Дуглас Кеннеди

Момент

Посвящаю пятерке лучших друзей:

Ноэлин Доулинг из Грейнджгормана, Дублин Энн Айрленд из Фалмута, Мэн Гэварду Розенштейну из Монреаля, Квебек Джуди Раймер из Сиднея, Новый Южный Уэльс РоджеруУильямсу, соседу из дома напротив, Уискассет, Мэн.

И памяти еще одного замечательного друга — Джозефа Стрика (1924–2010)

Все имена и персонажи этого романа вымышленные, и любые совпадения с реальными людьми, живыми и умершими, случайны.

Часть первая

«Я создал целое блистательное племя

Тех, кто мне дорог и к кому привязан,

И вотум племени разметаны осколки!

Смирится сердце ли, не разорвется

На горестном пиру потерь?»

Стэнли Кьюниц, «Слои»[1]

Глава первая

Утром мне доставили документы о разводе. Признаюсь, не самое лучшее начало дня. И хотя я знал, что это произойдет рано или поздно, момент вручения вызвал неприятные ощущения. Потому что стало понятно: это начало конца.

Я живу в маленьком коттедже. Он стоит на проселочной дороге вблизи городка Эджкомб, штат Мэн. Коттедж очень скромный: две комнаты, кабинет, совмещенная с гостиной кухня, оштукатуренные стены, крашеный деревянный пол. Я купил его год назад, когда разжился кое-какими деньгами. Умер мой отец. Хотя к тому времени, как его сердце не выдержало, он уже был банкротом, оставалась страховка, оформленная в бытность отца корпоративным служащим. Сумма выплат по ней составляла триста тысяч долларов. Поскольку я был единственным ребенком и наследником — моя мать покинула этот мир несколькими годами ранее, — все деньги достались мне. С отцом мы никогда не были близки. Раз в неделю общались по телефону. Каждый год я наведывался дня на три в его бунгало в Аризоне, где он жил после выхода на пенсию. И еще исправно отсылал ему свои книги по мере их публикации. Этим, пожалуй, и ограничивалось наше общение, которое и прежде было каким-то неуклюжим. Когда я прилетел в Финикс, чтобы организовать похороны и распорядиться отцовским домом, со мной связался местный адвокат. Он сообщил, что помогал отцу составить завещание, и спросил, знаю ли я о том, что мне светит солидный куш от страховой компании.

— Но отец еле сводил концы с концами, — удивился я. — Почему он не обналичил полис? Мог бы жить на проценты.

— Хороший вопрос, — ответил адвокат. — Тем более что я сам советовал ему именно так и поступить. Но старик был очень упрямым и очень гордым.

— Мне ли не знать, — сказал я. — Однажды я попытался отправить ему деньги — не так чтобы много, сколько смог. Чек он вернул.

— Сколько раз я ни встречался с вашим отцом, он всегда хвастался сыном, известным писателем.

— Вряд ли меня можно назвать известным.

— Но ведь вас публикуют. И он очень гордился вашими достижениями.

— Это для меня новость, — сказал я, вдруг поймав себя на том, что еле сдерживаю слезы. — Отец никогда не говорил со мной о моих книгах.

— Такое уж поколение — ни словом не обмолвятся о своих чувствах, — сказал адвокат. — Но ваш отец действительно хотел оставить вам наследство, так что в ближайшие пару недель ожидайте выплаты трехсот тысяч.

На следующий день я вылетел обратно на восток. Но вместо того чтобы вернуться домой к жене, в Кембридж, я взял напрокат автомобиль в аэропорту Логан и рванул на север. Был ранний вечер, когда я выехал из аэропорта. Вырулил на федеральную автостраду 95 и помчался вперед. Через три часа я был на трассе номер один штата Мэн. Проскочив городок Уискассет, я пересек мост через реку Шипскот и остановился у мотеля. Была середина января. Столбик термометра прочно держался на минусовой отметке. Недавний снегопад выбелил все вокруг, и в мотеле я оказался единственным гостем.

— И что вас привело сюда в это время года? — поинтересовался клерк за стойкой.

— Сам не знаю, — ответил я.

В ту ночь я не мог заснуть и выпил почти всю литровую бутылку бурбона, которую прихватил с собой. Как только забрезжил рассвет, я снова сел за руль и продолжил путь. Дорога шла на восток — узкое двухполосное шоссе, извиваясь, спускалось с холма и делало крутой поворот. Преодолев сложный спуск, я был вознагражден открывшимся видом. Передо мной лежала бескрайняя замерзшая гладь, переливающаяся оттенками аквамарина, — это был широкий залив, отороченный заиндевевшими лесами и низко нависающим туманом. Я притормозил и вышел из машины. Свирепствовал северный ветер, обжигая лицо и глаза. Но все-таки я заставил себя подойти к берегу. Хилое солнце пыталось пробиться к земле. Но накал его света был столь ничтожен, что утопающий в дымке залив казался призрачным. Несмотря на зверский холод, я не мог оторвать глаз от этого завораживающего пейзажа. И только очередной порыв ветра заставил меня отвернуться.

И тут я увидел коттедж.

Он примостился на островке земли, чуть возвышаясь над заливом. Внешне ничем не примечателен — одноэтажное строение, обшитое белыми досками, потускневшими от непогоды. Короткая подъездная аллея пустынна, в окнах темно. Перед домом висела табличка «Продается». Вытащив из кармана блокнот, я записал имя и телефон агента по недвижимости из Уискассета, который занимался сделкой. Мелькнула мысль подойти к дому, но холод погнал обратно к машине. Хотелось найти закусочную, где можно было бы позавтракать. Такая обнаружилась на окраине города. После завтрака я поехал в офис риелтора на центральной улице. Еще через полчаса мы с ним были у коттеджа.

— Должен предупредить вас, коттедж, конечно, примитивный, — сказал агент. — Но запас прочности у него лет на сто. К тому же, как видите, он стоит прямо у воды, и в этом его немалое достоинство. Да еще участок — коттедж продается с участком. На продажу он выставлен шестнадцать месяцев назад, так что семья готова уступить его по разумной цене.

Агент был прав. Коттедж явно не тянул на архитектурный шедевр. Но зато он был утепленным. Благодаря отцу, цена, которую просили за дом — двести тридцать тысяч долларов, — была вполне приемлемой. Я с ходу предложил сто восемьдесят пять тысяч. К полудню мое предложение было принято.

На следующее утро я — спасибо риелтору — встретился с местным подрядчиком, который взялся отремонтировать коттедж за шестьдесят тысяч долларов.

Вечером того же дня я все-таки позвонил домой, и мне пришлось долго объясняться с Джен, моей женой, которая все допытывалась, почему я был недоступен в последние трое суток.

— Потому что после похорон отца я купил дом.

Молчание, последовавшее за моими словами, затянулось, и — как я теперь понимаю — это был момент, когда терпение Джен, понятное дело, лопнуло.

— Прошу тебя, скажи, что это шутка, — наконец произнесла она.

Но это была не шутка. Скорее декларация, причем с многозначительным подтекстом. Джен все поняла. А я понял, что в тот самый миг, когда она услышала о моей импульсивной покупке, между нами разверзлась пропасть.

Но это не заставило меня отменить сделку. Что, в свою очередь, означало: я действительно хотел, чтобы все сложилось так, как сложилось.

Впрочем, момент окончательного раскола наступил спустя восемь месяцев. Брак — особенно тот, что длится два десятка лет, — редко заканчивается оглушительным хлопаньем дверью. Скорее на излете он проходит все стадии неизлечимой болезни: злость, нежелание принять очевидное, мольбы, снова злость… и все никак не удается достичь примирения в финале. Вот и у нас получилось так, что в один из августовских уик-эндов, когда мы приехали в теперь уже отремонтированный коттедж, Джен сообщила мне, что для нее наш брак окончен. И уехала из города первым автобусом.

Не хлопая дверью, просто так…

С затаенной грустью.

А я оставался в коттедже до конца лета. В наш кембриджский дом я выбрался лишь однажды — когда Джен уехала на выходные, — чтобы забрать все, что нажил (книги, бумаги и кое-какую одежду). И затем снова устремился на север.

Не хлопая дверью, просто так…

Прошли месяцы. Какое-то время я никуда не выезжал из своей глуши. Моя дочь Кэндис навещала меня раз в месяц, по выходным. Каждый второй вторник (это был ее выбор) я приезжал к ней в Брансвик, где она училась в колледже, и мы вместе ужинали. Встречаясь, мы говорили о ее учебе и друзьях, о книгах, которые я пишу. Но редко упоминали о ее матери, разве что однажды, после Рождества, дочь спросила:

— У тебя все в порядке, отец?

— Да, неплохо, — сказал я, зная, что мой ответ звучит неубедительно.

— Тебе надо завести роман.

— Легче сказать, чем сделать, в моей-то глухомани. В любом случае, мне надо дописать книгу.

— Мама всегда говорила, что для тебя книги на первом месте.

— Ты с этим согласна?

— И да и нет. Ты постоянно был в разъездах. Но дома всегда был клёвый.

— Я по-прежнему клёвый?

— Еще какой, — сказала она, многозначительно пожимая мне руку. — Но я не хочу, чтоб ты был таким одиноким.

— Такова участь писателя, — сказал я. — Быть одиночкой, помешанным на своем творчестве. Близким зачастую трудно с этим смириться. И разве можно их осуждать?

— Мама однажды сказала, что ты никогда не любил ее, что твое сердце было где-то в другом месте.

Я внимательно посмотрел на дочь.

— В моей жизни много чего было до знакомства с твоей мамой, — сказал я. — Несмотря ни на что, я любил ее.

— Но не всегда.

— Это брак, со всеми его атрибутами. И он длился целых двадцать лет.

— Даже при том, что твое сердце было в другом месте?

— Ты задаешь слишком много вопросов.

— Только потому, что ты такой скрытный, папуля.

— Прошлое осталось в прошлом.

— Слушай, тебе действительно хочется увильнуть от этого вопроса?

Я улыбнулся, глядя на свою не по годам развитую дочь, и предложил выпить еще по бокалу вина.

— У меня вопрос по немецкому, — вдруг сказала она.

— Давай.

— На днях мы переводили в классе Лютера.

— Ваш преподаватель садист?

— Нет, просто немец. Но дело не в этом. Копаясь в коллекции афоризмов Лютера, я наткнулась на один весьма подходящий…

— К чему или к кому?

— Ник чему и ни к кому. Но я не уверена в том, что правильно его поняла.

— И ты думаешь, я смогу тебе помочь?

— Ты же свободно говоришь по-немецки. Du sprichst die Sprache.

— Только после пары бокалов вина.

— Не скромничай, пап.

— Ладно, давай цитируй своего Лютера.

— Wie bald «nicht jetzt» «nie» wird.

Я даже не поморщился. Просто перевел фразу:

— Как быстро «не сейчас» превращается в «никогда».

— Это великая цитата, — сказала Кэндис.

— И как все великие цитаты, содержит долю правды. Чем она тебя так зацепила?

— Просто мне кажется, что я отношусь к категории «не сейчас».

— Почему ты так думаешь?

— Яне могу жить моментом, не могу себе позволить радоваться тому, что у меня есть.

— Не слишком ли ты строга к себе?

— Вряд ли. Я знаю, что и ты такой же.

Wie bald «nicht jetzt» «nie» wird.

— Момент… — произнес я, словно пробуя слово на вкус. — Его роль слишком преувеличивают.

— Но ведь это все, что у нас есть, верно? Этот вечер, этот разговор, это мгновение. Что еще?

— Прошлое.

— Так и знала, что ты это скажешь, потому что зациклен на прошлом. Оно присутствует во всех твоих книгах. Почему «прошлое», отец?

— Оно всегда наполняет смыслом настоящее.

И еще потому, что из его цепких объятий не вырваться. Как примириться с тем, что в твоей жизни больше не будет того, что было? Подумать только: мой брак, возможно, дал трещину еще десять лет назад, а развязку ускорил тот самый январский день, когда я купил коттедж в Мэне.

Бесповоротность финала я осознал лишь наутро после моего ужина с Кэндис, когда в непривычно ранний час меня разбудил стук в дверь.

Мои немногочисленные соседи уже знали, что я не ранняя пташка. В этом глухом уголке штата Мэн все как один встают за час до рассвета, а девять утра здесь считается чуть ли не разгаром дня. Но я никогда не выныриваю из постели раньше полудня. Я — сова. Обычно начинаю работать после десяти вечера и засиживаюсь часов до трех, потом позволяю себе пропустить стаканчик-другой виски, посмотреть старый фильм или почитать, а около пяти утра ложусь спать. В таком ритме я живу с тех пор, как двадцать семь лет назад начал писать книги, что поначалу восхищало мою жену, а потом стало источником раздражения. «У тебя то разъезды, то ночные бдения, а жить когда?» — такие стенания я слышал постоянно и неизменно отвечал: «Виновен по всем пунктам». Теперь, когда мой пятидесятилетний юбилей остался далеко позади, я окончательно увяз в «вампирском» образе жизни: рассвет встречаю лишь изредка, когда я в ударе и строчу без остановки.

Но в то зимнее утро настойчивый стук в дверь заставил меня проснуться затемно. В какой-то момент мне даже показалось, что я пребываю в безумном кафкианском сне: по надуманным обвинениям меня пришли арестовать, и я… И я, покосившись на будильник, обнаружил, что стрелки показывают половину восьмого. Постепенно ко мне вернулось ощущение реальности. В дверь уже не просто стучали — барабанили.

Я встал с постели, схватил халат и потащился открывать. На пороге стоял коротышка в парке и вязаной шапке. Одну руку он прятал за спиной. Вид у него был обиженный.

— Наконец-то! — вырвалось у него изо рта вместе с облачком пара.

— Прошу прощения?

— Томас Несбитт?

— Да…

Коротышка выдернул руку из-за спины. В руке был зажат большой коричневый конверт. Жестом учителя-викторианца, привыкшего лупить детей линейкой, он сунул конверт мне.

— Документ вам вручен, мистер Несбитт, — сказал он, развернулся и зашагал к своей машине.

Какое-то время я стоял на пороге, забыв про холод и тупо рассматривая конверт. Почувствовав, что пальцы заледенели, я закрыл дверь, прошел на кухню, сел и вскрыл его. В конверте лежало извещение о разводе из штата Массачусетс. Мое имя — Томас Олден Несбитт — было напечатано рядом с именем моей жены — Джен Роджерс Стэффорд. Жена значилась как Истец. Я — как Ответчик. Не в силах читать дальше, я отшвырнул извещение в сторону. Конечно, я знал, что это неизбежно. Но одно дело — предполагать, и совсем другое — читать безжалостные строки. Развод — пусть даже и ожидаемый — это признание собственного поражения. Чувство потери после двадцати совместно прожитых лет слишком велико. И вот теперь…

И вот теперь этот документ. Окончательный и бесповоротный финал.

Может ли так просто отпустить то, чем ты когда-то дорожил?

В то январское утро у меня не было ответа на этот вопрос. Была лишь бумага, из которой следовало, что мой брак окончен, и я все спрашивал себя: могли ли мы — я — найти выход из тупика?

«Мама однажды сказала, что ты никогда не любил ее, что твое сердце было где-то в другом месте».

Я бы не стал так упрощать. Но прошлое действительно не отпускает, прорастая в настоящее, и очень трудно вырваться из его тисков.

К чему искать ответы, когда ничего уже не исправить? — уговаривал я себя, поглядывая на извещение. Делай то, что ты делаешь всегда, если жизнь достала. Беги.

В ожидании, пока сварится кофе, я взялся за телефон. Позвонил в Бостон своему адвокату, которая сказала, чтобы я подписал второй экземпляр извещения и отослал ей. Напоследок она дала мне ценный совет: не паниковать. Следующим был звонок в маленький отель в пяти часах езды от моего дома, где я намеревался снять номер на ближайшую неделю. Когда мне подтвердили наличие мест, я сказал, чтобы ждали меня к шести вечера. Потом я наспех принял душ, побрился и собрался в дорогу. С собой взял лэптоп и беговые лыжи — загрузил в свой джип. Дочери я отправил сообщение на сотовый, что уезжаю на семь дней и что наша традиционная встреча за ужином состоится во вторник через две недели.

Заперев дверь коттеджа, я посмотрел на часы. Девять. Повалил снег. В считаные мгновения снегопад перерос в настоящую вьюгу, но я все равно вырулил на дорогу и осторожно двинулся в направлении трассы номер один. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, я обнаружил, что мой коттедж скрылся в белой пелене. Как просто — раз, и все, что казалось незыблемым, может исчезнуть в один миг.

Когда я остановился у почтового отделения в Уискассете, вьюга свирепствовала. Отправив подписанный документ, я поехал дальше, придерживаясь западного направления. Видимость была нулевая, и скорость — соответствующая. Здравый смысл подсказывал, что надо бы найти мотель и переждать непогоду. Но я уже завелся в приступе ярости и упрямства, как это бывает, когда меня покидает вдохновение и я не могу написать ни строчки. Ты прорвешься…

До места назначения я добирался почти шесть часов. Но стоило мне подрулить к отелю в Квебеке, у меня сразу возник вопрос: какого черта я здесь делаю?

События этого долгого дня подкосили меня настолько, что я рухнул в кровать ровно в десять, и проспать мне удалось до самого рассвета. Утром, по пробуждении, возник привычный момент замешательства, но его сменила накатившая злость. Еще один день, и снова мучительные попытки унять боль.

После завтрака я переоделся и поехал на север, вдоль берега реки Сент-Лоуренс, к лыжному клубу, где мы однажды были с Джен. За окном — как показывал градусник на приборной доске — было минус десять. Я припарковался и вышел из машины и тут же ощутил все прелести пронизывающего ветра. Поежившись, вытащил из багажника лыжи с палками и пошел к лыжне. Крепления откликнулись уверенным фиксирующим щелчком. Накатанная лыжня вела прямо в гущу леса. Холод пробирал до костей, пальцы с трудом сжимали рукоятки палок, но я заставил себя набирать скорость. Бег на лыжах — это испытание на прочность, особенно когда на улице приличный минус. Энергия поступательного движения согревает тело, и невыносимое становится терпимым. Прошло, однако, не меньше получаса, прежде чем я почувствовал, как оттаивают пальцы. На четвертой миле мне уже стало тепло, и я настолько сосредоточился на ритме хода — толчок-скольжение-толчок-скольжение, — что забыл обо всем на свете.

Лыжня сделала резкую петлю, и меня понесло с холма. Спуск был головокружительный. Вот что бывает, когда выбираешь незнакомую трассу. Хорошо, включились мои спортивные навыки, и я попытался поехать плугом. Обычно этот маневр помогает снизить скорость, но снег был настолько слежавшимся, а лыжня — заезженной, что затормозить не удалось. Тогда я попытался помочь себе палками. Бесполезно. Оставалось одно — свободный полет. Я несся вперед без всякой логики, не представляя, что меня ждет. В какой-то момент я даже испытал приятное возбуждение — так бывает, когда забываешь об осторожности, и уже ничто не важно, кроме скорости…

Дерево. Оно было прямо передо мной, толстый ствол притягивал, и побороть энерцию казалось невозможным. Удар и вечное забвение. В какой-то миг я поддался искушению… но вдруг перед главами возникло лицо дочери. Ей придется жить с этим до конца дней. В голове что-то щелкнуло, инстинкт самосохранения взял верх, и в последний момент все-таки я увернулся.

Свалившись на снег, я долго скользил вниз. Снег оказался вовсе не периной — скорее это был обледенелый наст. Сначала я ударился левым боком, потом головой, и в глазах потемнело…

Кто-то склонился надо мной, проверяя пульс и прочие признаки жизни. Одновременно этот кто-то лопотал по-французски в телефонную трубку. Все остальное было как в тумане. Я мало что соображал, кроме того, что тело нестерпимо болит. Я отключился… очнулся, лишь когда меня грузили на носилки, пристегивали ремнями и…

Теперь меня волокли по ухабистой снежной целине. На время ко мне вернулось сознание, и я даже смог повернуть шею и увидеть, что носилки прицеплены к снегоходу. Потом опять все помутнело и расплылось…

Очнулся я в постели. В комнате. Хрустящие белые простыни, светлые стены, потолок, выложенный квадратами. Приподняв голову, я увидел, что мое тело опутано проводами и трубками. Меня затошнило. Ко мне быстрым шагом подошла медсестра, схватила лоток и поднесла к моему рту. После того как меня вывернуло наизнанку, я вдруг разрыдался. Медсестра обняла меня за плечи и сказала:

— Радуйтесь… вы живы.

Минут через десять пришел врач. Он сказал, что мне повезло и я еще легко отделался. Вывихнуто плечо, которое, пока я был без сознания, им удалось «вернуть на место». «Эффектные», как он выразился, синяки на левом бедре и грудной клетке. А что касается головы… они сделали МРТ и не нашли никаких отклонений.

— У вас был сильный удар. Контузия. Но, судя по всему, черепушка у вас очень крепкая, так что никаких серьезных повреждений.

Вот бы еще мое сердце было таким крепким.

Вскоре я узнал, что нахожусь в госпитале Квебека. Мне предстояло провести здесь еще пару дней: врачи назначили физиотерапию травмированного плеча и к тому же решили понаблюдать за мной на случай «непредвиденных неврологических осложнений».

Физиотерапевт — докторша родом из Ганы с довольно искаженным взглядом на мироустройство — сказала, что я должен благодарить Провидение.

— По всему, вам светило оказаться не в госпитале, а совсем в другом месте. Но вы, можно сказать, счастливчик. Кто-то определенно присматривает за вами сверху.

— Да, и кто же?

— Возможно, Господь. Или какая-нибудь сверхъестественная сила. А может — не исключаю, — все дело в вас. Следом за вами спускался другой лыжник — это он вызвал спасателей, — так вот, он говорит, что вы так неслись, будто вам все равно, что с вами будет. Но в самый последний момент вы резко свернули в сторону. Вы сами себя спасли. Очевидно, вы все-таки хотели остаться в живых. Мои поздравления — вы снова с нами.

Особой эйфории от того, что выжил, я не испытывал. И тем не менее, лежа на узкой больничной койке и разглядывая щербатые плиты потолка, я не переставал прокручивать в памяти тот миг, когда решил упасть в снег. До этого я был весь во власти своего азарта и даже видел в столкновении с деревом избавление от мук, разъедавшее меня.

И вот…

И вот я спасся, отделавшись синяками, вывихнутым плечом и головой, которая все еще болела. Уже через двое суток после того, как меня доставили в госпиталь, я смог самостоятельно сесть в такси, вернуться в лыжный клуб и забрать свой джип. Чертово плечо стреляло болью всякий раз, когда я резко поворачивал руль. Но в остальном возвращение в Мэн прошло без приключений.

— Возможно, вы впадете в депрессию, — сказала мне физиотерапевт на прощание. — Это обычное дело после таких потрясений. И кто вас осудит? Вы сами выбрали жизнь.

До Уискассета я добрался еще до наступления темноты и успел заехать на почту забрать свою корреспонденцию. В абонентском ящике лежал желтый листок, извещавший о том, что на мое имя поступила бандероль, которую можно получить у стойки. Джим, почтмейстер, заметил, что я поморщился, когда забирал посылку.

— Ушиблись? — спросил он.

— Не то слово.

— Авария?

— Что-то вроде того.

Посылка на самом деле была коробкой, и пришла она из нью-йоркского издательства. Неосмотрительно сунув ее под мышку, я снова поморщился.

— Если завтра будете плохо себя чувствовать и не сможете сходить в супермаркет, продиктуйте мне список покупок, и я обо всем позабочусь, — сказал Джим, пока я расписывался в получении.

Проживание в Мэне имело массу преимуществ, но больше всего мне нравилось, что здесь все уважали прайвеси, но были рядом, если требовалась помощь.

— Думаю, с продуктовой тележкой я справлюсь. Но в любом случае, спасибо за участие, — сказал я.

— В коробке ваша новая книга?

— Если это она, то дописал ее, должно быть, кто-то другой.

— Я слышал, что…

Я попрощался, сел за руль и поехал в свой коттедж. Январские сумерки усиливали уныние. Физиотерапевт была права: чудом избежавший смерти погружается в себя, становится склонным к меланхолии. А рухнувший брак — та же смерть, и разница лишь в том, что человек, с которым ты расстался, по-прежнему существует, только без тебя, бродит где-то рядом, но с другими.

«Ты всегда испытывал двойственные чувства ко мне, к нам», — не раз повторяла Джен в последние годы. Как можно было объяснить ей, что двойственные чувства я испытываю ко всему, за исключением нашей замечательной дочери? Если не живешь в согласии с самим собой, как можно жить в согласии с другими?

В доме было темно и промозгло. Я принес коробку из машины и поставил ее на кухонный стол. Включил отопление. Затопил пузатую дровяную печь, занимавшую целый угол в гостиной. Плеснул в стакан виски. И принялся разбирать письма и журналы, которые привез с почты. Потом занялся посылкой. Вооружившись ножницами, разрезал толстую клейкую ленту, которой была запечатана коробка, снял крышку и заглянул внутрь. Письмо от Зоуи, помощницы моего редактора, лежало поверх большого, туго набитого конверта. Доставая письмо, я обратил внимание на почерк, которым был надписан этот конверт, но еще больше меня заинтриговали немецкие почтовые марки и штемпель. В левом углу значилось имя отправителя: «Дуссманн». Я замер. Ее имя. И адрес: «Яблонски-штрассе, 48, Пренцлауэр-Берг, Берлин». Что это — ее нынешний адрес..?

Ее…

Петры…

Петры Дуссманн.

Я открыл письмо от Зоуи.

Это пришло для тебя на наш почтовый адрес несколько дней назад. Я не стала вскрывать, подумав, что это может быть личное. Если что-то покажется тебе странным или подозрительным, дай мне знать, и я сама со всем разберусь.

Надеюсь, новая книга продвигается успешно. Нам всем не терпится ее прочитать.

Мои наилучшие пожелания…

Если что-то покажется тебе странным или подозрительным…

Нет, это всего лишь прошлое. Прошлое, которое я давно похоронил.

Но вот оно снова здесь, вернулось, чтобы разворошить мое и без того тревожное настоящее.

Wie bald «nicht jetzt» «nie» wird.

Как быстро «не сейчас» превращается в «никогда».

Пока не придет такая вот посылка… и все, от чего ты много лет пытался скрыться, не ворвется в твой дом.

Когда прошлое перестает быть призрачным царством теней?

Когда ты им живешь.

Глава вторая

Сколько себя помню, я всегда хотел сбежать. Эта навязчивая идея овладела мною лет в восемь, когда я впервые познал прелесть побега.

Была суббота ноября, и мои родители ругались. Обычное дело в нашей семье. Мои родители всегда ругались. В то время мы жили в трехкомнатной квартире на углу 19-й улицы и 2-й авеню. Я был типичным манхэттенским ребенком. Мой отец был служащим среднего звена в рекламном агентстве — «бизнесменом», который мечтал стать «креативщиком», но, не обладая «даром слова», не мог написать ни строчки. Мама была домохозяйкой. Когда-то она начинала как актриса, но на карьере пришлось поставить крест, так как на свет появился я.

Наша квартира совсем не походила на хоромы. Две узкие спальни, маленькая гостиная и еще более тесная кухонька были не приспособлены для скандалов, которые мои родители устраивали с завидной регулярностью. Прошли годы, прежде чем я начал понимать странную динамику их отношений, в основе которых была острая потребность вспыхивать по любому поводу, жить в бесконечном противоборстве и ненависти. Но в то время я знал лишь одно: мои родители, мягко говоря, недолюбливают друг друга. Так вот, в ту субботу ноября их ссора достигла апогея. Отец сказал что-то обидное. Мать обозвала его ублюдком и бросилась в спальню. За ней громко захлопнулась дверь. Я оторвался от книги. Отец мялся у порога, явно намереваясь уйти куда подальше. Он полез в карман рубашки за сигаретами и закурил. Несколько глубоких затяжек — и ему удалось совладать с приступом ярости. Вот тогда я и задал вопрос, заготовленный еще несколько дней назад:

— Можно мне сходить в библиотеку?

— Боюсь, что нет, Томми. Я ухожу в офис, надо поработать.

— Можно, я пойду один?

Я впервые просил, чтобы меня отпустили из дома одного. Отец задумался.

— Ты думаешь, что сможешь дойти сам? — спросил он.

— Всего-то четыре квартала.

— Твоей маме это не понравится.

— Я ненадолго.

— И все-таки она не одобрит.

— Пожалуйста, отец.

Он снова глубоко затянулся сигаретой. Несмотря на всю свою внешнюю агрессивность и браваду — во время войны он служил морским пехотинцем, — отец был подкаблучником и слушался мою мать — миниатюрную сварливую женщину, которая никак не могла смириться с тем, что ее завышенные ожидания оказались несбыточными.

— Обещаешь, что вернешься через час? — спросил отец.

— Обещаю.

— Не забудешь смотреть по сторонам, когда станешь переходить улицу?

— Обещаю.

— Если ты опоздаешь, у нас будут неприятности.

— Яне опоздаю, отец.

Он полез в карман и вручил мне доллар:

— На вот, возьми.

— Мне не нужны деньги. Это же библиотека.

— На обратном пути зайдешь в аптеку и купишь себе коктейль с содовой.

Этот коктейль из молока и содовой воды с шоколадным сиропом был моим любимым.

— Но он стоит всего десять центов, отец. — Даже тогда я был весьма рачительным и знал всему цену.

— Ну, купи еще комиксов или положи сдачу в свою копилку.

— Так я могу пойти?

— Да, можешь.

Я надевал пальто, когда из спальни вышла мама.

— И что это значит? — спросила она.

Я все рассказал. Она тотчас обрушилась на отца:

— Как ты посмел дать ему разрешение, не согласовав со мной?

— Ребенок уже достаточно взрослый, чтобы самостоятельно пройти пару кварталов.

— Я не разрешаю.

— Томми, беги, — сказал отец.

— Томас, ты остаешься дома, — возразила мама.

— Проваливай! — сказал мне отец.

Пока мама высказывала отцу все, что она о нем думает, я пулей вылетел за дверь и был таков.

Оказавшись на улице, я поначалу струхнул. Впервые я был один в большом городе. Ни тебе родительского присмотра, ни контролирующей руки, никаких ограничений и одергиваний. Подошел к перекрестку. Подождал, пока загорится зеленый. Несколько раз посмотрел по сторонам. И наконец перешел улицу. Не могу сказать, чтобы я испытал какое-то особое чувство гордости или свободы. Я лишь помнил о своем обещании вернуться через час. Поэтому уверенно шел вперед, соблюдая все меры предосторожности при переходе через дорогу. Дойдя до 23-й улицы, свернул налево. Отсюда до библиотеки было рукой подать. Детский отдел находился на первом этаже. Я прошелся вдоль рядов книжных полок, нашел два новых детектива из серии «Мальчишки Харди», отметился у библиотекарши и поспешил обратно тем же маршрутом. По дороге зашел в аптеку на 21-й улице. Взгромоздился на высокий табурету прилавка, открыл одну из книжек и заказал себе коктейль с содовой. Продавец взял мой доллар и выдал мне девяносто центов сдачи. Я взглянул на настенные часы — у меня в запасе было двадцать восемь минут. Сидел и смаковал коктейль. Читал книгу. И думал: какое счастье.

Домой я вернулся за пять минут до срока. Пока меня не было, отец все-таки сбежал на работу, а мать я застал на кухне за огромной пишущей машинкой «Ремингтон». Она курила «Салем» и стучала по клавишам. Ее глаза были красными от слез, но она казалась сосредоточенной и решительной.

— Как в библиотеке? — спросила она.

— Все хорошо. Можно, я снова пойду в понедельник?

— Посмотрим, — сказала она.

— Что ты печатаешь? — спросил я.

— Роман.

— Ты пишешь романы, мам? — восхищенно спросил я.

— Пытаюсь, — ответила она, не отрываясь от клавиш.

Я устроился на диване и продолжил читать «Мальчишек Харди». Через полчаса мама закончила печатать и сказала, что собирается принять ванну. Я слышал, как она вытащила из машинки лист бумаги. Когда она скрылась в ванной и включила воду, я подошел к обеденному столу. Две перевернутые страницы рукописи лежали рядом с пишущей машинкой. На первой странице были напечатаны лишь название книги и имя автора.

КОГДА УМИРАЕТ ЛЮБОВЬ

Роман Алисы Несбитт

Я взял следующую страницу. Прочел первое предложение:

Что муж меня больше не любит, мне стало понятно в тот день, когда наш восьмилетний сын сбежал из дому.

Меня остановил крик матери:

— Как ты смеешь!

Она бросилась ко мне, пылая от гнева. Выхватила из моих рук листки и залепила пощечину.

— Ты не должен никогда, никогда читать мою работу!

Я расплакался и побежал в свою комнату. Схватил с кровати подушку и сделал то, что обычно делал, когда в доме начинались скандалы: спрятался в шкафу. Рыдая в подушку, я с горечью думал о том, как одинок в этом очень сложном мире. Прошло десять, а то и пятнадцать минут. В дверь шкафа постучали.

— Я приготовила тебе шоколадное молоко, Томас.

Я молчал.

— Прости, что ударила тебя.

Я молчал.

— Томас, пожалуйста… я была не права.

Я молчал.

— Но ты же не можешь сидеть в шкафу целый день.

Я молчал.

— Томас, это уже не смешно.

Я упорно хранил молчание.

— Твой отец очень рассердится…

Наконец я подал голос:

— Мой отец поймет. Он тоже ненавидит тебя.

От этих слов мать зашлась в истерике. Я слышал, как она отпрянула от двери и вышла из комнаты. Ее рыдания становились все громче. Они были слышны даже из моего логова. Я открыл дверцу шкафа — в глаза ударил яркий свет из окна — и пошел на звуки плача. Мама лежала лицом вниз на своей кровати.

— Я соврал, когда сказал, что ненавижу тебя.

Рыдания не утихали.

— Я просто хотел почитать твою книгу.

Она продолжала плакать.

— Я опять пойду в библиотеку.

Плач внезапно прекратился. Она села на кровати.

— Ты хочешь сбежать? — спросила она.

— Как мальчик в твоей книге?

— Это выдумка.

— Я не хочу сбегать, — солгал я. — Я просто хочу сходить в библиотеку.

— Ты обещаешь, что вернешься домой?

Я кивнул.

— Будь осторожен на улице.

Когда я выходил из комнаты, мать сказала мне вслед:

— Писатели очень ревностно оберегают свой труд. Поэтому я так разозлилась…

Она не договорила.

И я ушел.

Спустя много лет, на нашем третьем свидании, помню, я рассказал эту историю Джен.

— Так твоя мать все-таки дописала книгу? — спросила она.

— Больше я никогда не видел ее за машинкой. Но, возможно, она работала, пока я был в школе.

— А что, если рукопись спрятана где-нибудь на чердаке?

— Я ничего не нашел, когда отец попросил меня разобрать вещи матери после ее смерти.

— Ее убил рак легких?

— Да, ей было всего сорок шесть. Мать и отец всю жизнь ругались и всю жизнь курили. Причина и следствие.

— Но твой отец, слава богу, жив?

— Да, со времени маминой смерти у отца уже пятая подружка, и он по-прежнему смолит по пачке в день.

— А ты так и не избавился от привычки сбегать.

— Вот тебе еще причина и следствие.

— Наверное, в твоей жизни просто не было никого, кто мог бы удержать тебя на месте, — сказала Джен, накрывая мою руку ладонью.

Я лишь молча пожал плечами.

— Ты меня заинтриговал, — продолжила она.

— У каждого есть старая боль, а то и две.

— Верно. Но есть боль, с которой можно жить, и есть та, что никогда не проходит. Какая из них у тебя?

Я улыбнулся и ответил:

— О, я уживаюсь со всеми.

— Ответ стоика.

— Не вижу в этом ничего плохого, — сказал я и сменил тему.

Джен так никогда и не узнала про боль, которая была моей постоянной спутницей. Я всегда избегал разговоров об этом. Однако со временем она все-таки догадалась, что мое прошлое не только живет в настоящем, но и отбрасывает тень на наши отношения. И еще она чувствовала, как что-то во мне сопротивляется нашей близости. Впрочем, к таким выводам она пришла уже гораздо позже.

А на следующем свидании — в ту ночь мы впервые были близки — я заметил, что она, оценивая меня, решила, что я… скажем так, другой. Джен была юристом, партнером в солидной бостонской фирме. Она зарабатывала большие деньги, представляя крупные корпорации, но каждый год обязательно вела один процесс на общественных началах, «чтобы успокоить совесть». В отличие от меня, она уже имела опыт длительных отношений; ее бывший бойфренд, коллега-адвокат, получил выгодное предложение по работе и воспользовался переездом на запад как поводом для расставания.

— Иногда думаешь, что все у тебя стабильно и прочно, а потом обнаруживаешь, что это не так, — призналась она мне. — И тогда ты задаешься вопросом, почему же интуиция не подсказала тебе, что все давно идет наперекосяк.

— Возможно, он говорил тебе одно, а думал другое, — сказал я. — Так часто бывает. У каждого в душе есть тайники, куда они предпочитают никого не впускать. Вот почему мы никогда не можем до конца понять даже самых близких. Проще говоря, чужая душа потемки.

— «И самая большая загадка — ты сам». Кстати, цитата из твоей книги об Аляске.

— Я бы солгал, если бы отрицал, что польщен.

— Отличная книга.

— В самом деле?

— Ты хочешь сказать, что не догадывался об этом?

— У меня, как у всех писателей, стойкое недоверие к тому, что я мараю на бумаге…

— Откуда такая неуверенность?

— Думаю, это всего лишь атрибут профессии.

— В моей профессии такое недопустимо. Юристу, который не уверен в себе, никто не станет доверять.

— Но доля сомнений всегда присутствует, не так ли?

— Никогда, если я защищаю клиента или привожу заключительный аргумент. Мои доводы должны быть неоспоримы. И наоборот, в личной жизни я сомневаюсь во всем.

— Рад это слышать, — сказал я, накрывая ее руку ладонью.

Собственно, так все и началось между нами; в тот самый момент, когда мы оба решили капитулировать и отдаться во власть чувства. Верно ли, что любовь приходит в назначенный срок? Как часто я слышал от своих друзей, что они женились, потому что были готовы жениться. Так было и с моим отцом. Свою историю он рассказал мне вскоре после смерти матери. И вот что я узнал.

Это был 1957 год. Четыре года прошло с тех пор, как отец демобилизовался из морской пехоты и по «солдатскому биллю о правах» поступил в Колумбийский университет. Он только что получил свою первую должность — помощника управляющего в компании «Янг энд Рубикон». Его сестра собиралась замуж за бывшего военного корреспондента, а ныне пиарщика; сразу после медового месяца в Палм-Бич их брак затрещал по швам, хотя и влачил свое печальное существование еще пятнадцать лет, пока муж окончательно не спился, отдав богу душу во время сердечного приступа. Но в тот счастливый день бракосочетания в переполненном банкетном вале отеля «Рузвельт» отец приметил миниатюрную молодую женщину. Ее звали Алиса Гольдфарб. Отец описал ее как полную противоположность ирландским девчонкам из Бруклина, взращенным на «тушенке и капусте». Отец Алисы был ювелиром, а мать — профессиональной сплетницей. Но их дочь ходила в правильные школы и могла поддержать разговор о классической музыке и балете, об Артуре Миллере и Элиа Казане. Мой отец — хотя и толковый, но интеллектуально уязвимый бруклинский ирландец — был очарован и слегка польщен тем, что красотка из Вест-Сайда проявила к нему интерес.

А почему бы и нет? Некогда мальчишка, прислуживающий в алтаре, а ныне ветеран корейской войны, перспективный служащий, не отягощенный обязательствами, отец в свои двадцать шесть лет чувствовал себя хозяином мира.

— И что же я делаю? — сказал он мне, когда мы ехали в лимузине, сопровождая гроб с телом матери на кладбище. — Я влюбляюсь в принцессу, хотя с самого начала знал, что никогда не смогу сделать ее счастливой, что она встречается с каким-то офтальмологом с Парк-авеню, у которого есть загородный домик по соседству с еврейским кантри-клубом на Лонг-Айленд. Но все это меня не останавливало. И что в результате…

Он так и не договорил, лишь сильнее вжался в мягкое сиденье и потянулся за сигаретами, сдерживая глубокие злые рыдания.

И что в результате…

Что? Разочарование? Несчастье? Грусть? Западня? Злость? Ярость? Беспокойство? Отчаяние? Негодование?

Пробел можете заполнить сами. В языке полно синонимов, отражающих неудовлетворенность жизнью.

И что в результате…

Несчастливый брак, который длился двадцать четыре года. Двое участников этой мелодрамы ведут бесконечную игру на самоуничтожение, и моя мать, по правилам этой игры, совершает самоубийство со злодейской помощью сигарет. А почему бы не представить, что моя мать, которая лишь за неделю до этого свадебного банкета окончательно порвала с блестящим аудитором по имени Лестер Гамбургер, не пришла бы в отель «Рузвельт»? Или, скажем, пришла, но под ручку с Лестером? Случился бы тот мимолетный судьбоносный взгляд? Может, отец встретил бы другую девушку — заботливую, любящую, не стервозную? И мама вышла бы замуж за богача из богемы, о чем всегда мечтала, хотя ни Лестер Гамбургер, ни мой отец, ярый сторонник Никсона, не были манхэттенскими копиями Рембо или Верлена. Одно можно сказать наверняка: если бы в тот вечер между Алисой Гольдфарб и Дэном Несбиттом не пробежала искра, их общего несчастья никогда бы не случилось, и их жизни понеслись бы по совсем другим траекториям.

Хотя кто знает…

Так же и со мной: если бы я не коснулся руки Джен Стэффорд на третьем свидании… уж точно не сидел бы сейчас в этом коттедже, нервно поглядывая на извещение о разводе, которое так и лежало на кухонном столе, где я оставил его несколько дней назад, когда спасался бегством. Наверное, это и есть осязаемая реальность подобного документа. Ты можешь отложить его в сторону или сбежать. Но он не перестанет существовать. И никуда не денется от тебя. Тебя уже назвали Ответчиком. И ты — участник официального процесса. Тебе не увильнуть, не отвертеться. Тебе будут задавать вопросы, требовать ответов. И за все придется заплатить.

С тех пор как мне вручили извещение, мой адвокат несколько раз связывалась со мной по электронной почте.

«Она просит дом в Кембридже и хочет, чтобы вы оплачивали учебу Кэндис в магистратуре, если ваша дочь решит туда поступать, — написала адвокатесса в одном из своих посланий. — Учитывая то, что доход вашей жены в пять раз больше, чему вас, — тем более что ваш доход зависит исключительно от того, что вы напишете, — мы могли бы оспорить ее требования, поскольку она находится в куда более выигрышном финансовом положении…»

Пусть забирает дом, а уж я придумаю, как оплатить учебу Кэндис. Не хочу ввязываться в дорогостоящие юридические споры или тяжбу. Я хочу раз и навсегда разорвать наши отношения.

Бумага полетела в сторону. У меня не было ни сил, ни желания заниматься этим делом. Встав из-за стола, я поднялся по узкой лестнице на второй этаж. Открыл дверь в свой кабинет: длинную комнату, где почти все свободное пространство занимали книжные полки и впритык к стене стоял мой письменный стол. Потянулся к бутылке односолодового виски — она была на картотечном шкафу слева от стола, — плеснул себе в стакан и опустился в кресло.

В ожидании, пока загрузится компьютер, я сидел и потягивал виски, чувствуя, как от разливающегося тепла и торфяного аромата немеет гортань. Странная штука — память, чем-то напоминает лихорадочную суету эмоций. Вот приходит нежданная посылка, и с ней в твой дом врывается прошлое. Нашествие воспоминаний и ассоциаций на первый взгляд кажется сумбурным, но в том-то все и дело, что память не хранит ничего случайного. В ней все переплетено и взаимосвязано, составляя цельное повествование. И одной из его сюжетных линий оказывается то, что мы называем собственной жизнью.

Вот почему — пока виски растекается по моему телу, а экран монитора заливает электронным светом темную комнату — я мысленно возвращаюсь за прилавок аптеки на 21-й Ист-стрит, и у меня перед глазами раскрытая книга, прислоненная к стакану с содовым коктейлем. Пожалуй, в тот момент я впервые познал счастье уединения. Как часто я с тех пор устраивался вот так же, где-нибудь в уголке — в местах знакомых или чужих, — с книгой, подпираемой бутылкой или открытым ноутбуком, куда заносил ежедневную квоту слов. В такие минуты, каким бы захолустным или неуютным ни было место действия, я никогда не чувствовал себя одиноким или оторванным от мира. Зато всякий раз говорил себе: пусть моя жизнь омрачена несчастливым союзом моих родителей, но я безмерно благодарен им за то, что они отпустили меня из дому в ту ноябрьскую субботу сорок лет назад и позволили открыть для себя великую благодать уединения — вдали от всяких потрясений и раздоров.

Но на самом деле жизнь никогда не оставляет тебя в покое. Можно запереться в коттедже, в глухомани Мэна, но служитель закона все равно отыщет дорогу к двери твоего дома. Или прилетит посылка из-за океана, и ты, при всем своем нежелании, перенесешься на два с половиной десятка лет назад, в берлинское кафе под названием «Кройцберг». Перед тобой на столике будет лежать тетрадь на пружинках, и старомодная красная ручка «Паркер» в твоей правой руке, подаренная отцом в дорогу, будет порхать по страницам. А потом ты услышишь голос. Женский голос:

— So viele Wörter.[2]

Ты поднимешь голову. И перед тобой будет она. Петра Дуссманн. С этого момента все в твоей жизни изменится. Но только потому, что ты сам произнесешь в ответ:

— Ja, so viele Wörter. Aber vielleicht sind die ganzen Wörter Abfall[3].

Если бы ты не добавил самоуничижительных ноток, возможно, она прошла бы мимо. И если бы прошла…

Как объяснить эту загадочную предопределенность событий? Понятия не имею. Я знаю только то, что…

На часах начало седьмого, январский вечер. Мне нужно выдать суточную норму слов. Промотавшись полдня по заснеженным дорогам, к тому же только что из госпиталя, я мог бы с чистой совестью увильнуть от ночной работы. Но эта прямоугольная комната — единственное место на земле, где я могу хоть как-то контролировать ход событий. Когда я пишу, мир становится таким, каким я хочу его видеть. В нем восстанавливается порядок. Я могу добавить или удалить все, что мне вздумается. Я могу придумать любую развязку. Мне не придется отвечать за это перед судом. Ощущение личной несостоятельности и гнетущая тоска не окрасят мое повествование. И в нем не будет и намека на почтовую коробку, что стоит внизу с нераспечатанным содержимым.

Когда я пишу, в моей жизни царит порядок. И я его контролирую.

За исключением того, что все это ложь. Выдавливая из себя первое за вечер предложение — и отмечая это глотком виски, — я мучительно пытаюсь забыть о коробке, что стоит внизу. Увы, не получается.

Почему мы постоянно что-то скрываем от других? Может, все дело в том, что в каждом из нас живет один и тот же страх: ужас разоблачения?

Какая-то сила вдруг выдергивает меня из кресла и гонит наверх, на чердак. Там я разместил металлические шкафы, в которых хранил старые рукописи. Они переехали сюда из моего дома в Кембридже и с тех пор так и стояли мертвым грузом. Но я точно знал, в каком из них лежит то, что мне нужно. Я вытащил папку и сдул с нее толстый слой пыли. Шесть лет прошло с тех пор, как в этой рукописи была поставлена точка, хотя я так и не смог заставить себя перечитать ее. Она сразу перекочевала в шкаф, где томилась все эти годы. И вот дождалась своего часа.

Я спустился в кабинет. Положил рукопись на стол и налил себе вторую за вечер дозу виски. Со стаканом в руке вернулся в кресло, придвинул к себе папку.

Когда история перестает быть вымышленной?

Когда ты сам проживаешь ее.

Но даже и тогда это всего лишь твоя версия событий.

Все верно. Это мое повествование. Мой пересказ. И наверное, причина, которая привела меня к такому финалу.

Я достал рукопись из папки и уставился на титульную страницу, которую когда-то так и оставил чистой.

Тогда переверни страницу и начинай.

Я залпом допил виски. Тяжело перевел дух. И перелистнул страницу.

Часть вторая

Глава первая

Берлин, 1984 год. Мне исполнилось двадцать шесть. И я, как большинство обитателей этого ребячески-наивного уголка взрослого мира, всерьез думал, что все понимаю про жизнь.

Сейчас, оглядываясь назад с высоты прожитых лет, я вижу перед собой неоперившегося птенца, несмышленыша… особенно в делах сердечных.

В те годы я старался не влюбляться. Избегал эмоциональной привязанности и уж тем более был закрыт для громких признаний. Всем нам свойственно переносить во взрослую жизнь модель отношений из детства, и я в каждом романе видел потенциальную ловушку, боялся, что меня затянет в брак, который довел мою мать до преждевременной смерти, а жизнь отца превратил в жалкое существование. «Никогда не заводи детей, — сказал мне однажды отец. — Они посадят тебя в клетку, откуда уже не вырваться». Правда, он говорил это, закачав в себя три мартини. Но сам факт, что он откровенно признался единственному сыну в том, что чувствует себя в западне… как ни странно, заставил меня взглянуть на него по-другому. Отец доверил мне свою боль, и это дорогого стоило. Потому что, сколько я себя помню, его всегда тянуло сбежать из дома. Когда же он был с нами, то просиживал часами в клубах табачного дыма, наливаясь тихой яростью, и даже мне, ребенку, было понятно, что он постоянно борется с самим собой. Он старался играть роль хорошего отца, но у него плохо получалось, так же как и мне не давался образ типичного американского мальчишки. Что ни возьми — спорт, бойскаутов, олимпиады по гражданскому праву или поступление в морскую пехоту, — я везде был в пролете. Меня не хотели брать ни в одну школьную команду. Я не расставался с книгой и не вылезал из библиотеки. Подростком я уже каждый уик-энд бродил по городу, проводя время в кинотеатрах, музеях и концертных залах. В этом, пожалуй, и состоит прелесть манхэттенского детства: все культурные развлечения под рукой. Я был из тех детей, кто ходил на ретроспективу фильмов Фрица Ланга в кинотеатре на Бликер-стрит, покупал ученические билеты на Булеза, дирижировавшего музыкой Стравинского и Шёнберга, зависал в книжных магазинах и вневнебродвейских театрах, которыми управляли сплошь румынские сумасшедшие. Школа никогда не была для меня проблемой, поскольку я выработал определенные навыки прилежания, давно усвоив, что труд — это источник равновесия, что, сосредоточившись на выполнении школьных заданий, можно избавиться от всяких глупых мыслей, которые омрачают жизнь. Отец одобрял мое рвение к учебе.

— Никогда не думал, что буду говорить своему сыну, как мне нравится, что он постоянно учится, читает. Но это действительно впечатляет, особенно если вспомнить, каким балбесом был я в твоем возрасте. Одно меня беспокоит: все эти кино, концерты, театры… ты везде ходишь один. Ни девчонок, ни ребят вокруг тебя нет…

— У меня есть Стэн, — возразил я, имея в виду своего одноклассника, математического гения, который, как и я, был фанатом кино и тоже мог в субботу запросто высидеть четыре фильма подряд.

Он был ужасно толстым и неуклюжим. Но мы оба были одиночками и совсем не вписывались в командный стиль поведения, принятый в старшей школе. Человек часто ищет друзей, которые помогают ему понять, что он не единственный, кто испытывает неловкость в общении с другими или сомневается в себе.

— Стэн — это тот жирдяй, что ли? — спросил отец. Он видел его однажды, когда я пригласил Стэна к нам домой после школы.

— Да, — ответил я. — Стэн довольно крупный парень.

— Довольно крупный, — ухмыльнулся отец. — Будь он моим сыном, я бы отправил его в учебный лагерь для новобранцев, там бы с него согнали весь этот жир.

— Стэн хороший парень, — сказал я отцу.

— Стэн и до сорока не дотянет с таким весом.

Мой отец не ошибся. Мы со Стэном оставались друзьями еще тридцать лет. После блестящей академической карьеры в Чикагском университете он осел в Беркли, где преподавал дико заумную математику в местном университете. Мы взяли себе за правило обязательно встречаться при любой возможности, хотя судьба разбросала нас по разным побережьям. Когда я вернулся в Штаты летом 1984 года, мы созванивались раз в две недели. Стэн так и не женился, хотя у него не было недостатка в подружках, которых, казалось, ничуть не смущал его все увеличивающийся вес. Стэн был единственным, кому я доверил тайну того, что произошло в Берлине в 1984-м, и мне никогда не забыть его слова, которые он произнес, выслушав мою историю: «Наверное, тебе никогда не оправиться от этого».

Джен всегда чувствовала себя неуютно в компании Стэна, поскольку знала, что он находит ее слишком крутой и холодной для меня.

— Любопытный у тебя брак, — заметил Стэн, погостив однажды у нас в Кембридже.

Он приехал в город на конференцию в Массачусетском технологическом институте. Мы поужинали вместе после того, как он сделал доклад по теории бинарных чисел. Это была захватывающе обскурантистская лекция. Стэн оставался Стэном, педантом до мозга костей; его выступление вызвало у меня умиление, но Джен сочла его саморекламой. За ужином в афганском ресторане (это был его выбор), куда мы отправились после лекции, она пару раз намекнула на то, что ей неприятна манера Стэна щеголять эрудицией и ученостью. Когда Стэн поздравил меня с публикацией моей последней книги — о рискованной экспедиции в канадскую Арктику, — Джен не удержалась от колкости:

— Пожалуй, это первая в истории книга о взаимоотношениях между собачьими упряжками и хроническим солипсизмом автора.

Стэн промолчал. Но после ужина — Джен ушла раньше, сославшись на утренние слушания в суде, — когда я провожал друга до его гостиницы на Кендалл-сквер, он все-таки сказал:

— Ты из тех, кто постоянно стремится сбежать, несмотря на то что больше всего в жизни тебе хочется прикипеть к кому-то душой. Но, как и все мы, ты алогичен. Ты женился на женщине, которая — как ты, наверное, и сам уже понял — никогда не подпускала тебя к себе. Что, в свою очередь, заставляло тебя уезжать из дому и создавать необходимую дистанцию, чтобы защититься от ее холодности. Забавно, не так ли? Она жалуется, что ты постоянно в разъездах, но при этом делает все возможное, чтобы держать тебя на расстоянии. И теперь вы оба оказались заложниками ситуации, которую может разорвать только развод…

Он помолчал, чтобы я мог переварить его слова. Потом с еле уловимой иронией в голосе произнес:

— Хотя откуда мне знать, как это бывает, верно?

Когда спустя несколько недель его закупоренные артерии не выдержали — и я рыдал взахлеб, получив известие о его смерти, — тот наш последний разговор в Кембридже вновь всплыл в моей памяти и с тех пор не давал покоя. Услышав от других правду о себе, мы часто интерпретируем ее так, как нам это удобно. «Джен, может, холодна и капризна, но кто еще будет мириться с моими отлучками и отшельничеством?» Теперь-то я понимаю, что на самом деле хотел сказать мой самый преданный и лучший друг: я заслуживаю женщину, которая любила бы меня таким, какой я есть… и если бы такое случилось в моей жизни, я мог бы остановить свой нескончаемый бег.

Однако я слишком привык к такой модели отношений. С тех пор как во мне проснулся интерес к женщинам, я обнаружил, что не терплю постоянства. Если кто-то приближался ко мне слишком близко, если я чувствовал влечение или любовь, тут же начинал искать пути отхода. Я научился разрывать путы привязанности и даже преуспел в этом. Мой талант проявился особенно ярко уже в Нью-Йорке, куда я вернулся после окончания колледжа, полный решимости стать писателем… Как там говорила Эдна Сент-Винсент Миллей? «Детство — это королевство, где никто не умирает». Я был дитя поколения, не знавшего нужды и лишений, не раздавленного катком войны, и моя ранняя молодость была счастливой порой — если только не считать смерти матери, — не омраченной суровой реальностью. Я не думал о скоротечности времени, не видел необходимости в том, чтобы смотреть на жизнь в перспективе. Можно сказать, что я жил моментом. Как только мне вручили диплом колледжа, я первым же автобусом уехал в Нью-Йорк, где был принят на работу помощником редактора в издательстве. Это был 1980 год, и моя стартовая зарплата составляла шестнадцать тысяч долларов в год. Я не проявлял особого интереса к издательскому делу и, конечно, никогда не видел себя редактором. Но работа позволяла мне арендовать небольшую студию на углу 6-й улицы и жить припеваючи. И я с головой окунулся в работу — разбирал завалы из никому не нужных рукописей начинающих авторов. Но зато я смотрел по пять фильмов в неделю и по еще действующему студенческому покупал дешевые билеты в филармонию и на балет. Я засиживался допоздна, пытаясь писать короткие рассказы, и, бывало, выползал из своей конурки, чтобы успеть на последний ноктюрн в джаэ-клуб. Тогда же я познакомился — к своему удивлению — с виолончелисткой по имени Энн Вентворт.

Это была молодая женщина, гибкая как тростинка — иначе и не скажешь, — высокая, со светлыми струящимися волосами и прозрачной кожей (неужели идеал существует?). Помню, как впервые увидел ее на импровизированном бранче в квартире своего приятеля, жившего по соседству с Колумбийским университетом. Его берлога была такой же малогабаритной, как и моя. Но в ней было четыре венецианских окна, сквозь которые комнату заливало каким-то божественным светом. Когда я впервые увидел Энн, на ней была прозрачная шелковая юбка, и в золотистом сиянии утреннего солнца сквозь ткань просвечивали ее длинные ноги. Я тотчас подумал, что это и есть та самая нью-йоркская богемная девушка моей мечты… с виолончелью в придачу.

Она не просто играла на виолончели — она была одаренной. Даже ее сокурсники по Джульярдской школе говорили о ней с придыханием, называя великим талантом и интеллектуалкой.

Но что мне больше всего запомнилось в Энн, так это то, что в ней удивительным образом сочетались житейская практичность и наивность. Она блестяще разбиралась в литературе и музыке. Меня это восхищало. Как и ее улыбка с какой-то легкой грустинкой — намек на то, что, несмотря на излучаемый оптимизм (Энн предпочитала видеть стакан наполовину полным, а жизнь представляла смелым предприятием, сулящим большие возможности), она была рефлексирующей натурой. Энн могла расплакаться, когда смотрела кино или слушала музыку (особенно медленные пассажи сонат Брамса). Она плакала после секса, которому мы предавались при каждом удобном случае. И особенно горько она плакала, когда спустя четыре месяца я разорвал наши отношения.

И не то чтобы между нами что-то разладилось или меня утомили постоянные конфликты. Нет, единственной ошибкой Энн стало ее признание в том, что она меня любит, любит по-настоящему. Однажды она организовала для нас длинный уик-энд в их семейном бунгало в Адирондакских горах. Это было 30 декабря. За окном кружился пушистый снег. В камине горел огонь, и по бунгало разливался ароматный запах сосны; мы только что сытно отужинали и допили бутылку вина. Обнявшись, мы сидели на диване. Заглянув мне в глаза, она вдруг сказала:

— Знаешь, мои родители познакомились в двадцать лет, и с тех пор они вместе… вот уже четверть века. Мама как-то сказала мне, что в тот момент, когда она увидела моего отца, сразу поняла, что это Он. Ее судьба. Вот и я почувствовала то же самое, когда встретила тебя.

Я натянуто улыбнулся, пытаясь замаскировать неловкость. Но в душе понимал, что неправильно реагирую на ее слова, такие важные и так красиво произнесенные. Энн это заметила и крепче обняла меня, сказав, что не пытается меня заарканить; напротив, она готова ждать, если я на год уеду в Париж (где я планировал заняться писательством) или если я не готов жениться, пока нам обоим не исполнится двадцать пять.

— Я не хочу, чтобы ты чувствовал какое-то давление с моей стороны, — произнесла она тихо и нежно. — Я просто хочу, чтобы ты знал: для меня ты — мужчина моей жизни.

Больше мы к этой теме не возвращались. Но когда через несколько дней вернулись в город, я за одну ночь написал синопсис возможной книги о путешествии по Нилу от Каира до Хартума. Следующая неделя ушла на то, чтобы сочинить пробную главу, в основе которой лежал опыт моей двухнедельной поездки в Египет тем летом, когда я окончил колледж. Благодаря работе в издательстве я был знаком с литературными агентами, и мне удалось заинтересовать одного из них. Агент разослала мое предложение нескольким издательствам, и в одном ей ответили, что они редко рискуют связываться с новичками, к тому же такими молодыми, как я, но, пожалуй, готовы расстаться с тремя тысячами долларов аванса за книгу. Я тотчас согласился. И попросил отпуск на четыре месяца. Босс отказал мне, поэтому пришлось уволиться. После этого я поделился своей новостью с Энн. Думаю, больше всего ее расстроило не то, что я собирался исчезнуть в дебрях Северной Африки на несколько месяцев, а тот факт, что я вынашивал замысел в течение восьми недель и ни разу не обмолвился о своих планах.

— Почему ты не сказал мне? — тихо спросила она, и в ее глазах застыла боль.

Я лишь пожал плечами и отвернулся. Она взяла меня за руку:

— Я хочу сказать, что, с одной стороны, очень рада за тебя, Томас. Твоя первая книга, да еще по заказу крупного издателя. Это потрясающая новость. Но только я не понимаю, почему ты держал это в секрете.

И снова я пожал плечами, ненавидя себя за трусость.

— Томас, пожалуйста, поговори со мной. Я люблю тебя, и нам с тобой так хорошо вместе.

Я отдернул руку.

— Я больше не могу, — сказал я, и мой голос прозвучал чуть звонче шепота.

Теперь Энн смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Что ты не можешь?

— Это… быть с тобой. В любом случае, тебе нужен хороший парень, который будет довольствоваться мелкой жизнью…

Как только «мелкая жизнь» слетела с языка, я пожалел об этом. Потому что увидел, как Энн изменилась в лице. Будто ее ударили.

— Мелкая жизнь? Это то, что, по-твоему, я хотела для нас?

Конечно, я знал, что Энн нельзя назвать копией моей матери. Знал я и то, что она никогда бы не ввергла меня в домашний ад, в котором варился мой отец (даже при том, что он сам приложил руку к созданию этого ада). И какими бы убедительными ни были ее обещания не торопить меня с женитьбой, беда заключалась в том… что она любила меня. Она призналась, что я — тот человек, с которым она хотела прожить всю жизнь. Я просто не мог взять на себя такую ответственность. Поэтому и сказал:

— Я не готов к столь серьезному шагу, которого ты ждешь от меня.

И снова она потянулась ко мне. На этот раз я не позволил ей взять меня за руку. И снова в ее глазах были боль и недоумение.

— Томас, прошу тебя, не отталкивай меня вот так. Поезжай на три, на четыре месяца в свой Египет. Я буду ждать тебя. Это ничего не изменит между нами. И когда ты вернешься, мы сможем…

— Я не вернусь.

Ее глаза наполнились слезами. Она заплакала.

— Я не понимаю, — тихо сказала она. — Мы были…

Она замолчала на мгновение, а потом произнесла слово, которого я ждал и боялся:

— …счастливы.

Последовало долгое молчание. Она ждала моего ответа. Но не дождалась.

Прошли месяцы, и вот я проснулся в убогой каирской гостинице с чувством невероятного одиночества и растерянности. Я поймал себя на том, что снова и снова прокручиваю в голове тот разговор с Энн и задаюсь вопросом, почему оттолкнул ее. Конечно, у меня был ответ. Я пытался убедить себя в том, что поступил правильно, что так будет лучше. В конце концов, я принял честное и смелое решение. Я не стал связывать себя этими чертовыми узами обязательств. Я мог свободно порхать по жизни, пускаться в авантюры, флиртовать, колесить по свету, бежать хоть на край земли. И мне всего-то было чуть за двадцать, так зачем связывать свою жизнь с женщиной, которая подрежет крылья, закроет пресловутые горизонты?

Но был еще один вопрос, который терзал меня в ту ночь в каирском отеле: а ты-то любил Энн Вентворт?

На него у меня был один ответ: будь я открыт для любви, она бы непременно пришла. Но поскольку я ужасно боялся любить и быть любимым… то, наверное, лучше было сразу сжечь мосты, уничтожив надежду на совместное будущее.

После той мучительной nuit blanche[4] в Каире я решил покончить с сантиментами. И с таким энтузиазмом впрягся в работу, прочесывая Египет вдоль и поперек, что сам удивлялся собственной прыти. Каждый день я находил для себя что-то новое, неизведанное, экстремальное, и на сомнения и рефлексии не оставалось ни времени, ни сил. Но спустя полгода, когда я «на перекладных», через Рим, добрался из Каира в Нью-Йорк, ощущение внутренней пустоты снова захлестнуло меня. Я вернулся в свою квартиру, которую на время отсутствия сдавал приятелю-актеру, и обнаружил, что понятие о личной гигиене у моего квартиранта было на уровне крысы. Первую неделю я только и занимался дезинфекцией своего жилища, пытаясь решить проблему тараканов, которая приобрела масштаб катастрофы. Когда квартира вновь стала пригодной для жилья, я убил еще две недели на ремонт — перекрашивал стены, циклевал пол, менял плитку в ванной. В глубине души я знал, что за этим порывом стоит вовсе не страсть к чистоте и порядку. Затеянный ремонт был поводом уклониться от необходимости подхлестнуть работу над книгой, а еще он отвлекал меня от навязчивой идеи позвонить Энн Вентворт и разведать, не хочет ли она меня вернуть.

По правде говоря, я сам не знал, чего хочу. Я скучал по ней, но в то же время понимал, что мой звонок будет означать капитуляцию. Искушение было велико — по вполне понятным причинам. Очаровательная, талантливая и (самое главное) душевная женщина, которая обожала меня и хотела только лучшего для меня, для нас. Неудивительно, что по вечерам я буравил взглядом телефон и уговаривал себя снять трубку и позвонить. Правда, тут же одергивал себя, напоминая, каким может быть продолжение.

Только теперь я могу понять логику молодого человека, убеждающего себя в том, что впереди ждут новые приключения, которыми так богат этот большой и неизведанный мир, а стабильность и счастье — это всего лишь синонимы западни.

Так что телефонная трубка покоилась на рычаге, и Энн так и не дождалась моего звонка. Все бы ничего, но заказ на книгу никто не отменял. Так что, как только подсохла свежая краска и на моем крохотном островке манхэттенской недвижимости воцарился прежний порядок, я засел за работу. На моем банковском счете лежало 3500 долларов, и я прикинул, что шести месяцев мне вполне хватит, чтобы скроить из своих многочисленных путевых заметок некое связное повествование. В те времена жизнь на Манхэттене была доступна не только корпоративной элите. Аренда студии обходилась мне ежемесячно в 310 долларов. Но в кино по-прежнему можно было сходить за пять долларов. Дешевые места в Карнеги-Холл стоили восемь долларов. Позавтракать в украинской кофейне на углу моего дома я мог за два с половиной доллара. Зная, что банковской заначки мне в лучшем случае хватит на четыре месяца безбедной жизни, я нашел работу в книжном магазине на новомодной 8-й улице. Четыре доллара в час, тридцать часов в неделю. Эта зарплата покрывала мои расходы на еду, предметы первой необходимости и даже позволяла пару раз в неделю посещать ночные заведения.

Те восемь месяцев, что я корпел над книгой «Под палящим солнцем: Египетская эпопея», теперь представляются мне счастливым и беззаботным временем. Ни обязательств, ни долгов, ни брачных уз. Напечатав последнюю строчку своей первой книги — январской ночью, когда за окном свирепствовала снежная буря, — я отметил это событие бокалом вина и сигаретой, потом упал в кровать и проспал четырнадцать часов кряду. Затем последовали несколько недель мучительных правок, когда я вычеркивал повторы, бредовые фразы, избитые метафоры и прочие ляпы, которые обязательно прокрадываются в черновики. Я лично доставил рукопись издателю. После чего укатил на пару недель в Ки-Уэст, в гости к однокашнику, где устроил себе дешевый отдых в американских тропиках: нежился на солнце, выпивал в барах, упорно не читал романы Эрнеста Хемингуэя и старался не думать о судьбе своей книги.

Но все сложилось как нельзя лучше: Джудит Каплан, мой издатель, назвала книгу «удачным дебютом» и «приятным чтивом». Ее публикация не осталась незамеченной: по меньшей мере в шести общенациональных изданиях появились положительные отзывы. Однако все решила короткая заметка в «Нью-Йорк таймс». Мне позвонили сразу несколько редакторов популярных журналов. Книгу издали тиражом в четыре тысячи экземпляров, и остатки были быстро распроданы по заниженной стоимости. Но главное было то, что я опубликовал свою первую книгу. И Джудит, решив, что я подаю надежды (особенно в свете той знаковой заметки в «Таймс»), пригласила меня на ланч в дорогой итальянский ресторан через неделю после моего возвращения из Аддис-Абебы, куда я ездил по заданию журнала «Трэвеллер».

— Тебе известно, как Толстой отзывался о журналистике? — спросила она, узнав о том, что я завален предложениями от журналов и уже давно забросил работу в книжном магазине. — Он называл ее борделем. И, как это бывает в борделях, однажды став его клиентом, ты быстро превращаешься в завсегдатая.

— Я рассматриваю работу в журналах исключительно как возможность путешествовать по миру за чужой счет и вдобавок получать по доллару за каждое слово.

— В таком случае, если бы я предложила тебе подумать о новой книге для нас…

— Я бы ответил: «У меня уже есть идея».

— Что ж, отличное начало. И как звучит эта идея?

— Коротко: Берлин.

Следующие полчаса я рассказывал о том, какой видел свою жизнь в Берлине, где планировал написать что-то вроде документально-художественного романа… о двенадцати месяцах на этом западном островке свободы, зажатом в тисках восточного монстра, где два великих «изма» двадцатого столетия трутся друг о друга, подобно тектоническим плитам; о городе, который гордится своим анархизмом и традициями полусвета и где по-прежнему витает дух декаданса Веймарской республики. Тем интереснее он был для человека со стороны, мечтающего окунуться в нервную, замкнутую реальность великой столицы с бурным и зловещим прошлым, ныне обреченной на сожительство с постылым серым коммунизмом.

— Только не говори мне, что все это ты придумал сейчас, — сказала Джудит, когда я замолчал. — Но звучит заманчиво, может получиться чертовски увлекательная книга… особенно если ты повторишь успех своей египетской эпопеи и так же интересно расскажешь о людях, с которыми повстречаешься. В этом твоя сила, Томас: тебя завораживает мир чужих судеб, и ты, как никто, понимаешь, что каждая жизнь — это отдельный роман. — Она прервалась на глоток вина. — А теперь иди домой и пиши убойный синопсис, чтобы мне не пришлось воевать с отделом продаж и маркетинга. И попроси своего агента, пусть мне позвонит.

Синопсис был написан и представлен через неделю. А еще через три недели я получил «добро» от своего издателя (о, эти славные времена, когда издательский бизнес был честным, готовым поддержать даже самый скромный замысел, я уж не говорю про внимание к авторам). Мой агент тоже постаралась, выбив для меня аванс в девять тысяч долларов — с немедленной выплатой половины. Учитывая, что эта сумма втрое превышала мой первый контракт, я был на седьмом небе от счастья. Тем более что мне удалось помахать новым контрактом перед носом редакторов нескольких журналов, что вылилось в три заказа от «Трэвеллер», «Нэшнл географик» и «Атлантик мансли», которые пополнили мой банковский счет еще на пять тысяч. Я начал наводить справки о стоимости жизни в Берлине и обнаружил, что в дешевом квартале Веддинг можно найти комнату за 150 марок в месяц, что по тем временам составляло около ста долларов. Решив, что книга только выиграет, если мне удастся изнутри понаблюдать за перипетиями «холодной войны», я отправил свое резюме и экземпляр египетской книги на «Радио „Свобода“» в Вашингтон. Эта радиостанция, финансируемая правительством США, транслировала новости — а с ними и американский взгляд на мир — на все страны за «железным занавесом». В сопроводительном письме я объяснил, что планирую провести год в Берлине, и поинтересовался, нет ли в их берлинском бюро вакансии для писателя.

Я не рассчитывал получить ответ и мысленно записал себя в аутсайдеры. Мне казалось, что эта организация принимает на работу исключительно ярых антикоммунистов, к тому же билингвов. Но однажды вечером — о, чудо! — пришло письмо из Вашингтона. Мне писал некий джентльмен по имени Хантли Кренли, директор по составлению программ. Он сообщал, что его крайне заинтересовали моя книга и резюме, так что он отправляет их Джерому Велманну, шефу берлинского бюро «Свободы». По прибытии в Берлин мне следует обратиться к нему. А уж мистер Велманн сам решит, принять меня или нет.

Спустя неделю — снова сдав квартиру в субаренду, собрав свой единственный чемодан и облачившись в тяжелую армейскую шинель — я сунул это письмо в англо-немецкий словарь, который закинул в сумку. Погасив свет и заперев дверь на оба замка, я отправился на автобусе в аэропорт Кеннеди. Был мрачный январский вечер с ледяным дождем, который никак не хотел смениться снегом. В аэропорту я зарегистрировал свой багаж, получил посадочный талон, прошел секьюрити-контроль и втиснулся в узкое кресло самолета. Глядя, как исчезает в вечернем полумраке манхэттенский пейзаж, я убаюкивал себя привычным виски и, как только лайнер набрал высоту и устремился на восток, провалился в сон.

После многочасового сна голова была тяжелой и гудела — сказалось количество выпитых порций скотча. Я посмотрел в иллюминатор и не увидел ничего, кроме плотной серой массы облаков. Потом облака сменились дымкой, дымка растаяла, и там, внизу, открылась…

…земля. Квадратики полей. Здания. Очертания большого города вдоль изрезанной линии горизонта. Это зрелище разом вывело меня из анабиоза, в котором я провел ночь, скрючившись в кресле. Прошло еще минут десять, прежде чем самолет коснулся земли. Я полез в карман, достал кисет с табаком и листки бумаги для самокруток — они были моими постоянными спутниками еще со времен последнего курса колледжа, а в последний год помогали переживать муки творчества. Проще говоря, я стал заядлым курильщиком, пока писал свою первую книгу, и теперь, чтобы протянуть день, мне требовалось не меньше пятнадцати сигарет. Вот и сейчас, хотя не погасло табло, я уже доставал свои курительные причиндалы и ловко мастерил самокрутку, чтобы затянуться сразу, как только зайду в здание терминала.

Земля. Поля. Здания. Типичный многоэтажный силуэт Франкфурта, самого меркантильного и эстетически пресного из германских городов. Я начал учить немецкий еще на первом курсе колледжа. Между нами всегда были сложные отношения: любовь к плотным формам и структурному порядку немецкого языка сочеталась с отчаянием, которое охватывало меня, когда я зубрил дательный падеж и слова длиной в десятки букв, немыслимые для запоминания, особенно если живешь в другой стране. Какое-то время я носился с идеей поехать учиться в Германию, но вместо этого взялся редактировать студенческую газету. Как я мог думать, что быть главным редактором университетской газеты важнее и престижнее, чем играть роль принца-студента[5]где-нибудь в Тюбингене или Гейдельберге и болтаться по европейским столицам? Это был первый и последний раз, когда я сознательно принял карьеристское решение, и оно же стало для меня хорошим уроком. Я понял: если перед тобой стоит выбор между чем-то практическим, с перспективой профессионального роста, и возможностью исчезнуть из города, всегда выбирай последнее.

И вот теперь — словно в подтверждение усвоенного урока — я снова громко хлопнул дверью перед носом привычной жизни и прыгнул в самолет, улетающий на восток. После того как мы приземлились во Франкфурте и прошли положенные пограничные формальности, я пересел на другой рейс, чтобы отправиться еще дальше на восток. Меньше чем через час я выглянул в иллюминатор. Вот она, прямо под нами.

Стена.

Пока самолет, снижаясь, кружил над восточной границей Берлина, очертания этой длинной, змеевидной бетонной постройки становились все более четкими. Даже с такой высоты она производила впечатление основательной, суровой, нерушимой. Но прежде чем облака рассеялись и Стена стала театральной реальностью, мы тридцать минут сотрясались в турбулентном воздушном пространстве Германской Демократической Республики, вынужденные (как объяснил американский пилот) спуститься до десяти тысяч футов, чтобы пролететь над территорией этой чужой страны.

— Они опасаются, что если гражданские самолеты поднимутся выше, — объяснила мне дама с соседнего кресла, — то смогут вести разведку с воздуха. В интересах врага, каковым они считают все страны, не входящие в Варшавский договор и «братский союз» социалистических тюрем, таких как Куба, Албания, Северная Корея…

Я с любопытством посмотрел на свою соседку. Чуть за пятьдесят, в строгом костюме, грубоватое лицо; она попыхивала сигаретой НВ (пачка лежала на подлокотнике), и в ее глазах отражался утомленный ум человека, повидавшего многое из того, что лучше бы никогда не видеть. Я это сразу почувствовал.

— У вас был опыт знакомства с такой тюрьмой? — спросил я.

— Почему вы так решили? — спросила дама, глубоко затянувшись сигаретой.

— Просто предположил.

Она затушила сигарету и тут же потянулась за следующей:

— Я знаю, через две минуты они включат табло «Не курить», но, пролетая над этим местом, я просто не могу не закурить. Это как павловский условный рефлекс.

— И когда же вы вырвались на свободу?

— Тринадцатого августа 1961 года. За несколько часов до того, как они закрыли все границы и начали строить этот «Антифашистский оборонительный вал», который вы видите внизу.

— Как вы узнали, что надо уезжать?

— Вы задаете много вопросов. И у вас неплохой немецкий. Вы журналист?

— Нет, просто человек, который задает много вопросов.

Она сделала паузу, бросив на меня вопросительный взгляд и явно раздумывая, можно ли мне доверить свою историю; и в то же время она горела желанием поделиться ею.

— Хотите настоящую сигарету? — спросила моя соседка, заметив, что я скатываю самокрутку на крышке чемоданчика с пишущей машинкой «Оливетти».

— Не откажусь.

— Забавная машинка, — сказала она.

— Подарок в дорогу.

— От кого?

— От моего отца.

Вечером накануне моего отъезда я договорился встретиться с отцом в его любимой «японской точке» — такой называл японский ресторан на Лексингтон-авеню, куда любил захаживать в сороковые. За ужином он опрокинул три «Сакетини» (мартини с саке), а потом попросил официанта принести ему кое-что, оставленное в гардеробе. Так я получил в подарок авторучку и новенькую красную пишущую машинку «Оливетти» — чудо современного итальянского дизайна. Я опешил от такой щедрости и был впечатлен его хорошим вкусом. Но когда я сказал ему об этом, он лишь рассмеялся:

— Дорис — баба, с которой я сейчас живу, — это она выбирала. Сказала, что такому известному писателю, как ты, необходима крутая пишущая машинка. Знаешь, что я ей ответил? «Когда-нибудь и я прочту книгу своего сына».

Он вдруг поморщился, спохватившись, что разоткровенничался и сболтнул лишнее.

— Должно быть, он славный человек, — сказала моя соседка, разглядывая стильный пластиковый футляр красного цвета, в котором хранилась машинка.

Я ничего не ответил. Только улыбнулся. Она это заметила:

— Не угадала?

— Он сложный человек.

— И наверное, очень вас любит… только не знает, как это выразить. Отсюда и такой красивый подарок. Если вы не журналист, тогда точно писатель.

— Так кто вам подсказал, что пора бежать из ГДР? — спросил я, быстро сменив тему.

— Никто. Я подслушала разговор. — Она опустила голову и понизила голос: — Мой отец… он был видным партийцем в Лейпциге. И входил в группу особо доверенных лиц, которые получали информацию из Берлина, с самого верха. Мне было тридцать в то время. Замужем, детей не было, мечтала бросить мужа — функционера из правительственного ведомства, где я тоже работала. Поскольку мой отец занимал высокий пост, меня устроили на должность, которая считалась пределом мечтаний по гэдээровским стандартам: старший администратор одной из крупнейших международных гостиниц города. Каждую субботу я приходила на обед к родителям. Мы были очень близки, тем более что я была их единственным ребенком. Отец души во мне не чаял, хотя я — из-за его высокого положения в партии — никогда не выражала вслух то, что думала. Что наша страна все больше напоминает место, где ты либо с партией, либо перед тобой закрываются все двери. Я хотела путешествовать по миру. Но выехать куда-то было просто невозможно, разве что в другие, такие же серые братские социалистические государства. Конечно, я не озвучивала свои настроения родителям, убежденным коммунистам. Но вот однажды, во время субботнего обеда, я отлучилась в ванную, а возвращаясь, услышала из коридора, как отец говорит матери, что в воскресенье ей следует остаться дома и не подходить к телефону, поскольку ночью произойдут «великие перемены». У меня было такое чувство, будто земля уходит из-под ног. В последние недели и даже месяцы ходили упорные слухи, что правительство готовится наглухо закрыть границы, которые в Берлине все еще оставались условными. Я поняла, что у меня в запасе всего несколько часов и надо действовать, если я действительно хочу вырваться. Я посмотрела на часы. Было без двенадцати минут три.

Я взяла себя в руки. Как ни в чем не бывало, вернулась в гостиную. Допила кофе с родителями, а потом извинилась, сославшись на то, что договорилась с подружкой поплавать в бассейне. Я поцеловала родителей на прощание, с трудом подавив желание крепко обнять их, особенно отца, потому что чувствовала, что расстаюсь с ними надолго. Потом на велосипеде поехала домой. К счастью, Стефан, мой муж, в тот день играл в футбол со своими коллегами — чиновниками из жилищного департамента. Дома я собрала кое-что из вещей: смену одежды, небольшую пачку западногерманских марок, паспорт и весь запас местной валюты. Сборы заняли у меня минут десять, не больше. Потом я, опять же на велосипеде, поехала на вокзал Хауптбанхоф и села на экспресс до Берлина, который отходил в пятнадцать сорок восемь. Через два часа я была на месте. В Берлине у меня был друг, Флориан, с которым — теперь-то об этом уже можно говорить — у нас была романтическая связь. Не любовь. Просто были отдушиной друг для друга. Встречались, когда он приезжал в Лейпциг или я изредка вырывалась в Берлин. Он был журналистом, работал в партийной газете «Нойес Дойчланд». Но также как и я, втайне все больше сомневался в режиме, в нашем будущем. В свой последний приезд в Лейпциг, двумя неделями раньше, он сказал мне, что у него в Берлине есть друг, который знает место, где можно незаметно проскочить из парка Фридрихсхайн в Кройцберг, минуя пограничные кордоны. Так что сразу по приезде в Берлин я позвонила Флориану. Мне повезло — он оказался дома. Недавно он развелся с женой и в тот день встречался со своей пятилетней дочерью Юттой. Он как раз вернулся домой, проводив дочь к матери, когда я позвонила. Его квартира находилась в районе Митте. Я пешком дошла туда от Александерплац. Подойдя к дому, я попросила его выйти на улицу, опасаясь, что в квартире стоит прослушка. Тогда я и рассказала ему все, что знала, о том, что ночью произойдут «великие перемены» и границу наверняка закроют. Флориан ни разу не задал мне вопрос: «А ты уверена в этом?» Он безоговорочно верил мне. В следующее мгновение он начал размышлять вслух. Ты знаешь, что моя бывшая жена занимает очень высокий пост в партии. Если я сейчас вернусь за Юттой, она может что-то заподозрить. Но когда они завтра закроют границу… И опять-таки, что лучше? Чтобы моя дочь ушла со мной на Запад или осталась здесь, со своей матерью? Этот монолог продолжался несколько минут. Сгустились сумерки. Было около восьми вечера. Время неумолимо утекало. Я посмотрела на часы и сказала, что мы должны уходить сейчас же. Он кивнул и попросил меня ждать на улице. Была теплая августовская ночь. Я выкурила две сигареты, пока ждала его и разглядывала улицу. Серые здания угнетали своим усталым видом, унылыми фасадами, окрашенными в цвета функциональной палитры коммунизма. Я думала об отце и о том, что будет с его карьерой после моего бегства. Я думала о Флориане и надеялась, что он найдет предлог забрать Ютту и увезти ее вместе с нами. Но когда он вышел из дома, на нем лица не было. «Я только что звонил Марии. Но они куда-то ушли. Если подождать, пока они вернутся… да нет, вряд ли она отдаст мне Ютту в одиннадцать вечера, не поинтересовавшись, в чем дело. Так что…» Он опустил голову, и я расслышала, как он тяжело сглотнул подступившие рыдания. Потом он вытер глаза и сказал: «У меня есть второй велосипед. Едем во Фридрихсхайн». За двадцать минут мы доехали от Митте до пограничной дороги. На стороне ГДР дежурили двое солдат из народной полиции, охранявшие ворота, разделяющие Восток и Запад. Но мы видели, что солдаты очень внимательно просматривают документы и никого не пропускают на ту сторону, хотя до сих пор попасть из одного сектора города в другой можно было вполне легально. Мы проскочили в переулок, к жилому дому, который выходил на улицу, параллельную границе. Друг Флориана сказал, что ключ от квартиры будет лежать на крышке силового ящика в холле. Я затаила дыхание, пока Флориан искал его. Наконец мы открыли дверь и оказались в заброшенной квартире: несколько матрасов на полу, грязный туалет, разбитое окно. К оконной раме была прикреплена веревочная лестница. Флориан выглянул на улицу. Сказал, что все чисто. Он сбросил лестницу и приказал мне спускаться вниз. Меня охватил ужас. Я страшно боюсь высоты, а мы были на третьем этаже. Лестница была такой хлипкой, такой опасной, и, едва ступив на нее, я поняла, что она меня не выдержит… хотя в то время я весила всего-то пятьдесят кило. Я сказала Флориану, что не смогу… что мне страшно. Он в буквальном смысле схватил меня за загривок и силой вытолкнул из окна. Спуск занял, наверное, секунд тридцать, потому что, как только я схватилась за веревку, мне стало ясно, что она вот-вот порвется. До земли оставалось метров десять, когда это случилось. Я вдруг полетела вниз — и, поверьте, падение с десятиметровой высоты кажется вечностью. Я приземлилась на левую ногу и раздробила колено. Боль была невыносимой. Сверху раздался громкий шепот Флориана:

«Беги. Беги сейчас же!»

«Ты должен пойти со мной», — зашептала я в ответ.

«Мне надо найти другую веревку. Ты пока иди, я следом. Встретимся через несколько часов у Гедехтнискирхе[6]на Кудамм»[7].

«Я не могу двигаться, — закричала я. — Колено…»

«У тебя нет выбора. Иди».

«Флориан… прыгай!»

«Не стой. Иди».

И он исчез в окне. Колено меня убивало. Я не могла опереться на левую ногу. Но как-то мне удалось, чуть ли не ползком, преодолеть тридцать метров до участка нейтральной полосы, а оттуда уже попасть в западную часть города. Поскольку Стены как таковой еще не было — с колючей проволокой и вооруженными пограничниками, которые стреляли на поражение, — по ту сторону, в Кройцберге, меня не поджидали западноберлинские солдаты. Заметил меня — лежавшую на земле, чуть живую от боли — какой-то турок, возвращавшийся домой. Он присел на корточки и дал мне сигарету. Прошло, должно быть, около часа, прежде чем я услышала рев кареты «скорой помощи», но к тому времени я уже была в полубессознательном состоянии, а потом и вовсе отключилась. Очнулась я в больничной палате. Рядом стоял врач, который сообщил мне, что я не просто сломала колено, но еще и порвала ахиллово сухожилие, так что восемь часов, пока шла операция, находилась под наркозом. Рядом с ним стоял полицейский, который приветствовал меня в Бундесрепублик. Он сказал, что мне несказанно повезло, поскольку сразу после полуночи ГДР закрыла границу.

«Удалось ли проскочить человеку по имени Флориан Фаллада?» — спросила я полицейского.

Он лишь пожал плечами:

«Я понятия не имею, кто пересек границу прошлой ночью. Знаю лишь то, что сейчас покинуть ГДР абсолютно невозможно. Теперь это наглухо закрытое государство».

Наш самолет вдруг клюнул носом и стремительно понесся к земле. Облака расступились, и я увидел, что мы садимся. В последние десять минут полета я как будто перенесся в другое измерение, растворившись в истории этой женщины.

— А вы знаете, что произошло с Флорианом? — спросил я.

— Десять лет я ничего о нем не слышала, — ответила она. — Сама я нашла работу во Франкфурте, тоже в гостиничном бизнесе, за эти десять лет успела выйти замуж и развестись. Я сделала карьеру, стала директором по продажам гостиничной сети «Интерконтиненталь» в Германии. Во время Лейпцигской торговой ярмарки 1972 года я вернулась в свою родную страну с рабочей поездкой. В отеле, где я остановилась, единственной доступной газетой оказалась коммунистическая подстилка, «Нойес Дойчланд». И кто же в выходных данных значился как главный редактор? Флориан Фаллада!

Наш лайнер замер на летном поле. За окном падал снег. К переднему выходу медленно подогнали трап.

— И вы никогда не пытались связаться с ним? Не пытались выяснить, что с ним произошло, почему он не перешел границу вместе с вами?

Она посмотрела на меня так, словно видела во мне самого наивного человека на земле:

— Мое общение с Флорианом стоило бы ему карьеры. И, поскольку я все-таки любила его…

— Но наверняка вам хотелось узнать, почему он не пошел следом за вами?

И опять она окинула меня слегка скептическим, насмешливым взглядом:

— Флориан не перешел границу, потому что порвалась лестница. Возможно, ему не удалось быстро найти еще одну веревку и не хватило времени добраться до нейтральной полосы. Возможно, он не нашел в себе сил бросить дочь. А может, он просто решил, что его долг — остаться в стране, которую он называл своей родиной, несмотря на все лишения, которые она для него готовила. Кто знает? Но тот секрет — что он был в минутах от бегства из страны — знают только двое. Он и я. Впрочем, теперь и вы тоже знаете. И возможно, задаетесь вопросом, почему незнакомая пожилая женщина, которая слишком много курит и слишком много говорит, решила рассказать вам, мистер Молодой Американский Писатель, эту глубоко личную историю.

Да потому, что сегодня я прочитала во «Франкфуртер альгемайне цайтунг», что Флориан Фаллада, главный редактор газеты «Нойес Дойчланд», два дня назад скончался от сердечного приступа в своем рабочем кабинете в Восточном Берлине. А теперь я с вами прощаюсь.

— Как ваше имя? — спросил я.

— Мое имя останется при мне. Но ведь я подкинула вам хорошую историю, ja[8]? Здесь вы найдете немало подобных историй. Перед вами встанет только одна проблема: разобраться, какие из них правдивы, а какие выдуманы от начала и до конца.

Из динамиков вырвался узнаваемый сигнал. Все начали вставать со своих мест и готовиться к встрече с миром, который ждал их на выходе из самолета. Придерживая в руках пишущую машинку, я надел свою армейскую шинель.

— Дайте-ка угадаю, — сказала женщина. — Ваш отец всем своим видом дает понять, что не одобряет род ваших занятий, но у вас за спиной хвастает своим сыном — писателем.

— Мой отец живет своей жизнью, — сказал я.

— И вы никогда не заставите его понять и оценить вашу. Так что не расстраивайтесь. Вы молоды. Ваша жизнь пока еще tabula rasa[9]. Слушайте чужие истории и набирайтесь опыта.

С этими словами она кивнула мне на прощание, возвращаясь в собственную жизнь. Но когда мы прошли в здание терминала и встали у ленты выдачи багажа, она снова оказалась рядом со мной, и я услышал:

— Wilkommen in Berlin[10].

Глава вторая

КРОЙЦБЕРГ.

Молодая женщина упала с лестницы в районе Фридрихс-хайн в Восточном Берлине и, с трудом преодолев тридцать ярдов, оказалась в Кройцберге. Где ее, покалеченную, подобрал случайный прохожий-турок. Уже через несколько часов после этого малозначительного эпизода полоска земли, которую она только что пересекла, стала частью самой укрепленной границы на планете Земля.

Отфридрихсхайна до Кройцберга.

Всего несколько шагов.

Пока не воздвигнута Стена.

И больше ни шагу.

Утром, на третий день своего пребывания в Берлине, я доехал на метро до Морицплац, и прямо передо мной возник контрольно-пропускной пункт на Хайнрих-Хайне-штрассе. Генрих Гейне. Я читал его в колледже. Один из классиков немецкого романтизма — и надо же, теперь его имя носит КПП на границе между Востоком и Западом. Несомненно, власти ГДР ухватились за антибуржуазные поэмы Гейне, сочтя их доказательством его истинной преданности «делу рабочих». Между тем на Западе многие видели в нем одного из самых ветреных литературных персонажей, а его работы, в значительной мере оторванные от повседневной реальности, называли верхом буржуазного нарциссизма и не рассматривали всерьез. Можно по-разному относиться к этому поэту, но я, разглядывая КПП Хайнрих-Хайне, думал только об одном. Как это было с ним при жизни, так оно и продолжается спустя сто двадцать восемь лет после его смерти. Поскольку он был и остается писателем, который соединил в себе противоречия немецкого сознания, то и заслуживает того, чтобы принадлежать обеим частям ныне разделенной земли.

Однако по прибытии в Берлин тремя днями ранее географически я оказался далеко от Хайнрих-Хайне-штрассе. Моим временным пристанищем стал пансион по соседству с Кудамм, в самом сердце элегантной площади Савиньи. Его рекомендовал путеводитель «Берлин по дешевке», который я отыскал в Нью-Йорке. Это была маленькая аккуратная гостиница, предоставляющая номер с завтраком за сорок дойчемарок за ночь, что в 1984 году составляло примерно двенадцать долларов, — цена сносная, если остановиться на недельку-другую, но совершенно неприемлемая для длительного проживания писателя со скромным бюджетом. Обращенный фасадом на оживленную площадь Савиньи, пансион Вайссе был для меня, если хотите, мягкой посадкой в Берлине. Моя комната — с жесткой односпальной кроватью, простой мебелью в скандинавском стиле, безупречно чистым санузлом, прекрасно функционирующим отоплением, звуконепроницаемыми окнами и большим письменным столом, на котором вольготно разместилась пишущая машинка, — приводила меня в восторг. Я пребывал в совершенной прострации после тринадцатичасового перелета из Нью-Йорка через Франкфурт, но матрона на ресепшен — не иначе как сама фрау Вайссе — сразу расположила меня к себе, разрешив заселиться в номер на целых три часа раньше положенного времени.

— Я даю вам номер с очень красивым видом, — сказала она. — И, зная о вашем приезде, мы включили отопление рано утром. В Берлине в эти дни просто арктический холод. Пожалуйста, не рискуйте гулять в такой моров. Мне бы не хотелось, чтобы вы слегли и испортили себе отдых.

Конечно, я не мог усидеть в номере и вышел на прогулку — тремя часами позже, когда утихла вьюга. Я дошел до газетного киоска у станции S-Bahn[11] «Савиньи-плац», где купил газету «Интернэшнл геральд трибюн», пакетик табака, сигаретную бумагу и бутылочку бренди «Асбах-Урбранд» (идея покупки алкоголя в газетном киоске пришлась мне по душе). Потом нырнул в итальянскую закусочную. Съел огромную порцию спагетти «карбонара», запивая домашним красным вином. Прочитал газету и за парой чашек эспрессо выкурил две самокрутки, изучая публику за соседними столиками. Посетителей условно можно было разделить на две группы: бизнесмены в деловых костюмах из близлежащих офисов, располагавшихся вдоль всей Курфюрстендамм, и, судя по стандартному артхаусному прикиду — кожаным курткам, черным водолазкам, очкам а-ля Бертольт Брехт и пачкам сигарет «Житан», представители креативного класса. У меня не было никаких сомнений в том, что языком общения в этой среде был лингва франка, на котором изъяснялась культурная прослойка любого столичного города.

После ланча — мне удалось продержаться на улице минут двадцать, прежде чем свирепый холод загнал меня обратно в гостиницу, — я прошелся по кварталу, мимо уцелевших элегантных бюргерских особняков девятнадцатого века, дорогих и поражающих продуктовым изобилием гастрономов, модных бутиков, отличных книжных магазинов и палаццо классической музыки. Эта прогулка по богатым улицам, больше напоминающая ритмичный танец замерзающего путника, убедила меня в том, что я попал в один из самых приятных кварталов Западного Берлина. А если к этому добавить тепло и уют пансиона Вайссе… так можно сказать, что и в рай.

Мне было совершенно очевидно, что надо как можно скорее выбираться из этого райского уголка. Я ведь хотел написать книгу, в которой пульсирует нерв города. Но разве можно погружаться в атмосферу напряжения, а потом возвращаться домой, в обитель сытой жизни? Нет, я должен был находиться в самом беспокойном квартале.

Возможно, причиной того, что я заранее озаботился вопросом своей «резиденции», толком не изучив географию города, стала книга, которую я читал в те дни. Пока снегопад и холод держали меня взаперти, я проводил время в своей комнате, слушая по радио джаз и зачитываясь романом Кристы Вольф «Размышления о Кристе Т.». Он заинтриговал меня тем, что, хотя автор была признана и обласкана властями ГДР, его нельзя было назвать пропагандистским произведением. Скорее эта сказка о добропорядочной, обыкновенной женщине, проживающей заурядную жизнь в Восточной Германии, была пропитана тихим отчаянием. В романе многое осталось невысказанным, хотя и угадывалось без слов. С каждой перевернутой страницей все сильнее звучал подтекст, протестующий против унылой монотонности общества, которое требует полной покорности. Вот почему у меня сложилось впечатление, что роман на самом-то деле о подавлении личности. Но то, как была выражена эта идея — ни разу не произнесенная вслух, — вызывало у меня и восхищение, и тревогу. Я задался вопросом: удастся ли мне понять этот город? Не оказался ли я на территории, где все обманчиво, где противоречия, изоляция, геополитическая шизофрения настолько глубоки и многослойны, что мне никогда не проникнуть сквозь толщу этих наслоений?

Первые два дня заточения в пансионе едва ли помогли мне продвинуться в сборе материала. И я решил, что проигнорирую совет фрау Вайссе воздерживаться от прогулок. Так что вечером четвертого дня я рискнул пройти две мили от Савиньи-плац до филармонии. Снегопад, бушевавший в городе последние семьдесят два часа, закончился, но по-прежнему дул ледяной ветер. Спустившись вниз по бульвару Курфюрстендамм — с его ярко освещенными универмагами, современными офисными зданиями и будничной суетой, — я пожалел о своем намерении прорываться дальше по такому морозу, тем более что шел наудачу. Билеты на концерт были давно распроданы. Даже фрау Вайссе, у которой, кажется, были связи повсюду, не смогла мне ничем помочь.

— Это вечная проблема, когда дирижирует фон Караян. Но возможно, если вы придете пораньше, в кассе будет возврат брони.

До филармонии я добирался кружным путем почти час. Но прежде дошел до Потсдамской площади, которая произвела на меня впечатление заброшенной пустоши, и здесь произошла моя первая встреча со Стеной. Дотронувшись до нее одетой в перчатку рукой, я еще сильнее ощутил суровую прочность, неприступность и откровенное уродство этого монстра. Вдалеке, на западной стороне, переливался огнями вызывающе дерзкий офисный исполин, маяк капитализма, казавшийся отсюда миражом. Это было здание издательской империи Акселя Шпрингера. Вглядываясь в окна на верхнем этаже, я почему-то представил себе людей по ту сторону Стены, наблюдающих за работой журналистов в стране, которая перестала быть их родиной и куда въезд им был заказан. Между тем из окон искрящейся башни наверняка просматривалась нейтральная полоса, отделяющая Стену от жилых кварталов Восточного Берлина. Видели ли счастливые обитатели Запада колючую проволоку, сторожевых собак, вооруженных солдат, имеющих приказ расстреливать каждого, кто посмеет нарушить границу? Или им уже приелся этот вид сверху и они считали его малоинтересным? Может, в этом и заключается дихотомия печально знаменитого сооружения? На любого новичка вроде меня эта застывшая в камне реальность производила сильное впечатление. Я, как дитя «холодной войны», не мог удержаться от мысли: передо мной Берлинская стена! Но для тех, кто жил и работал по соседству с ней, разве не стала она всего лишь частью городского пейзажа, прозой жизни?

Холод погнал меня вперед. Пригибаясь под порывами ветра, я шел еще минут десять. До начала концерта оставалось совсем немного времени, но мне несказанно повезло — у дверей филармонии стояла женщина с лишним билетиком в руке. Билет, очень хороший, стоил 130 марок, что для меня было непозволительной роскошью. Но в жизни бывают моменты, располагающие к расточительности, как, например, возможность послушать Девятую симфонию Густава Малера в исполнении Берлинского филармонического оркестра под управлением Герберта фон Караяна. Так что я не стал мелочиться, схватил билет и бросился внутрь.

В зале уже гасли огни, когда я плюхнулся в свое кресло. Сцена утопала в золотистом сиянии, оркестр и слушатели замерли в ожидании. Простой скульптурный объект — изогнутый стальной пульт — возвышался в центре сцены. Открылась боковая дверь, и оттуда появилась фигурка фон Караяна. В то время ему было семьдесят шесть. Слегка ссутулившийся, но с лицом суровым и словно высеченным из гранита, с белоснежной гривой, будто запорошенной снегом, он завораживал своей внутренней силой, бросающей вызов неумолимому времени. Спина подводила, но он все равно настаивал на том, чтобы его воспринимали как человека несгибаемого, и был полон решимости сохранить свою аристократическую осанку. Поступь была медленной, но все равно царственной. Фон Караян поблагодарил битком набитый зал, встретивший его оглушительными овациями, пожал руку первой скрипке и поприветствовал музыкантов Берлинского филармонического оркестра уважительным кивком головы. Когда он занял место за дирижерским пультом — теперь уже с абсолютно прямой спиной и высоко поднятыми плечами, — физическая немощь, заметная при выходе на сцену, сменилась величественной статью. Он поднял руку, делая знак оркестру и публике. Зал тут же замер, и фон Караян добрых полминуты держал паузу, добиваясь абсолютной тишины и заставляя каждого прочувствовать ее волнующую силу. Потом он еле заметным жестом взмахнул палочкой, отбивая сильную долю такта. Один из контрабасов откликнулся негромким пиццикато, его подхватило тремоло валторны, и полилась мелодия, настолько жалобная и грустная, что возникла полная иллюзия прощания с жизнью. Собственно, эта симфония — девятая по счету у Малера и последняя, которую он успел закончить до своей шокирующе преждевременной смерти в возрасте пятидесяти одного года, — и была предвестником скорого конца. В следующие девяносто минут Малер увлекал нас следом за собой в осмысление того, что составляет прожитую жизнь: стремления, страсти, поражения, измены фортуны, любовь, которая приходит и уходит. Особенно щемящим было переданное композитором ощущение неумолимого хода времени и сознание того, насколько мы беспомощны перед этой скоротечностью и неудержимым приближением смерти.

На протяжении всей симфонии я не мог оторвать глаз от фон Караяна. Казалось, он полностью вписался в сложную музыкальную архитектуру Малера, и его экономные жесты буквально гипнотизировали. Когда смолкли финальные аккорды, он на минуту замер — руки застыли в воздухе, голова поникла, и даже сердце как будто перестало биться, настолько все было подчинено величию момента. И это чувство передалось каждому сидящему в зале.

Наконец — театрально медленно — фон Караян опустил руки, но в вале по-прежнему стояла тишина, словно все были оглушены и пришиблены тем, что услышали. И в следующее мгновение, как по команде, шквал аплодисментов сотряс стены.

После долгих оваций фон Караян увел оркестр со сцены. Публика бесшумно потянулась из зала. После столь мощного потрясения было как-то неловко и даже стыдно возвращаться в будничную жизнь. Но, возможно, потому мне сейчас и вспомнился тот вечер. Ты начинаешь осознавать важность события и его влияние на твою жизнь много позже, а не в тот миг, когда оно отпечатывается в памяти.

Я вышел из филармонии. По дороге к станции «Анхальтер Банхоф» я подумал, что глупо возвращаться в стерильный пансион Вайссе, когда во мне еще бушуют малеровские страсти. И я поехал на юг, к Морицплац, решив отыскать то место, где моя попутчица нашла лазейку в свободный мир.

Кройцберг встретил меня сильнейшим снегопадом, который разыгрался, пока я ехал в метро. Мело так, что видимость была почти нулевая. Я посмотрел на часы. Было начало одиннадцатого, и одна моя половина настойчиво призывала вернуться в теплые глубины подземки. Но впереди маячил бар — Die schwarze Еске («Черный угол»), — а метро было открыто до трех часов ночи, так неужели какая-то метель могла помешать мне пропустить стаканчик в столь интригующем заведении?

Опустив голову и подняв воротник, я пересек улицу и нырнул в бар. Он вполне соответствовал своему названию. Интерьер был в черном цвете. Длинная хромированная стойка бара тянулась по всей длине помещения. Единственным источником света служили голубоватые люминесцентные трубки, которые подсвечивали кислотную роспись на черных стенах. Все картинки отдавали псевдоэротикой, представляя бородатого байкера и его сексапильную подружку-блондинку в равных сексуальных позах. От этих художеств веяло, мягко говоря, дурновкусием. Но, судя по богатым татуировкам, украшавшим бицепсы бармена (одна из них изображала женщину верхом на пенисе), эта эстетическая тема была любимой среди персонала. Я заказал пиво «Хефевайцен» и отдельно стопку водки, сел на высокий табурет за барной стойкой и начал сворачивать самокрутку. Из динамиков стереосистемы рвался хеви-метал — обычная безбашенная смесь гитар и ударных, — но громкость была щадящей и разговорам не мешала. Впрочем, в эту снежную январскую ночь кандидатов в собеседники оказалось не так много. Если точнее, их было всего двое. Молодой парень панковского вида и девушка с маленькой черной булавкой в левой ноздре. Парень — с черным ирокезом и козлиной бородкой — смотрел сердито. Он курил «Лаки Страйк» и что-то рисовал в блокноте. Услышав, что я заказал пиво и водку, он бросил на меня презрительный взгляд и спросил:

— Американец?

— Точно.

— И какого черта ты здесь делаешь? — продолжил он по-английски.

— Выпиваю.

— И заставляешь меня говорить на своем долбаном языке.

— Я тебя не заставляю.

— Империалист сраный.

Я тотчас перешел на немецкий:

— Я не империалист и терпеть не могу, когда на меня навешивают ярлыки исключительно из-за моей национальности. Но послушай, раз уж ты такой любитель националистических клише, может, мне называть тебя убийцей евреев?

Я, конечно, погорячился, выступив с такой импровизацией. Судя по округлившимся глазам панка-художника и байкера-бармена, мне оставалось лишь гадать, удастся ли выбраться из Die schwarze Еске с целыми зубами и конечностями. Но тут вмешалась девчонка с булавкой в ноздре.

— Говнюк ты, Гельмут, — зашипела она, обращаясь к художнику. — Как всегда, твои попытки выпендриться доказывают лишь, какой ты глупый и ограниченный.

Панк и ее смерил суровым взглядом. Но девчонку поддержал бармен:

— Сабина права. Ты ведешь себя как клоун. И сейчас же извинишься перед американцем.

Художник ничего не сказал и продолжил чертить в своем блокноте. Я решил, что лучше не цепляться к нему. Поэтому опрокинул стопку водки и вернулся к прерванному занятию. Долго и тщательно разглаживал сигаретную бумагу, вылизывал края, затем сунул самокрутку в рот и закурил. И в этот момент рядом со мной возник художник со стаканом в руке. Он поставил его передо мной и сказал:

— Мы тут в Берлине все слегка задиристые. Давай без обид.

Он протянул мне руку. Я пожал ее и ответил:

— Конечно. Никаких обид. — Затем поднял свежую стопку водки, произнес «Prosit!»[12] и залпом выпил.

Если бы, как в кино, этот парень представился мне честь по чести, мы могли бы тотчас подружиться, и он стал бы моим гидом по сложному и непонятному Берлину. Через него я мог бы познакомиться с прикольными художниками и писателями. И мы, в стиле роуд-муви Вима Вендерса, исколесили бы на мотоциклах всю Бундесрепублик в компании его девушки и сестры. А его сестра — назовем ее Герта — оказалась бы талантливой джазовой пианисткой, и между нами вспыхнула бы бешеная любовь. Однажды в Мюнхене я бы предложил съездить в Дахау. И там, стоя среди опустевшего концлагеря, глядя на погасшие печи крематория, мы бы разделили минуту молчания, проникшись общим осознанием ужасов, на которые способен наш мир…

Но в жизни никогда не бывает, как в кино. Угостив меня водкой и принеся положенные извинения, парень схватил со стойки свой блокнот. Показав бармену поднятый средний палец, он развернулся и вышел из бара. Бармен ухмыльнулся и сказал Сабине:

— Завтра же вернется, как всегда.

— Он такое дерьмо.

— Ты так говоришь только потому, что когда-то спала с ним.

— Я и с тобой спала, но все равно выпиваю здесь. Но, может, это потому, что я стала мудрее, к тому же у нас с тобой было только раз.

К чести бармена, он лишь улыбнулся. И тут Сабина крикнула, обращаясь ко мне:

— Угости меня выпивкой, и я с тобой трахнусь.

— Должен признаться, мне впервые предлагают такую сделку, — ответил я.

— Это не сделка, американец. Ты же пришел сюда. А у меня в кармане только три марки, и я хочу купить на них сигарет. Так что тебе придется угостить меня. А потом еще и трахнуть, потому что я не желаю спать в одиночестве. У тебя что, проблемы с этим?

Я с трудом удержался от смеха.

— Нет, — сказал я, — проблем у меня нет.

— Тогда подойди сюда и купи мне выпить. Можешь не скупиться.

Сабина пила убойный коктейль — тройную дозу «Бакарди» в темных водах колы.

— Я знаю, «Куба либре» — это пойло для малолеток, — сказала она. — Но мне нравится, как бьет по шарам. А на вкус отрава, конечно.

Я узнал, что Сабина родом из Ганновера, что она делает скульптуры из папье-маше, ее отец — лютеранский пастор и она с ним не общается, а мать сбежала с любовником, торговцем сельхозтехникой, невыносимо скучным petit bourgeois[13]. Она задала несколько вопросов обо мне, спросив, откуда я родом («Да, я слышала про Манхэттен») и чем занимаюсь («Каждый американец в Берлине — писатель»). Но по ее равнодушным интонациям было понятно, что моя личность интересует ее постольку-поскольку. И не то чтобы меня это очень задевало, поскольку она с удовольствием рассказывала о себе, то захлебываясь от яростной самокритики, то скатываясь к язвительной самоиронии. Она махнула два тройных коктейля «Куба либре» и выкурила шесть сигарет за те сорок пять минут, что мы зависали в баре. Потом бармен начал многозначительно покряхтывать, давая понять, что хочет закрываться, и я сказал Сабине:

— Знаешь, если ты снимешь свое приглашение, я не обижусь.

— Это как понимать — ты не хочешь провести со мной ночь?

— Вовсе нет. Я просто имел в виду, что не хочу злоупотреблять твоим гостеприимством…

— Вы что, американцы, все такие недоделанные?

— Поголовно, — улыбнулся я. — Далеко отсюда ты живешь?

— Пара минут пешком.

Я швырнул на прилавок мелочь, и мы вышли из бара, поддерживая друг друга перед лицом двойного натиска вьюги и избыточного алкоголя. Ее квартира располагалась в обшарпанном доме, разрисованном граффити. Это была очень просторная комната на пятом этаже, куда надо было подниматься пешком, с матрасом на полу, стереосистемой, беспорядочно расставленными дисками и книгами, импровизированной кухней из плитки и маленького холодильника. Повсюду была разбросана одежда. Чистоплотность определенно не была сильной стороной Сабины. Но кучи хлама и переполненные пепельницы заинтересовали меня куда меньше, чем скульптуры изуродованных животных из папье-маше, свисавшие со стен. Не будь я так пьян, они бы наверняка ошеломили меня и даже напугали. Но сейчас я лишь смущенно ухмылялся, разглядывая их.

— Джордж Оруэлл жив, — сказал я.

Она рассмеялась и достала маленькую трубочку с бруском гашиша. Под рев «Скорпионз» мы выкурили несколько мисок гашиша, а потом сняли друг с друга одежду и занялись жестким сексом на матрасе. Я мало что помню про сам процесс, разве только то, что по милости гашиша он длился очень долго. И еще в нем была исступленность, которую в иных, более трезвых обстоятельствах можно было бы принять за нечто большее, чем просто случайную встречу двух незнакомых людей, прибившихся друг к другу одинокой ночью в заснеженном городе, запертом глубоко в сердце Восточной Европы. Утомленные любовью, мы оба отключились и проснулись уже после полудня, под звуки трафика и семейной перебранки на турецком языке, доносившейся из соседней квартиры. Сабина приподнялась на локте, с любопытством покосилась на меня и спросила:

— Напомни, как тебя зовут?

Я отрекомендовался. Она посмотрела на часы и выругалась:

— Черт! Я уже десять минут как должна быть на работе.

Мы оделись и выскочили за дверь через пять минут. Было ясное холодное утро, вдоль тротуаров высились снежные сугробы.

— Все, побежала, — сказала она, скользнув по моим губам легким поцелуем.

— Могу я снова тебя увидеть? — спросил я.

Она посмотрела на меня и улыбнулась. Потом сказала:

— Нет.

И скрылась за углом, исчезнув навсегда.

Если бы не холод и не будь я так голоден, может, так и стоял бы столбом на той улице, пытаясь очухаться после того, как получил от ворот поворот. Но я решил, что мне необходим поздний завтрак. Обернувшись в поисках кафе, я обомлел: прямо передо мной была Стена. Встреча с ней после этой бесстыжей ночи была подобна визуальной пощечине. Посмотрев вокруг, я разглядел и неопрятные здания, и переполненные мусорные баки; сгорбленных турчанок, которые спешили на открытый рынок; парня в рваных кожаных брюках, увешанных цепочками; пожилую немку, осторожно ступающую по скользкой тропинке, опираясь на палку и щурясь от яркого солнца; двух бритоголовых пацанов, явно замышляющих грабануть квартиру…Таким был этот уголок Кройцберга, чем-то напомнивший мне уличные сцены в картинах Брейгеля.

И снова, будто какая-то сила управляла мной, я повернул голову и уставился на мрачную махину Стены. Я стоял и думал: Да, именно здесь я напишу свою книгу. Здесь мое место.

Совершив быстрое паломничество к чекпойнту Хайнрих-Хайне, я свернул на запад и углубился в квартал Кройцберг, полный решимости найти свой новый дом до наступления темноты.

Глава третья

Всем правит случай, а мы зачастую недооцениваем его роль. Не задумываемся о том, что наше появление в определенном месте и в определенное время полностью меняет траекторию жизни. Никогда нельзя забывать о том, что все мы — заложники случайных прихотей судьбы.

Судите сами.

Я выхожу из филармонии с твердым намерением вернуться в отель. Вместо этого я отправляюсь на поиски бара в Кройцберге. Выйдя из метро, я едва не возвращаюсь обратно из-за сильного снегопада. Но что-то тянет меня в бар. Неприятная стычка с художником приводит к знакомству с женщиной с булавкой в носу. Мы проводим вместе ночь. Утром она посылает меня куда подальше. Я остаюсь один в незнакомом квартале. Бреду вверх по улице, к местному чекпойнту. Неожиданно сворачиваю в первое попавшееся кафе. На стене при входе читаю объявление на английском языке:

ИЩУ КВАРТИРАНТА. Художник сдаст свободную комнату в своей студии. Арендная плата сносная. Помещение тоже. Приоритет аморальным типам.

В объявлении были указаны имя — Аластер Фитцсимонс-Росс — и номер телефона. Я записал и то и другое. Фитцсимонс-Росс. Должно быть, бритт. И наверняка с характером, судя по комментарию об «аморальных типах».

Я выпил несколько чашек крепкого турецкого кофе, съел кусочек пахлавы и попросил разрешения воспользоваться телефоном. Мужчина за прилавком — с мутным взглядом, ершистыми усами и сигаретой в пожелтевших зубах — содрал с меня за эту привилегию двадцать пфеннигов. Часы показывали двенадцать сорок девять. Я набрал номер. Телефон прозвонил четырнадцать раз. Я уже собирался повесить трубку, когда мне ответили. Судя по недоумению, прозвучавшему в голосе, джентльмен на том конце провода так же, как и я, бурно провел ночь.

— Вы что, всегда звоните людям в такую рань?

Голос был прокуренный, но густой и аристократический. Я даже уловил в нем акцент диктора Би-би-си, разве что без рубленых интонаций.

— Уже почти час дня, — сказал я. — И это Аластер Фитцсимонс-Росс?

— Кто спрашивает, черт возьми?

— Меня зовут Томас Несбитт.

— Не иначе, американец хренов…

— Вы очень проницательны…

— И, как все америкосы, встаете чуть свет со своими коровами, потому вам пофиг трезвонить в такую рань.

— Я вообще-то с Манхэттена, так что о коровах имею весьма смутное представление. И поскольку сам только что проснулся…

— Ну, и чего звоните?

— Хотел узнать насчет комнаты. Но раз ужу нас не складывается…

— Постой-ка, постой…

Последовал приступ оглушительного кашля; у меня такое тоже бывало после перебора с сигаретами накануне вечером.

— Черт бы побрал… — наконец произнес он, откашлявшись.

— Вы в порядке?

— Трансплантация органов пока не требуется. Так вы что-то говорили про комнату?

— Совершенно верно.

— Имя у вас есть?

— Я уже называл.

— Ну да, ну да. Просто я еще не проснулся…

— Может быть, мне стоит позвонить в другое время?

— Марианненштрассе, дом пять. Имя на звонке. Третий этаж, налево. Через час.

И в трубке воцарилась тишина.

Я час бродил по Кройцбергу. То, что я увидел, мне понравилось. Жилые дома постройки девятнадцатого века, разной степени обшарпанности, но все еще впечатляющие своей бюргерской основательностью. Граффити повсюду, в большинстве своем лозунги на тему ущемления прав человека турецким правительством (я записал несколько слоганов в свой блокнот и позже перевел их со словарем) и прочий треп уже немецких анархистов (как я узнал позднее) о свержении капитализма и уничтожении всего буржуазного. В самом Кройцберге не было абсолютно ничего буржуазного. Я углядел парочку кафешек, но они скорее напоминали немецкие версии битниковских кабаков в Гринвич-Виллидж времен моей юности. Бары, попадавшиеся на пути, в основном напоминали тот, что я посетил прошлой ночью, но изредка встречались старомодные пивные Bierstube и турецкие анклавы. Здесь, под лампами дневного света, в клубах табачного дыма, усталого вида мужчины в матерчатых кепках отчаянно курили, распивали ракию и крепкий кофе, заговорщически переговаривались или просто сидели, безучастно глядя в пустоту глазами одиноких обездоленных изгнанников. Таких мужчин можно было встретить здесь на каждом углу. Как и турчанок в мусульманских платках (или, очень редко, в чадре), которые ходили стайками, толкая впереди себя детские коляски и болтая без умолку. Повсюду разгуливали скинхеды и панки в стиле Сабины — с бритыми черепами или ирокезами, татуировками на скулах. Попадались и явные наркоманы — болезненные, изможденные, с бесцветными лицами и тоской по дозе в глазах. По всему кварталу были разбросаны забегаловки с фалафелями[14], дешевые пиццерии и магазинчики, торгующие армейскими шинелями, байкерскими куртками и говноступами. Шикарному, дорогому и au courant[15]в Кройцберге было не место. Это действительно был кусочек «Берлина по дешевке». Эпатирующий и пренебрегающий условностями. Пестрый и гетерогенный. И пожалуй, по-настоящему богемный — совсем не похожий на так называемые артистические кварталы, где поселился денежный средний класс, а из художников остались лишь толстосумы. После короткого ознакомительного тура для меня стало совершенно ясно, что здесь собрались аутсайдеры; здесь они нашли точку опоры во враждебном мире. Плутая по улочкам Кройцберга, я не мог удержаться от мысли: это одно из тех мест, где тебе уступят крышу над головой по сходной цене, где чужакам не задают вопросов. Здесь можно осесть и выживать, обходясь малым. Отбросить амбиции и просто существовать. Это была урбанистическая tabula rasa, на которой каждый мог писать собственный свод правил, выбирать modus vivendi для текущего отрезка своей жизни.

Дом номер пять по Марианненштрассе оказался любопытным. Своими размерами он вдвое превосходил все другие жилые дома в округе. И по его внешнему виду можно было предположить, что местный градостроительный комитет уже приговорил здание к сносу. Окна на нижнем этаже были наглухо заколочены. Парадная дверь выглядела так, словно ее неоднократно пытались вышибить. Стены были настолько размалеваны граффити, что ни один из слоганов невозможно было прочесть. К дому примыкала бакалейная лавка — ein Lebensmittelgeschäft, — которая явно нарывалась на статью о нарушении законодательства об охране здоровья, предлагая плесневелый фруктово-овощной ассортимент. Стоявший за прилавком миниатюрный пожилой турок (по крайней мере, я предположил, что турок) готовил сэндвич для покупателя, не вынимая изо рта сигарету. А вдали, в самом конце улицы, за маленьким сквером, вырисовывалась Стена. Я даже смог разглядеть крыши жилых высоток в советском стиле, которыми был застроен квартал по ту сторону международной границы. В этом тоже была особенность Кройцберга. Его восточные окраины упирались в Стену. Она была повсюду, словно преследуя тебя, куда бы ты ни шел.

Я нажал на кнопку звонка рядом с табличкой «Фитцсимонс-Росс». Никакой реакции. Снова позвонил в дверь и подождал с полминуты. Сделал третью попытку. Наконец раздалось характерное жужжание, означающее, что вход открыт. Я зашел внутрь. Вестибюль больше напоминал холодную пещеру. У меня изо рта вырывались облачка пара. Что сразу привлекло мое внимание, так это стены. Они представляли собой некрашеную каменную кладку, пористую и щербатую, и совсем не внушали уверенности в их прочности. Рядом с лестницей громоздились битые почтовые ящики. Выложенный плиткой пол повторял общую тему физического износа здания. Источником освещения служила одинокая флуоресцентная трубка.

Я поднялся по лестнице. На первом этаже была единственная дверь, на которой грубо нарисованный значок доллара перечеркивала огромная красная буква X, а рядом было намалевано: Kapitalismus ist Scheisse![16] На следующем этаже дверь была обита колючей проволокой и оставлены лишь маленькие прореви для замка и ручки. Хозяин то ли посылал внешнему миру сигнал «Не входить», то ли попросту был садомазохистом, которому нравилось рвать на себе кожу каждый раз, заходя в квартиру. Как бы то ни было, я испытал облегчение от того, что за этой дверью живет не Фитцсимонс-Росс.

Его резиденция находилась этажом выше. Подойдя к двери, я обратил внимание, что она выдержана в том же стиле, что и у соседей, только покрыта побелкой, сквозь которую проступает старая коричневая краска. Из-за двери доносились громкие звуки музыки барокко — Бранденбургский концерт?

Я сильно постучал в дверь. Она открылась, и в нос мне ударил отчетливый медицинский запах краски. Шагнув, я оказался в огромной комнате. Ее стены тоже были покрыты побелкой — с такими же залысинами. Большие промышленные прожектора светили на все четыре стены. Две из них были украшены огромными полотнами с геометрическими рисунками, изображающими переходы цвета — от яркого ультрамарина до лазури, кобальта и темной синевы. У самой дальней стены, в добрых сорока шагах от меня, стоял длинный стол с банками краски, тряпками и несколькими холстами в различных стадиях проработки. Но что особенно потрясло меня в этой мастерской — помимо очевидного таланта автора настенных полотен, — так это царивший в ней порядок. Да, это было совершенно не отделанное пространство, с голыми неотшлифованными половицами и кухонькой, больше напоминавшей камбуз. Мебель была представлена лишь цинковым кофейным столиком, парой простых стульев из гнутой древесины и поломанным диваном, на который была наброшена белая льняная накидка. Отопление можно было назвать условным — да и можно себе представить, сколько денег пришлось бы тратить на обогрев такого помещения. Но, несмотря на спартанскую обстановку, я сразу влюбился в это место. Было очевидно, что художник — хозяин студии — серьезно относился к своей работе и не погряз в нищете и убожестве, подобно богемным собратьям из одноименной оперы.

— Вы, я вижу, обошлись без приглашения.

Голос — те же дикторские интонации, только чуть громче, перекрывая Баха, — донесся с лестницы в углу мастерской. Я обернулся и увидел прямо перед собой мужчину лет тридцати пяти, высоченного роста, худого как жердь, с желтоватой кожей, впалыми щеками, жуткими зубами и ярко-голубыми глазами, в тон ультрамарина на его полотнах. На нем были линялые джинсы, черный свитер грубой вязки, который совсем не помогал скрыть бросающееся в глаза истощение, и дорогие высокие ботинки на шнуровке из рыжей кожи, заляпанные краской. Но что в нем завораживало, так это глаза. В них была холодность вечной мерзлоты, оттеняемая глубоким сиянием радужки. А во взгляде угадывался вызов миру и в то же время сквозила ранимость. Видимо, я не ошибся, когда еще в разговоре предположил, что вся эта словесная бравада — показуха. Надменность всегда скрывает неуверенность и сомнения.

— Вы, я вижу, обошлись без приглашения, — повторил он, перекрикивая Баха.

— Дверь была открыта…

— И вы просто решили быть как дома.

— Я же не варю себе кофе на вашей кухне.

— Это намек? Хотите, чтобы я предложил вам что-нибудь выпить?

— Я бы не отказался. И если вам не трудно приглушить музыку…

— Вы имеете что-то против Баха?

— Это вряд ли. Но нахожу, что перекрикивать Бранденбургский концерт…

Неуловимая улыбка пробежала по губам Аластера Фитцсимонс-Росса.

— Образованный американец. Даже удивительно.

— Не более удивительно, чем высокомерный бритт, — парировал я.

Он на мгновение задумался, переваривая мою реплику, потом подошел к проигрывателю и убавил громкость:

— Я не бритт. Я ирландец.

— По говору не скажешь.

— Нас с таким говором в стране осталось немного, по пальцам можно пересчитать.

— Вест-бритты?

— А вы, я смотрю, знаток ирландского жаргона.

— Есть американцы, которые читают и путешествуют.

— И вы, наверное, раз в год собираетесь в каком-нибудь ресторане, чтобы обменяться своими историями?

— На самом деле мы встречаемся в закусочной. Так что насчет кофе?

— Знаю, это невежливо с моей стороны. Но я кофе не пью. Могу предложить чай, водку и красное вино.

— Я обойдусь чаем.

— Но вы ведь выпиваете?

— Это да.

Он прошел на кухню и достал видавший виды ржавый чайник:

— Какое облегчение. Тут на днях ко мне заглядывали ваши соотечественники. Странные типы, выглядят как улыбающиеся зомби, все в одинаково уродливых синих костюмах и с бейджами.

— Мормоны?

— Точно. Я предложил им по чашке чая, а они посмотрели на меня так, будто я попросил разрешения переспать с одной из их сестер.

— У них пунктик насчет всего кофеиносодержащего. Чай, кофе, кока-кола. На сигареты и алкоголь тоже табу.

— Так вот почему они разом побледнели, когда я закурил. Надеюсь, вы не против fags[17]?

— Вы имеете виду сигареты?

— Ах да, я и забыл, что у вас, американцев, это слово означает совсем другое.

— Почему бы вам прямо сейчас не избавиться от привычки то и дело вставлять «у вас, американцев»?

— Вы так прямолинейны, мистер ньюйоркец. И должен признаться, я забыл ваше имя.

Я снова представился. После чего он сказал:

— Позвольте-ка, я угадаю? Будучи довольно серьезным парнем, вы предпочитаете, чтобы вас называли Томас, а не Том или, боже упаси, Томми.

— Томас — нормально.

— Тогда я буду звать вас Томми. Или лучше Томми-бой, просто из чувства противоречия. Итак, Томми-бой, ты куришь?

— Я же не мормон… да, и я курю самокрутки.

— Прямо Джон Уэйн.

— Вы слишком болтливы для очевидно талантливого человека.

Концовка моей реплики зацепила его внимание. Сняв с плиты закипевший чайник, он обдал кипятком большой заварочный чайник из коричневого фарфора, потянулся за темно-зеленой жестяной банкой, открыл ее и всыпал три полные ложки чая, после чего спросил:

— Что навело тебя на мысль, что у меня вообще есть талант?

— Два полотна на стене.

— Хочешь купить одно?

— Если я пришел сюда насчет аренды комнаты, сомневаюсь, что ваши работы мне по карману.

— Откуда ты знаешь, что я стою так дорого?

— Просто предположил.

Он залил кипяток в заварочный чайник, накрыл его крышкой и посмотрел на часы:

— Надо подождать четыре минуты, чтобы заварился как следует… если только ты не из тех неудачников, которые предпочитают пить чай цвета бледной мочи.

— Я не возражаю против темной мочи.

Он кинул мне мятую пачку сигарет «Голуаз»:

— На вот, подыми в удовольствие.

Я поймал пачку, угостился сигаретой, прикурил и сделал долгую глубокую затяжку, смакуя знакомый металлический вкус с примесью выхлопных газов.

— И сколько, по-твоему, стоит одна из этих картин? — спросил Фитцсимонс-Росс.

— Арт-рынок для меня темный лес… особенно европейский.

— Если бы это висело в галерее Киркленд в Белгравии, где я обычно выставляюсь, тебе бы пришлось выложить под три тысячи фунтов за привилегию иметь у себя дома картину Фитцсимонс-Росса.

— Серьезные деньги.

— Полусерьезные. Я не вхожу в лигу Фрэнсиса Бэкона и Люсьена Фрейда. Между тем Дэвид Сильвестер однажды сравнил меня с Ротко. Ты знаешь, кто такой Сильвестер?

— Боюсь, что нет.

— Пожалуй, самый влиятельный арт-критик послевоенной Британии.

— Что ж, браво. И он прав. В этих двух полотнах определенно присутствует цветовой спектр Ротко, только вернувшегося с греческого острова.

— Это кажущееся сходство.

— Вам не нравится сравнение с Ротко?

— Нет, тем более что я категорически против того, за что ратовал Ротко.

— А поконкретней?

— Геометрическая депрессия. Чертовы порталы в каждом углу его идиотских похоронных картин. И все эти кроваво-красные земные тона, сгущающиеся в темноту уныния и жалости к себе.

— Мне казалось, я говорил о ваших прямоугольных формах и цвете.

— И что, они делают меня похожим на этого самоубийцу Марка, будь он неладен, Ротко?

— Вы — первый художник из всех, кого я знаю, кто не восхищается им.

— Ну, тогда считай, что ты потерял невинность с этим Ротко. Поздравляю. Я обесчестил тебя.

— Я что, должен подавиться от смеха или встать в позу после столь глупого комментария? Мне неудобно говорить вам об этом, но в ваших картинах я действительно увидел настоящий талант. А вот ваше остроумие оставляет желать лучшего.

Фитцсимонс-Росс молча достал из пачки сигарету и разлил чай по чашкам.

Потом открыл маленький холодильник, где стояли бутылки вина и пива и единственный пакет молока, а из открытой морозилки торчала бутылка русской водки (по крайней мере, я догадался, что это водка, по надписи кириллицей на этикетке). Он потянулся за молоком и, открыв пакет, плеснул мне в чашку столько белой жидкости, что мой чай стал больше напоминать воду из уличной лужи.

— Не пугайся, — сказал он. — Вот так нужно пить чай. Сахар?

Я согласился на полную чайную ложку. Он указал мне на деревянный стул. Я уселся. Он снова закурил и спросил:

— Итак, позволь, я угадаю. Ты пишешь. И приехал сюда, чтобы написать великий американский роман или тому подобный вздор.

— Да, я пишу. Но не романы.

— О боже, только не говори, что ты поэт. Вокруг меня было столько этих чертовых поэтов, пока я учился в Дублинском Тринити-колледже. Все вонючие, с гнилыми зубами, отирались в пабах вроде «МакДейдз», где ворчали на мир, хвастались друг перед другом своим талантом и клеймили почем зря редактора какого-нибудь журнальчика, осмелившегося править их вирши. В общем, начисто отбивали у всех, кто слышал этот бред, желание прочесть хоть один стих.

— Ну, у вас-то вряд ли отбили.

— Рад, что ты это заметил.

— Как бы то ни было, я не «чертов поэт».

Я вкратце рассказал ему о том, чем занимаюсь, упомянув об уже изданной книге и о той, на которую получил заказ.

— Мог я где-то ее видеть? — спросил он.

— Не исключено. Так вы из Дублина?

— Почти. Из Уиклоу. Бывал в тех краях?

— Однажды. Пауэрскорт, Глендалох, Раундвуд.

— Раундвуд — это моя родина.

— Очень красивое место.

— Раундвуд-хаус — наше фамильное поместье. Классический англо-ирландский особняк. Пока мой отец не потерял все.

— Как ему это удалось?

— Да как — по-ирландски. Пьянство и долги.

— Звучит интригующе. Расскажите подробнее.

— А ты потом все это выложишь на бумаге и, того хуже, используешь против меня?

— Я писатель — поэтому да, некоторый риск есть. Но неужели вас это беспокоит?

— Не так чтобы очень. И потом, кто будет читать то, что ты напишешь?

— Моя последняя книга была продана тиражом в четыре тысячи экземпляров, так что тут вы правы…

Он внимательно посмотрел на меня:

— Я не буду тебя раздражать?

— Не сомневаюсь в том, что вы и дальше будете испытывать мое терпение. Короткий вопрос, прежде чем я все-таки осмотрю комнату. Как насчет тишины? Хоть я и одобряю ваш музыкальный вкус… у вас постоянно так орет?

— Частенько — да.

— Тогда нет смысла говорить про комнату, поскольку я не смогу жить с громкой музыкой.

— Sensitive artiste. Какие мы чувствительные…

— Просто мне нужна тишина, когда я работаю, вот и все.

— А мне нужны деньги, которые ты будешь платить за аренду, так что, возможно, нам удастся договориться. Тем более что обычно я и сам работаю в тишине.

— Тогда почему вы сказали, что у вас всегда громкая музыка?

— Люблю прикинуться сукой…

— Значит, если я беру комнату, вы гарантируете, что, когда я пишу или сплю…

— Будет полная тишина.

Меня удивило то, насколько убедительно прозвучали его последние слова, если учесть, что до сих пор он только и делал, что подкалывал и злил меня своим сардоническим трепом. Было совершенно очевидно, что, несмотря на все разговоры о выставках в лондонской галерее, деньги были для него проблемой, а упоминание о непутевом папаше выдавало в нем человека, которого действительно волнует крыша над головой.

— И сколько вы хотите за комнату? — спросил я.

— Давай поговорим об этом после того, как ты все по-смотришь. — И, поставив чашку на стол, он спросил: — Ну что, готов к экскурсии?

Мы поднялись.

— Здесь, внизу, моя вотчина. Мастерская, кухня, гостиная. Я сплю вон там…

Он показал на дверь в дальнем углу студии. Она была открыта, и я смог увидеть простую двуспальную кровать, безупречно убранную, с накрахмаленными белыми простынями.

— Вы жили в Греции, верно? — спросил я.

— Что, так заметно?

— Конечно. Белые стены. Небесная синева и лазурь на ваших полотнах. Какого черта вы осели здесь, где все так холодно, так серо… и эта Стена совсем рядом?

— По той же причине, что и ты. Сбежал от мира. Нашел себе место по карману, но с драйвом. Да, Санторини, конечно, чертовски привлекательный вариант. Год, что я прожил там, это просто сказка. Но пресно. Этот остров… он как большинство мужчин, с которыми я спал там и где-либо еще. Такой красивый… и такой же пустой.

Случайно брошенная фраза подтвердила мои догадки.

— Что, все ваши любовники похожи на греческие острова? — спросил я.

Тяжелый смех Фитцсимонс-Росса сменился очередным приступом бронхиального кашля.

— Разве что в моих снах, — сказал он. — Но ты и так уже слишком много знаешь. Давай поднимемся наверх, и я покажу тебе, где ты будешь жить.

— Почему вы думаете, что я все-таки буду здесь жить?

— Потому что ты не сможешь устоять перед этим интригующим местом. И потому что ты не опустившийся наркоман, а я предлагаю чистоплотное распутство.

— Чистоплотное распутство, — повторил я следом за ним. — Пожалуй, украду эту фразу.

За кухней находилась узкая винтовая лестница, которая вела на полуэтаж, состоявший из трех комнат: большой студии с крохотной кухонькой, спальни и ванной комнаты. Кухня была представлена мини-холодильником, плитой с духовкой и раковиной. Изолированная ванная комната была такой же миниатюрной, но в ней все-таки нашлось место для душевой кабинки. В углу маленькой спальни стояла простая двуспальная кровать, а рядом деревянный гардероб. Но сама студия была завидной — около сорока квадратных метров. Старый диван с кремовой льняной накидкой. Простой функциональный стол, более чем подходящий для моей работы. Но особенно мне понравилось то, что вся мебель была из натурального некрашеного дерева, и бесцветное лаковое покрытие лишь подчеркивало эту естественную красоту. В сочетании с белыми стенами это производило впечатление аскетической чистоты. Я вдруг подумал, что это место станет для меня идеальным убежищем, оградит от опасностей, которыми кишели здешние улицы, не говоря уже о берлоге Фитцсимонс-Росса.

Кстати, тем и заинтриговал меня мой будущий сосед. С первого взгляда он мог произвести на любого равнодушного наблюдателя впечатление крайне распущенного типа, да еще и невоздержанного на язык. Но мне достаточно было беглого знакомства с его жилищем и мастерской — собственно, как и с квартирой, которую я собирался назвать своим домом (и которую он явно обустраивал как зеркальное отражение собственного пространства), — чтобы разглядеть в нем утонченную и привередливую натуру. Мне вдруг пришло в голову, что, возможно, он так же, как и я, понимает, что внешняя сторона вещей дает ощущение глубокой уверенности, что дисциплинированный подход к домашнему хозяйству позволяет расслабиться, оторваться на всю катушку в чем-то другом. Впрочем, такой проницательностью я вряд ли обладал в то время. Тогда я видел в Фитцсимонс-Россе эдакого ирландского Ишервуда[18] и человека, который умеет демонстрировать хороший вкус даже при скромном бюджете.

— Что ж, очень мило, — сказал я. — Надеюсь, я потяну ее.

— Где ты сейчас проживаешь?

Я рассказал ему про пансион Вайссе, не преминув заметить, что он меня полностью устраивает.

— Ну, тогда оставайся на Савиньи-плац и пиши о своих соседях — торговых банкирах. Или о галеристе, который делает годовой оборот в пять миллионов дойчемарок. Здесь, в Кройцберге, ты сможешь наблюдать, как наркоманы гадят на улицах, а турки-садисты избивают своих жен. А меня сможешь застукать flagrante delicto[19] с мальчишкой-проституткой или депрессивным финном, которого я сниму в Die schwarze Ecke.

— Я хорошо знаю это место. Вчера ночью туда завалился.

— А вывалился в компании?

— Как вы догадались?

— Потому что это Die schwarze Еске, куда весь Кройцберг ходит выкурить косячок и снять на ночь любого, кто не выглядит законченным психом. Вот такой бордель. Мы все знаем, что это зараза. Но ходим — а куда деваться? Если хочешь курнуть гашиша, доверять там можно только Орхану. Турок-гном, толстый такой. Выглядит так, будто начинал трудиться еще при Белоснежке. Но гаш, который он предлагает… premier cru[20].

Он закурил новую сигарету. Потом спросил:

— Так ты берешь комнату?

— Сколько вы за нее хотите? Боюсь, у меня не так много денег.

— Хочешь сказать, что ты вырос не в особняке на Парк-авеню, где порхала негритянка горничная по имени Бьюла?[21]

— Я вырос в маленькой двухкомнатной квартире на углу непрестижной 2-й авеню.

— А, понимаю, отсюда и желание что-то доказать миру.

— В этом мы с вами похожи. Но вы так и не рассказали мне, как ваш отец промотал фамильное состояние.

— Может, никогда и не расскажу.

— Так сколько вы хотите в месяц?

— Тысячу дойчемарок.

— Это куда больше, чем я плачу за квартиру в Нью-Йорке…

— Но я же предлагаю полностью изолированное помещение…

— В далеко не самом благополучном уголке Берлина, где можно снять студию за три сотни. Собственно, именно такую сумму я готов заплатить за ваше помещение. Включая отопление.

— Нет, это невозможно.

— Что ж, приятно было познакомиться.

Я развернулся и направился к лестнице.

— Пятьсот, — крикнул он вдогонку.

— Триста пятьдесят. Это мое последнее слово.

— Четыреста двадцать пять.

— Я не стану торговаться. Но в любом случае, спасибо за чай.

— Ну, ты и жидомор.

— Как вас понимать?

— Скупердяй хренов.

Не намек ли это на еврея? — подумал я, но решил промолчать. Разве что позволил себе реплику:

— Знаешь что, приятель… мне совсем не нравится твой тон.

— Тогда триста пятьдесят, — произнес он, и в его голосе прозвучали нотки отчаяния.

Мы ударили по рукам.

— Сделка состоялась? — спросил я.

— Думаю, да. Одно условие: мне бы хотелось получить аванс за месяц, на всякий случай…

— Ты собственник этого помещения?

Он закашлялся, выпустив облако дыма.

— Я — и собственник чего бы то ни было? — Он медленно отчеканил каждое слово. — Какая оригинальная мысль. Квартирой владеет турок, омерзительный тип, настоящий гангстер, весь в золотых цепях, с кучей охраны и черным «мерседесом», на котором он рассекает по улицам Кройцберга. Он презирает меня. Впрочем, это чувство взаимное. Но я снимаю это помещение вот уже три года, и он разрешил мне его отремонтировать в обмен на снижение арендной платы. Но теперь, когда я привел его в божеский вид — не сравнить с тем, что я получил вначале, — он, естественно, повысил плату до четырехсот в месяц.

— Потому и понадобился сосед.

— Боюсь, что да. Только не пойми меня неправильно — на самом деле мне тошно от того, что ты будешь толкаться наверху. И дело не в тебе лично. Просто мне совсем не нужна компания.

Фитцсимонс-Росс очевидно испытывал потребность демонстрировать свое превосходство при каждом удобном случае. Я с самого начала понял, что отношения с этим парнем легкими не будут. Но чувствовал, что его нервозность и потребность соревноваться со мной во всем — в сочетании с мистикой Кройцберга — могут оказаться тем самым стимулом, который так необходим моему творчеству.

— Послушай, ты, как я понял, хочешь жить один, — сказал я. — Что ж, хозяин — барин, можешь и дальше играть в Грету Гарбо.

На этот раз я подкрепил свои слова действием и начал спускаться по лестнице.

— Хорошо, хорошо, — крикнул он вслед. — Я заткну свой поганый рот.

— Я вернусь через несколько часов с деньгами, — сказал я.

— А ты сможешь заплатить мне еще за месяц вперед?

— Думаю, да. В шесть будешь дома?

— Если ты придешь с кэшем, конечно, буду.

Я вернулся в шесть пятнадцать, предварительно заглянув в пансион Вайссе, где взял из чемодана пачку дорожных чеков и обналичил их в местном банке. Просидев какое-то время в кафе, записав в блокнот подробности встречи с будущим соседом, я спустился в метро и поехал обратно в Кройцберг. Фитцсимонс-Росс сообщил мне код домофона. Так что на этот раз мне не пришлось звонить. Подойдя к двери квартиры, я услышал грохочущую мелодию Майлза Дэвиса из альбома его «прохладного» периода «Однажды мой принц придет». Сразу вспомнились заверения Фитцсимонс-Росса в том, что громкая музыка — это не его стиль. Я с силой стукнул в дверь. Она распахнулась. Я вошел.

— Алло? — крикнул я.

Ответа не последовало. Я прошел в мастерскую. Никаких признаков жизни. И тут я посмотрел в сторону его спальни. Дверь была широко открыта — и от того, что я увидел, у меня перехватило дыхание. Там, на кровати, лежал Фитцсимонс-Росс. Он был без рубашки, и бицепс его левой руки был перехвачен толстым резиновым жгутом. Игла торчала из вздувшейся вены в сгибе. Хотя его голос был каким-то потусторонним, в нем все равно звучала осмысленность:

— Принес деньги?

Почему я не развернулся и не ушел оттуда сразу и навсегда?

Да потому что знал, что должен увидеть, чем все это закончится. И потому что уже в тот момент думал: это все — материал.

— Да, — сказал я. — Принес.

— Положи на кухонный стол. И, если бы ты поставил чайник… я бы выпил чашку чая.

— Нет проблем, — ответил я.

Фитцсимонс-Росс поднял на меня глава, которые, хотя и остекленели от наркотического кайфа, по-прежнему сияли арктической голубизной.

— Не забудь: чай нужно настаивать ровно четыре минуты, — добавил он.

— Хорошо, — сказал я.

Я отвернулся от мужчины с иголкой в руке и мысленно произнес:

Добро пожаловать в новый дом.

Глава четвертая

— Я утонченный наркоман, — сообщил мне Фитцсимонс-Росс.

Я налил ему чаю, и он молча выпил. Потом я протянул ему семьсот дойчемарок. Он полез в карман и выудил какую-то железяку, положил ее на стол и подвинул ко мне.

— Вот ключ, — сказал он. — Заезжай, когда захочешь.

— Я думал завтра перевезти вещи, а заселюсь с пятницы.

— Как угодно. А насчет моих дел даже не заморачивайся. У меня все отлажено. Все под жестким контролем.

Я промолчал. Но от меня не ускользнуло то, как он старательно держал марку и следил за своей речью, несмотря на то что принял, как я догадывался, солидную дозу. В этом, как я узнал потом, и заключалась странная, отвратительная двойственность Аластера Фитцсимонс-Росса. Ему было плевать, что я застал его с иглой. Неважно, что он обзывал меня сукой и позволял себе антисемитские высказывания (что было не редкостью). Не имело значения, что он просыпался утром рядом с каким-нибудь курдом-проституткой, которого подобрал в привокзальном туалете. Внешние атрибуты были для него превыше всего. Он всегда стремился выставить себя в выигрышном свете, даже притом что — это я тоже узнал потом — оболочка грубияна и сквернослова, в которую он себя запрятал, была вовсе не железобетонной.

Но все это мне предстояло узнать со временем. А пока я испытывал нервное возбуждение, как это бывает в предвкушении интриги или опасности. Недаром говорят, что писатели всегда кого-то предают. Я понял, что нашел золотую жилу, уже через пять минут общения с Аластером. У меня были готовы вступительные главы, и я надеялся, что эпизод с иглой — это только начало моих наблюдений о жизни дна.

На следующее утро я уведомил хозяйку пансиона о том, что съезжаю. После этого отправился в Ка-Де-Ве, большой универмаг на Курфюрстендамм, и купил два комплекта белого постельного белья, такие же белые полотенца, настольную лампу, примитивный набор столовой посуды, чайник и кофеварку. Все это я загрузил в такси, назвал водителю адрес на Марианненштрассе, а потом волоком затащил барахло на третий этаж. Фитцсимонс-Росса, похоже, дома не было. Я распаковал свои покупки и застелил постель. После чего отправился в близлежащее кафе «Стамбул» на ланч.

Хозяином «Стамбула» был миниатюрный турок по имени Омар (он соизволил представиться мне примерно через месяц после того, как я начал использовать его заведение в качестве выездного офиса), который беспрерывно курил и кашлял. Кафе было полная помойка. Примитивная барная стойка из цинка. Дешевые ламинированные столы и стулья. Низкопробный алкоголь на витринных полках. Пожелтевшие трэвел-постеры с живописными видами Голубой мечети, Босфора, дворца Топкапы и других стамбульских достопримечательностей. Из магнитофона возле кассы вечно доносилась, казалось, одна и та же тихая мелодия — заунывные стенания турчанки, которую бросил смуглый ловелас. Но я сразу прикипел душой к этому месту, которое подкупило меня не только мурлыканьем музыки и негромким шепотом пожилых турок, неизменно собиравшихся за дальним столиком и планирующих свержение какого-то мистического врага, но прежде всего покоем. Со временем Омар и меня стал принимать за своего. Когда я назвал ему свое имя, он, казалось, проигнорировал эту важную информацию и продолжал величать меня Schriftsteller — Писатель. И даже стал приглушать музыку, завидев меня. Похоже, ему было приятно, что я каждый день просиживаю часа два за столиком в углу, записывая в свой блокнот все, чему стал свидетелем за последние сутки. Я действительно пытался уместить на бумаге все подробности, хотя голова пухла от впечатлений.

Я бы, наверное, так и жил в «Стамбуле». Как человек молодой, я еще не был озабочен такими житейскими проблемами, как диета или прибавка в весе, и уж тем более не задумывался об опасности сигарет, которые были неотъемлемой частью творческого процесса. В «Стамбуле» кормили дешево и разнообразно. Привычное меню (спагетти «болоньезе» и «карбонара», кебабы из баранины, долма, венский шницель, кофти, пицца и даже самое греческое из всех блюд — мусака) обладало двумя ценными качествами: i) блюда всегда были в худшем случае съедобными, особенно если запивать их двумя пол-литрами пива «Хефевайцен» и турецким кофе на десерт; 2) еда никогда не обходилась мне дороже шести дойчемарок. Поскольку я терпеть не мог готовить — и даже сейчас, будучи пожилым холостяком, предпочитаю не тратить на это время (может, мне просто не повезло, и я так и не проникся поэзией кулинарии), — «Стамбул» был для меня идеальным пристанищем.

В тот первый день, устроившись за угловым столиком, которому суждено было стать «моим», и заказав пасту, я с интересом разглядывал интерьер и посетителей кафе: за стойкой бара кашлял хозяин; пожилой мужчина с невыразительным лицом курил и безучастно смотрел в окно; потный бегемот с пивным животом размером с бейсбольный мяч накачивался ракией и, весь в слезах, изливал душу невозмутимому бармену. Я выкурил три сигареты, пока торопливо заносил в блокнот подробности увиденного в спальне Фитцсимонс-Росса и впечатления от кафе «Стамбул». На бумагу были перенесены размышления о том, как много в Берлине беженцев — если не от тоталитарных режимов и нищеты родных стран, то от жизни или ее проблем, а может, и просто от себя. Не всякий решится на то, чтобы осесть в Берлине. Попадая сюда, ты, собственно, оказываешься взаперти. Даже при том, что проживание в западном секторе давало право путешествовать, пересечь территорию ГДР можно было только на поезде и без остановок. Единственная доступная альтернатива — самолет на запад. И в этом, я чувствовал, состояло врожденное противоречие здешней жизни. Западный Берлин был оазисом индивидуальной и политической свободы в пустыне диктатуры. Город даровал своим обитателям определенную степень личной самостоятельности и гибкую мораль. Он позволял каждому строить свою жизнь, но в пределах замкнутого пространства. Слово «границы» приобретало здесь особый смысл. Потому что житель Западного Берлина оказывался заложником географической реальности, отгороженной от мира непреодолимым барьером. И получалось так, что ты был на свободе и одновременно в неволе.

Я зашел в супермаркет «Спар» возле станции метро «Коттбуссер-Тор» и купил кое-что из продуктов: крупы, молоко, апельсиновый сок, кофе и сахар, мясную нарезку и две буханки черного хлеба «памперникель», горчицу, две бутылки польской водки (дешевой) и упаковку пива «Хефевайцен» (список продуктов я заготовил заранее, поскольку был страшным педантом и любил все записывать). Вечером, когда я забрался в постель, приготовившись заснуть на новом месте, и уже задремал, меня разбудили странные звуки. Снизу доносился громкий бравурный марш с нотками цыганщины. От музыки закладывало уши, и я поймал себя на мысли (сон как рукой сняло): это он испытывает меня, хочет показать, кто в доме хозяин. Я сел на кровати, протирая слипшиеся глава и обдумывая свой следующий шаг. Затем схватил халат, надел его поверх футболки и пижамных брюк, выровнял дыхание и спустился вниз.

Фитцсимонс-Росс стоял посреди мастерской, в заляпанной краской футболке и джинсах, босой, с сигаретой в зубах, и быстрыми уверенными мазками наносил лазурно-голубую краску на чистый холст. У меня было такое ощущение, будто на моих глазах рождается ослепительно-яркое греческое небо. Я завороженно наблюдал, любуясь театральными жестами Фитцсимонс-Росса, отточенной техникой владения кистью, увлеченностью. Во мне боролись противоречивые чувства. С одной стороны, меня так и подмывало встать в позу капризного постояльца и устроить скандал не менее капризному домовладельцу. Но в то же время во мне говорил писатель, которому были знакомы эти мгновения творческого подъема и озарения, когда окружающий мир перестает существовать; я понимал, что прервать сейчас его работу, грубо приглушив музыку, было бы кощунственно. Поэтому я ретировался в свою комнату, причем так тихо, что он меня даже не заметил. Поднявшись к себе, я сделал то, что делал всегда, когда не мог заснуть: взялся за работу. Устроился на жестком деревянном стуле, открыл блокнот, снял колпачок с авторучки и начал писать. На часах была четверть третьего. Оркестровая музыка (не Барток ли?) смолкла, и ее сменила Элла Фицджеральд с песней Коула Портера, а потом дурманом спиричуэла разлилась мелодия Джона Колтрейна «Высшая любовь». Как бы я ни относился к этой ночной побудке, стоило признать, что музыкальный вкус у Фитцсимонс-Росса был отменный.

Музыка резко оборвалась в четыре утра. Последовала долгая пауза — за это время я успел отложить авторучку, скрутить очередную сигарету, сунуть ее в рот, взять полбутылки вина и два бокала и дойти до лестницы. Но когда я спустился в мастерскую, Фитцсимонс-Росс уже был занят другим делом: он сидел на диване с эластичным жгутом на предплечье, и снова игла торчала в его вздувшейся вене. Он как раз вводил дурь, когда я нарисовался перед ним.

— Какого черта тебе надо? — произнес он хриплым, но пока еще отчетливым голосом. — Не видишь, что я занят?

Я вернулся наверх, выкурил сигарету, осушил бокал вина и нырнул в постель. Когда проснулся, на часах было одиннадцать утра и снизу доносились громкие стоны. Стряхнув остатки сна, я не сразу, но все-таки догадался, что это двое мужчин занимаются сексом. Похоже, отныне мне предстояло просыпаться под такие звуки. Прослушав с минуту этот сладострастный саундтрек, я потянулся и включил приемник, настроив его на волну радиостанции рока. Под оглушительный рев группы «Клэш» выпрыгнул из постели, сварил себе кофе, выкурил две утренние сигареты и подумал: сегодня же свяжусь с «Радио „Свобода“», а завтра перейду на ту сторону и начну знакомство с Восточным Берлином.

Позавтракав и вымыв за собой посуду, я выключил радио и с облегчением убедился в том, что концерт на нижнем этаже закончился. Накинул парку и шарф, подхватил свой блокнот, ручку и кисет и рванул вниз по лестнице.

Спустившись, направился прямиком к двери. Но меня остановил голос:

— Так и пойдешь, маленький грубиян, даже не сказав «доброе утро»?

Я обернулся и увидел Фитцсимонс-Росса: он сидел за длинным кухонным столом, потягивал кофе и курил «Голуаз» в компании с худым смуглым парнем, на вид лет под тридцать. У него были короткая стрижка «бобриком», маленькая серьга в мочке левого уха и золотое обручальное кольцо на пальце левой руки. Он был одет в потертую светло-коричневую кожаную куртку, отороченную белым мехом, — мне всегда казалось, что такие носят мелкие воришки. Конечно, мне хотелось знать о нем все, ведь он провел ночь в постели с мужчиной и в то же время носил обручальное кольцо, словно заявляя всему миру: я — женатый человек. Я увидел в нем еще одного персонажа своего повествования о берлинской жизни, и мне было интересно, что его связывало с моим соседом.

— Доброе утро, — произнес я.

— Надо же, сучонок умеет говорить. — Перейдя на впечатляюще беглый немецкий, Фитцсимонс-Росс обратился к своему компаньону: — Он американец, мой квартирант, но не такой уж противный.

По-немецки «противный» звучит как abstossend. Фитцсимонс-Росс так смачно выплюнул это слово, что его друг даже поморщился.

— Это Мехмет, — продолжил он по-немецки. — Поздоровайся с Томасом.

Мехмет откликнулся коротким morgen[22], встал из-за стола и сказал:

— Я должен идти.

— Неужели? Так скоро? — спросил Фитцсимонс-Росс.

— Ты же знаешь, я начинаю работать в час.

— Что ж, увидимся через два дня?

Мехмет лишь кивнул. По-прежнему избегая встречаться со мной глазами, он подхватил свое пальто и быстро вышел из мастерской. Когда за ним закрылась дверь, Фитцсимонс-Росс спросил:

— Чаю? В чайнике еще хватит на чашку.

Я принял его предложение и сел на стул, который только что освободил Мехмет.

— Кажется, ты напугал беднягу, — сказал Фитцсимонс-Росс. — Как ты, должно быть, заметил…

— Он женат.

— Надо же, какие мы наблюдательные.

— Обручальное кольцо есть обручальное кольцо.

— Эти несчастные турецкие мальчишки… семья планирует им жизнь с момента появления на свет. Жена Мехмета приходится ему двоюродной сестрой, толстая такая деваха. Мехмет рассказывал, что ему начали нравиться мальчики лет с пятнадцати, но представь, если бы он признался в этом своему отцу. Тем более что он работает в семейной прачечной, которую старик держит на Хайнрих-Хайне-штрассе…

— Осмелюсь предположить, что ты не там познакомился с Мехметом?

— О, Томми-бой, ты демонстрируешь чудеса дедукции. Нет, я познакомился с Мехметом при куда более романтических обстоятельствах… в туалете на станции «Зоопарк». Это известное место съема для тех, кто ищет «ту любовь, что о себе молчит»[23].

— Так ты нашел своего Оскара Уайльда.

— Я — ирландский протестант-гомосексуалист. И да, я нашел своего Оскара Уайльда. Мы с Мехметом разбудили тебя сегодня утром?

— Угадал.

— И ты был в шоке?

— Не забывай, что я из Нью-Йорка.

— Ах да, мудрый американец — даже при том, что это звучит как оксюморон. Что ж, тебе придется привыкнуть к присутствию Мехмета, поскольку мы встречаемся три раза в неделю. Обычно по утрам. И уходит он ровно через полтора часа. В другое время он приходить не может, это вызовет подозрения у его всезнающей фашистско-исламской семьи. В любом случае, меня такой график устраивает. Мы с Мехметом получаем друг от друга все, что нам нужно, в рамках установленных границ. Так что никакого шума и волнений.

— Кстати, о шуме… нам необходимо поговорить о музыке…

— Какой еще музыке?

— О музыке, которая орала вчера ночью.

— Тебе не нравится мой вкус?

— Мне не нравится, когда меня будят в два часа ночи.

— Боюсь, что огорчу тебя. Самая плодотворная работа у меня с полуночи до четырех утра. А рисовать без громкой музыки я не могу. Так что…

— Когда мы обсуждали это, ты поклялся, что никакой музыки не будет, если я заселюсь.

Он потянулся за сигаретой и закурил.

— Я солгал, — наконец произнес он.

— Очевидно. Но все дело в том, что я не могу заснуть, когда орет музыка.

— В таком случае измени свои привычки. Работай по ночам, как я.

— Это не ответ.

— Ты ждешь от меня другого?

— Я хочу получить обратно мои семьсот марок.

— Они уже потрачены. У меня долги, знаешь ли. И теперь…

— Теперь ты должен выполнять свою часть сделки.

— Я ничего никому не должен, Томми-бой.

— Ошибаешься.

— Что, будешь судиться со мной, америкашка? Как это у вас там принято: «С вами свяжется мой адвокат…» и все такое…

Фразу про адвоката он произнес с мерзким американским акцентом, как это делают бритты, когда хотят унизить нас, колонистов. Я по-настоящему разозлился. Но у меня такая особенность — я никогда не выплескиваю злость наружу, а вместо этого затихаю и втайне начинаю строить козни.

— Мы договаривались, — произнес я голосом чуть громче шепота, — что никакой музыки не будет, когда я здесь.

Призываю тебя держать слово. — Затем развернулся и вышел из квартиры.

Выйдя из дома, я с трудом подавил в себе желание разбить ему окно. Фитцсимонс-Росс был прав: с моей стороны было наивно передавать такую сумму наркоману. Но думаю, подсознательно я знал, что нарываюсь на неприятности, выплачивая деньги вперед, но сделал это потому, что хотел посмотреть, чем все закончится. Теперь надо было придумать, как получить то, что мне нужно — тишину в ночное время, — при этом не мешая работе Фитцсимонс-Росса. В тот день, бродя по фешенебельным улицам Шарлоттенбурга, я наткнулся на магазин радиотехники, где купил пару приличных наушников и десятиметровый удлинитель к ним. Продавец осторожно покосился на меня, когда я попросил такой длинный провод.

— У меня большая комната.

Ближе к вечеру я заглянул в «Стамбул» и спросил у Омара, можно ли иногда пользоваться их телефоном и не согласится ли он принимать для меня сообщения (поскольку я чувствовал, что лучше избавить людей от общения с Фитцсимонс-Россом).

— Вы готовы заплатить небольшую сумму за эту услугу? — спросил он.

— Сколько?

— Столько же, сколько я беру с остальных пяти-шести своих клиентов, которым звонят на этот номер: пять марок в неделю. Обещаю, вы получите качественную услугу. И сможете делать до пяти местных звонков в день без дополнительной платы.

— Что ж, тогда договорились. Могу я сделать один из этих пяти звонков прямо сейчас?

Омар подвел меня к барной стойке и извлек откуда-то из глубин прилавка тяжелый черный телефон «Бейклайт». Я достал свой блокнот, куда записал имя и номер телефона Джерома Велманна, шефа берлинского бюро «Радио „Свобода“». Набрав номер, я попал на коммутатор, и меня переключили на секретаря мистера Велманна, которая оказалась очень серьезной дамой.

— Мистер Велманн знает, по какому вопросу вы звоните? — спросила она.

— Я звоню по рекомендации Хантли Кренли.

Тот факт, что я ответил на ее родном языке и к тому же назвал имя очень влиятельного человека из Вашингтона, казалось, привлек ее внимание.

— Любой может назвать имя герра Кренли. К нам постоянно обращаются люди в поисках работы, и все говорят одно и то же: что они встречались с кем-то из руководства в Вашингтоне, а на самом деле…

— Мистер Кренли сообщил мне, что он лично написал мистеру Велманну обо мне.

— Тогда мне придется просмотреть все телексы, которые герр Велманн получал в последнее время из головного офиса. Если выяснится, что вы говорите правду…

— Вы подозреваете меня в обмане?

— По причинам, которые, я уверена, вам известны, мы должны с особым вниманием подходить к рассмотрению кандидатур потенциальных сотрудников, в том числе и тех, кто просто желает назначить встречу с герром Велманном. Вы должны понимать, что, учитывая характер своей работы, мы вынуждены проявлять повышенную бдительность… тем более в этом городе.

— Все ясно, — сказал я, добавив, что сообщения на мое имя можно оставлять по следующему номеру… и зачитал шесть цифр, указанных на пластиковом диске телефонного аппарата.

— И что это за место, куда мы будем звонить… если вообще будем?

— Это кафе в Кройцберге, называется «Стамбул», — сказал я, тотчас осознав, что название и месторасположение заведения навевают мысли о шпионской явке.

— Почему вы принимаете сообщения именно там?

— Потому что я живу за углом… а дома у меня нет телефона.

— Если вы не получите никаких сообщений от нас в течение сорока восьми часов, это означает, что герр Велманн предпочел не встречаться с вами. Всего доброго.

Путь к мечте отрезан? Похоже, официоз был жизненным кредо этой дамы, смыслом ее существования. Я не сомневался в том, что она постарается перекрыть мне все возможности получить работу на «Свободе» — и, стало быть, лишит меня ценного источника информации для моей будущей книги. Разумеется, я мог исследовать и другие миры, находясь здесь, в Берлине. Но мне так хотелось поработать в рядах «рыцарей» «холодной войны», проникнуть в логово западной пропаганды…

— Нерадостные новости? — участливо произнес Омар, когда я вернул ему телефон.

— Вы дадите мне знать, если они перезвонят? — спросил я, протягивая свой первый взнос в размере пяти марок.

— Вы платите за услугу — вы получаете услугу.

И, мог бы я добавить, уговор есть уговор. По крайней мере, так я смотрел на мир… и на договоренность с Фитцсимонс-Россом. Поэтому, вернувшись в тот вечер домой и не застав соседа, я оставил наушники и десятиметровый удлинитель рядом с проигрывателем, приложив записку:

«Это тебе. Думаю, провод достаточно длинный, чтобы ты мог свободно перемещаться по мастерской. Продавец заверил меня в отменном качестве звука. Приятного прослушивания… Томас».

Я поднялся наверх и решил пораньше лечь спать, так что к одиннадцати уже был в постели.

Музыка загремела вскоре после полуночи. Только на этот раз это был не Барток, и не Джон Колтрейн, и не кто-нибудь из этой рафинированной когорты. Нет, сегодня это был самый зубодробительный хеви-метал — что-то вроде скрежета, имитирующего лобовое столкновение пяти автомобилей. Выбор был не случайным, я в этом не сомневался. Такфитцсимонс-Росс давал мне понять, что компромисс с наушниками отвергнут. Я встал с кровати, надел халат и спустился вниз. Фитцсимонс-Росс увлеченно работал, стоя спиной к стереосистеме. Поэтому он не увидел, как я подошел к проигрывателю и убрал звук. Внезапная тишина заставила его обернуться как раз в тот момент, когда я отсоединил провода и потащил аппарат к окну. Когда я распахнул окно, он завопил:

— Что ты творишь, черт возьми?

— У нас был уговор.

— Ты не посмеешь…

— Обещаешь выполнить свои обязательства?

— Я не поддаюсь на шантаж.

— А я не собираюсь вступать в переговоры с хулиганом. Или ты выполняешь наш договор, или возвращаешь мне семьсот марок, или твоя вертушка летит вниз…

— Ты будешь диктовать мне, как себя вести, говнюк?

— Что ж, будь по-твоему.

И я выбросил проигрыватель в окно.

Фитцсимонс-Росс разом изменился в лице. Он был просто ошарашен тем, что произошло на его глазах. Сидя на полу перед своим незаконченным холстом, он смотрел прямо перед собой и молчал. Теперь он чем-то напоминал мне потерянного мальчика. Странно, но мне стало стыдно за такую грубую выходку, хотя в душе я понимал, что, если бы не осадил его, музыка гремела бы всю ночь.

Я тихонько поднялся к себе, оставив его сидящим на полу. Выпил несколько бокалов красного вина и выкурил две самокрутки. На цыпочках подошел к двери, прислушиваясь, не крадется ли он по лестнице с молотком в руке. Согласен, поддался паранойе… но, в конце концов, парень — наркоман с возбудимой психикой, так что (говорил я себе) нельзя ничего исключать. В тот момент я твердо решил, что завтра же съеду с квартиры.

Около двух часов ночи я наконец лег в постель и сразу отключился. Проснулся около полудня. Робкое зимнее солнце пробивалось сквозь венецианские жалюзи. Окончательно проснувшись, я начал мысленно составлять план действий на день.

Сходить в кафе «Стамбул» и позвонить в пансион Вайссе, поговорить о долгосрочной аренде комнаты.

Позвонить на «Радио „Свобода“» и сказать фрау Шарм, что у меня изменился телефон.

Вернуться сюда, собрать вещи, оставить Фитцсимонс-Россу прощальную записку, выразив надежду, что семисот марок ему хватит, чтобы купить новый проигрыватель (и заодно успокоить мою совесть).

После утреннего ритуала — бутерброд с сыром на черном хлебе «памперникель», две чашки эспрессо и первая самокрутка — я схватил пальто и спустился вниз. Фитцсимонс-Росс уже работал, стоя перед мольбертом, и его кисть порхала по холсту, нанося все новые слои голубой лазури. У него на голове были наушники, купленные мной накануне. Провод удлинителя тянулся по всей комнате к стереосистеме с новым проигрывателем.

Я изумленно покачал головой, и тут Фитцсимонс-Росс обернулся и заметил меня. Сдвинув наушники, он коротко выругался:

— Говнюк.

После чего еле заметно улыбнулся.

— За мной ланч в «Стамбуле»? — предложил я.

Он задумался на мгновение.

— Пожалуй.

Все указывало на то, что мой переезд откладывается.

Глава пятая

Фитцсимонс-Росс обладал еще одним талантом: он умел жить настоящим. Я даже завидовал ему в этом. Он быстро забывал обиды, никогда не горевал о прошлом и не таил злобу. Да, он мог переживать из-за какой-нибудь хлесткой критической статьи или возмущаться дублинскими «скупердяями» (его любимое словечко), ненавидевшими его за «успех, которого он добился на сегодняшний день». Но он редко жаловался на несправедливости жизни и не сокрушался по поводу упущенных возможностей. За время нашего détente[24] ланча в кафе «Стамбул» он ни словом не обмолвился о событиях вчерашней ночи, не рассказал и о том, как ему удалось еще до полудня раздобыть новую вертушку. Напротив, он был остроумен, ироничен, увлечен разговором. Казалось, будто в публичном месте в нем включался внутренний цензор, останавливая поток похабщины, которая давно стала его фирменным стилем. Как только мы принялись опустошать литровую бутылку домашнего вина, я задал вопрос, мучивший меня вот уже несколько дней:

— Давно ты сидишь на игле?

Фитцсимонс-Росс ничуть не смутился. Закурив очередную сигарету «Голуаз», он улыбнулся и сказал:

— Четыре года.

— И это не мешает твоей работе?

— Конечно нет. Я бы даже сказал, что моя зависимость помогла мне в карьере.

— Добавила вдохновения?

— Вроде того. Но позволь мне спросить тебя, человека, по всей видимости, не знакомого с героином: ты никогда не экспериментировал с галлюциногенами?

— Однажды, еще в колледже, пробовал ЛСД.

— И?

— Ну, помимо того, что я бодрствовал целые сутки… да, это было очень круто и красочно.

— Героин — это совсем другое. Он ввергает тебя в восхитительно интравертное состояние, ты пребываешь в полном покое и уже ничего не чувствуешь… и это очень даже неплохо, если учесть, сколько ужаса в нашей жизни. Не хочу делать рекламу наркоте, но она дает ощущение величайшего блаженства.

— Если не считать негативных последствий наркозависимости.

— Надо же, Томми-бой, в тебе начинает говорить убежденный кальвинист.

— Может, поэтому я и не стал наркоманом.

— Сделай одолжение, никогда не связывайся с дурью. Ты слишком организованный, чтобы стать наркоманом.

— А ты разве не организованный?

— На поверхности — да, безусловно. Но иногда я могу предаться распутству, потому что научился совмещать это с мелочной дотошностью, свойственной мне от природы. Так что я, можно сказать, уникальный наркоман…

— Не пробовал читать мотивационные лекции по организованной наркомании?

— Если напишешь для меня текст, прочту, не вопрос. Но, признайся, без допинга ведь не проживешь? Я уверен, что иногда ты покуриваешь травку, да и выпиваешь вот. Но у тебя есть внутренний тормоз, который не позволяет выходить из-под контроля. Жаль, что ты не еврей. В тебе есть это жидовское чувство ответственности.

— Это потому, что я жид.

У Фитцсимонс-Росса было такое выражение лица, будто он шагнул в пустую шахту лифта.

— Ты шутишь, да? — произнес он.

— В иудаизме религия передается по материнской линии, и поскольку моя мать была еврейкой, значит, я — жид.

Я постарался произнести это так, чтобы стало понятно, насколько омерзительны подобные разговоры. Наблюдать за смущением Фитцсимонс-Росса было одно удовольствие.

— Это всего лишь фигура речи, — сказал он, потянувшись за сигаретой.

— Это отвратительное слово. И оно убеждает меня в том, что ты — антисемит.

— Ты хочешь, чтобы я извинился, да?

— С чего бы вдруг какому-то жиду просить об этом столь рафинированного джентльмена, как ты?

— Считай, что я уже удалил это слово из своего вокабуляра. Но мне все-таки хочется спросить: ты не жалеешь о том, что тебе сделали обрезание?

Я покачал головой, но сдержать улыбку так и не удалось. Фитцсимонс-Росс был неисправим.

— Думаю, мне не стоит отвечать на этот вопрос, — сказал я.

— И моя бестактность не повлияла на твое решение угостить меня обедом?

— Ты полагаешь, что я попытаюсь всучить тебе чек?

— Туше!

Нам принесли лазанью. Она оказалась более чем съедобной. Даже Фитцсимонс-Росс был впечатлен.

— Чертовски недурно. Странно, и почему я раньше обходил стороной это заведение?

— Возможно, потому, что в твоей жизни уже достаточно турок.

— Ой-ой-ой, какие же мы суки.

— Ты так и не объяснил мне, как тебе удается работать под героином.

— Как дьявольское зелье поработило меня? Тебе надо писать бульварные романы, Томми-бой. Скажем, «Исповедь голубого наркомана».

— Считай, что название у меня уже есть.

— Так вот, я попробовал герыч вскоре после того, как переселился в эти края. Поначалу покуривал, а потом один байкер, Мартин, с которым я тогда путался, посадил меня на иглу. Когда меня впервые накрыло… о, это было нечто. В общем, и объяснять не надо, почему на эту дрянь так подсаживаются. Короче, я стал колоться в восьмидесятом. И наверное, мне стоит преклонить колена перед моим отцом, который, хоть и не смог удержаться в гордом звании сквайра, все-таки успел внушить мне, что надо держать марку. Ты можешь пустить по ветру семейное состояние, можешь убить все, что тебе дорого, но никогда, никогда не показывайся на людях в неотутюженных брюках и стоптанных башмаках. Как бы то ни было — спасибо папе, — я был весьма щепетилен в том, что касается наркоманской гигиены. Я никогда не пользовался чужой иглой. Что, как выяснилось, спасло мне жизнь, а вот бедному Мартину — нет, потому что он не был таким же щепетильным, как я. Я имею в виду чуму, конечно. Она отняла у меня добрых два десятка друзей, и не только здесь. Ну и потом, я всегда занимал жесткую позицию — позволю себе каламбур, — когда дело касалось презервативов. Так что, папа, Vielen Dank[25]. Ты превратил меня в точную копию самого себя — и, сам того не сознавая, спас мне жизнь.

— Когда умер твой отец?

— Три года назад. Цирроз печени, не сказать, что это в порядке вещей для графства Уиклоу.

— Вы с ним были близки?

— О да, хотя он не одобрял моих сексуальных предпочтений. Но, надо отдать ему должное, он действительно ценил меня как художника. В последний год своей жизни — а ему было всего пятьдесят восемь, когда он покинул этот мир, — отец очень старался… как бы это сказать… искупить вину за все свои абсурдные выходки и оскорбления, прегрешения и деградацию. К тому времени моя мать — чистокровная англичанка и эталон холодной стервозности — уже бросила его. Практически нищий, он жил в сторожке в поместье своего давнего приятеля в Раундстоуне. Когда врачи сказали, что жить ему осталось месяца три, не больше, он написал мне сюда, в Берлин, и попросил «приехать домой», чтобы «поддержать его в трудную минуту». Что я и сделал — благо, в Дублине жил мой приятель-художник, у которого в городе был знакомый, поставлявший мне героин. Разумеется, я не посвящал своего умирающего отца в такие подробности. Опять же, если бы он узнал о моей слабости, думаю, он бы скорее огорчился, чем пришел в ярость. Что ни говори, а отец был славным парнем, который просто хотел любить и быть любимым. Но вот любовь как раз и обошла его стороной. Собственно, как и большинство из нас.

Он затушил сигарету и тотчас закурил снова.

— Ты никогда не был влюблен? — спросил я.

— Всего-то раз десять. А ты?

Я задумался, пытаясь сообразить. И это меня обеспокоило.

— Твое молчание красноречивее всяких слов, — сказал Фитцсимонс-Росс.

— Была одна женщина, которая очень любила меня.

— И… дай-ка угадаю… она была слишком хороша для тебя?

— Наверное.

— Похоже, у тебя тоже была мать, которая считала твое появление на свет величайшей ошибкой своей жизни… конечно, не считая брака с твоим отцом. И как следствие — ты здесь, в Берлине, спасаешься бегством от женщины, которая считала тебя неполноценным…

— Женщина, о которой ты говоришь, докурилась до смерти семь лет назад.

— А ты все бежишь. Скажу тебе одну вещь: это никогда не проходит. Ты обречен вечно бороться с этим. Я не видел свою мать пятнадцать лет. Она бросила моего отца, чтобы выйти замуж за какого-то отставного полковника типа Блимпа[26], и поселилась с ним в убогой деревне Чиппендейл-он-Твид в Котсволде, где она, по ее собственному выражению, была среди «людей своего круга»… имея в виду, что мы, Пэдди[27], ей не ровня. Беда в том, что мой отец был зависим от нее. Она восполняла его потребность в «мамочке», потому что, насколько я мог судить о своей бабке по отцовской линии, она была такой же холодной и сварливой, как моя собственная мать. Так что нетрудно догадаться, что женщина, которая любила тебя…

Я перебил его вопросом:

— Ты никогда не думал о том, чтобы сократить свои расходы, соскочив с героина?

— Забавно наблюдать за тем, как ловко ты пытаешься сменить тему, едва речь заходит о чем-то болезненном или неловком. Отвечаю: нет, мне совсем не хочется избавляться от пресловутой «обезьянки на плече». Кажется, так вы, янки, называете наркотик? Он дает мне силы для работы и делает реальность терпимой.

— Потому что ты тоже сопротивляешься любви?

По губам Фитцсимонс-Росса пробежала ироническая улыбка.

— Вы — самый талантливый уклонист, monsieur. Вероятно, для писателя это главное — умение уклоняться от ответа. На этой ноте разрешите закончить и откланяться. Через полчаса у меня рандеву с Мехметом. И если только ты не желаешь присутствовать при нашей встрече…

— Я прогуляюсь.

— Так и думал, что ты это скажешь. Я слишком хорошо знаю вашего брата. Либерал, творческая личность, без предрассудков, есть даже парочка друзей-педиков. Но втайне испытываешь отвращение ко всему этому.

— Хочешь сказать, что умение читать чужие мысли — это еще один из твоих многочисленных талантов?

— Совершенно верно. А какие у тебя планы на вторую половину дня?

Я полез в карман за кисетом с табаком и сигаретной бумагой и заметил, что вместе с курительными принадлежностями там лежит и мой американский паспорт. Я посмотрел на часы. Всего лишь половина первого.

— Может, наведаюсь в чужую страну, — сказал я.

— Ты хочешь сказать… туда?

— Это же в пяти минутах ходьбы.

— Но если ты когда-нибудь бывал там…

— Нет, не доводилось.

— Тогда сходи, посмотри. Но поверь, ты вернешься к шести вечера с мыслью о том, что больше туда ни ногой.

— Что, все так плохо?

— Полагаю, если бы ты был членом дублинского или лондонского отделения Рабочей революционной партии, «народный рай» по ту сторону границы показался бы тебе пределом мечтаний… тем более что твой западный паспорт позволяет в любой момент дезертировать с корабля. Но для остальной части интернированных… впрочем, как я уже сказал, иди и смотри. Возможно, это у меня проблемы с восприятием монохрома, и я не замечаю добродетелей за пеленой нескончаемого уныния. Наверное, я не такой проницательный, как ты.

— Я оценил твою иронию.

— Но, кстати, если тебе встретится какой-нибудь брат-социалист из Анголы или Кубы, кто продает приличный герыч…

— Ты шутишь.

— Ну, мне так говорили. В общем, возвращайся целым и невредимым. А теперь прошу прощения, мне пора…

И он ушел.

Может, это и был самый подходящий момент для моего первого перехода «на ту сторону»? Хотя вряд ли, если учесть, что утро я уже потерял и небо налилось свинцовыми снежными тучами.

И все-таки я спустился в метро и доехал до Кохштрассе. Я мог бы выбрать более удобный вариант и пересечь границу по соседству с домом, на Хайнрих-Хайне-штрассе. Но, как всегда, я думал о своем будущем повествовании, а потому мне казалось правильным начать с полного погружения в реалии «холодной войны» и перейти границу на КПП «Чарли».

Когда поезд замедлил ход, подъезжая к станции «Кохштрассе», на меня накатило беспокойство. Я не мог его толком объяснить, разве что страхом перед тоталитаризмом. Он поселился во мне еще в те дни, когда русские ракеты были нацелены на нас с территории Кубы, и укрепился потом, в старшей школе, когда мы читали Солженицына, и в колледже, когда смотрели фильмы Анджея Вайды о сталинизме в польском обществе. Но громче всего звучал во мне голос моего отца в разгар протестов против войны во Вьетнаме:

«Эти „мирники“[28] даже не подозревают о том, как вольготно им здесь живется; вышли бы они протестовать на улицы Москвы, так все бы оказались в сибирских лагерях. Там с вольнодумцами не церемонятся. Уж там-то знают, как заткнуть людям рты».

Даже если я и понимал в то время, что комментарии отца не более чем эмоциональный выпад, кое-что мне все-таки врезалось в память. Однажды — мне тогда было лет восемь — мы приехали в гости к одной из моих тетушек по линии матери. Она жила в предместье Оссининга, в огромном доме, как на картинах Гранта Вуда[29], и мало того что он поразил меня своей американской готикой, а тетя Хестер выглядела ходячей мумией, так еще и отец решил нагнать на меня страху, сказав, что, если я сунусь на чердак, меня ждет неприятный сюрприз. Возможно, он хотел предостеречь меня от шалостей и назойливого любопытства, а может, просто хотел припугнуть. Как бы то ни было, я тотчас начал воображать всякие ужасы, кроющиеся за той дверью. С тех пор во мне укоренился страх перед незнакомыми местами, куда вход был воспрещен.

С первого взгляда чекпойнт «Чарли» произвел на меня впечатление как раз такого «запретного» места. На выходе из метро сразу бросился в глаза знакомый по фотографиям плакат «Вы покидаете американский сектор» с очевидным подтекстом «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Справа, на первом этаже небольшого дома, находился музей — Haus am Checkpoint Charlie, — который, судя по экспонатам в витрине, хранил память о тех, кто был застрелен или арестован при попытке перебраться на другую часть берлинской земли.

Я посмотрел на часы — было начало второго — и направился к будке американского пограничного контроля. Подойдя к окошку, достал свой зеленый американский паспорт. В будке сидел офицер в форме. Он заметил, что я держу наготове документ.

— Добрый день, сэр, — произнес он. — Чем могу вам помочь?

— Мне надо регистрироваться у вас перед переходом границы?

— Нет необходимости, сэр. И если у вас возникнут проблемы на той стороне, обращайтесь в наше посольство. Но вы ведь только на день, я правильно понимаю?

Я кивнул.

— Что ж, если только вы не планируете встречаться с диссидентами или раздавать Библию на углу…

— Нет, я не по этой части.

— Тогда у вас не должно быть проблем. И не забудьте, что вы должны вернуться до полуночи…

— Вы сами-то бывали там?

— Тем, кто носит такую форму, это запрещено, сэр. Желаю вам хорошего дня в Восточном Берлине.

Я двинулся дальше, к самому КПП, и вскоре увидел прямо перед собой огромные ворота. Они тянулись по всей ширине улицы, с обеих сторон намертво зажатые Стеной. Колючая проволока оплетала все открытые пространства. В дальнем конце ворот тут же нарисовались два красавца в форме Volkspolizist[30]. Когда я подошел, они кивнули мне и открыли передо мной портал.

— Паспорт, — произнес один из них по-немецки.

Я предъявил свой американский паспорт.

— Идите туда, — сказал Volkspolizist уже на ломаном английском, указывая на будку.

— Ich danke Ihnen, — поблагодарил я его и пошел вперед, услышав, как за моей спиной глухо лязгнул засов.

Прямо передо мной возникла будка охраны. Возле нее стояли несколько вооруженных офицеров. За окошком из плексигласа сидел еще один Volkspolizist. Он взял у меня паспорт и спросил, говорю ли я по-немецки. Когда я ответил на его родном языке, он кивнул и сообщил, что мне выдана однодневная виза, которая истекает сегодня в полночь.

— Вы должны покинуть территорию Германской Демократической Республики до полуночи, и обязательно через этот контрольно-пропускной пункт. Пересечь границу в другом месте вы не можете. А сейчас вам надо обменять тридцать западных марок на тридцать марок ГДР.

Я знал, что обменный курс был абсурдным, что марка ГДР стоила не больше двадцати пфеннигов в западной валюте, и, стало быть, курс был пять к одному. Но путеводители и журналы уже просветили меня, объяснив, что таков порядок пересечения границы Восточного Берлина и что таким образом гэдээровский режим зарабатывает твердую валюту. Это было одно из многих негласных условий получения визы, как и требование об обязательном возвращении до полуночи. Добыть разрешение на более длительное пребывание было крайне затруднительно, поскольку правительство предпочитало принимать только официальные туристические группы или убежденных коммунистов. У писателя вроде меня не было никаких шансов получить визу для самостоятельного путешествия — во всяком случае, так сказал мне сотрудник посольства ГДР в Вашингтоне, когда я подавал документы в надежде, что мне будет позволено колесить по всей Германии. Консул ясно дал понять, что расширенную визу я могу получить только по официальному приглашению Союза писателей ГДР. Но поскольку моя единственная на тот момент книга (ему явно пришлось покорпеть, выясняя, что же я там все-таки накропал) не имела социалистической окраски, которая могла бы расположить ко мне ребят из Союза писателей ГДР, хлопотать о визе не имело смысла.

Volkspolizist облегчил мой кошелек на 30 западных марок (он упорно не называл эту валюту дойчемарками), открыл большую амбарную книгу и заглянул в раздел, обозначенный буквой «Н», долго проверяя, значатся ли там мое имя и паспорт. И тут меня осенило: возможно, консул ГДР в Вашингтоне переслал мои данные в Восточный Берлин, информируя власти, что я чрезмерно любопытный писатель, который постарается проникнуть в ГДР, желая раздобыть порочащие страну сведения.

Но офицер, очевидно, черной метки против моей фамилии не нашел, поскольку захлопнул книгу и обмакнул пропускной штамп в чернильную подушечку. Когда штемпель опустился на чистую страницу моего паспорта, я поймал себя на том, что во мне опять просыпается жуткий страх перед этой государственной машиной. Офицер вернул паспорт и, коротко кивнув, сообщил, что все формальности завершены.

Тут один из офицеров, стоявших у будки, похлопал меня по плечу и указал на простенькое заграждение вроде тех, что можно увидеть на парковках. Здесь дежурила еще одна группа вооруженных полицейских, а за их спинами открывалась главная артерия города: Фридрихштрассе. С виду незамысловатая и вроде бы не слишком защищенная, эта баррикада с восточной стороны границы ясно давала понять, что власти считают безумием любые попытки своих граждан «бежать из республики» через этот знаменитый блокпост.

И снова проверка моего паспорта. Еще одно напоминание, на этот раз от офицера, просматривающего мои документы, о том, что я должен пересечь этот — «и только этот чекпойнт» до полуночи. Затем, по кивку офицера, шлагбаум был поднят, и я наконец ступил на территорию Германской Демократической Республики.

Пересекая границу, я все думал, какой тест на верность режиму надо пройти Volkspolizist, чтобы получить здесь работу; какое эмоциональное напряжение испытывают офицеры, которые несут службу на этом особо охраняемом участке; получают ли они строгое предупреждение о том, что их семьи будут сурово наказаны, если они сами посмеют бежать из страны; и какой моралью — а может, и полным ее отсутствием — отягощены солдаты, приписанные к «Чарли». Но больше всего меня интересовало, что думают эти ребята, наблюдая за тем, как жители западной части города свободно пересекают самую спорную из идеологических границ. По сути, тюремщики, державшие взаперти своих соотечественников, были куда более несвободными. Потому что каждый день, заступая на охрану границы, они оказывались всего в нескольких шагах от мира, в котором не существовало запретов на передвижения, где была гарантирована личная свобода. А может, все проще, и эти часовые, будучи убежденными коммунистами, искренне считали Запад бездушной машиной, затягивающей своих граждан в пучину безудержного консюмеризма и бездуховности?

А между тем в эпицентре этого идеологического противостояния, подкрепленного военной мощью двух главных соперников с их концепцией «взаимно гарантированного уничтожения», неспешно текла повседневная жизнь. Прямо передо мной переходил улицу коренастый мужчина лет пятидесяти в бесформенном анораке. Он нес коричневый портфель из кожзаменителя и полиэтиленовый пакет с двумя бутылками пива. На голове у него была коричневая шапка из искусственного меха. Мужчина направлялся в сторону угрюмых бетонных коробок жилых домов, что маячили в глубине Фридрихштрассе. Интересно, чем зарабатывал на жизнь этот человек? Похоже, он работал в раннюю утреннюю смену, судя по тому, что шел домой с пивом в час шестнадцать пополудни. Жил ли он один в крохотной квартирке? Может, его считали гражданином настолько преданным и лояльным режиму, что разрешили поселиться рядом со Стеной? А что он делал, приходя домой? Убивал время перед телевизором, читал или, может, ходил в какой-нибудь спортивный центр по соседству? Было ли у него хобби, помогающее коротать время? Если в его жизни была женщина, жили ли они вместе? Или, может, работали вместе на пивзаводе, в утреннюю смену с четырех до полудня, и, поскольку она была замужем за копом, им приходилось встречаться тайком в его квартире пару раз в неделю? А вот эта сгорбленная женщина в простеньком сером пальто, которая идет следом за парнем? Старый шарф с узором «пейсли» на голове, сигарета зажата в пальцах левой руки, сумка с печально поникшими нарциссами в другой руке. Может, она и есть та самая жена копа и сейчас плетется за любовником к месту их тайных встреч, держась чуть поодаль?

А может, это всего лишь моя импровизация на тему первого впечатления от уличной жизни Восточного Берлина?

Когда мужчина свернул за угол, а следом за ним и женщина в шарфе, я переключился на приземистое каменное здание справа от меня. Над дверью была прибита вывеска Bulgarische Handelsbank — Болгарский торговый банк. Здание девятнадцатого века, срочно нуждавшееся в свежем слое краски, смотрело на улицу двумя витринными окнами, оба были в грязных разводах. Прямо на стекла изнутри были наклеены фотографии счастливых хлеборобов, убирающих сезонный урожай пшеницы. На этих документальных снимках в духе социалистического реализма, сделанных лет тридцать назад, красовались размашистые лозунги, которые навскидку я перевел так: «Мы верим в пятилетний план!..Вместе мы построим социалистическое будущее!»

Начался снегопад, и я решил прибавить шагу. Фридрихштрассе исторически была одной из главных магистралей и торговых центров Берлина. Но сейчас я видел перед собой захолустную и пустынную улицу. Редкий «трабант» колесил по дороге. Случайные прохожие, укутанные в старенькие пальто, брели опустив низко головы, прикрываясь от снега. На глаза попался магазин одежды, примечательный убожеством витрин с безликой и бесформенной одеждой. Эта модная империя почему-то напомнила мне один из благотворительных магазинов для бедных в Нижнем Ист-Сайде. Разница была лишь в том, что берлинский магазин оказался единственным достойным внимания на этой торговой улице. Фридрихштрассе была вопиющим свидетельством городского запустения. Не зря говорят, что фасады домов — лицо города. Это, если хотите, архитектурная витрина, которая манит и побуждает к тому, чтобы заглянуть внутрь, проникнуть в душу города. Париж излучает элегантную респектабельность. Манхэттен трубит о своих высоких амбициях. Впрочем, это всего лишь поверхностные наблюдения. Зарисовки с первого взгляда. Урбанистическая стенография. Но согласитесь, первые визуальные впечатления могут многое рассказать о новом месте. Чем зацепила меня Фридрихштрассе — особенно когда я свернул налево, на Унтер-ден-Линден, — так это своей коммунальной эстетикой, которая провозглашала верховенство серости, уныния, однообразия. Это был мир, запечатленный на зернистой черно-белой пленке.

Унтер-ден-Линден. Знаменитый бульвар Берлина, ведущий к Бранденбургским воротам, Рейхстагу, лесному массиву Тиргартен. Едва ступив на его широкие просторы, я свернул к западу. Почему я выбрал это географическое направление? Да просто Стена жестоко перерезала артерию бульвара, едва ли не упираясь в Бранденбургские ворота. Вдали над Стеной нависал панцирь Рейхстага, пережившего послевоенную реконструкцию и давно уже покинутого властями Бундесрепублик, променявшими его на тихий и уютный Бонн. Я долго вглядывался в эту перспективу, застыв посреди улицы. Отсюда казалось, что Стена доминирует над всем окружающим пространством. В переулках теперь уже моего Кройцберга можно было утешаться мыслью, что Стена — это всего лишь тупик, препятствие, самый большой в мире знак «Прохода нет». Но эта иллюзия возникала только у того, кто находился с западной стороны сооружения. Здесь же, на Востоке, на этом культовом берлинском бульваре, Стена выглядела великой непристойностью. Соорудив ее прямо в конце Унтер-ден-Линден, восточногерманские власти будто заявляли своим гражданам и всему миру: мы забаррикадировались и торжествуем. Мы утерли вам нос своей изобретательностью. И предупреждаем, что к нам лучше не соваться.

Я всегда с подозрением относился к избитой антикоммунистической риторике Рейгана и его дружков. Точно так же меня настораживала доктрина «Америка: люби ее или проваливай» так называемого «Морального большинства»[31] с его националистической трескотней, которую подхватывал всякий амбициозный хвастун-консерватор, начиная с Джо Маккарти. Но, стоя здесь, перед этой Стеной, я не то чтобы разом перековался в горячего сторонника Рейгана и настроился голосовать за его переизбрание в будущем ноябре. Возможно, все дело было в моем собственном страхе перед любыми барьерами, перед заточением в жизнь, которую я не хотел. Стена представлялась мне символом оков и ограничений. Она будто говорила мне: мы и тебя перевоспитаем. Мы потребуем абсолютной преданности нашему делу, иу тебя не будет иного выхода, кроме как подчиниться. Если ты задумаешь играть в диссидента, попытаешься вырваться за рамки, если посмеешь опубликовать (или хотя бы произнести вслух) что-то, что противоречит нашей доктрине, мы будем беспощадны.

Кто знает, может, Стена была лишь чистым холстом, на котором отражались страхи и внутренние противоречия каждого из нас. Несомненно, были в этом мире и те, кто принимал официальное кредо существования Стены как барьера на пути разлагающего влияния капитализма/империализма.

Возможно, людям была необходима вера в эту догму, которая позволяла им терпеть бесконечные унижения. Вероятно, много было и тех, кого не заботили свобода перемещения и свобода слова. Наверняка кто-то был уверен в том, что альтернативы не существует. Пусть даже для стороннего наблюдателя, человека с Запада, такая позиция была верхом самообмана. Но разве не свойственно нам смотреть на жизнь через розовые очки, маскирующие горькую правду, которую мы предпочитаем не знать? Даже когда мы считаем свою точку зрения единственно правильной, это ведь не означает признания того факта, что она всего лишь отражает наш собственный взгляд на мир. Все субъективно, и каждый сам выбирает, как ему смотреть на Берлинскую стену.

Спустившись по Унтер-ден Линден, я дошел до конца бетонного заграждения. Здесь не было ни охраны, ни смотровых вышек. Я где-то читал, что перелезть через Стену нетрудно (ее высота достигала всего пятнадцати футов), но потом перебежчик оказывался на нейтральной полосе, и вот там-то его поджидала главная опасность — незаметно натянутая проволока и сторожевые собаки. Мало кому удавалось преодолеть эту смертельную полосу препятствий, поскольку патрули не дремали, а проволочные ловушки были расставлены слишком плотно. К тому же все знали о приказе «стрелять на поражение», который неукоснительно соблюдали все восточногерманские пограничники. Задержание на нейтральной полосе было смерти подобно. Даже при том, что за «попытку бегства из республики» официально давали три года тюрьмы с последующим лишением права на работу и место жительства в ГДР (короче, обрекали на еще более жалкое и убогое существование), подавляющее большинство неудачливых беглецов принимали это как должное. В последние годы число побегов резко сократилось, поскольку власти ужесточили охрану и перекрыли, казалось, все возможные лазейки. Как это странно — приближаться к стене, сознавая, что за нее не выбраться, что сама идея сорваться с места и уехать на год в Париж, чтобы написать эпический роман в стихах, о котором всю жизнь мечтал, это из разряда утопии. Как дико, когда твоя страна заперта на замок, якобы для твоего же блага.

Но я вырос в полном сознании того, что весь мир — это площадка для моих игр, и если только сам не попадусь в силки, то могу исследовать его вдоль и поперек. В этом и состоит курьез жизни на Западе. Многие из нас, с блестящим образованием и безграничными социально-экономическими возможностями, сознательно выбирают не ту жизнь, о которой мечтали, а потом жалуются, что скованы цепями ипотеки, кредитов на машину, детьми. В то время как здесь… в Восточном Берлине заточение приобретало несколько иную окраску.

Я развернулся на сто восемьдесят градусов и следующие несколько часов посвятил изучению маршрута от Унтер-ден Линден до Александерплац. Сразу за зданием Берлинской комической оперы я углядел большой и безлюдный книжный магазин, который носил гордое имя Карла Маркса. Его полки были забиты пожелтевшими политическими сборниками и произведениями восточногерманских авторов, таких как Хайнер Мюллер и Криста Вульф. Но имелась и скромная секция иностранной литературы в немецком переводе — опять же, сплошь официальные издания и работы, отобранные строжайшей цензурой, поскольку они содержали критику капиталистической системы (в условиях которой и были написаны). В «счастливчиках» оказались: весь Диккенс, «Мадам Бовари» Флобера, «Американская трагедия» Драйзера, «Алая буква» Готорна, «Другая страна» Джеймса Болдуина, «Американская мечта» Нормана Мейлера и «Человек-невидимка» Ральфа Эллисона.

За главной информационной стойкой сидела довольно соблазнительная молодая женщина. На вид она была моей ровесницей, лет двадцати пяти, с длинными черными волосами, аккуратно заплетенными в косу и уложенными на макушке в огромный пучок. Она была изящна в простой черной водолазке, укороченной юбке из коричневого вельвета и черных колготках. Несмотря на ее хрупкость, я сразу отметил полные груди, приятный изгиб бедер и прозрачность безупречной кожи. Маленькие «бабушкины» очки, сдвинутые на кончик носа, добавляли ей сексуальной привлекательности, хотя взгляд оставался серьезным. Она потянулась к пачке сигарет — местных, как мне показалось. Они назывались «f6», и оформление пачки было выдержано в стиле времен Второй мировой войны. Девушка выудила сигарету — рыхлую, без фильтра.

— Не хотите попробовать «Мальборо»? — услышал я собственный голос.

Она подняла голову и посмотрела на меня, удивленная моим вопросом и моим немецким. Я заметил вспышку интереса с ее стороны. Перед тем как отправиться «за кордон», я заглянул в магазинчик по соседству с кафе «Стамбул» и купил три пачки «Мальборо», подумав, что они могут пригодиться «на той стороне». От меня не ускользнуло, что она отметила и мой кожаный пиджак, и английские черные ботинки на толстой подошве, и обмотанный вокруг шеи теплый шарф, тотчас определив, что перед ней Auslander, иностранец. Потом она скользнула взглядом по валу, проверяя, нет ли кого поблизости. Мы были одни, поэтому она кивнула и прошептала:

— Почему вы предлагаете мне сигарету?

— Потому что мне хочется предложить вам сигарету.

Я протянул ей пачку. Снова нервный взгляд по сторонам и даже на улицу, на случай, если кто-то таращится в окно. Но берег был чист. Она вытащила из пачки сигарету, чиркнула спичкой и поднесла пламя сначала к своей сигарете, а потом и к моей. Затем глубоко затянулась, и еле заметная улыбка тронула ее губы. Выпустив облако дыма, она спросила:

— Дайте-ка угадаю: вы решили, что беспроигрышный вариант познакомиться с женщиной в Восточном Берлине — это сыграть в «Джи-ай»[32] и предложить ей американские сигареты. Так что сегодня утром, прежде чем отправиться сюда…

— Как вы узнали, когда я приехал?

— Вы все появляетесь здесь утром, а исчезаете ближе к полуночи. Так работает система. Разумеется, если только вы не прибыли с официальным визитом. Но в этом случае вы вряд ли пришли бы сюда в надежде уговорить меня раздвинуть ноги в благодарность за возможность выкурить такую американскую сигарету.

— А кто говорит, что в моем предложении есть какой-то скрытый мотив?

— Вы — мужчина. А у мужчин всегда есть скрытый мотив. К тому же вы американец — и, стало быть, эксплуататор, как все западные империалисты.

Она произнесла последнюю реплику с такой очаровательной иронией, что я еще больше залюбовался ею. Она это заметила и сказала:

— Представляю, какой это для вас шок — встретить коммунистку с чувством юмора.

— Вы коммунистка?

— Я живу здесь. Поэтому выполняю то, что приказывает система. А иначе не работала бы в хорошем книжном магазине, как этот, в столице и не жила бы в милой квартирке в Митте, которую, я уверена, вы не прочь посмотреть.

— Это предложение?

— Нет, еще один комментарий к теме «скрытых мотивов» — ведь так это называется у вас, американцев?

— Почему вы решили, что я американец?

— О, я вас умоляю. Но ваш немецкий довольно приличный, что удивительно.

— Меня зовут Томас.

— А как меня зовут — неважно. Потому что мой босс, герр Креплин, возвращается с обеда через пятнадцать минут. Если он увидит, что я беседую с вами…

— Понимаю. У меня есть шанс увидеть вас позже?

— Где же мы можем встретиться? В кафе в моем квартале, чтобы все увидели, что я пришла с американцем? Или, может, у меня дома? Вам ведь этого хочется, не так ли?

— Да, я бы не отказался.

Моя прямота заставила ее призадуматься. Она снова украдкой покосилась в окно:

— Возможно, и я бы не отказалась, хотя сомневаюсь, что это понравится моему бойфренду. Не то чтобы он сам был образцом верности. Но проблема в другом: если кто-то настучит «властям», что меня видели в баре с иностранцем, с американцем, или, того хуже, узнают, что я осмелилась пригласить его к себе домой, — поверьте, кто-нибудь, да увидит и обязательно доложит, — тогда гудбай, моя замечательная работа в одном из лучших книжных магазинов Берлина. И все из-за того, что я соблазнилась на «Мальборо». — Она снова сделала глубокую затяжку. — Но сигарета действительно хороша.

— Это вам, — сказал я, вкладывая ей в руку пачку «Мальборо».

Она накрыла мою руку ладонью и сказала:

— Вы должны уйти. Прямо сейчас. Потому что, если герр Креплин застукает меня здесь с вами…

— Нет проблем. Только, пожалуйста, назовите свое имя.

— Анжела.

— Рад знакомству, Анжела.

— Я тоже, Томас. Но не ждите, что я скажу «увидимся». Потому что…

— Потому что это стыдно?

— Нет, — сказала она, и ее голос вдруг стал жестким. — Таков порядок. А сейчас… Auf Wiedersehen[33].

Я попрощался и вышел на улицу. Оглянувшись, я увидел, как Анжела быстро прячет «Мальборо» в сумку. Лицо у нее было встревоженное. Ко мне приближался мужчина лет пятидесяти с небольшим, в очках с толстыми стеклами, серой куртке из кожзаменителя и виниловым атташе-кейсом в руке. Он оглядел меня с нескрываемой подозрительностью. Когда мужчина прошел мимо, я обернулся и увидел, что он заходит в магазин «Карл Маркс». Может, это и есть герр Креплин? Если так, то Анжела правильно сделала, что спешно выпроводила меня. Он выглядел образцовым функционером; из таких, как он, получаются отличные осведомители.

И как ты можешь судить о человеке, мельком увидев его на улице? Просто Анжела сказала, что он не одобрит ее общение с американцем. Следовательно…

Все мы склонны к скоропалительным выводам, не так ли? Тем более когда существует реальная политика разделения Востока и Запада, усиливающая недоверие. Я действительно ощущал напряженность, прогуливаясь по улицам Восточного Берлина. Мне было некомфортно в этом запретном городе, где паранойя полицейского государства была почти осязаемой. Восточный Берлин напоминал злого духа из кошмарных снов «холодной войны».

Я двигался на север, мимо комплекса помпезных зданий эпохи Габсбургов, в которых разместился Университет Гумбольдта. И даже свернул к главному входу, решив, что интересно было бы заглянуть внутрь, пообщаться со студентами, окунуться в атмосферу университетской жизни, а если повезет, то и пропустить несколько кружек пива в местном Stube с новоиспеченными знакомыми. Но в дверях стоял страж в форме, который проверял документы у всех, кто заходил в здание. Он бросил взгляд в мою сторону. По выражению его лица нетрудно было догадаться, что он сразу распознал во мне пришельца с Запада и наверняка задавался вопросом, какого черта я забыл в восточногерманском университете. Я улыбнулся ему в ответ, прикинувшись очумелым туристом, который забрел бог знает куда. Быстро развернулся и поспешил обратно к Унтер-ден-Линден.

И оказался в районе, который, очевидно, не так сильно пострадал во время налетов авиации союзников. Западный сектор Берлина, напротив, был разрушен до основания. Несколько уцелевших исторических зданий — элегантные жилые дома вокруг площади Савиньи и редкие особняки fin-de-siecle[34] — чем-то напоминали одиноких пассажиров, чудом выживших в авиакатастрофе. Возможно, в этом была какая-то странная ирония послевоенного разделения города. Западным державам передали выжженный пейзаж, и возрожденная Бундесрепублик принялась реконструировать город, превратив его в нагромождение модернистских стилей с легким налетом эпатажа. Хотя восточный сектор тоже серьезно пострадал от бомбежек, многие его кварталы остались почти нетронутыми, и, к счастью, устояли величественные здания по дороге к Александерплац. Но у восточных правителей не хватало средств, чтобы восстановить их в прежней красе, а брутальная коммунистическая эстетика тяготела к железобетону.

Словно в пику блистающим былой роскошью зданиям Университета Гумбольдта, Staatsoper[35] и Berliner Dom[36] — настоящего чуда церковной архитектуры с почерневшим от горестных исторических реалий куполом — Германская Демократическая Республика возвела, наверное, самое уродливое из всех сооружений, какие только мне доводилось встречать. Приземистая бетонная коробка, накрывшая собою несколько акров земли, прямоугольная и тупая, отделанная каменной штукатуркой пепельно-серого цвета, являла собой монумент сталинизма и служила символом системы. Это был Palast der Republic, парламентский и административный центр Социалистической единой партии Германии, неизменно побеждавшей на выборах с девяноста процентами голосов избирателей. В смысле эстетического варварства Дворец ничуть не уступал Стене. Своим безобразным внешним видом он словно заявлял миру: «В этой народной республике нет веры в спасительную силу красоты. Вот вам наглядный образец жизни суровой, бесчувственной, немилосердной».

Чуть выше бульвар Унтер-ден-Линден пересекался с одним из самых знаковых географических мест, воспетым германской литературой двадцатого века, — площадью Александерплац. Эту площадь прославил Альфред Дёблин своим знаменитым романом 1929 года «Берлин, Александерплац», который стал не только панорамным портретом жизни дна в этом, по сути, физическом центре Берлина. Роман остается одним из величайших произведений, созданных в годы Веймарской республики: германский «золотой век» между двумя мировыми войнами, когда страна пережила культурную революцию и утвердилась в роли великого творческого новатора своего времени. Многое подарила миру Веймарская республика — яркое сотрудничество Брехта и Вейля; Вальтера Гропиуса и архитектурный модернизм Баухауса; тягостные Bildungsromans[37] [38] Томаса Манна; романтические ранние фильмы Фрица Ланга. Так Германия (и прежде всего ее столица, Берлин) стала законодательницей мод в глобальном артистическом пространстве. В конце 1920-х нацизм своим грубым военным сапогом затоптал молодые ростки необузданной творческой свободы и легких нравов. И, насколько я знал по фотографиям, в годы последней войны Александерплац почти сровняли с землей. Знал я и то, что власти ГДР решили воздвигнуть символическую икону — телебашню-исполина — прямо в центре расчищенного бомбами пространства. Но вот к чему я не был готов, так это к тому, что они безнадежно изуродуют площадь, превратив ее в гетто высоток. Передо мной были бетонные каньоны. Безликие жилые кварталы. Пустые торговые центры. Ни ярких красок. Ни деревца. Ничего, что указывало бы на желание оживить этот урбанистический пейзаж, сделать его комфортной средой обитания.

Я нырнул в кафе прямо напротив трамвайной остановки «Александерплац». Интерьер был сплошь линолеум и лампы дневного света. В воздухе стоял удушливый запах жира и переваренной капусты. Устроился за столиком. Одинокая женщина — широкобедрая, мордастая, в кудряшках — стояла за прилавком.

— Ja? — бесцветным голосом произнесла она.

— Кофе, пожалуйста, — попросил я.

В ожидании заказа я достал свой блокнот и принялся записывать все, что случилось со мной с тех пор, как я пересек чекпойнт «Чарли». Попутно я выудил из пачки сигарету «Мальборо» и закурил.

— Можно и мне одну? — донесся голос из угла.

Повернув голову, я увидел парня примерно моего возраста. Лицо цвета меди и ежик черных волос, одет в потертую кожаную куртку коричневого цвета и джинсы, настолько линялые, что голубой деним едва проступал сквозь белые залысины. Перед ним на столике лежала пачка сигарет «f6» и стояла чашка кофе.

— Угощайся, — сказал я и кинул ему пачку.

Он поймал ее, достал сигарету и тут же закурил.

— У нас в Луанде тоже можно купить «Мальборо», — произнес он на вполне достойном немецком, хотя и с сильным акцентом (как у меня).

— Ты из Анголы? — спросил я.

— Верно. Откуда ты знаешь про Луанду? Бывал там?

— Пока нет. Но я люблю читать географические карты. И что ты делаешь здесь, в Восточном Берлине?

— Просиживает в этом кафе и всем надоедает, как всегда.

Это подала голос женщина из-за прилавка — она направлялась ко мне с чашкой кофе.

— Я все говорю ему, что мне такие, как он, тут не нужны, но он все равно приходит, — добавила она.

— Он мне не мешает, — сказал я. — И объясните, что вы имели в виду, когда сказали «такие, как он».

Женщина смерила меня суровым взглядом и так грубо поставила на стол чашку, что кофе расплескался.

— Тридцать пфеннигов.

— Сигарету? — предложил я, протягивая ей пачку «Мальборо».

Она тут же схватила одну и пулей унеслась на кухню.

— Она ненавидит меня, — сказал парень.

— Я бы сказал, она всех ненавидит.

— Это ты точно заметил, — согласился он. — Можно?

Он кивнул на свободный стул у моего столика.

— Конечно.

Я совершил ошибку, отхлебнув кофе. Он имел цвет светло-коричневой мочи. Вкус был не лучше.

— Ты американец? — спросил парень.

— Угадал.

— По однодневному пропуску?

— Что-то вроде того.

— В Западном Берлине, должно быть, круто.

— Ты там не был?

— Не разрешают.

— Как так? Ведь ты же не восточный немец…

— Это одно из условий моей стипендии. Мне нельзя выезжать за пределы страны, разве что домой, в Луанду. И поскольку учиться мне три года…

— Что ты изучаешь?

— Химическую инженерию.

— Хорошее здесь дают образование?

— Во всяком случае, профессура знает свое дело. А студенты… у меня нет друзей, разве что еще двое ангольцев. До приезда сюда мне все говорили, что Германская Демократическая Республика любит африканцев из «братских социалистических стран». «Женщины будут бросаться на тебя». А на деле как получается: куда бы я ни пришел, все делают вид, будто меня не существует. Я хочу вернуться в Луанду, но мой отец говорит, что его партийная карьера пострадает, если я сейчас уеду.

Все это он произнес едва ли не шепотом. Женщина, вернувшись с кухни, снова заняла свой пост за прилавком и косилась в нашу сторону, вероятно пытаясь читать по губам. Было очевидно, почему парень выбрал меня своим наперсником. Он был как тот случайный попутчик, что поверяет тебе свой самый мрачный секрет, и ты понимаешь, что: i) ему просто необходимо высказать все, что наболело; 2) он знает, что у вас с ним нет никаких точек соприкосновения, не говоря уже о том, что ты не сможешь ни навредить, ни помочь.

— Не возражаешь, если я?.. — спросил он, кивая на пачку.

— Ради бога. Можешь забрать все.

Он искренне удивился:

— Ты серьезно?

— Серьезно.

Женщина за прилавком нахмурилась еще сильнее.

— Она кому-нибудь обязательно расскажет про это. Я живу в доме напротив. Обычно прихожу сюда выпить кофе, хотя он и дерьмовый. Просто в округе больше нет ни одной забегаловки. Но я знаю, она настучит, что я разговаривал с иностранцем. Может, мне повезет и меня депортируют. — Он встал из-за стола, подхватив пачку сигарет: — Спасибо за «Мальборо».

И ушел.

Как только он скрылся за дверью, я вернулся к своим записям, оставив в покое остывший кофе, но изредка поглядывал на свою надзирательницу. Она сидела на стуле возле холодильника и курила, тупо уставившись в пожелтевший, тронутый плесенью потолок. Взгляд у нее был тяжелый, а на лице будто навечно застыло тоскливое выражение — то, что немцы называют одним словом: Weltschmerz: вельтшмерц, мировая скорбь. Как же мне хотелось знать, что ее гложет. И я решился спросить:

— Плохой день?

Определенно расслышав мой вопрос, она так и не оторвала взгляд от потолочных плит. И в ответ лишь пожала плечами. Я собрал свои вещи и, бросив короткое Auf Wiedersehen, направился к двери.

— Можно мне еще сигаретку? — попросила женщина.

Я подошел и вложил ей в руку пачку «Мальборо»:

— Возьмите.

— Это не обязательно, — сказала она, возвращая пачку. — Всего одну. Больше не надо.

Я открыл пачку. Она достала сигарету и выразила свою благодарность сдержанным кивком головы. Потом, заткнув сигарету за ухо, снова уставилась в потолок. Общение было закончено. Меня ждала улица.

До самого вечера я бродил по районам Митте и Пренцлауэр-Берг. Вполне благополучные кварталы с интересной архитектурой. Союзнические бомбардировки обошлись с ними довольно милосердно. Хотя четыре десятилетия равнодушного отношения со стороны властей не пошли на пользу здешним постройкам, нельзя было не отметить, что возводились они, как это было принято в прошлом веке, по-человечески. Не в пример безликой застройке Александерплац и ее окрестностей, здесь сохранилась атмосфера повседневной жизни, будто бы и не зависимой от государства. Да, все нуждалось в покраске и штукатурке. Да, убивала бедность ассортимента в редких магазинчиках, которые попадались мне на пути. Но на Кольвицплац, в самом сердце Пренцлауэр-Берга, я обнаружил маленький парк и игровую площадку, на которой мамочки раскачивали детей на качелях или сидели на лавочках, курили и сплетничали. Было совсем не важно, что их одежда сливалась с серостью городского ландшафта, а обустройство детской площадки казалось прямо-таки спартанским. Стену соседнего здания занимал огромный биллборд с призывом к народу достойно встретить новую пятилетку и соцреалистическим портретом бессменного главы государства Эриха Хонеккера: очки в толстой черной оправе, реденькие седые волосы и скучный костюм придавали ему сходство с налоговым инспектором. Но это тоже не имело никакого значения. Важно было, что здесь бегали дети, а матери беспечно болтали. Эта идиллическая сцена убедила меня в том, что, какой бы мрачной и бездушной ни была реальность Восточного Берлина, будничная жизнь продолжалась. Здесь так же, как и везде, готовили завтрак, убирали постель, отводили детей в школу; автобусы и трамваи развозили людей на работу, а потом возвращали домой, где их ждали ужин, книга или телевизор, а может, даже какие-то развлечения вне дома (кино, театр, концерт); а потом снова постель — и, конечно, удовольствия (а для кого-то и муки) секса, сменяемые привычным храпом или бессонницей. Череда подобных дней, сотканных из рутинных дел и событий, собственно, и составляет для большинства из нас суть земного существования. Счастливые пары, неудачный брак; профессия, которая окрыляет; постылая работа; секс сумасшедший, прозаичный или вовсе не существующий… все эти радости и дилеммы, весь спектр человеческого бытия присутствует в любых социальных ландшафтах, пусть даже и огороженных Стеной.

Начало смеркаться, и я отыскал задрипанный ресторанчик возле Кольвицплац, с таким же линолеумом и лампами дневного света, как и в кафе, куда я заходил чуть раньше. Запах вареной капусты, казалось, уже преследовал меня.

Я выпил две рюмки польской водки (и не пожалел об этом). Заказал шницель, который оказался мало того что под толстым слоем панировки, так еще и безвкусным. Пришлось запить его двумя бутылками местного пива — весьма недурного, особенно после двух рюмок водки. За алкоголь и отвратительную еду с меня взяли полторы марки. Часы показывали восемь вечера. Я пешком вернулся на Пренцлауэр, сел в трамвай, идущий до Александерплац, а там пересел на метро и доехал до станции «Штадтмитте». Будь это единый город, следующей остановкой была бы Кохштрассе. Но метрополитен Восточного Берлина обрывался тупиком в районе Штадтмитте. Дальше было не проехать, поэтому мне пришлось подняться наверх и выйти на улицу — все ту же Фридрихштрассе. Я снова свернул на запад и увидел — совсем неподалеку — ворота КПП «Чарли».

Я никакие мог сообразить, куда пойти. Восточный Берлин в этот час, казалось, уже закрывал свои ставни на ночь. Я знал, что вскоре опять вернусь сюда, схожу в оперу или на спектакль, а может, отыщу и джаз-клуб, попытаюсь проникнуть чуть глубже в тайны этого неприступного города. Но сейчас, когда по-настоящему завьюжило — а податься было некуда, — я решил двигаться к чекпойнту. К тому времени как я добрался до него, мне уже хотелось только одного: согреться. Я был единственным туристом на границе. Из палатки по соседству с баррикадой вышел страж и поднял руку, давая мне знак пройти в таможенную зону. Трое вооруженных до зубов солдат, мерзнувших в карауле, проводили меня взглядами.

Я вручил свой паспорт дежурному офицеру.

— Имеете при себе что-то из контрабанды? — спросил он.

Я что, похож на сумасшедшего? — хотелось мне спросить. Но вместо этого покачал головой и сказал:

— Нет, сэр.

— Вы ничего не покупали?

А что там можно купить?

— Нет, сэр.

Он просканировал мое лицо, пытаясь разглядеть признаки нервозности или беспокойства. А мне было просто холодно. Потом, обмакнув в чернила штамп, офицер шлепнул отметину в мой паспорт. Возвращая мне документ, он произнес:

— Auf Wiedersehen.

Я кивнул в ответ. Прежде чем подойти к высоким воротам, за которыми открывался «американский сектор», я преодолел еще два препятствия с паспортом в руке. Дежурили уже трое контролеров: один провел заключительную проверку моей визы и открыл ворота; двое других (я усмехнулся про себя) наблюдали за действиями своего коллеги. Может, это была гарантия, что по ту сторону границы не окажется тот, кто ее охраняет? Может, тотальная слежка друг за другом и помогала им держаться всем вместе, взаперти?

Возможно, пограничник прочитал мои мысли. Возвращая мне паспорт, он произнес безрадостным, но твердым голосом:

— Можете идти.

Затем, открыв ворота, он сделал мне знак двигаться вперед. Я снова был на Западе. Уже у входа в метро я обернулся, чтобы еще раз посмотреть на чекпойнт «Чарли». Но он исчез, растворился в белой пелене. Снег, как всегда, стирал с лица земли все, что мы предпочитаем не видеть.

Глава шестая

Фитцсимонс-Росс работал, когда я вернулся домой. С малярной кистью в руке, он энергично наносил голубую грунтовку на черный холст. Стереосистема выдавала джазовую импровизацию, и эту какофонию удачно дополняла дикарская анимация в исполнении моего соседа. Заляпанный аквамариновой краской, он походил на туземца из племени туарегов.

Наблюдая за тем, как он, пританцовывая под музыку, ловко и профессионально орудует кистью, я невольно залюбовался и позавидовал его умению растворяться в происходящем, находить радость и утешение в единении с холстом и в то же время контролировать каждое свое движение. Наверное, в этом и есть великое притяжение искусства: в процессе творчества ты чувствуешь себя властелином мира. Как только твоя картина оказывается в руках галериста — или твоя рукопись у редактора, — она уже не принадлежит тебе, ее судьбой распоряжаешься не ты. Но пока ты работаешь, она твоя. Наверное, каждому мастеру знаком этот сладкий миг «здесь и сейчас», когда что-то щелкает у тебя в голове. И ты уже не задумываешься о том, что произойдет дальше. Ты просто делаешь свое дело. Работа накрывает тебя с головой. Тебя затягивает в воронку вдохновения, и ты подчиняешься неведомой силе, которая увлекает вперед.

Глядя, как Фитцсимонс-Росс атакует холст, я думал только об одном: Вот он. Момент. Самая необузданная и страстная любовь. Чистое сумасшествие.

Я тихонько прокрался наверх — мне не хотелось нарушать эту идиллию. Когда я зашел к себе, то увидел на столе клочок бумаги, на котором было нацарапано:

«Был сегодня днем в „Стамбуле“, и Его Превосходительство Омар сказал, что тебе звонила секретарь герра Велманна. Просила, чтобы ты ей перезвонил».

Внизу стояла подпись Аластера.

В мастерской гремела музыка. Хотя я безумно устал после долгого дня на той стороне, я знал, что, если попрошу приглушить звук, это убьет момент. Поэтому я открыл бутылку вина и свой блокнот и остаток вечера посвятил бумаге. Музыку вырубили в четыре утра. Я так и не ложился, поэтому решил спуститься вниз. Фитцсимонс-Росс сидел за кухонным столом, в руках у него была бутылка водки, и он как раз наливал себе стакан, дымя «Голуазом». Выглядел он неважно: выжатый как лимон, с обезумевшим взглядом и весь в краске, словно попал под обстрел фонтанирующих струй Джексона Поллока. Я посмотрел на холст, над которым он работал всю ночь. Острые линии квадратов и прямоугольников, столь характерные для его предыдущих картин, вдруг оплавились по краям. Эффект был гипнотический — казалось, будто прежний, жесткий, геометрический мир смягчился, приобрел иные очертания. Голубая грунтовка уже не была той яркой лазурью, которая навевала мысли о Санторини в раскаленный от жары полдень. Теперь этот голубой приобрел более темные, тревожные и даже суровые оттенки. В нем скорее проступал Берлин, но не Греция — впрочем, я бы не осмелился поделиться этим наблюдением с Фитцсимонс-Россом, дабы не нарваться на поток оскорблений. Как бы то ни было, он первым начал разговор, отставив бутылку и подняв на меня глаза, которые, хоть и тяжелые после ночного марафона, по-прежнему излучали странный свет, прожигающий насквозь, — видимо, его накал снижался только после того, как он вводил себе дозу.

— Не заметил, как ты пришел, — сказал он.

— Ты был занят.

— Ты не просил выключить музыку.

— Я не хотел мешать тебе. Ты был так увлечен работой.

— Выходит, ты шпионил за мной.

— Хорошее полотно.

— Это не «полотно», это картина, черт возьми.

— И все равно она мне нравится.

Фитцсимонс-Росс пожал плечами. Потом вдруг взял с полки за спиной какой-то предмет:

— Прочитал этот хлам. — И швырнул предмет мне через стол. Это была моя книга о Египте.

— Где ты это достал?

— Купил, между прочим.

— Неужели? — спросил я.

— Только не прикидывайся, будто чертовски удивлен. Здесь есть английский книжный магазин, недалеко от Cafe Paris на Кантштрассе. И, voila, Томас Несбитт о Египте.

— Я польщен.

— Это не значит, что мне понравилось.

— Не понравилось?

— На самом деле мне показалось, что книга чертовски мудреная для начинающего писателя… только учти, это не комплимент. Ты талант. Ты отменный наблюдатель…

— Так и слышу «но»…

— «Но» — это не критика. Скорее наблюдение.

— Может, поделишься?

— Жизнь тебя еще не трахнула как следует. Может, тебе и кажется, что все было. Несчастные родители, пара романов, которые ни к чему не привели, а все потому, что ты не хотел связывать себя обязательствами…

— Я этого не говорил.

— Да это ясно и без слов, Томми-бой. У тебя на лбу это написано. Пожалуйста, любите… только не давите на меня.

— Это несправедливо, — сказал я, а про себя подумал: черт возьми, когда он успел так хорошо изучить меня?

— Может быть. Зато в точку. Ты спросишь, как я могу судить об этом? Да я слеплен из того же теста, мой мальчик. Тебе необходимо испытать настоящую боль, Томми-бой. Она немного остудит твой ум — его у тебя в избытке — и погрузит в другую реальность. Только не думай, что я делюсь своим опытом. Со мной все иначе — мне в этом деле помогает старый добрый герыч.

— Ты когда-нибудь любил?

— Неоднократно.

— Я имею в виду, по-настоящему.

Он кивнул на бутылку и свободный стул за кухонным столом. Я подошел к буфету, достал стакан и присоединился к нему. Он налил водки и подвинул ко мне пачку «Голуаз».

— По-настоящему? — повторил он, передразнивая мой акцент. — Любил ли я по-настоящему?

— Кажется, так звучал мой вопрос.

Он осушил свой стакан и тут же налил еще:

— Отвечаю. Я думал, что встретил человека, с которым хотел бы прожить всю свою жизнь. Хозяин галереи в Лондоне. Но не тот, с кем я сотрудничаю. Я никогда не смешиваю эти два мира — работу и личную жизнь. Нет, у Фредерика была своя галерея, совсем в другом месте, и он держался в стороне от моего бизнеса. Помимо всего прочего, он был старше меня на двадцать шесть лет. Блестяще образованный — выпускник Харроу и Оксбриджа, аристократ до мозга костей. В нем было все, что я ненавижу в этих чертовых бриттах и чем втайне восхищаюсь. Будучи отпрыском довольно известной фамилии, он, конечно, скрывал свою нетрадиционную ориентацию. Женился на несчастной глупой аристократке — разумеется, блондинке — по имени Аманда. С него, конечно, содрали семь шкур, когда она узнала его «маленький грязный секрет». К тому времени в его жизни уже появился я. Когда мы познакомились, он разрывался между желанием жить так, как ему хочется, и необходимостью проживать жизнь, к которой его обязывало положение. «Надо соблюдать внешние приличия, старина»… и прочий вздор в духе Теренса Раттигана[39]. Но потом я вошел в его жизнь, а он в мою. И это было так правильно, черт возьми. Я нашел свою половинку, он — свою. Мы нашли друг друга. Прошло несколько недель — и свершилось. Он решил уйти из семьи и жить со мной. У меня была студия в Хэкни — жуткое место, но дешевое. Но Фредерик был Фредериком, и он подыскал нам квартиру в Мэйфере. Маленькую, но замечательную. Мы стали обустраивать наш быт. Вместе выходили в свет, и нас стали воспринимать как пару. Это было семь лет назад, тогда на такие отношения смотрели иначе. Фредерик не скупился, он щедро оплачивал свое право жить открыто, поддерживая наш союз и деньгами, и связями. «Почему я должен скрывать тот факт, что впервые в своей жизни по-настоящему счастлив?» — сказал он мне за день до своей смерти. И это были слова человека, который даже со мной не откровенничал о своих чувствах.

— Как он умер? — спросил я.

— Чисто. Сердечный приступ за рабочим столом в собственной галерее. Он говорил по телефону, когда… Сердце попросту не выдержало. Да и как иначе, если на протяжении всей жизни сигареты, красное мясо и постоянная борьба. Ему было только пятьдесят три года, и мы были вместе всего лишь восемь месяцев. Восемь незабываемых месяцев. Видит Бог, Фредерик был парень с норовом. А я… думаю, ты уже успел заметить, что я далеко не ангел и не самый уравновешенный тип. Но, как бы тебе это объяснить? В те месяцы, что мы были вместе, я каждое утро просыпался с мыслью: со мной Фредерик, и жизнь чертовски хороша. Это был первый и последний раз, когда я смотрел на мир с каким-то по-детски наивным оптимизмом. Смерть Фредерика убила его. Убила навсегда.

— Не зарекайся.

— О, уж я-то знаю. Я слишком хорошо знаю, что это был мой так называемый звездный час, а теперь…

— Возможно, он был не последней любовью твоей жизни.

— Опять ты заводишь свою «Поллианну». Та часть моей жизни умерла и похоронена. Возврата к ней нет. И я счастлив, что у меня есть Мехмет — три раза в неделю, никаких обязательств, никаких тормозов.

— Тем временем твои картины становятся все более мрачными.

— Возможно, потому, что я примирился со своим существованием. У меня есть работа. Есть любовник, который мало что значит для меня и от которого мне ничего не нужно, кроме тупого секса. Мне достаточно продавать по одной картине в год, чтобы оплачивать свои пороки. И благодаря твоей аренде, мне удалось заткнуть рот своему домовладельцу, будь он неладен. Так что жизнь идет своим чередом… и довольно сносно… для наркомана. — Он затушил окурок и сказал: — На этой ноте… кажется, вам давно пора ложиться спать, молодой человек. А мне, как известно, для хорошего сна надо принять «лекарство». И поскольку ты не выносишь вида иголок, слабак…

— Не продолжай, — сказал я и пошел к себе.

Я проспал до полудня и проснулся от знакомых звуков — Фитцсимонс-Росс и Мехмет занимались любовью. Чтобы перебить этот мерзкий саундтрек, я включил радио на полную громкость. Приготовил завтрак, принял душ и дождался, пока хлопнула дверь, возвещая об уходе Мехмета. Только после этого я выбрался из своего логова. Обычно после свидания с Мехметом Фитцсимонс-Росс смешивал краски, или натягивал холсты, или делал наброски — то, что он называл «черновой работой, без которой не обойтись». Когда я спустился вниз, собираясь выдвинуться в «Стамбул», чтобы позвонить, он поднял на меня осторожный взгляд, в котором угадывалось легкое смущение, и я тотчас догадался, что он сейчас скажет…

— Кажется, вчера ночью меня сразил приступ болтливости, — начал он, оторвавшись от смешивания красок.

— В самом деле? Я не заметил.

— Говорить о себе… это так банально и пошло. Так по-американски.

— И очень по-ирландски. Захватить тебе что-нибудь? Я на улицу.

— Две пачки «Голуаз» и еще литровую «Столичную», — сказал он, имея в виду советскую водку, которую пил всегда. — Там, в кармане моей куртки на вешалке, тридцать марок.

Видавшая виды коричневая кожаная куртка висела на старинной вешалке Викторианской эпохи. Я полез в карман и вместе с деньгами вытащил маленький целлофановый пакетик с белым порошком.

— Кажется, ты что-то забыл, — сказал я, показывая свою находку. Это определенно был героин.

— О, черт! — Он бросил краски и поспешил ко мне. — Я уж думал, что потерял.

Фитцсимонс-Росс протянул раскрытую ладонь, и я бросил в нее пакетик:

— Как видишь, нашлось.

— И в самом очевидном месте, куда я даже не заглянул. Господи, я совсем без головы.

Я вышел на улицу. В «Стамбуле» заказал кофе и попросил у Омара разрешения воспользоваться телефоном. Он выставил аппарат на прилавок. Номер телефона «Радио „Свобода“» был записан у меня в блокноте, и я позвонил в офис Джерома Велманна. Трубку взяла все та же строгая дама. Когда я представился, она произнесла привычным диктаторским тоном:

— Герр Велманн примет вас завтра в одиннадцать утра. У вас есть наш адрес?

— Да, я свободен завтра в одиннадцать, — ответил я, — и нет, вашего адреса я не знаю.

— Тогда записывайте, — сказала она, — поскольку в телефонном справочнике вы его уж точно не найдете. Вам необходимо принести с собой удостоверение личности. Без документов вас не пропустят. И не опаздывайте, у герра Велманна завтра очень плотный график.

На следующее утро я прибыл в офис «Радио „Свобода“» за десять минут до назначенного времени. Я надел единственный имевшийся в моем гардеробе цивильный пиджак из коричневого вельвета с замшевыми заплатками на локтях, черную шерстяную рубашку и темно-синие джинсы, которые не поленился отутюжить. Мне казалось, что я выгляжу очень даже в стиле богемы Гринвич-Виллиджа 1955 года, и для полноты картины не хватало только торчащего из кармана затрепанного сборника стихов Эдны Сент-Винсент Миллей.

Берлинское бюро «Радио „Свобода“» прописалось в невзрачном промышленном квартале города, словно в насмешку названном Веддинг[40]. Прямо возле станции метро, откуда я вышел на поверхность, массивное офисное здание 1930-х годов занимал фармацевтический гигант «Байер». Здание нависало над унылым ландшафтом из жилых коробок и фабричных строений. Шоссештрассе — некогда пункт перехода границы, ныне закрытый, — маячил впереди, так же как и вездесущая Стена, очерчивающая восточную линию горизонта. «Радио „Свобода“» находилось через две улицы, на Хохштрассе, неподалеку от парка Гумбольдтхайн. Низкое неприметное здание из кирпича. Можно было предположить, что когда-то его занимала маленькая фабрика по производству точных инструментов. И гораздо труднее было представить, что ныне здесь находится западноберлинская штаб-квартира известной на весь мир радиовещательной станции. Зато любому прохожему сразу было понятно, что предприятие за этими стенами засекреченное. Его окружал высокий железный забор, какими обычно огораживают школьные спортплощадки в Нью-Йорке. Сверху была натянута колючая проволока. Мощная двустворчатая дверь крепилась болтами в углу забора. Над входом висела камера наблюдения, контролирующая улицу. Когда я подошел к двери и нажал кнопку звонка, из маленькой будки, что находилась внутри огороженной территории, выскочил крепкий охранник в синей форме.

— Ja? — произнес он, с подозрением оглядывая меня.

Паспорту меня был наготове, и я объяснил, что мне назначена встреча с герром Велманном. Он взял у меня документ и сказал: «Ждите». После чего ушел в свою будку, а меня оставил за забором подпрыгивать на холоде, чтобы хоть как-то согреться. Прошло минут десять, прежде чем он выплыл из будки и открыл ворота, наказывая мне:

— Идите прямо до двери с табличкой «Приемная». Там вас встретит фрау Орфф.

— Кто такая фрау Орфф?

— Секретарь герра Велманна.

Ах, вот как. Она.

— Могу я забрать свой паспорт? — спросил я.

— Заберете на выходе.

И он указал мне дорогу.

Я ожидал увидеть перед собой сухопарую угловатую тетку с повадками тюремной надзирательницы или матери-игуменьи. Но фрау Орфф оказалась на редкость эффектной дамой лет сорока пяти. Высокая, изящная, с копной длинных каштановых волос и ироничной улыбкой на лице, она вполне могла дать фору любой французской киноактрисе. Одета она была шикарно — черная кожаная юбка и красная шелковая рубашка. Я сразу же узрел обручальное кольцо на ее левой руке. Она это заметила. Как и то, что я остолбенел от ее красоты, — отсюда и ироничная улыбка. Она протянула мне свою прохладную руку и очень сухо произнесла:

— Прошу, герр Несбитт.

Из приемной, которая больше напоминала предбанник у кабинета врача, она провела меня через огромный офис открытой планировки, где стояло несколько десятков столов с раздвижными перегородками. Площадь помещения составляла никак не меньше трех тысяч квадратов, но мы шли так быстро (я делал над собой усилие, чтобы не пялиться на соблазнительно виляющие бедра фрау Орфф), что я даже не успел толком разглядеть обитателей этого крольчатника. В самом конце офиса располагались студии радиовещания: стены из звуконепроницаемого стекла позволяли видеть, кто сидит перед микрофоном. Наконец мы уперлись в стену с дверью и табличкой: «Джером Велманн. Директор».

Фрау Орфф открыла дверь. Мы зашли в приемную, стены которой были увешаны постерами, представляющими историю «Радио „Свобода“» начиная с 1950-х. Стол фрау Орфф, на котором царил безукоризненный порядок, стоял у двери кабинета. Она постучалась, и из-за двери донесся голос:

— Kommen Sie doch herein[41].

Она зашла в кабинет и тут же вышла, коротко бросив:

— Герр директор сейчас вас примет.

Для интервью с Джеромом Велманном я оделся правильно, ибо он тоже был в вельветовом пиджаке (темно-зеленом) с замшевыми заплатами на рукавах и в темно-коричневой водолазке. Ему было чуть за пятьдесят, длинное узкое лицо и аккуратная, фигурно подстриженная бородка. Стены кабинета были заняты книжными полками, и повсюду расставлены рамки с фотографиями Велманна в компании с видными политиками (Форд, Картер, Гельмут Шмидт) и деятелями культуры (Айн Рэнд, Мстислав Ростропович, Курт Воннегут, Леонард Бернстайн). Очевидно, все они бывали у него в гостях, когда наведывались в Берлин. Меня заинтриговала подборка фотографий: Велманна, казалось, ничуть не смущало соседство «левых» американцев, вроде Воннегута и Бернстайна, с королевой либертарианской философии «правых» Айн Рэнд. Он явно хотел показать, что хозяин этого кабинета не считает себя рупором ортодоксального американского консерватизма. И даже своим внешним видом Велманн, который больше смахивал на профессора, читающего курс по философии Канта в Колумбийском университете, посылал сигнал, что его не стоит записывать в «рыцари» «холодной войны».

— Как вам, должно быть, известно, — сказал он, жестом приглашая меня сесть в кресло напротив, — «Радио „Свобода“» осуществляет свою деятельность в Вене, Гамбурге, Триесте, Мюнхене. Эти бюро, в свою очередь, создают подразделения для вещания, скажем, на польском, болгарском или чешском языке. Но здесь, в Западном Берлине, учитывая уникальность нашего месторасположения, мы сосредоточены исключительно на составлении программ, предназначенных для слушателей в Германской Демократической Республике. И теперь важный вопрос: Wie fliessend ist ihr Deutsch[42]?

Следующие полчаса Джером Велманн выяснял этот вопрос, беседуя со мной исключительно auf Deitsch. Мне удавалось выдерживать его темп. Он расспрашивал меня о годах учебы в колледже, о книге по Египту, о жизни в Кройцберге (я опустил кое-какие подробности взаимоотношений с Фитцсимонс-Россом), и особенно его интересовали мои первые впечатления от знакомства с Восточным Берлином. Тут рассказчик взял во мне верх. Я сочинил красочную историю о женщине из книжного магазина и об ангольском инженере, но самым эмоциональным получился рассказ о тех ощущениях, которые вызывала у меня Стена, когда я смотрел на нее с другой стороны. Наконец он жестом остановил меня и сказал:

— Хорошо, вы меня убедили. У нас есть слот после главных девятичасовых новостей, называется просто: «Заметки из-за границы». Это эссе, в котором журналист или писатель делится впечатлениями о своей поездке или размышлениями о текущих событиях. Передачу мы транслируем на двух языках: немецком и английском. У нас в штате несколько переводчиков, они будут работать с вами, когда вы представите материал, а местные актеры, которых мы приглашаем, исполнят его на немецком языке. Но оригинальный текст вы будете читать сами в студии вещания на английском. Для начала я попрошу вас написать короткий очерк о том, что вы мне только что рассказали, — скажем, «Впервые по ту сторону Стены»… в общем, название сами придумаете. Я никогда не диктую авторам, как надо работать, так что у вас полный карт-бланш, тем более что наши взгляды на Восточный Берлин во многом совпадают. Сделайте рассказ остроумным и помните, что мы ведем откровенный разговор со своей аудиторией. Вместо манихейского дуализма мы предпочитаем видеть мир во всех оттенках серого. Конечно, это вызывает недовольство наших ура-патриотов, которые полагают, что мы должны каждые пять минут исполнять «Господи, благослови Америку». Они не понимают того, что как пропагандистский инструмент мы гораздо эффективнее, когда не занимаемся тупым расхваливанием жизни на Западе, а демонстрируем и критическое отношение к самим себе. Как бы то ни было, если у вас все получится, мы сможем обсудить и другие возможные проекты.

Но должен вас предупредить, наш бюджет гораздо скромнее, чем принято думать. Мы платим по общепринятым радиовещательным расценкам. Я могу предложить вам двести долларов за статью, но сюда входит и ваш гонорар за ее запись. Если вам это покажется недостаточным, боюсь, что…

По текущему обменному курсу двести американских долларов составляли около 560 дойчемарок. Это с лихвой покрывало мои ежемесячные расходы на жизнь и аренду.

— Меня устраивает, — сказал я.

— Вот и отлично. Сможете представить материал в это же время через неделю? Я договорюсь с режиссером, к которому вас прикреплю, Павлом Андреевски. Он поляк, как вы могли догадаться, но, как и все, кто работает здесь, блестяще говорит по-немецки. Сейчас он записывает программу, но освободится через пять минут. Если вы найдете общий язык — но, сразу говорю, Павла иногда заносит, хотя он один из лучших режиссеров, — так вот, если вы сработаетесь, у нас полно слотов, которые требуют начинки. Наш авторский пул не так силен, как хотелось бы. Так что постарайтесь произвести впечатление и…

На рабочем столе Велманна зазвонил телефон. Он снял трубку, произнес привычное «Ja?» и тут же добавил:

— Schicken Sie sie herein[43].

В эту минуту дверь открылась, и в кабинет вошла молодая женщина. Я прикинул, что ей чуть за тридцать. Среднего роста. Короткая стрижка «паж» на темных волосах. В джинсовой юбке, черных колготках и черной трикотажной майке с длинным рукавом. Она была стройной, почти на грани худобы. В одной руке у нее дымилась сигарета, в другой она держала пачку бумаг. Я тотчас обратил внимание, что ногти у нее, как и мои, были обгрызены. Заметил я и то, что на правой коленке «поехал» чулок, а ее черные полусапожки не мешало бы почистить. Почему я сразу прицепился к этим мелочам? Да просто потому, что мне надо было как-то заставить себя оторвать взгляд от ее лица, от чистой и прозрачной кожи, от карих глаз, обрамленных темными полукружьями усталости и недосыпа. В них были мольба и грусть и в то же время мягкость и нежность. Эта женщина — я сразу почувствовал — знала, что такое боль, но несла ее в себе и держалась с достоинством. Меня восхитила ее отстраненность от всего житейского и напускного. Казалось, она не считала нужным переживать из-за рваного чулка, как и из-за обгрызенных ногтей, которые даже не пыталась маскировать лаком. Наверное, я многое нафантазировал, но только потому, что находил ее очень красивой. Не в традиционном понимании красоты фотомодели или киноактрисы. В ее красоте соединились ум, трогательная ранимость, сильное ощущение своего «я» и глубочайшее одиночество.

А что же она? Как она отреагировала на меня? Я увидел, что она задержала на мне взгляд. И ее тоже накрыло волной, когда мы посмотрели друг другу в глаза. Она тотчас отвернулась и сказала, обращаясь к Велманну:

— Herr Direktor, hier ist die Übersetzung die Sie wollten[44].

— Спасибо, Петра, — сказал он, принимая у нее бумаги. — Я хочу вас познакомить. Американский писатель, и, кстати, очень толковый.

Я уже был на ногах.

— Томас, познакомься с одним из наших переводчиков. Петра Дуссманн.

Женщина повернулась ко мне. Пожала мою протянутую руку. На какое-то короткое мгновение наши глаза снова встретились. В ее взгляде не было ни восторга, ни романтической истомы. Но в тот самый миг, когда я держал ее руку и мы стояли лицом к лицу… короче, я знал. Точно так же — я чувствовал — знала и она.

Потом она освободила руку и снова повернулась к Велманну:

— Wenn Sie Fragen zu der Übersetzung haben, Herr Direktor..?

— Думаю, что нет, — сказал он. — И возможно, очень скоро вы с Томасом будете работать вместе.

Неужели — или мне это только показалось? — я различил еле уловимую улыбку на ее лице? Как бы то ни было, она быстро замаскировала ее и ответила герру директору коротким кивком.

— Я с нетерпением этого жду, — сказал я.

— Ja, — произнесла она. И, не посмотрев в мою сторону, направилась к выходу.

Когда за ней закрылась дверь, все, о чем я подумал, уместилось в нескольких словах: жизнь, как я ее понимаю, только что стала другой. [45]

Часть третья

Глава первая

Жизнь, как я ее понимаю, только что стала другой.

Я записал эту строчку в свой блокнот в тот же вечер, когда, потягивая пиво у себя на кухне, вдохновенно описывал последние события. Проснувшись поздним утром, я перечитал строчку еще раз, и моей первой мыслью было: не выдумывай, это был всего лишь мимолетный взгляд.

Пока я убеждал себя в этом, заваривая кофе, другой настойчивый голос возражал: тогда почему ты вновь и вновь прокручиваешь в голове ту первую встречу, каждое ее мгновение? Почему ты не можешь стереть из памяти это лицо?

После того как Петра вышла из кабинета, Велманн снова стал сама деловитость, и я решил, что он либо не заметил того, что произошло между нами, либо предпочел не комментировать, а может, все гораздо проще, и это у меня разыгралось воображение. Сняв телефонную трубку, он пригласил в свой кабинет Павла Андреевски. Пока мы его ждали, Велманн сообщил, что еще до встречи со мной подверг мою кандидатуру дополнительной проверке службой безопасности.

— Я не обязан информировать тебя об этом, но предпочитаю максимальную прозрачность в таких вопросах. Уверен, тебе известно, что попасть на работу к нам, даже фрилансером, можно только с одобрения наших «старших друзей». Если тебе доведется познакомиться с кем-то из сотрудников, связанных с Информационным агентством США, помни, что ты имеешь дело с секретными агентами. Почему я говорю об этом? Просто раз уж ты решил работать с нами, то должен знать все особенности здешней «кухни».

Раздался стук в дверь. Заглянула фрау Орфф и доложила, что прибыл герр Андреевски. Велманн попросил впустить его.

В дверях нарисовался Павел Андреевски. Это был высоченный худой мужчина с густой черной шевелюрой, в квадратных очках с дымчатыми стеклами. Он был в черных джинсах и черной водолазке, в руке у него дымилась сигарета. Я заметил, что он окинул меня снисходительно-ироничным взглядом.

— Вызывали, герр директор? — спросил он с язвительным нажимом на «герр директор» (в отличие от Петры, которая произносила этот титул уважительно).

— Познакомься с Томасом Несбиттом. Я потом передам тебе его книгу о Египте. Очень достойная. Здесь, в Берлине, он пишет новую книгу… кстати, о чем именно, Томас?

— Наверное, о Берлине.

— Ты хочешь сказать, что еще не знаешь, о чем будешь писать? — спросил меня Павел.

— Я никогда неуверен в таких вещах, пока не отбуду срок.

— «Отбуду срок», — повторил за мной Павел. — Прямо как в тюрьме.

— Это твой взгляд на Берлин?

— Я лишь повторяю твои слова.

— А мне кажется, что ты неправильно интерпретируешь мои слова.

— Сколько книг ты написал?

— Пока одну.

— Выходит, ты еще новичок.

— Прошу прощения?

— Одна изданная книга вряд ли дает право называться писателем.

— Ты всегда играешь в агента-провокатора?

— Это моя любимая роль, — ответил Павел с улыбкой.

Тут вмешался герр Велманн:

— Итак, поскольку я назначаю тебя режиссером первого эссе Томаса для нашей радиостанции, надеюсь, ты проявишь профессионализм и дружелюбие. А сейчас, Павел, я хочу, чтобы ты ввел Томаса в курс дела и познакомил с коллективом.

— Как скажете, герр директор.

— Когда ты перестанешь ёрничать, Павел, мир станет куда приятнее. Я поручил Томасу написать для нас эссе о своем первом дне в Восточном Берлине.

— Назовем его «Моя встреча с коммунизмом»? — спросил Павел.

— Блестящее название, — сказал я. — Твоей фантазии можно позавидовать.

— Я уже чувствую, что ваш союз сродни браку, заключенному на Небесах, — сказал Велманн.

— Нет, в Веддинге, — скаламбурил Павел.

— А теперь оба убирайтесь к чертовой матери и оставьте меня в покое. Томас, добро пожаловать в команду. Не позволяй Павлу лепить из тебя мальчика для битья.

— У меня и в мыслях такого не было, — сказал Павел. — Что ж, неофит, пойдем, покажу тебе наше хозяйство.

Когда мы вышли из кабинета, фрау Орфф, с планшеткой в руках, остановила меня:

— Ваш контракт, герр Несбитт.

Мне очень хотелось спросить, откуда ей известно, о чем мы договорились с герром Велманном. Но Павел опередил меня:

— Опять подслушивала под дверью, фрау Штази?

К чести фрау Орфф, она лишь пожала плечами и ухмыльнулась:

— А ты — пример величайшего оксюморона: поляк-комик.

— Всегда знал, что у тебя начисто отсутствует чувство юмора.

Я взял планшетку из рук фрау Орфф, просмотрел пункты контракта о зарплате, сроках сдачи материала и авторском праве, после чего подписал документ.

— Ты очень доверчивый парень, если подписываешь бумаги из рук этой женщины.

— Сожалею, герр Несбитт, что вас прикрепили к этому «джентльмену», который не имеет даже смутного представления о хороших манерах.

— Ты все еще не можешь забыть меня? — спросил Павел подчеркнуто сухо.

Фрау Орфф покачала головой и, похоже, едва сдержалась, чтобы не рассмеяться:

— Давайте уточним, герр Андреевски. Я никогда не спала с вами.

— Вы уверены?

— Хорошего дня, герр Несбитт, — сказала она, забирая у меня планшетку.

Как только мы вышли за дверь, Павел сказал:

— Даже если ее будет допрашивать Штази, она никогда не признается, что спала со мной.

— Похоже, она хочет любой ценой забыть этот опыт.

— У нее муж — серьезный фашист, поэтому она боится ляпнуть лишнего.

— «Серьезный фашист» — это как? — спросил я.

— Христианский демократ, важная «шишка» в концерне «Крупе» и поразительно похож на Вотана[46].

— Судя по всему, ты наводил о нем справки.

— Он приходил к нам на рождественскую вечеринку в прошлом году. Меня так и подмывало подойти к нему и сказать, что его жена здорово работает в постели. Но у таких серьезных ребят, какой, всегда под рукой парочка киллеров. Так что…

В этом отрывистом монологе, как я узнал позже, был весь Павел. Он всегда говорил тихо и будто бы с оглядкой. Даже когда он злился на весь мир, что бывало часто, ему удавалось сохранять внешнее спокойствие. Мне предстояло узнать и то, что, как многие другие старожилы «Радио „Свобода“», он был одержим идеей всеобщего заговора против него и опасался покушения.

— А вот женщина, от которой следует держаться подальше, — прошептал он, когда мы вошли в главный офис, примыкающий к студии.

Быстрым кивком он указал на довольно грузную женщину лет за сорок, жгучую брюнетку с ярко накрашенными губами и пальцами, сплошь унизанными золотыми кольцами. Одетая в некое подобие кафтана, она курила сигарету в пластиковом золотистом мундштуке и своим видом напоминала торговку на базаре. Она встретила Павла презрительной ухмылкой.

— Привет, красавчик, — бросила она Андреевски, когда мы подошли ближе (ее немецкий звучал с сильным акцентом).

— Сорайя, всегда рад тебя видеть.

— Ты, как обычно, неисправимый врун.

— Познакомься с нашим новым автором. Герр Несбитт.

— Он твой друг?

— Это так важно?

— Если он твой друг, я его знать не желаю.

— Я знаком с Павлом не более двух минут, — уточнил я.

— Я бы на твоем месте завязала с этим знакомством сейчас же.

— Это проблематично, поскольку герр директор назначил меня его режиссером.

— Мои соболезнования, — сказала она мне.

Когда мы двинулись дальше, я заметил Павлу:

— Еще одна твоя фанатка? Только не говори мне, что ты и с ней спал.

— Это было бы преступлением против вкуса. Думаю, тебя не удивит, если ты узнаешь, что она турчанка, а ее муж — болгарский карлик, который когда-то служил в тайной полиции.

— А сейчас он…

— Занимается бизнесом. Сдает в аренду передвижные туалеты для стройплощадок. Уверен, что все это только ширма.

— А на самом деле?

Павел красноречиво пожал плечами, намекая на широкий спектр конспиративной деятельности.

— Сорайя контролирует сектор вещания на Средний Восток. Говорит на арабском, немецком и турецком. В прошлом году, по слухам, спала с эфиопским дипломатом…

Я не смог удержаться от смеха, улавливая в рассказах Павла вариации на одну и ту же тему. Послушать его, так все сотрудники радиостанции оказались здесь вовсе не потому, что были профессионалами радиовещания. Скорее главным критерием при приеме на работу стало их сомнительное прошлое или настоящее.

— Как сегодня Роберт? — обратился Павел к жизнерадостному толстяку с окладистой бородой а-ля Иоганн Брамс и огромным пивным животом. Он был одет в стиле, который немцы называют Lander, зеленый твидовый пиджак с кожаным воротником и тяжелые твидовые брюки, тоже зеленые, — выглядел он как помесь вестфальского свинопаса с баварским лепреконом[47].

— Роберт в полном порядке, — ответил зеленый человечек, набивая трубку табаком с ловкостью птицевода, определяющего пол цыпленка. — А как поживает мой польский друг?

— У твоего польского друга все sehrgut[48], — сказал Павел, безупречно имитируя акцент Роберта. Сам Роберт, казалось, даже не заметил этого, а если и заметил, то виду не подал. — И твой польский друг хотел бы представить тебе своего нового коллегу.

После обмена рукопожатиями Роберт Мюттер достал спичку из кармана коричневой кожаной жилетки, чиркнул ею по поле пиджака и поднес огонь к набитой трубке. Раскурив ее, он радостно выпустил облако дыма и спросил:

— Что, настоящий американец?

— На все сто, — ответил я.

— У нас только один такой — герр директор, если не считать наших «друзей» из ЮСИА[49].

— Они не друзья, — сказал Павел. — Они наши тайные хозяева.

— А ты уверен, что твой юный друг не один из них? — спросил Роберт, расплываясь в улыбке.

— Он пишет книги, — ответил Павел.

— Так Бухарин тоже писал. Пока его не уничтожил Сталин.

— А все потому, что он выступал против коллективизации на селе, — сказал Павел. — Они тогда расстреливали каждого, кто был против всего коллективного, даже коллективных вросших ногтей. Были и такие прецеденты, особенно на Урале.

— А вы тоже против коллективизации сельского хозяйства, молодой человек? — спросил меня Роберт.

— Нет, если маячит перспектива расстрела, — сказал я.

— Сообразительный паренек. — Он ввернул немецкий эквивалент — ein Bursche. — Добро пожаловать в наш маленький клуб.

Как только мы отошли и Роберт уже не мог нас слышать, Павел сказал:

— Он косит под деревенского дурачка, но ты не заблуждайся на его счет. Роберт — редактор всех немецких новостей, и это означает, что после герра директора его слово решающее, когда речь заходит о том, как и что передавать в новостных выпусках для наших слушателей из той тюрьмы, что черев дорогу отсюда. А если вспомнить, что он убежденный сторонник Франца Йозефа Штрауса, к тому же католик из Гармиш-Партенкирхена, этого уютного гнездышка разведшколы, совершенно очевидно, что по совместительству он — сотрудник Bundesnachrichtendienst[50]. Впрочем, новичку вроде тебя такие организации знать не обязательно.

— Западногерманская разведка?

— Похвально. Дай-ка угадаю… ты здесь, в Берлине, собираешь материал для шпионского романа. Вот уж поистине самое примитивное литературное развлечение послевоенного времени.

— Я не романист, и к тому же думаю, что твой соотечественник, мистер Конрад[51], поспорил бы с таким мнением о шпионском романе, когда писал своего «Тайного агента» в…

— …1907 году. Кажется, помимо интеллекта у тебя еще и склонность к дидактизму.

Мы подошли к следующему столу, за которым сидела молодая женщина с прической панка и лицом, скрытым под слоем белил. Она слушала магнитофонную запись в огромных наушниках, ободок которых как будто завис над торчащими загеленными прядями. Она курила сигарету, на столе перед ней стояли три открытые бутылки кока-колы. Павел обратился к ней по-польски. Она взглянула на него с усмешкой, но потом демонстративно закрыла глаза и начала громко подпевать записи на пленке, коверкая английские слова. Я не сразу разобрал, что это песня Джо Джексона «Is She Really Goint Out with Him»[52]. Павел снова попытался заговорить с ней. Ее улыбка стала шире, и она еще крепче зажмурилась, предпочитая и дальше его игнорировать. Тогда он похлопал ее по плечу. С нарочитой неспешностью она сняла с головы наушники и медленно опустила палец на кнопку, останавливая пленку. Последовала короткая перепалка на польском языке, причем девушка смотрела на Павла как на законченного негодяя. Павел кивнул в мою сторону и перешел на немецкий:

— Хочу тебе представить свою соотечественницу. Малгоржата.

— На вашем языке это Маргарет, — произнесла женщина на очень хорошем английском.

— Но мы здесь говорим по-немецки, — сказал Павел auf Deutsch. — А как ты узнала, что герр Несбитт — англофон?

— Он выглядит очень по-американски. Типичный янки.

— Ты слышал, Томас? Через тридцать секунд после знакомства моя Zlota Baba[50] уже флиртует с тобой.

Малгоржата тотчас ответила ему по-польски, и ее голос заметно посуровел.

— Я что-то пропустил? — спросил я.

— Он назвал меня своей Zlota Baba, — сказала Малгоржата.

— А что такое Zlota Baba? — поинтересовался я.

— Золотая баба.

— Проявление нежности, — сказал Павел по-немецки.

— Нет, источник раздражения. Короче, заткнись, я больше не желаю тебя слушать. Лучше спрошу твоего милого американского друга…

— Вообще-то мы не друзья, — перебил я ее.

— Что ж, тогда ты мне нравишься еще больше. Я здесь главная по рок-н-роллу. Составляю программы дегенератской музыки, которую мы транслируем на ту сторону. А ты чем занимаешься?

— Я пишу.

— Уверена, что пишешь интересно. Надеюсь, еще увидимся.

Она вернула наушники на место и, отъехав на стуле, повернулась к Павлу спиной.

— Похоже, ты неотразимо действуешь на женщин, — сказал я, когда мы отошли от стола Малгоржаты.

— Так и есть, тем более что она была моим очередным трофеем.

— Позволь тебя спросить. Есть здесь кто-то, с кем ты не спал?

— С ней, — сказал он, кивая в сторону женщины, которая пересекала офис, направляясь в одну из студий.

Петра. Я сомневался, что она услышала Павла, но в тот самый момент, когда он произнес «С ней», она повернула голову. Увидев меня, она, казалось, слегка опешила. И опять еле заметная улыбка коснулась ее губ, но тут же померкла, и меня удостоили лишь кивком головы. Я вновь испытал странное чувство, будто меня пронзило током. Хотя наш визуальный контакт длился всего несколько секунд, я поймал себя на том, что не могу оторвать от нее взгляда. На этот раз я успел заметить и стройность ее ног, и грациозное покачивание бедер, и жест, которым она поправила волосы. Подойдя к двери студии, она быстро обернулась и снова посмотрела в мою сторону. Это был взгляд, который не значил ничего и значил все. Это был всего лишь взгляд. Но я просиял. Она опустила голову и решительно зашла в студию звукозаписи. Меня охватило беспокойство — не дал ли я маху, так широко улыбнувшись ей? — возможно, слишком поспешно сократил дистанцию или переступил какую-то невидимую и неведомую мне границу. Я не мог знать, почему она так струсила и нырнула в дверь, но меня это задело. Я уже чувствовал, что буду еще долго терзаться сомнениями. Выброси это из головы сейчас же, призывал мой разум. Это все твои выдумки, романтические фантазии. Вы не обменялись и десятком слов. А ты уже пытаешься сплести роман из какого-то мимолетного взгляда.

Тем временем Павел, казалось, ничего не заметил и продолжал говорить. Но то, что я услышал, меня заинтересовало.

— Она неприкасаемая, — сказал он, кивая на студию, где Петра уже обсуждала что-то с мужчиной, сидящим за микрофоном.

— Я вижу, — ответил я, уставившись на звуконепроницаемую перегородку.

Петра будто бы смеялась рядом с этим непривлекательным типом лет тридцати и даже коснулась его плеча, когда он, очевидно, сказал что-то забавное. Это ее бойфренд, прошипел мой внутренний дерьмометр. Можешь распрощаться со своей романтической мечтой.

Павел все говорил:

— И не только это. Про нее вообще толком ничего не известно, кроме того что она с Востока и ее выгнали из ГДР за неблагонадежность, что у нас только приветствуется. Ходили слухи, на той стороне у нее был мужчина, тоже «политический», и он до сих пор там заперт. Но никому, за исключением герра директора и наших вездесущих шпионов из ЮСИА, не ведомы тайны Петры Дуссманн.

— Она встречается с кем-нибудь? — спросил я как можно более непринужденно.

— Понятия не имею. Но если ты подумываешь о том, чтобы приударить за ней, советую не тратить время. Она здесь самый закрытый человек. Всегда пунктуальна, всегда профессиональна, вдумчива и интеллигентна, не говоря уже об отменном качестве ее переводов. Помимо этого — ничего. Ни с кем из нас не общается. Несколько месяцев назад, на рождественской вечеринке, она побыла около часа, поболтала кое с кем и ушла. Кажется, она живет в Кройцберге.

А вот это уже хорошая новость, но я решил не делиться с Павлом своей радостью от такого соседства. Мой взгляд был по-прежнему прикован к студии звукозаписи. Петра закончила беседу с человеком за микрофоном и подошла к двери, помахав ему на прощание. Будь они любовниками, она бы наверняка поцеловала его или — если уж она так старается держать в тайне свою личную жизнь — послала бы ему многозначительный взгляд.

О боже, как патетично. Ты пытаешься уловить какой-то взгляд с расстояния в тридцать шагов, а в невинном трепе между коллегами ищешь нечто большее. Что с тобой стряслось? Почему ты вдруг так резко отупел?

Распахнулась дверь студии. Оттуда вышла Петра и, опустив голову, не глядя в мою сторону, свернула налево и покинула офисное помещение. Меня захлестывал поток самых разных мыслей, но почти все они крутились вокруг страстного желания броситься за ней. Хоть я и пытался убедить себя в том, что все это лишь глупая игра воображения, смириться с таким простым объяснением было невозможно. Нет, здесь было что-то еще. Мощное и незнакомое. Я как будто оказался на чужом поле и пребывал в полной растерянности… и это через десять минут после первого знакомства.

И почему, черт возьми, она не посмотрела в мою сторону, выходя из студии?

— Не скрою, однажды я подкатил к ней, — продолжал Павел. — Никакого намека на интерес с ее стороны. Все девчонки — даже Большая Сорайя — обычно начинают флиртовать, даже если не настроены на продолжение. Но только не наша Осей[53]. Это неприступная крепость. У нас в Польше шутят: хуже убежденного советского коммуниста может быть только убежденный немецкий коммунист.

— Но раз ее выдворили из ГДР, выходит, убежденной коммунисткой она не была.

— Возможно, но идеологию системы успела впитать.

— Вряд ли, если она закончила как диссидентка.

— Все диссиденты одинаковые: начинают как убежденные коммунисты, а потом настолько разочаровываются в своих идеалах, что вступают на тропу оппозиции. В этом они чем-то похожи на отлученных от церкви священников, из которых всегда получаются самые яростные еретики, трахающие всех баб без разбору.

— Это и с тобой произошло? — спросил я.

— А, понимаю, ты, как все американцы, считаешь, что любой, кто сбежал из страны Варшавского договора, априори Иван Денисович. Или что мы настолько угнетенные, что просто мечтаем рвануть на Запад.

— Ты же рванул.

— Но по куда более прозаическим причинам. Меня приняли в киношколу Гамбурга, и я получил разрешение правительства на выезд.

— Без каких-либо условий?

— О, разумеется, условий было поставлено немало, куда ж без них. Впрочем, я сейчас не расположен к разговору на эту тему. Возможно, потом, когда мы познакомимся поближе. А пока я хочу узнать твои идеи насчет будущего эссе.

Мы уже подошли к рабочему месту Павла. Один угол его стеклянной перегородки был завешен большим плакатом «Солидарности», а рядом висела фотография, на которой Павел в темных очках и кожаной куртке стоял рядом с мужчиной лет пятидесяти, тоже в черной кожаной куртке и квадратных темных очках.

— Знаешь, кто это? — спросил он.

— Твой соотечественник?

— У тебя бывают моменты прозрения. Когда-нибудь слышал об Анджее Вайде?

— Ваш самый великий режиссер из ныне живущих.

— Молодец, соображаешь. Вайда был для меня вторым отцом, и это он помог мне получить стипендию в Гамбургской Filmschule[54]. Отправил учиться на режиссера. В общем, открыл для меня мир.

— И как же ты оказался здесь?

— Ты имеешь в виду, почему я делаю программы для американских пропагандистов, вместо того чтобы снимать собственные фильмы?

— Ты уж очень вольно интерпретировал мой вопрос.

— Может быть, но это именно то, о чем я сам постоянно думаю. Снимать фильмы — это тяжкий труд, мой друг. Нужно пахать, нужны большие деньги, надо уметь льстить, подстраиваться, продвигать, играть во все эти игры, которые мне противны. А я ленив. И мне нравится быть ленивым. Вот почему я здесь, на «Радио „Свобода“», стряпаю программы, чтобы люди в Лейпциге и Дрездене и в другом Франкфурте — восточном, на Одере, — могли чувствовать свою связь с ярким и радостным мирком, в котором мы тут якобы процветаем. Все, я наговорил достаточно, но ты увел меня в сторону от главной темы: твоего эссе. Раз уж меня назначили твоим режиссером, мне необходимо знать параметры, в которых ты планируешь работать. Итак…

Павел сцепил руки на затылке и откинулся в кресле, давая понять, что он весь внимание. Я откашлялся, сделал глубокий вдох и практически дословно повторил все, что сказал Джерому Велманну. Андреевски слушал меня бесстрастно, на его лице застыла маска равнодушия. Когда я закончил, он пожал плечами, пробежал пальцами по своим густым волосам и наконец произнес:

— Значит, ты оказываешься по ту сторону «великой Стены» и обнаруживаешь, что еда плохая, одежда синтетическая, здания серые. Plus ça change [55], как говорят на родине буржуазной революции. Подумай сам, мой юный американский друг, что ты такого рассказал о Восточном Берлине, чего не говорили раньше? Что ты собираешься поведать своим слушателям из «народного рая», чтобы заставить их подумать: наконец-то появился хоть один Auslander[56], который не пичкает нас затрепанными клише. В том, что ты мне рассказал, нет и намека на оригинальность мысли или наблюдения, и в таком виде меня это не интересует. Возвращайся, скажем, дня через четыре с чем-то нетривиальным, и, возможно, я подумаю о том, чтобы поставить это в эфир. Если ты опять принесешь такую же муть…

Его слова хлестнули меня пощечиной. С каким бы энтузиазмом ни отнесся к моим идеям герр директор, Павел Андреевски встал у меня на пути, словно дорожный полицейский. Более того, он только что дал понять, кто главный в наших едва зародившихся отношениях. Мне хотелось вспылить, бросить ему в лицо что-то резкое: мол, герр директор думает иначе. Но я знал, что услышу в ответ: «Не герр директор выпускает этот слот, а я. И я нахожу твои идеи избитыми». В такие моменты, как этот — когда приходилось сталкиваться с сильным соперником, — я часто вспоминаю своего отца, у которого была привычка посылать всех куда подальше. Правда, в итоге его карьера состояла сплошь из взлетов и падений, причем последних было больше. И вот сейчас, когда я мог бы возразить Павлу, напомнить, что я — публикуемый автор, что его босс уже дал мне зеленый свет, и я уверен, что эта выходка лишь игра, проверка на прочность, я решил выбрать иную тактику.

— Так какой тебе нужен объем и в какие сроки? — спросил я.

— Десять страниц, напечатанных с двойным интервалом, через четыре дня, не позже, — ответил он. Отвернувшись от меня, он подхватил со стола пачку бумаг, намекая на то, что разговор окончен.

Мне оставалось лишь подняться и сказать:

— Тогда до встречи через четыре дня.

Павел отпустил меня неуловимым кивком головы. Я пошел к выходу, по пути сканируя офисный этаж в надежде увидеть Петру. Но ее нигде не было. Застегнув пальто, вышел в приемную, отдал беджик, которым меня снабдили, и забрал свой паспорт у охранника.

В Кройцберге я был уже через час. Вернувшись домой, открыл блокнот и начал работать. Петра занимала все мои мысли. Я тщетно взывал к голосу разума, пытался спуститься на землю. Вспомни, что говорил тебе Павел. Она замкнутая, она Снежная королева, она никого не впускает в свою жизнь. С какой стати она заинтересуется тобой? И даже если она тебе улыбнулась, так это из вежливости или от смущения, в которое ты ее поверг. Ты слишком все преувеличиваешь, мой друг. Она всего лишь одна из многих женщин, на которых ты так часто западаешь и чувствуешь прилив эмоционального адреналина, задаваясь вопросом: может, это Она?

Но тут я немного лукавил. Никогда еще я не испытывал такого странного, всепоглощающего чувства уверенности в том, что не ошибся в выборе. Хоть я и пытался переубедить себя, громкий внутренний голос перекрывал сардонический шепот, который призывал к осторожности. И этот голос говорил мне: все, что ты думаешь и чувствуешь сейчас, это правда. Она — твоя женщина.

Но как я мог быть в этом уверен, даже не зная, кто она и что? Руководствуясь лишь слепым инстинктом? Куда делся мой житейский опыт, ведь я даже не знал, соблаговолит ли она выпить со мной чашку кофе, не говоря уже о том, чтобы играть в кройцбергских Тристана и Изольду?

Вывалив на бумагу все эти клочковатые мысли, я решительно захлопнул блокнот, закрыл колпачком авторучку и отпихнул ее в сторону, утешая себя тем, что завтра, когда прочту эти строки, всего лишь поморщусь от собственной наивности.

Я встал из-за стола, полез в холодильник и взял бутылку пива «Пауланер» — мой выбор на тот момент, по 75 пфеннигов, что идеально соответствовало моему бюджету. Потом скрутил три сигареты, чтобы держать их наготове. И, подойдя к полке, на которой хранил свои письменные принадлежности, взял красную пишущую машинку «Оливетти». Двенадцать тридцать три пополудни. Чем раньше я сдам Павлу это чертово эссе, тем скорее у меня появится шанс снова увидеть Петру. Хотя меня так и подмывало позвонить ей завтра утром и спросить, не хочет ли она провести со мной вечер, я чувствовал, что слова Павла о ней были не так уж далеки от истины и моя излишняя настойчивость может привести к тому, что передо мной навсегда захлопнут дверь. Я должен разыграть свою партию тонко и хладнокровно, морально настраиваясь на то, что моя маленькая мечта так и останется мечтой без будущего.

Как бы то ни было, сейчас передо мной стояла задача написать эссе, которое, в случае одобрения, могло бы открыть для меня регулярный источник доходов на время пребывания в Берлине. Я понимал, что, чем экономнее буду тратить свой аванс, тем меньше халтуры придется брать, когда наконец сяду за книгу.

Я расчехлил «Оливетти» и выправил держатель для бумаги. Потом вставил чистый лист и сел на стул, поставив машинку перед собой. Потом закурил, глубоко затягиваясь и раздумывая, с чего бы начать. В той версии, которую я представил Джерому Велманну, все начиналось с перехода через чекпойнт «Чарли» и моих первых впечатлений, когда мир из многоцветного вдруг превратился в серый монохром. Но критический блицкриг Павла поставил на этом жирный крест. И вот сейчас, сидя перед машинкой, пытаясь справиться с самой трудной задачей — первым предложением, — я снова мысленно пробежался по комментариям Павла. С крайней неохотой я был вынужден признать, что во многом согласен с ним. Зачем сообщать восточным немцам о том, что они и так давно знают? К чему эти надоевшие пассажи о серости жизни в краю Маркса — Энгельса? Зачем брызгать слюной, выпуская привычные тирады в духе шпионских романов об ужасах Стены и полицейском государстве? Вся хитрость заключалась в том — и Павел был прав, — чтобы как-то донести очевидное без акцента на очевидности; избежать банальности… хотя, видит бог, я вовсе не собирался сыпать избитыми фразами. Один из секретов работы с издателем или режиссером состоит в умении предугадать, что может вызвать у них раздражение или кислую мину. С Павлом это были стенания выходца с Запада о восточноевропейской угрюмости, поэтому я собирался лишь вскользь упомянуть об этом. И вместо рассказа о знакомстве с очаровательной продавщицей в книжном магазине на Унтер-ден-Линден и недовольным ангольцем в убогом кафе возле Александерплац мне захотелось написать…

Мои пальцы вдруг сами отбарабанили первое предложение.

«Почему снег погружает мир в безмолвие? Почему снег несет с собой чистоту и возвращает нас из экзистенциального отчаяния взрослой жизни в детство? В то сказочное королевство, где, как заметила Эдна Сент-Винсент Миллей, никто не умирает… и никто не возводит стен».

Я задумался, задаваясь вопросом, пропустит ли Павел мою реплику об экзистенциальном отчаянии, но потом решил, что на этой стадии игры мне не стоит опасаться случайной фразы, которая может огорчить человека, возникшего как препятствие на пути моих отношений с «Радио „Свобода“». Когда сомневаешься или беспокоишься о том, как отнесутся к твоей работе, выход один — выложить все на бумагу и дергаться уже потом.

Поэтому я докурил сигарету и тут же закурил снова. Выпустив облако дыма, я начал печатать, с усердием стуча по клавишам. В следующие три часа я уже просто писал, отвлекаясь только на то, чтобы заправить в каретку чистый лист да время от времени глотнуть пива.

Наконец была поставлена точка. Я вытащил лист, смачно прокручивая валик, положил его поверх стопки отпечатанных страниц и закурил, едва живой от усталости. Было около трех ночи. Собрав все восемь написанных страниц, я зачехлил пишущую машинку, вернул ее на полку и подложил под нее эссе. Потом схватил куртку и спустился вниз.

Я уже подходил к входной двери, когда меня остановил голос Фитцсимонс-Росса:

— Продуктивный, педрила.

— Добрый вечер, — сказал я.

— Скорее середина ночи. И ты довел меня до ручки своей трескотней.

— Теперь ты знаешь, каково это — засыпать под вой Арчи Шеппа[57]. Кстати, почему ты не надел наушники?

— Потому что я не могу слушать музыку, если не могу рисовать. А сегодня я определенно не в форме.

— На то есть причины?

— Просто не могу и все, черт возьми, вот почему. Тебе нравится выслушивать идиотские вопросы, когда у тебя творческий кризис?

— У меня не бывает кризиса.

— Ну, конечно. Ведь ты же американец, Übermensch[58], который никогда не ошибается, ни в чем не сомневается, на все сто процентов уверен в себе…

— Почему бы тебе не заткнуться и не выйти со мной выпить чего-нибудь? — произнес я спокойным тоном, прозвучавшим диссонансом на фоне гневной отповеди Фитцсимонс-Росса.

Он, кажется, призадумался.

— Я сука, да? — сказал он.

— Что-то вроде того.

Было около четырех утра, когда мы выкатились на улицу. Ночь была сухая — никакого снегопада, а небо настолько ясное, каким только может быть берлинское небо. Стоял морозец, но я все еще пребывал в эйфории от своего трехчасового писательского марафона, так что даже не замечал никаких погодных аномалий вроде минуса десяти по Цельсию. Мне почему-то захотелось пропеть слова Брехта, положенные на музыку его берлинским другом Куртом Вайлем:

— Покажи мне дорогу к ближайшему виски-бару…

Послышался смех Фитцсимонс-Росса, который, к моему великому удивлению и удовольствию, подхватил песню и пропел следующую строчку:

— Ох, не спрашивай зачем, не спрашивай зачем. Если не найдем ближайший виски-бар, поверь, мы сдохнем. Говорю тебе, говорю тебе, мы сдохнем…

Тут вступил я.

— О, луна Алабамы, а теперь нам пора попрощаться. Мы потеряли нашу добрую старую мамочку и должны набраться виски, ты знаешь сама зачем.

Фитцсимонс-Росс вдруг взмахнул руками, как рефери на поле, останавливающий игру.

— Точно, — сказал он. — «Луна Алабамы».

— Что ты имеешь в виду?

— Бар, куда я тебя тащу.

— Что, здесь поблизости есть бар «Луна Алабамы»?

— Конечно, черт возьми. Мы же в Берлине.

Нам удалось поймать такси уже через полминуты после того, как мы решили ехать в этот кабак, который находился неподалеку от аэропорта Темпельхоф.

— Темпельхоф, последняя воля и завещание Альберта Шпеера, — сказал я, когда Фитцсимонс-Росс упомянул о соседстве «Луны Алабамы» с сохранившимся до наших дней objet d'art[59] от личного архитектора Гитлера.

Я уже успел побывать в Темпельхофе, поскольку каждый путеводитель по Берлину воспевал поразительную эстетику этого чуда ар-деко Третьего рейха, отмечая и то, что здание аэропорта остается удивительным дизайнерским отголоском той эпохи, о которой все немцы, по обе стороны Стены, предпочли бы забыть.

— Да, только все нацисты были скрытыми педиками, — сказал Фитцсимонс-Росс. — Это было самое лицемерное политическое движение в истории. Почему они назначили врагами государства гомосексуалистов вместе с евреями и цыганами? Да потому что, начиная с самого Гитлера, не могли смириться со своей женоподобностью. Меня удивило, что Хью Тревор-Ропер[60] и все эти оксбриджские специалисты по нацизму так и не осмелились произнести вслух, что ужасы Второй мировой порождены исключительно тем фактом, что Гитлер и его приспешники были шайкой педерастов. Посмотри только на эти два извращенных документальных шедевра от его любимицы, лесбиянки Лени Рифеншталь. «Триумф воли» и «Олимпия» — это же гомоэротизм в чистом виде…

Фитцсимонс-Росс произносил этот монолог пламенно и зычно, как трибун, и я даже подумал, не хватил ли он амфетамина (что, зная Фитцсимонс-Росса, нельзя было исключить). Признаюсь, он меня развеселил. Слава богу, что он вещал по-английски, а не auf Deutsch, поскольку таксист был явно из поколения берлинцев конца двадцатых и ему вряд ли пришлись бы по душе тезисы, которыми сыпал мой друг.

— Слушай, кончай тут сидеть с этой гнусной ухмылкой Большого Будды, — сказал мне Фитцсимонс-Росс. — Лучше скажи, прав я или нет.

— Я действительно считаю, что тебе стоит выступать с лекциями, пропагандируя эту идею. И начинай прямо здесь, в Bundesrepublik, где ты покоришь сердца многих своей интерпретацией истории.

— Давай-давай смейся надо мной…

— Как я могу смеяться, когда ты так занятно рассказываешь, Аластер?

Я впервые назвал его по имени. Он отметил это, удивленно приподняв бровь, и слегка кивнул головой.

Мы остановились у какого-то здания на пустынной улице. На ярко раскрашенной двери пламенела надпись в стиле граффити — Der Mond über Alabama. Сама улица выглядела заброшенной. Ни магазинов, ни жилых домов, ни машин… лишь какие-то складские ангары, мрачно поблескивающие в лунном свете. Но что меня сразу зацепило, как только мы вышли из такси в морозную берлинскую ночь, так это рев музыки, доносившийся из-за двери. Какофония была не просто громкой, от нее впору было оглохнуть.

— Я забыл тебя предупредить, — сказал Фитцсимонс-Росс, — это местечко слегка отвязное.

Мы нырнули внутрь. Музыка ударила по ушам. Перед нами был темный коридор, освещенный фиолетовыми флуоресцентными трубками. Мордоворот-вышибала — бритая голова, накачанные бицепсы, угрожающие татуировки — тотчас содрал с нас по десять дойчемарок. Я даже удивился, что он не обыскал нас на предмет оружия. Но, как я вскоре обнаружил, Der Mond über Alabama не был ни байкерской тусовкой, ни гей-баром, ни форпостом хеви-метал, да и вообще не имел определенной тематики. Скорее в нем было всего понемногу — и вместе с тем в избытке. Бар находился в помещении размером с баскетбольную коробку, потолок нависал едва ли не над головой. Как и во многих берлинских притонах, интерьер был выдержан в иссиня-черном цвете, а единственным источником света были все те же фиолетовые трубки. Вдоль одной стены тянулась барная стойка. В дальнем углу ютилась узкая сцена, на которой пятеро чернокожих музыкантов — трубач, саксофонист, пианист, бас-гитарист и барабанщик, все разных возрастов от двадцати с небольшим (саксофонист) до семидесяти (пианист), — выжимали из своих инструментов громкие и дикие звуки так называемого фри-джаза. Добрая половина собравшейся публики — а в помещении было так тесно, что передвигаться было проблематично, — сгрудилась у сцены и пребывала в состоянии, близком к кататоническому ступору, в которое повергали музыканты своими неукротимыми импровизациями. Остальные предпочли эскапизм, неумеренные возлияния или гедонизм. Похоже, в баре подавали только водку и пиво, так что у стойки отирались уже в стельку пьяные личности. Сладкое ароматное облако травки и гашиша низко зависало над залом, смешиваясь с еще более густым туманом табачного дыма. Почти все, кто попадался мне на глаза, были с сигаретами в руках, за исключением разве что тех, кто кололся в дальнем углу или исчезал, непременно парочками, за черной портьерой. Я огляделся в поисках Фитцсимонс-Росса, решив, что он уже отправился на поиски дружков-наркоманов. Но увидел его за стойкой бара с сигаретой и стопкой водки в руке, погруженным в разговор с низкорослым, но очень мускулистым скинхедом. Он перехватил мой взгляд, но не подал виду, продолжая беседу со своим знакомцем, у которого на одном ухе болтался железный крест.

Я отвернулся и стал наблюдать за происходящим вокруг. Музыка уже начисто лишила меня слуха, от дыма слезились глаза. Моя половина, презирающая толпу, порывалась сбежать. Местечко прямо-таки располагало к публичным катастрофам, когда кто-нибудь вдруг поджигает занавес — и начинается паника, а в результате несколько сотен человек в давке насмерть затаптывают друг друга. Но то был голос разума, вечно осторожный, призывающий смотреть по сторонам при переходе улицы. Другая моя половина — парень, обожающий экстрим, — любовалась зрелищем. Какой великолепный декаданс! Какой безумный коллективный гедонизм, не знающий преград и ширм! Наркоманы кололись в открытую. Кокаинщики — и курящие, и нюхающие — жались в углу. Алкоголики облюбовали барную стойку. Косяки с марихуаной и трубки с гашишем свободно передавались по кругу. Когда подошла моя очередь, я сделал пару затяжек, и в голове сразу что-то взорвалось. Возникло ощущение, будто я шагнул в пустую шахту лифта.

— Понравилось?

Голос принадлежал миниатюрной девушке лет двадцати с небольшим. У нее были неправдоподобно длинные волосы — они закрывали всю спину и были затейливо заплетены в косички. Лицо тоже было эксцентричным — левая половина белая, в стиле кабуки, правая — готически черная. Губы накрашены фиолетовым, а может, это был эффект от флуоресцентных трубок или той травяной дури, которой я только что накурился. Хотя мое сознание вырвалось из тисков этого сумасшедшего замкнутого пространства, музыка еще более яростно крушила череп.

— Ммм… интересно.

— На, затянись еще.

Она снова передала мне трубку. Я глотнул облачко дыма. Но тут же закашлялся и выплюнул его. Наркотический дурман уже лишил меня периферического зрения и смешал все звуки в монотонный гул.

— Что в трубке? — спросил я.

— «Скунс»[61].

— Что?

— «Скунс». Пошли.

Она взяла меня за руку.

— Куда?

— Туда.

Она повела меня через зал, но я уже мало что соображал. С трудом протиснувшись сквозь толпу, мы подошли к черной портьере. Моя спутница затащила меня внутрь. Там, на матрасах, извивались парочки — полностью голые (или, по крайней мере, ниже пояса), в разных стадиях того, что викторианский порнограф описал бы как совокупление… Возможно, сказался эффект «скунса». Или вопиющая непотребность зрелища. Возможно, во мне все-таки сработал внутренний тормоз, который даже под влиянием психотропных субстанций не приемлет излишеств за гранью. А может, все дело в том, что я попросту не люблю заниматься сексом с посторонними и на глазах у публики, тем более среди двух десятков других пар (не то чтобы я вел подсчет). И наверное, было что-то слегка отталкивающее в этой лилипутке с двухцветным лицом. Не участвует ли она в викканских обрядах? Но прочь из этого ада меня все же погнала одна мысль: Петра. Как я мог завалиться на грязный матрас с этой странной девахой, если мое сердце было в другом месте?

— Scheisse, — выругалась моя спутница. — Ни одного свободного матраса.

Мутным взором я обвел каморку. Девчонка права, свободных номеров в этой ночлежке не было.

— В другой раз, — сказала она и скользнула обратно за портьеру.

Уже легче, ободрил я себя. И тут же подумал: надо убираться отсюда к чертовой матери.

Я не слишком отчетливо помню, что последовало за этим решением уйти… разве что, когда я отвернулся от этой свалки обнаженных тел, явственно расслышал женский голос с узнаваемым американским акцентом: «В Де-Мойне этому не поверят». Но когда я вгляделся в полумрак, пытаясь отыскать лицо, которому принадлежал голос, не увидел ничего, кроме темной массы обнаженной натуры. Ни физиономий, ни индивидуальностей. Одна совокупляющаяся фантасмагория. Мне совсем не хотелось становиться ее частью.

Может, опять сказался эффект «скунса», но у меня начался приступ паранойи. И я бешено ринулся сквозь толпу, а потом по длинному, бесконечному черному коридору и буквально вывалился на улицу, где, как мне казалось, меня непременно должны были поджидать агенты Штази, которые, конечно, уже прочитали мои размышления о Восточном Берлине и вот теперь собираются загрузить меня в багажник своей машины, переправить через чекпойнт «Чарли» и держать в заложниках, чтобы потом обменять на кого-то из своих оперативников, томящихся в застенках ЦРУ. А после обмена американцы гадали бы, не промыли ли мне мозги, не завербовали ли в агенты восточногерманской разведки, и… о черт, этот «скунс» оказался прямо-таки дьявольским зельем, а огни несущейся прямо на меня машины были ослепительно-яркими, хотя я ни черта перед собой не видел, и…

Вдруг из ниоткуда появилось такси. Я влетел в салон, кое-как пробормотал свой адрес — водитель-турок заметно занервничал, когда попросил повторить в третий раз, — свернулся калачиком на заднем сиденье и, как дурак, разрыдался. Все горести моей жалкой жизни хлынули наружу, изгоняемые той адской смесью, которую я закачал в свои легкие, загнав себя в эмоциональный тупик…

И вот наконец знакомая дверь моего дома. Я швырнул деньги таксисту, пошатываясь, зашел в подъезд, поднялся наверх, по дороге к кровати содрал с себя всю одежду и рухнул, дрожа как голый дебил, каковым, собственно, и являлся. Мне каким-то чудом удалось забраться под одеяло, погасить ночник и изо всех сил вцепиться в подушку, потому что меня вдруг подхватила какая-то неведомая сила. Я чувствовал, что все вокруг вращается и меня несет по черному склону к огромному дереву, и только воздушная подушка (не спрашивайте) спасает меня от фатального столкновения, увлекая в полет, а потом резко сбрасывает на землю, так что тошнота подступает к горлу, и я вдруг оказываюсь на четвереньках и ползу в ванную. Что потом? Рвота хлещет из меня фонтаном, она нескончаема, и кажется, что все поверхности уже заблеваны, и тогда я плетусь на кухню, включаю кран и подставляю лицо под обжигающе холодную струю воды, проклиная себя, умирая от интоксикации и слабости, и, чуть живой, возвращаюсь в спальню, падаю лицом вниз на кровать и…

Утро. Во всяком случае, свет струился в окно. Я открыл один глаз. Это была страшная ошибка, поскольку сама попытка возродиться на планете Земля сопровождалась мигренью космического масштаба. Я провел по губам языком и ощутил отвратительный привкус сухой блевотины. Попытался пошевелиться, но меня охватил липкий озноб, который наступает после ночной лихорадки. Простыни были влажными и воняли рвотой. Чтобы встать, пришлось приложить усилие — равновесие пока не вернулось. Каждый шаг был подобен упражнению по ориентации в пространстве. Когда я доковылял до ванной, на меня снова накатила тошнота, на этот раз вызванная зрелищем. Все вокруг было забрызгано рвотой.

Бывают в жизни моменты, когда просто хочется свернуться клубком на полу, крепко зажмуриться и прогнать прочь последствия собственной глупости. Но, вымуштрованный отцом-морпехом, который приучил меня застилать постель по-больничному безукоризненно, чистить до блеска обувь и убирать за собой, я заставил себя пройти на кухню, подставить голову под кран (дежавю с прошлой ночи?) и дождаться, пока арктически холодная берлинская вода приведет меня в чувство. Потом я достал из кухонного шкафа тряпку, ведро, несколько губок, резиновые перчатки и бутылочку немецкого моющего средства, которые купил, когда переезжал на квартиру.

Целый час ушел у меня на то, чтобы ликвидировать вчерашние безобразия. Я провел полную дезинфекцию ванной комнаты, убедившись, что не осталось ни визуальных, ни обонятельных следов моего морального падения. Это был унылый и тяжкий труд, и, тупо отдраивая поверхности, я все твердил себе: Теперь ты знаешь, почему это называют дурью. События прошлой ночи постепенно проступали в голове. Тебе еще повезло, что ты отделался рвотой и жутким похмельем.

Как только ванная засияла чистотой и наполнилась свежестью лимонного аромата, постель была застелена чистым бельем, мое тело подверглось экзекуции ледяным душем, зубы неоднократно почищены, а в утробу влиты две чашки кофе (без обратного эффекта)… короче, после наведения полного порядка в квартире и устранения хаоса в мыслях я приступил к описанию своих приключений. Я так увлекся, что даже не заметил, как пролетело время. На часах было два тридцать пополудни. Боже, я потерял почти целый день. Нужно было срочно придумать, чем компенсировать этот провал. План родился такой: дописать дневник. Отнести в прачечную грязное постельное белье. Пообедать в «Стамбуле». И вернуться домой, чтобы начать редактировать эссе, хотя я понимал, что в таком состоянии лучше просто прочитать написанный текст, а уже завтра лепить из него нечто удобоваримое.

Дисциплина, дисциплина. Единственный антидот неразберихи и хаоса в жизни. Но, продолжая заносить в блокнот подробности вчерашнего сумасшествия, я все отчетливее сознавал, что погружение в этот безумный декаданс на самом деле доставило мне удовольствие. И еще меня занимал вопрос: чего искали в жизни все те, кто собрался в такой клоаке? В каком-то смысле это было коллективное помешательство на почве наркоты, алкоголя и грубого секса, вызов общепринятым нормам морали. Der Mond über Alabama был оазисом сибаритских удовольствий, за которые на воле можно было угодить за решетку. Я почти не сомневался в том, что большинство завсегдатаев этого злачного заведения имели такое же буржуазное происхождение, как и я. Что влекло их в Der Mond Ober Alabama? Возможно, та же причина, по которой все они выбрали Западный Берлин в качестве своего постоянного или временного пристанища. Здесь никто не заставлял тебя встречаться с правильными людьми и в правильных местах. Здесь не нужно было работать локтями, пробиваясь в жизни. Здесь можно было спать, с кем хочешь, и никто не показывал на тебя пальцем. Здесь тебя никто не замечал, и никому до тебя не было дела. Здесь, в Берлине, ты был изолирован от внешнего мира, и, если это тебя устраивало, ты мог здесь остаться.

На этой мысли я поставил точку в дневнике. Закрыв колпачком авторучку, я отметил, что мое общее физическое состояние несколько улучшилось. Если поутру оно было чудовищным, теперь стало всего лишь ужасным. Я подхватил сумку с грязным бельем и собрался в прачечную. Надев пальто, открыл дверь, чтобы спуститься вниз. Но, едва ступив на лестницу, расслышал звуки, которые повергли меня в ступор: скрежет иголки, застрявшей в проигрывателе, и другой, куда более зловещий, — стон от боли. Стон был тихим, почти утробным, как будто кто-то давился. Собственной кровью.

Но именно так оно и было: Аластер лежал на полу, и у него изо рта фонтаном шла кровь. Его дыхание было прерывистым, судорожным. Мастерская напоминала место катастрофы. Все было забрызгано краской, кисти сломаны пополам, стол перевернут вверх дном, окно разбито и… пожалуй, самое страшное… три больших полотна, над которыми он работал, изрезаны ножом.

— Аластер, Аластер, — зашептал я, бросаясь к нему.

Но его окружала целая лужа крови, и приблизиться было невозможно. Я рванул вниз, на улицу, с криком ворвался в магазин на углу дома:

— Polizei! Polizei! Sie miissen sofort die Polizei rufen.

Хозяин сделал то, что я просил, и, когда он сообщил мне, что диспетчер пообещал «скорую» в течение трех минут, я пулей побежал обратно, убедился в том, что Аластер еще дышит, потом кинулся в его спальню, открыл ящик прикроватной тумбочки, где, я знал, он держал героин, поспешил на кухню, нашел полиэтиленовый пакет, снова прибежал в спальню и начал сбрасывать в пакет иголки, шприцы, жгуты, обожженную ложку и три маленьких пакетика с белым порошком. Завязав пакет узлом, я выбросил его в заднее окно. И в этот самый момент раздался громкий стук в дверь. Прибыли врачи «скорой помощи» и копы.

То, что происходило дальше, напоминало страшный сон: медики сгрудились вокруг Аластера, пытаясь остановить кровотечение; копы, решив, что раз я звонил в полицию, значит, я и есть грабитель, тотчас обрушили на меня град вопросов, требуя документы и выпытывая, в каких отношениях я состоял с потерпевшим. Когда я объяснил, что спал наверху, они удивились, как это я мог проспать такое зверское нападение. Что, никогда не пробовали «скунса»? — хотелось мне спросить. Но вместо этого сказал, что сплю очень крепко. И нет, у меня не было никаких разногласий или ссор с Фитцсимонс-Россом, как и судимостей в прошлом или проблем с законом, ничего…

— Побойтесь Бога, — наконец не выдержал я и закричал на копов, — он мой друг. Я нашел его здесь десять минут назад, побежал в магазин звать на помощь. Спросите парня, что стоит там за прилавком, черт возьми…

— Попрошу не выражаться! — рявкнул в ответ один из копов.

— Тогда прекратите обвинять меня, черт бы вас побрал…

— Нарываетесь на арест?

Офицер схватил меня за ворот рубашки и с силой тряхнул.

Другой коп — тот, что постарше, — успокаивающим жестом положил руку на плечо своего коллеги и произнес тоном, подразумевающим приказ:

— Иди сейчас вниз, приведи парня из магазина — сверим показания. А я останусь здесь, с нашим «другом». Как зовут вашего приятеля?

— Фитцсимонс-Росс. Аластер Фитцсимонс-Росс.

— Слышал? — спросил коллегу офицер. — Выясни, знает ли продавец Аластера Фитцсимонс-Росса.

Как только ретивый коп исчез, офицер принялся расспрашивать меня о Фитцсимонс-Россе: его национальность, профессия, образ жизни. Я нарисовал довольно безобидный портрет, сказав, что это известный художник, спокойный и скромный человек, и что наша дружба не настолько давняя, чтобы мы знали интимные подробности о личной жизни друг друга.

— Но вы ведь проживали здесь…

Я объяснил, что у каждого из нас свой рабочий график, своя жизнь.

Пока продолжался допрос, два других офицера шарили по квартире, выдвигали ящики шкафов, снимали книги с полок, постепенно приближаясь к моему жилищу с явным намерением обыскать все помещения. Слава богу, мне удалось избавиться от улик, выдающих зависимость Аластера. Оставалось только надеяться, что он не припрятал где-нибудь свои наркоманские причиндалы (или, того хуже, сам порошок).

В разгар всей этой вакханалии один из врачей крикнул копу, что «пациент стабилизирован» и они увозят его в госпиталь.

— Он выживет? — спросил я.

— Потерял много крови, но нам удалось остановить кровотечение. Если бы вы не обнаружили его, он бы умер минут через десять.

Я перевел взгляд на копа. Тот лишь пожал плечами и продолжил сыпать вопросами: «Чем вы занимаетесь?», «Вы работаете здесь нелегально?», «Где я могу получить доказательство, что вы пишете книги?»… Тем временем медики погрузили Аластера на каталку с капельницей. Они повезли его к двери, оставляя на полу кровавые следы от колес.

— И вот еще что, — сказал врач копу. — Смотрите.

Приподняв простыню, укрывающую Аластера, он указал на характерные отметины в сгибе его руки.

— Наркоман, — констатировал он.

— Вы об этом знали? — спросил меня коп, и его голос оживился.

— Впервые слышу.

— Я вам не верю.

— Это правда.

Коп крикнул коллегам, чтобы те обыскивали помещение еще более тщательно на предмет тяжелых наркотиков. Потом повернулся ко мне и сказал:

— Покажите свои руки.

Я подчинился. Он внимательно осмотрел их и был явно разочарован результатом.

— И все-таки я не верю, что вы не знали о том, что он был…

Но его прервал вернувшийся с бакалейщиком коллега. Полицейский указал на меня и спросил:

— Этот человек прибежал к вам и попросил вызвать полицию?

Хозяин магазина меня знал, поскольку я каждый день хотя бы раз заходил к нему за покупками. Это был турок лет пятидесяти пяти, с вечно потупленным взором, но сейчас он стоял с широко открытыми глазами, потрясенный зрелищем разгромленной мастерской и крови, которая была повсюду.

— Да, это он, — сказал турок, кивая на меня. — Он наш постоянный покупатель.

— И этого человека вы видели с герром Фитцсимонс-Россом, когда они возвращались прошлой ночью?

— Нет, это был не он.

— Вы уверены?

— Я знаю того человека, потому что он тоже наш постоянный покупатель. Но вот этот человек с ним не был. Честно говоря, я ни разу не видел их вместе.

— Так кто же был тот, другой?

— То есть вы хотите знать его имя? — спросил хозяин магазина.

— Вы сказали, что он был вашим постоянным покупателем, и вы не знаете его имени?

— Яне знаю имен большинства моих покупателей.

— Тогда опишите того человека, который был с Фитцсимонс-Россом.

— Невысокий, бритоголовый, с татуировкой на щеке.

— Что за татуировка?

— Какая-то птица, кажется. Было темно.

— Вы впервые видели этого человека с Фитцсимонс-Россом?

— Думаю, да. Когда я встречал его раньше по утрам, он обычно был с каким-нибудь мужчиной.

Теперь офицер смотрел на меня.

— Значит, Фитцсимонс-Росс часто снимал мужчин и приводил их домой по ночам? — спросил он.

— Как я уже говорил вам, хотя у нас и были дружеские отношения, мы мало контактировали.

Офицер покачал головой, недовольный ответом; корешком моего американского паспорта он похлопывал по своей ладони.

— Зафиксируйте показания хозяина магазина, — сказал он своему напарнику. — А мы с вами, герр Несбитт, подождем результатов обыска.

Прошел очень нервный час, пока двое полицейских, как ищейки, обнюхивали каждый угол. Тем временем старший офицер записывал мои показания. Один из копов спустился к нам с единственным экземпляром моей египетской книги, который я привез с собой, и показал фотографию на внутренней стороне обложки. Офицер прочитал и мою краткую биографию под снимком и даже, раскрыв книгу на первой главе, бегло просмотрел вступительные строчки.

— Выходит, вы тот, за кого себя выдаете, — наконец произнес он. — И очевидно, что вы человек наблюдательный, если учесть вашу профессию… При этом вы пытаетесь убедить меня в том, что даже не подозревали о наркотической зависимости герра Фитцсимонс-Росса, как и о его привычке приводить сюда мужчин-проституток.

— Как вы могли заметить, сэр, я живу в совершенно изолированном помещении на втором этаже. Мой распорядок дня совсем не совпадает с режимом герра Фитцсимонс-Росса, и мы почти не видимся. Если честно, сэр, я не могу сказать, что многое знаю об этом парне, разве только то, что он очень талантливый художник, с которым мы от силы пару раз выпили пива.

Офицер аккуратно все записал, но скептицизма в нем не убавилось. Когда его коллеги закончили шмон и доложили, что помещение чисто, на лице моего дознавателя проступило разочарование.

Он снова постучал по ладони моим паспортом, обдумывая следующий шаг, и наконец изрек:

— Если герр Фитцсимонс-Росс выживет, мы, естественно, возьмем показания и у него. Если все вами сказанное подтвердится, тогда мы исключим вас из нашего расследования и паспорт вам вернут…

— Но, как только что сказал хозяин магазина, ночью с Фитцсимонс-Россом был не я…

— Вам так нужен паспорт? Вы собираетесь путешествовать в ближайшие дни?

— Нет, до конца следующей недели никуда не собирался.

— Что ж, надеюсь, к тому времени все прояснится.

Он полез в карман своей куртки и достал толстый блокнот. Открыв его, написал расписку об изъятии паспорта, сообщив, что мой документ будет находиться в Polizeiwache[62] Кройцберга. И если звонить мне, то по какому номеру?

Я объяснил, что в квартире нет телефона, но сообщения можно оставлять в кафе «Стамбул».

— Ах да, художникам не нужны телефоны, — сухо произнес офицер. — Мы знаем, где вас найти, если вы нам понадобитесь, герр Несбитт.

— Вы можете мне сказать, в какой госпиталь отвезли герра Фитцсимонс-Росса?

— Только после того, как мы допросим его. Всего доброго, сэр.

И он ушел, сопровождаемый своими коллегами.

Как только за ними закрылась дверь, я едва не рухнул от усталости и напряжения. Голова шла кругом, и немудрено, если вспомнить, сколько всего я пережил с той минуты, как нашел на полу умирающего Фитцсимонс-Росса. И вдруг в хаосе моих мыслей промелькнула одна: где эссе, которое я написал для «Радио „Свобода“», и какого черта я не удосужился сделать фотокопию в магазине на углу? (Кстати, храни, Господь, его хозяина, который подтвердил мое алиби.) Мои страхи по поводу эссе имели под собой основание: ведь, если его порвали или конфисковали во время обыска, мне понадобится еще день, чтобы написать все заново. Или, того хуже, полиция могла сообщить на радиостанцию, что их будущий автор находится под подозрением в связи с жестоким нападением на соседа — гомосексуалиста и наркомана. Как только просочатся слухи, вряд ли я услышу от Петры нечто большее, чем «нет, спасибо», когда наконец осмелюсь пригласить ее на свидание.

Так что после ухода копов я поспешил наверх и сразу бросился к полке, где стояла пишущая машинка. Ее переставили на стол, чехол был снят, некоторые клавиши утоплены — видимо, копы проверяли, не утаил ли я в корпусе пакетик с какой-нибудь психотропной смесью. Я точно помнил, куда положил эссе, и при виде пустой полки у меня на миг замерло сердце, но, бросив взгляд на пол, я убедился, что все мои восемь страниц уцелели, пусть и были разбросаны по всей комнате. Я собрал их, сложил по порядку и оставил на столе. Потом проверил, на месте ли многочисленные блокноты с записями. И снова я нашел их на полу, причем некоторые были раскрыты и, очевидно, пролистаны. Но то были обычные полицейские, и их, по-видимому, совсем не интересовали мои впечатления о берлинской жизни. Они искали наркотики.

Следующие два часа я снова посвятил уборке, медленно приводя свое жилище в порядок. Все шкафы были выпотрошены, повсюду валялись мои вещи и пустые вешалки. Искали даже среди кухонной утвари и моющих средств под раковиной. Заглядывали в кофеварку и чайник. Хорошо еще, что не уподобились грекам с их традицией бить посуду, а расставили ее аккуратными стопками на полу. И все равно ушло время, чтобы восстановить прежний порядок, собрать аптечку в ванной, тем более что копы выдавили весь тюбик зубной пасты и даже, вскрыв обычный пузырек с тальком, высыпали его содержимое на пол, опустошили целую банку крема для бритья, вылили шампунь и все, что могло стать тайником для контрабанды.

И это после того, как я с таким трудом отдраил ванную…

Как бы то ни было, вроде ничего не пропало и существенного урона я не понес (даже батарейки от кассетного магнитофона лежали рядом с аппаратурой). И уж тем более меня самого не постигла участь бедного Аластера.

Спустившись в мастерскую, я увидел забрызганные кровью и краской стены; стол и стулья, покрытые коркой запекшейся крови и синтетического пигмента. Я прошел в спальню. Судя по окровавленным простыням, нападение произошло здесь, а копы усугубили хаос, перерыв все вещи и одежду. Я стал оценивать масштаб предстоящей уборки, прикидывая, с чего начать, но в этот момент щелкнул замок входной двери, заставив меня вздрогнуть. Я поспешил в прихожую, прихватив на всякий случай стул для самообороны, и столкнулся лицом к лицу с Мехметом. Он изумленно оглядывал мастерскую, и, когда увидел меня (со стулом в руке), в его глазах промелькнула тревога.

— Извини, извини, — сказал я, опуская стул. — Случилось ужасное.

— Где Аластер?

— В госпитале. Прошлой ночью произошло разбойное нападение. Его несколько раз ударили ножом. Я был наверху и, когда все это случилось, спал мертвецким сном, потому что был очень пьян.

— Он жив?

— Едва. Когда я нашел его… нет, короче, если бы я не нашел его, он бы умер через полчаса. Во всяком случае, так сказали врачи.

— А тот, кто это сделал? Его поймали?

— Нет. Но я догадываюсь, что он залез в открытое окно, пока Аластер спал. Завязалась борьба. И…

Мехмет очень медленно покачал головой. Отвернувшись от меня, он произнес тихо, почти шепотом:

— Не надо меня обманывать. Я знаю, что это был не вор. Я знаю, как живет Аластер.

Я посмотрел на Мехмета, и мне стало откровенно жалко беднягу. У него был взгляд жены, страдающей от бесконечных измен мужа, но смирившейся со своей участью. Но разве имел я право судить о природе взаимоотношений этих двух парней, о том, что связывало их помимо свиданий три раза в неделю? Одно мне было ясно: Мехмет глубоко страдал, и не только от зрелища столь варварского насилия, но и от того, что я не мог подробнее рассказать о состоянии его возлюбленного.

— Почему они не сказали тебе название госпиталя? — возмутился он.

— Медики срочно увезли его, а копы все это время допрашивали меня.

— И как ты узнаешь, где его искать?

— Начну обзванивать все госпитали. Как только найду, мы с тобой вместе сможем поехать и повидать его.

— Нет, для меня это исключено, — сказал он.

— Понимаю, — ответил я.

— Нет, ты не понимаешь. Никто не понимает. Если наша связь выйдет наружу, моей жизни конец. Считай, что я покойник.

Мы замолчали. Мехмет полез в карман куртки и достал пачку сигарет. Выудив одну для себя, он протянул мне пачку. Я взял сигарету, отыскал в кармане зажигалку «Зиппо», прикурил сам и поднес огонь к сигарете Мехмета.

— Одно мы можем сделать для Аластера… — сказал я. — Перекрасить стены мастерской и как-то стереть кровь с пола и мебели.

Эта идея тотчас захватила Мехмета.

— Знаешь, это же моя вторая работа. Я веду семейный бизнес в прачечной, но в свободное время занимаюсь ремонтом квартир. Конечно, я не смогу привести сюда свою бригаду…

— Я умею обращаться с малярной кистью, — сказал я.

— Завтра сможешь встать пораньше?

— После вчерашней ночи, думаю, сегодня завалюсь спать часов в девять.

— Договорились, тогда завтра в восемь утра я приду и принесу все, что нам понадобится.

— Буду тебя ждать.

— Спасибо.

— Не надо меня благодарить, — сказал я.

— Нет, надо. Потому что я знаю, что тебе можно доверять. Потому что ты болеешь за него душой. И потому что он говорил мне, что ты ему нравишься, а Аластеру мало кто нравится.

Перед уходом Мехмет осмотрел спальню и сказал, что закажет новый матрас. Он собрал всю окровавленную одежду Аластера и загрузил ее в большой полиэтиленовый мешок, сказав, что отнесет все в свою прачечную. Мы попрощались.

На меня вдруг накатила страшная усталость — неудивительно после жутких событий последних суток. Я посмотрел на часы. Семь вечера. Хоть я и не ел целый день, голода не чувствовал — не хотелось ни есть, ни пить, только спать. Я поднялся к себе, долго стоял под горячим душем, а потом завалился в постель, поставив будильник на четыре утра.

Я спал таким глубоким, беспробудным сном, что, когда проснулся по звонку будильника еще до рассвета, почувствовал невероятный прилив сил и подумал: Господи, я родился заново. Но тут снова нахлынули воспоминания о вчерашнем дне, и в голове застучала беспокойная мысль о том, что Аластер мог не пережить эту ночь. То, что случилось с ним, было чудовищно и несправедливо, и, по правде говоря, теперь я действительно думал о нем как о своем друге. Мне так хотелось позвонить копам и потребовать отчета о состоянии его здоровья, узнать, вернулся ли он к жизни, и если да, когда я смогу его увидеть. Но поскольку дело было ночью, а звонок в полицию мог быть неверно истолкован — меня могли принять за сумасшедшего или, того хуже, за преступника, обуреваемого чувством вины (это если бы я еще нашел исправный телефон-автомат, поскольку в Кройцберге с этим была проблема, а «Стамбул» открывался только в шесть утра), — выход был только один: взяться за работу. Поэтому я сварил кофе, съел бутерброд с сыром и, вооружившись остро отточенным карандашом, сел править свое эссе, безжалостно сокращая излишне затянутые описания и плохо прописанные наблюдения, сглаживая стилистические шероховатости и добавляя рукописи блеска. К тому времени как я закончил вычитку, на часах было начало седьмого. Сварив свежего кофе, я заправил лист бумаги в пишущую машинку, закурил первую за утро сигарету и застучал по клавишам. На то, чтобы перепечатать отредактированное эссе (с учетом того, что приходилось замазывать опечатки корректирующей жидкостью и ждать, пока она просохнет), у меня ушло меньше двух часов. Я как раз завершил работу, когда услышал, как в замке поворачивается ключ. Пришел Мехмет:

— Ты не мог бы помочь выгрузить кое-что из моего фургона?

«Кое-что» включало в себя четыре галлона белой эмульсии, малярные поддоны, валики и кисти, большой циклевочный аппарат для пола и маленький, ручной, для мебели, дюжину сверхпрочных мешков для мусора и две лестницы.

— Боже, как тебе удалось собрать все это за один вечер? — спросил я.

— Мой кузен держит малярный цех недалеко отсюда.

Пока я варил нам кофе, Мехмет вводил меня в курс дела.

Он сказал, что лучше всего начинать со стен. Но прежде надо было вынести мусор из мастерской Аластера. Я отлучился на минутку, чтобы переодеться в самые потрепанные джинсы и футболку из своих запасов, а когда вернулся, застал Мехмета за работой. Он скидывал в мешок сломанные кисти и перевернутые банки краски с рабочего стола Аластера. Я подключился, и вместе мы убрали большую часть мусора всего за полчаса. Когда дошло до изрезанных холстов, Мехмет хотел их выбросить, уверяя, что Аластер вряд ли захочет держать их у себя — ему будет больно на них смотреть. Но я все-таки убедил его оставить полотна, сложив их в углу, пока я не поговорю с Аластером.

— Пусть сам решит, захочет он их видеть здесь или нет, — сказал я.

Мехмет обдумал мои слова и в конце концов согласился.

— Никаких новостей? — тихо спросил он.

Я покачал головой.

Он снова замолчал и начал открывать баллон с краской, разливая ее по двум поддонам. За следующие три часа мы едва обменялись несколькими фразами. Я спросил, не возражает ли он, если я включу музыку. «Нет проблем», — ответил он, и под «Хорошо темперированный клавир» Баха в исполнении Гленна Гульда из фонотеки Аластера мы покрасили две стены из четырех.

В одиннадцатом часу я объявил десятиминутный перерыв и побежал в «Стамбул» позвонить Павлу на «Радио „Свобода“». Он снял трубку на пятом звонке.

— Чему обязан такой честью? — сухо произнес он, услышав мой голос.

— У меня готово эссе.

— Надо же, какой энтузиаст.

Все потому, что Петра Дуссманн не выходит у меня из головы.

— Ты же сказал, что нужно срочно. Поэтому…

— Сможешь принести сегодня после обеда?

— Нет проблем.

— Тогда жду тебя в три.

И он повесил трубку.

Потом я попросил у Омара телефонный справочники обзвонил все шесть госпиталей Западного Берлина. И везде мне отвечали, что не могут подтвердить, поступал ли к ним человек по имени Аластер Фитцсимонс-Росс. Мне было сказано, что я должен явиться лично и с документом, только тогда мне сообщат, есть ли у них такой пациент. «Таков порядок, — неизменно говорили мне, когда я начинал давить на жалость, умоляя сказать только „да“ или „нет“. — Мы не можем его изменить».

Я вернулся и рассказал Мехмету, что обзвонил все госпитали, но безрезультатно. Никаких сведений об Аластере добыть не удалось. Он лишь пожал плечами, и мы продолжали красить до полудня, когда Мехмет объявил, что ему пора на работу, но он вернется завтра утром, в восемь.

— Нам надо управиться за три-четыре дня, — сказал он.

— А если я сегодня что-нибудь узнаю в полиции?

— Придется подождать до завтрашнего утра. Никто не должен знать о том, что я здесь бываю. Никто.

— Даю слово.

Мехмет ушел, и я поднялся к себе, принял душ, переоделся в голубые джинсы и черную водолазку. Потом еще раз перечитал эссе и подумал: Наверное, ему не понравится, и это будет конец всему До Петры дойдут слухи, что я не оправдал надежд, и вряд ли она захочет иметь дело с неудачником.

Однако спустя пару часов, когда я вышел из подземки на станции «Веддинг», навстречу мне шла Петра. Она была одета в поношенную черную кожаную куртку, застегнутую наглухо, короткую черную юбку и плотные черные колготки. Проблеск зимнего солнца коснулся ее каштановых волос, и ее образ заискрился. Поначалу она меня не увидела. Она шла опустив голову, и печать глубокого горя лежала на ее лице. Мне захотелось окликнуть ее по имени. Но я знал, что это будет некстати, настолько она была поглощена своими переживаниями. Впрочем, когда мы вместе подошли к офису «Радио „Свобода“», она меня заметила и смущенно улыбнулась.

— А, это вы, — сказала она. — Что так скоро вернулись?

— Подготовил эссе для Павла.

— Вы быстро работаете.

— Жесткие сроки всегда подстегивают.

— Рада вас видеть снова, — сказала она.

— Послушайте, у меня есть два билета в филармонию на сегодняшний вечер. Будет весь Дворжак, дирижирует Кубелик, чех. Знаете, Дворжак в его исполнении…

— Извините, но я занята, — сказала она, не замедляя шага. — Нов любом случае, спасибо за приглашение.

И, повернув за угол, исчезла.

Не передать словами, какое разочарование и обиду испытал я. Что ж, получи. Она ясно дала понять: ты мне не интересен. Или: в моей жизни есть другой мужчина. Или еще проще: нет, спасибо. Я все пытался подыскать какое-то разумное объяснение прозвучавшему отказу — может, она действительно занята завтра, может, сейчас она торопится на совещание, поэтому была так резка с тобой, — не в силах смириться с тем, что получил от ворот поворот.

— Я смотрю, ты в печали.

Подняв взгляд, я увидел улыбающегося Павла, который заходил в вестибюль. Уже познакомившись с ним поближе, я узнал, что редкую улыбку Павла могло вызвать только чужое несчастье.

— Временный вельтшмерц, — сказал я.

— По своему опыту знаю, что он никогда не бывает временным. Следуй за мной.

Я пошел за ним, намеренно не глядя по сторонам, чтобы ненароком не увидеть Петру. Когда мы подошли к его берлоге, он жестом указал мне на свободный стул.

— Итак… можно взглянуть? — спросил он.

Я протянул ему эссе. К моему удивлению, он тотчас принялся читать. Это был хороший знак. Хоть я и старался не таращиться на него, время от времени все-таки поглядывал в его сторону, пытаясь оценить реакцию. Но выражение его лица оставалось бесстрастным. Оно вообще ничего не выражало. Наконец через десять минут, которые показались мне вечностью, он швырнул мою рукопись на стол и сказал:

— Годится. Ты можешь писать. Более того, можешь писать хорошо. Но у меня есть несколько предложений…

Ровно за три минуты он изложил суть тех изменений, которые хотел бы внести. По большей части они касались моих наблюдений о восточногерманском обществе, которые, по его мнению, были несколько прямолинейными и их следовало выразить более тонко. И еще он хотел, чтобы я убрал «эту муть в духе Ле Карре» про переход через чекпойнт «Чарли».

— Я уже наслушался этих рассказов, — сказал он. — А в остальном — отлично. Сможешь внести правки до завтрашнего утра?

— Конечно.

— Если успеешь передать их охраннику до девяти утра, тогда я свяжусь с тобой и уточню время, когда ты нам понадобишься для записи. А пока отдам рукопись в перевод, чтобы начинали.

— Нет проблем. Завтра все будет у тебя.

На самом деле исправленную рукопись он получил уже в семь утра на следующий день. Переписав эссе сразу по возвращении домой — и опять рано завалившись спать, — я вскочил с рассветом и в половине седьмого был в подземке. Вручив экземпляр рукописи охраннику на входе, я сразу поехал обратно в Кройцберг и в восемь уже стоял на лестнице, закрашивая пятна крови побелкой. Как и накануне, Мехмет работал со стеной напротив и даже не пытался завязать разговор. Так что, если не считать двух перерывов на кофе с сигаретой и ни к чему не обязывающего обсуждения хода ремонтных работ («Завтра мы сможем начать циклевку пола и мебели»), мы практически не общались. Как обычно, около полудня он ушел. Приняв душ и переодевшись, в половине третьего я был в кафе «Стамбул».

— У меня для тебя сообщение, — сказал Омар, завидев меня. — Минут двадцать назад звонила фройляйн Дуссманн.

— Ты серьезно? — услышал я собственный голос.

— Конечно серьезно. Я принял сообщение. Она хочет, чтобы ты ей перезвонил.

Он передал мне трубку вместе с клочком бумаги, на котором были записаны ее имя и номер телефона.

Трубку сняли сразу же. Это была она. И это был ее прямой телефон.

— Значит, тебе передали мое сообщение, — произнесла она. — Павел сказал, что только так можно с тобой связаться.

— В ближайшие дни у меня обязательно будет свой телефон.

— Но тогда ты будешь доступен. И пропадет романтика общения через турецкое кафе.

Ее тон удивил меня. Он был легкий и игривый. Я снова поймал себя на мысли: она — чудо.

— Павел дал мне твое эссе на перевод. У меня есть несколько вопросов. Можешь уделить мне пару минут прямо сейчас?

— Выпей со мной чашку кофе.

— Ноу меня не так много вопросов.

— Выпей со мной кофе, Петра.

Последовало долгое молчание. Это всего лишь чашка кофе, хотел крикнуть я. Впрочем, вряд ли это было правдой. Затянувшаяся пауза подсказывала, что и она знает то, что знаю я… что все гораздо серьезнее. Или, по крайней мере, я пытался убедить себя в том, что она тоже это понимает.

Я вслушивался в это молчание, не осмеливаясь разрушить магию момента, и был весь в ожидании ответа. Прошло, должно быть, с полминуты, прежде чем она наконец произнесла:

— Хорошо. — Ее голос прозвучал чуть громче шепота. — Встретимся за чашкой кофе.

Глава вторая

Мы договорились встретиться в кафе на другой стороне Кройцберга — «моей стороне», как сказала она, когда узнала, что я живу неподалеку от Хайнрих-Хайне-штрассе.

— Не боишься злачных мест? — спросила она с шутливой серьезностью, усиливающей двусмысленность вопроса.

— Нисколько.

— Я, разумеется, имела в виду географию. Ты ведь живешь в престижном районе Кройцберга.

— Это для меня новость, поскольку мой уголок совсем не тянет на rue Saint-Honoré…[63]

— Никогда не была в Париже. Я вообще нигде не была, кроме Берлина, Лейпцига, Дрездена и Халле.

— О последнем никогда не слышал.

— Как и большинство людей за пределами Германской Демократической Республики. Даже из жителей ГДР мало кто бывал в Халле… по вполне понятным причинам.

— Но ты ведь была в Халле.

— Хуже того. Я родилась и выросла там.

— И что, это хуже, чем трущобы Кройцберга?

— Какой самый убогий город в Соединенных Штатах?

— О, за это звание идет нешуточная борьба, но я бы выделил Льюистон в штате Мэн — депрессивный фабричный городок с уродливой архитектурой, вялой экономикой и общей атмосферой упадка.

— Очень похоже на Халле, хотя в ГДР его всегда превозносили как великий триумф индустриальной мощи диктатуры пролетариата.

— В Льюистоне пили только франкоканадские католики.

— О, в Халле пили все. Алкоголь был единственным антидотом против токсичных выбросов местных химзаводов.

— В Льюистоне были только вонючие бумажные фабрики.

— Но ты не рос в Льюистоне.

— Я и не говорил, что это мой родной город. На самом деле я его знаю только потому, что, когда учился в колледже, соревновался в марафоне со студенческой командой из Льюистона.

— Манхэттенский марафонец — из Кройцберге? По-английски это, кажется, звучит как дауншифтинг.

— Да, за исключением того, что я не типичный манхэттенский мальчик.

— Ты мне расскажешь об этом потом, а сейчас у меня срочный перевод. Я и так заболталась с тобой по телефону.

— Это претензия?

— Просто замечание.

Она дала мне адрес кафе «Анкара» на Кандерерштрассе, у станции метро «Борман».

— Ты не против, чтобы поменять Стамбул на Анкару? — спросила она, вновь обезоруживая меня интонацией своего вопроса.

— Да уж, из Стамбула в Анкару — это как границу перейти.

— Тогда не забудь прихватить паспорт. Восемь вечера завтра тебя устроит?

— Вполне.

— Ну, приятного тебе вечера с Дворжаком.

Она повесила трубку. Что и говорить, я был на седьмом небе от счастья, тем более что она заметно сократила дистанцию, а ее чувство юмора заинтриговало и восхитило меня. Но главное, она согласилась встретиться со мной не только для того, чтобы обсудить профессиональные вопросы, и я уже знал, что ожидание завтрашнего вечера будет долгим и мучительным.

Нетерпение — любопытное чувство. Мы хотим, чтобы завтра наступило прямо сейчас, хотя втайне сознаем, что все может сложиться совсем не так, как мечталось. Нетерпение — это жажда результата, который вам никто не гарантирует. Поспешно открывая свои чувства, вы рискуете получить отказ. А потому надо научиться демонстрировать интерес, но без фанатизма. Надо учиться терпению.

Впрочем, передо мной стояла и другая проблема, пусть и не столь масштабная. Приглашая Петру в Берлинскую филармонию, я даже не задумывался, удастся ли мне достать билеты хотя бы на стоячие места; и вот теперь надо было как-то извернуться и найти билет для себя, чтобы не ударить лицом в грязь, если (или, скорее, когда) она спросит, как прошел концерт. Кубелик, дирижирующий концертом Дворжака, — это было событие. Поэтому у меня созрел план: выйти из дому в шесть, доехать на метро до Потсдамской площади и попытать удачу с лишним билетиком.

Но ближе к вечеру раздался громкий и настойчивый стук в дверь моей квартиры. Я открыл, и прямо передо мной нарисовался офицер полиции, который допрашивал меня после нападения на Аластера.

— Можно войти? — спросил он.

— Конечно, — сказал я, распахивая дверь. — Есть новости?

Он зашел.

— Вашему другу повезло. Медикам удалось вовремя остановить кровотечение. Он оказался довольно крепким для наркомана. И хорошо перенес переливание крови. Пока его состояние тяжелое, но он поправится. Конечно, сейчас у него ломка ввиду отсутствия «вещества», но вы ведь не знаете, где его искать, не так ли?

— Ваши коллеги перевернули все вверх дном. И что, нашли наркотик?

— Я пришел не для допроса, герр Несбитт. Просто чтобы вернуть паспорт. Сегодня утром мне удалось побеседовать с герром Фитцсимонс-Россом, и он не только подтвердил ваше алиби, но и дал мне адрес джентльмена, который напал на него. Похоже, в прошлом у них были стычки, хотя и не такие жестокие. Ваш друг, как назло, случайно встретил его в баре позапрошлой ночью. Но вы ведь там не были, не так ли?

— Боюсь, что нет.

— Конечно, конечно. Вы — невинный иностранец. Ничего не видели, ничего не знаете. И, к счастью для вас, мы ничего не нашли.

Он полез в карман и достал мой американский паспорт вместе с увесистым блокнотом, который я уже видел в прошлый раз.

— Мне нужно, чтобы вы подписали документ, подтверждающий, что паспорт вам вернули.

Я поставил свою подпись.

— Теперь вы можете сказать мне, в каком он госпитале?

Он назвал госпиталь неподалеку от зоопарка.

Никогда бы не подумал, что Аластер загремит в госпиталь по соседству с зоопарком.

— И он сказал, что был бы рад, если бы вы навестили его сегодня вечером.

— Спасибо вам.

— Очень надеюсь, что мне не придется снова встретиться с вами по долгу службы.

— Я постараюсь избегать неприятностей, сэр.

— Конечно, постараетесь, раз вы такой безобидный человек.

После ухода офицера я поборол искушение разыскать Мехмета и поделиться с ним радостной новостью. Понимая, что вечер в Берлинской филармонии накрылся, ровно в шесть я сел в метро и доехал до «Зоопарка». В пяти минутах ходьбы от станции стояло обшарпанное здание 1950-х годов постройки, табличка на въездных воротах указывала на госпиталь «Кранкенхаус».

Мне повезло. Вечерний прием посетителей только начался. В магазине подарков в вестибюле я купил коробку шоколадных конфет, в придачу к журналам и книгам, которые собрал в своей личной библиотечке. Администратор в окошке сверилась с картотекой и — после того как я предъявил обязательное удостоверение личности — подтвердила, что герр Фитцсимонс-Росс находится в отделении «К», блок «Б», и подсказала, как туда пройти.

Буквами «К» и «Б» было зашифровано отделение государственной медицинской помощи, и находилось оно на четвертом этаже госпиталя. По дороге мне встретилась супружеская пара — измученные, печальные родители везли в инвалидном кресле маленького изможденного мальчика, на вид не старше семи лет, с пергаментной кожей и лысой головой, явно после химиотерапии. Потом мне на глаза попался страдающий ожирением мужчина лет сорока, который стоял в коридоре и, прижавшись лицом к зеленой стене, сотрясался в безудержных рыданиях. Чуть дальше я увидел женщину лет тридцати — сгорбившись над ходунками, она пыталась медленно идти по коридору.

Писатель во мне снова взял верх, и я жадно впитывал каждую мелочь, проникаясь безысходностью, отчаянием и горем, мысленно делая пометки, которые когда-нибудь непременно выложу на бумагу. Но другая моя половина — сострадающая — заставляла отводить взгляд (особенно при виде ребенка, истерзанного борьбой с раком). Когда я наконец подошел к отделению, у меня уже выработался рефлекс смотреть под ноги, и я лишь изредка поднимал глаза, чтобы не пропустить нужную мне кровать под номером 232 — ее, по словам дежурного администратора, занимал пациент по имени Аластер Фитцсимонс-Росс.

— Ты разве не знаешь, что я терпеть не могу этот чертов шоколад?

Это было первое, что я услышал, подойдя к его койке. Он осунулся за эти дни: щеки впали, лицо было мертвенно-бледным. Аластер лежал под капельницей, над ним висели два больших мешка с кровью для внутривенного вливания. Вокруг стояли мониторы и экраны, на которых отражалось его сердцебиение. Он выглядел почти трупом. Но его глаза по-прежнему горели голубым огнем.

— И не хочу я читать эти идиотские романы, — сказал он, когда я распаковал свои сумки. — Ненавижу их. Имитация жизни, придуманная онанистами. Такое же дерьмо, как книги о путешествиях.

Я не смог удержаться от смеха:

— Наконец-то я вижу, что ты на пути к выздоровлению.

— Думаю, после всего этого я превращусь в вампира — столько чужой крови в меня закачали.

— По крайней мере, ты жив…

— Полиция сказала, что это я тебе обязан жизнью. Никогда тебе этого не прощу.

— Они говорят, что знают, кто на тебя напал.

— Маленькая поправочка: это я знаю ублюдка, поскольку имел глупость познакомиться с ним когда-то. Надо же быть такому дураку: решил, что если он не пырнул меня ножом в тот первый раз, когда мы провели ночь вместе, то безопасно путаться с ним и дальше. Проблема в том, что Хорст рисует…

— А я еще подумал…

— Что ты хочешь этим сказать?

Я задумался на мгновение, но решил, что рано или поздно все равно придется сказать правду, так чего уж ходить вокруг да около.

— Тот, кто напал на тебя, изрезал и три холста, над которыми ты работал.

Его губы сжались, и он закрыл глаза. Мне стало безумно жалко его.

— Сильно попортил?

— Очень сильно.

— А подробней?

— Восстановлению не подлежат.

Он еще крепче зажмурился, вдавливая голову в подушку. Мы замолчали. Я слышал, как он с трудом сдерживает всхлип.

— Я очень сожалею, — наконец произнес я.

— Тебе-то что сожалеть, черт возьми? — со злостью выпалил он. — Не ты же бездарное дерьмо, сотворившее такое.

Он снова замолчал. И вдруг сказал:

— Лучше бы ты дал мне умереть.

Снова молчание. Потом:

— Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что сказал сейчас. Если бы дождался, пока я выйду, я бы тебя презирал.

— Я вчера видел Мехмета.

— Ты сказал ему?

— Он сам пришел и увидел, что произошло.

— О боже! Ты рассказал ему, как все было?

— Сказал, что вор забрался в окно, пока ты спал. Ты проснулся. Завязалась драка…

— Уверен, он не поверил ни одному твоему слову.

— Он сейчас помогает мне с ремонтом. Вернее, это Мехмет все организовал, привез краску, инструмент…

— Какого черта вы красите стены?

— Кровь была повсюду. Но к тому времени, как тебя выпишут, все будет готово. И кстати, я действительно очень рад, что ты по-прежнему с нами.

— Я не с вами. Те картины — черт возьми, никогда больше не называй их холстами, — те картины, они были хороши.

— Я знаю писателя, который однажды потерял рукопись своего романа, над которым работал больше года. В его квартире на Манхэттене случился пожар. Он уснул с зажженной сигаретой, выжил лишь чудом. Но оба экземпляра — оригинал и копия — сгорели дотла. И знаешь, что он сделал?

— Ты, случайно, в свободное от работы время не толкаешь эти бредовые мотивационные спичи, которые так обожают на твоей родине?

— Извини, что попытался развеселить тебя.

— Меня уже ничем не развеселишь. Я безнадежен.

— Ты снова начнешь писать картины… и они будут ничуть не хуже. Может, тебе и покажется, что они все равно не дотягивают до тех, но…

— Ты чересчур добренький, черт тебя дери. Как там Мехмет?

— Он очень переживает за тебя. Так переживает, что каждое утро приходит красить стены. Как ты думаешь, когда они тебя отпустят?

— Меня здесь держит не только кровопотеря. Есть еще одна маленькая проблема. Они держат меня на «заменителе». Этот шарлатан, который занимается мной, сказал, что не выпишет меня, пока не убедится, что я окончательно избавился от зависимости.

— И как ты справляешься на метадоне?

— Учитывая, что я был в этой чертовой коме, без проблем. Но сейчас… я уже могу сказать, что ломка, даже с метадоном, предстоит чудовищная. У меня есть близкие друзья-наркоманы, которые проходили «заместительную терапию». Все в один голос говорят: это настоящий ад.

— Ну, по крайней мере, ты избавишься от зависимости.

— Прекрати эти разговоры. Послушать тебя, так я всю жизнь только и ждал, когда меня забьет ножом какая-то бездарность из подворотни, чтобы я наконец освободился от порока, который губил мою жизнь. Так вот знай: я люблю наркотики.

— Но раз они сказали, что не выпустят тебя отсюда, пока ты не соскочишь с иглы…

— Знаешь, я ведь и сам могу выписаться, как только в меня закачают достаточно крови. Как объяснили мне мой врач-шарлатан и коп, который меня допрашивал, тот факт, что я — проклятый иностранец, усложняет дело, тем более что у них есть физические доказательства моей наркозависимости. И это означает, что они могут официально вышвырнуть меня из страны. Впрочем, немцы не так суровы на этот счет, как бритты или те же французы. Слава богу, они не стали обыскивать квартиру.

— Кто тебе сказал?

— Я сам предположил, что раз это дело о попытке убийства…

— Ты — наркоман. Они перевернули квартиру вверх дном.

— И что, нашли?..

— Нет, я успел выбросить в окно, а на следующее утро снес на помойку.

— Ты все выкинул?

— А что я должен был делать, черт возьми? Хранить до твоего возвращения? Представь, что было бы, найди копы твое дерьмо?

— Этого «дерьма» там было на семьсот дойчемарок.

— Невелика плата за то, что тебя не упекли за решетку и не вышвырнули из Бундесрепублик.

— Мы живем не в Бундесрепублик. Мы живем в Берлине.

— Все равно они бы тебя депортировали. А теперь ты можешь вылечиться за их счет.

— Мне надоел этот прагматик, что сидит в тебе. Когда ты снова встречаешься с Мехметом?

— Завтра в восемь утра. Начинаем циклевать пол.

— Попросишь его навестить меня?

— Я передам твою просьбу, но ты же знаешь, что ему нельзя встречаться с тобой на людях.

— Это он тебе сказал?

— Да, он.

— Тогда ты сможешь прийти завтра вечером и сориентировать меня?

— В чем именно?

— Во всем, что происходит за пределами этого чертова госпиталя.

— Завтра вечером невозможно.

— Что так?

— Я занят.

— Как ее зовут?

— Я тебе скажу, если из этого что-то получится.

— Обязательно получится.

— Почему ты так уверен, черт возьми?

— Потому что ты и сам это знаешь. Тогда послезавтра?

— Приду, конечно.

— И скажи Мехмету, что я по нему скучаю.

Я передал это Мехмету на следующее же утро. Стены мастерской были полностью перекрашены, и мы четыре часа занимались ужасно утомительной циклевкой пола. Пыль поднималась столбом. Мехмет заметил, что паркет дешевый и щербатый, поэтому работать с ним сложно. Когда он пришел в то утро, я сразу же сообщил ему новость, что Аластер идет на поправку и, судя по тому, что в разговоре со мной он привычно не стеснялся в выражениях, с мозгами у него все в порядке. Мехмет скромно кивнул и надолго замолчал, а потом принялся объяснять мне, что нужно делать, чтобы очистить пол от пятен крови. Выполнив половину этой грязной работы, мы сделали перерыв на кофе, и он вдруг спросил:

— Ты говоришь мне правду? Он действительно будет жить, да?

— Очень похоже на то. И он много раз спрашивал о тебе. Почему бы тебе не сходить в «Кранкенхаус» и не навестить его? Я хочу сказать, мы ведь живем не по ту сторону Стены и никто не контролирует каждый наш шаг. Даже если так случится, что ты встретишь кого-то из знакомых, подумаешь, велика беда. Ты навещаешь друга, не более того.

Мехмет покачал головой и сказал:

— Все не так просто.

Мы продолжали работать молча до самого полудня. Мехмет помог мне подмести пол, потом помыл руки, завязал галстук и сказал:

— Завтра в восемь.

Как только он ушел, я посмотрел на часы. Понимая, что надо как-то убить время до встречи с Петрой, я решился на то, чем не занимался с последнего курса колледжа: отважился на пробежку.

Признаюсь, было время, когда я действительно видел в себе марафонца. Или, по крайней мере, марафонца-любителя. Я занимался бегом еще в школе. Моей любимой была дистанция в десять километров, и однажды я пришел третьим в студенческом марафоне. Два года я числился в университетской команде бегунов, пока моя любовь к сигаретам не положила этому конец.

Выбежав на берлинский асфальт, я удивился тому, как быстро вспомнились старые навыки. Я будто снова услышал голос своего школьного тренера из Нью-Йорка, бывшего морского пехотинца, мистера Тула:

— Четыре шага бегом, затем четыре выдоха, еще четыре шага, еще четыре выдоха. И никогда, никогда не сбивай этот ритм. Стоит забыть про «четыре на четыре», так сразу полетит дыхалка, и ты потеряешь шаг, скорость, силу. Начнешь делать глупости — вроде того, чтобы задержать дыхание, а я видел, как даже маститые марафонцы невольно допускали такую ошибку, — и все, можешь сходить с дистанции. В беге дыхание — это энергия, и я буду жестоко наказывать тебя, Несбитт, если ты об этом забудешь.

Но я не забыл, и сейчас, когда бежал по Кройцбергу, повторял про себя ту же мантру.

Четыре шага, четыре выдоха. Выдыхай медленно через нос. Четыре шага, четыре выдоха. И никогда, никогда не задерживай дыхание дольше, чем нужно.

Молодость — великий дар… но оценить его мы можем лишь спустя годы, когда тело воздает нам по заслугам за наши излишества. Преодолев первую отметку в один километр, все, о чем я подумал, больше походило на издевку: выходит, я могу курить и бегать.

Город становится другим, когда бежишь. Расстояния, прежде казавшиеся длинными, поразительно сокращаются, вот и до станции метро на Хайнрих-Хайнештрассе от моего дома, как я обнаружил, было рукой подать. Я бежал, и мне не мешали ни прохожие, ни машины, а ориентиром для меня была Стена. Мой маршрут получился зигзагообразным, и я то приближался к ней, то отклонялся, спускаясь вниз по улочкам, и Стена все больше напоминала мне бесконечное препятствие. Я мог свернуть налево, но никак не направо. Повторяя ее траекторию, я в конце концов уперся в Бранденбургские ворота и руины Рейхстага. Поворот налево — и я оказался в Тиргартене, общественном парке, печально знаменитом факельными шествиями нацистов, а до поджога Рейхстага, в период экзальтированного декаданса Веймарской республики, известном как излюбленное место встреч проституток обоих полов. Теперь здесь обитали тени имперского и фашистского прошлого, а красоту безжалостно уничтожила уродливая линия идеологической демаркации.

Но эти мысли пришли позже. А пока Тиргартен был для меня лишь зеленой лужайкой, которую надо было пройти марафонским шагом… все так, но голод дал о себе знать, и я почувствовал тяжесть в ногах. В горле пересохло, и сдавило грудь. Я остановился, опустил голову, положил руки на колени, и из моих прокуренных легких в рот поползла лава флегмы. Но я утешил себя тем, что после пятилетнего перерыва все-таки умудрился пробежать сорок минут без остановки. Посмотрев на часы, поднял руку и поймал такси до дома.

Через несколько часов, свежий и гладко выбритый, в черных джинсах, черной кожаной куртке и черной водолазке, я пешком за двадцать минут добрался до кафе «Анкара». Петра была права: в сравнении с моим, пусть и неряшливым, но полным жизни уголком Кройцберга, ее окраина была совсем уж ветхой и депрессивной. Безликие кварталы дешевого жилья с вкраплениями уцелевших зданий постройки конца девятнадцатого века, редкие торговые точки — бакалейная лавка, прачечная, грустный хозяйственный с допотопной утварью, магазин одежды, ориентированный на турчанок (судя по странным манекенам в витрине), которые здесь разгуливали в чадре, нисколько не оживляли общую атмосферу уныния.

С другого конца улицы на меня смотрели такие же уродливые коробки жилых домов Восточного Берлина. Хотя они стояли метрах в ста от Стены, казалось, будто они составляют единое целое с этим кварталом Кройцберга. И снова я задался вопросом: каково это — жить в этих сталинских застенках, где с балконов, обращенных на запад, открывался панорамный вид на Запретный город? Надо ли быть высокопоставленным партийным аппаратчиком, чтобы получить такой привилегированный вид из окна? Или же власти нарочно селили в этих домах политически неблагонадежных граждан, с иезуитской жестокостью напоминая им о том, что, хотя географически они так близки к вожделенному Западу, им никогда туда не выбраться?

Кафе «Анкара» я бы назвал деградированным филиалом кафе «Стамбул» (и надо было очень постараться, чтобы довести его до такого состояния). Грязный линолеум с цветочным орнаментом. Драные, пожелтевшие от табачного дыма цветастые обои. Те же пластиковые столики, как и в моей местной забегаловке. Такие же лампы дневного света. Та же вонь от дешевых сигарет, переваренного турецкого кофе и подгоревшего масла. И ни одного посетителя, если не считать меня.

Я выбрал столик за перегородкой, посмотрел на часы и убедился в том, что пришел на пять минут раньше. Я был чертовски взволнован, мне так хотелось произвести хорошее впечатление, предстать спокойным и уверенным в себе, поэтому быстро достал из кармана кисет с табаком и скрутил сигарету. Парень из-за стойки крикнул: «Что будете?», и я заказал турецкий кофе «средний», то есть с половиной чайной ложки сахара, а не с тремя, как обычно подают в «Стамбуле»; «сладкая» версия этой убойной по содержанию кофеина жидкости вызывала зависимость сродни наркотической. Положил на стол блокнот и начал записывать свои мысли, которые пришли в голову во время пробежки вдоль Стены. Принесли кофе. Я закурил. И продолжал строчить в блокноте, в надежде, что за работой беспокойство уляжется. Авторучка торопливо скользила по узким страницам. Кофеин с никотином вполне справлялись с нервозностью. Я как раз увлеченно описывал момент своей капитуляции в Тиргартене, когда услышал ее голос:

— So viele Wörter.

Как много слов.

Я поднял голову. Это была она, Петра. В темно-сером твидовом пальто, коричневом кардигане, короткой юбке из зеленого вельвета и черных колготках все с той же зацепкой на левой коленке. Я с трудом заставил себя произнести как можно более непринужденно:

— Ja, so viele Wörter. Aber vielleicht sind die ganzen Wörter Abfall.

Да, как много слов. Но, возможно, что все эти слова — мусор.

Петра рассмеялась и села напротив. Я заметил, что она пришла с черной виниловой сумкой через плечо; из сумки она достала пачку сигарет «НВ». Я тоже потянулся к своему кисету.

— Никогда не знала, что американцы курят самокрутки, — сказала она, выбив сигарету из пачки и протянув руку к зажигалке, лежавшей на столе. — Разве что в романах Джона Стейнбека.

— Я пристрастился к ним в колледже. Тем более что они были гораздо дешевле, чем настоящие сигареты.

— Но не такие вкусные. Хотя для того, кто вырос на суррогате, который там выдавали за сигареты…

— Как «f6»?

— Ах да, я забыла, что ты упоминал эту марку в своем эссе. Мне понравился образ «индустриальной мощи». Очень точно схвачено.

— А в остальном?

Она снова улыбнулась:

— Мы вернемся к этому чуть позже. А сначала я хочу выпить пива.

— Я, пожалуй, тоже заслужил. Только что пробежался, впервые за пять лет.

— От кого бежал?

— От действительности. Оттого, что курю слишком много, а когда-то преодолевал десять километров меньше чем за час.

— Это правда?

— Да, было дело в юности.

— Лично я не представляю жизни без сигарет.

— Серьезное заявление.

— Я заядлая курильщица.

— И сколько выкуриваешь за день?

— Две пачки.

— Никогда не пыталась бросить?

— Это вторая самая большая любовь моей жизни.

— А какая первая?

Она сделала паузу и глубоко затянулась сигаретой.

— Скажу, когда узнаю тебя чуть лучше. Но пива мне все-таки хочется…

Я махнул рукой официанту. Когда он подошел, я сказал:

— В последнее время я неравнодушен к «Хефевайцен»…

— О вкусах не спорят. Для меня оно слишком баварское, чересчур gemütlich[64]. Я — берлинская девчонка… пусть и приемная. Так что для меня только берлинский «Пилзнер».

— Ты хочешь сказать, что в Халле пиво не варят?

— Мой отец варил, дома. Он и в этом был талант. А научился он у своего отца, который до войны работал на пивоварне.

— А кем был твой отец?

— Он работал режиссером на региональной радиостанции DDR Rundfunk — национальной радиовещательной компании. Был очень образованным человеком, без чрезмерных амбиций, а потому упустил все возможности карьерного роста, которые сулили работу в Лейпциге, или Дрездене, или — это уж как суперприз — в Берлине. Разумеется, он был членом партии, поскольку даже в таком захолустье, как Халле, невозможно было получить работу столь высокого уровня, не доказав свою преданность партии. Но в душе он никогда не был коммунистом. Думаю, его руководители знали об этом. Потому и держали его в провинции, в то время как его интересы — классическая музыка, книги, театр — были совсем в других местах. Изредка ему удавалось вырваться послушать Staatskapelle[65]в Дрездене или Gewandhaus[66] в Лейпциге — два наших великих оркестра, — и тогда он возвращался в Халле слегка удрученный. Потому что чувствовал, что жизнь проходит мимо и…

Она вдруг покачала головой и нахмурилась.

— Злюсь на себя, — сказала она.

— Почему?

— Я тебя утомила разговорами о своей пресной жизни.

— Но я хочу знать о тебе как можно больше.

— Ты вовсе не должен мне потакать, Томас.

Она впервые назвала меня по имени.

— Я и не собирался этого делать, Петра. Мне интересно. Честное слово…

— Где же наше пиво? — перебила она меня.

— А твоя мать? — спросил я.

— Ты задаешь слишком много вопросов. Полагаю, это профессиональная привычка.

— Мне интересно.

— Ты это уже говорил.

— Потому что это правда. Так что про твою мать?

Она посмотрела на меня с любопытством, как будто пыталась убедить себя в том, что я расспрашиваю вовсе не из вежливости и не прикидываюсь, что мне действительно интересно. Перехватив ее взгляд — настороженный и в то же время исполненный надежды, — я задался вопросом: она тоже смущена и нервничает, как я сейчас?

— Ну, хорошо, только коротко, поскольку нам еще работать… Итак, моя мать. Родом из Берлина, она читала и писала на четырех языках и хотела, как я догадывалась, стать писателем, или редактором, или журналистом. Но потом…

Она сделала паузу, чтобы потушить окурок своей сигареты и крикнуть официанту:

— Eine Berliner Pils und eine Hefeweizen.

Затем она снова повернулась ко мне и сказала:

— Любовь.

— Прошу прощения?

— Моя мать. Она полюбила. Полюбила хорошего человека, но, как она часто говорила мне незадолго до своей смерти, эта любовь привела ее в Халле и обрекла на жизнь, которая была совсем не той, что она рисовала себе в мечтах.

— От чего она умерла?

— От чего чаще всего умирают после сорока — от рака. В ее случае это был рак яичников.

— Когда это было?

— Шесть лет назад.

— Примерно тогда же умерла и моя мать.

— Сколько ей было?

— Сорок два. Тоже рак. Вот из-за этого.

Теперь и я затушил свою сигарету.

— Мне очень жаль, — сказала она, тронув меня за руку.

Ее пальцы были теплыми, но, как только они коснулись моих, она тотчас убрала руку, словно побоялась переступить черту или, возможно, послать неверный сигнал. Как же мне хотелось сплестись с ней пальцами, притянуть ее к себе… и разрушить все в этот неправильно выбранный момент.

— Она не была самой счастливой из женщин, — сказал я.

— Звучит знакомо. А твой отец?

— Он сложный парень. Бизнесмен. Бывший солдат. Очень дисциплинированный. Привык подчиняться приказам. И в то же время человек, который, как мне кажется, всегда хотел прожить другую жизнь.

— Что он думает о своем сыне-писателе?

— Похоже, он не знает, что со мной делать. Но в глубине души, я чувствую, сознает, что я живу той жизнью, какую он хотел для себя.

— Да, но он не писал книги.

— Книги — это громко сказано. У меня всего одна. Пока.

— Но очень хорошая.

Я осторожно посмотрел на нее:

— Ты прочитала?

— Не делай такое удивленное лицо, — сказала она, снова потянувшись за сигаретой.

— Где ты ее раздобыла?

— У Павла был экземпляр. Попросила почитать.

— Представляю, как его это позабавило.

— Он слишком хладнокровный, чтобы выказывать какие-то чувства. Но сказал, что книга «неплохая». Из уст Павла это величайший комплимент.

— А из твоих уст?

— Неплохо, — хохотнула она и добавила: — Какое имеет значение, что я думаю? Ты — публикуемый автор. А я простой исполнитель.

— Я бы так не сказал.

— Теперь ты уж точно шутишь.

— Переводчиков вряд ли можно назвать лишь исполнителями. Вы ведь doppelgängers[67].

— Какой триумф — быть чьей-то тенью.

— Вы облекаете в утренние слова то, что написано ночью.

— Неплохая метафора. Но готова поспорить, что ее придумал переводчик.

Настала моя очередь рассмеяться.

Принесли пиво. Мы чокнулись.

— А сейчас, пока мы не увязли в разговорах о родителях и профессиях, — сказала она, — нам все-таки нужно заняться твоим очерком.

Она полезла в сумку и достала отпечатанную рукопись на немецком языке, с многочисленными заметками на полях, выполненными очень четким и мелким почерком.

— Вижу, у тебя много вопросов, — сказал я.

— В основном это вопросы по выбору слов — мои варианты против твоих. Мы потом поработаем над этим. Но прежде немного критики, если ты не возражаешь. И сразу скажу, что я обсуждала это с Павлом сегодня днем, перед нашей встречей, поскольку он режиссер, а я всего лишь переводчик. Но как Ossi… и учитывая, что ты пишешь про город, в котором я прожила десять лет…

— Продолжай. Мне интересно твое мнение.

— У тебя получилась интеллигентно аргументированная статья. Но позволь мне сделать важное критическое замечание, а потом мы перейдем к более прозаическим вопросам по семантике. Ты рисуешь Восточный Берлин как серый, безжизненный город, лишенный человеческого тепла и красок…

— Все верно.

— Но предсказуемо.

— Это то, что я видел, что «наблюдал», как ты говоришь.

— И это то, что каждый западный писатель наблюдает в Восточном Берлине, или Праге, или, бог его знает, в Бухаресте, из-за которого — стараниями полоумного Чаушеску — и ГДР выглядит как Швеция. Я вот о чем, Томас, тебе следовало бы переработать некоторые части эссе и, возможно, отступить от привычных клише о «жизни в монохроме», которыми наши слушатели в ГДР уже сыты по горло.

— Но мое эссе не претендует на экстравагантность, а выполняет только ту задачу, которую поставил передо мной Джером Велманн: исполнить роль «американца, на один день попавшего в Восточный Берлин». То, что мой рассказ сконцентрирован на идее снега как метафоры… ну, уж тут меня никак не обвинишь в банальности.

Я произнес это с некоторой горячностью, которая вновь удивила меня. Дело не в том, что я пытался защитить свою территорию и потому вступил в жаркий спор. Я интуитивно чувствовал, что этот разговор становится частью эмоциональной игры, в которую мы оба втянулись за пивом и сигаретами, стараясь подолгу не смотреть друг другу в глаза.

— Извини, но строчки об «уродцах сталинской архитектуры, ныне украшающих Унтер-ден-Линден», или описание безвкусной еды, которой тебя кормили на Александерплац…Томас, твои слушатели на Востоке проживают с этим каждый день. Но что ты не увидел — да и как иначе, если это была твоя первая брачная ночь с Варшавским пактом, — так это жизнь, которая продолжается за фасадами архитектурных монстров и убогих магазинов. Жизнь без «Мальборо» и автомобилей, которые тарахтят не громче ваших газонокосилок. Жизнь, которой я когда-то жила со своим мужем…

Неужели было заметно, как я вздрогнул, услышав последние два слова? Конечно. И от Петры это не ускользнуло, поскольку она тут же добавила:

— Я больше не замужем.

— Ты долго была замужем?

— Шесть лет. Но это другая история, не сейчас. Я вот что пытаюсь сказать: там, где я раньше жила, в районе Пренцлауэр-Берг…

— Я был там.

— Ты был там? Каким ветром тебя туда занесло?

— Я просто прошелся по Пренцлауэр-аллее от Александерплац, потому что там архитектура совсем другая.

— Конечно другая. Она уцелела в войну. И где же ты там ходил?

Я рассказал, как целый час бродил по окрестностям. Каждый раз, когда я называл какую-то улицу, лицо Петры зажигалось радостью, и она тут же подсказывала ориентиры — маленький магазинчик, интересное здание, даже странный фонарь из другой эпохи, — которые, очевидно, помнила до сих пор. Но когда я стал рассказывать про детскую площадку на Кольвицплац, с мамашами на лавочках и детьми в песочнице, и как меня растрогала эта будничная сцена ее лицо напряглось, и она опустила глаза.

— Да, я знаю эту площадку, — сказала она.

Упоминание об этом месте определенно расстроило ее, и во мне, понятное дело, разыгралось любопытство. Но, наблюдая за тем, как она заставляет себя выбраться из омута воспоминаний, я решил, что расспросы о прошлом, как и о человеке, который ей больше не муж, сейчас ни к чему. Поэтому я попытался перевести разговор на более безопасную территорию:

— Так ты говорила, что, когда жила в Пренцлауэр-Берге, не все было серым и железобетонным?

Она выдохнула целое облако дыма, с явным облегчением от того, что тема «детской площадки» закрыта.

— На самом деле, это был своего рода Rive Gauche[68] Восточного Берлина. Если ты знал, как подыгрывать системе — а большинство наших друзей-художников и писателей этому научились, — можно было хапнуть большую квартиру в старинном доме практически даром. Что-то вроде лофтов на Нижнем Манхэттене. Конечно, все это было в «серой», «аскетичной», «некомфортной» ГДР. Удобства были те еще. Но среди знакомых всегда находились знакомые, которые были знакомы с сантехником или электриком, и те — за скромную плату — могли сделать так, чтобы в унитазе была вода, в комнатах горел свет, а батареи давали тепло. В Пренцлауэр-Берге сложилась настоящая творческая коммуна. Даже если твои рукописи не публиковали и не ставили твои пьесы, полотна не выставляли, даже если ты занимался искусством только для себя, коммуна всегда тебя поддерживала. Мы устраивали коллективные чтения. В квартирах проходили частные выставки фотографий и картин. Мы передавали друг другу неопубликованные рукописи. И закатывали фантастические вечеринки. Сумасшедшие, безумные вечеринки, которые зачастую начинались в пятницу вечером после работы и продолжались до шести утра воскресенья. Это была настоящая богемная жизнь, по нашим собственным законам… ну, во всяком случае, насколько это было возможно, учитывая общую ситуацию…

— И ты тогда тоже работала переводчицей?

— Да, занималась переводами с английского на немецкий для государственного издательства. Разумеется, поскольку я не была членом партии и считалась частью «квазидегенератской» богемы Пренцлауэр-Берга, мне никогда не давали серьезных работ вроде нового романа чернокожего американца, который, по мнению редколлегии, достаточно жестко критиковал жизнь в США, или пасквилей какого-нибудь английского коммуниста на миссис Тэтчер. Нет, мне поручали переводы книг о дикой природе или геологических исследований о североамериканском континентальном шельфе, а то и технических справочников. Каторжная работа, но она заполняла все время. Ну, хватит, я уже достаточно о себе наговорила. И все-таки не могу понять, что такого интересного ты во мне находишь.

— Просто я думаю, что ты удивительная женщина.

— Почему ты это сказал? — спросила она тихо и без упрека.

— Это то, что я думаю.

— Как ты можешь так думать? Ты ведь знаешь меня… сколько? Полчаса, не больше.

— И все-таки я так думаю. Больше того, я это знаю.

— Ты меня смущаешь.

— Нет, просто говорю тебе то, что я чувствую.

В этот момент она действительно улыбнулась. Но тут же стряхнула улыбку взмахом головы, глотком пива, очередной сигаретой и строгим вопросом:

— Мы наконец можем вернуться к твоему очерку?

Следующие двадцать минут мы обсуждали спорные вопросы. Надо отдать должное Петре — если она в чем-то была не согласна со мной, ее не так-то просто было переубедить. В конце концов я уступил по шести из девяти «замечаний», которые не давали ей покоя, но отстоял критически важные для меня пункты. Потом мы перешли к тонкостям перевода, связанным с некоторыми американизмами, для которых она должна была найти подходящий немецкий вариант — скажем, для идиомы out of left field[69].

— У нас в ГДP не играют в бейсбол, — сказала она, когда я объяснил этимологию этого выражения. — Но, в любом случае, мне нравится, как ты обращаешься со словом.

— Если только оно не направлено против архитектурных прелестей Ост-Берлина.

— И тогда ты опускаешься до банальностей. Впрочем, ты слишком умен для этого.

— Теперь ты льстишь мне…

Впервые за все время этого разговорного танца она посмотрела мне прямо в глаза:

— Но это то, что я чувствую, Томас.

— Хорошо.

— А сейчас…

Она посмотрела на часы:

— Я должна идти.

— Ты… что? — ошеломленно спросил я.

— У меня есть планы на вечер.

— Понимаю.

— Ты, кажется, разочарован.

— Эээ… да, я разочарован. Но если бы я предложил поужинать на этой неделе?

— Я бы ответила: конечно.

— А если бы я обнаглел и предложил завтра вечером?

— Я бы сказала: есть дешевый и вкусный итальянский ресторанчик недалеко отсюда, на Пфлюгерштрассе. У него идиотское название — «Ариведерчи», не слишком удачное для ресторана, ты не находишь?

— Хорошо, тогда «Ариведерчи». Скажем, в восемь?

— Отлично.

Я швырнул на стол мелочь.

— Ты не обязан за меня платить, — сказала Петра.

— Но я хочу.

Мы вышли на улицу — в ранний вечер.

— Ну, и что ты думаешь об этой дыре, которую я называю своим домом? — спросила она.

— Она ничем не хуже, чем моя в Кройцберге.

— Мне не стоило бы здесь жить. Слишком серое место.

— Тогда почему ты здесь?

Она мельком взглянула на высотки Фридрихсхайна у дальнего конца Стены.

— На то есть причины, — сказала она.

И вдруг неожиданно, без предупреждения она потянулась ко мне, прижалась и поцеловала прямо в губы, а потом мягко отстранилась, прежде чем я успел обнять ее. Но она снова взяла меня за руку и крепко сжала, сказав:

— До завтра…

— Да, до завтра…

Она отпустила мою руку и, отвернувшись, быстро пошла прочь. Я стоял как вкопанный, голова шла кругом от этого короткого, но такого волнующего поцелуя, и я все смотрел ей вслед. Дойдя до угла, она обернулась. Увидев меня на том же месте, она как будто испытала облегчение, но выглядела такой же ошеломленной, как и я. Но вот она улыбнулась. И, коснувшись пальцами губ, послала мне воздушный поцелуй. Прежде чем я успел ответить, она завернула за угол и исчезла.

И с той минуты лишь одна мысль преследовала меня: еще целый долгий день, прежде чем я снова увижу ее.

Глава третья

Влюбляясь, ты усложняешь себе жизнь хотя бы тем, что постоянно пытаешься искать во всем подтекст. На этой хрупкой стадии зарождения романа — когда ты сознаешь, что пропал, когда чувствуешь (но еще не уверен), что это взаимно, и так хочется, чтобы все сложилось, — ты превращаешься прямо-таки в специалиста по семиотике, расшифровывая тайный смысл каждого произнесенного слова.

Во всяком случае, именно этим я и занимался после встречи с Петрой в кафе «Анкара». Весь вечер — а я вернулся домой, пытался читать, потом все-таки не выдержал и пропустил несколько кружек пива в «Черном угле», — я вновь и вновь прокручивал в голове каждое мгновение нашей встречи, восстанавливал в памяти жесты и взгляды, слова и паузы, отражающие притяжение между мужчиной и женщиной. В этом притяжении — их желания и надежды, которые сдерживаются самозащитой, страхом выдать свои чувства, чтобы не испытать потом разочарование и не страдать от разбитого сердца.

Она с такой готовностью согласилась встретиться со мной завтра — значит, для нее это серьезно…

Но как быть с загадочной историей про бывшего мужа… а вдруг он вовсе и не бывший? И почему она сделалась такой печальной, когда я заговорил о детской площадке в Пренцлауэр-Берге? Может, она хотела забеременеть, но не получилось? Или муж был против детей… и это стало для нее вечной болью? А что, если у нее был выкидыш и она до сих пор страдает от этого?

И какого черта ты предаешься диким фантазиям, когда ее реакция может быть вызвана десятком других причин, не говоря уже о примитивной ностальгии?

В самом деле, в рассказах Петры о Восточном Берлине так явно сквозила тоска по дому; она по-прежнему считала его родным городом. Вспомнить только, с какой нежностью она говорила о нем, как отважно защищала, а истории из жизни богемы Пренцлауэр-Берга… они были проникнуты глубоким чувством. Она скучала по своей прошлой жизни, но в то же время была émigré, бежала от репрессивного режима. Почему она покинула страну, как ей это удалось? Преследуют ли ее тени прошлого? Все эти вопросы мучительно ждали ответа, но пока я был не вправе задавать их.

На следующий день, после того как мы с Мехметом закончили циклевку полов и подготовили их к покраске, я снова собрался на марафон по городским улицам. На этот раз забег удался. Хотя мышцы были напряжены после вчерашней тренировки, одно то, что накануне вечером я сократил норму вредных излишеств до семи самокруток и трех кружек пива, поспособствовало моему прогрессу. К тому же теперь я тщательно контролировал свой шаг, следил за дыханием, не петлял по закоулкам, а просто бежал вдоль Стены на север, потом свернул налево у Бранденбургских ворот, сделал разворот и той же дорогой вернулся в Кройцберг. Я был мокрый и без сил, когда завалился в «Стамбул» выпить бутылку газированной минералки и чашку кофе. Как только я устроился за столиком, Омар сказал:

— Мистер Павел звонил в десять утра.

Я посмотрел на часы. Около часа дня. Можно было успеть перехватить его до перерыва на ланч. Я попросил телефон и набрал номер Павла. Он снял трубку на третьем звонке:

— А, Томас. Хорошо, что ты позвонил. У меня сегодня окно в студии в четыре часа. В три пятнадцать я записываю немецкий перевод твоего очерка, но, если ты сможешь быть здесь к четырем, я уверен, мы успеем записать и тебя, уложимся в сорок пять минут… если ты, конечно, не наделаешь много ошибок при чтении собственного материала.

— Я никогда еще не пробовал себя в записи…

— Тогда это будет катастрофа. Ладно, я зарезервирую двухчасовое окно для нас.

Как оказалось, Павлу хватило и часа, чтобы записать меня на пленку, потому что после кофе в «Стамбуле» я пришел домой, раскопал рукопись своего эссе и пять раз подряд прочитал ее вслух, прежде чем отправиться в Веддинг. Десять минут меня держали в приемной, и я, естественно, все это время поглядывал в сторону офиса, пытаясь хоть краем глаза увидеть Петру. Но мне не повезло. Наконец появился Павел в сопровождении сурового мужчины лет за пятьдесят, в зеленом анораке.

— А, Томас, познакомься с герром Манхаймом. Он только что закончил запись твоего эссе на немецком. Герр Манхайм, вот вам автор собственной персоной.

— Рад познакомиться, — сказал я.

Герр Манхайм лишь дернул плечом и что-то быстро сказал Павлу насчет своего расписания на следующей неделе. После чего, коротко кивнув, направился к выходу.

— Он всегда так приветлив? — спросил я.

— На самом деле ты застал его как раз в настроении. Парень страдает хронической депрессией, но у него потрясающий тембр. Ему бы Шиллера играть в «Дойче театр», но он постоянно мрачен, так что никто не хочет выпускать его на сцену. Как бы то ни было, он здорово поработал с твоим текстом, и я считаю, что изменения, которые предложила Петра, пошли на пользу. Впрочем, она, как истинная Осей, гораздо лучше меня разбирается в этой теме.

Осей. Опять он употребил это уничижительное прозвище восточных немцев. Я решил не оспаривать его право на использование местного жаргона, а вместо этого спросил как можно более непринужденно:

— Она тоже была на записи с герром Меланхолия?

— Она сегодня не вышла на работу, ей что-то нездоровится.

О, черт…

К счастью, Павел сообщил мне эту информацию по дороге в студию. Поскольку он шел чуть впереди, то не увидел, как меня передернуло, но я быстро взял себя в руки. Когда мы расположились в студии, Павел попросил меня прочитать текст вслух. Он включил на своих часах секундомер и засек время. Когда я закончил, он нажал кнопку на циферблате, подсчитал время и сказал:

— Мы должны сократиться на две минуты и восемь секунд.

Мне пришлось править текст, убирая параграф тут, предложение там, а потом снова зачитывать вслух. Теперь лишними были тридцать восемь секунд, так что пострадали еще два абзаца.

Это был тяжкий труд, но Павел был настроен очень по-деловому, заявив, что работа должна быть выполнена и ровно через сорок пять минут студию надо освободить. Нам удалось уложиться в срок. Я был благодарен ему за то, что он так прессовал меня, тем самым отвлекая от мыслей о Петре и нашем свидании, которое теперь было под вопросом. На такой ранней стадии романа всегда хочется, чтобы все развивалось гладко и без сбоев. В любви каждая минута на вес золота, и вряд ли кто спокойно отнесется к тому, что вечер сорван.

Решив, что по дороге домой надо бы заглянуть в «Стамбул», я был уверен, что, как только переступлю порог, Омар произнесет с неподражаемой невозмутимой интонацией: звонила женщина. Сказала, что сегодня вечером не сможет с тобой встретиться. Не повезло тебе, американец.

Но когда ровно в шесть я появился в «Стамбуле», Омар покачал головой в ответ на мой вопрос, не звонил ли кто.

— Не возражаешь, если я снова зайду проверить часов в семь? — спросил я.

— С чего вдруг я буду возражать? Какое мне дело до того, как ты тратишь свое время?

А может, еще не все пропало и свидание состоится? Петра ведь уже оставляла для меня сообщение в «Стамбуле». Если она заболела, то наверняка позвонила бы и сейчас… и какого черта я не спросил вчера номер ее телефона? Скорее всего, она просто решила отдохнуть от работы и под предлогом недомогания устроила себе выходной. Оптимизма во мне прибавилось, и я отправился домой, где снова принял душ и побрился. Я надел темно-синюю рубашку, джинсы, высокие ботинки и неизменную черную кожаную куртку. После чего вернулся в «Стамбул».

— Никто не звонил, американец, — сказал Омар.

Так что я направился к метро, а потом отыскал дорогу к Пфлюгерштрассе. Улица, должно быть, носила свое название еще с тех времен, когда была деревенской окраиной Берлина, поскольку в переводе с немецкого Pfluger означает «пахарь», хотя единственным островком зелени здесь оставался маленький прямоугольный парк, надвое рассеченный Стеной.

«Ариведерчи» был одним из двух ресторанчиков на заброшенной улице из заколоченных домов, похоже давно облюбованных бродягами. Покореженные заборы, некогда огораживающие дворы, были щедро разрисованы граффити. Пара-тройка домов, которые казались обитаемыми, находились в таком же плачевном состоянии. Помимо «Ариведерчи» и убогой бакалейной лавки, местный бизнес был представлен лишь закусочной, где продавали кебабы на вынос. В витрине крутился на вертеле огромный вонючий кусок баранины. Зрелище напоминало вращение плесени.

«Ариведерчи» был типично итальянской забегаловкой. В зале девять столиков, и все они оказались пустыми. На стенах пожелтевшие туристские постеры Неаполя, Рима, Пизы и Венеции, на пластиковых столешницах бутылки из-под кьянти с зажженными свечами. Плетеные корзины с хлебными палочками в целлофане, музыкальный автомат с неаполитанскими наигрышами на аккордеоне. Единственный официант, мужчина лет сорока, в белой рубашке с «бабочкой», всё в пятнах от еды и вина. От шевелюры остались одни воспоминания, но последние четыре пряди были зачесаны на лысину и явно чем-то приклеены. Он встретил меня приветливой улыбкой и предложил занять любой из столиков. Я выбрал кабинку, обитую красным кожзаменителем «ногахайд». Официант спросил, жду ли я кого-нибудь. Я сказал, что жду, и испытал облегчение, когда он не упомянул о сообщении, оставленном для герра Несбитта, а спросил, не желаю ли я на аперитив «Просекко» «за счет заведения». Я сказал, что непременно воспользуюсь этим предложением, как только дождусь прихода своего друга. Взглянув на часы и убедившись, что у меня в запасе еще семь минут, достал блокнот и начал строчить.

Я уже исписал четыре страницы и успел выкурить две самокрутки, когда услышал, как открылась дверь. Вошла Петра. Она была все в том же твидовом пальто, джинсах и вязаном коричневом кардигане поверх белой футболки. Хотя она и выдавила из себя улыбку, стоило мне подняться, чтобы поцеловать ее, как она тотчас увернулась, чтобы мой поцелуй не коснулся ее губ, а приземлился на щеку. Заглянув в ее глаза, я сразу понял, что у нее был очень плохой день.

— Извини, что опоздала, — сказала она.

— Ты совсем не опоздала. Я вообще боялся, что ты не сможешь выбраться.

— Я же сказала тебе, что приду.

— Да, но, когда я днем был на радио, Павел обмолвился, что ты нездорова.

— Ты не сказал ему, что мы встречаемся вечером?

— Конечно нет.

— Извини, пожалуйста. Просто… знаешь, он мне не нравится. Поэтому я не хочу, чтобы он знал, чем я занимаюсь в свободное от работы время.

— Не бойся, он ничего не знает. Но как ты себя чувствуешь? Я хочу сказать, что, если тебе нездоровится, мы можем перенести наш ужин на другой вечер.

— Ты очень добр. Но я здесь потому, что хочу быть здесь. И потому, что могу быть здесь. А несколько часов назад… в общем, тогда все было не очень хорошо.

— Ты меня пугаешь.

— Ничего серьезного. Просто… жизнь. И я бы чего-нибудь выпила.

Я сказал, что официант предлагал нам «Просекко» за счет заведения. Петра кивнула в знак согласия, достала из сумки пачку «НВ» и закурила. Она рассказала, что проснулась сегодня утром с таким ощущением, будто ей проткнули острой иглой роговицу левого глаза; боль была настолько мучительной, что она даже не смогла доползти до аптечки в ванной, где хранились ультрасильные таблетки, которые ей прописал доктор на случай таких жестоких приступов.

— Они случаются лишь раз, от силы два в год, — сказала она.

Приступ приковал ее к постели на целый час. Когда боль утихла на несколько минут, равновесие восстановилось, и ей удалось добраться до аптечки. Через полчаса после приема спасительного лекарства стало легче.

— Ну вот, теперь, когда я утомила тебя страшилками о своей термоядерной мигрени, ты, наверное, думаешь: боже, эта женщина еще и больна на голову.

— Я просто радуюсь, что тебе стало легче.

— Ты очень милый.

— Это для тебя проблема? — рассмеялся я.

— Просто… необычно. И заставляет задуматься, как ты справляешься со своей темной стороной.

— Откуда ты знаешь, что у меня есть темная сторона?

— У каждого в душе есть тайники. Особенно у писателей. Но вот что меня заинтриговало в твоей книге… как тебе удается увлечь читателя не только Египтом, но и историями тех людей, которые встречаются на твоем пути. Ты замечательно рассказываешь эти истории, с душой. Особенно мне запомнилась та молодая женщина — преподаватель университета, — с которой ты познакомился в каирском автобусе. Она потеряла мужа и трехлетнего сына в автокатастрофе. Знаешь, ты заставил меня прослезиться. Но, дочитав книгу, я поймала себя на том, что почти ничего не узнала о самом авторе.

— В том-то и смысл, поскольку моя маленькая жизнь для меня не так интересна, как жизнь окружающих.

— Надеюсь, ты не всерьез говоришь о своей «маленькой жизни»?

— Возможно. Но в любом случае, читатель, который берет в руки трэвелог о Египте, не хочет знать историю несчастливого брака моих родителей.

— Это был несчастливый брак?

— Мы поговорим об этом как-нибудь потом.

— Почему не сейчас?

— Потому что мне не хочется утомлять тебя…

— …подробностями твоей «маленькой жизни»?

— Именно.

— Но мне интересно…

Нам принесли два бокала «Просекко». Она чокнулась со мной.

— Ты вчера позволил мне выговориться… теперь твоя очередь. Ты здесь, в Берлине, только чтобы написать книгу, или сбежал от чего-то?

Я попросил у нее сигарету. Она подтолкнула ко мне пачку.

— Последнее желание перед казнью? — пошутила она.

— Мне просто не хочется грузить тебя личными проблемами.

— Я тебя спрашиваю, потому что мне это интересно, Томас. Боже, неужели мы оба наделены природной скрытностью, ja?

— Меня это устраивает.

— А меня устроит, если ты расскажешь, почему брак твоих родителей был несчастливым.

Я прикурил и глубоко затянулся сигаретой. Почему я так нервничал? Возможно, потому, что Петра была права — я держал свое прошлое в себе. Фитцсимонс-Росс не раз сетовал на то, что я совсем о себе не рассказываю. Даже со своими бывшими девушками я был не слишком откровенен. Но сейчас, рядом с этой женщиной, которой я был так очарован — и которая, как и я, неохотно говорила о себе, — на меня накатило странное чувство, сродни прозрению, и я подумал: если ты не доверишь ей свое сокровенное — те страхи и сомнения, что мучают тебя и делают тем, кто ты есть, — никакого будущего с ней не будет. Так что рискни, откройся и впусти Петру в свое прошлое.

И я начал говорить. О страданиях своей матери, о бесконечных ссорах родителей, постоянно напоминающих друг другу, что вместе их держит только ребенок… о том, как, проникаясь этим сознанием, мне хотелось сбежать далеко-далеко. Уже в последние годы учебы в старшей школе я все чаще уходил из дому, выходные просиживал в кино и театрах, в книжных магазинах, привыкая к одиночеству.

— А твои родители, они никогда не предлагали проводить время en famille[70]?

— Да нет. К тому времени они уже практически жили каждый своей жизнью. Отец пропадал в «командировках» на уик-энд… как я теперь понимаю, так назывались его свидания с подружками, которых у него было не счесть. Изредка он оставался в городе и тогда приглашал меня в кино или пообедать в итальянском ресторанчике. Надо отдать ему должное, он никогда не был диктатором или одним из тех, кто предпочитает политику кнута без пряника, каким был его собственный отец. Наоборот, когда мне исполнилось шестнадцать, он дал мне мою первую сигарету и первый бокал вина, сказав, что я должен научиться пить и курить правильно.

— Настоящий мужчина.

— Он таким и был, но только не в отношениях с моей матерью. Она превратила его жизнь в ад, и он сделал ее такой же несчастной. При этом им не хватало духу поступить разумно и разойтись.

— Очень похоже на историю моих родителей.

— Они были несчастливы?

— Не совсем так. Они, казалось, приспособились друг к другу, нашли способ сосуществования. Я знаю, что у моего отца была другая женщина, она работала на DDR Rundfunk в Халле. Точно так же и у матери был роман с директором средней школы, где она преподавала. Я случайно узнала об этом, когда однажды шла домой, чуть срезав путь, и увидела маму в его объятиях на переднем сиденье «трабанта» — как директор местной средней школы, как член партии, он мог без очереди получить машину мечты…

— Твоя мать заметила тебя?

— К счастью, нет. Она была слишком увлечена поцелуями товарища Кёльна.

— И ты ничего не сказала ей?

— Ты с ума сошел? Даже в столь юном возрасте — а мне тогда было четырнадцать — я понимала главный принцип жизни в ГДР. В обществе, где тайная полиция действовала под лозунгом «знать всё», ты очень рано усваиваешь, что информацию надо держать при себе… особенно если ты начинаешь сомневаться, что в твоей стране все благополучно.

— И когда ты впервые усомнилась в этом?

— Господи, нам с детства внушали идею о том, что ГДР — это великий гуманистический проект. Рай для рабочих. Мечта борцов за равноправие. И я свято верила в это. Потому что начиная с семи лет каждое лето проводила в пионерском лагере. В школе у нас были ежедневные идеологические занятия, на которых нам рассказывали о враждебном и антигуманном капиталистическом мире к западу от наших границ, где детей заставляют работать на потогонном производстве, где большинство американцев поражено безудержным консюмеризмом, а потому все страдают ожирением и убивают себя, раскармливая до безобразия…

— Ты знаешь, в последнем есть немалая доля истины.

— Конечно. Именно так Оруэлл говорил о клише: все они на определенном уровне правдивы. Не подумай, будто нас подпускали к Оруэллу, будь то в школе или в университете… да и потом. Ведь мы были добропорядочными гражданами самой гуманной страны мира…

— И когда ты впервые прочитала Оруэлла?

— Когда начала жить с Юргеном.

— Кто такой Юрген?

— Мой муж.

Что ж, теперь у него есть имя.

— Но ты задал вопрос, когда я начала сомневаться, — сказала она, затушив сигарету и потянувшись за следующей, спешно уводя разговор в безопасную сторону. — Так вот, это произошло после того, как я провела уик-энд в гостях у своей школьной подруги Маргерит. У ее родителей был домик в деревне. Крохотный, три комнаты, все очень скромно. Но у них был телевизор. Поскольку мы находились всего в двадцати пяти километрах от границы с Бундесрепублик, я тогда впервые познакомилась с западногерманским телевидением. Увидела рекламные ролики на товары, о существовании которых мы в ГДР даже не догадывались. Яркие краски. Модная одежда. А потом был этот фильм, дублированный на немецкий, но снятый в Париже. Я слышала о Париже на уроках географии и на курсах по антифашистской истории. Нам рассказывали, что в 1940 году нацисты вторглись во Францию, где — так говорила учительница — большинство населения, за исключением храбрых французских коммунистов, сотрудничало с фашистами. Но тут — впервые — я увидела Париж. Кино было про любовь — забыла его название, — а город выглядел таким красивым. Помню, меня потрясло это зрелище. Но когда на следующий день я вернулась домой и сказала отцу, что хочу учить французский и переехать в Париж, как только мне исполнится восемнадцать, с ним произошло что-то странное: он вдруг рассвирепел. Спросил, кто вбил мне в голову эту дурь. Когда я начала выкручиваться, объясняя, что читала книжки с картинками о Париже, он сразу понял, что я вру: где я могла найти такие книжки в Халле? Вот тогда он спросил, есть ли у родителей Маргерит эти книги. И снова пришел в ярость. Это было так не похоже на моего отца, и я почувствовала, что у меня нет другого выбора, кроме как сказать ему правду. Я призналась, что мы смотрели западное телевидение во время уик-энда в их коттедже. Тут уж отец побагровел от злости. Он сказал, что я не должна никогда и никому говорить о том, что смотрела западное телевидение в доме родителей Маргерит, да и вообще надо немедленно прекратить с ней дружбу. Я расплакалась — и не только потому, что не могла понять, почему он запрещает мне дружить с моей лучшей школьной подругой, но еще и потому, что никогда не видела своего отца таким взбешенным.

— И что потом?

— Он сказал, что, если просочится хоть слово, у нас будут серьезные неприятности. Он взял с меня клятву молчать, чтоб ни одна живая душа об этом не узнала… и приказал прямо с завтрашнего дня обрубить все связи с Маргерит.

«Но мы всего лишь смотрели телевизор», — рыдала я.

«Вы смотрели телевидение verboten»[71].

«Но я часто слышу, как ребята в школе рассказывают, что родители разрешают им смотреть западное телевидение».

«Их отцы не занимают важный пост в DDR Rundfunk. Ты хоть представляешь, что меня ждет, если узнают, что моя дочь смотрит капиталистическое телевидение? Ты должна пообещать мне, что больше не будешь общаться с Маргерит».

— Ты сдержала обещание? — спросил я.

Петра опустила голову и замолчала. Потом продолжила:

— Даже не знаю, зачем я рассказала тебе эту историю. Я никогда и никому ее не рассказывала…

— Правда?

— Даже своему мужу.

— Так что же было дальше?

— Папа тут же пошел говорить с мамой. Потом она пришла ко мне, очень взволнованная, испуганная, и сказала, что я должна сделать все, о чем просит отец, что родители Маргерит поступили очень неправильно, это очень опасно. Помню, я сказала ей:

«Но они же не собираются никому рассказывать о том, что разрешили нам посмотреть западное телевидение. Это был какой-то глупый фильм. А я действительно хочу учить французский и в будущем поехать в Париж».

«Это невозможно, — печально произнесла мама. — Если ты будешь добропорядочным гражданином, тебе, возможно, разрешат съездить в Варшаву или Прагу, а может, даже и в Будапешт. Но Париж? Он на той стороне. Нам туда нельзя».

Тогда я впервые узнала, что путешествовать, как это понимают на Западе — когда ты покупаешь билет, садишься в самолет и летишь в другую страну, а возвращаешься, когда захочешь, или не возвращаешься, или просто хочешь пожить какое-то время в другом месте, — для нас это было под запретом. Как и западное телевидение — verboten.

— Что было с Маргерит?

Она уставилась в свой пустой бокал:

— Я не знаю.

— Ты хочешь сказать…

— На следующий день она не пришла в школу. И еще через день тоже не пришла. Она вообще не пришла. Между тем мои родители ни разу не спросили меня, виделась ли я с Маргерит, говорила ли с ней, и это показалось мне странным, если вспомнить, как настойчиво они призывали меня порвать с ней все отношения. В конце недели я спросила нашу классную руководительницу, что с моей подругой. Я до сих пор помню ее растерянный взгляд, когда она сказала: «Я слышала, ее отца перевели на новую работу в другой город».

— Твои родители выдали их? — спросил я.

Она не поднимала глаз:

— Я не знаю.

— Родители когда-нибудь говорили с тобой об этом?

— Никогда.

— А ты не спрашивала их?

— Как я могла?

— Ты больше так и не виделась с Маргерит?

Она покачала головой, потом добавила:

— Но кое-что интересное произошло примерно через полгода после всей этой истории. Моего отца повысили в должности, назначив директором программ по культуре на DDR Rundfunk в Халле. А спустя четыре года, когда я подала документы на факультет иностранных языков Университета Гумбольдта в Берлине — я даже не надеялась на поступление, поскольку была из провинции, да и набрала только половину требуемых баллов, — меня приняли.

— Они могли просто решить, изучив твою заявку, что ты достойная ученица. А продвижение твоего отца по службе… кто скажет, что это не стало результатом его заслуг и долгих лет упорной работы?

— Ты слишком наивен. Тот, кто не жил в ГДР, не знает, как работает система, как все доносят друг на друга. У меня нет доказательств, что мои родители сообщили в Штази о семье Маргерит, но с чего вдруг они внезапно переехали в другой город? Все жили в постоянном страхе перед тем, что о малейшей провинности будет доложено «наверх» и это обернется большими неприятностями. Вот почему в каждом из нас сидел внутренний цензор, и мы знали, что есть вещи, о которых лучше молчать. Вот почему я больше никогда не упоминала о Маргерит при родителях.

— Ты до сих пор поддерживаешь связь с отцом?

Она медленно покачала головой.

— Но ты пыталась связаться с ним?

— Ты не понимаешь. Одно то, что я оказалась на Западе, выбралась из страны… одному богу известно, что стало с его карьерой после этого. Но я знаю и то, что, если я попытаюсь вступить с ним в контакт, последствия будут еще более тяжкими.

— А он пытался связаться с тобой?

— Ты все еще не понимаешь. Для отца единственный способ выжить там — это забыть обо мне. Всё, для него я умерла. Меня больше нет.

— Извини, — сказал я, накрывая руку Петры ладонью.

Она не отстранилась. Наоборот, наши пальцы сплелись, и она сказала:

— Мне не стоило рассказывать тебе об этом.

— Я рад, что ты это сделала.

— Но теперь я в твоих главах предательница, разрушитель чужих жизней.

— Ты была ребенком. Ты никогда прежде не видела западного телевидения. Откуда ты могла знать? Более того, родители Маргерит наверняка знали, что рискуют…

— Я предала их, — сказала она, убирая руку.

— Ничего подобного. У тебя нет никаких доказательств того, что твои родители сообщили властям и…

— Пожалуйста, пожалуйста, прекрати свои попытки найти разумное объяснение. Проблема этой страны в том, что ты вынужден предавать других, чтобы выжить самому. Но в итоге ты предаешь себя.

Меня так и подмывало сказать «Мы все предаем себя», но я знал, что это прозвучит наивно и упрощенно. Глядя на нее, такую печальную, растроганный тем, что она доверяла мне настолько, что захотела поделиться своей тайной болью, я ловил себя на мысли, что мои чувства к ней становятся все более глубокими. Я накрыл ладонью ее руку, вцепившуюся в скатерть. От моего прикосновения она напряглась, но продолжала теребить застиранную ткань. Поэтому я крепко сжал ее руку, и, инстинктивно попытавшись вырваться, Петра вдруг медленно обхватила пальцами мою ладонь. Я посмотрел на нее и увидел, что она борется со слезами.

— Извини… — прошептала она. — Мне так жаль…

— Тебе не о чем сожалеть, — ответил я. — Не о чем.

— Ты замечательный парень… — Она по-прежнему была не в силах поднять на меня глаза.

— А ты замечательная девушка.

— Нет.

— Говорю же тебе: да.

— Но ты едва меня знаешь.

— Ты удивительная…

— Ты говорил это вчера.

— Да, и с тех пор не изменил своего мнения.

Она рассмеялась, потом затихла и крепче сжала мою руку.

— Никто никогда не говорил мне таких слов… — наконец произнесла она.

— В самом деле? — Я надеялся, что у меня не слишком удивленное лицо.

— Мой брак… это была любопытная сделка.

Я промолчал, ожидая продолжения. Но она вдруг потянулась к меню и пачке сигарет:

— Я умираю от голода. Целый день ничего не ела…

— Тогда давай закажем, — улыбнулся я.

— Спасибо тебе, — сказала она, и я знал, что она благодарит меня за то, что я не стал расспрашивать о ее браке.

Подошел официант. Мы оба заказали пасту. Я предложил заказать бутылку белого вина. Она согласно кивнула, добавив:

— Я открыла для себя итальянскую кухню только после того, как меня выдворили из ГДР. Сыр пармезан, лингвини, соус из моллюсков, настоящие мясные фрикадельки — все это была еда с другой планеты. Но ты, выросший в Нью-Йорке, должно быть, перепробовал все-все-все.

В следующие полчаса она дотошно выпытывала у меня подробности моего детства на Манхэттене. Ей хотелось знать обо всем, что меня окружало, о маленьких ресторанчиках («Таверна Пита» или «Биг Вонг Кинг» на Моттстрит в Чайна-тауне), где я регулярно обедал с отцом, о бродвейских театрах, куда меня водили ребенком, о приколах Ист-Виллиджа начала семидесятых. Она даже заставила меня продемонстрировать разницу между бруклинским и бронксовским акцентами, и особенно ее рассмешило, когда я копировал интонации своего отца (Howyadoin?[72]), типичные для бруклинского Проспект-Хайтс.

За едой Петра заметно расслабилась. Спагетти «карбонара» были и впрямь хороши, и домашнее белое вино шло на ура. Когда я заметил, что она заставила меня слишком долго говорить о Нью-Йорке и теперь моя очередь бомбардировать ее вопросами о детстве, она сказала:

— Но я хочу знать о тебе все… за исключением твоих бывших девушек. Или, по крайней мере, не сейчас.

— Ну, уж тут мне похвастаться нечем.

— Когда доходит до этой части жизни — интимной, — всегда есть что рассказать. И к тому же вино развязывает языки.

— Но ты же сама сказала, что мы сейчас не будем об этом.

— Хорошо, оставайся загадочным.

— Не более загадочным, чем ты.

— Да, но я чувствую, что твоя история куда счастливее моей.

— Что, твоя история так печальна? — спросил я.

— Да. Очень.

Выудив из пачки сигарету, она сказала:

— Я не против еще одной бутылки вина, если ты не возражаешь…

— Возражаю? — Я протянул руку и погладил ее по щеке. — Это так…

Но, прежде чем я смог закончить фразу, она приложила палец к моим губам:

— Не надо ничего говорить, Томас. Я и так знаю. Я знаю, поверь.

И тут неожиданно она обхватила голову руками, словно сил больше не было терпеть.

— Что-то не так? — спросил я.

— Я не могу…

Ее охватила дрожь. Она прижала пальцы к глазам. Я снова потянулся к ней, но она оттолкнула мою руку.

— Я не могу… — снова произнесла она, теперь почти шепотом.

— Не можешь что?

— Томас, пожалуйста, уходи сейчас.

— Что?

— Просто уходи и освободи себя.

— Уйти? Об этом не может быть и речи. Я не позволю тебе оттолкнуть меня… нас. Тем более теперь, когда я точно знаю…

— И я знаю. Я знала это в тот самый момент, когда впервые увидела тебя. Вот почему я прошу тебя уйти. Потому что это невозможно…

— Почему невозможно? Почему? Ты для меня всё…

Она вдруг встала из-за стола, схватила свои сигареты.

И, словно ниоткуда, прозвучали три слова:

— Ich liebe dich.

Я люблю тебя.

Она бросилась к двери.

Я швырнул на стол деньги и выбежал следом за ней. Но Пфлюгерштрассе была пустынна. Я несколько раз прокричал ее имя. Я бегал взад-вперед по улице, заходил в подъезды незаколоченных домов, заглядывал во все переулки и звал ее. Но ответа не было. Только ветер бился в покореженные железные заборы, окружающие эти проклятые здания. Я пошел назад, снова оглядывая улицу. Но, как и в любом богом забытом месте, вокруг не было ни души. Петра исчезла.

Голова шла кругом, и не только из-за ее внезапного бегства. Слишком много всего произошло в эти сумасшедшие последние минуты нашей встречи. И эти три слова в конце… Она не шутила, я был абсолютно уверен в этом. Как и в том, что все другие сказанные слова — «Я знала это в тот самый… Ты для меня всё», — пусть и казавшиеся бредом, были чистой правдой.

Повалил мокрый снег, холодный и липкий. Мне срочно нужно было в тепло, но не хотелось идти ни в метро, ни домой. Я хотел найти Петру. Но как это сделать, не зная ни адреса, ни телефона…

Выход был только один: вернуться в ресторан в надежде, что и она поступит точно так же. Возможно, ее бегство было всего лишь…

Чем? Эмоциональной вспышкой? Страхом перед чувством? А может, осталось еще слишком много загадок, которые мне предстояло разгадать… но теперь, возможно, и не удастся? Да, меня тоже всколыхнул безумный накал страстей, когда мы начали произносить вслух то, что думали, переживали, чувствовали в последние дни… наконец осознав, что да, это была любовь (хотя мы по-прежнему знали так мало друг о друге)… во всяком случае, я никогда прежде не испытывал ничего подобного. Но мысль о том, что Петра исчезла в ночи — что, возможно, я потерял ее навсегда, потерял свою выстраданную мечту, которая только что обещала стать реальностью, — сводила меня с ума.

Я вернулся в ресторан. Он по-прежнему был пустым. Официант, увидев меня одного, огорченно повел бровью, словно спрашивая: «Не повезло?» Но он и сам знал ответ на этот вопрос. Когда я медленно покачал головой, он жестом пригласил меня за столик. Я сел, достал кисет с табаком и начал скручивать сигарету. Он подошел с большой пузатой бутылкой бренди Vecchia Romagna и маленьким тонким бокалом. Налил мне, по-братски похлопал по плечу и сказал всего одно слово:

— Выпей.

Оставив бутылку на столе, он оставил и меня, наедине с моими сигаретами, выпивкой и мыслями.

Прошел час. За это время я выкурил четыре самокрутки, выпил четыре бокала итальянского бренди и все ждал возвращения Петры. Но она так и не вернулась. Я даже не искал привычного утешения в работе — блокнот так и лежал в кармане, хотя я всегда тянулся к нему, если нервничал, был встревожен и пытался чем-то занять руки. В тот вечер я просто смотрел в потолок и видел перед собой Петру; я говорил себе, что встретил любовь всей своей жизни, что всё в этой женщине — ее красота, ум, чувство юмора, ранимость, грусть, невероятная чувственность, нежный поворот головы, удивленный смех, быстро подступающие слезы — было terra incognita [73].

И вот теперь…

Я затушил четвертую сигарету, допил остатки бренди и поднялся, ожидая, что меня зашатает от низкопробного итальянского алкоголя. Но опьянения не было, была лишь тоска. Она не вернется. Она сбежала от тебя, сбежала от нас. Все кончено. Еще до того, как началось.

— Сколько я тебе должен за бренди, мой друг? — крикнул я официанту.

— За счет заведения.

— Ты должен позволить мне заплатить.

— Ты оставил достаточно денег, когда погнался за своей девушкой. Этого хватит за целый вечер.

— Ты очень любезен.

— Надеюсь снова вас здесь увидеть. А сейчас позволь мне вызвать такси.

На меня вдруг накатила страшная усталость. Поэтому я согласился на его предложение. Когда через пять минут подъехало такси, официант снова тронул меня за плечо и сказал:

— Ты любишь ее, да?

— Что, так заметно?

— Ты счастливый, что можешь любить. Я вот никогда не любил. Ни разу в жизни.

— Ты до сих пор один?

— Нет, женат на одной женщине вот уже двадцать пять лет. Поэтому тебе и завидую.

— А вдруг из этого ничего не получится?

— По крайней мере, теперь ты знаешь, каково это — чувствовать такое.

Слабое утешение. Я позволил официанту помочь мне надеть куртку. Пожал ему руку. И, пошатываясь, вышел на улицу, где меня поджидало такси.

Дома я был через семь минут. Поднялся по лестнице в квартиру. Оглядел чистое, свежевыкрашенное, отциклеванное помещение мастерской Аластера. Медленно потащился к себе, швырнул куртку в угол, скинул ботинки и рухнул на кровать.

Очнулся от звона в ушах. До меня не сразу дошло, где я и как сюда попал, и еще больше я удивился, когда посмотрел на часы. Начало третьего ночи.

Бжжж…

Звонили в домофон. Громко. Непрерывно. Как будто кто-то нажал кнопку звонка и удерживал ее. Настаивая на том, чтобы я проснулся. И впустил…

Тут до меня дошло. Я тотчас вскочил с кровати, потер глаза, стряхивая остатки сна, и босиком бросился вниз, по холодным каменным плитам подъезда, распахнул дверь, и…

Она. Петра. Насквозь промокшая. Волосы прилипли к голове, засыпанные мокрым снегом. Глаза красные, как будто она плакала несколько часов подряд. Ее била дрожь, когда она упала в мои объятия.

— Мне… холодно, — прошептала она, крепко прижимаясь ко мне.

Ее рука пробежала по моим волосам, потом коснулась моего лица; она словно хотела убедиться, что я настоящий, меня можно потрогать, и я здесь. Я закрыл глаза и почувствовал, как подступают слезы.

— Не отпускай меня, — прошептала она. — Никогда не отпускай меня.

Глава четвертая

Прошло несколько часов — будильник на моей тумбочке показывал пять двадцать утра, когда я открыл глаза, медленно возвращаясь в реальность. В моих объятиях была Петра. Она лежала рядом со мной и крепко спала. Я приподнялся на локте и просто смотрел на нее, думая: какая же она красивая. Я вспоминал последние незабываемые часы, каждое их мгновение, как, поднявшись наверх, она сразу притянула меня к себе. Мы предались поцелуям с такой страстью и яростью, что были похожи на любовников, разлученных на годы и истерзанных долгим ожиданием воссоединения.

Содрав с себя одежды, мы, не отрываясь, вслепую, прошли в спальню. Как только мы оказались в постели, она обхватила меня ногами, чтобы впустить в себя как можно глубже. Она держала в руках мое лицо и смотрела на меня с таким желанием и призывом, такой надеждой и страстью, что я тотчас выпалил то, что уже знал, чувствовал с той самой минуты, когда впервые увидел ее:

— Ich liebe dich.

— И я люблю тебя.

Эти слова прозвучали шепотом, словно мы обменивались клятвами. Медленно, осознанно и проникновенно мы занялись любовью. Желание нарастало, и мы уже не могли сдерживаться, страсть выплеснулась через край, стала неуправляемой. Это была любовь на пике, полное слияние душ и тел.

Потом мы лежали, сплетенные, глядя друг другу в глава, одурманенные, шокированные сознанием того, что, наверное, все в наших судьбах изменилось.

— О, моя любовь, — шептала она, задыхаясь в моих объятиях. — О, моя любовь…

— Я твой, — шептал я в ответ, покрывая ее нежными поцелуями.

Она зарылась лицом в мое плечо и всхлипнула.

— Все хорошо, — сказал я, крепче прижимая ее к себе. — Обещаю тебе, теперь все будет хорошо.

— Ты не можешь знать… даже представить не можешь… — сдавленным голосом произнесла она.

— Что, любимая?

— Когда я исчезла вчера вечером, я долго бродила по улицам, и мне было так страшно…

— От чего?

— Я испугалась, что потеряла тебя из-за собственной глупости. Что не могу принять счастье, которое возможно с тобой.

— Но этот страх… он вызван…

— Многим. Со временем я объясню тебе. Но сейчас… пожалуйста… я просто хочу остаться в настоящем. Восхитительном и невероятном. С тобой. Поэтому обними меня как можно крепче, сегодня я хочу спать в твоих объятиях… и завтра, и следующую неделю, и через месяц, и через год, и через десять лет, и до скончания века…

— К началу следующего века ты проспишь в моих объятиях больше шестнадцати лет. Мне нравится эта идея.

— Я люблю тебя, Томас.

— Я люблю тебя, Петра.

Она приподняла голову, подарила мне глубокий поцелуй и снова легла на подушку. Когда мои руки сомкнулись вокруг нее, она закрыла глаза и быстро уснула.

Я тоже заснул, опьяненный и утомленный сумасшедшей стремительностью последних часов. Приник губами к ее затылку и погрузился в потусторонний мир ночи.

А потом наступило утро, пять часов двадцать минут, — и снова момент замешательства, когда я не мог понять, где нахожусь, пока рядом не шевельнулась во сне Петра. Приподнявшись на локте, я просто смотрел на нее, и мысли мои путались. К первой настоящей любви невозможно подготовиться, она настигает тебя подобно урагану — и счастье, если это произойдет в твоей жизни. Ты попадаешь в другое измерение, где все кажется возможным, — и ничто не может омрачить твоего счастья. И мое американское нутро — здоровое крепкое начало, взращенное на лозунге «я все могу», привыкшее сметать все преграды на пути к цели, — убеждало меня в том, что, какие бы испытания и муки ни выпали на долю Петры в прошлом, теперь я обязательно сделаю ее счастливой. Я буду принадлежать ей полностью и безраздельно. Я не позволю ей снова испытать одиночество. Я успокою ее страхи и заслужу ее доверие. Я буду для нее единственной и твердой точкой опоры в этом непредсказуемом мире. Я буду ее мужчиной.

Да, если хотите, я пребывал в экзальтации, совершенно по-новому воспринимая жизнь. Петра спала такая счастливая, так доверчиво прижималась ко мне, казалась такой родной, что, глядя на нее, я поразился тому, насколько другим стал я сам. Настолько, что хотел отдать ей все, а не только себя. Да, все произошло так внезапно, так бурно, подобно удару грома, но наша любовь родилась в момент инстинктивного осознания правды. Я знал. Как знала и Петра. Впервые в своей жизни я понял, что такое уверенность. Можно вечно искать человека, предназначенного тебе судьбой. И в процессе этих поисков соглашаться на компромиссы — разумные или катастрофические, загоняющие тебя в тихое отчаяние или ограничивающие твои горизонты. Но когда и если ты сталкиваешься лицом к лицу с человеком, который может вознести тебя на вершину счастья, тогда ты должен разбиться в лепешку, лишь бы его не потерять. Потому что это твой момент, твой час — а он бывает лишь однажды во вселенной времени, которую мы называем жизнью.

Прошло с полчаса, и я осторожно выбрался из постели, собрал промокшую одежду Петры, разложил ее по всем батареям, чтобы просохла к тому времени, как она проснется. Зайдя в ванную, снял с крючка свой халат и мельком увидел себя в зеркале. Признаюсь, я не из тех, кого приводит в восторг собственное отражение. Однако в то утро на моем лице светилась улыбка — глуповатая, недоуменная, но счастливая.

Я вернулся в спальню, оставив халат на стуле у кровати с той стороны, где спала Петра, на случай, если она проснется первой. Потом снова забрался под одеяло, возвращая ее в свои объятия.

— Это ты? — пробормотала она, полусонная.

— Я.

— Иди ближе…

Меня не надо было уговаривать, и, когда наши тела соприкоснулись, мы снова погрузились в сон.

Проснулся я от тихо звучащего голоса. Сквозь жалюзи струился свет, и часы на прикроватной тумбочке показывали одиннадцать двадцать. Голос стал более отчетливым, когда мое сознание прояснилось и смогло вместить в себя окружающий мир. А вместе с ним и запах свежего кофе из кофеварки. Я был в постели один, поскольку Петра была на кухне, где и напевала себе под нос; песня была на немецком и показалась мне смутно знакомой. Я оторвался от подушки, чувствуя себя невероятно отдохнувшим и — это было для меня внове — по-настоящему счастливым.

— Доброе утро, любимая, — сказал я.

Петра — в моем халате — зашла в спальню. Она как будто светилась, а ее глаза лучились счастьем.

— Доброе утро, любимый, — сказала она, обнимая меня и падая на кровать рядом со мной.

Наш поцелуй был долгим и глубоким. Я стянул с нее халат, и мы снова занялись любовью. На этот раз мы двигались еще медленнее, с чувственной раскованностью, испытывая неизъяснимое интимное удовольствие от физического слияния наших тел.

Уже потом она обхватила мое лицо руками и сказала:

— Это так… господи, хотела сказать «революционно», но вспомнила, что это слишком по-коммунистически! Хотя для меня это действительно революция. То, что я сейчас чувствую к тебе, к нам… это как новая страна…

— …которую мы создаем для себя. Только это имеет значение. Мы. Все остальное — шелуха, Петра. Мы.

— Самое удивительное местоимение. Его никогда не было в моем лексиконе.

— В моем тоже… так что и для меня, как ты говоришь… да, это революция.

— Я никогда не вылезу из этой постели.

— Я и не выпущу тебя.

— Ты никогда меня не отпустишь, правда? — спросила она.

— Обещаю.

— Сегодня утром я — самая счастливая женщина Берлина. Настолько счастливая, что готова принести нам завтрак в постель.

— Тебе не надо идти на работу?

— Вчера вечером я передала им сообщение через охранника, что мне по-прежнему нездоровится… а потом я пришла к тебе.

— И когда я открыл дверь и увидел тебя на пороге…

Наши губы снова слились в очень долгом поцелуе. А потом мы лежали и просто смотрели друг на друга. Пока в эту идиллию не ворвалась реальность: снизу донесся шум работающего циклевочного аппарата.

— О, черт… — вырвалось у меня. — Я совсем забыл…

— Не бойся, — сказала Петра. — Когда я услышала чьи-то шаги внизу, я вышла на лестницу и столкнулась с турецким джентльменом. Он спросил тебя, сказал, что вы делаете кое-какую работу в «студии мистера Аластера». Когда я объяснила ему, что ты еще спишь, он попросил не будить тебя — сказал, что зайдет завтра узнать, не улучшилось ли состояние мистера Аластера. Я так понимаю, что «мистер Аластер» — хозяин квартиры?

— Можно и так его называть. Можно как угодно. Он многолик, этот «мистер Аластер».

— Теперь ты меня окончательно заинтриговал.

— Это долгая история.

— Но я никуда не тороплюсь. И мне хочется знать о тебе все.

— Как насчет завтрака в постель?

— Договорились. Я несу завтрак, а ты мне рассказываешь про своего домовладельца.

— Давай я тебе помогу.

— Нет, не лишай меня удовольствия принести завтрак mein Mann[74]. Позволь мне хотя бы разочек сыграть роль Hausfrau[75].

Она скрылась на кухне, напевая ту же песенку, под звуки которой я проснулся утром.

— Похоже на Шуберта?

— Браво. Это и есть Шуберт: An die Musik. Шуберт с его рефлексиями и юмором.

— Красивая мелодия. И то, как ты ее поешь…

— Только не сравнивай меня с соловьем, умоляю.

— Но ты и не голубь. А вот голос у тебя действительно очень приятный.

— Комплимент принимаю. Но у меня есть серьезный вопрос, который мне просто необходимо задать тебе. Ты пьешь эспрессо черный или con leche[76], а тост с мармеладом или сыром?

— Черный… и с сыром, пожалуйста.

— Прямо как я.

Она вернулась в спальню минут через пять, с подносом в руках, напевая Шуберта, а ее улыбка сияла еще ярче. Поставив поднос на кровать, она сначала наклонилась и поцеловала меня в губы, а потом разлила по чашкам эспрессо. Она подняла свою чашку, и мы чокнулись.

— За нас, — сказала она.

— За нас. — И я снова поцеловал ее.

Кофе был превосходный. Я ужасно проголодался, и немудрено, ведь уже давно перевалило за полдень. Так что мой «памперникель» с мюнстерским сыром был уничтожен в один присест.

— Вот и славно, — сказала Петра, дождавшись, пока я доем второй бутерброд. — Теперь твоя часть сделки. «Мистер Аластер». Вся история — «от» и «до». И в красках… ты ведь намекал, что он колоритный…

— Хорошо, как на духу, — согласился я и поведал ей сагу о Фитцсимонс-Россе.

Когда я закончил, Петра сказала:

— Похоже, он тебе очень симпатичен.

— Знаешь, со временем он мне нравится все больше и больше. Хотя он и проживает свою жизнь экстремально, я не думаю, что в нем есть червоточина. Наоборот, мне он кажется на редкость достойным человеком с высокими моральными принципами. Он очень дисциплинирован в творчестве, организован в быту. Географическим преимуществом этой квартиры — с учетом характера его работы и его наркоманских привычек — я бы назвал то, что мы живем каждый своей жизнью. С тех пор как я убедил Аластера слушать музыку в наушниках, мы вполне мирно сосуществуем, не доставляя друг другу никаких хлопот.

— Это хорошо, — улыбнулась она.

— Так что, если ты переедешь ко мне, это не значит, что ты переедешь к нему.

— Приятно слышать.

— Я, наверное, слишком опережаю события?

— Да, и мне это нравится.

Мы поцеловались.

— Я хочу, чтобы до конца дня мы не выползали отсюда, — сказала она. — Дверь во внешний мир пусть останется запертой.

— Звучит заманчиво и принимается.

— Кстати, я проверила твои припасы. У нас полно еды и выпивки. Даже удивительно обнаружить такую богатую кладовую.

— Я же из Нью-Йорка. У нас бункерный менталитет.

— Я уже придумала меню на ужин: спагетти с томатным соусом и анчоусами. В холодильнике есть даже немного свежего базилика, чеснок и пармезан, а еще две бутылки белого вина. Ты меня покорил, Томас. Я перееду к тебе.

Мы снова поцеловались. Потом, освободившись от подноса с завтраком, забрались обратно под одеяло и насладились моментом близости. Страсть всегда ненасытна, она опьяняет и доводит до блаженного неистовства. Наша потребность в постоянных тактильных ощущениях дополнялась таким же настойчивым желанием говорить друг другу о любви, подбирая эпитеты одновременно абсурдно романтические и в высшей степени искренние. Когда я вспоминаю тот первый день, проведенный вместе, мне самому не верится, насколько свободно изъяснялся я тогда на языке любви, которого всегда сторонился, потому что, если ты никогда не был безумно влюблен, даже выражение «безумно влюблен» вызывает у таких самонадеянных столичных типов, как я, лишь сардоническую улыбку. Но, впадая в состояние «безумной влюбленности», ты произносишь Ich liebe dich настолько часто, что уже задаешься вопросом: не пытаешься ли ты убедить себя в том, что все это происходит с тобой наяву, да и возможно ли вообще такое счастье?

Похоже, Петра думала о том же. Когда после короткой дремы я открыл глаза, то увидел, что она сидит в постели и смотрит на меня — как ночью смотрел на нее я.

— Привет, — тихо произнес я, взяв ее за руку. — Все хорошо?

— Я все спрашиваю себя: неужели так бывает? Не сон ли это?

— Я сам все время думаю об этом.

— И я постоянно прошу Всевышнего, хотя Он никогда не прислушивался ко мне в прошлом, поскольку знает, что я скептически отношусь к его существованию: пожалуйста, пожалуйста, сделай так, чтобы это длилось вечно. Пусть все останется так, как есть сейчас.

— Но почему должно быть иначе? Никто не может помешать нам быть вместе.

Она прикусила губу и сделалась печальной.

— Я что-то не то сказал? — спросил я.

— Тебе часто везло в жизни, Томас?

— Везло? Что ты понимаешь под везением? Родился на Манхэттене. Никогда не гнался за материальным. Если не считать родителей, вечно недовольных друг другом… ну, наверное, по большому счету, все складывалось удачно. Особенно с тех пор, как я решил жить так, как мне хочется.

— Знаешь, а меня удача почему-то всегда обходила стороной. Временами я думала: за что мне столько испытаний, почему столько трудностей?

— Что ты вкладываешь в слово «трудности»?

— Понимаешь, когда тебе не слишком везет в жизни, ты начинаешь думать, что все хорошее, что вдруг приходит к тебе, обязательно отберут.

— Это не так… этого не будет.

— Обещай мне.

— Конечно, я обещаю тебе это.

Она уткнулась в мое плечо и крепко прижалась ко мне.

— Спасибо тебе, — сказала она.

— И тебе спасибо.

— За что?

— За то, что ты такая, какая есть.

— Но ты еще толком не знаешь меня, Томас. Вдруг я окажусь невыносимой, ворчуньей, стервой…

— Не пытайся купить меня своими достоинствами.

— Пожалуйста, смеши меня, когда я бываю слишком серьезной и мрачной.

— С удовольствием.

— И не убегай от меня.

— Я никогда этого не сделаю.

— Но ведь в прошлом у тебя это было?

— Признаюсь, грешен. Но, если честно — а я впервые говорю это, — я всегда искал предлог, чтобы остановиться.

— Мы с тобой сумасшедшие.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что говорим друг другу все эти возвышенные слова… после единственной ночи вместе.

— Так это же здорово.

— Ты действительно никогда не испытывал ничего подобного?

— Никогда. А ты?

— Я была замужем. Но это было… совсем не то. Не то, что я чувствую сейчас. А что я чувствую сейчас? Безумие. Восхитительное безумие.

— В этом безумии нет ничего плохого.

— Пока оно длится.

— Оно и будет длиться всю жизнь, любимая.

Уже перед заходом солнца мы вместе приняли душ — долго стояли под струящимся водопадом, чувственно и медленно лаская друг друга душистой мыльной пеной, ни на секунду не прерывая поцелуев. Потом мы вытерлись полотенцами, оделись и уютно устроились на диване с первой бутылкой «Пино Гриджио» и сигаретами. Петра просмотрела мою коллекцию из пары десятков пластинок, которые я купил с момента переезда.

— Значит, ты любишь джаз пятидесятых. И квартеты Бетховена. И Бартока. И Баха в фортепианном исполнении. А еще много Брамса — стало быть, в тебе есть меланхолическая жилка. И два альбома Фрэнка Заппы — чтобы доказать, что ты все-таки живешь в восьмидесятых. Но больше никакой новой музыки. Ни «Клэш», ни «Секс Пистоле», ни «Полис», ни «Токингхедс»…

— Все они мне нравятся.

— А я их просто обожаю, поскольку открыла их для себя только в прошлом году. Но я не критикую твой вкус. Просто все это слегка… рафинированное. Выбор нью-йоркского интеллектуала. Я бы хотела посмотреть Нью-Йорк.

— Это легко устроить.

— Теперь моя очередь забегать вперед. Мне бы следовало быть более сдержанной, холодноватой. Так учила мама, когда меня потянуло к мальчикам. Не показывай виду, скрывай свой интерес. Всегда держи дистанцию и прикидывайся скромницей.

— И что ты?

— Я пыталась… но у меня так плохо получалось, ужас. Я не люблю игру. И мне не нравится быть скромницей. Это не я. Впрочем, и секс-бомбой я никогда себя не ощущала. До сегодняшнего дня. Но мы отклонились от другой темы — «ты».

— Почему бы тебе не выбрать какую-нибудь пластинку? — предложил я.

— Хорошо, пусть будет Брамс. «Трио для кларнета». Но ты должен продолжить рассказ о своем отце.

Она достала пластинку — запись старого доброго Бенни Гудмена — и поставила ее на проигрыватель, старомодный ящик «Виктрола». Я купил его на соседней барахолке за пятнадцать марок, получив в подарок от хозяина аж две запасные иголки.

— Впечатляет, — сказала Петра.

— Что именно?

— Что у тебя нет навороченной стереосистемы.

— Я бы не возражал против нее. Но поскольку мой бюджет не позволяет…

— А та книга, которую ты пишешь… О чем она будет?

— Думаю, о Берлине. Но точно смогу сказать, только когда возьмусь за нее. А этого не произойдет, пока…

— …пока ты не уедешь из Берлина?

Петра опустила пластинку на длинный штырь, который мог бы вместить сразу штуки четыре. Потом нажала на рычаг, пластинка смачно плюхнулась на диск вертушки, и тонарм, автоматически вставший у края, опустился в ближайшую канавку. После вступительного шуршания грянули мрачные аккорды Брамса.

— Я не собираюсь уезжать из Берлина, — сказал я.

— Извини… я не хотела тебя грузить.

— Я мог бы покинуть сейчас Берлин только при условии, что ты поедешь со мной.

Она наклонилась и поцеловала меня:

— Мне нравится, что ты можешь принять такое решение после дня знакомства.

— Я знал это сразу, как только увидел тебя.

— И я тоже… хотя страшно испугалась этого. Перспектива счастья… она может внушить страх. Ты читал Грэма Грина?

— Думаю, что каждый, кто путешествует и пишет об этом, любит Грэма Грина.

— В прошлом году я прочитала его «Суть дела», и меня так поразила одна фраза, я даже подчеркнула ее три раза:

«Он испытывал чувство привязанности к несчастью, ощущая себя в нем на своем месте».

— Чертовски здорово сказано, вот почему Грэм Грин — это Грэм Грин. В каком-то смысле это относится к моим родителям. И что было, когда ты прочитала это?

— Я подумала: выберусь ли я когда-нибудь из этой нескончаемой тоски?

— Это было до или после того, как ты сбежала на Запад?

— Незадолго до этого. Но…

Слова повисли в воздухе, и это означало, что мы подошли к опасной черте, переступить которую она была не готова. Пока. Я обнял ее и сказал:

— Твое место уже не там.

Мы вместе готовили ужин — колдовали над соусом для спагетти, спорили, сколько добавить зубчиков чеснока (я настаивал на пяти, Петра была уверена, что и двух будет много), зато по анчоусам разногласий не возникло — мы были единодушны в том, что они придадут соусу и пикантность, и остроту. Я предложил сбегать в итальянскую бакалейную лавку за багетом, но Петра сказала:

— Сегодня вечером я не хочу с тобой расставаться даже на пять минут. Не беспокойся, я не всегда буду такой липучкой. А сейчас позволь мне этот маленький каприз…

— Конечно, — сказал я, а сам подумал, что, возможно, в ее прошлой жизни был мужчина, который однажды вышел за пачкой сигарет и уже никогда не вернулся.

Соус удался на славу. Пока в большой кастрюле варилась паста, а Петра натирала пармезан, я зажег свечи, откупорил вторую бутылку вина и погасил общий свет. И да, все эти мелочи домашнего уюта — ее силуэт на фоне зажженных свечей, когда она несла сыр к столу; разговоры о том, какая текстура должна быть у пасты al dente; и (самое захватывающее зрелище) бумажные салфетки, которые Петра искусно выложила в форме оригами, — навсегда врезались в мою память, и я до сих пор вижу их так отчетливо, будто все это было вчера. Наверное, счастье так устроено, что ни одно его мгновение не забывается.

— Ты, оказывается, рукодельница, — сказал я, когда Петра соорудила двух оригинальных многокрылых птиц из самых обычных бумажных полотенец.

— Это мое маленькое хобби, оригами. Что-то вроде тайной страсти, которая открылась во мне года четыре назад, когда я работала в издательстве в Восточном Берлине и случайно, среди отказных рукописей, нашла книжку по оригами. Она была опубликована в Бундесрепублик и называлась «Оригами своими руками»; какой-то редактор отверг ее, усомнившись в том, что она пройдет тест на идеологическую чистоту. Я унесла ее домой и несколько недель изучала. Дефицита бумаги в ГДР никогда не было, и я практиковалась на газетах «Нойес Дойчланд». У нас было так мало милых вещиц — гэдээровская эстетика не располагала к красоте, — и для меня оригами стали попыткой раскрасить жизнь маленькими художественными произведениями из бытовых материалов. Я так преуспела в этом, что Юрген даже настоял на организации частной выставки в нашей квартире в Пренцлауэр-Берге. На выставке побывало человек пятьдесят, и все мои «скульптуры» были раскуплены. Конечно, цены мы устанавливали символические — четыре-пять, а то и меньше одной дойчемарки за изделие. Но эта экспозиция значила для меня очень многое. Мы ведь вращались среди писателей, художников, и вот наконец, я своими руками создала что-то по-настоящему оригинальное, и это было оценено моим окружением. А теперь я, должно быть, единственный человек в Кройцберге, кто может превратить обычную салфетку в японскую версию лебедя. Скажу честно, многие мои друзья из Пренцлауэр-Берга открыли в себе самые причудливые таланты из-за серости тамошней жизни. Я была знакома с лучшим художником-абстракционистом Восточного Берлина, Вольфгангом Фридрихом, который стал великим специалистом по унитазам.

Все началось с того, что у него в квартире сломалась канализация. Так и не дождавшись государственного водопроводчика, он разобрал свою систему, выяснил, как она работает, и сам все починил. После этого пошел слух, что Вольфганг — мастер по ремонту туалетов. Повалили заказы, у него было до тридцати вызовов в неделю, и за каждый он брал по пять дойчемарок. Короче, за неделю он зарабатывал сто пятьдесят марок — столько же платили мне за месяц как переводчику. Разумеется, я никогда не завидовала его заработкам. Пять марок — это скромная плата за починку унитаза, а Вольфганг мог прийти по вызову в течение часа. В конце концов, как и следовало ожидать, на него все-таки донесли, и он был вынужден прекратить свое «незаконное обогащение». Но парень — помимо того, что считался Де Кунингом Восточного Берлина, — действительно был классным сантехником.

— Bon appétit, — сказал я, раскладывая по тарелкам спагетти с соусом.

— Поцелуй меня.

Я подчинился. Как и прежде, поцелуй затянулся, пока Петра не отстранилась, прошептав:

— Паста…

Паста еще не остыла, когда наконец дошла очередь и до нее.

— Наша первая совместная трапеза, — сказал я.

— И не последняя.

— Это уж точно.

Она подняла свой бокал:

— За нас.

— За нас.

Мы проболтали без умолку весь вечер, говорили обо всем. О детстве. Об учителях, любимых и не очень. О первых танцах. О первых поцелуях. О том, как нелегко быть единственным ребенком родителей, которые давно разлюбили друг друга. Удивительно, как много общего обнаружилось у нас: мы оба страдали от насмешек одноклассников и строгих домашних репетиторов; сгорали от стыда на танцах, когда приходилось «подпирать стенку»; мучились от сознания того, что в семье нет счастья. Но когда дошло до культурной среды — фильмов, на которых росли, книг, которые читали, моды, которой старались подражать, — тут мы оказались пришельцами из разных вселенных. Больше всего меня поразило, что Петра была отрезана от целого мира совсем не идеологизированной культуры: фильмов Хичкока и Бергмана, французских режиссеров «новой волны», многообразия западной поп-музыки. Когда мы заговорили о реальной политике общества ультраконсюмеризма и коммунистического мира с его отрицанием меркантильности, меня удивило, что даже в Халле следили за модой. Скажем, Ульрика, мать Петры, сшила для дочери «джинсовую» куртку из какой-то румынской шерсти, которую перекрасила в темно-синий цвет, а потом украсила стальными пуговицами, «чтобы было похоже на куртку „Левис“», однажды увиденную в каком-то западном фильме. «Подруги в школе наперебой расспрашивали меня, где можно купить такую куртку, настолько она была классной», — смеялась Петра.

Наш разговор был легким и непринужденным, мы оба получали от него удовольствие. Нам такхотелось поделиться друг с другом подробностями своей жизни, и откровением было то, что, несмотря на колоссальные геополитические различия в воспитании, у нас оказались схожие взгляды на мир. Мы одинаково возмущались бессмысленностью религии и напыщенной скукой суперинтеллектуалов, в беллетристике ценили увлекательное повествование и могли всплакнуть над «хорошей сентиментальностью» (выражение Петры), как в «Богеме», восхищались мистической красотой нетронутой природы, хотя Петра призналась, что никогда еще не видела гор.

— Но ведь Альпы всего в нескольких часах езды на поезде, — удивился я. — Так же, как и Доломиты. Придется как-нибудь организовать уик-энд в этом направлении, а там сядем на трансевропейский экспресс.

— Но это недешевое удовольствие.

— Я все беру на себя, не беспокойся.

— Я заплачу за свой билет.

— Хорошо, это будет предметом дальнейших переговоров.

— Никаких переговоров, — возразила она. — Только безоговорочное подчинение мне.

— Такты, оказывается, скрытый сталинист.

— Кем бы я ни была, я — счастлива.

— Тогда вот это, надеюсь, сделает тебя еще более счастливой, — сказал я, доставая из ящика кухонного шкафа ключ. — Перевози завтра свои вещи, — добавил я, вручая ключ ей.

Она очень долго смотрела на него.

— Ты в этом уверен, Томас? — произнесла она наконец.

— Абсолютно.

Снова последовала долгая пауза. Петра закусила губу, и ее глаза наполнились слезами.

— Ты удивительный… сумасшедший. И да, завтра я перевезу кое-какие вещи.

— Вот это действительно хорошие новости, — сказал я, понимая, что «кое-какие вещи» были намеком на то, чтобы я не слишком торопил ее с принятием важного решения.

— О боже, ты только посмотри, сколько времени. — Петра заставила меня взглянуть на часы, которые показывали половину второго ночи.

— А теперь посмотри на пепельницу.

В пепельнице высилась гора из окурков. Здорово же мы надымили за разговорами.

— И две пустые бутылки.

— Это не считая полбутылки шнапса, — добавил я.

— Почему я не чувствую себя пьяной?

— Догадайся.

Она села мне на колени, обвила руками мою шею:

— Знаешь, о чем я подумаю, когда проснусь черев несколько часов? Мир стал совсем другим. Но самое ужасное, что меня ждет утром, это расставание с тобой до вечера.

— Для меня это тоже будет слишком долгим ожиданием.

Вскоре мы легли в постель и заснули обнявшись. Очнулся я от звонка будильника. Я открыл глаза и увидел, что на часах начало десятого. Как только я отключил звонок, Петра притянула меня к себе:

— Работа подождет еще часик.

Мы занимались любовью, и наши глаза ни на мгновение не отпускали друг друга, в то время как тела двигались в унисон, подчиняясь некоему ритму, естественному и страстному.

— Я хочу, чтобы каждое утро начиналось с тобой, вот так же, — прошептала она, когда мы лежали обнявшись, утомленные ласками.

— Я мог бы жить только этим, — улыбнулся я в ответ.

Я встал, чтобы приготовить завтрак, пока Петра была в душе. Кофе как раз сварился, когда она вошла на кухню, тщательно умытая, с влажными волосами, и оглядела накрытый стол — нарезанные хлеб и сыр на деревянной разделочной доске, стаканы с апельсиновым соком и чашки для эспрессо.

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе утро. Знаешь, о чем я думала, пока стояла под душем?

— Поделись.

— Удача наконец-то решила заглянуть и ко мне.

Глава пятая

Удача наконец-то решила заглянуть и ко мне.

Спустя несколько часов, когда я сидел на скамейке в парке Тиргартен, эти слова Петры, произнесенные с невероятно красивой интонацией, вдруг всплыли в моей голове и уже не отпускали. Потому что я знал, что она говорила за нас двоих.

Так, значит, вот она какая: любовь.

Это было еще одно открытие, которое занимало мои мысли и заставляло просиживать на скамейке при минусовой температуре невзирая на холод. С тех пор как я впервые увидел Петру, меня не оставляли попытки укротить волну сомнений, которые шептали: этого просто не может быть. Я приводил себе десятки причин, почему между нами ничего не возможно, почему Петра непременно оттолкнет меня. После ее бегства в наш первый вечер я почувствовал острую горечь потери. Вместе с ней пришло понимание, что эти отношения обречены, что навсегда захлопнулась дверь перед чувством — таким осязаемым, таким наэлектризованным, таким невероятным.

Но теперь… теперь… вот оно, наяву, и его можно пощупать. Я вновь и вновь переживал каждое мгновение последних тридцати шести часов: неукротимую страсть, глубокую близость, взаимопонимание и, конечно, уверенность в том, что я встретил женщину всей своей жизни. Я смотрел в зимнее берлинское небо, и меня вдруг охватил ужас, стоило подумать: а вдруг она запаникует и сделает то же, что я сделал с Энн, — сбежит от того, кто всего лишь хочет лучшего для нее, для нас обоих?

Ты должен доверять ей, твердил я себе. Ты больше не одинок в этом мире. У тебя есть женщина, которая не только видит в тебе то, что ты видишь в ней, но понимает это так же, как и ты.

Холод все-таки вынудил меня двинуться дальше, и, поскольку я уже добежал до Тиргартена, теперь путь мой лежал дальше на запад, в сторону госпиталя «Кранкенхаус». Сегодня у меня на спине был рюкзак, в который я сложил накопившуюся почту Аластера, несколько газет и прошлые выпуски журнала «Нью-Йоркер». Когда я подошел к его кровати и вручил корреспонденцию, вместо благодарности услышал привычное ворчание:

— Как там говорится — «убить гонца»? Какого черта ты принес все эти идиотские денежные требования от банков-кровопийц и прочей нечисти?

— Боюсь, что жизнь продолжается… и я подумал, что, когда ты выйдешь отсюда, тебе вряд ли понравится, если дома тебя будут поджидать кредиторы.

— Ты принес мою чековую книжку?

— Она в той папке, вместе со счетами.

— Ты еще более организованный, чем я. Кстати, я терпеть не могу этот чертов «Нью-Йоркер» с его аристократами-англофилами из Новой Англии, которые пишут о том, как они в детской трахают жену соседа, а в это время снег засыпает Бостон и внизу все распевают «О, придите все вы, верующие». Тут на днях я прочитал этот бред на восьми страницах о происхождении швейцарского армейского ножа. Я понимаю, для американцев с восточного побережья такое чтиво — то что надо, но боже упаси меня от этого склероза…

— Похоже, симптомы абстиненции уже позади?

— Ты застал меня в полуживом состоянии. Тем не менее субститут, хотя и ужасный, помогает скрасить мои дни.

Доктора намерены продержать меня здесь еще пару недель, пока не убедятся в том, что я прошел полную детоксикацию, родился заново и все такое. Но давай покончим с этим удручающим сюжетом про меня и обратимся к блистательному зрелищу очевидного, что я сейчас наблюдаю своими глазами.

— Что ты хочешь этим сказать?

— О, держите меня, он прикидывается скромником. Робкий, невинный… и вы только посмотрите, он еще и краснеет.

— Понятия не имею, о чем ты, — сказал я, пытаясь сдержать глуповатую улыбку, которая предательски расползалась по моему лицу.

— Ее имя, monsieur. Ее имя.

— Петра.

— Ага, eine Deutsche…

— Угадал.

— И это любовь, не так ли?

— Что, неужели так заметно?

— Сын мой, ты прозрачен, как вода. Лишь только ты переступил порог, я подумал: сукин сын… это все-таки случилось с ним. Я больше ничего не буду говорить, скажу только одно — и прислушайся к голосу опыта, — сбереги это на всю жизнь. Поверь, то, что ты испытываешь сейчас… такое случается раз, от силы два в жизни.

— Так было у тебя с Фредериком?

— Надо же, ты помнишь его имя.

— Конечно помню.

— Давай больше не будем о нем, иначе я сорвусь и побегу в город искать дозу. Моя цель на будущее — жить в той зоне, которая граничите невыносимым. Или, иначе говоря, это сюжет, которого я бы хотел избежать в будущем. Потому что…

Он замолчал на мгновение и отвернулся к окну. Тусклый зимний свет упал на его лицо, и в нем зажегся огонь былой страсти, хотя и с оттенком грусти, словно моя метаморфоза пробудила в нем сокровенное, наполнила надеждой и ощущением счастья.

— Шел бы ты отсюда, — произнес он. — Мне сейчас необходимо смириться с настоящим и не поддаться тому, что чувствуешь ты, как бы я этому ни завидовал, черт возьми.

— Понимаю, — сказал я.

— Но ты ведь придешь завтра, да?

— Конечно.

— Как там Мехмет?

— Он сегодня на другой работе, поэтому не смог прийти. Но нам осталось последний разок пройтись лаком, и твоя мастерская будет такой, какой ты привык ее видеть. По правде говоря, она стала даже еще лучше.

— Когда они закончат меня истязать, я собираюсь доказать миру, чего я стою. Все, что уничтожил этот бездарный недоносок, я восстановлю за считаные дни.

— Не сомневаюсь в этом.

— И напоследок скажу, пока тебя не прогнали… наслаждайся счастьем. Тебе выпали четыре туза. Не упусти свой шанс.

Всю дорогу до дома слова Аластера не выходили у меня из головы, как всегда бывает с мудрым советом, конечно если ты впускаешь его в свою душу и позволяешь работать на полную катушку. И если ты впервые в жизни начинаешь доверять своему сердцу.

Дома я первым делом снял с постели жестоко измятые и перепачканные простыни. Застелил свежее белье и отправился в корейскую прачечную, что находилась неподалеку. Оттуда зашел к мяснику и взял целую тушку цыпленка, в турецкой бакалее купил зеленую фасоль, картофель и еще две бутылки того «Пино Гриджио», что так хорошо пошло вчера. Я приготовил цыпленка и картофель, отдраил кухню, сменил полотенца, навел безукоризненный порядок в квартире. Ближе к шести вечера я стал все чаще поглядывать на часы. И вот наконец в замке повернулся ключ. Бросившись вниз по лестнице, я подбежал к двери как раз в тот момент, когда зашла Петра, в мокром берете, с чемоданом в одной руке и пакетом с провизией в другой. Но прежде этих второстепенных деталей я увидел счастливую улыбку на ее лице, электрический блеск глаз, поспешность, с которой она бросила пакет со снедью на стул, поставила чемодан на пол и кинулась в мои объятия. Мы слились в долгом поцелуе, потом Петра обхватила мою голову руками, на миг отстранилась и, глядя мне в глаза, произнесла:

— Слава богу, ты здесь.

— Конечно… я здесь.

— Весь день меня мучил этот страх… страх, что тебя отберут у меня…

— И я тоже с ужасом думал об этом. Но теперь…

— Пойдем наверх, — прошептала она.

Мы сразу же оказались в постели, раздевая друг друга, снова и снова повторяя Ich liebe dich, и Петра отдалась мне, издавая протяжный стон, впиваясь пальцами в мою спину, по мере того как нами овладевало дикое безумие страсти.

Уже потом — я потерял счет минутам, часам, времени суток — она сказала:

— Я хочу, чтобы мы так же любили друг друга и через двадцать лет.

— Я хочу, чтобы мы так же любили друг друга, когда решим зачать нашего ребенка.

Петра удивленно посмотрела на меня.

— Ты действительно этого хочешь? — спросила она.

— Я поторопился?

— Не то чтобы…

— Ну, я не предлагаю заняться этим на следующей неделе. Просто…

Я запнулся, испугавшись, что вторгся в деликатную сферу.

— Продолжай, — сказала она, поглаживая мое лицо.

— Когда ты любишь человека, то, естественно, хочешь иметь от него ребенка. Мне и самому не верится, что я произношу эти слова, потому что… знаешь, я никогда об этом не задумывался.

— А если я скажу тебе, что ты — первый мужчина, от которого я хочу ребенка… надеюсь, ты не сбежишь от страха во Французский иностранный легион.

— Я никогда не сбегу от тебя. Наоборот, я хочу, чтобы у нас было все. Все, что только возможно.

— Так же, как и я. И ты должен знать, что я никогда не стану помехой твоим странствиям по миру, потому что ты всегда будешь возвращаться ко мне.

— Я сейчас даже думать не могу о путешествиях.

— Но это твоя работа, Томас. Я не хочу тебя менять. Я просто хочу быть частью твоей жизни.

— И я очень хочу, чтобы наша жизнь была такой. Наша жизнь. И это значит, что мы будем путешествовать вместе.

— Но я буду тебе мешать.

— Ты никогда — слышишь, никогда — не будешь мне мешать.

— Сегодня, пока тебя не было рядом… это было невыносимо. Но я ушла с работы пораньше, забежала домой и собрала кое-что из вещей.

— Да, я очень обрадовался, увидев тебя с чемоданом.

— Знаешь, ты будешь смеяться, но я весь день думала о том, что, встретив меня с чемоданом, ты тотчас передумаешь, решив, что я слишком поторопилась с переездом.

— А я весь день думал о том, что ты, не дай бог, испугаешься и снова сбежишь от меня, как в тот раз.

Мы надолго задержались в постели — лежали рядом, неотрывно смотрели друг на друга и говорили, говорили, говорили.

— Ты знаешь это стихотворение Рильке, которое начинается словами: «Будь впереди всех расставаний»? — спросила она.

— Зловещий совет.

— Но когда читаешь его в контексте всего произведения — а это один из его «Сонетов к Орфею», — ты понимаешь, что речь идет о необходимости смириться с мимолетностью всего, что происходит на Земле.

— Но наша любовь не мимолетна.

— Спасибо тебе за эти слова, Томас. Но, поскольку мы оба смертны, нравится тебе это или нет, лет через восемьдесят никого из нас уже не будет в этом мире. Мы не можем повлиять на скоротечность жизни. Рильке на самом деле призывает нас приветствовать непостоянство, с которым мы сражаемся. И для таких атеистов, как мы с тобой, будто специально придуманы эти три строчки, которые так поразили меня, когда я впервые их прочла.

— Помнишь их?

Она прочитала вслух тихим, неудивительно выразительным голосом:

— «Живи, одновременно знай Небытие, ту бесконечную причину всех твоих искренних вибраций, чтоб совершенно их исполнить на сей раз»[77].

— Чтоб совершенно их исполнить на сей раз, — повторил я за ней. — Как верно сказано.

— Вот в чем сила этого сонета — он вдохновляет на то, чтобы сполна насладиться отпущенной нам жизнью.

— Что мы и собираемся делать вместе.

— Обещай, что будешь напоминать мне об этом, когда меня начнет заносить.

Голод наконец выгнал нас из постели. Я поставил цыпленка в духовку («Как замечательно, что ты все приготовил», — сказала Петра), потом помог ей разгрузить сумку с продуктами. Я показал Петре место в шкафу, которое освободил для ее вещей. Она привезла всего три комплекта одежды: две юбки, платье в цветочек в стиле хиппи, кожаный и твидовый жакеты. Развешанные на вешалках в шкафу, эти вещи, как и сложенные стопкой на полке два свитера и нижнее белье и расставленные на полочках в ванной туалетные принадлежности, вызвали у меня умиление. Она обустраивалась в моем доме. И это было многообещающее начало нашей истории.

За ужином в тот вечер она сказала:

— А теперь вопрос, который я еще никогда в своей жизни не задавала ни одному мужчине: где ты научился правильно жарить цыпленка?

— Этому обучен каждый американский мальчишка. Мой отец, хотя и был безнадежно пьющим рекламщиком, умел довольно прилично готовить.

— А твоя мать?

— На кухне она была настоящей принцессой. Ее отец-ювелир мог себе позволить держать дома прислугу, да иначе и быть не могло, поскольку моя бабушка умела лишь играть в канасту, жаловаться на жизнь и убеждать мою мать в том, что она — бесценное сокровище.

— И твоя мать ей верила?

— Абсолютно, что во многом и обернулось для нее трагедией. Она училась в правильных школах. Была образованной и отнюдь не глупой. Но в знак протеста она вышла замуж не за того парня, а потом его же возненавидела за то, что мы жили, в ее понимании, несоответственно ее статусу… хотя мне неловко говорить об этом тебе, зная, как вам жилось в Восточном Берлине.

— Не пытайся затушевать мрачные стороны своего детства только потому, что они не дотягивают до предполагаемых ужасов жизни в ГДР. Я знала людей, у которых было замечательное детство в этой стране. Я знала людей, которые там были несчастны. Благородство, жестокость, счастье, несчастье… это всё краски из палитры человеческих эмоций, и они не знают границ, не так ли? Главное — какого человека сформировало в тебе детство. Вырос ли ты озлобленным на весь мир или способен противостоять его вызовам? Веришь ли ты в то, что заслуживаешь счастья, или втайне вынашиваешь планы мести? Если твое детство было трудным, безрадостным…

— Я все равно верю в возможность счастья.

Она взяла мою руку, и наши пальцы сплелись.

— Я тоже… или, по крайней мере, верю теперь, когда ты вошел в мою жизнь.

— Вошел в мою жизнь. Как хорошо ты сказала.

— И правильно по сути. Собственно, жизнь так устроена, и в ней случаются перемены. Представь, что ты идешь по жизни — день за днем, работа, рутина, все привычно. Ты думаешь, что ничего уже не произойдет. И вот однажды ты заходишь в чей-то кабинет, и там — ты. Знаешь, наверное, самое трудное для меня было в том, что я не знала, чувствуешь ли ты то же самое, что почувствовала в тот момент я.

— Ты хочешь сказать, что тоже поняла это сразу?

— Только не делай удивленное лицо.

— Но я действительно удивлен. Ты казалась такой сдержанной, такой далекой.

— Это потому, что я была слишком взволнована, боялась, что этого не случится или что я просто сбегу от страха, не веря в возможность счастья… что, разумеется, и сделала тогда, в ресторане.

— Но ты же вернулась. Ты выбрала счастье.

— А теперь, — прошептала она, — давай вернемся в спальню.

Мы никак не могли насытиться друг другом. Это было какое-то помешательство, полное физическое слияние тел, в котором отражалось такое же полное слияние душ. Наверное, это и есть настоящая любовь.

В ту ночь мы уснули рано. Когда я проснулся утром, вся посуда уже была перемыта, на столе сервирован завтрак, а из «Виктролы» лились звуки джаза в исполнении Билла Эванса.

— Тебе не нужно было все это делать, — позевывая, сказал я, подходя к столу и чмокая Петру утренним поцелуем.

— Нет, нужно, и сегодня я намерена заскочить к себе и захватить кое-какие пластинки. Так что завтра ты уже проснешься под Stop Making Sense[78].

Мы поговорили о планах на день. Петра пожаловалась, что ей предстоит очень длинный и нудный перевод статьи о Генрихе Бёлле:

— Замечательный писатель, но стараниями этого ученого сухаря-англичанина, автора статьи, «Потерянная честь Катарины Блюм» воспринимается как семь кругов ада…

— Интересный выбор темы для обсуждения на «Радио „Свобода“», если учесть, как хлестко эта вещь критикует Бундесрепублик, особенно работу спецслужб.

— Думаю, именно поэтому очерк и взяли на передачу, чтобы продемонстрировать, как вы на Западе… — Она вдруг спохватилась и поморщилась. — Мы на Западе, — исправилась она.

— Не смущайся. В конце концов, ты здесь в ссылке. А значит…

— Может, когда-нибудь я и приживусь здесь.

— Или где-нибудь еще.

— Как ты думаешь, мне понравится Америка? Я смогу соответствовать?

— Знаешь, будь я родом из какого-нибудь городка в Индиане или Небраске, думаю, для тебя это был бы культурный шок. Но ты и Манхэттен? Это будет любовь с первого взгляда.

— Я обожаю твою уверенность во всем, Томас.

— Я увезу тебя на Манхэттен.

— А сегодня мы можем уехать?

— Не вопрос.

— И ты готов… прямо сейчас?

— Скажи только слово — и я сейчас же сажусь на телефон и нахожу два билета на самолет.

— Я в полном замешательстве.

— Но почему?

— Потому что даже при большом желании я не могу вот так запросто покинуть Берлин. Мой контракт с «Радио „Свобода“» действует еще по меньшей мере год. Эту работу нашел для меня государственный департамент, который занимается интеграцией граждан ГДР в Бундесрепублик. И они же помогли мне с комнатой, выплатили три тысячи марок — целое состояния для меня, — чтобы я могла купить одежду, постельное белье и кухонную утварь. В общем, чтобы облегчить мне переезд на новое место. Разорвать сейчас контракт… это было бы неблагодарностью с моей стороны, ты не находишь?

— Да на самом деле им плевать. Но, послушай, моя книга требует, чтобы я пожил здесь хотя бы несколько месяцев, так что я могу остаться в Берлине столько, сколько тебе понадобится. И если Манхэттен подождет…

— Но не очень долго, — сказала она, целуя меня. Потом, взявшись убирать со стола, добавила: — Сейчас разделаюсь с этим и побегу на работу.

— Иди и занимайся тем, чем должна заниматься. Об остальном позабочусь я.

— Мужчина, который покупает продукты, готовит, да еще и моет посуду?..

— Надеюсь, это не слишком дико звучит?

— Нет, просто… мой муж придерживался «традиционных» взглядов на семью и быт. Он был писателем. Сочинял пьесы, которые редко кто ставил. Правда, одна из них с успехом шла во многих театрах по всей ГДР. А другая обернулась для него большими неприятностями. Но это долгая история. И при всей его любви к разговорам о Kameradschaft — товариществе — он был очень консервативным человеком, когда дело доходило до так называемого распределения ролей в семье. Я была его женой. От меня требовалось содержать квартиру в чистоте, готовить и стирать белье. И не важно, что его пьесы больше нигде не ставили, а ему самому даже не разрешали работать… — Она вдруг замолчала. — Хватит, я больше не хочу говорить об этом. — В ее интонациях проскользнули протестующие нотки, словно она пыталась защититься. Впрочем, она вовремя спохватилась и добавила: — О господи, что я делаю. Сама же завела этот разговор, а на тебя сержусь.

— Я не заметил, что ты сердишься.

— Перестань, Томас, не будь таким благоразумным. Ты должен одергивать меня, когда я начинаю зарываться, что случается со мной время от времени.

— Я никогда не стану выпытывать у тебя подробности твоей жизни. Но это естественно, что я хочу знать о тебе все — или, во всяком случае, все, что ты захочешь мне рассказать… и в свое время. Никакого давления и принуждения.

— Кроме одного: идти на работу. А чем ты займешься сегодня?

Снизу донесся звук включенного циклевочного аппарата.

— Похоже, Мехмет уже за работой. Так что пойду помогу ему. А потом… надо еще побродить по этому городу. Чтобы можно было с чистой совестью звонить в Темпельхоф.

— Я была там однажды, этот монстр напугал меня.

— Но это всего лишь аэропорт, хоть и нацистский. И все говорят, что с точки зрения архитектуры это настоящий шедевр.

— Так-то оно так. Но все равно он воскрешает в памяти тот национальный ужас, который, как нас учили в ГДР, насаждала другая Германия. Да, нам рассказывали о лагерях смерти, о безумии нацистов. Но — опять же, как нам говорили, — наши славные коммунисты изгнали их с позором в последние дни войны и очистили благословенную народную демократическую республику от скверны национал-социализма. Когда я переехала в Западный Берлин, то сразу же прочитала все, что только можно, о той эпохе. Мы все оказались виноваты, и зло, которое творили от нашего имени, не подлежит оправданию. Но для меня самым большим потрясением было сознание того, что мы, das deutsche Volk[79] допустили это чудовищное преступление. Само разделение Германии — и то, что более пятнадцати миллионов ее граждан оказались в застенках тоталитарной системы, — было порождено тем, что мы приняли нацизм с распростертыми объятиями. Как это странно — ты не находишь? — когда один кошмар тут же сменяется другим. Думаю, так устроен мир, но в этом и наша вина, ведь мы сами создаем кошмары. И зачастую топим в них других.

Не это ли произошло и с тобой? Мне так хотелось задать ей этот вопрос. Я чувствовал, что Петра борется с настойчивым желанием рассказать мне всю правду, но, возможно, боялась моей реакции. Я хотел утешить и подбодрить ее. Переступи через страхи расскажи мне. Потому что я люблю тебя. И что бы ни произошло с тобой там, это не имеет значения, поскольку ты выживала в экстремальных обстоятельствах.

И опять интуиция подсказала мне, что лучше не торопить события. Когда Петра будет готова, она сама расскажет об этой темной стороне своей жизни.

— Я лишь хочу, чтобы ты знала одно, — услышал я собственный голос. — Теперь все будет хорошо. Или, по крайней мере, я буду к этому стремиться. Ради тебя, ради нас.

Она подошла ко мне, уткнулась в мое плечо и, крепко прижимаясь ко мне, прошептала:

— Спасибо тебе. — Потом обхватила руками мое лицо и поцеловала. — Еще девять часов без тебя, — сказала она. — Эта мысль приводит меня в ужас.

— Я буду здесь, когда ты вернешься. Мы еще успеем на десятичасовой концерт в «Кунстхаус», — сказал я, имея в виду модный джаз-клуб неподалеку от дома.

— Только если ты позволишь мне прежде приготовить нам ужин.

— Разумеется. Но если ты составишь мне список продуктов, я все закуплю заранее.

— Одно из удовольствий готовки — это покупка продуктов. Так что от тебя требуется только одно: быть здесь ровно в шесть.

— А где же мне еще быть?

Мы снова поцеловались с такой страстью, что незаметно вернулись в спальню и в считаные секунды уже были нагишом. Есть ли на свете что-то более запоминающееся, чем первые месяцы любовного романа? Пессимисты (а мы все в какой-то степени пессимисты) твердят, что любовь со временем неизбежно меняется, страсть остывает, превращаясь в нечто более спокойное и рутинное. Но когда ты охвачен стихией новой любви, такой правильной, всепоглощающей, единственной, разве можно думать о том, что будет лет через пять, когда в четыре утра придется просыпаться от детского плача; когда секс станет событием недели; когда начнутся ссоры из-за дисбаланса работа/дом и все чаще будет звучать гневная отповедь: «Почему бы тебе не уделять больше времени ребенку?»

Но пока я мог думать только об одном: любовь действительно существует. И ее подарила мне эта удивительная женщина, которую я держу сейчас в своих объятиях.

Бывает же такое — оказывается, Петра думала о том же. Когда мы лежали, притихшие после бурного секса, она вдруг сказала:

— Я даже не знала об этом… пока не провела три потрясающих дня с тобой.

— О чем, любимая?

— Счастье существует.

Глава шестая

Мехмет был внизу, циклевал последний уголок мастерской, когда мы с Петрой вышли из моих комнат. Увидев нас, он тотчас заглушил аппарат, снял защитные очки и смущенно улыбнулся Петре. Я познакомил их.

— Но мы уже виделись вчера утром, — сказала Петра.

Мехмет кивнул, и его скованность в ее присутствии стала еще более заметной.

— Вы здесь проделали отличную работу, — сказала она, окидывая взглядом обновленное пространство мастерской.

— Томас тоже принимал участие, — заметил Мехмет.

— Да уж, он мастер на все руки, — улыбнулась она. — Очень рада познакомиться с вами. Надеюсь, мы теперь будем часто видеться.

— Я вернусь через минуту, — бросил я Мехмету, выйдя проводить Петру.

— Я снова хочу затащить тебя наверх, — сказал я, когда мы оказались за дверью.

— Если бы не то обстоятельство, что я уже полчаса как должна быть на работе, я бы с удовольствием позволила затащить себя наверх. Хорошо, что есть Vorfreude.

— Я что-то не припомню такого слова.

— Оно означает предвкушение радости, которую пока приходится отложить.

— Очень по-немецки.

— Верно, но в нашем случае Vorfreude продлится всего девять часов.

Как всегда, мне было тяжело отпускать ее. И как всегда, мы долго объяснялись друг другу в любви. Спустившись по лестнице, она обернулась, и на ее лице была такая счастливая улыбка, такое блаженство, что я вновь принялся рассуждать о превратностях фортуны. Представить только: если бы Петра не зашла в тот день в кабинет Велманна, траектория моей жизни была бы совсем иной. Как же здорово, что мне улыбнулась удача.

Когда я вернулся в квартиру, Мехмет снова был за работой. Увидев меня, он отвлекся от циклевки и выключил аппарат.

— Через несколько минут можно наносить первый слой лака, — сказал он.

— Нет проблем. Сейчас только переоденусь в рабочую одежду. А после этого… почему бы нам не навестить Аластера?

Мехмет тотчас напрягся.

— Все увидят… — начал он.

— …только то, что двое мужчин навещают своего приятеля в госпитале. И он действительно хочет тебя видеть. Я уверен, и ты этого хочешь. В любом случае, его кровать стоит в отдельном боксе, так что тебя никто не заметит.

— Иногда мир очень тесен.

— А еще мир очень большой. Ну, хорошо, положим, случается самое неприятное, и ты встречаешь кого-то из знакомых. И что? Человек, который нанял тебя отремонтировать его студию, лежит в госпитале. Ты пришел, чтобы обсудить с ним ход работ. Конец истории.

— Мне ни за что не поверят.

— Почему это?

— Потому что они увидят стыд в моих глазах.

— Они его не увидят, если ты не будешь его показывать.

Мехмет покачал головой, весь в сомнениях.

— Ты хочешь видеть Алестера? — строго спросил я.

— Конечно хочу.

— Тогда мы идем сразу после того, как положим первый слой лака.

— Томас, пожалуйста. Ты ведь не знаешь мою семью, ее семью…

Опустив голову, он вдруг начал ходить кругами по комнате, что-то нашептывая себе под нос. Меня совершенно не озадачило его поведение, поскольку я тоже часто разговариваю сам с собой (эта привычка сродни нервному тику и присуща многим писателям). К тому же я видел, что для Мехмета этот монолог — что-то вроде утешения. Прошло с минуту, и он как будто повеселел. Повернувшись ко мне, он сказал:

— Иди переодевайся. Я закончу циклевку.

Когда через пять минут я вернулся, меня уже ждали банки с лаком и кисти, а Мехмет пылесосом сметал остатки стружки. Заметив меня, он отключил пылесос и сказал:

— Хорошо, я пойду с тобой в госпиталь. Но сначала мы закончим.

Спустя два часа мы уже были в метро и ехали к станции «Зоопарк». Мы расположились в вагоне для курящих, и Мехмет дымил всю дорогу «Лаки Страйк» без фильтра, прикуривая одну от другой. Он сидел опустив голову, и его напряжение было почти осязаемым. Когда у него затряслись плечи, я почувствовал, что он уже на грани, обнял его одной рукой и сказал всего одно слово:

— Крепись.

Он закивал, потом еще несколько раз жадно затянулся сигаретой и прошептал:

— Это невозможно, все это невозможно.

Конечно, легко думать: нет ничего невозможного в этой жизни; все, что от тебя требуется, — это действовать в своих интересах и не соглашаться на жизнь, которая тебе противна. В самом деле, это же так очевидно. Только так можно избежать суровых социальных последствий неверного шага, который ты совершаешь из страха перед переменами.

Если Мехмет не нашел в себе сил убежать от навязанной ему жизни, то, по крайней мере, он три раза в неделю занимался любовью с Аластером — и это тоже поступок, своего рода вызов. Мы всегда пасуем перед большими авторитетами, не так ли? Ожидания общества, ожидания семьи. И один лишь поворот в опасную сторону личной свободы — то, что сейчас совершал Мехмет, — требовал невероятной силы духа. Это было все равно что преодолеть непроходимую политическую границу, как это сделала Петра…

Впрочем, я пока не знал подробностей ее перехода. Но я догадывался, что ей пришлось заплатить за это огромную цену. И потому не переставал восхищаться феноменальной смелостью этой женщины. Выбор, который она сделала, стоил ей невероятных душевных усилий и до сих пор отзывался в ней глубокой болью и печалью. Неужели перемены в судьбе всегда оборачиваются душевной катастрофой?

Когда мы вышли на улицу, Мехмет предложил мне сигарету.

— Тебе надо жениться на этой девушке, — сказал он, поднося зажженную спичку к моей сигарете.

— Почему ты так решил?

Он лишь пожал плечами, а его лицо оставалось по-прежнему серьезным.

— Просто вы выглядите счастливыми вместе.

Пока мы шли по больничным коридорам, Мехмет косился на каждого встречного, словно кругом были сотрудники турецкой тайной полиции, специально присланные сюда, чтобы вывести его на чистую воду и отдать на расправу родственникам. Он был настолько взволнован, когда мы приблизились к палате Аластера, что мне пришлось остановить его и взять за руку:

— Ну что, встретил кого-нибудь из знакомых?

Он покачал головой.

— Так вот, мы в десяти шагах от бокса Аластера. Как только мы зайдем туда, тебя уж точно никто не увидит. Поэтому расслабься. Пожалуйста, ради Аластера, возьми себя в руки и убери с лица это испуганное выражение. Ты должен предстать перед ним в нормальном виде. Прошу тебя…

Мехмет закивал и пустился в очередной внутренний монолог, потом достал пачку сигарет и начал крутить ее между пальцами, перебирая, как четки.

— Теперь успокоился? — спросил я.

Он снова закивал, и я подтолкнул его вперед. Заглянув в дверь, я глазам своим не поверил — Аластер сидел в кровати и читал «Нью-Йоркер».

— Это опять ты? — спросил он. — Ты прямо нарываешься на порку.

— Это точно, но я не задержусь. Потому что привел к тебе гостя.

Я протянул руку за спину и буквально втащил Мехмета в палату. Аластер обомлел, а Мехмет совсем растерялся и не знал, куда глаза девать. Так и косился — то на пол, то на Аластера.

— Вернусь через час, — сказал я и, прежде чем Мехмет опомнился, быстро зашагал обратно по коридору.

На соседней улице нашлось маленькое итальянское кафе. Я выпил два эспрессо, пока записывал в блокнот все, что произошло за последние сутки. Слова Мехмета «Ты должен жениться на этой девушке» до сих пор звучали в моей голове. Отложив авторучку, я спросил у бармена, можно ли воспользоваться телефоном.

— Одна марка за десять минут, — сказал он, выставляя телефонный аппарат на стойку бара.

— Что-то дороговато, — заметил я.

— Такая такса, — ответил он.

Я пожал плечами, отдал ему марку и набрал телефон «Радио „Свобода“». Попав на коммутатор, попросил соединить меня с Петрой Дуссманн. Ее линия долго отзывалась длинными гудками, и на седьмом по счету я уже отчаялся, когда вдруг…

— Дуссманн, — произнес запыхавшийся голос.

— Я что, заставил тебя бежать через весь офис?

— Заставил.

— Надеюсь, ты не против, что я звоню тебе на работу.

— Это счастье — слышать твой голос, — почти шепотом произнесла она. — Не пугайся моего заговорщического тона, просто Павел слоняется рядом.

— Нет проблем. Звоню только потому, что не доживу до вечера, если не услышу твой голос.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Будь моя воля, я бы сейчас сбежала отсюда прямиком в твои объятия.

— Я могу быть на станции «Веддинг» уже через пятнадцать минут.

— У меня деловой ланч с двумя режиссерами через двадцать пять минут.

— Значит, у нас будет целых пять минут.

— Жду тебя на выходе из метро.

До Веддинга я доехал все-таки за восемнадцать минут. Она уже стояла наверху и, завидев меня, бегущего вверх по лестнице, поспешила навстречу, обвила мою шею руками, прижала к стене, и наши губы слились в поцелуе. Наконец она отстранилась от меня.

— Ты… — прошептала она. — Ты…

— И ты… это мы.

— Я уже опаздываю, — сказала она.

— Тогда беги.

— То, что ты приехал сюда всего на пять минут…

— Если захочешь, я буду каждый день приезжать на пять минут.

— Скажи мне, что любишь меня.

— Я люблю тебя.

— И я тебя люблю.

Потом, после еще одного долгого и глубокого поцелуя, она оторвалась от меня и побежала наверх. Я прислонился к стене, чувствуя себя героем комикса с нимбом из звезд и восклицательных знаков после поцелуя девушки.

Я заставил себя вернуться в метро и с глуповатой улыбкой на лице так и доехал до станции «Зоопарк». Марафонским шагом добежал до госпиталя и оказался у палаты Аластера минут за пятнадцать до окончания приемных часов. Мехмета уже не было, но Аластер сидел в кровати, заложив руки за голову, и смотрел в потолок.

— Возвращение влюбленного, — приветствовал он меня. — Дай-ка угадаю. Ты улизнул на свидание в конурке над китайской прачечной, где вы прячетесь от ее иранского мужа-фашиста Аббаса, который днем работает таксистом, а по ночам зашибает большие деньги как профессиональный борец.

— Я всегда говорил, что тебе надо писать романы, Аластер.

— Так у тебя было свидание?

— Не совсем. Но…

— О, кажется, понимаю. Потискались в общественном парке. Она сбежала с работы ради встречи с тобой, и ты уже поплыл.

Я почувствовал, что краснею. Улыбка Аластера стала шире.

— Кажется, я попал в яблочко. Что ж, молодой человек, выкладывай подробности.

— Ты скоро с ней познакомишься.

— Мехмет уже успел, и он сказал, что она довольно милая. Очень высокая — для Мехмета это все, кто выше его. И довольно красивая, с — как это он выразился? — грустными глазами. Что, она меланхолик?

— Мы все в какой-то степени меланхолики.

— Ага, значит, я соседствую с великим философом. Но ты отклонился от темы. Мехмет — который всегда в меланхолии — сказал, что вы выглядели по уши влюбленными.

— Да, это правда.

— Поздравляю.

— Ты сегодня бодрячком.

— Возможно, потому, что один американский писатель оказал мне добрую услугу. Спасибо тебе.

— Мехмет тебя любит.

— Ну, это громко сказано.

— Зато правда.

— В делах сердечных не бывает правды. Есть только реальность момента. Завтра все может измениться, тем более в запутанной ситуации Мехмета.

— Все невозможное возможно, если только захотеть. Внутренняя борьба, которую я наблюдал в Мехмете сегодня, пока мы ехали к тебе, — то, как он разрывался между тем, что говорило его сердце, и тем, что предписывала его культура, — не оставляет сомнений в том, что он хочет этого, хочет тебя. Вопрос в другом…

— Можешь ты заткнуться, черт возьми?

Он отвернулся от меня, закусив нижнюю губу.

— Извини, если я перешел границу, — сказал я.

— Ты слишком проницателен, Томас. Только забываешь, что есть те, кто не хочет копаться в себе. На самом деле нас таких большинство. И, возможно, ты сам — вечно рассуждающий в повествовательной манере — пытаешься придумать простые развязки и чистенькие концовки в историях, которые далеки от всякой чистоты.

— Вряд ли можно сказать, что я представляю себе жизнь чистенькой.

— Но ты ведь хочешь жить счастливо со своей божественной Петрой?

— Конечно. Разве все мы не хотим счастья? Разве ты не хочешь быть счастлив с Мехметом?

Аластер закрыл глаза:

— Что я хочу — так это сигарету. Как только ты освободишь помещение, я потащусь в курилку, которую здесь держат для никотинозависимых, и попытаюсь перебить хорошей затяжкой эхо твоего мерзкого голоса дознавателя. Потом вернусь сюда, чтобы получить послеобеденную дозу — еще одна радость этого дня.

— Как проходит твое лечение? Успешно?

— Медики и психиатр, которого ко мне приставили, довольны моим прогрессом. Они считают, что я почти готов к тому, чтобы выйти в мир.

— Фантастика.

— Если только не видеть мир как средоточие зла и мести.

— Ты вернешься к работе.

— А потом Мехмета расколют его соплеменники, и меня опять пырнут ножом. Только на этот раз я окажусь в морге, а не на больничной койке.

— Ты, как всегда, чересчур драматизируешь, Аластер.

— Да, я такой. Но есть и одна хорошая новость… полиция наконец-то поймала психа, который порезал меня и мои работы. Как только его задержали несколько дней назад — он пытался скрыться в Мюнхене, — ему тут же поставили диагноз «параноидальная шизофрения» и упекли в какую-то суперохраняемую психушку в Баварии, где он будет сидеть с этими полоумными христианскими демократами. Так что, когда я наконец выйду отсюда, можно будет спокойно разгуливать по улицам Кройцберга, не опасаясь встретить этого бездарного маньяка. И все-таки… когда я смогу увидеть любовь всей твоей жизни?

— Ты увидишь ее, как только вернешься домой. Кстати, твоя мастерская снова сияет чистотой.

— Да, Мехмет говорил. Когда ты предъявишь мне счет на оказанные услуги?

— Все, что я попрошу взамен, это твое обещание больше никогда не притрагиваться к наркотикам.

— Почему тебя так волнует, что я могу взяться за старое?

— Потому что, как бы идиотски это ни прозвучало, я прикипел к тебе. И для меня мир станет куда менее интересным, если в нем не будет тебя.

— Сентиментальный бред, — буркнул он, и в этот момент звонок возвестил об окончании приема посетителей. Снова закрыв глаза, Аластер сказал: — А теперь вали отсюда, пока я окончательно не поглупел и не пустил слезу. Но ты ведь придешь завтра?

— Кажется, у меня нет выбора.

— Что, если бы ты пришел около полудня? Мехмет придет в одиннадцать.

— Он придет? Вот это новость так новость.

— Возможно, — сказал он, снова уставившись в потолок. — Возможно, это и есть, для тебя и меня, один из тех редких моментов, когда чертовы звезды выстраиваются в одну линию.

Несколькими часами позже, когда Петра ворвалась в дверь и сразу бросилась в мои объятия, мне почему-то вспомнились последние слова Аластера. Действительно, бывают в жизни редкие моменты, когда все встает на свои места, когда боги, звезды, рука судьбы, счастливая случайность (и все другие неэмпирические силы, на которые мы обычно ссылаемся, рассуждая о предопределенности событий нашей жизни) соединяются в одном месте. Оглядываясь назад и вспоминая те три месяца, я могу сказать, что это было время, когда все складывалось на редкость удачно. Любить самому и быть настолько любимым — для меня это состояние было источником постоянного удивления и восторга. Что мне особенно запомнилось из той поры, так это то, что наша жизнь протекала в каком-то другом измерении, как будто мы возвели бастион, отгораживающий нас от внешнего мира. Мы были неразлучны и целиком поглощены проектом нашей совместной жизни. Для меня это была совершенно незнакомая территория. Если раньше я говорил своим девушкам, что мне необходимы личное пространство, свобода для творчества, теперь я не мог представить и одного вечера без Петры. Я взял себе за правило заканчивать все свои дела к приходу Петры с работы. И она никогда не опаздывала, также как и я, если мы встречались где-то в городе. В то же время мы относились друг к другу с большим уважением, мы были на равных. Впервые в жизни у меня был дом, и была женщина, возвращения которой я с нетерпением ждал по вечерам. От одного ее присутствия в комнате, за столиком в ресторане, в кино или концертном зале, где я держал ее за руку, у меня кружилась голова — настолько я был счастлив.

И это еще одно яркое воспоминание о тех первых месяцах, когда мы были вместе, — жизнь как праздник. Даже Аластер, когда его наконец выписали из госпиталя, отметил «улучшение атмосферы» в квартире.

Была суббота, когда ему разрешили вернуться к жизни вне больничных стен. Мы с Мехметом договорились вместе ехать за ним, и Мехмет сказал родным, что утром будет занят ремонтными работами. Прежде чем Аластера отпустили под мою «опеку» (Мехмет категорически заявил, что не будет беседовать ни с какими докторами и, если кто спросит, я должен сказать, что он таксист, которого наняли отвезти Аластера домой), мне пришлось провести полчаса в компании доктора Шрёдера. Он объяснил, что герр Фитцсимонс-Росс должен строго соблюдать режим приема метадона, который ему назначен в последние три недели. Мне также объяснили, что единовременно ему будут выдавать лишь недельный запас лекарства — порошок следует растворять в воде и принимать перед едой — и каждый понедельник, в девять утра, он должен являться в госпиталь на анализ крови, чтобы врачи убедились в том, что он не вернулся к героину. Доктор Шрёдер спросил, наблюдал ли я когда-нибудь Аластера в состоянии наркотического опьянения.

— Не беспокойтесь, — сказал он, заметив мое замешательство. — Вы не официальный опекун, так что никто не заставит вас нести ответственность в случае, если он снова возьмется за старое. Но поскольку вы проживаете с ним в одной квартире, вам легче будет заметить изменения в его поведении, и тогда вы должны немедленно позвонить мне.

— Мне совсем не нравится роль Большого Брата, — сказал я, — поскольку у него могут возникнуть проблемы с законом.

— Но при этом вы спасете ему жизнь. Если он снова сядет на иглу, в тюрьму его не посадят, а отвезут в закрытый госпиталь, где будут держать на метадоне до тех пор, пока врачи не убедятся в его окончательном излечении.

— Но это означает, что его изолируют на долгие месяцы.

— Это означает, что он наконец освободится от героина. Но, как я уже сказал, если он сейчас будет соблюдать режим, никаких проблем не будет. Вот моя визитка. Я понимаю, что для вас это вопрос вашей совести. Но если вы действительно ему друг, тогда вы поступите как настоящий друг, позвонив мне сразу, как только заподозрите, что он вспомнил про героин. Хорошо?

Доктор протянул мне свою визитную карточку. Я взял ее, а сам подумал: на самом деле ничего хорошего, вы ставите меня перед сложным моральным выбором. Аластер вполне себе тихо существовал на героине, а в госпитале оказался лишь потому, что неудачно выбрал себе попутчика. Либертарианец, сидевший во мне, решительно заявил: он большой мальчик, и я не собираюсь играть в полицейского наркоконтроля.

По дороге домой Аластер сам заговорил со мной об этом, причем по-английски, чтобы Мехмет, который вез нас на своем мини-вэне, — ни о чем не догадался.

— Как я понимаю, герр доктор читал тебе лекцию о моем хрупком состоянии «на грани между зависимостью и полным излечением», как он сам на днях выразился в разговоре со мной. Наверняка просил тебя играть в Штази и докладывать ему, если я опять начну тыкать себе вены. Угадал?

— Угадал, — ответил я.

— Ну, и что ты думаешь по этому поводу?

— Все очень просто. Было бы здорово, если бы ты слез с иглы. Но если ты выберешь другое, это не мое дело.

— Спасибо тебе за это. Я и сам знаю, что отныне нахожусь под наблюдением. Если я пропущу хотя бы один тест по понедельникам — или если анализ крови покажет присутствие наркоты, — они упрячут меня до конца дней. К тому же эти суки отобрали у меня паспорт.

— Похоже, тебе придется играть по их правилам.

— Я ненавижу играть по чужим правилам.

— Давай посмотрим с другой стороны: все наркоманы умирают преждевременно. Если ты сейчас поборешь зависимость…

— Тогда меня погубят сигареты или скука. И все-таки в словах дока есть крупица здравого смысла. Поскольку Бундесрепублик оплачивает мне заменитель, я смогу сэкономить три сотни дойчемарок в неделю — во столько обходились мне мои наркоманские привычки. А лондонская галерея уже поднимает шум насчет тех трех полотен, что они ждут от меня в этом месяце. В той кипе почты, что ты принес мне на прошлой неделе, как раз было письмо, где они спрашивали, когда смогут ожидать доставку.

— Ты рассказал им, что произошло с полотнами?

— Ты что, сбрендил? Верный путь потерять заказ — это признаться в том, что картины, над которыми ты работал месяцами, уничтожены. Запомни, Томас, правило номер один в творчестве: никогда, никогда не говори тем, кто наделен властью или деньгами, сколько времени у тебя ушло на то, чтобы нарисовать или написать что-либо. Галеристу я ответил, что работа заняла больше времени, чем я ожидал, а письмо, которое он держит в руках, написано на больничной бумаге, поскольку я свалился от перенапряжения и усталости. Когда речь заходит о продлении дедлайна, художник всегда должен намекнуть на la souffrance[80], непременную составляющую творческого процесса. Я ожидаю его ответа из Лондона, но не сомневаюсь, что выиграю во времени, хотя у меня его совсем немного, поскольку надо еще платить по счетам.

— Так ты сразу примешься за работу?

— Дай мне сегодня прийти в себя. Но завтра же я отправлюсь к своему дилеру в Берлине, который снабжает меня красками и кистями и натягивает холсты, и договорюсь о доставке всего необходимого в течение двух дней. А потом — да, за работу. Хотя, конечно, сама идея начать все заново и рисовать без порошка, мягко говоря, довольно смелая.

Когда мы приехали домой, Аластер какое-то время просто бродил по свежевыкрашенной мастерской с ее отциклеванными и сияющими лаком полами. Она действительно выглядела девственно-чистой, и я заметил, как он смахнул набежавшие слезы, оглядывая свои хоромы. Когда он заговорил, его голос прозвучал чуть громче шепота:

— Я не заслуживаю такой доброты.

Мехмет покачал головой — намек на то, что не часто ему доводилось слышать от Аластера такие душевные признания.

— Ты прав, — сказал я. — Ты заслуживаешь дерьма. Но мы с Мехметом, два дурака, решили…

— Все-все, я заткнулся. Но прежде скажу вам: спасибо.

В этот момент я расслышал шаги на лестнице. Я обернулся и увидел Петру, которая стояла на ступеньках и выглядела потрясающе в джинсах и моей линялой джинсовой рубашке.

— Добро пожаловать домой, — сказала она Аластеру.

— Какое удовольствие видеть тебя, Петра.

— Ты знаешь, как меня зовут?

— Томас сказал. А еще признался в том, что он самый счастливый парень на свете.

Меня передернуло от такой неприкрытой наглости. Но Петра подошла ко мне, обняла за плечи и сказала:

— И он сделал меня самой счастливой в мире женщиной.

— Слава богу, что мы будем жить на разных этажах, — сказал Аластер, — потому что смотреть на такое счастье невыносимо. Мне необходимы негатив, меланхолия, уныние, чтобы…

— Заткнись, — вдруг произнес Мехмет, и в его голосе прозвучала резкость, которая удивила нас, и больше всего — Аластера.

— Ладно, ладно, — спохватился он. — Должно быть, я неправильно выразился.

— Вот именно, — сказал Мехмет. Впервые на моих глазах во взаимоотношениях этой пары менялся баланс сил.

— Прошу прощения, — тихо сказал Аластер. — Как ты очень скоро убедишься, Петра, я постоянно несу всякую ахинею.

— Следи за своим языком, — не унимался Мехмет.

— Похоже, сегодня бразды правления у моего друга.

— Я должен идти, — сказал Мехмет.

— Ты хочешь сказать, что не останешься на ланч? — спросила Петра. — А у меня варится соус для спагетти.

— В самом деле? — удивился я.

— Я просто подумала, что, когда Аластер вернется домой, было бы здорово нам всем вместе пообедать.

— С каждой минутой ты мне нравишься все больше, — воскликнул Аластер.

— Тогда я пойду займусь спагетти, — засуетилась Петра. — И, Аластер, я там купила тебе хлеба, сыра, кофе, молоко.

— Женись на этой женщине, — шепнул мне Аластер.

— Наверное, я так и сделаю, — сказал я, не сводя глаз с Петры.

— Я лучше пойду наверх. Надеюсь, ты останешься на ланч, Мехмет.

— Это невозможно.

— Тогда до скорой встречи, — сказала она. Сжав мою руку, она шепнула мне: — Смотри, поймаю тебя на слове. — И скользнула к лестнице.

— Ну не везунчик ли ты, сукин сын? — проворчал Аластер. — Она действительно прелесть.

— Согласен.

— Надеюсь, ты не просил ее готовить ланч для меня.

— Это целиком и полностью ее инициатива.

— Тогда ты вдвойне везунчик.

— А некоторые просто очень хорошие люди, — сказал я, выразительно глядя на Мехмета.

— Я знаю, — вздохнул Аластер. — И еще есть болваны, которые живут не с тем, с кем нужно.

В ответ на это Мехмет покачал головой, потом пробормотал: «Я должен идти» — и направился к двери. Аластер поспешил за ним. Я воспользовался этим как намеком на то, что мне лучше подняться к себе. Проходя мимо двери, я услышал то, чего никогда прежде не слышал: Мехмет злился, выговаривая что-то Аластеру на своем грубом немецком, а Аластер пытался его успокоить.

Толкнув свою дверь наверху, я увидел Петру, которая стояла у плиты перед огромной кастрюлей со спагетти, а рядом дымился ароматный соус. Она подбежала и обняла меня:

— Кажется, Аластер что-то не то сказал.

— Да уж, выступил.

— Мы ведь никогда не будем обижать друг друга, правда?

— Конечно будем. Но потом будем вымаливать прощение и предаваться бешеной страсти и…

Она закрыла мне рот поцелуем, и мы попятились к стенке. Петра обхватила меня одной ногой, просунула руку мне в джинсы и прошептала:

— Если бы не спагетти, я бы взяла тебя прямо сейчас.

— К черту спагетти.

— Но Аластер может зайти в любую минуту.

— К черту Аластера.

Когда мы неуклюже двинулись к спальне, в дверь осторожно постучали.

— Scheisse, — ругнулась Петра, одернула рубашку и бросилась к кастрюле со спагетти, которая уже норовила взорваться, в то время как я, застегивая на ходу джинсы, потащился к двери.

На пороге стоял Аластер. Глаза у него были красные.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Нет, — сказал он, заходя в комнату. — Только я мог разрушить все через пять минут после возвращения домой.

— Что случилось? — спросила Петра.

— Я довел Мехмета до ручки, он рассвирепел и сказал, что ноги его здесь больше не будет.

— Возможно, это просто чрезмерно бурная реакция, — предположил я.

— Нет, уже давно к этому шло.

— Дай ему успокоиться. Завтра же он вернется.

— Если бы. Я потерял его.

— Думаю, тебе надо выпить, — сказал я.

Аластер вытер слезы. Никогда еще я не видел его таким — таким распахнутым, таким уязвимым, таким печальным.

— Боюсь, не поможет.

Я откупорил бутылку дешевого итальянского белого вина, которое мы обычно пили с Петрой. Аластер быстро осушил два бокала и выкурил подряд две сигареты. И тут в нем как будто что-то щелкнуло — все горести были забыты, и за ланчем он развлекал нас историями из жизни богемы, засыпал Петру вопросами о ее друзьях-художниках из Пренцлауэр-Берга, поразив ее своей осведомленностью в восточногерманском искусстве. За разговорами он в одиночку осушил бутылку вина и в какой-то момент вдруг спохватился:

— О черт, я же забыл про метадон.

Он рванул из-за стола, и было заметно, что он изрядно подшофе.

— В моей жизни такое впервые, — сказала Петра.

— Да, он большой оригинал.

— Я имела в виду то, что мне еще не приходилось обедать с кем-либо, кто бросается из-за стола за метадоном.

— По крайней мере, он больше не колется.

— Знаешь, а мне он нравится. Он сумасшедший, обаятельный, и совершенно очевидно, что отчаянно ищет любви — и не находит ее.

— Полностью с тобой согласен. Но удивительно, как ты успела все это разглядеть за первым же ланчем.

— Я была замужем за человеком, очень похожим на Аластера. Правда, он не был геем. Нам с ним было довольно сложно. Вся его жизнь была затянувшимся перформансом, игрой на публику. Где бы он ни появился, он сразу притягивал к себе внимание своей эксцентричностью и чудаковатостью. Мог говорить самые невероятные вещи, зачастую высказывая людям в лицо все, что он о них думает, не заботясь о последствиях. Правда, ты рассказывал, что Аластер на редкость дисциплинированный, даже кололся аккуратно и по системе. Что же до Юргена… это был человек-фейерверк. Большой интеллектуал, с богатым воображением, фантастически остроумный, и поначалу это, конечно, цепляло. Но потом, когда мы стали жить вместе, когда слетела вся эта показуха, оказалось, что с ним невозможно находиться рядом. Тем более что он был насколько талантлив, настолько и недисциплинирован, да еще и решил бросить вызов властям предержащим. Если и было одно главное правило жизни в ГДР, так оно заключалось в том, чтобы найти какой-то способ сосуществования с системой, научиться говорить вслух то, что принято, и в то же время создать свой тайный мир, оберегая его от подлых служителей власти. Мне казалось, что мы создали такой мир в Пренцлаэур-Берге. Наш осей Гринвич-Виллидж. Но, в отличие от нью-йоркских художников шестидесятых, которым приходилось бороться за выживание, у нас, граждан ГДР, было большое преимущество — мы получали бесплатные квартиры, могли несерьезно относиться к своей работе, к тому же государство оплачивало наше богемное существование… до тех пор, пока мы не ставили под сомнение raison d’être[81] режима. Но в этом и была проблема с Юргеном. Его не удовлетворяла относительно легкая жизнь. Ему была необходима провокация. Не могу сказать, что он был так уж против режима, но, когда запретили одну из его пьес, сочтя ее чересчур экстремальной в своей озлобленности, он просто слетел с катушек. Я не раз говорила ему: «Напиши что-нибудь умное, но чтобы это приняли к постановке. Ведь все, что ты хочешь сказать, можно выразить более тонко и интеллигентно, не навлекая на себя еще большие неприятности». Он никогда меня не слушал. Я даже просила тех немногих из оставшихся у него друзей, чтобы они повлияли на него, урезонили. Но в Юргене была какая-то маниакальная упертость. Один наш знакомый джазовый пианист — лет десять он был Юргену как старший брат — сказал мне однажды, что мой муж превратился в камикадзе и готов уничтожить и себя, и тех, кто рядом.

Когда Петра сделала паузу и потянулась за сигаретами, я успел спросить:

— И он все-таки это сделал?

— Да. Он увлек за собой и меня, хотя я не проявляла никакого интереса к безумным политическим играм, в которые он ввязался ближе к концу. Это не имело значения.

«Вина по ассоциации» — в ГДР это серьезное преступление, особенно если «ассоциацией» выступает тот, с кем ты делишь постель.

— Его арестовали?

— Как ты думаешь?

— И тебя тоже?

— Это другая история, — сказала она. — Обними меня.

Я подошел к ней, поднял ее со стула и перенес на диван.

Мы очень долго лежали рядом, просто обнявшись, молча. Петра заговорила первой:

— Я ненавижу разговоры о прошлом.

— Но прошлое формирует нас настоящих и будущих. И в любом случае, я хочу знать о тебе все.

— А я хочу забыть все, что произошло в последний год моей жизни там. Стереть из памяти.

— Это было так ужасно?

Она лишь пожала плечами, потом сказала:

— Ты наверняка знаешь книгу Роберта Грейвза «Прости-прощай всему тому». Я постоянно призываю себя следовать этому совету из названия. Захлопнуть дверь за этим эпизодом моей жизни и никогда не оглядываться назад. Вот почему ты мне так дорог. Впервые за долгие годы я действительно вижу будущее, и оно не трагическое.

Интересно, что после этого разговора к теме мужа и прошлой жизни мы больше не возвращались. И не потому, что отстранились от всего, что было до нашей встречи, или просто не хотели вспоминать трудности, которые нам обоим пришлось пережить. Скорее Петра вырвалась из состояния уныния, которое охватывало ее всякий раз, когда она упоминала о бывшем муже или о жизни «там». Прошлое уже не тяготило ее, потому что она была счастлива в настоящем. И потому что наша с ней жизнь была легкой, динамичной, неподражаемой.

Поскольку заказ на книгу никто не отменял, я продолжал свое знакомство с городом. Письмо от моих издателей из Нью-Йорка сослужило мне хорошую службу, и меня допустили в американский сектор КПП «Чарли», где я провел целый день в компании американского военного, начальника караула. В другой день мне довелось пообщаться со швейцарским историком архитектуры, осевшим в Берлине. Он рассказал все, что только можно, об архитектурном наследии Альберта Шпеера, а заодно и поделился подробностями своей личной жизни, поведав о том, что его жена недавно сбежала с болгарским поэтом-эмигрантом, сочиняющим «модернистское восточноевропейское дерьмо, которое невозможно читать». В свою очередь американский военный обмолвился о том, что на родине, в какой-то коннектикутской дыре, у него остались жена и ребенок, но возвращаться к ним он не собирается. Среди моих собеседников оказался и пожилой афроамериканец, джазовый пианист Бобби Блейкли, который по вечерам играл в баре отеля «Кемпински». Он жил все в той же маленькой комнате в районе Шпандау, где поселился с тех пор, как приехал в Берлин в конце 1950-х. Экспатриант «без корней», без друзей, его уже ничто не связывало с родиной, зато каждый вечер начиная с 1962 года (когда получил эту работу) он приходил в «Кемпински» играть джаз.

Эти истории увлекали меня, и не только потому, что жизнь каждого человека — своего рода роман; я все больше убеждался в том, что уникальный портрет Берлина можно создать только через судьбы людей, которые встречаются на моем пути. Теперь я точно знал, что в моей книге будут и Омар, и кафе «Стамбул»; возможно, появится и новый Аластер, коренной лондонец; Мехмет, наверное, станет иранцем; а нашу квартиру придется переместить в другой конец Кройцберга — может, даже в мрачное захолустье, где жила Петра.

А что же с моими заметками о жизни с Петрой? Собирался ли я использовать их в качестве материала для книги? В то время я говорил себе, что лишь пытаюсь выразить написанным словом свои впечатления и мысли об этой столь значимой перемене в моей жизни. Но правда лежала глубже. Если ты пишешь, то все становится материалом. И еще во мне крепло ощущение, что, перенося на бумагу все происходящее, я как будто пытаюсь убедить себя в том, что это не выдумка, а явь, что да, я действительно встретил любовь всей своей жизни.

Каждое утро я просыпался и видел рядом с собой Петру. Я просто смотрел на нее, спящую, и картинка меня завораживала; потом она открывала глаза, видела меня и улыбалась, касалась моего лица и всегда шептала: «Это ты».

Когда она уходила на радио, я проводил остаток утра за работой, а потом присоединялся к Фитцсимонс-Россу за ранним ланчем в кафе «Стамбул» — это стало нашей новой традицией. На следующий день после выписки из госпиталя он отправился заказывать необходимые кисти и краски и несколько часов кряду заставлял хозяина магазина художественных товаров (paint meister[82], как называл его Аластер) смешивать разные тона голубого цвета, пока не добился нужных оттенков лазури, аквамарина, кобальта и бирюзы. Вскоре в мастерскую доставили три заново натянутых холста. На третий день, спустившись утром в мастерскую, я застал Аластера за работой. В наушниках, с кистью в руке, он выписывал круги перед холстом, как матадор, прицеливающийся к своей кровожадной жертве. Вдруг, в какое-то неуловимое мгновение, полоска синего кобальта хлестнула по холсту. Завороженный, я наблюдал, как белое полотно постепенно тонет под натиском синевы. Любуясь Аластером, который с такой горячностью снова окунулся в работу, я думал об одном: его мужеству можно только позавидовать. Не каждому дано подняться после такого удара.

— Если бы не еженедельная экономия в триста дойчемарок, я бы завтра же помчался за порошком, — громко возвестил он за ланчем в «Стамбуле», нисколько не стесняясь присутствия Омара и официантов.

— Ты бы еще погромче об этом говорил, чтобы долетело до ушей копа на улице, — возмутился я.

— Насколько мне известно, за противозаконные желания не сажают. Как бы то ни было, отцы города знают, что наркоманы придают этой дыре определенный колорит. Я вообще считаю, что они должны приплачивать нам, чтобы мы кололись на фоне живописных достопримечательностей. Кстати, то, что ты сейчас слышишь, это один из побочных эффектов метадона — потребность пороть чушь. Вот из того же разряда: ответь мне, каково это — быть таким отвратительно влюбленным?

— Восхитительно до тошноты.

— Я вижу. Советую быть поосторожнее с этим. Слишком много счастья — это катастрофа для художника. Какое может быть творчество без чувства утраты, без frisson[83]?

— Это все дилетантские бредни, и ты это знаешь.

— И много, по-твоему, счастливых людей в так называемых творческих профессиях? Назови хоть кого-нибудь.

Я задумался.

— Пожалуй, никого, — сдался я.

— О чем я тебе и толкую.

— Хорошо, скажи, много ли по-настоящему счастливых людей вне так называемых творческих профессий?

Аластер ответил без колебаний:

— Ни одного. Но посмотри на себя. Ты сейчас на пути к счастью, хотя каждый твой шаг омрачен всем этим merde[84]из детства.

— Я уверен, со временем это пройдет.

— Нет, продолжай злиться. Иначе захлебнешься в потоке счастья с фройляйн Дуссманн. Из своего недолгого общения с ней я сделал вывод, сэр, что вы тоже очень положительно на нее влияете. У нее ведь тоже есть тени прошлого?

— У всех они есть.

— Я умолкаю.

— Вот и хорошо, — сказал я.

Если только отношения не находятся на грани разрыва, когда необходимо поделиться своими переживаниями с хорошим другом, одно из негласных правил любви запрещает обсуждать с кем бы то ни было беспокойство, тревоги, страхи человека, которого ты боготворишь. Это не только предательство по отношению к нему, но и искажение глубинного смысла любви как преграды, возведенной вами против вторжения зла из внешнего мира. Ну, или, по крайней мере, такова романтическая утопия.

Но эта утопия стала реальностью в нашей с Петрой жизни. Когда по вечерам она возвращалась домой — раздраженная и измотанная работой на «Радио „Свобода“», — я встречал ее бокалом вина, и она тут же забывала о своих обидах и усталости. Так же и я, когда случался творческий застой или мне казалось, что книга напоминает рыхлое месиво, с приходом Петры оживал и к концу вечера снова с оптимизмом смотрел на свою работу… возможно, потому, что с Петрой просто вспоминал о том, что жизнь — это океан возможностей.

Неизменной темой наших разговоров оставался Павел. Петра продолжала настаивать на том, чтобы держать наши отношения в тайне. Так что в те редкие моменты, когда я приходил на «Радио „Свобода“» для встречи с Павлом или на запись, мы приветствовали друг друга дружески, но формально, если случайно сталкивались в коридоре или офисе.

— В нашем замкнутом мирке и поговорить-то особо не о чем, — объяснила Петра. — Так что местные сплетники с удовольствием почешут языки, обсуждая мою «интрижку» с новым автором, да еще и присочинят немало.

— Ну, если только кто-нибудь не увидит нас целующимися на улице… а иначе как узнают, что мы вместе?

Но именно это и случилось. Как-то вечером мы пошли на фильм Билли Уайлдера «Квартира» в кинотеатр «Делфи» возле станции метро «Зоопарк». После сеанса мы вышли на улицу, я притянул к себе Петру, и мы стали целоваться, когда вдруг за моей спиной прозвучал голос:

— Как мило.

Это был Павел, и он тоже шел в кино. Мы тотчас отпрянули друг от друга. У Петры был вид испуганного оленя, захваченного светом прожекторов. Постепенно шок сменился чувством неловкости, поскольку Павел разглядывал нас с нескрываемым злорадством. К тому же выглядел он далеко не трезвым.

— Очень интересно, — продолжил он. — А я-то думал, что диссиденты не умеют таиться.

— Довольно, — прервал его я.

— А, американский мачо встает на защиту печальной émigré.

— Пойдем отсюда, — сказал я Петре.

— Пойдем отсюда, — повторил Павел, копируя мой акцент. — Вполне в духе автора глянцевого журнала, который претендует на серьезность.

— Ну и дерьмо же ты, — сказала Петра.

— А ты посредственность, возомнившая себя…

И вот тогда я его ударил. Прямо в живот. И сам опешил от собственной смелости. Я ни разу в жизни никого не ударял. Пока он, согнувшись пополам, блевал алкоголем, который закачал в себя за этот вечер, мы с Петрой поспешили к метро. Мы не проронили ни слова, пока не сели в вагон.

— Господи, не могу поверить, что это произошло, — сказал я, качая головой.

— А ты здорово ему врезал.

— Надеюсь, с ним все в порядке.

— Он это заслужил.

— И все равно я немного в шоке.

— Он мерзкий маленький деспот, и спасибо тебе, что ударил его за меня.

— Как ты думаешь, он попытается…

— Уволить меня? Сомневаюсь, поскольку герр Велманн знает, что Павел подкатывал ко мне и неоднократно угрожал, когда я отказалась с ним спать. Велманн тогда предупредил его, и домогательства прекратились. Он не осмелится мстить мне. А вот с тобой…

— Я не держусь за «Радио „Свобода“», проживу и без них.

— Не горячись. У меня никогда не было мужчины, который защитил бы меня. Так что, если Павел попытается ставить тебе палки в колеса, я поговорю с Велманном. Конечно, о том, что мы вместе, теперь узнает весь офис.

— Это так плохо?

— Мне плевать, кто что подумает. Если меня спросят, я скажу правду: что ты мужчина, которого я люблю.

Как оказалось, Петре не пришлось выступать с такими заявлениями, поскольку после инцидента Павел сказался больным и несколько дней не выходил на работу. Когда же он все-таки вернулся к исполнению своих профессиональных обязанностей и постучался в стеклянную перегородку офисного закутка Петры, то был сама деловитость — вручил ей сценарий на перевод, рассказал, что слег с «тяжелым желудочным гриппом», поинтересовался, как у нее дела, и вообще был любезен и дружелюбен, как никогда. В тот же день он оставил для меня сообщение в кафе «Стамбул» с просьбой перезвонить. Мой звонок он воспринял с энтузиазмом, был предельно вежлив и предложил написать очерк о наследии фон Караяна в Берлинской филармонии. Срок был три дня, а гонорар он посулил в 2000 дойчемарок — раза в четыре больше, чем платил обычно.

— Не слишком ли щедро? — удивился я.

— Думаю, ты этого заслуживаешь, — ответил Павел, и в его голосе не было ни трусливых, ни заискивающих ноток. — В конце концов, ты у нас один из лучших авторов.

Разумеется, я написал очерк о фон Караяне. Петра сделала перевод. Когда мы с Павлом шли в студию записывать текст, в коридоре случайно столкнулись с Петрой. Мы все обменялись любезностями. В тот вечер, дома, она сказала:

— Думаю, то, что ты ему врезал, пошло Павлу на пользу. Хотя на работе никто не знает, что произошло, все в один голос говорят, что парень стал вести себя цивилизованно… во всяком случае, пока.

— Слушай, когда я получу эти две тысячи дойчемарок, почему бы нам не спустить их на поездку в Париж?

— Ты серьезно? — изумленно спросила она.

— Конечно серьезно, — ответил я. — Сегодня ровно три месяца, как мы вместе. Какая-никакая, а годовщина все-таки. И мы должны ее отметить чем-то экстравагантным и особенным. Так что говори, когда…

— Было бы здорово побыть там четыре-пять дней. Может, мне удастся взять несколько выходных. В общем, ты только скажи, и я все устрою. Париж… Даже не верится.

На следующее утро — была суббота — Петра встала рано. Когда я проснулся, квартира сияла чистотой — обычно мы вместе занимались уборкой, — а сама она, вернувшись из прачечной, уже стояла за гладильной доской.

— Ну зачем ты хлопотала? — проворчал я, когда она принесла мне кофе в постель.

— Просто не могла спать, и мне нужно было чем-то занять себя.

Я окончательно проснулся и потянулся к ней.

— Что-то не так? — спросил я, взяв ее за руку.

Она села на край кровати, но как будто избегала встречаться со мной взглядом.

— Да нет, обычные переживания из-за работы, вот и все, — сказала она и, закусив губу, полезла в карман рубашки за сигаретой.

Я тотчас оторвался от подушки:

— Это не из-за работы. Ведь так?

— Я должна была рассказать тебе об этом неделю, месяц назад… но я боялась.

— Но почему?

— Боялась, если ты узнаешь…

— Узнаю что?

Она встала и прошла в другой угол комнаты, села в кресло. Ее глаза наполнились слезами, и видно было, что она еле сдерживает рыдания. Я бросился к ней, заключил ее в объятия и стал укачивать как ребенка.

— Я виновата, — прошептала она сквозь слезы. — Я так виновата.

— В чем виновата?

— Мне так плохо сегодня… потому что…

— Говори же.

— Сегодня день его рождения.

— Чей день рождения?

Она высвободилась из моих объятий и отвела взгляд в сторону:

— День рождения моего сына, Йоханнеса. Сегодня ему исполняется три года.

Глава седьмая

В течение часа Петра говорила не останавливаясь — и в этом потоке откровений мне открылась страшная правда ее жизни.

— Мне надо было тебе сразу рассказать о себе и Юргене. Да, он был моим мужем. Да, мы прожили вместе почти шесть лет. Я была очень молода, когда мы познакомились. До него у меня два года были отношения с мужчиной по имени Курт, он был на двадцать лет старше меня и работал режиссером программ классической музыки на государственной радиостанции. Курт был очень спокойным, очень образованным и безнадежно женатым человеком. Я тогда только что окончила университет, и меня пригласили переводчиком в государственное издательство. Жила я в крохотной комнатке в Митте. Девятиметровой, с малюсеньким окошком. В углу умещались плитка, умывальник и мини-холодильник. Ванная размером с узкий клозет. Отсутствие дневного света. Одинокая кровать. Стол и стул. У меня было радио, немного книг и так, кое-что по мелочи. Но это был мой первый собственный угол. Я нашла через кого достать несколько банок краски, кисти — это был дефицит — и нарисовала фреску на стене, что-то в духе «Алисы в Стране чудес». Но даже и с этим ярким пятном мое жилище больше напоминало унылую темницу, одиночную камеру, которая оживала только с приходом Курта, три раза в неделю, с шести до восьми вечера. Курт был потрясающе талантлив, из него мог бы получиться пианист концертного уровня, но почему-то ему не везло. Его послали в Москву, в консерваторию, но русские преподаватели посчитали его всего лишь «средним дарованием» и не увидели в нем музыканта с будущим. Так что, вернувшись в ГДР, он получил работу в государственной радиовещательной компании и время от времени выступал с концертами в маленьких концертных залах в провинции. Вскоре он познакомился с довольно властной женщиной по имени Хильдегарде. Она родила ему троих детей. Все они жили в трехкомнатной квартире в районе Панков. Он чувствовал себя в ловушке. Однажды он пришел к нам в издательство, куда его пригласили как консультанта по книге канадского музыковеда. Так мы и познакомились. Помню, за чашкой чая в кафе на Унтер-ден-Линден Курт рассказывал мне, что перед ним была поставлена задача проверить, насколько «идеологически выдержан» текст книги. Я хохотала, в то же время восхищаясь его смелым сарказмом. Мне было всего двадцать два года, и у меня не было бойфренда. Так что…

Это продолжалось два года. Как всегда в подобных романах, для третьей стороны — то есть для меня — это была не жизнь, а сплошные муки. Курт был слишком сентиментальным и навечно застрял в своем неудачном браке. Ты и сам знаешь, как это происходит со многими. Они думают, что выхода нет, даже если их жизнь напоминает ад. Я все ломала голову, как же мне выбраться из этой жуткой однокомнатной квартиры и печального романа с очень ярким, но безнадежно пассивным человеком.

Потом я познакомилась с Юргеном на вернисаже в чьей-то квартире в Пренцлауэр-Берге. Не могу сказать, что он был самым привлекательным мужчиной. Коренастый, бородатый, прожорливый, и если б ты знал, сколько он курил. Три пачки в день. Но в то время он был многообещающим молодым сценаристом. Я читала про него статью в «Нойес Дойчланд», и в одном литературном журнале очень хвалили его блестящую первую пьесу — Die Wahl[85], — которая, собственно, и была о выборе, который делает человек. Действие происходило на военном заводе после взрыва, унесшего жизни нескольких рабочих. Как выяснилось, управляющий — ради выполнения плана — экономил на технике безопасности.

Хотя пьеса никого впрямую не обвиняла, было совершенно очевидно, что Юрген указывает на государственную бюрократию с ее маниакальной гонкой за показателями с целью убедить всех в том, что пятилетний план работает. В пьесе было много и психологических нюансов, ведь все участники конфликта пытались переложить на других ответственность за смерть десятка рабочих. В этом был глубинный замысел сценариста. Он вроде бы разыгрывал пролетарскую карту, но в то же время предлагал задуматься о личности, поставленной перед сложным выбором. Юрген тогда взлетел на вершину славы.

Разумеется, я видела пьесу в ее оригинальной, берлинской постановке. Зная о том, какого внимания, в том числе и со стороны женщин, был удостоен автор, я даже не предполагала, что он может заинтересоваться мной, ведь он мог покорить любую.

Но, к моему великому удивлению, он почему-то выбрал меня. У него была довольно большая, по берлинским меркам, квартира — шестьдесят квадратных метров — в Пренцлауэр-Берге. Талант к домашнему хозяйству у него отсутствовал, так что жилище было порядком запущено. Но после моей каморки квартира Юргена на Яблонски-штрассе казалась мне виллой. И к тому же окружение было богемным, ведь его соседями были литераторы, актеры, художники. Неожиданно для себя я стала членом артистической общины. Друзьям Юргена действительно удалось создать что-то вроде государства в государстве. Да, мы знали, что за нами наблюдают. Да, иногда мы втайне задавались вопросом, кто из нас мог постукивать в Штази о том, чем мы занимаемся, поскольку в любой группе обязательно находились люди, завербованные тайной полицией. Это был общеизвестный факт.

Как бы то ни было, я полюбила свою новую жизнь в Пренцлауэр-Берге, мне нравилось быть частью этой тусовки. Была только одна проблема. Я никогда по-настоящему не любила Юргена. По правде говоря, и он-то меня не любил. Поначалу он был увлечен мною. Потом я переехала к нему. Мы стали близки. В те редкие дни, когда он не был пьян, занимались сексом. А так… скорее мы напоминали двух людей, которых случайно забросило в совместную жизнь — утилитарную, но не лишенную смысла. Одно могу сказать: наше богемное существование в Пренцлауэр-Берге никогда не было скучным.

Но тут, совершенно неожиданно, я забеременела. Это произошло по недоразумению. В моей диафрагме оказалась крохотная дырочка, которую я не заметила.

«Наверняка сделано в Халле, — так прокомментировал это Юрген. После неудачной шутки он пожал плечами и сказал: — Если хочешь оставить его — пожалуйста, но это будет целиком и полностью твоя ответственность».

В ГДР аборты всегда были альтернативной формой контроля рождаемости. Получить разрешение было проще простого. Мне хватило и пяти минут, чтобы принять решение. Я была беременна. У меня было так мало счастья в жизни. И, какой бы обидной ни была реакция Юргена — он говорил о нашем ребенке как о неодушевленном предмете, — я безумно хотела стать матерью.

«Я оставляю ребенка», — заявила я.

«Это твое дело», — сказал в ответ Юрген.

Его слова оказались не пустым звуком. Все девять месяцев он вел себя так, будто беременность была каким-то второстепенным событием в нашей жизни. Когда по утрам меня тошнило, когда я ходила сдавать анализы на желтуху, когда на большом сроке для меня уже было мукой подниматься по лестнице с тяжелыми сумками, когда отошли воды и меня срочно повезли в больницу, когда роды прошли с осложнениями и наш сын пять дней находился в барокамере… и были большие сомнения в том, что он выживет… в эти драматические моменты Юргена не было рядом со мной. Да, он по-прежнему жил в нашей квартире. Да, он с аппетитом уминал еду, которую я должна была для него готовить, носил одежду, которую я должна была стирать и гладить. И да, как-то в субботу — я тогда была уже на третьем месяце беременности — мы отправились в загс на Унтер-ден-Линден, и в присутствии всех наших друзей из Пренцлауэр-Берга нас официально объявили мужем и женой. Ты спросишь, зачем мы устроили этот балаган, если между нами не было никакой любви? Я настояла, потому что это гарантировало мне проживание в его квартире и некоторые материальные преимущества, которых я была бы лишена, если бы осталась незамужней. Да, на церемонии я играла роль счастливой невесты. Потом замечательный скульптор по имени Юдит, которая создавала великолепные абстракции, официально так и не признанные, устроила для нас вечеринку в своей квартире. И снова я изображала счастье, даже когда Юрген так напился, что упал на диван и неприлично захрапел.

Помню, двое ребят из нашей компании — оба писатели-романисты, которых упорно отказывались публиковать, — помогли дотащить его до дома. Они едва удерживали его — в ту пору уже толстого, — отрыгивающего и распевающего дурацкие песенки. В какой-то момент он вдруг выкрикнул:

«Я слишком молод, чтобы приговаривать меня к отцовству!»

Они аж побледнели от этой пьяной выходки и шепнули мне: «Не слушай его. Он просто идиот!», но я знала, что в его словах куда больше правды, чем могло кому-то показаться.

Когда они наконец привели его домой и он рухнул на кровать, помню, я забилась в старое разбитое кресло и проревела битый час. О чем были мои слезы? Я плакала, потому что была одинока в этом мире, в этом фиглярском браке и шутовской стране, которая держит своих граждан взаперти, под постоянным наблюдением, потому что и сама знает, что это пародия на государство, его лживая версия. Даже мои родители не потрудились приехать ко мне на свадьбу — у папы была программа, которую он должен был выпускать в тот день, а мама, я знала, проводит уик-энд со своим любовником в его милом коттедже, пока жена и дети отдыхают в какой-то профсоюзной здравнице на Черном море. Да мне, собственно, уже было все равно. Я давно смирилась с их равнодушием. Как и с равнодушием Юргена. А свою маленькую жизнь, ограниченную тесными рамками, воспринимала как обязанность. Но вот что меня всерьез беспокоило, так это сознание того, что мой выбор не сулил ни счастья, ни перспективы. Да, понятно, что возможности, которые открывала жизнь в ГДР, никак нельзя было назвать безграничными. Но среди моих знакомых и друзей было немало тех, кто был счастлив в браке, в отношениях. А что выбрала я? Безразличие, апатию, отчужденность, и все ради шестидесяти квадратных метров в Пренцлауэр-Берге.

Юдит стала моим ангелом-хранителем. Она помогла мне пережить все месяцы беременности. Она была моей «жилеткой», куда я могла поплакаться. Пару раз она даже устраивала выволочки Юргену и в конце концов все-таки заставила его делать еженедельные закупки и забирать меня из больницы после обследования. Но в ту ночь, когда родился Йоханнес, мой муж был в Дрездене на премьере своей пьесы. Со мной в больнице была только Юдит. Роды были тяжелыми, мне сделали анестезию, от которой я была такая сонная, что даже не помню момент, когда мой сын появился на свет. Как только я очнулась, меня охватила паника, поскольку ребенка рядом не было. Пришла медсестра и сказала, что во время родов произошло обвитие шеи мальчика пуповиной. Тогда я и узнала, что у меня родился сын и что сейчас он подключен к аппарату искусственного дыхания. Я настояла на том, чтобы увидеть его. Была глубокая ночь, Юдит уже ушла домой. Они подвели меня к этому агрегату, который напоминал монстра из фантастического фильма, и там лежало крохотное существо с трубками во рту и в ноздрях. Машина тяжело и громко дышала, поддерживая жизнь в моем ребенке. Меня пытались заставить вернуться в палату и хотя бы немного поспать, но я отказывалась. Старшая медсестра — строгая гранд-дама — все-таки приказала мне уйти, пригрозив сообщить властям о моем «антиобщественном поведении». Вот тогда я начала кричать, что она может привести сюда хоть Штази, но я не оставлю своего ребенка одного.

К счастью, на дежурстве был молодой доктор — по фамилии Мюль, — и он вошел в палату как раз в тот момент, когда эта сука-медсестра угрожала сдать меня в полицию. Он немедленно отозвал ее в соседнюю комнату. Я слышала, как она злилась, выговаривала доктору, что, хотя он «выше ее по должности», эта палата вот уже двадцать лет находится в ее подчинении и ни один молокосос не имеет права указывать ей. Доктор оказался не робкого десятка. Он сказал, что она ведет себя неподобающим образом по отношению — я навсегда запомнила эту фразу — «к отважной молодой женщине, которая только что подарила нашей демократической республике сына». Я догадалась, что доктор уже поднаторел в идеологических баталиях и освоил язык, которым можно было воздействовать на таких, как она. Более того, он назвал ее действия реакционными и буржуазными, пообещав доложить в профсоюз о ее «авторитарном поведении». Она тут же сникла. Доктор вернулся в палату и сказал, что мне сейчас же принесут кровать и я смогу спать рядом с сыном, а самое главное, он верил, что мальчик выживет.

Йоханнес — так я назвала своего малыша — действительно справился. Уже через пять дней мы были дома. Дай бог здоровья Юдит. У нее самой детей не было, но она нашла у кого-то из своих соседей кроватку и старую коляску. Пока я была в больнице, она пригласила друзей-художников разрисовать маленькими звездочками и полумесяцами небольшой альков в комнате, куда я поставила кроватку.

Когда мы с сыном вернулись домой, Юргена не было, и никто не знал, где его искать. Он явился лишь дня через три — небритый, грязный, пропахший женщинами. Казалось, он пил не просыхая всю неделю. Да и не спал, наверное, столько же — может, поэтому у него так обострились чувства. Когда он увидел своего сына и впервые взял его на руки, то расплакался и рыдал с полчаса. Я решила ничего не говорить и не мешать ему, поскольку он правильно держал Йоханнеса. И что же он сделал, когда успокоился? Он передал мне ребенка, поцеловал в лоб и сказал, что раскаивается в своем ужасном поведении, пообещав, что теперь все изменится. Потом прошел в нашу спальню, разбросал по полу свою пропотевшую, вонючую, в пятнах губной помады одежду, завалился в постель и проспал двенадцать часов кряду.

Когда он проснулся, было пять утра, и я уже часа три как не спала, поскольку Йоханнес плакал от колик. Юрген настоял на том, чтобы я легла, тем более что я как раз покормила Йоханнеса. Он сказал, что присмотрит за ребенком. Я отключилась часов на пять — впервые с рождения сына — и, проснувшись, увидела, что Юрген спит на диване с Йоханнесом в обнимку. Эта трогательная сцена «отец/ сын» и Йоханнес так доверчиво прижался к нему — вселила в меня надежду на то, что Юрген одумался, что отцовство сделает его более ответственным и мы наконец-то станем семьей. Возможно, я надеялась и на то, что слезы, которые он пролил, впервые увидев сына, были выражением его любви ко мне, которую он все никак не мог проявить. Теперь я знаю, что это самая опасная мечта в отношениях, изначально неправильных, — вера в то, что со временем человек тебя полюбит и ты тоже сможешь полюбить его. Это катастрофа, потому что ты хватаешься за надежду, которая — из душе ты это понимаешь — не более чем иллюзия.

И все равно я жила этой надеждой. В течение месяца Юрген демонстрировал все признаки того, что хочет наконец-то стать отцом и мужем. Он перестал напиваться, пытался сбросить вес и даже начал убирать за собой. Казалось, он с удовольствием гулял с коляской, возился по дому и снова занимался со мной любовью. Не могу сказать, что секс с Юргеном когда-либо меня удовлетворял. Он был очень тороплив, ему не хватало нежности и чувственности. Даже когда он не был пьян, от него плохо пахло. Но я ведь знала все это с нашей первой ночи. И все-таки решила с ним остаться. Почему мы так часто отказываемся доверять своим инстинктам, вместо этого уговаривая себя смириться с тем, что априори ущербно, неправильно?

Но когда в твоей жизни появляется ребенок — которого ты обожаешь безмерно, который становится для тебя всем на свете, без которого твоя жизнь не имеет смысла, — можно закрыть глаза на все недостатки его отца. Или, по крайней мере, я так думала. Как думала и о том, что мы преодолели кризис, что теперь наконец-то становимся семьей.

А потом случилось так, что фильм, сценарий для которого написал Юрген по заказу государственной киностудии ДЕФА, неожиданно запретили за две недели до начала съемок.

Сценарий был насколько блестящий, настолько и провокационный. Главный герой — прогрессивный писатель, который в последние месяцы нацистского правления попадает в тюрьму, где двое эсэсовцев избивают его до полусмерти, так что он впадает в кому и просыпается через семь лет, но уже в новой стране под названием ГДР. И тут он обнаруживает, что социалистический рай, о котором он когда-то мечтал, оказывается блефом.

Помню, я впервые прочитала этот сценарий еще до рождения Йоханнеса и сразу сказала Юргену, что вряд ли ДЕФА примет его к постановке. Но в 1981 году в какой-то момент случился проблеск либерализма, и власти даже поощряли писателей и режиссеров к более критическому взгляду на жизнь в нашей «гуманистической системе». Поэтому Юрген был уверен, что фильм будут снимать. Уже выбрали режиссера и актеров, определили места съемок, когда вдруг сценарий попал к какому-то деятелю из министерства пропаганды, и директора ДЕФА вызвали «на ковер» и дали понять, что такой «откровенный пасквиль» не пройдет ни при каких обстоятельствах. Тот же чиновник передал все материалы в Штази. Юрген неожиданно исчез на целых шесть дней. Я была вне себя, думала, что с ним что-то случилось. И вот, как-то на рассвете, он вернулся, рассказав, что его продержали в одиночке — похоже, в Хохеншонхаузене, печально знаменитой тюрьме Штази. Правда, он не был в этом уверен. Как он объяснил, его посадили в фургон и несколько часов катали по городу, пытаясь дезориентировать. Мы оба знали об этой тактике Штази при арестах. Юрген сказал, что его очень долго держали в этом фургоне, а ближе к ночи привезли к какой-то тюрьме. Он не особо распространялся о том, что происходило с ним потом, сказал только, что дважды в день его допрашивали — всегда днем, как «предписывает гуманная политика» государства, — а потом держали в одиночной камере, без книг, без ручки и бумаги и прочих атрибутов цивилизации. Когда я спросила, чего они добивались от него на допросах, он резко замолчал. Все знали, что вырваться так быстро из лап Штази можно, только сдав кого-нибудь из своего окружения. Когда Юрген строго-настрого запретил мне говорить кому бы то ни было о том, что его задержала Штази, — и по выражению его лица было видно, что он уже жалеет о том, что вообще доверился мне, — я поняла, что его все-таки вынудили назвать некоторые имена, хотя называть было и некого. На самом деле он панически боялся, что просочатся слухи о его задержании, у него даже развилась паранойя, и мне приходилось вновь и вновь обещать ему, что я буду молчать. Что, разумеется, я и делала.

После этого случились еще два события. В течение следующего года стало понятно, что из популярного молодого сценариста Юрген превратился в безработного. Он обращался во многие театры по поводу заказов, обещанных ему на волне успеха «Выбора», но от него шарахались как от чумы. Такая же ситуация складывалась на телевидении и радио. В результате Юрген лишился профессиональной идентичности, на которой держалось его хрупкое душевное равновесие. Поначалу он попросту ушел в себя, по нескольку дней ни с кем не разговаривал. Потом, сразу после того, как какая-то мелкая театральная компания отказала ему в заказе на пьесу, он снова исчез, теперь уже на две недели, и явился все в том же растрепанном, жутком виде, как это бывало прежде. Когда я спросила, где он был, он ответил: «Везде». И рассказал о четырнадцати днях бесцельных скитаний по стране, о том, как ночевал на полу в квартирах приятелей, иногда в дешевых гостиницах, бывало даже, что и в поездах, а то и неизвестно где, подумывая о том, чтобы броситься под поезд. Но вот однажды, как он рассказывал, когда он стоял на платформе во Франкфурте-на-Одере, прямо на польской границе, на него снизошло озарение. Он задумал написать собственную эпопею «Кольцо нибелунга», взяв за основу историю ГДР. Это была бы масштабная постановка из пяти четырехчасовых спектаклей с участием сотни актеров. Он очень долго описывал мне в деталях, как будут переплетаться все части цикла. В нем опять полыхал творческий огонь, он говорил с такой страстью, одержимостью, что у меня было полное ощущение, что он впал в транс. Всю следующую неделю он то и дело заводил разговор о своем шедевре, восточногерманском эпосе, который рождался в его голове. Этот монолог все больше походил на бред сумасшедшего, и я уже всерьез начала опасаться за его душевное здоровье.

Примерно в это же время мы отпраздновали первый день рождения Йоханнеса. Я уже девять месяцев как работала, каждый день оставляя Йоханнеса в яслях в Пренцлауэр-Берге и забирая его после работы, поскольку Юрген теперь писал каждый вечер, с десяти часов до рассвета, выпивая в процессе по бутылке водки — в ГДР она была дешевой. Он уже стал болезненно толстым, редко выходил из дому. Просыпаясь в три часа пополудни, он сразу садился есть. Чем глубже он погружался в свою пьесу, тем дальше уходил от реальности, пока не дошел до такой точки, когда и вовсе забыл о существовании семьи. Я нашла ему раскладушку, которую он поставил в альков, ставший его кабинетом. Когда он окончательно отгородился от нас с сыном, я возвела свою стену. Я оставляла ему еду. Я стирала его одежду. Раз в неделю пыталась разобраться в том хаосе, в который он превратил свой так называемый кабинет, стелила ему свежее постельное белье. Все остальное время я была с Йоханнесом. Спасибо сыну. Его присутствие в моей жизни спасло меня от помешательства в тот год. Он был таким тихим ребенком, иногда будто замыкался в себе. Но, когда я брала его на руки, он всегда улыбался, радостно угукал. Если не считать тех беспокойных первых дней жизни, когда его мучили колики, он оказался спокойным маленьким мужчиной. Поскольку его отец прописался в бывшей детской, я была счастлива, забрав сына к себе в спальню, и часто укладывала его с собой, разговаривала с ним, смешила его, помогала ему играть с плюшевыми игрушками, которые сделала замечательная Юдит. Она постоянно крутилась у нас дома, с радостью забирала Йоханнеса к себе, когда я хотела сходить в кино или театр, всегда помогала, когда у Юргена случались обострения.

Я знала, что мой муж занимается сизифовым трудом, что эта безумная драматическая затея — «самое важное произведение немецкой драмы со времен „Фауста“ Гёте», как он объявил однажды вечером, будучи довольно трезвым, что еще больше настораживало, — в лучшем случае обречена на провал. Все знакомые из нашего круга стали избегать Юргена, поскольку было очевидно, что он вошел в некую зону отчуждения. С его карьерой как писателя было покончено, если только он не собирался заняться публичной самокритикой или превратиться в партийного лизоблюда. Я почти не сомневалась в том, что в душе он и сам понимает реальность происходящего. Между тем он жил по сценарию: «Я напишу шедевр… его будут ставить во всех театрах страны… меня признают гением и наградят Ленинской премией по литературе, я буду реабилитирован и снова стану всенародным любимцем», который позволял ему не замечать чудовищной правды и продолжать существование в привычном режиме. Юрген действительно провел весь тот год в работе. Я его практически не видела. Мы даже не разговаривали. Но его трудоспособность была бешеной. Каждая пьеса цикла составляла страниц двести пятьдесят, и каждый вечер он как заведенный садился за свой письменный стол.

Он закончил четвертую часть своей эпопеи в три часа утра. Это было года полтора назад. Дописав последнюю строчку, он завопил что есть мочи. Я это знаю, потому что спала с Йоханнесом в соседней комнате. Он разбудил нас, его вопли переросли в истерические рыдания, Юрген плакал и говорил мне, что теперь мы спасены, что его блистательная работа изменит нашу жизнь, что теперь мы будем жить на одной из тех роскошных дач на берегу Гроссер Мюггельзее, где обитали именитые писатели. «Я буду первым писателем ГДР, получившим Нобелевскую премию по литературе! — провозгласил он однажды вечером, когда мы пригласили в дом друзей. — Вы все будете хвастать знакомством со мной».

То, что, как я подозревала, должно было случиться, все-таки случилось. Все три месяца отказ следовал за отказом, и это добивало Юргена. Мало того, некоторые театры, которым он предложил свой цикл пьес, посчитали своим долгом доложить Штази о «сумбурной халтуре с глубоко антиобщественным подтекстом», как выразился следователь, который допрашивал моего мужа. На этот раз его «пригласили» прийти на беседу в полицейский участок. И пока только предупредили, чтобы он не пытался распространять свою пьесу даже для чтения. «Вам следовало бы сменить род занятий», — посоветовал ему коп.

С допроса Юрген вернулся домой и залпом осушил бутылку водки. Потом схватил рукопись, сел в трамвай и поехал в Berliner Ensemble — театр, который создал в ГДР сам Брехт. В тот вечер там проходила премьера новой пьесы Хайнера Мюллера, на которую пожаловали высокопоставленные чиновники, включая министра культуры и послов «братских социалистических государств». Там были и наши соседи Сюзанна и Хорст — оба актеры этого театра, но не задействованные в постановке. Как потом рассказал мне Хорст, Юрген явился с деревянным ящиком, который поставил перед входом в театр, взгромоздился на него и закричал что есть мочи: «Я — великий немецкий писатель! Я сочинил шедевр! Меня не пропускает цензура Штази!» Хорст кинулся к нему, умоляя прекратить этот акт профессионального и личного суицида, но Юрген накричал на него, заявив, что будет стоять на этой импровизированной трибуне и читать вслух свою пьесу, пока руководство Berliner Ensemble не примет ее к постановке. И в этот момент к театру подъехала большая машина с полицейским эскортом, из которой вышел министр культуры собственной персоной. Тогда Юрген расстегнул брюки и начал мочиться на стену театра с воплями: «Я — великий немецкий писатель, и мне ссать на дом, который построил Брехт!» После чего развернулся и обдал мочой самого министра. Тут уж в дело вмешалась полиция, Юргена скрутили и стали зверски избивать прямо на улице.

Все это я узнала от Сюзанны и Хорста, которые сразу вернулись домой, совершенно подавленные, и посоветовали мне взять у них машину — они были из привилегированной касты обладателей «трабанта» — и немедленно уехать из города вместе с сыном. У них был коттедж на берегу Балтийского моря. Они говорили, что надо поторопиться, поскольку люди из Штази могут нагрянуть еще до рассвета. Так было заведено в нашей стране — если кто-то совершал тяжкое преступление против государства, кара настигала и его близких. Но я понимала, что, даже если сбегу на север, в Мекленбург-Форпоммерн, рано или поздно власти все равно обнаружат меня. Я настояла на том, что единственный выход для меня — это остаться и честно ответить на вопросы, объяснив, что мой брак с Юргеном давно рухнул, а сам он нуждается в психологической и медицинской помощи. К тому же я знала, что, взяв машину Хорста и Сюзанны, поселившись в их коттедже, я неизбежно скомпрометирую их. В конце концов, я ведь вела добропорядочную жизнь. Не проявляла политической или диссидентской активности. У меня была безупречная репутация. Я никогда не подавала прошений об отъезде из «демократической республики». Я была законопослушным гражданином. Власти не могли этого не знать.

Конечно, я была в шоке от выходки Юргена. Ужас вскоре сменился депрессией. Но я знала, что это произойдет, и втайне упрекала себя в том, что вовремя не отвела его к врачу, когда было ясно, что он на грани нервного срыва. Но я боялась подставить мужа. И все-таки я ругала себя за то, что не попыталась его спасти, потому что теперь его ожидала в лучшем случае психушка, где держали диссидентов.

Как бы то ни было, в ту ночь за мной не пришли, и я расценила это как хороший знак. На следующее утро, после короткого и беспокойного сна, я встала, покормила Йоханнеса, переодела его и собралась на работу. У подъезда нашего дома меня не поджидали ни подозрительные машины, ни мужчины в тренчкотах. Когда я привела сына в ясли, меня все также приветливо встретила няня, фрау Шмидт. Я пошла к остановке трамвая на Пренцлауэр-аллее. И вдруг рядом со мной резко затормозил серый фургон. Оттуда вышли двое мужчин в штатском. Они попросили меня предъявить документы. Я потребовала объяснений. «Преступления против республики», — сказал один из них. Другой добавил: «И нам доподлинно известны мотивы вашего предательства, фрау Дуссманн». Это было сказано еще до того, как я успела достать из сумочки паспорт, и меня охватила нервная дрожь. В следующий момент эти двое потащили меня к задней двери фургона. Я очень хорошо его помню — низкий-низкий потолок, меньше метра высотой, и две маленькие камеры-клети. Я начала протестовать, говорила, что я не совершила ничего плохого, всегда была законопослушной. И вот тогда один из них плюнул мне в лицо. «Ты смеешь называть себя законопослушной после того, что сделала?!» Он буквально впихнул меня в одну из клетей — с такой силой, что я, подвернув щиколотку, упала на пол. Я закричала от боли, но он просто закрыл дверь на замок и сказал: «Теперь ты узнаешь, что происходит с теми, кто предает республику».

У меня на руке были часы — следующие одиннадцать часов фургон находился в движении. Иногда мы останавливались где-то минут на десять — пятнадцать, но потом снова трогались в путь. В отсутствие света в фургоне я была полностью дезориентирована. Туалета в этом крохотном закутке не было, меня держали без пищи и воды, пока везли…

А вот куда — это был большой вопрос. Если судить по печальному опыту Юргена, можно было предположить, что меня доставят в какую-нибудь тюрьму среди ночи. Но в какую именно? Была ли я все еще в Берлине… или уже в Саксонии, где, как я знала, находилась женская тюрьма? И кто заберет моего сына из яслей? Это особенно пугало меня. Помню, я кричала, что мне необходимо поговорить со старшим, сказать, чтобы позвонили моим соседям, Сюзанне или Юдит, пусть кто-нибудь из них заберет ребенка. Но на мои крики был один ответ: молчание. Поэтому я кричала и кричала, требуя остановить машину и дать мне возможность позвонить. Я даже прокричала им номер телефона Юдит, и мои вопли постепенно сменились истерикой, когда стало ясно, в какую я попала беду.

Я больше не могла сдерживать мочевой пузырь и приспособила под свои нужды ведро, оставленное в углу клетки. Фургон попал колесом в выбоину, и моча разлилась по полу. Я разрыдалась, понимая, что такое начало не предвещает ничего хорошего и в тюрьме меня ждут еще более тяжелые испытания.

Мои мысли путались, в голове рождались самые жуткие сценарии. Но в подсознании еще теплилась безумная надежда на то, что меня перестанут возить кругами, высадят у дверей моего дома, скажут, что я получила хороший урок, поняла, что вышла замуж не за того парня, и отправят домой утешать сына. Настолько я была не в себе в тот момент, что даже и подумать не могла, что так просто меня не выпустят. Я где-то читала, что приговоренные к смерти часто поддаются такой же иллюзии. Они идут к месту казни и все еще надеются на чудо. Вот и я верила в такое чудо, когда фургон наконец остановился и я услышала, как отпирают заднюю дверь. Желтый луч света проник во мрак моего склепа. После одиннадцати часов темноты он больно резанул по главам. Провонявшая потом и мочой, с пересохшими от жажды губами, испуганная, я дико закричала, когда меня выволакивали из фургона. Надзирательницы, обе с железобетонными лицами, тотчас скрутили меня; одна заломила мне руку, а другая наотмашь ударила по лицу, приказывая заткнуться. Что я немедленно и сделала.

Меня повели в какое-то помещение, где отобрали ценные вещи — часы и обручальное кольцо. Мне вручили серую тюремную робу и грубое нижнее белье, сообщили, что отныне у меня вместо имени номер, и добавили, что, если я буду сотрудничать с властями, мой тюремный срок может быть недолгим. Потом меня погнали в душ. Надзирательницы следили, как я раздеваюсь и встаю под струю теплой воды. У меня опять началась истерика, я умоляла позволить мне увидеть сына. Одна из них приказала мне замолчать, пригрозив, что снова ударит меня по лицу. Я приняла душ. Переоделась в шершавое, словно наждак, нижнее белье и тюремную форму. Меня завели в крохотную камеру. Под потолком постоянно горела лампочка. На бетонном возвышении лежал матрас с простыней и подушкой. В углу были раковина и туалет. Мне приказали спать. Но уснуть я не могла. Всю ночь я ходила взад-вперед по камере. Мне нечем было занять себя, кроме как собственными мыслями. И все они были о сыне… кто за ним сейчас присматривает, когда я смогу снова увидеть его и почему… господи, почему?., меня держат здесь? Пытаясь успокоиться, я говорила себе: «Как только я поговорю со следователем, все прояснится, и к вечеру я снова буду дома со своим сыном». Я повторяла как заклинание: «Они поступят по справедливости… они проявят гуманизм, как нам всегда внушали в новостных репортажах и со страниц „Нойес Дойчланд“».

Но утром — после бессонной ночи и черствого рогалика с жидким чаем на завтрак — меня повели по бесконечному лабиринту коридоров в другое крыло тюрьмы. Повсюду на стенах были развешаны шнуры. Надзирательница, которая сопровождала меня, дергала шнур, а потом ждала, пока ответит кто-то из охранников в соседней зоне, и тогда на конце шнура звонил маленький колокольчик. Прошло несколько дней, прежде чем я догадалась, почему они используют такую допотопную систему коммуникации, доставляя меня на ежедневные допросы. Этим сигналом они оповещали охрану о том, что ведут заключенного, и необходимо было убедиться, что в это время в коридорах нет других узников. Таковы были особенности этой тюрьмы. Никто из заключенных не знал, кто еще томится в этих застенках. Мы все были в полной изоляции. Точно так же никто из нас не знал, то ли это печально знаменитый Хохеншонхаузен — берлинская тюрьма Штази, — толи еще какое-то место, где проводились допросы.

Моим следователем был полковник Штенхаммер. На вид лет сорока, невысокого роста, но хорошо сложенный. И было видно, что он тщательно следит за своей внешностью, поскольку его волосы всегда были тщательно прилизаны, лицо гладкое, на руках маникюр, форма безупречно отутюжена, сапоги начищены до блеска, так что даже искрились, когда на них падал редкий луч солнца, проникавший сквозь зарешеченное оконце. Он курил западные сигареты — «Мальборо» — и держал их в золотом портсигаре, напоминавшем семейную реликвию. Когда меня впервые привели в его «кабинет», как он называл комнату для допросов, он сидел за столом, и мне было приказано сесть на стул, который стоял метрах в двух от стола и был расположен так, что любой сидевший на нем оказывался в углу. Полковник Штенхаммер отпустил стражу. Как только за надзирательницей закрылась дверь, полковник раскрыл внушительных размеров папку и начал задавать мне обычные вопросы о том, где я родилась, кто мои родители, где я училась, жила, работала, даже о том, с какими мужчинами у меня были отношения. Я перебила его лишь однажды, сказав, что не понимаю, почему я оказалась здесь, и спросила о сыне Йоханнесе, тем более что мой муж Юрген…

«Неужели вы действительно думаете, что наше гуманное государство позволит оставить без присмотра маленького ребенка? — невозмутимо произнес он, и мне стало жутко. — Несмотря на то, что его мать подозревается в шпионаже и государственной измене…»

«Что? — вскрикнула я. — Я никогда, никогда…»

«Спокойно», — сказал он, и его голос был смертельно-холодным, как скальпель. Он добавил, что, если я продолжу перебивать его, он отправит меня обратно в камеру. Где меня продержат как минимум пять дней в полной изоляции в качестве наказания за отказ от сотрудничества со следствием.

Я опустила голову и заплакала.

«Прошу прощения, — прошептала я, пытаясь сдержать слезы, которые уже лились потоком. — Просто я очень скучаю по сыну и не понимаю…»

«И вы снова перебили меня, так что теперь у меня нет выбора…»

«Пожалуйста, пожалуйста, прошу вас…» — взмолилась я.

«Вы обещаете успокоиться и начать сотрудничать?»

Я закивала. Штенхаммер замолчал. Он просто сидел и в упор смотрел на меня минуты две. Я почувствовала, что меня снова начинает трясти — я очень испугалась. Но попыталась взять себя в руки, сознавая, что нельзя терять рассудок под этим жестким пронизывающим взглядом. И тут в нем произошла резкая перемена. Он вдруг улыбнулся и сказал:

«Может быть, кофе и сигарету? Думаю, вы не откажетесь ни от того, ни от другого».

Я не знала, как реагировать на такой жест доброты, и просто сказала:

«Было бы замечательно, спасибо».

Он встал и открыл шкафчик, в котором оказалась кофеварка западного образца. Она выглядела очень стильно и дорого.

«Какой кофе вы предпочитаете?» — спросил он.

Я ответила, что с молоком и одним куском сахара. Он налил мне чашку, добавил молока и чайную ложку сахара и даже сам поднес чашку мне. Потом предложил сигарету и смущенно добавил:

«Вы ведь никому не расскажете, что я курю американские?»

«Нет, сэр, — сказала я. — И я очень благодарна вам за…»

Он поднял руку, останавливая меня:

«Мне не нужна ваша благодарность, фрау Дуссманн. Я хочу услышать, что вы скажете про кофе».

Я сделала глоток. Аромат был потрясающий, как и богатый вкус напитка. В ГДР такого кофе было не достать. Он был подобен нектару. Сигарета тоже. Мне прежде почти не доводилось курить западные сигареты. Они были такой редкостью в ГД Р, особенно среди простых людей, у которых не было доступа в валютные магазины или знакомых в партийной верхушке. Разумеется, я догадывалась, что Штенхаммер разыгрывает партию «доброго полицейского». Но в то же время я так отчаянно хотела вырваться из этого кошмара, вернуться домой к сыну, что видела в этом службисте свою единственную надежду на спасение. Кофе и сигарета подбодрили меня в эти тревожные минуты. Хотя он и был моим противником, я все равно была сейчас полностью зависима от его расположения. Поэтому я ответила:

«Кофе превосходный. Как и сигарета».

«Что ж, это хорошее начало», — сказал он и включил записывающее устройство.

Я тотчас заметила, что на стене, слева от моего стула, висит микрофон, направленный в мою сторону.

«А теперь я хочу, чтобы вы рассказали мне историю вашего брака. Во всех подробностях. Меня интересует все. Даже самые болезненные для вас детали.

В течение следующего часа я рассказала ему все, что, как мне казалось, он хотел услышать. Я понимала, что, если не буду говорить прямо и откровенно, мне отсюда не выбраться. В конце концов, Юрген сам подставил себя. Я ясно дала понять Штенхаммеру, что никогда и никоим образом не участвовала в политических движениях, а творческий и душевный кризис Юргена был прогнозируемым.

„Так чем же именно был ваш брак?“ — спросил Штенхаммер.

„Ошибкой, но он подарил мне главное — моего замечательного сына“.

„А когда именно вы начали заниматься шпионажем в пользу Америки?“ — вдруг произнес он совершенно невозмутимо, спокойно, как будто между прочим.

От неожиданности я вздрогнула, и мне пришлось сдерживать вновь подступившие рыдания.

„Сэр, я ни разу в жизни не встречалась с американцами, не говоря уже о том, чтобы контактировать с их спецслужбами. Я жила тихой, спокойной жизнью. Я — законопослушный гражданин. Я никогда…“

„Не вступали в ряды Социалистической единой партии Германии, к примеру… как это делает большинство законопослушных граждан. И хотя ваши родители состоят в партии, судя по отзывам моих коллег из Халле, они ведут довольно распущенную личную жизнь. Вы согласны с тем, что ваши родители не являют собой лучший пример законопослушных граждан“?

Помню, я глубоко затянулась сигаретой, втайне мечтая о том, чтобы прямо сейчас подо мной разверзлась земля и я бы провалилась в эту пропасть. Этот негодяй требовал от меня, чтобы я предала своих родителей. В то же время я понимала, что, если не выполню его требований, навлеку на себя еще большие неприятности. Поэтому выдавила из себя:

„Думаю, они могли бы с большим энтузиазмом относиться к достижениям ГДР“.

„Я не верю, что вы это говорите искренне“.

„Я люблю своих родителей, сэр“.

„Несмотря на то, что они оба нарушали супружескую верность… у вашей матери давний и долгий роман с…“

Он пролистал мое дело, пока не отыскал нужную бумажку. Потом зачитал вслух имя ее любовника, директора школы.

„Вы знали об этом романе?“ — спросил он.

Я покачала головой. Он потянулся за следующим документом.

„Теперь я знаю, что вы мне лжете, поскольку один из наших людей в Халле наблюдал за свиданием этого джентльмена и вашей матери неподалеку от школы. По причинам, связанным с государственной безопасностью, которые я не буду вам открывать, их встреча была сфотографирована. — Он достал из папки зернистую черно-белую фотографию моей матери в страстных объятиях мужчины. — И еще он сфотографировал девочку-подростка, которая наблюдает за ними, прячась позади припаркованной машины“.

Он извлек еще одну фотографию, и я увидела себя, застывшую в печальном испуге при виде матери, которую обнимает мужчина, но не мой отец.

Меня пронзил жуткий страх… потому что стало понятно: они действительно знают все. И потому что Штенхаммер ловко перехитрил меня, загнав в западню. Теперь он мог обвинить меня в том, что я говорю неправду.

„Только что, опровергнув факты, которые нами доказаны, вы заставили меня сомневаться в вашей искренности. Разве после этого я могу верить всему остальному, что вы говорите?“

Я сникла. Слезы снова закипели в моих глазах.

„Я просто пыталась защитить свою мать, сэр. Думаю, вы должны меня понять“.

„На самом деле не могу. Вы подозреваетесь в подрывной деятельности против государства, которое вырастило вас, дало вам образование, заботилось о вас лучше, чем ваши криптобуржуазные родители, отплатившие черной неблагодарностью гуманистическому обществу, которое позволило им добиться успеха и процветания, а они в это время предавали друг друга так же, как предали свою страну. Посмотрите на дочь, которую они воспитали. Те же буржуазные замашки — сама признается, что вышла замуж за неуравновешенного писателя-нарцисса только потому, что у него была большая квартира. Когда ваш муж закончил писать свой антигэдээровский пасквиль — „Кольцо нибелунга“, так он назывался? — вы ведь знали про его зловредное содержание, но промолчали. Законопослушный гражданин сообщил бы в профсоюз или позвонил нам, поставил в известность, что происходит. Но вы затаились. Вы позволили ему продолжать в том же духе“.

„Поймите, этот человек жил в состоянии повышенного солипсизма. Он отстранился от меня и остального мира…“

„Это не так. Каждый день он бывал в баре на Пренцлауэр-аллее, выпивал с тремя своими друзьями. У нас есть их имена“.

„Но если вы спросите любого из нашей компании в Пренцлауэр-Берге…“

„Ах да, ваша компания. Богема с Кольвицплац. Группка ленивых, бездарных дилетантов, живущих за счет государства и вечно жалующихся на несправедливость своей жизни. Хороша компания“.

Он потянулся к своему золотому портсигару и выудил сигарету. Мне закурить не предложил.

„А теперь позвольте задать вам следующий вопрос. Ранее вы говорили, что ваш муж закрылся от окружающего мира, разглагольствовал о политике, но на самом деле не имел ничего общего с теми силами, которые мечтают разрушить нашу республику. И вы также сказали, что его декламации у стен театра не более чем бред сумасшедшего. А известно ли вам, что этот „сумасшедший“ сообщил нам о том, что он — американский шпион?“

„Конечно нет. Учитывая его хрупкое душевное состояние, совершенно очевидно, что это тоже иэ разряда бреда“.

„Кажется, я не просил вас комментировать этот эпизод“.

„Простите…“

Я еще больше сникла.

„А факты таковы. Возможно, ваш муж для вас был сумасшедшим, но нам доподлинно известно, что он встречался с сотрудником ЮСИА в американском посольстве в Берлине, а это агентство, как известно, служит ширмой ЦРУ. И еще у них состоялись две или три встречи на конспиративной квартире в районе Фридрихсхайн“.

Я почувствовала, что лечу в пропасть. Как школьница, я подняла руку, спрашивая разрешения вставить слово. Штенхаммер кивнул.

„Я просто не представляю, какой информацией Юрген мог снабжать американцев, если учесть, что он безвылазно находился в Пренцлауэр-Берге и…“

„Это не так уж важно. Главное, что ваш муж вступал в контакт с агентами иностранного государства, враждебного по отношению к Германской Демократической Республике. В ходе оперативного наблюдения он был сфотографирован на встречах с этими господами здесь, в этом городе. Что квалифицирует его как иностранного шпиона и государственного изменника. — Он выдержал паузу, потом глубоко затянулся“ Мальборо», наслаждаясь театральным эффектом напряженного молчания. Наконец он произнес: — Но я не думаю, что эта информация на самом деле новость для вас. Напротив, я убежден, что сейчас вы изображаете удивление и ужас, чтобы утаить еще одну «правду», которую вчера на допросе раскрыл ваш муж.

«И что же это за правда, сэр?»

«А то, что вы тоже американская шпионка».

Меня затрясло.

«Это полная ложь… Кощунственная, страшная ложь…»

«Вы обвиняете меня во лжи?» — произнес он на удивление бесстрастным голосом.

«Конечно нет, сэр. Я обвиняю во лжи своего мужа».

«Это вполне предсказуемо и естественно. И смею предположить, что вы сейчас будете убеждать меня в том, что и это бред сумасшедшего, который оторвался от реальности. Только вот что нам делать с фотоуликами, изобличающими его как пособника американских спецслужб?»

«Но ведь это не означает, что я…»

«…каким-то образом вовлечена в эту деятельность?»

«У вас есть какие-то доказательства моей вины? Фотографии моих встреч с американскими агентами?»

«Разве я не предупреждал вас о том, что меня нельзя перебивать? И что вы не вправе задавать вопросы? У вас вообще нет никаких прав. И как подозреваемая в государственной измене…»

«Я не понимаю, о чем вы говорите», — заскулила я.

«Наш разговор на сегодня окончен», — отрезал он, нажимая кнопку на телефонной консоли.

«Что с моим сыном? Я должна увидеть Йоханнеса. Я должна…»

«Как я уже говорил, ваш сын Йоханнес находится под опекой государства. И будет находиться до тех пор, пока вы не раскроете все подробности вашей связи с американцами».

«Не было никакой „связи с американцами“. Я в жизни не встречалась ни с одним американцем».

«Но ваш муж утверждает обратное».

«Мой муж психически болен».

«Ваш муж — американский шпион. Так же, как и вы».

«Я не американский шпион!» — закричала я.

Послышался стук в дверь. Штенхаммер сказал: «Войдите». На пороге стояла все та же надзирательница.

«Я закончил допрос, — кивнул он ей. — Но ее необходимо должным образом сфотографировать».

«Прошу вас, сэр, — разрыдалась я. — Я вас умоляю… мой сын — это все, что есть в моей жизни».

Небрежным взмахом руки Штенхаммер дал знак, чтобы меня вывели из кабинета.

«Я должна его увидеть, сэр. Я не могу жить без…»

«Когда вы дадите мне ответы на поставленные вопросы, мы сможем обсудить эту возможность. А пока…»

«Но я не сделала ничего дурного!»

Он развернулся в кресле, красноречиво показывая мне спину.

Я снова крикнула:

«Вы должны верить мне!», но надзирательница уже крепко держала меня за плечо и выводила за дверь. У меня опять началась истерика.

Когда мы вышли в коридор и за нами захлопнулась дверь, надзирательница больно ударила меня по лицу.

«Убери эти сопли, — рявкнула она, впиваясь пальцами в мою руку. — Еще раз пикнешь, обещаю тебе серьезные неприятности».

Она цепко держала меня за руку, пока вела обратно по коридору, останавливаясь только для того, что передать по шнуру информацию о нашем приближении. Мы поднялись по ступенькам, и меня втолкнули в комнату — пустую, если не считать стоявшего на деревянном ящике стула, за которым была натянута серая штора. Перед стулом — старомодная камера на треноге. Вышел офицер в форме и приказал мне сесть на стул, проворчав, чтобы я не дергалась и смотрела прямо на него. Одной рукой придерживая какой-то длинный провод, он нажал на спуск затвора камеры, и я почувствовала, как мою спину обдало странной волной тепла. Я невольно заерзала на стуле. Офицер рявкнул, чтобы я сидела смирно, а потом приказал повернуться боком для фотографии в профиль. Когда он делал снимок, меня опять обдало теплом, на этот раз с того бока, которым я повернулась к шторе. Последовала команда развернуться, чтобы сфотографировать другую половину лица. И снова щелк затвора. И снова это непонятное тепло.

Когда я вернулась в камеру и приподняла рубашку, то увидела красные рубцы по бокам моего тела. Вытянув шею, я разглядела и красноту, расползавшуюся вдоль позвоночника. Что со мной сделали во время этой фотосессии? Но беспокойство вскоре утонуло в куда более сильном страхе: все указывало на то, что Юрген выдал меня как свою сообщницу. И я никак не могла понять, то ли он сделал это по злобе, то ли это было очередное проявление его помешательства. Как бы то ни было, теперь я точно знала, что Штази будет манипулировать нашим сыном, склоняя меня к сотрудничеству, и у меня нет никаких шансов снова его увидеть, если только я не предоставлю нужную им информацию. Несомненно, Штенхаммер рассчитывал получить имена тайных американских агентов, с которыми, по словам Юргена, мы сотрудничали. Проблема была в том, что я никогда с ними не встречалась, так какие же имена и факты я могла предоставить? Я понимала, что, если даже придумать фиктивный сценарий о секретных встречах с агентами ЦРУ, они досконально все проверят. И используют факт моей «измены» как повод разлучить меня с сыном. Штенхаммер догадался, что я уже ухватила суть их плана, что сознаю безвыходность своего положения — ведь, даже если я предоставлю информацию, она будет ложной, поскольку я никогда не была завербована ЦРУ. Уверена, он прекрасно знал, что никакого отношения к шпионажу я не имею. Но Юрген, очевидно, сказал что-то компрометирующее меня. А по логике Штази ты был виновен, даже если был чист. Они решили, что мое сожительство с душевнобольным человеком, который помочился на министра культуры и, возможно, пытался вступить в контакт с американцами, было достаточным основанием для того, чтобы разрушить мою жизнь.

Я очень быстро догадалась и о том, что Штенхаммер решил сломать меня и сделать ручной. Почему я так подумала? После нашей первой «беседы» меня заперли в камере на целыхтри дня, и мое одиночество нарушали лишь редкие визиты надзирательницы, которая приносила еду. Да, мне разрешали час физических упражнений каждый день, но это означало, что меня выводили из камеры и запирали в каменном мешке размером пять на два метра. Стены трехметровой высоты обвивала колючая проволока. Я была предоставлена самой себе во время этой так называемой прогулки на свежем воздухе. В прошлом я никогда не занималась спортом. Но теперь бегала взад-вперед как сумасшедшая, намеренно изнуряя себя, воображая, что разовью высокую скорость и прорвусь сквозь бетонные стены на свободу. Эти мечты были отголоском тяжелейшего психологического состояния, в котором я пребывала. Мало того что меня на двадцать три часа в сутки запирали в тесной камере, я была лишена возможности чем-то себя занять. Ни радио, ни книг, ни письменных принадлежностей. У меня не было ничего, кроме моих мыслей. Я придумывала самые разные умственные упражнения, только чтобы не отупеть. Прокручивала в голове кинофильмы, кадр за кадром. Пыталась мысленно классифицировать каждое английское слово из своего словарного запаса. И все равно мыслями возвращалась к сыну. Ты даже не представляешь, что значит не видеть своего ребенка. Как жить без этой животной, тактильной потребности прижимать его к себе, вдыхать этот сладкий, не испорченный жизнью аромат, которым благоухает его тельце? Как жить, если ты не можешь слышать его лепета, не можешь уложить его с собой в постель, когда он просыпается от плача среди ночи? Для меня это было самое страшное наказание.

Когда по истечении этих трех дней кошмара меня наконец привели на второй допрос, я была настолько раздавлена психологически, истерзана бессонницей и обострившейся клаустрофобией, настолько обезумела от тоски по сыну, что села на стул, приняла предложенные полковником сигарету и кофе и попросила его включить магнитофон, поскольку хотела сделать признание. Он выполнил мою просьбу, и я пустилась в заученный монолог о том, как однажды в книжном магазине на Унтер-ден-Линден ко мне подошел некий господин Смит и предложил платить мне по пятьдесят американских долларов еженедельно, если я буду снабжать его информацией…

История выглядела нелепой. С первых же слов мне стало понятно, насколько неубедительно она звучит. Минут через пять Штенхаммер тихо произнес: «Довольно» — и выключил магнитофон. Взглянув на меня с ухмылкой, он вдруг спросил:

«Вы ведь хотите вернуть сына, не так ли?»

«Больше всего на свете!»

«Тогда вы должны сказать мне правду».

«Но вы знаете правду, сэр».

«Неужели?»

«Да, я так думаю. А правда в том, что у меня никогда не было контактов с американцами».

«Тогда возвращайтесь в свою камеру».

«Вы должны мне верить», — сказала я, и мой голос заметно окреп.

«Вы упрямо твердите об этом. Я вовсе не обязан вам верить. На самом деле я не верю ни одному вашему слову».

Последовали еще три дня в одиночке, двадцать три часа в сутки взаперти, без всякой связи с внешним миром. Я уже начала подумывать о самоубийстве, вспомнив, как читала где-то, что, если намочить простыню, она не порвется, когда сплетешь из нее петлю для повешения. Возможно, Штази имела возможности читать и мои мысли, поскольку наутро пришла надзирательница и забрала тонкую простыню, укрывавшую мой матрас.

Когда Штенхаммер снова увидел меня спустя три дня, он улыбнулся и привычно предложил мне сигарету и чашку кофе. Он опять вернулся к роли «доброго полицейского».

Как всегда, угощение было превосходным и слегка подняло мне настроение.

«Теперь, уверен, все ваши мысли только о том, как же все-таки выбраться отсюда», — сказал он.

«Все мои мысли только о благополучии моего сына».

«Об этом не стоит беспокоиться, я же вам говорил. Он находится в прекрасной семье».

«Кто они?»

«Это конфиденциальная информация. Но я знаю эту семью и могу вас заверить, что Йоханнес получает всю необходимую любовь и заботу».

Холодная дрожь пробежала по моему телу. Но я знаю эту семью. Это означало только одно: моего мальчика поместили в семью сотрудников Штази. Что, в свою очередь, означало: они тем более не намерены возвращать мне ребенка. И Штенхаммер, сочувственно улыбавшийся мне сукин сын, знал, что этот осколок информации, столь искусно завуалированной, разобьет мое сердце.

Когда я опустила голову и тихо заплакала, он был сама доброта:

«Я что-то не так сказал?»

«Выходит, я никогда не увижу своего ребенка?»

«Я ничего такого не говорил».

«Но ведь это так, да? Его усыновила семья из Штази?»

«Я советую вам говорить тише и не бросаться такими серьезными обвинениями».

«Даже если вы получите от меня то, чего добиваетесь — что само по себе невозможно, поскольку у меня никогда не было контактов с агентами США, — вы все равно не вернете мне сына».

«Ну, это ваши домыслы».

«Вранье! — крикнула я. — Мой муж оказался предателем, и вы решили — совершенно бездоказательно, — что я тоже шпионка. И неужели ваша „гуманистическая“ система позволит, чтобы сына „самой демократической республики“ — республики, которая держит в застенках своих граждан по надуманным обвинениям и в качестве наказания отбирает у них детей, — воспитывала женщина хотя и не виновная ни в чем, но все-таки идеологически запятнанная своей связью с душевнобольным человеком и…»

«Довольно», — резко оборвал меня Штенхаммер.

«Потому что вам невыносимо слышать правду, — выкрикнула я. — Как, черт возьми, вы можете спокойно спать, зная, что лишили невиновную мать ребенка, который значит для нее больше…»

Штенхаммер затушил сигарету, нажал кнопку вызова и прервал мой горячий монолог крепкой пощечиной. При этом его лицо исказила такая дикая и зловещая гримаса, что я инстинктивно прикрыла голову руками и разрыдалась, умоляя не бить меня.

«Заткнись», — прошипел он.

Я тут же замолкла, крик застрял в горле. Штенхаммер, явно взвинченный тем, что произошло, обошел кабинет — судя по его дыханию, пытаясь успокоиться и сдержать ярость, переполнявшую его. В следующую минуту он схватил свой портсигар, достал сигарету и закурил, глубоко затягиваясь, прежде чем заговорил, только на этот раз его голос звучал привычно бесстрастно.

«Вы только что перешагнули точку невозврата, фрау Дуссманн. И вы правы — учитывая вашу очевидную психологическую нестабильность, ваше враждебное поведение, испорченный характер, не может быть и речи о том, чтобы очень демократическая и очень гуманная республика доверила воспитание одного из своих сыновей такой скомпрометировавшей себя личности. Так что да, вы больше никогда не увидите Йоханнеса. Поскольку вы не хотите рассказать мне правду о своем сотрудничестве с агентами империализма, я отдаю приказ о вашем заключении — с ежедневной часовой прогулкой и еженедельным душем, — которое будет длиться до тех пор, пока вы не будете готовы рассказать мне все, что я хочу знать, о вашем так называемом богемном круге в Пренцлауэр-Берге. Пока вы не сообщите охране о том, что хотели бы поделиться со мной информацией…»

«Я этого никогда не сделаю, потому что никто из моего окружения не ведет подрывную деятельность и потому что я не предаю своих друзей».

«Тогда вы просто сгниете здесь».

Он нажал кнопку на столе. В следующее мгновение явилась надзирательница и с силой оторвала меня от стула.

«Почему бы вам просто не расстрелять меня? — прошипела я. — Сэкономите для своей республики стоимость моего содержания в тюрьме».

«Для вас это будет слишком легкий выход», — сказал он.

Больше я никогда не видела этого полковника. Меня вернули в камеру. Так начались три самые долгие недели моей жизни. Штенхаммер исполнил свою угрозу. Двадцать три часа в сутки я оставалась в одиночке. Я была по-прежнему лишена всего, что могло бы отвлечь меня от собственных мыслей. За мной как за потенциальной самоубийцей постоянно вели наблюдение, круглосуточно в камере горел свет, каждые полчаса приоткрывалась стальная дверь, и надзиратель проверял, не причинила ли я себе какого-нибудь вреда.

Через несколько дней я впала в состояние какого-то ступора и утратила всякую охоту к умственным упражнениям, которые прежде помогали мне сохранять рассудок. Вместо этого я часами неподвижно лежала на голом матрасе. Ела очень мало. У меня пропал аппетит. Когда меня выводили на прогулку, я просто плюхалась на землю и сидела, прислонившись к стене. Охранник утренней смены — это был молодой парень, куда менее жестокий, чем его коллеги женского пола, — всегда просовывал мне пачку сигарет «f6», коробок спичек и разрешал покурить. У меня не было никакого желания заниматься зарядкой и даже ходить взад-вперед по этому каменному мешку. Я тупо сидела, выкуривала столько сигарет, сколько можно было выкурить за этот час, смотрела в небо сквозь колючую проволоку над головой и уговаривала себя, что когда-нибудь увижу Йоханнеса. Разве я могла покончить с собой, зная, что мой сын там, за этими стенами? Во мне теплилась надежда на то, что справедливость и человечность восторжествуют и мне все-таки вернут его.

Шли дни. Моя кататония углублялась. Дошло до того, что меня уже стаскивали с матраса и чуть ли не волокли на прогулку. Я потеряла почти половину веса. Но мне было плевать. Я даже радовалась тому, что постепенно угасаю, поскольку ничего уже не имело значения. До конца моих дней я была обречена оставаться в этом страшном каземате.

И вот как-то поздно вечером — или, по крайней мере, я думала, что это вечер, поскольку за крохотной щелью оконца было темно, — дверь камеры открылась; в коридоре стояли двое мужчин в штатском в сопровождении двух надзирательниц.

«Фрау Дуссманн, — сказал один из них. — Поднимайтесь».

Я медленно покачала головой и прошептала:

«Нет».

Мужчина кивнул надзирательницам, и те подошли ко мне. Но когда они начали, как всегда, грубо поднимать меня с нар, он прикрикнул на них и попросил быть повежливее.

Потом меня повели по коридору в душевую. Мужчины остались за дверью, а надзирательницы помогли мне раздеться, вручили кусок мыла и бутылочку западного шампуня. Я была так слаба, что даже не могла толком намылить голову. Кое-как мне все-таки удалось помыться. Потом мне принесли одежду, в которой я была в день ареста. Все было выстирано и отглажено, только вот — если учесть, как я похудела, — сваливалось с меня. Юбка была настолько велика, что надзирательница взяла ремень и вскоре вернулась с тремя новыми дырками в нем. Когда я оделась, мне вдруг пришло в голову: что происходит? Может, прибыл с инспекцией какой-нибудь министр юстиции и они хотят, чтобы я выглядела по-человечески? Я задала вопрос одной из надзирательниц, но она лишь покачала головой и сказала — вежливо, стоит заметить, — чтобы я поторапливалась. Потом меня повели по пустынным коридорам и вверх по лестнице, в обеденную зону. Там мне указали место за одним из столиков. Я слышала, как где-то рядом гремели кастрюлями и сковородками. Но вот дверь открылась, и вошла женщина в белом поварском колпаке с тарелкой, на которой были омлет и кусок черного хлеба. На вкус омлет был натуральным — в ГДР мы привыкли обходиться яичным порошком, — а хлеб свежим. Она принесла и чашку хорошего кофе, а надзирательница положила на стол пачку «f6», чтобы я могла курить.

Это была первая сытная пища, которую я получила за последние недели, и снова в голове возник вопрос: что все это значит? Когда я управилась с едой и закурила, дверь распахнулась, и вошел один из мужчин.

«Пора», — сказал он.

«Пора что?» — спросила я.

«Увидите».

Надзирательница похлопала меня по плечу, давая понять, что я должна встать. Спустя пять минут я оказалась в гараже, и меня посадили в фургон вроде того, в котором доставили сюда, в такую же клетку, которую заперли на замок. Потом заднюю дверцу закрыли, и я расслышала какой-то механический шум — видимо, открывались ворота гаража. Фургон сдал назад. Резко переключилась передача, и мы тронулись в путь.

Ехали мы, должно быть, около часа. Затем фургон остановился. Я услышала звук машин, подъехавших встретить нас. Фургон простоял еще около часа. Снаружи доносились голоса, но дул сильный ветер, и я не могла разобрать ни слова из того, что говорили. Потом вдруг грохнул засов, задняя дверь распахнулась, и фары стоявшего автомобиля осветили внутренность фургона. Мужчина в костюме взобрался в фургон и присел на корточки перед моей камерой. Он снял замок и произнес всего два слова: «Мы приехали», после чего вывел меня наружу.

Резкий порыв холодного ветра обжег мое лицо. Падал снег. Я догадалась, что мы находимся на середине моста. В свете фар впереди стоящего автомобиля я увидела группу мужчин и женщин в штатском и военной форме. Мужчина в костюме взял меня за руку и повел к ним. Женщина сделала шаг мне навстречу. Мой сопровождающий буквально передал меня ей из рук в руки. Глаза слепило светом фар, снегом, я была в смятении от всего происходящего и даже не могла разобрать, кто эта женщина и как она выглядит. Мои шаги были робкими и осторожными. Я была невероятно слаба.

Женщина тотчас обняла меня за плечи и сказала:

«Петра Дуссманн, я — Марта Йохум из Bundesnachrich-tendienst, западногерманской разведывательной службы. Добро пожаловать в Бундесрепублик».

«Я не понимаю», — пролепетала я.

«Давайте сядем в тепло», — сказала она.

Она проводила меня в большую машину, возле которой стоял полицейский. Распахивая передо мной дверцу, он тронул меня за плечо рукой в перчатке и сказал одно слово:

«Willkommen»[86].

Я села на заднее сиденье этой огромной машины рядом с фрау Йохум. За рулем был еще один полицейский. Рядом с ним впереди сидел мужчина в дорогом пальто. Он обернулся. На вид ему было около тридцати, и он был очень хорош собой. Он улыбнулся мне.

«Это герр Ульман. Он сотрудник американской миссии в Западном Берлине».

«Очень рад видеть вас здесь, фрау Дуссманн, — произнес американец на хорошем немецком. — Вот уже много недель мы следим за вашим делом».

«Неужели?» — удивилась я.

«Я понимаю, все это кажется вам странным, — сказала фрау Йохум. — Но завтра вам все объяснят, после того как вы хорошенько выспитесь и как следует позавтракаете».

«Но почему я здесь? Я ведь никто».

«Не надо так думать о себе, — сказал Ульман. — Вы именно тот человек, которого мы хотели вызволить оттуда».

«Но я не диссидент, не политик. Я сроду не занималась никакой общественной деятельностью».

«Мы все это знаем, Петра», — сказала фрау Йохум.

«Как знаем и то, насколько безжалостно обошлись с вами и вашим сыном эти ублюдки, — сказал Ульман. — Прошу прощения за грубость, но, изучая ваше дело… как у вас отняли сына… у меня просто в голове не укладывается».

«У меня не только отняли сына, его поместили в другую семью. И мой муж-психопат сообщил в Штази, что мы — американские шпионы».

«Нам надо будет поговорить с вами о вашем муже», — сказал Ульман.

«Но это подождет до завтрашнего утра», — поспешила добавить фрау Йохум.

«Что-то случилось с Юргеном?» — спросила я.

«Нам очень многое предстоит обсудить, Петра, — сказала фрау Йохум. — И поскольку сейчас три часа ночи…»

«Если что-то случилось с Юргеном, я хочу знать об этом сейчас».

«Мы приготовили для вас очень уютное место, — сказала фрау Йохум. — Это прекрасная современная квартира, которая будет вашей на следующий месяц или больше, пока вы будете привыкать к…»

«Скажите мне, что с моим мужем, — потребовала я. — Я хочу знать сейчас, прошу вас».

Ульман и фрау Йохум нервно переглянулись. Потом Ульман мрачно кивнул, давая согласие. И вот тогда я узнала.

Фрау Йохум взяла меня за руку.

«Ваш муж повесился в камере несколько дней назад», — тихо произнесла она.

Не могу сказать, чтобы эта новость оглушила меня. Наоборот, она была исполнена трагического смысла. Юрген был, в лучшем случае, слабым человеком, и вряд ли он смог пережить ужасы изоляции в тюрьме Штази. Но хотя меня и не накрыло вселенской печалью, я все равно испытывала глубокое отчаяние — потому что знала, что теперь, когда отца нет в живых, а мать выдворена из страны, Йоханнес остался на попечении государства, и его могла усыновить любая семья.

«Это из-за смерти Юргена меня выгнали из ГДР?» — спросила я.

«Юрген никогда на нас не работал, — сказал Ульман, — хотя он действительно встречался с некоторыми нашими людьми в Восточном Берлине. Откровенно говоря, мы не считали его психологически устойчивым и надежным, чтобы использовать в целях разведки. Но нам известно о ложных обвинениях, которые он выдвинул против вас…»

«Откуда вам это известно?»

«У нас есть свои источники информации в структурах Штази. По сути, в Штази знали, что вы не имеете к нам никакого отношения. Но они использовали вас в качестве инструмента давления на Юргена. Точно так же, как использовали вашего сына как средство давления на вас».

В какой-то момент меня осенила безумная догадка: а не могло быть так, что полковник Штенхаммер и есть их «крот» в Штази? Могло быть так, что он допрашивал и меня, и Юргена, а потом тайно докладывал об этом Ульману? Хоть я никогда не любила Юргена, а он меня, его смерть… то, что он выбрал эту страшную смерть как выход из того кошмара, в который вовлек всех нас… о господи, я была так зла на Юргена за то, что он разрушил нашу жизнь, и в то же время мне было ужасно грустно от того, что его больше нет. Этот безумно талантливый, блистательный, сложный, саморазрушительный, сумасшедший и такой несчастный человек… к тому же оказавшийся отцом моего сына. Сына, которого меня лишили. Сына, который теперь станет ребенком других родителей. И ему будут говорить, что это его настоящие мама и папа, а о моем существовании он никогда не узнает. Мой сын… я потеряла его навсегда.

Я опустила голову, чувствуя, что глаза наполняются слезами. Фрау Йохум крепче сжала мою руку:

«Я понимаю, насколько вам тяжело. Поэтому и хотела подождать до утра…»

«Вы помогли мне выбраться, — сказала я. — Теперь вы должны помочь выбраться моему сыну».

И снова беспокойный взгляд, которым обменялись Ульман и фрау Йохум.

«Мы все это обсудим завтра, Петра», — еще раз сказала мне фрау Йохум.

«Другими словами, это безнадежно», — сникла я.

«Мы изучим все возможности, — подбодрил Ульман. — Это я вам гарантирую».

«Я никогда не верну его, да?» — не унималась я.

Еще один нервный взгляд.

«Мы будем стараться, Петра, — заверил меня Ульман. — Но мы должны учитывать реальность. А она заключается в том, что эти люди играют совсем по другим правилам».

Они привезли меня к жилому дому в западном квартале города. Фрау Йохум была права. Квартира, куда мы вошли, по тем стандартам, к которым я привыкла, была просто роскошной. Меня встретила женщина, фрау Людвиг. Ей было лет сорок пять, и она сообщила, что будет ухаживать за мной все это время. Фрау Йохум передала меня на ее попечение и сказала, что после медицинского осмотра, который назначен для меня на утро, они приедут с герром Ульманом и мы обо всем поговорим.

Как только она ушла, фрау Людвиг сказала, что в предстоящие недели я могу во всем на нее рассчитывать, а сейчас мне, наверное, надо принять душ и хорошенько выспаться. В гостиной стояли диван, удобное кресло для отдыха и телевизор — все современное, как в гостиничном номере люкс, каким я его представляла. В спальне была массивная кровать, застеленная красивым бельем, с мягкими подушками.

Фрау Людвиг приготовила мне ванну, и я почти час отмокала в теплой воде с ароматными солями. После ванны меня ожидала свежая пижама. Когда я оделась, она настояла на том, чтобы снять с меня мерку — нужно было заказать новую одежду, поскольку мой костюм, помимо того что стал мне не по размеру, был у меня теперь единственным. Она пожелала мне спокойной ночи, и я забралась в постель, но долго не могла сомкнуть глаз. Мне была непривычна вся эта роскошь. Последние три недели изоляции и лишений настолько подкосили меня, что трудно было вот так сразу принять столь резкую перемену. Но причиной бессонницы было не только это. Я испытывала глубокую грусть и странное чувство вины из-за смерти Юргена, которое обострялось сознанием того, что Йоханнес потерян для меня навсегда. Уставившись в потолок, я все копалась в своих мыслях, пытаясь разгадать причину моего столь внезапного освобождения и представить, смогу ли я жить без сына… хотя думать об этом было больно и страшно.

Но сон все-таки сковал меня. Когда я проснулась, было уже за полдень, и фрау Людвиг принесла мне две пары джинсов — настоящие «Левис», — вельветовую юбку, очень красивое двубортное пальто темно-синего цвета в стиле «милитари» и несколько комплектов нижнего белья. Я помню все это в таких подробностях не потому, что меня сразило качество одежды и щедрость моих благодетелей, просто я опять была в недоумении, с чего вдруг на меня пролился этот золотой дождь.

После завтрака меня повели через просторный внутренний двор с потрясающе красивым садом в медицинский центр, где меня осмотрел очень серьезный, но добрый доктор. Он сказал, что теперь уже поблекшие красные рубцы на моем теле, которые я заметила после «фотосессии», на самом деле были ожогами от радиации и я не первая, кто возвращается из тюрьмы Штази с такими отметинами.

«Но зачем они подвергли меня облучению?»

После некоторых колебаний он сказал:

«Мы полагаем, что они используют радиацию как средство маркировки некоторых диссидентов, чтобы впоследствии можно было отслеживать их передвижения».

«Или чтобы сделать их неизлечимо больными».

«Возможно, — сказал доктор. — Но все зависит от дозы облучения, которую вы получили».

«Если она вызвала такие ожоги…»

«Да, это действительно вызывает беспокойство. Но долгосрочные последствия для вашего здоровья — если они, конечно, будут — проявятся лишь через много лет. И существует большая вероятность того, что все обойдется».

«Ну да, если только я не загнусь после того, что они сделали со мной».

«К сожалению, этого нельзя исключить. Но физические травмы в виде рубцов полностью исчезнут в течение нескольких недель».

После обеда у меня состоялась беседа с герром Ульманом и фрау Йохум. Я узнала, что причина, по которой они хотели «вызволить» меня из ГДР, обменяв на двух гэдээровских шпионов, которых много месяцев держали в западно-германской тюрьме, была двоякой. Меня допрашивал полковник Штенхаммер — субъект, который особенно интересовал эту пару. А власти ГДР выбрали меня как потенциальную разменную монету, поскольку были уверены в моей невиновности, ведь мне нечем было делиться с вражескими агентами.

«Нам необходимо подробно расспросить вас о Штенхаммере, — сказала фрау Йохум, — так какой был главным следователем по делам многих диссидентов, и вы первая из числа его „подопечных“, кого нам удалось вытащить оттуда. Так что, если вы согласны…»

«Конечно», — сказала я, понимая, что взамен могу рассчитывать на ответную услугу. Мои надежды на воссоединение с сыном теперь были связаны только с фрау Йохум и герром Ульманом.

«Есть еще кое-что, о чем вам необходимо знать, — сообщил Ульман. — И мы обязаны задать вам этот вопрос. В вашем окружении в Пренцлауэр-Берге был информатор Штази. Она причинила немало вреда вам и Юргену, поскольку докладывала обо всех ваших разговорах. Вы доверяли этой женщине, она была вашей ближайшей подругой…»

Как только прозвучало слово она, меня охватила нервная дрожь. Озноб сменился недоверием. Нет, это не могла быть она. Нет, она никогда бы не поступила так со мной.

«Ваша подруга Юдит Фляйшман уже давно служит информатором Штази. На основании тех сведений, что мы получаем из нашего источника в этой организации, она передавала своим хозяевам все, что вы ей говорили».

У меня было такое чувство, будто я ступила в пустую шахту лифта и теперь лечу вниз с головокружительной высоты. Фрау Йохум заметила мое состояние и, обняв меня за плечи, сказала:

«Я понимаю, что вы сейчас испытываете. Но вы должны помнить: чем подробнее вы расскажете нам о том, что она вам говорила, тем активнее будут наши переговоры о возвращении вам сына».

«Он ведь сейчас в семье из Штази, да?» — спросила я.

Я заметила, как фрау Йохум и герр Ульман уже в который раз обменялись смущенными взглядами.

«У нас есть основания полагать, что это так», — сказал Ульман.

«Вы знаете имена этих людей?»

«Если вы попытаетесь каким-то образом связаться с ними, — вступила фрау Йохум, — это сведет все наши усилия к…»

«Я просто хочу знать имена людей, у которых находится мой сын».

«Клаус. Герр Штефан и фрау Эффи Клаус».

«Где они живут?»

«У нас нет точного адреса», — ответил Ульман.

«Просто скажите, в каком районе».

«Фридрихсхайн».

«А Юдит? Она получила награду за столь „патриотическое“ предательство своей лучшей подруги?»

Ульман и Йохум снова переглянулись. Потом фрау Йохум сказала:

«Наш источник с той стороны сообщил, что у вашей подруги случился нервный срыв после того, как вас арестовали, а Йоханнеса отдали в другую семью. Я уверена, вы сейчас презираете ее, но Штази было известно о ее многолетнем романе с женщиной, и ей угрожали рассказать ее мужу об этой лесбийской связи, если она откажется сотрудничать. Нам также стало известно, что после нервного срыва ее поместили в психиатрическую лечебницу».

У меня голова шла кругом. Юрген мертв. Юдит — в психушке, откуда мало кто выходит здоровым. А еще известие о том, что мою лучшую подругу вынудили стучать на меня. Но самыми тревожными были мысли о том, что Йоханнес теперь воспитывается в семье сотрудников Штази. И разве эта супружеская пара — разумеется, бездетная — вернет ребенка законной матери, которую вышвырнули из их «демократической, гуманистической» страны? Да никогда в жизни. Я в этом не сомневалась.

Фрау Йохум догадалась, о чем я думаю, и снова попыталась утешить меня:

«Это будет долгий путь, Петра, но я даю вам слово, что мы сдвинем горы, лишь бы вернуть Йоханнеса».

«Вам не нужно двигать горы, — прошептала я. — Достаточно одной Стены».

В течение следующих недель я плотно сотрудничала с ними, отвечая на все вопросы. Я приняла их предложение помочь мне найти скромное жилье и устроиться на работу на «Радио „Свобода“». Когда они предложили мне три тысячи дойчемарок на покупку мебели и одежды, я не стала отказываться. Фрау Людвиг стала для меня старшей сестрой, она водила меня по магазинам, знакомила с Западным Берлином, чтобы я быстрее освоилась, старалась вкусно кормить, следила за моим настроением, отмечая любые перепады.

Потрясение, от которого я так и не оправилась, глубокая тоска и злость по-прежнему жили во мне, оставаясь мрачными спутниками моего существования.

Когда встал вопрос о поиске подходящей квартиры, фрау Людвиг с неудовольствием восприняла мою настойчивую просьбу подыскать что-нибудь в Кройцберге, как можно ближе к Стене, — она знала, почему я так стремлюсь туда.

«Может, не стоит селиться так близко к Йоханнесу?» — осторожно спросила она.

«Мне необходимо быть рядом с ним».

«Но это значит, что твоя рана останется открытой».

«Неужели вы действительно думаете, что она когда-нибудь затянется?»

«Как мать… думаю, что никогда. Но как человек, который заботится о тебе, скажу, что со временем ты как-то приспособишься ко всему этому».

«Нет, никогда».

Прошел год, но рана не затянулась. Любовь, которую я испытываю к тебе, Томас, любовь, которую даешь мне ты, наша любовь, конечно, изменила мою жизнь. И я только сейчас начинаю понимать, что счастье возвращается ко мне. До тебя единственной радостью в моей жизни был Йоханнес. Как бы я ни старалась уговаривать себя, пытаться примириться с тем, что он для меня потерян, что я никогда не увижу его и буду до конца своих дней оплакивать его, словно он умер, я все равно не могу принять эту реальность. Она ходит за мной по пятам, словно призрак. Я знаю, что так будет всегда. Вот почему, ради твоего же блага, будет лучше, если ты уйдешь от всего этого, оставишь меня. Потому что до тех пор, пока мой сын воспитывается в этой чудовищной стране, чужими людьми — которым в награду за их грязную работу во славу режима подарили моего сына, — душа моя останется искалеченной, и жизнь со мной будет невыносимой. Поэтому прошу тебя, Томас, уходи прямо сейчас. Убереги себя от этого кошмара. Спаси себя от меня.

Глава восьмая

Когда Петра замолчала, я встал и крепко прижал ее к себе. Но ее реакция на эти объятия, на мою попытку утешения расстроила меня. Она была вялой и безразличной, словно вместе с воспоминаниями из нее утекла жизнь. Несмотря на это, я обнял ее еще крепче и сказал:

— Когда ты пришла сюда в ту нашу первую ночь, ты попросила никогда не отпускать тебя. Я обещал, что так и будет. И от этого обещания не отступлюсь, тем более после всего, что ты мне рассказала.

— Ты серьезно?

— Ты сама знаешь, что да. Так же как знаешь и то, что ради тебя, ради нас я готов на все.

— Нас, — повторила она за мной, осторожно произнося это слово, будто оно было для нее незнакомым или, хуже того, запретным. — Я так этого хочу. Но…

— Я не принимаю слова «нет». То, через что ты прошла, что пережила, могло бы сломать многих. Но тебя не сломало. Теперь, вместе, у нас есть реальный шанс стать счастливыми. Это наш шанс на счастье…

— Но разве я могу быть счастливой без Йоханнеса?

— Ты родишь еще одного ребенка. Нашего.

— Но это не вернет мне Йоханнеса. Не заглушит мою боль.

— Верно, но ты снова станешь матерью.

— Ты действительно этого хочешь, Томас? Ты, привыкший к свободной жизни, привыкший бродить по свету, вечный странник. Вряд ли ты захочешь менять подгузники или заниматься домашним хозяйством.

— Я хочу этого, хочу для тебя, хочу для нас. И да, я хочу от тебя ребенка.

— Пожалуйста, только не говори это лишь для того, чтобы утешить меня.

— Я говорю это, потому что так думаю. И потому что я тоже сделаю все от меня зависящее, чтобы вернуть Йоханнеса.

— Ты неисправимый романтик, Томас. Герр Ульман был прав, когда сказал мне год назад — с этими людьми невозможно договариваться.

— Но они же выпустили тебя.

— Потому что им нужно было вернуть Клауса Меттеля, высокопоставленного офицера БНД, который работал на Штази. Он был таким важным уловом для западных немцев, что они смогли обменять его на трех восточногерманских диссидентов и меня. Я понадобилась им только для того, чтобы собрать максимум информации о Штенхаммере и его методах ведения допросов. Он сломал многих из их людей. И я смогла предоставить исчерпывающую информацию о приемах, которыми он выбивал показания из своих жертв.

— Но тебя же он не сломал.

— Я не сказала ему ничего из того, что он хотел узнать. Но все равно он сломал меня. Также, как они сломали Юдит.

— Но она предала тебя. Сдала с потрохами.

— Пять месяцев назад я получила от нее письмо. Его тайно переправила ее двоюродная сестра, она преподает в Тюбингене и навещала Юдит в Восточном Берлине. Из письма я узнала, что Юдит провела всего несколько недель в психушке, где ее лечили электрошоком, и это, как она сказала, притупило ее сознание. «Лечение сняло остроту той страшной боли, которая терзала меня из-за того, что я предала тебя, предала нашу дружбу. Знаешь, я даже благодарна им за это, потому что доносить на тебя день за днем было невыносимо. После того как тебя арестовали и забрали Йоханнеса, я просто не хотела жить. Мой „нервный срыв“ — это была официальная версия, поскольку в „демократической“ стране люди слишком счастливы, чтобы помышлять о самоубийстве, — на самом деле был попыткой суицида. Я открыла газ, сунула голову в духовку и отключилась… но меня нашла соседка». Юдит призналась, что ее шантажировали «секретом», который она страшно боялась раскрыть. И, поскольку она преподавала живопись в школе, она была уверена, что разоблачение ее лесбийской связи для нее будет означать конец карьеры. Юдит написала, что не пытается искать оправдания своему поступку и не просит моего прощения, потому что считает, что такое простить невозможно. Но она хотела, чтобы я знала: утром, в день моего ареста, она забежала ко мне домой и забрала несколько фотоальбомов и письма, прежде чем пришли люди из Штази и перевернули квартиру вверх дном. Если вдруг у меня появится возможность каким-то образом забрать их у нее…

— А что это были за фотографии?

— Моих родителей, моего детства, моих друзей из Пренцлауэр-Берга. Но главное, там были фотографии Йоханнеса, которые я сделала в тот первый и единственный год, когда мы были вместе.

— А Юдит снова преподает?

— Нет, она на инвалидности. Насколько я поняла из письма, она безвылазно сидит дома, в своей маленькой квартирке. Ее муж ушел к другой женщине, пока она была в лечебнице.

— Так что, если я загляну к ней и скажу, что пришел за фотографиями?..

Петра испуганно посмотрела на меня:

— Но тебя могут арестовать, посадить в тюрьму!

— За что? За пару альбомов с семейными фотографиями?

— Они найдут причину для ареста. Это слишком опасно, слишком рискованно.

— А по-моему, ничуть.

— Ты действительно мог бы это сделать?

— Конечно. Завтра же.

— Но ты совсем не обязан…

— У тебя с собой есть фотографии Йоханнеса?

— Ни одной. При аресте они отобрали у меня бумажник, в котором были фотографии моего сына. Бумажник так и не вернули.

— Завтра вечером они у тебя будут.

— Мне так и хочется сказать тебе: «Да, пожалуйста, иди». Но если с тобой что-нибудь случится…

— Ты думаешь, за Юдит до сих пор присматривают?

— Поскольку меня уже нет в стране, а ее жизнь разрушена, сомневаюсь.

— Тогда завтра я встану пораньше и к восьми утра пересеку чекпойнт «Чарли». До Юдит я, наверное, доеду на метро.

— Садись в метро на Штадтмитте — это ближайшая к «Чарли» станция в Восточном Берлине, — доедешь до Александерплац, потом пересядешь на трамвай до Данцигерштрассе. Сойдешь на Мариенбургерштрассе, пересечешь трамвайную линию и пройдешь еще две улицы до Рикештрассе. Она живет в доме тридцать три, ее фамилия — Фляйшман — указана на звонке. Я напишу письмо с коротким объяснением, только не стану упоминать, что ты пришел за фотографиями. Как только ты возьмешь у нее все, что она даст… да, как-то нужно сделать, чтобы никто не увидел, что ты несешь.

— Я буду с рюкзаком, он достаточно большой, чтобы в нем уместилось несколько альбомов с фотографиями.

— А если они откроют рюкзак, когда ты будешь переходить границу?

— Худшее, что они могут сделать, — это конфисковать фотографии.

— Вряд ли это худшее, что они могут сделать.

— Я же американец.

— И как все американцы, считаешь себя непотопляемым.

— Абсолютно. А еще я знаю, что, если не вернусь к вечеру, попрошу кого-нибудь сделать звонок в мое посольство, и за мной пришлют морских пехотинцев.

— Не нужно этого делать.

— Нет, нужно.

Теперь я наконец понял, в каком страхе и тоске жила Петра. Одно то, что она смогла выстоять в этом кошмаре, казалось невероятным, и мне хотелось хоть как-то ей помочь. Когда мы уже лежали в постели, я сказал ей:

— Все у нас получится. Возможно, понадобятся месяцы или даже годы. Но ты обязательно вернешь Йоханнеса.

— Пожалуйста, перестань, — сердито прошептала она. — Я знаю, ты хочешь как лучше. Хочешь утешить меня. Но все эти оптимистические разговоры, надежды… вызывают обратный эффект. Я еще острее ощущаю всю безнадежность ситуации. И теперь, если что-нибудь случится с тобой там…

— Ничего со мной не случится, я буду очень осторожен.

Было начало одиннадцатого. Я поставил будильник на половину седьмого, сказав Петре, что хочу пораньше перейти чекпойнт — чтобы застать Юдит наверняка, надо прийти к ней на квартиру до половины девятого.

— Насколько я поняла из ее письма, она практически не выходит из дому, стала настоящей отшельницей.

— Она курит?

— В ГДР курят все, кто старше тринадцати лет, за исключением спортсменов, которых выращивают на этих фабриках рекордов. Так что парой пачек «Кэмел» ты сразу покоришь ее.

— А рекомендательное письмо?

— Оно будет готово к тому времени, как ты проснешься.

— Я люблю тебя, Петра.

— Я люблю тебя, Томас.

После долгого поцелуя я повернулся на бок и сдался на милость сна.

Когда я проснулся спустя восемь часов по звонку будильника, меня встретил запах дымящейся сигареты.

— Хочешь кофе? — спросила Петра.

— Когда ты встала?

— Я не ложилась.

— Но почему?

— Просто переживала…

— Из-за моей поездки?

Она пожала плечами, кивнула, потом снова пожала плечами и отвернулась от меня. В ее глазах стояли слезы. Я тотчас вскочил с постели, но, когда попытался обнять ее, она встала и потянулась за курткой, сказав:

— Думаю, мне надо вернуться к себе на время…

— Петра, зачем?

— Мне просто нужно побыть одной.

— Со мной ничего не случится.

— Я не хочу, чтобы ты это делал. Мне не нужны фотографии. Не нужны напоминания о…

— Ты написала письмо для Юдит?

Она показала на запечатанный конверт на столе. Он был надписан: «Юдит Фляйшман». Рядом с конвертом лежал листок бумаги, исписанный аккуратным почерком Петры.

— Здесь адрес Юдит и инструкции, как добраться. Я буду ждать тебя вечером здесь, с готовым ужином. Пожалуйста, постарайся вернуться к шести, иначе я…

— Я буду к шести.

— Яне смогу ни о чем думать до этого времени.

Простившись со мной долгим и поцелуем, она схватила свою куртку и направилась к двери.

Мне хотелось броситься за ней, обнять ее и в очередной раз заверить в том, что все сложится удачно. Но я уже успел изучить ее — и знал, что в такие моменты, когда Петру настигают тени прошлого, ее лучше оставить в покое. Нет ничего страшнее смерти ребенка, но жалкое существование, на которое обречена мать, когда у нее отбирают ребенка и отдают в другую семью и она знает, что больше никогда не увидит его, пожалуй, это такая же смерть.

Как жить, когда понимаешь, что с каждым днем, неделей, месяцем твой ребенок будет все сильнее привязываться к новым родителям и в нем не останется и тени воспоминаний о матери, которая подарила ему этот мир, обожала с первого вздоха, посвятила ему всю себя без остатка… я бы, наверное, уже сошел с ума от горя и ярости. Мало того что это было самое жестокое и бесчеловечное наказание, оно еще было маниакально несправедливым.

Могли бы фотографии Йоханнеса, которые я собирался принести, как-то облегчить страдания Петры? Я сомневался в этом, но все равно считал своим долгом доставить их. Потому что да, моя американская натура жаждала подвига во имя любимой женщины; мне хотелось хоть как-то смягчить те вызовы, которые ей бросила судьба. И моя мысль уже лихорадочно работала, придумывая самые разные сценарии воссоединения Петры с сыном.

Уже одеваясь, я вдруг вспомнил кое-что важное. Мы ведь не обсудили с Петрой, что ей нужно делать, если меня задержат власти ГДР — возможно, они до сих пор не убрали слежку за Юдит и наверняка заинтересуются гостем с Запада. Нельзя было исключить и то, что на обратном переходе через чекпойнт «Чарли» мне могли задать немало неприятных вопросов о происхождении фотографий в моем рюкзаке. (Я знал, что моя слабая отговорка, будто я приносил показать эти снимки своим друзьям в Восточном Берлине, не прокатит, поскольку фотографии явно отпечатаны не в Соединенных Штатах.)

Если арест все-таки случится и я не вернусь к назначенному сроку… Петра будет в панике. Даже если она позвонит в посольство, что это даст?

Я достал свой паспорт и как раз раздумывал, стоит ли оставить Петре записку, объясняя, что делать, если я не вернусь к вечеру, когда внизу послышалось движение, вернее, загремели кастрюли и сковородки, и голос Аластера произнес «О, черт!», когда одна из них упала на пол. И тут меня осенило: несмотря на показную агрессивность и экстравагантность, он был на редкость порядочным человеком, которому я мог доверять.

Так что, подхватив рюкзак, письмо для Юдит и записку с адресом, я спустился вниз. Аластер на коленях стоял возле плиты, сметая остатки омлета в мусорное ведро.

— Чертов рохля, comme d'habitude[87]. С наркотой я был гораздо ловчее.

— Но, кажется, на твоей работе это не отразилось, — сказал я, кивая на три полотна, которые уже были в стадии завершения.

Хотя они напоминали геометрические исследования в разнообразных оттенках синевы, над которыми он работал до нападения, их нельзя было назвать репродукциями. Наоборот, в этих новых картинах была особая текучесть и сложная глубина цвета и перспективы, и это был полный отход от прежнего стиля. Ушли в прошлое монотонные цвета и четкие линии. Здесь были тревожные и в то же время очень уверенные мазки, передающие богатство форм и оттенков переменчивой абстракции. Аластер увидел, что я изучаю его работы, хотя правильнее было бы сказать, что я «тонул в них», настолько глубоким было их воздействие на меня.

— Одобряешь? — спросил он.

— Не то слово.

— Кофе? — предложил он.

— Пожалуй.

— Я только что видел, как уходила Петра. Что-то не так у вас?

— Давай выпьем кофе и покурим.

— Нет проблем.

Пока варился кофе, я закурил «Голуаз» Аластера.

— Ты сегодня очень рано встал, — заметил я.

— Всю ночь работал. Последние несколько дней пашу как вол. Кстати, это реакция на некоторые изменения в моей жизни.

— Что-нибудь серьезное?

— Вот семантический вопрос для американского писателя: считать ли серьезным разрыв отношений?

— С Мехметом?

Аластер кивнул.

— Но я думал, что после той небольшой размолвки все вроде бы вернулось на круги своя.

— Так и было. Но тут его жена оказалась, как выражаются в викторианских мюзик-холлах, «в интересном положении», и он считает, что больше не может рисковать, встречаясь со мной.

— Когда он сказал тебе об этом?

— Два дня назад.

— Мог бы рассказать мне.

— И нарушить кодекс стоицизма Фитцсимонс-Росса, которому веками следуют поколения несгибаемых протестантов? Я знал, что это случится рано или поздно. Но, как всегда бывает, когда понимаешь, что печальное событие не за горами, стараешься не думать о неизбежности. Еще не так давно, когда у нас произошла небольшая стычка и Мехмет все-таки вернулся через несколько дней, я знал, что дело близится к развязке. Если ты спросишь, что я чувствую, я покончу с собой.

— Что, все так плохо, да?

— Никогда не узнаешь свои настоящие чувства к человеку, пока не потеряешь его. Вспомни тех, кто десятилетиями живет в несчастливом браке и чувствует себя в ловушке. Потом ненавистный супруг умирает, и оставшийся безутешен в своем горе.

— Но есть и те, кто расходится, а потом обнаруживает, что потерял любовь всей своей жизни…

— Я не прогонял Мехмета.

— Я знаю.

— Черт, меня это взбудоражило больше, чем я ожидал. Но…

Когда он встал, чтобы снять с огня кофе, в его глазах были слезы, и он украдкой смахнул их рукавом рубашки. Потом, глубоко вздохнув, он повернулся ко мне и сказал:

— А теперь все, хватит об этом.

Я кивнул и бросил взгляд на часы, заметив, что уже начало восьмого.

— Куда-то торопишься?

— Могу я довериться тебе, Аластер? Это очень личное дело, которое нельзя обсуждать ни с кем, кроме меня.

Он не задумываясь ответил:

— Конечно!

По его ясному взгляду я понял, что он искренен. Поэтому рассказал ему, что собираюсь в Восточный Берлин, и объяснил цель своей поездки. Я рассказал историю ареста Петры, ее кошмарного заточения, самоубийства мужа, рассказал и о том, что ее ребенка усыновила семья из Штази. Аластер слушал меня молча. Когда я закончил говорить, он потянулся за сигаретами, закурил и какое-то время смотрел вдаль.

— Никогда не знаешь, какой тяжелый груз несут с собой по жизни люди, верно? То-то я все думал, что Петра печальна, но связывал это с несчастной любовью в прошлом или с привычной эмигрантской тоской. Но то, что ей пришлось пережить… в голове не укладывается. Не бойся, я ни словом не обмолвлюсь ни одной живой душе, тем более Петре. И спасибо тебе, что доверил мне все это.

— У меня нет никаких контактов в американском посольстве, и я, конечно, не хочу звонить на «Радио „Свобода“», поскольку это может навредить Петре. Но если я не вернусь домой к восьми вечера…

— Я успокою Петру. И обязательно найду способ передать короткую информацию дежурному офицеру — так, кажется, их называют? — американского консульства. Но ты все-таки постарайся вернуться сам вместе с фотографиями.

Спустя полчаса я вышел из метро на станции «Кохштрассе», прошел мимо таблички с надписью «Вы покидаете американский сектор» и направился к пропускному пункту. Когда я подошел к воротам, охранник вопросительно взглянул на меня. Я кивнул, давая понять, что хочу перейти границу. Он кивнул в ответ. Подняли шлагбаум. Я прошел. В то утро я был единственным посетителем. Офицер Volkspolizei, сидевший в будке, взял у меня паспорт и задал привычные вопросы: «Цель визита?» («Туризм»), «Желаете что-то задекларировать?» (я покачал головой), «Вы знаете, что это однодневная виза и вы должны вернуться через этот, и только через этот чекпойнт до одиннадцати часов пятидесяти девяти минут сегодняшнего вечера?» («Да, я знаю».) Потом он взял с меня обязательный взнос в размере тридцати дойчемарок. Деньги лежали наготове у меня в кармане, и, передав их, я получил взамен тридцать восточногерманских марок с чеканным профилем Ленина на банкнотах. Наконец он задал мне последний вопрос:

— Вы имеете при себе товары, которые планируете оставить в ГДР?

На самом деле в моем рюкзаке лежали пять пачек «Кэмел», шесть плиток шоколада «Риттер» и кофе, но я решил рискнуть и просто сказал «Нет». Офицер внимательно посмотрел на меня, но не стал развивать эту тему. Кивнув в сторону Востока, он разрешил мне пройти.

Следующий пост. Очередная проверка паспорта — и наконец шлагбаум был поднят.

Я направился по пустынной Фридрихштрассе к станции метро «Штадтмитте». Утро было ясное, солнечное, почти теплое. Щурясь на солнце, я оглядывал сонный квартал, еще не проснувшийся навстречу наступающему дню. Ни людей, ни машин, никаких признаков жизни. Станция метро была прямо передо мной. Я спустился по узкой лестнице в подземный мир резкого электрического света, пропахший мощным дезинфицирующим средством, купил билет и стал ждать поезда до станции «Александерплац», стоя на платформе с еще двумя пассажирами. Молодая пара, парень с девушкой лет двадцати, оба в нейлоновых куртках — он в серой, она в грязно-коричневой. Они неловко держались за руки, иногда улыбались, встречаясь взглядами, но выглядели робкими и застенчивыми. Может, они провели первую ночь вместе? Может, их любовь только-только зарождается и они еще не знают, как поступить с ней? У парня были длинные, немного сальные волосы и усы, пробившиеся на месте вчерашнего пушка. Девушка была миловидной, но уже слегка тяжеловатой в бедрах. Все пять минут, что мы стояли в ожидании поезда, они обменивались смущенными и в то же время нежными взглядами, но не произнесли ни слова. Так и есть, новоиспеченные влюбленные в стерильной преисподней восточногерманской подземки.

Мы уже собирались садиться на прибывающий поезд, когда я посмотрел направо и увидел, что на платформе стоит еще один человек. Спрятавшись за колонной, мужчина в синем костюме с легким отливом читал утренний номер газеты «Нойес Дойчланд». Он был в шапке «пирожок» и слегка затемненных больших очках. Перехватив мой взгляд, мужчина сделал еле заметный шаг назад, полностью скрывшись за колонной. У меня сразу возникло подозрение, что он мог следить за мной от самого чекпойнта.

Когда показался поезд, я прошел дальше по платформе и сел в предпоследний вагон.

До «Александерплац» было десять минут езды, и мистер Пинкертон (как я окрестил его) так и не появился в моем вагоне. Когда мы прибыли, я бегом взлетел по лестнице и выбрался на улицу, где меня сразу накрыла тень от уродливой телебашни, которая доминировала на пустынной площади. Я посмотрел на часы. Надо был спешить. Я пошел к трамвайной остановке, и мне повезло: как раз отходил трамвай на Данцигерштрассе. В вагоне я сразу заметил, что пассажиры осторожно косятся на меня. Неужели во мне безошибочно угадывается пришелец с Запада? Выходит, даже в своей потертой армейской куртке и затемненных очках. Я слегка насторожился. За мной следят? Или это из тех странных совпадений и на самом деле мужчина совсем другой, разве что шапка и очки похожи?

Ответ я получил, как только сошел с трамвая, как указала Петра в своей записке, на Мариенбургерштрассе. Мистер Пинкертон шел следом. И тут я выкинул фортель: побежал. Но вместо того чтобы свернуть налево, рванул вниз по улице, где стояла полуразрушенная церковь. Промелькнул указатель: «Хайнрих-Роллерштрассе», — и я, продолжая свой марафон, украдкой бросил взгляд назад и увидел, что преследователь не отстает. Но он был тяжеловат, чтобы тягаться со мной, и явно не тренированный, в отличие от меня, так что очень скоро я оторвался, нырнул в переулок и спрятался за припаркованной машиной. Спустя три минуты показался и он — красный как свекла, задыхаясь, Пинкертон остановился и выругался себе под нос: «Scheisse». Я выждал еще минуту, выглянул из своего укрытия и увидел его в конце улицы, где он в панике озирался по сторонам, а потом побежал направо. Убедившись в том, что преследователь не вернется, я перебежал через дорогу, спустился по переулку и вернулся к трамвайным путям. К счастью, поблизости не было полицейских. А редкие прохожие поглядывали на меня с легким изумлением. Возможно, они думали, что я просто тороплюсь на трамвай.

Добежав до перекрестка, на котором трамвайные пути пересекали бульвар под названием «Пренцлауэр-аллее», я перешел на шаг, поскольку здесь уже всюду маячили полицейские патрули. Поглядывая по сторонам — и чаще назад, — я не заметил Пинкертона. Мне пришло в голову, что он мог заскочить в телефонную будку или магазин и позвонить своим начальникам, передав, чтобы искали иностранца в темно-зеленой армейской куртке в районе трамвайной остановки «Марктплац». Чувствуя, как колотится сердце, я снял куртку, свернул ее и сунул в рюкзак. Потом быстро, но не со скоростью, которая могла бы привлечь внимание, пересектрамвайные пути и, опустив голову, пошел вперед, пока не отыскал Рикештрассе — квартал солидных жилых домов девятнадцатого века, которые, хотя и нуждались в срочной покраске, не утратили своей буржуазной основательности. В конце улицы маячила башня наподобие Мартелло[88], закопченная от печного дыма и других выбросов, с облупленной штукатуркой, похожая на осыпающуюся декорацию из сказок братьев Гримм. Я достал из кармана записку Петры. Юдит жила в доме номер тридцать три — здании с полуразрушенным псевдоготическим портиком, в который была вмурована стальная дверь. Она открылась сразу — никакой охранной системы не было. Петра написала, что квартира Юдит на первом этаже, слева от лестницы, ведущей на верхние этажи. Ступеньки были в убитом состоянии — в некогда прочных каменных плитах зияли пустоты. Две флуоресцентные трубки с треснутым стеклом, криво подвешенные к потолку, отбрасывали странный оранжевый свет. Ароматы прогорклого масла и переваренной капусты смешивались с уже знакомым мне по подземке резким запахом хлорки. Дверь в квартиру Юдит тоже была стальная, но выглядела так, будто ее не раз атаковали молотком или другим тяжелым предметом. Я расслышал звуки радио, доносившиеся из-за двери, — монотонно бубнил чей-то голос. Я несколько раз постучал. Ответа не последовало. Я постучал снова, на этот раз громче. Радио замолчало, и дверь приоткрылась. На меня уставились два глаза, и хриплый голос произнес:

— Ja?

— Вы Юдит Фляйшман?

— Кто вы? — спросила она, одновременно с вызовом и легким испугом.

— Я — друг Петры Дуссманн.

— Я не знаю никакой Петры Дуссманн.

— У меня для вас письмо от нее.

— Я вам не верю.

— Меня зовут Томас Несбитт, и я живу с Петрой в Кройцберге.

Я говорил тихим голосом, опасаясь любопытных соседей и «жучков».

— Это правда? — спросила она, и ее голос задрожал.

Я достал из кармана письмо и просунул его в щель двери.

— Вот, это она написала, — сказал я.

Высунулась маленькая дрожащая ручка и выхватила у меня конверт. Дверь тотчас захлопнулась. Я остался ждать, ругая себя за то, что позволил ей схватить письмо и не успел войти. Но в следующее мгновение дверь открылась, и прямо передо мной возникла лилипутская фигурка женщины; ежик волос, уже седых, и лицо — когда-то, видимо, привлекательное, но теперь испещренное глубокими морщинами. В пальцах с обгрызенными ногтями была зажата сигарета. Одетая в старый цветастый халат, она была худой на грани истощения. Глава очерчены темными кругами, оставленными хронической бессонницей. Очевидно, она заметила, что я оторопел, увидев ее, поэтому поспешил отвести взгляд, а она зашептала:

— Входите, входите же. Если кто-нибудь увидит вас здесь…

Я вошел. Она быстро закрыла за мной дверь. Я оказался в небольшой комнате, метров пятнадцать. Высокий потолок был, пожалуй, единственным достоинством этой нищенской обители. Пожелтевший линолеум на полу, заляпанные кремовые жалюзи, наполовину прикрывающие грязное окно. Двуспальная неубранная кровать в углу, простыня, усеянная прожженными сигаретой дырками. Плита, маленький холодильник, раковина с горой грязной посуды, пустые бутылки из-под шнапса, переполненные пепельницы, стопка книг возле складного карточного столика, который служил письменным бюро, разбросанная повсюду одежда. Теснота помещения меня ничуть не смущала — я не был избалован хоромами. Не коробила меня и простота обстановки, поскольку лишь привилегированная каста по эту сторону идеологической границы имела доступ к приличным товарам. Тревожным было ощущение скорби, в которой прозябала хозяйка квартиры. Я мог только догадываться, что это стремление к самобичеванию родилось в ту пору, когда она была вынуждена доносить на Петру, и обострилось после того, как забрали Йоханнеса.

Юдит подошла к радиоприемнику и прибавила громкость. Голос диктора зазвучал оглушительно.

— Это чтобы нас не было слышно, — произнесла она сиплым голосом заядлой курильщицы. — Если, конечно, им не надоело прослушивать меня. С тех пор как ушел мой муж, я совсем одна, так что если они и слушают, так только радио. Как, вы сказали, вас зовут?

Я еще раз представился.

— Садитесь сюда, — сказала женщина, указывая мне на складной стул. — Хотите чаю? Кофе у меня нет, потому что он здесь всегда был дерьмовый.

— У меня есть кофе, — сказал я, открывая рюкзак и доставая два пакета молотого кофе.

— Это мне? — страшно удивилась Юдит.

— Да, и еще кое-что, — сказал я. — Петра говорила, что вы любите крепкие сигареты, но с фильтром. Так что вот…

Я достал пять пачек «Кэмел». Юдит закачала головой, как будто ее что-то расстроило.

— Зачем вы это? — спросила она.

— Просто подумал, что было бы здорово угостить вас чем-то. Надеюсь, вы любите шоколад?

Я выложил на столик рядом с сигаретами и кофе шесть плиток шоколада «Риттер» — две с мятой, две с марципаном, с йогуртом и с миндалем.

— Заберите их. Я этого не заслуживаю.

— И не подумаю.

— Петра рассказала вам?

— Да, она рассказала все.

— Все?

— Абсолютно.

— И все равно вы принесли это мне?

— Она простила вас.

Юдит опустила глаза, полные слез:

— Как она может простить меня?

— Вы прочитали ее письмо?

Она достала допотопные очки в металлической оправе с замотанной черной изолентой дужкой. Водрузив их на кончик носа, открыла письмо. Насколько я мог видеть, оно было коротким и занимало чуть меньше страницы. Читая, Юдит шевелила губами. Дочитав до конца, она опустила голову и беззвучно заплакала. Я встал и отыскал старенький кофейник на полке возле раковины, вытащил грязный фильтр и подставил его под струю горячей воды. Застывшая масса отмокала минут пять, прежде чем я смог выбросить ее в мусорную корзину. Потом промыл кофейник, заново собрал его и аккуратно отмерил три столовые ложки кофе. Пока я возился, Юдит сидела за столом, погруженная в свои мысли. Когда я поставил на огонь возвращенный к жизни кофейник, хозяйка словно очнулась от своих грез.

— Я бы и сама это сделала, — сказала она.

— Да, но я оказался возле раковины и…

— Вы слишком добры. Могу я взять одну из этих сигарет?

— Они ваши, так что не нужно спрашивать.

— Я просто чувствую себя… неловко от всего этого.

— Не надо.

— В письме Петра просит отдать вам фотографии. Говорит, слышала о том, что я была в лечебнице, и надеется, что теперь мне лучше. А в конце пишет: «Несмотря на все, что случилось, я по-прежнему считаю тебя своей подругой». — Она опять заплакала. — Проблема в том, что я не могу простить себя.

— Может быть, тот факт, что Петра прощает вас…

— Они все равно отняли у нее сына. И она никогда не оправится от этого…

— Возможно, со временем ей станет легче.

— Вы слишком молоды. И, как я догадываюсь, у вас нет детей. Хоть вы и можете себе представить, каково это — потерять ребенка или, как в случае с Петрой, когда ребенка отбирают, но вы все равно не в силах прочувствовать весь этот ужас.

— Вы потеряли ребенка?

— Я никогда не хотела детей. Потому что знала, что дети принесут только боль и страдания. Как страдает сейчас Петра. Из-за меня.

— Но ее арестовали не из-за вас.

— Пожалуйста, оставьте эту вашу вежливость.

— Прикажете заменить грубостью?

Улыбка мелькнула на ее губах.

— Чем вы занимаетесь, Томас?

Я рассказал.

— Выходит, Петра нашла себе еще одного писателя, — произнесла она не без иронии в голосе.

— Похоже, что так.

— Не подумайте, будто я попытаюсь сравнить вас с Юргеном.

— Приятно слышать.

— Поверьте мне. Потому что тот человек… одно время он был блестящим, экстраординарным. Ein Wunderkind[89]. Но потом у него началась полоса неудач, и он слетел с катушек. Начал совершать безумные, иррациональные поступки. Вот тогда Штази и взяла меня в оборот. Кто-то сообщил им, что я — лучшая подруга Петры. А у них был компромат на меня. Петра говорила вам об этом?

Я кивнул, отметив про себя, каким заученным тоном Юдит выкладывает мне эту информацию, будто много раз проговаривала ее вслу х(«…он слетел с катушек… вот тогда Штази взяла меня в оборот»), пытаясь убедить себя в том, что ее скомпрометировали другие люди, а вернее, могущественные структуры.

— Да, — сказал я, — она рассказывала, чем вас шантажировали.

— Выходит, теперь и вы знаете мой грязный маленький секрет.

— Я вовсе не считаю его грязным.

— Мой муж считал иначе. Он узнал это от соседей и ушел. Та женщина, с которой у меня была связь… она порвала со мной, когда к ней пришли из Штази и сказали, что им все известно о наших «отношениях». У нее тоже был муж. Но он или так и не узнал об этом, или предпочел не реагировать, потому что, насколько я знаю, они до сих пор вместе. В то время как я…

Кофе сварился. Когда я встал, чтобы снять с плиты кофейник, Юдит настояла, чтобы я позволил ей быть хозяйкой. Она принесла две старые, но изысканные фарфоровые чашки с цветочным орнаментом — отголосок более элегантной эпохи. На столике появились и сахарница с молочником — все из того же сервиза. Трогательно было видеть эти антикварные предметы на фоне нищеты и запустения. Юдит, похоже, заметила мой интерес к посуде и сказала:

— Они принадлежали моей бабушке. Дрезденский фарфор. Лучший в мире, если только вы не из Франции, где полагают, что весь фарфор начинается и заканчивается в Лиможе. Бабушка умерла в 1976 году, ей было восемьдесят. Она пережила разрушение своего родного города. И отказалась покидать ГДР в 1960-м, когда это еще было возможно. Она как-то приспособилась к суровости здешней жизни. Даже на склоне лет оставалась очень гордой Hausfrau, которая дважды в неделю полировала то немногое серебро, что у нее осталось, и ей удалось сберечь в целости и сохранности полный сервиз из дрезденского фарфора, который она вывезла из родительского дома, разрушенного во время бомбардировки союзниками. В ту ночь, когда город буквально сровняли с землей, погибли ее родители, незамужняя сестра и двое или трое детей, которые гостили у бабушки с дедушкой. Достойнейшая женщина — моя бабушка.

— Как ее звали?

— Лотте. Ну, вот, теперь вы увлекли меня разговором. А нам еще нужно выпить этот чудесный кофе.

— Возможно, он будет не так уж хорош.

Она налила кофе в чашку и поднесла ее к носу, вдыхая аромат с глубоким печальным вздохом:

— Божественно.

Затем осторожно вскрыла пачку «Кэмел», выбила из нее две сигареты и предложила мне одну. Я взял и дал ей прикурить. Юдит сделала глубокую затяжку и выпустила дым, застонав от удовольствия. Потом отхлебнула кофе и улыбнулась.

— Спасибо вам, — тихо произнесла она. — Никто так не был добр ко мне с тех пор, как…

И снова она замолчала на полуслове.

— Расскажите мне о жизни Петры в Западном Берлине.

Я тотчас насторожился. Опасность. Не исключено, что, несмотря на все эти грустные разговоры о загубленной жизни, она может не устоять перед искушением выхлопотать кое-какие блага, предоставив Штази информацию, которая плывет к ней в руки. А может, я просто перестарался в своей бдительности.

— У Петры все хорошо. Мы очень счастливы вместе.

— Она работает?

— Да, работает.

— И что у нее за работа?

— Переводы.

— А, понятно. Языки — это ее конек. Она работает на государственную организацию?

— Почему вас это интересует? — спросил я, намеренно давая понять, что мне не нравится такой допрос. Юдит уловила резкие нотки в моем голосе и поспешила добавить:

— Я просто хотела знать, занимается ли она любимой работой.

— Ей нравится ее работа.

— Хорошо.

Последовала неловкая пауза. Юдит первой нарушила ее:

— Вы подумали, что я выуживаю информацию, да?

— Вовсе нет.

— У меня больше нет ничего общего с этими людьми. Ничего.

— Это действительно не мое дело.

— За вами следили по дороге сюда?

— На самом деле — да. Но я сумел оторваться на Пренцлауэр-аллее.

— Как вам это удалось?

— Я бежал.

— Это не привлекло внимания?

— Да нет.

— Возможно, они сейчас прочесывают квартал.

— Не исключено.

— Вы думаете, что я позвоню им, как только вы выйдете отсюда? — произнесла она потерянно.

— Честно говоря, я даже не знаю, что думать.

— Клянусь вам, я этого не сделаю.

— Хорошо, я вам верю, — солгал я.

— Я даже покажу вам черный ход из этого здания, он выведет вас прямо в переулок. Оттуда вы пройдете немного, но минут через десять будете на станции метро «Шонхаузер-аллее». Доедете обратно до «Александерплац», а там пересядете на ветку до «Штадтмитте» и погранпоста.

— Думаю, это вызовет подозрение, если я вернусь так скоро.

— Им плевать.

— Откуда вы знаете?

И опять в моем голосе прозвучал вызов, хотя вопрос напрашивался сам собой. Откуда, черт возьми, ей известно, о чем спрашивают на КПП «Чарли»?

— Конечно, это всего лишь мои догадки, — сказала она.

— Конечно.

— Эта сигарета… она как нектар. И кофе. Петре повезло. Ей попался щедрый американец.

— Откуда вы узнали, что я американец?

— Просто догадалась.

— Понимаю.

— Знаете, ваш немецкий… он с американским акцентом.

Я перешел на английский, спросив:

— А сейчас я говорю, как американец?

Юдит напряглась, и у нее было такое выражение лица, будто ее поймали с поличным.

— Яне говорю по-английски, — сказала она и отвернулась. — Я говорю только по-немецки, и я никогда не была за пределами ГДР. Вы должны простить меня. Пожалуйста…

— Когда я уйду отсюда…

— Ничего не случится. Как я уже говорила, я для них теперь бесполезна.

Разве возможно такое, что кто-то вдруг стал бесполезным «для них»? — мелькнуло у меня в голове.

Вот почему опасно ступать в мутные воды общества, пронизанного страхом и паранойей. Никогда нельзя знать, кому верить, чему верить. Двусмысленность, сомнения, недоверие — вот три кита, на которых здесь держится все.

Заметив, что Юдит все сильнее нервничает, догадываясь о моих подозрениях, я понял, что мне пора уходить.

— Те фотографии, о которых Петра упоминала в своем письме…

— Конечно, конечно, — засуетилась она и встала, не вынимая сигарету изо рта. — Они у меня припрятаны в тайнике. Так что, если вы на минутку закроете глаза…

— Зачем? — спросил я, не скрывая своего раздражения. — Кому я-то буду рассказывать о вашем тайнике?

Я увидел, как она дернулась. Мне вдруг стало ужасно стыдно за то, что я напустился на нее, но меня не отпускала мысль о том, что эта женщина предала когда-то Петру, будучи ее лучшей подругой. Правда, в памяти тут же ожили слова Петры, когда она говорила, какую психологическую травму переживает Юдит, и я напомнил себе о том, что не вправе морализировать насчет системы, в которой мне, к счастью, не пришлось жить.

— Вы правы, вы правы, — сказал я. — Ник чему мне видеть ваши тайники. Поэтому я сейчас отвернусь, закрою глаза и открою по вашему сигналу.

Я так и сделал. Не прошло и полминуты, как она скомандовала:

— Можете открывать.

Когда я повернулся к ней, то увидел, что Юдит плачет.

— Спасибо вам, — сказала она.

— Извините, если я был излишне резок.

— Прошу вас, не извиняйтесь. Это я должна попросить у вас прощения… за все.

Я увидел альбом у нее в руке — маленький, на пружинках, в серой виниловой обложке.

— Вот, — сказала она, протягивая его мне. — Мне удалось передать через нашу общую знакомую письмо Петре, в котором я объяснила, что сумела забрать ее альбомы с фотографиями, прежде чем к ней нагрянула Штази. Я сложила все фотографии в один альбом. Мне очень жаль, что я больше ничего не смогла утащить, но у меня было так мало времени — они приехали в шесть часов, через семь минут после моего ухода. Надеюсь, хоть это послужит ей утешением…

Она снова запнулась, затрясла головой, забормотала что-то себе под нос.

Я открыл альбом. На первом снимке была Петра с малышом на больничной койке, очевидно, сразу после рождения Йоханнеса. Были фотографии малыша, спящего в колыбельке. Вот Петра кормит его грудью. Петра играет с сыном на диване. Малыш с полосатой зеброй в руках. Петра с коляской на улице. Петра с сыном на детской площадке — возможно, той самой, на Кольвицплац, мимо которой я проходил несколько месяцев назад, во время своей первой вылазки. Йоханнес и Петра посреди большой кровати. Йоханнес стоит на ножках и удивляется, что это у него получилось.

Конечно, это был прелестный малыш. Но что меня сразу поразило в этой подборке, так это то, что не было ни одной фотографии Йоханнеса с отцом и ни одной — Петры с мужем.

Юдит, должно быть, прочитала мои мысли:

— Я убрала фотографии с Юргеном, потому что знаю, Петре не захочется их видеть.

— Может быть, мы предоставим Петре право решать. Почему бы вам не отдать их мне?

— Я не могу этого сделать. Я их сожгла. Все.

— Но почему?

— Потому что это Юрген своим безумием довел всех до катастрофы.

— И все-таки вам следовало бы позволить Петре решить судьбу фотографий.

— Юрген был… как раковая опухоль, которая заразила всех нас. И откуда вам знать, что здесь творится? Вы хоть представляете, что это такое?

Она уже кричала — и, похоже, сама удивлялась этому, потому что на ее лице появилось виноватое выражение.

— Послушай меня, послушай меня, идиотку, идиотку, идиотку. Ты принес мне подарки. Ты любишь мою подругу. Ты говоришь, моя подруга прощает меня. И как… как я себя веду? Как дура никчемная и…

— Довольно, — оборвал я ее. — Спасибо вам за фотографии. Я расскажу Петре…

— Скажи ей, что я ненавижу себя за то, что я сделала. Я попыталась передать ей это в письме, которое отправила несколько месяцев назад. Но оно все было зашифровано, все в недомолвках, я не могла написать прямо и честно. Скажи ей, что я благодарю ее за прощение и что я не заслуживаю его.

— Хорошо, я передам. А теперь проводите меня, пожалуйста, к черному ходу.

Она дала мне очень подробные инструкции, как пробраться по лабиринту окрестных переулков, чтобы незамеченным выйти к станции метро «Шонхаузер-аллее».

— Спасибо вам, — сказал я, убирая альбом в рюкзак, и встал из-за стола.

— Надеюсь, вы сможете простить меня, — сказала она.

— Простить за что?

Она опустила голову, как приговоренный преступник, только что выслушавший приговор.

— За все, — еле расслышал я.

Уже на улице я подождал, пока Юдит закроет за мной дверь, потом достал из рюкзака альбом, вытащил из него все фотографии, сложил их в конверт, который захватил с собой, сунул конверт в задний карман джинсов и прикрыл рубашкой. После этого выбросил пустой альбом в мусорный бак и на мгновение задумался, стоит ли идти тайным маршрутом Юдит до метро или, наоборот, выйти на оживленную улицу и вернуться на Пренцлауэр-аллее. Что-то подсказывало мне, что если я отправлюсь закоулками, то могу нарваться на засаду Штази возле метро — это в случае, если Юдит все-таки сообщила им. Но даже если пойти пешком до Александерплац, не выходя к трамвайной остановке на Мариенбургерштрассе, которая могла быть под наблюдением, велика была вероятность столкнуться с ними непосредственно у пропускного пункта. Правда, я мог опровергнуть любые обвинения в том, что провел утро в Пренцлауэр-Берге. Это, разумеется, при условии, что меня не поджидает полицейская машина прямо у дверей дома Юдит.

Я еще раз ощупал задний карман брюк, проверяя, надежно ли спрятаны фотографии. Потом, чтобы успокоить нервы, скрутил сигарету, мрачно подумав, что, возможно, это последняя в моей жизни самокрутка, если меня все-таки караулят у подъезда. Но когда я вышел на улицу, никого не было. Я посмотрел по сторонам. Если не считать нескольких припаркованных пустых «траби», машин поблизости не было. Я тронулся в путь, спускаясь по Рикештрассе в сторону разрушенной башни, затем свернул в переулок и попал на улицу, которая шла параллельно Пренцлауэр-аллее. Все это время я ждал, что вот-вот рядом со мной затормозит машина с тонированными стеклами, из нее выскочат мужчины в темных костюмах, скрутят меня и запихнут на заднее сиденье. Но никто рядом со мной не тормозил, «хвоста» тоже не было видно (или, по крайней мере, я его не замечал), и вскоре я оказался на Александерплац. Было начало двенадцатого. Больше всего мне хотелось прыгнуть в метро, доехать до Штадтмитте, пройти сто шагов до «Чарли» и перейти на ту сторону. Но я чувствовал, что это вызовет слишком много вопросов о том, почему я решил наведаться в ГДР всего на три часа. Поэтому я обошел Александерплац и двинулся на юг, чтобы убить два часа в Das Alte Museum[90]возле Берлинского кафедрального собора. В музее пришлось изучать невыносимо унылые коллекции под названием «Рабочие протестуют против прусской олигархии» и «Дети демократической республики поют песни о мире и клеймят капиталистических агрессоров», выполненные в духе социалистического реализма. Целая секция музея была отдана выставке «Фотографические работы из братских социалистических стран», и я долго таращился на счастливых крестьян Болгарии, собирающих урожай пшеницы, и игроков кубинской бейсбольной команды, помогающих убирать урожай сахарного тростника в колхозе под Гаваной.

Пропаганда всегда производит на меня гнетущее впечатление — мало того что она стремится поучать слабых и зависимых, так еще и рядится в кричащие формы, излучая притворный оптимизм. Два часа среди этого тоталитарного китча окончательно добили меня, заставив принять решение: к черту риск, возвращаюсь сейчас же.

Забежав в туалет, я засунул фотографии поглубже в карман джинсов, после чего вышел на залитые полуденным солнцем улицы. Черев двадцать минут, пройдя пешком по Унтер-ден-Линден и свернув налево, на Фридрихштрассе, я подошел к КПП «Чарли».

И сразу заметил знакомый силуэт, маячивший у первого поста охраны. Синий костюм с легким отливом, очки с затемненными стеклами, шапка «пирожок». Черт, черт, черт! Мистер Пинкертон… Потеряв меня в Пренцлауэр-Берге, он, должно быть, сразу поспешил сюда, зная, что я обязан перейти границу именно здесь. Судя по удивленному и в то же время довольному выражению его лица, он был счастлив, что я не заставил его околачиваться здесь до полуночи, как это позволяла моя «виза Золушки».

Он подошел к караульному и что-то шепнул ему на ухо. Я увидел, как тот инстинктивно потянулся к кобуре револьвера. Хотя мне и было страшно, я знал, что у меня нет другого выбора, кроме как ответить на все их вопросы. Оставалось надеяться, что мне все-таки позволят пересечь эти тридцать ярдов, разделявшие два мира.

Шлагбаум поднялся. Я подошел к поджидавшей меня парочке. Как только я пересек начертанную на асфальте линию, пограничник крепко взял меня за правую руку.

— Вы пройдете со мной, — сказал он.

Меня провели в будку. Здесь к нам присоединились мистер Пинкертон и пожилой офицер в форме, с медалями на нагрудных карманах. В крохотном помещении не было стульев — лишь длинный стол, перед которым мне было приказано остановиться.

— Документы, — сказал старший офицер.

Я передал ему свой паспорт.

Офицер изучил его, потом повернулся к Пинкертону и спросил:

— Этот человек убегал от вас?

— Да, это он, — ответил тот.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Офицер снова заглянул в мой паспорт и сказал:

— Итак, герр Несбитт, этот джентльмен утверждает, что вы бросились бежать, как только сошли с трамвая на Мариенбургерштрассе в Пренцлауэр-Берге.

— Совершенно верно. Я побежал.

— А почему вы побежали?

Я сделал глубокий вдох, пытаясь побороть ужас, сковывающий меня.

— Дело в том, что я марафонец, потому и побежал. Я тренируюсь каждое утро. А сегодня решил, что было бы интересно совершить пробежку по Восточному Берлину.

Офицер смотрел на меня как на сумасшедшего. Пожалуй, его трудно было осуждать за это.

— Какая-то нелепая история. Этот джентльмен утверждает, что вы вели себя подозрительно в трамвае.

— А кто такой этот джентльмен? — спросил я, нервно и в то же время с вызовом.

— Здесь мы задаем вопросы.

— Да нет, просто любопытно, почему меня расспрашивают о моей пробежке в Пренцлауэр-Берге.

— Вы одеты не для бега.

— Вот, на мне кроссовки, — сказал я, кивая на свои «найки».

— Вы живете в Западном Берлине?

— Да.

— И чем вы там занимаетесь?

Я объяснил, что пишу книги.

— Что за книги?

Я рассказал ему о своей первой и единственной книге.

— Значит, вы в Западном Берлине собираете материал?

— Нет, я пишу роман.

— О чем?

— О девушке, которая разбила мое сердце.

Он смерил меня испепеляющим взглядом:

— Что привело вас сюда сегодня?

— Хотел посмотреть выставку в Das Alte Museum.

— А чем она вас так заинтересовала?

— Просто заинтересовала, и все.

— Но чем же именно?

— Меня интересует такое искусство.

— Несмотря на то, что оно не имеет никакого отношения к любовному роману, который вы пишете?

— Кто вам сказал, что это любовный роман?

— Если вы шли в Das Alte Museum, тогда почему сначала оказались в Пренцлауэр-Берге?

— Как у вас, должно быть, зафиксировано, я совершил свой первый визит в Восточный Берлин четыре месяца назад. И тогда же я открыл для себя Пренцлауэр-Берг. Мне это место показалось очень романтичным.

— Я думаю, вы там с кем-то встречались.

— Я ни с кем не встречался.

— Вы лжете.

— У вас есть доказательства того, что я лгу?

Поскольку они не видели, как я заходил в квартиру Юдит, у меня не было оснований для беспокойства, если только она сама не позвонила им. Если же она все-таки сообщила о моем визите, то для нее это было чревато большими неприятностями, ведь она передала мне фотографии, которые теперь оттягивали задний карман моих джинсов.

— Я просто знаю, что вы лжете, — сказал офицер.

Я пожал плечами, изображая невозмутимость, хотя на самом деле ужасно нервничал.

— Я бы хотел осмотреть содержимое вашего рюкзака.

Я передал ему рюкзак. Он аккуратно выложил на стол чистый блокнот, журнал «Нью-Йоркер», кисет с табаком и сигаретную бумагу, карандаши и ручки, карманное издание романа Грэма Грина «Наш человек в Гаване», который я начал читать, и недоеденный шоколадный батончик «Риттер» с марципаном. Офицер внимательно осмотрел каждый предмет. Потом попросил меня вывернуть карманы. Я послушно выложил на стол ключи, мелочь и бумажник. Особенно его заинтересовал мой бумажник — он изучил каждую карточку из тех, что хранились в кармашках.

— Атеперь снимите куртку и передайте мне. Часы тоже.

Краем глаза я видел, как мистер Пинкертон оглядывает меня с ног до головы. К счастью, подол рубашки прикрывал джинсы сзади. Если бы они попросили меня снять рубашку, то наверняка заметили бы уплотнение в заднем кармане.

Офицер обшарил все карманы моей куртки и осмотрел черные часы «Омега», модель 1950-х годов, доставшиеся мне от отца много лет назад. Я уже чувствовал, что начинаю потеть. Своей напускной дерзостью я маскировал глубокий страх, ведь мне грозили несколько дней тюрьмы по подозрению в шпионаже или контрабанде. И это в лучшем случае.

— Подождите здесь, пожалуйста, — сказал офицер.

Собрав мои личные вещи, он запихнул их в рюкзак и удалился в сопровождении Пинкертона, заперев за собой дверь. Я задался вопросом: что дальше?

Меня продержали в будке больше двух часов. Вернее, я мог только догадаться, сколько прошло времени, поскольку вместе с офицером исчезли и мои часы. Без чтения, авторучки и бумаги мне ничего не оставалось, кроме как сидеть на полу и предаваться своим мыслям. Я думал о том, как Петра проводила день за днем в одиночной тюремной камере, где ей точно так же нечем было себя занять. Сидя взаперти, я мог сказать, что эта пытка очень мучительна. Плюс ко всему мне отчаянно хотелось в туалет, и страх перед неизвестностью возрастал с каждой минутой.

Но тут дверь открылась, и вошел офицер, один, с моим рюкзаком в руке. Он швырнул рюкзак на стол и сказал:

— Встаньте.

Как только я вскочил на ноги, он кивнул на рюкзак:

— Вот ваши вещи. Пожалуйста, проверьте, все ли на месте.

Я проверил и подтвердил, что ничего не пропало.

— А теперь наденьте куртку и забирайте это.

И снова я подчинился. Как только я оделся, он вручил мне мой паспорт:

— Можете идти.

Я бы с удовольствием задал ему массу вопросов. Почему они вдруг решили, что я больше не опасен? Была ли наводка от Юдит? Почему они толком не обыскали меня, если так беспокоились, что я могу пронести нечто компрометирующее? Но мне дали понять, что я свободен. Так что теперь все эти вопросы были бы некстати.

На улице, куда я проследовал за офицером, к нам подошел его подчиненный, который и проводил меня к шлагбауму, где сделал знак, чтобы его подняли. Потом он похлопал меня по плечу и подтолкнул вперед. Я двинулся к станции метро «Кохштрассе», и за моей спиной глухо лязгнули железные ворота. Спустившись в метро, я достал из заднего кармана немного помятые фотографии и на обратном пути до Кройцберга все пытался разгладить их.

Подойдя к подъезду своего дома, я полез в карман за ключами и услышал чьи-то торопливые шаги на лестнице. В следующее мгновение дверь распахнулась, и мне в объятия упала Петра.

— Весь последний час я простояла у окна, места себе не нахожу.

— Я же вернулся раньше времени.

— Ты ее видел?

Я достал из кармана куртки конверт с фотографиями:

— Они были припечатаны к моей заднице, так что слегка помялись.

Петра уселась на ступеньки и начала лихорадочно перебирать фотографии, еле сдерживая слезы. Эмоции все-таки взяли верх, и я сел рядом, обняв ее за плечи.

— Я не должна была отправлять тебя туда, — сказала она. — Не надо было настаивать…

Она не смогла договорить, уткнулась в мое плечо и разрыдалась. Когда она немного успокоилась, я повел ее наверх. Как только мы зашли в квартиру, Петра поцеловала меня с такой страстью и с таким желанием, что мы сразу оказались в спальне.

Потом меня сразила усталость — видимо, сказался шок. Я провалился в сон и очнулся лишь через час. Петра сидела в постели рядом со мной и курила. У нее в руках были фотографии, и она с невыразимой тоской смотрела на Йоханнеса, который с восторгом разглядывал воздушный шарик.

— Привет, — сказала она и наклонилась, чтобы поцеловать меня.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Да, немного лучше. Просто все это так трудно пережить.

— Я понимаю.

— Но то, что ты сделал… эти фотографии Йоханнеса… ведь их можно пощупать… это так много значит для меня.

— Вот и хорошо.

Я взял сигарету.

— А как Юдит?

— Это долгая история. На самом деле весь этот день был долгой историей.

— Расскажи.

Петра слушала мой рассказ молча. Когда я закончил, она сказала:

— Я так виновата перед тобой…

— Не надо. Я сам знал, насколько это рискованно. И рад, что мне удалось вернуться, к тому же не с пустыми руками. А насчет Юдит… как ты думаешь, она позвонила в Штази после моего ухода?

Ее лицо стало каменным.

— Конечно позвонила. И разумеется, до конца своих дней будет отрицать это. Потому что так поступают все осведомители Штази. Они живут во лжи и убеждают себя в том, что у них «не было выбора», что все это происходит не по их воле. В то время как на самом деле они «стучат», потому что боятся. А боятся, потому что «стучат». Как только ты попадаешь в эту западню, из нее уже не выбраться. Она разрушает тебя. Полностью.

Глава девятая

Петра поместила четыре фотографии Иоханнеса в маленький альбом, который всегда носила с собой. Два снимка положила в бумажник. Еще два спрятала в кожаный несессер для письменных принадлежностей, где держала большой блокнот линованной бумаги, в котором записывала черновые варианты переводов. Когда я бывал у нее дома — редко, поскольку она не любила свою квартиру, находя ее мрачной и убогой, особенно на фоне моих просторных апартаментов, — я видел еще пару фотографий, прикрепленных над ее письменным столом. После моего визита на ту сторону она больше никогда не говорила ни о сыне, ни о Юдит, ни о своей прошлой жизни. О фотографиях, которые она держала при себе, я знал только потому, что видел их либо в ее несессере, либо в бумажнике, который она могла оставить открытым на кухонном столе. Но разговора о них она не заводила. Я догадывался, что, рассказав мне откровенно о своем заключении и потере Иоханнеса, она больше не хотела возвращаться на эту территорию вместе со мной. И очень старалась спрятать свое глубочайшее горе подальше от меня.

Наутро после моего возращения из Восточного Берлина, когда Петра ушла на работу, я, разумеется, встретился за кофе с Аластером. Накануне вечером я заглянул к нему в мастерскую, чтобы сказать, что вернулся целым и невредимым. Теперь же сидел и выкладывал ему всю правду о своих приключениях. Я не особо распространялся о Юдит и уж, конечно, ничего не сказал о том, что когда-то она выдала Петру Штази. Лишь попросил его не упоминать при Петре о том, что ему известно о моей вылазке в Восточный Берлин по ее поручению.

— Я уже говорил тебе, что никогда не предаю, — сказал он. — Тем более что меня самого предавали, и я знаю, насколько это отвратительно. Но, бедная Петра, эти фотографии, должно быть, слабое утешение.

Правда, неделей позже, когда мы сидели за ланчем в кафе «Стамбул», он заметил:

— Петра повеселела. Вчера я столкнулся с ней на улице. Она улыбалась, как будто в ней не осталось и следа былой печали.

Аластер не ошибся. Петра действительно изменилась — в ней появилась какая-то легкость, она перестала замыкаться в себе, с оптимизмом смотрела в будущее. Когда я получил чек на две тысячи дойчемарок за эссе для «Радио „Свобода“» и предложил съездить на пять дней в Париж, она сказала:

— Я дам тебе ответ сегодня вечером.

Придя с работы в тот вечер, она с порога сообщила о том, что босс подарил ей целую неделю отпуска.

— Завтра же пойду в туристическое агентство, — сказал я. — Ты предпочитаешь самолет или поезд?

— Поезд пойдет по территории ГДР. Хотя он и не останавливается, а у меня теперь есть паспорт Бундесрепублик, мне все равно невыносима мысль о том, что я буду находиться в этой стране.

— Не беспокойся, — сказал я. — Мы полетим.

Я заказал билеты на рейс «Эр Франс» до Парижа и шесть ночей в дешевом отеле на улице Гэ-Люссак в Пятом округе.

— Я должна тебе кое в чем признаться, — сказала Петра, когда мы садились на рейс в аэропорту Тегель и она с нескрываемым изумлением оглядывалась по сторонам. — Я никогда в жизни не летала на самолете.

На протяжении всего полета она крепко держала меня за руку и смотрела в иллюминатор, пока наш самолет трясся на предписанной высоте в десять тысяч футов над территорией ее родины, из которой ее изгнали. Когда же лайнер заложил вираж, набирая круизную высоту, это означало только одно — что мы покинули воздушное пространство Восточной Германии. В течение следующего часа полет был ровным до самого приземления в Париже.

— Это безумие, согласись, думать о том, что даже в облаках существуют границы, — сказала Петра.

— Мы любим рисовать демаркационные линии, — ответил я. — Во все века это было главной заботой человечества — размечать границы, предупреждая окружающих: это моя территория, сюда не заходить.

— Или, хуже того, отсюда не выйти. А если выйдешь — потеряешь все… — Она закурила и добавила: — Но что за унылые разговоры я веду, и это по дороге в Париж! Больше не хочу о грустном.

И она сдержала свое обещание. Эти шесть дней в Париже были настоящим сумасшествием. В отеле на улице Гэ-Люссак у нас была маленькая двуспальная кровать с невероятно мягким матрасом. Когда мы занимались любовью, она скрипела и стонала, словно раненый зверь. Номер был классической левобережной дырой: отклеивающиеся цветастые обои; прожженный сигаретами ковер; деревянный письменный стол, на котором, похоже, кто-то пытался вскрыть себе вены (судя по багровому пятну прямо посередине столешницы); душ в углу за зеленой сальной шторой; крохотный общий туалет в конце плохо освещенного коридора; въевшийся вековой аромат табачного дыма; бесконечный саундтрек кухонной ругани; миниатюрная неулыбчивая дамочка за стойкой администратора, с макияжем в стиле театра кабуки и прокуренным «Житаном» голосом.

Но мы полюбили эту гостиничную хибару. И прежде всего потому, что, как только попадали в нашу petite chambre sans pretention[91], уже не могли оторваться друг от друга. Есть что-то неуловимо притягательное в обшарпанных гостиничных номерах, тем более парижских, — они удивительным образом обостряют желания и страсть.

Ну и, конечно, был сам Париж. Уже через два дня Петра сказала мне:

— Давай переедем сюда… завтра же.

Мы сидели в café на Карфур де л'Одеон в шестом округе, а до этого смотрели новую версию фильма «Большой сон» в соседнем кинотеатре «Синема Аксьон Кристин». Был чудесный летний день. Мы пили вполне приличное и (для шестого округа) дешевое вино — какое-то красное бургундское. Курили. Держались за руки. Наблюдали парад прохожих — модников и интеллектуалов, разодетых буржуа и босяков. Городская жизнь ощущалась как стилизованный театр. Мы были счастливы от сознания того, что переживаем один из самых возвышенных моментов своей жизни, потому что мы вместе, безумно влюбленные, в этом городе, в этот волшебный предвечерний час, когда улицы залиты коньячным светом заката и все вокруг чертовски безупречно. Так что, когда Петра предложила немедленно переехать сюда, я выступил с контрпредложением:

— Я — всецело «за». Но почему бы нам заодно и не пожениться?

Она опешила от такого поворота, и ей понадобилось некоторое время, чтобы переварить мое предложение. Потом она произнесла тихо и серьезно:

— Мне нравится эта идея. Я хочу этого больше всего на свете. Просто… ты уверен, Томас? Конечно, я готова сразу же ответить согласием.

— Тогда сделай это.

— Я боюсь…

— Чего?

— Я боюсь… не оправдать твоих ожиданий.

— Но я тоже могу не оправдать твоих ожиданий, — сказал я.

— Нет, ты не можешь. Или, по крайней мере, не так, как я.

— Но почему?

Она вдруг встала и сказала:

— Дай мне минуту.

Она скрылась в глубине café за дверью дамской комнаты. Ожидая ее возвращения, я все мучался сомнениями, не перегнул ли я палку, не слишком ли поторопился, ведь она еще не оправилась от пережитого. Но, черт возьми, я знал. Также, как знала и она, о чем сама не раз говорила. Больше всего я боялся, что в ней слишком сильно недоверие к людям, настолько, что перспектива счастья кажется ей невозможной. Я и сам думал так же, пока не встретил Петру.

Но когда она вернулась за столик, на ее лице сияла улыбка.

— Я была просто… ошарашена. Да, именно так правильно сказать. То, что ты хочешь взять меня в жены…

— Больше всего на свете.

— А я хочу тебя в мужья больше всего на свете.

— Тогда что нам мешает?

— Думаю, ничего. Но…

— Нам потрясающе здорово вместе. Хочешь жить в Париже — можем жить в Париже. Хочешь жить в Нью-Йорке — можем жить в Нью-Йорке, и, как моя жена, ты тотчас получишь гражданство. Хочешь ребенка — мы можем родить ребенка. Я уже говорил тебе, что хочу от тебя ребенка. Потому что…

— Ты рисуешь слишком соблазнительные картинки, Томас.

— Но, согласись, в духе реализма.

— Я знаю, знаю.

Петра очень долго молчала.

— Хорошо, договорились, — наконец прошептала она.

— Договорились.

И мы посмотрели друг на друга, проникаясь значимостью момента.

— Думаю, это повод выпить шампанского, — сказал я.

— А восточная немка во мне опасается, что это подорвет наш бюджет.

— Не подорвет. Даже если и так…

— Ты прав, ты прав.

И мы заказали бутылку шампанского. Когда официант принес заказ и я похвастался, что с этой минуты мы помолвлены, он одобрительно кивнул и произнес односложное поздравление:

— Chapeau.

Мы с Петрой обменялись тостами и выпили всю бутылку. Где-то между вторым и третьим бокалами я сказал, что нам стоит подумать о поездке в Штаты в ближайшее время.

— А я понравлюсь твоему отцу? — спросила она.

— Даже не сомневаюсь… хотя, когда я объявлю ему о нашей помолвке, он наверняка для начала отвесит что-нибудь в духе: «Отказываешься от свободы в столь юном возрасте».

— Может, он и прав?

— Еще чего. Я сказал это только для того, чтобы предупредить: мой отец — довольно ворчливый старикан. Но, как только он познакомится с тобой, сразу начнет мне завидовать.

— Когда я говорила, что хочу завтра же переехать в Париж или Нью-Йорк, это была не шутка, я действительно этого хочу. И хотя я знаю, что «завтра» на самом деле может наступить только через несколько месяцев… прошу тебя, Томас, увези меня из Берлина.

— С удовольствием, — сказал я.

Весь вечер, который мы продолжили за ужином в брас-сери на улице Эколь, мы всерьез строили планы на совместное будущее. Петра уже знала, что у меня есть квартира-студия на Манхэттене, и я сказал, что если мы вернемся в Нью-Йорк, то сможем поселиться там на пару месяцев, пока не подыщем что-нибудь более солидное.

— Долларов за семьсот в месяц мы могли бы снять двухкомнатную квартиру около Колумбийского университета.

— А мы потянем?

— Подумаешь — напишу лишнюю рецензию или статью для журнала.

— А вдруг я не найду работу?

— Даже не сомневайся — будешь преподавать или работать переводчиком. Уверен, ты сможешь устроиться учителем немецкого в какую-нибудь частную школу, даже найти что-нибудь в Колумбийском университете.

— Ноу меня нет специального диплома.

— Зато ты много лет проработала профессиональным переводчиком.

— Это не значит, что я могу преподавать язык.

— Почему нет?

— Ты действительно безнадежный оптимист.

— Я оптимист во всем, что касается нас.

— Я не хочу садиться тебе на шею.

— Хорошо, а представь себе такую ситуацию: лет через пять, когда у тебя будет достойная работа в каком-нибудь колледже или в ООН, а я так и не смогу опубликовать свою книгу…

— Этого никогда не случится.

— Это случается сплошь и рядом в дивном писательском мире. Две-три книги с плохими продажами и пресными рецензиями — и все, тебя больше никто не хочет знать.

— Но это не про тебя.

— Почему ты так уверена?

— Потому что я читала твою книгу и очерки, которые переводила…

— Ты действительно безнадежная оптимистка.

— Не передразнивай.

— Я тебя убедил?

— Знаешь, это, наверное, отголоски идеологической обработки. Нас учили с оптимизмом смотреть в коммунистическое будущее. А вот что касается личного…

— Ты слишком строга к себе, но это пройдет.

— Только после того, как выберусь из Берлина. Оставаться там — это значит быть рядом с Йоханнесом. Теперь я понимаю, что все это бесполезно. Я потеряла его навсегда.

— Думаю, это очень смелое признание, — сказал я, хотя и понимал, насколько оно мучительно для нее.

— Никакой надежды не осталось.

Мы оба замолчали.

— Париж… — наконец произнесла она. — Когда-то он казался мне далеким, как темная сторона Луны. А сейчас…

Спустя три дня — когда мы садились в автобус до Орли, откуда вылетали обратно в Берлин, — Петра так крепко вцепилась в мою руку, будто ей отчаянно требовалась опора.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Яне хочу возвращаться.

— Но это всего лишь на пару недель.

— Я знаю, знаю. Просто…

— Мы можем ускорить наш отъезд в Штаты, если сразу по возвращении я запишусь на прием в американское консульство и выясню, какие нужны документы, чтобы тебе выдали грин-карту.

— Как ты думаешь, много времени это займет?

— Понятия не имею, у меня ведь не было вереницы иностранных невест.

— Давай попросим, чтобы они сделали ее как можно скорее.

— Пока ты не передумала?

— Я никогда не передумаю.

— Я тоже. Так что и волноваться не о чем.

— Надеюсь, ты прав.

Вернувшись в тот день в Берлин, мы застали Аластера в мастерской. Он сидел в одиночестве перед тремя полотнами, над которыми работал в последние недели. Глубиной цвета, нервом геометрических форм и скрытой в нихтайной этот триптих позволял зрителю насладиться контрастом лазурных полутонов и чистотой синевы. Картины определенно удались.

— Неужели закончил? — спросил я.

— Да, и сам чуть не кончился, — сказал Аластер.

— Фантастика.

— Это твое субъективное мнение. Но возможно, я пребываю в привычной послеродовой депрессии.

— Они потрясающие, Аластер.

— А эти лондонские стервятники от искусства окрестят их как «Ив Кляйн лайт»… хотя нет ничего проще этого чертова Ива с его чертовым синим. Прошу прощения, Петра, я всегда такой на финише.

— Томас прав. Они замечательные.

— Ну, учитывая, что они были написаны в агонии расставания…

— Люди сами увидят, какие они удивительные, и оценят их по достоинству, — сказала она.

— К сожалению, не люди диктуют вкус.

— Мы обручились в Париже, — вдруг выпалил я.

Аластер явно опешил от этой новости.

— Ну-ка, еще раз, — попросил он.

— Мы решили пожениться.

— Ты уже два раза объявил об этом. Но странно, почему молчит мадемуазель.

— Это потому, что мадемуазель не такая болтушка, как месье, — улыбнулась она.

— «Болтун» — это синоним «американца», — добавил Аластер.

— Но поскольку я люблю этого американца… — сказала Петра.

— Выходит, ты подтверждаешь, что наш американский друг говорит правду?

— Подтверждаю.

— Что ж, тогда… где-то у меня здесь… думаю, в холодильнике, припрятана бутылочка французской шипучки, которую я приберегал для особых случаев. Как этот, например.

— Это очень любезно с твоей стороны, — сказал я.

— Это чертовски правильно, учитывая важность момента. Будучи в душе романтиком, должен сказать, что я ужасно завидую вам обоим и надеюсь только на то, что вы не испортите все это на фиг.

Бутылка шампанского переросла в долгий и пьяный ужин в местной итальянской забегаловке. Улучив минутку, когда Петра вышла в туалет, Аластер сказал мне:

— Пусть это пьяный треп, но больше всего меня радует, что ты по-настоящему созрел для этого брака. Ты стремился к нему, он стал тебе необходим. Не подумай, это не упрек и не критика. Это мои наблюдения. Потому что когда-то я был такой же, как ты. Одиночка. Не подпускал к себе никого слишком близко. Потом я встретил своего мужчину. И это было взаимное чувство. Если бы только этот сукин сын не умер на мне… Главное, Freund[92], ты нашел ее.

На следующий день я позвонил в американское консульство и переговорил с удивительно милым секретарем с мягким среднезападным акцентом. Секретарь подтвердила, что да, если я собираюсь жениться на гражданке Германии и мы намерены поселиться в Штатах, лучше всего прийти вдвоем на прием к помощнику консула, чтобы он начал процедуру оформления иммиграционных документов. Как только мы поженимся официально, Петра получит гринкарту в течение месяца, если не возникнет никаких проблем.

— Так что, если вы хотите ускорить процесс, — сказала она, — я бы на вашем месте женилась как можно скорее!

Когда я вечером пересказал все это Петре, она рассмеялась:

— Можем попросить Аластера поучаствовать в церемонии.

— Я уже думал о том, чтобы пригласить его моим свидетелем.

— И моим тоже, потому что у меня нет близких друзей.

— Тогда давай сходим в отдел регистрации, или как он тут у них называется, на следующей неделе, — предложил я.

— Я завтра же все выясню.

— У нас встреча с консулом в час пятнадцать. Сможешь вырваться?

— Я буду. Как только консул подтвердит нам, что с моей грин-картой проблем не будет, я сразу подам уведомление на работе. Если ты не против, конечно.

— Конечно нет. А я позвоню парню, который снимает мою квартиру на Манхэттене, и скажу ему, что вернусь через месяц. Возможно, его это не обрадует, но срок четыре недели у нас прописан в договоре, так что, если все сложится удачно, к августу мы будем в Нью-Йорке. Жару и влажность я тебе гарантирую.

— Я наконец-то вырвусь отсюда, да еще и с тобой. Поверь мне, жара — это мелочи.

На следующий день я забежал в местное почтовое отделение и заказал международный звонок в Нью-Йорк. На Восточном побережье Соединенных Штатов было восемь утра. Мой субарендатор, Ричард Раундер, работал фактчекером в «Ньюсуик», успел опубликовать рассказ в журнале «Нью-Йоркер» и с тех пор, похоже, пребывал в глубоком творческом застое. Он был ранней пташкой, что нехарактерно для писателей, и мой звонок его не разбудил. Он на удивление спокойно отнесся к моей просьбе освободить квартиру через месяц, поскольку только что получил трехмесячную прописку в общине художников Яддо и собирался переезжать туда в начале сентября.

Американским консулом оказалась женщина лет сорока по имени Мадлен Эббот. Она была одета в строгий серый костюм и излучала положенную ей по рангу доброжелательность. Петра пришла на встречу в белой блузке и черной юбке чуть выше колена. Она очень нервничала, когда мы встретились у главного входа в консульство, которое находилось в богатом пригороде Зелендорф.

— Надеюсь, ты не передумала? — спросил я после поцелуя.

— Я всегда волнуюсь, когда приходится иметь дело с бюрократией. Чувствую себя ничтожеством в их присутствии.

— На этот раз все пройдет гладко.

— Надеюсь.

Встреча прошла в исключительно деловом духе. Когда я сообщил консулу, что мы женимся, она произнесла дежурные поздравления, после чего достала кучу бланков для заполнения. Она расспросила Петру о ее происхождении. Когда Петра сказала, что в прошлом году была выдворена из ГДР, авторучка в руке консула дрогнула, и женщина с интересом посмотрела на собеседницу.

— Вы были выдворены по политическим мотивам? — спросила она.

— Совершенно верно.

— Вам придется указать это в аппликационной форме. Я бы даже посоветовала вам написать заявление с изложением деталей вашего изгнания из страны… не подумайте, что это будет истолковано против вас, когда прошение будет рассматривать Государственный департамент в Вашингтоне. Скорее наоборот. Но вы должны быть очень прозрачны в том, что касается вашего дела. Вы согласны с этим?

Петра кивнула, но ее беспокойство стало еще заметнее.

Затем консул записала остальные сведения, изучила наши паспорта, задала нам обоим вопросы о профессии, месте рождения родителей, наличии судимостей.

— Меня никогда ни в чем не обвиняли, — сказала Петра. — Нов ГДР я несколько недель пробыла в тюрьме, потому что мой муж был вовлечен в политическую деятельность.

— Деятельность против коммунистической партии?

— Да.

— И вы были арестованы в связи с этим?

— Кажется, это называется «вина по ассоциации».

— Ваш муж до сих пор находится в тюрьме?

— Я вдова, поскольку мой муж умер в тюрьме больше года назад.

— Мне очень жаль. Как я уже говорила, вам следует включить эту информацию в заявление, которое вы приложите к аппликационной форме. Теперь вопрос к вам обоим. Как давно вы знакомы?

— Шесть месяцев, — ответил я, глядя ей в глаза.

— Я не думаю, что это будет проблемой, поскольку я поясню в своем письме в Государственный департамент, что вы познакомились в Берлине. Если бы вы встретились с мисс Дуссманн во время ее визита в США, тот факт, что вы женитесь так скоро после знакомства, мог бы вызвать вопрос, не является ли этот брак фиктивным. Разумеется, и сейчас в этом могут усомниться. Но то, что вы планируете пожениться до приезда в Соединенные Штаты, если я вас правильно поняла…

— Да, именно так, — подтвердил я.

— Безусловно, я не могу дать стопроцентную гарантию, что ваше прошение будет одобрено. Но, если в вашей биографии не обнаружат темных пятен, думаю, решение будет положительным. И конечно, чем раньше вы вернете мне заполненные формы, тем скорее начнется процедура проверки.

И она пожелала нам всего доброго.

На улице Петра сразу закурила и, кажется, запаниковала. Ее колотила нервная дрожь, она вся была Sturm und Drang[93], настолько ее взбудоражило собеседование.

— Любовь моя, — сказал я и попытался обнять ее. — Что случилось?

— Они найдут причину, чтобы отклонить мое прошение.

— Но она сказала совсем другое.

— Эти люди только тем и занимаются, что ищут любой повод, чтобы разрушить чужую жизнь.

— Возможно, в ГДР так и есть. Но в Штатах…

— Они решат, что я коммунистка.

— Нет, что ты. Объясню почему. У тех людей, что беседовали с тобой после твоего освобождения, есть обширное досье на тебя. И что в этом досье? Все, что ты им рассказала, а помимо этого еще информация, которую они сами накопали, включая то, что у тебя отобрали сына. Поверь мне, эти люди — «рыцари» «холодной войны». Учитывая то, как к тебе отнеслись на той стороне, и тот факт, что ты выходишь замуж за американца…

— Извини, извини. Просто я очень боюсь, что все пойдет не так. Именно сейчас, когда я счастлива, когда все кажется возможным, когда наконец забрезжило будущее для меня, для нас.

— Ничего, ничего не случится. Консул ясно дала это понять. Давай рассмотрим худший сценарий. Если даже они найдут какую-нибудь глупую техническую нестыковку, что не позволит им выдать тебе грин-карту, мы все равно сможем пожениться. Поскольку в этом случае я стану мужем европейки, мне вмиг дадут французскую carte de séjour[94]. Так что мы отправимся в Париж и уже оттуда будем пробиваться в Штаты. Но этого не случится. Я думаю, ты просто напугана тем, что с тобой сделали там, и теперь…

— Ты прав, тысячу раз прав. Я веду себя нелепо.

— Нет, это всего лишь твоя реакция на бюрократию. Знаешь, как у любого после визита к стоматологу-мяснику, когда ему говорят, что нужно пломбировать еще один зуб.

— Спасибо тебе, — прошептала она, обнимая меня.

В тот день Петре нужно было вернуться на работу. Я заглянул в кафе «Стамбул» и обнаружил срочное сообщение от Павла. Я перезвонил ему. Он тут же снял трубку.

— Это «приятное срочно» или «плохое»? — спросил я.

— Катастрофа, — ответил он. — На самом деле у меня для тебя крайне заманчивое предложение, но я бы предпочел не обсуждать это по телефону. Я как раз ищу предлог, чтобы выскочить из офиса и выпить пива, поскольку сегодня буду работать допоздна. Так что ты можешь стать моим предлогом. Знаешь кафе за углом? Сможешь там быть через сорок пять минут?

— Насколько заманчивое предложение?

— Очень престижное, и я снова не поскуплюсь. Все, через сорок пять минут жду тебя.

И он положил трубку.

Естественно, я был заинтригован. И естественно, в очередной раз поразился способности Павла делать вид, будто наши отношения всегда были верхом политкорректности.

Даже когда он свирепствовал, ему удавалось сохранять внешнюю невозмутимость. Вот и сегодня он не изменил своим привычкам. Короткое приветствие, заказ на два пива, и он сразу приступил к делу:

— То, что я собираюсь рассказать тебе, это сенсация. На прошлой неделе два ведущих восточногерманских танцора — Ганс и Хейди Брауны, они брат с сестрой, — сумели удрать из своего распрекрасного города, спрятавшись в вещевых мешках, которые были частью реквизита, привезенного в ГДР танцевальной труппой из Бундесрепублик. У директоров этой труппы были безупречные рекомендации, потому им и разрешили гастроли в «раю для рабочих». Однако, как выяснилось, один из этих директоров влюбился в Ганса. Кстати, Ганса уже давно прессовали за гомосексуализм… короче, теперь власти ГДР в ярости, как это брату и сестре удалось таким изощренным способом выбраться из страны. В этой истории еще и мощный гомосексуальный подтекст, который тоже заставляет морщиться гэдээровских остолопов. А Ганс Браун оказался коммуникабельным парнем, который просто любит потрепаться. Сейчас он здесь, в Западном Берлине, со своей сестрой. Он настоял, чтобы ее тоже пригласили на радио. С ними пока беседуют. Так вот, мы хотим, чтобы ты первый взял у них интервью. Это идея Велманна, поскольку твоя кандидатура идеально подходит: американец, свободно говоришь по-немецки, к тому же из Нью-Йорка и, надеюсь, дока в танцах.

— Я вырос на Баланчине и Нью-Йоркском городском балете.

— Мы так и думали. И это как раз то, что нужно, поскольку Гансу Брауну предложили место в City Ballet. Конечно, любовник Ганса мечтает заполучить его в свою труппу во Фрайбург. Но Нью-Йорк… разве от этого можно отказаться? Короче, ты сможешь прийти к нам завтра в пять? Мы договорились, что тебя доставят на машине в то засекреченное место, где их пока разместили. Ты возьмешь интервью, потом мы его обработаем и привезем тебе в воскресенье, чтобы ты смог внести нужные правки — я тоже со своей стороны подкорректирую — и сочинить вступление, которое мы запишем в понедельник утром. Так что уик-энд тебе предстоит напряженный. Но я заплачу полторы тысячи дойчемарок, если тебя это устроит.

— Более чем.

— Идея в том, чтобы предать огласке их дезертирство ровно через неделю и подпортить уик-энд пропагандистам из ГДР. Разумеется, об этом никому ни слова.

В тот вечер Петра вернулась домой ближе к девяти.

— Мерзкий Павел задержал меня с переводом, сказал, что это архисрочно, — объяснила она. — Потом меня вызвали к герру Велманну, спросили, смогу ли я сопровождать его в Гамбург в этот уик-энд. И все в последнюю минуту, но там какая-то конференция «Радио „Свобода“», а переводчица, которую он обычно приглашает на такие мероприятия, фрау Гиттель, слегла с тяжелым гриппом. Ему нужен синхронист, который будет переводить его речь. И хотя в Гамбурге сказали, что могут кого-то предоставить, он очень щепетилен в таких вопросах. По мне, так его немецкий вполне приличный, но при том, что он может свободно изъясняться, произносить часовой доклад auf Deutsch наш шеф не решается. В общем, он очень просил, чтобы я сопровождала его. Поверь, мне совсем не хочется ехать.

— Тогда откажись. Все равно тебе скоро уходить с этой работы.

— Но я все-таки в долгу перед Велманном. Он всегда был очень добрым и порядочным по отношению ко мне.

— Тогда надо ехать. Кстати, как выяснилось, мне предстоит напряженная работа в эти выходные. Ты когда-нибудь слышала о Гансе и Хейди Браунах?

— Это из балета?

— Ты их знаешь?

— В ГДР их все знают. Это брат и сестра, они звезды Берлинского государственного балета. Они что, сбежали?

— Несколько дней назад.

— Но я ничего не читала и не слышала про это.

— Полагаю, их тоже тщательно допрашивают, как и тебя когда-то. Местные власти не хотят разглашать факт их бегства, пока они сами не будут готовы предать это огласке, что произойдет только в конце следующей недели. Угадай, кому поручили взять у них первое интервью?

И я рассказал ей о том, как завтра вечером меня доставят на «конспиративную квартиру», а в выходные я буду работать над текстом интервью.

— Это тебе Павел поручил?

— Герр Велманн через Павла.

— Слушай, это же фантастическая сенсация. Ты говоришь, в воскресенье у тебя уже будет текст?

— Да.

— Интересно было бы почитать. И если не возражаешь, могу подсказать тебе несколько вопросов, которые ты, возможно, захочешь задать Гансу…

Петра продиктовала мне целый список тем, подсказав, что хорошо бы расспросить Браунов о так называемых спецлагерях, куда одаренных юных танцоров свозят лет с девяти и где из них лепят «настоящих артистов государственного балета». А еще, оказывается, в Восточном Берлине был гей-бар — Ганс Браун наверняка был там завсегдатаем, — и полиция частенько устраивала там облавы. Я только успевал записывать за ней, поражаясь тому, с какой горячностью она говорила о несправедливости жизни в своей стране.

— Жалко, что меня не будет дома в этот уик-энд, мне так хочется узнать все подробности, — сказала она.

— Ты получишь самый полный отчет в воскресенье вечером, я даже разрешу тебе посмотреть текст.

— Павел убьет тебя.

— Павел никогда не узнает.

— Это правда.

— Я буду скучать по тебе каждую минуту.

— И я буду здесь, снова в твоих объятиях, в воскресенье к вечеру.

Утром в день ее отъезда будильник прозвонил в восемь. Прежде чем я успел дотянуться до ненавистной кнопки, чтобы отключить сигнал, Петра уже завладела мной, и мы занялись любовью с такой страстью и отчаянием, словно нам предстояла разлука на долгие месяцы.

— Я не хочу уезжать, — сказала она потом.

— Тогда не уезжай. Ну что тебе грозит за это? В худшем случае — увольнение. Но поскольку ты и сама собиралась подавать заявление…

— Да, только потом, когда я окажусь в Штатах вместе с тобой и будущий работодатель попросит у Велманна рекомендацию, тот скажет, что я никуда не гожусь.

— Похоже, ты сама пытаешься убедить себя в том, что ехать нужно.

— Ты прав. Именно этим я и занимаюсь.

— Тогда осчастливь своего босса и поработай на него в Гамбурге. А потом возвращайся ко мне. Кстати, ты выяснила, где мы сможем расписаться на следующей неделе?

— Rathaus[95]B Кройцберге регистрирует браки. Их только нужно уведомить за три дня.

— Значит, если мы заскочим туда в понедельник утром, сможем договориться на пятницу?

Петра закусила губу, ее глаза наполнились слезами.

— Ты слишком хорош, Томас.

— Я не понял, это — «да»?

Она кивнула, смахнула слезы с глаз и сказала:

— Я всегда буду любить тебя. До конца своих дней.

Через час, проводив Петру долгим поцелуем, я оделся и вышел позавтракать в кафе «Стамбул». Отъезд Петры оставил у меня чувство пустоты и легкое беспокойство — возможно, потому, что это было наше первое расставание. И, хоть я уговаривал себя, что она вернется всего через сорок восемь часов, все равно не мог избавиться от этого глубинного страха, вечного спутника любви, — страха перед тем, что у тебя отняли самое дорогое.

Зато день был ясным и солнечным. Я вновь и вновь прокручивал в голове слова Петры, когда она прервала наш бесконечный поцелуй на пороге квартиры: «На следующей неделе я выйду за тебя замуж, потому что очень хочу быть твоей женой».

Утро прошло размеренно. После пробежки и нескольких часов, проведенных за рабочим столом, я появился на «Радио „Свобода“» в пять пополудни, как и договаривались. Павел встретил меня в холле, но не один — с ним был какой-то незнакомый мужчина. Невысокого роста, коренастый, телосложением он напоминал футбольного защитника, вступившего в полосу среднего возраста, но тем не менее сохранившего былые навыки сдерживания натиска противника. Во всяком случае, именно такой образ сложился у меня в голове, когда я был представлен этому джентльмену с короткой стрижкой, в ультраконсервативном синем костюме в тонкую полоску, голубой рубашке, репсовом галстуке и с американским флажком в петличке левого лацкана. Общее впечатление усиливал его взгляд, в котором угадывалось превосходство с оттенком презрения. Кто же этот парень?

— Я хочу познакомить тебя с твоим большим поклонником, — сказал Павел. — Уолтер Бубриски.

— Что, тоже твой земляк? — спросил я.

— Только по имени, — произнес Бубриски с акцентом, от которого повеяло пустынными равнинами американского Среднего Запада.

— Уолтер здесь второй человек в ЮСИА, — сказал Павел.

— Полагаю, вы о нас слышали? — спросил меня Бубриски.

Конечно, я помнил, что говорил Велманн, когда нанимал меня на работу: если мне доведется когда-либо иметь дело с людьми из ЮСИА, следует помнить о том, что это сотрудники разведывательных служб. Все знали, что ЮСИА была ширмой ЦРУ. Да и этот Бубриски определенно выглядел шпиком.

— Да, про ЮСИА мне все известно, — ответил я намеренно невозмутимо.

— Тогда, полагаю, вам известно и то, что мы крайне заинтересованы в работе «Радио „Свобода“» и ее авторов. Должен сказать, что я в высшей степени впечатлен вашим вкладом в работу радиостанции.

— Благодарю.

— Мы очень рады, что именно вам поручено провести первое интервью с Браунами. Но так получилось, что возникла некоторая задержка, и нам нужно как-то убить целый час, прежде чем мы отправимся к ним. И поскольку я всегда стремлюсь познакомиться поближе с нашими авторами, почему бы мне не угостить вас пивом?

— Ты с нами? — спросил я Павла.

— Боюсь, что нет. У меня срочное задание.

Мне почему-то показалось, что Павел, зная о том, что интервью назначено на шесть, нарочно пригласил меня прийти на час раньше, поскольку со мной хотел встретиться Мистер Шпик. Я не сомневался в том, что парень намерен дать мне директиву на будущее, очевидно углядев какой-то нежелательный подтекст в моих предыдущих очерках. А может, попросту хотел пополнить досье, которое они собирают на каждого сотрудника, и решил прощупать мои социально-политические взгляды за кружкой пива.

Как бы мне ни хотелось увильнуть от этого разговора, писатель во мне взял верх: это же может стать фантастическим эпизодом для моей книги, тем самым моментом, когда я, столкнувшись с «рыцарем» «холодной войны», могу проверить на прочность свои убеждения.

— Буду рад выпить пива со своим поклонником, — сказал я. — Тем более что поклонник угощает.

— Ты говорил, что он настоящий ньюйоркец, — сказал Бубриски Павлу.

— А вы откуда родом, сэр? — поинтересовался я.

— Манси, штат Индиана. Из той части света, которую вы на Востоке называете «перекрестком».

Что ж, разговор обещал получиться очень интересным.

Бар, куда мы пришли, находился через дорогу от «Радио „Свобода“». Это была классическая берлинская Bierstube[96]. С грубоватым, простецким интерьером и отсутствием посетителей. В дальнем углу была кабинка, куда меня и провел Бубриски, и я тотчас подумал: так вот где он проводит «беседы».

Подошла официантка, и мы оба заказали «Хефевайцен». В ожидании заказа я достал кисет с табаком и сигаретную бумагу.

— Это логично, — сказал Бубриски.

— Что именно?

— Что ты куришь самокрутки.

— И в чем же здесь, по-вашему, «логика»?

— Просто это вписывается в образ, который я себе нарисовал.

— А почему вы рисовали мой образ?

— Потому что, как заметил наш польский друг, я большой почитатель твоего таланта.

Принесли пиво. Как только официантка вернулась к бару, он поднял свою кружку и сделал долгий глоток. Выходит, чокаться за знакомство не входило в его планы. Я слепил самокрутку и закурил, ожидая, что будет дальше.

— Значит, вы читали мою книгу? — спросил я.

— И не только. Как любой фанатично преданный читатель, я разузнал много чего о своем любимом писателе.

Я уловил иронию в его последних словах и, отхлебнув пива, спросил:

— И что же вы разузнали?

— О, массу интересных подробностей. Скажем, о несчастном манхэттенском детстве. О матери, вздорной Hausfrau, для которой сын был помехой в жизни. Об отце, который воспринимал артистическую натуру сына как чудачество. О том, как мальчишка с детства воображал себя парижским интеллектуалом. И, поступив в элитный Истерн-колледж в Мэне, так и остался высокомерным нью-йоркским умником, который расхаживал по кампусу в тренчкоте, курил вонючие французские сигареты и вел заумные беседы о Прусте, Трюффо и Роб-Гийе…

— Ваши познания во французской литературе двадцатого столетия впечатляют.

— Ты хочешь сказать, для парня из Манси, выпускника Огайо?

— Я этого не говорил.

— Да, но именно так ты меня воспринимаешь. Я с такими типами, как ты, работаю всю свою жизнь. Все эти мальчики и девочки из округа Колумбия со своей новоанглийской noblesse oblige[97] и высокими дипломатическими степенями из Вудро Вильсона[98], Флетчера[99] и Джорджтауна.

— Я не из Новой Англии и никогда не учился в Принстоне.

— Но подавал документы в Принстон, разве не так?

Я почувствовал, как по моей спине пробежал холодок. Этот человек, похоже, был профессиональным агентом и успел досконально изучить мою жизнь.

— И какой во всем этом смысл, помимо того, чтобы дать мне понять, как много вы обо мне знаете?

— Послушай, как я уже говорил, меня крайне интересует все, чем живет и дышит мой любимый писатель. Который в своей египетской книге называет «Голос Америки» «низкопробной пропагандой». Милый оборот. И лихо ты разоблачил миссию радиостанции, между прочим помогающей тебе оплачивать счета за квартиру, которую ты снимаешь на пару с этим наркоманом-педерастом в Кройцберге…

— Разговор окончен, — сказал я и затушил сигарету.

— Хочешь сказать, что не терпишь добродушного подшучивания?

— Что я терпеть не могу, так это дерьмо, которое выльете.

— Ты когда-нибудь слышал о радаре?

— Что? — спросил я, опешив от столь внезапной перемены сюжета.

— Радар. Слышал о нем когда-нибудь?

— Конечно слышал. Но какое это имеет отношение…

— Знаешь, как работает радар?

— К чему вы клоните?

— Это вопрос из области общеизвестных знаний, и толковый парень, как ты, должен знать ответ.

— Я ухожу.

— Прежде выслушай меня. Итак, радар. Ты понимаешь основной принцип его работы?

— Что-то связанное с электромагнитным полем, да?

— Надо же, как тебя хорошо обучили в твоем элитном колледже, и это при том, что ты не проходил научно-технический курс. «Радар» — это акроним, придуманный в 1940 году американским военно-морским ведомством для системы радиообнаружения и определения дальности. Но до совершенства радар довели бритты, когда кислокапустники начали зверски бомбить их. Что они обнаружили — и я хочу, чтобы ты своим писательским чутьем уловил подтекст того, что я тебе сейчас скажу, — так это то, что радар работает, когда магнитное поле, почти как любое поле притяжения, расположено между двумя объектами. Тогда один объект посылает сигнал другому объекту на расстоянии. Когда сигнал попадает на другой объект, обратно передается не сам объект. Скорее это образ объекта.

— Очень интересно. И все-таки я по-прежнему не понимаю, в чем смысл этой маленькой научной лекции.

— Не понимаешь? — разулыбался он. — Неужели не понимаешь?

— Ровным счетом ничего.

— Теперь вы меня удивляете, мистер Несбитт. Поскольку как человеку, безумно влюбленному в женщину, настолько влюбленному, что счастливая пара обратилась в американское консульство, сообщив о своем решении пожениться… так вот, вам бы следовало хорошенько подумать о радаре и его «подтексте». Должен признаться, мой первый брак рухнул после десяти лет и рождения двоих детей. Я влюбился в таком же глупом возрасте, как и ты. Но только при разводе, спустя десять лет, я наконец осознал, что с самого начала не разглядел, на ком женился. Можно сказать, что я видел образ этой женщины, который спроецировал на нее в пылу магнетического угара, называемого любовью.

— С меня довольно, — сказал я, поднимаясь из-за стола.

— До тебя так и не дошло?

— Что до меня должно дойти? Что вам здесь совершенно нечем заняться, кроме как вынюхивать, что у кого за душой, и копаться в чужом грязном белье?

— Ты влюблен, Томас.

— Надо же, какую блистательную разведывательную операцию вы провели!

— Но проблема в том, что ты влюблен в образ. Образ, который ты, как юный романтик, проецируешь на…

— Да как вы смеете…

— Как я смею? — произнес он с улыбкой. — Я смею, потому что знаю.

— Что знаете?

Он выдержал паузу и сделал большой глоток пива. Потом, устремив на меня холодный взгляд, произнес:

— Я знаю, что Петра Дуссманн — агент Штази.

Глава десятая

То, что я испытал в следующий момент, было сродни полной дезориентации в пространстве. Я был в шоке. И категорически отказывался верить в невозможное.

— Ты, ублюдок, — прошипел я. — Ты все врешь, садист.

Его улыбка стала еще шире. Теперь он был похож на шахматиста, который только что сделал хитрый ход конем и поставил мат, прежде чем соперник успел что-то заметить.

— Я ожидал такой реакции, — сказал он. — Она меня не удивляет. Потому что ты сейчас находишься на первой из пяти стадий горя Кюблер-Росс[100] — кстати, готов поспорить, ты не ожидал, что какой-то выходец из Огайо знаком с такими интеллектуальными штучками. Но уверен, ты помнишь — из курса социологии, которую изучал в своем заумном колледже, — что первая стадия горя — это отрицание. Именно это мы сейчас и наблюдаем — ты полагаешь, что все это фальшивка, что я лгу, дабы изгадить тебе вечер и вообще деморализовать.

Я крикнул в ответ:

— Этому дерьму учили тебя в шпионской школе, да? Как поставить «субъекта» в психологически невыгодное положение. Подорвать его веру в то, что составляет главное в его жизни.

— И фрау Дуссманн как раз это главное и есть. Тем более что ты явно недополучил родительской любви и не смог толком привязаться к очаровательной музыкантше из Джульярда.

— С меня довольно… — Я решительно встал.

— Сядь, — приказал он.

— Не смей мне указывать, черт возьми…

— Я мог бы завтра же лишить тебя паспорта, — произнес он ровным голосом. — Я мог бы депортировать тебя обратно в Соединенные Штаты и упечь в изолятор предварительного заключения. Я мог бы внести твое имя в «черный список» каждой западноевропейской страны. А причина, по которой я мог бы обеспечить тебе все эти неприятности, разрушить твою карьеру странствующего гражданина мира, проста: ты связан с вражеским агентом. Ты волен нанять целый штат левацких адвокатов из Американского союза защиты гражданских свобод, но и они не смогут вернуть тебе право на свободу передвижения — что, будем смотреть правде в глаза, составляет смысл твоей жизни, — поскольку ты попадешь в категорию лиц, представляющих угрозу безопасности для любой страны мира. Так что сядь сейчас же, пока я не рассердился по-настоящему и не привел в действие свою угрозу.

Я сел.

— Хороший мальчик, — сказал Бубриски.

Я чувствовал, как дрожат мои руки. Бубриски заметил это. Он полез в карман пиджака и швырнул на стол пачку сигарет «Олд Голде».

— На вот, покури нормальных, а не то самодельное дерьмо, которое ты называешь сигаретами.

Я потянулся к пачке, но руки по-прежнему тряслись.

— Fraulein, — крикнул Бубриски официантке. — Zwei Schnapps. Und wir möchten Doppel.[101]

Нам принесли два двойных шнапса. Мне удалось выудить из пачки сигарету, и я прикурил от зажигалки «Зиппо», которую протянул Бубриски.

— Давай-ка влей в себя это, — сказал он, кивая на шнапс.

Я поднял маленькую стопку и залпом опрокинул ее, поморщившись, когда обожгло горло. Но блаженное тепло тут же разлилось по телу, смягчая боль.

— Помогло? — спросил он.

Я кивнул.

— А теперь, просто чтобы прояснить одну вещь, скажу вот что. Я не думаю, что ты заодно с этой женщиной. Во всяком случае, я считаю, что тебя, простофилю, использовали вслепую, и твоя реакция подтверждает мое мнение. Но это не значит, что связь с фрау Дуссманн не бросает на тебя тень, тем более что, насколько нам известно, ты пронес через границу микропленку в тех фотографиях, что забрал у ее подруги Юдит.

— Это были фотографии ее сына.

— Да, верно. И сколько из них ты потом видел у нее?

— Я не знаю… десять, двенадцать.

— А сколько ты принес?

— Штук двадцать, наверное.

— Так где же остальные?

— Я не знаю.

— А я тебе скажу, где они. У ее здешнего босса из Штази — некоего Гельмута Хакена. Герр Хакен вот уже два года у нас под колпаком, поскольку он курирует трех агентов-женщин в Западном Берлине. Одна из них — Петра Дуссманн. К тому же он спит с фрау Дуссманн с тех пор, как ее «выдворили» из ГДР год назад.

Я зажмурился, мне больше не хотелось видеть этот мир.

— Нетрудно догадаться, о чем ты сейчас думаешь: «Не могу поверить в это… она столько раз повторяла, что я — любовь всей ее жизни». Она ведь говорила тебе это, не так ли?

— Откуда вам известно?

— Оттуда же, откуда известно о твоем курсе социологии в колледже, как и о том, что твой отец курит «Олд Голде». Это наша работа — много знать. И нам действительно многое известно о тебе.

— Мне нужны доказательства, что Петра…

— Ах да, зачем же верить представителю родного правительства, когда речь идет о делах сердечных и предательстве? Тебе необходимы факты, если уж не доказательства, полученные опытным путем. Что ж, получи. Помнишь тот вечер, первый ужин с фрау Дуссманн… когда она впервые осталась у тебя ночевать? Это было двадцать третьего января, ja?

— Откуда вы знаете? — опешил я.

Бубриски лишь пожал плечами и сказал:

— Ты можешь подтвердить, что именно двадцать третьего января у тебя был ужин с фрау Дуссманн?

Я кивнул.

— И подтверждаешь, что прямо посреди ужина она вдруг странно повела себя, сбежав без всякой видимой причины?

— Вы что, следили за нами?

— Мы следили за ней. Ты просто оказался рядом. Так почему же она сбежала?

— Она не объяснила это. Просто слишком разволновалась и…

— Она побежала советоваться со своим куратором, герром Хакеном.

— Чушь собачья.

— Ах да, я забыл, что тебе нужны доказательства.

Он потянулся к своему атташе-кейсу, что стоял в ногах, положил его на стол и достал увесистую папку. Закрыв кейс, он снова поставил его на пол и раскрыл папку.

— Значит, говоришь, доказательства… — произнес он, вытаскивая фотографии. — Вот тебе и доказательства.

Он подтолкнул ко мне две зернистые черно-белые фотографии размером восемь на десять. На первой Петра была запечатлена выбегающей из ресторана, где состоялся наш первый ужин, и время, отпечатанное в левом углу, указывало, что снимок был сделан именно в тот день, в 21:22. На следующей фотографии было видно, как в 21:51 она заходит в отель.

— Отель находится возле аэропорта Тегель, — пояснил Бубриски. — Ей пришлось сбежать, поскольку у нее связь с этим человеком.

Он положил передо мной еще одну фотографию, на которой коренастый мужчина покидал отель в 22:41. Было трудно разглядеть его лицо, хотя я успел заметить козлиную бородку.

— Значит, она заходила в отель, — сказал я, — а этот мужчина вышел из того же отеля спустя какое-то время. Но это не значит, что она встречалась с ним.

— Тогда почему она так внезапно сбежала из ресторана? И разве она сказала тебе, что спешит в захудалый отель на другом конце города?

Я покачал головой.

— Этот мужчина — Гельмут Хакен. И именно к нему она рванула из ресторана… мы, конечно, не читаем чужие мысли, Томас. Во всяком случае, пока. Извини, это я попытался пошутить. Так что могу только строить догадки. Возможно, ей нужно было заручиться согласием Хакена на то, чтобы вступить с тобой в интимную связь. Может, это было частью изощренного плана, чтобы представить ее встревоженной, ранимой, сложной натурой, а такие женщины еще более желанны. Это моя теория. Они решили вовлечь тебя в свою игру, заставив поверить, что в ее жизни есть некая скрытая трагедия. Потом, когда она поняла, что ты попался в ее сети, она посылает тебя через границу забрать фотографии своего сына, в которые вшита микропленка, содержащая крайне важную для Хакена информацию.

— Но ее сын…

— Она отказалась от своего сына еще при рождении, отдав его на усыновление.

— Уж в это я точно не могу поверить. Та боль, с которой она говорила о нем…

— Нашему влюбленному нужны новые доказательства?

Снова открылась папка. На этот раз он вручил мне фотокопию документа, который, судя по нечеткому отпечатку, когда-то был сфотографирован. Это был официальный документ Deutsche Agenturf für das Wohl der Kinder — Государственного агентства ГДР по охране детства. Имена ребенка, отца и матери просматривались четко, как и слово Tote («Умер») в скобках рядом с именем Юргена. Из размытого, но все равно читаемого текста следовало, что нижеподписавшаяся, Петра Альма Дуссманн, настоящим отдает своего сына Йоханнеса на официальное усыновление; что она отказывается от всех будущих прав на своего ребенка; что она подписывает этот документ без всякого принуждения и давления со стороны; что она дает согласие на усыновление добровольно и в интересах ребенка. Документ был датирован 6 мая 1982 года.

— У нас есть оперативник на той стороне, который, подвергая себя большому риску, сумел сфотографировать этот документ. Хочешь, угадаю, о чем ты сейчас думаешь? Какая мать согласится отдать на усыновление своего ребенка? Отвечаю: мать, которая годами «стучала» в Штази на своего полоумного мужа.

— Я не верю.

— Значит, нужны еще доказательства, — сказал он и порылся в папке.

Передо мной оказался еще один фотодокумент. На бланке MfS — Ministerium für Staatssicherheit, Министерства государственной безопасности, больше известного как Штази. Там были фотография Петры, дата ее рождения, домашний адрес и два знаковых слова: Spitzelaffäre seit… — «Информатор с…». И дата: 20 января 1981 года. В то время она была беременна Йоханнесом.

— Оперативник, который передал нам этот документ вместе с десятками других, сейчас отбывает двадцатилетний срок на каторжных работах. Там с такими не церемонятся. Собственно, как и у нас. Но, как я смог убедиться, Петра Дуссманн работала на них в течение нескольких лет, прежде чем ее переправили сюда. Какую историю про Йоханнеса она тебе рассказала?

— Можно мне еще шнапса?

— После того, как ответишь на вопрос.

— Она сказала, что Йоханнеса у нее отобрали, потому что ее муж сошел с ума, пытался вступить в контакт с американскими агентами и кричал на министра культуры, а потом и вовсе помочился на него перед зданием театра.

— Все верно, кроме того, что, как ты видел из предыдущего документа, она добровольно отдала Йоханнеса на усыновление. А все ее крокодиловы слезы из-за того, что у нее отобрали ребенка… на этот счет у меня своя теория, довольно простая: Штази предложила ей возможность карьерного роста, если она перейдет на Запад и станет шпионить оттуда. Они придумали для нее идеальное прикрытие: несправедливо осужденная супруга диссидента, у которой зловещие демоны из Ministerium für Staatssicherheit насильно забрали ребенка. Им пришлось на несколько месяцев убрать ее из Пренцлауэр-Берга, прежде чем всучить нам как невинную жертву режима в обмен на своих сотрудников. Мы сделали вид, что купились на это, однако с самого начала были уверены, что она станет работать под началом герра Хакена. Мы специально дали ей работу на «Радио „Свобода“», чтобы она почувствовала степень нашего доверия. Наши люди на радиостанции подкладывали ей как наживку некоторые якобы секретные документы, которые она успешно фотографировала. И если тебе нужны подтверждения…

Он полез в папку за очередной порцией компромата, но я жестом остановил его. Я знал, что это лишь разбередит мою кровоточащую рану.

— Хочешь взглянуть на мужчину, с которым она все это время спала и спит?

— Не так чтобы очень.

— И все-таки я настаиваю, — сказал Бубриски, доставая из папки новую фотографию и швыряя ее на стол, как крупье карту, которая, как он знает, обойдется игроку в кругленькую сумму.

На снимке, что оказался передо мной, был все тот же мужчина с предыдущей фотографии, только на этот раз отпечаток был четким. Гельмут Хакен оказался обрюзгшим коротышкой с промасленными черными волосами, зачесанными назад, в тяжелых черных очках, с ужасной козлиной бородкой, плохими зубами и сальной кожей. Всем своим видом он вызывал брезгливость.

— Я мог бы сейчас скинуть фунтов двадцать, — сказал Бубриски, — и все равно не рискнул бы назвать себя симпатягой. Но этот головорез — а иначе про него не скажешь — вызывает физическое отвращение. Вот человек, с которым твоя возлюбленная начала спать примерно через месяц после того, как с нашей помощью «обустроилась» в своей комнатке в Кройцберге и получила работу на «Радио „Свобода“». На протяжении всего вашего «романа» она встречалась с Хакеном по меньшей мере дважды в неделю — и обмен информацией непременно сопровождался сексом. Мне трудно представить, что фрау Дуссманн было приятно сожительство с этим садовым гномом…

— Пожалуйста, прекратите.

— Я просто пытаюсь понять… каково тебе знать, что приходилось делить ее с этим уродцем…

— Вы все уже сказали.

— А теперь, как я и намекал, нам нужно слегка посочувствовать фрау Дуссманн. Потому что, работая под началом куратора Штази и пользуясь всеми благами жизни на Западе, ты просто обязана трахаться с ним на регулярной основе. Что, собственно, она и делала со всей ответственностью…

Бубриски снова порылся в папке и извлек письменный отчет, который держал перед глазами, пока говорил.

— Как установила наша группа наблюдения, они занимались сексом два раза в неделю. Кстати, никогда не встречались у него на квартире. Он всегда снимал номер в каком-нибудь дешевом отеле, обычно в районе вокзала, но постоянно менял дислокацию. Я сомневаюсь в том, что она подозревала о нашей слежке, поскольку изначально наши люди помогли ей укрепиться в образе страдающей героини. Но Хакен был очень осторожен — делал бесконечные пересадки в метро, впрыгивал в такси, отрываясь от «хвоста». Иногда ему действительно удавалось ускользнуть от наружки, но в остальное время…

Он выкладывал передо мной одну за другой фотографии — все с отметками о дате и времени, — на которых было видно, как Хакен заходит в какой-нибудь дешевый отель, а Петра появляется там спустя семь — десять минут.

— Как ты думаешь, где сейчас находится твоя возлюбленная? — спросил он.

— На пути в Гамбург, куда ее отправили как переводчика с мистером Велманном.

— Это она тебе сказала, да?

— А вы знали, что она собирается уехать из города со своим кукловодом.

— Отличное выражение, Томас. Я даже осмелюсь украсть его.

— Значит, вы заставили Павла вызвать меня. Готов держать пари, это Павел подсовывал ей ложные секретные документы для копирования, верно? Я хочу сказать, что он слеплен из оппортунистического дерьма и, возможно, считает, что, будучи вашим лакеем, прорвется наверх по карьерной лестнице. Чем вы готовы расплатиться с ним за оказанные услуги? Грин-картой?

— Вы, мистер, зарываетесь. Но, как я уже говорил, ты сейчас на стадии «отрицания». И наверняка думаешь: «Ее подставили. Эти злодеи нарочно подкладывали ей документы, чтобы она их фотографировала. И конечно, она так любила меня, трахала с такой страстью». Бьюсь об заклад, она говорила тебе, что ты — мужчина, о котором она всю жизнь мечтала, но уже отчаялась найти. Когда вы заводили разговоры о женитьбе, о детях, о совместной жизни в Нью-Йорке, которую собирались начать через месяц…

— Заткнись, — прошипел я.

— Правда не всегда приятна и удобна, не так ли? Хочу заметить, что мы никогда не записывали ваши разговоры. Но не обязательно быть умным писателем, как ты, чтобы представить себе диалоги, которые ведут в постели любовники после соития. Мы все проходили через это, дружище. «Со мной еще никогда такого не было… наша страсть никогда не угаснет… я всегда буду с тобой… Ты единственный. Неповторимый. Я вверяю тебе свою жизнь».

Я обхватил голову руками, пытаясь заглушить его голос, остановить его, и в то же время мне хотелось, чтобы он продолжал отчитывать меня за мою глупость, наивность, за любовь, которую я так долго искал… и думал, что нашел. И вот теперь… теперь… если хотя бы часть из того, что говорил этот мерзавец, было правдой — а в его чертовой папке было так много тому подтверждений, — оставалось лишь признаться в том, что меня жестоко, чудовищно надули. Пусть даже Петра действительно испытывала чувства, в которых клялась.

Подумать только. Она отправила тебя через границу со святой миссией вернуть фотографии потерянного сына. И только что ты видел документ, доказывающий, что она добровольно отдала его на усыновление. А тебя использовала как курьера, чтобы добыть микропленку для этой жирной скотины, которого она обслуживала два раза в неделю, при этом убеждая тебя в том, что никогда не знала любви, пока ты не вошел в ее жизнь.

— Очевидно, что все эти сантименты — заверения в любви и преданности — звучали искренне, — продолжал Бубриски. — Как я уже сказал, ты был влюблен. А она поддерживала в тебе отчаянную потребность в любви. Потому что знала: как только она даст тебе любовь, которой ты прежде не знал, ты будешь готов ради нее на все. Радар, мой друг. Все опять возвращается к радару. Она и ее куратор быстро раскусили тебя и обработали. «Подари ему образ любви, но сделай так, чтобы эту любовь было трудно завоевать. Сыграй на том, что ты женщина, которая не может отдаться полностью своему чувству, поскольку раздавлена монолитом коммунистического режима. Со временем открой ему тайну своей трагедии. Заводи разговоры о вечной преданности и браке. А потом отсылай ничего не подозревающего мальчишку за кордон, чтобы притащил нужные документы».

— У вас есть какие-то идеи о том, что могли содержать эти фотографии? — спросил я.

— Нет. Герр Хакен — опытный агент. Он либо сжег информацию, либо так тщательно все спрятал, что мы никогда не узнаем, какой уровень шпионажа могли бы открыть эти микропленки.

— А то, как со мной обошлись на той стороне при возвращении?

— О да, я слышал, что тебя там продержали пару часов.

— Ваши источники безупречны. И как вы думаете, зная то, что происходит, этот полуарест был задуман с целью…

— …заставить тебя поверить, будто ты находишься в опасности после визита к фрау Юдит Фляйшман, сомнительному информатору Штази? Абсолютно. Тебя ведь здорово перепугал этот инцидент, не так ли? И в то же время ты страшно гордился тем, что тебе удалось выскользнуть из лап полицейского режима и доставить фотографии ребенка, насильно разлученного с фрау Дуссманн…

— Так, выходит, все это было инсценировкой специально для меня? — перебил я его.

По лицу Бубриски расползлась улыбка великого психолога, который понял, что ему удалось «зацепить» пациента.

— Яне могу утверждать это на сто процентов… но да, думаю, что твое задержание было финальным театральным аккордом, чтобы ты наконец ощутил себя героем собственного триллера на тему «холодной войны». Точно так же я уверен, что за тобой был «хвост» с того момента, как ты ступил на территорию Восточного Берлина, — опять же для усиления драматизма ситуации. Если бы мы в конце концов не приняли решение закрыть герра Хакена и его банду оперативниц, не сомневаюсь, что, прежде чем вы со своей возлюбленной отправились в Нью-Йорк, она бы попросила тебя оказать ей еще одну услугу и принести оттуда дорогие ее сердцу вещи Йоханнеса. Наверняка она рассказала бы тебе о другой подруге, которая хранила у себя все его игрушки, и ты бы вернулся с плюшевым медведем, напичканным микропленками. Меня во всей этой истории интригует один вопрос: в чем тайный замысел герра Хакена, разрешившего ей ехать с тобой в Штаты? Может, они считают, что она будет полезной для них там? Скажем, работая переводчицей в высших эшелонах ООН? Или все это изначально было неким изощренным планом?

— Каким еще планом?

— Как передают наши источники из ГДР, руководство Хакена не совсем довольно уровнем разведматериалов, которые он посылает им через своих агентов, — им необходим крупный улов. Мы хотим поймать Хакена с поличным, чтобы допросить его как следует и потом использовать для обмена на троих наших людей — в том числе и того парня, что отбывает двадцатилетний срок на каторге, — которых надо вызволить из гэдээровскихтюрем. Однако, как мы чувствуем, Хакен и твоя возлюбленная начали догадываться, что наш человек с «Радио „Свобода“» подсовывает им фуфло. Что нам необходимо, так это схватить фрау Дуссманн в момент фотографирования секретного документа.

— Но, наверное, за этот год у вас было немало возможностей сделать это.

— Верно, но мы не хотели арестовывать ее. Мы хотели создать иллюзию, будто им с Хакеном сходит с рук их мелкая шпионская деятельность, к тому же нам нужно было раскрыть их так называемый план игры. Сейчас мы уже пришли к выводу, что оба они, в лучшем случае, мелкие сошки… но полезные для нас при аресте по тем причинам, которые я уже назвал. Другое дело, что мы не хотим устраивать публичную сцену на «Радио „Свобода“», когда дело дойдет до ее ареста. Вот если бы мы могли провести задержание в твоей квартире…

— Нив коем случае.

— Выслушай меня, Томас. Я знаю, ты все еще отказываешься верить в то, что узнал о фрау Дуссманн. Это понятно, ведь ты столько вложил в эти отношения, доверял ей. Все, что я рассказал тебе, все доказательства, которые представил, должно быть, трудно переварить. Любой на твоем месте испытывал бы те же чувства, если бы ему сказали, что самый дорогой на свете человек — не тот, за кого себя выдает…

— Не могли бы вы избавить меня от этих лирических отступлений?

— Ты все еще не веришь мне?

— Доказательства — вещь гибкая, особенно в руках таких, как вы.

— Очень элегантно ты выразился — и да, по сути верно. Мы так же, как и «другая сторона», умеем манипулировать правдой в своих интересах. Но разве сейчас я не убедил тебя?

— Она могла просто встречаться с этим человеком, предоставляя ему отчеты о своей работе.

— Хороший довод, — произнес он как-то даже радостно и с легкой иронией, словно учитель, похваливший ученика за наивную реплику с места. — Но мы можем показать тебе фотографии — сделанные с расстояния, но все равно достаточно четкие — этой парочки в постели. Кстати, они довольно свежие, сняты не далее как три недели назад. Хочешь взглянуть?

Он снова раскрыл папку и порылся в фотографиях.

— Вы задались целью бесконечно загонять меня в угол?

— Почему ты так решил?

— Всякий раз, когда я предлагаю гипотетическую альтернативу той реальности, которой вы меня пичкаете…

— …у нас появляется визуальное опровержение? Хорошо, допустим, что она просто встречалась с Хакеном в этих убогих гостиницах для отчета о проделанной работе. Но факт остается фактом: она агент тоталитарного режима и обманом заставила тебя думать…

— Я сам знаю, о чем я думал. И помню все слова, что были сказаны между нами. Я знаю…

Я замолчал. Нам принесли новую порцию шнапса. Я залпом осушил свою стопку. И тут же подумал: просто встань и уйди отсюда, и больше никогда не возвращайся. Иди домой. Собери вещи. И на последнем поезде уезжай из города… Только вот этот поезд мог оказаться ночным экспрессом до Гамбурга, куда она отправилась ублажать своего тролля, управлявшего ее жизнью весь последний год.

— Мне нужны доказательства, что она не в Гамбурге с Велманном, — услышал я собственный голос.

— Это легко устроить. Сегодня вечером герр Велманн идет с женой в Берлинскую филармонию. Ты ведь повернут на классической музыке, не так ли? Поэтому тебе наверняка понравится этот итальянец Аббадо и его интерпретация Мендельсона и Шуберта. Поскольку мы в ЮСИА — народ культурный, у меня случайно оказался лишний билетик на концерт. Место в следующем ряду от Велманна. Так что, если тебе нужны доказательства…

Он полез в карман и протянул мне билет в Берлинскую филармонию. Я накрыл его рукой.

— Значит, после того как ты увидишь Велманна сегодня вечером… — продолжил он.

— Мне все равно нужны доказательства, что она работает на Штази.

— На твоем месте я бы потребовал то же самое.

— Но вы не на моем месте. И вам от меня что-то нужно. А я не хочу подставлять ее.

— Тут такое дело… Ты ведь рассказал ей, что будешь брать интервью у этих танцоров из ГДР, верно?

— Это вас не касается, черт возьми.

— Будем считать, что это утвердительный ответ. Значит, если ты рассказал ей про интервью, наверняка упомянул и про расшифровку текста, которую ты получишь в выходные.

— Вы специально меня подставили, черт бы вас побрал, — прошипел я.

— Дело в том, что вы сами себя подставили, сэр. А теперь я должен сообщить, что никакого интервью не состоится. Но, скажем, если бы мы предоставили тебе якобы расшифровку этого разговора с пометкой «Секретно» и ты бы оставил ее на столе для своей возлюбленной…

— Прекратите называть ее так!

— Извини, извини, я понимаю, что ты сейчас слегка взвинчен…

— Пошел к черту, приятель. К черту ваши интеллектуальные головоломки и игры в «доброго» и «плохого» полицейского. Вы все мне не нравитесь. Мне не нравится, чем вы занимаетесь, за что боретесь, мне противны ваши грязные игры, которые вы ведете, прикрываясь именем Бога и страны. Мне не нравится презрение, с которым вы относитесь ко всем, кого нельзя назвать «командным игроком», «простым парнем» или «настоящим американцем». И хотя вы изливаете свою злобу на любого соотечественника, не разделяющего ваши неоконсервативные «черно-белые» взгляды на мир, сами вы живете в густом тумане моральной серости.

— Жаль, сэр, что мудрости, которую вы демонстрируете на страницах своих книг, не хватает вам в реальной жизни. Я могу играть в циника, Томас. Я могу изводить тебя своей среднезападной туповатостью. Но при этом я сочувствую тебе, вынужденному решать сложнейшую дилемму. Вот почему, вместо того чтобы и дальше убеждать тебя в своей правоте, я предлагаю простой тест, который либо изобличит, либо реабилитирует фрау Дуссманн. Он даст тебе возможность самому ответить на вопрос, кто она на самом деле. Позволишь мне изложить мой план?

Я опустил голову. Ты же хотел доказательств. Вот тебе возможность получить их.

— Валяйте, — тихо произнес я.

— Когда в воскресенье вернется фрау Дуссманн, ты должен собраться с силами и притвориться, что ничего не произошло. Это ты сможешь сделать?

— Не знаю.

— Честный ответ. Но в твоих же интересах — я имею в виду, ты ведь хочешь получить ответы на свои вопросы — тебе надо будет играть эту роль не один день. Собственно, и играть ничего не нужно — ты просто останешься тем, кем был все это время. Мужчиной, который ее обожает. Да, это значит, что придется тащить ее в постель, заниматься с ней любовью, говорить ей, как всегда, слова любви — в общем, вести себя так, будто ничего не изменилось. Но потом в разговоре всплывет тема твоего интервью с танцорами. И тут ты должен будешь сказать — помимо того, что танцоры оказались интересными собеседниками, пока еще не пришли в себя, но очень довольны своим поступком, — что интервью получилось очень занятным… и для «Радио „Свобода“» это, конечно, большая победа — первыми выйти в эфир с такой бомбой. Все, больше ни слова. У вас пройдет приятный вечер. Вы ляжете в постель. Наверняка вы трахаетесь каждую ночь…

— Заткнись.

— Я упомянул об этом лишь из тактических соображений. Если вы занимаетесь любовью каждый день, тогда и продолжай в том же духе. Ты обычно сразу засыпаешь?

— Это обязательно знать?

— Да, обязательно. И объясню почему. Потому что Хакен — самая большая угроза…

— Тем не менее вы позволили ему здесь работать в течение двух лет.

— Мы надеялись, что он выведет нас на более крупную рыбу. Но он — настоящий бандит. В свое время работал в спецотделе Штази в тюрьме Хохеншонхаузен, применял к заключенным зверские психологические пытки. В прошлом году он подобрал проститутку возле Тиргартена и так ее отделал, что она лишилась глаза. Ее лицо теперь обезображено на всю жизнь. Он охотился и на восточногерманских перебежчиков здесь, в Бундесрепублик. В прошлом году один из них был найден мертвым на железнодорожных путях под Гамбургом. Власти списали это на самоубийство, но наши судмедэксперты говорят, что беднягу определенно бросили под поезд. И это тип, с которым твоя подруга регулярно спит, для которого фотографирует якобы секретные документы. И если ты посмеешь вякнуть насчет того, что ее силком затянули в эту игру… В тюрьмах ГДР сидят тысячи диссидентов, которые могли бы выбрать для себя роль осведомителей, но они этого не сделали. Все в жизни сводится к двум вещам: выбору и его интерпретации.

Мы принимаем решение, а потом выбираем такую его трактовку, которая позволяет нам жить с этим выбором. Именно так поступила фрау Дуссманн. Любить тебя и одновременно предавать, а потом уговаривать себя, что только так она может расплатиться за счастье жить на Западе. Но помни, Томас, она выбрала эту роль. Так же, как выбрала обман по отношению к тебе.

Размышляя сейчас, спустя многие годы, я понимаю, что Бубриски был мастером своего дела. Он так ловко обработал меня, сознательно подогревая во мне чувство ярости и обиды, что постепенно я стал видеть в нем пусть и зловредного, но союзника. Хотя внутренний голос настойчиво призывал меня: беги отсюда сейчас же.

Однако отчаяние и все возрастающее негодование буквально пригвоздили меня к пластиковому стулу в той Bierstube, заставили внимательно выслушивать Бубриски, который выстраивал свой план, шаг за шагом расписывая мои будущие действия. Точность его инструкций, выверенность каждого слова натолкнули меня на мысль, что он, как писатель, который тщательно продумывает канву своего произведения, прежде чем взяться за перо, разрабатывал эту схему в течение очень долгого времени.

— Итак, возвращаемся в постель с фрау Дуссманн. Представь, что сейчас поздний вечер воскресенья. Вы только что закончили заниматься сексом. Повторяю свой предыдущий вопрос: обычно ты сразу засыпаешь?

— Если поздно — да.

— Тогда не ложись в постель раньше полуночи. После секса притворись, что уснул, но ни при каких обстоятельствах не засыпай. Иначе это погубит весь план. Я так думаю, убедившись в том, что ты спишь, она встанет и найдет твой портфель — хотя нет, ты ведь носишь какой-то кожаный рюкзак? — с расшифровкой интервью, которую мы тебе доставим днем. Оставь рюкзак в гостиной на том большом столе.

— Не помню, чтобы я когда-нибудь приглашал вас к себе домой.

— Мы в курсе, что и где находится, — сказал он. — Знаем и то, что в двери спальни довольно крупная замочная скважина, заглянув в которую — прищурившись, конечно, — можно увидеть стол в гостиной. Как только она закроет за собой дверь, ты считаешь до шестидесяти, потом осторожно вылезаешь из постели, подходишь к замочной скважине и смотришь, фотографирует ли она документы. Думаю, она будет пользоваться маленькой камерой, которую всюду таскает с собой. Потом она вернется в постель, так что к этому времени ты уже должен лежать под одеялом. Если вдруг она решит тайком выскользнуть к герру Хакену, пока ты спишь, ничего не предпринимай — у твоего дома будет дежурить наш человек, и дальше он поведет ее. Если она ляжет в постель, проследи, чтобы утром вы проснулись вместе и опять-таки, веди себя как ни в чем не бывало. Потом, когда она уйдет, я попрошу тебя просто подойти к окну на кухне, там у тебя всегда подняты жалюзи, если я не ошибаюсь. Все, что от тебя потребуется, — опустить их. Это будет сигналом нашим людям о том, что она сфотографировала документы. Если ничего не произойдет, не трогай жалюзи, и мы тоже не предпримем никаких действий. Но я очень надеюсь, Томас, что, когда ты воочию убедишься в том, кто она на самом деле, ты не позволишь ей уйти. Даже не стану лишний раз говорить о том, насколько это важно, чтобы мы взяли Хакена с поличным. Он погубил столько жизней. В том числе и тех, кто бежал из ГДР и осел в Бундесрепублик… скажем так, если ты поможешь нам в этом, то сослужишь хорошую службу своей стране, и это не останется незамеченным.

— Мне не нужны ни ваши орденские ленточки, ни патриотические похлопывания по спине. Если я и сделаю это, то только потому…

Но я не смог договорить. Потому что по-прежнему отказывался верить в этот бред.

— Запомни одно, Томас. Ты не предаешь ее. Она сама предала себя много лет назад, когда…

— Вы не умеете вовремя останавливаться?

Он понял, что я у него в кармане. Играя на теме предательства, он вторгался в особо чувствительную зону моей психики, где жила идея о том, что любовь — это в лучшем случае мимолетное приключение. Может, и это было в моем досье — что родители всю жизнь вели себя так, будто я для них обуза, оставив меня со стойким ощущением, что мне не на кого положиться в этом мире? Я так и жил с этим ощущением, пока не встретил Петру. Ее любовь заставила меня поверить в то, что духовная близость и доверие все-таки существуют. Тем страшнее было сознавать, что она обманывала меня с самого первого дня… что все это время она работала на людей, которые якобы разрушили ее жизнь…

Я должен был немедленно покинуть это место. Сунув в карман билет в Берлинскую филармонию, я встал из-за стола:

— Я пойду на концерт. И еще раз все обдумаю.

— Тогда увидимся завтра.

— С чего вы взяли, что я захочу с вами увидеться?

— Если ты откажешься сотрудничать с нами, тогда нам придется признать, что ты помогаешь вражескому агенту. Я уже говорил о том, какими неприятностями может это обернуться — лишением паспорта, возможным заключением на родине, трудностями с передвижениями по миру…

— Другими словами, у меня нет выбора?

— Ты забываешь мои слова, Томас. У каждого из нас есть выбор. Но этот выбор неизбежно влечет за собой последствия. Вот вопрос, который ты должен задать себе: эта лживая женщина достойна того, чтобы из-за нее лишиться многого? — Он встал и протянул мне руку. — Я уверен, ты сделаешь разумный выбор, каким бы сложным он ни был. Увидимся завтра в кафе «Стамбул». Как насчет завтрака в девять утра, ведь завтра суббота!

— Вы знаете кафе «Стамбул»?

— Я знаю, что это твой выездной офис. Что ж, а пока наслаждайся концертом. Аббадо, как и фон Караян, действительно умеет украсить любую вещь. Он обожает музыку и делает ее по-настоящему живой. Хотя что я, парнишка из Индианы, понимаю в таких вещах, верно?

В тот вечер я не слышал ни одной ноты Берлинского филармонического оркестра, хотя и сидел прямо по центру в шестом ряду партера. Джером Велманн занимал место прямо передо мной и, когда увидел меня, обернулся:

— Какое интересное совпадение — ты здесь и у меня за спиной.

— Вот, достал билет в самую последнюю минуту, — сказал я.

— Должно быть, у тебя влиятельные знакомые, — заметил он и тотчас познакомил меня с миниатюрной женщиной с острыми чертами лица, что сидела рядом с ним: — Моя супруга Элен. — А это знаменитый Томас Несбитт.

Что он имел в виду? Может, намекал жене: «Вот тот парень, о котором я тебе рассказывал. Это он спит с восточногерманской шпионкой; нам разрешили взять ее на работу, и мы с самого начала подыгрываем ей»? И еще эта реплика насчет «влиятельных знакомых»… не хотел ли он сказать, что знает, кто снабдил меня билетом на сегодняшний концерт? Все, что я чувствовал в тот момент, когда Велманн приветливо улыбался мне, можно было описать одним словом — отчаяние. Знал ли он — через Бубриски, — что Петра использовала его в качестве алиби на этот уик-энд? Одно только присутствие шефа здесь, передо мной, подтверждало страшную правду, что открыл мне Бубриски около часа назад. Выходит, она действительно солгала, сказав, что едет в Гамбург в качестве переводчика Велманна. Что, в свою чередь, означало…

Неужели она и впрямь с этим жирным слизняком Хакеном? Неужели спала с ним все это время, пока длился наш роман? Как она могла называть меня мужчиной всей своей жизни, а потом бежать к этому сальному коротышке и раздвигать перед ним ноги…

Послушай, ты сейчас напоминаешь обманутого любовника. «Как она могла так поступить со мной?» А между тем ты не знаешь всей правды…

Я все еще находился на той стадии отрицания, когда хотелось найти какое-то иное объяснение… скажем, Петра знала, что поставляет ему дезинформацию… и она вовсе не спала с этим говнюком… лишь выполняла его приказы…

Какие именно? Она отказалась от ребенка, передав его на усыновление. Она была вынуждена играть в эту игру, чтобы…

Концерт прошел как в тумане, я слышал только себя. Все это блеф. Фотографии ничего не доказывают. Лица парочки в постели размыты. Она поехала в Гзмбург только потому…

Когда отгремели заключительные аккорды и зал взорвался овациями, Велманн обернулся ко мне и сказал:

— Желаю интересного уик-энда.

Он знал. Этот сукин сын все знал. В то же время его реплика была ничего не значащей. В конце концов, он мог просто пожелать мне «интересного» отдыха.

И снова я оказался один на один с мрачной и полной загадок реальностью. Можно ли было отыскать в ней хоть крупицу правды?

Был теплый вечер, поэтому я отправился домой пешком — и все думал, думал, думал, пытаясь найти какие-то разумные доводы, уговаривая себя, что, когда в воскресенье Петра вернется домой, найдется логическое объяснение всему этому, сомнения развеются… и через несколько недель мы отправимся в Штаты, женатые, счастливые, и Петра наконец успокоится, стряхнет с себя кошмары своего прошлого.

Довольно, вопил мой внутренний голос. Ты продолжаешь жить романтическими фантазиями, а они противоречат документально подтвержденным фактам.

Но что делать, если с фактами невозможно смириться…

Я дошел до дома к полуночи. Аластер еще бодрствовал, сидя за столом с открытой бутылкой водки и стаканом. Три полотна покинули мастерскую, и он задумчиво смотрел на теперь уже голую стену.

— Выпить хочешь? — спросил он, когда я вошел.

Я отказался.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Да нет, просто есть о чем подумать.

— Где Петра?

— Уехала в Гамбург.

— По работе?

— Что-то вроде того.

Я заметил, что он пристально вглядывается в меня:

— Что произошло, Томас?

— Ничего.

— Почему-то я тебе не верю.

— Где твои картины?

— Отправил сегодня в свою лондонскую галерею. Но ты уходишь от ответа. С тобой явно что-то не так.

— Я иду спать.

— Ты увиливаешь… это на тебя непохоже.

— Спокойной ночи.

— Томас…

— Я сейчас не настроен на разговоры.

— Хорошо, хорошо, — сказал он, с еще большим беспокойством оглядывая меня. — Но что бы ни произошло — а я чувствую, что это связано с Петрой, — не делай поспешных выводов. Она замечательная, и она нужна тебе.

— Спасибо за совет, — произнес я, наверное, слишком резко.

Я поднялся к себе и хлопнул дверью. Достал свою бутылку водки и стал опрокидывать стопку за стопкой, пока алкогольное отравление не погнало меня в постель. Но пять процентов разума, которые еще могли соображать, помогли мне завести будильник на восемь утра, прежде чем сбросить с себя одежду и забиться под одеяло.

А потом было утро. И звонок будильника. Голова раскалывалась от польского спирта, которым я накачался накануне. Пока я стоял под ледяным душем, а потом давился кофе, выпив три чашки подряд, у меня созрел план действий на предстоящую через час встречу с Бубриски.

Он ждал меня в дальней кабинке кафе «Стамбул», помешивая приторный турецкий кофе крохотной изогнутой ложкой, фирменной для этого заведения. Он был одет в своем понимании стиля «кэжуал»: в красной рубашке «Лакост» и желтоватых брюках. Но даже этот маскарад не мог скрыть в нем профессионала, привыкшего всегда быть начеку. Создавалось впечатление, будто он оделся для партии в гольф в каком-нибудь респектабельном загородном клубе и в то же время приготовился следить за всеми, кто попадет в поле его зрения. Когда я приблизился к кабинке, где он расположился, мне стало понятно, что он подслушивает разговор турка и его подружки-немки, худющей блодинки, за соседним столиком.

— Она наркоманка, а он ее дилер и заодно сутенер, — доложил он мне, когда я уселся напротив него.

— Прошу прощения?

— Парочка у тебя за спиной. Она пашет на него, а он снабжает ее белым порошком, на котором много лет держался твой сосед по квартире. Впрочем, снимаю перед ним шляпу — смог без наркоты закончить свой триптих. Мне всегда нравились истории про «победы над слабостями», особенно с участием художников-геев и наркоманов, которые еще работают в стиле экспрессионизма… хотя он, кажется, терпеть не может сравнения с Ротко, не так ли?

— Мне что, пора задаться вопросом, не работает ли и он на вас?

— Наконец-то ты развеселил меня. Заявляю со всей ответственностью, что мистер Фитцсимонс-Росс не имеет к нам никакого отношения. Но вижу, ты усвоил, что у всех стен есть уши. Похвально.

— В вашем мире это уж точно.

— Позволю себе заметить, вид у тебя неважный. Что за субстанция повергла тебя в такое состояние?

— Это мое дело.

— Кто бы спорил. А как тебе концерт?

— Впечатляет.

— Другими словами, ты не расслышал ни одной ноты. Да и кто тебя осудит, зная о том, что занимало твои мысли? Мистера Велманна видел?

Я кивнул.

— Ты счел это убедительным доказательством?

Я не ответил, но потянулся к его пачке «Олд Голде» и вытащил сигарету.

— В подкрепление вчерашних слов я прихватил с собой вот эти фотографии фрау Дуссманн и герра Хакена, которые прибыли в Гамбург разными поездами.

Он полез в папку, что лежала перед ним на столе.

— Не надо, — остановил я его. — Я сделаю то, о чем вы просите, но при одном условии: я хочу покончить со всем этим завтра же.

— Почему, позволь спросить?

— Потому что я знаю, что не смогу долго играть эту роль.

— Что ж, это честный ответ.

— Вы просите меня уложить ее в постель и сделать вид, что ничего не произошло. Но как я могу прикоснуться к ней после того…

— Если ты не займешься с ней любовью сразу по приезде, она заподозрит…

— Я симулирую пищевое отравление или что-нибудь в этом роде.

— И все равно она может насторожиться.

— Нет. С чего ей подозревать меня? Вы ведь все держите меня за болвана, не так ли? Так почему же она решит, что я знаю ее маленький грязный секрет?

— Но ты упомянешь про расшифровку интервью?

— Разумеется.

— Тогда скажи, что на радиостанции управились с работой еще вчера. Назови имя фрау Кёниг. Обычно она занимается этим.

— А если, как я подозреваю, Петра не станет фотографировать документы…

— Если фрау Дуссманн случайно спросит у фрау Кёниг про ту работу, которую та якобы делала для тебя в выходные, фрау Кёниг знает, что ей ответить. Но зачем она станет упоминать об этом, ведь в таком случае она разоблачит вас как пару?

— Думаю, в этом вы правы.

— Что ж, значит, план остается прежним. Она возвращается экспрессом Гамбург — Берлин в семнадцать сорок три. С вокзала ее «проводят» прямо до твоей двери. Другая группа оперативников будет дежурить на улице, и, как только она войдет в подъезд, они передвинутся к входной двери. Я предлагаю тебе сразу же пожаловаться ей на недомогание и сказать, что пораньше ляжешь спать. Но вечером, как бы мимоходом расспросив ее про поездку в Гамбург…

— Думаю, я сам соображу, что сказать. Когда я смогу получить текст интервью?

— Завтра, после одиннадцати утра, здесь же.

— Вы полагаете, это хорошая идея?

— Здешний хозяин… он мой друг.

Я закрыл глаза. Неужели этот человек и его люди проникли во все уголки моей жизни?

— У вас так много друзей, да? — наконец произнес я.

— Это потому, что я очень дружелюбный парень.

Остаток дня я провел в кинотеатре. Я знал одно местечко возле Кудамм, где начинали крутить кино в час пополудни, и программа там постоянно менялась. Я так и мотался из зала в зал до позднего вечера, пытаясь не думать, а набираться решимости для завтрашней встречи с Петрой.

Когда я вернулся домой, был уже час ночи. Слава богу, Аластер еще не пришел, и остаточное похмелье в сочетании с недосыпом помогли мне сразу отключиться. Проснулся я в десять утра. И снова было ясное, чистое утро. Но меня тут же накрыло волной ужаса. Поэтому я оделся в спортивную форму и отправился на пробежку по пустынным улицам. Воскресным утром Кройцберг и сам был как будто с похмелья — мостовые завалены мусором и пустыми пивными бутылками, попадались и использованные презервативы. Редкие прохожие тащили свои нетрезвые тела домой после ночных кутежей. Я разогнался до предельной скорости, стараясь физической нагрузкой вытеснить из головы все мысли. Уже через двадцать минут я был в Тиргартене. Дважды обежал парк по кругу, потом перешел на бег трусцой и вернулся в Кройцберг. Когда впереди замаячило кафе «Стамбул», я посмотрел на часы и обнаружил, что бегал больше часа. Хотя и взмокший от перенапряжения, я все равно не смог до конца избавиться от волнения, которое испытывал в предвкушении встречи с Петрой. Смогу ли я прикинуться дурачком? Почувствует ли она мое беспокойство? Как я отреагирую, когда она начнет лгать про уик-энд? И что будет, если она действительно сфотографирует документы?

Я заглянул в кафе. Омар, как всегда, был за стойкой бара.

— Тебе оставили пакет, — сказал он и передал мне пухлый манильский конверт.

Попросив кофе, я скользнул в кабинку, вскрыл конверт и достал аккуратную пачку из двадцати двух листов. Первая страница была отпечатана на бланке «Радио „Свобода“», и в правом верхнем углу стояло имя переводчика, Магдалены Кёниг. Мое имя значилось в самом начале рукописи, а потом уже везде приводилось в сокращении: Т. Н. Текст шел на немецком языке, воображаемое интервью с Гансом и Хейди Браунами было датировано вчерашним числом. Я прочитал его полностью, пытаясь запомнить подробности из жизни брата и сестры в ГДР: их политическая деятельность, побег из страны, планы на будущее, в котором они собирались открыто выступать против репрессивного режима Эриха Хонеккера. Мне показалось, что описание бегства выполнено уж очень мастерски. И я сразу подумал, что Петра наверняка заметит это… если она, конечно, и впрямь работает на Штази.

Это была та «правда», которую я никак не мог принять. После всего, что она рассказывала об ужасах своего заточения, о своей ненависти к режиму, об агонии разлуки с сыном… и то, как она втайне мучилась, преследуемая призраками прошлого… нет, невозможно было представить, что она действительно сотрудничает с этими мерзавцами.

Я вернулся домой и застал Аластера в мастерской, где он опять созерцал голые стены. Он оглядел меня с головы до ног, обратив внимание на мой пропотевший спортивный костюм, растрепанные волосы и конверт под мышкой.

— Тебе, должно быть, совсем хреново, раз носишься по улицам в такую рань.

— Помогает держать демонов в узде, — ответил я с улыбкой.

— И что это за демоны?

— Те, что сопровождают нас повсюду.

— Спасибо, что просветил, Иероним Босх. Но позволь полюбопытствовать: ты всегда бегаешь с манильским конвертом под мышкой?

— Это с работы, передали для меня через Омара. Надо к вечеру дописать очерк.

— А я сегодня вечером приглашен на домашний ужин к одному очень влиятельному арт-критику. Его отец был какой-то важной шишкой в BMW и оставил ему солидное наследство. Парень, кажется, проникся ко мне симпатией и поговаривает о заказе. Так что я могу задержаться допоздна. А когда возвращается Петра?

— Вечером.

— Я очень рад.

— Ладно, пойду, у меня еще куча дел.

— Томас, если ты что-то задумал…

— Я задумал дописать очерк, — сказал я, поднялся к себе и закрыл за собой дверь.

Если ты что-то задумал…

Неужели я так прозрачен? Ну, по крайней мере, Аластера сегодня вечером не будет. А если, как он намекал, этот потенциальный заказ подразумевал и некие сексуальные услуги, он мог и вовсе не вернуться.

Я скинул спортивную форму, принял душ, оделся и, посмотрев на часы, решил, что надо занять себя чем-то до приезда Петры. Снял с полки пишущую машинку, поставил ее на край кухонного стола, принес бумагу, блокнот и авторучку, настольную лампу. Потом открыл шкаф, где хранил свои берлинские дневники. Вытащил самый ранний, плюхнулся в кресло, скрутил сигарету и начал читать историю женщины, с которой несколько месяцев назад летел из Франкфурта в Берлин, — это она выпрыгивала из окна дома на Фридрихсхайн. Поскольку в разговоре она упомянула о Кройцберге, я и оказался здесь в один из своих первых вечеров в Берлине. Тогда я остановился возле кафе «Стамбул» и прочитал объявление о сдаче комнаты, которое привело меня сюда, в эту квартиру, где я познакомился с Аластером. А в тот день, когда я был на собеседовании у мистера Велманна… если бы Петра не зашла к нему тогда…

Не это ли называется стечением обстоятельств? Случай, совпадение, появление в определенном месте в определенный момент — из результате ты вовлечен в дикий сценарий, который и нарочно не придумаешь… но в этом странном водовороте событий ты вдруг впервые в жизни познаешь великую силу настоящей любви.

Нет, определенно существовало объяснение всему, что произошло со мной. Или хотя бы тайный план, известный только Бубриски. В то же время я знал, что если с порога задам Петре свои вопросы — и если она невиновна, — наши отношения непоправимо изменятся. Как знал и то, что если промолчу… Наверное, только сумасшедший оптимист может думать: Бог даст, само все рассосется. Не в этом ли последняя надежда несчастного, которому поставлен смертельный диагноз? Завтра я проснусь, а опухоли уже нет. Завтра я проснусь, и она проснется рядом со мной, в моей постели.

Мы всегда надеемся, что найдется простое решение, которое опровергнет самую чудовищную правду. И в глубине души до последнего верим в счастливый случай.

Но где же была правда? Я искренне хотел поверить в другую интерпретацию этого сюжета, версию не настолько жестокую и гнетущую. Версию, с которой я мог бы жить дальше.

До приезда Петры оставалось шесть часов. Мне нужно было чем-то занять свои руки и мозги, убить время. Дочитав берлинский дневник, я пересел за кухонный стол, открыл дневник на первой странице, заправил лист бумаги в пишущую машинку и, резко выдохнув, застучал по клавишам. Я понимал, что глупо начинать работу над книгой, находясь здесь, в Берлине; надо было дождаться отъезда, ведь только издалека можно осмыслить все события. Но сейчас работа была для меня единственным спасением.

Я работал с каким-то остервенением, прервавшись лишь черев пару часов, чтобы сварить кофе и скрутить еще четыре сигареты. После этого я продолжил писательский марафон. Он длился часов до четырех, и к этому моменту передо мной лежали уже двенадцать готовых страниц. Я прочитал текст, внес кое-какие правки авторучкой, зная, что не стоит даже задумываться о серьезной переработке, пока не будет написана вся рукопись. Посмотрев на часы, решил, что у меня еще есть время выпить пива в местной Stube, а заодно и привести в порядок свои растрепанные мысли до возвращения Петры домой.

Домой. Да, именно домом я считал эту квартиру, которую делил с любимой женщиной. Это был наш первый дом, начало совместной жизни, полной надежд и возможностей. И вот сейчас все оказалось в подвешенном состоянии. И я до сих пор не решил, смогу ли выполнить задание Бубриски, если даже обнаружу, что она действительно…

И вдруг открылась дверь. И зашла Петра.

— Я знаю, что должна была вернуться позже, но мне так хотелось поскорее домой, к тебе.

Она улыбалась мне с такой любовью, и глаза сияли такой радостью от встречи со мной, что я вскочил со стула и тут же заключил ее в свои объятия. Уже в следующее мгновение мы были в постели.

— Господи, как же я скучала по тебе, — сказала Петра уже потом, когда мы лежали рядом, выжатые страстью, опустошенные.

— А я по тебе.

— Я больше не хочу с тобой расставаться никогда.

— Ты серьезно?

— А ты разве не чувствуешь? — улыбнулась она. — В Гамбурге я все время думала: всего через несколько дней я буду его женой.

— Замечательные мысли, — сказал я, заставив себя улыбнуться. И тут же поймал себя на том, что теперь я играю роль, надеясь, что игра моя не будет такой уж фальшивой. Только вот Петра не выказывала никаких признаков вины, и в ее поведении не было и намека на то, что она что-то скрывает.

— Как прошел твой уик-энд? — спросила она.

— С тобой было бы гораздо лучше. А как Гамбург?

— Я была там впервые. Удивительно, но город оказался таким красивым. Конференция была скучной. Речь герра Велманна тоже. Зато я успела побывать в Музее современного искусства, еще была прогулка по озеру на лодке. Жаль, что тебя не было рядом. Знаешь, я постоянно об этом думала.

Я с трудом подавил в себе настойчивое желание прямо сейчас обрушиться на нее с обвинениями, сказать, что я знаю про ее ложь. Но меня останавливала одна мысль. Наверняка есть разумное объяснение, и оно никак не связано с… ним. Мужчиной, с которым она провела уик-энд. Которому носит отчеты о своей работе и передает фотокопии секретных документов.

— А теперь расскажи мне про Ганса и Хейди Браунов, — попросила она.

Я пустился в пересказ истории, которую повторял про себя последние тридцать шесть часов, — как меня привезли к ним на служебной машине с тонированными стеклами, так что я даже не понял, где нахожусь; как провел с ними два часа. Хейди смущалась и нервничала. Но Ганс оказался на редкость открытым парнем, сыпал невероятно смешными байками о жизни в ГДР, особенно про геев. Правда, стало не до смеха, когда оказалось, что одного из его любовников жестоко избила полиция, так что бедолага до сих пор в коме.

Потом я вскользь упомянул о том, что мы привезли пленки с записью в офис радиостанции и Магдалена Кёниг всю субботу расшифровывала их.

— Сегодня утром мне доставили распечатку с курьером, и я прочитал. Должен сказать, что после выхода в эфир это интервью наверняка будет у всех на устах. Завтра я встречаюсь с Павлом, мы снова прослушаем записи и решим, какие куски оставить, а что вырезать. Мы должны уложиться в получасовую передачу.

— И когда они планируют ставить интервью в эфир?

— Как только власти дадут отмашку, но вообще-то хотели к пятнице. Гансу Брауну предложили контракт во фрайбургской труппе, но нью-йоркский City Ballet — тоже заманчивое предложение. Большой вопрос в том, получит ли и его сестра приглашение в какую-нибудь труппу.

— А как им удалось сбежать?

Я рассказал, как их спрятали в фургоне с реквизитом и осветительным оборудованием гастролирующей труппы Tanzhalle из Фрайбурга.

— Эта компания известна своими радикальными политическими взглядами, не так ли? — спросила она.

— Да, у них очень сильный крен в левизну. Настолько, что у ребят возникали проблемы с получением виз для гастролей в США. Но все равно они решили помочь двум восточногерманским танцорам обрести свободу.

— И Брауны говорят обо всем этом в своем интервью?

— Конечно, и очень подробно.

— А распечатка интервью…

— Она всего в двух экземплярах, один — у меня. Кстати, мне надо как-то выкроить часик, чтобы поработать с текстом, если ты не возражаешь, поскольку завтра утром они ждут моих предложений по редактуре.

— Нет проблем, — невозмутимо произнесла Петра. — Занимайся.

Около семи мы все-таки вылезли из постели и отправились в соседний итальянский ресторанчик съесть пасты с домашним красным вином. Петра с воодушевлением говорила о Нью-Йорке, рассказала, что в поезде на обратном пути из Гамбурга даже сочинила текст заявления для американского консульства и завтра собирается отпечатать его, чтобы я потом прочитал и скорректировал ее «плохой английский».

— Уверен, что твой английский безупречен, — сказал я.

— А ты начнешь говорить со мной по-английски, когда мы переедем в Штаты?

— Может, половину времени по-английски, а половину auf Deutsch?

— Отличный компромисс. А знаешь, что мне еще хочется сделать — и кстати, у меня есть кое-какие сбережения, — купить для нас недорогую машину и пару месяцев колесить по всей Америке. Мы можем останавливаться где-нибудь на время, а потом ехать дальше. Ты бы каждый день работал над своей берлинской книгой. А все остальное время это будет «Путешествие с Томасом и Петрой». — Она протянула руку и коснулась моего лица. — Все будет замечательно, как только мы выберемся из этого города.

Я закивал, надеясь, что она не замечает моей нервной дрожи. Зачем она рисовала такую романтическую картинку нашего вояжа на стареньком «шеви», если провела с ним весь уик-энд? И в чем подтекст ее последней фразы: «Все будет замечательно, как только мы выберемся из этого города»? Может, она нашла выход из шпионского мира, в котором ее вынужденно заперли? Но если так… смогу ли я жить с сознанием того, что с первой минуты в наших отношениях было столько лжи? Возможно ли, что в ее последних словах был намек на то, что она наконец решила порвать со своим прошлым?

Я извинился и вышел в туалет. Закрыв за собой дверь, вцепился в края умывальника в поисках опоры.

Как тебе могло прийти в голову, что восточногерманского агента вот так запросто отпустят, да еще и благословят на брак с американцем и позволят эмигрировать в Штаты?

Тогда зачем она мне все это рассказывает?

Сбрызнув лицо ледяной водой, я смог успокоить себя одной простой мыслью: по крайней мере, очень скоро ты получишь ответы на свои вопросы.

Когда мы вернулись домой, я сослался на необходимость поработать над рукописью. Петра ни разу не подошла ко мне. Не заглядывала через плечо и не спрашивала разрешения взглянуть на текст. Вместо этого она устроилась на кровати и редактировала свое заявление на получение грин-карты. Я досидел до десяти часов, потом собрал страницы интервью и намеренно оставил их на столе. Когда я зашел в спальню, Петра оторвалась от своего блокнота:

— Уже закончил?

— Доделаю завтра утром, у меня будет время до встречи с Павлом.

— Ты устал, должно быть.

— Это точно.

— Но надеюсь, не совсем уж.

Она раскрыла объятия. Мы снова сбросили одежды и занялись любовью — настолько медленно, чувственно, проникновенно, что у меня не осталось никаких сомнений в том, что любовь Петры ко мне была по-прежнему такой же глубокой, как и моя любовь к ней. Потом она прошептала мне на ухо:

— Я всегда буду любить тебя, что бы ни случилось.

Погасив свет, мы заснули обнявшись.

Разумеется, за исключением того, что я бодрствовал, хоть и лежал с закрытыми глазами. На самом деле я чертовски устал, но изо всех сил боролся со сном, в то же время надеясь, что через десять — пятнадцать минут я открою глаза и увижу рядом с собой крепко спящую Петру. И вот тогда я бы со спокойной душой погрузился в мир сновидений, зная, что получил ответ, которого так ждал.

Если она спит, жизнь продолжается.

Но если она встанет…

Спустя десять минут именно это она и сделала. Высвободилась из моих объятий. С минуту посидела в кровати. (Хотела убедиться, что я крепко сплю?) Потом я услышал, как она тихо взяла свою одежду и направилась к двери спальни, бесшумно, насколько это было возможно, закрыв ее за собой.

Я досчитал до шестидесяти и осторожно выбрался из-под одеяла. Надел джинсы и футболку — хорошо, что жалюзи были приподняты и в комнату проникал лунный свет. Выждал еще пять минут, замерев на месте, неотрывно следя за секундной стрелкой своих наручных часов. Отсчитал еще триста секунд и на цыпочках подкрался к закрытой двери спальни. Но за те пять минут, что я простоял столбом, мне расхотелось играть в шпионские игры Бубриски и подсматривать в замочную скважину. Вместо этого я осторожно открыл дверь.

Петра стояла, склонившись над кухонным столом. Свет от моей настольной лампы падал на страницы рукописи, разложенные на столешнице. И она крохотной камерой фотографировала каждую страницу. Я оцепенел. Хоть я и ожидал этого с того самого момента, как почувствовал, что она встает с постели, увидеть ее «за работой»… для меня это было шоком… и все, что я мог, это стоять и молча смотреть, как рушится мой мир. Любовь, помимо всего прочего, еще и надежда. А надежда — такая хрупкая субстанция, в ней столько смысла, и она так опасно балансирует на грани между мечтой и реальностью, что всегда испытываешь страх перед тем моментом, который приносит неоспоримое доказательство того, что все безнадежно.

— Тебе необходимо уйти, — услышал я собственный голос.

Застигнутая врасплох, Петра настолько растерялась, что не удержалась на ногах и, падая, зацепила настольную лампу, которая с грохотом полетела на пол.

— Томас… — прошептала она.

— Убирайся, — тихо произнес я.

— Я могу все объяснить.

— Я знаю. Ты ведь работаешь на них?

— Томас…

— Да или нет? — теперь уже кричал я.

Она зажала рот рукой, в ее глазах стояли слезы.

— Ты должен позволить мне все объяснить.

— Нет, не позволю. Потому что ты предала меня, предала нас, ты предала все.

Она с трудом сдержала рвущийся из груди крик.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

— Но была с другим мужчиной в Гамбурге в этот уик-энд.

У нее было такое выражение лица, будто ей влепили пощечину.

— Как ты…

— …узнал? Это неважно. Главное, что узнал. Также, как узнал и то, что ты спала с ним все это время, пока говорила мне…

— Ты — мужчина, которого я люблю, Томас. И ты должен позволить мне…

— Что? Объяснить? Придумать причину, почему тебе пришлось обслуживать этого мерзкого маленького монстра?

— Пожалуйста, прошу тебя, позволь мне…

— Ты хоть слышишь меня, черт возьми? — крикнул я. — Я хочу, чтобы ты убралась отсюда, убралась из моей жизни… сейчас же.

Когда она двинулась ко мне, вся в слезах, протягивая ко мне руки и повторяя всего одно слово: «Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста», мною овладела совершенно безотчетная злость, и все прошлые разочарования, накопленные с детства обиды и предательства выплеснулись в приступе дикой ярости, испугавшей даже меня. Но я уже не мог остановиться, не мог совладать с этой безумной силой, которая толкнула меня к ней. Петра, рыдая, забилась в угол, когда я схватил со стола рукопись и швырнул ей в лицо:

— На, забирай, подавись! Возможно, тебе дадут этот чертов орден Ленина за…

— Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста… — снова кричала она, но ее слова тонули в слезах.

— Ты разрушила все, а теперь ищешь сострадания? Вон!

Выкрикнув последнее слово, я схватил стул и запустил им через всю комнату, в то время как она, протяжно воя, собирала с пола листы рукописи.

— Видишь! Видишь! — злорадствовал я, наблюдая за ней. — Ты получила то, что хотела, а теперь проваливай…

Она бросилась к своей сумке, запихивая в нее камеру и страницы, потом побежала к двери — испуганная, в истерике. Дверь захлопнулась за ней с оглушительным грохотом. Я подошел к окну. Ярость все еще бурлила во мне, я потянул шнур, опуская жалюзи, подавая тем, кто дежурил внизу, сигнал о том, что она спускается вниз. И этот жест — словно я отдал приказ к расстрелу — тотчас отрезвил меня, потому что я бросился вниз по лестнице, призывая Петру остановиться, подождать…

О чем я думал? Да я вообще плохо соображал, пока не пришло осознание того, что я поступил неразумно, не позволив ей объясниться. И вот теперь…

Я бежал сломя голову вниз по лестнице, выскочил на темную улицу и увидел, как Петру заталкивают в машину двое мужчин в штатском. Я бросился к машине, но она резко рванула с места. Я звал Петру, я умолял их остановиться, дать мне возможность объясниться с ней, пока из тени не вынырнула чья-то фигура и я, получив удар в живот, не рухнул на мостовую. Ударившись об асфальт, я почувствовал, как кто-то схватил меня за ворот, и, подняв голову, встретился лицом к лицу с Бубриски.

— Какого черта? — рявкнул он.

— Вы не говорили, что арестуете ее! — крикнул я. — Вы сказали, что с ее помощью доберетесь до…

Его кулак снова пришелся мне прямо в живот. После чего он поволок меня к дому, затащил в подъезд, прижал к стене и прошипел:

— Ты заткнешься сейчас же, если не хочешь закончить свои дни за решеткой, и на этот раз я говорю серьезно, черт возьми. Понял?

Я послушно закивал, опешив от такого натиска.

— Твое участие в этом деле закончено. Ты все сделал правильно. Остальное — не твоя забота. Теперь вот что. Ты собираешь свое барахло и немедленно выматываешься из Берлина… и если я никогда не услышу и не прочитаю ни одного твоего слова обо всем этом, то позволю тебе мирно существовать. Но если поднимешь шум… откроешь свой поганый рот…

— Не открою, — сказал я.

Он отпустил мой ворот:

— Хороший мальчик. А теперь иди к себе и начинай паковать чемодан. Завтра в семь утра рейс «Берлинских авиалиний» до Франкфурта. Он стыкуется с рейсом «Люфтганзы» до Нью-Йорка в десять двадцать пять утра. У тебя ведь обратный билет с открытой датой, не так ли?

Он знает обо мне все. Абсолютно все.

— Мои люди закажут тебе билеты на оба рейса. Возражений нет?

И выбора, судя по всему, тоже.

— Возражений нет, — сказал я.

— Ты действительно толковый парень. От имени правительства Соединенных Штатов выражаю тебе благодарность за блестящую работу. Эта девка была куском дерьма, одурачила тебя, но ты поквитался с ней — вот такой сюжет мне по нраву. Правда, романов об этом не пишут. И тем не менее…

Я опустил голову и промолчал. Ничего, кроме стыда и ужаса, я в тот момент не испытывал. «Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста…» — повторяла она вновь и вновь, умоляя выслушать ее правду. Но я, ослепленный яростью, уверенный в собственной правоте, швырнул ее прямо в лапы этих уродов, которые играют в такие же грязные игры, как и на той стороне.

— Если ты терзаешься чувством вины — а я умею распознавать такие вещи, — сказал Бубриски, — то выброси это из головы. Она знала, на что шла, когда ложилась в постель с этими говнюками. Очень скоро ее обменяют на тех, кто томится в тамошних тюрьмах, и, возможно, наградят большой квартирой и «траби». А пока мы не собираемся лишать ее сна или ломать пытками, поскольку она мало что может рассказать, мы и так все знаем. Она всего лишь пешка в этой игре. Так же, как и ты.

— А как же Хакен? Вы его арестуете?

— Это конфиденциальная информация. Мой тебе совет: возвращайся в Нью-Йорк. Пиши свою книгу о Берлине. Найди себе какую-нибудь миловидную редакторшу из «Нью-Йоркского литературного обозрения» для любовных утех. И никогда никому ни слова о том, что здесь произошло, — впрочем, я уже говорил тебе об этом, и ты, кажется, быстро схватываешь. Радуйся, что легко отделался. В своем отчете я высоко оценю твое сотрудничество и отмечу тот факт, что ты сдал нам «объекта». Но учти, за твоим литературным творчеством будут наблюдать. В любом случае, продолжай писать в своем стиле, слегка подкалывая родину. Это доказывает, что мы не глушим свободу слова и приветствуем критику в свой адрес. Но если до нас дойдут слухи, что ты рассказал эту историю…

— Какую историю?

— Слушай, ты мне все больше нравишься.

— Если мой сосед спросит, почему я уезжаю в такой спешке…

— Скажешь, что порвал со своей девушкой и тебе слишком тяжело оставаться в Берлине. Короче, завтра в семь утра ты должен быть в самолете. — Он отступил от меня. — Что ж, на этом я прощаюсь — Auf Wiedersehen und Gute Reise[102], — поскольку сомневаюсь, что наши дороги когда-нибудь пересекутся. Еще раз спасибо за работу, камрад. Теперь ты один из нас.

Он повернулся и исчез в ночи.

Я побрел наверх — настолько раздавленный и изможденный, что пришлось держаться за перила, чтобы не упасть. Но когда я подошел к двери квартиры, на пороге стоял Аластер. Он смотрел на меня с холодным презрением.

— Что ты наделал? — произнес он жестко, сурово, с упреком. — Боже мой, Томас, что ты наделал?

— Я не понимаю, о чем ты.

— Я был в своей спальне. Я все слышал. Я хотел вмешаться, когда Петра бросилась вон. Потом выглянул в окно и увидел, что произошло на улице. И когда твой соотечественник затащил тебя в подъезд и прижал к стене, я тихонько вышел на лестничную площадку и подслушивал. Я все понял. Все.

— И что ты теперь собираешься делать?

— Ничего… за исключением того, что, если бы тебе не приказали убраться из Берлина, я бы приказал тебе освободить мою квартиру. Я больше знать тебя не желаю.

— Ты не понимаешь, что она сделала, что она предала…

— Самое большое предательство — после того, как ты сдал этим ублюдкам любимую женщину, — это то, что ты совершил по отношению к себе. Ты разрушил собственную жизнь, Томас. Потому что ты никогда не оправишься от этого. Никогда.

Спустя три дня я сидел со своим другом-математиком Стэном в его крохотной квартирке возле Массачусетского технологического института в Кембридже. Помимо того что оставалось несколько недель до окончания срока субаренды моей студии на Манхэттене, я отчаянно нуждался в дружеской поддержке, поэтому сразу по прилете в аэропорт Кеннеди позвонил Стэну и попросил приютить меня. Он сказал, что раскладушка в моем полном распоряжении, и я тут же сел на автобус до аэропорта Ла Гуардиа и вылетел в Бостон. Я заявился к нему часов в десять вечера, после тридцати шести часов без сна. Он увидел мое осунувшееся, почерневшее от горя лицо и не задал ни одного вопроса. Просто постелил мне постель, а на следующее утро умудрился уйти на работу, не разбудив меня. Когда я проснулся, было около часа пополудни. Хотя и отдохнувший, я чувствовал себя запертым в каком-то зловещем склепе, откуда было не выбраться. Два дня я не выходил из дому, испытывая страх перед миром, что лежал за его стенами. Стэн не тревожил меня, не пытался навязывать лишние разговоры или выяснять, откуда у меня взялась агорафобия. Наконец на третий день я не выдержал и спросил:

— Если я расскажу тебе кое-что, ты обещаешь…

— Ты знаешь, что меня не нужно об этом спрашивать, — ответил он.

И я рассказал ему все. Когда я закончил, он очень долго молчал. Потом произнес:

— Не вини себя. Твой Бубриски был прав, когда говорил, что вы с Петрой оказались просто пешками в очень большой игре.

— Но я сошел с ума и разрушил все.

— Ты сошел с ума, потому что любил ее, как никого и никогда в своей жизни. Она это знает. Поверь мне, до конца своих дней она будет вспоминать о тебе не как о дьяволе. Она будет думать: он любил меня настолько сильно, что его мир рухнул, когда он узнал правду обо мне. И это будет преследовать ее всю жизнь.

— И меня тоже? — спросил я.

— Ты и сам знаешь ответ на этот вопрос.

Я опустил голову. И молчал. Но Стэн заполнил паузу:

— Ты никогда не оправишься от этого, Томас. Как бы ты ни старался, этого никогда не произойдет.

Прошло пятнадцать лет, и, когда Стэн внезапно умер, его слова снова ожили в моей памяти и долго не отпускали. Это не значит, что полтора десятка лет я не вспоминал их. Наоборот, они всегда были со мной. Так же, как и она. Каждый день. Это было мое прошлое, которым я однажды поделился с единственным другом и больше никогда и никому его не доверял. Потому что поделиться с кем-то другим означало признаться в том, о чем я не хотел говорить вслух, хотя только это и было правдой.

Мне так и не удалось оправиться от этого.

Главе одиннадцатая

Конец рукописи. Перевернув последнюю страницу, я отшвырнул ее в сторону. Так же, как сделал это в 2004 году, когда поставил в ней точку — после шести недель напряженной работы над книгой, которой не суждено было увидеть свет. Выложив все на бумагу, я тотчас запер рукопись в своем шкафу, уверенный в том, что никогда не стану ее перечитывать. И дело вовсе не в том, что я все еще всерьез воспринимал угрозу Бубриски. В конце концов, Стена уже давно рухнула. «Холодная война» ушла в прошлое. Город — куда я так и не вернулся с тех пор, как мне было приказано его покинуть, — теперь был единым. В 1986 годуя все-таки опубликовал свой берлинский трэвелог… только в нем не было ни слова о том, что мне пришлось пережить на самом деле.

Я начал писать книгу всего через неделю после моего позорного бегства из Берлина летом 1984 года. После нескольких дней моего затворничества в кембриджской квартире Стэна он сказал:

— Хватит тебе валяться, поезжай на широкие просторы, где ты сможешь прийти в себя и собраться с мыслями.

Он кинул мне ключи от родительского коттеджа на берегу озера Шамплейн, неподалеку от Берлингтона, штат Вермонт. Его родители погибли в автокатастрофе за два года до этого. Стэн был их единственным ребенком. Поскольку в то время он заканчивал свою докторскую диссертацию в МИТ и преподавал там же на полной ставке, коттедж пустовал.

— Живи там, сколько захочешь, — сказал он. — Если ты хотя бы попытаешься всучить мне деньги за аренду, я перестану с тобой разговаривать.

Я сел в автобус и поехал на север. Коттедж был простенький, но вполне пригодный для жизни. Трехкомнатный, прямо на берегу озера и всего в десяти минутах езды на велосипеде от центра Берлингтона. Приличная кровать, большой письменный стол, удобное кресло для чтения, книги, пластинки, коротковолновое радио, маленький столик у окна, откуда открывался потрясающий вид на озеро и горы Адирондак вдоль линии горизонта, — что еще нужно? Имелся даже велосипед с корзинкой, так что я мог ездить в Берлингтон и покупать продукты, пить кофе, рыскать по книжным магазинам, смотреть кино и вообще заполнять свободное время.

Да, я сразу же приступил к работе над книгой. Уже на следующий день моя пишущая машинка гордо стояла на столе в коттедже Стэна. В лихорадочной спешке собираясь на тот злосчастный утренний рейс, я взял с собой только самое необходимое — кое-что из одежды, пишущую машинку и, конечно, дневники. Все остальное, что я приобрел в Берлине — книги, пластинки, новую одежду, — я оставил на кухонном столе вместе с парой сотен долларов и запиской для Аластера с моим нью-йоркским адресом:

«Если ты сможешь упаковать то, что от меня осталось, пожалуйста, отправь это намой адрес. Двухсот долларов должно хватить на оплату расходов. Если решишь просто отнести все это в ближайший благотворительный магазин, я тебя пойму».

Я мог бы продолжить, написав о том, что не о таком расставании мечтал. Но я лишь поставил свою подпись, побросал в два чемодана свои вещи и со скарбом спустился по лестнице. Аластер сидел, уставившись на голые стены своей мастерской, с початой бутылкой водки на столе и сигаретой в руке.

— Значит, сбегаешь, — сказал он.

— Угадал.

— Что ж, история твоей жизни.

После чего он развернулся на стуле, показывая мне спину и давая понять, что больше нам говорить не о чем.

Я с трудом выволок чемоданы на улицу и еще минут двадцать ловил такси. В аэропорту я узнал, что мне действительно забронирован билет на семичасовой рейс до Франкфурта с пересадкой на стыковочный рейс до Нью-Йорка. Спустя несколько часов, уже высоко в небе над Атлантикой, я заперся в кабинке туалета и просидел там минут десять. Я рыдал так громко, что стюардесса постучала в дверь и спросила, все ли со мной в порядке. Это отрезвило меня. Я открыл дверь. Стюардесса выглядела встревоженной.

— Вы меня напугали, — сказала она. — Видимо, у вас такое горе.

— Извините, — полушепотом произнес я.

— В вашей семье кто-то умер?

— Я потерял… да.

Вернувшись на свое место, я уставился прямо перед собой, и в голове у меня все крутилась строчка из поэмы Оскара Уайльда: «Любимых убивают все…»[103]

Но она предала меня.

А потом ты предал себя.

Это было подобно смерти. В те первые дни после возвращения в Штаты я почти не спал, не ел и не покидал квартиру Стэна. Даже после той ночи откровений, когда я наконец выговорился, облегчения не наступило, никуда не делись ни боль, ни чувство вины. Наоборот, отчаяние становилось все более пронзительным — Аластер был прав, когда сказал, что я разрушил свою жизнь. Я вновь и вновь переживал те последние минуты в своей квартире, когда она умоляла выслушать ее, и все терзался вопросом, что бы произошло, если бы я все-таки дал ей слово. Да, факт ее сотрудничества со Штази поставил бы крест на возможности въезда в Штаты. Но — и это но не давало мне покоя — мы могли бы найти другое решение. Тем более что ее мольбы, ее страдания, которые я видел в тот момент, просто кричали о том, что она действительно любит меня.

Но в то же время как она могла любить меня и так обманывать? Как могла называть меня мужчиной своей жизни, рассказывать жуткие истории о заточении в тюрьме Штази, о том, как у нее силой отобрали ребенка, а потом вставать в ряды этих подонков? Неужели любовь и предательство всегда идут рука об руку?

Работа над книгой была моей отдушиной — она держала меня в тонусе, вела к цели, поддерживала во мне надежду, что время излечит рану или, по крайней мере, позволит мне жить с ней. Я работал как одержимый, хотя, наверное, так оно и было. Каждое утро я совершал пробежку вдоль берега. Днем выкраивал время, чтобы съездить на велосипеде в город — купить газету и просто посидеть в кафе. Раз или два в неделю я ходил в местный кинотеатр и смотрел артхаусное кино. Все остальное время я сидел в коттедже и писал. Когда мой жилец освободил студию на Манхэттене, я съездил в Нью-Йорк на несколько дней и встретился с приятелем-учителем, который искал квартиру на короткий срок. Я отдал ему ключи и разрешил пожить у меня до конца ноября, срока окончания моей аренды. Стэн был верен своему слову, и я мог оставаться в его коттедже сколько угодно. Так что я просидел там до самого Дня благодарения, когда был закончен первый черновой вариант книги.

Стэн навестил меня в канун праздника, вместе с индейкой.

— Ты похудел, — первое, что заметил он. И был прав: я действительно сбросил пятнадцать фунтов с тех пор, как вернулся из Берлина.

— Зато в плюсе четыреста страниц, — сказал я, кивая на рукопись, аккуратной стопкой сложенную на полке.

— Утешение в творчестве.

— Что-то вроде того.

— Что дальше?

— Нью-Йорк. Сдача рукописи. Еще один вариант или даже два, если знать моего редактора, который обычно заставляет переписывать все заново. А потом… подумываю о книге по Аляске.

Стэн задумался.

— Говорят, местечко экстремальное. И если процесс твоего отшельничества затянется…

Я промолчал. Стэн все понял и без слов, потому что взял меня за руку и сказал:

— Ты найдешь в себе силы примириться с чувством утраты.

Отчасти он оказался прав. Мой редактор нашла берлинскую книгу «очень емкой, очень ишервудской»[104], а портрет современного Берлина как города порока и призраков сочла многогранным, насыщенным «живыми персонажами». (Аластер предстал как Саймон Чаннинг-Барнетт, скульптор из английской аристократии.) Но в то же время она отметила некую «отстраненность» и «эмоциональную сухость» моей работы и даже высказала пожелание придать книге тепла и сердечности.

— Это же Берлин, — возразил я. — А Берлин — это сплошь холод декаданса.

— Я чувствую, что за этим «холодом декаданса» скрывается история, которую ты не захотел рассказать.

— У каждого из нас есть такие истории.

— Но я хочу видеть в твоей книге больше эмоций.

Я попытался пойти навстречу ее пожеланиям и выстроил отношения между Саймоном и его женатым любовником, греком-киприотом Константином, добавив в них «перчинки» расставания Аластера/Мехмета. Но редактор была права, когда говорила о чрезмерной беспристрастности моего повествования; в самом деле, Я (вполне в духе Ишервуда) выступал в роли отстраненного наблюдателя: ироничного, порой язвительного, равнодушного к тем человеческим драмам, что разыгрывались вокруг меня.

— Ты прямо-таки актер, — резюмировал Стэн, когда прочел книгу, в то время как критики единодушно отмечали, что это занимательное чтение, хотя и несколько поверхностное. С этим вердиктом мне трудно было спорить.

Я не обманул Стэна, и следующей оказалась книга, написанная после трех месяцев жизни на Аляске. После ее публикации я сразу махнул в австралийский буш, потом провел несколько месяцев в Западной Канаде. Разумеется, в моей жизни были другие женщины, другие приключения. Фотожурналистка из Сиднея ближе к концу нашего романа, который длился три месяца, сказала, что я всегда «где-то далеко». Была еще джазовая певица по имени Дженнифер, с которой я познакомился в Ванкувере, — своим признанием в любви она заставила меня сбежать обратно на Манхэттен. Биржевой брокер из Нью-Йорка какое-то время считала экзотикой роман с писателем, но в конце концов сказала, что не хочет быть с человеком, который все время думает, как бы поскорее удрать из города.

А потом я встретил Джен. Умную. Уверенную в себе. Сексуальную, но не безбашенную. Начитанную. Мою ровесницу. Она была готова мириться с моими частыми отлучками и хотела построить со мной семью. Говорила, что да, я не похож на других, но ей нравится меня укрощать. Я, в свою очередь, был заинтригован ее интеллектуальной профессией юриста, организаторским задором, умением наводить порядок в сумбуре современной жизни. Мы познакомились на чтениях, которые я проводил в Бостоне, а ее туда привел сокурсник, работавший партнером в юридической фирме, где она начинала строить свою карьеру. Потом мы все вместе пошли ужинать. Меня впечатлили ее ум и едкий юмор. Казалось, Джен искренне интересовало все, чем я занимаюсь. Прежде чем я успел опомниться, она пригласила меня пожить с ней какое-то время в ее роскошной квартире на Коммонвелт-авеню. Вскоре я пригласил ее с собой в путешествие по чилийской пустыне Атакама. А потом — на тунисский остров Джерба. Примерно через полгода нашего романа случилось так, что однажды она забыла поставить на ночь диафрагму, когда мы проводили уик-энд в гостинице на Кейп-Код, и, обнаружив, что беременна, сказала мне, что как бы ей ни хотелось оставить ребенка, если я категорически возражаю…

Но я не стал возражать. Пусть я и говорил Джен, что люблю ее, в глубине души я понимал, что эта любовь — лишь бледная тень того, что было испытано с Петрой. И хотя я никогда не упоминал при ней имени Петры, Джен все равно знала, что наши отношения нельзя назвать великой лав-стори столетия.

Когда она была на пятом месяце беременности, мы арендовали на две недели августа домик на острове Виналхавен в штате Мэн. Как-то вечером, когда мы сидели на открытой террасе, любуясь неспокойными водами Атлантики, она вдруг повернулась ко мне и сказала:

— Я знаю, Томас, что твое сердце где-то в другом месте.

— Что? — переспросил я, опешив от такого неожиданного заявления.

Джен устремила взгляд на океан и, не глядя на меня, продолжила:

— Я знаю, ты очень заботишься обо мне. И я искренне надеюсь, что ты будешь обожать ребенка, которого ношу сейчас. Но я так же хорошо понимаю, что не я любовь всей твоей жизни. Как бы мне ни было тяжело сознавать это, я готова смириться.

Ее слова прозвучали без всякого надрыва. Они больше походили на сухую констатацию факта. Но они застали меня врасплох, так что мой ответ получился скомканным и фальшивым:

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

— Знаешь, еще как знаешь. И если тебе захочется рассказать мне о ней…

Я увидел, что в глазах Джен затаилась несвойственная ей грусть. Я протянул к ней руку, но она отстранилась.

— Как ее звали? — спросила она.

— У меня не было ни одной серьезной привязанности.

— Пожалуйста, не надо меня утешать, Томас. С правдой я еще могу смириться. Но с тупым враньем — никогда.

Рассказать Джен о Петре — признаться в том, что, даже занимаясь с ней любовью, я видел перед собой лицо Петры, — значило разбить ее сердце. Поэтому я смог сказать лишь одно:

— Я хочу прожить с тобой до конца своих дней.

— Ты уверен в этом? Потому что — и это правда — я вполне могу вырастить ребенка и без твоей помощи.

— Я хочу этого ребенка больше всего на свете.

И в этом я был искренен. Потому что уже устал от вечного движения, в которое превратилась моя жизнь. Потому что думал, что, не испытав счастья отцовства, можно пожалеть об этом. И потому что инстинктивно понимал: пора пускать корни и пытаться строить нормальную жизнь. Рядом со мной была яркая, умная, способная женщина, которая хотела того же, которая была настроена на мою волну, казалось, разделяла мою страсть к бродяжничеству и в то же время была готова создать мне домашний уют и крепкий тыл. Я догадывался, что она увидела во мне мужчину, который не пасовал перед ее интеллектом (в отличие от многих предыдущих кавалеров) и мог совладать с ее жестким характером.

Стэну она не понравилась с первого взгляда; он предупреждал меня, что в Джен нет теплоты и сердечности и, как бы я ни восхищался ею, мое сердце не принадлежит ей безраздельно.

Но, так же как и Джен, я находился на том этапе жизни, когда больше не хотелось дрейфовать. Более того, между нами существовала совместимость — из быту, и в кругозоре. Мы могли часами говорить о книгах, интересных фильмах, текущих событиях, о радиопередачах. У нас были схожие эстетические взгляды. И, что очень важно, мы не соперничали и никогда не навязывали друг другу роли, которые нам не хотелось играть.

Впрочем, когда все это излагаешь на бумаге, кажется, что мы были отличной парой. Между тем в наших отношениях была существенная брешь — отсутствие настоящей любви.

С высоты прожитых лет я вижу, что в то время я пытался уговорить себя на некий компромисс. Хорошо, допустим, твое сердце не трепещет, когда ты видишь ее. Да, это своего рода союз двух друзей, не связанных общей судьбой и глубоким чувством. Но это же придет со временем, непременно.

Так я душил молчаливые сомнения, с которыми не хотелось спорить. Разве мало на свете семей, построенных в надежде на то, что недостающее главное обязательно придет, что нужно сосредоточиться на плюсах, чтобы поскорее закрыть эту сделку, потому что пора остепениться и другого шанса может не быть?

В ноябре 1989 года, когда моя жена была уже на восьмом месяце беременности, я отправился один в кинотеатр на Гарвард-сквер посмотреть новую версию фильма «Третий человек» (Джен задерживалась на работе, полная решимости завершить некое судебное дело до того, как появится на свет наш малыш). После фильма я завалился в один из немногих старомодных салунов, которые еще оставались в этом уголке Кембриджа, отступавшем под натиском джентрификации. Пока я сидел у барной стойки, постепенно накачиваясь алкоголем, по телевизору, что висел под потолком, стали показывать новый информационный выпуск. На экране замерли кадры разрушенной Берлинской стены, и корреспондент Си-эн-эн, стоя возле распахнутых настежь ворот чекпойнта «Чарли», через которые ломились на Запад тысячи восточных немцев, срывающимся от эмоций голосом передавал:

— Сегодня наконец пала Берлинская стена… и мир стал другим.

Помню, я был так потрясен и растроган этим заявлением — как и зрелищем берлинцев с обеих сторон границы, которые обнимались и плакали, — что вышел на темную улицу и поймал себя на безумной мысли, далеко ли отсюда до Берлина. Я представил, что, разыскав Петру в Восточном Берлине, задушил бы ее в своих объятиях и сказал, что ни дня за эти пять лет не проходило без нее в моей душе, что до сих пор я виню себя в том, что позволил ярости убить сострадание, и если бы я только мог повернуть время вспять…

Но время вспять не повернуть. Что случилось — то случилось, и теперь я был женатым человеком, ожидающим рождения своего первенца. В любом случае, даже будь я свободен, с чего бы вдруг она захотела иметь со мной дело, после того как я сдал ее? Возможно, ей повезло, и за эти годы она встретила кого-нибудь и снова стала мамой. А я так и остался… Преследуемый призраками прошлого. В тени своих грехов. Так и не сваливший с себя груз вопросов, не дождавшихся ответов.

Стена, может, и рухнула, но она все равно держала в тисках мое сердце. Конечно, когда на свет появилась Кэндис, моя любовь к ней была безграничной, сумасшедшей. И, поскольку нам предстояло разделить ответственность за это крохотное существо, мы с Джен смогли на какое-то время забыть о том, что в наших отношениях отсутствует импульс, который дает только любовь.

Вспоминая тот вечер на террасе коттеджа в Мэне, когда она сказала, что знает — мое сердце не с ней, когда первой почувствовала ту эмоциональную пропасть, что лежала между нами, и догадалась, что со временем она будет лишь расти… почему я тогда не открылся ей? Почему не признался в том, что за все эти годы боль расставания с Петрой так и не утихла? Да, я как-то примирился с этой утратой — как со смертью близкого тебе человека. Но ее незримое присутствие — как и то, что ни один мой роман даже близко не подошел к той абсолютной уверенности в чувствах, которую мы разделяли с Петрой, — служило молчаливым, но настойчивым напоминанием о том, чего я был лишен в своем браке… и прежде всего о том, что я потерял.

В ту ночь в Мэне я заверил Джен в своей любви, преданности ей и нашему ребенку, в нашем счастливом будущем. В первые годы жизни Кэндис нам действительно удавалось сохранить это ощущение общей цели. Мы купили дом в Кембридже. Я нашел преподавательскую работу на полставки в Бостонском университете — с сентября по декабрь, — а в другие месяцы опять путешествовал, но уже не дольше восьми недель в год. Я продолжал публиковать свои книги. Бывая дома, я с удовольствием выполнял свои родительские обязанности. Наблюдать за тем, как Кэндис открывает для себя мир, было для меня самым большим счастьем, которое компенсировало все возрастающую отчужденность между мной и ее матерью. Постепенно властная натура Джен, ее холодность и черствость — собственно, я всегда знал, что она такая, только не утруждал себя объективной оценкой — загнали меня в раковину. Для Джен я был из тех, кто живет в вымышленном мире, человек-одиночка, отшельник, не ведающий «чувства взаимности», без которого невозможен хороший брак, а моя любовь к ней всегда была лишь хрупкой оболочкой, скрывающей пустоту.

И все-таки мы маршировали по жизни вместе, занимаясь все более бесстрастной любовью пару раз в неделю, со стороны напоминая команду, готовую служить на благо Кэндис и ее будущего, но во всем остальном — совершенно чужие друг другу люди. «Все рушится, основа расшаталась»[105]. И, как только Кэндис подросла и перестала нуждаться в нашей чрезмерной опеке… вот тогда мы и поплыли в разные стороны.

Это произошло все в том же 2004 году, когда — следом за моей книгой о теории путешествия и человеческой потребности периодически сбегать от повседневности — редактор предложила мне написать мемуары о жизни, проведенной в странствиях по свету. Это предложение поступило как раз в тот момент, когда у меня почти не осталось сомнений в том, что у Джен роман с ее коллегой — в чем она, кстати, призналась спустя несколько лет во время очередного скандала, — а у меня завязались легкие отношения с редактором нью-йоркского журнала. Это была в высшей степени независимая женщина по имени Элеанор, которая с удовольствием встречалась со мной всякий раз, когда я бывал на Манхэттене. Пару-тройку раз в год мы вместе выезжали куда-нибудь на неделю, и она изначально и очень четко обозначила, что ей от меня не нужно ничего, кроме «товарищеского союза» (как она выразилась). Элеанор была моей ровесницей. Энергичная, остроумная, интеллектуалка, страстная натура. Но у нее был крайне неудачный опыт прошлых отношений, и она решила воздвигнуть защитный кордон, впредь никого не подпуская к своему сердцу… хотя однажды призналась, что мы просто созданы друг для друга. Мужчина, который причинил ей боль, тоже был женат. Во время нашей совместной поездки в Коста-Рику — нашей «эротической дружбе» было уже полгода — я признался ей в любви. В ответ она резко «ударила» по тормозам.

— Даже не думай, — сказала она, потянувшись за пост-коитальной сигаретой.

— Но это правда. И мне кажется, ты сама чувствуешь то же самое…

— Что я чувствую, — перебила она меня, — так это то, что ты безнадежно женат, живешь за двести миль от меня с дочерью-подростком, которая, судя по твоим рассказам, души в тебе не чает…

— Она будет по-прежнему любить меня, так же часто встречаться со мной, даже если я перееду на Манхэттен.

— Ты хочешь переселиться ко мне?

— Я бы не осмелился на такую дерзость. Но я хочу быть с тобой, да. И не раз в два месяца на уик-энд, с интересными путешествиями в промежутке. Я хочу жить с тобой… и с радостью снял бы квартиру на Манхэттене.

— Это невозможно, — сказала она, оторвавшись от подушки, языком тела выражая легкую нервозность.

— Я люблю тебя. Я это знаю.

— А я знаю, что ты потрясающий мужчина и заслуживаешь большего счастья, чем есть у тебя. Но я не та женщина, с которой можно сотрудничать в этом проекте.

— Но ведь нам так хорошо вместе, мы так подходим друг другу.

— Есть границы, которые я не намерена переступать.

— Но согласилась бы ты по крайней мере, посмотреть, как станут развиваться наши отношения, если я буду рядом?

— Буду откровенна, Томас. Мне нравится встречаться с тобой. Я обожаю секс с тобой. Прогулки по берегу. Наши ночные вылазки… но только если ты потом исчезаешь на недели. Возможно, ты сочтешь это некоторым самоограничением. Но я уверена, что причина наших безоблачных отношений — помимо того, что ты никогда не жалуешься мне на свою жену, хотя я вижу, как ты несчастлив с ней, — как раз в том, что мы не присутствуем постоянно в жизни друг друга.

— Если я действительно перееду в Нью-Йорк, это не значит, что мы будем вынуждены встречаться каждый вечер.

— Но я могла бы этого захотеть, что для меня очень тревожно. На сегодняшний день меня вполне устраивают эти романтические путешествия с тобой или с кем-то еще.

— Даже притом что, как ты сейчас призналась, могла бы захотеть жить со мной?

— Верно. И если тебе это кажется великим противоречием… что ж, пусть так и будет. Меня это устраивает. Но, как настоящий путешественник, ты ведь знаешь, что есть места, куда лучше не совать нос.

— Я действительно однажды отказался ехать в Лагос.

— Очень остроумно. Но я знаю, что ты понимаешь, о чем я говорю. Ведь я чувствую, что тебя — также, как и меня, — обожгло чем-то или кем-то. И с тех пор ты много лет скорбишь об этом, зная, что в твоей жизни, возможно, уже никогда не будет того, что было с ней.

— Неужели я так прозрачен? — грустно улыбнулся я.

— Интим многое обнажает, не так ли? Когда мы вместе — и особенно когда занимаемся любовью, — я чувствую ту боль, что ты несешь в себе, и твое страстное желание вычеркнуть ее новой любовью.

— Моей любовью к тебе.

— Я знаю. Я вижу это в твоих глазах. Но… извини… я просто не могу переступить эту черту. У меня на то свои причины, и я бы хотела сохранить за собой право не объяснять их. Скажу только одно: я бы очень хотела, чтобы было по-другому.

Больше мы не возвращались к этой теме в оставшиеся два дня, проведенные в джунглях Коста-Рики. Когда мы вернулись в Штаты и я поцеловал ее на прощание в аэропорту Кеннеди, прежде чем бежать на стыковочный рейс до Бостона, ее глава наполнились слезами, она уткнулась мне в плечо и произнесла всего три слова:

— Мне очень жаль.

На следующее утро я проснулся и обнаружил в почтовом ящике своего компьютера письмо от Элеанор, отправленное ночью. Она писала, что «нам пора расстаться, пока все не зашло слишком далеко, иначе будет очень больно».

Я ответил ей, что любовь — это всегда риск, но в нашем случае риск оправданный. Она промолчала. Эта вспышка чувств, готовность снова рискнуть своим сердцем совпали с непростым моментом в моей жизни, когда я уже точно знал, что Джен спит с крутым юристом из отдела по слияниям и поглощениям, которого звали Брэд Бингли (во всех американских историях непременно присутствует парень по имени Брэд). И тем острее было чувство разочарования, даже притом что, сам нарушивший святость брачных уз, я не бесился от ревности, зная, что дважды в неделю Джен расслабляется в объятиях другого мужчины.

Вскоре после того, как я потерял Элеанор, произошло и другое событие: Джен предложили двухмесячный контракт в вашингтонском филиале ее фирмы. «Может, это и неплохая идея — расстаться на время, взять тайм-аут для переоценки», — сказала она. Пока ее не было, я играл роль отца для Кэндис. Когда она была в школе или на многочисленных внешкольных занятиях или пропадала в уик-энд с подружками, я писал берлинские мемуары, которые много лет назад мне запретил писать Бубриски. Я работал в таком темпе и с такой отдачей, что самому не верилось. Перечитывая заново свои дневники, я удивлялся не только тому, каким зеленым юнцом был тогда — даже не в смысле возраста, а в понимании жизни, — но и своему максимализму. С хронологической точностью воспроизводя историю нашей с Петрой любви, я ни разу не усомнился в искренности чувств, которые мы испытывали друг к другу. Да, в моих дневниках проскальзывало беспокойство о тенях ее прошлого. Да, я часто повторял, что боюсь потерять ее. И да, я с особой щепетильностью запротоколировал каждую минуту той страшной последней ночи в Берлине, когда в приступе гнева и отчаяния я разрушил все что можно.

Но больше всего меня поражало то, что страницы этих дневников (столько лет томившихся в моем сейфе) искрились восторгом, который я испытывал от своей любви, от любви Петры, от веры в то, что все в жизни возможно, если только мы вместе, от надежды, которой мы жили. И казалось невероятным, что все это закончилось страшной трагедией.

Реконструируя на бумаге события этих незабываемых месяцев в Берлине, я старался оценивать их с позиции умудренного опытом человека на пятом десятке, уже порядком побитого жизнью.

Спустя шесть недель лихорадочного труда, в тот самый момент, когда я дописал последнюю фразу: «Мне так и не удалось оправиться от этого» — и поставил точку в своих мемуарах, позвонила жена. Она сказала, что возвращается из Вашингтона раньше, чем рассчитывала, и что все это время скучала по мне.

Это было довольно любопытное признание, и еще больше удивило меня то, что она, вернувшись в полночь, буквально завалила меня на кровать и занялась со мной любовью со страстью, которую не демонстрировала вот уже с десяток лет. Потом она повернулась ко мне и, ни словом не обмолвившись о разрыве с Мистером Слияний и Поглощений, призналась в том, что в неудачах нашего брака во многом виновата она; потом она предложила, чтобы мы вместе сделали новую попытку и, возможно, «вернули любовь, которая когда-то была между нами».

Меня так и подмывало ответить: «Но проблема в том, что все начиналось как дружеский роман, и никакой глубокой страсти в нем не было. И можем ли мы сейчас, спустя пятнадцать лет, надеяться на то, что найдем скрытые резервы нежности друг к другу?»

Эта мысль первой пришла мне в голову, пока мы (для разнообразия) блаженствовали в постели, которую столько лет делили без любви. Но я не стал озвучивать ее, потому что еще не остыл от расставания с Элеанор и потому что впервые Джен была такой ранимой и трогательной в своем желании сохранить здание нашей жизни, которое мы построили вместе. Возможно, какая-то моя частичка — та, что всегда сбегала от неуютной правды, — подумала, что мы наконец сможем проникнуться друг к другу настоящим чувством. Мы так притерлись, к тому же у нас росла замечательная четырнадцатилетняя дочь, и нам обоим хотелось сохранить ее душевное равновесие в столь трудном переходном возрасте. Что и говорить, это действительно был момент, когда у нас появился реальный второй шанс.

Прежде всего нужно было положить на полку берлинские мемуары. Я запер рукопись в свой сейф, а потом пригласил Джен и Кэндис с собой в поездку по заданию редакции на остров Пасхи. По возвращении я полгода писал мемуары путешественника под названием «Выход есть!» об охоте к перемене мест, которая всегда определяла мою жизнь. За это время мой брак снова втиснулся в свою ледяную конструкцию; эпоха нежности продлилась недолго, недель шесть, после чего стали проявляться старые привычки и патологии (и каждого в отдельности, и общие). Когда спустя год книга была опубликована, мой отец, к тому времени осевший в Аризоне, получив свой экземпляр, прислал мне письмо из нескольких строчек:

«Рад, что твои ненормальные родители сделали из тебя писателя. Хвалю тебя за безжалостность к самому себе. Слава богу, твоя мать не дожила, чтобы прочитать твои слезливые бредни про детство».

Меня не удивила такая реакция, даже притом что я, как мне казалось, справедливо высказался о своем отце, нарисовав его довольно основательным, колоритным американским парнем, загнанным в предлагаемые обстоятельства, хотя Бог наградил его независимым нравом и обаянием. Мама предстала мамой: вечно раздраженной, разочарованной и неудовлетворенной тем, как сложилась ее жизнь. А еще я откровенно рассказал о том внутреннем одиночестве, которое нес с собой по жизни и от которого так и не смог избавиться.

Странно, но Джен обошла молчанием мою книгу, хотя однажды, когда мы ужинали с друзьями и кто-то за столом сказал, что мы — одна из немногих супружеских пар профессионалов, которым удалось сохранить свой брак, несмотря на мои постоянные разъезды и блестящую юридическую карьеру Джен, моя жена высказалась так:

— Причина, по которой мы до сих пор вместе, банальна: за шестнадцать лет брака Томас был дома всего лет пять.

Эта реплика, безусловно, омрачила вечер. По дороге домой, когда я попытался заговорить об этом, она сказала:

— К чему обсуждать очевидное? У тебя своя жизнь. У меня своя. И они существуют отдельно друг от друга. Мы живем в одном доме. Спим в одной постели. У нас общая дочь, которую мы оба обожаем, и только из-за нее мы до сих пор вместе.

— Какую романтическую картину ты рисуешь.

— Я лишь констатирую факты, Томас.

— Так чего ты хочешь?

— Я сейчас слишком занята, черт возьми, чтобы решать еще и семейные проблемы. Но если ты захочешь уйти, я не стану тебя останавливать.

Но я не ушел. Я лишь продолжал «голосовать ногами». Как только Кэндис приняли в колледж — и по восемь месяцев в году ее с нами не было, — я тоже практически не появлялся дома. Джен, к тому времени старший партнер в фирме, с головой ушла в работу, и ей было не до меня. Когда я бывал в городе, мы вместе обедали и ужинали, изредка занимались любовью, изображали семью в День благодарения, на Рождество и в те три недели августа, когда выезжали в загородный дом в отдаленном уголке Новой Шотландии. Любопытно в этом бесстрастном браке было то, что эпоха косых взглядов, скрытого раздражения и эпизодических ссор сменилась цивилизованным равнодушием. Даже секс больше походил на чисто физиологическую потребность, и о былых чувствах уже ничто не напоминало.

Разумеется, Кэндис, будучи более чем проницательной девушкой (и к тому же лете пятнадцати пребывающей в постоянных контрах с матерью), довольно быстро догадалась о мнимом браке своих родителей. Летом, перед началом учебы в колледже, я купил ей трансатлантический авиабилет, проездной Интеррейл, вручил две тысячи долларов и отправил на месяц в Европу. Я получил от нее электронное письмо с греческого острова Спецес; она писала, что прочла мои мемуары путешественника. «…И хотя я, конечно, польщена тем, как ты написал обо мне, до меня вдруг дошло, что на самом деле эта книга о том, как жить со своим одиночеством в этом мире… а ведь все мы, по сути, одиноки. Но я очень хочу, чтобы ты всегда помнил, что у тебя есть я, так же как я всегда напоминаю себе о том, что у меня есть ты».

Я прослезился, прочитав ее письмо. Растрогало меня и письмо отца, в котором он сообщал, что его новая подружка прочитала мои мемуары «и ей понравилось, как интересно и в то же время с нежностью ты пишешь о своем старике… хотя откуда мне знать, черт возьми? Да, кажется, я погорячился в своем прошлом письме. Ну, ничего не поделаешь, такой уж я упертый. Что я могу сказать, сын? Ты знаешь, я никогда неумел выражать свои чувства. Так что не жди, что я сейчас распущу сопли. Холли — это моя подружка — считает, что ты можешь писать, но при этом чересчур умничаешь… хотя тоже мне, мадам Кюри…»

Я не сдержал улыбки, читая эти строки. Отец, который за всю жизнь ни разу не попросил прощения и не похвалил меня, сейчас наверстывал упущенное, пусть и в таком неуклюжем стиле. Хотя наше общение в то время было формальным — телефонный звонок раз в месяц, раз в год встреча в богадельне в пустыне Аризона, куда отец подался после того, как бесславно завершилась профессиональная карьера в Нью-Йорке, — его смерть в 2009 году стала для меня таким потрясением, что по пути домой с его похорон я вдруг сделал крюк и незаметно для себя оказался в каком-то отеле в пригороде Эджкомба в Мэне.

И так началась череда событий, которая привела меня к тому, что я купил этот коттедж, разрушил свой брак, впал в меланхолию, не сознаваясь в этом до тех пор, пока в последний момент не остановил себя от фатального столкновения с огромным деревом на лыжном спуске с холма в далеком Квебеке. И когда я вернулся из Канады — пришибленный и физически, и психологически, но втайне счастливый, что живой, — меня поджидала посылка из Берлина. Посылка с ее именем в правом верхнем углу и ее адресом в Пренцлауэр-Берге. Я не мог заставить себя вскрыть ее, но адрес в Пренцлауэр-Берге манил меня, разжигая желание узнать все о жизни Петры за те двадцать шесть лет, что прошли с той ночи в Берлине. Хотя что лукавить — желание прикоснуться к ее жизни никогда не покидало меня. Почему я не исполнил его? Почему так и не вернулся в Берлин за все эти годы? Наверное, потому, что познал величайшее счастье с Петрой, и, когда его у меня отобрали, когда я узнал о ее предательстве и ответил на это сознательным разрушением всего, что было (и своей жизни тоже), мне была невыносима мысль о том, чтобы снова увидеть те места… не говоря уже о том, чтобы увидеть женщину, с которой я хотел связать свою жизнь.

Каждый раз, когда боль возвращалась, я пытался убедить себя в том, что все это было безрассудством молодости, опьянением страстью, сумасшествием, которое не могло длиться долго. Я напоминал себе, что эта женщина жила двойной жизнью, а значит, взаимное доверие в будущем было бы невозможно.

Все это, наверное, должно было заглушить боль. Тогда почему сегодня я почувствовал непреодолимое желание взять в руки берлинскую рукопись и впервые за десять лет перечитать ее?

Да потому что на столе лежала эта посылка из Германии. Потому что на ней стояли ее имя и ее адрес. Потому что…

Я посмотрел на часы. Было уже глубоко за полночь. Я читал почти шесть часов. Лунный свет окрашивал залив. Я прошел на кухню, налил себе немного виски, открыл дверь на террасу, подставил лицо порывистому северному ветру и, глотнув скотча, сказал себе: нет смысла продолжать эту пытку — ты должен открыть коробку.

Я так и сделал. Внутри оказались две большие тетради, похожие на школьные. Коричневые картонные обложки, пружинный переплет, дешевая бумага в линейку. На каждой обложке чернилами была выведена цифра, означающая последовательность записей, и стояли инициалы автора: П. Д. Я открыл первую тетрадь и пролистал страницы, исписанные ее витиеватым почерком. Записи не были датированы, зато конец каждой был отмечен звездочкой. На многих страницах остались серые разводы от пепла, упавшего с сигареты. Попадались и круглые отметины от донышка стакана, которым, видимо, придерживали открытые страницы. Все это были такие личные, даже интимные детали, что мне оставалось лишь гадать, зачем она прислала мне свои дневники спустя столько лет.

Пока не открыл вторую тетрадь. В нее был вложен лист белой бумаги с наклеенной вырезкой из газеты и коротким письмом. Женское лицо занимало половину газетной вырезки. Вглядевшись в него, я догадался, что женщине далеко за шестьдесят, судя по седине в волосах, одутловатости лица, глубоким морщинам, которые лишь усиливала зернистость печатного снимка. Это было лицо женщины, мне совершенно незнакомой.

Но тут мой взгляд переместился выше, и я прочитал имя. Тут до меня дошло, что передо мной недавняя фотография Петры.

Ниже шел короткий подзаголовок:

Petra Dussmann Stirbt am 2 Januar in Berlin.

Петра Дуссманн скончалась 2 января в Берлине.

Извещение о ее смерти.

Я быстро пробежал глазами скупой некролог на немецком языке:

«…дочь покойных Мартина и Фриды Дуссманн из Халле. Мать Йоханнеса Дуссманна. Работала переводчиком Deutsche Welle[106] в Берлине. Скончалась в госпитале Шарите в Берлине после продолжительной борьбы с раком. Похороны в крематории Фридрихсхайна 5 января в 10.30 утра».

И под газетной вырезкой — несколько строчек, написанных по-немецки:

«Мама хотела, чтобы это было у вас».

А ниже — после домашнего адреса, электронной почты и телефонного номера — стояла подпись: Йоханнес Дуссманн.

Я медленно опустился на стул. Вы никогда не замечали, как внезапно затихает мир, когда на вас обрушивается страшная новость? Как будто шок заглушает все окружающие звуки и заставляет услышать глубокую пустоту, с которой начинается неизбывное горе.

Только в моем случае это горе началось двадцать шесть лет назад.

И вот теперь…

Три слова стучали у меня в голове:

Петра. Meine Petra[107].

Я сидел неподвижно… не знаю, как долго, потому что время для меня остановилось.

Петра. Meine Petra.

Этого не может быть.

Но это было. В черно-белой фотографии из газеты. И в чернильных завитках слов, теснившихся на бледно разлинованных страницах школьных тетрадей, что лежали передо мной.

Мама хотела, чтобы это было у вас.

Потому что хотела, чтобы я это прочел. Сейчас.

Часть четвертая

Тетрадь первая

ГУБНАЯ ПОМАДА. Это было первое, что она мне вручила при знакомстве. Она представилась как фрау Людвиг и сказала, что будет ухаживать за мной, пока я буду жить здесь. А потом фрау Йохум и герр Ульман пожелали мне спокойной ночи и обещали вернуться завтра днем.

Я понятия не имела, где нахожусь. Меня передали фрау Йохум и герру Ульману на каком-то мосту. Как я узнала позже, это был Glienicker Brücke, который пересекает реку Хафель между Потсдамом и Берлином; его еще называют (это я тоже узнала потом, от герра Ульмана) Мостом шпионов, потому что на нем обычно происходил обмен агентами, арестованными «другой стороной». Фрау Йохум представилась сотрудником западногерманской разведки. Ульман — худой, высокий, в строгом костюме, очках в стальной оправе, очень похожий на американца — заговорил со мной на хорошем немецком. Он сказал, что работает в «американской миссии в Западном Берлине»… но я знала, что раз уж он находится в этой машине вместе с агентом Федеральной разведывательной службы, то наверняка из ЦРУ. Я удивилась, когда он сказал, что очень рад встрече со мной, поскольку давно следит за моим делом. И добавил, что я как раз из тех, кого они стараются вызволить. На что я заметила, что не являюсь диссиденткой и никогда не занималась политикой. Они сказали, что им все это известно и нам предстоит очень многое обсудить, но прежде я должна хорошенько выспаться.

Хоть я по-прежнему старалась изображать недоумение — как меня инструктировали, — происходящее действительно вызывало немало вопросов. Яркий свет фар, ослепивший меня на мосту. Может, это было задумано специально, чтобы агенты со стороны ГДР не видели лиц своих западных коллег, встречающих меня? Тот факт, что фрау Йохум была так хорошо одета. Кожаный интерьер самого роскошного автомобиля, в который мне когда-либо доводилось садиться (разумеется, это был «мерседес»), и его бесшумное движение. Негромкие умиротворяющие голоса фрау Йохум и герра Ульмана. Но когда я спросила про Юргена, то заметила, что они обменялись взглядами, и оба как будто испытали неловкость. Вот тогда я все поняла. На мою настойчивую просьбу рассказать, что с моим мужем, они снова ответили, что мы обо всем поговорим позже, когда я высплюсь. Он мертв, говорила я себе. И эти подонки — в тюрьме, где держали меня, — ничего мне об этом не сказали. Ничего.

Я снова начала допытываться у фрау Йохум. На этот раз она ответила, что Юрген повесился в тюремной камере. Моя реакция была странной. Да, я была шокирована. Но, поскольку мне не сразу сказали правду, я успела к ней подготовиться. Хотя новость и резанула по сердцу, я не стала убиваться, как положено вдове. Возможно потому, что Юрген, пусть и официально считавшийся моим мужем, был для меня лишь человеком, с которым я проживала под одной крышей. Но я догадывалась, что фрау Йохум и герр Ульман уже знают об этом из моего досье. Так же как знают и то, что именно из-за его безумного поведения я оказалась в тюрьме несколько недель назад… или, по крайней мере, мне казалось, что прошло несколько недель. Меня держали в полной изоляции, так что я не соображала, сколько времени просидела взаперти. Когда бы я ни спрашивала у полковника Штенхаммера — следователя Штави, который допрашивал меня чуть ли не каждый день, — что наговорил обо мне мой муж, он неизменно отвечал, что вопросы я задавать не вправе, а потом требовал, чтобы я призналась в чем-то.

— Если вы станете сотрудничать с нами, вернуть Йоханнеса будет намного легче.

Но поскольку мне не в чем было признаваться…

Так тянулись недели. В моей камере круглосуточно горел свет, на полчаса меня выпускали на прогулку в бетонный блок с потолком из колючей проволоки, а по утрам шли пятичасовые допросы. Другими словами, меня планомерно уничтожали. Дни и ночи напролет я думала только о Йоханнесе, которого они у меня забрали и теперь твердили о том, что никогда не позволят мне — предавшей родину! — распространять свое пагубное влияние на «сына народной республики».

Ты никогда его не увидишь, если не станешь сотрудничать с ними, говорила я себе вновь и вновь. И сознание того, что Юрген — своим эгоизмом, ребячеством, безответственностью по отношению к жене и, главное, к собственному ребенку — привел нас с сыном ктакой катастрофе…

Так что, когда фрау Йохум сообщила мне о его смерти, все, о чем я подумала (после того как прошел первоначальный шок), было: по крайней мере, теперь тебе не придется жить с болью и последствиями своего идиотизма.

Стекла «мерседеса» были тонированными, так что неоновые огни города, каких я никогда еще не видела, отражались сквозь темную призму.

Наконец мы въехали на огороженную территорию. Ворота. Люди в форме. Яркие огни. Повсюду охрана. Мы остановились перед маленьким домиком. На пороге стояла женщина. Это была фрау Людвиг. Лет за сорок. Спокойная. Доброжелательная, как и положено профессионалу.

— Ты, должно быть, Петра, — сказала она, когда фрау Йохум передала меня на ее попечение и попрощалась, сказав, что завтра мы продолжим нашу беседу. Я вдруг почувствовала дикую усталость и страх, ничуть не уступавшие тому, что я испытывала все эти недели в заточении, когда мне говорили, что я должна сотрудничать со Штази, иначе меня сгноят в этой тюрьме и я никогда не увижу своего сына.

В конце концов я все-таки сдалась и сделала все, что они просили от меня. Включая подписание тех чертовых бумаг, позволяющих им…

Но все это было частью сделки. Сделки, которая требовала от меня выполнения некоторых заданий.

— Это в высшей степени серьезная и важная работа, — сказал мне полковник Штенхаммер. — Работа, которая принесет такую пользу нашей демократической республике, что я не вижу причин, почему бы не удостоить вас чести выполнить ее.

После чего он представил мне свое предложение. Предложение, которое, как он выразился, «позволяет вам надеяться».

Как я могла отказаться, зная, что иначе мои надежды рухнут?

Поэтому я согласилась, и настолько быстро, что Штенхаммер настоял на том, чтобы меня вернули в камеру еще на сорок восемь часов. Я должна была тщательно обдумать, готова ли я к столь ответственной работе. Сорок восемь часов в условиях полной изоляции? С сознанием того, что мой единственный шанс на спасение — в том, чтобы выполнить все их требования?

Вот тогда я окончательно сломалась — я умоляла его не запирать меня снова в камере, обещала полное и безоговорочное сотрудничество, присягала на верность. Да, я даже ввернула и это слово, означающее верность вассала, которое по-немецки звучит Lehenstreue. Штенхаммер улыбнулся, когда услышал.

— Какое средневековое словечко, фрау Дуссманн, — сказал он. — Хотя и с сильными семантическими коннотациями. Рыцари присягали на верность государю. И хотя средневековый феодализм противоречит демократическим принципам нашей республики, я, как гражданин, поклявшийся защищать республику от ее капиталистических врагов, принимаю вашу метафору Lehenstreue как ответ на наше предложение. Я также вижу, что, осознав свой долг перед государством, которое столько вам дало, вы готовы приступить к работе как можно скорее, понимая, что, чем быстрее она даст результат, тем ближе вы будете к тому, чтобы…

Он не закончил фразу, зная, что гораздо эффективнее держать меня в подвешенном состоянии. Это была наживка, и у меня не было другого выбора, кроме как проглотить ее.

Возможно, поэтому мне было так неуютно в эти первые часы пребывания на Западе. Любезность фрау Йохум и герра Ульмана. Их очевидная порядочность. Доброжелательность по отношению ко мне. А я все это время чувствовала себя плохим провинциальным актером, вынужденным играть роль Фауста в театре «Дойче Опера» Западного Берлина, и бесконечно мучалась сомнениями, принимают ли они мою игру.

Фрау Людвиг тоже выказывала верх гостеприимства и, насколько ей это было позволительно, проявляла ко мне сострадание. Квартира, где меня поселили, была шикарной, казалась оазисом спокойствия и безопасности, и меня переполняло чувство благодарности к этим людям, которые пытались сделать мою жизнь максимально комфортной. Сказав, что приготовит мне ванну, фрау Людвиг добавила, что у нее есть для меня маленький подарок, и вручила мне очень элегантный тюбик губной помады. Я прослезилась. Потому что сразу вспомнила эпизод из книги о Второй мировой войне, написанной одним английским историком; эту книгу присылали на рецензию в издательство, где я работала переводчиком. Как я узнала позже, ее рассматривали только потому, что у автора была безупречная репутация социалиста. Но очень скоро она оказалась в куче макулатуры, предназначенной на сжигание, — так мы поступали с книгами западных авторов, не имевших шанса на публикацию, чтобы они не попали в чужие руки. Я увидела эту книгу, потому что она лежала сверху в одной из корзин. Мне она показалась интересной и — с точки зрения властей ГДР — ревизионистской. Поэтому я рискнула и незаметно сунула ее в сумку, принесла домой и спрятала в тайнике кухонного шкафа в своей комнате. Это было за месяц до того, как я переехала к Юргену. Поздно вечером, когда мне не спалось, я доставала эту книгу и читала; оказывается, все, что нам вдалбливали о нацистах, пришедших из Западной Германии, было обманом. Они пришли из всех уголков Das Vaterland[108]. Хотя мы и знали о концлагерях, масштабов ужасов, творящихся там, даже не представляли. Английский историк нарисовал объективную картину этого чудовищного позора нации. Он не пытался ничего приукрасить. Он просто излагал факты, а они уже говорили сами за себя. Точно так же он проводил параллель с ужасами сталинских ГУЛАГов, про которые мы, разумеется, слышали, но говорить вслух не решались.

Как странно, не правда ли, что среди рассказов о детях, насильно разлученных с родителями, о зловещих медицинских экспериментах, когда женщинам заливали в матку жидкий цемент, о газовых камерах, о сборе золотых коронок с зубов жертв вдруг промелькнет маленькая деталь, которая проясняет все. В своей книге оксфордский историк упомянул о том, что британские солдаты, освобождавшие концлагерь в Бельзене, дарили губную помаду всем выжившим узницам. И те рыдали от столь мелкого в материальном смысле, но психологически громадного жеста, от этого кусочка роскоши, который признавал женственность в изможденных, истерзанных и униженных существах.

Поэтому, когда фрау Людвиг вручила мне губную помаду, я была настолько потрясена, что извинилась и прошла в ванную комнату. Закрыв за собой дверь, я расплакалась. Я плакала, потому что не могла вынести боль разлуки с Йоханнесом, потому что мое горе было безграничным. Я плакала и потому, что была растрогана этим простым человеческим жестом фрау Людвиг и его великим смыслом.

Мои слезы были и о том, что отныне я должна была предавать всех, кто окружает меня в этом новом мире. И сознавать это перед лицом такой доброты…

Я не могу жить с собой.

Я должна жить с собой. Это единственный путь назад.

* * *

Я могу лгать другим. Я не могу лгать себе. Юрген постоянно обманывал себя. Он убеждал себя в том, что он великий драматург. Великий радикальный мыслитель. Великий ниспровергатель. Кто он был на самом деле, кого он видел перед собой, когда тайком разглядывал себя в зеркале? Человек, бездарно промотавший свой талант. Вместо того чтобы разжечь искру своей единственной и неповторимой пьесы, он поддался голосам, которые внушали ему, что он гений, и в то же время нашептывали, что он никогда не повторит свой успех.

Но кто я такая — женщина без творческой жилки, скромная переводчица, которой за всю жизнь не доверили ни одного стоящего произведения, — чтобы критиковать мужчину, действительно написавшего талантливую вещь, которую, пока он не вляпался в неприятности с властями, ставили во всех театрах нашей маленькой страны?

Да, я все понимаю про себя. Но знаю, что это лишь часть правды что условия, в которых существует человек, заставляют его корректировать правду просто для того, чтобы выжить.

Поэтому я постоянно пытаюсь оправдать перед собой свои поступки. В то же время моя другая половина — я назвала бы ее брутальной — хватает меня за шкирку, тащит к зеркалу и говорит: прекрати этот самообман, притворство, жульничество, взгляни на себя — и отбрось великодушие.

Этот голос — голос моей матери. Она всегда находила жестокие слова для меня. Похвала, сказала она однажды, опасная тенденция. Она рождает нарциссов и эгоцентриков. В то время как самокритика, умение признать собственные ошибки делают тебя основательной, принципиальной.

Я могла бы добавить еще одно слово: несчастной.

Несчастна ли я? Я вспоминаю, сколько счастья принес мне Йоханнес. Он делал каждый день моей жизни осмысленным, ценным, его присутствие в моей жизни компенсировало все, что ее омрачало. Однажды я так и сказала полковнику Штенхаммеру:

— Йоханнес — единственный смысл моей жизни.

На что он сухо ответил:

— Тогда, я уверен, вы сделаете все, что в ваших силах, чтобы убедить свое государство в том, что заслуживаете чести воспитывать сына.

Разумеется, я сказала, что выполню все его требования.

Я могу лгать другим. Я не могу лгать себе.

Здесь я должна восстановить хронологию своих откровений. Я пишу эти строки через четыре недели после той ночи, когда меня передали фрау Йохум и герру Ульману. До сегодняшнего вечера я не бралась за перо, пытаясь собрать воедино свои мысли обо всем, что произошло со мной, что мне пришлось скрывать. Через день после того, как меня перевезли на Запад, фрау Людвиг спросила, не нужны ли мне «письменные принадлежности». Возможно, она чувствовала, что после всего пережитого у меня возникнет потребность записать собственную версию событий и в процессе попытаться выразить свои ощущения от происходящего… выплеснуть на бумагу свою ярость, агонию от потери сына, злость на Штенхаммера, скрывшего от меня самоубийство Юргена, если это действительно было самоубийство. Но он знал, что эта новость могла дестабилизировать меня перед отправкой на Запад — и, может, в таком состоянии я бы и не пошла на эту дьявольскую сделку с ним. Наверняка он рассудил, что, оказавшись на той стороне, я обязательно спрошу у своих западных покровителей — или же им придется сказать мне — о судьбе мужа. Это, конечно, стало бы страшным ударом для меня, даже если мои чувства к Юргену были в лучшем случае, смешанными. Штенхаммер рассчитывал на то, что это известие породит во мне еще большее чувство одиночества, страх перед тем, что своим отказом от сотрудничества я обреку себя…

Итак… правда. Или, по крайней мере, моя правда.

Я пишу эти строки в комнате, которую они подыскали мне в Кройцберге. До сих пор я записывала всякую ерунду в другую тетрадь, которую держала закрытой на маленьком столике в своей комнате. Я вложила между страниц той тетради три волоска — и каждый день, уходя из дому на несколько часов, возвращалась, готовая обнаружить, что люди фрау Йохум и герра Ульмана рыскали в моей комнате и читали мой дневник.

Но тетрадь оставалась нетронутой, и волоски всегда были на месте.

Убедившись в том, что мою комнату не обыскивают, я провела небольшую инспекцию в подвале дома и наткнулась на заброшенную вентиляционную шахту в темном углу этого подземелья. Заглянув в шахту, я обнаружила там маленькую полку прямо над входом, где вполне могли уместиться несколько тетрадей.

В тот же день я пошла в магазин и купила вторую тетрадь — точную копию той, что оставляла на столе как приманку. Вечером я начала писать дневник, который продолжаю и сегодня, пытаясь изложить на бумаге все, что произошло со мной с первых часов пребывания на Западе. С тех пор я раз в несколько дней достаю из тайника свой дневник и доверяю ему то, что не могу рассказать никому.

Я бдительно слежу за тем, чтобы мой дневник никогда не покидал стен этого дома; заканчивая писать, всегда отношу его в тайник, и делаю это после полуночи, когда все ложатся спать. И я продолжаю вести довольно прозаичный ложный дневник, в котором описываю свои впечатления о Западном Берлине, свое одиночество и (да!) тоску по сыну. Как только я начну работать, стану носить его с собой, а дома буду по-прежнему оставлять на столе другой дневник — на случай, если шпионы из ЮСИА, присматривающие за всеми сотрудниками «Радио „Свобода“», решат, что мною следует заняться. Тогда они смогут прочитать мои безобидные высказывания о коллегах, мои переводы и (это единственная правда в моем дневнике) мои мрачные мысли, вызванные разлукой с сыном.

Но до сих пор никто из охранников на радиостанции не просил меня показать содержимое моей сумки (в которой всегда лежит дневник-фальшивка). И волоски, которые я продолжаю прятать между страниц, остаются на месте, когда я оставляю тетрадь дома на столе. Похоже, никто не заглядывает ко мне в мое отсутствие.

Что же до «настоящего» дневника, в котором я сейчас пишу эти строки…

Хоть я и прячу его — никогда не держу дома дольше того времени, что мне требуется для записей, — я знаю, что все равно страшно рискую, описывая ту ложь, в которой вынуждена жить. Но я просто не могу все время держать ее в себе; мне нужно кому-то выговориться, рассказать о том, что со мной происходит, рассказать об обмане и предательстве, которыми теперь пронизана моя жизнь. Если бы у меня не было этой «жилетки», я бы сошла с ума. Я не ищу искупления… но мне необходима исповедь.

Я пишу в этом дневнике раз в несколько дней. Это всегда бывает поздно вечером — когда я достаю его из подвала, убедившись, что в холле никого нет, прячу под рубашкой или свитером, крадусь в свою квартиру, а потом возвращаю в тайник. Я никогда не спускаюсь в подвал днем, даже если мне очень хочется записать что-то важное.

Кройцберг. Такое унылое место. Но я настояла на том, чтобы жить именно здесь, потому что как-то в «разговоре» (а они случались почти каждый день) фрау Йохум, в ответ на мои настойчивые просьбы, сообщила мне, что Йоханнеса поместили в семью сотрудников Штази, которая живет во Фридрихсхайне. Я тогда попросила карту Западного Берлина и увидела, что ближе всего кфридрихсхайну находится Кройцберг. Стена перерезала эти два квартала, словно рваный шрам, зашитый трясущимися руками хирурга.

— Я хочу жить здесь, — сказала я, ткнув пальцем в Кройцберг.

— Вы считаете, что это хорошая идея? — спросила фрау Йохум. — Психологически это будет тяжело. Вы ведь будете жить по соседству с Йоханнесом.

— В том и смысл, — сказала я. — Я хочу быть рядом с сыном.

— Лично я считаю, что это не лучшее решение.

— Но лично для меня жизненно необходимое, — ответила я.

Я видела, что фрау Йохум задумалась, прежде чем ответила:

— Хорошо, со временем, когда вы будете готовы к встрече с внешним миром… да, мы поможем вам подыскать квартиру в Кройцберге.

«Квартира» оказалась этой комнатой. Через неделю фрау Людвиг повела меня в город на поиски жилья. Она сказала, что просто поможет мне сориентироваться в городе, но я чувствовала, что они боялись оставлять меня одну, хотели убедиться, что я стабильна и готова к самостоятельной жизни. У меня было подозрение, что они собираются и дальше держать меня под наблюдением.

Вот почему я не приняла предложенный мне фрау Людвиг блокнот, в котором я могла бы записывать свои мысли в те первые недели, пока меня «интервьюировали». Я боялась, что они станут читать мой дневник, когда меня нет дома. В конце концов, на то они и разведчики, и меня предупреждали на той стороне, что они будут радушными и дружелюбными, но все равно проверят, насколько я чиста.

— Тот факт, что ваша история настолько трагическая, — говорил мне Штенхаммер, — что вас ни за что посадили в тюрьму… да еще отобрали ребенка…

— Но вы же действительно посадили меня ни за что, — возразила я. — И действительно отобрали ребенка…

— Тогда почему вы вчера подписали согласие на добровольное усыновление?

Мне захотелось крикнуть: «Потому что вы меня заставили, сказали, что, если я не дам согласие на усыновление Йоханнеса, вы начнете уголовное преследование, подадите в суд на лишение меня родительских прав, и тогда меня навсегда лишат сына».

— По крайней мере, — сказал Штенхаммер, — когда вы докажете свою преданность республике, искупите свою вину, вопрос о возвращении вам Йоханнеса может быть рассмотрен положительно. Если все пройдет хорошо, вы получите его обратно в течение восемнадцати месяцев. Но это зависит исключительно от эффективности вашей работы. Вы должны понимать, что вам придется лгать людям, которые будут добры к вам, будут считать вас героиней, жертвой «тоталитарного режима» — так они называют наше эгалитарное общество, где ни один ребенок не голодает, где бесплатная медицина для всех, где существуют высшие стандарты образования, где ценят и субсидируют искусство, где труд, а не деньги, решает все…

Пока он сыпал этими пропагандистскими банальностями, я мысленно спорила с ним.

Всё, что ты описываешь — отсутствие нищеты, бесплатные больницы, великолепные бесплатные школы, — существует в каждой Скандинавской стране. Но, в отличие от нашей маленькой республики, там не лишают своих граждан свободы перемещения, не сажают в тюрьму за то, что кто-то осмелился выступить против политики государства. И они не отнимают детей у матери, которая виновата лишь в том, что ее психически нездоровый муж совершил безрассудный поступок.

Но ничего этого я не сказала, лишь повторила:

— Я сделаю все, что вы просите. И верю, что вы сдержите свое обещание вернуть мне сына, если я справлюсь с работой.

В глубине души я понимала, что надеяться на это глупо; теперь, когда Йоханнеса отдали семье сотрудников Штази, наверняка бездетных, приемные родители уже не захотят с ним расставаться. Я знала и то, что Штенхаммеру нельзя доверять, он был коварным манипулятором, и все козыри были у него на руках. И это было тяжелее всего — сознавать, что ему совершенно безразлична моя судьба, он играет в свою игру, и я в ней лишь пешка. Но он предлагал мне надежду — а что у меня еще оставалось, кроме надежды?

Я не стану подробно описывать три недели ежедневных «бесед» с фрау Йохум и герром Ульманом, скажу только, что они проходили в вежливой и цивилизованной манере. И опять мне предлагали «фаустовскую сделку» — благополучную жизнь на Западе в роскошной квартире, настоящие джинсы «Левис», красивую одежду и косметику, достойную работу (собеседование должно было состояться через пару дней), неплохую сумму «подъемных», пока я не начну сама зарабатывать. Взамен они хотели получить от меня информацию. Их интересовало буквально все — начиная от методов ведения допросов, которые применял Штенхаммер, и заканчивая тем, сколько сигарет «Мальборо» он выкуривал ежедневно. Они хотели знать, какого цвета стены в тюрьме, где меня держали, что за линолеум лежит на полу, какова высота клетки, где мне разрешали заниматься физкультурой, какое записывающее оборудование использовалось во время допросов. Даже задали вопрос: «Штенхаммер заваривал себе какой-то особенный сорт кофе?»

Информация, говорили они, это сила. Но после трех недель таких дотошных расспросов мне уже хотелось крикнуть: «Информация — это тоска!» Но, конечно, я не могла этого сделать. Мне нужны были эти люди в качестве союзников. Хотя и педантичные до занудства, они оба вели себя очень достойно, были любезны и внимательны ко мне.

Разумеется, я для них была источником информации. Или entree[109] в закрытый мир. Ведь я попала в самую воронку этого страшного смерча и теперь могла рассказать обо всем, что видела и испытала там.

Как же мне хотелось открыться фрау Йохум, признаться в том, какую миссию мне уготовили на той стороне. Но я боялась, что они тут же поместят меня в категорию «отбракованного товара» и вышвырнут обратно — и тогда моей судьбой уж точно станет тюрьма (Штенхаммер угрожал мне этим в случае разоблачения «врагом»), а надежда вернуть сына окончательно рассеется. Между тем он обещал мне…

Бывают моменты, когда мне просто хочется умереть. Выйти из дому, дойти до станции метро и броситься под поезд. Когда я думаю об этом, мне кажется, что только так можно избавиться от нескончаемой боли, покончить с этой вечной агонией. Потому что я живу в ней каждый час, каждую минуту. В агонии этой вынужденной двойной жизни. В агонии одиночества. В агонии разлуки с сыном и сознания того, что его держат передо мной в качестве приза, который я должна получить за хорошую работу.

Йоханнес останавливает меня всякий раз, когда я задумываюсь о самоубийстве. Я говорю себе, что, пока существует хотя бы малейшая возможность вернуть его, я должна жить.

Я не могу отказаться от своей надежды. Потому что это все, что у меня есть. Мой сын — это все, что у меня есть. Кроме него, у меня нет ничего в этой жизни. Ничего.

* * *

Эта комната… Я не хотела переезжать сюда. Мне хотелось остаться в той роскошной норке, где кто-то каждый день убирал мне постель, менял полотенца и белье, готовил вкуснейшую еду (одни овощи чего стоили, к тому же я и не знала, что бывают такие свежие продукты), пополнял корзину с фруктами. Яблоки, персики, бананы, клубника — все, что было экзотикой по ту сторону Стены, здесь присутствовало в изобилии. Я не переставала задаваться вопросом — может, усиленное питание положено только тем, кто находится в этом закрытом комплексе БНД? Как у нас в стране, где партаппаратчикам открыт доступ в спецраспределители, где они покупают дефицит — от свежих фруктов до сигарет «Мальборо». Поразительная система. «Диктатура пролетариата», как называл ее Ленин, в которой элита — управляющая диктатурой в интересах социального равенства — следила за тем, чтобы народ довольствовался малым и не роптал, а сама вела себя как правящий феодальный класс, пользуясь привилегиями, недоступными для рабов. Неудивительно, что Юрген сошел с ума. Он думал, что блистательный талант послужит ему защитой от безжалостной системы. Эти люди ненавидели творческую интеллигенцию, даже тех, кто пел дифирамбы республике, зная, что в их сердцах всегда живет дух свободолюбия и инакомыслия. В самом деле, кто доверяет писателям? Мало того что они обнажают правду жизни (как говорил Юрген), так еще осмеливаются произносить вслух то, о чем остальные только думают.

Вот такой поток мыслей вызвали у меня свежие фрукты. Я почему-то была уверена, что сладкая, спелая клубника по утрам была положена мне лишь как особому «статусному» гостю, источнику важной информации. Но вот однажды фрау Людвиг предложила мне прогуляться по окрестностям. Я обнаружила, что мы находимся на окраине города, по соседству с тюрьмой Шпандау. Но район был обжитым и зеленым, с красивыми особняками и современными многоквартирными домами. Фрау Людвиг сказала, что это рабочий район, но магазины ломились от продуктового изобилия. Я понимаю, насколько наивно и «по-коммунистически провинциально» звучат мои комментарии. Но это правда: при виде огромных соцветий брокколи, помидоров размером с кулак, двадцати сортов шоколада возле кассы у меня глаза на лоб полезли. Такой шикарный выбор продуктов был доступен даже в самом маленьком магазинчике. Кто-то на моем месте возбудился бы от возможностей, которые открывались перед ним. Но я думала лишь об одном: да, я оказалась за границей, но я по-прежнему не свободна. Потому что меня связали по рукам и ногам надеждой на воссоединение с Йоханнесом.

И моя квартира в этом закрытом комплексе… она была такой уютной, здесь я чувствовала себя спокойно и в полной безопасности. Но я понимала, что вскоре мне предстоит вернуться в мир суровый и опасный. Опасный потому, что придет день, когда меня вызовет их «контакт» в Западном Берлине. И тогда…

В беседах с моими покровителями я не скрывала своего страха перед внешним миром. И это не было игрой. Я действительно испытывала ужас перед тем, что меня ожидало за стенами этого уютного гнездышка. Фрау Людвиг и фрау Йохум сообща старались заверить меня в том, что моя реакция вполне естественная, те же самые чувства испытывали все политзаключенные, которых они принимали здесь, кому помогали интегрироваться в западное общество. Фрау Йохум сказала:

— Мне часто приходилось видеть людей, которые, как и ты, подвергались самым тяжелым психологическим испытаниям, и им было невероятно трудно принять свободу и право выбора, которые дает жизнь на Западе. Ты должна будешь привыкнуть к тому, что в любом разговоре можно ввернуть сардонический комментарий о канцлере Коле, но за это никто не выгонит тебя с работы.

Если только не окажешься однопартийцем канцлера Коля.

— Ты просто должна быть снисходительной к себе, — сказала мне фрау Людвиг. — Я знаю, этому нелегко научиться. Но со временем…

Мне удалось задержаться в моем временном жилище на четыре недели. Как бы ни утомляли меня бесконечные интервью, я охотно сотрудничала. Зная, что, пока я буду полезной для них, меня не выселят.

К концу третьей недели герр Ульман сообщил мне, что, поскольку на Востоке я работала переводчицей, он нашел для меня открытую вакансию на «Радио „Свобода“».

— Это позволит вам поддерживать связь со своей родиной, принося пользу соотечественникам. И у вас будет возможность познакомиться со своими земляками, перебравшимися в Западный Берлин.

Он полагал, что меня это обрадует? Оказаться среди таких же потерянных душ с печатью боли, угрюмости и негодования… Все дело в том, что я никогда не хотела быть диссиденткой, и не раз пыталась объяснить это Штенхаммеру. У меня никогда не было серьезных претензий к государству. Я не мечтала о жизни на Западе. Я никогда не принимала участия в политической деятельности, которая могла бы скомпрометировать мою преданность Германской Демократической Республике. Да, я хотела иметь квартиру получше. Да, я бы с удовольствием прокатилась в Париж. Но я принимала как должное ограничения, существующие в стране, и обожала нашу артистическую коммуну из Пренцлауэр-Берга. Когда на свет появился Йоханнес, мне было не важно, что для своего отца он попросту не существует. Я не обращала внимания и на то, что мой муж катится в пропасть. Все, что имело значение, — это новая жизнь, этот ребенок, которого, будь я близка к церкви, наверняка бы назвала Божьим подарком. Потому что его появление в моей жизни полностью изменило ее. Прежде я никогда и ни к кому не испытывала такой безоговорочной любви. И плевать на убожество нашего бытия. Плевать на серость рабочих будней. Плевать на то, что Юрген все больше устранялся из семьи — в какой-то момент мы вовсе перестали делить постель, и мне уже было все равно, где и с кем он шляется. У меня был мой сын. Рядом с ним меркли все печали моей жизни. Он подарил мне Existenzberechtigung — смысл жизни.

А без него больше ничего и не было. Меня самой не было.

* * *

Я переехала сюда на прошлой неделе. Пять дней назад, если точнее. Фрау Людвиг помогала мне в поисках квартиры. Или, вернее, она сказала, что нашла для меня прелестную Einzimmerwohnung — жилую комнату, то, что у французов называется chambre de bonne, — в том районе, где я просила. Она даже внесла депозит и попросила домовладельца сделать косметический ремонт и выложить новой плиткой душевую. Когда мы пришли ее смотреть, я обрадовалась, потому что в комнате все было новое и пахло свежей краской. Белые стены. Крашеный коричневый пол. Простая односпальная кровать с деревянным изголовьем. Письменный стол из такого же темного дерева, стул с изогнутой спинкой. Маленький кухонный стол с двумя стульями. Встроенная кухонька с новым холодильником, плитой и духовкой. Крохотный душ в углу этой пятнадцатиметровой комнаты. Одно окно с простыми, но новенькими белоснежными жалюзи выходило на довольно запущенную аллею, хотя и вдали от главной дороги, по которой день и ночь носились машины. После великолепия прежней квартиры это было возвращение к реальности. И все равно эта реальность была куда более комфортной, оборудованной и просторной (несмотря на небольшую площадь), чем те места, где мне приходилось жить раньше.

За два дня до моего переезда фрау Людвиг повела меня по магазинам. Мне уже успели сменить гардероб, подарив несколько пар джинсов «Левис», футболки, нижнее белье и двубортное темно-синее пальто в стиле «милитари». На этот раз она привела меня в огромный универмаг KaDeWe на Кудамм, о котором мы в ГДР, конечно, слышали, но он превзошел все мои ожидания. Я никогда в жизни не видела такого богатого магазина, с таким ассортиментом. И выбор, выбор меня просто ошеломил. Мы пошли покупать простые белые простыни. Но фрау Людвиг сказала, что, возможно, мне не захочется постоянно выглаживать их, поэтому предложила купить два комплекта в стиле easy саге, не требующие ухода. Она помогла мне подобрать пуховое одеяло, всесезонное. Настояла на покупке небольшого набора из кастрюль и сковородок, подсказав, что их легко мыть, поскольку они имеют антипригарное покрытие.

Мы купили белый сервиз, столовые приборы, деревянную разделочную доску и несколько кухонных ножей, кофеварку и тостер (о котором я давно мечтала). Она даже отвела меня в отдел аудиотехники, где я купила радиоприемник и маленький магнитофон с парой наушников. Я чувствовала себя ребенком, которого балует богатая тетушка, и испытывала одновременно и радость, и чувство вины, поскольку знала, что придется предавать этих великодушных людей… что, собственно, уже произошло. Ведь мне так и не хватило смелости откровенно рассказать им…

Довольно. Ты знаешь, почему должна исполнить их приказ. Ты знаешь, что это единственный способ вернуть Йоханнеса. Так что прекрати казнить себя. Чем быстрее ты сделаешь то, что они от тебя требуют, тем скорее закончится этот кошмар.

* * *

Сегодня я в первый раз за эти три дня покинула свою квартиру. Переехав сюда в понедельник, я сходила в местный гастроном и купила еды на несколько дней. В местной Sparkasse[110] мне открыли счет на две тысячи марок. Целое состояние для меня. Вполне достаточно, чтобы безбедно жить до получения первой зарплаты на работе, куда мне совершенно не хочется выходить. Герр Ульман сказал, что директор «Радио „Свобода“», герр Велманн, будет ждать моего звонка на этой неделе. Но я решила, что «эта неделя» вполне может означать и пятницу. С момента переезда — когда я переступила порог своей комнаты и обнаружила, что все мои покупки из KaDeWe доставлены и аккуратно сложены на кровати и кухонном столе, — я вышла на улицу всего один раз. Купила продукты и принесла их домой. А потом обустраивалась на новом месте. Как только в квартире воцарился порядок, я предприняла еще одну вылазку — на этот раз в магазин подержанных кассет и книг, который приметила в соседнем переулке. Я купила магнитофонную запись альбома Вольфа Бирмана[111] «Шоссештрассе 131». У Юргена был этот альбом. В ГДР он был запрещен, а сам Бирман лишен гражданства во время поездки на Запад в 1976 году. Великая ирония заключалась в том, что сам Бирман родился на Западе и эмигрировал в ГДР, поскольку был социалистом-идеалистом. Но потом, когда критика приемной родины с его стороны стала слишком острой, они попросту вышвырнули парня.

Я купила и альбом «Сержант Пеппер», пискнув от восторга, когда увидела его в одной из корзинок. В ГДР его тоже было не сыскать. У Юдит была эта запись, и мы часто слушали ее вместе, пили водку, курили и пытались представить жизнь в Лондоне, задаваясь вопросом, доведется ли нам когда-нибудь увидеть мир за Стеной.

Теперь я без конца прокручивала записи Бирмана и битлов. И не раз ловила себя на том, что плачу. Саркастическая лирика Бирмана переносила меня в родной Пренцлауэр-Берг, к моим друзьям, которых набивалось в крохотной квартирке человек по двадцать. Мы зажигали свечи. Пили ужасное румынское вино и дешевую водку. Звучали песни Бирмана. И все говорили, говорили, говорили. Было настоящее ощущение веселья и родства душ. В окружении настоящих писателей и художников я и сама раскрепощалась. И каждые пятнадцать минут я выходила в детскую, проверяя, не проснулся ли Йоханнес от громкой музыки, смеха и разговоров. Однажды и Юдит вышла вместе со мной. Посмотрев на моего спящего сына, она всхлипнула и сказала, что ей уже поздно заводить детей и что я у нее единственная подруга, на которую она может положиться.

Юдит.

Когда фрау Йохум сообщила мне, что именно Юдит доносила на меня в Штази в течение многих месяцев, а то и лет… нет, я не почувствовала ненависти. Лишь шок и отчаяние, а потом закралась грусть. Кому можно было доверять в этой стране? Кто не былу них на крючке? Кто не предал бы своего близкого друга, лишь бы договориться с подонками?

Но Юдит всегда уверяла меня в том, что ценит нашу дружбу больше всего на свете. «Мы с тобой сестры, и мы всегда будем заботиться друг о друге». Я верила ей, потому и была с ней откровенна. И вот теперь выяснилось, что она встречалась со своим куратором из Штази и докладывала ему обо всем, что слышала от меня. И все это обернулось против меня, хотя я не помню, чтобы высказывала какие-то крамольные мысли в ее присутствии. Но Штенхаммер приводил якобы мои цитаты — сплошь саркастические замечания о жизни в нашей маленькой республике, вполне в духе берлинской богемы. Что-то подобное действительно звучало во время наших долгих и пьяных посиделок в чьей-нибудь квартире на Кольвицплац. Когда на допросе я услышала знакомые фразы, мне сразу стало понятно, что в нашей богемной коммуне всегда были глаза и уши Штази. Но Штенхаммер был умен. Он никогда не цитировал мои самые интимные и доверительные признания, чтобы я не догадалась, что в роли «крота» выступала Юдит. Вот почему, услышав эту новость от фрау Йохум, я не могла поверить. И до сих пор не верю. Даже сейчас, выложив эту правду на бумагу, мне не становится легче, и чувство одиночества не исчезает. Я действительно очень одинока в этом мире. Потому и не могу себя заставить выйти на улицу. Видеть людей — значит еще сильнее ощущать свою полную изоляцию. У меня нет семьи. У меня нет друзей. Я живу во лжи ради того, чтобы исправить самую чудовищную несправедливость. И эта комната… чистая, теплая и очень уютная, хотя и крохотная. В своих мечтах я часто вижу здесь детскую кроватку, в которой спит мой сын. Я очень боюсь, что люди, у которых он живет, не дадут ему любви, будут холодны и официальны с ним. А он так любит, чтобы его тискали. И я всегда брала его на руки, баюкала, прижимала к себе, целовала.

А сейчас…

Сейчас… Я все надеюсь, что, перенося действительность на бумагу, я смогу осмыслить ее. Принять. Но нет, кошмар все усиливается. Каждое утро я просыпаюсь после беспокойной ночи, и до меня не сразу доходит страшный смысл моего существования. Кажется, что мир не так уж и плох. Но потом наступает прозрение — у меня отобрали сына! — и я понимаю, что это горе не имеет границ. И его не вычеркнуть.

* * *

Я наконец собралась с духом и вышла на улицу позвонить. Был снегопад. Снег — он всегда делает мир чище. Все вокруг умолкает и становится девственно-белым. Даже Кройцберг — этот уродливый Кройцберг — приобретает налет загадочности. И грустные глаза турок, которых я вижу повсюду, с печатью ностальгии и никчемности на лицах, как будто светлеют под этим падающим Schnee[112].

Я зашла в телефонную будку на углу и набрала номер «Радио „Свобода“», который дал мне герр Ульман. Дозвонившись до коммутатора, попросила соединить меня с приемной герра Велманна. Ответила очень строгая женщина. Она представилась как фрау Орфф, секретарь герра Велманна. Когда я назвала свое имя, она сказала:

— Мы ожидали вашего звонка гораздо раньше.

— Мне сказали позвонить на этой неделе.

— И поэтому вы решили дотянуть до трех часов пятницы? Не слишком профессионально, скажу я вам.

— Я еще не освоилась в этом городе, — фальшиво соврала я.

— Понедельник, одиннадцать утра, — отчеканила она. — Если только в вашем плотном графике найдется время для встречи с потенциальным работодателем.

— Одиннадцать утра в понедельник, мне это подходит.

— Не опаздывайте, фрау Дуссманн. А еще лучше — поторопитесь.

* * *

После звонка я снова зашла за продуктами и вернулась домой. Я вдруг поймала себя на мысли: он до сих пор не дал о себе знать. Тот человек, о котором они говорили. Их агент. На мгновение промелькнула надежда. Он никогда не появится. Возможно, его уже арестовали или они решили «не использовать» меня… и я свободна.

Но если они решили не использовать меня, значит, я больше никогда не увижу сына.

* * *

Я такая трусиха. Еще два дня просидела взаперти. И в ночь на понедельник так и не уснула от страха перед собеседованием. Бессонница становилась угрожающей.

До рассвета я выкурила, должно быть, целую пачку сигарет. Почему я не могла заснуть? Волновалась, что не получу работу — и вызову неудовольствие своих хозяев, которые тогда…

Они просто скажут, что я не выполнила свою часть сделки. Поэтому теперь у них развязаны руки, и они могут отказаться от своих обещаний.

Но если я получу эту работу, тогда их человек обязательно объявится, в этом я не сомневалась. Причина и следствие. Они уж точно обрадуются, что я работаю в пропагандистском логове врага.

После душа я долго вглядывалась в свое отражение в зеркале, и мне совсем не понравилось то, что я увидела. Темные круги под глазами. Кожа землистого цвета. Тревожные бороздки морщин на лбу. За эти десять страшных месяцев я постарела на десять лет. Я выглядела измотанной и усталой. Ни один мужчина не посмотрел бы в мою сторону. Потому что от меня веяло глубокой тоской женщины, которая несет на себе огромный груз проблем.

Я нанесла тонны макияжа на лицо, пытаясь замаскировать следы бессонницы и хронической усталости. Выпила пять чашек кофе и выкурила бог знает сколько сигарет. Потом надела сапоги, новую кожаную куртку, приятную на ощупь, и поехала на метро в Веддинг.

Радиостанция «Свобода». Безликое промышленное здание с серьезной охраной. Я передала секьюрити на воротах свои свежеотпечатанные документы и дождалась окончания проверки. Когда меня впустили внутрь, фрау Орфф — строгая и надменная — встретила меня в приемной.

— Значит, вы все-таки снизошли до визита к нам, — сказала она.

— У меня были некоторые трудности.

— Как это всегда бывает у ваших людей.

Я промолчала, хотя во мне закипела ярость. У ваших людей. Да, я Осей. Да, у нас трудная судьба. Да, наша страна — репрессивная машина. Что ж, можете презирать нас, если вам от этого станет легче в вашем уютном, спокойном мирке. Но в масштабе Вселенной жизнь каждого из нас — мгновение. Кто будет знать о дне сегодняшнем лет через сто? Кто узнает, что у меня отобрали ребенка; что секретарша на радиостанции, вещающей на Восточную Европу, грубо вела себя с какой-то переводчицей; что я корчусь от боли, которая постоянно гложет меня? Наши личные драмы имеют значение только в этот момент, когда мы существуем и играем свои скромные роли, отведенные нам вечностью.

Когда ты погружен в свое горе, то, наверное, не можешь не думать о быстротечности жизни. Разве могу я даже теоретически рассматривать перспективу, когда каждое мгновение жизни без Йоханнеса для меня агония? И как я могла объяснить все это высокомерной фрау Орфф, которая, как любой функционер, упивалась собственной толикой власти? Я ответила ей всего одной репликой: «Благодарю вас за понимание», зная, что это разозлит ее, поскольку она демонстрировала что угодно, только не понимание. Как я ожидала, она поджала губы и сказала, что узнает, свободен ли «герр директор» для встречи со мной.

Она заставила меня ждать целых полчаса, прежде чем впустила в кабинет герра Велманна. Американец. Довольно педантичный, малопривлекательный. Интеллектуал, ставший администратором. Но порядочный и воспитанный. Он, должно быть, почувствовал мое волнение и сразу же попытался успокоить меня. Сказал, что ему известно о моих «личных обстоятельствах», и добавил, что «жить с этим, наверное, невыносимо». И снова меня кольнуло чувство вины, и захотелось крикнуть: «Прекратите быть таким любезным. Вы не знаете, с кем имеете дело».

Потом он раскрыл папку, в которой лежали мое резюме, которое помогла мне составить фрау Людвиг, и еще какие-то бумаги. Он задал много вопросов о моей работе в государственном издательстве и, кажется, искренне заинтересовался, какие англоязычные книги публиковались «там». В какой-то момент он перешел на английский и, похоже, остался доволен тем, что я смогла поддержать разговор, длившийся минут пятнадцать, на его родном языке. Потом он вручил мне одностраничный документ — репортаж, написанный по-английски, о берлинском антикваре, который специализировался на прусских реликвиях, — и попросил перевести его вслух, с листа. Я справилась, хотя мой голос поначалу и дрожал. Но мне удалось взять себя в руки, и я успешно сдала этот устный экзамен.

— Впечатляет, — сказал герр Велманн. — И мне понравилось, что ваш перевод на немецкий не был казенным.

— Спасибо, герр директор.

Затем он передал мне другой документ — уже на двух страницах, что-то связанное с недавней речью президента Рейгана по Ирану, — и попросил выйти к фрау Орфф, чтобы та посадила меня за пишущую машинку.

— Считайте, что этот перевод — сверхсрочный, — сказал он. — Я жду его как можно скорее.

Когда я вышла из кабинета, фрау Орфф тотчас указала мне на стол, где стояла электрическая пишущая машинка. IBM. С круглой головкой, на которой были выбиты все буквы. Я никогда еще не сталкивалась с такой мудреной техникой, поэтому слегка растерялась. Но я знала, что нужно во что бы то ни стало пройти еще один тест, и стала быстро записывать текст, переведя две страницы меньше чем за полчаса. Потом я перечитала свой перевод, внесла карандашом кое-какие правки и перепечатала текст минут за десять. Вытащив из машинки лист бумаги, я поспешила к двери кабинета герра Велманна. Но меня тут же остановила фрау Орфф:

— В кабинет герра директора нельзя входить, пока я не доложу ему.

— Извините, — тихо произнесла я.

Фрау Орфф сняла трубку, нажала кнопку и что-то быстро сказала директору. Потом повернулась ко мне и кивнула, разрешая войти.

— Вы быстро управились, — сказал герр Велманн.

Он взял у меня две страницы переведенного текста, пробежал их глазами и похвалил меня за «легкость слога» и чистоту печати.

Когда я объяснила, что мне пришлось перепечатать черновик, чтобы можно было прочитать текст без исправлений, он улыбнулся и сказал:

— Что ж, мне ничего не остается, кроме как принять вас на работу.

Он сообщил, что моя еженедельная зарплата составит пятьсот дойчемарок — о таких деньгах я и мечтать не могла. За вычетом налогов и страховых взносов я буду получать на руки триста семьдесят пять дойчемарок каждую неделю.

— Вас это устраивает? — спросил он.

— Более чем, — ответила я.

Почти все утро ушло на оформление бумаг, потом меня сфотографировали на пропуск. Со мной побеседовал некий господин Штюдер, который, как я догадалась, был начальником службы безопасности, поскольку он подробно расспрашивал о моих контактах с другими восточными немцами здесь, на Западе. «Я никого не знаю», — честно ответила я.

Он со всей строгостью предупредил меня, что все документы должны находиться в помещении и брать работу домой категорически запрещено.

— То, чем мы занимаемся, не является секретной деятельностью. Но поскольку мы ведем вещание на ГДР… скажем так, многим, по вполне очевидным причинам, очень хотелось бы знать заранее содержание наших программ. Так что будьте готовы к тому, что время от времени вашу сумку будут досматривать сотрудники нашей службы безопасности на выходе из здания. Необходимо, чтобы вы подписали соглашение о конфиденциальности, по которому вы обязуетесь не обсуждать свою работу ни с кем из посторонних, не выносить из здания документы и не совершать никаких действий, компрометирующих вашу работу здесь. Нет возражений против подписания такого документа?

— Нет, что вы, — сказала я, надеясь, что он не уловил волнения в моем голосе.

Я подписала бумагу. Дождалась, пока заламинируют мой пропуск. Затем мне показали мое рабочее место в основном офисе. Меня представили коллегам, в том числе и поляку Павлу, одному из продюсеров программ. Недурен собой, но агрессивный бабник. Он нагло уставился на мои груди и ноги и с сардонической усмешкой поинтересовался, есть ли у меня бойфренд.

— У меня был муж, но он умер, — сказала я, давая понять, что не собираюсь кокетничать с ним.

Но мой ответ, казалось, лишь раззадорил его, потому что он продолжил:

— Какой глупец, умереть при такой жене.

Мне захотелось влепить ему пощечину. По его улыбке я догадалась, что именно такой реакции он и ждет от меня. Я тотчас распознала в нем провокатора с садистской жилкой и поняла, что это вряд ли последняя стычка с ним.

К счастью, меня позвали обратно в кабинет герра Велманна. Ему понадобился срочный перевод очерка о писателе, имени которого я никогда не слышала: Синклер Льюис. Это был объемный текст — на двенадцати страницах с оборотом, — и герр директор спросил, могу ли я сделать перевод в течение двух часов, поскольку другая штатная переводчица слегла с мигренью, а актер, приглашенный для чтения текста, должен явиться к трем пополудни. На часах было начало второго…

Разумеется, я сказала «да». Работа всегда выручала меня. Она помогала вытеснить все черные мысли, которые отравляли мне жизнь. Работа держала меня в тонусе.

Когда я вернулась на свое рабочее место, мимо прошел Павел. Я опустила голову.

— Не думай, что тебе удастся игнорировать меня, — сказал он. — Я этого не допущу.

* * *

Работа. Прошла моя первая рабочая неделя. Поскольку моя коллега, Магдалена Кёниг, частенько страдает от мигреней, основная нагрузка по переводу ложится на мои плечи. Половина авторов, сотрудничающих с радиостанцией — все они фрилансеры, — оказались англофонами. Так что поток текстов на перевод нескончаемый, и, как заведено на радио, сроки всегда поджимают. Здесь все работают в поте лица. Штат следовало бы увеличить вдвое, как постоянно ворчит Павел, но финансирование уже далеко не такое щедрое, как раньше, даже с учетом ярого антикоммунизма Рейгана.

— Рейган и его дружки разглагольствуют об «Империи зла», — заметил однажды Павел, снова подкатив к моей кабинке и отвлекая меня, — но по-прежнему не верят в силу радиовещания и предпочитают вести борьбу с Красным Дьяволом одними баллистическими ракетами. К чему промывать мозги? Легче нацелить ядерную боеголовку на коллективные яйца Советов.

Павел. Интеллектуал, и знает об этом. В остальном — в лучшем случае зануда. Каждый день он пытается втянуть меня в разговор. Но у него всегда доминирует секс. Он нагло таращится на меня, раздевая взглядом, при этом пытаясь выудить подробности моей жизни. Я отказываюсь откровенничать с ним. Так же, как и со всеми остальными. На днях я ходила на ланч с одним из наших авторов, Моникой Ходж. Американская писательница, лет за сорок, она живет здесь, пишет и два раза в месяц ведет книжное обозрение. Я перевожу все ее материалы. Как-то утром мы встретились, чтобы обсудить некоторые вопросы по ее очерку о творчестве Филипа К. Дика. У меня возникли трудности с переводом на немецкий научно-фантастических терминов, которые она использовала. Мы просидели за работой два часа, потом она предложила пообедать в соседнем кафе. Я узнала все о ее детстве на Манхэттене, о родителях, которые ее не любили, о двух неудачных замужествах — один из ее мужей оказался геем. Она рассказала, как приехала в Берлин после разрыва последних серьезных отношений. И до сих пор не может встретить достойного мужчину. Она жаловалась, что в таком возрасте ее уже никто не примет на работу, поэтому прилепилась к «Радио „Свобода“», хотя ему далеко до Би-би-си. А еще она предупредила меня насчет Павла, сказав, чтобы я никогда не соглашалась выпить с ним… «потому что однажды я совершила эту ошибку и на следующее утро проснулась рядом с Павлом, так этот мерзавец сказал, что вообще-то не привык спать с такими старухами, но в этот раз решил сжалиться надо мной».

Я действительно очень многое узнала во время ланча с Моникой — и, к счастью, она так мало расспрашивала обо мне, что даже не приходилось выкручиваться и краснеть. Но после этого я решила, что, если она еще раз предложит пообедать или выпить, я все-таки откажусь под каким-нибудь предлогом. Это мое правило поведения со всеми, кто здесь работает. Я буду исполнительной и готовой прийти на помощь. Буду приветливой, пунктуальной и профессиональной. Но никого не подпущу к себе. Ни с кем не буду говорить о своей жизни, об обстоятельствах, которые привели меня в Западный Берлин, и уж тем более о страшном горе, которое неотступно следует за мной. Я не стану заводить дружбу и проводить с кем-то досуг, потому что нельзя дружить и общаться, оставаясь закрытой.

Я не хочу, чтобы кто-то проявлял ко мне интерес.

* * *

Около моего дома есть детская площадка. Я обнаружила это на днях, когда возвращалась другой дорогой. Был ясный, не по-зимнему теплый день, на площадке было много мамочек моего возраста с детьми. Увидев эту картину, я отвернулась и побежала прочь, слезы заливали мое лицо, в горле застрял крик. Дома у меня началась настоящая истерика, я очень долго плакала.

Эта боль никогда не уйдет. Как бы я ни пыталась примириться с ней, она не оставляет меня в покое. Я не могу скорбеть, как об умершем, потому что мой сын… он ведь живой… и он совсем рядом, всего в десяти минутах ходьбы… если бы только на пути не стояла Стена.

* * *

Я работаю. Я прихожу домой. Что-то готовлю. Пью пиво. Курю. Слушаю магнитофонные записи. Читаю. Плохо сплю. Иду на работу. И так изо дня в день. Я нашла книжный «секонд-хенд» возле станции метро «Хайнрих-Хайнештрассе», и там очень хороший отдел англоязычной литературы. Я задалась целью прочитать книги всех американских авторов, обсуждаемых в наших радиопрограммах. Синклер Льюис. Теодор Драйзер. Джон Дос Пассос. Джеймс Джонс. Джей Д. Сэлинджер. Джон Апдайк. Курт Воннегут. Писатели, о существовании которых я даже не подозревала, но все они — герои книжного обозрения, которое два раза в месяц делает Моника. Я решила, что знакомство с американской литературой станет моим университетским курсом, и отнеслась к этому со всей серьезностью. К тому же чтение было хорошей отдушиной. Замечательный герр Бауэр, хозяин книжного магазина, подбирает по моему списку романы или сборники рассказов — все в оригинале.

— Вы либо влюбились в американца, либо собираетесь перебраться в Америку, — сказал он мне однажды.

— Если бы…

Эти книги помогли мне не сойти с ума в первые недели жизни в Кройцберге. Иногда я выходила по вечерам — в кино или просто сидела одна в баре, где играл джаз, потягивала водку и отбивалась от мужчин, пытавшихся завязать со мной разговор. Но чаще после работы я оставалась дома, слушала музыку и читала, постоянно задаваясь вопросом, когда же объявится он. Потому что тогда все должно измениться.

Это случилось на четвертой неделе моей работы на радио. Я шла из офиса к станции метро, когда со мной столкнулся какой-то толстяк в зеленой парке с отороченным мехом капюшоном. Я даже не успела заметить, как он сунул мне в руку карточку, после чего двинулся дальше. Я тотчас убрала карточку в карман и прочитала только дома:

«Встретимся завтра, в шесть вечера, отель „Клаусманн“, номер 12. Лондонерштрассе».

Я долго смотрела на карточку, прекрасно зная, что будет, если я не приду.

У меня не было выбора. Я должна была встретиться с этим человеком. И выполнить все, что он попросит.

* * *

Лондонерштрассе. Богом забытое местечко в районе аэропорта Тегель. Жуткие обшарпанные дома. Грязные улицы, где мусор, казалось, не убирают неделями. Какие-то забегаловки фастфуда. Граффити. Тусклые редкие фонари. Общее запустение. Снеге дождем. И спящий портье за стойкой в отеле «Клаусманн». У него было рябое лицо, он храпел, и в его сиплом дыхании угадывались проблемы с легкими. Стены лобби окрашены в унылый коричневый цвет, на полу лежит заляпанный грязный ковер. Отель был дешевый. Очень дешевый.

Я прошла мимо спящего портье, поднялась по лестнице и оказалась в узком, плохо освещенном коридоре. Номер 12 был в самом конце. Я осторожно постучала в дверь, все еще слабо надеясь на то, что не дождусь ответа. Но из-за двери донесся густой голос:

— Ja?

— Это Дуссманн, — сказала я.

Дверь открылась. Передо мной был он — толстяк, налетевший вчера на меня у станции метро. Маленького роста, с внушительным пивным животом и небритыми щеками. Он находился в каком-то неопределенном среднем возрасте — седеющие волосы и желтые зубы намекали на то, что ему за пятьдесят. Когда я вошла, во рту у него была сигарета. Одет он был более чем неформально — в грязной белой футболке, обтягивающей живот, и желтоватых пижамных брюках.

— Закрой дверь, — приказал он.

— Если я не вовремя… — вырвалось у меня.

— Закрой дверь, черт возьми, — повторил он. Голос звучал ровно, но угрожающе.

Я захлопнула дверь. Комната была маленькой и такой же убогой, как и сам отель. Провисшая двуспальная кровать, голая лампочка под потолком, ободранные бумажные обои, затхлый запах плесени, табака и мужского пота.

— «Хвоста» за тобой не было? — спросил он.

— Я не заметила.

— Впредь замечай.

— Извините.

— Раздевайся.

— Что?

— Раздевайся.

В голове тотчас пронеслось: беги.

Он словно прочитал мои мысли, потому что сказал:

— Уйдешь сейчас — и можешь забыть о том, чтобы снова увидеть своего милого сынишку. Я сделаю анонимный звонок твоим благодетелям из БНД и скажу, что ты двойной агент. Если ты сомневаешься в серьезности моих намерений…

Он протянул руку к поцарапанной тумбочке, взял конверт и высыпал на кровать содержимое. У меня перехватило дыхание, когда я увидела с десяток фотографий Йоханнеса. Все сделаны недавно. Мой сын на руках у супружеской пары. Оба молодые, светловолосые, и оба улыбаются. Мужчина — в форме офицера Штази. Я кинулась к фотографиям, но толстяк перехватил мою руку и заломил ее за спину с такой силой, что у меня вырвался крик, который он заглушил, зажав мне рот.

— Ты никогда не будешь ничего делать без моего разрешения. Никогда. Это понятно?

Он вздернул мою руку еще выше, и мне показалось, она вот-вот оторвется. Я закивала. Он отпустил руку, одновременно толкая меня на кровать, прямо на фотографии. Я тут же вскочила, чтобы не измять их.

— А теперь раздевайся, — сказал он.

Я заколебалась, борясь с желанием сбежать.

— Быстро.

Я неловко сняла куртку, свитер, юбку, колготки и нижнее белье. Инстинктивно прикрыла груди руками.

— В постель, — приказал он.

Я нагнулась, чтобы сначала убрать фотографии.

— Я давал тебе разрешение на это?

Меня душили слезы.

— Ты сейчас же прекратишь реветь, — прошипел он.

Я с трудом сдержала рыдания.

— Могу я собрать фотографии, сэр?

— Молодец, уже учишься. Да, можешь.

Я собрала снимки, на мгновение задержав взгляд на том, где Йоханнес сидел один, с плюшевым медведем в обнимку.

— Я давал разрешение смотреть фотографии? — рявкнул он.

— Извините, извините, — сказала я, поспешно собрала остальные снимки и положила их на тумбочку.

— А теперь в постель.

Матрас провис, когда я легла на него, и кровать громко скрипнула. Я свернулась в позу эмбриона. Больше всего мне хотелось умереть.

— На спину, — крикнул он.

Я послушно перевернулась.

Он подошел ко мне, раздвинул ноги своими лапищами. Потом спустил штаны и облизал руку, дотронувшись до головки своего возбужденного члена. Я крепко зажмурилась, когда он обрушился на меня. Внутри у меня все было так сухо и напряжено, что мне казалось, будто он сейчас порвет меня на части. Я лежала — безразличная, инертная, — пока он удовлетворял свою похоть. К счастью — если можно употребить это слово, но другое просто не приходит на ум, — он ни разу не пытался поцеловать меня. И кончил быстро. Прошла минута, он отвалил со стоном, больше напоминающим отхаркивание, и обмяк. Потом быстро встал, натянул свои пижаные брюки и приказал мне одеваться.

— Мы будем встречаться дважды в неделю, и каждый раз я буду тебя трахать. Если ты не хочешь это делать, просто скажи прямо сейчас, и я передам в Восточный Берлин, что ты навсегда отдаешь Йоханнеса на усыновление.

— Не надо.

— Тогда будешь делать то, что я скажу. Если окажешься толковым агентом, наши хозяева получат от меня достойный отчет о твоей работе, и это поможет в твоем деле. Разумеется, если ты не будешь исполнять приказы…

Приказы тебя трахать.

— Я буду исполнять, — ответила я, а в голове стучало: мне нечем крыть.

— Тогда одевайся.

Пока я одевалась, толстяк достал из пачки сигарету «Кэмел» и закурил. Потом, подумав, швырнул пачку на кровать и сказал:

— Угощайся.

— Спасибо.

— Ты на таблетках? — спросил он.

Я покачала головой.

— Залетишь — твои проблемы.

— Завтра у меня начнутся месячные.

— Тогда на этой неделе начнешь принимать таблетки. Поняла?

Я кивнула.

Когда я полностью оделась, он открыл платяной шкаф и достал оттуда дешевого вида чемодан, присел на корточки и открыл крышку. Из чемодана он вынул маленькую сумку на молнии.

— Это тебе, — сказал он, протягивая сумку мне. — Открой.

Я сделала, как он просил. В сумке лежала крохотная камера, умещавшаяся на моей ладони.

— Это твой рабочий инструмент. Там же, в сумке, ты найдешь двадцать четыре рулона микропленки, каждая по шестнадцать кадров. Твоя задача проста. Будешь фотографировать оригинальный текст и свой перевод всех документов, которые через тебя проходят. Сама подумаешь, как спрятать на себе эту камеру. Отснятые пленки будешь приносить мне два раза в неделю. И придумай, как добираться сюда незамеченной.

— Почему вы решили, что за мной могут следить?

— Ты — новенькая. А они всегда присматривают за недавними политэмигрантами. Почему, как ты думаешь, я ждал целый месяц, прежде чем связаться с тобой? Я просто хотел убедиться в том, что они ослабили контроль за тобой. Но нам все равно надо быть очень осторожными. Так что учись отрываться от «хвоста».

— Кто скажет, что они не следили за мной сегодня?

— У нас есть свои источники, и, насколько нам известно, сейчас ты у них вне подозрений. Но все равно мы не будем встречаться только здесь. Способ нашей связи будет очень простым. Неподалеку от твоего дома в Кройцберге есть бар, называется «Дер Шлюссель». Настоящая помойка, облюбованная молодыми наркоманами. По вечерам там жуть что творится, но днем все вполне пристойно. Ты станешь там завсегдатаем. Я хочу, чтобы ты заходила туда не реже пяти раз в неделю — выпить кофе или пива. Будучи там, обязательно пойдешь в туалет. В единственной женской кабинке увидишь неплотно прижатую плитку справа от унитаза. Я буду оставлять под ней записку с указанием времени и места нашего следующего рандеву. Всегда заранее, за два дня. Ты должна запомнить все детали, а потом смоешь записку в унитаз. На наши встречи ты всегда должна приходить вовремя. И обязательно приносить с собой отснятые пленки. Два раза в неделю, запомни.

Потом он быстро проинструктировал меня, как заправлять пленку, как фотографировать документы, как прятать камеру в одежде.

— Лучше всего — под ширинку джинсов. На «Радио „Свобода“» нет металлоискателя, но охранники иногда обыскивают сумки и столы. Поэтому ты будешь приносить камеру на работу два-три раза в неделю и фотографировать. На радиостанции готовят все материалы, кроме новостей, за неделю, так что для нас исключительно важно получать пленки заранее. И запомни: сорвешь хотя бы одну встречу, не принесешь фотокопии всех своих переводов, в Центр сразу полетит доклад. Ты ведь не хочешь этого, не так ли?

— Нет, сэр.

— Ты действительно схватываешь все на лету. Возможно, тебе удастся перековаться в истинного патриота, что, поверь мне, самый короткий путь к твоему сыну.

— Все, что вы скажете, сэр, — пролепетала я.

— Кстати, я — Хакен. Гельмут Хакен. Это не настоящее имя, но я уже давно живу под ним. Кому нужно прошлое, ja? Проверишь туалет в «Дер Шлюссель» через два дня — там будет инструкция о нашей следующей встрече. А теперь проваливай.

* * *

Как только я оказалась на улице, меня согнуло пополам и вывернуло наизнанку. Я стояла на коленях на скользком тротуаре, обливаясь слезами и рвотой, чувствуя себя искалеченной и оскверненной. Мужчина — пожилой, хилый, но с встревоженным взглядом — подошел ко мне и спросил, не нужна ли помощь. От его великодушия я разрыдалась еще громче. Вместо того чтобы пороть всякие банальности — жизнь ведь на этом не кончается, не правда ли? — он откликнулся на мое горе невероятно человечным и весьма эффективным жестом. Он просто положил руку мне на плечо и не отпускал, пока я не успокоилась. Когда я сумела подняться, он коснулся моего лица своей рукой в перчатке. В его глазах было участие и (я это почувствовала) понимание человека, который прошел через самые страшные испытания. Он произнес всего одно слово:

— Мужайтесь.

Я вернулась домой. Скинула с себя всю одежду. Встала под обжигающе горячий душ. Закуталась в теплый халат. И долго стояла перед зеркалом, словно пытаясь увидеть, сможет ли женщина, что смотрит на меня оттуда — с красными воспаленными глазами, с удивленно-испуганным лицом, — подсказать какой-нибудь выход из этого кошмара, который, я знала, со временем сломает меня.

Позвони фрау Йохум, позвони герру Ульману. Сдайся на их милость… и больше никогда не увидишь Йоханнеса.

Если ты будешь выполнять все, что требует Хакен… и раздвигать перед ним ноги два раза в неделю…

Им придется вернуть мне Йоханнеса. Они поклялись мне в этом. Они должны играть честно.

Самая большая ложь — та, которую мы говорим сами себе.

Но когда у тебя нет выбора, когда любое решение ведет в тупик, что еще остается, кроме как хвататься за любую ложь, в надежде на то, что однажды она чудесным образом трансформируется в счастливый финал?

Я никогда не была религиозной. Но в тот вечер, когда я проходила мимо католической церкви, у меня возникло острое желание зайти к священнику, исповедоваться, попросить у него какого-то Божественного напутствия.

«Могут ли молитвы быть услышанными, святой отец?» — спросила бы я у него. Наверняка он ответил бы, что чудеса случаются и что пути Господни неисповедимы.

Но я знаю и то, что этот кройцбергский священник, вышколенный жизнью среди стен и караульных, вооруженных снайперов и тайной полиции, подумает: она против Штази. А идти против Штази… тут даже у Всемогущего руки коротки.

* * *

Вчера вечером я зашла в «Дер Шлюссель». Действительно помойка. Заказала пиво и водку. Выпила сразу. Присмотрелась к публике. Обычная кройцбергская тусовка из байкеров, панков и наркоманов. Я с полчаса оглядывала всех, кто был в зале, пытаясь убедиться в том, что никому до меня нет дела. Этот страх преследует меня уже несколько дней, теперь я всегда проверяю, нет ли «хвоста». Сегодня днем, на работе, я взяла с собой в туалет английский текст эссе, которое переводила. Закрывшись в кабинке, положила рукопись на колени и сфотографировала каждую из семи страниц. В эссе были описаны подробности вечерней попойки американских солдат, которые регулярно объезжали западную сторону Стены в составе ночного патруля. Я удивилась, что герр Велманн разрешил эту вещь, ведь из нее следовало, что работа у этих ребят была непыльной, поскольку со стороны ГДР никому еще не удавалось преодолеть Стену. В рукописи было много иронии по поводу их кутежей в местных барах после дежурства. Как я начинала догадываться, «Свободе» нравилось бравировать своим умением подсмеиваться над соотечественниками и даже открыто критиковать президента. Герр Велманн считал, что это демонстрирует силу свободы слова здесь, на Западе, и лучшей пропаганды не придумать.

Текст этой «пропаганды» я как раз и фотографировала в одной из двух кабинок туалета — и при этом ужасно боялась, что кто-то окажется за стенкой и услышит шорох переворачиваемых страниц и тихие щелчки фотокамеры. Разумеется, я подстраховалась и накануне своей первой «фото-сессии» провела какое-то время в туалете, когда все ушли на ланч, чтобы проверить, не установлены ли там скрытые камеры. Кажется, ничего подозрительного не было. Я убедилась и в том, что на входе в туалет и выходе из него сумки не досматривают. Насколько я поняла за те недели, что проработала здесь, помимо редких проверок ручной клади на выходе из здания, в самом помещении радиостанции никто особо не заморачивался вопросами безопасности. Сегодня я специально надела сапоги, купленные накануне, которые были чуть великоваты, и в носке оставалось место, где можно было спрятать камеру. Идею Хакена засунуть ее под ширинку джинсов я сочла одновременно глупой и опасной, еще не хватало появиться на людях с характерной выпуклостью спереди. А так, в сапогах, я могла хоть целый день ходить с ней. Тем более что я ни разу не видела, чтобы кого-то просили снимать обувь.

Пронести документы в туалет оказалось совсем не сложно. Я зашла с папкой под мышкой, придумав на всякий случай отговорку, что занимаюсь редактурой, пока сижу на горшке.

Но никто не задал мне никаких вопросов. Я сумела сфотографировать все семь страниц за пять минут, после чего убрала камеру обратно в сапог, слила воду в унитазе, помыла руки и вернулась на свое рабочее место. Слава богу, в помещениях не было звукового детектора, который мог бы зафиксировать бешеный стук моего сердца, когда я садилась за стол, дрожа от страха и, в то же время испытывая возбуждение, как нашкодившая девчонка, которой удалось выйти сухой из воды.

Как только рабочий день закончился, я вышла из дверей здания затаив дыхание, опасаясь, что секьюрити вздумают провести первую в истории радиостанции проверку уличной обуви сотрудников. Но все прошло гладко, и я добралась на метро до Кройцберга, по пути домой заглянув в «Дер Шлюссель». Там я выпила водки с пивом, убедилась в том, что вокруг нет никого похожего на агентов (хотя почему бы им не рекрутировать наркоманов для слежки за мной?), и потом прошла в туалет. В нос ударил сильный запах хлорки. Кабинка была отвратительной. Но я сразу нашла подвижную плитку. Под ней лежал клочок бумаги. Я быстро прочитала: «Отель „Либерманн“, Ольденбургалле, 33, среда, 19–00». Несколько раз повторив про себя адрес, порвала записку, бросила ее в унитаз, смыла водой и выбежала на заснеженную улицу.

Тот вечер — и весь следующий день — был одним сплошным кошмаром. Хакен, этот мерзкий, уродливый карлик. Меня тошнило от одного его вида. Я до сих пор чувствую его поганое дыхание, острый запах пота, прикосновение култышки его пениса, которым он орудовал, словно механическим инструментом. Я вновь твердила себе, что это за гранью допустимого и надо как-то передать Штенхаммеру, что его агент требует от меня сексуальных услуг. Может, лучше бежать, пока он не затребовал большего? Скажем, если он будет настаивать на трех свиданиях в неделю? Или даже четырех?

Но в тот день я все-таки явилась на встречу, как было приказано. И это был другой отель, такой же грязный, где-то на задворках. И Хакен был все в той же засаленной футболке и пижамных штанах. И да, мне было сказано раздеться. И он снова взгромоздился на меня. И снова ему хватило нескольких минут, чтобы выплеснуть в меня свою гадкую сперму. Потом он отвалил и грязно выругался, увидев, что его пенис измазан менструальной кровью. Я бросилась в ванную, чтобы вставить тампон и смочить полотенце водой. Потом вышла и сунула ему мокрое полотенце.

Он буркнул что-то в знак благодарности, скрылся в туалете и шумно помочился при открытой двери.

— Принесла пленку? — крикнул он оттуда.

— Конечно.

Когда он вернулся в комнату, я передала ему две пленки.

— Что за документы?

Я пересказала содержание. Его, казалось, обрадовало, что речь шла об американских караульных, которые любят напиваться в стельку после ночного дежурства.

— Молодец, хорошая работа, — сказал он. — Но я воздержусь от хвалебного рапорта в Центр, пока не увижу качество фотографий.

Потом он подробно расспрашивал, как и где я фотографировала документы. Видел ли меня кто-нибудь из сотрудников, не возникло ли подозрений, не было ли за мной слежки? Похоже, он остался доволен моими ответами. И сказал:

— Ты заслуживаешь небольшого вознаграждения.

Он полез в конверт, что лежал на тумбочке, и достал маленький снимок Йоханнеса. Мой малыш сидел на полу и играл с деревянными кубиками. Было видно, как он подрос за этот месяц или два, и на его лице была все та же очаровательная полуулыбка, от которой у меня всегда замирало сердце. Мне казалось, он унаследовал ее от меня, поскольку мои друзья не раз говорили, что я никогда не улыбаюсь во весь рот. Удивительно, что в моем сыне уже сейчас проявилась эта черта, словно он с осторожностью относится к миру и не торопится ему доверять. Наверное, я слишком многое пыталась уловить в этой детской улыбке. Но меня все-таки беспокоило, а вдруг он чувствует, что его забрали у мамы и отдали в чужие руки; пусть он слишком мал, чтобы понять эту драму, тем не менее он знает…

Я неотрывно смотрела на фотографию, и в горле у меня стоял ком. Но я сдержала рыдания, потому что не хотела доставлять этому ублюдку удовольствие видеть мои слезы. Краем глаза я заметила, что он наблюдает за мной с нагловатой улыбкой на губах, зная, что, пока во мне живет надежда на воссоединение с Йоханнесом, он может делать со мной все что захочет.

— Пожалуйста, можно мне оставить у себя эту фотографию? — спросила я.

— Не положено, — ответил он. — Вдруг кто-нибудь увидит…

— Никто не увидит. Я буду держать ее только дома.

— А если не устоишь перед желанием таскать ее с собой?

— Я более дисциплинированная, чем вы думаете.

— Все равно ты меня не убедила. К тому же они знают, что, когда тебя депортировали на Запад, при тебе не было никаких фотографий сына. Уж поверь мне, они провели тщательную инвентаризацию твоих вещей. Скажем, случайно кто-то из твоих коллег увидит эту фотографию, расскажет кому-то еще, и до них дойдет информация, а там уж начнутся вопросы, откуда она у тебя, с кем ты вступала в контакт и…

— Я никогда этого не допущу. Ко мне домой никто не приходит. Так что, пожалуйста, оставьте мне эту единственную фотографию моего сына. Вы можете доверять мне.

— Ты пока еще не доказала, что тебе можно доверять.

С этими словами он вырвал у меня из рук снимок.

— Будешь смотреть эти фотографии каждый раз, когда мы будем встречаться, — сказал он. — Это будет тебе наградой за должное исполнение твоих обязанностей. А теперь иди.

* * *

Вчера я ходила в государственную клинику в Кройцберге, к врачу-гинекологу, и сказала, что хочу начать прием противозачаточных таблеток. Врач задала мне целый ряд вопросов, в том числе: «Вы планируете иметь детей?»

На что я равнодушно ответила:

— Нет.

Она лишь пожала плечами и сказала, что, возможно, когда-нибудь я передумаю.

Через десять минут я вышла от нее с рецептом. Зашла в аптеку и взяла лекарство. Фармацевт предупредила меня, что полная контрацепция наступит только через неделю после начала приема таблеток.

— Так что проследите, чтобы ваш бойфренд пока пользовался презервативом.

Я попросила тюбик спермицида.

На следующий день — перед встречей с Хакеном — я зашла в туалет на станции метро «Зоопарк», достала тюбик спермицида, спустила джинсы и трусы и выдавила в себя добрую треть смазки. Он не почувствовал ее химического аромата, когда трахал меня спустя десять минут. Перед следующими тремя визитами я снова использовала спермицид, дожидаясь, пока начнется эффект от таблеток. Перспектива забеременеть от этого козла кажется самым зловещим кошмаром.

* * *

Несколько недель я не вела записей. Внешне в моей жизни ничего не изменилось. Я работаю. Выполняю переводы. Всегда в срок. Я неизменно пунктуальна на работе. По-прежнему замкнута. Два раза в неделю прихожу на работу с камерой, спрятанной в сапоге. Поскольку зима идет к концу, я купила облегченные сапожки, тоже на полразмера больше, чтобы прятать в них камеру. Моя система фотографирования документов изменилась — я нашла в подвале складское помещение, где хранят канцтовары. Сюда никто не заходит в обеденный перерыв, а освещение лучше, чем в туалете. (Хакен сказал, что ему поступали жалобы на качество фотографий.) Я могу спокойно оставлять дверь кладовки открытой, поскольку она находится в самом конце длинного коридора. В подвал ведет металлическая дверь — это единственный вход, — и даже если попытаться открыть ее осторожно, она все равно заскрипит. Полы в коридоре бетонные, так что и в тапочках бесшумно не пройдешь. Я тщательно исследовала помещение склада на предмет скрытых камер видеонаблюдения или глазков в стенах. Ничего. Так что склад стал идеальным местом для выполнения заданий Хакена.

Мы продолжаем встречаться два раза в неделю в убогих номерах дешевых отелей. Встречи проходят по одному и тому же сценарию. Я прихожу. Раздеваюсь. Он трахает меня в течение трех минут. Мы курим. Я передаю ему пленку. Ухожу.

Меня до сих пор коробит от происходящего. Я по-прежнему нахожу его отвратительным животным. Но я научилась воспринимать эти еженедельные события как обязанность. Он никогда не рассказывает о себе. Я ничего не знаю о его жизни, есть ли у него жена, подружка, дети; где он родился и вырос, кто были его родители, любили ли они его или взрастили в нем чувство одиночества; есть ли у него квартира в городе или он так и слоняется по дешевым гостиницам. Он, в свою очередь, не задает вопросов о моей жизни. Однако недавно взялся подробно расспрашивать о «Радио „Свобода“», стараясь выудить максимум информации о моих коллегах.

Особенно его интересовал Павел (он продолжает травлю, зачастую придираясь к моим переводам; при этом всегда откровенно разглядывает меня, без конца приглашает выпить, поужинать и вообще несет всякую чушь, которая раздражает).

— Я хочу пожаловаться на него герру Велманну, — как-то сказала я Хакену.

— Потерпи его, — ответил он. — Чем он противнее, тем лучше.

— Почему?

— Потому что коллеги на работе увидят, как мерзко он ведет себя по отношению к тебе и как стойко ты сопротивляешься. Это тебе зачтется.

А разве кто-нибудь видит, как стойко я раздвигаю перед тобой ноги два раза в неделю?

* * *

Время. Оно просто тащится. Я не живу, а существую. Переводческая работа не слишком интересная, зачастую рутинная. Мало у кого из наших авторов есть талант. Некоторые просто влюблены в себя. А большинство пишут так, что сдохнуть можно от скуки, читая их творения. Но, как сказала мне Моника, Велманн предпочитает основательность и деловитость краскам и талантам. Он настоящий функционер, хотя и у него бывают проблески добродушия и человечности. В такие минуты он интересуется, как я поживаю, и выражает надежду, что я найду себя «в этом новом мире и прошлое станет более или менее терпимым» (намек на то, что ему известно о моей личной драме). «Разумеется, все это между нами, и я никогда и ни с кем не стану это обсуждать», — услышала я от него.

Как и следовало ожидать, Павел не оставляет попыток добыть какую-то информацию обо мне. На днях, за ланчем в местной пиццерии, он откровенно бросил мне вызов в присутствии четверых наших коллег, попросив объяснить, что за «великий подвиг» я совершила, что меня выдворили из ГДР, и назвал меня «неразговорчивым Солженицыным в юбке, вероятно сочинившим какую-нибудь посредственную поэмку о нарушении прав человека в буржуазном доминионе собственной вагины». И вот тогда я плеснула пивом ему в лицо. В ответ он лишь расхохотался.

Моника попыталась добиться его увольнения после этого, сказав мне, что ходила к Велманну и возмущалась тем, что он держит в штате такого сексиста, оскорбляющего женщину столь извращенным и жестоким способом.

— Велманн сказал, что он полностью солидарен с моей оценкой и очень сочувствует, — сообщила потом Моника.

Шеф обещал, что вызовет Павла «на ковер» и потребует извиниться передо мной в письменном виде и дать слово, что больше ничего подобного не будет. Но в категорической форме Монике было сказано, что уволить Павла невозможно. «Тут мои руки связаны», — именно так он выразился.

С многозначительной улыбкой на губах, Моника добавила:

— Мы все знаем, что он имеет в виду.

Значит, он тоже агент под прикрытием. Один из них. И, стало быть, неприкасаемый.

Когда я доложила об этом Хакену, он страшно возбудился (и это человек, который, несмотря на свою кровожадную сущность, никогда не выражает эмоций), ему хотелось знать все подробности разговора между Моникой и Велманном. И когда через два дня мне пришло официальное письмо от Павла — с раскаянием, должна отметить, — я сделала с него фотокопию и передала ему.

Да, я всегда старалась услужить Хакену, показать, что я в деле, что предана ему и его хозяевам. Я даже начала выказывать некоторые признаки взаимности, когда он трахал меня, в надежде, что и он, в свою очередь, проявит доброту ко мне.

Но по мере того, как недели сменялись месяцами, а Хакен по-прежнему «награждал» меня пятиминутными просмотрами фотографий Йоханнеса, я все больше убеждалась в том, о чем знала с самого начала: он будет бесконечно играть в эту игру. Однажды я все-таки осмелилась задать ему вопрос, когда же все это кончится и я смогу вернуться к сыну, и Хакен, разглядывая свои ногти, ответил:

— Это не мне решать. Не советую тебе испытывать мое терпение и беспокоить такой ерундой. Ты предала свою родину и теперь пытаешься доказать, что достойна возвращения и, возможно, права нести ответственность за своего сына. Если учесть масштаб твоего предательства, сам факт того, что тебе предоставили возможность искупить вину, говорит о гуманности нашей системы. Но не думай, что каких-то нескольких месяцев достаточно, чтобы тебя простили и приняли обратно. Об этом не может быть и речи.

После такой «головомойки» я потеряла над собой контроль, мысли о самоубийстве все чаще посещали меня. И дело было не в том, что Хакен сообщил мне что-то новое, чего я не знала с самого начала. Правда была в том… что не осталось никакой надежды и не было пути назад из того лабиринта лжи, в который я сама себя загнала.

Как-то утром, после третьей подряд бессонной ночи, я снова задумалась о самоубийстве, только на этот раз подошла к этому со спокойной логикой. Наглотаться таблеток или перерезать вены в душе? А может, попробовать штурмовать Стену и получить пулю при попытке репатриации в ГДР? (Нет, это стало бы их пропагандистской победой: «Она была так несчастна на Западе, так мучительно переживала лишение гражданства ГДР, что готова была пойти на крайние меры, лишь бы вернуться на родину, которую предала».)

Серьезны ли были мои намерения покончить с жизнью? Еще как. Коктейль из отчаяния, безнадежности, хронической бессонницы и сознания того, что все потеряно, был смертельным.

И я хотела только одного: смерти.

В тот день я сначала зашла на Кохштрассе и расспросила о смотровой площадке, открытой для публики на тридцать восьмом этаже здания издательской империи Акселя Шпрингера. Женщина в справочной на первом этаже пошутила, сказав, что, если я боюсь высоты, мне лучше туда не соваться, «поскольку ограждающие перила слишком низкие, а от высоты может закружиться голова». Единственное, что помешало мне купить билет и подняться на лифте прямо на крышу, а потом спрыгнуть оттуда, пока не передумала, так это желание написать длинное предсмертное письмо Йоханнесу. Я надеялась, что смогу придумать, как передать его сыну спустя много лет, когда он повзрослеет. В этом письме я рассказала бы ему…

…всё.

Глядя на часы и понимая, что опаздываю на работу (все-таки я немка), я поспешила к станции метро и всю дорогу до Веддинга ломала голову: удастся ли мне найти кого-то, кто, получив этот запечатанный конверт после моей смерти, выполнит мою просьбу и переправит письмо Йоханнесу, когда ему исполнится восемнадцать?

Скажем так, сможет ли Моника — моя единственная квазиподруга — сделать это для меня?

Я опоздала всего на пять минут, и на столе меня уже ждал документ с пометкой «Срочно» от герра Велманна. Это был перевод статьи, разъясняющей рейгановскую программу «Звездных войн», который ему был необходим к одиннадцати. Я быстро налила себе кофе из общественного кофейника. Закурила. Заправила лист бумаги в пишущую машинку. И приступила к работе, закончив с этой сухой, железобетонной апологетикой абсурдной системы вооружения за минуту до дедлайна. Быстро пробежала глазами текст и пошла в приемную герра Велманна.

— О, хорошо, ты это сделала, — сказала фрау Орфф, увидев у меня в руке экземпляр рукописи. — Я сейчас же тебя запускаю.

Позвонив директору, она кивнула на дверь. Я постучалась и вошла. Перед столом Велманна сидел мужчина лет двадцать пяти. Он сразу встал при моем появлении. Мне это понравилось. Высокий, с копной каштановых волос и очень квадратной челюстью. Худощавый, гибкий, интересный. Книжный червь, но, как я сразу почувствовала, кое-что повидавший на своем веку и понимающий про жизнь.

Красивый. Очень красивый… но, пожалуй, не сознающий этого. Но что меня сразу зацепило в нем, так это его глаза. Это были внимательные глаза наблюдателя, между тем в них угадывалась затаенная грусть. Глаза человека любознательного и пытливого и в то же время одинокого. Глаза человека, который ищет любовь и пока не может ее найти.

А потом он увидел меня. И я видела, как он смотрел на меня. И чувствовала, что и он видел, как я смотрела на него. В это мгновение… оно длилось, может, несколько секунд, но казалось, что дольше, потому что наши глаза не отпускали друг друга… в это мгновение меня охватила лихорадочная дрожь. Со мной творилось что-то непонятное, ничего подобного я еще не испытывала. Это было какое-то наваждение, волшебное и в то же время тревожное.

Герр Велманн представил нас друг другу.

Томас Несбитт. Его зовут Томас Несбитт.

И я только что влюбилась в него.

Тетрадь вторая

ТОМАС НЕСБИТТ. ТОМАС Несбитт. Томас Несбитт.

С момента нашей встречи я повторяю его имя вновь и вновь. Мне нравится, как оно звучит. Так солидно. По-взрослому. Так… по-американски.

Он улыбнулся мне, когда я выходила из кабинета Велманна. Эта улыбка. В ней было столько скрытого смысла. Или я все-таки сошла с ума от собственной глупости и просто фантазирую? Не пытаюсь ли я связать с этим человеком, о котором ничего не знаю, те мечты, что рождаются в моей голове с тех пор, как я увидела его? И что это за мечты?

Любовь. Настоящая любовь. Чувство, которого — признаюсь — я никогда не знала. Мне как-то не везло в этом деле. Те, в кого я влюблялась, либо оказывались мерзавцами, либо попросту не оправдывали ожиданий и надежд.

Надежд, которые теперь я возлагаю на него. Но что я про него знаю, кроме того, что он американец и пишет? Наверняка у него есть девушка или невеста. А может, он уже женат, просто не носит обручального кольца.

Но нет, я уверена, что если бы он был женат, то обязательно носил бы кольцо, не скрывая ни перед кем своей верности любимой женщине.

Ну вот, я опять фантазирую.

Неужели она такая, любовь? Когда все мысли только о нем, хотя, возможно, он прирожденный бабник и клеится ко всем женщинам.

Но он не клеился ко мне. Когда он смотрел на меня, в его взгляде отражалось в точности то, что я сама чувствовала в этот момент. Он знал. Так же, как знала я.

И я увидела кое-что еще в его глазах. Одиночество, потребность любить и быть любимым.

Господи, опять я за свое.

Томас Несбитт. Томас Несбитт. Томас Несбитт.

Я повторяю его имя вновь и вновь. Как заклинание, призыв, молитву.

* * *

Я узнала, что он пишет книги. Или, по крайней мере, книгу. Но много ли найдется тех, кто написал хотя бы одну? И это очень хорошая книга, что бы ни говорил Павел.

Сегодня утром я увидела ее на столе у Павла, когда подошла к нему с переводом. После того неприятного эпизода — с последующим письменным извинением — Павел прекратил свою кампанию харассмента. Возможно, он догадался, что теперь мне известно, кто он на самом деле и почему его нельзя уволить, хотя, уверена, все давно об этом знают, только помалкивают. Это одно из главных неписаных правил на «Радио „Свобода“»: мы все понимаем, что его финансирует Конгресс США и патронирует ЦРУ — недаром время от времени нас навещают сотрудники ЮСИА (уж точно «агенты»), — что категорически не подлежит обсуждению в этих стенах (разве что полушепотом и в завуалированной манере). Но я постоянно об этом думаю, с самого первого дня, и меня мучит вопрос, не следят ли за мной. Хотя прошло уже столько времени, и, если бы они узнали, чем я занимаюсь, наверняка уже разделались бы со мной.

Как я могу влюбиться, если вынуждена жить двойной жизнью? Как я смею мечтать о Томасе, когда дважды в неделю бегаю на свидания к Хакену?

— Что, стоящая? — спросила я Павла, кивая на книгу Томаса, стараясь не выпячивать свой интерес.

— Поверхностная, слишком самоуверенная, слишком развлекательная.

— Развлекательная — это грех?

— Аннотация на обложке преподносит его как писателя в традициях Грэма Грина. Но, на мой взгляд, он слишком американский.

— В каком смысле?

— Постоянно бравирует своей эрудицией, как все эти нью-йоркские интеллектуалы, которые любят показывать, какие они начитанные. Кстати, как твоя подруга Моника. Вдобавок к своей гиперграмотности она все время норовит ввернуть цитату из Пруста или Эмили Дикинсон. Этот парень, Несбитт, грешит тем же самым — Египет у него как предлог поговорить о себе.

— По крайней мере, его издают в твердом переплете, — сказала я.

— В твердом переплете издают и второстепенных авторов, — возразил Павел. — Ну, а что касается этого второстепенного автора, осчастливившего нас в Берлине… разумеется, герр Несбитт будет кое-что пописывать и для нас.

— Тогда я могу взять книгу почитать? — спросила я.

— Можешь забрать насовсем. Мне она без надобности. Но поскольку наш бесстрашный лидер прикрепил его ко мне, придется продюсировать его бред.

— Что ж, ты у нас главный специалист по бреду, — сказала я.

Я взяла книгу домой и наслаждалась ей в тот вечер. Конечно, Павел был, как всегда, ядовит в своей критике, и теперь я понимала, почему его кольнула зависть. Мне понравилось, что в книге были структура и драйв настоящего романа. Мне понравилось умение Томаса выуживать так много интересных историй у своих «попутчиков». Понравилось, что он уловил экзотичность Египта в сочетании с его современными крайностями. Но больше всего меня тронуло другое. В те редкие моменты, когда он осмеливался говорить о себе, отступая от привычной роли стороннего наблюдателя, обнажалось одиночество писателя, который умеет вдохновить и выслушать собеседника, но в глубине души страдает от собственного сиротства.

Когда я наконец закрыла книгу в три часа ночи, все мои мысли снова были о нем:

Томас Несбитт. Томас Несбитт. Томас Несбитт.

Я не заслуживаю его.

Томас Несбитт. Томас Несбитт. Томас Несбитт.

Я знаю, что все это лишь мечта. Романтические иллюзии, игра воображения, но никак не реальность.

* * *

Я видела его мельком по пути на работу. А потом в офисе. Мы на мгновение встретились взглядами. И, о боже, я была такой холодной, такой надменной. А он просиял, когда увидел меня. Как влюбленный мужчина.

Хватит придумывать. Это была ничего не значащая приветливая улыбка, не более того. Возможно, он улыбается так всем женщинам. А тебе не мешало бы улыбнуться в ответ.

* * *

Сегодня пришло его первое эссе! И меня попросили его перевести.

Я сразу же села читать. Он описывал один день, проведенный в Восточном Берлине. Свой первый опыт «перехода черев границу». Конечно, меня заинтриговал его взгляд. Иногда я ловила себя на том, что он, пожалуй, часто повторяет очевидное — скажем, когда описывает неряшливость и запустение города. Но мне понравилось, что он взял снег как метафору. Понравилось, как он рисовал Восточный Берлин в снежную пургу… странно, но я почувствовала ностальгию. Вот чего они не понимают на Западе, и Томас тоже этого не уловил: мы принимаем как данность серую, железобетонную реальность своего города. И не все из нас мечтают о джинсах «Левис» и новеньком «фольксвагене». Смысл в том, что, несмотря на лишения и несвободу, мы жили с ощущением, что это наш город, наше общество, наш мир. И мы обожали все эти странности. Они сплачивали нас в коммуны. И делали нашу дружбу еще более крепкой и глубокой.

Так же, как и заставляли стучать друг на друга.

Тоска по родине — да. Тоска на сердце — да. Во мне борются противоречивые чувства — стоит ли сделать шаг к Томасу или держаться от него подальше, чтобы не усложнять себе жизнь?

Сегодня вечером у меня была встреча с Хакеном. Он никак не мог добиться эрекции и заставил меня делать минет. Но и это не помогло, его член так и остался вялым и никчемным. Я втайне позлорадствовала.

— Думаю, тебе в следующий раз надо получше постараться, — проворчал он, натягивая брюки.

Мне хотелось крикнуть, что он омерзителен, что меня от него тошнит.

Но я привычно промолчала, как рабски покорное существо. Нет ничего хуже сознания того, что какой-то гаденыш поставил тебя в столь унизительное положение и упивается абсолютной властью над тобой.

Но он не мог помешать мне жить другой жизнью за пределами этих убогих гостиничных стен. Тем более что — насколько я могла судить — он не следил за мной.

Томас, решила я, станет для меня глотком воздуха в удушье этого кошмара. Томас сделает мою тайную отвратительную жизнь более или менее терпимой.

Если, конечно, я ему небезразлична.

Но вспомни тот взгляд, которым он вчера смотрел на тебя.

Это был просто взгляд. И возможно, он ничего не значил.

Ты совсем никому не доверяешь?

Но разве можно осуждать меня за это?

* * *

Сегодня утром я решила быть смелой. Позвонила с работы Томасу по номеру, указанному на титульном листе его рукописи, но трубку снял мужчина с явно не немецким акцентом. Когда я попросила к телефону Томаса Несбитта, он объяснил, что принимает для него сообщения, а сам Томас наверняка зайдет чуть позже. Я назвала свое имя и номер телефона, поблагодарила и повесила трубку, чувствуя себя дурой. Зачем звонила? Вдруг Томас решит, что я его преследую? И перезвонит ли он? Может, я переусердствовала? И что мне делать, если он перезвонит и пригласит встретиться? Меня все больше беспокоил этот момент, я боялась, что не справлюсь с собой, если он проявит ко мне интерес.

Я хочу его. Я боюсь, что не смогу быть с ним. Я боюсь, что тысячи препятствий встанут между нами, если я захочу узнать его поближе.

И… я слишком накручиваю себя, ведь может вообще ничего не случиться.

Но вот, уже после полудня, зазвонил мой телефон, и… это был он. Обаятельный и непринужденный… но… или мне показалось, что я уловила нервную нотку в его голосе? Мы немного поболтали. Он пошутил насчет того, что у него дома нет телефона. Когда я сказала, что у меня есть пара вопросов по его рукописи, он предложил обсудить их за чашечкой кофе. Вместо того чтобы тотчас выпалить «Да!», я повела себя как-то странно, вдруг замялась в нерешительности. Прошло с полминуты, прежде чем я набралась храбрости сказать: «Хорошо». Потом я чувствовала себя такой глупой. И полной надежд. И испуганной. Я боялась того, что это случилось. Как раньше боялась того, что этого не случится.

* * *

Он согласился встретиться в кафе по моему выбору. Я предложила «Анкару» по соседству с моим домом, неуклюже пошутив, что он принимает сообщения в «Стамбуле». И что теперь ему придется поменять «Стамбул» на «Анкару».

Господи, как же я ругала себя потом за такую тупость. И этот мой дурацкий намек на злачные места Кройцберга. Он, должно быть, решил, что я идиотка.

Я не могла заснуть в ту ночь, все ворочалась и думала, переживала, боялась. Жажда взаимной любви сродни тихой агонии. Я пыталась подготовиться к худшему, что может произойти: в последний момент он отменит встречу или выяснится, что дома, в Штатах, у него есть женщина, которая приедет к нему через месяц. Я никак не могла поверить в то, что мое чувство к нему — такое внезапное и такое сильное — может оказаться взаимным. Кто захочет влюбиться в меня?

В пять утра я наконец заснула, после того как в течение трех часов снова и снова перечитывала эссе Томаса, подчеркивая места, которые вызывали у меня вопросы. В девять утра я проснулась от звонка будильника. Приняла душ и оделась, придирчиво оглядывая себя в зеркале и задаваясь вопросом, не выдадут ли коричневый кардиган и зеленая вельветовая юбка, которые я подобрала, мои чрезмерные старания выглядеть кройцбергской богемой. Мне как-то удалось пережить рабочий день и прийти в «Анкару» с пятиминутным опозданием. Он уже сидел за столиком, что-то строчил в блокноте и был так поглощен этим занятием, что поначалу даже не заметил моего появления. Меня это обрадовало, потому что, увидев его, я снова почувствовала странную вибрацию, ощущение абсолютной уверенности, которое нахлынуло на меня в день нашей первой встречи. Если я ждала подтверждения, то вот оно.

Я подошла к его столику.

— So viele Wörter, — сказала я.

Он поднял голову и улыбнулся мне. Господи, как же мне хотелось броситься ему на шею.

— Как много слов, — повторил он за мной и, поднявшись, взял мою руку обеими руками. Он впервые прикоснулся ко мне.

Мы сели и начали обсуждать эссе, но в процессе разговора он все время расспрашивал о моей жизни в Пренцлауэр-Берге. Его интерес ко мне был неподдельным. Мне удалось кое-что узнать и о его жизни, он рассказал о своем отце, который прожил не так, как хотелось. А еще он очень красиво высказался о моей профессии, сказав, что переводчик облекает в утренние слова написанное ночью. Пожалуй, слишком поэтично для моего скучного ремесла, но мне было приятно его желание показать мне, как высоко он ценит мою работу.

А потом… потом… он вдруг сказал, что я удивительная женщина. Я так опешила — а на самом деле была потрясена, — что совершила очередную глупость. Когда он пригласил меня поужинать с ним вечером, я почему-то придумала нелепую отговорку, сказав, что у меня другие планы. Зачем я это сделала? О чем я думала? Я знаю ответ на этот вопрос. Его комплимент — почти признание в любви — привел меня в замешательство, и я попросту не могла сообразить, что делать. Как только эта чушь насчет других планов слетела с языка, мне захотелось взять свои слова обратно, сказать, что да, конечно, я свободна… но я боялась, что теперь он уж точно подумает, будто я непредсказуема и не дружу с головой. Но, боже, какое облегчение — он тотчас спросил, свободна ли я завтра. И я, прикинувшись невозмутимой, сказала «да».

Когда мы оказались на улице, на меня что-то нашло, и я совершила очередное безрассудство. Я притянула его к себе и поцеловала прямо в губы. Но тут же отстранилась, пока окончательно не сошла с ума. Я хотела его прямо здесь и сейчас. Но он успел взять меня за руку и сказал:

— До завтра.

И в его глазах была та же страсть, что бушевала во мне.

* * *

Черт, черт, черт.

Попрощавшись с Томасом, я вернулась домой и в одиночестве съела свой унылый омлет, все время думая о том, что могла бы сейчас быть с ним. Я все еще злилась на себя за то, что оттолкнула его; и мучалась сомнениями, не решит ли он — после такого внезапного поцелуя, — что я дешевая кокетка.

Черт, черт, черт.

У меня перед глазами его лицо. Какой он яркий и эрудированный. Как хорошо знает восточногерманских писателей. Какой он любознательный и ответственный. И сколько ранимости и одиночества в его глазах. Мне так хотелось сказать, что я люблю его, что со мной — если бы только мне подарили возможность быть с ним — он бы не чувствовал себя таким одиноким в этом мире и что он может мне доверять.

Может доверять. Всецело. Пока бы не дошло…

Этим вечером я должна была зайти в «Дер Шлюссель» за очередным посланием от Хакена. Я заглянула туда по дороге домой. Заказала пиво и водку у Отто — великана-бармена, щедро татуированного, с бритой головой и огромными кольцами в ушах. Выждав несколько минут, я пошла в туалет и…

Черт, черт, черт.

В записке был указан адрес отеля в Веддинге, и он хотел, чтобы я была там завтра в десять вечера.

Черт, черт, черт.

Я должна увидеть Томаса. Но если я не приду на встречу с Хакеном…

* * *

И опять бессонная ночь. Я позвонила на работу и сказалась больной. Весь день меня лихорадило. Мы договорились встретиться в итальянском ресторанчике недалеко от моего дома в восемь вечера, и, значит, у меня в запасе было всего семьдесят пять минут, а потом я должна…

А что, если я не появлюсь в гостинице, где ждал меня Хакен? Что, если я пропущу эту встречу? Что он сделает со мной? Какую страшную месть придумает?

Я знала ответ. Он, как и обещал неоднократно, был бы безжалостен. Нет, мне нужно придумать какой-то предлог, чтобы на время оставить Томаса… но сделать это так, чтобы…

Я не могу его потерять. И я не допущу этого.

Я зашла в ресторан, и он уже ждал меня. За столиком, с раскрытым блокнотом, все с той же авторучкой в руке, склонившись над своими записями, сама сосредоточенность. У меня защемило сердце от любви к нему. Увидев меня, он радостно улыбнулся, но улыбка слегка померкла, когда он заметил мою изможденность и темные круги под глазами, которые я долго и безуспешно пыталась замаскировать пудрой. Он хотел поцеловать меня в губы, но я увернулась и подставила ему щеку, снова презирая себя за наигранную холодность. Что он мог подумать теперь, после моего вчерашнего страстного поцелуя? Устроившись за столиком, я вдруг ощутила страшную усталость — бессонная ночь все-таки свалила меня — и испугалась, что все мои грехи и страдания прорвутся наружу. Но тут мы начали говорить. И никак не могли остановиться. Я расспрашивала его про египетскую книгу, и попутно мне удалось вытащить из него воспоминания о детстве и родителях; наконец-то стало понятно, почему он так неохотно пишет о себе, предпочитая рассказывать чужие истории. Все, о чем я догадывалась — одинокое детство, желание спрятаться от мира, несчастливые в браке родители, которые не смогли оценить своего одаренного и не похожего на других сына, — нашло свое подтверждение в признаниях Томаса. Забавно было наблюдать, как мы оба подталкивали друг друга к откровенности и с интересом друг друга слушали. В этом проявилось настоящее родство душ, познавших немало разочарований… будь то с родителями, которые не замечали тебя, или с мужем, браке которым не сулил общей судьбы. Правда, мой брак с Юргеном никогда не был настоящим, и сейчас я это отчетливо понимаю. Я была настолько искренней с Томасом, что призналась ему даже в том, что было моей, и только моей тайной. Я рассказала ему, как семья Маргерит сгинула в Штази (не сомневаюсь в этом), после того как я обмолвилась родителям о том, что мы смотрели западное телевидение в загородном коттедже на границе с Бундесрепублик… и как потом я терзалась чувством вины за собственную болтливость. Томас проявил редкое понимание и участие. Когда он накрыл мою руку ладонью, я не отдернула ее, хотя и рассердилась на него за великодушие и сострадание. Но вместо того чтобы обидеться, он взял мою другую руку и повторил то, что сказал еще вчера: что я удивительная. Никто никогда не говорил мне таких слов. Ни родители. Ни любовники. Ни даже подруги. И мы выпили, по моему настоянию, еще одну бутылку вина, потому что я была слишком взволнованна. Все, что он говорил, то, с каким вниманием ловил каждое мое слово, как смотрел на меня, не могло не убедить в том, что он влюблен. С каждой минутой во мне нарастала паника — я сознавала, что если отдамся своему чувству к Томасу, то потом не прощу себе предательства по отношению к нему. А оно было неизбежно, потому что моей жизнью управлял совсем другой человек. Я не хотела жить во лжи, но знала, что отныне Томас для меня — все.

Когда наш разговор подошел к этой точке — взаимного признания в том, что мы оба знали, — я вдруг начала умолять Томаса оставить меня, уйти сейчас, избавить себя от моего горя. Он изумленно смотрел на меня, пока я повторяла как заводная, что это невозможно, что ему надо уйти. И тут я выпалила то, что хотела сказать ему с той самой минуты, как он вошел в мою жизнь: Ich liebe dich.

И выбежала из ресторана.

Я бросилась вверх по улице, к перекрестку, и мне повезло. Мимо проезжало свободное такси. Я подняла руку, прыгнула в машину, успев заметить, как Томас выбежал следом за мной. Я назвала таксисту адрес в Веддинге и, откинувшись на заднем сиденье, разрыдалась. Я так и ревела, пока такси не остановилось возле мрачной гостиницы. Место было жуткое. Я долго сидела в такси, не в силах заставить себя выйти. К чести водителя, он не гнал меня из машины. Просто отключил счетчик и ждал, пока я успокоюсь и буду готова выйти. Но я не была готова выйти. У меня просто не было другого выбора, кроме как подняться по лестнице и снова встретиться с этим чудовищем. Когда я полезла в сумку и спросила таксиста, сколько с меня, он сказал: «Нисколько». Я снова расплакалась, растроганная сердечностью незнакомого человека, и он произнес:

— Просто скажите «да», и я увезу вас отсюда. Отвезу, куда вы пожелаете.

— Вы слишком добры, — прошептала я, вышла из машины и потащилась в отель, где меня встретил печальный портье. (Ни в одном из отелей, где я встречалась с Хакеном, мне не доводилось видеть счастливых лиц — да оно и понятно, в таких-то дырах.) Когда я назвала имя Хакена, он безучастно произнес:

— Номер три-один-шесть.

И снова работа. Хакен в несвежей футболке и заляпанных пижамных брюках. Я спросила, почему он назначил встречу так поздно.

— Потому что не мог встретиться с тобой раньше, — был его ответ. Он сделал мне знак, чтобы я раздевалась.

— Вы испортили мне встречу с друзьями, — сказала я.

Он лишь пожал плечами и буркнул:

— Чем быстрее ты разденешься, тем скорее вернешься к ним.

В тот вечер мне предстояло упасть еще ниже, поскольку он настойчиво лез с поцелуями, и я чувствовала его кислое дыхание с привкусом дешевого пива, которое он пил целый день, мерзким запахом табака и жирной пищи, которой он не брезговал, но отвратительнее всего был он сам. Он пихал свой язык в мой рот с такой же наглостью, как проделывал это своим любимым пенисом, — беспощадный и в то же время неуверенный в себе сутенер. Мужчина, который, как я догадывалась, и сам знал, что мужского начала в нем нет, но зато он обладал властью, которая позволяла ему принуждать женщину к удовлетворению его похоти. Видел ли он себя со стороны или все-таки принадлежал к тому разряду в высшей степени аморальных существ, которые обладают врожденной способностью не копаться в себе?

К счастью, в тот вечер у него не возникло проблем с эрекцией — и это означало, что все закончилось в считаные минуты. Я оделась. Швырнула ему четыре новые микропленки, с горечью думая о том, что среди многих других документов там была и фотокопия эссе Томаса о знакомстве с Восточным Берлином. Может такое случиться, что в следующий раз его остановят на границе, и все по моей вине… Зачем я включила его материал? Просто Хакен говорил, что они постоянно слушают «Радио „Свобода“». У них налажен круглосуточный контроль. Они знали, что меня сделали старшим переводчиком. И значит, все переводы проходили через меня. Хакен не раз угрожал, что «они будут чрезвычайно недовольны, если услышат программы, содержание которых им неизвестно». Другими словами: «Будешь приносить все, с чем работаешь».

Похоже, Хакен обрадовался, получив двойную порцию отснятых микропленок. Вручая мне чистые кассеты, он сказал привычное:

— А теперь иди.

Сыпал мокрый снег, когда я выбежала на улицу. Но мне было все равно. Я пошла домой. С полчаса стояла под душем, пытаясь смыть с себя все следы Хакена. О том, чтобы лечь спать, не могло быть и речи. Поэтому я спешно оделась и выбежала в ночь. Я бесцельно бродила, не разбирая дороги. Иногда заходила в кафе, чтобы покурить и выпить водки, и все это время призывала себя вернуться домой, закрыться от внешнего мира и тихо скорбеть о том, что с Томасом мне не быть, потому что так будет лучше.

Но я знала его домашний адрес, он был напечатан на титульном листе его эссе. Проходя мимо КПП Хайнрих-Хайне — а я уже дрожала от холода, промокшая насквозь, — я снова думала о Томасе и о том, что Йоханнес сейчас крепко спит всего в нескольких шагах от меня. Эти мысли настолько завладели мной, что неожиданно для самой себя я бросилась бежать. Я оступалась и падала — и от того, что было скользко и темно, и от выпитой водки, и от эмоциональных потрясений этого вечера. Свернув за угол и оказавшись на Марианненштрассе, я побежала прямо к двери его дома, решив, что, как только он откроет мне…

Он спустился минуты черев три. Вид у него был сонный. Но его глава распахнулись от удивления и (да!) облегчения, когда он увидел меня на пороге.

— Мне… холодно, — сказала я, падая ему на руки. Когда он крепко прижал меня к себе, я прошептала: — Никогда не отпускай меня.

* * *

Я написала обо всем этом сразу, как только пришла домой сегодня утром. Я впервые рискнула достать дневник из подвала в светлое время суток, чтобы успеть записать свои впечатления, прежде чем уйду на работу, а вечером (какое счастье!) вернусь к Томасу. Я опустила жалюзи в своей комнате, чтобы никто не увидел, как я пишу. Как только закончу писать, дневник отправится в подвал, а я — на работу.

Но сначала…

Ночь пятницы. Я не знаю, который был час, когда я подошла к двери Томаса. Знаю только, что было холодно и я дрожала, но мне так хотелось прийти к нему, сказать, что я люблю его, упасть с ним в постель и попросить никогда не отпускать меня.

Поднявшись к нему, мы тотчас оказались в постели. И когда он впервые проник в меня… да, я просто знала, что это мужчина всей моей жизни. Никогда прежде я не испытывала такой блаженной близости (по-другому я это не назову). Да, у меня был парень в университете, с которым я встречалась два года — студент-юрист по имени Флориан, — и у нас был замечательный секс. Только вот любви между нами не было. Но тот первый секс с Томасом — он был весь о любви. Так же, как и второй, и третий, четвертый, пятый, шестой… я потеряла счет тому, как часто мы занимались любовью, как часто затаскивали друг друга в постель. Я только знаю, что мы вновь и вновь повторяли слова любви, и наши взгляды ни на миг не расставались, и в них была все та же абсолютная уверенность в нашем чувстве. В какой-то момент той первой ночи, прежде чем мы уснули, я попросила у Томаса прощения за то, что сбежала из ресторана. Он был так добр, с таким пониманием отнесся к моей выходке, что я быстро уснула в его объятиях.

Когда я проснулась, было уже утро. Томас, должно быть, вставал раньше, поскольку моя промокшая одежда была развешана на батареях. Сейчас моя любовь крепко спал. Я провела несколько долгих счастливых минут, просто любуясь им. Я гладила его волосы, следила за его ровным дыханием, восхищалась его красотой, и меня переполняло желание прожить с ним целую жизнь. Я поклялась себе найти какой-то способ избавиться от… нет, даже не хочу упоминать здесь имени этого негодяя.

Я встала с постели и совершила свою первую экскурсию по квартире Томаса. Кругом чистота, простор, все просто и функционально, очень современно, я такие квартиры видела только в журналах. Здесь нет дорогой мебели, мощной стереосистемы и большого телевизора (на самом деле телевизора вообще никакого нет). Но стены белые, мебель из натурального струганого дерева, и все как будто на своих местах. Отмечая, как аккуратно расставлены по полкам посуда и стаканы, книги и пластинки, развешана одежда в гардеробе, а обувь начищена и совсем не стоптана, я вспомнила: он ведь говорил, что его отец был военным. Но я чувствовала, что дело не только в наследственности. Такая страсть к порядку была формой самозащиты — той, что он открыл для себя, когда его впервые отпустили одного в библиотеку. (Господи, как же мне близка эта история!) Я поймала себя на мысли, что люблю его и за это, и почувствовала себя еще ближе к нему. Мы оба познали грусть одиночества в детстве и недополучили тепла близких людей. В это мгновение я снова подумала: боги второй раз улыбнулись мне. Первый раз — когда родился Йоханнес. И вот сейчас…

Когда я прошла на кухню и начала исследовать содержимое его холодильника, шкафчиков, кладовки (все было разложено по полочкам), до меня вдруг дошло, что я напеваю себе под нос. Удивительно, но в последний раз это было со мной дома, когда я жила с Йоханнесом.

Кажется, это была песенка Шуберта — An Die Musik, — которую открыл для меня Юрген (тут надо отдать ему должное). Я засыпала кофе в перколятор. Накрыла на стол, выложила хлеб, масло, мед, апельсиновый мармелад и все, что смогла найти. И тут, словно из ниоткуда, рядом возник Томас, он целовал меня, стягивая халат, который я нашла на вешалке в ванной, снова увлекая меня в постель.

На этот раз мы познали страсть еще более глубокую, чувственную, эротическую. И снова говорили о том, что для нас обоих все это настоящая революция (да-да, именно это слово)… великое потрясение… и что мы не позволим разрушить это счастье.

Мы так и не выбрались из дома. Я познакомилась с турецким любовником хозяина квартиры, а потом услышала фантастическую историю Аластера — гея и наркомана, — которого Томас нашел при смерти, но спешно отправил в госпиталь и тем самым спас ему жизнь. (Он явно смущался роли героя и неохотно признался в том, что вместе с любовником Аластера ремонтирует мастерскую, которая была залита кровью при нападении.) Я немного рассказала о своем браке, пустом и бессмысленном. Мы вместе приготовили наш первый домашний ужин — пасту с анчоусами и томатным соусом, — из его холодильнике даже нашелся настоящий пармезан. Я продемонстрировала Томасу свой скромный талант в оригами. И мы говорили, говорили, говорили. Это возбуждало не меньше, чем физическая страсть, — потому что в тех словах, что мы произносили (только по-немецки, по его настоянию), звенели те же сильные чувства, пылкость и восторг, которые окрашивали каждое наше мгновение.

Я должна признаться, что вчерашний день был самым счастливым в моей жизни. Потому что никогда прежде не знала любви. Даже не могла себе представить, какая она, настоящая.

И тут он, совершенно неожиданно, попросил меня переехать к нему. Вручил мне ключ от квартиры и сказал, чтобы я завтра же перевезла свои вещи. Я была так ошеломлена этим предложением, так растерялась, что смогла вымолвить лишь: «Ты уверен?» Когда он заверил меня в серьезности своего предложения, я согласилась… хотя во мне шевельнулся страх. Я боялась, что, если съеду из своей комнаты — а я хотела сделать это немедленно, — Хакен как-то узнает, и это станет началом конца.

Но самое главное: теперь я буду жить с любимым мужчиной. Еще недавно я раздумывала о том, чтобы прыгнуть с крыши высотки. Наверное, в жизни все-таки существует баланс между отмеренным тебе горем и возможностью чуда.

Я с ужасом думала о том, что сегодня надо идти на работу. Мне так не хотелось покидать квартиру Томаса, его постель. Я не могу избавиться от мысли, что вечером опять придется плестись в «Дер Шлюссель» за очередным посланием от Хакена, в котором будет значиться адрес нашей следующей случки. Мне противно опять спускаться в подвал во время ланча и фотографировать документы. Я должна найти какой-то выход из этого кошмара. Я не могу допустить, чтобы все это разрушило бесценный подарок, который преподнесла мне судьба: любить и быть любимой Томасом.

Сегодня мы проснулись рано и медленно занялись любовью, с невероятной свободой и раскованностью, глаза в глаза.

— Я хочу, чтобы так начиналось каждое утро, — сказала я потом. И Томас заверил меня, что так и будет.

Перед уходом я сказала ему, что наконец-то мне улыбнулась удача. А удача — это самая капризная материя. Она может найти тебя. А может старательно тебя избегать. Даже когда родился Йоханнес, я все равно была вынуждена мириться с равнодушием мужа, которому не было никакого дела ни до меня, ни до ребенка. И вот теперь рядом со мной человек, готовый делить со мной все. Я снова задаю себе вопрос: могу я наконец поверить в счастье? Считаю ли, что заслуживаю его? Смогу ли я его удержать?

* * *

Прошло несколько недель с момента моей последней записи в дневнике. Просто я нечасто бывала дома все это время. В тот день, когда я последний раз открывала дневник, я перевезла к Томасу половину своих вещей. И с тех пор…

Счастье.

Недавно я так и сказала Томасу: «Счастье существует». Впервые в жизни я в это поверила. Раньше мне казалось, что счастье, в лучшем случае, двуликое. Скажем, в нем уживаются чудо рождения сына и горькое разочарование в муже, как это было со мной.

Но сейчас, с Томасом… у меня и вправду такое чувство, будто я — часть совместного проекта. Мы хотим одного и того же. Мы — лучшие друзья.

Каждый день на работе я жду не дождусь, когда приду домой, к нему. Я хочу его постоянно. Я хочу, чтобы его руки обнимали меня, когда я засыпаю. Я хочу сидеть напротив него за кухонным столом и бесконечно слушать его рассказы. Я обожаю говорить с ним о книгах, ходить с ним в кино, да просто вести домашнее хозяйство. Мы трогательно ухаживаем друг за другом — Томас ходит в прачечную, я приношу ему кофе в постель. Мне нравятся эти милые добрые жесты. Я ценю его порядочность, его старания ради меня, ради нас. Я счастливая, говорю я себе каждый день. Мне несказанно повезло.

* * *

Сегодня Аластер наконец вернулся домой из госпиталя. Я столько слышала о нем от Томаса — виделась и с Мехметом, когда он приходил к нам, — и меня, конечно, заинтриговала эта уникальная личность. Томас говорил, что после покушения Аластер слез с иглы и возвращается домой «чистым». Он предупредил меня, что характер у его друга не сахар, а сейчас он, лишенный допинга, возможно, будет пребывать в «глубокой меланхолии».

Но что меня сразу поразило в Аластере — так это то, что под оболочкой уставшего от жизни человека скрывался истинный джентльмен, с великолепным чувством юмора и живым умом. Было совершенно очевидно, что он высокого мнения о Томасе, и не только потому, что тот спас ему жизнь. Мне сразу понравился Аластер, и я была восхищена его мужеством. Я слышала, что картины, над которыми он работал, были уничтожены маньяком, пытавшимся его убить. И буквально на следующий день Аластер принялся за работу. Каждое утро, уходя на службу, я задерживалась в мастерской, чтобы взглянуть на три полотна, над которыми он колдовал. Томас был прав, когда говорил, что «Аластер действительно замечательный художник». Наблюдая зачаточное (мне нравится это слово) состояние его новых полотен (Аластер упорно твердил о том, что не станет восстанавливать изрезанные картины), я не могла не отметить его талантливую игру с цветом, формой, световыми бликами; его творческая манера была настолько мощной, что даже смущала меня. Томас замечательно пишет книги. Аластер одарен от природы, так естественен. А что я могу предъявить миру?

Вскоре после нашего знакомства мы случайно столкнулись на улице, когда я возращалась с работы. К моему удивлению, он пригласил меня выпить пива. Когда мы устроились за столиком, он сам заговорил о том, что «его друг» Мехмет больше не хочет с ним встречаться, их отношения идут к разрыву, и это огорчает его куда больше, чем он сам ожидал. А потом он сказал мне удивительные слова:

— Я не силен в романтических гиперболах. Но я хочу, чтобы ты знала: ты — лучшее, что когда-либо было в жизни Томаса. И он просто обожает тебя. Такое бывает чертовски редко, и я очень надеюсь, что у вас хватит сил это сохранить.

Мне даже пришлось заглянуть потом в словарь, потому что он говорил по-английски и я должна была убедиться в том, что правильно поняла его выражение bloody гаге. В словаре приводилось два значения — и мясо с кровью, то, что у нас называется blutig, и нечто выдающееся, редкое, уникальное. Мне нравятся эти синонимы.

Чертовски редко. Это про нас.

* * *

Сегодня вечером произошло что-то невероятное. Томас уговорил меня (а он это умеет) сходить с ним в кино, посмотреть его любимый фильм «Квартира» Билли Уайлдера. Он шел в кинотеатре «Делфи». Замечательный фильм. Очень циничный. Очень жизненный. И мне особенно понравилось, что режиссер — урожденный австриец, начавший свою карьеру как журналист и драматург в Берлине, а затем эмигрировавший в Штаты, — впитал в себя американскую культуру, но все равно сумел сохранить сардонический, «берлинский» взгляд на мир. Его хлесткая сатира обрушивается на американскую корпоративную жизнь, но к маленьким людям, которые тоже имеют право на сложные личные отношения, он проявляет великую человечность. Мне очень понравился фильм, понравилось смотреть его с Томасом, и я все время думала о том, как было бы замечательно, если бы мы жили в Нью-Йорке. Я бы устроилась работать переводчиком или учителем, мы бы снимали квартиру, и у нас мог быть ребенок, и тогда, возможно, моя боль как-то поутихла бы…

Нет, эта боль никогда не утихнет. Она всегда будет со мной — пятно, которое никогда не смыть, потому что оно въелось намертво.

Но, может, я и научусь жить с этим пятном. Ведь у меня не было выбора, и я знала, на что шла. Возможно, Томас — и жизнь, которую мы построим вместе, — станут тем противоядием, что позволит мне пережить мое нескончаемое горе.

И все-таки… после фильма я была в приподнятом настроении.

И тут — о, ужас! — прямо на нас двигался Павел. Он шел в тот же кинотеатр, и у него глаза на лоб полезли, когда он увидел нас. Я сразу догадалась, что он пьян. С гнусной ухмылкой он отпустил какую-то мерзкую шутку про диссидентов и их тайны. Томас попросил его заткнуться. Но Павел не унимался. И, когда он начал критиковать работы Томаса, я назвала его дерьмом. Он взвился еще больше и сказал, что я посредственность и что я…

Но договорить он не успел, потому что Томас ударил его прямо в живот. Он согнулся от боли. И мы поспешили уйти.

Я была так потрясена, так ошеломлена и — да, признаюсь — так довольна тем, что Томас защитил меня. И я сказала ему, что, если на работе пойдут слухи про нас, я всем скажу правду: «Это человек, которого я люблю».

Когда в понедельник я шла на работу, то готова была к тому, что всем уже известно о случившемся, — Павел был первым сплетником и мог вполне сочинить свою историю, в которой Томас ударил его ни за что. Но Павел, как выяснилось, слег на несколько дней. Выйдя на работу, он вел себя как ни в чем не бывало и, проходя мимо меня, лишь сухо поздоровался. Он вообще старался вести себя со мной корректно после того, как Моника пожаловалась на него Велманну. Но с этого дня держался на расстоянии, был подчеркнуто вежлив и общался только на профессиональные темы.

Задиры всегда пасуют, когда получают сдачи. Или под дых.

* * *

Вчера вечером случилось то, чего я больше всего боялась. Я отправилась на очередную встречу с Хакеном. Как только я переступила порог гостиничного номера, он схватил меня за руку и заломил ее за спину с такой силой, что я закричала от боли. И тогда он пригрозил, что, если я еще раз пикну, он сломает мне шею. А потом сообщил, что ему все известно про мои отношения «с американцем». Меня охватила паника. Он продолжал заламывать мне руку, и казалось, что она вот-вот хрустнет.

— Ты что же, думала, что можешь скрыть это от меня? — прошипел он. — Ты, дешевая сучка!

Я рыдала и не могла вымолвить ни слова. И тогда он швырнул меня на кровать, сорвал с меня юбку, трусы…

И все это время держал меня за шею. Как обычно, все кончилось быстро. После оргазма он больно ударил меня в живот. Я скорчилась от боли и заплакала навзрыд. До меня доносились его слова:

— На самом деле ты заслуживаешь того, чтобы начистить тебе физиономию. Но это оставит следы. Тем не менее я доложил нашим друзьям на той стороне о твоем серьезном проступке и неподчинении, а это еще больше усугубляет твою вину. Они крайне недовольны. Разумеется, все это резко снижает твои шансы на воссоединение с Йоханнесом.

— Яне буду видеться с ним, — прошептала я сквозь слезы. — Я сделаю все, что вы просите. Только дайте мне возможность…

— Искупить свою вину?

Я кивнула.

— Почему я должен тебе верить?

— Я делаю все, что вы приказываете. И достаю все нужные документы.

— Это верно. Но ты спуталась с американцем… и попыталась скрыть это от меня. А как ты уже, наверное, догадалась, это наша работа — знать все.

— Я это знаю.

— Мне также известно, что ты по уши влюблена в этого американца. Но насколько глубока твоя любовь к сыну? Готова ли ты пожертвовать им ради своего американского писателя?

Я покивала головой.

— Именно на такой ответ я и рассчитывал. Кстати, я не собираюсь заставлять тебя бросать твоего американского любовника. Пока. Он может быть нам полезен, и ты это обеспечишь. А если нет…

* * *

Я долго ломала голову, не зная, что делать. Я хотела пойти и все рассказать Томасу. Конечно, он меня поймет. Конечно же его любовь ко мне…

Нет. Нельзя так много требовать от него. Пережить мое предательство…

Но теперь я точно знала, что Хакен — или тот, кто на него работает, — ходит за мной тенью.

Что мне делать? Какой моралью можно оправдать мой поступок?

Выхода нет. Скоро я все потеряю.

* * *

Вечером Томас был на концерте. Я вернулась домой. Выбросила лохмотья, в которые превратилось мое нижнее белье после встречи с Хакеном. Долго стояла под горячим душем. К тому времени как пришел Томас, мне удалось, как всегда, запереть все, что я чувствовала (ярость, гнев, страх) в темном уголке своей души, куда не было доступа никому. Я взяла Томаса за руку и сразу потащила в спальню. Мы занимались любовью. Я была настолько взвинчена, перевозбуждена, что отдалась ему с еще большей страстью и закричала, когда наступил оргазм. Потом я свернулась калачиком в углу кровати, готовая во всем признаться Томасу. Он обнял меня и спросил, что случилось.

Всё.

Но я не сказала ни слова об этом. Я лишь прошептала, что люблю его, закрыла глаза и притворилась, что сплю. Но сон так и не пришел ко мне в ту ночь. В какой-то момент я встала, прошла на кухню, налила себе бокал красного вина, выкурила несколько сигарет и, наконец, приняла решение, что делать со своей искореженной жизнью. Момент, который я выбрала для осуществления своего плана, показался мне наиболее подходящим. Только все должно оставаться как есть, прежде чем я сделаю свой шаг. Потому что этот шаг будет точкой невозврата. Мне просто нужно пережить это время — выполняя все, что от меня требуют, — пока не придет мой час.

Как только я поняла, что выход все-таки есть, на меня опустилось странное спокойствие. Когда находишь решение в неразрешимом, обязательно появляется надежда.

* * *

На следующем свидании Хакен не был груб со мной. Когда он поцеловал меня, мои губы не содрогнулись от ужаса.

Наоборот, я ответила ему страстным поцелуем и даже прижалась лобком к его возбужденному пенису.

Он это заметил и сказал:

— Значит, ты решила быть умницей, ja?

— Я сделаю все, что вы попросите. Ради своего сына. Ради своей родины.

Кажется, он купился на это.

— Ты можешь продемонстрировать свой патриотизм, уговорив своего любовника выполнить небольшое поручение для меня. Нет, разумеется, он никогда не узнает, кто стоит за всем этим. Как ты думаешь, тебе удастся убедить его забрать фотографии сына у твоей подруги Юдит?

* * *

В ту ночь я призналась Томасу, что у меня есть сын. Я рассказала ему всю историю, и Томас слушал меня не перебивая, застыв в изумленном молчании. Я ничего не приукрашивала. Я не пыталась разжалобить его. Я ни разу не заплакала, хотя, переживая все заново, трудно было сдерживать слезы. Но я сухо излагала факты, включая и то, что меня предала лучшая подруга, Юдит. И еще я сказала, что жизнь без Йоханнеса для меня подобна смерти.

То, как отреагировал Томас, меня потрясло. Он сказал, что теперь ему многое открылось и вряд ли он сам выдержал бы то, что пришлось пережить мне.

Я обмолвилась о том, что несколько месяцев назад получила письмо от Юдит; его тайком переправили мне. В своем письме она проклинала себя за предательство и умоляла о прощении, а еще писала, что у нее остались мои семейные фотографии. Томас тотчас предложил свою помощь — сказал, что отправится в Восточный Берлин, навестит ее и заберет фотографии. Я почувствовала себя страшно виноватой перед ним. Потому что на самом деле не было никакого письма от Юдит. А фотографии ей должны были доставить люди Хакена, которые проинструктируют ее, что говорить Томасу, когда он постучится в дверь.

— Все, что от него потребуется, — это принести назад десятка два фотографий… — сказал мне Хакен. — Половина из них останется у меня. Другую половину возьмешь себе. Так что, как видишь, тебе прямая выгода отправить своего бойфренда в эту экспедицию. У тебя наконец-то будут фотографии твоего любимого сыночка, и, поверь мне, республика высоко оценит твою помощь. Это может стать поворотной точкой для тебя.

И вот теперь, когда я слушала, как мой горячо любимый Томас настаивает на этой опасной поездке, чувство вины обжигало еще больнее. Как я могла так поступить с ним? Как посмела втянуть человека, любовь всей своей жизни, в такой грязный бизнес?

Но нарастающую во мне панику заглушал строгий голос разума.

Ты должна делать то, что тебе приказывают, чтобы пережить еще несколько недель. Потом все кончится. И ты будешь свободна.

И вот, с наигранной неохотой отпуская его, я сказала Томасу, что буду очень благодарна, если он навестит Юдит.

* * *

Сегодня рано утром он ушел на чекпойнт «Чарли». Я крепко прижала его к себе, провожая в дорогу, и попросила быть осторожным. Хотя вчера Хакен сказал мне, что не стоит беспокоиться о безопасности Томаса — в их интересах, чтобы его вылазка в Восточный Берлин прошла без осложнений, — я все равно не верила ни одному его слову. Хакен — человек, который живет в мире лжи, фальсификаций, шантажа и угроз, пыток и физической расправы. И кто знает, в какие игры они втягивают моего любимого.

Потому что это Штаэи. И они играют по правилам, в которых нет ни морали, ни логики.

Я подбежала к окну и смотрела, как уходит Томас. Господи, умоляю, верни мне его сегодня вечером. Живым.

* * *

Он вернулся домой раньше пяти вечера! Вид у него был усталый и слегка встревоженный — и немудрено, если учесть, что ему пришлось вынести. Пограничники продержали его на КПП целых два часа. Причин задержки так и не назвали. И хотя они едва ли не распороли его рюкзак, раздеваться не заставили, а фотографии были спрятаны в заднем кармане джинсов. Я разрыдалась, увидев новые фотографии Йоханнеса. Он, конечно, подрос. И округлился, что было для меня облегчением: значит, его хорошо кормят. Волосы стали гуще, а взгляд более серьезным, но зато никуда не делась его загадочная полуулыбка. Увидев своего сына, эту его улыбку, я не смогла сдержать слез. И Томас держал меня, пока я рыдала.

Позже — когда Томас задремал после секса — я встала и собрала фотографии, прощупывая каждую, пытаясь угадать, в какой из них спрятана микропленка. Никаких уплотнений. Но ведь в таких делах работают профессионалы, разве нет?

* * *

Хакен остался доволен.

— Хорошая работа, — сказал он, возвращая мне десять из двадцати снимков, как договаривались. Потом добавил: — Какое-то время меня здесь не будет. Надо отъехать по делам. Но я могу вызвать тебя через несколько недель. Так что продолжай заглядывать под плитку в «Дер Шлюссель». Два раза в неделю, как обычно. Когда ты мне понадобишься, я дам знать. Не думай, что я исчезаю навсегда.

Уже потом до меня дошло, что он наверняка оставляет здесь своего человека. Шпионить за мной. Докладывать о моих передвижениях. Оставлять мне записки. Знать обо мне все.

* * *

Томас сказал, что мы едем в Париж!

Париж. Не могу поверить. Все эти годы Париж казался мне далекой планетой, недостижимой и загадочной. И вот теперь…

Картины Аластера продолжают изумлять меня. На днях я призналась ему в этом, сказав, что они уникальные. Вот что он ответил:

— Я понятия не имею, хороши они или плохи. И даже когда я их закончу, не исключено, что они мне не понравятся. Но ты можешь любить их за меня.

Потом мы с Томасом спустились к нему в мастерскую, выпить водки. Когда Томас отлучился в туалет, Аластер повернулся ко мне и сказал:

— Ты выглядишь счастливой, как никогда. Что случилось?

— Жизнь стала проще.

Потому что Хакен исчез. Хотя бы на время.

* * *

Я только что из Парижа.

Париж.

Если я завтра умру, то могу хотя бы сказать: по крайней мере, я побывала в Париже. С мужчиной всей своей жизни.

Париж.

С чего же начать?

Может, с Гэ-Люссак? На этой улице примостился наш очаровательный маленький отель, где Томас заказал для нас номер на несколько ночей. Он весело заметил, что отель слегка побитый жизнью, слегка шумноватый, слегка пропитанный табачным дымом, а сантехника «слишком французская», намекая на еле живой душ. Но мне было все равно. Мы были в Париже. А Париж меня завораживал. Да, он грандиозен. Да, он зрелищен. Но что мне было особенно дорого в нем, так это милые мелочи, вроде той маленькой булочной возле нашего отеля, где можно было купить божественно вкусные круассаны. Или маленьких кинозалов, где можно было погрузиться в мир старых фильмов всего за несколько франков. Или джаз-клуба возле Шатле, где музыканты сплошь чернокожие американские émigrés, жутко талантливые и умопомрачительно стильные. Или чудесного маленького café рядом с нашим отелем, где каждое утро, ровно в девять, собирались, кажется, все местные работяги, чтобы пропустить по бокалу вина, а я, захаживая сюда с Томасом на чашку кофе, могла ощутить прелести богемной жизни, хотя знаю, что это не более чем фантазии любого приезжающего в этот город с обратным билетом в кармане.

Но как же восхитительна эта фантазия! Неужели Париж всегда соблазняет своей чувственностью и картинкой безоблачной жизни? Конечно, я прекрасно знаю, что, как и везде, люди здесь платят аренду и воспитывают детей, ссорятся со своими супругами и занимаются нелюбимой работой; просто весь этот «реалполитик» повседневной жизни ускользает от нас, праздно попивающих кофе за столиком café на колоритной улочке пятого округа.

Со мной «официальный» дневник, куда я записываю свои впечатления от всех кинофильмов, музеев и café, где мы зависаем, играя в беспечных парижан. Но как жаль, что со мной нет «настоящего» дневника, которому я могла бы доверить то, что занимает мои мысли в последнее время.

Вот уже несколько недель, как Хакен исчез из моей жизни, и в прошлый «критический период» я приняла решение, зная, что не рискую забеременеть от него.

Я перестала принимать таблетки.

Да, да, мне следовало сразу объявить об этом Томасу. Да, я была не вправе самостоятельно принимать решение за нас двоих. Да, я помню, что он не раз говорил о ребенке. Но слово «когда-нибудь» неизменно витало в воздухе.

Так почему же я решила забеременеть, не посоветовавшись с ним?

Потому что боюсь, что вернется мой кошмар. Потому что хочу определенности. Потому что знаю, Томас не рассердится. Возможно, удивится. Встревожится, конечно. (Разве не все мужчины такие?) Но он так часто говорил, что хочет от меня ребенка. И я хочу его. Сейчас. Хочу ребенка. Новую жизнь.

В то же время я чувствую себя очень виноватой. Мне следовало бы сказать ему. Но я не могу. Так же, как не могу рассказать о еще одном, куда более страшном предательстве.

Допускает любовь — настоящая любовь — определенную долю предательства? Я все время задаю себе этот вопрос. Если бы я с самого начала доверяла своим инстинктам, то оттолкнула бы Томаса сразу, потому что слишком много конфликтов и противоречий во мне намешано. И потому что я должна отвечать за свои поступки перед человеком, который взялся управлять моей судьбой.

Но если бы я его оттолкнула — выбрала куда более спокойный маршрут (хотя какого покоя ожидала я от дьявольской сделки с Хакеном?), — то никогда бы не узнала, что такое любить, быть уверенной в своем избраннике, чувствовать себя любимой.

Но, черт возьми, почему я просто не сказала ему: «Я хочу от тебя ребенка прямо сейчас»? Почему я опять забилась в свою раковину, предпочла хитрость и обман, когда на простую просьбу могла бы получить ответ, о котором мечтала?

Почему я все так усложняю? И зачем рискую любовью единственного мужчины своей жизни, который открыл для меня это чувство, показал, что такое истинная любовь?

* * *

Мы сидели в café на площади Одеон, держась за руки, и пили вино, когда он сделал мне предложение выйти за него замуж. Вот так просто. Да, он что-то говорил о женитьбе и раньше, но всегда как-то неопределенно, как говорят о каком-то месте, где мечтают побывать в будущем.

На этот раз все было конкретно. Его предложение прозвучало сразу после того, как я (в который раз!) завела разговор о том, как хорошо было бы переселиться сюда. Он сказал: «Тогда почему бы нам заодно и не пожениться?» Сначала я подумала, что это шутка. Но по нему было видно, что он говорит абсолютно серьезно. И это ошеломило меня. Боже, как же я хотела этого!

Но вместо того чтобы выразить радость, которую я на самом деле испытывала, меня понесло в дамскую комнату, где я закрылась в кабинке, закурила и попыталась успокоиться, подавить приступ паники, снова напоминая себе о том, что у меня есть план. Как только этот план осуществится, все будет замечательно. Я вернулась за столик и сказала «да». Он настоял на том, чтобы заказать шампанское, и мы заговорили о нашей будущей жизни в Нью-Йорке, об аренде квартиры, о моей будущей работе… да, и о том, что я уже отказалась от надежды на воссоединение с Йоханнесом… и Томас поддержал меня, сказав, что это решение правильное, каким бы трудным оно ни было. А я все это время думала: то, что я отказалась от надежды, позволило мне сформулировать план, как навсегда избавиться от Хакена.

Но теперь нужно действовать. Я молю о том, чтобы ускорить получение грин-карты, и тогда, возможно, мы сумеем вырваться из Берлина до возвращения Хакена. Конечно, он мог выследить меня в Нью-Йорке. И что тогда? Новые угрозы разоблачения? Теперь, когда его нет рядом, я не чувствую его власти над собой. Мой сын был их последним козырем в сделке со мной. Конечно, они могли припугнуть меня физической расправой, но у меня был ответ и на эту угрозу. Однако нельзя отклоняться от плана. Для начала мне необходимо еще раз встретиться с Хакеном. Просто чтобы окончательно закрыть эту главу своей жизни, перевернуть страницу — ну, какие еще банальности мы произносим в надежде на то, что все изменится. И жизнь снова станет прекрасной.

На великие дела нас вдохновляет мечта о счастливой и свободной жизни, где нет трагедий, предательств, злобы и разочарований. Так и в любви движущей силой становится вера в то, что рядом с тобой человек, который защитит от жизненных бурь… или, по крайней мере, смягчит боль любых ударов судьбы.

* * *

Вернувшись в Берлин, мы поделились с Аластером радостной новостью о своей помолвке в Париже. Он тоже настоял на шампанском и, кажется, был очень растроган нашей новостью. Я чувствую, что он до сих пор тоскует по Мехмету.

Сегодня я очень нервничала перед встречей с американским консулом. Если честно — боялась до смерти.

Но встреча прошла по-деловому. Консулом оказалась женщина. Не из тех, кто слишком много улыбается, зато вопросы она задавала прямолинейные. О причинах моей депортации из ГДР. О смерти моего мужа. О том, как давно мы с Томасом знакомы. В конце она сказала, что не видит причин для отклонения моего ходатайства, но добавила, что решение принимают другие инстанции.

После собеседования я была на грани истерики и еле держалась на ногах. Я объяснила Томасу, что виной всему мой врожденный страх перед бюрократией. Он пытался успокоить меня, заверяя в том, что ничего страшного не случится и они просто не могут не выдать мне грин-карту.

Но причина моей нервозности в другом.

Я беременна. Вчера я купила тест и на работе, когда все разошлись на ланч, забежала в туалет и помочилась на полоску. Потом выждала десять минут, наблюдая за тем, как на серой бумаге проявляется многозначительный розовый.

Не могу не сказать, что я на седьмом небе от счастья. Но это ликование с легкой горчинкой; я понимаю, что должна найти подходящий момент и выложить новость Томасу, объяснить, как это произошло: забыла взять в Париж таблетки, — и я надеялась на то, что он не будет слишком сильно расстроен. А если все-таки… если он почувствует, что я загнала его в ловушку…

Но он же сам этого хочет. Он не раз говорил мне об этом. И он знает, что мы будем замечательной парой, что ребенок принесет нам еще больше счастья.

Конечно, я испытала облегчение от того, что зачатие произошло во время шестинедельного отсутствия Хакена. Я бы не смогла отказаться от таблеток, если была бы вынуждена обслуживать его.

Я говорю об этом, потому что вчера вечером мне пришлось встретиться с Хакеном. В «Дер Шлюссель» меня ожидала записка с указанием места встречи. Очередной «клоповник». Как только я оказалась в его номере, а он — во мне, первое, что я услышала, было:

— Значит, ты сбежала со своим бойфрендом в Париж.

Я не ответила. Он сжал мое лицо.

— Чтобы впредь из Берлина ни шагу без моего разрешения. Ты поняла?

Я кивнула, зная, что сегодня моя покорность должна усыпить его бдительность, убедить в том, что между нами ничего не изменилось. Я хотела осуществить свой план немедленно, но знала, что и момент неправильный, и место. Поэтому просто ждала, пока он кончит.

— Мы уезжаем на уик-энд, — сказал он.

— Понимаю.

— В Гамбург. У меня там дела. Ты тоже едешь.

— Я что, участвую в делах?

— Увидишь. Поедем раздельно, послезавтра. Остановимся в разных отелях. Но я сам тебя найду. На комоде возьмешь конверт, там твой билет на поезд и название отеля. Захвати с собой пишущую машинку. Придется поработать с переводами. Обратно привезешь кое-что моему человеку в Берлине. И насколько я знаю, «Радио „Свобода“» собирается брать интервью у этих беглых танцоров. Если сможешь достать мне расшифровку интервью задолго до выхода в эфир, это будет настоящим подвигом и вернет тебе сына.

* * *

Мой план набирает скорость. Отъезд из города — как нельзя кстати. Гамбург — еще лучше. Как и разные гостиницы, и двести дойчемарок, которые я нашла в конверте, на оплату моего номера и основных расходов, а также фальшивый паспорт на имя Хильдегард Хинкель. Я уже купила все, что мне понадобится в этой поездке, причем сделала это в магазине на другом конце города, подальше от дома. Я сказала Томасу, что переводчица герра Велманна внезапно заболела и он настоял на том, чтобы я поехала с ним в Гамбург, где он будет выступать с докладом на какой-то важной конференции, и ему нужен синхронист. Томас, кажется, поверил и против моей поездки не возражал. Но тут он сказал, что именно ему поручили взять интервью у Ганса и Хейди Браунов, и в уик-энд он будет работать с расшифровкой текста. Что ж, мне, конечно, противно еще раз заниматься этим. Если все сложится в Гамбурге, я могу вернуться в Берлин, увидеться в воскресенье вечером со своим любимым, быстро сфотографировать рукопись, пока он спит, потом передать пленки агенту Хакена, и…

К концу этой недели я буду женой Томаса. И, получив эти вожделенные документы, разве они не оставят меня в покое?

Томас заметил, что мы расстаемся в первый раз с тех пор, как все началось между нами.

И в последний, говорю я себе, больше мы никогда не расстанемся.

* * *

Мне был заказан билет на поезд в 12:13 от станции «Берлинский зоопарк» до Гамбурга. Я поменяла билет и выехала в 9:47. Во время путешествия был странный момент, когда мы пересекли западную границу Берлина и въехали на территорию ГДР. Вдоль всей границы — вооруженные патрули и колючая проволока. Поезд не останавливался, даже как будто прибавил скорость. Возможно, именно такое условие было поставлено властями ГДР — поезд из Западного Берлина в Гамбург должен идти через территорию Восточной Германии с заранее согласованной скоростью, чтобы никто не попытался вскочить на него. Что за государство, настолько одержимое идеей держать своих граждан под постоянным прицелом и контролем?

Гамбург. Отель находился в квартале красных фонарей. Рипербан. И это тоже было на руку. Мне разрешили заселиться пораньше. Отель был дешевый, запущенный и очень вольных нравов. Здесь работали проститутки. Клиенты шли косяком. Это было одно из тех заведений, где персонал ничего не замечает, кроме неоплаченного счета, никогда не задает вопросов и не докладывает в полицию.

Я вышла прогуляться по Рипербан. Исследовала окрестные переулки и глухие аллеи. В голове сложился стройный сценарий. Я вернулась в отель. Беспокойство нарастало. Я закурила, изучая карту города и его метрополитена. И я ждала его звонка. Но он позвонил только в семь вечера. Сказал, что ждет меня в баре через дорогу.

— Не хочешь подняться ко мне? — спросила я.

— Потом. Сначала хочу поесть.

Отлично.

— Сейчас буду.

Я схватила рюкзачок, который привезла с собой в чемодане. На улице было прохладно, и я надела джинсовую куртку, в которой приехала. Проверила карманы. Все на месте.

Никто не видел, как я выходила из отеля, — в холле никого не было. Я перешла через дорогу. В баре было не протолкнуться. Хакен стоял у барной стойки, пожирая глазами голую танцовщицу на сцене, которая запихивала в себя банан.

— Как тебе? — спросил он, кивая в сторону сцены.

Я лишь пожала плечами и сказала:

— Я голодна.

— Мы можем поесть здесь. У них тут кормят.

— Я нашла неподалеку симпатичный итальянский ресторанчик. Кажется, у них лучшая в Гамбурге пицца.

— Когда это ты успела?

— Когда приехала.

— Я же приказал тебе идти сразу в отель.

— Мне захотелось размяться, поэтому я немного прогулялась. И нашла этот ресторанчик. А в витрине увидела вставленную в рамку статью из газеты, так вот в ней написано…

— Мне не нравится, что ты нарушаешь мои четкие инструкции.

— Это была десятиминутная прогулка, не более того. Обещаю, этого больше не повторится. Но ресторанчик действительно милый.

— Дорогой?

— Нет.

Я видела, что Хакен задумался.

— Хорошо. Но после ужина мы вернемся в мой номер. И тебе придется до отъезда перевести вот это.

Он протянул мне конверт. Я сразу убрала его в рюкзачок.

— Хорошо, сделаю, — сказала я. — И у меня отличные новости. Мне удастся к понедельнику сфотографировать расшифровку интервью с Гансом и Хейди Браунами.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Это действительно отличная новость. Ты уверена, что сможешь получить интервью в воскресенье?

— Мой друг сказал, что будет работать с ним в уик-энд.

— Тогда ты должна сфотографировать материал в ночь на понедельник. Время выбрано как нельзя лучше. Я остаюсь здесь еще на несколько дней, но они говорили мне, что получить текст интервью задолго до эфира — дело чрезвычайной важности. Поэтому в понедельник утром оставишь переведенные документы и фотокопию интервью за бачком унитаза в той же кабинке в «Дер Шлюссель». То, что они получат текст в самом начале недели… поверь мне, мои люди высоко оценят эту услугу. Думаю, это очень поможет в твоем деле.

Он швырнул мелочь на барную стойку. Танцовщица на сцене теперь проделывала нечто непроизносимое уже с апельсином. Освещение в баре было настолько тусклым, а толпа плотной, что вряд ли кто-то нас запомнил.

Мы пошли по улице, и Хакен был непривычно расслабленным, рассказывал, что предпочитает Гамбург Берлину, «потому что здесь не все шпионят друг за другом». Он послушно следовал за мной, и незаметно для него мы углублялись в лабиринт Рипербана, оставляя позади проституток, секс-шопы и шумные бары.

— Ты уверена, что знаешь дорогу? — спросил он, когда мы свернули за угол и оказались в районе каких-то складов.

— Кажется, уже нет, — ответила я.

На следующем перекрестке я указала ему направо, сказав, что ресторан находится в самом конце улицы. Теперь он шел чуть впереди меня. Свернув за угол, он, очевидно, догадался, что я завела его в самую глушь. Он вдруг резко развернулся и бросился на меня. Но в этот момент взметнулась моя правая рука, и выкидное лезвие ножа вонзилось прямо ему в сердце. Нож был спрятан в кармане моей куртки, вместе с парой простых черных перчаток. Пока Хакен шел впереди, я незаметно натянула перчатки, закашлялась, чтобы он не услышал, как щелкнуло лезвие, а потом оставалось дождаться, когда он обернется, догадавшись, что мы зашли в темную аллею, откуда ему уже никогда не выбраться.

Правда, понял он это лишь в тот момент, когда получил удар ножом. Я прижала его к какой-то стенке, зажала ему рот и нос ладонью свободной руки, не оставляя шанса, и смотрела, как он задыхается, захлебываясь собственной кровью. Наши взгляды встретились, и я увидела в его глазах шок, страх, ужас. Потом он начал харкать кровью, и мне пришлось убрать руку. Он рухнул на землю, несколько раз дернулся и замер.

Удача по-прежнему была на моей стороне. Вокруг ни души. Не слышно и звуков приближащихся шагов или автомобилей. Я быстро полезла в карман его куртки и достала бумажник и паспорт. Расстегнула ремень, приспустила на нем брюки и кальсоны. Потом, собрав все силы, вытащила нож из грудной клетки. С бумажником, документами и окровавленным ножом в руке я вернулась в переулок, оглядываясь по сторонам. Я не ошиблась, выбрав именно этот квартал. С наступлением темноты здесь все вымирало. Я свернула направо, прошла быстро, но спокойно по улице, свернула в другой переулок, такой же темный и пустынный, как место гибели Хакена. Сняла окровавленные перчатки, куртку, джинсы, футболку и спортивные брюки — повсюду были пятна крови. Из рюкзака достала точно такой же комплект одежды, купленный вчера в Берлине. Одевшись в считаные секунды, сложила в пакет нож, одежду, бумажник и документы. Снова оглядевшись по сторонам, я вышла на улицу. Ни прохожих, ни машин. Можно было расслабиться. Свернув направо, я дошла до главного перекрестка, а оттуда было рукой подать до станции метро. Я проехала через весь город до ботанического сада «Плантен ун Бломен», который, как подсказывала туристическая карта города, занимал площадь в сорок семь гектаров, и там было озеро. Выйдя из метро у юго-западной оконечности парка, я нырнула в чащу и быстро нашла дорогу к озеру. По пути мне встретился только бездомный, спавший на траве. Впереди был мост, перекинутый через уголок озера. Сюда попадал лунный свет. Я подняла камень и бросила его в воду. Он быстро пошел ко дну, и я догадалась, что здесь глубоко. Надев новую пару перчаток, я открыла сумку, достала нож и швырнула его в воду. Потом достала бумажник — почти не испачканный кровью, — вытряхнула всю наличность и на выходе из парка выбросила его в мусорный бак. Пройдя еще дальше, избавилась и от документов Хакена, разорвав их на клочки и запихнув в урну. Я находилась недалеко от вокзала. Подойдя ближе, я увидела огромный контейнер для промышленных отходов, стоявший чуть в стороне от главного входа. К счастью, крышка не была закрыта на замок, и из контейнера торчал мусор. Туда и отправился мой рюкзак. Перчатки я выбросила в первую попавшуюся урну на привокзальной территории.

Затем я вернулась к станции метро и доехала до своего отеля, где сняла с себя всю одежду и долго стояла под горячим душем. Часы показывали 21:09. У меня в запасе был час. Я разобрала постель, взбила простыни, чтобы утренняя горничная не заподозрила, что в номере никто не ночевал. Потом открыла бутылку водки, которую привезла с собой, выпила три рюмки и выкурила три сигареты. Собрав чемодан, спустилась вниз. И опять мне повезло — за стойкой администратора никого не было. Быстрым шагом я дошла до метро, так же быстро доехала до вокзала, чтобы успеть на поезд до Берлина, отходящий в 23:07…

Уже около двух часов ночи я была у себя дома и в своей постели. Толком поспать так и не удалось, я все время ждала, что ворвутся агенты Штази и схватят меня.

Всю субботу я скрывалась дома и переводила документы, которые дал мне Хакен. Чтобы чем-то еще занять себя, я составила черновик заявления на получение грин-карты. Около полуночи прокралась в подвал и забрала дневник, чтобы записать все, что произошло со мной в Гамбурге. Я увижу Томаса меньше чем через восемнадцать часов. Приду к нему с чемоданом, как будто я только что из Гамбурга. Мне надо постараться выглядеть спокойной, не показывать свой страх.

Я знаю, что люди Хакена ждут от меня пленки с интервью, так что мне придется сделать ночью фотокопии и как-то выбраться из дому, пока Томас спит. Теперь главное — выиграть время. Чтобы замести следы, я должна передать им все, что они ждут от меня. Потому что, на случай моего задержания, я выдам такую версию.

Я приехала в Гамбург, как мне было приказано. Ждала Хакена в отеле, но он так и не появился. Я подождала до десяти вечера, потом решила уехать, потому что с Хакеном у нас была такая договоренность: если он не приходит на встречу, я возращаюсь домой. И поскольку мой дом в Берлине… я села на последний поезд. Однако, как исполнительный агент, я все-таки сделала фотокопию интервью с Гансом и Хейди Браунами.

Эти документы подкрепят мое алиби, если Штази заподозрит меня в причастности к исчезновению Хакена.

В любом случае, когда обнаружат тело Хакена — с ножевым ранением, в приспущенных штанах и без бумажника, — все будет указывать на то, что у него состоялся грубый секс с кем-то, а потом этот «кто-то» пырнул его ножом. Неопознанный труп вряд ли кто затребует — я сомневаюсь, что из Штази пришлют своего представителя. Поскольку я зарегистрировалась в отеле по фальшивым документам, официально я вовсе не покидала Берлин.

Не исключено, что в оставшееся время до нашего с Томасом отъезда в Штаты объявится новый Хакен и будет настаивать на встрече со мной в таком же убогом отеле. На этот раз я откажусь. Разоблачат ли они меня как своего агента на «Радио „Свобода“»? Вряд ли, ведь это в конечном счете обернется против них, поскольку американская и западногерманская разведки усилят меры безопасности в других правительственных учреждениях, что поставит под угрозу работу засекреченных агентов Штази. Да, они могут принять решение о моем физическом устранении, но ведь у них уже будет важнейший документ — интервью Браунов, который я предоставлю задолго до выхода в эфир. И если они убьют меня после этого, тогда им придется разоблачить тот факт, что я была их «кротом» на «Радио „Свобода“». Зачем им столько суеты вокруг малозначащей персоны вроде меня?

Мне страшно. Не знаю, как я переживу эти несколько дней. Хоть я и пребываю в каком-то тупом оцепенении после убийства Хакена, чувство вины меня не мучает. Это надо было сделать. Другого выхода не было, иначе я не смогла бы освободиться от него, перевернуть страницу, начать все заново. Тем более что во мне зарождается новая жизнь.

Выдержу ли я все это? Смогу ли спрятать в самых темных уголках своей души и никогда не вытаскивать на свет божий? Сомневаюсь. А пока мой план такой: сейчас я спущусь в подвал и верну дневник на полку в вентиляционной шахте. На этот раз я приду за ним только в день нашего с Томасом отъезда из города. Если повезет — может, лет через десять, пятнадцать, когда мы с Томасом и нашими двумя детишками приедем в Берлин, — я отлучусь на пару часов, вернусь в Кройцберг, проскользну в дом с кем-то из жильцов, спущусь в подвал и достану свои дневники. Они — как капсула времени, вместившая самую страшную пору моей жизни, которую мне удалось убрать на полку. Но только не потерю Йоханнеса. Я знаю, что до конца своих дней не вычеркну это из памяти. Да я и не хочу этого. Нет, сейчас я попытаюсь захлопнуть дверь перед тем кошмаром, в котором мне пришлось существовать и даже пойти на убийство. Смерть Хакена позволит мне сохранить ребенка, который живет во мне (я даже не сомневаюсь, что этот негодяй заставил бы меня сделать аборт). Я попытаюсь похоронить память о том, на что пошла ради обретения свободы. Сброшу эти воспоминания в самую глубокую яму, залью бетоном и уйду прочь от этой могилы.

Получится ли? Смогу ли я впасть в принудительную амнезию о событиях этого уик-энда? Только время покажет.

А пока я знаю только одно: все улики уничтожены. О том, что я была в Гамбурге, никто не знает.

И если так… значит, мне все удалось.

И теперь…

Теперь я свободна. По-настоящему свободна. Теперь действительно может начаться жизнь с Томасом. С Томасом и нашим ребенком. Я снова стану матерью. И…

Я свободна.

Мы свободны.

Часть пятая

Глава первая

Это была последняя запись в дневнике. Захлопнув тетрадь, я посмотрел в окно и заметил, что уже стемнело. За эти несколько часов я совсем забыл о существовании мира за пределами этих страниц.

Я свободна.

Мы свободны.

Я крепко зажмурился и мысленно вернулся к той сцене в моей квартире, которая случилась через день после того, как она написала эти слова. Когда я обвинил ее в «измене». Когда она умоляла выслушать ее. Когда я отказывался слушать ее. Когда я был в такой ярости, что даже не понимал, что она пытается мне сказать. Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста…

Но вместо этого я слышал лишь себя — свою гордыню, уязвленное самолюбие, злость. В тот решающий момент нашей жизни я попросту захлопнул перед ней дверь. И случилось то, что случилось…

Я потянулся к бутылке, налил себе еще виски, выпил и вышел на террасу. Ночи в Мэне всегда непроницаемо-черные. Было холодно, падал легкий снег, но я не обращал внимания. Я вспоминал разговор в баре Веддинга, когда этот цэрэушник Бубриски объяснял мне теорию радара:

«Радар работает, когда магнитное поле, почти как любое поле притяжения, расположено между двумя объектами. Тогда один объект посылает сигнал другому объекту на расстоянии. Когда сигнал попадает на другой объект, обратно передается не сам объект. Скорее это образ объекта».

А потом он выложил мне всю правду о Петре. И все время вворачивал эту метафору про радар, пытаясь убедить меня в том, что я влюбился в «образ» и не замечаю, кто она на самом деле.

С тех пор каждый раз, задаваясь вопросом, не совершил ли я тогда ошибку, или когда вдруг накатывало чувство вины, я утешал себя единственной мыслью: но ведь она проецировала образ, который не соответствовал правде.

В глубине души я всегда знал, что это лишь попытка оправдать мое импульсивное решение, продиктованное злостью; решение, которое, как я теперь понял, разрушило все. В один момент.

Почему я не позволил ей сказать то, что она так отчаянно пыталась сказать? Почему позволил своему надменному гневу лишить ее права на последнее слово?

И сейчас…

Каждая страница ее дневника убеждала меня в том, что она…

«Любовь. Настоящая любовь. Чувство, которого — признаюсь — я никогда не знала».

Это были ее слова. Она так часто повторяла эти признания в любви. «Мужчина моей жизни». Когда я читал ее размышления о моих слабостях, комплексах, о том, как ей были близки эти разочарования родом из детства… разве кто-нибудь «уловил» меня так, как получилось у Петры?

Я стоял на террасе, устремив взгляд в бесконечную темноту, и думал только об одном. Ты потерял единственного человека в этом мире, любившего тебя по-настоящему. И ты потерял ее, потому что сам убил эту любовь. Убил своей самоуверенностью, самодовольством. Ты привык делать больно. И наказывать, не разбирая обстоятельств.

Со страниц дневника она сообщала мне о том, что порывалась сказать еще тогда, — что роль агента Штази была ей навязана, это был жестокий шантаж, условия которого она приняла как единственную возможность вернуть сына. А я не дал ей шанса объяснить это.

Так же как объяснить и ужас вынужденной связи с Хакеном, и то, как она решилась на убийство ради того…

Ради того, чтобы быть со мной. И ради нашего ребенка.

Я свободна.

Мы свободны.

Наш ребенок.

Что с ним стало? Кто это был — мальчик, девочка? И скольку ему… или ей… сейчас? Боже, двадцать пять лет.

Я тотчас вернулся на кухню, схватил письмо от Йоханнеса, приложенное к посылке. В нем значился адрес электронной почты. Я поспешил в кабинет, включил компьютер и отправил ему сообщение:

«Буду в Берлине послезавтра. Мы можем встретиться?»

И подписался.

Потом перешел на сайт «горящих туров» и нашел дешевый авиабилет из Бостона в Берлин через Мюнхен. Вылет был завтра вечером, в половине девятого. На том же сайте я подобрал отель в районе Митте.

Митте. Бывший Восток. Некогда закрытая территория. И вот теперь…

Радар.

«Когда сигнал попадает на другой объект, обратно передается не сам объект. Скорее это образ объекта». Я позволил убедить себя этим постулатом, потому что, ослепленный яростью, обиженный изменой, обманом, предательством, видел перед собой лишь образ.

Но это было что угодно, только не «образ», и сейчас я это понимал, как никогда. Наша любовь не была иллюзией. Она была реальностью.

Теперь к чувству стыда примешивалась мысль: гордость — самая разрушительная сила. Она ослепляет нас, лишает разума, оставляя только надменную уверенность в собственной правоте и потребность защищать собственное «я». При этом мы уже не видим других интерпретаций сюжета, в котором живем. Гордость возносит на пьедестал, откуда тебя уже не сдвинуть. Гордость не дает тебе даже задуматься, почему кто-то умоляет выслушать его. Гордость заставляет тебя отмахнуться от единственного человека, который предложил тебе возможность настоящего счастья. Гордость убивает любовь.

Я сел за стол и снова уставился на некролог в газете, вглядываясь в лицо на фотографии, изуродованное трагедиями прошлых десятилетий. Эта страшная полоса ее жизни началась, когда у нее отобрали Йоханнеса, продолжалась в течение года на службе у Хакена, а кульминацией стало мое предательство.

Наш ребенок.

Я отдал ее в лапы этих иуд, когда она была беременна нашим ребенком.

Кто же из нас кто?

И как Петре удалось воссоединиться с Йоханнесом?

Наш ребенок.

Я летел в Берлин, чтобы разыскать нашего ребенка.

* * *

Я пытался заснуть, но безуспешно. Поэтому с первыми лучами рассвета прекратил разглядывать трещины на потолке своей спальни и встал. Собрал небольшую дорожную сумку. Проверил почту. Пришел ответ от Йоханнеса:

«Кафе „Сибил“. Карл-Маркс-аллее, 72. Фридрихсхайн. Завтра, 18:00. Доезжайте на метро до Штраусбергерплац, оттуда минут десять ходьбы. Не беспокойтесь, я сам вас узнаю».

Земля. Поля. Здания. Контуры большого города вдоль изогнутой линии горизонта. И онемевшие конечности после ночи, проведенной в узком кресле с вертикально поднятой спинкой.

Эти мысли и ощущения вернулись ко мне из прошлого, когда самолет заложил вираж и устремился на посадку. Только на этот раз с воздуха не просматривался главный берлинский ориентир, некогда деливший город на две части. Такое впечатление, будто волшебным ластиком этот суровый барьер стерли со всех карт. И что же теперь? Теперь под нами раскинулась метрополия во всем своем величии.

Мы приземлились в аэропорту Тегель. Когда я сел в такси и назвал водителю адрес отеля в Митте, тот не стал ворчать, что придется тащиться на Восток. Берлин был огромной стройплощадкой. Новые здания повсюду. Архитекторы будто старались утереть нос друг другу, соревнуясь в дерзости своих ультрасовременных замыслов. Я вдруг поймал себя на том, что смотрю на недавно открытый Hauptbahnof — огромный многоуровневый куб из стекла и стали, где с регулярностью метронома курсировали поезда. Впереди показалась нависающая махина телебашни на Александерплац. Мы были, наверное, в километре от нее. В какой-то момент мы пересекли границу, которой больше не существовало. О Стене уже ничего не напоминало. Две половины города как-то плавно слились в единое целое. Как будто этого монстра никогда и не было.

Александерплац. Все такая же сталинистская и брутальная, хотя кое-что изменилось. Второй этаж башни занимал фитнес-центр. Рядом — строящийся торговый комплекс. Сохранились и жилые многоэтажки времен ГДР — вроде тех, где жила Петра, когда переехала в Берлин, — но все они примоднились после реконструкции. Попытка сделать приятной главу эстетическую непривлекательность. Таксист свернул к отелю, и перед моими главами открылась широкая пешеходная зона с торговыми рядами, где мелькали те же названия брендов, что и в любом столичном городе мира. А мне сразу вспомнилось холодное зимнее утро 1984 года, когда я впервые совершил вылазку на «ту сторону». Александерплац была унылой и неприветливой, как сибирская степь; и я тогда подумал, что вот так выглядит жизнь в чрезвычайных ситуациях, когда не до красок и комфорта и уж тем более не до красоты.

А сейчас…

Здесь можно было делать шопинг.

Шопинг — великий барометр нашего времени.

Мой отель был супердизайнерским. Буйство фантазии, бордель в минималистском стиле. Что интересно, из окон открывался вид на бетонные красоты Александерплац, и можно было любоваться реалиями советской эпохи из интерьеров глянцевого журнала. Я принял душ. Времени у меня в запасе было несколько часов, и надо было как-то его убить. Я пошел бродить по окрестностям. Митте стал чем-то напоминать Сохо в Нью-Йорке. Интересные галереи. Интересные cafés. Интересные лофты. Дизайнерские бутики. Хипповые туристы. Модные кинозалы и театры в переулочках. Реконструированные жилые дома. Пахнет хорошим вкусом и деньгами.

Я бродил, слегка ошеломленный. Возможно, сказывался недосып. Как и то, что я до сих пор пребывал в шоке после того, что узнал в последние два дня; ожившее горе пришибло меня, я снова чувствовал себя маленьким — во всех смыслах этого слова.

Радикальное изменение городского пейзажа потрясало воображение, и, что вполне понятно и объяснимо, восточная часть Берлина уничтожала все что можно из своего прошлого. Даже район Фридрихсхайн — с его плотной застройкой советскими высотками — старался внести свежую струю в эти мрачные коробки, расцвечивая их яркими красками и оригинальными элементами отделки.

Выйдя из метро на станции «Штраусбергерплац», я не мог удержаться от мысли, что в одном из этих домов жил Йоханнес с приемными родителями из Штази, которым его вручили, как подарок, в годовалом возрасте. Я вспомнил, как Петра настаивала на том, чтобы жить по соседству — но в другом мире, — в Кройцберге, потому что там она была географически ближе к своему сыну.

Кафе «Сибил» резко выбивалось из общего настроя на обновление и казалось аномалией. Оно располагалось на первом этаже помпезного здания в стиле пролетарских дворцов, который был в почете у московских архитекторов 1930-х. Ретроинтерьер вызывал в памяти социалистические реалии 1955 года; нынешние владельцы заведения как будто попытались воссоздать атмосферу берлинского кафе времен «холодной войны». Писатель во мне тут же принялся делать мысленные пометки и мое внимание привлек уголок, отданный под сувениры эпохи коммунизма. За пластиковым столиком заговорщицки перешептывались четыре подружки-пенсионерки с суровыми лицами. Парочка скинхедов угрожающего вида обменялись приветствиями с одной из старушек. За кассовым аппаратом восседала толстуха с пышной прической, и казалось, что сидит она здесь вот уже лет тридцать. В самом углу я увидел парня довольно интравертного вида, в футболке Manga и яркосиней толстовке с капюшоном. Смазанные гелем волосы торчали острыми иглами, на коже сохранились следы подростковой акне, глаза выдавали постоянную погруженность в себя. Сейчас он был увлечен каким-то японским графическим романом. Видимо, что-то в тексте или картинках позабавило парня, потому что на его губах появилась полуулыбка, намекающая на осторожный и подозрительный подход к жизни.

Значит, это Йоханнес.

Он оторвался от книги, увидел, что я наблюдаю за ним, и сразу понял, кто я, поскольку смело кивнул мне. Я подошел и протянул ему руку. Он неохотно ответил самым слабым из рукопожатий и тут же отдернул руку.

— Я — Томас.

— Я знаю.

— Откуда?

— Я видел фотографию в ваших книгах.

— Ты читал мои книги?

— Не обольщайтесь.

— Я никогда не обольщался тем, что кто-то читает мои книги, поскольку они мало кому интересны. Могу я присесть?

Он кивнул, указывая на свободный стул напротив. Я заметил пустой стакан из-под пива, стоявший перед ним:

— Могу я купить тебе еще один?

Он пожал плечами, но все-таки согласился:

— Хорошо.

— Спасибо, что так быстро согласился встретиться со мной, — сказал я.

— Не могу сказать, что я в запарке.

— Ты студент?

— Вряд ли. Никогда не учился в университете.

— Это было твое собственное решение?

— В каком-то смысле, да. Если не учишься и плевать, как сдашь экзамены, обычно в университет ты не попадаешь. Но неужели вы проделали такой путь уж не знаю откуда, чтобы послушать о моих неудачах в учебе?

Он произнес все это ровно и монотонно. Я заметил и то, что он ни разу не посмотрел мне в глаза, его взгляд всегда был устремлен куда-то в сторону.

— Я хотел с тобой встретиться, — сказал я.

— Почему вдруг?

— Думаю, ты знаешь почему.

— Чувство вины?

И снова ни злости, ни надрыва в голосе.

— Да, это тоже отчасти объясняет, почему я здесь.

— Я читал дневники. Вы должны чувствовать свою вину.

— Я и чувствую.

— Если вам это интересно, она всегда говорила о вас.

— В самом деле?

— Вас это так удивляет?

— Да нет, просто… больше четверти века прошло…

— Это вы сдали ее ЦРУ?

Я замолчал, опустил глаза, а в голове стучало: я заслуживаю этого… и даже больше.

— Я не буду искать оправданий тому, что я сделал. Это была ошибка. И даже при том, что я не знал настоящую историю, пока не прочел дневники…

— Мама убила того парня. Я был впечатлен. Тем более что он был негодяем. Такой же болван из Штази, как тот тип, что пять лет держал меня под своей опекой.

— Ты пробыл с ним всего пять лет?

— Всего пять лет? Да для меня это была целая жизнь. Впрочем, вряд ли вам интересна эта история.

— Почему ты так думаешь?

— Лучше… про дневники. Они действительно тронули вас?

— Ты удивлен?

— Я вас совсем не знаю.

— Ну, кое-что уж точно знаешь.

— Я знаю то, что рассказывала про вас мама. Знаю, о чем она писала в дневниках. Я знаю, что вы сделали. Знаю, чего ей это стоило.

— И чего же?

— Это другая история.

— Как ей удалось вернуть тебя?

— Вы очень прямолинейный. Все американцы такие?

— Тот, что сидит перед тобой, — да. Так как же она тебя вернула?

Мне ужасно хотелось спросить: «Есть ли у тебя брат или сестра?» Но некоторая отстраненность и даже рассеянность Йоханнеса смущала меня. Тем более что на мой последний вопрос он ответил так:

— Вы разве не собирались заказать мне пива?

Я поднял руку. Подошла официантка. Йоханнес попросил «Хефевайцен». Я сказал, чтобы несли два. Когда официантка отошла от столика, он очень долго смотрел прямо перед собой, ни разу не взглянув на меня. Наконец он произнес:

— Яне хотел этого делать.

— Встречаться со мной?

— Посылать вам дневники. Но мама настояла. Это была ее последняя просьба. И она взяла с меня обещание, что я это сделаю.

— От чего она умерла?

— Рак.

— Долго болела?

Он покачал головой, потом добавил:

— Но она продолжала курить до самого конца, так что можно восхититься силой ее убеждений.

— Так это был рак легких, рак горла?

— Это был рак, вызванный радиацией, которую она получила в тюрьме. Или, по крайней мере, так думали врачи, поскольку около сотни других узников Хохеншонхаузена, находившихся там примерно в то же время, что и мама, умерли от разных видов рака крови. Мама говорила, что когда ее арестовали в первый раз, то фотографировали в специальной комнате, а после этого у нее остались красные ожоги. Радиация. Она незаметна. Эти негодяи думали, что пометят своих подопечных изотопами, а потом будут отслеживать их перемещения. Прямо как в плохом кино про сумасшедшего ученого. Все, кто получил дозу в Хохеншонхаузене, либо уже умерли, либо на подходе. Мама была одной из последних.

— Мне очень жаль.

— В самом деле?

— Ты даже не представляешь.

Молчание. Потом:

— Недавно я столкнулся на улице с моими другими «родителями». Им уже за шестьдесят. Все еще вместе. По-прежнему такие же сухари. Двадцать пять лет их не видел. С тех пор, как мама забрала меня. Они шли прямо мне навстречу. Я еле заметно улыбнулся им. Они прошли мимо, даже не узнали меня.

— Это тебя удивило?

— Это меня порадовало. Потому что когда я был с ними, то не знал, что моя настоящая мама заперта где-то…

— Твоя мама опять попала в тюрьму после того…

— После того, что вы сделали? Конечно. Сначала она была в тюрьме, потом ее отправили в Карл-Маркс-Штадт, в ссылку. Этот город — наша Сибирь. Но вы перебили меня. Пять лет с теми людьми, которые считались моими родителями. Они были очень строгими. Я должен был называть своего нового отца «сэр». Моя «мать» тоже была офицером Штази и нежностью не отличалась. Или, по крайней мере, насколько я помню из того времени. По правде говоря, я помню очень мало, разве только то, что мои «родители» всегда были холодны со мной, официальны. Но… с самого начала я думал, что они мои настоящие родители. И мне казалось, что так и должны вести себя родители. Однажды какие-то люди в штатском пришли к нам домой — мы жили неподалеку отсюда, во Фридрихсхайне. С ними были двое полицейских. Один из мужчин заговорил с моим «отцом». Потом со мной. Он сказал, что хочет отвезти меня куда-то, чтобы я встретился с одной женщиной, которая мечтает познакомиться со мной. Все это было как-то странно. Мои «родители» стояли рядом, ничего не говорили, и один из тех, что в штатском, шикнул на них, а другой вручил им пачку бумаг… На самом деле они говорили моим «родителям», что те получили меня незаконно. И еще им было известно, что в своей «профессиональной деятельности» они совершили множество преступлений против человечности.

Он сделал паузу, и на его губах вновь появилась эта полуулыбка.

— Я слишком много говорю? — спросил он.

— Вовсе нет.

— Обманываете. Я знаю, что много болтаю. Учителя всегда жаловались на меня. Мои друзья то же самое говорят, хотя друзей у меня немного. Дитрих тоже постоянно ворчит.

— Кто такой Дитрих? — спросил я.

— Мой босс.

— Где ты работаешь?

— В книжном магазине недалеко отсюда. Вот уже семь лет. Мы специализируемся на комиксах, графических романах. Особенно японских. Манга.

— Мы ушли от разговора о том, как тебя вернули матери.

— Вы действительно хотите это послушать?

— Хочу.

— Мои так называемые родители — когда до них дошло, о чем говорят эти люди в штатском, хотя сам я ничего не понимал, — так вот, моя «мать» заплакала. «Отец» — как его имя, неважно — слушал их молча. Тот человек, который заговорил со мной — он был очень добрым, — спросил:

«Ты хочешь увидеть свою настоящую маму, Йоханнес?»

«Но вот ведь моя мама», — сказал я, показывая на женщину, которая до сих пор играла эту роль. И тут она разрыдалась. Громко. Муж утешал ее. Просил взять себя в руки.

«Нет… Клаусы опекали тебя, пока твоей маме нездоровилось. Но сейчас ей намного лучше, и она хочет встретиться с тобой».

«Но… это мои родители».

Даже мой «отец» — позже я узнал, что он помогал разрабатывать новаторские методики психологических пыток против диссидентов, — не сдержал слез, когда услышал это.

«Вот что я тебе скажу, — продолжал тот человек. — Давай мы поедем и познакомимся с твоей настоящей мамой, а там посмотрим, как тебе понравится».

Они привезли меня в какой-то дом — он был похож на школу, — и там была большая игровая комната. Помню, я зашел туда вместе с этим человеком, и нас встретила женщина, очень добрая. Она угостила меня соком и спросила, во что я больше всего люблю играть. Я сказал, что мне нравится собирать пазлы. Она принесла коробку. Кажется, это был пазл с Бранденбургскими воротами — из крупных деталей, как раз для малышей. Я устроился в углу и долго собирал картинку. Когда я поднял голову, то увидел, что женщина наблюдает за мной. У нее были короткие волосы. Кажется, она уже тогда была очень худой. Но я посмотрел на нее, и она мне улыбнулась. Я улыбнулся в ответ. Я не очень хорошо помню, что было дальше… но когда мама умирала несколько недель назад, я спросил у нее, что было в тот день, когда она впервые увидела меня после пяти лет разлуки, и она сказала, что изо всех сил старалась не расплакаться. Она очень боялась испугать меня. Но она справилась и даже помогла мне собрать пазл. А потом она рассказывала мне, как я родился, как мой папа писал рассказы, а она пела мне песни на ночь и… Я не помню ничего этого. Но мама пересказывала все так подробно, будто это было вчера. Она сказала, что, чем больше мы говорили в тот первый день, тем больше я проникался к ней доверием. В какой-то момент я устал и положил ей голову на плечо. Она сказала, что даже те мужчины в штатском — а все они были из БНД — не могли сдержать слез. Они оставили нас в этом доме на несколько дней, чтобы я мог привыкнуть к ней. Но я сразу поверил, что это моя настоящая мама, — может, потому, что она была такой доброй и нежной со мной. Потом, примерно черев неделю, они разрешили маме привезти меня домой.

— И дом был…

— В Пренцлауэр-Берге. Та же квартира, где они жили с моим отцом. После его смерти и ее выдворения из страны квартиру отдали другим людям. Но когда Стена рухнула и маме уже не нужно было отбывать ссылку в Карл-Маркс-Штадте, она развила бурную активность. Это я слышал от ее друзей после похорон. Буквально через неделю после крушения ГДР мама нашла очень толковых юристов в Западном Берлине, которые помогли вернуть меня. И Клаусы даже не посмели ничего возразить. Адвокаты и квартиру вернули. Когда пять лет назад у нее начались проблемы со здоровьем, они выхлопотали для нее государственную субсидию, положенную ей как жертве радиации, полученной в политической тюрьме. Неплохие деньги. Кажется, около ста тысяч евро. Мама купила квартиру для нас, для меня. Она сказала, что хочет оставить мне что-то вроде наследства. Кое-что отложила… у нее было бесплатное медобслуживание и маленькая пенсия. Но она уже не могла работать, поэтому все накопления разошлись за пять лет болезни. Но даже при этом она настаивала, чтобы пару раз в год мы куда-нибудь выезжали. Лондон. Париж. Стамбул. Неделя на Сицилии. Неделя в Марракеше. Мы путешествовали скромно. Но все равно успевали все посмотреть. Она говорила, что в молодости, когда из ГДР никуда не выпускали, у нее была мечта — свободно путешествовать по миру. «Как мой Томас». Это ее слова. «Как мой Томас».

Я опустил голову и ничего не сказал.

— Но я опять очень много говорю, ja? Вот и Дитрих жалуется. «Ты не можешь остановиться, Йоханнес. Говоришь все подряд, что только в голову взбредет. А заткнуться вовремя не получается».

— Для меня это совсем не проблема.

— Это потому, что вы чувствуете свою вину. Когда мама попросила меня отослать вам дневники, я сказал: «Зачем? Ты хочешь, чтобы спустя все эти годы этот человек страдал от своей вины?». И она ответила: «Нет, просто я хочу, чтобы он знал, сколько ошибок я совершила».

— Твоя мама никаких ошибок не совершила. В отличие от меня.

— Тогда что вы здесь делаете?

— Встречаюсь с тобой.

— Вы проделали такой долгий путь только ради встречи со мной?

— Как бы тебе это сказать? Ты был такой важной частью нашей жизни в то время. Твоя мама очень страдала от разлуки с тобой. Все, абсолютно все в ее жизни было подчинено тому, чтобы вернуть тебя.

— Я знаю. Я читал дневники.

— И что ты думал, когда читал их?

— Что я думал? Я думал: «Мама, ты была сумасшедшей, столько сил потратила на меня». Кто я — простой парень, который работает в книжном магазине. Я постоянно читаю мангу. У меня почти нет друзей. Девушки тоже нет. И один психиатр сказал нам с мамой, что у меня какое-то маниакальное расстройство, поэтому я все время говорю.

— Твоя мама любила тебя больше жизни.

— Да, и это было ее проблемой. Так же как и любовь к вам.

И снова я промолчал.

— Это больно, да? — спросил он.

Я лишь пожал плечами.

— Скажите мне правду. Вам больно?

— Да. Больно.

— Хорошо, — сказал он все тем же монотонным голосом. — Пойдемте. Я покажу вам, где она жила.

Когда мы вышли на Карл-Маркс-аллее, мимо как раз проезжало свободное такси. Йоханнес сказал, что глупо швырять деньги на то, чтобы кто-то нас подвозил. Но у меня голова шла кругом, джетлег смешался с откровениями Йоханнеса, его невероятной прямотой и глубокой странностью, которая позволяла ему обходиться без политеса и говорить в глаза все, что он думает. Что меня особенно напрягало, так это его способность зреть в корень и выражать правду так, как он ее понимает. И его правда, хотя и в высшей степени субъективная, была основательной и весомой.

Я уговорил Йоханнеса позволить мне прокатить нас на такси. По дороге он сказал мне, что очень скоро надеется открыть собственный книжный магазин комиксов и графических романов. Он даже подобрал помещение — на Пренцлауэр-аллее, между Мариенбургерштрассе и Кристбургерштрассе. В пяти минутах ходьбы от его квартиры на Яблонскиштрассе.

— Пренцлауэр-Берг заселен сплошь молодой буржуазной богемой. Аудитория для комиксов и графических романов — то, что надо. Если мне удастся взять в банке небольшой кредит…

— Сколько ты сейчас зарабатываешь?

— Примерно двести пятьдесят евро в неделю, минус налоги. На руки выходит, может, сто восемьдесят. Но, спасибо маме, мне не приходится снимать квартиру. А на себя я мало трачу. Мне удается откладывать по пятьдесят евро в неделю. Сейчас у меня, наверное, тысячи четыре уже есть. Если еще взять кредит на пятнадцать…

— И каким ты видишь свой магазин?

— Самым крутым в городе. Площадью метров пятьдесят. Арендодатель готов уступить мне за тысячу в месяц, это недешево. Но я тут прикинул… Если мне удастся сделать этот магазин лучшим в Берлине, то можно будет зарабатывать больше трех тысяч в неделю.

— И ты будешь сам себе хозяин.

— Вот именно. Это же совсем другое дело. Не надо пресмыкаться перед каким-то пигмеем, который ни черта не смыслит в манге и занимается этим бизнесом только потому, что графические романы хорошо продаются. Но у него нет любви к тому, что он продает. Так мама говорила про ваши книги — что все они написаны с любовью.

— Правда? Она так говорила?

— Любовь к творчеству, любовь к путешествиям, любовь к тому, чтобы сбегать куда подальше.

— Да, набегался я в жизни немало.

— Она тоже так говорила.

Яблонскиштрассе была улицей солидных жилых домов, но все фасады были разрисованы граффити, что стало, похоже, неотъемлемым компонентом берлинского ландшафта. Хотя большинство зданий подверглось «архитектурной пластике», некоторые так и остались в эпохе ГДР, словно не желая с ней расставаться. Дом Йоханнеса был из таких. Потускневший коричневатый фасад. Грязные окна, некоторые с разбитыми стеклами. Парадная дверь, свисающая с петель. В подъезде запах бетона и плесени.

— С каждого из нас просят по три тысячи за ремонт фасада и подъезда, — сказал он. — Но ни у кого из тех, кто здесь живет, нет таких денег.

Его квартира находилась на самом верху. Я подошел к двери, готовясь к худшему. Полный хаос. Гора грязной посуды в раковине. Туалет, не мытый месяцами. Несвежая одежда повсюду. Протухшая еда в холодильнике.

Лестница, по которой мы поднимались на четвертый этаж, подкрепляла мою уверенность в предстоящем зрелище. Она была недокрашена и плохо освещена единственной лампочкой, которая явно не справлялась с задачей.

Но когда я переступил порог квартиры… Йоханнес, должно быть, как и я, полагал, что порядок — это единственный способ противостоять мировому хаосу. Половину квартиры — небольшой по площади, метров пятьдесят, — занимала гостиная, обставленная самой необходимой мебелью. Здесь стояли простой современный диван черного цвета и кресло, которое Йоханнес нашел (к восторгу матери) на помойке возле мебельного шоурума. У обоих предметов были сломанные пружины и плохая обивка, но Йоханнес знал одного парня, который работал на мебельной фабрике, и тот всего за сто евро отремонтировал и диван, и кресло. Йоханнес назвал эту сумму с особой гордостью, с какой рассказывал и про рисунки манга на стенах. Все они были без рамок. «У меня нет таких денег», — объяснил он. Но все были прикреплены к стенам одинаковой клейкой лентой, которая создавала эффект рамки. Что еще более удивительно, все рисунки были развешаны безукоризненно ровными рядами, на одинаковом расстоянии друг от друга, и ни один не выбивался из общего строя.

Я оглядел комнату, простую кухню и стопки графических романов, сложенных в алфавитном порядке на полках. Йоханнес показал мне свою спальню, где стояла простая, аккуратно застеленная кровать. Похвастался своей богатой коллекцией дисков с записями каких-то странных скандинавских групп хеви-метал. Потом он толкнул другую дверь и сказал:

— Здесь работала и спала мама.

То, что я увидел, когда дверь распахнулась внутрь, потрясло меня. Комната была не больше семи квадратных метров. Петра спала на узкой кровати, которая занимала одну стену. Напротив стоял такой же простой письменный стол, облицованный белым шпоном, на нем — устаревший компьютер. Но тут мой взгляд переместился на книжные полки над ее рабочим столом. На двух балках длиной футов по шесть были расставлены все четырнадцать книг, что я написал. Оригинальные версии на английском языке и их последующие переиздания в бумажном переплете занимали верхний ярус. Внизу теснились переводы на немецкий, французский, итальянский, греческий, польский, шведский и финский языки.

Рядом стояли четыре толстые папки, на корешках которых было выведено: «Т.Н.: Журналистика». Открыв одну из них, Йоханнес показал мне подшитые статьи, которые я писал в течение последних двадцати лет для «Нэшнл Географик», «Нью-йоркского книжного обозрения» и литературного приложения «Таймс».

Как ей удалось отследить все эти публикации? И почему, почему ей было не все равно?

Как только в моей голове пронесся этот безумный вопрос, я инстинктивно потянулся к спинке стула и тяжело опустился на сиденье, зарыдав в голос. Я больше не мог держать это горе в себе.

Все эти годы… когда мне так хотелось увидеть ее, когда я уговаривал себя, что все осталось в прошлом и не стоит к нему возвращаться, нельзя открывать этот ящик Пандоры…

Все это время, когда я втайне страдал по ней, оплакивал все, что между нами было, что я нашел и потерял, те беды, что я навлек на нее своим предательством…

Все это время… она была рядом. Со мной. Следила за моими успехами, моей карьерой, собирала мои книги на всех языках, какие только могла достать, отслеживала мои журналистские публикации, чтобы всегда быть в курсе, чем я занимаюсь, что у меня на душе, что беспокоит в профессии, что я думаю и пишу о мире и жизни.

Когда я увидел эти тщательно подобранные статьи и книги — мое скромное литературное наследие, все, что останется после меня, — мне в голову пришла очень простая мысль, но она захватила меня и уже не отпускала.

Она любила меня. А я этого не разглядел.

Йоханнес сидел на краю кровати и взирал на мои слезы с холодным безразличием. Когда я наконец успокоился, он сказал:

— Когда-то я вас ненавидел. Каждый раз, когда мама тратила последние деньги на одну из ваших очередных книг, каждый раз, когда из Нью-Йорка, Лондона или Лиссабона приходила посылка с вашим новым опусом — а она ведь собирала и все эти чертовы переводы, — она садилась там, где сейчас сидите вы. И делала то же, что сейчас делаете вы. Она плакала.

Он поднялся и достал что-то с верхней полки. Пухлый манильский конверт. Он швырнул его на стол прямо передо мной. На конверте было написано мое имя. Ее рукой.

— Мама сказала, что, если однажды вы все-таки приедете в Берлин — и только если физически будете здесь, — я должен отдать вам это. Но вы можете прочитать это где-нибудь в другом месте. Мне совсем не хочется торчать тут с вами.

Он направился к двери. Я взял конверт и последовал за ним. Он открыл входную дверь. Я вышел за порог, с конвертом под мышкой.

— Я виноват, — прошептал я. — Мне очень… жаль.

Йоханнес уставился куда-то вдаль. И сказал:

— Кому ж не жаль.

Глава вторая

МОИ ЛЮБИМЫМ ТОМАС.

Ну вот. Наконец-то. Enfin. Endlich[113].

Знаешь, все-таки немецкий синоним звучит лучше. Endlich — в конце концов. Что так и есть. Письмо, которое мне следовало бы написать много лет… нет, десятилетий… назад. Но я все откладывала по разным причинам. Какие-то были очень сложные. Какие-то — слишком личные. А какие-то — просто будничные.

Endlich.

С чего же начать?

Наверное, с фактов.

Вот уже пять лет как я заложница рака крови. Медицина придумала ему замысловатое название: Пре-В-клеточный острый лимфобластный лейкоз. За шестьдесят месяцев я, конечно, начиталась всякого об этой болезни, которая, похоже, отправит меня на тот свет раньше, чем хотелось бы. Существует около двух десятков разных толкований, но недавно я нашла в Сети вот какое (специально привожу его, поскольку, как мне кажется, оно все объясняет):

«Острый лейкоз характеризуется ускоренным ростом незрелых кровяных клеток. Их переизбыток приводит к тому, что костный мозг перестает вырабатывать здоровые кровяные клетки. При острой форме заболевания требуется немедленное лечение в связи с быстрыми темпами накопления злокачественных клеток, которые попадают в кровеносную систему и разносятся по всем органам».

Я даже усмехнулась про себя, когда читала про незрелые кровяные клетки, которые и вызвали весь этот хаос в моем организме. Видимо, он поселился во мне где-то лет в двадцать, когда я сама была слишком незрелой в своих взглядах на мир.

Или я просто хватаюсь за подходящую метафору?

На том же сайте я прочитала о причинах возникновения лейкемии:

«Болезнь возникает не только из-за генетических факторов, на нее также влияют внешние причины, в том числе воздействие радиации…»

Разумеется, выкуривая ежедневно по две пачки сигарет на протяжении последних тридцати лет, я не слишком помогла себе. Но радиация… не зря в криминальных романах ее называют оружием-невидимкой. Я рассказывала тебе о том, как меня «фотографировали» в Хохеншонхаузене во время моего первого ареста. После депортации из Западного Берлина в 1984 году меня опять отправили туда же — не то чтобы мне сказали, в какую тюрьму я попала, но по предыдущему опыту я уже могла сама догадаться, что это Хохеншонхаузен. А причина моего ареста была связана с гибелью их любимого герра Хакена. В Штази были уверены, что именно я его прикончила. Когда БНД и американцы передали меня обратно в Штази — и это после того, как я умоляла их предоставить мне политическое убежище (но, как сказал один из твоих соотечественников, «один раз мы уже это сделали, и вот что получилось»), — те сразу отправили меня за решетку по подозрению в убийстве. Все дело в том, что я так мастерски замела следы — и Хакен не оставил никаких свидетельств нашей встречи в Гамбурге, — что им нечего было предъявить мне. Конечно, они опять взялись за свои излюбленные психологические пытки — лишали меня сна, мучали допросами по восемнадцать часов в сутки. Но с той самой минуты, как меня заперли в камере, я знала, что у меня есть козырь. И этот козырь — мое молчание. Если бы я призналась в убийстве — всё, я была бы обречена. Мне светило пожизненное заключение. Кошмар до конца моих дней. А молчание давало мне шанс, потому что у них действительно не было ничего против меня.

Вот такую тактику я выбрала, и эта война нервов, которая продолжалась в течение пяти месяцев моего заточения в Хохеншонхаузене, шла, конечно, не на жизнь, а на смерть. Каждые три дня меня водили «фотографировать». И всякий раз я возвращалась в камеру с красными рубцами на спине.

Радиация.

Но я все-таки оказалась сильнее. Они отчаялись выбить из меня признание. Правда, сказали, что теперь у меня нет никакой надежды на воссоединение с Йоханнесом. Но ты должен знать, что случилось со мной в самом начале моего заточения. Я была беременна — недель шесть — восемь — нашим ребенком. В тюрьме меня сразу отправили на медосмотр. Кровь и моча показали беременность. Поскольку они знали из отчетов Хакена, который доложил о моей «связи», что отец ребенка — ты, они стали действовать. Однажды меня привели в тюремную больницу. Я потребовала объяснений. Они сказали, что это еще один обычный осмотр. Я почувствовала неладное. Потребовала вызвать главного врача. Требовала адвоката. Требовала…

Но вдруг в кабинет ворвались два медбрата. Когда я попыталась вырваться, они скрутили меня, а дежурный врач сделала укол, от которого я потеряла сознание.

Очнулась через несколько часов, привязанная к больничной койке. По боли между ног я догадалась, что они сделали со мной, пока я была под анестезией. Врач — ее звали Келлер — подошла ко мне и с улыбкой объявила:

— Мы выскребли из вас эту капиталистическую заразу. Навсегда.

В этот момент я поклялась, что когда-нибудь уничтожу эту женщину. Так же, как уничтожила Хакена. И еще я твердо решила узнать имена людей, которым отдали Йоханнеса, и тоже разрушить их жизнь. Мне страшно признаваться в этом сейчас. Но хоть я и простила Юдит — понимая, что она сделала это из-за собственной слабости, из страха, не выдержав их давления, — я отказывалась прощать тех, кто позволил системе совершать преступления. Сейчас, на смертном одре, я могу признаться: я ни на мгновение не пожалела о том, что расправилась с Хакеном. Он медленно убивал меня своей жестокостью, и я знала, что, когда поступит приказ устранить меня, он его исполнит не задумываясь. Думаю, Штази не расправилась со мной только потому, что американцы и БНД знали о моем существовании. Даже при том, что они депортировали меня обратно, мое «самоубийство» выглядело бы подозрительным. Гораздо эффективнее было сломать меня психологически. Лишить ребенка, нашего с тобой ребенка, которого я так хотела. А потом сослать в самый унылый уголок нашей унылой республики — Карл-Маркс-Штадт.

Карл-Маркс-Штадт был типичным промышленным центром. Ни своего лица, ни обаяния, ни культуры. Но там был филиал DDR Rundfunk — государственной радиостанции, — куда меня взяли редактором литературных программ. Мне нашли крохотную квартирку. Я начала встречаться с коллегой — тихим скромным парнем по имени Ганс Шигула, которого тоже выслали из Берлина, только в его случае — за пропаганду фри-джаза и еще за то, что однажды он включил в свою программу музыку Штокхаузена. Ганс был старше меня, ему было за пятьдесят, разведенный, начитанный, порядочный. Он скрашивал мое одиночество. Особенно в первое время, когда я только приехала в Карл-Маркс-Штадт и пыталась оправиться после того, что они сделали со мной в тюремной больнице. Мне было очень трудно пережить потерю нашего ребенка, и я понимала, что единственный выход — постараться вычеркнуть это из памяти.

Наверное, ты думаешь, что я ненавидела тебя за то, что ты сделал со мной. Да, были такие моменты — особенно в первые дни, когда меня вернули обратно в Восточный Берлин, и в те долгие месяцы заточения, и после насильственного аборта, — когда я действительно ненавидела тебя. Но, если честно, любовь моя, больше всего я ненавидела себя за то, что мне не хватило смелости сразу рассказать тебе все. Что делать — таково уж мое происхождение, я выросла в такой социальной среде, которая учила скрытности и не поощряла откровенность. Я всегда видела — и чувствовала — твою глубокую любовь ко мне. Но я не могла довериться тебе безоговорочно. Я почему-то думала, что, если откроется вся правда, ты обвинишь меня в предательстве и сбежишь. И вышло так, что, утаив от тебя главное — что Хакен постоянно шантажировал меня сыном, — я сама все разрушила. Уверена, что на твоем месте я бы отреагировала точно так же. И все эти годы я живу единственной надеждой, что ты не слишком страдаешь от чувства вины, хотя в каждой из твоих книг (а я прочитала их все) ты упоминаешь о том, что жизнь — это коллекция грустных воспоминаний, которые мы стараемся спрятать подальше. В твоих недавних работах я находила и намеки на то, что твой брак оказался не слишком удачным, и чувствовала, что рана нашего прошлого так и не затянулась.

А что до меня… спасибо Гансу. Он сделал мою жизнь в Карл-Маркс-Штадте почти сносной. Потом пала Стена. Как только открылась дорога на Запад, я буквально пешком дошла до Кройцберга и забрала свои дневники, спрятанные в подвале моего бывшего дома, а еще мне удалось найти блестящего адвоката по гражданским делам, Джулию Кох.

Она взялась за мое дело сразу, как только я рассказала ей всю правду про Йоханнеса, которого у меня отобрали. Думаю, Джулия решила, что мое дело будет показательным — продемонстрирует всю жестокость Штази и поможет привлечь этих подонков к ответственности. Уже через шесть недель ее неустанных разоблачений и давления на власти Клаусы — чета, которой «отдали» Йоханнеса, — были публично заклеймлены местной прессой. Это было своего рода cause célèbre[114], поскольку подключились и другие свидетели, подтвердившие, что супруги Клаусы были среди самых жестоких и мстительных следователей Штази. И тот факт, что они с радостью усыновили ребенка, насильно отнятого у женщины, ложно обвиненной в политическом преступлении, усугубил их вину… насколько мне известно, их выселили из квартиры во Фридрихсхайне, и я слышала, что они закончили свою карьеру мелкими клерками в местной налоговой службе.

А та врачиха, что сделала мне аборт и с удовольствием сообщила об этом… мой адвокат добрался и до нее. Как только ее имя было предано огласке, еще тридцать женщин — все бывшие узницы Хохеншонхаузена — подтвердили, что им тоже были сделаны насильственные аборты и даже стерилизация. В результате врач была лишена лицензии, а спустя полгода ее автомобиль упал с моста в реку под Берлином, когда она была пьяной за рулем.

Не могу сказать, чтобы я испытала бурную радость, узнав о ее смерти. Все эти люди, которые совершали злодейства по отношению к другим, должно быть, оправдывали свои поступки, прикрываясь фразами «Я всего лишь выполнял приказы», или «Мне сказали, что это необходимо для блага родины», или «Система сделала меня таким». Мы как будто верим, что, уничтожив целую расу, или поставив «антифашистский кордон», или засадив за решетку любого, кто подаст голос против системы, сможем решить проблемы своей страны. Но стены рушатся. Системы сами себя дискредитируют. Коммунистическая реальность доказала свою нежизнеспособность. А конвейер жизни продолжает свое движение вперед.

Недавно, когда я еще могла ходить, я попросила Йоханнеса отвезти меня к Бранденбургским воротам. Со времен своей молодости я помню, что Стена всегда была там, прямо перед церемониальным въездом. Отсюда мы могли видеть руины Рейхстага и зеленый уголок Тиргартена. Как все это было рядом и как безумно далеко. Запретная планета, куда вход нам был запрещен.

Потом Горбачев решил, что хватит кормить нашу маленькую республику. Все разваливалось, и центр уже не мог сдерживать это падение. И в результате…

Теперь каждый может пройти через Бранденбургские ворота.

И вот я стояла там, всего две недели назад, со своим сыном. Сыном, которого у меня отобрала система, олицетворяемая Стеной. Йоханнесу сейчас двадцать восемь. Он замечательный и одаренный молодой человек, хотя люди находят его странным, не похожим на других. Да, он одиночка. Он живет в собственном мире — мире комиксов, графических романов и японских карикатур, и это не имеет никакого отношения к сегодняшней реальности. Но разве это плохо, что он такой? У него мало друзей, а девушки так и вовсе нет. Зато он хороший человек. И очень хороший сын. Всякий раз, когда я смотрю на него, я вспоминаю тот ужас, который пережила в разлуке с ним, и чудесное Провидение, которое вернуло нас друг другу. Прошло больше двадцати лет с того момента. Он до сих пор говорит, что почти ничего не помнит о тех пяти годах, что прожил без меня, с «теми» людьми. И у него не осталось никаких воспоминаний о ГДР.

— Что, здесь действительно была стена? — спросил он, держа меня за руку у Бранденбургских ворот.

— Ты же знаешь, что была, — ответила я. — Я тебе столько раз говорила, да ты и в школе это изучал.

— Но ведь от нее ничего не осталось.

— С ней было связано слишком много ужасов, чтоб ее оставлять.

— Но все равно надо было сохранить хоть что-то, — сказал Йоханнес, — просто чтобы люди помнили, насколько это было страшно.

Я не смогла бы выразить это лучше, чем он. Меня так тронули его серьезные рассуждения. Но с годами он поймет другое: если мы по-прежнему будем смотреть на стены, которые разделяют нас, держат нас взаперти, мы будем испытывать страх перед тем, что они олицетворяют. Возможно, это и есть самый сложный вопрос нашей жизни. Должны ли мы все время смотреть только вперед, к чему нас бесконечно призывают? Или все-таки стоит сохранить какие-то следы из прошлого — пусть болезненные и трагические — как напоминание о том, что бывают в жизни моменты глубоких потрясений, которые полностью нас перекраивают? Надо ли захлопывать дверь перед призраками, которые до сих пор преследуют нас?

Я так хотела этого ребенка. Я знаю, что не должна была втайне от тебя соскакивать с таблеток. Да, если бы только мне хватило смелости рассказать тебе обо всех своих призраках…

Но я этого не сделала. Потому что — и я понимаю это только сейчас — не считала себя достойной счастья быть с тобой, той жизни, которая могла у нас сложиться. Наверное, это было самое трудное для меня в последние тридцать лет. Знать, что ты мой единственный мужчина, что никогда и никого я не любила так, как тебя. Знать — и эту печаль я унесу с собой в могилу, — что с тобой я испытала восхитительный миг счастья.

Но если мы не можем удержать это мгновение, оно и остается всего лишь мгновением. А жизнь подчиняется безжалостной логике, и ее поступательное движение неумолимо, как и бег времени. Пока оно не истекает для тебя.

Думать о том, что уходишь из жизни в пятьдесят с небольшим… я вспоминаю тех палачей, которые испытывали на мне радиационные пушки, приближая мою смерть.

Но через пятьдесят лет — когда их тоже не будет, когда болезни и старость заставят их покинуть этот мир — вспомнит ли кто-нибудь о том, что секретный аппарат исчезнувшего государства когда-то использовал радиацию для маркировки политических заключенных, обрекая их на смерть от рака крови? Вспоминают ли сегодня люди о последствиях применения горчичного газа в Первую мировую войну? Или о вспышках тифа в окопах? Может быть, в 1910 году в Берлине у какой-то другой женщины несправедливо отобрали годовалого сына и так и не вернули (в отличие от меня)… и она так и не пережила эту разлуку? Кто расскажет ее историю сегодня? Никто. Потому что ее родные, друзья, коллеги, соседи, люди, с которыми она росла, кузены, с которыми она встречалась раз в год, старичок, у которого она каждое утро покупала газеты, уже давно ушли из жизни. Но я думаю о той боли, что она несла в себе, и о личной боли каждого, кто жил с ней в одно время. Все они, как и мы, боролись, страдали, любили — в то мимолетное мгновение, которым была их жизнь.

Но смерть стерла с лица земли целое поколение. А боль, которую они несли? Исчезла. Забыта.

Я не считаю свою жизнь несчастливой. Наоборот… Ганс переехал вместе со мной из Карл-Маркс-Штадта и вернулся на радио, в теперь уже единой Германии. Хотя в Берлине мы жили в разных квартирах — поначалу я думала, что Йоханнесу нужно дать время привыкнуть, да и нам с Гансом было проще без общего быта, — мы оставались парой до самой его смерти от рака поджелудочной железы два года назад. Была ли это любовь? Не могу сказать. Но он был моим любовником, моей опорой. Когда моя болезнь вовсю заявила о себе, это он настоял на том, чтобы я снова обратилась к своему адвокату-ротвейлеру, Джулии. Она добилась для меня государственной субсидии. Небольшой, но хватило, чтобы купить Йоханнесу квартиру, и теперь я могу умереть, зная, что мой сын не останется без крыши над головой до конца своих дней.

И вот как раз о Йоханнесе я бы хотела поговорить с тобой, любимый. Теперь, когда Ганса нет и я скоро уйду, он останется совсем один в этом мире.

Хотя он вполне может себя обеспечивать, он практичный и хозяйственный, умеет стирать и заправлять постель, я боюсь, что он останется без друзей. В полной изоляции. В одиночестве.

Поэтому, если только это возможно, я попрошу тебя об одном: стань ему другом. Ему нужен кто-то, с кем он может поговорить, посоветоваться, на кого он может опереться. Если ты читаешь это письмо, значит, ты проделал весь этот путь из Мэна до Берлина, потому что у нас осталось много недосказанного. И потому что боль утраты никуда не ушла.

Мне, конечно, следовало написать тебе много лет назад. Я мечтала об этом, но так же и гнала эту мечту. Потому что мне было стыдно за свой обман. И я думала, что не заслуживаю прощения. Мы ведь все одинаково нелепые, не так ли? Держимся за свои страхи, агонии и маленькие драмы и отгораживаемся ими от того, чего так хотим и на самом деле заслуживаем.

Любить тебя. Быть любимой тобой. Какое счастье. Я заслуживала тебя. Ты заслуживал меня. Был момент — и вот уже его не стало. И я по-прежнему думаю о нас и плачу тихими слезами.

Ich liebe dich. Damals. Jetzt. Immer.

Deine Petra.

Глава третья

Ich liebe dich. Damals. Jetzt. Immer.

Я люблю тебя. Тогда. Сейчас. Всегда.

Deine Petra.

Твоя Петра.

Я уронил письмо на стол и очень долго сидел не двигаясь. Было глубоко за полночь. Чуть раньше я поужинал один в Пренцлауэр-Берге. Прошелся по модерновым улочкам вокруг Кольвицплац, мимо дома 33 по Рикештрассе, где когда-то жила Юдит и куда двадцать шесть лет назад я пришел за фотографиями сына той женщины, которая стала любовью всей моей жизни. Женщины, которую предала другая женщина. А потом и я тоже. Потому что решил, что она предала меня.

Но на самом деле я предал себя.

Petra. Meine Petra.

Письмо так и оставалось в запечатанном конверте, пока я ужинал, а потом выпивал в баре на Пренцлауэр-аллее. Только после того, как я медленно вернулся пешком на Александерплац, пропустил рюмочку на ночь в баре отеля и поднялся к себе в номер, я осмелился открыть его.

Я прочитал его один раз. Встал, начал ходить по комнате — ошеломленный, потерянный. Прочитал письмо второй раз. Третий. И тут какая-то сила сорвала меня с места, я схватил пальто, ключ от номера и бросился к двери.

На улице было холодно. Выпал первый снег. Я свернул направо и пошел мимо старых жилых кварталов эпохи ГДР, мимо гигантской стройплощадки, где некогда стоял железобетонный монстр, Дворец Республики, в котором размещался парламент ГДР. Когда его громили в 2002 году, в стенах и конструкциях был обнаружен токсичный асбест.

Асбест — радиация — рак.

Petra. Meine Petra.

Я шел дальше, мимо обновленных зданий Берлинского кафедрального собора, Музея истории искусств, Государственной оперы, Гумбольдтского университета, где когда-то училась Петра. Конец эпохи коммунизма требует новых красок, не так ли? Унтер-ден-Линден — некогда бесцветный восточноберлинский бульвар — теперь был настоящей туристической меккой. Музей Гуггенхайма. Автосалон «Феррари». Пятизвездочные отели. Большим городам это под силу. Сбросить устаревшую маску и, предъявив тот же (но отрестарированный) экстерьер, стать новым чудом света. Человек ведь тоже легко меняет физическую форму. Мы можем похудеть и нарастить мышцы, а можем расслабиться и одряхлеть. Одеждой мы можем создать любой имидж и громко заявить о себе миру. Мы можем демонстрировать свое благополучие или нищету, самоуверенность или сомнения. Мы, как и города, можем измениться внешне до неузнаваемости. Но что мы никогда не сможем сделать, так это изменить историю, которая сделала нас такими, какие мы есть. В этой истории нагромождение всех пластов нашей жизни — удивлений и разочарований, жестокости и безнадежности, озарений и беспросветной тьмы. Мы есть то, что было с нами. И мы несем с собой все то, что вылепило нас, — все, чего мы были лишены; все, чего хотели, но так и не получили; все, что получили, но никогда не хотели; все, что нашли и потеряли.

Петра была права: есть такие моменты жизни, которые нас полностью перекраивают и остаются с нами навсегда.

И нельзя закрыть дверь перед призраками, которые до сих пор нас преследуют.

Petra. Meine Petra.

Я свернул налево, на Фридрихштрассе. Здесь магазины были еще более роскошными. Швейцарские часы. Парижский от-кутюр. Шведский дизайн. Бельгийский шоколад. Все было закрыто, наглухо загорожено ставнями. Улица была пустынна. Как и весь город. Я шел вперед, и слова Петры звучали во мне, и чувство утраты было не просто острым, оно было каким-то щемящим и пронзительным… даже спустя двадцать шесть лет.

Смогу ли я когда-нибудь примириться с тем, что произошло? Или эта боль навсегда? Счастье обретенное. Счастье утерянное. Счастье растоптанное. Мы в гораздо большей степени хозяева своих судеб, чем готовы в этом признаться. Даже сталкиваясь с трагедией, мы можем выбрать — сломаться под ее тяжестью или с трудом, но двигаться дальше. Проще говоря, у нас всегда есть выбор — уйти или остаться. Стремиться к домашнему очагу и в то же время бояться его западни. Сознавать, что принимаешь заведомо неправильное решение, но все равно идти напролом. Принять любовь или обойти ее стороной.

Я был виноват во всем, что перечислил. Только сейчас — когда в ушах еще звучал голос Петры — до меня дошло, что выбор, который я сделал в своей жизни, и привел меня сегодня сюда. Я брел по заснеженной улице — убитый горем, одинокий, разведенный с женой, которую никогда не любил, скучающий по дочери, мечтающий о том, как все могло бы сложиться с Петрой… совсем иначе (наверное, счастливо), если бы только я выслушал ее, когда она умоляла об этом.

«Был момент — и вотуме его не стало. И я по-прежнему думаю о нас и плачу тихими слезами».

Я был настолько поглощен своими горькими мыслями, что не заметил, как оказался возле станции метро на Кохштрассе. И тут меня словно током ударило. Как я мог дойти пешком до этой станции, не пересекая чекпойнта?

Но чекпойнт «Чарли» давно исчез с карты города. Единственное, что напоминало об этом идеологическом плацдарме, так это знаменитый указатель на западной стороне:

«Вы покидаете американский сектор».

Вся атрибутика «холодной войны» — автоматические ворота, колючая проволока, снайперы, сама Стена — тоже давно сгинула. Уцелел только, как я успел заметить, маленький музей, посвященный чекпойнту «Чарли». А на месте уродливой Стены сияли огнями и гламурной роскошью новенькие офисные кварталы. Граница, разделившая два мира, изменившая весь ход моей жизни…

…стерта с лица земли.

И я только что прошел мимо, как будто ее здесь никогда и не было.

Время хоронит личные драмы. Как и драмы геополитические.

Я вернулся в отель в начале третьего ночи. Меня ожидало сообщение в почтовом ящике компьютера.

«Я сейчас иду в местный бар — „Веберек“ на Пренцлауэр-аллее. Буду там часов до трех… Йохан нес».

Я схватил такси и через десять минут был на месте. «Веберек» сильно смахивал на приют готов — черные стены, тусклое освещение, зажженные свечи с оплывающим воском. Йоханнес сидел за столиком в углу, читал мангу. Перед ним стоял стакан с пивом.

— Выходит, вы тоже страдаете бессонницей, — сказал он, когда я подошел.

— Постоянно. Купить тебе еще пива?

— Почему бы нет?

Я дал знак бармену, чтобы принес два пива.

— Ну, и что не дает вам заснуть? — спросил Йоханнес. — Джетлег? Муки совести?

— Что-то вроде того, да.

— Прочитали мамино письмо?

Я кивнул.

— И?

— Ты хочешь сказать, что не знаешь его содержания?

— Мама запечатала его в конверт дней за пять до своей смерти, просила, чтобы я никогда не вскрывал его, но попытался сделать так, чтобы вы приехали в Берлин и прочитали его здесь. Кажется, оба ее последних желания я выполнил.

— Думаю, да, — тихо произнес я.

— Вы всегда такой страдающий?

Я рассмеялся и сказал:

— Абсолютно.

— Мама часто говорила об этом. Чувство сожаления, оно во всех ваших книгах. Вы как будто все время пытаетесь убежать от себя. Она была вашим самым проницательным критиком, моя мама.

— Да, это так. И я любил ее, как никого и никогда…

Йоханнес жестом остановил меня.

— Не стоит продолжать. Потому что все это я уже слышал. Мама была вашей самой страстной фанаткой. Самым преданным читателем. Вы бы знали, как она взахлеб говорила о ваших книгах. «Знаешь, как блестяще Томас описывает джунгли Коста-Рики?», «Жаль, что он в этой книге так мало рассказывает о своей холодной красавице жене»… Вы как будто все время незримо присутствовали в нашем доме.

— Она знала, что моя жена холодна?

— Ну, так ведь это сквозило в книгах?

— Скоро она станет моей «экс». Мы разводимся.

— А мама только что умерла. Расчет по времени не удался.

Я закусил губу, в глазах закипели слезы.

— Я что-то не так сказал? — спросил он.

— Все нормально, — прошептал я.

— Нет, я же вижу. У вас слезы. Так почему же вы не скажете, что я дерьмо или что-то в этом роде?

— Потому что дерьмо здесь я.

— Нет. Вы — самый печальный человек на свете. Из того, что я слышал, у меня сложилось впечатление, что вы такой давно уже. Если, конечно, я не ошибаюсь.

— Нет, не ошибаешься.

— Значит, я прав. Вы печальный.

— Да, — сказал я.

Йоханнес задумался на мгновение.

— Мама тоже так про вас говорила. Ее это всегда беспокоило. «Он такой умный, такой талантливый, такой красивый. Он должен быть счастлив».

— Я и был счастлив. С ней.

— И тем не менее выбрали печаль.

Его слова хлестнули меня пощечиной. Но я не поморщился. Лишь пожал плечами и сказал:

— Да, таков был мой выбор.

Бармен погнал нас спустя несколько минут, сказав, что сегодня закрывается в три. Когда мы вышли на улицу, Йоханнес предложил мне посмотреть место, где будет его будущий книжный магазин. Мы двинулись на юг, прошли еще один квартал. И остановились у витрины — бывшей парикмахерской, а ныне с вывеской «Сдается в аренду». В помещении было два больших окна, и, насколько я смог разглядеть сквозь грязное стекло, внутри было достаточно просторно для хорошего книжного магазина.

— Напомни мне, сколько они хотят за аренду? — спросил я.

— Тысячу.

— Мне кажется, цена вполне разумная для такого района.

— Да, это очень выгодная сделка. И у меня есть друзья — плотник и маляр, — они могут сделать ремонт по хорошей цене. Конечно, самых больших затрат потребует начинка. Потому что, как я уже говорил, я хочу сделать этот магазин лучшим не только в Берлине, но и во всей Германии.

— И тебе необходимо пятнадцать тысяч, чтобы запустить все это предприятие?

— Если только мне удастся уговорить банк.

— Я дам тебе денег, — сказал я.

Йоханнес недоверчиво покосился на меня.

— Вы что, серьезно? — спросил он.

— Абсолютно.

— Несмотря на то, что я могу прогореть?

— Не прогоришь.

— Почему вы так уверены?

— Потому что у тебя мозги работают.

— Многие в этом городе считают, что эта идея безнадежна именно потому, что она принадлежит мне.

— Я не из их числа.

— Мне не нужна ваша благотворительность.

— Тогда мы не станет называть эти пятнадцать тысяч подарком. Назовем их инвестицией.

— Которую я должен буду возместить с процентами.

— Это было бы замечательно… но не обязательно.

— Это обязательно и не обсуждается.

— Что ж, меня устраивает, — сказал я.

— А у вас действительно есть такие деньги?

— У меня есть кое-какие сбережения.

— Но вас вряд ли можно назвать богатым парнем.

— Позволь мне самому решить вопрос с деньгами.

— Вы это делаете из чувства вины, не так ли?

— Отчасти.

— А еще почему?

— Она бы этого хотела.

Молчание. Йоханнес опустил голову. В его глазах стояли слезы. Он незаметно смахнул их.

— Я скучаю по маме, — наконец произнес он.

— И я точно знаю, как сильно она тебя любила.

Впервые с момента нашей встречи Йоханнес посмотрел мне прямо в глава:

— Знаете, что она сказала мне в ту ночь, когда умирала? «Я всегда была уверена, что жизнь несправедлива, особенно в те годы, когда тебя не было со мной. Потом ты вернулся ко мне, и жизнь больше никогда не казалась мне несправедливой». И это говорила женщина, которая умирала на тридцать лет раньше положенного срока, от рака, которым ее наградили.

— Ты был всей ее жизнью, Йоханнес.

— И вы тоже.

Я вернулся в Мэн следующим вечером, забрав свою машину в аэропорту Бостона и двинувшись на север по темнеющей автостраде. Пока меня не было, выпал свежий снег, но парень, который чистил подъездную дорогу, постарался и расчистил даже тропинку, ведущую к моей двери. Переступив порог, я вдруг подумал о том, что за эти три дня почти не сомкнул глаз. Следом еще одна мысль пронеслась в голове: И все-таки это тяжело — возвращаться в пустой дом.

Я выгрузил в стиральную машину грязное белье из багажной сумки. С четверть часа стоял под горячим душем, пытаясь смыть с себя следы десятичасового перелета и трех часов за рулем. Потом налил себе немного виски и проверил почту. Среди писем было одно от дочери:

«Ты в стране, отец? Вечно я не в курсе. Я могла бы приехать из колледжа завтра, если у тебя есть настроение поужинать со мной».

Я тут же написал ответ:

«Давай сделаем проще. Я сам приеду в Брансвик. Как называется тот итальянский ресторанчик, который тебе так нравится?»

Мы договорились встретиться в семь вечера.

Пришло письмо от Йоханнеса:

«Сегодня говорил с агентом по недвижимости — на следующей неделе буду подписывать договор аренды помещения. Встречался с юристом. Он составит контракт между вами и компанией, которую я создаю как единственный акционер. В нем будет прописано все, что касается ваших инвестиций. Я бы хотел, чтобы вы, как только получите проект, согласовали его со своим юристом, желательно владеющим немецким языком. Как я уже сказал вчера, я приму от вас деньги только в качестве инвестиции… и при условии, что вы приедете в Берлин на открытие книжного магазина».

«Я обязательно приеду на открытие, — написал я в ответ. — И, если у тебя возникнет желание позвонить мне — просто чтобы поболтать, — вот мой скайп».

«Уменя тоже есть скайп! — ответил он. — Здорово, нам обоим это будет бесплатно, и я смогу грузить вас новинками манги».

«Грузи на здоровье, — подхватил я. — И знай, что ты можешь звонить мне в любое время. Дня и ночи. Потому что я, как и ты, почти не сплю».

Но в тот вечер я заснул сразу и проспал всю ночь. Девять часов беспробудного сна. Когда я проснулся, меня встретил один из тех редких зимних дней в Мэне, когда небо сияет голубизной. Морозец ниже нуля, но не арктический. Снег девственно-чистый. И мир кажется прибранным и правильным в такое ясное солнечное утро.

Я разобрался с корреспонденцией. Написал несколько страниц своего объемного очерка по поездке в Мавританию, которую предпринял еще до Рождества. Потом сел в машину и поехал в итальянский ресторанчик в Брансвике, который так нравился Кэндис. Она уже ждала меня за столиком. Когда я вошел, она не сразу заметила меня, зато я успел ее разглядеть. Сдержанная и элегантная, одетая просто, но стильно, в черном свитере и джинсах, — интеллектуалка и симпатяга, но лишенная угловатой холодности своей матери.

Она сидела, склонившись над книжкой, и грызла кончик карандаша.

— Что, книга, достойная прочтения? — спросил я, подходя к столику. Она подняла голову и осчастливила меня широкой улыбкой, хотя в главах промелькнула тень беспокойства.

— Томас Манн. «Волшебная гора». «Великие произведения мировой литературы в переводе». У меня экзамен в понедельник.

— Роман очень длинный, но хорош в своей назидательности.

— Назидательности. Мне нравится.

— Дарю, — сказал я, присаживаясь. — Могу я соблазнить тебя бокалом вина?

— Ты же знаешь, мне еще несколько месяцев до совершеннолетия.

— Если нагрянут копы, я отобьюсь.

— Мой отец вне закона, — улыбнулась она.

— Послушай, когда я учился в колледже, пить можно было с восемнадцати. Правда, это было в декадентские семидесятые, когда мы не были так озабочены микроменеджментом социального поведения в стране.

— Ты говоришь как истинный либертарианец.

— Я говорю как мужчина, которому перевалило за пятьдесят.

Подошел официант, и мы заказали полбутылки «Кьянти».

Он взглянул на Кэндис, пожал плечами и отправился за вином.

— Вот видишь, мы их обманули, — сказал я.

— Хорошо, только бокал — это мой предел.

— Мой тоже, потому что я за рулем. И я только что вернулся кое-откуда.

— Что за «кое-откуда» на этой неделе?

— Между прочим, я целых полтора месяца никуда не ездил.

— Это новый рекорд.

— Я был в Берлине.

— По старым местам? Ты сегодня какой-то не такой, отец. Что-нибудь случилось там?

— Много чего.

— Не хочешь поделиться?

— Хочу… но пока не готов.

Я видел, что моя дочь изучает меня. В присущей только ей спокойной манере аналитика. Потом она улыбнулась понимающей улыбкой и сказала:

— Нет проблем, пап. Когда будешь готов рассказать… конечно, мне очень хочется послушать. Но ты действительно выглядишь… задумчивым, так бы я сказала.

— Пожалуй, ты права. Но когда я увидел тебя за столиком, ты выглядела… да, я бы сказал, задумчивой. И это, как я понимаю, с Томасом Манном никак не связано?

Принесли вино. Мы чокнулись. Я видел, что Кэндис пытается сформулировать что-то очень важное и трудное — у нее было такое выражение лица, как всегда бывает, когда она принимает важное решение. Застав ее в момент внутреннего конфликта, я почувствовал, как меня переполняет любовь к дочери. И отчетливо понял, что она уже вступает во взрослую жизнь со всеми сопутствующими сложностями.

Опустив глаза, она сказала:

— Пол сделал мне предложение.

Пол Форбуш. Очень милый, очень рассудительный парень из Нью-Йорка, ее однокурсник, он изучал философию и религию; мы встречались несколько раз, и я неизменно отмечал, как он добр и внимателен к моей дочери. Он даже признавался мне в том, что обожает ее. Тогда они приехали ко мне на уик-энд, и я не изображал «шокированного отца», когда они легли в одну постель в гостевой комнате. Улучив момент, он сказал мне:

— Вы знаете, сэр, что ваша дочь, Кэндис…

— Пол, мы же не в романе Джейн Остин, так что зови меня Томас. И я, конечно, знаю, что Кэндис моя дочь, поэтому…

— Ну, я просто хотел сказать, Томас… сэр… что Кэндис — это лучшее, что было в моей жизни.

— Это очень приятно слышать, Пол.

— И еще я думаю, что она самый умный человек на свете.

Я почему-то сразу решил, что — в силу моих постоянных разъездов и прохладных отношений с ее матерью — Кэндис, возможно, и выбрала Пола за его порядочность и стабильность. Прекрасные качества, но явно не самые выдающиеся и интересные.

И вот теперь…

— Когда же поступило это предложение? — спросил я.

— Три недели назад.

— Понятно.

— Я знаю, надо было сказать тебе об этом раньше.

— Вовсе нет. Тебе нужно было время все обдумать, прежде чем говорить со мной.

— Я и с мамой еще не говорила.

— Ну, хорошо, как ты, довольна? Удивлена? Напугана?

— Все вместе. Знаешь, Пола недавно приняли в Йельскую семинарию. Он закончит там магистратуру, а может, и докторантуру. И потом его посвятят в духовный сан епископального священника.

— Замечательно, — сказал я.

— Слышу иронию в твоем голосе.

— Епископальцы, к счастью, не пятидесятники. И он отличный парень. Но…

— Я думаю, что люблю его, пап.

— Это уже ближе к теме, если ты собираешься за него замуж. Но, заметь, ты сказала «я думаю». Извини… я понимаю, что другой бы на моем месте прыгал от радости и кричал: «Фантастика!» Просто…

— Он тебе не очень, да?

— Как я уже сказал, я нахожу его исключительно приятным и рассудительным молодым человеком. И я знаю, что он обожает тебя.

— Я все жду, когда прозвучит «но».

— Но… ты знаешь, я отложил пятнадцать тысяч долларов на подарок тебе к окончанию колледжа. Я надеюсь, что ты примешь эти деньги и свалишь куда-нибудь на год. Помотайся по Юго-Восточной Азии, потом поезжай в Австралию. Сделай себе рабочую визу, которую дают сразу по окончании колледжа. Проведи полгода на Барьерном рифе или поработай в газете в Сиднее. У меня там есть кое-какие связи. И возвращайся — или нет, — а там уж посмотришь, какой сделать следующий шаг.

— Другими словами, не выходи замуж.

— Другими словами… сначала найди свое место в мире. Не загоняй себя сразу в угол. Тем более что это может быть вовсе не тот угол, в котором тебе захочется остаться.

— Пол мне то же самое говорит. Он знает про эти пятнадцать тысяч. И знает, что ты подбиваешь меня на поездку. Говорит, что его отцу, профессиональному бухгалтеру, такая классная идея никогда бы не пришла в голову. Пол хочет, чтобы я поехала. Но чтобы потом я вернулась и вышла за него замуж.

— Очень прогрессивный подход.

— Я опять слышу иронию, отец.

— Я думаю, что Пол прав. Открой для себя мир. Путешествуй. Ищи приключений. И если через год у тебя не пропадет желание выйти за него замуж…

— Я думаю, что хочу выйти за него замуж сейчас.

— А…

— Ты разочарован?

— Я никогда не разочаруюсь в тебе, Кэндис. Никогда.

— Но ты считаешь, что я принимаю решение, не обдумав его, как следует. На самом деле я очень много думала. Пол уважает меня и очень мною дорожит. Он не пытается загнать меня в какие-то рамки. Он дает мне полную свободу и право выбора.

— Все это звучит очень заманчиво. Только… почему бы не воспользоваться тем, что он отпускает тебя на год путешествовать по миру?

— Да, и на Бонди-Бич познакомиться с каким-нибудь шальным сёрфингистом, который заморочит мне голову и убедит в том, что мир на самом деле куда шире, чем то, что предлагает будущий епископальный священник?

Я улыбнулся и мысленно сказал себе: все, заткнись… больше никаких советов. Но неожиданно для себя произнес:

— Я никогда не буду указывать, что тебе делать со своей жизнью, Кэндис. Просто будь уверена в том, что ты по-настоящему любишь этого человека, вот и все.

— Я уверена. Да, вначале у меня проскользнуло «я думаю». Но это скорее от волнения. Мне казалось, что, если я скажу тебе определенно: «Да, я знаю, что это он», ты решишь…

— В конечном счете, это неважно, что я решу. Главное — что ты чувствуешь. Только это имеет значение. И если ты действительно уверена, что это…

— Ты же испытывал такое, да?

— Да. Было.

— Но не с моей матерью.

— Это она тебе сказала?

— Да. И добавила, что тоже не испытывала такого к тебе.

— Что ж, твоей маме не откажешь в прямоте.

— Но она еще говорила, что ты никогда не рассказывал ей об этом. Та женщина…

— Возможно, если бы я рассказал об «этом», она бы очень огорчилась.

— Потому что поняла бы, что однажды ты был настолько влюблен…

— …что до сих пор страдаю.

— Звучит печально.

— Нет. Просто это жизнь. В любом случае, если бы все сложилось с той женщиной, то не было бы тебя.

— Выходит… я как компенсация?

— Ты — лучшее, что было в моей жизни, Кэндис.

Она потянулась ко мне и коротко сжала мою руку, прошептав:

— Спасибо тебе. — И добавила: — Но ты по-прежнему так одинок, отец.

— Это может измениться.

— Только если ты этого захочешь.

— Нельзя отказываться от надежды, Кэндис. Даже когда мы думаем, что все потеряно, надо убеждать себя в том, что жизнь по-прежнему полна возможностей.

— Значит, если я выйду за Пола по большой любви… а потом, лет через десять, все пойдет не так… и я окажусь с двумя детьми и без денег…

— Обещаю, что от меня ты не услышишь: «А ведь я предупреждал». Но, скажем, даже если это и случится. Все развалится. И ты действительно окажешься с двумя детьми на руках. Тут как на это посмотреть. Ты можешь решить, что все двери для тебя закрыты. Но можешь решить, что «кризис» — это синоним «возможности». Можно сидеть в какой-нибудь глуши и грустить. А можно схватить детей в охапку и махнуть в другую страну. И начать все сначала. Для многих такие ситуации становятся настоящими трагедиями. Люди просто забывают, что жизнь — это гибкая конструкция… и, по большому счету, ты сам выбираешь горизонты и пределы.

— Не все так свободны, как ты, пап.

— Вряд ли меня можно назвать свободным. Я бы даже сказал, что я совсем не свободен.

После затянувшегося ужина я привез дочь в ее квартиру. Подъезжая, я увидел в окне Пола, который сидел в кресле-качалке в их гостиной, склонившись над каким-то талмудом.

— Можно, мы к тебе заедем в этот уик-энд? — спросила Кэндис.

— Я буду очень рад.

— Я выйду за него замуж, отец.

Прежде чем я успел ответить, она обняла меня, поцеловала и выскочила из машины.

Я подождал, пока она зайдет в дверь, и, развернувшись, помчался домой, на север. Я вдруг поймал себя на мысли, что моя замечательная дочь подгадала эту заключительную декларацию к моменту выхода из машины. Это несколько огорчило меня, но в то же время мне был понятен ее поступок. Мы очень близки, Кэндис и я. Но ей двадцать один, и сейчас ей предстоит самой строить свою жизнь. Возможно, Пол будет лучшим в ее жизни: мужчиной, который бесконечно ее любит, дает ей необходимую свободу, но в то же время с ним она чувствует себя не просто любимой — желанной, востребованной. А может, из него получится самоуверенный, мелочный, дотошный педант, который превратит ее жизнь в ад. Но не исключено, что все в их семейной жизни сложится к взаимному удовольствию. Кто знает… Мы все рискуем в жизни, делая свой выбор. Убеждаем себя в том, что выбранный сценарий единственно правильный… и он, по крайней мере, наполнит смыслом тот короткий отрезок времени, отведенный нам на земле, сделает его полноценным.

Полноценным.

Бывает ли в жизни что-то полноценное? Или это всегда потери и приобретения? Приобретения и потери?

Моя дочь — мой единственный ребенок — хочет выйти замуж. Конечно, я дам ей свое благословение. Конечно, у меня самые большие сомнения в рациональности этого шага. Конечно, я задаюсь вопросом, не пытается ли она, как и все мы, компенсировать то, чего ей недоставало в детстве. И конечно, я чувствую свою вину за это. Мне остается лишь утешать себя тем, что мы с ней друзья, мы можем говорить, мы можем чувствовать друг друга.

Но ты по-прежнему так одинок, отец.

Верно, но зато я познал любовь в самом высшем ее проявлении. Познал и потерял. Приобретения и потери.

Какое счастье, что я нашел ее… пусть хоть на короткое, мимолетное мгновение.

И что теперь?..

Я мчусь по хайвею. Холодно и темно вокруг, потому что опустилась ночь. Мой автомобиль единственный на трассе. И сейчас я действительно одинок.

Дорога широкая и чистая. Черев несколько часов пробьется рассвет. Наступит новый день. Столько блестящих возможностей. Столько банальных возможностей. Выбор — это всё и в то же время ничего. У истории может быть красивый конец. Или трагический. Но дорога останется. И, нравится нам это или нет, но придется по ней ехать.

А уж как мы поедем… и кого встретим на своем пути…

Любовь — это всегда поиск. Иначе что за дорога без конкретного смысла? Кто-то должен затормозить тебя в этом бесстрашном полете по жизни, наполнить твой путь содержанием, истинным смыслом.

Петра. Meine Petra.

Неужели до конца дней меня будут преследовать эти три слова? Неужели ими всегда будет выстлан мой путь? Все, к чему мы так стремимся в этой жизни, я однажды уже нашел.

А потом потерял…

Впереди дорога. Новый день. Новые дела. Надежда на новые открытия. Предчувствие, что больше такого не повторится. Вера в то, что в жизни будет второй акт. Импульс, толкающий вперед. Уединенность человеческого существования. Желание протянуть кому-то руку. Страх перед сближением.

И посреди всего этого…

Момент.

Момент, который может изменить все. И может ничего не изменить. Момент, который лжет нам. Или помогает понять, кто мы такие, чего ищем, до чего хотим докопаться… хотя, может, никогда и не докопаемся.

Сумеем ли мы поймать этот момент?

Примечания

1

Stanley Kunitz, «The Layers», из сборника «Избранные стихотворения», 1978. Пер. И. Литвиновой. — Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Как много слов (нем.).

3

Да, как много слов. Но возможно, что все эти слова — мусор (нем.).

4

Белая ночь (фр.); здесь — бессонная ночь.

5

Имеется в виду оперетта Зигмунда Ромберга «Принц-студент» (1924)

6

Мемориальная церковь кайзера Вильгельма (нем. Kaiser-Wilhelm-Gedächtniskirche или, кратко, Gedächtniskirche — Гедехтнискирхе); среди жителей Берлина получил неофициальное название Hohler Zahn — «Полый зуб») — протестантская церковь в Берлине.

7

Курфюрстендамм (нем. Kurfürstendamm, сокращенно Ku'damm — Кудамм) — знаменитый бульвар Берлина.

8

Да? (нем.)

9

«Чистая доска» — нечто нетронутое, не испорченное посторонним влиянием (лат.).

10

Добро пожаловать в Берлин (нем.).

11

Городская электричка в Берлине.

12

На здоровье! (нем.).

13

Мелкий буржуа (фр.).

14

Арабское блюдо — обжаренные в масле шарики из протертых со специями плодов нута.

15

Модное, стильное (фр.).

16

«Капитализм — дерьмо!» (нем.).

17

Сигареты (брит, сленг). В американском сленге fag означает «голубой, педик».

18

Кристофер Ишервуд (1904–1986) — англо-американский писатель. В 1970-х гг. — видный международный борец за признание прав сексуального меньшинства, одним из первых открыто заявивший о своей гомосексуальности.

19

На месте преступления, с поличным (лат.).

20

Виноградники первой группы (фр.). Здесь — высший сорт.

21

Главная героиня популярных радио— и телесериалов 1940 — 1950-х годов, жизнерадостная негритянка горничная.

22

Доброе утро (нем., сокр.).

23

«Я — та Любовь, что о себе молчит» — фраза из стихотворения «Две любви» лорда Альфреда Дугласа, близкого друга и любовника Оскара Уайльда.

24

Разрядка, ослабление напряженности в отношениях.

25

Большое спасибо (нелг.).

26

Полковник Блимп — персонаж, созданный в 1930-е гг. карикатуристом Д. /1оу; олицетворял косность, шовинизм, реакционные политические взгляды.

27

Прозвище ирландцев.

28

Саркастическое прозвище пацифистов, распространенное в 6о — 70-е гг. XX в.

29

Грант Деволсон Вуд (1891–1942) — американский художник, известный в основном картинами, посвященными сельской жизни американского Среднего Запада.

30

Сотрудник народной полиции ГДР.

31

Консервативная общественная организация религиозного направления, основанная на догмах христианского фундаментализма. Пик активности пришелся на 1980-е, пользовалась большим влиянием в ходе предвыборной кампании Р. Рейгана и в немалой степени содействовала его избранию на пост президента. Просуществовала до 1989 года.

32

Солдат; сокращение от Government Issue — «казенное имущество»; слово вошло в обиход во время Второй мировой войны.

33

До свидания (нем.).

34

Конца XIX века(фр.).

35

Берлинская государственная опера (нем.).

36

Берлинский кафедральный собор (нем.).

37

Дворец Республики (нем.).

38

Воспитательный роман (нем.).

39

Теренс Раттиган (1911–1977) — английский драматург, один из самых популярных авторов середины XX века, мастер так называемой хорошо сделанной пьесы.

40

Wedding (англ.) — свадьба.

41

Войдите (нем.).

42

Насколько бегло вы говорите по-немецки? (нем.).

43

Пропустите ее (нем.).

44

Герр директор, вот перевод, который вы просили (нем.).

45

Если у вас возникнут какие-то вопросы по переводу, герр директор… (нем.).

46

О́дин, или Во́тан — верховный бог в германо-скандинавской мифологии.

47

Персонаж ирландского фольклора, традиционно изображаемый в виде небольшого коренастого человечка, одетого, как правило, в зеленый камзол и зеленые штаны.

48

Очень хорошо (нем.).

49

Информационное агентство США, ЮСИА.

50

Золотая Баба — древняя языческая богиня.

51

Федеральная разведывательная служба (БНД) Германии.

2 Джозеф Конрад (наст. Юзеф Теодор Конрад Коженёвский, 1857–1924) — английский писатель. Поляк по происхождению, получил признание как классик английской литературы.

52

«Неужели она встречается с ним» (англ.).

53

Осси — национальное прозвище восточных немцев.

54

Киношкола (нем.).

55

Сколько ни меняй… все одно и то же будет (фр.).

56

Иностранец (нем.).

57

Арчи Вернон Шепп — американский джазовый тенор— и сопрано-саксофонист, пианист и вокалист. Один из лидеров фри-джаза 1960-х годов.

58

Сверхчеловек, супермен (нем.).

59

Произведение искусства (фр.).

60

ХьюТревор-Ропер (1914–2003) — британский историк, специализировавшийся на истории современной Великобритании и нацистской Германии.

61

Сканк («скунс») — сорта конопли (чаще всего гибридные), обладающие выраженным специфическим запахом и дающе быстрый и сильный наркотический эффект.

62

Полицейский участок (нем.)

63

Улица Сент-Оноре (фр.) — фешенебельная улица Парижа.

64

Уютный, приятный (нем.).

65

Дрезденская государственная капелла (нем.).

66

Лейпцигский оркестр Гевандхауза (нем.).

67

Доппельгенгер (нем.) — в парапсихологии, научной фантастике: призрачный двойник.

68

Левый берег (фр.) — имеется в виду Парижа; кварталы парижской богемы, художников, писателей и интеллектуалов.

69

Странный, необычный (англ.), дословно — «из левого поля».

70

В кругу семьи (фр.).

71

Запрещенный (нем.).

72

How (are) you doing? (англ.) — Как дела?

73

Нечто совершенно неизвестное. Дословно: земля неизведанная (лат.).

74

Мой мужчина (нем.).

75

Домохозяйка (нем.).

76

С молоком (исп.)

77

Перевод с немецкого О. Слободкиной.

78

Песня группы Talking Heads (доел. «Хватит умничать»).

79

Немецкий народ (нем.).

80

Страдание (фр.).

81

Смысл существования (фр.).

82

Paint — краска (англ.); meister — мастер (нем.).

83

Нервная дрожь (фр.)

84

Дерьмо (фр.).

85

Выбор (нем.).

86

Добро пожаловать (нем.).

87

Как всегда (фр.).

88

Башни Мартелло — круглые каменные укрепления, которые во множестве строились по берегам владений Британской империи в первой половинеХ1Х века.

89

Вундеркинд (нем.).

90

Старый музей (второе название — Музей античного искусства).

91

Маленькая комната без претензий (фр.).

92

Друг (нем.).

93

Литературное движение «Буря и натиск» (Германия, XVIII в.); характеризовалось резкостью и эмоциональностью.

94

Вид на жительство (фр.).

95

Ратуша (нем.).

96

Небольшая пивная (нем.).

97

Положение обязывает (англ.).

98

Школа общественных и международных отношений имени Вудро Вильсона — профессиональная академия государственной политики при Принстонском университете.

99

Школа права и дипломатии Флетчера.

100

Элизабет Кюблер-Росс (1926–2004) — американский психолог швейцарского происхождения, создательница концепции психологической помощи умирающим больным.

101

Фройляйн, два шнапса. И мы любим двойной (нем.).

102

До свидания и счастливого пути (нем.).

103

«Баллада Рэдингской тюрьмы».

104

Имеется в виду роман Кристофера Ишервуда «Прощай, Берлин».

105

Уильям Батлер Йейтс (1865–1939), «Второе пришествие».

106

Медиакомпания «Немецкая волна» (нем.).

107

Моя Петра (нем.).

108

Отечество (нем.).

109

Вход (фр.).

110

Сберкасса (нем.).

111

Вольф Бирман (род. 1936) — немецкий бард, один из самых известных диссидентов в ГДР.

112

Снег (нем.).

113

Наконец (фр., нем.).

114

Резонансное дело (фр.).

Content

Дуглас Кеннеди
Момент

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Главе одиннадцатая

Часть четвертая

Тетрадь первая

Тетрадь вторая

Часть пятая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Примечания