нашу систему.

– В одну из тех машин?

– Именно. Машина распылит тонкий слой порошка по базовой платформе. Используя данные СТЛ-файла, углекислотный лазер начертит поперечное сечение объекта, в твоем случае черепа, на слое порошка, затем спечет…

– Спечет?

– Выборочно нагреет и расплавит его. Получится твердая масса – одно поперечное сечение черепа. Система будет распылять и спекать порошок слой за слоем, пока не получится целый череп.

– И все?

– В общем, да. Когда череп будет готов, извлечем его из камеры и сдуем оставшийся порошок. Можешь использовать его как есть, а можешь отшлифовать, отжечь, покрыть чем-нибудь или покрасить.

Я была права. На входе – одно, на выходе – другое. В данном случае на входе была информация, полученная из сканов компьютерной томографии Ферейры. На выходе же должен получиться слепок черепа из «Параисо». По крайней мере, я на это надеялась.

– Эта технология называется СЛС – селективное лазерное спекание.

– Чем вы еще занимаетесь, кроме металлических подшипников и пластиковых деталей?

– Крыльчатками для насосов, электрическими разъемами, кожухами для галогенных ламп, корпусами для автомобильных турбогенераторов, деталями резервуаров для тормозной жидкости…

– Уплотнительными кольцами для туманности Ориона.

Мы обе рассмеялись.

– Сколько времени это займет?

Она пожала плечами:

– Два, может, три часа, чтобы конвертировать компьютерную томограмму в СТЛ-файл, еще примерно день на изготовление слепка черепа. Как насчет вечера понедельника?

– Фантастика.

– Похоже, ты в шоке.

Так оно и было.

– Думала, скажешь – неделю или две.

– Этот проект поинтереснее корпусов для слуховых аппаратов.

– Гватемальская полиция будет вечно вам благодарна.

– Там есть симпатичные мужчины?

Я представила себе кривую физиономию Галиано:

– Есть один.

– Как насчет кабальеро, с которым ты встречаешься тут?

Я представила Райана.

– Ковбой залег на дно.

– Ладно, займусь твоим черепом сама. – Она подняла длинный изящный палец. – При одном условии.

– Ужин и напитки с меня, – рассмеялась я. – Завтра вечером?

– Пойдет. Но учти, подруга, – я разорю тебя на самую дорогую минеральную воду в меню.

Войдя в вестибюль своего дома, я увидела кабальеро, который лежал на кожаной кушетке, подперев голову рукой и закинув ногу на ногу.

– Как ты сюда попал?

– Все нормально, я же полицейский.

Я поставила на пол сумки с покупками.

– Ладно. Продолжим. Зачем пришел?

– На улице жарко.

Я ждала. Райан сел, спустив на пол ноги в ботинках двенадцатого размера.

– Эта мебель явно не рассчитана на существ выше шести футов двух дюймов.

– Она тут для украшения.

– Чертовски неудобна для просмотра финалов Кубка Стэнли.

– Она не для того, чтобы на ней отдыхать.

– А для чего?

– Чтобы складывать пришедшую по ошибке почту, рекламу из аптеки и старые газеты.

– Не слишком дружелюбная к посетителям обстановка. – Райан потер затылок.

– Зато есть пальмы в кадках.

Он по-мальчишески улыбнулся:

– Я по тебе скучал.

– Я только вчера прилетела.

– А я вел тайную слежку.

– Гм?

– В Драммондвиле.

За дверью слышались приглушенные гудки и шум машин. Час пик вечера пятницы постепенно сходил на нет.

– Владелец одной забегаловки под названием «Два оригинала» решил расширить свой бизнес, занявшись торговлей оружием. Не сомневаюсь, что двое лосей заставили его понервничать.

– Ты никогда не говорил мне, что знаешь испанский.

– Что?

– Неважно.

Я взяла сумки.

– У меня был долгий день, Райан.

– Как насчет того, чтобы завтра вместе поужинать?

– Уже есть другие планы.

– Так поменяй их.

– Это было бы слишком грубо.

– Как насчет ужина сегодня?

– Я только что купила креветок и овощей.

– Я знаю рецепт креветок, который считается нелегальным в четырех итальянских городах.

Я купила еды достаточно для двоих. Собственно, даже для дюжины человек. Больше не хотелось видеть свой буфет таким пустым, как вчера вечером.

Райан встал, развел руками и снова улыбнулся. После многих часов на улице детектив сильно загорел, отчего его голубые глаза казались еще ярче обычного – будто клетки человеческого тела не в состоянии произвести подобный цвет.

Как правило, со временем даже к самой потрясающей красоте привыкаешь. Примерно так бывает, когда смотришь фигурное катание на Олимпийских играх, – постепенно пресыщаешься и забываешь, какими выдающимися могут быть на самом деле изящество и красота. Так было с Сюзанной: я знала об утонченности ее фигуры, но, когда женщина вошла в комнату, это меня уже больше не удивляло.

С Райаном же все обстояло иначе. Его внешность постоянно меня поражала. И он об этом знал.

– В каких? – спросила я.

Он озадаченно посмотрел на меня.

– В каких городах?

– В Турине, Милане, Сиенне и Флоренции.

– Ты готовил этих креветок?

– Я про это читал.

– Вообще отлично.

Пока я переодевалась, Райан пошел за пивом. Потом он поджарил креветок, а я смешала салат.

За ужином мы болтали о разном, поддерживая безопасный уровень банальности. Потом убрали со стола и вынесли кофе на балкон.

– Очень даже неплохо, – во второй раз сказала я.

В окнах на другой стороне двора мерцал свет.

– Разве я тебя когда-нибудь обманывал?

– Почему эта еда запрещена по тосканским законам?

Он пожал плечами:

– Возможно, я слегка преувеличил.

– Понятно.

– На самом деле это считается мелкой провинностью.

С улицы доносились звуки пятничной вечерники. Слышались гудки автомобилей, полицейские сирены. Люди приезжали развлечься из Дорваля и Пуэнт-Клер. Из проезжающих машин лилась громкая музыка.

Райан закурил сигарету.

– Как дела с Чупан-Я?

– Ты даже название помнишь!

– Для тебя оно крайне важно.

– Да.

– Наверняка душераздирающая история.

– Так и есть.

– Выкладывай.

Казалось, будто я рассказываю о драме в параллельной вселенной, где главную роль играли разлагающиеся трупы. Обезглавленные матери. Изрубленные младенцы. И старуха, оставшаяся в живых, потому что нужно было продать фасоль.

Райан слушал, почти не сводя с меня взгляда васильковых глаз. Вопросы задавал редко и всегда к месту. Не торопил меня, не отвлекал, давая выговориться.

Он слушал.

И я поняла истину.

Эндрю Райан – один из тех редких людей, с которым чувствуешь, справедливо или незаслуженно, что во всей галактике его не интересует ничего, кроме твоих собственных мыслей.

Самая привлекательная черта, какой только может обладать мужчина. И похоже, мое изрядно перетрудившееся в последнее время либидо тоже это заметило.

– Еще кофе? – спросила я.

– Спасибо.

Я пошла в кухню.

То, что Райан заглянул ко мне, возможно, не так уж и плохо. Возможно, я вела себя с этим кабальеро слишком грубо. Возможно, стоило слегка прихорошиться.

Забежав в ванную, я провела щеткой по волосам, наложила румяна, но от туши отказалась. Лучше уж «без ресниц» вообще, чем измазаться в спешке.

Когда я подавала гостю чашку, он протянул руку и коснулся моей свеженакрашенной щеки. Кожу обожгло, как и тогда с Галиано.

Наверное, это вирус.

Райан подмигнул.

Я посмотрела на наши смешавшиеся на кирпичной стене тени, и сердце мое забилось невероятно быстро.

Да, пожалуй, это все-таки не вирус.

Я снова села, и Райан спросил, почему я вернулась в Монреаль.

Переходя к реальности, я подумала, какие факты дела «Параисо» стоит обсудить. О скелете мы с Райаном уже говорили, но и Галиано, и миссис Спектер требовали конфиденциальности по поводу причастности к делу семьи посла.

Я решила рассказать обо всем, но Спектеров упомянуть просто как «семью из Квебека».

Детектив снова слушал не прерывая. Скелет. Четыре пропавших девушки, потом три, потом одна. Кошачья шерсть. Слепок черепа. Когда я закончила, он целую минуту молчал.

– Девушек посадили за решетку лишь за то, что они стащили диски? – наконец спросил он.

– Судя по всему, одна из них вела себя крайне непристойно.

– Непристойно?

– Сопротивлялась, выкрикивала ругательства, плевалась. – Этими сведениями поделилась со мной миссис Спектер, когда мы ждали в аэропорту.

– Странно. Не могу понять, почему Шанталь вообще держали в тюрьме Южного округа.

– Ты знаешь про посла?

Не верю собственным ушам! Я так старалась соблюсти тайну частной жизни Спектеров, а у этого супер-шпиона уже полны были карманы записок.

– Дипломаты пользуются иммунитетом, – продолжал он.

– Дипломатическим иммунитетом, – огрызнулась я.

Закрыв глаза, я с трудом подавила злость. Райан позволял мне болтать без умолку, хоть все это и так ему уже было известно. И откуда он узнал про Спектеров?

– Господи, Райан! Я могу хоть над чем-то работать без твоего вмешательства?

Коп продолжал гнуть свою линию.

– Дипломатический иммунитет не действует в родной стране. Почему Шанталь сразу же не выпустили?

– Может, ей не хотелось расставаться с оранжевым комбинезоном. Как давно ты узнал?

– Меньше чем через час ее должны были увезти на лимузине.

– Девчонка назвалась фальшивым именем. Полисмены понятия не имели, кто она такая. Как давно ты знаешь про Спектеров?

Он снова проигнорировал вопрос:

– И кто раскрыл ее?

– Шанталь воспользовалась разрешенным телефонным звонком, чтобы связаться с подругой. – Об этом мне тоже рассказала миссис Спектер.

– А подружка связалась с мамочкой.

Я испустила театральный вздох:

– Да.

– А люди в полосатых костюмах решили: пусть непутевая Шанталь слегка поостынет, пока ее мамаша мчится в Квебек на всех парах.

– Вроде того.

За ограждавшей двор стеной послышались шаги. На парковке через улицу вхолостую заработал двигатель автомобиля.

– Несколько часов.

– Что? – снова огрызнулась я.

– Я знаю об этом несколько часов. Галиано сообщил сегодня днем. – Райан улыбнулся и слегка пожал плечами. – Старина Бэт такой же, как прежде.

Когда раздражена, я становлюсь вспыльчива и готова ругаться. Когда зла до белого каления, внутри все мертвеет, разум застывает, голос становится ровным, а любая реакция – ледяной.

Меня обсуждали старые школьные друзья. В голове словно щелкнул переключатель.

– Ты звонил Галиано? – бесстрастно спросила я.

– Он мне звонил.

– Детектив Галиано что-либо спрашивал о моей компетентности?

– Он спрашивал о семье Спектеров.

На мгновение наступила тишина. Райан закурил.

– Вы обсуждали меня по-испански?

– Что? – Мой намек на прежние времена ускользнул от него.

– Неважно.

Райан глубоко затянулся, выпустил облачко голубого дыма.

– У Галиано были новости о подозреваемом, – сухо сказал он, словно читая вслух телевизионную программу.

– И он позвонил тому, кто не имеет к делу никакого отношения.

– Он хотел узнать, что у меня есть о Спектерах. И он пытался связаться с тобой.

– В самом деле?

– Звонил тебе на мобильный. Собственно, я и пришел об этом сказать.

– Врешь.

– Ты проверяла недавние сообщения?

Я их не проверяла.

Я молча прошла в комнату и достала из сумочки телефон. Четыре пропущенных звонка, все международные. Нажала кнопку голосовой почты. Два сообщения.

Первое было от Олли Нордстерна. У чертова репортера имелось ко мне несколько вопросов. Не могла бы я перезвонить? Я нажала кнопку удаления.

Второе – от Бэта Галиано.

«Думаю, вам будет интересно. Вчера ночью мы арестовали подонка, убившего Клаудию де ла Альду».

18

Галиано не отвечал на мои звонки до полудня субботы. Когда до него наконец удалось дозвониться, он занимался допросом вышеупомянутого подонка.

– Кто он?

– Мигель Анхель Гутьерес.

– Дальше?

– Прошлой ночью Гутьерес общался с духами предков в руинах Каминальхую. Дедушка-сосед, любящий повсюду совать нос, заинтересовался его похождениями и позвонил в полицию. Гутьереса задержали, когда он перелезал через ограждение в пяти ярдах вверх по склону от того места, где нашли де ла Альду.

– Совпадение?

– Такое же, как перчатка О-Джей Симпсона[63]. Гутьерес – садовник. И одно из мест его работы – дом де ла Альда.

– Серьезно?

– Серьезно.

– Что он говорит?

– Немного. Сейчас общается со священником.

– И?

– Думаю, может пойти речь о Пятой заповеди. А Эрнандес пока переворачивает вверх дном его трейлер.

– Есть связь с «Параисо» или Патрисией Эдуардо?

– Пока ничего. Что у вас?

Я рассказала про образец кошачьей шерсти и копию черепа.

– Неплохо, Бреннан.

Точно так же сказал бы и Райан.

– Держите меня в курсе.

Днем я прибралась в квартире и постирала, затем надела кроссовки и отправилась в спортзал. Пока сбрасывала три фунта на беговой дорожке, в голове крутились две фамилии.

Райан и Галиано.

Галиано и Райан.

Злость моя уменьшилась с прошлого вечера, когда я выставила Райана за дверь, холодно попрощавшись. Но она все равно оставалась.

Почему?

Потому что он и его сотоварищ по колледжу обсуждали меня, словно игру в боулинг в прошлую среду.

Райан и Галиано.

Галиано и Райан.

В самом деле?

Конечно.

Неужели я становлюсь параноиком?

Галиано и Райан.

О чем они говорили?

Я вспомнила один случай с Райаном. В лодке. На мне была футболка, джинсовые шорты и никакого нижнего белья.

О господи…

Галиано и Райан.

Райан и Галиано.

Я бежала, пока не начали пылать легкие и дрожать ноги. Когда зашла под душ, злость наконец опустилась до приемлемого уровня.

Вечером мы ужинали с Сюзанной Жан в «Ле пти экстра» на рю Онтарио. Она выслушала мою историю «братьев Харди»[64], слегка улыбаясь уголками рта.

– Откуда ты знаешь, может, их разговор был чисто профессиональным?

– Женская интуиция.

Она приподняла брови:

– То есть?

– Теория «Все мужчины – свиньи».

– Разве это не сексизм?

– Конечно. Но других вариантов у меня нет.

– Успокойся, Темпе. Ты слишком болезненно все воспринимаешь.

В глубине души я и сама это подозревала.

– Да и судя по тому, что ты говорила, им не с чем сравнивать.

– В соответствии с теорией сами придумают.

Она рассмеялась низким, гортанным смехом:

– Ты слишком сильно злишься, подружка.

– Знаю. Как там дела с черепом?

Сюзанна преобразовала томографические сканы, модель должна была быть готова в понедельник к четырем часам. Когда мы расставались, она наставила на меня длинный темный палец:

– Тебе не хватает хорошего мужика, сестренка.

– У меня нет мужиков.

– Как раз наоборот: на одного больше, чем надо.

– Гм.

– Как насчет БНБ?

– Слушай, я сейчас начну кусаться! Что еще за БНБ?

– Бойфренд на батарейках.

У Сюзанны порой весьма интересный взгляд на жизнь.

В воскресенье мне позвонил Матео Рейес. Руководитель ФСАГ сообщил, что дело с жертвами Чупан-Я продвигается успешно. Остались неопознанными всего девять скелетов. Я сказала ему, что ситуация со Спектерами под контролем и я вернусь, как только закончу с делами в Монреале.

Матео передал мне просьбу Олли Нордстерна. Репортер звонил каждый день, срочно желая со мной поговорить. Я оставалась непреклонной.

У Матео были хорошие новости о Молли Каррауэй. Ее выписали из больницы, и она возвращалась вместе с отцом в Миннесоту. Ожидалось, что женщина полностью выздоровеет.

Были и плохие известия. Сеньора Ч’и’п умерла во сне в ночь на пятницу. Бабушке из Чупан-Я был шестьдесят один год.

– Знаешь, что я думаю? – необычно напряженно спросил Матео.

– Что?

– Старушка держалась на этом свете, чтобы увидеть достойные похороны своих детей.

Я согласилась.

Закончив разговор, я почувствовала, как по щекам стекает теплая влага.

«Vaya con Dios, Señora Chi’i’p».

Стерла ладонью слезу.

Мы закончим начатое.

Когда я в понедельник пришла в лабораторию, кости туловища все еще отмокали. Утреннее совещание оказалось удивительно коротким – за выходные случилось лишь три происшествия: кого-то зарезали в Лавале, авария трактора возле Сент-Атанаса, самоубийство в Вердене.

Едва я положила на рабочий стол мумифицированную голову, в окно постучали. Из коридора мне улыбался Райан.

Я показала на голову и махнула рукой.

Детектив снова постучал. Я сделала вид, что не слышу.

Он постучал в третий раз, сильнее. А когда я подняла взгляд, прижал к стеклу свое служебное удостоверение.

Закатив глаза, я встала и впустила его.

– Тебе уже лучше?

– Чувствую себя прекрасно.

Райан поглядел на стол:

– Господи, что с ним случилось?

Голова действительно выглядела весьма причудливо: примерно шести дюймов в диаметре, с длинными темными волосами и сморщенной коричневой кожей. Чертами напоминала летучую мышь, имитирующую человеческое лицо. Из губ торчали булавки, а сквозь дыру в языке тянулась потрепанная веревка.

Повернув увеличительное стекло к Райану, я провела им поверх носа, щек и скул.

– Что-нибудь замечаешь?

– Крошечные порезы.

– Кожу оттягивали, чтобы удалить мышцы. Щеки, вероятно, набиты какой-то тканью.

Я повернула голову.

– Основание черепа повредили, чтобы извлечь мозг.

– Так что же это такое, черт побери?

– Перуанский трофейный череп.

Райан посмотрел на меня так, словно я сказала, что это ребенок-инопланетянин.

– Большая их часть была изготовлена на южном побережье между первым и шестым веками нашей эры.

– Сморщенная голова?

– Да, Райан. Сморщенная голова.

– Как она попала из Перу в Канаду?

– Коллекционеры обожают подобные вещи.

– Это законно?

– В Штатах незаконно с девяносто седьмого года. Насчет Канады не уверена.

– Раньше видела такое?

– Несколько подделок. Настоящую – никогда.

– Эта настоящая?

– На мой взгляд – да. И, судя по сколам на зубах, малыш немало пожил на этом свете.

Я положила трофейный череп на стол.

– Подлинность пусть устанавливают археологи. Чего ты хотел?

Райан продолжал разглядывать голову.

– Хотел узнать, что ты думаешь насчет того туловища.

Он дотронулся до волос, провел пальцами по щеке.

– Кто-нибудь из семидесятилетних пропадал вверх по течению?

– Гм?

Он поднял взгляд, вытирая ладонь о джинсы.

– Я пока провела лишь предварительный осмотр, но этот парень, похоже, проплыл немало миль.

– Но вряд ли это Клеман?

– Вряд ли.

Я взяла циркуль. Райан уходить не собирался.

– Что-нибудь еще?

– Галиано просил, чтобы я побеседовал по душам с непослушной Шанталь. И предположил, что ты тоже не против поучаствовать.

Поучаствовать? Я вновь почувствовала нарастающую злость.

Райан показал на череп:

– А почему во лбу дырка?

– Для веревки.

– Не хотелось бы, чтобы такое случилось со мной… – Он поморщился. – Похоже, к твоему делу с отстойником Спектеры никакого отношения не имеют. Собственно, после того, как Гутьереса взяли за шкирку, теория о серийном убийце, пожалуй, рассыпается в прах. Но Галиано решил, что поговорить с маленькой принцессой все же не помешает.

– Галиано снова звонил? – холодно спросила я.

– Сегодня утром.

– Гутьерес сознался?

– Пока нет, но Бэт убежден, что он сдастся.

– Рада, что он держит тебя в курсе.

– Я здесь, он там. Занимаюсь допросом из профессиональной любезности.

– У тебя это хорошо получается.

– Угу.

– Боже, благослови мужскую силу.

– Ты ученый, Бреннан. Изучаешь кости. Я полицейский. Допрашиваю людей.

Я хотела что-то сказать, но у Райана пискнул пейджер. Сняв его с пояса, он прочитал сообщение.

– Мне нужно идти. Послушай, можешь не встречаться с Шанталь. Просто Галиано подумал, что тебе это могло быть интересно.

– Когда состоится встреча?

– Я должен вернуться из Драммондвиля к шести.

Я пожала плечами:

– Обычно в это время я смотрю шопинг-канал.

– У тебя что, ПМС[65], Бреннан?

– Что?

Он шутливо заслонился руками:

– Заеду примерно без четверти шесть.

– Мое сердце колотится от предвкушения.

– И еще, Бреннан… – Райан ткнул большим пальцем в сторону стола. – Наш перуанский друг намекает – порой стоит остановиться, пока голова на плечах.

Оставшуюся часть дня я провела в обществе «нашего перуанского друга». Рентген подтвердил, что череп человеческий, а не собачий или птичий, какие обычно использовали для подделок. Я сделала фотографии, написала отчет, а потом связалась с главой отдела антропологии Университета Макгилла, который пообещал найти соответствующего специалиста.

В два часа зашел Робер Ганье и сказал, что данные уже почти готовы. Скорость его работы над кошачьей шерстью потрясла меня не меньше, чем работа Сюзанны над моделью черепа. Полицейским приходилось неделями ждать результатов анализа ДНК.

Реакция Ганье ничем не отличалась от реакции Сюзанны. Необычная задача его заинтриговала, и он ушел в процесс с головой.

В три я поехала в Сент-Юбер.

В половине пятого возвращалась домой. Рядом, на сиденье, лежала коробка с копией черепа из «Параисо». Теперь можно было заняться сопоставлением черт лица.

Движение было плотным, и я продвигалась вперед рывками, то сжимая ручку переключения передач, то постукивая пальцами по рулю. Постепенно рывки становились все короче, а на мосту Виктория прекратились вообще. Я сидела как прикованная в четырехполосной пробке.

Я уже десять минут стояла на месте, когда зазвонил мобильный. Я взяла трубку, радуясь хоть какой-то возможности отвлечься.

Звонила Кэти.

– Привет, мам.

– Привет, милая. Ты где?

– В Шарлотте. Учеба в этом году наконец-то закончилась.

– Не поздновато ли?

– Нужно было доделать проект.

Кэти училась на пятом курсе Университета Вирджинии. Моя дочь – умная, сообразительная и привлекательная блондинка – покамест точно не знала, что может предложить ей жизнь. Девочке еще предстояло разработать стратегию на будущее.

Впрочем, чего, собственно, жизнь не могла ей предложить? В этом я соглашалась с бывшим мужем.

– Что ты исследовала? – спросила я, переключая передачу и продвигаясь вперед на семнадцать дюймов.

– Воздействие сырной пасты «Чиз-Виз» на память крыс.

Кэти специализировалась по психологии.

– И как?

– Им нравится.

– Перешла на следующий семестр?

– Угу.

– Финишная прямая?

Мы с Питом финансировали дочери двенадцать семестров, чтобы дать ей возможность познать смысл жизни.

– Угу.

– Ты у отца?

– Не-а. У тебя.

– Вот как?

Обычно Кэти предпочитала дом своего детства моему маленькому таунхаусу.

– Со мной Бойд. Надеюсь, ты не против.

– Нет, конечно. Где Верди? – Я скакнула вперед на два ярда.

– У меня на коленях. Твой кот не очень любит Бойда.

– Да.

– Все время ходит взъерошенный.

– Отца нет в городе?

– Угу, но завтра они возвращаются.

Они?

– Ой…

– Ничего страшного.

– У него новая подружка.

– Неплохо.

– Думаю, размер ее лифчика превосходит ее интеллект.

– С этим ничего не поделаешь.

– И она не любит собак.

– А вот с этим кое-что поделать можно.

– Ты где?

– В Монреале.

– В машине?

– Мчусь со скоростью света.

Я тащилась двенадцать миль в час.

– Чем занимаешься?

Я рассказала.

– Почему бы не воспользоваться настоящим черепом?

Я поведала про Диаса, Лукаса и похищенный скелет.

– У нас был преподаватель социологии по фамилии Лукас. Ричард Лукас.

– Этого зовут Гектор.

Едва замолчав, я сразу поняла, что сейчас будет.

– «Гектор-Протектор во всем был зеленом, Гектор-Протектор предстал перед троном…» – процитировала Кэти детскую песенку, которую обожала в четыре года.

– Гектор-Прозектор висит, потрошенный, – вставила я.

– Нет, не пойдет.

– Это первый черновик.

– Второго лучше не надо. Поэзия не должна страдать из-за того, что ты чем-то недовольна.

– Гектор-Протектор – все же не Кольридж.

– Когда ты вернешься в Шарлотт, мам?

– Точно не знаю. Хочу закончить то, что начала в Гватемале.

– Удачи.

– Нашла работу на лето?

– Как раз этим занимаюсь.

– Удачи.

Когда я сворачивала на дорожку у моего дома, позвонил Ганье:

– Мы нашли совпадение.

Я не поняла.

– Вы о чем?

Я нырнула к подземной стоянке.

– Мы как раз запускаем митохондриальную методику, и я решил немного с ней поиграть. Подумал: может, больше повезет. Все-таки образец из отстойника сильно разложился.

Я нажала кнопку на пульте, и дверь со скрежетом поднялась. Когда заехала на стоянку, голос Ганье стал тише и начал то и дело прерываться.

– Два ваших образца совпадают.

– Но я давала только один.

– В пакете было четыре образца. – Послышался шорох бумаги. – «Параисо», Спектер, Эдуардо, Херарди.

Видимо, Минос неправильно истолковал мою просьбу. Попросив дать мне шерсть, я имела в виду ту, что оставалась на джинсах из отстойника. Он же дал образцы от всех четырех кошек.

– Какие образцы совпадают, мсье Ганье? – с трудом проговорила я.

Дверь позади меня щелкнула и начала опускаться.

Как ни пыталась, ответ я разобрать не смогла. Трубка несколько раз коротко пискнула – и наступила тишина.

19

Повесив на плечи сумку с ноутбуком и портфель, я схватила коробку с моделью Сюзанны и поспешила к лифту. Двери едва успели открыться, когда я выскочила на площадку.

И столкнулась с Эндрю Райаном.

– Тихо, тихо. Где пожар?

Как обычно, первой моей реакцией стала злость.

– Лучше ничего не придумал?

– Стараюсь изо всех сил. Что в коробке?

Я попыталась его обойти, но коп шагнул влево, преграждая мне путь. И тут в вестибюль зашел сосед.

– Bonjour. – Старик коснулся тростью шляпы, кивнул Райану, а затем мне.

– Bonjour, мсье Гравель, – ответила я.

Дедушка, шаркая, направился к почтовым ящикам.

Я шагнула влево. Райан – вправо. Коробка Сюзанны уперлась нам обоим в грудь.

Открыли, потом закрыли почтовый ящик. Стук трости по мрамору.

– Мне нужно позвонить, Райан.

– Что в коробке?

– Голова из отстойника.

Стук трости смолк. Райан положил обе руки на картонку.

– Прошу, не делай этого, – громко попросил он.

Мсье Гравель судорожно вздохнул. Я уставилась на детектива.

Тот улыбнулся, стоя спиной к моему соседу.

– Идем, – сказала я, едва шевеля губами.

Шагая по коридору, я услышала, как Райан поворачивается, и поняла, что он подмигивает мсье Гравелю. Злость моя усилилась.

Войдя в квартиру, я поставила все на стол и взяла трубку телефона.

– Только что звонил Ганье насчет результатов анализа ДНК кошачьей шерсти, которую я привезла из Гватемалы.

– Ну, прямо-таки история кота Фрица.

– Два из четырех образцов совпали.

– Каких четырех образцов?

Я объяснила, что Минос упаковал шерсть из домов Спектеров, Эдуардо и Херарди вместе с той, что я сняла с джинсов из «Параисо». А затем нажала кнопку громкой связи и набрала номер лаборатории.

– Какие образцы совпадают? – спросил Райан.

Ответила секретарша. Я попросила соединить с Ганье.

– Именно это мне и не терпится узнать. Кот Эдуардо отпадает.

– Почему?

– Он персидский.

– Бедный Пушок!

– Лютик.

На линии появился Ганье.

– Извините, – сказала я. – Вы поймали меня под землей.

– Судя по голосу, вы до сих пор там.

– Я говорю по громкой связи. Со мной детектив Райан.

– Он тоже этим занимается?

– Во всех отношениях. Пожалуйста, повторите, что вы тогда говорили.

– Я говорил, что провел анализ митохондриальной ДНК. Три образца выглядели вполне нормально, но у волос из пакета с пометкой «Параисо» не было корней и оболочки с соответствующей фолликулярной структурой, которая позволяет провести анализ геномной ДНК. Вы просили проверить все, что есть.

Да, я просила – но имела в виду, что Ганье может использовать весь образец из «Параисо», поскольку часть волос осталась в лаборатории судебной медицины в Гватемале. Я понятия не имела, что в пакете Миноса есть другие образцы.

– Я мог поискать клетки эпителия на стволах волос из образца «Параисо», но, учитывая ситуацию, вряд ли многое нашел бы, – продолжал Ганье.

– У кошек есть полиморфные регионы в митохондриальной ДНК? – спросила я.

– Как и у людей. Один специалист по генетике кошачьих из американского Института рака исследует эту тему. У него есть прекрасная статистика по разнообразию популяции.

Райан приставил палец к голове, делая вид, будто нажимает на спусковой крючок. Да, он явно не Лайнус Полинг[66].

– И что совпадает, мсье Ганье?

Зашелестела бумага. Я затаила дыхание.

– Образец с пометкой «Параисо» имеет те же характеристики, что и образец с пометкой «Спектер».

Райан перестал «испускать дым из пальца» и уставился на телефон.

– Имеется в виду, что они подобны?

– Имеется в виду, что они идентичны.

– Спасибо.

Я положила трубку.

– Можешь убрать оружие.

Детектив прекратил пантомиму с пистолетом и упер руки в бока.

– Откуда такая уверенность в совпадении?

– Это его работа.

– Волосы побывали в чертовом отстойнике. – Голос Райана сочился скептицизмом.

– Ты что-нибудь знаешь про ДНК?

– Если я чего-то не знаю, то готов услышать. – Он протянул руку ладонью вверх. – В пятиминутной версии. Пожалуйста.

– Представляешь, как выглядит молекула ДНК? – спросила я.

– Спиральная лестница.

– Очень хорошо. Сахара и фосфаты образуют перила, основания – ступени. Как бы это объяснить на твоем уровне?

Мужчина открыл рот, собираясь возразить, но я его оборвала:

– Представь основания как кубики «лего», которые бывают только четырех цветов. Если на одной половинке ступени красный «лего», то на другой – всегда синий. Зеленые сочетаются с желтыми.

– И ни у кого нет одного и того же сочетания цветов в каком-то конкретном месте.

– Ты не настолько глуп, как кажешься. Множественные вариации в какой-то последовательности ступенек называются полиморфизмом. Если в какой-то позиции число вариантов крайне велико, до сотен, это называется сверхизменчивым регионом.

– Вроде Манхэттена.

– Ты же хотел все узнать за пять минут!

Райан поднял обе руки.

– Вариации, или полиморфизмы, могут встречаться в последовательности цветов или в числе повторений цветов между любыми двумя конкретными ступенями. Соображаешь?

– Каждый фрагмент может варьироваться в узоре или по длине.

– Первая методика, приспособленная для судебно-медицинского анализа ДНК, называлась ПДРФ, полиморфизм длин рестрикционных фрагментов. ПДРФ-анализ определяет вариацию длины конкретного фрагмента ДНК.

– И получается нечто вроде штрих-кода из магазина.

– Это называется «авторадиография». К несчастью, ПДРФ требует более качественной ДНК, чем можно получить со многих мест преступлений. Вот почему прорывом стал ПЦР-анализ.

– Усиление.

– Именно. Не вдаваясь в подробности…

– Но мне нравится, когда ты говоришь столько умных слов!

Райан протянул руку и дотронулся до моего носа. Я оттолкнула ее.

– Полимеразная цепная реакция – методика увеличения количества ДНК, доступной для анализа. Определенная последовательность ступенек-«лего» копируется миллионы раз.

– Генетический ксерокс.

– Кроме того, что каждый раз количество копий удваивается, так что ДНК увеличивается в геометрической прогрессии. Недостаток ПЦР-анализа: идентифицируется меньше изменчивых регионов, и каждый из них демонстрирует меньшее разнообразие.

– То есть ты можешь использовать ПЦР с некачественной ДНК, но различия при этом определить сложнее.

– Исторически это так и было.

– А что там насчет митохондрий?

– ПДРФ и ПЦР – а есть и другие процедуры – используют геномную ДНК, из ядра клетки. Дополнительные частицы генетического материала находятся в митохондриях, маленьких отделениях в клетке, которые отвечают за дыхание. Митохондриальный геном меньше – чуть больше шестнадцати тысяч оснований – и имеет форму кольца, а не лестницы. В этом кольце есть два крайне ценных участка.

– И в чем преимущество?

– Митохондриальная ДНК присутствует в сотнях и тысячах копий в каждой клетке, так что ее можно выделить из небольших или разложившихся образцов, где геномной ДНК давно нет. Исследователи нашли митохондриальную ДНК даже в египетских мумиях.

– Сомневаюсь, что твой отстойник построили фараоны.

– Я пытаюсь объяснить так, чтобы ты понял.

Мне пришел в голову пример получше.

– Митохондриальная ДНК использовалась для подтверждения того, что недавно эксгумированные в России скелеты принадлежат царю Николаю и его семье.

– Каким образом?

– Эта ДНК передается только по материнской линии.

– То есть все идет от мамочки?

– Прости, что пришлось открыть тебе эту тайну, Райан.

– Мужчина может чувствовать себя оскорбленным.

– Исследователи сравнили ДНК из русских костей с ДНК живых родственников, в частности британского принца Филиппа.

– Мужа королевы Елизаветы?

– Бабушка принца Филиппа со стороны матери была сестрой царицы Александры, так что Александра и ее дети, как и Филипп, унаследовали митохондриальную ДНК от матери Александры и ее сестры.

– Давай вернемся к нашим кошкам.

– В клетках волос нет ядер, соответственно, нет и геномной ДНК. А вот в стволах волос присутствует митохондриальная ДНК.

– Ганье упоминал клетки эпителия.

– Слюна, кожа, слизистая рта и вагины. На кошачьей шерсти можно найти слюну после вылизывания – клетки эпителия встречаются даже в моче и кале. Так что в данном случае я ценю пессимизм Ганье.

– То есть почти никаких шансов?

– Судя по его словам, митохондриальная последовательность в шерсти кошки Спектеров идентична той, что нашли в отстойнике.

– И это означает, что жертва из «Параисо» общалась с кошкой Спектеров.

– Угу.

– Но мы знаем, что в отстойнике была не Шанталь.

– Ты прав, Райан. Вы, копы, хорошо соображаете.

– Жертва бывала у Спектеров или по крайней мере общалась с их кошкой.

– До прошлого Рождества.

Он вопросительно посмотрел на меня.

– Именно тогда Гимов, их кот, утонул в бассейне.

Райан ненадолго задумался.

– Похоже, девчонка знает больше, чем говорит.

– Кто-то точно знает, – согласилась я.

– Миссис Спектер?

Я пожала плечами.

Мы уставились друг на друга, пораженные одной и той же мыслью.

– Я ни разу не встречалась с послом, – сказала я.

– Где он?

– Обсуждает урожай соевых бобов в Мехико.

– Странно, учитывая недавние похождения его дочери.

– Галиано говорил, что Спектер не сразу сообщил об исчезновении Шанталь. А когда делом занялась полиция, не особо рвался помогать.

– Что ж, благодаря котику все предстает совсем в ином свете.

Расположившийся к западу от центра города район Уэстмаунт спускается вниз по склону горы рядами тенистых улиц. Проклятие для квебекских сепаратистов, он известен высокой концентрацией англоязычных жителей и их яростной преданностью федеральному правительству. До реорганизации Монреальского острова, когда многие пригороды и отдаленные районы были включены в состав городского округа Монреаль, Уэстмаунт гордился своей независимостью, низкими налогами, эффективным управлением и аристократическими манерами.

Уэстмаунт тяжко сражался против поглощения мегаполисом. Проиграв битву, его жители надели норковые и кашемировые пальто, презрительно шмыгнули носами и стали ждать, уверенные, что какой-нибудь местный адвокат добьется отмены нового закона.

Они ждут до сих пор.

Райан выехал из туннеля у Этуотера, свернул налево на бульвар, потом направо и начал подниматься по склону. Я смотрела, как дома становятся все больше, представляя себе широкую панораму реки и города, что открывается из выходящих на юг двориков и веранд.

Уэстмаунт чем-то похож на Гонконг: чем выше находится дом, тем престижнее считается адрес. Резиденция Спектеров оказалась одной из самых больших в верхнем Уэстмаунте – высокая каменная крепость с башенкой, решеткой и массивной дубовой дверью. Фасад полностью заслоняла кипарисовая живая изгородь. Сзади наверняка открывался впечатляющий вид.

– Неплохое гнездышко, – сказал Райан, сворачивая к обочине.

– Миссис Спектер называла его «маленьким домиком».

– Высокомерная скромность. Обычное дело для Уэстмаунта.

– Миссис посол – из Шарлевуа.

Детектив нажал кнопку звонка. Где-то внутри послышалась мелодия.

– Сколько зарабатывает посол? – шепотом спросил он.

– Наверняка меньше, чем стоит этот дом. Послы обычно идут на эту работу не ради денег. Они вкладывают средства, чтобы ее получить.

Мы прождали целую минуту. Райан позвонил еще раз.

Когда миссис Спектер открыла дверь, вид ее потряс меня. Несмотря на губную помаду и румяна, лицо – бледнее больничной простыни. Рыжие волосы завязаны сзади, свободные пряди падают за уши и на лоб.

– Простите, – сказала она, прижимая руку к груди. – Сейчас я не могу вас принять.

Женщина начала закрывать дверь, но Райан положил ладонь на ручку.

– Прошу. У меня мигрень.

– Мы не собираемся вас беспокоить, миссис Спектер. – Коп лучезарно улыбнулся. – Мы пришли поговорить с Шанталь.

– Я не позволю мучить мою дочь! – Голос жены посла срывался, костяшки сжимавших дверную ручку пальцев побелели.

– Мы ненадолго, – сказала я.

– Шанталь спит.

– Разбудите ее, пожалуйста.

– Она плохо себя чувствует.

– Голова болит? – спросил Райан.

– У меня тоже бывает мигрень, – вмешалась я. – Я знаю, каково вам. Прошу, позовите Шанталь, а сами снова ложитесь в постель.

– Нет, спасибо.

Ответ ее показался мне бессмысленным. Я присмотрелась внимательнее. Зрачки миссис Спектер были размером с бокалы для коктейля. Похоже, жена посла приняла весьма серьезное обезболивающее.

– Мистер Спектер…

Она оборвала меня, махнув рукой.

– Ваш муж здесь?

– Здесь?

– Мистер Спектер дома?

– Здесь никого нет.

– Никого?

Миссис Спектер покачала головой, осознав свою ошибку.

– Кроме Шанталь.

Мы с Райаном переглянулись.

– Где она, мэм? – Я положила ладонь на ее руку.

– Что?

– Шанталь ушла?

Женщина коротко кивнула, опустив голову.

– Она сказала, куда пошла?

– Нет. – Люстра в прихожей подсвечивала падающие ей на лицо пряди волос.

– Дочь вам звонила?

– Нет, – ответила несчастная, не поднимая взгляда.

– Вы знаете, где она?

– Нет. – Казалось, ее голос доносился с расстояния в миллион миль.

– Миссис Спектер? – спросила я.

Она подняла голову, уставившись мимо нас на изгородь.

– Шанталь сейчас с теми, от кого она может пострадать. И она злится. Очень сильно злится.

Судорожно вздохнув, женщина перевела взгляд с кедров на меня.

– Все из-за меня и ее отца. Мой роман, его мелочные игры в отместку. Как мы могли считать, что дочери это не коснется? Я бы поступила совершенно иначе.

– Никто из родителей не идеален, мэм.

– Мало кто из родителей вынуждает своих детей подсаживаться на наркотики.

С этим я могла бы поспорить.

– Вы могли бы как-то помочь нам найти вашу дочь?

– Что?

Я повторила вопрос.

Миссис Спектер пошарила в еще действующих участках мозга.

– Простите, – сказала она. – Мне очень жаль…

– Можно взглянуть на ее комнату? – спросил Райан.

Коротко кивнув, она повернулась и повела нас по резной деревянной лестнице на второй этаж.

– Комната Шанталь – первая слева. Мне нужно прилечь.

– Мы уйдем сами, – сказала я.

В комнате было темно, но на потолке над кроватью Шанталь светились сотни крошечных точек. Я сразу же узнала флуоресцентные звезды от «Нэйчур компани». Когда Кэти исполнилось четырнадцать, мы купили такой же набор и потратили целый день, создавая картину звездного неба. Позже дочь добавила к ней Солнечную систему. Кэти часами смотрела на потолок над кроватью, мечтая о далеких мирах.

«Интересно, – подумала я, – кто украсил потолок комнаты Шанталь? Мать или дочь?»

Райан включил свет, и звезды исчезли.

Комната была оклеена обоями в желтую полоску и белые пятнышки. На кровати с пологом лежала груда кукол и кружевных подушек. В ногах кровати висел плюшевый орангутанг с пустыми стеклянными глазами. Такие же плюшевые игрушки и куклы лежали на подоконниках и кресле-качалке.

На одной тумбочке стоял телефон, на другой – радио с часами и CD-плеер. Изысканно украшенный шкаф напротив кровати на вид стоил больше, чем вся мебель у меня дома.

Райан направился к компьютеру, а я открыла шкаф. На каждой дверце изнутри висел плакат – справа надпись «White Trash Two Heebs and a Bean» поперек четырех животов, а слева – «Punk Rock On-Girls Kick Ass».

В шкафу стояли книги, телевизор и обширная коллекция компакт-дисков. Я пробежала взглядом список исполнителей: «Dropkick Murphys», «Good Riddance», «Buck-O-Nine», «AFI», «Dead Kennedys», «Rancid», «Saves the Day», «Face to Face», «The Business», «Anti-Flag», «The Clash», «Less Than Jake», «The Unseen», «Тhe Aquabats», «The Vandals», «NFG», «Stiff Little Fingers». Множество дисков группы «NOFX».

Я почувствовала себя невероятно старой. Ни одной из этих команд я не слышала.

Книги были на французском и английском. «Анна Каренина» Толстого. «Возвращение Мерлина» Дипака Чопры. «Путеводитель для путешествующих автостопом по Галактике» Дугласа Адамса. «Père manquant, fils manqué» Ги Корно. «Энн из Зеленых Крыш» Люси Мод Монтгомери. Несколько томов Гарри Поттера.

Мне немного полегчало.

– Противоречивая личность, – сказал Райан, включая компьютер.

– Думаешь, у девочки кризис идентичности?

Комната напоминала шизофреническую мешанину детских капризов, подростковых страхов и взрослого любопытства. Я попыталась представить себе Шанталь в подобном окружении. Наблюдала ее панковское поведение, видела ее фотографию. Однако понятия не имела о настоящей Шанталь, жившей в этой комнате.

Писк процессора, гудение – компьютер запускался.

Нравились ли Шанталь обои в желтую полоску? Просила ли она купить всех этих кукол? Заметила ли орангутанга в рекламном каталоге и настояла потом, что хочет такого же? Или выиграла его на карнавале? Смотрела ли она по ночам на пластиковые звезды, думая о том, что ждет ее в жизни? Или крепко зажмуривалась, успев лишиться иллюзий?

Шум водопада объявил о загрузке «Виндоуз». Райан подвигал мышкой, что-то напечатал, потом еще. Подойдя к нему, я увидела, что он запустил программу «АОЛ» и пытается подобрать пароль.

Полицейский попробовал еще одну комбинацию клавиш.

«АОЛ» сообщил, что пароль неверный, и предложил ввести новый.

– Это может занять целую вечность, – сказала я.

– Большинство детишек не слишком изобретательны.

Он попробовал набрать имена каждого из членов семьи, затем их инициалы, инициалы в обратном порядке, различные их комбинации. Безуспешно.

– Когда у нее день рождения?

Я сказала. Коп попробовал цифры в прямой и обратной последовательности. «АОЛ» оставался непреклонен.

– Как насчет кота?

– Гимов.

– Мармеладка?

– Не смотри на меня так, это не я придумала.

Г-И-М-О-В.

«АОЛ» не согласился.

В-О-М-И-Г.

Мелькнул экран приветствия, и мелодичный голос сообщил о наличии почты.

– Черт побери, а я умный!

– Ты не знал, как звали кота.

Райан щелкнул по иконке, и на экране появился почтовый ящик Шанталь с двумя непрочитанными сообщениями. Мы молча их просмотрели – оба оказались от школьных подруг из Гватемалы.

Детектив переключился на отправленную почту. После того как дочь посла в пятницу отпустили, она семь раз писала на адрес metalass@hotmail.com, кому-то по прозвищу Железная Задница. В каждом сообщении говорилось, что она очень несчастна и ей нужна помощь. Также девушка обращалась к адресатам по имени Грязнуля Догги, Рамбо, Подстилка, Сексишатон и Криперсан.

В старой почте Шанталь содержались два письма: одно со вчерашней датой, другое за сегодня, в три часа дня. Оба – от Железной Задницы. Райан открыл первое.

«Черт побери, рад, что ты вернулась. Грязнуля и Рамбо в подполье. Скучаю. Звони. У тебя есть друг».

– Кошмар! – Райан щелкнул по второму сообщению. – Похоже, парень – фанат Джеймса Тейлора[67].

«План меняется. У Тима. Ги. В восемь. Если припрет – тогда Клем».

– Как думаешь, Клем, Тим и Ги – те самые киберпанки, которым она писала?

Полицейский растерянно пожал плечами.

Я взяла телефон Шанталь и нажала кнопку повторного набора номера.

Ничего.

Посмотрела на орангутанга – и вдруг захотелось его хорошенько встряхнуть, чтоб признался, где хозяйка.

Райан выключил компьютер и встал.

– Есть идея? – спросила я.

– Одна. Поехали.

20

– Какой у нас план? – спросила я, когда Райан свернул на Шербрук-стрит.

– Каннеллони в «Ла транзисьон».

Я уставилась на него.

– И хлебный пудинг. У них отличный хлебный пудинг.

– Думала, мы пытаемся найти Шанталь.

– А потом пончики.

– Пончики?

– Мне нравятся с сахарной пудрой.

Прежде чем я успела ответить, детектив свернул на Гросвенор-стрит, остановился, обошел машину кругом и открыл дверцу с моей стороны. Когда я ступила на тротуар, взял меня под локоть и повел к ресторану на углу.

Таинственность начала злить, и я уперлась.

– Что происходит?

– Доверься мне.

– Не хочу портить твою шпионскую игру, Райан, но нам нужно найти девчонку.

– Мы ее найдем.

– С помощью пончиков и каннеллони?

– Ты не можешь просто мне довериться?

– В чем проблема? – Я выдернула руку. – Секретная полицейская информация?

К нам приближалась женщина в темных очках, с терьером, больше похожим на крысу, чем на собаку. Услышав мой тон, она подтянула поводок, опустила взгляд и ускорила шаг.

– Ты пугаешь местных. Зайдем внутрь, все объясню.

Я сузила глаза, но последовала за ним. В дверях вдруг вспомнила ужин с Галиано в «Гукуматце» и решила: если метрдотель посадит нас в нише, ноги моей здесь не будет.

Ресторан был обставлен в средиземноморском стиле: приглушенный свет, зеленые панели, синие и клюквенного цвета скатерти. Молодая женщина провела нас к столику у окна, широко улыбнувшись Райану.

Мой спутник улыбнулся в ответ, и мы сели.

– Слышала когда-нибудь про Патрика Фини?

– Открытками на Рождество мы не обменивались.

– Господи, ну и тяжело же с тобой!

– Стараюсь.

Райан вздохнул, демонстрируя безграничное терпение.

– Знаешь что-нибудь про заведение «У тетушки Клеманс»?

– Приют для беспризорников?

Еще одна молодая женщина принесла меню и, столь же лучезарно улыбаясь, наполнила стаканы водой и спросила, что будем пить. Мы заказали «Перье».

Райан даже не стал заглядывать в меню.

– У них отличные канеллони.

– Слышала.

Когда вернулась официантка, я выбрала лингвини песто по-генуэзски. Райан не стал изменять своим вкусам. Мы оба заказали по маленькой порции салата «Цезарь».

Поедая хлеб, а потом салат, мы почти не разговаривали. Я смотрела в окно на сгущающиеся сумерки.

С тротуаров и дворов на Гросвенор-стрит исчезли дети, их позвали ужинать или делать уроки. В домах по обеим сторонам улицы зажглись желтые огни.

На Шербрук-стрит закрывались банки и учреждения, пустели магазины. Мерцали неоновые вывески. Большинству ночных заведений еще предстояло ожить.

Прохожие ускоряли шаг, ощущая надвигающуюся вечернюю прохладу. Я подумала о Шанталь Спектер. Куда она могла спешить сейчас, в сумерках?

Когда принесли еду и мы добавили в нее перца и сыра, Райан заговорил снова:

– Владелец «Тетушки Клеманс» – бывший священник по имени Патрик Фини. Не пускает пьяных или наркоманов, остальные ребятишки могут приходить и уходить когда вздумается. Дает им еду и ночлег. Если кто-то хочет поговорить – слушает. Если просят совета, наставляет. Никаких проповедей, никакого комендантского часа, никаких запертых дверей.

– Довольно либерально для католической церкви.

– Я же сказал – он бывший священник. Фини лишили сана много лет назад.

– За что?

– Насколько я помню, у падре была подружка, и церковь сказала ему: выбирай. Фини решил оставить служение и жить своей жизнью.

– Кто за все это платит?

– «Клем» получает какие-то деньги от города, но большую часть дохода приносят благотворительные мероприятия и частные пожертвования. Фини во многом полагается на добровольцев.

В мозгу у меня что-то щелкнуло.

– Думаешь, Клем – это «Тетушка Клеманс»?

– Сказал же, сообразительности мне хватает.

Еще щелчок.

– А Тим – магазинчик с пончиками «Тим Хортонс» на улице Ги.

– Вот видишь, ты тоже соображаешь, Бреннан.

– И мы убиваем время до встречи с Железной Задницей.

Мы оба посмотрели на часы. Без двух минут семь.

Гражданские почему-то думают, будто полицейская слежка – крайне увлекательное занятие, от которого получаешь хорошую дозу адреналина. На самом же деле в большинстве случаев радости от нее не больше, чем от слабительного.

Мы провели два часа, наблюдая за «Тимом Хортонсом» – Райан из машины, я со скамейки в парке. Я видела пассажиров, которые входили и выходили на станции метро «Ги», студентов, возвращающихся с вечерних занятий в Университете Конкордия, стариков, что кормили голубей у статуи Нормана Бетьюна, гуляющих с собаками, бизнесменов, бродяг, монахинь и щеголей.

Не было только Шанталь Спектер.

В десять Райан позвонил на мобильный:

– Похоже, малышка так и не появилась.

– Может, Железная Задница нас заметил и предупредил ее?

– Подозреваю, что у Железной Задницы интеллект грецкого ореха.

– И терпение, чтоб столько ждать, потребовалось бы аналогичное.

Я огляделась. Единственному мужчине, который болтался возле «Тима», было по крайней мере шестьдесят пять. Среди парней, пивших кофе в «Яве» на другой стороне улицы де Мезоннев, вполне мог быть Железная Задница, но, похоже, никого из них не интересовали ни я, ни магазинчик с пончиками.

– И что дальше?

– Дадим ей еще полчаса. Если не появится, переместимся к тетушке Клем.

Крошечный треугольник, внутри которого я сидела, напоминал островок посреди улицы де Мезоннев. Со всех сторон с шумом проносились машины. Я машинально начала их считать. Одна. Семь. Десять.

Отлично, Бреннан. Похоже, у тебя навязчивая идея.

Посмотрела на часы. Пять минут одиннадцатого.

Почему Шанталь не явилась на свидание с Железной Задницей? Может, электронное письмо – ловушка? Может, я выдала наше прикрытие? Может, она пришла, узнала меня и сбежала?

К магазинчику подошло семейство азиатов. Пока мужчина покупал пончики, женщина ждала снаружи вместе с малышом и младенцем в коляске.

Я снова посмотрела на часы. Десять минут одиннадцатого.

А может, мы ее упустили? Может, она спряталась до прихода Железной Задницы, а потом дала ему знак? Может, пришла переодетой?

Четырнадцать минут одиннадцатого.

Я посмотрела через перекресток. Райан поймал мой взгляд и медленно покачал головой.

В «Тим Хортонс» вошли двое, похожие на рекламные плакаты «Хьюго Босса». Сквозь стекло я видела, как они выбирают, а потом покупают десяток пончиков. Две пожилые женщины пили кофе. Трое пьяных о чем-то спорили за столиком на улице.

Семнадцать минут одиннадцатого.

За пончиками зашла компания студентов. Я посмотрела в лицо каждому, но Шанталь среди них не оказалось.

– Готова?

Я подняла взгляд. Отблески неоновых вывесок и галогенных ламп освещали волосы Райана, но небо над ним было темным и беззвездным.

– Перемещаемся?

– Перемещаемся.

Приют «У тетушки Клеманс» находился на улице де Мезоннев в двух кварталах к востоку от старого Форума. Он представлял собой трехэтажное здание из красного кирпича в ряду из трех таких же, отделанных ярко раскрашенным деревом. В этом радужном триптихе он был цвета лаванды.

Но на этом, похоже, команда отделочников не остановилась.

Крыльцо «Клеманс» выкрасили в горчичный, а оконные рамы – в вишнево-красный. На подоконниках стояли горшки с засохшей растительностью, на крыльце тусовалась часть паствы Фини.

На пожарной лестнице второго этажа красили ногти на ногах две девушки с коротко подстриженными каштановыми волосами, густыми челками, в обтягивающих брюках и с таким количеством пирсинга, что вполне заслуживали страховой выплаты на восстановление после хирургической операции. Обе прекратили педикюр и наблюдали за нами.

Сидевшие на крыльце не сводили с нас взглядов, держа сигареты в пальцах или во рту. Они отличались крайним разнообразием причесок: одна в стиле статуи Свободы, одна – мистера Ти[68], две – сэра Галлахада и одна – Дженис Джоплин. Лиц в темноте видно не было, но все пятеро выглядели так, будто ходили в детский сад в год падения Берлинской стены.

«Статуя» толкнул «мистера Ти». «Мистер Ти» что-то сказал – и все рассмеялись.

– Bonjour, – приветствовал их с тротуара Райан.

Ответа не последовало.

– Привет, – попробовал он по-английски.

Изнутри слышались прерывающиеся вопли «Секс пистолс», словно кто-то то включал, то выключал музыку.

– Мы ищем Патрика Фини.

– Зачем? – «Мистер Ти» был одет в кожаную жилетку на голое безволосое тело. – Папаша выиграл в лотерею?

– Его номинировали на Нобелевскую премию, – без тени юмора произнес детектив.

«Мистер Ти» оттолкнулся от перил и встал: ноги расставлены, плечи отведены назад, большие пальцы засунуты за ремень джинсов.

– Ты разбудил спящего тигра, – сказал «статуя», стряхивая пепел на тротуар. – Пожалеешь.

Если «мистеру Ти» хотелось действовать, то «статуе», похоже, очень нужно было внимание. На его голове во все стороны торчали разноцветные волосы, от одной ноздри к мочке уха тянулась цепочка.

Райан шагнул вперед и помахал своим удостоверением перед лицом «мистера Ти».

– Где Патрик Фини? – с каменным лицом повторил полицейский.

«Мистер Ти» опустил руки, сжав кулаки. «Джоплин» обхватила его за ногу.

– Á l’intérieur, – сказала она. – Внутри.

– Merci.

Райан поставил ногу на нижнюю ступеньку, и компания раздвинулась на миллиметр. Мы поднялись на крыльцо, стараясь не наступать на пальцы рук и ног. Я чувствовала, как за нами следят пять пар глаз.

Над входной дверью горела единственная красная лампочка. Крыльцо сильно просело, но в красном свете я заметила среди старых досок новые. Кто-то взрыхлил землю в ящике под окном. Рядом стояла корзинка с ноготками. Возможно, «У тетушки Клеманс» никогда не завоюет премию в области дизайна, но здесь явно чувствовалась заботливая рука.

Внутренний вид «Клеманс» соответствовал внешнему. Деревянная отделка цвета лаванды, грубые рисунки на стенах: животные, цветы, закат. Подобные цвета я помнила по урокам рисования в младших классах. Мебель от Армии спасения, разный линолеум во всех комнатах.

Мы с Райаном пересекли большой зал, где на полу лежало несколько матрасов, миновали деревянную лестницу слева и вошли в длинный узкий коридор прямо напротив входа. Двери по обеим сторонам вели в спальни, в каждой из которых стоял потрепанный шкаф и от четырех до шести узких кроватей или раскладушек. Из-за одной двери мерцал телевизор, слышалась музыка из сериала «Закон и порядок».

В середине коридора располагалась кухня. За кухней – столовая слева и еще две спальни справа.

Фини стоял на коленях в кухне, помогая одетым словно группа «Металлика» подросткам разобрать или собрать переносную стереосистему.

Подобно африканским хамелеонам, которые зеленеют и покачиваются, имитируя листву, те, кто работает с молодежью, часто перенимают привычки своих подопечных. Джинсы, конские хвосты, шлепанцы, ботинки. Камуфляж помогает смешаться с толпой.

К Фини, однако, это не относилось. Очки в черепаховой оправе, густые, прямо зачесанные седые волосы – он бы вполне уместно смотрелся в доме для престарелых. Лишенный сана священник был одет в вязаную шерстяную кофту, фланелевую рубашку и серые штаны из полиэстера, подтянутые до подмышек.

Услышав шаги, Фини обернулся:

– Чем могу помочь?

Райан махнул своим удостоверением:

– Детектив Эндрю Райан.

– Патрик Фини. Заведую этим центром.

Фини посмотрел на меня. То же сделали и юные металлисты. Мне вдруг показалось, что все четверо сейчас запоют высокими хриплыми голосами: «Умри, умри, моя милая».

– Темпе Бреннан, – представилась я.

Фини трижды кивнул, скорее самому себе, чем нам. Выражение лиц наблюдавших за нами мальчишек за его спиной варьировалось от любопытства до враждебности.

В дверях напротив появились две девушки, обе блондинки, выглядевшие так, словно объелись картошки. На одной были джинсы и балахон с эмблемой Университета Колумбии, на другой – крестьянская юбка до пят. Учитывая комплекцию, выбор не слишком удачный.

Фини попытался встать. Металлисты, все как один, кинулись ему на помощь. Падре подошел к нам, широко расставляя ноги, словно страдал геморроем.

– Чем могу помочь, детектив?

– Мы ищем молодую женщину по имени Шанталь Спектер.

– Какие-то проблемы?

– Она здесь? – спросил Райан.

– А в чем дело?

– Я задал простой вопрос, папаша.

Фини слегка ощетинился. Краем глаза я заметила, что девица в крестьянской юбке исчезла. Через секунду открылась и снова закрылась входная дверь.

Выскользнув из кухни, я поспешила в гостиную. В окно было видно, что на крыльце остались только «мистер Ти» и «статуя». Девушка в крестьянской юбке разговаривала с ними. После короткого обмена репликами «мистер Ти» щелчком выбросил сигарету и все трое направились на запад по улице де Мезоннев. Немного подождав, я двинулась следом.

Команде «Монреаль Канадиенс» поначалу не везло. В сезоне 1909–1910 годов хоккеисты играли на Вестмаунт-арене на пересечении Сент-Катрин и Этуотер. Когда стадион сгорел дотла, «Хабс», как их называли, вернулись к своим корням в восточной части города. После еще одного пожара была наспех сооружена Мон-Рояль-арена, где парни гоняли шайбу последующие четыре года. В 1924 году прямо напротив старого стадиона построили Форум. Строительство заняло всего сто пятьдесят девять дней и стоило миллион двести тысяч долларов. В первом же матче «Канадиенс» разгромили «Торонто» со счетом 7:1.

Хоккей в Канаде – нечто вроде религии. За многие годы Форум приобрел ауру священного места и становился все священнее с каждым Кубком Стэнли. И все же настал день, когда руководству потребовалось больше мест, а «Хабсам» – лучшие раздевалки.

Команда сыграла последнюю игру на Форуме 11 марта 1996 года. Четыре дня спустя пятьдесят тысяч монреальцев вышли на парад в честь переезда. Пятнадцатого марта «Хабсы» впервые сыграли в новом Молсон-центре, победив «Нью-Йоркских рейнджеров» со счетом 4:2.

«Возможно, это последняя игра, которую выиграли те бездельники», – думала я, спеша по улице де Мезоннев.

Старый Форум какое-то время стоял пустой и заброшенный, словно бельмо на западной окраине города. В 1998 году его купила фирма «Кэндерел менеджмент» и, заполучив «Пепси» в качестве главного спонсора, начала серьезную художественную реставрацию. Три года спустя здание открылось вновь как развлекательный центр «Форум-Пепси»: зрелищные виды спорта сменили еда и развлечения.

Там, где когда-то перекупщики спекулировали билетами, а биржевые брокеры и водители грузовиков спорили за пивом, теперь молодежь потягивала «Смирновскую» со льдом и играла в боулинг. В развлекательном центре «Форум-Пепси» есть двадцатидвухзальный кинокомплекс, магазин элитных вин, рестораны, скалодром и «алтарь» с большим экраном – дань уважения старым добрым временам.

«Мистер Ти», «статуя» и девица в юбке свернули налево на улицу Ламбер-Клосс и вошли в Форум со стороны Сент-Катрин. Я следовала за ними на расстоянии в десять ярдов.

Держа под прицелом торчащие во все стороны волосы «статуи», я прошла следом за троицей сквозь толпу игроков в боулинг и кинозрителей в вестибюле. «Статуя» поднялся по эскалатору на второй этаж и скрылся в ресторане «Джиллианс». Я двинулась за ним.

Правую половину ресторана занимали столики и кабинки, левую – барная стойка. Ужинал мало кто, но все табуреты у стойки были заняты, и еще десяток посетителей стояли возле нее группами по двое-трое.

Когда я вошла, троица из «Клеманс» направлялась к дальнему концу стойки, к молодой женщине в черной кружевной блузке, длинных черных бусах и черных перчатках без пальцев. Волосы ее были завязаны тесьмой, напоминавшей огромную черную бабочку.

Шанталь Спектер.

Увидев друзей, девушка улыбнулась, ткнула большим пальцем в сторону мужчины слева от нее и закатила глаза.

Я взглянула на предмет ее презрения.

Этого просто не могло быть!

Но так и было.

Я потянулась к мобильному телефону.

21

Райан появился через несколько минут.

– Кто этот придурок с напомаженными волосами?

– Репортер из Чикаго, Олли Нордстерн.

– Что он тут делает?

– Пьет пиво.

– Что он забыл в Монреале?

– Возможно, пытается разыскать меня. Пишет какую-то статью на тему прав человека. Мы разговаривали в Гватемале, и с тех пор он меня преследует.

– Преследует?

– Звонит на мобильный, оставляет сообщения в лаборатории.

Райан не сводил взгляда с Шанталь.

– Что у нее под глазом?

– Вероятно, татуировка.

– Какой у Нордстерна интерес к дочке Спектеров?

– Похоже, он охотится за Шанталь, а не за мной.

– Своенравная дочь посла! – Райан щелкнул пальцами. – Материал на Пулицеровскую премию.

Мы оба посмотрели на Шанталь. Она сидела вместе с друзьями, спиной к Нордстерну.

– Готова?

– Давай.

«Мистер Ти» бдительно пережевывал жвачку, сунув большие пальцы за ремень. Заметил нас с десяти футов и следил, словно змея на охоте. Остальные были заняты разговором. Нордстерн не сводил взгляда с Шанталь.

Подойдя сзади, Райан взял из-за спины Шанталь ее кружку и понюхал содержимое.

Все замолчали.

– Надеюсь, документы у вас имеются? – с отеческой улыбкой спросил мужчина, изображая заботливого полицейского.

– Отвали, – сказал «мистер Ти».

При свете он выглядел старше, чем мне показалось на крыльце, вероятно, лет двадцати с небольшим.

– Железная Задница? – спросила я.

Он посмотрел на меня:

– Из закаленной стали. А у тебя?

Парень быстро побарабанил ладонями по стойке. Шанталь слегка подпрыгнула.

– Пользуешься ником «Железная Задница»?

– Симпатичные сиськи.

– Рада, что тебе нравится.

– Может, как-нибудь выпьем вместе капучино? – «Мистер Ти» почесал грудь и криво ухмыльнулся.

– Обязательно, – ответила я. – Как только тебе позволят свидания, смогу устроить.

Послышался нервный смешок.

– Какого черта ржешь? – «Мистер Ти» развернулся к девице в крестьянской юбке.

Райан скользнул за спину «мистера Ти» и положил руку ему на плечо.

– Какого чер…

– Не будем забывать о хороших манерах, – холодно проговорил добродушный полицейский.

– Черт возьми, это превышение полномочий! – На шее «мистера Ти» запульсировала жилка.

Парень попытался высвободиться, но Райан надавил на него сверху.

Шанталь попробовала встать. Положив девчонке руки на плечи, я вновь усадила ее на табурет. Вблизи было видно, что ее татуированные слезы поддельные. Одна из них загибалась вверх.

Нордстерн бесстрастно наблюдал за происходящим.

– Моя коллега задала вполне законный вопрос, – сказал Райан на ухо «мистеру Ти». – Мы называли тебя «мистер Ти», но нас это смущает. Чувствуем себя стариками.

Ответа не последовало.

Райан вывернул парню руку.

– Издеваешься, коп, черт бы тебя побрал?

– Неплохо получается!

Нордстерн начал складывать салфетку треугольниками: все меньше и меньше.

Полисмен вывернул руку сильнее.

– Железная Задница, – почти заскулил мальчишка.

Парочка рядом с Нордстерном смылась вместе со своим пивом.

– Сомневаюсь, что твоя мамочка записала в свидетельство о рождении «Железная Задница», – сказал Райан.

– Сомневаюсь, что твоя мамочка умела читать и писать.

Еще один рывок.

– Черт!

– Мое терпение на исходе.

– Прими успокоительное.

Райан надавил больнее.

– Леон Хохмейстер. Отвали, черт бы тебя побрал!

Детектив отпустил руку Хохмейстера.

Наклонившись, последний выплюнул жвачку на пол, затем откинулся назад, разминая плечо и потирая бицепс.

– Тебе стоило бы поучиться новым словам, Леон. Может, попробовать какую-нибудь компьютерную программу?

Хохмейстер прикусил губу и хотел было произнести очередное ругательство, но передумал. Глаза его пылали – прямо-таки Распутин с ирокезом.

Райан повернулся к «статуе»:

– А ты?..

– Пресли Айверсон, – с некоторым замешательством ответил тот.

Наступила очередь «крестьянской юбки».

– Антуанетта Годро.

– Не имею ли я честь обращаться к кому-то из особ по имени Грязнуля Догги, Рамбо, Подстилка, Сексишатон или Криперсан?

– Крикун, – сказал Айверсон, поводя в воздухе ладонью. – Cri perçant. Пронзительный крик.

– Весьма поэтично.

Розовый пузырь появился изо рта Айверсона, затем лопнул, и он начал работать челюстями, подготавливая следующий. Райан посмотрел на Годро.

– Я не так часто пользуюсь электронной почтой.

– А когда все-таки пользуешься?

Годро пожала плечами:

– Сексишатон[69].

– Спасибо, котеночек.

Годро выглядела сексуально, как усатый кит.

– Вы не имеете права вот так врываться и набрасываться на людей! – К Хохмейстеру вернулась прежняя уверенность в себе.

– Именно на это я как раз имею право. А еще я имею право взять тебя за задницу, как человека, оказавшего помощь сбежавшей несовершеннолетней. Не думал, что твое имя может обнаружиться среди весьма интересного чтива?

Леон перестал массировать руку и посмотрел на Шанталь, потом на потолок. Когда он снова опустил голову, между его ирокезом и лбом блестел пот.

– Мы ни черта про это дерьмо не знаем.

– Какое дерьмо, Леон?

– Про которое он говорит.

Краем глаза я заметила, что Нордстерн замер.

– Кто «он», Леон?

Хохмейстер указал подбородком в сторону Нордстерна.

– И Шанталь тоже не знает. – Он ткнул в репортера большим пальцем. – Этот придурок – такой же псих, как и ты.

– С чего бы?

– Он думает, что Шанталь дружила с какой-то девчонкой, которую замочили в Гватемале.

– Леон! – прошипела дочь посла.

– Как-то не совсем по теме вашей статьи о правах человека, – сказала я Олли.

Писака оторвал взгляд от салфетки и посмотрел на меня:

– Возможно.

– Где вы остановились, сэр? – спросил Райан.

– Пожалуйста… – Нордстерн скомкал салфетку. – Не тратьте впустую ни свое, ни мое время. Мои сведения и источники строго конфиденциальны.

Репортер бросил салфетку на стойку.

– Если только мы не придем к взаимовыгодному соглашению, – проговорил он елейным голосом.

– Не понимаю, о чем вы.

Он долго разглядывал меня, прежде чем ответить:

– Вы даже понятия не имеете, что происходит на самом деле.

– Да ну?

– Вы настолько сбились со следа, что могли бы оказаться на Ганимеде. – Нордстерн встал. – Вы даже не в той галактике.

– В последний раз, когда я проверяла, Ганимед все еще был в Млечном Пути.

– Прекрасно, доктор Бреннан. – Репортер осушил стакан и поставил его на стойку. – Но речь идет не об астрономии.

– А о чем?

– Об убийстве.

– Кого?

Он поднял брови и покачал указательным пальцем, словно метрономом:

– Это секрет.

– Почему? – спросила я.

Он снова покачал пальцем:

– Очень серьезный секрет.

Я поняла, что Нордстерн слегка пьян.

– Тайны могил.

Он попытался улыбнуться, но не сумел.

– Я в «Сен-Мало», – сказал Нордстерн Райану и повернулся ко мне. – Звоните, если хотите узнать кое-какие важные секреты.

Я смотрела вслед идущему к двери Олли. На полпути он остановился и одними губами произнес: «Ганимед», затем приложил два пальца ко лбу и исчез за дверью.

– Гребаный придурок, – сказал Хохмейстер. – Если еще хоть раз мне попадется, так задницу надеру – век не забудет!

– Леон, второй раз повторять не стану. Иди домой.

Райан поднял руку:

– Нет, так конкретно не стоит. – Он нацелил палец в нос Хохмейстеру. – Просто уходи. Уйдешь – сможешь вместе с дружками всю ночь смотреть «Возвращение Арчи Банкера». Останетесь – проведете ночь без шнурков и ремней.

Айверсон и Годро вскочили с табуретов, словно их подбросило пружиной. Хохмейстер мгновение поколебался, затем медленно поднялся, словно альфа-самец отступающего стада бабуинов. Когда они ушли, Райан повернулся к Шанталь:

– Чего хотел Нордстерн?

– Так, что ли, зовут этого болвана?

Девушка взяла кружку с пивом, но Райан забрал ее и снова поставил на стойку.

– Олли Нордстерн, – сказала я. – Он репортер из «Чикаго трибюн».

– В самом деле?

«Хороший вопрос», – подумала я. Удовлетворившись объяснением Матео, я никогда не интересовалась, кто же Нордстерн на самом деле.

– О чем он спрашивал?

– О моих планах на Праздник солнца.

– Шанталь, ты вряд ли понимаешь, в какой серьезной ситуации оказалась. Ты нарушила закон, и судья может запросто снова отправить тебя за решетку.

Дочь посла уставилась на свои колени. Черные пряди волос закрывали ее мертвенно-бледное лицо почти полностью, торчал только кончик носа.

– Не слышу, Шанталь.

– Он спрашивал про тех мертвых девушек.

– Про которых я упоминала в тюрьме?

Бунтарка кивнула, бабочка в ее волосах качнулась.

Я вспомнила странный вопрос Нордстерна в штаб-квартире ФСАГ.

– Во время нашей беседы Олли спрашивал о деле с отстойником, – сказала я Райану.

– Откуда он мог знать?

– Понятия не имею.

И опять нам обоим пришла в голову одна и та же мысль: подозревал ли Нордстерн, что между Спектерами и «Параисо» есть связь?

Я снова повернулась к Шанталь:

– Как репортер тебя нашел?

– Откуда мне знать, черт возьми? Видать, болтался у моего дома.

– И следовал за тобой до «Тима Хортонса».

– Разве вы нашли меня не так же?

– Ты видела его до сегодняшнего вечера?

– Мы тайно встречались под трибунами.

– Шанталь?

– Нет.

– О чем еще он спрашивал?

Она не ответила.

– Шанталь?

Дочь посла подняла взгляд. Лицо ее исказилось от злости, превратившись в холодную, жесткую версию девичьего личика на посольской фотографии.

– О моем отце, – дрожащим голосом проговорила она. – О моем знаменитом долбаном папаше. Я тут ни при чем. Вообще.

Шанталь полезла в висевшую на ее груди вышитую сумочку, достала темные очки и надела их. В каждом из стекол отразилось мое искаженное лицо: две Темпе из комнаты кривых зеркал, с одним и тем же ошеломленным взглядом.

Райан бросил на стойку две монеты по доллару.

– Твоя мать волнуется. Поговорим завтра.

Шанталь позволила вывести себя из ресторана, вниз по эскалатору и через вестибюль. Когда мы подходили к стеклянным дверям, выходу на Сент-Катрин, Райан показал в сторону винного магазина. У входа стоял Олли Нордстерн, делая вид, будто изучает коллекцию французских шардоне.

– Что скажешь? – спросила я.

– На работу в ЦРУ парня точно не возьмут. Посмотрим, пойдет ли он следом.

Мы с Райаном поспешно вывели Шанталь за дверь и свернули за угол. Она закатила глаза, но промолчала.

Нордстерн шагнул на тротуар через двадцать секунд после нас, огляделся и быстро зашагал на запад. У Этуотера развернулся и пошел обратно.

Остановившись у Ламбер-Клосс, он посмотрел влево, на гору, потом направо, в сторону Кэбот-сквер. Проследив за его взглядом, я на той стороне перекрестка увидела мужчину в бейсболке, который шел прямо к Нордстерну. На ремне у идущего болтался девятимиллиметровый «люгер».

Последующие полторы минуты, промелькнувшие словно в калейдоскопе, показались вечностью.

– Райан! – Я показала на человека с пистолетом.

Коп достал свое оружие. Я толкнула Шанталь на колени и присела рядом с ней.

– Полиция! – заорал Райан. – Ложись! Par terre!

Подойдя на пять футов, стрелок вытянул руку и прицелился в грудь репортеру.

Закричала какая-то женщина.

– Оружие! Arme à feu! – Слова футбольным мячом прокатились по Сент-Катрин.

Снова крик.

Воздух разорвали два выстрела. Нордстерна отбросило назад, на его рубашке расцвели два красных пятна.

На улице было человек пятнадцать. Большинство упали на колени. Некоторые пытались спрятаться внутри Форума. Какой-то мужчина прижал к себе маленькую девочку, свернувшись вокруг нее, словно броненосец. Ко всеобщей суматохе добавился приглушенный плач малышки.

Одни машины останавливались у обочины, другие прибавляли скорость. Перекресток опустел.

Стрелок стоял, расставив ноги и слегка согнув колени, водил «люгером» перед собой по широкой дуге – слева направо, справа налево. Нас разделяло около пятнадцати футов, но я слышала его дыхание, видела его глаза под синим козырьком.

Райан присел за стоящим на Ламбер-Клосс такси, двумя руками держа нацеленный в стрелка пистолет. Я не видела, как он успел там оказаться.

– Arrêtez! Не двигаться!

Темный ствол повернулся, нацелился Райану в голову. Палец неизвестного дрогнул на спусковом крючке. Я затаила дыхание. Полицейский не стрелял, опасаясь ранить невинного прохожего. Стрелок подобными угрызениями совести не терзался.

– Брось оружие! Mettez votre arme par terre! – крикнул Райан.

На лице его противника не отразилось никаких чувств.

Где-то в квартале от нас зазвучал клаксон. Светофор надо мной сменил цвет с зеленого на желтый.

Коп повторил приказ.

Желтый сменился на красный.

Вдали завыла сирена, за ней вторая, третья.

Стрелок напрягся. Отступив назад на два шага, наклонился к скорчившейся на тротуаре женщине, не сводя оружия с лица Райана. Женщина уткнулась лицом в асфальт, закрыв голову руками.

– Не убивайте, у меня маленький ребенок! – Голос ее был полон ужаса.

Неизвестный схватил ее за шиворот и поволок по асфальту.

Райан выстрелил.

Боевик дернулся, выпустил женщину и схватился за правое плечо. На его рубашке расползалось кровавое пятно.

Выпрямившись, он поднял «люгер» и выпустил четыре пули. Они ударились о стену над нами. На наши головы посыпались обломки кирпича.

– Господи, нет! – судорожно вскрикнула Шанталь.

Райан выстрелил еще раз.

Стрелок упал на женщину поперек. Та закричала. Я слышала, как трещит череп от удара об асфальт, как со звоном падает на мостовую «люгер», как поднимается с тротуара женщина.

Слышались женские всхлипывания и детский плач. Но в остальном было тихо. Никто не произнес ни слова. Никто не шевелился.

Сирены стали громче, превратились в завывающий хор. Со всех сторон подъехали патрульные машины: скрежет шин, мигание фар, треск раций.

Райан встал, направив ствол в небо, и полез за удостоверением.

Рядом со мной слышалось неровное дыхание Шанталь. Я взглянула на девушку. Подбородок ее дрожал, щеки блестели от слез. Я погладила ее по волосам.

– Все кончилось. – Казалось, будто мой голос – не мой вовсе. – Все в порядке.

Шанталь посмотрела на меня. На ее лице остались лишь две татуировки.

– Правда?

Я обняла ее. Девчонка прижалась ко мне, беззвучно всхлипывая.

22

Как и утром после нападения на Карлоса и Молли в Сололе, я проснулась, охваченная неосознанным страхом. В одно мгновение перед глазами предстали все вчерашние события: кровавые пятна на груди Нордстерна, треск выстрела из пистолета Райана, неподвижное тело стрелка в луже крови, что растекалась по тротуару. Официально никто ничего не сообщал, несомненно, оба мертвы.

Я потерла лицо руками, закрыла глаза и натянула одеяло на голову. Будет ли когда-нибудь конец убийствам?

В мыслях вновь возникла Шанталь: застывшая от ужаса, щеки залиты слезами. Я вздрогнула, представив, как запросто нас обеих могли ранить или убить. Как бы я рассказала это ее матери?

Представила, как бы чувствовала себя Кэти, получив известие о моей смерти. К счастью, в том не было необходимости.

Вспомнила Нордстерна в Гватемале и в баре ресторана «Джиллианс» за несколько минут до смерти; нахлынула волна жалости. Мне не нравился этот человек, я не была с ним любезна. Но я никогда не могла представить его мертвым.

Мертвым.

Господи! Что такого обнаружил этот писака, что его в итоге пристрелили посреди улицы в Монреале?

Мысли мои снова вернулись к Шанталь. Как повлияет на нее случившееся? Какой путь выберет девочка-подросток после такой травмы? Раскаяние? Бегство? Наркотики?

Я подозревала, что Шанталь, несмотря на все ее стремление казаться крутой, внутри хрупкая, как крыло бабочки. Поклявшись защищать ее, как бы она к этому ни относилась, я откинула одеяло и пошла в душ.

Лето, начавшееся неожиданно, закончилось за одну ночь. Я выехала из гаража под непрекращающийся дождь, температура упала до сорока с небольшим по Фаренгейту. C’est la vie québécoise[70].

Утреннее совещание, к счастью, оказалось коротким, новых антропологических экспертиз не предполагалось. Следующий час я нарезала ластик на кусочки соответствующей длины и приклеивала их к модели черепа из «Параисо», что сделала Сюзанна. Не считая блеска и едва заметных слоев, модель выглядела в точности как настоящий череп.

В десять утра я сидела за монитором в отделе фотографии и компьютерной обработки изображений. Люсьен, наш гуру по графике, устанавливал модель черепа перед видеокамерой, когда вошел Райан.

– Что это торчит по всему черепу?

– Отметки толщины тканей.

– Понятно.

– Каждая отметка показывает толщину плоти в каждой конкретной точке лицевой части черепа, – вмешался Люсьен. – Доктор Бреннан вырезала их, используя стандартные данные для женщины монголоидной расы. Верно?

Я кивнула.

– Мы уже много раз воспроизводили лица подобным образом. – Он поправил освещение. – Правда, с черепом из пластмассы имеем дело впервые.

Много раз?

– Дайте догадаюсь. Камера сохраняет картинку, передает ее в компьютер, а вы соединяете точки.

Райан умел объяснить сложные вещи на уровне детского сада.

– На самом деле все не так просто. Но да, нарисовав контуры лица с помощью отметок, я выбираю черты из базы данных, нахожу самые подходящие и накладываю их.

– Эту методику ты использовала, чтобы опознать одну из жертв «Внутренней жизненной силы»?

Райан имел в виду дело, над которым мы работали несколько лет назад. Студенты Университета Макгилла оказались вовлечены в секту, которую возглавлял некий веривший в бессмертие психопат. Когда возле их общины в Южной Каролине обнаружился скелет в неглубокой могиле, мы с Люсьеном сумели установить, что останки принадлежат без вести пропавшему студенту.

– Да. Что с Шанталь?

– Судья согласился дать ей еще один шанс побыть под домашним арестом.

Вчера вечером, пока Райан объяснялся в полиции насчет стрельбы, я отвезла Шанталь домой. Утром он заехал к ним, чтобы убедиться, что девушка все еще там.

– Думаешь, мамочка теперь лучше будет за ней следить? – спросила я.

– Подозреваю, у Мануэля Норьеги[71] больше свободы, чем у Шанталь в ближайшем будущем.

– Вчера вечером она сильно переживала, – сказала я.

– Манер типа «отвали и оставь меня в покое» у девочки явно поубавилось.

– У тебя-то как дела? – спросила я, заметив напряженность в его взгляде.

В Монреале после каждого случая стрельбы полицейского обязательно проводится внутреннее расследование. Чтобы соблюсти объективность, отдел убийств полиции КУМ рассматривает случаи стрельбы офицеров СК, и наоборот. Уходя вместе с Шанталь, я видела, как Райан отдал свой пистолет офицеру полиции КУМ.

Детектив пожал плечами:

– Два трупа. Один на мне.

– Хороший выстрел, Райан. И они это знают.

– Я превратил Сент-Катрин в кораль О-Кей[72].

– Парень убил Нордстерна и собирался взять заложницу.

– Тебе звонили?

– Пока нет.

– Жди.

– Я в точности опишу им, что произошло. Ты выяснил, как звали стрелявшего?

– Карлос Висенте. При нем был гватемальский паспорт.

– Этот придурок взял с собой паспорт, идя убивать?

Райан покачал головой:

– У него был ключ от отеля «Дэйз инн» на Ги. Мы обыскали номер и нашли паспорт в сумке.

– Как-то не слишком профессионально.

– Мы также нашли две тысячи американских долларов и авиабилет до Феникса.

– Что-нибудь еще?

– Грязные трусы.

Я укоризненно взглянула на копа.

– Я звонил Галиано. Имя Висенте нигде не всплыло, но Бэт собирается копнуть глубже.

– Что насчет Нордстерна?

– Пулицеровская премия ему уже точно не светит.

Еще один укоризненный взгляд.

– Сейчас поеду в отель «Сен-Мало». Раз Нордстерн твой парень, подумал: может, присоединишься?

– Нужно закончить обработку лица.

– Я могу и сам, доктор Бреннан, – сказал Люсьен голосом игрока второго состава школьной футбольной команды.

Я скептически посмотрела на него.

– Дайте попробую.

«Ну пожалуйста, тренер, разрешите!»

Почему бы и нет? Если набросок Люсьена меня не устроит, всегда можно сделать свой.

– Ладно. Полный фронтальный образ. Не усиливай черты. Убедись, что они соответствуют строению костей.

– Allons-y, – сказал Райан.

– Allons-y. Идем.

«Сен-Мало» оказался крошечным отелем на улице дю Фор, примерно в шести кварталах к востоку от «Пепси-Форума».

Владелец, похожий на скелет мужчина с «блуждающим» левым глазом и кожей цвета спитого чая, отнесся к нашему визиту без особого энтузиазма, но удостоверение Райана сразу же привело его в чувство.

Номер Нордстерна размерами и обстановкой почти не отличался от тюремной камеры – чистый, функциональный, без излишеств. Чтобы его осмотреть, мне хватило три секунды.

Железная кровать. Потрепанный шкаф. Потрепанный комод. Потрепанная тумбочка. Бесплатный экземпляр Библии. Никаких личных вещей. В ящиках и шкафу – тоже ничего.

Ванная выглядела чуть более обжитой. Зубная щетка. Расческа. Одноразовая бритва. Крем «Жиллет» для чувствительной кожи. Гель для душа «Диппити-Ду». Гостиничное мыло.

– Шампуня нет, – заметила я, когда Райан отодвинул шариковой ручкой занавеску душа.

– Зачем шампунь, если есть «Диппити-Ду»?

Мы вернулись в спальню.

– Парень путешествовал налегке, – сказал Райан, вытаскивая из-под кровати хоккейную сумку.

– Однако он был хитер. Знал, как смешаться с местными.

– Это всего лишь спортивная сумка.

– Это хоккейная сумка.

– У НХЛ к югу от границы двадцать четыре клуба.

– В Америке хоккей давно не в моде.

– Да у вас вообще сырные головы на плечах.

– Ты собираешься открывать сумку?

Райан достал оттуда несколько рубашек и штаны цвета хаки.

– Похоже, любитель широких трусов.

Вытащив двумя пальцами трусы, он снова полез в сумку и выудил паспорт.

– Американский.

– Дай посмотреть.

Коп раскрыл документ и протянул мне.

На фотографии Нордстерн был растрепанный и невыспавшийся: лицо бледное, под глазами набухли синяки. Вновь нахлынула жалость. Хоть Олли мне и не нравился, никогда не желала его жизни подобного конца. Глядя на его имущество – свидетельство прервавшегося существования, – я подумала: была ли у него жена, подружка. Дети. Кто сообщит им о его смерти?

– Похоже, парень подавал на паспорт еще до того, как ему открылись чудеса «Диппити-Ду», – сказал Райан.

– Удостоверение личности выдано в прошлом году.

Я продолжила читать.

– Нордстерн родился в Чикаго семнадцатого июля шестьдесят шестого года. Господи, думала, ему и тридцати еще нет!

– Все дело в геле для бритья. Он сбривает годы.

– Это еще круче, чем гель для волос.

Вряд ли Райан не относился всерьез к смерти репортера, скорее пытался полицейским юмором разрядить обстановку. Со мной тоже такое бывало, но легкомыслие детектива начинало раздражать.

Райан достал четыре книги. Все они были мне знакомы: «Гватемала: убийства сходят с рук», «Резня в Рабинале», «Государственное насилие в Гватемале, 1960–1999», «Гватемала: это не должно повториться».

– Возможно, Нордстерн в самом деле занимался правами человека, – сказала я.

Райан расстегнул молнию на кармашке.

– Ага.

Он извлек билет на самолет, ключ и блокнот. Проверил билет.

– Он прилетел в Монреаль в прошлый вторник рейсом «Американ эйрлайнз».

– В двенадцать пятьдесят семь, через Майами?

– Угу.

– Мы с миссис Спектер тоже летели этим рейсом.

– Ты его не видела?

– Мы сидели впереди, зашли последними, вышли первыми, между рейсами ждали в VIP-зале.

– Возможно, Нордстерн все-таки тебя преследовал.

– Или жену посла.

– Хорошая мысль.

– Билет туда и обратно?

Райан кивнул:

– С открытой датой.

Пока детектив разглядывал ключ, я смотрела на вещи убитого. Парень явно рассчитывал вернуться в «Сен-Мало». Понимал ли, какая опасность ему угрожает? Сознавал ли, что может погибнуть?

Полисмен показал мне ключ. Пластиковый ярлык сообщал, что предмет этот из отеля «Тодос Сантос» на Двенадцатой улице в Первой зоне.

– Значит, Нордстерн собирался вернуться в Гватемалу, – сказала я.

Когда Райан раскрыл блокнот, на пол упал квадратный белый конверт. По звуку я поняла, что там.

Подняв конверт, я вытряхнула на ладонь компакт-диск. На нем были написаны маркером пять букв: СКЛЕТ.

– Что такое «склет», черт побери? – спросил коп.

– Панк-рок? – Меня до сих пор смущало собственное незнание этого жанра.

– Рок?

– Может, какой-то шифр по-испански? – Я сразу же поняла, что сказала глупость.

– Скелет? – предположил Райан.

– Без одной «е»?

– Может, у него было плохо с грамотностью.

– Он же журналист.

– Мобильный телефон?[73]

– С?..

Мы одновременно произнесли одно и то же имя.

– Спектер.

– Господи, неужели Нордстерн прослушивал телефон девочки?

Я вспомнила мигрень матери Шанталь.

– Помнишь, миссис Спектер намекала на похождения своего мужа?

– Думаешь, у посла проблемы с ширинкой?

– Возможно, Нордстерна вообще не интересовала Шанталь.

– Использовал ее, чтобы поймать рыбу покрупнее?

– Может, именно это он и имел в виду, когда говорил, что я сбилась со следа.

– Посол, ходящий на сторону, – не такая уж и сенсация.

– Верно, – согласилась я.

– И вряд ли этого достаточно, чтобы прикончить парня.

– Как насчет шерсти кошки посла на джинсах убитой?

– Все может быть.

– Господи…

– Что?

– Я кое-что вспомнила.

Райан посмотрел вопросительно.

– Помнишь, я рассказывала, что в двоих из нашей команды стреляли, когда они ехали в Чупан-Я?

– Да.

– Карлос умер, Молли выжила.

– Как она?

– Врачи думают, полностью выздоровеет. Сейчас вернулась в Миннесоту, но мы с Матео навещали ее в больнице в Сололе до моего отъезда из Гватемалы. Женщина мало что помнит, но ей показалось, будто нападавшие говорили про какого-то инспектора. Мы с Матео подумали: возможно, они говорили «Спектер».

– Черт побери!

Я вернула диск в конверт. Когда подняла взгляд, детектив смотрел прямо на меня без тени улыбки.

– Что? – спросила я.

– Почему репортер из Чикаго преследует людей в Монреале, основываясь на некоей истории, случившейся в Гватемале? Подумай.

Я уже об этом думала.

– Нордстерн ввязался в нечто такое, за что его убили в чужой стране.

Об этом я тоже думала.

– Держись, Бреннан. Эти люди готовы были уничтожить Нордстерна. Они не знают жалости. И на этом не остановятся.

По коже у меня побежали мурашки. Мгновение спустя Райан вновь улыбнулся, став прежним легкомысленным полицейским.

– Дам Галиано наводку на «Тодос Сантос», – сказал он.

– Советую также как следует надавить на Спектеров, пока я закончу восстановление лица по черепу. Потом проиграем диск, прочитаем записки Олли и попытаемся понять, что он замышлял.

Улыбка Райана стала шире.

– Черт, похоже, слухи верны.

– Какие слухи?

– У тебя мозги оперативника.

Я с трудом подавила желание пнуть его в лодыжку.

Звонок раздался, когда я стряхивала воду с зонтика. Голос на другом конце был из тех, которые мне хотелось слышать меньше всего. Я пригласила его обладателя к себе в кабинет с тем же энтузиазмом, который приберегаю для аудиторов налоговой службы, куклуксклановцев и исламских фундаменталистов.

Через несколько минут сержант-детектив Люк Клодель появился, прямой как палка, с обычной для него презрительной гримасой на лице. Я встала, не выходя из-за стола:

– Bonjour, Monsieur Claudel. Comment ça va?

Ответного приветствия я не ожидала. Так оно и оказалось.

– Я должен задать несколько вопросов.

Клодель рассматривал меня как печальную необходимость – да и этот статус он неохотно присвоил мне только после вклада в успешное расследование нескольких убийств в Монреале. Этот коп всегда относился ко мне холодно и сдержанно, в общении жестко придерживаясь французского. Удивительно, но сейчас он перешел на английский.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала я.

Клодель сел. Я тоже. Клодель положил на мой стол диктофон:

– Наш разговор будет записываться.

Естественно, я не возражаю, надменный болван.

– Не проблема, – сказала я.

Полицейский включил диктофон, сообщил время и дату и назвал присутствующих при допросе.

– Я возглавляю расследование вчерашней перестрелки.

С чем тебя и поздравляю.

Я ждала продолжения.

– Вы при этом присутствовали?

– Да.

– Полностью видели случившееся?

– Да.

– Вы слышали слова, которыми обменивались лейтенант-детектив Эндрю Райан и его мишень?

Мишень?

– Слышала.

Клодель смотрел в некую точку между нами.

– Тот человек был вооружен?

– Девятимиллиметровым «люгером».

– Он дал понять, что намерен применить оружие?

– Этот сукин сын выстрелил в Нордстерна, затем направил пистолет на Райана.

– Прошу меня не опережать.

Я стиснула зубы.

– После того как был совершен выстрел в Олафа Нордстерна, лейтенант-детектив Райан приказывал стрелявшему бросить оружие?

– Неоднократно.

– Стрелявший подчинился?

– Он схватил женщину, которая съежилась на тротуаре. Она попросила пощадить ее ввиду наличия малолетнего ребенка, но, полагаю, просьба вполне могла остаться неудовлетворенной.

Клодель нахмурился, сдвинув брови:

– Доктор Бреннан, еще раз прошу позволить мне вести допрос так, как я считаю нужным.

Спокойнее.

– Стрелявший пытался взять заложника?

– Да.

– По вашему мнению, заложнику угрожала явная и непосредственная опасность?

– Если бы Райан не выстрелил, ей осталось бы жить минуты три.

– Когда лейтенант-детектив Райан произвел выстрел, стрелявший выстрелил в ответ?

– Он едва не разбрызгал по стене Форума содержимое моей черепной коробки.

Клодель плотно сжал губы и втянул носом воздух.

– Что вы делали в Форуме, доктор Бреннан?

– Искала дочь подруги.

– Вы были там как официальное лицо?

– Нет.

– Что делал в Форуме детектив Райан?

В чем дело? Райан наверняка ответил на те же вопросы.

– Пришел, чтобы встретиться со мной.

Взгляд ястребиных глаз наконец сфокусировался на мне.

– Детектив Райан был там как официальное лицо?

– Он просто симпатичный.

Мы с Клоделем яростно уставились друг на друга, словно борцы на ринге.

– По вашему мнению, Эндрю Райан поступил правильно, выстрелив в Карлоса Висенте?

– Более чем.

Клодель встал:

– Спасибо.

– Это все?

– Пока все.

Коп выключил диктофон и спрятал его в карман.

– Bonjour, мадам.

Как обычно, Клодель разозлил меня настолько, что я испугалась, что со мной случится удар. Чтобы успокоиться, спустилась в вестибюль, купила диетической кока-колы и вернулась в кабинет. Положив ноги на подоконник, выпила содовую и съела сэндвич с тунцом и печенье, что принесла из дома.

Двенадцатью этажами ниже по туманной реке Святого Лаврентия плыла баржа. Крошечные грузовики разбрызгивали воду с краев моста Жака Картье. Машины скользили по блестящему асфальту, вздымая шинами потоки дождевой воды. Под разноцветными зонтиками, пригнув головы, спешили пешеходы.

Мы с дочерью улыбались с пляжа на побережье Каролины. Другое место. Другое время. Мгновение счастья.

Съев последнее печенье, я убедила себя, что краткость Клоделя – хороший знак. Если бы в действиях Райана имелись хоть какие-то сомнения, допрос продлился бы намного дольше.

Безусловно.

Быстро – это хорошо.

Посмотрела на часы: двадцать минут второго. Пора проверить работу Люсьена.

Бросив обертки в корзину для мусора, я направилась в лабораторию обработки изображений. Люсьен вышел пообедать, но созданная им картинка смотрела на меня с экрана. Хватило одного взгляда, чтобы вновь обретенное спокойствие разлетелось вдребезги, словно лобовое стекло в фильме со Шварценеггером.

23

Патрисия Эдуардо не улыбалась, не хмурилась, ничему не удивлялась. На одной картинке ее лицо обрамляли длинные темные волосы. На другой завивались густые кудряшки. На третьей они были коротко подстрижены.

Затаив дыхание, я просматривала созданные Люсьеном варианты. В очках и без них. С прямыми и изогнутыми бровями. С пухлыми и тонкими губами. С нависшими и впавшими веками. Внешние детали менялись, но анатомическая основа оставалась той же.

Когда вошел Люсьен, я вновь просматривала вторую его картинку с длинными волосами.

– Как вам? – Он поставил на стол рядом со мной бутылку «Эвиана».

– Можешь добавить челку?

– Конечно.

Я подвинулась влево. Люсьен сел за монитор и застучал по клавишам.

На картинке появилась челка.

– Как насчет шляпки?

– Какой именно?

– Наездницы дерби.

Он поискал в базе данных.

– Нету.

– Что-нибудь с полями.

Он нашел подходящую шляпку, подобрал масштаб и вставил ее в картинку.

Я вспомнила фотографии, на которых Патрисия Эдуардо стояла рядом с лошадью, решительный взгляд серьезных темных глаз девушки. Лицо, на которое я смотрела, ничего не выражало – запрограммированное сочетание пикселей и битов. Но это не имело значения. Передо мной было лицо той самой девушки, что сидела верхом на пегой лошадке.

Перед мысленным взором промелькнули другие воспоминания. Резервуар, наполненный нечистотами и отходами человеческой жизнедеятельности. Череп – из всех отверстий сочится отвратительная жижа. Крошечные косточки, застрявшие в истлевшем рукаве. Неужели жизнь этой девятнадцатилетней девушки, которая работала в больнице, любила лошадей и ходила по вечерам в Зону Вива, могла закончиться так ужасно?

Глядя на Патрисию Эдуардо, я вспоминала утопленных котят, Клаудию де ла Альду, Чупан-Я.

Подонок. Проклятый убийца.

– Как вам? – вырвал меня из задумчивости голос Люсьена.

– Очень хорошо, – как можно спокойнее сказала я. – Намного лучше, чем получилось бы у меня.

– Правда?

– Правда.

Это и в самом деле было так. Я бы не смогла так беспристрастно создать столь потрясающее подобие. Люсьен же никогда не видел Патрисию Эдуардо и никогда о ней не слышал.

– Напечатай, пожалуйста, несколько копий.

– Принесу к вам в кабинет.

– Спасибо.

– Детектив Галиано.

– Это я, Темпе.

– Ay, buenos días. Рад, что вы меня застали. Мы с Эрнандесом как раз собирались уходить.

– В отстойнике была Патрисия Эдуардо.

– Сомнения?

– Никаких.

– Лицо по черепу?

– Как две капли воды.

Тишина.

– В общем, – сказала я, – наш специалист по графике восстанавливал ее облик вслепую. Даже родная мать не отличила бы Патрисию от школьной фотографии.

– Dios mío.

– Пошлю вам копию по факсу.

Последовала пауза.

– Мы до сих пор допрашиваем Мигеля Гутьереса, – сказал Галиано затем.

– Садовника де ла Альды?

– Cerote. Дерьмо.

– Как я понимаю, это означает, что он принц среди мужчин. Что рассказывает?

– По версии «Ридерз дайджест», он влюбился в Клаудию и начал повсюду за ней следовать. Ночи напролет сидел в машине под окном ее спальни.

– Прямо шпион какой-то.

– В конце концов Гутьерес решился сделать шаг. По его словам, жертва не возражала.

– Вероятно, по молодости она просто не знала, как отшить, чтобы его чувства не пострадали.

– Четырнадцатого июня он подъехал к музею и предложил подвезти ее домой. Клаудия согласилась. По дороге парень попросил ее рассказать что-нибудь про руины Каминальхую. Девушка снова согласилась. Когда они приехали туда, он затащил дуреху на проселочную дорогу и набросился на нее. Клаудия сопротивлялась, все пошло не так, как ему хотелось. Задушив ее, он сбросил тело в овраг. Остальное известно.

– Это Гутьерес звонил сеньоре де ла Альде?

– Да. К нему ночью явился гость с небес.

– Ангел?

– Сам Ариэль. Сказал, что тот согрешил, и предложил четки и исповедь.

– Господи…

– Господь вряд ли имеет к этому отношение.

– Нашли что-нибудь, что связывало бы Гутьереса и Патрисию Эдуардо?

– Nada.

– А с «Параисо»?

– Пока нет. Будем усерднее работать в этом направлении.

Я ненадолго задумалась.

– Шерсть связывает Патрисию с котом Спектеров.

– Над этим мы тоже работаем.

– Райан пытается кое-что раскопать насчет посла.

– Я просил его об этом, но оптимизма не испытываю.

– Дипломатический барьер?

– То же самое, что проникнуть в ЦРУ.

Галиано немного помолчал.

– Райан пока держит нас в неведении насчет Нордстерна.

– Узнаем больше, когда прочитаем его записки.

– Мы с Эрнандесом конфисковали ноутбук, когда обыскивали его номер в «Тодос Сантос».

– Нашли что-нибудь?

– Сообщим, когда взломаем пароль.

– У Райана это неплохо получается. Послушайте, Галиано, я хотела бы помочь.

– Был бы только рад.

Мужчина глубоко вздохнул.

– Эти смерти не дают мне покоя, Темпе, – продолжил он более хриплым голосом. – Клаудия. Патрисия. Лет девушкам было столько же, сколько моему сыну Алехандро. Не тот возраст, когда стоит умирать.

– Диас побагровеет от ярости, если услышит о компьютерных томограммах.

– Купим ему мороженого. – От меланхолии Галиано не осталось и следа.

– Здесь я свои дела закончила. Пора вновь сосредоточиться на Чупан-Я. Если заодно смогу помочь поймать убийцу Патрисии Эдуардо – умру счастливой женщиной.

– Только не на моей территории.

– Договорились.

– Звучит иронично, вам не кажется? – спросил он.

– Вы о чем?

– О полном имени преступника.

Мне потребовалось мгновение, чтобы сообразить.

– Мигель Анхель[74] Гутьерес, – сказала я.

– От осознания собственной вины вполне может поехать крыша.

Закончив с отчетами о сморщенной голове и расчлененном туловище, я сообщила Ламаншу о своих планах вернуться в Гватемалу. Он посоветовал быть осторожнее и пожелал всего доброго.

Я заканчивала оформлять заказ билета в «Дельта эйрлайнз», когда пришел Райан. Он подождал, пока я попрошу кресло у прохода, а затем вырвал трубку из моей руки:

– Bonjour, mademoiselle. Comment ça va?

Я схватилась за телефон – мой телефон. Райан отступил на шаг и улыбнулся.

– Mais, oui, – промурлыкал он. – Но я говорю по-английски.

Я согнула пальцы – мол, отдай трубку. Детектив свободной рукой сжал мою.

– Да, в общем, нет. Но вот у вас и впрямь тяжелая работа, – проговорил он сочувственно. – Даже представить трудно, как можно не запутаться во всех этих рейсах и расписаниях.

Невероятно. Он пытался очаровать девушку из службы бронирования в пригороде Атланты! Я закатила глаза.

– В Монреале.

А… Красотка, похоже, спрашивала, где он сейчас.

– Вы правы. Это не так уж далеко.

Высвободив руку, я откинулась на спинку стула, взяла ручку и начала ее вертеть.

– Как думаете, chère[75], удастся втиснуть меня на тот же рейс, на который только что забронировала место доктор Бреннан?

Ручка замерла в моих пальцах.

– Лейтенант-детектив Эндрю Райан.

Пауза.

– Полиция провинции Квебек.

Послышался отдаленный металлический голос. Коп переложил трубку к другому уху.

– Жить с опасностью привыкаешь.

Я едва не подавилась.

Снова пауза.

– Fantastique.

Что именно фантастично?

– Потрясающе.

Что – потрясающе?

– Никаких проблем. Доктор Бреннан знает, что я высокий. Она не станет возражать против кресла в середине.

Я наклонилась вперед.

– Нет, доктор Бреннан будет возражать против кресла в середине.

Райан отмахнулся. Я бросила в него ручкой. Он сбил ее на пол.

– Шесть футов два дюйма.

Ее ответ даже не требовалось слышать, чтобы понять.

– Видимо, да. – Он скромно рассмеялся.

Абсурд.

– В самом деле? Не хочется, чтобы вы ради меня нарушали правила.

Долгая пауза.

– Два-А и два-Б до Гватемалы. Вы просто восхитительны.

Пауза.

– Я ваш должник, Никки Эдвардс.

Пауза.

– Спасибо.

Райан протянул мне трубку. Я молча положила ее на подставку.

– Можешь меня не благодарить, – сказал он.

– За что?

– Мы летим впереди салона.

– Пошлю Никки открытку.

– Я не просил об особом отношении.

– Видимо, Никки потрясло твое французское обаяние.

– Видимо.

– Никки не собирается связать тебе свитер для холодных гватемальских ночей?

– Думаешь, я сумею еще раз с ней договориться?

Райан облокотился о подлокотник моего кресла и потянулся к телефону. Я остановила наглеца, упершись рукой в его грудь.

– Ты мог бы ее отследить, – ледяным тоном предложила я.

Он покачал головой:

– Злоупотребление служебным положением.

– Не беспокойся, Никки позвонит, как только закончит лингафонный самоучитель французского.

– Думаешь, пришлет мне свитер «Федексом»?

Я толкнула Райана в грудь. Он выпрямился, но отходить не стал.

– Будем продолжать этот маленький тет-а-тет или все-таки расскажешь, зачем забронировал билет в Гватемалу?

– Самый быстрый способ туда добраться.

– Райан…

– Тебя не радует мое общество? Сердце разрывается! – Он прижал обе руки к страдающему органу.

– Ты ведь летишь в Гватемалу не для того, чтобы доставить мне удовольствие.

– Был бы рад. – Он по-ковбойски улыбнулся.

– Может, все-таки скажешь зачем?

Детектив начал загибать пальцы:

– Uno: Олаф Нордстерн был убит в Монреале вскоре после прилета из Гватемалы. Dos: у убийцы Нордстерна был гватемальский паспорт. Tres: Андре Спектер, канадский посол в Гватемале и житель нашего прекрасного города, в настоящее время находится под тайным следствием.

– Ты согласился лететь в Гватемалу добровольцем?

– Предложил свои услуги.

– Тебя же переводят на другую должность.

– Гватемала показалась предпочтительнее работы в Центральном управлении.

– И ты знаешь испанский.

– Sí, señorita.

– Ты никогда мне об этом не говорил.

– Ты никогда не спрашивала.

– Сумел что-нибудь раскопать про Спектера?

– Судя по словам его жены, он – Альберт Швейцер[76].

– Неудивительно.

– Судя по тому, что говорит Министерство иностранных дел, он Нельсон Мандела[77]. И полностью недоступен.

– Галиано говорил, что ты уже на это наткнулся. Разговаривал с Шанталь?

– По словам Шанталь, ее папаша – маркиз де Сад[78]. – Райан покачал головой. – Ну и злая же девчонка!

– Что она говорила?

– Много, и ничего похвального. И самое главное: малышка заявляет, будто папаша бегал за юбками с тех пор, как она себя помнит.

– Откуда ребенку это знать?

– Говорит, будто слышала множество скандалов между родителями, а однажды подслушала, как посол посреди ночи занимался сексом по телефону.

– Может, он просто разговаривал с женой?

– Мамаша дрыхла наверху, а папаша занимался неприличным делом по телефону у себя в кабинете. Шанталь также утверждает, что незадолго до бегства они с Люси случайно наткнулись на ее отца, выходившего из «Риц-континенталя» под ручку с какой-то девицей.

– Спектер их видел?

– Нет, но Шанталь узнала спутницу папочки. Говорит, будто та закончила ту же школу, что и она, два года назад.

– Господи. Она назвала имя?

– Аида Пера.

– Ты ей веришь?

Райан пожал плечами:

– Я однозначно намерен поговорить с этой Аидой.

– Значит, послу нравятся молоденькие девушки.

– Если его адская дочурка говорит правду.

– Ты беседовал с кем-нибудь из той компании, из «Клеманс»?

– Такое удовольствие мне не перепало. Похоже, все трое исчезли.

– Ты же велел этим кретинам не покидать город.

– Вероятно, отправились с геологической партией. Мои коллеги их поймают.

– А тем временем?..

Он достал из кармана диск Нордстерна.

– Познакомимся со СКЛЕТом.

Вытряхнув диск из конверта, я вставила его в компьютер и щелкнула по иконке. Появилось единственное имя файла: fullrptstem.

– Это чудовищный PDF-файл. Двадцать с лишним мегабайт.

– Можешь открыть? – Райан присел рядом.

– Содержимое не понять без программы для чтения.

– У тебя есть?

– Не на этой машине.

– Разве ее нельзя загрузить бесплатно?

– Мне нельзя ничего устанавливать на правительственный компьютер.

– Боже, благослови бюрократию! Давай все-таки попробуем. – Он показал подбородком на экран. – Может, там есть встроенная программа.

Я открыла файл. Экран заполнили буквы и символы, разделенные горизонтальными рядами точек. Последние обозначали разрывы страниц и колонок.

– Черт, – Райан пошевелился, щелкнув коленом.

Я посмотрела на часы: пять сорок две.

– У меня есть «Акробат» на ноутбуке. Может, возьму диск домой, просмотрю его и вкратце расскажу тебе обо всем во время завтрашнего полета?

Мужчина встал, его колено снова хрустнуло. Я уже знала, что он скажет.

– Мы могли бы вместе…

– У меня сегодня много дел, Райан. Возможно, я еще долго сюда не вернусь.

– Как насчет поужинать?

– Перехвачу что-нибудь по пути домой.

– Быстрая еда вредит поджелудочной железе.

– С каких это пор тебя беспокоит моя поджелудочная железа?

– Меня беспокоит все, что касается тебя.

– Ну да, как же! – Я нажала кнопку, и диск выскользнул наружу.

– Если у тебя вдруг схватит живот, не хочется отстирывать твои трусики.

Захотелось швырнуть в него диском, но вместо этого я протянула его Райану.

Он поднял брови:

– Возьми его домой, просмотри, потом расскажешь мне обо всем вкратце во время нашего завтрашнего полета.

– Черт, а ведь это мысль! – Я сунула диск в портфель.

– Заехать за тобой в одиннадцать?

– Упакую побольше трусиков.

В туннеле опрокинулся грузовик, и домой я добиралась почти час. Высыпав содержимое портфеля и сумочки, достала из холодильника замороженную еду и сунула в микроволновку.

Ожидая, я включила ноутбук и открыла программу чтения PDF-файлов. Когда щелкнула по файлу «fullrptstem», пискнула микроволновка. Вернувшись, я увидела на мониторе сюрреалистическую картину – капли и завитки, исходившие из центральной массы. Прокрутив экран вверх, прочитала заголовок.

Выглядело все это какой-то бессмыслицей.

24

– Чертовы стволовые клетки?

Райан был не в духе с тех пор, как заехал за мной в одиннадцать. Сорокаминутная задержка рейса отнюдь не улучшала его настроения.

– Да.

– Маленькие штучки, ради защиты которых ваши придурки-фундаменталисты из кожи вон лезут?

– Это не мои придурки-фундаменталисты.

– То есть?

– Там материала на двести двадцать две страницы.

– Какой-то отчет о проделанной работе?

– И обсуждение дальнейших направлений исследований.

Райана раздражала невозможность закурить.

– Что за гений его подготовил?

– Национальный институт здравоохранения.

– Как этот отчет оказался на диске у Нордстерна?

– Вероятно, Олаф скачал его из Сети.

– Зачем?

– Отличный вопрос, детектив.

Райан в тысячный раз посмотрел на часы. В то же мгновение цифры на экране позади сотрудника «Дельты» снова сменились. Вылет теперь откладывался на час.

– Вот сукины дети!

– Успокойся. Стыковку не пропустим.

– Спасибо, Полианна[79].

Достав из портфеля журнал, я начала его пролистывать. Райан встал, прошелся туда-сюда и вернулся на место.

– И что ты узнала?

– О чем?

– О стволовых клетках.

Какой-то мужчина размерами со штат Южная Дакота поставил на пол чемодан и плюхнулся на сиденье справа. На меня обрушилось цунами запахов пота и геля для волос. Райан посмотрел на меня, потом в окно, затем молча встал и пересел на другое место. Через полминуты я последовала за ним.

– Стволовые клетки получают из эмбрионов? – спросил детектив.

– Стволовые клетки можно получить из тканей зародыша, плода или взрослого организма.

– И все, что не взрослое, приводит христианских фанатиков в ярость?

– Религия выступает против любого использования стволовых клеток эмбрионов.

– Как всегда, святость жизни и все такое?

Полицейский и впрямь умел говорить по существу.

– Таков их аргумент.

– И Джордж Буш на него купился.

– Лишь отчасти. Пытается усидеть на двух стульях. Он ограничил федеральное финансирование лишь исследованиями существующих линий стволовых клеток.

– То есть ученым, нуждающимся в правительственных грантах, позволено экспериментировать только с клетками, которые уже выращиваются в лабораториях?

– Или со стволовыми клетками из тканей взрослых.

– Этого достаточно?

– По моему мнению?

– Нет, по мнению политбюро.

Что ж, ладно. Я снова уткнулась в журнал.

– Хорошо, – сказал Райан несколько секунд спустя. – Изложи основную информацию по стволовым клеткам, сокращенно.

– Ты согласен вежливо слушать?

– Угу, угу.

– Каждый из двухсот типов клеток человеческого тела возникает из одного из трех зародышевых слоев – эндодермы, мезодермы или эктодермы.

– Внутренний, средний и внешний слои.

– Отлично, Эндрю.

– Спасибо, мисс Бреннан.

– Зародышевая стволовая клетка называется плюрипотентной. Это значит, что она способна порождать типы клеток, имеющих происхождение от любого из трех слоев. Стволовые клетки самовоспроизводятся в течение всей жизни организма, но остаются свободными, пока не получат сигнал развиться в нечто конкретное – поджелудочную железу, сердце, кость, кожу.

– Умелые малыши, ничего не скажешь.

– Термин «зародышевая стволовая клетка» на самом деле включает в себя два типа: те, что происходят из эмбриона, и те, что происходят из тканей плода.

– Всего два источника?

– На сегодняшний день – да. Если быть точным, зародышевые стволовые клетки получают из яйцеклеток всего через несколько дней после оплодотворения.

– И до того, как яйцеклетка вживляется в матку.

– Верно. В этот момент эмбрион представляет собой полую сферу, называемую бластоцистой. Зародышевые стволовые клетки берутся из внутреннего слоя этой сферы. Зародышевые эмбриональные клетки получают из эмбрионов в возрасте от пяти до десяти недель.

– А у взрослых?

– Стволовые клетки взрослых – неспециализированные клетки, встречающиеся в специализированных тканях. Они обладают способностью восстанавливаться и видоизменяться во все специализированные типы клеток тех тканей, из которых они происходят.

– А именно?

– Костный мозг, кровь, роговица и сетчатка глаза, мозг, скелетные мышцы, зубная пульпа, печень, кожа…

– Разве мы их уже не используем?

– Используем. Стволовые клетки взрослых, выделенные из костного мозга и крови, широко изучаются и применяются в медицине.

– Почему бы просто не использовать взрослых, оставив зародыши в покое?

Я перечислила на пальцах:

– Стволовые клетки взрослых крайне редки. Их трудно идентифицировать, выделить и очистить. Их слишком мало. Они не воспроизводятся бесконечно в культуре, подобно зародышевым клеткам. И на данный момент не существует популяции плюрипотентных взрослых стволовых клеток.

– Значит, главное – стволовые эмбриональные клетки.

– Совершенно верно.

Райан немного помолчал.

– В чем их потенциальная польза?

– С их помощью можно вылечить болезнь Паркинсона, диабет, хронические болезни сердца, заболевания почек в последней стадии, печени, рак, рассеянный склероз, болезнь Альцгеймера…

– В общем, что угодно.

– Именно. Даже представить не могу, как кто-то может не желать подобного рода исследований.

Широко раскрыв глаза, он ткнул длинным пальцем мне в нос и заговорил голосом проповедника:

– Это, сестра Темперанс, первый шаг по скользкому склону к тому, что беременность станет лишь источником эмбрионов для выведения арийской нации мускулистых голубоглазых блондинов и стройных длинноногих женщин с большими грудями.

Едва он закончил, объявили наш рейс.

По пути в Гватемалу мы говорили о родственниках и общих друзьях. Я рассказала Райану про проект Кэти с крысами и сыром и про ее поиски работы на лето. Детектив спросил о моей сестре Гарри. Мы оба рассмеялись, когда я описала ее роман с родео-клоуном из Вичита-фоллс. Спутник поведал мне про свою племянницу Даниэль, которая сбежала торговать ювелирными изделиями на улицах Ванкувера. Мы согласились, что у девочек много общего.

В конце концов меня сморила усталость и я заснула, положив голову на плечо Райана. Хоть и жесткое, оно было теплым и внушало уверенность.

Когда мы забрали багаж в столице Гватемалы, пробрались сквозь толпу наперебой предлагавших свои услуги носильщиков и нашли такси, было уже половина десятого. Я сообщила водителю адрес. Он повернулся к Райану, спрашивая, как ехать. Я объяснила.

В четверть одиннадцатого остановились у моего отеля. Пока я расплачивалась, детектив выгружал багаж. Я попросила квитанцию – водитель посмотрел на меня так, будто я потребовала анализ мочи. Недовольно ворча, он достал из-под сиденья клочок бумаги, что-то на нем нацарапал и швырнул мне.

Портье приветствовал меня по имени, поздравил с возвращением, затем перевел взгляд на Райана.

– Номер один или два?

– Мне один. Триста четырнадцатый все еще свободен?

– Sí, сеньора.

– Возьму его.

– А для сеньора?

– Об этом спросите сеньора сами.

Протянув кредитную карту, я расписалась, взяла свои чемоданы и пошла наверх. Успела повесить одежду, разложить туалетные принадлежности и направиться в ванную, когда зазвонил телефон.

– Только не начинай, Райан. Я иду спать.

– При чем тут Райан? – спросил Галиано.

– Это же вы его пригласили.

– Я пригласил и вас тоже. Так что хотел бы поговорить.

– Я путешествовала с великим детективом двенадцать часов. И хочу спать.

– Райан был чем-то обеспокоен.

Друзья-приятели уже успели пообщаться. Я почувствовала укол раздражения.

– Он застрелил человека.

– Да.

– Завтра мы с Райаном заглянем к Аиде Пера, подружке посла. Потом я намерен побеседовать с матерью Патрисии Эдуардо. Она утверждает, появились какие-то новые сведения.

– Что-то вы скептически настроены.

– Она странная женщина.

– А где отец?

– Умер.

– Она согласилась дать образец слюны?

Об этом я попросила Галиано перед самым отлетом в Монреаль. Теперь, когда у нас имелись предположительные данные о личности жертвы, можно было провести сравнительный анализ ДНК слюны сеньоры Эдуардо и ДНК, полученной из костей плода, найденных вместе со скелетом из «Параисо». Поскольку митохондриальная ДНК передается только по материнской линии, у ребенка, его матери и бабушки должна быть одна и та же последовательность.

– Уже. И я забрал кости плода из лаборатории Матео.

– Сеньора Эдуардо видела набросок, который я прислала по факсу?

– Да.

– Она согласилась с мыслью, что скелет принадлежит Патрисии?

– Да. Как и все здесь в управлении.

– Бедняжка наверняка вне себя от горя.

Послышался вздох.

– Ay, Dios. Самая печальная новость, которую может услышать мать.

Несколько мгновений мы оба молчали. Я подумала о Кэти, представив, как Галиано сейчас думает об Алехандро.

– Хотите пойти с нами?

Я ответила утвердительно.

– Кто такая эта Пера?

– Два года назад закончила школу, с тех пор работает секретаршей. Этого, по крайней мере, Шанталь не придумала.

– Что говорит насчет Спектера?

– Пока ничего. Я решил, лучше будет побеседовать лично.

– Во сколько?

– В восемь.

– Захватите кофе.

Положив трубку, я разделась, прыгнула в ванну – и тут же стрелой выскочила, поскользнувшись на плитке и ударившись бедром о раковину. Вода была холодной как лед! Ругаясь, я завернулась в полотенце и начала возиться с кранами. Из обоих текла холодная вода.

Вся дрожа и продолжая ругаться, я залезла под одеяло.

Райан так и не позвонил.

Я заснула, не зная, досадовать или радоваться.

На следующее утро я проснулась от грохота отбойного молотка, вполне способного необратимо повредить мой слух. Накинув одежду, высунулась в окно. Тремя этажами ниже шестеро рабочих ремонтировали тротуар. Похоже, проект был долгосрочный.

Кошмар!

Я позвонила Матео, сообщила, что вернулась в Гватемалу и днем буду в лаборатории ФСАГ. Когда спустилась в вестибюль, Райан уже ждал.

– Как спала, крошка?

– Как убитая.

– Настроение улучшилось?

– Что?

– Наверняка ты вчера очень устала.

Послышался сигнал машины Галиано. Закрыв только что открытый рот, я прошла через стеклянные двери, пересекла тротуар и села на переднее сиденье. Райану пришлось устроиться сзади. Пока мы ехали к дому Аиды Пера, Галиано рассказал, как продвигается расследование дела Клаудии де ла Альды.

– В тот вечер, когда пропала Патрисия Эдуардо, Гутьерес в церкви готовил цветы к Дню Всех Святых.

– Его алиби кто-то подтверждает? – спросил Райан.

– Около полудюжины прихожан, включая его домовладелицу сеньору Ахучан. Она сказала, что следовала за ним до самого дома и клянется, что Гутьерес не мог снова выйти, по крайней мере выехать, поскольку она перегородила дорожку своей машиной.

– Сообщница? – спросил Райан.

– Ахучан заявляет, что просыпается каждый раз, когда Гутьерес входит в дом или выходит из него. – Галиано свернул налево. – Она также настаивает на том, что парень и мухи не обидит, к тому же он одинок и у него нет приятелей.

– Что вы нашли при обыске в его комнате? – спросила я.

– У этого сумасшедшего к зеркалу над комодом было приклеено порядка сорока фотографий Клаудии в виде алтаря – со свечами и прочим.

– Что он говорит? – спросил Райан.

– Что восхищался ее добродетелью и набожностью.

– Кто делал фото?

– С этим подозреваемый слегка темнит. Но мы нашли на полке в его шкафу фотоаппарат с частично отснятой пленкой. Никогда не догадаетесь, что на ней было.

– Его юная возлюбленная.

– Точно. Он снимал издали, с помощью телеобъектива.

– Экспертизу проводили? – спросила я.

Галиано снова свернул налево, затем направо на улицу, застроенную двух– и трехэтажными домами.

– Врачи говорят, что у него обсессивно-компульсивное расстройство или какой-то психоз вроде этого. Эротомания? Он ничего не мог с собой поделать и, скорее всего, не собирался ее убивать.

– Вот только Клаудии это мало чем помогло.

Галиано притормозил у обочины, заехал на стоянку и повернулся к нам.

– Что насчет Патрисии Эдуардо? – спросила я.

– Гутьерес говорит, что никогда не был знаком с Патрисией Эдуардо, никогда не был в Зоне Вива или кафе «Сан-Фелипе» и не слышал об отеле «Параисо». Клянется, что Клаудия де ла Альда – единственная, кого он когда-нибудь любил.

– И единственная, кого он когда-нибудь убил, – презрительно бросил Райан.

– Да.

– Вы ему верите? – спросила я.

– Hijo de la gran puta. Он прошел три проверки на полиграфе.

Галиано подбородком указал в сторону потрепанного здания на дальней стороне улицы. Осыпавшаяся розовая штукатурка. Кроваво-красная дверь. Дремлющий пьяница. Граффити. Способный художник, на четверку с плюсом.

– Пера с двоюродной сестрой живут в квартире на втором этаже.

– Разве она не на работе?

– Когда я сказал, что зайду, девушка решила взять выходной. Не хотела расстраивать босса.

– Она интересовалась, почему вы хотите поговорить? – спросила я.

Галиано удивленно посмотрел на меня:

– Нет.

Мы вышли. Под хлопок закрывающейся дверцы пьяница сполз по штукатурке и растянулся во весь рост поперек крыльца. Перешагивая через «тело», я заметила, что его штаны наполовину расстегнуты – или наполовину застегнуты, в зависимости от точки зрения.

В вестибюле размером примерно шесть на шесть футов воняло дезинфекцией. Пол покрывала черно-белая плитка.

На карточке, вставленной в щель на одном из шести латунных почтовых ящиков, были напечатаны фамилии Пера и Ирфас. Галиано нажал кнопку – ответили сразу. Похоже, за нашим приездом наблюдали.

– Sí?

– Детектив Галиано.

Дверь щелкнула. Мы вошли и гуськом поднялись по узкой лестнице.

Квартира Пера – Ирфас располагалась за одной из двух дверей на крошечной площадке второго этажа. Заскрежетали замки, дверь открылась внутрь, из-за нее выглянула эффектная молодая женщина. Я почувствовала, как Галиано и Райан тут же «встали в стойку». Будь она мужчиной, возможно, я поступила бы так же.

– Детектив Галиано? – детским голосом переспросила хозяйка.

– Buenos días, сеньорита Пера.

Аида Пера с серьезным видом кивнула. У нее были соломенно-желтые волосы, бледная кожа и огромные карие глаза, в которых читались одновременно доверие и страх. От взгляда таких глаз поглупеет любой мужчина.

– Спасибо, что согласились встретиться с нами в столь ранний час, – сказал Галиано.

Пера снова кивнула, затем посмотрела на Райана и меня. Бэт представил нас. Девушка слегка нахмурилась.

– В чем, собственно, дело?

Она поиграла дверной цепочкой. Ногти на длинных изящных пальцах были с неровными краями, с обгрызенными заусеницами. Пока это был единственный ее недостаток.

– Можно войти? – успокаивающе спросил Галиано.

Пера отступила назад, и мы вошли в небольшую прихожую. В заднюю часть квартиры вел длинный коридор, в передней ее части находилась гостиная. Проведя нас туда, Аида показала на диван и кресла с салфеточками на подлокотниках и подголовниках. «Интересно, – подумала я, – сколько же лет ее двоюродной сестре?»

Галиано не стал зря терять времени:

– Сеньорита Пера, насколько я понимаю, вы дружите с канадским послом Андре Спектером.

Она нахмурилась сильнее.

– Могу я поинтересоваться природой ваших отношений?

Пера пожевала костяшку пальца, переводя взгляд с Галиана на Райана, а потом на меня. Вероятно, я показалась ей наименее угрожающей, поэтому ответила она мне:

– Я не могу говорить о наших с Андре отношениях. Просто не могу… Я… Андре взял с меня слово…

– Мы можем взять с вас официальные показания в Управлении полиции, – чуть жестче сказал Галиано.

Пера снова посмотрела на Галиано, на Райана, на меня. И опять выбрала женщину.

– Пообещаете, что никому не расскажете? – спросила она, словно девочка, которой не терпится поделиться тайной.

– Сделаем все возможное, чтобы сохранить конфиденциальность, – сказал Галиано.

Взгляд огромных, как у Бемби, глаз упал на Галиано и тут же вернулся ко мне.

– Мы с Андре собираемся пожениться.

25

Галиано глянул на меня – мол, ваша очередь.

– Как давно вы встречаетесь с послом? – спросила я.

– Шесть месяцев.

– Вы любовники?

Девочка кивнула, уставившись в пол.

– Знаю, вы думаете, что я слишком молодая для Андре. Но это неправда. Я люблю его, он любит меня, остальное не имеет значения.

– Его жена и дочь тоже? – спросила я.

– Андре очень несчастлив. Он собирается уйти от жены, как только сможет.

Все они так говорят.

– Сколько вам лет, Аида?

– Восемнадцать.

Меня начала охватывать злость.

– Когда?

Она подняла взгляд:

– Когда – что?

– Когда свадьба?

– Ну… Мы еще не назначили дату. Но скоро. – Она посмотрела на Галиано и Райана, словно ища поддержки. – Как только Андре сможет… ну, в общем… устроить все без риска для своей должности.

– А потом?

– Мы уедем. Его направят в какое-нибудь хорошее место. Может, в Париж. Или в Рим, или в Мадрид. Я буду его женой, стану путешествовать с ним, ходить на все приемы.

А Саддам Хусейн обратится в христианство и будет крестить младенцев.

– Посол когда-нибудь говорил о бывших любовницах?

– Вы не понимаете. Андре не такой.

Аида посмотрела на Галиано, на Райана, на меня. Да, мы действительно не понимали.

– Он когда-то делал вам больно?

Девушка нахмурилась:

– В смысле?

– Тряс вас, бил, заставлял делать что-то такое, чего вы не хотели?

– Никогда, – выдохнула она. – Андре – добрый, мягкий, чудесный мужчина.

– Который обманывает жену.

– Это вовсе не то, о чем вы думаете.

Именно об этом я и думала. Подонок. Любитель девочек.

– Вы знаете Патрисию Эдуардо?

Она едва заметно покачала головой.

– Клаудию де ла Альду?

– Нет. – Глаза Пера покраснели.

– Вы собираетесь в ближайшем будущем встретиться с мистером Спектером?

– Нам трудно строить планы. Андре звонит, когда свободен.

А ты ждешь у телефона. Подонок.

– Он обычно приходит сюда? – спросил Галиано.

– Если двоюродной сестры нет дома. – Нос и глаза девочки покраснели, она начала всхлипывать. – Иногда мы куда-нибудь ходим.

Я достала из сумочки платок и подала ей. Галиано протянул визитную карточку:

– Позвоните, когда он объявится.

– Андре сделал что-то незаконное?

Коп пропустил вопрос мимо ушей.

– Когда позвонит, согласитесь с ним встретиться. Потом позвоните мне. И ничего не говорите Спектеру.

Пера открыла рот, собираясь возразить.

– Сделайте, как я сказал, сеньорита Пера. Сделайте, и избавите себя от многих несчастий.

Галиано встал. Мы с Райаном тоже. Пера проводила нас до двери.

– Знаете, это все не так просто, – сказала она напоследок, когда мы уходили. – Совсем не так, как в кино.

– Точно, – согласилась я. – Не так.

Когда мы вышли из квартиры Пера, небо было затянуто тучами. Райан, которому не терпелось заняться вещами Нордстерна, уехал на такси в управление полиции.

Шел дождь, когда мы с Галиано приехали к дому Эдуардо. Не столь роскошный, как у Спектеров или Херарди, дом тем не менее выглядел уютным и ухоженным – риелтор мог бы назвать его «удобным для жилья».

Открыла сеньора Эдуардо. У меня в мозгу всплыла фраза: «Инопланетянин, позвони домой». Таких больших глаз на сморщенном лице я не видела еще ни у одного человека. Ростом она была около четырех футов, с худыми руками и ногами, кривыми узловатыми пальцами.

Сеньора Эдуардо провела нас в гостиную, в избытке заставленную мебелью с обивкой в цветочек, и жестом предложила сесть. Сама она опустилась в деревянное кресло с высокой спинкой, положила ногу на ногу и перекрестилась. В огромных глазах блестели слезы.

Устраиваясь в чересчур мягком кресле, я подумала: не страдает ли эта женщина каким-то генетическим отклонением? И как ей удалось произвести на свет такую симпатичную дочь, как Патрисия?

Галиано представил меня хозяйке дома и выразил свои соболезнования. Сеньора Эдуардо снова перекрестилась и глубоко вздохнула.

– Его арестовали? – тонким дрожащим голосом спросила она.

– Мы над этим работаем.

Левый глаз сеньоры Эдуардо медленно моргнул. Через полсекунды его примеру последовал правый.

– Ваша дочь когда-нибудь упоминала мужчину по имени Андре Спектер?

– Нет.

– Мигель Гутьерес?

– Нет. Кто эти люди?

– Уверены?

Сеньора Эдуардо немного подумала. Или притворилась, что думает.

– Абсолютно. Какое они имеют отношение к моей дочери? – Женщина отрывистым движением смахнула со щеки слезу.

– Просто хотел удостовериться.

– Их подозревают?

– Не в смерти вашей дочери.

– А в чьей?

– Мигель Гутьерес сознался в убийстве молодой женщины по имени Клаудия де ла Альда.

– Думаете, он мог убить и Патрисию?

Каково бы ни было физическое состояние сеньоры Эдуардо, на ее умственные способности оно не влияло.

– Нет.

– А Спектер? – Она снова смахнула слезу.

– Спектер тут вообще ни при чем.

– Кто он такой?

Ну и упрямая же женщина!

– Если ваша дочь ничего про него не говорила, это не имеет значения. Что у вас за новые сведения?

Большие глаза сузились, в них промелькнуло недоверие.

– Я вспомнила фамилию начальника Патрисии в больнице.

– Того, с которым она повздорила?

Хозяйка кивнула и вновь моргнула каждым глазом по очереди. Галиано достал блокнот.

– Цукерман.

В голове у меня прозвучал еле слышный звоночек.

– Имя? – спросил Галиано.

– Доктор…

– Пол?

– Доктор…

– Знаете, из-за чего они поссорились?

– Патрисия особо не распространялась.

К нам подошел Лютик и сразу же начал тереться о штанину Галиано. Сеньора Эдуардо соскользнула с кресла и хлопнула в ладоши. Кот выгнул спину, повернулся и снова описал восьмерку вокруг лодыжек полицейского.

Сеньора Эдуардо хлопнула громче.

– Брысь! Иди поиграй с другими.

Лютик долго разглядывал свою странную хозяйку, затем задрал хвост и неспешно вышел из комнаты.

– Прошу прощения. Лютик – кот моей дочери. – Нижняя губа женщины дрогнула, и я испугалась, что она сейчас расплачется. – С тех пор как Патрисии не стало, он никого больше не слушает.

Галиано убрал блокнот в карман и встал. Сеньора Эдуардо подняла взгляд. Слезы блестели на обеих ее щеках.

– Вы должны найти чудовище, которое сделало это с Патрисией. У меня никого, кроме нее, не было.

На щеках Галиано проступили желваки, коровьи глаза повлажнели.

– Обязательно найдем, донна. Обещаю. Мы его поймаем.

Сеньора Эдуардо вскочила на ноги. Галиано наклонился и взял ее руки в свои.

– Мы поговорим с доктором Цукерман. Еще раз примите мои соболезнования. Пожалуйста, если еще что-то вспомните – звоните.

– До чего же самоуверенный кот! – Галиано допил пепси и бросил банку в свисавший с приборной панели пластиковый мешок.

– Потерю каждый воспринимает по-своему.

– Не хотелось бы лишний раз встречаться со стариной Лютиком.

– Похоже, ему нравятся серые брюки.

– Они видали и похуже.

– Что с сеньорой Эдуардо?

– Ревматический артрит в раннем возрасте. Видимо, перестала расти.

Мы ехали в Управление полиции после короткой остановки в «Полио камперо», гватемальском эквиваленте Кей-эф-си. Когда свернули на Шестую авениду, у Галиано зазвонил мобильный.

– Галиано.

Немного послушав, он одними губами прошептал имя Аиды Пера.

– Во сколько?

Я глотнула диетической кока-колы.

– Не упоминайте о нашем визите. И об этом звонке тоже.

Пера что-то сказала.

– Уговорите его пойти с вами куда-нибудь.

Девушка проговорила что-то еще.

– Угу.

Снова пауза.

– Разберемся.

Галиано отключился и бросил телефон на сиденье.

– Посол дома, и ему не терпится, – предположила я.

– В девять вечера он заглянет к своей любимой.

– Быстро.

– Вероятно, хочет сообщить, что уже заказал церемонию в церкви.

– Думаете, можете случайно оказаться рядом?

– Кто знает.

– Почему бы просто не арестовать этого подонка и не допросить?

Галиано фыркнул:

– Слышали когда-нибудь про Венскую конвенцию о дипломатических и консульских отношениях?

Я покачала головой.

– Это документ, который серьезно ограничивает возможности местных властей в вопросах ареста и задержания дипломатов.

– Дипломатический иммунитет.

– Совершенно верно.

– Вот почему в Нью-Йорке ежегодно триллионы неоплаченных штрафов за парковку. – Я допила кока-колу. – Разве уголовное преступление не лишает иммунитета?

– Иммунитета может лишить только направившее посла государство, в данном случае Канада. Если Канада откажется, все, что может сделать Гватемала, – объявить Спектера персоной нон грата.

– Персоной нон грата?

– Выслать из страны.

– Гватемальские власти не могут расследовать какие-либо дела в пределах собственных границ?

– Мы можем расследовать что угодно и сколько угодно, но, чтобы допросить канадского дипломата, требуется разрешение правительства Канады.

– Вы отправили официальный запрос?

– В процессе. Если предоставим достаточно доводов, нам могут позволить допросить Спектера в присутствии канадских официальных лиц…

– Райана.

– Райана и, возможно, кого-то из штата посольства. Но проблема в том, что у посла нужно получить согласие на допрос. Он не будет находиться под присягой, и его показания не могут поставить под сомнение его иммунитет к возможному судебному преследованию.

– То есть его судьбу решает пославшее его государство.

– Именно так.

Райан находился в комнате для совещаний на втором этаже, где я впервые встретилась с Антонио Диасом, незабываемым окружным прокурором. На столе перед ним были разложены по стопкам книги, журналы, брошюры, бумаги, блокноты и папки. Подперев рукой подбородок, он слушал записи на таком же диктофоне, каким пользовался Нордстерн, когда брал у меня интервью. Справа лежало не меньше десятка кассет. Две – слева.

Увидев нас, детектив нажал кнопку «стоп» и откинулся на спинку стула.

– Господи, до чего же все это тяжело…

Мы оба ждали.

– Наш кандидат на Пулицеровскую премию разговаривал со множеством разгневанных людей.

– В Чупан-Я? – спросила я.

– И в других селениях, которые вырезали военные. Там творилось такое… Настоящее гестапо.

– Нашел объяснение, почему убили Нордстерна? – Галиано облокотился о стол.

– Возможно. Но откуда мне, черт побери, знать, в чем оно состоит?

Я перебрала несколько кассет. На каждой – имя, многие – майя. Сын сеньоры Ч’и’п. Старик из деревни к западу от Чупан-Я. На некоторых кассетах содержалось несколько интервью. Матео Рейес, Элена Норвильо и Мария Паис. Т. Бреннан и Э. Сандоваль.

– Кто это – Э. Сандоваль? – спросила я.

Галиано пожал плечами:

– Видимо, Нордстерн взял интервью сразу же после вашего.

Райан глубоко вздохнул. Я повернулась к нему. Вид у мужчины был измученный.

– Если тебе нужна помощь, могу сказать Матео, что не освобожусь до завтра, – сказала я.

Коп посмотрел на меня так, будто я только что сообщила, что он выиграл в лотерею.

– Не помешает. Ты знаешь обо всем этом куда больше меня. – Райан ткнул большим пальцем в стоявший на полу под окном чемодан. – Можешь обшарить весь запас его нижнего белья.

– Нет, спасибо. Одних грязных трусов мне хватило.

Галиано встал:

– Нужно спланировать вечернюю прогулку с Эрнандесом.

Райан поднял брови.

– Темпе объяснит. Я пошел.

– Чем могу помочь? – спросила я.

– Просмотри книги и бумаги, а я поработаю с записями интервью.

– Что искать?

– Что угодно.

Я позвонила Матео. Он согласился без вопросов. Я спросила его про Э. Сандоваль. Он объяснил, что Эухения Сандоваль работала в Центре изучения общественной истории. Положив трубку, я передала его слова Райану.

– Примерно ясно, – сказал тот.

Собрав книги и журналы, я устроилась напротив детектива. Некоторые публикации были на испанском, но большинство – на английском. Я начала составлять список.

«Резня в Эль-Масоте: притча холодной войны»; «Убийства в джунглях, Икстлан, Гватемала, 1975–1982»; «Гонения по доверенности: гражданские патрули в Гватемале», Центр прав человека имени Роберта Кеннеди. «Урожай насилия: индейцы майя и гватемальский кризис», отчет «Американ вотч» за август 1986 года «Гражданские патрули в Гватемале».

– Похоже, Нордстерн неплохо потрудился.

– Хорошей репутации иначе не добьешься.

– Кто-нибудь разговаривал с «Чикаго трибюн»?

– Судя по всему, Олаф был фрилансером, фактически в газете не работал. Но «Трибюн» действительно поручила ему написать о Клайде Сноу и ФСАГ.

– Почему он заинтересовался стволовыми клетками?

– Может, для будущей статьи?

– Может быть.

Через два часа случился прорыв.

Я перелистывала фотожурнал «La Lucha Maya», коллекцию цветных фотографий на всю страницу. Дома с соломенными крышами в Санта-Кларе. Маленький мальчик ловит рыбу на озере Атитлан. Церемония крещения в Хепутуле. Мужчины несут гробы из Чонталы на кладбище в Чичикастенанго.

В начале восьмидесятых по распоряжению с местной военной базы гражданский патруль казнил двадцать семь жителей Чонталы. Десять лет спустя Клайд Сноу эксгумировал их останки.

Напротив похоронной процессии – фото молодых людей с автоматами. Гражданские патрульные в Уэуэтенанго.

Система гражданских патрулей была введена во всех селах Гватемалы. Участие в ней являлось обязательным. Мужчины не ходили на работу, семьи теряли деньги. Патрули установили новые правила и ценности, главными из которых стали оружие и сила. Система разрушила традиционные отношения и внесла хаос в повседневную жизнь крестьян-майя.

Райан вынул кассету и вставил другую. Голос Нордстерна, затем – мой.

Я продолжала листать фотографии. Старик, которого гражданский патруль под угрозой смерти выгнал из дома в Чуниме. Женщина-майя: на спине – ребенок, на щеках – слезы.

Я перевернула страницу. Гражданские патрульные в Чуниме, с поднятым оружием, на фоне туманных гор. В подписи объяснялось, что бывший командир группы убил двоих местных мужчин за то, что те отказались служить в «добровольном» дозоре.

Молодые люди на фото… Это могла быть футбольная команда. Отряд скаутов. Студенческий музыкальный клуб.

Мой собственный голос рассказывает о резне в Чупан-Я: «В августе восемьдесят второго в деревню вошли солдаты и гражданские патрульные…»

Гражданский патруль в Чупан-Я помогал военным. Солдаты и патрульные вместе насиловали женщин и девушек, расстреливали и зарубали их, поджигали их дома.

Я перевернула страницу.

Хахахак, район Сололы. Гражданские патрульные шли как на параде, повесив автоматы на груди наискосок. Солдаты смотрели прямо перед собой – некоторые в камуфляже, некоторые в форме, означавшей куда более высокое жалованье.

Нордстерн обвел одно из имен кружком. Мой взгляд упал на него в то самое мгновение, когда голос Олли его произнес.

«Под командованием Алехандро Бастоса».

«Этого я не знаю».

«Продолжайте».

«Похоже, вам известно больше, чем мне».

Шорох.

«Уже поздно, мистер Нордстерн. Мне нужно работать».

«Чупан-Я или отстойник?»

– Стоп! Проиграй еще раз!

Райан нажал кнопку перемотки и воспроизвел окончание интервью.

– Взгляни.

Я повернула книгу. Полицейский посмотрел на фото, прочитал подпись.

– Алехандро Бастос командовал местным армейским гарнизоном.

– Нордстерн считал, что Бастос несет ответственность за случившееся в Чупан-Я.

– Как думаешь, почему репортер обвел кружком этого хорька рядом с ним?

Райан вернул мне книгу. Я взглянула на кружок:

– Господи…

26

– Антонио Диас. – Хоть очки на нем и не были розовыми, у меня не возникло сомнений. – И теперь он?..

– Чертов окружной прокурор!

– Тот самый, кто конфисковал скелет Патрисии Эдуардо?

– Да.

Райан потянулся к книге. Я отдала ее.

– Диас служил в армии.

– Судя по всему.

– Вместе с Бастосом.

– Одно фото стоит тысячи слов.

– Тем самым Бастосом, которого Нордстерн обвинял в резне в Чупан-Я?

– Ты же слышал запись.

– Кто такой этот Алехандро Бастос?

– Понятия не имею.

Детектив привстал, но тут же снова сел.

– Диас служил вместе с Бастосом. Что это может означать, черт побери?

Тот же вопрос задавала себе и я. Что, собственно, такого в том, что Диас служил в армии, а теперь стал судьей? И что так заботило Нордстерна? В этом не было ничего необычного. Галиано доступно изложил все во время нашего разговора в «Гукуматце». Судебная система Гватемалы кишела мучителями и убийцами, и все это знали. Никакая не новость. Было ли это связано с «Параисо»? Ответов на ум не приходило.

– Возможно, и ничего, – ответила я, сама не веря.

– А может, что-то значит, – сказал Райан.

– Вдруг у Диаса имелись причины не подпускать меня к делу Эдуардо?

– Например?

– Он считал, что в отстойнике в «Параисо» кто-то другой.

– Кто?

– Некто связанный с Чупан-Я.

– Беременная девочка-подросток?

На это мне ответить было нечего.

– Возможно, Диас хотел отвлечь меня от расследования событий в Чупан-Я.

– Зачем?

– Может, боялся, что вскроются некие факты из его прошлого, – размышляла я вслух. – Опасался, что это будет стоить ему должности?

– Разве дело «Параисо» не привело к тому же самому?

– К чему?

– Отвлекло тебя от работы с Матео и его командой? И чем больше ты занималась «Параисо», тем больше отвлекалась. Пожелай он тебя отвлечь, вмешиваться было незачем.

Внезапно мне в голову пришла кошмарная мысль.

– Боже мой!

– Что?

– Возможно, Диас причастен к нападению на Молли и Карлоса!

– Давай не будем гадать, пока не появятся хоть какие-то факты. Знаешь что-нибудь об этом Бастосе?

Я покачала головой.

– Зачем Нордстерн обвел фотографию Диаса?

– Хороший вопрос, Райан.

– В смысле?

Мы обернулись. В дверях стоял Галиано.

– Кто такой Алехандро Бастос?

– Полковник гватемальской армии. Стал министром чего-то там при Риосе Монтте. Умер несколько лет назад.

– В массовых убийствах участвовал?

– В крови – по уши. Превосходное доказательство того, что амнистия – слишком уж паршивая идея.

Райан подал Галиано фотографию:

– Hijo de la puta!

Галиано поднял взгляд:

– Вместе с Диасом!

– Сукин сын! – на этот раз по-английски.

Об окно с жужжанием билась муха. Я смотрела на нее, опять страдая от ощущения, что не могу продвинуться дальше ни на шаг.

– Что насчет Спектера? – спросила я у Галиано.

– У посла стопроцентное алиби на всю неделю до и после исчезновения Патрисии Эдуардо.

– Что, они с Доминикой обновляли обеты в монастыре? – спросил Райан.

– Международная конференция по торговле в Брюсселе. Спектер ежедневно выступал с докладами, посещал вечерние коктейли.

– Аиде Пера это понравилось бы, – проговорил Эндрю.

– Она ни в чем не виновата.

Оба посмотрели на меня так, словно я сказала, будто Ева Браун была не такой уж плохой.

– Спектер – насквозь аморальный тип. А Пера – еще девочка.

– Ей восемнадцать.

– Именно.

Несколько секунд слышалось лишь жужжание мухи.

– Патрисия Эдуардо наверняка бывала в доме у Спектеров, раз шерсть Гимова пристала к ее джинсам, – ни с того ни с сего предположила я.

– Возможно, шерсть упала со Спектера, когда он лез ей в джинсы, – заметил Райан.

– Эдуардо пропала двадцать девятого октября, – сказал Галиано. – Это вовсе не означает, что она умерла в тот же день.

– Доктора Цукерман проверяли?

Галиано достал вездесущий блокнот:

– Мария Цукерман получила докторскую степень в Нью-Йоркском университете, специализировалась по акушерству и гинекологии в Институте имени Джона Хопкинса, несколько лет провела в Мельбурне в Австралии, в каком-то Институте репродуктивной биологии.

– То есть она далеко не глупа.

– Наш добрый доктор работает в больнице «Сентро медико», последние два года была непосредственным начальником Патрисии Эдуардо. Я говорил с несколькими коллегами последней. Одна из них знала о ее ссоре с Цукерман, но ничего не ведала о причинах. Кстати, что интересно: похоже, я уже общался с доктором Цукерман.

Дзинь!

– Она заведует клиникой «Mujeres por Mujeres» в Первой зоне! – сказала я.

– Точно. Видимо, мой следующий визит понравится ей еще меньше, чем первый.

– Я бы хотела пойти с вами.

– Автобус отходит в восемь ноль-ноль.

Бедный Матео. Придется снова ему позвонить.

– И еще кое-что занимательное. Коллега Патрисии считает, что та за спиной у бойфренда с кем-то встречалась. С мужчиной постарше.

Оглядываясь назад, я вспоминаю то совещание, как начало некоей спирали. С тех пор подробности множились, информация распространялась, а наше восприятие происходящего постоянно менялось, словно узор в калейдоскопе.

Мы с Райаном еще пару часов просматривали книги и записи Нордстерна. Потом дотащились домой, быстро поужинали и разошлись по номерам. Он не проявлял никаких знаков внимания, а меня это мало волновало.

После того, что рассказал Галиано, я пребывала в замешательстве. Казалось, его слова насчет Марии Цукерман – тот самый звоночек, который прозвенел в голове, когда я была дома у Эдуардо, но меня тревожило что-то еще.

Что именно? Что-то виденное или слышанное? Ощущение напоминало слабый зуд, который никак не удавалось расчесать.

В четверть десятого позвонил Райан:

– Что делаешь?

– Читаю этикетку на средстве от изжоги.

– Похоже, ты и впрямь на грани.

– А чем, по-твоему, мне заниматься?

– Спасибо за помощь.

– Рада, что доставила удовольствие.

– Кстати, насчет удовольствий…

– Райан…

– Ладно. Но когда вернемся на великий белый север, я наверстаю.

– И как же?

– Поведу тебя на «Кошек».

Источник зуда внезапно определился.

– Мне нужно идти.

– Что? Что я такое сказал?

– Позвоню завтра.

Нажав кнопку отбоя, я набрала номер Галиано. Его не было на месте.

Черт.

Схватила телефонную книгу.

Есть! Набрала номер.

Сеньора Эдуардо ответила после первого гудка. Я извинилась за поздний звонок. Она не подала виду.

– Сеньора Эдуардо, пытаясь прогнать Лютика, вы сказали, чтобы он шел к другим. Вы имели в виду других кошек?

– Увы, да. Два года назад в конюшне, где моя дочь держала своих лошадей, обнаружился выводок котят. Патрисия взяла двоих себе и нашла дом для остальных. Ей хотелось принести котят сюда, но я сказала, что одного Лютика вполне хватит. Раз они родились в конюшне, значит могут там и жить. Так оно и было, пока Патрисия не перестала туда ходить.

Она замолчала. Я представила, как медленно двигаются ее веки.

– Недели три назад звонил владелец конюшни и настоял, чтобы я забрала кошек, или он их утопит. Лютику это не нравится, но они теперь живут у нас.

– Не знаете, кто взял других котят?

– Вероятно, окрестные семьи. Патрисия расклеила объявления по всему району. Ей звонили человек десять.

Я откашлялась.

– Кошки короткошерстные?

– Обычные, дворовые.

Телефон Доминики Спектер прозвонил четыре раза, затем мужской голос по-французски и по-английски попросил оставить сообщение. Что я и сделала после сигнала.

Я чистила зубы, когда зазвонил мобильный. Это была миссис Спектер.

Я спросила про Шанталь.

Все прекрасно.

Я спросила о погоде в Монреале.

Тепло.

Она явно не была склонна к разговорам.

– У меня к вам только один вопрос, миссис Спектер.

– Oui?

– Как к вам попал Гимов?

– Mon Dieux[80]. Надо подумать.

Я подождала, пока она думала.

– Шанталь увидела объявление на дверях аптеки. Мы позвонили. Котята еще оставались, так что мы поехали и взяли одного.

– Поехали куда?

– Куда-то вроде конюшни. Там были лошади.

– Возле города Гватемала?

– Да. Точно не помню.

Я поблагодарила ее и отключилась.

Будет ли конец ошибкам, которые я совершила, расследуя это дело? Вот же дура! Я все объясняла Райану, но сама так и не сообразила.

Шерсть на костях из отстойника в «Параисо» не принадлежала Гимову. Она принадлежала котенку из того же помета, его брату или сестре. Животному с идентичной митохондриальной ДНК. На джинсах Патрисии Эдуардо была шерсть ее кошек с конюшни.

Андре Спектер не убийца, а всего лишь озабоченный подонок, который обманывал свою семью и доверчивых юных девушек.

Я легла спать. В голове сменяли друг друга миллионы вопросов.

Кто убил Патрисию Эдуардо?

Почему Диас не хотел, чтобы я опознала тело?

Из-за чего поскандалили Патрисия и доктор Цукерман?

Сколько людей ответственны за случившееся в Чупан-Я?

Кто стрелял в Молли и Карлоса?

Что такое обнаружил Олли Нордстерн, что за это его убили? Почему мы не могли обнаружить то же самое?

С чего взялся интерес к исследованиям стволовых клеток?

Вопросы, вопросы – и ни одного ответа.

Спала я плохо.

Галиано приехал только в половине девятого. К тому времени я выпила три чашки кофе и взбодрилась настолько, что вполне могла бы пробежать два круга по стадиону. Полисмен принес мне чашку номер четыре.

Не тратя времени зря, я пересказала ему разговор с сеньорой Эдуардо и миссис Спектер. Бартоломе совсем не удивился – хотя, возможно, за очками, как у Дарта Вейдера, этого просто не было видно.

– Один из коллег посла оказался весьма общительным, – сказал детектив. – Похоже, Спектер и впрямь распутник еще тот, но вполне безобиден.

– Что случилось вчера вечером?

– Видимо, Пера предупредила любовника. Он так и не появился.

Утром в пятницу в клинике было полно народу. На стульях в приемной сидели по крайней мере десять женщин, некоторые с младенцами на руках. Большинство были беременны. Остальные пришли сюда, чтобы этого избежать.

На полу четыре малыша играли с пластмассовыми игрушками. Двое детей постарше что-то рисовали цветными мелками на маленьком столике. Стена позади него носила множество следов пребывания их предшественников: пятна от пинков, брызги еды, разноцветная мазня, следы шин игрушечных грузовиков.

Подойдя к регистратуре, Галиано сказал, что хотел бы поговорить с доктором Цукерман. Молодая женщина подняла взгляд, блеснув очками, и глаза ее расширились при виде полицейского удостоверения.

– Un momento, por favor.

Она поспешила по коридору справа от стойки. Шло время. Женщины с серьезным видом разглядывали нас. Дети продолжали рисовать, высунув от усердия языки.

Прошло целых пять минут, прежде чем вернулась девушка из регистратуры.

– Прошу прощения, но доктор Цукерман не сможет вас принять. – Она нервно махнула в сторону отряда беременных. – Сами видите – пациенток сегодня много.

Галиано уставился прямо ей в очки:

– Либо доктор Цукерман выйдет к нам прямо сейчас, либо мы войдем сами.

– Вам нельзя в смотровую, – почти проскулила она.

Детектив распечатал упаковку жевательной резинки и сунул в рот, не сводя взгляда с девушки.

Глубоко вздохнув, она воздела вверх руки и пошла назад.

Заплакал ребенок. Мама подняла блузку и сунула сосок в рот младенца. Галиано кивнул и улыбнулся. Мама дернула плечом.

В коридоре открылась дверь, и в приемной появилась разъяренная Цукерман – полная женщина с грязно-белыми волосами, явно подстриженными дома, при плохом освещении и тупыми ножницами.

– Что вы о себе возомнили, черт бы вас побрал? – рявкнула она по-английски с заметным акцентом – вероятно, австралийским.

Регистраторша спряталась за стойкой.

– Вы не имеете права врываться, травмируя пациенток…

– Будем травмировать их и дальше или вы предпочтете пообщаться в более уединенном месте? – холодно улыбнулся Галиано.

– Вы, похоже, не понимаете, сэр. Сегодня у меня нет для вас времени.

Коп полез под пиджак, достал наручники и покачал ими у нее перед носом.

Цукерман яростно уставилась на него. Галиано продолжал покачивать наручниками.

– Абсурд какой-то!

Развернувшись, Цукерман быстро зашагала по коридору. Мы последовали за ней мимо нескольких смотровых, где под простынями лежали женщины, задрав колени. Я им не завидовала.

Цукерман провела нас мимо кабинета с ее именем на дверной табличке в комнату, где стояли стулья и телевизор с видеомагнитофоном. Я представила себе учебные видео: «Советы по обследованию груди», «Успех метода естественного цикла», «Купание новорожденного».

Галиано не стал зря терять время:

– Вы были начальницей Патрисии Эдуардо в больнице «Сентро медико»?

– Да.

– Почему не упомянули об этом, когда мы разговаривали?

– Вы спрашивали о пациентках.

– Давайте уточним, доктор. Я пришел с вопросом о трех женщинах. Одна из этих женщин работала под вашим началом в другом учреждении, и вы не стали об этом говорить?

– Имя у нее весьма распространенное. Я была занята, не связала одно с другим.

– Понятно. – Тон его голоса говорил об обратном. – Ладно, теперь давайте поговорим о ней.

– Патрисия Эдуардо – одна из многих девушек, которые у меня работали. Об их занятиях вне больницы мне ничего не известно.

– Вы никогда не спрашивали подчиненных об их личной жизни?

– Вряд ли это было бы уместно.

– Угу. Кое-кто видел, как вы с Патрисией поссорились незадолго до ее исчезновения.

– Девушки не всегда должным образом относятся к своим обязанностям.

– С Патрисией было то же самое?

Она слегка поколебалась.

– Нет.

– Из-за чего вы поскандалили?

– Поскандалили? – фыркнула доктор. – Это вряд ли можно назвать скандалом. Мисс Эдуардо отказалась последовать моей рекомендации.

– Рекомендации?

– Медицинской.

– Которую вы дали ей как незаинтересованное лицо?

– Как врач.

– Значит, Патрисия все же была вашей пациенткой.

Цукерман тут же поняла свою ошибку.

– Возможно, она бывала в этой клинике.

– Зачем?

– Я не в состоянии запомнить жалобы всех женщин, которые ко мне приходят.

– Патрисия – не «все женщины». Вы работали с ней каждый день.

Цукерман не ответила.

– Здесь нет ее медицинской карты.

– Такое случается.

– Расскажите нам о ней.

– Сами знаете, я не могу этого сделать.

– Врачебная тайна?

– Да.

– Мы расследуем убийство. Врачебная тайна идет ко всем чертям.

Цукерман замерла, и мне показалось, что родинка на ее щеке увеличилась в размерах.

– Вы либо все расскажете нам здесь, либо в Управлении полиции, – сказал Галиано.

Врач показала на меня:

– Эта женщина не официальное лицо.

– Вы совершенно правы, – сказала я. – Зачем вам нарушать клятву? Я подожду в вестибюле.

Прежде чем кто-то успел возразить, я вышла. Коридор был пуст. Неслышно подойдя к кабинету Цукерман, я проскользнула внутрь и закрыла дверь.

Сквозь полуоткрытые жалюзи светило утреннее солнце, рисуя на столе ровные линии и слегка окрашивая их вокруг маленьких хрустальных часов. Царившую в кабинете тишину нарушало лишь их негромкое и быстрое, словно сердечко колибри, тиканье.

Вдоль двух стен стояли книжные полки, вдоль третьей – шкафы для документов. Все – казенного серого цвета.

Я быстро пробежалась взглядом по заголовкам. Обычные медицинские журналы, стандартные медицинские тексты. Несколько томов по цитологии. Куда больше – по репродуктивной физиологии и эмбриологии.

В дальнем углу виднелась дверь. Ванная?

Затаив дыхание, я прислушалась.

Тик-так. Тик-так.

Я быстро шагнула вперед и повернула ручку.

Ожидала увидеть что угодно, только не это. Большую часть помещения занимали два длинных стола, забитых микроскопами, пробирками и чашками Петри. В стеклянных шкафах стояли бутылки и колбы. На полках расположились банки с зародышами и плодами, каждая с этикеткой, на которой был указан срок беременности.

Молодой человек ставил контейнер в один из трех холодильников, стоявших вдоль задней стены. Я прочитала этикетку: «Сыворотка коровьего плода».

Услышав, что открылась дверь, парень повернулся. На нем была зеленая футболка и камуфляжные штаны, заправленные в черные ботинки; прилизанные волосы завязаны на затылке в хвост. С золотой цепочки на шее свисали инициалы «ХС». Модник-коммандо.

Он бросил взгляд в кабинет Цукерман позади меня:

– Вам доктор разрешила сюда войти?

Прежде чем я успела ответить, в дверь ворвалась Цукерман. Я повернулась к ней, и на мгновение наши взгляды встретились.

– Вам нечего здесь делать! – Лицо женщины побагровело до корней неопрятных волос.

– Прошу прощения. Я заблудилась.

Цукерман обошла меня и закрыла дверь лаборатории.

– Уходите, – сказала она, плотно сжав губы и втянув носом воздух.

Поспешно выйдя из кабинета, я услышала, как открылась дверь лаборатории, затем рассерженный голос назвал чье-то имя. Подслушивать я не стала. Нужно было найти Галиано.

Хотя мы никогда не были знакомы, теперь я знала, как зовут юного коммандо.

27

– Вы уверены?

– У папаши крысиная морда, у мамаши разноцветные глаза.

– Один карий, другой голубой.

Я кивнула. Туповатых владельцев «Параисо» забыть было трудно.

– И на шее у него висели буквы «ХС».

– Хорхе Серано.

– Да. А еще я слышала, как Цукерман назвала парня по имени.

Меня вдруг охватила непонятная эйфория – и тут же прошла.

– Чем, черт побери, они с Цукерман занимались в этой лаборатории?

– Кроликов не видели?

Я не сразу поняла, что он шутит.

– Слушайте, если вы правы насчет Хорхе Серано…

– Я права, Галиано.

– Он – связь между Цукерман и «Параисо». Цукерман знала Патрисию Эдуардо. Возможно, наконец хоть что-то начинает складываться.

Мы сидели в машине Галиано в одном квартале к востоку от клиники Цукерман.

– Цукерман и Эдуардо ссорятся. Эдуардо находят мертвой в отеле, принадлежащем родителям одного из сотрудников Цукерман. – Я с трудом сдерживала волнение.

– Только, ради бога, не доводите дело до инфаркта.

– Я всего лишь демонстрирую энергию и целеустремленность.

– Восхищаюсь вами! Пошли поговорим с Серано.

Когда мы вернулись в клинику, Серано там не оказалось.

Как и Цукерман.

Как и ожидавших приема женщин.

Вот тебе и клятва Гиппократа.

Регистраторша подтвердила, что Хорхе Серано работает в клинике, личный ассистент доктора Цукерман. Но назвать смогла только адрес отеля его родителей.

Я предложила еще раз заглянуть в лабораторию Цукерман. Галиано предпочел подождать ордер.

Мы поехали в «Параисо».

Уровень интеллекта старших Серано с момента нашей первой встречи не возрос ни на йоту. Они уже несколько недель не видели сына, и ничего не знали о том, где он сейчас. Они понятия не имели, где был Хорхе двадцать девятого октября. Они ничего не слышали ни о Марии Цукерман, ни о ее клинике.

Галиано показал фотографию Патрисии Эдуардо. Они никогда ее не видели и не имели ни малейшего представления о том, как девушка оказалась в их канализационном отстойнике.

Сеньору Серано восхитила лошадь.

После Галиано высадил меня у штаб-квартиры ФСАГ и отправился на поиски Хорхе Серано. Я раскладывала части скелета из Чупан-Я, когда позвонил Райан.

– Я кое-что нашел у Нордстерна в трусах.

– Желтые следы?

– Смешно, Бреннан. Ты мне нужна как переводчик.

– Твой испанский получше моего.

– Я про другой перевод. Биологический.

– Может, все-таки объяснишь, в чем дело? Каждый раз, когда я соглашаюсь помочь Галиано, едва остается время взглянуть на кости из Чупан-Я. А это моя основная работа.

– Бэт сказал, что ты еще не обедала.

Когда заходила речь о регулярном питании, моя бабушка выглядела дилетантом по сравнению с Райаном.

– Я обещала Матео…

– Иди. – Матео материализовался рядом с моим компьютером. – Подождем, пока вы поймаете убийцу.

Я прижала телефон к груди:

– Уверен?

Он кивнул. Я сказала Райану, куда ехать, и положила трубку.

– Можно тебя кое о чем спросить, Матео?

– Конечно.

– Кто такой Алехандро Бастос?

Шрам на его губе стал тонким, как лезвие бритвы. Мужчина махнул рукой в сторону лежащего между нами скелета:

– Полковник. Подонок. Убийца, который ответственен за эти злодеяния, гореть ему в аду!

Рыхлая пережаренная рыба отнюдь не входит в число моих любимых блюд. Но именно ее приходилось есть, пока Райан листал ежедневник, найденный в чемодане Нордстерна.

Отыскав нужную запись, детектив повернул книжку ко мне.

Шестнадцатого мая у Олафа была запланирована встреча с Элиасом Хименесом. Я попыталась вспомнить.

– За два дня до интервью со мной.

Я прожевала и сглотнула. Последнее, впрочем, было лишь формальностью.

– Кто такой Элиас Хименес? – спросила я.

– Профессор цитологии в Университете Сан-Карлос.

– Интервью было записано на диктофон?

– Ни на одной из кассет, которые я прослушивал, его нет.

– Профессор не собирается составить нам компанию?

– Как только освободится детектив Галиано.

– Боишься научного сообщества?

– Я всего лишь полицейский из другой страны. Без полномочий, без оружия, без поддержки. С тем же успехом я мог бы быть журналистом.

– Таким, какими их описывают в книгах.

– Точно.

Я отодвинула рыбу как можно дальше.

– Во имя генома! Прокатимся еще раз на «Бэт-мобиле»!

По пути в университетский городок в Двенадцатой зоне Галиано рассказал нам с Райаном, что ему удалось выяснить в первой половине дня. За Хорхе Серано тянулся шлейф приводов в полицию, в основном за мелкие правонарушения: кражи из магазинов, вандализм, езду в пьяном виде. Но обсудить с Хорхе его прежние прегрешения не получилось – парень как сквозь землю провалился.

Напарник Галиано занимался историей Антонио Диаса.

Эрнандес выяснил, что окружной прокурор в начале восьмидесятых служил в армии в звании лейтенанта, в основном в окрестностях Сололы. Его командиром был Алехандро Бастос.

Terrifico[81].

Еще Эрнандес сумел узнать, что под командованием Бастоса служило немало нынешних высокопоставленных сотрудников полиции.

Mucho terrifico[82].

Лаборатория профессора Хименеса находилась в строении М2, бело-голубом прямоугольном здании в центре кампуса. Следуя по указателям «Ciencias Biológias»[83], мы нашли его кабинет на втором этаже.

Больше всего в облике Хименеса мне запомнился зоб – размером с грецкий орех и цвета сливы. В остальном – просто дряхлый старик с пронзительными черными глазами.

Профессор не встал, когда мы вошли, лишь молча смотрел, как мы один за другим возникаем в дверях.

Размером кабинет примерно шесть на восемь ярдов. На стенах – сплошь цветные фотографии клеток на разных стадиях митоза – или мейоза. Точно не знаю.

Ученый не дал Галиано возможности даже раскрыть рот:

– Приходил один, спрашивал про стволовые клетки. Я кратко все изложил и ответил на его вопросы. Больше ничего не знаю.

– Олаф Нордстерн?

– Не помню. Сказал, что пишет статью.

– О чем спрашивал?

– Хотел узнать про линии зародышевых стволовых клеток, исследование которых одобрил президент Джордж Буш.

– И?

– Я рассказал.

– Что именно вы рассказали?

– По данным НИЗ…

– Национального института здравоохранения, – расшифровала я.

– …существует семьдесят восемь линий.

– Где?

Хименес вытащил из кипы бумаг распечатку и протянул мне. Пока я просматривала имена и цифры, Галиано прослушал краткий курс по исследованиям стволовых клеток.

«БресаГен инк.», Атенс, Джорджия, 4;

«СайТера инк.», Сан-Диего, Калифорния, 9;

«ЭС Селл интернэшнл» – институт Монаша, Мельбурн, Австралия, 6;

«Джерон корпорейшн», Менло-парк, Калифорния, 7;

Гетеборгский университет, Гетеборг, Швеция, 19;

Каролинский институт, Стокгольм, Швеция, 6;

«Мария биотек ко, лтд.» – медицинский институт при больнице по лечению бесплодия, Сеул, Корея, 3;

Больница «МизМеди» – Сеульский национальный университет, Сеул, Корея, 1;

Национальный центр биологических наук – Институт фундаментальных исследований Тата, Бангалор, Индия, 3;

Пхочхонский университет, Сеул, Корея, 2;

Институт наук о жизни «Релианс», Мумбаи, Индия, 2;

Университет Технион, Хайфа, Израиль, 4;

Калифорнийский университет, Сан-Франциско, Калифорния, 2;

Исследовательский фонд Висконсинского университета, Мэдисон, Висконсин, 5.

Снова посмотрев на третью строчку в списке, я молча показала ее Райану. Наши взгляды встретились.

– Семидесяти восьми достаточно? – спросил Галиано.

– Черт побери, нет.

У Хименеса имелась странная привычка при разговоре наклонять голову влево. Возможно, зоб давил на его голосовые связки и профессор пытался это скрыть.

– Некоторые из этих линий могут утратить свежесть, или потерять плюрипотентность, или просто разрушиться. Четыре из шести колоний, созданных в одной из биотехнологических компаний США – не скажу, в какой именно, – оказались неустойчивыми. – Хименес фыркнул. – Уже очередь запросов выстроилась.

Он ткнул костлявым пальцем в распечатку у меня в руках.

– Взгляните на этот список. Многие линии – в руках у частных фирм.

– А частные фирмы не любят делиться, – кивнул Райан.

– Совершенно верно, молодой человек.

– Американское правительство что-то делает для того, чтобы обеспечить к ним доступ? – спросил Галиано.

– НИЗ формирует реестр человеческих зародышевых стволовых клеток, но соглашается, чтобы распределением клеточных линий занимались те лаборатории, где они были созданы.

– Стволовые клетки могли бы стать ценным товаром, – заметил Райан.

Хименес издал похожий на кудахтанье смешок:

– После заявления Джорджа Буша акции стволовых клеток взлетели до небес.

В глубинах моего разума вдруг возникла тревожная догадка.

– Доктор Хименес, насколько сложна методика выращивания культур человеческих зародышевых стволовых клеток?

– Студенту-второкурснику это вряд ли удастся, но для специалиста не так уж и трудно.

– Как это делается?

– Берутся свежие или замороженные эмбрионы…

– Где?

– В лабораториях ЭКО[84].

– В клиниках, где пары проходят курс лечения от бесплодия, – перевела я для приятелей-полицейских.

– Клетки извлекаются из внутренней клеточной массы бластоцисты, помещаются в чашки с культурой роста, в которую добавлена сыворотка из коровьих зародышей…

Мое сердце забилось сильнее.

– …на питательных слоях из эмбриональных фибробластов мышей, подвергшихся гамма-облучению, чтобы предотвратить размножение. Клеткам позволяют расти от девяти до пятнадцати дней. Когда внутренние клеточные массы начинают делиться, образуя сгустки, клетки отделяют от периферийной среды, снова помещают в культуру и…

Больше я не слушала. Стало ясно, что замышляла Цукерман. Я бросила взгляд на Райана, давая знак, что пора идти.

Хименес продолжал бубнить про альтернативную методику – внедрение зародышевых стволовых клеток в тестикулы мышей с ослабленным иммунитетом.

– Спасибо, профессор, – прервала я его.

Райан и Галиано посмотрели на меня как на сумасшедшую.

– Последний вопрос. Нордстерн спрашивал про женщину по имени Мария Цукерман?

– Возможно.

– Что вы ему сказали?

– То же, что и вам, юная леди. Никогда о ней не слышал.

– Цукерман пытается вырастить линию стволовых клеток.

Мы снова сидели в «Бэт-мобиле». Мои щеки пылали, а в желудке будто шевелились странные существа.

– Зачем? – спросил Райан.

– Откуда мне знать, черт возьми? Может, хочет получить премию. Или продать их на черном рынке.

Я закрыла глаза и тут же увидела съеденную на обед рыбу. Я снова их открыла.

– Но я уверена: Цукерман занимается именно этим. Я видела лабораторию, видела сыворотку из коровьих зародышей.

– Возможно, она используется не только для этого, – сказал Галиано.

– Шесть из существующих линий стволовых клеток находятся в Институте репродуктивной биологии имени Монаша в Мельбурне, Австралия. – Я сглотнула. – Цукерман провела два года в исследовательском институте в Мельбурне. Если проверить, могу побиться о заклад, что это окажется именно Институт Монаша.

– Но зачем? – снова спросил Райан.

– Быть может, Цукерман предчувствует рост спроса на черном рынке после того, как правительство США ограничило финансирование работ над стволовыми клетками. – Галиано посмотрел на меня. – Вы хорошо себя чувствуете?

– Все в порядке.

– Вы вся покраснели.

– Все в порядке.

– И наша добрый доктор Мария намерена изготовить солидную партию товара, – сказал Райан.

Галиано снова взглянул на меня и собрался что-то сказать, но вместо этого взял рацию и набрал код.

– Вроде тех подонков, что торгуют нелегальными донорскими органами. – Голос Райана звучал уже не так скептически. – Черт побери…

Я не дала ему договорить:

– И ей помогает Хорхе Серано.

Галиано отдал распоряжения всем постам искать Цукерман и Серано. Мой желудок издал странный звук. Оба полисмена посмотрели на меня, но промолчали.

Мы проехали несколько миль, слушая бурчание в моем животе на фоне радио.

– При чем тут Патрисия Эдуардо? – первой заговорила я.

– При чем тут Антонио Диас? – спросил Галиано.

– При чем тут Олли Нордстерн? – спросил Райан.

Ответа не было ни у кого.

– План таков, – сказал Райан. – Бэт отправляется к судье за ордером.

– Будем надеяться, что это не окажется подонок Диас.

– Я закончу прослушивать кассеты с интервью. Бреннан займется остальными бумагами Нордстерна.

– Хорошо, – согласилась я. – Но я лучше поработаю у себя в отеле.

Мне вдруг срочно потребовалось оказаться в непосредственной близости от туалета.

– Не нравится мое общество? – Райан изобразил обиженную гримасу.

– Что поделаешь, – сказала я. – Не сходимся характерами.

Когда мы заехали в штаб-квартиру, забрали папки Нордстерна и вернулись в отель, был уже шестой час. Тротуар выглядел так, словно в него попала ракета. От грохота четырех отбойных молотков содрогались все доли моего мозга. Судя по прожекторам и упаковкам с едой, шум не прекратится и ночью.

Я пробормотала особо цветистое ругательство. Райан и Галиано спросили, все ли в порядке. Я заверила их, что просто хочу отдохнуть. Про туалет упоминать не стала. Они уехали, но я успела заметить, что оба рассмеялись.

Охваченная приступом паранойи, я снова выругалась.

Поднявшись наверх, первым делом отыскала аптечку. Кэти постоянно надо мной смеется – отправляясь за границу, я всегда беру целый арсенал лекарств. Глазные капли. Спрей от насморка. Средство от изжоги. Слабительное. Никогда не знаешь, что может понадобиться.

Сегодня я знала.

Проглотив капсулу «Имодиума» и горсть таблеток от поноса, я вытянулась на кровати – и тут же бросилась в ванную. Прошли десятилетия, прежде чем я снова легла. Меня била дрожь, но чувствовала я себя уже лучше.

Грохот отбойных молотков за окном отдавался в голове. Я включила вентилятор, но он лишь усилил шум, вместо того чтобы заглушить.

Вернувшись в ванную, я намочила в холодной воде тряпку, положила ее на лоб и снова легла, думая, хочу ли вообще жить.

Я едва задремала – и тут зазвонил мобильный. Я не сумела сдержать ругательство.

– Да?

– Это Райан.

– Да.

– Как ты там, получше?

– Будь ты проклят вместе со своей рыбой!

– Я же советовал взять хот-дог в кукурузном тесте! Что за шум?

– Отбойные молотки. Чего хотел?

– Ты была права насчет Мельбурна. Цукерман провела там два года в Институте репродуктивной биологии в качестве стажера-исследователя или вроде того.

– Угу.

Я наполовину слушала Райана, наполовину – собственный желудок.

– Никогда не догадаешься, кто еще там был.

Услышав имя, я уже не могла думать ни о чем другом.

28

– Тот самый Лукас, который конфисковал скелет из «Параисо» для Антонио Диаса?

– Гектор Луис Кастильо Лукас.

– Но Лукас – судебный врач.

– Видимо, он начинал с другого.

– Что связывает Диаса и Лукаса? – спросила я.

– Вопрос получше – что связывает Цукерман и Лукаса?

– Удалось найти Цукерман или Хорхе Серано?

– Пока нет. Галиано выставил наблюдение у дома и клиники Цукерман, объявил в розыск ее машину. За «Параисо» тоже следят. Они будут у нас в руках еще до десятичасовых новостей.

– Галиано получил ордер?

– Как раз сейчас разговаривает с судьей.

Закончив беседу, я сменила тряпку и снова откинулась на подушки.

Все это не имело смысла. Или все же имело? Работал ли Лукас на Диаса? Распорядился ли доктор уничтожить кости Патрисии Эдуардо по требованию окружного прокурора? Или наоборот? Имел ли Лукас влияние на Диаса?

Диас мог быть как-то связан с Чупан-Я, возможно, даже с расстрелом Карлоса и Молли. Но зачем ему было конфисковывать кости из «Параисо»? Чем его так заинтересовало убийство молодой беременной женщины?

Карлос и Молли! В самом ли деле те, кто напал на них, произнесли мое имя? Я – следующая мишень? Чья?

Меня бил озноб. Я забралась под одеяло. Голова лопалась от множества вопросов.

Лукас наверняка был знаком с Цукерман. Двое врачей из Гватемалы, работавшие в одно и то же время в австралийском исследовательском институте, вряд ли могли не заметить друг друга. Работают ли они вместе теперь? Над чем?

Что за тайну хранил Нордстерн? И как он о ней узнал?

Связывало ли Бастоса и Диаса что-то, кроме службы в армии? Почему Нордстерн обвел этих двоих кружком на фотографии, где они наблюдают за парадом в Хахахаке?

Связаны ли вместе все эти факты? Или какие-либо из них? Или это просто эпизоды коррупции в коррумпированной стране?

Грозила ли мне опасность?

Отбойные молотки заглушали шум машин на улице. Гудел вентилятор. Комната медленно погружалась в полумрак, звуки утихали.

Я не знала, сколько прошло времени, когда зазвонил гостиничный телефон. Вскочила с постели. Было уже темно.

Послышалось дыхание, затем короткие гудки.

Вот ведь придурок! Наверняка ошибся номером и просто дал отбой.

Я швырнула трубку на аппарат.

Сев на кровать, прижала ладони к щекам. Они уже не были такими горячими – лекарства помогали.

Тра-та-та. Тра-та-та-та. Тра-та-та. Тра-та-та.

Сколько у них там, внизу, цемента?

Ну, хватит!

Я достала из холодильника банку диетической кока-колы и попробовала отпить.

О да!

Сделав для проверки несколько глотков, поставила банку на стол, разделась и стояла под душем, пока ванную не заполнил пар. Закрыв глаза, я подставляла под потоки грудь, спину, вздувшийся живот. Вода лилась на голову, плечи, бедра.

Я вытерлась, расчесала волосы, почистила зубы, надела шерстяные носки и спортивный костюм. Чувствуя себя заново родившейся, достала папки Нордстерна и уселась за стол. В соседнем номере включили телевизор и начали бесцельно переключать каналы. В конце концов остановились на футбольном матче.

Первая папка была подписана «Спектер». В ней лежали газетные вырезки, заметки, фотографии Андре Спектера и его семьи, а еще два снимка посла вместе с Аидой Пера.

Вторая папка подписана не была. Там обнаружились счета из ресторанов и такси, расходная ведомость. Пропускаем.

Я допила кока-колу. На улице продолжали грохотать отбойные молотки.

На третьей папке была знакомая надпись – «СКЛЕТ». Я просмотрела папку до половины, когда увидела заголовок:

«Стволовые клетки, выращенные из трупов».

Начала читать, и сердце сжалось в груди.

Исследовательская группа в Институте имени Солка в Ла-Джолле, Калифорния, разработала технологию получения стволовых клеток из посмертных образцов человеческих тканей. Об открытии сообщалось в журнале «Nature».

– Господи, – вслух проговорила я в пустом номере.

И продолжила читать.

Из тканей одиннадцатинедельного младенца и двадцатисемилетнего мужчины удалось выделить незрелые мозговые клетки. Команда из Института Солка использовала эту технологию и на других людях разного возраста, а также на образцах, полученных в течение двух дней после смерти.

В сноске отмечалось, что отчет загружен с сайта «Би-би-си ньюс». Рядом со ссылкой кто-то написал фамилию Цукерман.

Меня бросило в жар, руки дрожали.

Опять начинается. Пора принять еще «Имодиум».

Вернувшись из ванной, я заметила странную тень на ковре перед дверью. Подойдя ближе, увидела, что щеколда не закрыта.

Неужели я оставила дверь открытой, кинувшись в ванную сразу же по приходу? Да, чувствовала я себя хреново, но подобная беспечность мне несвойственна.

Я закрыла и заперла дверь, ощущая, как к прочим болезненным симптомам прибавляется неосознанный страх.

Телефоны Галиано и Райана не отвечали. Судорожно сглотнув, я оставила сообщение.

Черт побери, нельзя сейчас болеть! Никак нельзя!

Собрав папки Нордстерна, я сложила их рядом с креслом и, взяв с кровати стеганое одеяло, закуталась в него, забравшись в кресло с ногами. С каждой минутой я чувствовала себя все хуже.

Значительно хуже.

Открыла одну из папок. Заметки, сделанные во время интервью. Читая, я то и дело стирала стекавшие по лицу капли пота, чувствуя, как его ручейки текут по телу под спортивным костюмом.

Через несколько минут я ощутила резкую боль в животе, затем дрожь под языком. К горлу подкатила горячая волна.

Бросившись в ванную, я извергала содержимое желудка, пока не заболели бока, затем вернулась в кресло и вновь закуталась в одеяло. Каждые несколько минут процедура повторялась, и с каждым разом я все больше слабела.

Упав в кресло в четвертый раз, я закрыла глаза и натянула одеяло до подбородка, ощущая прикосновение грубой ткани и свой собственный запах. Голова кружилась, перед зажмуренными глазами вспыхивали крошечные созвездия.

Грохот отбойных молотков стих, превратившись в подобие треска лопающегося попкорна. Я видела цикад летним вечером, их тонкие крылья и красные выпученные глаза, чувствуя жужжание насекомых в своей крови.

А потом появилась Кэти – маленькая, лет трех-четырех. Мы читали книгу с детскими стишками. Солнце просвечивало сквозь белые волосы девочки, словно луна сквозь туман. На дочке было платьице, которое я купила, когда мы ездили в Нантакет.

«Давай помогу, милая».

«Я и сама могу».

«Конечно можешь».

«Я знаю буквы, просто иногда не получается их сложить».

«Это и есть самое сложное. Не спеши.

Гектор-Протектор во всем был зеленом,

Гектор-Протектор предстал перед троном.

Увы, королю не понравился он,

И Гектор-Протектор отправился вон».

«А почему не понравился, мама?»

«Не знаю».

«Он был плохой?»

«Не думаю».

«Как звали короля?»

«Чарли Оливер».

Кэти хихикнула.

«А королеву?»

«Арабелла».

Она снова хихикнула.

«Ты всегда говоришь смешные имена, мама».

«Мне нравится, когда ты смеешься».

«А как была фамилия Гектора-Протектора?»

«Лукас».

«Тогда, может, он вовсе и не Протектор?»

«Может, и нет».

«А кто тогда?»

«Коллектор?»

Смех.

«Эректор.

Детектор.

Прозектор.

Инспектор…»

Я очнулась в ванной. Стояла, прижавшись ладонями и лбом к зеркалу.

Может, Молли услышала именно это? Не «инспектор». И не «Спектер».

«Гектор».

Гектор Лукас.

Неужели все было наоборот: доктор полностью контролировал окружного прокурора? И он же организовал нападение на Молли и Карлоса? Как он был связан с нашей работой в Чупан-Я? Этого я понять не могла. Неужели это он приказал убить Нордстерна, когда репортер подобрался к правде слишком близко? И Патрисию Эдуардо тоже? Не собирался ли Лукас поступить так же с Цукерман и Хорхе Серано?

И не попытается ли он убить Галиано и Райана?

Я наклонилась к прикроватной тумбочке и нашарила мобильный телефон.

Ни тот ни другой коп не отвечал.

Утерла пот со лба. Куда они поехали? В клинику Цукерман? В морг?

Думай!

Глубоко вздохнув, я открыла и закрыла глаза. Голова закружилась, перед глазами вспыхнули звезды.

Что делать?

Выдох, потом еще раз.

Если Лукас действительно опасен, Райан и Галиано об этом понятия не имеют. Возможно, Цукерман уже связалась с Лукасом, и тот, подумав, что они приехали его арестовать, начнет стрелять.

Надев туфли, я схватила сумочку и пошла вниз.

Чтобы поймать такси, потребовалось двадцать минут.

– ¿Dónde?

Куда?

Куда поехали Райан и Галиано? Явно не в «Параисо» и не в клинику Цукерман – там посты уже выставлены.

Водитель постукивал пальцами по рулю.

Где мог быть Лукас?

Или мне нужен Диас? Возможно, доктор Ферейра подскажет.

Я вся дрожала, зубы стучали, словно у дешевой игрушки.

– ¿Dónde, Señora?

Сосредоточься!

– Morgue del Organismo Judicial.

– Zona Tres?

– Oui.

Ответила не на том языке. Почему?

Такси ехало через город, а я смотрела на мелькавшее за окном разнообразие цветов и форм: рекламные баннеры, натянутые над улицами; объявления, расклеенные на заборах, стенах и досках. Я даже не пыталась их прочесть – просто не могла. Голова кружилась, как в те времена, когда я еще пила и порой засыпала, не успев добраться до постели.

Поняла, что переплатила водителю за его улыбку и скорость. Неважно.

Огляделась вокруг. Окрестности – такие же унылые, какими я их помнила, кладбище казалось больше и мрачнее. Машины Галиано нигде не было видно.

Уставилась на здание морга. Ферейра. Нужно увидеться с Ферейрой. Двинулась по дорожке вдоль левой стороны здания. Хруст гравия под ногами грохотом отдавался в ушах.

Дорожка вела к парковке, где стояли два фургона, белый «вольво» и черный «универсал». Никакого «Бэт-мобиля».

Вытерла рукавом скатившуюся в глаз каплю пота. Что дальше? Не предполагала, что придется идти туда без Райана или Галиано. Искать Ферейру?

Толкнула дверь для персонала с задней стороны здания. Закрыто. Дверь гаража, через которую принимали трупы, тоже оказалась заперта.

Стараясь успокоиться, я подошла к первому фургону и заглянула в окно. Ничего.

Поспешила ко второй машине.

К третьей.

На сиденье – ключи!

Сердце отчаянно билось. Я завладела добычей и, спотыкаясь, вернулась к зданию. К двери для персонала ни один ключ не подошел.

Черт.

Дрожащими руками начала вставлять ключи один за другим в дверь гаража.

Нет.

Нет.

Нет.

Выронила связку. Казалось, целую вечность ползала на четвереньках в темноте, прежде чем ладонь вновь сомкнулась на ней.

Поднявшись, я возобновила попытки.

Пятый или шестой ключ скользнул в скважину и повернулся. Я приподняла дверь на дюйм и замерла.

Никаких сирен. Никаких вооруженных охранников.

Я приподняла дверь еще на два фута. Ее скрежет казался громче отбойных молотков в отеле.

Никто не появился. Никто меня не окликнул.

Едва дыша, я пригнулась и на подкашивающихся ногах вошла в морг. Зачем? Ах да. Доктор Ферейра, Райан или Галиано.

Меня окутала знакомая смесь запахов смерти и дезинфекции. Этот аромат я узнала бы где угодно.

Прижавшись спиной к стене, я прошла по коридору мимо раскладной каталки, кабинета и маленькой комнатки с занавешенным окном.

В моей лаборатории в Монреале тоже есть такая комнатка. Мертвецов вкатывают в нее по другую сторону стекла и открывают занавески, чтобы близкие могли выразить свои чувства – облегчение или горе. Самое душераздирающее место во всем здании.

Дальше коридор упирался в другой. Я посмотрела налево, потом направо.

Перед глазами вновь поплыли цветные пятна. Зажмурившись, я глубоко вздохнула и снова открыла глаза. Стало лучше.

По обе стороны было темно, но я поняла, где нахожусь. Слева я узнала прозекторские, справа – коридор, по которому Ангелина Ферейра вела меня к себе в кабинет.

Сколько времени прошло с тех пор, как она дала мне компьютерные томограммы Эдуардо? Неделя? Месяц? Жизнь? Не помню.

Я посмотрела направо. Возможно, она там и сможет рассказать про Лукаса.

Резкая боль в животе заставила согнуться пополам. Судорожно дыша, я дождалась, когда боль пройдет, но, выпрямившись, почувствовала, как перед глазами вспыхивают молнии и голова будто разрывается. Тошнить начало неудержимо.

Доктор Ферейра? Райан? Галиано?

Прошла целая вечность, прежде чем спазмы прекратились. Во рту – горечь, бока болели, ноги подгибались, бросало то в жар, то в холод. Доктору Ферейре придется кого-нибудь прислать, чтобы тут прибрались.

Держась за стену, я двинулась дальше. Кабинет Ферейры был пуст. Я повернула назад к прозекторским.

В прозекторской номер один было темно и безлюдно.

Во второй – то же самое.

Из-под двери прозекторской номер три, той самой, где я исследовала скелет Патрисии Эдуардо, сочилось фиолетово-голубое свечение. Вероятно, Ферейра там.

Я осторожно открыла дверь.

В ночном морге царила сверхъестественная тишина. Не было слышно ни шипения шлангов, ни визга пил, ни шума текущей воды, ни лязга инструментов. Тишина, не похожая ни на какую другую.

В комнате было пусто и смертельно тихо.

– Доктор Ферейра?

Кто-то оставил рентгеновский снимок на световом столе. Вокруг пленки просачивалось похожее на свечение экрана черно-белого телевизора голубовато-белое сияние. Холодно блестели металл и стекло.

У задней стены возле стальной холодильной камеры стояла каталка. На ней – мешок для трупов. Судя по форме, внутри кто-то был.

Снова спазм. Перед глазами заплясали черные точки.

Склонившись над столом, я опустила голову и глубоко вздохнула.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Точки рассеялись. Тошнота отступила.

Уже лучше.

Тело лежало не в холодильной камере. Видимо, с ним кто-то работал.

– Доктор Ферейра?

Я полезла за мобильным, но в кармане его не оказалось.

Черт!

Неужели выронила? Или забыла в отеле? Когда я ушла из отеля?

Посмотрела на часы, но не смогла разобрать цифры.

Похоже, ничего не получится. Надо уходить. Все равно я сейчас не в силах им помочь.

Помочь – кому?

Уходить – куда?

Где я?

И тут я скорее ощутила, чем услышала движение у себя за спиной – даже не звук, а шевеление воздуха.

Резко развернулась кругом.

В мозгу вспыхнули фейерверки. В горло выстрелило огнем.

Кто-то стоял в дверях.

– Доктор Ферейра?

Сказала ли я это, или мне просто чудилось, что я говорю?

Пришедший что-то держал в руках.

– Сеньор Диас?

Молчание.

– Доктор Цукерман?

Фигура не двигалась.

У меня подогнулись ноги. Удар щекой о металлический край каталки. Из легких вырвался судорожный вздох. Пол устремился к лицу.

И наступила тьма.

29

Мне никогда еще не было так холодно.

Я лежала на льду на дне глубокого темного пруда.

Пошевелив пальцами, чтобы вернуть им чувствительность, я попыталась всплыть.

Вода не поддавалась. Слишком глубоко.

Я вздохнула.

Мертвые рыбы. Водоросли. Глубоководные существа.

Я расставила руки, словно ребенок, который лепит снежную бабу.

Есть контакт.

Начала руками шарить вокруг.

Вертикальный обод с закругленным краем.

Ощупала обод. Не лед. Металл со всех сторон – как в гробу.

Внезапно я поняла, что это.

Глубоко вздохнула. Запах смерти и дезинфекции. Но пропорции на этот раз обратные – вонь гниющей плоти затмевала любую другую.

Замороженная плоть. Сердце сжалось.

О господи!

Я лежала на каталке в холодильной камере морга.

Вместе с мертвецом!

Боже!

Как долго я была без сознания? Кто положил меня на каталку?

И где он сейчас?

Открыв глаза, я приподняла голову.

В мозгу взорвались осколки стекла. Внутренности скрутило.

Я прислушалась.

Тишина.

Приподнявшись на локтях, несколько раз моргнула.

Кромешная тьма.

Сев, я немного подождала. Слабость чувствовалась, но не тошнило.

Ноги меня не слушались. Подтянув руками лодыжки к себе, я начала их растирать. Постепенно они ожили.

Прислушалась – нет ли признаков жизни за пределами камеры.

Тишина.

Спустив ноги с каталки, я попыталась встать, но колени подогнулись, и я рухнула на пол. Левое запястье пронзила боль.

Черт!

Правая рука наткнулась на резиновое колесо. Я поднялась на четвереньки и с трудом встала.

Еще одна каталка. Я была не одна.

На каталке лежал мешок. И в нем кто-то был.

Я попятилась от покойника. Во рту пересохло, сердце отчаянно забилось.

Повернувшись, я заковыляла туда, где вроде должна была быть дверь.

Господи, есть ли изнутри ручка? Есть ли в этих штуках ручки изнутри? Пусть изнутри окажется ручка!

Я тысячу раз открывала холодильные камеры в моргах, но никогда не обращала на это внимания.

Дрожа, я начала шарить в темноте.

Ну пожалуйста!

Холодный, твердый, гладкий металл. Я провела по нему рукой.

Пожалуйста, пусть будет ручка!

Я слабела с каждой минутой. Во рту нарастала горечь. Меня била дрожь.

Прошли годы, десятилетия, тысячелетия…

Есть!

Нажав на ручку, я толкнула дверь – и она с тихим шипением открылась. Я выглянула наружу.

На световом столе – светящиеся в темноте серые очертания человеческих органов на фоне непрозрачных костей.

Тускло освещенная прозекторская номер три.

Кто лежал на каталке позади – тот, кого я видела недавно в мешке здесь же, в прозекторской? И нас обоих заперла в холодильной камере одна и та же рука?

Оставив дверь слегка приоткрытой, я доковыляла до каталки и расстегнула молнию на мешке. Полоска света упала на мертвенно-бледные ступни.

Я повернула ярлык на большом пальце, пытаясь прочесть имя. Света было мало, а буквы маленькие.

РАМ…

Буквы плыли перед глазами, словно камешки на дне ручья.

Я моргнула.

РАМИР…

В глазах двоилось.

РАМИРЕС.

Гватемальский эквивалент Смита или Джонса.

Я двинулась вдоль каталки, расстегивая мешок. Дойдя до противоположного края, откинула клапан.

Лицо Марии Цукерман было похоже на привидение, во лбу виднелась маленькая черная дырочка. Одежда спереди испачкана кровью.

Я приподняла ее руку. Тело полностью окоченело.

Чувствуя неудержимую дрожь, я вернулась, снова застегивая мешок.

Зачем?

Дурацкая привычка.

Открыв задом дверь, я вывалилась в прозекторскую номер три.

И почувствовала затылком холодную сталь.

– С возвращением, доктор Бреннан.

Знакомый голос.

– Спасибо, что позволили нам сэкономить на путешествии.

– Лукас?

Я ощущала мушку, ствол, полую трубку, которая могла послать пулю прямо мне в мозг.

– Ожидали кого-то другого?

– Диаса.

Лукас фыркнул:

– Диас делает то, что я говорю.

В моем одурманенном мозгу прозвучала единственная фраза.

Тяни время!

– Вы убили Марию Цукерман. Зачем?

Голова казалась тяжелой, как камень, язык с трудом ворочался.

– И приказали убить Олли Нордстерна.

– Нордстерн – дурак.

– Нордстерн оказался достаточно умен, чтобы раскрыть вашу грязную игру по добыче клеток.

Дыхание позади на мгновение сбилось.

Не давай ему замолчать!

– Патрисия Эдуардо тоже узнала, что замышляет Цукерман?

– А вы, вижу, времени даром не теряли.

Комната кружилась…

– Вы весьма настойчивы, доктор Бреннан. Куда настойчивее, чем я предполагал.

Ствол уткнулся мне в шею.

– А ну-ка, обратно в постельку.

Еще один тычок.

– Вперед.

Только не назад в холодильник!

– Я сказал: вперед! – Лукас подтолкнул меня сзади.

Нет!

Умереть от пули или одному богу известно от чего в холодильнике? Развернувшись, я бросилась к двери.

Заперто!

Повернулась лицом к врагу.

В грудь мне была направлена «беретта».

Перед глазами поплыло.

– Ну, давайте же, доктор Лукас. Стреляйте.

– Бессмысленно.

Мы яростно смотрели друг на друга, словно звери, готовые сцепиться.

– Почему Цукерман? – спросила я.

Лукас разделился на четыре части, потом собрался воедино.

– Почему Цукерман?

Сказала я это или мне только показалось?

– Вы очень бледны, доктор Бреннан.

Я сморгнула каплю пота.

– Моя выдающаяся коллега составит вам компанию.

Я пыталась понять, что он имеет в виду.

– Почему? – спросила снова.

– Доктору Цукерман нельзя было доверять. Она была слаба и легко впадала в панику. В отличие от вас.

Почему Лукас меня еще не застрелил?

– Вы сами убивали своих жертв, доктор Лукас? Или просто обкрадывали трупы?

Лукас сглотнул: кадык подпрыгнул, словно ребенок на тарзанке.

– Мы собирались сделать весомый вклад в науку.

– Или убивать для черного рынка.

Губы Лукаса изогнулись в подобии улыбки.

– Вы даже лучше, чем я думал. Ладно. Мне нравится говорить в открытую. Давайте поболтаем о науке.

– Давайте.

Тяни время!

– Ваш президент загнал исследования стволовых клеток обратно в двенадцатый век.

– Он руководствовался научной этикой.

– Этикой? – рассмеялся Лукас.

– Для вас их аргументы не имеют значения?

Мысли путались. Думать становилось все тяжелее.

– Что для получения стволовых клеток требуется умерщвлять младенцев? Что исследователи стволовых клеток ничем не лучше Менгеле и его нацистских убийц? И вы называете эту чушь научной этикой?

Лукас махнул пистолетом в сторону висевших на стене правил техники безопасности.

– Бластоциста не больше точки над той буквой «i».

– Это жизнь. – Мой голос звучал, словно в тумане.

– Отбросы после лечения бесплодия. Отходы прерванных беременностей.

Беспокойство Лукаса росло. Похоже, все шло не так, как мне хотелось бы.

– Сотни тысяч страдают от болезни Паркинсона, диабета, повреждений спинного мозга. Мы могли бы им помочь.

– Этого и хотела Цукерман?

– Да.

– А вы – набить бумажник.

– Почему бы и нет? – В уголках его рта блеснула слюна. – Механические сердца. Фармацевтические средства. Патенты на ортопедическое оборудование. Умный врач может заработать миллионы.

– Убивая или просто похищая эмбрионы?

Разве я об этом уже не спрашивала вечность назад?

– Цукерман могла годами смешивать в своих блюдцах яйцеклетки со спермой. Мой способ быстрее, и он сработает.

Хотелось закрыть глаза.

– Все кончено, вы знаете, – сказала я.

– Все будет кончено, когда я сам об этом скажу.

Хотелось перестать слышать и заснуть.

– Смерть Цукерман будет раскрыта. Ее лаборатория арестована.

– Вы лжете. – Его нижнее веко дернулось.

– Сюда едут двое детективов. Я собиралась их встретить.

Лукас облизнул губы.

– Правда о Чупан-Я выходит на свет, – продолжала я, едва сознавая, что говорю. – Мы намерены рассказать в прессе обо всем, что случилось с теми несчастными.

У меня начали подкашиваться ноги.

– И шантажу придет конец. Участие Диаса в резне раскрыто. Он больше не будет вашим козлом отпущения.

Пальцы Лукаса сжались на рукояти пистолета.

– Хорхе Серано взят под стражу. Ему сделают предложение, от которого невозможно отказаться, и он вас выдаст.

Доктор иронически рассмеялся:

– В чем он меня обвинит? В похищении нескольких мертвых зародышей?

– В убийстве Патрисии Эдуардо.

Лукас смотрел на меня не мигая.

– Того скелета давно нет. И кому он принадлежал, навсегда останется под вопросом.

– Вы забыли об одном, доктор Лукас. О неродившемся ребенке Патрисии. Ребенке, которому вы так и не дали сделать первый вдох.

Вдали послышался звук сирены. Взгляд Лукаса метнулся вправо, затем вернулся ко мне.

Продолжай говорить!

– Я нашла кости ребенка в одежде его убитой матери. В этих костях есть ДНК.

Мой голос с каждой секундой звучал все тише.

– Эта ДНК совпадет с образцом, предоставленным матерью Патрисии. Ребенок дотянется до вас с того света, навсегда решив вашу судьбу.

Костяшки пальцев Лукаса побелели, взгляд черных глаз стал жестким – взгляд снайпера или загнанного в угол террориста. Взгляд человека, понявшего, что выхода нет.

– В таком случае я могу убить и вас. Какая разница – одним больше, одним меньше?

В глазах помутилось. Я лишилась дара речи, способности двигаться. Мне предстояло умереть в гватемальском морге.

И вдруг:

– Вынужден признать – вы опытны и изобретательны, доктор Бреннан. Считайте, что это самый счастливый год в вашей жизни.

Сквозь черный туман я увидела, как Лукас отвел пистолет от моей груди, вложил ствол в рот и нажал на спусковой крючок.

30

На первые полосы газет эта история так и не попала – ни в Гватемале, ни в Канаде.

В Гватемале «Ла ора» поместила небольшую заметку об официальном обвинении Мигеля Анхеля Гутьереса в убийстве первой степени. Цитировались слова матери Клаудии де ла Альды о том, что она удовлетворена расследованием. Две маленьких колонки на семнадцатой странице.

В отдельных статьях убийства Патрисии Эдуардо и Марии Цукерман приписывались организованным преступным группировкам, а смерть Лукаса классифицировалась как самоубийство.

И ни слова о стволовых клетках.

В Монреале «Ля пресс» и «Газетт» поместили короткие статьи о перестрелке на улице Сент-Катрин. Вдобавок к Карлосу Висенте в Гватемале был опознан еще один подозреваемый, но тот умер раньше, чем его успели арестовать. Точка. Никаких рассуждений о том, зачем гватемалец мог убить американца в Монреале.

Антонио Диас, Алехандро Бастос или Андре Спектер нигде не упоминались. Диас остался судьей. Спектер – послом.

Бастос предположительно покойником.

Вряд ли я когда-нибудь узнаю, почему Гектор Лукас направил на себя собственное оружие. Полагаю, виной тому высокомерие вместе с отчаянием. Он считал себя высшим существом, а когда понял, что все кончено, выбрал такой финал. И вероятно, именно высокомерие побудило его пощадить меня. Доктор хотел, чтобы я знала: именно он решил, что я останусь в живых, и помнила об этом. Своего рода мемориал.

На следующее утро после ночи в морге, в семь часов, в больницу приехал Райан – с цветами.

– Спасибо, Райан. Очень красивые.

– Как и ты. – Он глуповато улыбнулся.

– У меня синяк под глазом, щека цвета баклажана, в руке торчит иголка, а сестра Кеворкян только что сунула свечу мне в задницу.

– Для меня ты все равно хорошо выглядишь.

Волосы его были растрепаны, на щеках – двухдневная щетина, пиджак присыпан пеплом. Но для меня этот парень тоже хорошо выглядел.

– Ладно, – сказала я. – Выкладывай.

Спать не хотелось, но слабость все равно чувствовалась. Вся отрава куда-то ушла – то ли ее изгнали лекарства, то ли просто рассосалась от времени.

– Мы с Галиано звонили тебе на мобильный, когда судья подписывал бумаги касательно клиники Цукерман. Никто не отвечал. Потом, когда копы изловили Хорхе Серано, мы пытались еще раз.

– Я либо была в душе, либо уже ушла и забыла телефон.

– Мы решили, что ты отключила трубку, чтобы поспать. Когда вернулся в отель, я постучал в дверь, подергал за ручку.

– На что ты рассчитывал?

– Просто хотел справиться о здоровье подруги.

Я ткнула его в живот. Он отскочил назад.

– Та такерия – твоя идея.

– Это ты выбрала рыбу.

– Я четко помню, что ботулизм в дополнение к ней не заказывала.

– Видимо, он включен бесплатно, хотя, возможно, ты зря винишь рыбу. Так или иначе, твоя дверь не была заперта, в номере царил беспорядок, – продолжал Райан. – Я заметил статью об извлечении стволовых клеток из трупов и подумал: не пришла ли тебе в голову какая-нибудь столь же дурацкая мысль?

– Спасибо.

– Пожалуйста. Вытащил Галиано из постели, чтобы попробовать тебя разыскать.

– Уверена, он был в восторге.

– Бэт весьма покладист. Мы позвонили во ФСАГ. Там еще кое-кто работал допоздна, но тебя не видели. Я упомянул о том, что ты говорила про связь между Цукерман и Лукасом, и Бэт решил потрясти Лукаса. Доктора дома не оказалось, и мы решили заглянуть в морг. На парковке заметили «вольво» Цукерман, а потом частично открытую дверь гаража.

– Где была охрана?

– Лукас отправил их домой. Вероятно, собирался срочно провести вскрытие Марии Цукерман.

– Движимый невыносимым горем по погибшей коллеге.

Райан кивнул:

– Когда мы вошли в прозекторскую, мозги Лукаса украшали стену. Ты была без сознания, так что мы загрузили твой симпатичный зад в «скорую», а потом поехали выбивать показания из Серано.

Райан откинул волосы с моего лба, глядя на меня с непонятным выражением.

– Лукас приказал Серано избавиться от тебя. Задушить. Ему повезло – ты принимала душ столетия, а отбойные молотки обеспечивали звуковое прикрытие. Юный коммандо подмешал какую-то дрянь тебе в кока-колу, намереваясь дождаться в шкафу, пока ты свалишься без чувств, а потом придушить тебя подушкой. Вот только возникла проблема – появилась горничная, и Серано muy pronto[85] сбежал.

– Ты разговаривал с обслугой?

– Да, – кивнул Райан. – Горничная думала, что это был я.

– Что, черт побери, подсыпал мне Серано?

– Кто знает? Парень не сказал. Врачам мы сообщили, что у тебя пищевое отравление. Тебе промыли желудок, а прислуга в отеле банку выбросила.

– В общем, свалил меня с ног.

– Так и задумывали. Врачи считают, что «Имодиум» и таблетки от поноса притупили эффект и не дали тебе потерять сознание. К тому же тебя стошнило.

Он пощекотал меня под подбородком. Я оттолкнула его руку и поморщилась.

– Как запястье?

– Просто растяжение.

Райан взял меня за руку и поцеловал кончики пальцев.

– Ты заставила нас поволноваться, милая.

Я в замешательстве сменила тему:

– Это Лукас приказал убить Нордстерна?

– Похоже, Нордстерн действительно приехал сюда писать о Клайде Сноу и его правозащитной деятельности. Раскапывая материал о Чупан-Я и подобных зверствах, Олаф обнаружил старые армейские документы, где упоминались Алехандро Бастос и Антонио Диас. В какой-то момент репортер раскрыл бы Диаса – и Лукас лишился бы рычагов давления. Возможно, за это он и приказал его убить. Но куда вероятнее, все это связано с Патрисией Эдуардо. Приехав в Гватемалу, журналист прочитал или услышал о пропавших девушках и начал расследование. Выяснив, что одна из четырех – дочь посла, двинулся по этому следу, а когда обнаружил, что у Шанталь проблемы, а посол – аморальный тип, захотелось подробностей.

– Зачем ему было лететь в Монреаль?

– В то время его расследование было на той же стадии, что и наше. Нордстерн думал, что сможет написать статью десятилетия, если сумеет связать Спектера с трупом в отстойнике. Настоящая сенсация: опытный дипломат, наивные юные девушки, секс, убийство, таинственная смерть, канализационный отстойник, дипломатический иммунитет, иностранная интрига. Вряд ли он знал, что Патрисия была беременна.

Райан погладил меня по руке.

– Одному богу известно, с чего он решил, будто это связано со стволовыми клетками. В папке с расходами Нордстерна мы нашли счет из «Параисо».

– Он действительно там останавливался?

– Пытливый ум не знает границ. Именно так Нордстерн познакомился с Хорхе Серано.

– Который привел его к Цукерман.

– И он заинтересовался стволовыми клетками.

– Поэтому и погиб, даже если Диас тут ни при чем.

Несколько мгновений мы оба молчали.

– Что с Шанталь Спектер? – спросила я.

– Возмещение ущерба музыкальному магазину, затем лечение от наркотиков.

– А с Люси Херарди?

– Строгий родительский надзор. Без помощи Шанталь не сбежать.

Следующий вопрос я задать боялась.

– Внутреннее расследование?

– Мы с департаментом сошлись во мнениях насчет сеньора Висенте.

– Рада за тебя, Райан. Хороший был выстрел.

Вошла медсестра, чтобы проверить мою капельницу.

– Где Галиано? – спросила я, когда она нас покинула.

Детектив на мгновение нахмурился:

– Заглянет.

Райан обнял меня за плечи, привлек к себе и прижался щекой к макушке. По моему телу стало разливаться приятное тепло.

– Вчера ночью, увидев тебя на полу, рядом с пистолетом и трупом, я страшно испугался, что потеряю тебя.

От удивления я даже не нашлась что ответить. Возможно, так было и лучше. Что бы я ни сказала, вряд ли это выглядело бы уместным.

– Я кое-что понял.

Голос Райана показался мне странным. Он прижал мою голову к груди.

– Или, может, просто в конце концов сам себе в этом признался.

Мужчина ткнулся носом в мои волосы.

В чем? Признался – в чем?

– Темпе…

Голос его дрогнул.

Господи! Неужели сейчас он скажет то самое слово на букву «л»?

Райан откашлялся.

– Я столько раз видел изнанку жизни, что перестал верить людям. И, честно говоря, не верю в счастливый конец. – Он сглотнул. – Но в тебя я верю.

Полицейский снова уложил меня на подушки и поцеловал в лоб.

– Стоит заново обдумать наши отношения.

Мне хотелось ответить, но веки не подчинялись.

– Подумай. – Взгляд его васильковых глаз врезался в душу.

Можешь не сомневаться.

Когда я проснулась в следующий раз, на меня смотрели Матео и Элена. Лицо последней от тревоги настолько собралось в складки, что напоминало морду шарпея.

– Как ты?

– Здорова как лошадь.

Мы с Матео рассмеялись. Я постаралась скрыть боль.

– Что смешного?

– То же самое говорила Молли.

Они заверили меня, что работа по Чупан-Я продвигается успешно, и сказали, что жители деревни планируют похороны. Матео только что разговаривал с Молли. Она быстро выздоравливает.

И снова, как ни старалась, я не смогла побороть сон.

Следующим призраком, появившимся у моей постели, был Галиано.

С цветами.

Палата начала походить на похоронное бюро.

– Вы были правы насчет нападения на ваших коллег.

– Молли и Карлоса?

Бэт кивнул. Вид у него был такой же «ухоженный», как и у Райана.

– Хорхе Серано признался, что был одним из стрелявших.

– Но почему? – спросила я.

– Просто ошибка. Лукас послал Серано убить вас. Он хотел помешать работе поисковой группы, уничтожив ее главу. Хорхе думал, что Молли – это вы.

Тошнотворный холодок в груди. Чувство вины? Грусть? Злость?

– Зачем было мешать работам в Чупан-Я?

Галиано пожал плечами:

– Лукасу не хотелось лишаться своей каменной стены.

– Диаса?

Коп кивнул:

– Или, быть может, доктор боялся, что Диас слишком много знает и, если его арестуют за участие в резне, этот червяк может начать торговаться.

– Сволочь.

– Когда Лукас узнал, что я потребовал разрешение привлечь вас к расследованию дела «Параисо», у него возникла еще одна причина избавиться от вас.

Галиано взял меня за руку. Кожа его была шершавой и холодной. Он поцеловал мои пальцы.

Сперва Райан, теперь Галиано. Я начинала чувствовать себя папой римским.

Он прижался губами к моей ладони.

Ладно. Не папой.

– Рад, что с вами все хорошо, Темпе.

Со мной вовсе не было хорошо и с каждой секундой становилось все хуже. Что случилось с моим либидо и этими двоими?

– Продолжайте.

– Серано уже был прочно связан с Лукасом, поскольку именно он сбросил тело Эдуардо в папашин отстойник. И парень согласился участвовать в расстреле в Сололе.

– Почему он избавился от нее так близко от дома?

– Я спрашивал. Придурок решил, будто труп за несколько недель превратится в ничто. Когда в «Параисо» засорились туалеты и папаша начал выяснять, в чем дело, юный Хорхе едва не наделал в штаны.

– Кто убил Патрисию Эдуардо?

– Лукас.

– Зачем?

– Девушка встречалась с женатым мужчиной, забеременела и пошла к Цукерман за помощью. Цукерман, видимо, решила использовать ее плод как донора клеток, и, быть может, Эдуардо как-то узнала о ее деятельности. Они поскандалили; вероятно, Патрисия угрожала, что расскажет обо всем. Цукерман донесла Лукасу. Лукас вывел Патрисию из игры и поручил Хорхе избавиться от трупа. Сейчас Серано пользуется этим, чтобы выторговать снисхождение. С тех пор как мы его поймали, парень выкладывает все без утайки.

– Он знает, что Лукас и Цукерман мертвы?

– Возможно, ему забыли об этом сообщить.

– Как Серано вообще во все это ввязался?

– Скажем так, стиль жизни Хорхе требует куда больше расходов, чем он может заработать на свободном рынке труда.

– Роль гориллы Лукаса хорошо оплачивалась?

– Всяко лучше, чем махать метлой в «Параисо». Один не хотел марать руки, а другой хотел денег.

– Что насчет Нордстерна?

– Убить Нордстерна Лукасу помогли посторонние. Доктор решил, что Хорхе не настолько опытен, чтобы посылать его к дальним берегам.

– Думаете, Нордстерн действительно знал, что происходит со стволовыми клетками?

– Мы нашли в его ноутбуке кое-что интересное. Репортер многое раскопал о стволовых клетках и о решении США ограничить финансирование. Большинство материалов относятся либо ко времени пребывания Олафа в «Параисо», либо после.

– После того, как Серано невольно привел его в клинику Цукерман.

– Нордстерн не чурался взломов – в меру, конечно. Вероятно, он пробрался в лабораторию, скопировал файлы Цукерман и сообразил, чем занимаются она и Лукас. Возможно, предположил, что они собираются сделать состояние на черном рынке.

– Когда все это началось?

– Много лет назад. Цукерман экспериментировала, смешивая яйцеклетки и сперму, чтобы получить зародышевые стволовые клетки. Берутся донорские яйцеклетки и сперма, смешиваются, пока не произойдет оплодотворение и не начнется рост. Тогда эмбрион уничтожается, а стволовые клетки поддерживаются в культуре.

Я молчала.

– Судя по всему, Лукасу надоело ждать от Цукерман результатов, и он настоял, чтобы докторша испробовала другую методику.

– Трупы.

Галиано кивнул:

– Лукас похищал ткани во время обычных вскрытий.

– Господи…

– Но дети дают больше шансов на успех. – Галиано посмотрел мне в глаза. – А в морг малыши попадают не так уж часто. В ноутбуке Нордстерна обнаружилась масса статей об уличных детях Гватемалы.

– Олаф считал, что Лукас убивает сирот ради их тканей? – Голос мой дрожал от гнева и отвращения.

– Доказательств мы не нашли, но ищем.

– Боже мой…

Мы оба замолчали. В коридоре прогрохотала тележка. Механический голос вызывал доктора Имярек.

– Что насчет Мигеля Гутьереса?

– Просто озабоченный психопат, который не сумел заполучить желанную девушку.

– Клаудию де ла Альду?

Галиано кивнул.

– До чего же все это грустно, – сказала я.

Неожиданно детектив наклонился и поцеловал меня. Я ощутила прикосновение его теплых мягких губ и шершавого носа.

– Зато я познакомился с тобой, corazón[86].

31

К середине июня мы завершили работу в Чупан-Я.

Двадцать три комплекта останков вернулись к семьям. Селение торжественно похоронило своих мертвых. Многие плакали, но при этом вздохнули с облегчением. Из Оклахомы прилетел Клайд Сноу, команда ФСАГ присутствовала в полном составе. Все чувствовали, что немало потрудились. Мы исполнили задуманное: сумели зажечь во тьме хотя бы спичку.

Но тьмы было слишком много. Я думала о сеньорах Эдуардо и де ла Альде, об их дочерях.

Думала о притеснении, жадности, психопатии. О хороших людях, ушедших навсегда.

Гектор Лукас, Мария Цукерман и Карлос Висенте были мертвы. Хорхе Серано и Мигель Анхель Гутьерес – в тюрьме.

Матео и Элена составляли полный отчет о событиях в Чупан-Я.

Быть может, кто-то все же поплатится за жестокость.

Во времена президентства генерала Эффраина Риоса Монтта, в 1982–1983 годах, были уничтожены сотни селений, убиты тысячи людей. В июне 2001 года жертвы резни подали иск о геноциде против генерала Монтта, ныне главы конгресса Гватемалы. Суд столкнулся с серьезными препятствиями. Хочется надеяться, что некоторые из них мы устранили.

Пятнадцать минут одиннадцатого, двадцать первое июня. Первый день лета в Северном полушарии.

Бросив в чемодан последние туалетные принадлежности, я окинула взглядом комнату. Небольшой платок, который я купила на рынке в Чичикастенанго, все еще висел над кроватью, где я его прикрепила. Сняв ткань, я взглянула на нее еще раз.

Кабавиль часто встречается на текстильных изделиях майя. «Каба» означает «два», «виль» – «голова». Миф гласит, что двухголовая птица может видеть днем и ночью, вдали и вблизи. Это символ настоящего и будущего, далекоидущих и кратковременных планов. Он воплощает в себе союз человека и природы.

Я сунула кабавиль в чемодан.

Также он воплощает союз мужчины и женщины.

Я провела немало ночей, размышляя о своем союзе с мужчиной. Если точнее – с двумя.

Райан больше не возвращался к теме, которую затронул у больничной койки. Может, мое выздоровление успокоило его, а может, весь наш разговор просто мне привиделся. Но Эндрю предложил провести вместе отпуск.

Галиано тоже хотел увезти меня куда-нибудь.

Я знала, что начинаю походить на свое фото в паспорте. Мне требовался отдых.

И еще я знала, что в личной жизни иду по дороге в никуда – то есть стою на месте.

Я приняла решение.

Опыт – крайне ценная вещь. Он позволяет осознавать ошибки, когда мы повторяем их.

Совершала ли я ошибку?

Если не попытаться, никогда не узнаю. Отчаянно хотелось вновь разжечь в себе счастье, и я делала для этого все возможное, но боялась неудачи. На этот раз работа изранила мою душу как никогда прежде, и я знала, что выздоровлю не скоро.

Каждый раз, когда думала о сеньоре Ч’и’п, я ощущала внутри чудовищную пустоту.

Зазвонил телефон.

– Я в вестибюле.

Голос его звучал куда легкомысленнее, чем за несколько недель до этого.

– Только что закончила собираться.

– Надеюсь, ты не думаешь ни о чем, кроме песка и солнца.

– Беру с собой все, что нужно.

– Готова?

О да! Волосы мои сверкали так, что могли ослепить любого. На мне был открытый сарафан и сандалии. А еще – трусики и бюстгальтер «Секрет Виктории».

Плюс к этому тушь для ресниц и румяна.

Я была готова.

Благодарности

Как обычно, эта книга не смогла бы увидеть свет без посторонней помощи.

Главная заслуга в этом принадлежит моему дорогому другу и коллеге Клайду Сноу. Доктор Клайд, с тебя все началось. Угнетенные всего мира говорят тебе спасибо.

Огромная благодарность за поддержку и гостеприимство членам Фонда судебной антропологии Гватемалы, в особенности президенту Фреди Армандо Печчерелли и директору отдела судебной антропологии Клаудии Ривере. Работа, которую ведет ФСАГ, невероятно сложная и важная. Muchas gracias. Надеюсь, в будущем я сумею еще не раз помочь им.

Рон Фурни, доктор биологии из исследовательского центра Канадской королевской конной полиции, и Барри Д. Годетт, бакалавр наук и менеджер из того же центра, объяснили мне все сложности анализа шерсти животных.

Кэрол Хендерсон, доктор юриспруденции из Юридического центра Шепарда Броуда при Юго-Восточном университете Нова, и Уильям Родригес, доктор наук из Военного института патологии, предоставили информацию об устройстве и функционировании канализационных отстойников.

Робер Ж. Рошон, заместитель лондонского Верховного комиссара канадского Министерства иностранных дел и международной торговли, ответил на многие вопросы, касающиеся мира дипломатии.

Диана Франс, доктор наук, директор лаборатории идентификации человека при Университете Колорадо, вдохновила меня на использование селективного лазерного спекания при моделировании черепа. Аллан де Витт, профессиональный инженер, снабдил подробностями технологии СЛС.

Сержант-детектив в отставке Стивен Рудман, работавший в городской полиции Монреаля, объяснил детали внутренних полицейских расследований в Квебеке.

Merci директору Иву Сен-Мари, доктору Андре Лозону, всем моим коллегам по лаборатории судебных наук и судебной медицины. Спасибо Джеймсу Вудворду, главе Университета Северной Каролины в Шарлотте. Я очень ценю вашу постоянную поддержку.

Пол Райх сделал немало ценных замечаний по поводу рукописи и некоторых описанных в ней подонков. Paldies[87].

Мои дочери, Керри и Кортни Райх, ездили со мной в Гватемалу. Ваше присутствие во многом облегчило мое бремя. Paldies.

Мои замечательные редакторы, Сюзанна Керк из издательства «Скрибнер» и Линн Дрю из «Рэндом хаус» в Великобритании, заставили в буквальном смысле слова петь мою сырую рукопись.

И последнее, но не менее важное: мой агент, Дженнифер Рудольф Уолш, стала моей благожелательной слушательницей и защитной стеной, а порой при необходимости и давала пинка под зад. Ты настоящая звезда, Биг-Джей!

Если я кого-то забыла – пожалуйста, сообщите. Я куплю вам пива, принесу щедрые извинения и поблагодарю лично. У всех нас был непростой год.

И наконец, я написала «Смертельные тайны». Если в книге и есть ошибки, то сделала их только я сама.

Примечания

1

Язык народа какчикели, из наиболее распространенных майяских языков. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных, прим. ред.

2

Город в Канаде.

3

Саман – строительный материал из глинистого грунта с добавлением соломы; сушится на открытом воздухе.

4

Социальная группа в Аргентине, Уругвае и Бразилии, близкая по духу американским ковбоям.

5

Один из департаментов Гватемалы. Административный центр – город Солола.

6

Широкая, засаженная деревьями улица, проспект в городах латиноамериканских стран.

7

Национальная одежда индейцев Центральной Америки. – Прим. перев.

8

Яичница с тортильей и соусом сальса. – Прим. перев.

9

Да, спасибо (исп.). – Прим. перев.

10

Один из самых распространенных жанров мексиканской народной музыки.

11

Тонкая лепешка-тортильес, сваренная на пару с мясом и чилийским перцем.

12

Кукурузная лепешка с острой мясной начинкой.

13

Закуска из пюрированной мякоти авокадо.

14

Спасибо. – Не за что (исп.). – Прим. перев.

15

Тушь для ресниц. – Прим. перев.

16

Микроорганизмы, соединяющие в себе черты бактерий и грибов.

17

Намек на роман Эрмы Бомбек «Трава над отстойником всегда зеленее» («The Grass is Always Greener over a Septic Tank»). – Прим. перев.

18

Добрый день (исп.). – Прим. перев.

19

Идем (исп.). – Прим. перев.

20

Дерьмо (исп.). – Прим. перев.

21

Боже мой (исп.). – Прим. перев.

22

Знаменитый ловелас из пьесы Николаса Роу «Прекрасная грешница». – Прим. перев.

23

Добрый вечер, мадам доктор (фр.). – Прим. перев.

24

Фирменное блюдо (фр.). – Прим. перев.

25

Новый, другой (фр.).

26

Очень хорошо (исп.). – Прим. перев.

27

Знаменитый американский серийный убийца. – Прим. перев.

28

Бела Ференц Дежё Блашко, более известный как Бела Лугоши (1882–1956) – американский актер венгерского происхождения. Самая известная роль – Дракула в одноименной бродвейской постановке 1927 года и последовавшем за ней фильме.

29

Где Матео? (исп.) – Прим. перев.

30

Американский журналист, лауреат Пулицеровской премии. – Прим. перев.

31

Государство в Юго-Восточной Азии, занимающее восточную половину острова Тимор, а также небольшой эксклав в западной половине того же острова и маленькие острова Атауру и Жаку.

32

Партизанская война. От исп. Guerrilla – уменьш. от Guerra – война.

33

Как дела? (исп.) – Прим. перев.

34

Вид обезьян. – Прим. перев.

35

Добро пожаловать (исп.). – Прим. перев.

36

Пожалуйста (исп.). – Прим. перев.

37

Один из основателей Американского общества анонимных алкоголиков. – Прим. перев.

38

Преуспевающий герой романа Ф. С. Фицджеральда «Великий Гэтсби». – Прим. перев.

39

По-испански chubasca – один из синонимов слова «шлюха». – Прим. перев.

40

Господи! Где? (исп.) – Прим. перев.

41

Один вопрос, пожалуйста (исп.). – Прим. перев.

42

Понимаете? (фр.) – Прим. перев.

43

Да (фр.). – Прим. перев.

44

Бывший американский теннисист греческого происхождения. Был первой ракеткой мира 286 недель – рекорд среди мужчин.

45

Стойте! (исп.) – Прим. перев.

46

Натан Леопольд (1904–1971) и Ричард Лёб (1905–1936) – американские преступники, совершившие одно из самых знаменитых в США убийств. – Прим. перев.

47

Родственники? (исп.) – Прим. перев.

48

Номер тридцать пять (исп.). – Прим. перев.

49

Книга психолога Джона Грэя, опубликованная 1992 году. Основная тема – взаимоотношения полов. – Прим. перев.

50

Роман-бестселлер 1992 года Роберта Джеймса Уоллера, по которому был снят одноименный фильм. – Прим. перев.

51

Это чудесно (фр.). – Прим. перев.

52

Ну да (фр.). – Прим. перев.

53

Ступайте с Богом (исп.). – Прим. перев.

54

Французский поэт, композитор, исполнитель и актер. Среди самых известных песен – «Линдберг» и «Я вернусь в Монреаль». Родился 25 июня 1944 года.

55

Говорящая лошадь из американского телевизионного шоу. – Прим. перев.

56

Как дела? (фр.) – Прим. перев.

57

Helix – спираль по-английски и по-французски. – Прим. перев.

58

Жарко (фр.). – Прим. перев.

59

Американская предпринимательница, основательница и первый председатель совета директоров корпорации «Estee Lauder».

60

Фред Роджерс (1928–2003) – американский педагог, пресвитерианский проповедник. Снимался в детском телесериале «Наш сосед мистер Роджерс». – Прим. перев.

61

Меня зовут Темпе Бреннан (фр.). – Прим. перев.

62

Огромное болото в штате Джорджия: почти две тысячи квадратных метров булькающей, уходящей из-под ног коварной земли. Название так и переводится с языка местных индейцев – «качающаяся земля».

63

Знаменитый американский футболист и актер. Обвинен в убийстве своей бывшей жены Николь Браун-Симпсон и ее друга Роналда Голдмана. Самое затяжное судебное разбирательство в истории Калифорнии. Перчатки – ключевое доказательство обвинения.

64

Серия детских детективов, написанных неизвестными авторами под псевдонимом Франклин У. Диксон. В США выходит с 1927 года.

65

Предменструальный синдром.

66

Американский химик, лауреат Нобелевской премии. – Прим. перев.

67

Американский фолк-музыкант, автор песен. – Прим. перев.

68

Один из самых узнаваемых чернокожих американских актеров (ирокез на голове и большое количество золотых цепей на теле). – Прим. перев.

69

Сексуальный котенок (фр.). – Прим. перев.

70

Такова жизнь в Квебеке (фр.) – Прим. перев.

71

Бывший военный диктатор Панамы. – Прим. перев.

72

Перестрелка у кораля О-Кей, самая знаменитая в истории Дикого Запада, случилась в 1881 году. – Прим. перев.

73

В оригинале на диске написано SCELL. Последние четыре буквы могут означать как «клетка», так и «сотовый телефон». – Прим. перев.

74

Мигель Анхель – ангел Михаил по-испански. – Прим. перев.

75

Дорогая (фр.). – Прим. перев.

76

Немецкий и французский теолог, философ, музыкант и врач, лауреат Нобелевской премии мира (1952).

77

Восьмой президент ЮАР, один из самых известных активистов борьбы за права человека в период апартеида, за что 27 лет сидел в тюрьме. Лауреат Нобелевской премии мира (1993).

78

Французский аристократ, писатель и философ. Был проповедником абсолютной свободы, не ограниченной ни нравственностью, ни религией, ни правом.

79

Героиня романа американской писательницы Элинор Портер, находящая причины для радости в самых бедственных ситуациях. – Прим. перев.

80

Господи (фр.). – Прим. перев.

81

Кошмар (исп.). – Прим. перев.

82

Еще кошмарнее (исп.). – Прим. перев.

83

Биологические науки (исп.). – Прим. перев.

84

Экстракорпоральное оплодотворение. – Прим. перев.

85

Очень быстро (исп.). – Прим. перев.

86

Сердце (исп.). – Прим. перев.

87

Спасибо (латыш.). – Прим. перев.

Content

Кэти Райх
Смертельные тайны

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Благодарности

Примечания