Священник Александр Дьяченко

В круге света. Рассказы и очерки

Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви ИС 13-309-1747

© Издательство «Никея», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Дорогой читатель!

Выражаем Вам глубокую благодарность за то, что Вы приобрели легальную копию электронной книги издательства «Никея».

Если же по каким-либо причинам у Вас оказалась пиратская копия книги, то убедительно просим Вас приобрести легальную. Как это сделать – узнайте на нашем сайте www.nikeabooks.ru

Если в электронной книге Вы заметили какие-либо неточности, нечитаемые шрифты и иные серьезные ошибки – пожалуйста, напишите нам на info@nikeabooks.ru

Спасибо!

От редакции

Сегодня можно говорить о молодом и самобытном направлении русской литературы – о священнической прозе. Как-то Розанов заметил: «Секрет писательства заключается в вечной невольной музыке в душе…» И случается, эта музыка звучит даже из совсем неклассической формы, например сквозь ежедневные записи в ЖЖ, – так начиналась литературная деятельность нашего современника – писателя и священника Александра Дьяченко.

В каждом из небольших рассказов отца Александра улавливается смысл, красота и внутреннее содержание повседневных явлений, даже самых простых и привычных. Но это лишь одно из движений душевной мелодии автора, есть и другие – например, способность видеть святость и доброту в каждом своем герое, именно видеть, а не выдумывать ее для себя и читателя, ведь за каждым литературным персонажем отца Александра – живой человек, а каждый сюжет – личный жизненный опыт.

О своем творческом ощущении жизни Розанов писал: «Два ангела сидят у меня на плечах: ангел смеха и ангел слез. И их вечное пререкание – моя жизнь». Наверное, каждому близки и понятны эти слова. Именно поэтому книга «В круге света» оставляет впечатление прожитой жизни. Ее эмоциональный диапазон необозримо широк, при этом пререкания между ангелами нет или почти нет. И слезы, и смех – это целостное восприятие жизни автором, жизни, подаренной Богом, жизни, в которой все имеет свой смысл.

Братская любовь отца Александра к человеку в сочетании с чувством юмора оставляет по прочтении его книги ощущение прикосновения к счастью, такому простому и очевидному, – счастью, доступному для каждого и в любое время, даже самое шаткое и непростое…

Плачущий ангел

Диаконское искусство

О том, что у меня бас и хорошие перспективы при правильной постановке голоса, мне еще в школе говорил один мой приятель. Когда по его просьбе я что-то прохрипел в телефонную трубку, он в восхищении за орал мне в ответ:

– Да тебе в консерватории учиться надо, Шура, поверь мне! В этом деле я не ошибаюсь!

Впрочем, у меня тогда было невысокое мнение о музыкальных способностях моего одноклассника; я ему не поверил, и напрасно: сегодня друг моего детства – один из известных белорусских музыкальных продюсеров, владеет студией звукозаписи и разъезжает по всему миру с несколькими коллективами. Поверил бы другу, сейчас бы, глядишь, в Большом солировал…

Когда я стал ходить на службы, то тихонько подпевал, стоя за клиросом. Думал, что никто меня не слышит. Ан нет – в храме любое параллельное хору пение очень даже слышно. Меня вычислили, но, вместо того чтобы наказать, пригласили на клирос.

Вот тут-то я и пожалел, что не слушался маму, которая всеми силами старалась меня, лопоухого второклассника, заставить играть на пианино. Я категорически отвергал все ее попытки:

– Танкистам не нужно играть на пианино!

– Ладно, – устав от наших баталий, в конце концов сказал папа – танкист еще с боевым стажем, – если не хочет, не мучай ребенка!

После смерти Марии в память о ней мне досталась бумажная икона преподобной Марии Египетской в грубом окладе, сделанном при помощи топора в далекие годы, проведенные в страшных сибирских лагерях. Она владела топором мастерски. Это я понял, когда помогал собирать иконостас для женского монастыря, возрождавшегося ею в одиночку.

Впоследствии меня пытались задействовать и на правом клиросе, но отсутствие необходимых музыкальных навыков так и не позволило мне влиться в стройные партесные[1] ряды.

Потом к нам на клирос пришла юная смена, состоявшая из выпускниц регентских епархиальных курсов. Хорошие девчонки, можно даже сказать, самоотверженные. Наш второй священник, отец Нифонт, получил благословение служить на праздники в одной из отдаленных сельских церквей. Батюшка втискивал нас в «жигуленок», и мы после службы в своем храме мчались в ту маленькую церквушку. Помнится, как-то на Троицу в его машинку набилось, кроме водителя, еще восемь человек. Кто бы только знал, как благодатно было ездить с отцом игуменом! Иисусова молитва так и лилась! Неисправимый холерик по природе, батюшка, садясь за руль, всегда мчался, словно в последний раз, выжимая из машины все, на что она была способна.

Я продолжал петь басом, но вторую партию, поскольку подобрать басовую у меня не хватало умения. Сейчас понимаю, как со мной было трудно, но девочки-певчие терпели, как прежде бабушки. А я был уверен, что чем ниже мне удастся прорычать и чем более мой рык будет походить на буддийское горловое пение, тем лучше. Как же я был восхищен, когда при возглашении протодиаконом многолетия в гродненском кафедральном задрожали стекла! Как мне мечталось достичь таких высот!

Может, и пропел бы я счастливо всю жизнь на клиросе родного храма, если бы не случай в лице моего знакомого по имени Николай. Коля, как говорится, прошел суровую школу жизни и к своим двадцати пяти уже побывал в местах заключения, но Бог милостив, и мой знакомец пришел в Церковь. Мало того, что пришел, он еще и трудиться начал. В его голове постоянно роились какие-то благочестивые прожекты. То он задумал строить часовенку во имя тогда еще не прославленной святой, то решил издавать православную газету. Но все его инициативы, как я понял уже впоследствии, были неизменно связаны с кампаниями по сбору пожертвований на благие дела. Сначала ему со всех сторон нашего отечества шли денежные переводы на часовню, но часовня так и не появилась. Потом то же самое произошло и с газетой, хотя, правда, несколько номеров ему все-таки выпустить удалось.

Деньги, собранные на святое дело и часто уходившие не по назначению, словно древоточцы, стали подтачивать и разрушать душу моего товарища. Хотя, уверен, желания у него были искренними. Коля стал пить и быстро пристрастился к этой пагубе.

Тогда же для повышения авторитета своей газеты он решил получить благословение правящего владыки. И предложил мне, как помогающему в ее выпуске, съездить вместе с ним в митрополию. Я согласился, и мы поехали. По дороге Коля хвастался, что знаком со всем руководством епархиального управления и получить благословение для него – пара пустяков.

Когда мы шли по областному центру, Николай оживленно рассказывал мне о чем-то. Неожиданно он остановился у ларька и, извинившись, купил бутылку пива, которую сразу же и выпил, не отрываясь, из горлышка.

– Ты что делаешь?! – спрашиваю. – Как же мы теперь в епархии появимся? От тебя же за версту несет!

Он улыбнулся:

– Ничего страшного, прорвемся! – и снисходительно похлопал меня по плечу.

Прошли мы еще метров двести. Мой спутник, незаметно отстав от меня, снова покупает бутылку пива и вновь, несмотря на все мои протесты и уже без всяких извинений, точно так же вливает в себя ее содержимое. Сперва он, не обращая на меня внимания, чему-то глуповато улыбался, а потом и вовсе куда-то пропал. Короче говоря, у ворот епархиального управления я оказался в одиночестве.

Что было делать? Идти просить благословения для газеты, которую не издавал, или возвращаться домой несолоно хлебавши? «Ладно, – думаю, – зайду, ведь для чего-то я сюда ехал!» Зашел в управление и попросил проводить меня к отцу секретарю, дружбой с которым всю дорогу хвастался несчастный Николай.

Батюшка оказался на месте, и он действительно помнил моего шального друга. Мы поговорили о Коле, а потом он заметил:

– Для того чтобы издавать православную газету, нужно много чего знать, и прежде всего знать само православие. Приятель твой – бывший уголовник, а ты-то что из себя представляешь?

Когда он узнал, что я учусь уже на последнем курсе Свято-Тихоновского богословского института и несколько лет пропел на клиросе, его отношение ко мне изменилось. Он велел мне подождать в кабинете, а сам куда-то вышел. Потом вернулся, не говоря ни слова, взял меня за руку и повел, как потом оказалось, к самому владыке.

Иерарх принял меня радушно. Поговорив со мной и не особенно интересуясь моими собственными планами на будущее, представил сидевшим в кабинете:

– Отцы, готовый диакон – и с образованием, и с опытом клиросного послушания! Просто замечательно. Так что готовься, дорогой, к хиротонии!

Как снег на голову… Ехал за одним, а получил совершенно другое.

Но легко сказать – готовься! Ведь теперь мне нужно было в кратчайший срок освоить премудрость диаконского искусства! Перед моими глазами стояли гродненский протодиакон и стекла храма, дрожавшие от его могучего голоса.

Других примеров диаконской практики на моей памяти почитай что и не было.

Пошел к отцу Нифонту:

– Батюшка, мне велено готовиться к хиротонии, а учителя нет. Может быть, вы меня послушаете и что-нибудь посоветуете?

Отец игумен оживился и решил меня здесь же и немедленно испытать.

– Так-так, – забегал он вокруг, – а произнеси-ка нам первый возглас малой ектеньи!

Я набрал в грудь воздуха и добросовестно пробасил:

– Паки и паки…

Батюшка, как мне показалось, посмотрел на меня то ли с испугом, то ли с удивлением. Потом, словно собираясь с мыслями, он быстро-быстро потер рука об руку и, подняв вверх указательный палец правой руки, глубокомысленно произнес:

– Надо тренироваться!

Понятное дело, что дома басить несподручно, и большей частью «тренироваться» мне приходилось на работе. Особенно удобно это было делать по ночам, когда все спят и лишние по горке не ходят. Оставшись на рабочем месте в одиночестве, можно было практиковаться беспрепятственно. Только лесной филин был единственным свидетелем моих экзерциций.

Горку нашу намывали при помощи специальных приспособлений, из-за чего вокруг, насколько хватало глаз, раскинулось огромное болото. Деревья большей частью погибли, но кое-где оставались стоять. Вот на такой высоченный ствол мертвой березы с обломанной верхушкой повадился по ночам прилетать большой лесной филин. Он садился на него сверху и подолгу не улетал, несмотря на окружающий шум и яркий свет прожекторов. Со временем мы к нему привыкли и даже дали ему прозвище – Ушастый. Иногда он начинал «ухать». И, даже зная, что это кричит наш Ушастый, становилось немного не по себе.

Как-то от одного машиниста я услышал, что о горке стали поговаривать как о месте не то чтобы нечистом, но неспокойном.

– Рассказывают, что там у вас по ночам слышатся какие-то непонятные звуки и от этих звуков людям становится не по себе.

– Так это наш филин кричит, – успокоил я коллегу, – ничего страшного, он ласковый. – И в то же время, после разговора с товарищем, работая в ночную смену, я стал как-то непроизвольно все чаще и чаще оглядываться, а, оставаясь на горке в одиночестве, в ответ на непонятные шумы, словно невзначай, начинал читать 90-й псалом.

Такое мое поведение стало меня раздражать. «Без пяти минут диакон, – стыдил я самого себя, – и впадает в какие-то примитивные суеверия!» В то же время я тревожно всматривался в сторону окружавших нас непроходимых болот.

Однажды, как обычно ночью, я снова тренировался произносить ектеньи, решив начать с уже привычного «паки и паки…». На улице было темно и тихо, стоял легкий морозец, но совсем неколючий. Для разминки я попробовал голос в нашей будке для обогрева. Будка была старая, и окна в ней держались кое-как. Всякий раз, когда мимо проходили вагоны, стекла начинали дребезжать. Вспоминая протодиакона из гродненского собора, я за критерий подлинного диаконского профессионализма брал именно его способность заставить дребезжать оконные стекла. Конечно, маленькая будка – это вам не огромный кафедральный собор, но и я, простите, не протодиакон!

Всякий раз, начиная распеваться, я в надежде прислушивался к нашим стеклам, но басить и одновременно фиксировать еще и какие-то сторонние звуки нелегко. Хорошо было бы, конечно, подключить кого-нибудь из наших ребят, чтобы следили за состоянием окон, но мне было как-то неудобно, – боялся насмешек.

Не зажигая свет, я встал с лавки и протрубил возглас. Неожиданно рядом с будкой раздался визг и шум падающего на асфальт тяжелого предмета. Потом визг, как мне показалось, перешел в поросячье хрюканье и звук быстро удалявшегося топота копыт. Была зима, но территория вокруг нашей будки расчищалась до асфальта, а звук поросячьих копытец я не спутаю ни с чем.

Тогда-то мне и вспомнилось предупреждение машиниста. Вот оно, началось! Нечистая сила… Немедленно откуда-то из глубин памяти стали угодливо всплывать описанные Гоголем жующие свиные рыла, Вий с вурдалаками, красная свитка… Да и как им не появиться, если человек готовится к принятию священного сана?!

Враг ходит вокруг каждого из нас, а уж вокруг завтрашнего диакона – их наверняка целый хоровод! Но возгласа-то все-таки испугались! Да и я, по правде говоря, тоже струхнул…

В тот момент мне стало понятно, что означает выражение «волосы встали дыбом». Не помня себя, я мгновенно оказался на столе и, поджав под себя ноги, принялся в голос читать «Да воскреснет Бог…». Как, однако, полезно знать такие молитвы!

Прислушался. За окном вновь стояла мертвая тишина, и решил я осторожно выйти из будки, чтобы поглядеть вслед умчавшимся бесам.

Тихонько слезаю со стола и, подойдя на цыпочках к двери, осторожно, чтобы не скрипнула, начинаю ее открывать. Так же крадучись выхожу на улицу, и тут мне в спину бьет жуткое, душераздирающее уханье филина.

– Ты еще тут, Ушастый! – закричал я в негодовании. – Молчи, и без тебя тошно! Скорее бы уж кто-нибудь из ребят приехал…

Принялся искать какие-нибудь следы, но все было чисто, никаких отпечатков копыт. Ну и дела… Ладно, думаю, рассказывать ничего никому не стану, лучше в следующую ночь вокруг будки святой водичкой покроплю.

Недели через две мне пришлось выйти с другой сменой в сортировочный парк. Когда во время работы я зашел в пункт обогрева попить чайку, то, кроме дежурного охранника, лежавшего на лавке, в помещении никого не было. Узнав, что я с горки, он сразу же сел и с интересом переспросил:

– Ну да, с горки? Вот так так…

– А что в этом особенного? – спрашиваю.

Охранник подсел ко мне с заговорщицким видом:

– Да местечко у вас там не-хо-ро-шее! – Он сделал ударение на последнем слове, проговорив его отчетливо, по слогам.

Мое сердце замирает в предчувствии прикосновения к тайне.

– А кто это говорит?

– Да я тебе говорю! – Он даже привстал от волнения. – Ты понимаешь, недели две назад я проводил груз и возвращался на дежурный пункт. Ночь изумительная, тепло, безветренно. Работы почти нет. Тишина… Иду, думаю о своем – и вдруг! Возле самой будки у вас на горке кто-то как заорет! И так страшно, не по-человечески. От этого крика у меня в груди все задрожало, затряслось. Мужики и раньше предупреждали, что, мол, там, на горке, что-то не то творится. От неожиданности я поскользнулся и упал. Пытался кричать, но от страха горло перехватило, я – на четвереньки и наутек. А тут еще вслед захохотали по-сумасшедшему, словно филин закричал. Короче, еле ушел! Только потом о пистолете вспомнил. Да разве в таком деле пистолет поможет? Здесь серебряные пули нужны…

Слушаю его и начинаю понимать, что передо мной сидит жертва моего диаконского искусства, тот самый «поросенок», что от страха захрюкал у меня под будкой. Выходит, это от него я святой водой спасался! Что же получается? Старался, тренировался, репетировал, а в результате чуть было до инфаркта не довел человека, да и по станции нехорошие слухи пошли. Хорошо, что есть Ушастый – существо бессловесное, если что, всё на него свалим…

Уже потом, во время сорокоуста я пришел к выводу, что и в большом храме, и в алтаре, наглухо отделенном от всего остального пространства иконостасом, меня не слышно. Мой бас утонул в шубах прихожан. И тогда по наитию я стал возглашать ектеньи все выше и выше. У меня открылся тенор, и недурной. Более того, к концу сорокоуста я был способен перейти уже чуть ли не на фальцет.

Но через какое-то время меня снова стал занимать все тот же вопрос: а от тенора стекла могут дрожать или нет? Понятно, что во всем нужна тренировка… Уже было подумывал начать, но велели готовиться к священнической хиротонии. А для священника, дрожат ли стекла во время его проповеди или нет, вопрос непринципиальный.

Чудеса

Тетя Валя, моя бывшая соседка, всякий раз, как ложилась в больницу, звала меня ее причащать. Сама она в храм не ходила – не могла выстоять службу. Когда-то, уже в зрелом возрасте, пришла в храм и простояла всю службу, не сходя с места. Подошвы ног у нее потом горели, и после этого она не смогла себя заставить прийти еще хотя бы раз. «Разве можно объять необъятное?» – спрашивал я ее тогда. В Церкви нельзя на «забег» длиной в целую жизнь выбегать как на стометровку. Нельзя с ходу, наскоком постичь Бога нашим поврежденным сердцем и судить о Церкви пораженным страстями умом.

В больницу, считала тетя Валя, батюшка уже сам обязан идти. Каждый год тяжелейший бронхит укладывал ее на больничную койку, и всякий раз, только причащаясь Святых Христовых Таин, она возвращалась к жизни. Так было несколько лет подряд, а в итоге подвело сердечко, прямо на Благовещение.

В одно из таких посещений я захватил с собой лишнюю частичку Святых Даров. Спрашиваю медсестру:

– Нет ли у вас какого-нибудь безнадежно больного, но только чтобы в разуме был человек?

Думаю: «Все равно мне потом его отпевать, может, кого и подготовить получится». С этим у нас плохо – не хотят люди уходить из жизни по-христиански. Откладывают исповедь и причастие на такое «потом», что остается только руками разводить. Боятся батюшку пригласить, примета, мол, плохая. Если пригласишь – непременно помрешь. Без него еще, может, и выкарабкаешься, а с попом – уже точно не жилец! Иногда отказ от причастия мотивируется брезгливостью. Старенькая бабушка, лет за восемьдесят, раковая больная, страдает от водянки, разлагается уже при жизни.

– Мать, давай батюшку пригласим, покаяться тебе нужно, святыню принять!

– Нет, брезгую я из одной ложки!

А то, что ею самой могут побрезговать, до сознания человека не доходит…

Провели меня в палату. В ней отдельно, видимо, чтобы не смущать других больных, тихо умирала женщина. Помню, звали ее Ниной. Взгляд – безучастный ко всему, голос еле слышен. Сестра говорит мне, что у нее пролежни уже до костей.

Я потом видел их, Нина сама мне показывала. От копчика до поясницы и на пятках – широкие полосы, цветом напоминавшие офицерский ремень. Не было у нее ни газет, ни книжек, ни телевизора, не стояли на тумбочке и обычные в таких местах маленькие иконочки. Я присел рядом и спросил у Нины:

– Вы верите во Христа?

Она сказала, что много слышала о Нем, но конкретно ничего не знает. Я рассказывал ей о Христе, о Его любви к человеку, о Церкви, которую Он основал и за которую умер. Она внимательно слушала меня, и когда я спросил ее, не хочет ли она принять Святое причастие (а тянуть с предложением было нельзя – никто не знал, доживет ли она до завтрашнего дня), Нина согласилась. Она действительно принесла покаяние, как смогла, конечно, и причастилась. Перед причастием я предупредил ее, что Бог волен сохранить ее на земле, но она должна обещать Ему, что оставшуюся часть жизни проведет в храме. Нина пообещала: если выживет, то будет жить совсем другой жизнью, и заплакала.

Потом я приходил к ней еще раз, принес Евангелие. Когда вошел в палату, увидел Нину стоявшей у окна. Удивительно, но после причастия ее состояние совершенным образом изменилось. Нина внезапно и резко пошла на поправку, ей осталось только залечить пролежни и выписаться домой. Наши медики не могли объяснить причину столь непонятного выздоровления фактически обреченного на смерть человека. На их глазах произошло настоящее чудо.

С тех пор я нередко встречал Нину в поселке и ни разу не видел в храме. Я напоминал женщине об обещании, данном ею перед причастием, но она всякий раз находила причину, почему до сих пор не нашла времени даже просто зайти в храм. Почти год Нина докладывала мне о своих успехах на даче:

– У меня трое мужиков, батюшка, мне их всех кормить нужно, вот и тружусь не покладая рук!

Где бы ни происходила наша встреча, Нина всегда бурно приветствовала меня. Я напоминал ей о ее словах, сказанных на смертном одре.

– Неужели ты не понимаешь, что если не исполнишь свое обещание, то умрешь?

Нина на мои слова всегда как-то отшучивалась, пока уже поздней осенью, после окончания всех сельскохозяйственных работ, не сказала мне жестко и определенно:

– Я никогда не приду к тебе в храм. Неужели ты этого до сих пор не понял? Я не верю ни тебе, ни в твоего Христа.

Не знаю, как сейчас живет Нина, и жива ли она вообще. Но я больше не встречал ее в поселке. Никогда с тех пор не встречал…

Недавно друзья отвезли меня к одной моей старой знакомой, назову ее Надеждой. Мы виделись с ней года три назад. Надежда по-человечески очень несчастна. В свое время болезнь сделала ее кости настолько хрупкими, что почти каждое падение приводило к какому-нибудь перелому. А потом еще и злокачественная опухоль в довершение всех бед… Муж ее к тому времени уже умер, детей супруги не нажили, да и из родственников практически никого не осталось. Надежда была обречена на одинокую и мучительную кончину, если бы не встретила гастарбайтера из Узбекистана по имени Камил. Не знаю уж, что могло привлечь Камила в Надежде, но сам он, человек немолодой и одинокий, взял на себя заботу об этой несчастной женщине. Камила я знал хорошо, он целый сезон отработал у нас, ремонтируя колокольню. Правда, тогда я не разглядел в нем тех качеств, о которых узнал потом. Так вот, именно Камил заявил Надежде о необходимости пригласить к ней на дом отца, так меня называли наши строители-узбеки.

– Отец помолится, и тебе станет легче, – убеждал он Надежду. – Нужно молиться, Надя. Я буду молить Аллаха, а ты молись Христу, и Он тебе обязательно поможет!

Надежда впоследствии рассказывала мне, как Камил убеждал ее начать молиться и как ей было трудно преодолеть свое неверие и решиться на разговор со священником. Прежде она ни во что не верила, зализывала в одиночестве свои раны и готовилась умирать. Все в ее жизни было жестко и определенно, а тут вдруг какая-то ирреальность… Итак, друзья привезли меня домой к Надежде. Она знала, что я буду предлагать ей принять причастие, а для этого ей нужно было хотя бы не курить с утра, но она, конечно же, выкурила пару сигарет. Помню, как суетился Камил, как он был рад принимать отца в качестве почетного гостя в своем доме.

Надежда лежала в постели с очередным переломом. Общий язык мы с ней нашли на удивление легко. Она всю жизнь проработала простым маляром на стройках, а я десять лет – рабочим на железной дороге. Это обстоятельство нас, наверно, и сблизило. Она думала, что увидит перед собой нечто из другого мира, а пришел такой же работяга, как и она сама, и нам было о чем поговорить. Я рассказывал ей о Христе и Его страданиях, а она мне – о своих болях. В конце концов я услышал от нее то, чего ждал. Она сказала, что хотела бы верить во Христа и, наверное, стала бы христианкой, но, очевидно, не судьба…

– Надежда, – ответил я ей тогда, – если ты действительно Ему поверишь, то Он может сохранить тебе жизнь и поставить на ноги. Но потом ты уже не выйдешь из храма. Если ты на это твердо решишься, все так и произойдет.

Она обещала.

Удивительное дело, но думаю, что Надежда исцелилась по вере мусульманина-гастарбайтера. Ее нога немедленно срослась, и женщина впервые за несколько лет вышла из дома без костылей. Дальше – больше, ее сняли с учета как онкологическую больную. Прошло больше года; она ходила по городу, посещала друзей, но так и не нашла времени хоть раз зайти в храм, что стоит рядом с ее домом. Чудеса…

Чем можно объяснить такую неблагодарность тому, Кто только что так волшебно даровал тебе еще один шанс на жизнь? Понятное дело, даровал не ради телевизора с его бесконечными сериалами и прочей ерунды, а на покаяние. Я знал, что ее болезнь вернется. Так и случилось: вновь – больничная койка и кучи лекарств. Спасибо, что хоть Камил не оставляет – вот уже десять лет живут вместе.

И вот на первой неделе Великого поста Надежду привезли к нам на службу. Снова мы разговаривали с ней о грехе, снова я готовил ее к причастию. Она знала, что будет причащаться, знала, что ей нужно хотя бы утром воздержаться от курения, но, конечно же, накурилась. Иного я и не ожидал, но, тем не менее, допустил к причастию, потому что, возможно, это ее последняя возможность побывать в храме. Причащал и думал, а вдруг Господь даст ей еще один шанс? Кто знает, но я почему-то сомневаюсь…

Иван

Помню, как он впервые пришел к нам в храм: такой забавный мужичок-лесовичок. Небольшого роста, полный. Робко подошел ко мне и попросил поговорить с ним. Сказал, что тяжело болен и жить ему осталось недолго.

– Если сделать операцию, врачи говорят, проживу еще шесть месяцев, а если не сделать, то полгода, – невесело пошутил он. – За свои шестьдесят шесть лет я как-то никогда не задумывался ни о жизни, ни о смерти, а вот сейчас хочешь не хочешь, а нужно готовиться. Помоги мне, батюшка!

Он стал часто бывать на службах, читал Евангелие. Регулярно причащался, но одного я никак не мог от него добиться: очень уж мне хотелось, чтобы он по-настоящему покаялся. Не так, как часто говорят люди, приходя на исповедь: «Грешен». Спросишь: «В чем?» Ответ: «Во всем». И молчок, «зубы на крючок». И как ты его ни раскачивай, ну не видит человек в себе греха, хоть ты его палкой бей!

Мы каждый день молимся молитвами святых. А ведь они себя самыми грешными считали. Читаешь: «Я хуже всех людей» – и думаешь: «Что, неужели хуже моих соседей?» Не понимаем мы, что чем выше поднимается в духовном плане человек, тем больше ему открывается его несовершенство, греховность его натуры. Это как взять листок бумаги и поднести его к источнику яркого света. С виду листок весь белый, а на свету каких только вкраплений не различишь! Вот и человек – чем ближе становится он ко Христу, тем больше видит в себе дряни.

Но никак я не мог внушить эту мысль Ивану. Нет у него грехов, и все тут! Вроде и искренний человек: старается, молится, а ничего в себе увидеть не может. Долго мы с ним боролись, может, и дальше бы продолжали, да срок поджимал. Начались у Ивана боли, стал он в храм приходить все реже. По-человечески мне его было жаль, но ничего не поделаешь. Бог его больше моего пожалел, дал такую язву в плоть! Неужели было бы лучше, если бы он умер внезапно, например во сне? Вернулся бы из пивной или из гаража, прилег бы вздремнуть и больше бы не проснулся? Господь ниспослал ему болезнь во спасение, и мы обязаны были успеть.

Однажды раздался звонок:

– Батюшка, Иван разум потерял! Можно ли его причастить? Всякий раз после причастия ему становилось легче.

Поехали в его деревеньку. Дом их стоит на отшибе, метрах в ста от остальных. Захожу и вижу Ивана. Сидит на кровати (он уже не мог вставать), доволен жизнью, улыбается. Увидел меня, обрадовался, а потом задумался и спрашивает:

– А ты как попал сюда? Ведь тебя же здесь не было.

Оказывается, метастазы, поразив головной мозг, вернули его сознание ко времени тридцатилетней давности. Иван сидел у себя на кровати, а вокруг него шумел своей жизнью большой сибирский город, в котором он когда-то жил. Он видел себя сидящим на зеленом газоне, кругом проносились и сигналили машины, мимо сновали люди. Все были заняты своими делами, и никто не обращал внимания на Ивана. Вдруг он увидел напротив себя на этом же газоне священника, к которому он подойдет только через десятилетия.

– Неужели и ты был тогда в моей жизни?

Я решил немного подыграть ему и ответил:

– Да, я всегда был рядом. А сейчас давай будем собороваться, и я тебя причащу.

Он охотно согласился. За эти полгода Иван полюбил молиться. Через два дня, утром в воскресенье перед самой литургией я увидел его входящим в храм. Он был в полном разуме, шел ко мне и улыбался.

– Батюшка, я все понял! Я понял, чего ты от меня добиваешься!

Наконец мне довелось услышать настоящую исповедь, ту самую, которой так долго ждал. Я его разрешил, он отстоял службу, причастился и только после этого уехал. Перед отъездом сказал:

– Приди ко мне, когда буду умирать.

Я обещал.

Через день мне позвонила его дочь:

– Вы просили сообщить, когда отец начнет умирать. Он периодически теряет сознание.

Я вошел к нему в комнату. Иван лежал на спине и тихо стонал. Его голова раскалывалась от боли. Я присел рядом и тихонько позвал:

– Иван, ты слышишь меня? Это я. Я пришел к тебе, как и обещал. Если ты меня слышишь, открой глаза.

Он открыл глаза, уже помутневшие от боли, посмотрел на меня и улыбнулся. Не знаю, видел он меня или нет. Может, по голосу узнал. Улыбнувшись в ответ, я сказал ему:

– Иван, сейчас ты причастишься в последний раз. Сможешь?

Он закрыл глаза в знак согласия. Я его причастил, и умирающий погрузился в забытье. Уже потом его вдова сказала мне по телефону, что Иван пред кончиной пришел в себя.

– У меня ничего не болит, – сказал он, улыбнулся и заснул.

Отпевал я его на дому, в той комнате, где он и умер. Почему-то на отпевании никого не было. Видимо, время было неподходящее.

Я взглянул на Ивана и остановился в изумлении. Вместо добродушного простоватого мужичка-лесовичка в гробу лежал древний римлянин, и не просто римлянин, а римский патриций. Лицо изменилось и превратилось в лик. Словно на привычных узнаваемых чертах лица проступило новое внутреннее состояние его души. Мы с тобой успели, Иван…

О, великая тайна смерти, одновременно и пугающая, и завораживающая! Она все расставляет по своим местам. То, что еще вчера казалось нам таким важным и нужным, оказывается не имеющим никакой цены, а то, на что прежде и внимания не обращали, становится во главу угла всего нашего бытия – и прошлого и будущего. Не нужно плакать об умерших: дело сделано, жизнь прожита. Нужно жалеть живых, пока есть время. А оно обманчиво, течет незаметно и заканчивается внезапно. Там времени нет, там – вечность.

Родственники Ивана почти не заходят в храм. Никто не заказывает в его память панихиды и поминальные службы. Но я поминаю его и без них, потому что мы с ним за те полгода стали настоящими друзьями, а друзьями не разбрасываются!

Новый год

Новый год, 2 января, вечер. Иду на отпевание усопшего, а сам думаю: «А туда ли я шагаю?..» Адрес записать не удосужился, понадеявшись на память. Номера телефона тоже нет, а значит, подтвердить вызов никто не сможет, так что приходится полагаться только на интуицию.

Пятый этаж. Ни при входе в подъезд, ни возле квартиры никаких свидетельств присутствия покойника. Хотя сейчас это – обычное дело. Люди опасаются всевозможных неожиданностей. Знакомый батюшка рассказывал мне: в их городке люди оставили на ночь крышку гроба у входа в подъезд, а какие-то «шутники» решили позабавиться и утащили ее. Утром хватились, а крышки-то и нет! Что делать, где искать? Хоть плачь… И тут телефонный звонок: «Это не вашу крышку несут наши факелоносцы?»

Дело в том, что у них возле спортивной площадки когда-то установили несколько привычных для всех советских людей гипсовых фигур. Обычный набор: женщина с веслом, спортсмен с ядром и бегущие факелоносцы. Тетка с легкоатлетом уже давно рассыпались и исчезли со своих постаментов, а факелоносцы все еще куда-то бежали. Вот на них-то эти клоуны и водрузили крышку гроба. Когда несчастные родственники покойного плакали и снимали крышку, вокруг монумента стояли и смеялись какие-то люди.

Прежде чем позвонить в дверь, прислушался: а вдруг я ошибся? Представьте себе картинку: вы весело, ничего не подозревая, отмечаете праздник, а к вам вваливается батюшка в черной одежде и совершенно трезвым голосом вопрошает: «Это у вас тут покойник?» С ума можно сойти при нашей всеобщей мнительности и суеверии!

Помню, еще в годы моей юности к нам в военный городок привезли из Афганистана печально известный «груз 200», причем перед самым Новым годом. Тогда погиб молодой офицер – его застрелил снайпер. И непонятно, то ли случайно парень высунулся, то ли из-за письма, что от жены получил. Уж не знаю, по чьей вине, но только родителей о том, что их сын погиб и тело везут домой, заранее не предупредили. Те готовятся встречать праздник, стол накрыли, шампанское в холодильник поставили. А тут в дверь звонят, думали, соседи поздравлять пришли. Вот ведь как в жизни бывает…

Прислушался, действительно за дверью поют; голоса громкие, радостные. Точно, ошибся. А что делать? Другого адреса у меня все равно нет. Может, рискнуть? Спрашивать ни о чем не буду, а только поздравлю народ, словно я Дед Мороз, и скажу: «Простите, люди добрые, ошибся!»

Звоню, открывают. Смотрю, из кухни в коридор тянется длинный стол, за ним сидят человек пятнадцать, все выпившие и довольные. Сразу видно, времени зря не теряют. Я выпаливаю заготовленную тираду, а мне в ответ под общий восторг:

– Нет-нет, не ошибся!

Помогают раздеться, и, протиснувшись между столом и стенкой, я иду в гостиную.

Вхожу. В большой комнате стоит на столе гроб, в нем покоится тело пожилого мужчины. Это – дед и отец тех, кто пьет и веселится за дверью. Приглашаю народ помолиться, думаю: сейчас все встанут и пойдут, но не тут-то было! Никто даже не шелохнулся и уж тем более не стал вставать. Только как-то поскучнели все и замолчали. Веселье оборвалось, наступило тягостное молчание, и это на Новый-то год! Я почувствовал себя тем крокодилом из стишка, который у детишек солнышко отобрал.

Родственники новопреставленного начали переглядываться и о чем-то шептаться, а потом ко мне подошел молодой мужчина на голову выше меня с большими и, без сомнения, сильными руками. Он вежливо, но крепко обнял меня за плечи и попросил пройти с ним в другую комнату. Мы сели на диван, и он спросил:

– Батюшка, сколько тебе надо?

Я его сначала не понял, но потом сообразил. Вопрос о пожертвовании за исполненную требу всегда для меня неприятен, хотя служу я уже давно. Как и во сколько рублей можно оценить молитву? Для меня это всегда остается загадкой. Никогда не назначаю цену – лишь принимаю пожертвование. Как правило, все требы оформляются за свечным ящиком, и не мною, но эти люди телефонным звонком вызвали священника на дом и заранее в церковь не приходили. Оно и понятно – Новый год. Парень, видимо сын усопшего, достал внушительную пачку крупных купюр и отсчитал деньги:

– Батюшка, у меня к тебе просьба: ты уж сам что-нибудь придумай, только, пожалуйста, иди отсюда, не порти нам праздник!

Я шел по улице и не знал, что мне делать, плакать или смеяться? Жалко было умершего старика: еще не закопали, а уже забыли. Если ты не нужен даже самым близким людям, то кому ты нужен вообще? Выбросят из дома, как старую ветошь, и забудут. Никто за тебя никогда не помолится. Хотя кого в этом винить? Скорее всего сам и виноват: растил, одевал, учил детей и думал, наверное, что в этом и состоит самое главное. А этого, оказывается, мало, из ребенка следует вырастить человека, а не едока. Человек, кем бы он ни был и чем бы ни занимался, всегда останется человеком, а едок, каких бы жизненных высот ни достиг, никогда и не поднимется выше уровня столешницы.

Спас Оплечный

По-разному приходят в храм иконы, и в связи с радостными событиями, и в связи с грустными.

У каждой – своя история, и тоже иногда – счастливая, а порой – и печальная, как и у людей, с судьбами которых они связываются неразрывно.

– Батюшка, вас просят выйти, – говорит мне моя алтарница, матушка Вера. – Там молодая пара пришла. Хотят с вами поговорить, по-моему, они икону принесли, – уточняет она.

Выхожу из алтаря. Молодой человек показывает мне образ Пресвятой Богородицы середины девятнадцатого века в старом киоте. Икона хорошо сохранилась, будто была написана всего с десяток лет назад.

– Батюшка, – обращается он ко мне, – у нас бабушка умерла, а ее икона нам досталась. Вот мы и решили принести ее в храм.

Конечно, радостно, что приходят такие замечательные образы, но почему они принесли ее нам, а не оставили у себя как память о родном человеке? В ответ слышу:

– Эта вещь, к сожалению, не вписывается в интерьер нашей квартиры. Мы уж и так, и так смотрели, ну никак не подходит.

– Ребятки, а ведь эту икону держали в руках как минимум пять-шесть поколений ваших предков. Она связывает вас с ними. Может, все-таки передумаете, оставите у себя? – спрашиваю с робкой надеждой.

– Нет-нет, батюшка, мы уже решили. Ну не выбрасывать же нам ее, правда? Так что забирайте!

Вот и еще один образ обретает пристанище в нашем храме…

Как-то соборовал женщину лет сорока. Она умирала, и я понимал, что дни ее сочтены. Муж показывал мне иконы, хранившиеся у них в доме, и среди них – миниатюрный образок Пресвятой Богородицы, выполненный в металле.

– Это – не просто иконочка, батюшка. Это – наша семейная реликвия! С ней мой дед прошел еще Первую мировую войну и ни разу не был ранен. Его мать, моя прабабушка, благословила ею перед уходом на фронт. А потом уже моя бабушка благословляла моего отца, когда его призвали воевать с фашистами. И ведь тоже за всю войну ни одного серьезного ранения!

Было видно, что мой собеседник – человек нецерковный, да, пожалуй, и неверующий, но мой приход к ним, видимо, стал для него последней надеждой. После исповеди, соборования и причастия, когда я уже уходил, Геннадий – так звали мужа умирающей – с надеждой спросил, протягивая мне пожертвование на храм:

– Ну что, батюшка, она останется жить?

– На все воля Божия! Я ничего не могу вам сказать определенно, но думаю, что чувство, с которым причащалась ваша жена, позволяет надеяться: душа ее будет жить.

Денег я у него не взял.

Женщина умерла, а через несколько дней, проходя мимо их дома, я увидел Геннадия. Он жег костер. Иногда люди сжигают личные вещи усопших. Он заметил меня и крикнул, чтобы я подошел. Когда я приблизился к костру, то увидел, что горят иконы – те, что стояли в их доме.

– Ума не приложу только, что делать с этой железкой. – Он протянул ладонь, на которой лежала их семейная реликвия, тот самый образ Пресвятой Богородицы. – На помойку выбросить рука не подымается. Утопить разве? Не знаю…

– Отдайте ее мне, – попросил я.

Он легко и даже как-то с видимым облегчением избавился от иконы.

– Она будет находиться у меня в алтаре, и в любой момент вы сможете забрать ее.

Как хорошо, что я не взял тогда его деньги…

Примерно год спустя я увидел его вновь. Он на велосипеде проезжал мимо храма на дачу.

– Геннадий, – окликнул я его. – Ваша иконочка по-прежнему у меня. Не хотите ли забрать?

Он лишь отмахнулся.

– Тогда я отдам ее в надежные руки. Вы не возражаете?

– Делайте с ней что хотите, – ответил Геннадий, не останавливаясь и не слезая с велосипеда.

Сейчас икона находится дома у одного из моих друзей. Ему приходится много ездить, встречаться с людьми. Когда я передавал ему образ, то рассказал его историю. Мой друг взял в руки икону, благоговейно поцеловал ее и положил в карман пиджака – напротив сердца. Я знаю, что он с ней никогда не расстается…

А однажды по дороге из храма в поселок меня остановил мужчина лет тридцати пяти:

– Батюшка, нам икону продали, очень дешево. Такая большая старинная икона, как нам сказали, Спас Оплечный. Надеялись, что в семье у нас лучше станет, а только, наоборот, все ухудшилось. Может, она ворованная?

– Все может быть, – отвечаю.

– Я хочу икону принести в храм. Возьмете?

– Конечно возьмем, приносите.

Прошло какое-то время, я уже и забыл о том разговоре, но, вновь столкнувшись с этим человеком, вспомнил.

Правда, только после того, как он снова первым заговорил со мной:

– Батюшка, совсем у нас плохо! Я обязательно принесу Спаса.

Принес он его только месяца через два. Меня в это время в храме не было, но мои матушки рассказали, как мужчина поставил образ на столик и произнес, обращаясь к нему, словно к живому:

– Ну, вот Ты и снова в храме! Думаю, что Тебе здесь будет хорошо, это будет Твой новый дом.

А потом, повернувшись к моим помощницам, сказал:

– Попросите батюшку помолиться об Ольге. Это моя женщина, она пропала.

На все расспросы он лишь повторял, словно сомнамбула:

– Ольга пропала… Ушла из дома и не вернулась. Документы, деньги и все вещи на месте, а ее нет…

Мы молились об Ольге, но только тот человек в храм больше не приходил.

После этого события прошло, наверно, года три, и я, как обычно по вторникам, отправился в область, в семинарию, читать лекции своим студентам. Стоял небольшой утренний туман, да еще и торфяники горели, поэтому ехал осторожно. Впрочем, на ижевском «москвиче» и при желании особенно не разгонишься. Уже отъехав от дома километров тридцать, машина внезапно вошла в полосу сплошного тумана. Никогда – ни до, ни после этого я не оказывался в таком мареве. Как будто лобовое стекло оклеили белой бумагой.

Резко сбросив скорость, я еще ехал вперед по инерции, но куда двигался на самом деле, определить не мог. Вдруг вижу контуры горящих фар и понимаю, что выскочил на встречную полосу. Резко вывернул руль вправо, в сторону кювета. Как ни странно, я мог различить границу асфальта и гравийной отсыпки обочины.

Остановился и зажег все огни. Думаю, пережду, но не тут-то было: вижу, прямо на меня дрейфует такой же бедолага. Пришлось выйти из машины и улечься ему на капот, чтобы он меня увидел и отвернул в сторону. Потом я снова двинулся потихоньку вперед, поскольку стоять при таких обстоятельствах – еще опаснее, чем ехать. Вдруг слева меня обгоняет высокий автобус с метровыми стоп-сигналами. Я пристроился за ним как за маяком, и мы «помчались» со скоростью километров двадцать.

Вдруг автобус резко затормозил, остановился и я, а вслед за мной встали и те, что шли за нами. Образовался затор, мы стояли и видели, как проехали «скорые» и пожарные. Пока ждали, я достал канон своему святому и принялся читать. Только окончил молитву, как правая дверь моей машины открылась и я увидел голову местного жителя.

– Мужик, – говорит он мне, – езжай назад, там, впереди, – он махнул рукой, – разгребать на целый день!

– Как же я поеду? По встречке? Ведь меня снесут!

– Не снесут, вся трасса перекрыта.

Позже из новостей я узнал, что в этом месте столкнулись более пятидесяти автомобилей. Именно на нас с автобусом прервался этот скорбный счет. Слава Богу, жертв для такой аварии оказалось на удивление немного.

Разворачиваюсь и снова еду в густом тумане, но теперь уже в противоположную сторону. Хорошо, когда кто-нибудь идет у тебя перед носом и прокладывает путь, но на этот раз идущего в авангарде не оказалось. Вдруг кто-то ложится мне на капот, точно так же, как и я недавно:

– Друг, подбрось до N! – Человек назвал районный городок. – Мне в ГАИ надо. Я тут в аварию попал…

Общими усилиями мы благополучно выбрались на свежий ветер.

– Представляешь? За месяц три машины разбил, и все – на левых поворотах! Вот ведь не везет!

– А ты бы их освятил, машины-то, да перед тем, как на поворот вставать, еще бы и молился.

– Да я в Бога верю, ты не думай! В церковь иногда захожу, а года три назад так даже икону старинную пожертвовал в храм. – И он назвал наше село.

– А какую? – спрашиваю.

– Спас Оплечный, – отвечает.

Мы едем, и в моей памяти всплывает и этот человек, и имя его пропавшей подруги.

– Слушай, – говорю, – а Ольга-то нашлась?

Он медленно повернул голову и посмотрел на меня широко открытыми то ли от удивления, то ли от ужаса глазами.

– Нет-нет, ты не подумай, я не фокусник и не колдун, я – священник того самого храма, в который ты передал икону. Мы молились о ней, ты же просил. Так нашлась Ольга?

Мужчина вздохнул и заговорил. Было видно, с каким трудом ему давались слова:

– Где я только ее не искал – все больницы от областного центра до Москвы прошел, все морги! Всех неопознанных погибших мне предъявили на опознание. Не нашел, отчаялся уже, волком выл. Потом подсказали на телевидение артисту Кваше написать. Через год ночью она позвонила. Говорит: «Не ищи меня, я просто ушла. Не могу я так больше, без любви. Прости, но я не вернусь». И положила трубку. Даже документы не просила выслать…

Мы подъехали к городку, в который направлялся мой попутчик. Он вышел из машины, но потом вернулся и протянул мне сторублевую бумажку.

– Зачем? – спрашиваю. – Не нужно, нам же все равно было по пути.

– Помолись за Ольгу. Не знаю, как это у вас в Церкви называется. Сорокоуст? Твоя молитва быстрее дойдет. И пожалуйста, поставь свечу нашему с ней Спасу, пусть у нее все будет хорошо…

Разговор с собакой

Вечер. Ветер. Осень, рот разинув,

Льет и ждет, когда же мы уйдем.

Слякоть. Холод. Двое – я и псина

Души свои лечим под дождем.

Иеромонах Роман

Осенним вечером бегу, как обычно, по поселку по своим поповским делам, а навстречу мне по своим собачьим делам бежит пес. Я заприметил его еще издали. Отмечаю про себя, что-то он в пасти несет. Наверное, косточку. Сближаемся, пригляделся, странная косточка, какая-то нетипичная, больше на бутылку похожа. И точно, стеклянная бутылка из-под пива. Знаю, что псы любят играть пластиковыми бутылками или пивными жестянками, но чтобы стеклянные носили, такого еще не видел. Остановился в удивлении, а пес спокойно проследовал дальше. «Ну и дела, – думаю, – людей испортили, так уже и до скотины добрались!»

И так мне захотелось поговорить с этой собакой… Говорят, с животными легче договориться, чем с людьми. Вот одна моя знакомая, частный зубной врач, почти весь свой заработок тратит на помощь бездомным кошкам. У нее дома их порой больше двадцати собирается, да еще две собаки. Воюют все соседи, а она продолжает подбирать покалеченных животных, выхаживает, стерилизует их и кормит. Ей говорят: «Да тебе лечиться пора!», а она отвечает: «Нет, ребята, это вы больные, а я – в порядке».

Пожалуй, с животными действительно легче. Помню, захожу как-то в магазин, а там две молоденькие мамочки с малышами что-то покупают. На внутренней стороне двери висит плакат, рекламирующий какой-то сорт пива. Малыш указывает пальчиком на плакат и лепечет:

– Пиво…

Мать одобрительно смеется. Интересуюсь:

– Года три небось вашему мальчику?

– Два с половиной! – гордо отвечает мамочка, польщенная вниманием батюшки.

– Смотри-ка, – замечаю, – всего два с половиной, а о пиве уже знает!

– Так ведь мужик растет! – все тем же тоном отвечает мамаша.

Но если достоинство мужчины соизмерять с его знанием разновидностей пива и водки, то чем же в этой системе координат измеряется достоинство женщины? Время летит быстро, и не приведи Бог, мамочка, лет этак через пятнадцать – двадцать тебе, постаревшей и подурневшей от тревог и бессонных ночей, плакать перед иконой святого мученика Вонифатия о своем спивающемся сыне или муже или об обоих сразу! Сегодня это самая обычная картинка в нашем, да и не только нашем храме.

Жаль, что ты убежал, пес! Я рассказал бы тебе о том, как директор начальной школы, расположенной в соседнем с нами городке, попросила меня пообщаться с детьми. В тот месяц почти каждую неделю я приходил в какой-нибудь из классов. О чем я мог говорить с такими малышами? Ну, понятное дело, о послушании родителям, бабушкам и дедушкам. Приводил в примеры сказочных героев. Мы смеялись, читая о двух жадных медвежатах, о журавле и лисице. Такой малышне не нужно доказывать бытие Божие, они в этом и не сомневаются вовсе. Им лишь нужны примеры для подражания, а с этим у нас дела обстоят неважно. Вот и пытаешься действовать от обратного: берешь отрицательный типаж и учишь ни в коем случае ему не подражать. Но это не всегда достигает цели, а порой может даже превратиться в своего рода рекламу греха, поэтому здесь нужно быть очень осторожным и не перестараться.

Так вот, псинка, прихожу я однажды в эту самую школу. Меня провели в помещение, где за партами сидели около сорока ребятишек. Сейчас таких классов уже и не бывает: ну двадцать, максимум двадцать пять учеников, а здесь – все сорок. Интересуюсь: видимо, спаренный класс? Нет, отвечают, просто такой большой. Потом уже мне растолковали, что в нем собраны дети из так называемых «пьяных» семей. Оказывается, такие классы формируются здесь для каждого годового потока, и, как правило, они оказываются самыми востребованными. Но меня об этом заранее не предупредили.

Моим слушателям было лет по восемь-девять, все такие хорошие, глазастые, смотрят на меня с интересом: а кто это к нам пришел? Люблю такую ребятню, что у них на уме, то и на языке! Как-то иду по этому же городку в подряснике и с крестом. Увидели меня двое пацанов лет этак шести-семи и застыли от удивления. Один другого спрашивает:

– Ты знаешь, кто это?

– Не-а…

– А я знаю. Это – мусульманин!

Может, и эти огольцы меня за магометанина приняли? Кто их знает… Начинаю разговор, как обычно подхожу к теме о послушании родителям. Детвора меня внимательно слушает. Я уже «растекаюсь мыслью по древу», дохожу до отрицательных героев и начинаю громить тех непослушных детей, которые подбирают на улицах окурки и потом дымят ими в кустах. О, мое золотое детство!

Мне даже ничего и придумывать не нужно, погружайся в глубины памяти и черпай хоть совковой лопатой! О плохих словах тоже поговорили, а потом, знаешь, пес, дернуло меня сказать им:

– А еще, дети, есть на свете такие несчастные люди, которые любят пить пиво и вино. Когда-то они не слушались своих родителей, и сейчас вы можете на них посмотреть. Они ходят по улицам и качаются, порой даже падают и остаются лежать на мостовой. Как зовут таких людей?

Я уже хотел подсказать «грешники», а услышал дружный хор из сорока детских голосов:

– Алкаши!

Одна малышка вскакивает с места и кричит:

– А бабушка говорит, что моя мама – алкашка!

Другой вторит:

– А у меня папа спился!

Моим слушателям очень хочется вступить со мной в разговор, рассказать батюшке или мусульманину, да все равно кому о том, что им так хорошо знакомо:

– А я с дедушкой и бабушкой живу, у меня и папа, и мама – пьяницы!

– А мой папа от водки удавился!

– А у нас только бабушка не пьет!

– А у нас папы нет, а мама пьет!

– А у меня родители по пьянке в машине угорели!

Я с ужасом слушаю эти крики. А они все взрываются в воздухе, словно хлесткие щелчки пастушьего кнута. Дети повскакивали с мест, они уже вышли в проходы между рядами и тянут вверх свои ручонки, чтобы я спросил их, а они одной фразой поведали бы мне о трагедии их еще совсем коротенькой, но уже такой несчастной жизни.

Я уже никого и ни о чем не спрашивал, а они, все сорок, продолжали кричать, и их крики били меня, взрослого человека, по лбу, по щекам и под дых. Какое послушание, кому?! Родителям? Участковому милиционеру? Инспектору по делам несовершеннолетних? Парадокс: как бы ни страдали от пьянства родителей их дети, какой-то неумолимый рок под условным названием «следствие родительских грехов» почти непременно приведет большинство этих еще таких милых созданий к гибели все от той же водки, которая начнется пивком. «Кто пойдет за “Клинским”?» Да сегодня только ленивый за «Клинским» не побежит…

Я смотрел на ребятню и понимал, что они обречены. Уже через несколько лет первые из этих мальчишек и девчонок будут смертельно ужалены зеленым змием, а годам к сорока – сорока пяти, пожалуй, падут и остальные.

Глядя на них, я задавался вопросом: а у нас, у народа-то нашего, есть оно, это самое будущее? Сколько нам еще осталось? Так что ты неправильно ведешь себя, собака. Ты не должна таскать бутылки, ищи лучше косточки, на худой конец – оберточную бумажку, пропитавшуюся вкусным жиром. Не надо бутылок, собака, не становись на этот скользкий путь. Ты же не сапиенс, ты по-настоящему разумная скотинка, так пусть хоть твои щенки останутся жить на этой земле!

Когда я рассказал своему хорошему знакомому о той встрече с собакой, он шутливо предположил:

– А может, она бутылки собирает, а потом их сдает? Ты бы ее, батюшка, расспросил!

Мы посмеялись:

– Наверняка сдает!

Впрочем, время сейчас непредсказуемое. Всего можно ожидать, даже от собак. Может, и действительно сдает. Любопытно, почем принимают? Ладно, в следующий раз встречу, обязательно поинтересуюсь…

Мои университеты

В самом начале 1990-х годов я поступил работать на железную дорогу. Семью нужно было кормить, а платили там неплохо и всегда вовремя. Трудился простым рабочим и прошел хорошую школу смирения, которая длилась для меня целых десять лет. Работая среди самого простого народа, а иногда и вместе с бывшими уголовниками, я понял, что они, в подавляющем большинстве своем – люди хорошие и даже очень хорошие, только, к сожалению, не всегда задумываются над тем, что такое хорошо и что такое плохо. Ну, не привили им в свое время такую привычку, что уж тут поделаешь? Иногда казалось, что, по их мнению, хорошо все то, за что впоследствии не накажут рублем или сроком. Поскольку работать на «железку» я попал в годы начала всеобщего распада, то дисциплины там уже тогда почти не было, а потом началось такое!..

В то время врачи не проверяли рабочих перед сменой и народ пил. Алкоголь следовал через нашу станцию в многочисленных цистернах. Спирт и вино лились рекой. В будке обогрева стояло ведро, только не с водой, как на сенокосе, а с дешевым портвейном. Любой входивший мог зачерпнуть кружечку и, как говаривали у нас, «причаститься красненьким». В результате таких систематических «причастий» с моими товарищами стали происходить печальные метаморфозы. И я бы даже сказал, беснования…

Как-то мы работали ночью. Меня вызвали в чужую смену и откомандировали в помощь на один из участков. В перерыве сижу на скамейке в углу просторного помещения. Вокруг по стенкам тоже расположились рабочие, отдыхают, покуривают. Мы все что-нибудь читали: кто книжки, кто газеты, ну а я, как правило, Новый Завет. У меня было карманное издание, которое удобно носить с собой.

Заходит в помещение охранник. Он должен был принять ценный груз и ожидал соответствующей команды. Человек был изрядно под хмельком, и пил он, чувствуется, уже не первый день. Изо всех, находившихся в комнате, он почему-то выбрал меня и спросил:

– Ты чего там читаешь?

Я ответил. Охранник заинтересовался:

– Это что, книжка про евреев?

Говорю:

– В принципе да… Хотя я никогда не рассматривал Новый Завет под таким углом зрения.

Помолчав, он с подозрением посмотрел на меня и вновь осведомился:

– А ты сам-то небось тоже еврей?

Я засмеялся:

– Нет, не еврей.

Охранник не унимается:

– А я думаю, еврей!

Это препирательство продолжалось довольно долго. Чувствую, не угомонится человек, надоел и читать мешает. Говорю ему:

– Ну ладно, пусть будет по-твоему. Еврей я, только отстань.

– Ах, так ты все-таки еврей?! – возмутился охранник и достал револьвер.

Наша охрана ходила тогда с оружием времен Гражданской войны. Мы еще подшучивали над ними: «Вы у нас – красные стрелки, орлы революции!» Так вот этот «орел» дрожащей рукой и выстрелил мне в лицо, не целясь, с расстояния двух метров. Выстрелил, тут же протрезвел и не на шутку испугался.

Сидевшие рядом ребята вскочили, подлетели к охраннику, отобрали револьвер и принялись его бить. Били страшно. Потом появилось непосредственное начальство стрелка, и избиение продолжилось с новой силой. Я отказался писать заявление: пусть сам своих детей кормит! Достали пулю из стенки, уволили «юдофоба» по собственному желанию и забыли об этом происшествии. Не знаю почему, но когда охранник стрелял, я не испытывал страха.

Всегда удивляюсь, как могут люди столько пить? Кажется, выпей бы я столько – не откачают. А здесь – каждый Божий день…

В дневную смену сижу за столом, пишу контрольную по Новому Завету. Я тогда в Свято-Тихоновском институте учился. Передо мной лежит раскрытое Евангелие, и я переписываю из него в тетрадку какие-то стихи, проговаривая их вслух, чтобы не наделать ошибок. Напротив меня спит, уронив голову на стол, мой пьяный товарищ. Все спокойно, мирно… Внезапно он вскакивает, хватает нож и бьет меня им сверху вниз. Реакция у меня неплохая, поэтому мне удалось выбить у него нож и свалить дебошира на пол. Собирался уже связывать, но пригляделся, и что вы думаете? Лежит мой товарищ на полу и спит сном младенца! Я посмеялся и продолжил писать. Ножик я спрятал, а перед следующей сменой, смотрю, он все что-то ищет. Спрашиваю его:

– Потерял что-нибудь?

– Нож свой, – бурчит, – никак не найду.

Отдал ему нож и рассказал о том, при каких обстоятельствах он его «потерял». Понятное дело, он ничего не помнил…

Удивительный человек, ему постоянно везло! Он должен был погибнуть по меньшей мере раз двадцать, но всегда умудрялся выходить сухим из воды, выкарабкиваться даже из самых немыслимых, казалось бы, ситуаций.

Поразила меня однажды и неожиданная реакция другого моего товарища на молитву. Если человек просто спит, то, даже услышав ее, он либо никак не реагирует, либо спит еще спокойнее и дышит ровнее. Помню, ночь, все дремлют. Моя очередь дежурить. Я жду вагоны, чтобы начать сортировать их по разным направлениям для дальнейшего следования. Сижу на стуле и повторяю про себя Иисусову молитву. Вдруг один из моих товарищей вскакивает с лежака, хватает меня за грудки и замахивается своим неправдоподобно большим кулаком. Смотрю ему в глаза, а они белые, в них ничего нет. Вообще-то он смотрит даже не на меня, а куда-то поверх моей головы и каким-то утробным голосом хрипит: «Убью!»

Сложность моего положения заключалась в том, что рукой он захватил не только мою телогрейку, но и меня ухватил за бороду, полностью сковав мои движения. Мне оставалось только молиться. Его захват постепенно ослабевал, потом он что-то запричитал, заплакал и вновь улегся на место. Понятное дело, этот мой товарищ пил уже долгое время. После этого инцидента я решил отказаться от длинной бороды.

А вот случай, заставивший меня по-настоящему испугаться. Среди нас был рабочий, которого звали Сергеем. Душа у него была добрая и отзывчивая, но, как многие наши мужички, любил он выпить. Как обычно пьют русские люди? До тех пор, пока деньги не закончатся или все вино не будет выпито. С деньгами дела у нас обстояли по-разному, зато уж вино никогда не переводилось. Вот и в тот раз рабочий день закончился, а вино – нет. Сергей остался и пил еще сутки. Потом он наконец вышел из будки обогрева и решил проползти под составом. Тот тронулся, а пьяный рабочий не успел среагировать, попал под колеса, и ему отрезало ногу по самое бедро.

Вызвали «скорую», а ребята бегом несли его навстречу машине. Никто не смог оказать ему вовремя помощь, и Сережа умер. В тот день, а дело было в январе, я работал на этом же участке, но свидетелем самой беды не стал, оказавшись на месте трагедии только часа через два.

Дверь, ведущая в небольшой домик, предназначенный для приема пищи и обогрева рабочих, была распахнута, в будке никого не было. На скамейке еще лежали Сережины вещи. Я зашел, закрыл дверь и включил отопление. Дверь изнутри была покрыта фанерой и окрашена в ярко-голубой цвет. Становилось тепло. Смотрю на дверь и вижу, как на ней медленно появляется красная капля, которая, увеличиваясь на глазах, постепенно начинает стекать вниз. Вскоре проступили еще с десяток капель. Я понял, что это – кровь. Через несколько минут почти вся дверь покрылась потеками крови, которые, достигая пола, собирались в лужицу. Мне стало жутко.

Я пулей вылетел из будки и закричал товарищу, чтобы тот подошел. Посмотрев на дверь, он вначале тоже отпрянул, но потом, сообразив, с облегчением сказал: «На этой двери Сережу несли, вот она кровью и напиталась. Потом ее снегом оттерли и снова навесили».

Кровь замерзла, а когда я включил обогреватель, она оттаяла и потекла.

Хотя я и не видел Сережиной гибели, но косвенно, посредством этой двери, тоже сделался участником драмы. Я тогда отмывал кровь с пола, чтобы по ней никто не топтался, и еще не знал о том, что Сережина смерть станет лишь первой в долгой череде бессмысленных пьяных трагедий, произошедших в тот год с моими товарищами. Но об этом я писать не хочу…

Интересный вопрос

Меня всегда занимало отношение пьяных людей к священнику. Спросите, почему? Да потому, что один и тот же человек в зависимости от своего состояния может относиться к тебе совершенно по-разному. Ты знаешь его в лицо, здороваешься с ним кивком, и так годами, безо всякого развития отношений. И вдруг встречаешь его же, только перебравшего. Человек в таком состоянии раскрепощается, оставляет какие-то условности, заставляющие его ограничиваться кивками при встречах. У него появляется острая необходимость рассказать тебе, словно другу, обо всех своих бедах, проблемах и даже просто о том, что ему плохо.

А многим из нас и вправду очень плохо. Когда человек трезв, ему не легче, но тогда он об этом кричать не может – стыдно. Мы – люди гордые и потому одинокие. Мы разучились любить, даже если когда-то и умели. Мир, который мы для себя создали и в котором пытаемся выживать, это мир греха. Он не рассчитан на сентиментальных людей.

После вечерней службы сидим пьем чай в трапезной, согреваясь после купания в ледяной крещенской воде. Один из наших московских знакомых – удачливый бизнесмен – вдруг говорит:

– А я вот только вас одних и люблю, а всех остальных просто ненавижу!..

И в этой ненависти он не одинок. Ненависть как зараза поражает сегодня души людей. Особенно это заметно у детей – они гораздо непосредственнее выражают свои эмоции. Причем нередко родители сами задают им такие установки.

Несколько лет тому назад мы пытались ввести в первых классах нашей общеобразовательной школы предмет «Основы нравственности». Поскольку планировалось факультативное преподавание, обратились к родителям за согласием. Так вот, суть по меньшей мере трети ответов сводилась к одному: «Наше время – время волков, а вы хотите нашим деткам, которым придется жить в стае, притупить клыки. Не позволим! Наш девиз – “выживает сильнейший”!»

Процентов сорок ответили: «А нам все равно. Хотите – преподавайте, хотите – нет». То есть им безразлично, какими вырастут их дети. И лишь четвертая часть родителей думают не столько об остроте клыков своих чад, сколько о чистоте их душ и сердец. Только на этих детишек мы и можем рассчитывать в будущем. Завтра им придется сражаться с волками, а, значит, уже сегодня мы должны их к этому подготовить, иначе всем нам вскоре придется или бежать в серой стае, или лежать с перерезанным горлом.

Когда говоришь с пьяненьким, он, как правило, плачет, хочет покаяться, просит отпустить грехи, обещает завтра же непременно быть в храме, всю жизнь начать с чистого листа. Но я-то знаю, что ни завтра, ни послезавтра в церковь он не придет. Еще не известно, кивнет ли он мне при встрече протрезвевшей головой. Ему будет мучительно стыдно за проявление минутной слабости. Потому и бежит батюшка от всех этих слезливо-сопливых словоизлияний, предупреждая завтрашние угрюмые взгляды своих знакомцев. Таково отношение к священнику обычного выпившего человека, так сказать, рядового гражданина.

Записные выпивохи, как правило, встречают батюшку бурным восторгом. Если в компании есть женщина, то обычно она стыдливо отворачивается или прикрывает лицо ладошкой. Женщины, даже опустившиеся, все-таки помнят о том, что они – женщины. Перед священником им как-то неудобно. Кстати, выпившие женщины никогда не станут разговаривать с ним о личном.

Эти люди начинают истово креститься на батюшку, как на ожившую икону, оставляют свою трапезу, подбегают, экзальтированно целуют руки, просят благословения. При этом не помню, чтобы кто-нибудь из них в такие моменты попрошайничал. Но вот что я заметил: как бы они ни выражали свою радость от встречи со священником, в какие бы разговоры ни вступали, никто из них никогда не предлагал мне вместе с ними выпить.

Не думаю, чтобы им было жалко выпивки, ведь я же их порой спасаю. Приходят ко мне бедолаги, когда стоит вопрос жизни или смерти. Наливаю – не часто, правда, баловать их нельзя, а спасать нужно. Да и сами они не частят, понимают, приходят, лишь когда действительно «край». Вот и думаю, ну я же наливал тебе, ты по всем законам твоей общинной логики тоже должен мне предложить, хотя бы из уважения. Они же умные и все понимают. Понимают, что и пить я с ними не буду, – так хоть вежливость прояви! И вот однажды я неожиданно получил ответ на свое недоумение.

Однажды вечером пришлось совершать требу на дому. Освящал чье-то жилище. И вот, выхожу из подъезда, в одной руке у меня – саквояж, в другой – кадило. Очищать кадило от сгоревшего ладана необходимо только на улице. Нельзя выбрасывать его содержимое в канализацию или в мусорное ведро. Вижу, что на скамейке, на которую я рассчитывал поставить свой саквояж, уже «набросана», как говорит наша староста, нехитрая закуска, расставлены бутылки и одноразовые стаканчики.

Мужички, увидев меня, смекнули, что мне нужно, и тут же потеснились, освободив половину лавки. Я поблагодарил их и стал укладывать свои вещи. Один из выпивающих принялся извиняться передо мной, что вот, мол, они здесь распивают, мешают мне… Затем в разговор вступил его собутыльник, и вот уже они оба говорили, что живут, конечно, грешно, но без бутылки на этом свете – совсем тоскливо.

Искренний тон моих новых знакомых подкупил меня. Я ответил, что и сам – человек грешный и ни в коем случае не осуждаю их. Мои собеседники поняли мои слова буквально, применив их к конкретной ситуации. Они сразу же прекратили жаловаться на жизнь и на свое беспробудное пьянство.

– Нет, батюшка! – заявили они мне. – Это мы грешники и алкаши, а ты святой и должен оставаться святым. Так что завязывай ты с этим делом…

Тогда-то я и понял, почему мои знакомые пьянчужки никогда не предлагали мне выпить. В их глазах священник – это ниточка, связующая их с тем особым миром надежды, где живет правда, где действительно никто никого не обижает, где царит любовь. И он непременно существует где-то там, тот таинственный град Китеж – город-сказка, город-мечта, где эти надорванные алкоголем души вместо презрения и побоев обретут мир и покой. Конечно, они недостойны его, но все же… Если священник станет пить вместе с ними, то он принадлежит к тому же миру, что и они. И их мечты, которые они, может быть, никогда и не сформулируют, но обязательно таят в себе, окажутся лишь зыбким фантомом, как и тот мир, в котором они обитают и прячутся от жестокой реальности.

Может быть, и народ наш, который мы считаем неверующим и частенько осуждаем, терпит нас, священников, закрывает глаза на наши грехи, прощает нас и кормит на свои трудовые копейки, чтобы дождаться наконец из нашей среды настоящего человека – такого, как преподобный Серафимушка или отец Иоанн Кронштадтский, в котором проявится и отразится Небо. Чтобы побежать к нему и припасть к этому реальному свидетельству святости, порадоваться рядом с ним, уподобившись детям в ликующей надежде на то, что Небо, несмотря на всю нашу нечистоту, примет нас, потому что Оно есть и способно любить и прощать.

Плачущий ангел

Отмечали шестидесятипятилетие снятия блокады Ленинграда. Дата значительная, даже президент приезжал. Собрали блокадников – тех, кто еще был в силах прийти, концерт для них устроили. Попытались до всей страны донести боль тех дней, да кто услышит? Разве можно понять блокадников, слушая по телевизору дневник голодной девочки, и при этом плотно ужинать? Да не поймем мы их, пока не испытаем все на собственной шкуре. Как известно, сытый голодного не разумеет…

Иду по поселку. Дорогу пересекает молодая женщина, идет выбрасывать мусор. В руке прозрачный пакет, а в нем – батон белого хлеба. Хорошо живем, и слава Богу, что хорошо…

Мой отец в семилетнем возрасте пережил голодомор на Украине в тридцать третьем. Дед крестьянствовал, мудрый был человек, молился постоянно. Может, Господь ему и подсказал зарыть весь хлеб в огороде. Закапывали с бабушкой ночью, без детей, чтобы никто не проговорился. Когда пришли те, кто унес всю пищу из дома, то в печи в казане каша стояла. А как уходили, так эту кашу один из них на пол выплеснул, а потом на нее сапогом наступил. Зачем?..

Сейчас там во всем москалей винят. Но грабили-то, в основном, свои же сельчане и брали не только еду, но и вещи – все, что приглянется. С папы моего, семилетнего ребенка, безрукавку сняли. Только ведь Бог поругаем не бывает! Хоть и лебеду, и кору ели, но всей семьей выжили, а из грабителей и их детей никого не осталось. Папа не любит об этом вспоминать. Как-то на мои настойчивые расспросы ответил:

– Тогда многие поумирали. Утром встанешь, выбежишь на улицу, а на дороге – трупы лежат. Через наше село много людей шло в город, надеялись там спастись. Как-то раз утром проснулись, а у нас сквозь штакетник рука торчит, как будто просит что-то, а человек уже мертвый. Людей ели. Не хочу помнить об этом…

Но нельзя лишить памяти голодавшую плоть, эта память навсегда укореняется в подсознании и становится частью души. Еще мальчишкой я замечал, что папа всегда предлагал гостям покушать, кто бы ни пришел к нам в дом.

Как-то в одной деревне купили мы четверть свиной туши, – тогда с мясом трудно было. Набили морозилку, что-то засолили, а какую-то часть нужно было использовать немедленно. Мама тогда нажарила целое ведро котлет. Долго мы их ели, я уже смотреть на них не мог. Говорю маме:

– Не хочу я их есть, надоели мне эти котлеты!

Папа услышал мои слова и повторил фразу. Не передразнил меня, а именно повторил, для того, наверное, чтобы лучше понять. И выговорил задумчиво:

– Надо же, котлеты могут надоесть…

Много лет моей помощницей в алтаре была бабушка Прасковья. Редко мне приходилось встречать людей такой кротости и смирения. Из церкви не выходила. Молилась Богу – как с другом разговаривала, и Он ее слышал. Помню, пришло время, и отказали ей ноги. Просит: «Господи, как же мне без храма? Помоги». Помолилась, встала и пошла в храм.

Затем последовала новая напасть – бабушка ослепла. «Господи, как же мне батюшке помогать без глаз? Верни мне глазки». И зрение вернулось. Носила очки с мощными линзами, но видела и даже Псалтырь могла читать. Я называл ее «мой добрый ангел, моя палочка-выручалочка». До последнего времени, до тех пор, пока окончательно не слегла, пекла просфоры. Когда уж совсем не смогла трудиться, сидела в просфорной и, пока другие работали, молилась.

К переходу в лучший мир Прасковьюшка отнеслась спокойно и ответственно. Исповедовалась несколько раз, всю свою жизнь как тесто пальчиками перетерла. Но замечаю, что что-то гнетет мою помощницу. Спрашиваю ее, а она и отвечает:

– Грех у меня есть, батюшка, страшный грех моей юности! Плачу о нем непрестанно и боюсь, что Господь меня такую не допустит к Себе.

Все мы помним грехи своей юности, помоги нам Господи! Но чтобы такой церковный, молящийся человек, как моя алтарница, до сих пор носил его в себе?

– Неужто не каялась, Прасковьюшка?

– Каялась, да все он мне о себе напоминает, так перед глазами и стоит.

– Тогда вновь покайся, чтобы душа у тебя не болела.

Прасковья заготовила листок бумаги с одной фразой, нацарапанной крупными, неровными буквами: «Я кусячница шпекулярка». Видать, язык у нее от стыда не поворачивался произнести написанное вслух.

– Это на каком же языке написано, друг мой? – спросил я ее.

Забыл сказать о том, что бабушка изъяснялась на свое образном деревенском наречии. В войну они жили неподалеку от Мурома, видимо, там так и говорили. Ее речь изобиловала подобными словечками. Меня ее говорок порой забавлял, но чаще умилял. Все хотел записывать за ней, да так и не собрался…

Прасковьюшка расплакалась и призналась в самом страшном своем грехе. В годы войны, когда отца забрали на фронт, в семье остались пятеро детей, из которых она оказалась старшей. Вот тогда и узнали, что такое голод. Жесточайшей экономией им удалось наскрести денег и купить на рынке буханку хлеба. Дрожащими руками голодный двенадцатилетний ребенок разрезал хлеб на десять кусков и отправился продавать его на станцию – солдатам из воинских эшелонов, которые шли на фронт. На вырученные деньги она уже могла купить больше хлеба: часть – домой, а другую буханку – вновь на продажу. По нашим-то временам какой же это грех? Нормальный бизнес. «Они же, солдатики молоденькие, сами голодные, на фронт умирать ехали, а я на них шпекулярила!» И плачет, плачет старый человек по-детски горько, размазывая по щекам слезы кулачками…

Как нам понять этих стариков, вынесших столько страданий и при этом сумевших сохранить кристальную нравственную чистоту? Как же вышло так, что вырастили они нас – сытых и равнодушных? А мы все смотрим на них, штурмующих почту в очереди за нищенской пенсией или часами просиживающих в больнице в надежде на бесплатный прием, и кроме раздражения ничего к ним не испытываем…

Пришел однажды старенькую бабушку причастить. Прощаюсь уже, а она и говорит мне:

– Жалко сейчас помирать. Жить-то как хорошо стали – как в обед за стол садимся, так целую буханку хлеба кладем!

«Целая буханка» для старушки, пережившей голод, – критерий счастливой жизни…

Нет, что бы там телевизионщики ни твердили, а кризисы нам нужны, ох как нужны! Хотя бы иногда. Ведь «кризис», по-гречески означает «суд», а мы еще добавим от себя: «Божий суд». Бич Божий, разящий наши ледяные сердца. Может, хоть так – через желудок, пусть понемногу, но будем мы обретать потерянный нами Образ. Научимся смотреть друг на друга и видеть в другом – человека, а может, вдруг и сочувствовать ему начнем? А то ведь все обо всем забыли…

Смотрю на молодую женщину, что несет хлеб на помойку, а вижу не ее, а моего кроткого и смиренного ангела, плачущего невидящими глазами в очках с толстенными стеклами, с его такими сегодня смешными и неуместными «кусячила» и «шпекулярила»…

Старики и мы

В пятницу соборовал и причащал старенькую-престаренькую бабушку. Ей уже за девяносто, ходить – не ходит, но сердце – крепкое, и кушает хорошо. Возрастные болезни подступили уже давно, – мучается человек и все никак не помирает. И сама страдает, и дочь устала.

Бабушка эта была нашей старейшей прихожанкой, поэтому все священнодействия я совершал с особым чувством. Кто знает, может, я ее в последний раз причащаю? Прощаясь, ее дочь говорит:

– Спасибо тебе, батюшка! Ты так хорошо все сделал, теперь-то уж она точно умрет.

Совсем телевизор народ испортил: уже и священника в киллеры записали… Не понимают, что соборуем мы людей не для того, чтобы они умирали, а чтобы исцелялись душевно и поправлялись телесно. Нет в последовании таинства соборования, или елеосвящения, ни одного слова о смерти. Не верят: давай, батюшка, «мочи» бабушку!

Старость и болезни – причины страданий. Действительно, долгая жизнь – это благословение или проклятие? Вопрос о страданиях – краеугольный вопрос нашего бытия. Даже не знаешь, кому порой приходится тяжелее – тем, кто мучается и умирает, или тем, кто находится рядом с умирающими.

Сегодня мы все чаще и чаще слышим об эвтаназии. На самом деле она у нас давно уже действует, только нелегально. Как удобно: укольчик бабушке сделали, и нет проблем! Помолились, конечно, поплакали, как положено, а все ж как удобно! Ты не видишь страданий близкого человека, не чувствуешь его боли, тебе не нужно сопереживать. И с практической стороны – несомненная выгода: высвобождается жилплощадь для внуков – раз; не нужна сиделка – два; ты свободен и волен планировать свое время… А государству какая польза! Нет нужды платить пенсии старикам и инвалидам, выделять бесплатные лекарства, предоставлять скидки и льготы. А о домах престарелых забыли? Сплошная экономия! Все чаще и чаще по телевизору ведется непрямая, но последовательная агитация за введение у нас эвтаназии. Увы, общество стареет и другого выхода не видит. Скоро на каждого работающего будет приходиться по пенсионеру.

Но у этой проблемы есть здесь и другая сторона. Вот у дочери нашей старосты парализовало свекра. У них самих – «двушка», причем одна комнатка – проходная, сами живут, да еще двое детей. Если брать деда, то куда девать шкаф, стол? Советуется с матерью, вот, мол, его дочь отказалась, и нам тоже девать некуда. Мать отвечает, ничего, мол, на кухне устроитесь, а деда берите! Послушались, взяли. Больше всех дедушке обрадовался его внук, Санька. Он не отходил от старика, рассказывал ему новости, читал сказки, рядом с дедом даже уроки делал. Короче говоря, тому деваться было некуда, быстренько поправился и бегом домой. «А вот теперь, дочка, – говорит мама, – твои дети точно знают, как поступать с вами в такой же ситуации. Не оставят умирать в больнице на чужих руках». Так вырабатывается поведенческий алгоритм или условный рефлекс, или по-простому, воспитывается человечность.

Однажды женщина плакала в храме: мать ее уже совсем из ума выжила, под себя ходит, а потом на стене рисует, как ребенок.

– Устала, – говорит, – от нее, довела меня до белого каления! И уж не знаю, как это у меня вышло, но ударила я ее, батюшка, а в ту же ночь она у меня умерла. Как будто специально все было подстроено!

Не хочу никого осуждать: ухаживать за больными родственниками – это тяжкий крест. И в то же время все, что Господь нам ни посылает, Он посылает для нашей же пользы. Ведь нам надо так жизнь прожить, чтобы в конце концов сделаться настоящим человеком. Это непросто. Вот кается человек перед смертью, плачет, говорит, что сожалеет о грехах прошлого, но этого мало. Чтобы быть сродным Небу, нужно еще и опыт небесной жизни иметь. Разве станешь человеком, не преодолев в себе грех, разве научишься чему-либо без многих трудов? Подвиг нужен. Рай и ад начинаются на земле. Личность не формируется вне отношений с Богом.

Ухаживая за старыми и немощными, мы сами прежде всего становимся сильными, терпеливыми, милосердными, самоотверженными. А если начнем подрезать стариков и больных, то и не заметим, как все это душегубство на поток поставим. В кого же мы тогда превратимся? Посмотрите, реклама в нас вдалбливает: живи для удовольствия. А что, разве жизнь – сплошное удовольствие и цель жизни состоит исключительно в достижении кайфа? Тогда воплощение такой «жизни» – наркоман с глазами без зрачков.

Жизнь – вещь крайне жесткая. Из нее все больше уходят чувства, способность сопереживать, готовность жертвовать чем-то значительным ради других. Христианство и поиск удовольствий – понятия несовместимые. Мы привыкли к удобствам. Мне кажется, когда придет антихрист, ему будет достаточно отключить в домах свет и воду, и мы сами на коленях к нему поползем.

Посмотрите на логику развития событий. В течение последней сотни лет нас методично подводят под какой-то усредненный знаменатель, пытаются вместить в прокрустово ложе одинаковости. Личность как таковая становится нежелательна, сегодня царит торжество середнячков. Общество рационализируется и подчиняется законам конвейера. Все детали должны устанавливаться строго на свои позиции, любое отклонение от усредненного – брак. Не общество, а работающий механизм, изношенные компоненты которого утилизируют, потому что они сами по себе – ничто.

Вспомните, до революции существовали разные сословия, представители которых весьма отличались от людей из иного круга. Перейти из одного состояния в другое было непросто. В первые десятилетия советской власти еще можно было узнать в толпе учителя или врача, по молодцеватой выправке определить военного человека. Сегодня невозможно понять, кто есть кто. Мы отличаемся друг от друга лишь стоимостью одежды и престижностью автомобилей, вот и ломай голову, кто перед тобой – успешный предприниматель или бандит, нищий или педагог. Серая ограниченная масса, отсутствие ярких индивидуальностей… Думаю, в этом состоит одна из причин, почему наш владыка требует от нас, своих священников, отличаться внешним видом, чтобы мы были узнаваемы.

Пришел к одной женщине. Ее старенькая мама уже совсем впала в детство, десять месяцев лежала и ходила под себя. Все это время дочь каждый день после работы бежала к матери, убирала, стирала, кормила, подмывала, а потом домой – там же осталась семья! И так – все десять месяцев, без выходных. Я задал ей провокационный вопрос:

– А почему бы тебе не сдать мать в дом престарелых? Сдашь – и никаких забот.

– Что вы говорите, батюшка?! Это же моя мать! Столько времени она за мной ходила, как же я ее сейчас предам?

Пишу и вспоминаю усталые глаза женщины и натруженные руки с набухшими узелками вен. Время прошло, но до сих пор у меня не исчезает возникшее тогда желание поклониться ей и поцеловать эти руки.

Большой Гена

Было это году в 2001-м. Помню, в храм пришел сухощавый высокий старик. Появился в воскресенье – в день для нас самый напряженный. По воскресеньям мы и служим по полдня, и многие специально приходят пообщаться со священником. У всех проблемы, вопросы… Пришел он без всяких предварительных договоренностей и попросил его окрестить. Говорю ему:

– Отец, может, в другой день встретимся?

А он:

– Нет, батюшка, крести сейчас! Я так долго собирался с духом, что боюсь, этого духа мне на большее и не хватит.

Для того чтобы крестить Большого Гену (позже мне стало известно это его прозвище), нужно было затратить не меньше сорока минут. Значит, кому-то придется ждать. Гена относился к тем людям, которые, крестившись, больше в церковь не приходят. Вроде и крестить его без дальнейшего продолжения не имело смысла, но и возраст Гены внушал уважение. Не окрещу его сейчас, а потом, глядишь, он и вообще не придет, так и помрет некрещеным. Я же потом места себе не найду, совесть замучает. Это же не игрушка – душа человеческая, с меня же за нее потом спросят!

Пришлось мне крестить Большого Гену в тот воскресный день, хотя сердце мое и не было к этому расположено. И вот, когда уже завершал таинство, я бросил взгляд на Гену, а он надевает на себя новенькую белую маечку и крестик к груди прижимает. Потом, смотрю, жена подходит и подает ему свежую белую рубашку. Только тогда я поверил Гене. Понял, что его поход в церковь действительно потребовал от него значительного усилия. Он по-своему готовился к нему и крещение принял трепетно и как-то по-детски торжественно. Его встреча с Богом состоялась. Никогда больше я не видел, чтобы взрослый человек себе крестильную рубашку готовил или из темной одежды переодевался в белую. Белый цвет – символ душевной чистоты, наступающей после таинства, и Гена это понимал каким-то наитием. Недооценил я его порыв… Мне стало стыдно, что с самого начала отнесся невнимательно к этой душе. Мы потом с ним еще говорили, я рассказал ему, как надо молиться, приглашал приходить на литургию, но, как и предполагал, в храме его больше не видел. Не думаю, чтобы он ездил в какое-то другое место. Я понемногу уже стал забывать о Большом Гене, как вдруг он вновь напомнил о себе.

Мы тогда Великим постом четыре года подряд ходили по квартирам в поселке и собирали пожертвования. Во-первых, нужно было восстанавливать храм, приводить его в божеский вид, а во-вторых, и в этом состояла на самом деле главная цель наших походов – постучать в каждую дверь и сказать: «Посмотри, вон там, на горе, – храм. Подними глаза, задумайся о вечности и приходи!»

Перед тем как отправлять сборщиков по квартирам, мы их долго готовили, специально отбирая людей постарше, – к ним больше уважения.

Молились о них и с ними. В каждый дом ходили только те, кто в нем и жил. Жители должны были знать церковных ходоков в лицо. Ходили по двое, как в Евангелии. Независимо от размера пожертвования, сборщики переписывали имена всех крещеных жильцов, а потом священник поминал этих людей на проскомидии. Четыре года мы поминали поименно почти всех жителей поселка. Денег, правда, собрали немного, но зато достучались до каждой семьи, а уж решать каждый должен сам. По сотне душ каждый год отпеваем. За четыре года – это четыреста человек. Может, кто-нибудь из них и услышал…

Чего только не испытали на себе наши апостолы! И прогоняли их, и оскорбляли. Не понимаю я: ну не хочешь ты жертвовать, так закрой тихонько дверь или дай десять копеек, но зачем же обижать пожилых людей, с которыми живешь в одном дворе? Как потом в глаза им смотреть будешь? А кричать зачем? Наверно, чтобы уверить себя в собственной правоте.

Возвращается к тебе такой сборщик и говорит со слезами:

– Батюшка, уволь, не могу больше! Сил нет все это выслушивать!

А на другой день подойдет и вновь просит благословения продолжать:

– Кто им еще о Боге скажет? Иеговисты? Да и не все нас обижают, далеко не все! Многие благодарят, что пришли, чаем угощают. Дальше пойдем…

Смотришь на ведомости пожертвований и удивляешься: самыми скаредными оказываются люди по-настоящему зажиточные. Жертвовали они в основном рублей по десять, редко кто давал двадцать. Бедняки – сердечнее. Самый богатый человек в поселке в первый же год вышел из квартиры, развернул моих апостолов лицом к лестничному пролету и предупредил:

– Придете еще хоть раз, скину вниз головой!

Может, потому он и такой богатый? Хотя, наверное, я впадаю в осуждение. К людям состоятельным и без нас много просителей приходят, надоели…

Но возвращаюсь к Большому Гене. В его дом пришли мои проповедники. Гена открыл им дверь, обрадовался и пригласил войти. Он был один, хозяйка ушла на весь день. На просьбу сборщиков отреагировал без колебаний. Достал заветные десять рублей и сказал:

– Мне жена на пиво выдает по десятке на два дня, остальные прячет. Так что это – все, что у меня есть. Можно я их отдам?

Рассказывают: отдал и так обрадовался, что даже прослезился. В ту же ночь Большой Гена умер. Он ничем не болел и умирать не собирался, но, видимо, Господь на самом деле забирает человека в самый подходящий момент. На максимуме каком-то, что ли. На максимуме добра или зла. И у каждого этот максимум – свой. Для Большого Гены в его отношениях с Богом в тот день, наверное, наступил момент истины. Он, как та вдовица, отдал свои «две лепты» – все, что имел, и его заметили.

Много воды утекло с тех пор. Многие люди, кому мы бесконечно благодарны и на чьи пожертвования восстал наш красавец храм, жертвовали с радостью, но больше, чем Гена, так никто в кружку и не положил.

Царство ему Небесное. Я очень хочу в это верить!

Рабоведение

Вы, наверно, думаете, что я сделал ошибку в заглавии и должен был написать что-нибудь вроде «рыбоведения» или «расоведения». Нет, рабоведение – это новая сфера знаний, наука о рабах (нужно будет термин запатентовать!).

Время, говорят, по спирали движется, вот мы и приехали. Вам приходилось покупать человека, как вещь? А вот мне пришлось… Несколько лет тому назад покупал человека за наличный расчет. Так что – небольшой опыт для будущего учебника.

Сегодня вспоминаю об этом случае как о курьезе, а тогда мне было совсем не до смеха! Думаю, ни один храм в провинции, да и в столицах, пожалуй, наверняка не обошелся в своей новейшей истории без мозолистых рук наших братьев-мусульман, выходцев из Средней Азии. Когда у нас в России появилась необходимость строить, то оказалось, что в бывших союзных республиках только и делали, что готовили специалистов для наших строительных объектов. Поток азиатов пошел лавиной, они были дешевы и востребованы.

Пару сезонов потрудились узбеки и на возведении нашего храма. Они нас тогда здорово выручили! С одним из них, бригадиром строителей по имени Файзула, мы даже подружились. Файзула – человек грамотный, с высшим образованием, учился в Москве. Безусловно, интеллигент, и по своему внутреннему устроению человек порядочнейший. У него – пятеро детей. Четверым он уже дал высшее образование, девочек выдал замуж, младшенького, самого любимого, готовит для учебы в медресе (исламском религиозном учебном заведении). Постится, задавал много вопросов о христианстве, рассказывал о своей вере.

Остальные ребятки-строители – молодежь. Такие же, как и наши, – смешливые и глупые. Не многие могут говорить по-русски. В этом и состояла главная сложность. Договариваться приходилось через бригадира, с ним же и работу принимали. Кто-то работал очень хорошо, кто-то пытался филонить, но это уже была не моя проблема. Заработанные деньги распределял бригадир, и дисциплина у них была – как у американцев в Гуантанамо. Штрафовал беспощадно, невзирая на то что молодежь эта по большей части приходилась ему родственниками. Ни капли спиртного и никаких других нарушений, к нашему удовольствию, в бригаде мы не замечали. Отбой – в десять часов вечера, подъем – в шесть утра. Файзула говорил:

– Не будет дисциплины, я этот молодняк в течение рабочего сезона в узде не продержу, а мне их еще и родителям вернуть нужно в целости и сохранности!

Понятное дело, что при таких порядках непременно окажутся недовольные. На следующий год несколько свободолюбивых племянников откололись от дядьки-бригадира. Поехали в Москву самостоятельно, без языка, без денег и без головы. Не знаю, как остальные, но одного из них в Москве на вокзале сцапали сотрудники милиции. Конечно, наша милиция нас бережет, но эти оказались, как сегодня говорят, «оборотнями в погонах». Из корыстных побуждений они продали мальчишку, который впервые приехал в Москву, привокзальным таксистам, промышляющим работорговлей. Это – уже настоящие бандиты. И у них не ищи сочувствия…

Вообще, вся эта история напоминает мне фильм о маленьких черепашках, которые выводятся из яиц где-то на тихоокеанских островах. Выползая из теплого песка, им чуть ли не сотню метров нужно бежать в сторону моря. Хищники уже собрались и ждут этого часа – здесь и чайки, и вараны, и крабы, а в море – еще и прожорливые рыбы. Так что из тысяч добегает едва ли сотня. Вот и эти работяги приезжали к нам, а на вокзалах их уже ждали – и «оборотни в погонах», и таксисты-бандиты, свои «басмачи».

Мудрый Файзула всегда нанимал милицию в качестве сопровождения, а глупый племянник стал черепашкой, которую и съели. «Кто за тебя может заплатить?» – спрашивают его, а он только глазами хлопает. Судьба тех, кого не перекупят, плачевна. Возможно, сейчас этого уже нет, а тогда можно было и вовсе сгинуть. На счастье, у этого пацаненка, не знаю уж каким образом, оказался номер моего мобильного телефона. Мне звонят и спрашивают, мол, не знаете ли вы такого-то, и называют имя, которое я, и специально выучив, не повторю. Думал, меня разыгрывают, но потом вдруг прозвучало имя Файзулы и я понял, что кто-то из его сродников попал в плен. Спросил о требуемой сумме, мне ее назвали, мы поторговались, и я сказал: приезжайте.

Все время, пока я ждал «гостей», мне рисовался ражий детина с бычьей шеей, на которой будет висеть православный крест. Понятное дело, для него крест – только украшение, а для меня-то в нем состоит вся жизнь. Представил, как этот бандит с крестом на шее будет мне, православному попу, продавать мальчишку-мусульманина, и мне стало удушливо стыдно. Что я потом скажу этому узбечонку? Какими экономическими трудностями объясню, почему мы так оскотинились? Этот вопрос был тогда для меня столь труден, что я почувствовал, что меня бьет нервная лихорадка. «А может, он увидит, что я – священник, и ему станет стыдно? – думал я о бандите. – Бывают же такие случаи, наверно? Ведь должна же и у него быть совесть?»

Вот с такими мыслями я и коротал время.

Наконец подъехал черный автомобиль с шашечками не крыше, и из машины вышли мальчик-подросток и здоровенный амбал. Его шея оказалась именно такой, какой я ее себе и представлял. Иду навстречу и вижу, что на толстенной золотой цепи висит… что бы вы думали? Крест? Нет! Полумесяц. Как же я возликовал! Передо мной стоял татарин-мусульманин, который продавал мне узбекского мальчика-мусульманина. Напряжение сразу же оставило меня, и я готов был даже обнять бандита, так он мне вдруг стал симпатичен.

Таксист с удивлением смотрел на меня. Во-первых, он не ожидал увидеть православного священника, во-вторых, никак не мог понять, отчего я так веселюсь.

– Ты чему радуешься? – хмуро спросил он у меня.

– Я радуюсь тому, что ты – мусульманин, а не православный.

Ему больше ничего не нужно было объяснять. Я смотрел в маленькие черные глазки бандита и видел, как в них закипает ненависть.

– Если бы я знал, что ты поп, – сказал он в сердцах, – никогда бы не приехал к тебе!

Он получил деньги, но взамен потерял все остальное. Я торжествовал: пускай теперь мой вопрос душит его, если, конечно, эту шею можно хоть чем-то пронять.

Я забрал мальчишку и документы. После нескольких часов изматывающего ожидания все разрешилось наилучшим образом. Душа моя пела: «Вот так, ребята-мусульмане! Как мы вас, а? Потому что мы – выше, нравственнее, порядочнее вас!» Но потом вспомнил Файзулу и почувствовал, как моя совесть начинает обличать меня: ведь и он тоже мусульманин! Я представил, что если бы мой родственник или друг попал в беду где-нибудь там, на юге, неужели Файзула отказал бы ему в помощи? Да он бы последнюю рубашку с себя снял…

Дело обстоит куда проще: если ты бандит, или «оборотень», или еще какой-нибудь хищник, то что бы ни украшало твою шею, оно только обличит тебя. Живущий перед лицом Бога – будь он христианином или мусульманином, всегда протянет руку помощи тому, кому это необходимо, не опускаясь до религиозных и национальных различий. Вера учит быть человеком и видеть в другом прежде всего человека. И потом, подлинно верующему не нужна никакая благодарность, потому что творить добро для него – так же естественно, как и дышать.

Лучшая песня о любви

Какая, в сущности, смешная вышла жизнь,

Хотя что может быть красивее,

Чем сидеть на облачке и, свесив ножки вниз,

Друг друга называть по имени.

Илья Калинников. Лучшая песня о любви

По соседству с нашим храмом уже лет шестьдесят стоит небольшой поселок, состоящий из нескольких дощатых бараков по две или четыре квартиры. Во время войны там располагалась воинская часть, потом военные ушли, а их землянки и бараки остались. В них поселились люди, потерявшие свои жилища. Когда селились, думали, временно, но оказалось – навсегда. Так возник поселок Снегиревка, по фамилии командира стоявшей там прежде части. У этих людей рождались дети, а потом и внуки, и жили они своим маленьким мирком в своем маленьком поселке. Мало кто из них вышел в значительные люди, но и те, уезжая, начинали стесняться прошлого и почти не привозили своих детей и друзей в бараки своего детства. В одном из таких домиков жила молодая красивая женщина по имени Алена. В жилах ее текла кровь южных славян. Как это нередко случается с симпатичными девчонками, не все у нее ладилось в личной жизни. К тому времени ей уже перевалило за тридцать, а изменений к лучшему все не предвиделось.

Алена была женщиной доброй, способной отозваться на чужую беду и прийти на помощь. Однажды летом, уже за полночь, лихой мотоциклист из соседнего городка на большой скорости решил промчаться по Снегиревке, но, не справившись с управлением, вылетел из седла и сильно разбился. Придя в сознание, он еще долго ползал грязный, в крови, с перебитым позвоночником от одного барака к другому, но никто на его крики и плач не отозвался. Только Алена, находясь дома одна, не побоялась так поздно отворить дверь незнакомому человеку, ответить на его мольбу. Не открой она тогда, мотоциклист вряд ли бы выжил, а сейчас у него уже свои дети подрастают…

И вдруг – любовь. Страстная и взаимная. Она пришла совершенно неожиданно. Свалилась как снег на голову. Такая любовь, о которой любая женщина может только мечтать. В соседнем городе открылось иностранное предприятие. Тогда у нас это было еще в новинку. К нам приехали немцы. Они привезли с собой старенькое оборудование начала шестидесятых, смонтировали его и заставили варить шоколад. Одним из тех, кто этим занимался, был швейцарец Питер. Потом на фабрику стали набирать местные кадры, взяли и Алену. И, как в сказках говорится, они встретились, чтобы уже больше никогда не расставаться. Через какое-то время молодые люди стали жить вместе и Питер переехал в барак к Алене. Он научился ладить со своей будущей тещей, перезнакомился со всеми снегиревцами. Как они находили общий язык? Непонятно. Ведь Питер не знал русского. С Аленкой они изъяснялись на странной смеси из нескольких языков, сопровождая ее выразительными жестами.

Пришло время окончательно определяться в дальнейшей жизни, и они решили пожениться. Для того чтобы венчаться по православному обряду, Питер принял православие. Крестившись, швейцарец стал русским, и, более того, он стал снегиревцем. После окончания командировки Питер должен был возвращаться в Европу, но Алена не захотела уезжать, и ее муж остался в нашем городе. Так, вместе, они прожили около года. Через какое-то время Питер уехал за границу по делам фирмы. Жена стала его ждать. И вдруг тревожная весть: перед Новым годом Аленка пропала. Ее искали везде, но только через неделю мать нашла ее в морге в одном из городов соседней области. Оказалось – несчастный случай. Никому ничего не сказав, она уехала за подарками. Дорожки были скользкими, Алена поскользнулась и упала на спину, ударившись головой о бордюр. Смерть наступила мгновенно.

До Питера не дозвонились. Как оказалось, никто толком не знал ни его швейцарского адреса, ни срока командировки. Алену похоронили без него. Питер спешил на Рождество к любимой жене, а приехал к ее могиле. Не буду описывать его тоски, я все равно не смогу этого сделать. Он приходил в храм, молился, как мог. Все свободное от работы время Питер пропадал на кладбище.

Долго так продолжаться не могло. Видя, как человек страдает, близкие Алены стали уговаривать его уехать из России. Питер понимал, что они правы, и стал готовиться к отъезду. Он получил новое назначение и паковал чемоданы. Был уже куплен авиабилет. Буквально накануне отъезда Питер вдруг не пришел ночевать. Утром снегиревцы вышли прочесывать заснеженные окрестности и первым делом пошли на Аленкину могилку. Там его и нашли…

С детства помню иллюстрации к сказке Аксакова «Аленький цветочек». На одной из них было изображено чудище лохматое, сердце которого не выдержало тоски по купеческой дочке. Мне всегда было жалко смотреть на него, лежащего бездыханно и обнимающего огромными лапами ненаглядный цветочек. Вот точно так же лежал и Питер на могиле своей жены. Его руки обнимали дорогой его сердцу бугорок ледяной земли, а самого его уже почти занесло снегом. Как потом установили, сердце не выдержало разлуки и остановилось.

Отпевали Питера в доме, где они жили вместе с его Аленкой. Наши русские женщины плакали по нему точно так же, как плачут по своим близким людям. Стояли и родственники Питера, прилетевшие из Швейцарии, но на их лицах за все время молитвы (а я украдкой наблюдал за ними) не дрогнул ни один мускул. Когда потом, по окончании отпевания, я через переводчика выразил соболезнования его матери, та только кивнула в ответ, ничего мне не сказав. Хотя кто знает, что творилось в это время в ее материнском сердце? Может быть, швейцарцы, в отличие от нас, просто умеют хорошо скрывать свои чувства?

Тело Питера не стали увозить на родину, он так и остался навечно в нашей земле и в нашей памяти. Сейчас на их могиле стоит камень с православным крестом – один на двоих. Бывая в тех местах по делам службы, я частенько захожу к ним и здороваюсь, словно с живыми.

До сих пор у меня перед глазами стоит тот день, когда мы прощались с Питером, плачущие по немцу русские женщины и лежащий на журнальном столике, уже никому не нужный билет на самолет с завтрашней датой вылета…

Кузьмич

После войны мужчины в наше село возвращались поодиночке и в разное время. Возвращение каждого из них становилось праздником для всего села. Девятое мая каждый год праздновалось у нас как великий день. С утра все ветераны, надев ордена и медали, уходили в соседний поселок, где установлен памятник тем воинам, которые не вернулись с полей сражений. Там обычно проходил митинг, а потом бывшие солдаты пешком возвращались в село. Возле крайнего дома по заведенной традиции накрывался стол, и все сельчане, те, кто не воевал, но ждал своих все эти четыре года, вместе с детьми, а потом и внуками, стояли и встречали мужчин. Каждому подносили по стопке водки, и потом кто-нибудь из молодых говорил благодарственное слово. Ветераны расходились по домам, и начинались застолья с песнями и танцами. Веселилось все село.

Время шло, и с каждым годом ветеранов становилось все меньше и меньше. Раны и контузии делали свое дело. И в конце концов последним солдатом Великой войны в нашем селе остался Иван Кузьмич.

Кузьмич – человек судьбы удивительной. Это человек-везунчик. Представьте себе: во время войны он умудрился дважды выжить в авиационных катастрофах! Он служил во фронтовой авиации, летал на тяжелых бомбардировщиках стрелком-радистом. Дважды его самолет сбивали немцы и он падал на землю, дважды погибал весь экипаж – все, кроме Кузьмича.

Вернувшись домой после войны, бывший летчик решил в корне изменить свою жизнь и несколько раз порывался уехать из села. Собирал чемодан и, не считая нужным ставить в известность об очередном вояже даже свою супругу, отправлялся в путь. Ему, как мужчине ладному и привлекательному, несомненно, удалось бы начать новую, светлую жизнь в каком-нибудь городе. И если бы не пристрастие Кузьмича к выпивке, то осталась бы его Анна Ивановна соломенной вдовой. Но проходило время, и возвращался Кузьмич, как правило, без вещей, с пустым чемоданом, а порою и без него.

Старея, Кузьмич стал трепетно относиться к собственному здоровью: перестал употреблять крепкие напитки и перешел на пиво, позволяя себе не более одной бутылочки в день. Он дотошно допытывался у врачей о способах лечения без таблеток, и через какое-то время односельчане обратили внимание на то, что Кузьмич практически перестал болеть. Все старики помирают, а Кузьмич – как заговоренный! Много ходил по лесам, работал на огороде, косил и заготавливал сено, держал коровку. Любил плести корзинки, и у многих они остались как память о нем. В свои девяносто лет он без видимого напряжения обкашивал вокруг храма гектар наших церковных площадей. Как-то увидел его хромающим и спросил участливо:

– Заболел, Иван Кузьмич?

– Нет, – отвечает, – на гвоздь наступил.

Уже все ветераны войны упокоились на кладбище, а Кузьмич знай себе пивко попивает, причем как молодой – на ходу! Захожу в поселковый магазин, а старичок наш с молоденькими продавщицами балагурит. Почтенная Анна Ивановна, которая была на восемь лет моложе мужа, уже давно не вставала с постели, а Кузьмич надумал в дом отдыха ехать, да в последний момент что-то не заладилось.

На все мои призывы задуматься о возрасте, зайти в храм и покаяться, ну хотя бы в сквернословии, Кузьмич неизменно отвечал:

– Нас, батюшка, в детстве этому не научили.

И хоть кол ему на голове теши!

– Кузьмич, а чему тебя учили? – спрашиваю. И тот как-то, разоткровенничавшись, рассказал мне следующее:

– Мы жили в одном селе, рядом с которым издавна стоял монастырь. В двадцатые годы, когда я ходил в школу и стал пионером, наша пионервожатая на уроках труда водила нас на территорию монастыря бить там окна. Вот этому мы и учились, и преуспели так, что скоро ни одного целого окна в обители не осталось. Учились иконы жечь и вообще всему самому тогда, как считалось, полезному.

Спустя какое-то время я волею случая попал в тот самый монастырь, о котором мне рассказывал Кузьмич. Школа в селе уже была новая, но стояла на месте прежней, так что до монастыря оказалось рукой подать. Встретился с настоятелем (мы с ним хорошие знакомцы) и рассказал о Кузьмиче, который хулиганил в монастыре, учрежденном еще до старообрядческого раскола.

Наместник очень обрадовался моей информации. Историк по образованию, он работал тогда над новейшей, самой грустной главой из истории древней святыни. Сожалел, что живых свидетелей разгрома монастыря в двадцатых годах уже не осталось. А тут такой подарок – непосредственный участник тех событий, да еще и наделенный прекрасной памятью.

– Отче, жди, на следующей неделе непременно будем!

И действительно, монахи приехали, как и обещали. Мы нашли Кузьмича во дворе его дома. Увидев иноков, да еще идущих к нему, он оробел. А когда я ему радостно сообщил, что это – монахи с его малой родины, той самой, где он с другими малолетними «кузьмичами» рушил древнюю святыню, участник событий понял: сейчас будут бить.

Сперва он было решил убежать от нас, но потом, осознав, что мы его все равно догоним, напустил на себя вид выжившего из ума человека. Ничего, дескать, не знаю, ни о чем не помню, пустил слюну и запричитал. Сколько я ни взывал тогда к совести Кузьмича, все оказалось напрасно. Разочарованные монахи уехали, и я спросил старика:

– Ты чего, дед, цирк устроил? Люди к тебе издалека приехали, их история разгрома монастыря интересует, а ты – единственный уцелевший свидетель. Кто им еще расскажет?

– Ошибаешься, батюшка. Я – не свидетель, я – участник. Вот ты сам посуди. Той училки-пионервожатой уже давно на свете нету, да и из всего моего класса, почитай, никого не осталось – один я. А кто-то ведь должен за все это отвечать? Я бы им сознался во всем, а они на меня в суд бы и подали, и плати им до конца дней своих!

Через какое-то время, проходя мимо деревенской общественности, я слышал, как дед бахвалился, что обвел монахов вокруг пальца.

– Ничего они у меня не получат! – радостно восклицал он.

Кузьмич после визита к нему монахов прожил еще год и умер в возрасте девяноста двух лет. Перед смертью не болел ни дня. Пришли к нему утром, а он лежит на диване уже холодный.

После отпевания старика я с грустью сказал:

– Так ты, Кузьмич, и не покаялся. И куда ты теперь?

Думал, что про себя говорю, а оказалось, что спросил вслух, и меня услышала его бывшая соседка.

– Ты, батюшка, за Кузьмича не беспокойся, он и не из таких передряг выходил. Так что выкрутится, ему не впервой! – с полной уверенностью успокоила она меня.

Пять минут

Говорят, что те, кто так и не собрался покаяться в своих грехах при жизни, лелеют там единственную мечту – вернуться хотя бы на пять минут вновь в тело и совершить покаяние. Потому что это можно сделать только здесь.

Человек может и не верить Христу, прожить жизнь, как стрекоза, которая не задумывалась о грядущей зиме, а встретившись лицом к лицу с Небом, испытать великое разочарование.

Вступив в вечность, человек, который ее отвергал, вынужден изменить свою точку зрения. Для него наступает период знания, а вот период веры и надежды уже не наступит никогда. А там в цене – только вера, расцветающая любовью, а не знание с его констатацией факта. При этом можно ссылаться на авторитет святителя Игнатия Брянчанинова и других учителей Церкви, но у меня имеется опыт и несколько другого порядка. Вот о нем-то я и хочу рассказать.

Как-то зимой, года два назад, после окончания всенощного бдения, то есть после восьми часов вечера, когда мы уже собирались уходить, в храм зашли мужчина и женщина, оба – лет сорока.

– Не сможет ли батюшка окрестить нашего отца? – спросили эти люди, оказавшиеся родными братом и сестрой. – Он умирает и просит совершить таинство немедленно.

– Конечно, – ответил я, – куда едем?

– Он хочет, чтобы крещение происходило в церкви.

«Странно, – подумал я, – здоровые до храма никак не дойдут, а тут умирающий собрался! На руках они его, что ли, понесут? Хотя это их личное дело».

– Хорошо. Я буду вас ждать.

Через полчаса в церковь бодро вошел пожилой мужчина в синем спортивном костюме, сопровождаемый своими детьми. «Что-то не очень он похож на умирающего», – подумалось мне. Дело в том, что в таких случаях мы крестим «по скору», – это специальный чин для того, чтобы успеть окрестить человека, когда его жизни что-то угрожает.

– Постойте, – говорю, – ребята, ваш папа выглядит достаточно бодро. Может, отложим крещение до следующего раза, согласно расписанию? Мы подготовим человека и торжественно окрестим его большим чином.

Но мои собеседники были непреклонны:

– Батюшка, отец уже было умер и потом вдруг пришел в себя и потребовал везти его в церковь. Пожалуйста, крести, мы потом тебе все объясним!

Я подошел к старику и спросил:

– Скажи, отец, ты сам хочешь креститься, или они, – я показал в сторону его детей, – заставляют тебя?

– Нет, я сам хочу принять крещение.

– А ты во Христа как в Бога веришь?

– Теперь верю, – ответил он.

После совершения таинства старик без помощи детей покинул храм.

На следующий день мы служили Божественную литургию. В конце службы, как и было уговорено, старика привезли на причастие. В храм он уже не вошел: его под руки тащили дочь и сын. Человек принял причастие и перекрестился. Потом его привезли домой, положили на кровать, он потерял сознание и умер.

Перед отпеванием брат и сестра рассказали мне о том, что старик, я уже не помню его имени, всю свою жизнь был ярым коммунистом. Ни о какой Церкви, Боге и прочей «чепухе», он, естественно, никогда и не задумывался. Когда дети просили его креститься, он вынимал свой партбилет, показывал на профиль Ильича и говорил: «Вот мой бог!»

Даже заболев неизлечимой болезнью, отец отказывался креститься. Человек он был добрый, в семье его любили и хотели молиться о нем и в дни его болезни, и после кончины. Умирал он у них на руках, уже перестал дышать, лицо побледнело. Вдруг отец вновь задышал, открыл глаза, сел и потребовал: «Крестите меня немедленно!» Что с ним произошло, почему вернулся к жизни? Он так никому и не рассказал об этом…

В нашем поселке жил ветеран Великой войны дядя Саша. Маленький, с темными густыми бровями и неизменной улыбкой на лице. Ходил он в одном и том же сером костюме. Жил вдовцом, дочери разъехались, но старик всегда выглядел аккуратно. Любил дядя Саша выпить, но никогда я не встречал его пьяным. У него была соседка Люся – женщина неопределенного возраста и тоже любительница пропустить стаканчик-другой. Видимо, на почве одиночества и общего интереса между ними завязалась дружба. Вот эта Люся звонит мне и требует:

– Дядя Саша говорит, что ему дали пять минут. Приходи немедленно!

Ветеран уже умирал, вызвали его дочерей. Старик никогда не заходил в храм, а встречая меня на улице, провожал взглядом так, как если бы вдруг увидел возле своего дома какого-нибудь папуаса в боевой раскраске. Он не здоровался со мной, даже если я и предпринимал попытки его поприветствовать. Видимо, мои обращения ставили его в тупик точно так же, как если бы тот же папуас заговорил с ним на чистейшем русском языке. Но мне он был симпатичен. К лацкану его пиджака был прикреплен орден Отечественной войны, а я уважаю ветеранов. Возится такой старичок у себя на даче или возле дома, дощечку какую-нибудь прибивает или деревце обрезает. Проходишь мимо и думаешь: ты уж копошись потихоньку, займи себя чем-нибудь, но только живи, не умирай! Вы нам нужны, старички, без вас нам будет плохо…

Когда я пришел, дядя Саша сидел на кровати в черных брюках и в майке. Мы впервые поговорили с ним, и я понял, почему он всегда был мне так симпатичен. Старик рассказывал мне о своей юности, о войне, на которую ушел в первый же день, о тяжелейшем ранении в живот и лечении в госпитале, где и встретил День Победы, о том, как вернулся с войны инвалидом, женился, родил двух дочерей. Вспоминал, как после войны его, несмотря на многочисленные награды, никто не брал на работу из-за инвалидности и семья практически голодала. Но самым мучительным в его жизни было то, что во время войны ему приходилось убивать. Убивал, всякий раз остро переживая сам факт убийства человека.

«Мне всегда было тяжело убивать немцев, тем более что они лучше нас» – это его слова.

Когда пришло время умирать, его там не приняли. Он ясно услышал требование: «Покайся!» И еще ему сказали: «У тебя – пять минут». Правда, дядя Саша прожил еще целую неделю…

Когда я отпевал старого солдата, а отпевание проходило в его доме, пьяная Люся заявила, что не верит в поповские сказки, а дядя Саша просто блажил напоследок. Мне пришлось сказать ей приблизительно следующее: «Меня не интересует, веришь ты или нет, ведь не тебя же отпеваем! Вот когда придет твой черед умирать, тогда мы у тебя и спросим».

Люся задумалась над моими словами и замолчала. В тишине я смотрел на лицо этого большого ребенка, который прожил долгую и грустную жизнь, вырастил детей, познал одиночество, был обижаем и пренебрегаем, но не озлобился и не потерял веры в людей. Бесстрашный солдат, с первого до последнего дня прошедший войну, но так и не научившийся убивать…

Он многое испытал и многое пережил. Ему не хватало только вот этих самых пяти минут, которые Небо ему и подарило.

Начало

Помню годы своего неофитства. Хорошее было время. Я только-только пришел в Церковь. Удивительное дело, как тогда все легко давалось! Какие-то трудности на работе? Помолись, и все наладится. Что? Автобус не ходит? Помолись, и он никуда не денется, придет. Проблем нет, все разрешается, словно по мановению волшебной палочки.

Неофит купается во внимании к нему небесных сил, его жизнь полна радостных мироощущений. Это потом наступают отрезвляющие будни, которые поэт сравнивал с тоннами руды, из которых добываются граммы полезных результатов. У неофитов же – все просто. Порой складывается впечатление, что твой ангел-хранитель словно на цепь деревенского колодца посадил бесенка, мешавшего тебе жить, и примотал его к самой рукоятке. Жизнь твоя наполняется энергией. Тебе хочется непрестанно молиться, перечитать всю аскетическую литературу, вызубрить наизусть Священное Писание. Это такую духовную конфетку тебе в рот положили. Ох как вкусно!

Но на одних вкусняшках далеко не уедешь, и ручка колодца постепенно раскручивается, и враг на цепи словно злобный пес приближается к тебе. И начинается борьба, ибо цену имеет только результат победы, результат преодоления. Конфетки, выданные нам авансом, в счет не идут, а вот те хоть и малые, но честно заработанные граммы становятся твоим настоящим сокровищем, которое не отнимается и следует за тобой в вечность. Только они имеют ценность в глазах Неба. Кстати, о цепи: она никогда не будет раскручена полностью. На высоком уровне борьбы ты можешь даже почувствовать смердящий запах из пасти врага, но Бог никогда не позволит ему вцепиться тебе в горло.

Помню, как попала тогда мне в руки книжка «Откровенные рассказы странника своему духовному отцу». Прочитал ее и восхитился: оказывается, так просто стать святым – повторяй себе Иисусову молитву с утра до вечера и «небо у тебя в кармане». Следуя этой логике, для того, чтобы стать настоящим православным, необходимы четки – раз и монастырь – два. В качестве четок я поначалу приспособил цепочку от пробки для ванной: она состояла из множества маленьких шариков, но, правда, не соединялась в кольцо. А вот с монастырем дело обстояло сложнее – у меня ведь жена с ребенком.

Но духовные подвиги манили, как запах жареной картошки. Почитал про Серафимушку, как все ему легко давалось: кушал себе сныть и капустку, и вот – он уже чудотворец. Да и преподобный Сергий чуть ли не через три года после того, как в лес ушел, уже братию собирал. Всего-то три года – и ты на коне! Но жена и ребенок встали стеной на пути моего спасения…

Помню, как несколько месяцев подряд, ложась спать, глубоко вздыхал: «Эх, плакала моя святость!» Наконец жене все это надоело, и однажды она мне предложила:

– Ну, уж если тебе так приспичило, поезжай, поживи в монастыре, и если твои мечты совпадут с реальностью, то я не буду тебя удерживать. Иди, спасайся!

Я, понятное дело, сразу же стал ее успокаивать:

– Вовсе, мол, и не собираюсь ни в какой монастырь! – Но в глубине души возликовал.

По сотне, а потом и по тысяче раз повторял я про себя краткую молитву, очень скоро она стала постоянно крутиться у меня в голове. Я ел, пил, разговаривал с людьми, даже мог смотреть фильм по телевизору, а в голове независимо от всего постоянно протекал молитвенный процесс. Однажды еду в электричке, перед моими глазами – металлическая табличка с номером вагона. Молюсь, молюсь, а потом думаю: дай-ка прислушаюсь к тому, что я повторяю. И оказалось, что гоняю в голове этот самый номер вагона, в котором еду. Причем с таким же успехом это мог быть и обрывок случайно услышанной фразы или объявление об очередной остановке. Ничего себе, я-то думал, что уже Иисусову освоил, а оказывается, моя «молитва» превратилась в некую форму навязчивости и я – вовсе и не молитвенник, а попугай. Как важно, оказывается, внимание!

Однажды со мной произошло событие, по поводу которого у меня и сегодня нет однозначного мнения. Как-то перед ночной сменой просматривал слово об Иисусовой молитве преподобного Паисия Величковского. Он писал о степени постижения молитвы, которая входит человеку в сердце и становится фоном его сердечного биения и дыхания. Я, уже будучи «опытным» делателем, усомнился: «Как такое может быть? Что-то не то пишет святой человек». Потом отложил книжку и решил вздремнуть на часок перед работой. И вот, поверите, просыпаюсь, а у меня идет процесс молитвы в сердце и параллельно с дыханием. Это было потрясающее ощущение!

Сейчас я уже не смогу описать это состояние подробно – давно дело было. Сначала обрадовался. Еще бы! До такой степени в молитве даже из монахов доходят единицы, а у меня процесс шел сам собой безо всякого усилия с моей стороны. Мне было очень легко и радостно творить молитву. В те дни я повторял не более ста молитв, но с максимальным вниманием, а через краткое время в сердце пришла боль. Как только начинаю молиться, болит сердце. Мне стало страшно. Был бы у меня тогда опытный духовник, он бы, наверно, наставил меня на путь истинный, но духовника-то как раз и не было.

Боль в сердце все нарастала, и мне пришлось полностью отказаться от практики краткой молитвы. Я не понимал, что процесс усвоения Иисусовой должен идти параллельно с очищением души, а так, в нечистоте, молитва разрывала мне сердце. Я принялся молить Бога о том, чтобы Он отнял у меня дар, который я получил, очевидно, в посрамление своих сомнений. И Господь услышал меня. Правда, еще с полгода я мог по своему желанию возобновить этот процесс, и боль была уже не та. Сейчас я уже забыл то состояние, и боли нет, а вспоминаю с сожалением, как о чем-то высоком и упущенном навсегда. Сегодня без духовника даже не пытаюсь повторить тот опыт: боюсь, да уже и не дерзаю…

Вскоре разрешилась и проблема с четками. Приехали мы семьей к моим родителям в Белоруссию и, гуляя по родному городу, зашли в древний иезуитский костел. Красивейшее здание, строилось чуть ли не два столетия. Один алтарь чего стоит! Его часами можно рассматривать, не отрываясь. Сидим мы с женой на старинных скамьях, молчим, переносясь мыслями в средневековую Европу, и вдруг я замечаю: неподалеку от нашей лавки, на гвоздике висят католические четки – «ружанец» или «розарий», состоящий из пятидесяти трех камней-бусин.

Я таких четок больше никогда и нигде не видел. Бусины выполнены из граненых топазов и черного агата, скрепы – из старинного золота девяносто девятой пробы, а само распятие, прикрепленное к большому золотому кресту, – из белого металла, очевидно, из платины.

– Смотри, – показываю супруге на четки, – мои висят!

– С чего это ты взял, что твои? – резонно поинтересовалась она.

– Ну, ты же знаешь, что я ищу четки. Вот Бог мне их и послал!

Моя жена – из «бывших», знает цену дорогим вещам.

– Если бы это действительно было от Бога, то четки оказались бы поскромнее, а здесь на гвоздике «Жигули» висят! Это же восемнадцатый век, не позже! А потом, подумай: кто-то их обронил, а другой поднял и на гвоздик повесил. И это, заметь, наверняка сделал католик! Ты все повторяешь, что мы, мол, православные, более духовны, и вот тебе картинка: православный «подвижник» зашел в гости в храм к католикам и стащил у них драгоценные четки. Как-то некрасиво все это выглядит…

Замечание супруги отрезвило меня. И в подтверждение ее слов в тот же день Господь осчастливил меня веселенькими четками из зеленых пластмассовых бусинок.

Вернувшись домой, я все-таки съездил в монастырь на разведку. Решил поговорить с отцами, посоветоваться по вопросам духовного делания. В монастыре я быстро сошелся с одним иеромонахом из вдовых священников – моим ровесником. Он взял меня с собой послужить в один из приходов, приписанных к их монастырю.

Я собирался причащаться и ждал своей очереди на исповедь. Мне не было резона спешить, потому к аналою подошел последним, уже часам к одиннадцати вечера. Каюсь батюшке: мол, в том и том грешен, и вот, кроме всего прочего, люблю своими зелеными четками невзначай похвастаться. И об Иисусовой молитве рассказал, и о стремлении к монашеской жизни. Священник меня внимательно выслушал и, накрыв епитрахилью, прочитал разрешительную молитву. Потом, когда мы уже выходили из храма, спросил:

– А кто тебе вообще благословил четки? И Иисусову творить тысячами кто разрешил?

Здесь-то я и услышал, что в Церкви, оказывается, существуют такие слова – «благословил» или «разрешил».

– Слушай, – продолжает монах, – вы как с матушкой живете? Ругаетесь?

– Да нет, – отвечаю.

– Может, она тебе изменяет?

– Нет.

– А дети есть?

– Дочь.

– Так я понимаю, что вы между собой хорошо живете?

– Душа в душу!

– Тогда что ты у нас в монастыре забыл?

Потом, помолчав, подытожил:

– У тебя в армии какое было звание?

– Капитан.

– А я сейчас в соответствии с петровской табелью о рангах – подполковник. Так что, господин капитан, слушай мою команду. Завтра причащаешься – и домой к жене и дочери шагом марш! И выброси всякую дурь из головы. Понял?

– Так точно!

Утром я возвращался домой, духовно повзрослевший и отрезвевший.

Вот так Церковь и не получила в моем лице «подвижника-исихаста»[2]. А ведь как все хорошо начиналось: одна тысяча Иисусовых молитв в день, две тысячи Иисусовых…

Посвящение

Не удалось мне посмотреть интронизацию Святейшего, поскольку она проходила воскресным утром. В это время у нас, как и во всех храмах нашей Церкви, шло служение Божественной литургии. Только вечером по информационной программе увидел маленький кусочек.

Смотришь со стороны: вроде простое дело. Ну подумаешь, подошли к Горнему месту, трижды подняли и посадили на трон человека и объявили новым Предстоятелем Церкви. Но ведь до этих действий человека именовали избранным и нареченным, а только уже после них – патриархом. Значит, за этим нехитрым обрядом стоит нечто большее, что-то с ним сопрягаемое, но то, чего мы не можем увидеть.

Кто-то может подумать: вот так просто вручается в руки человека огромная духовная власть. Но, оглядываясь на нашу историю, понимаешь, что русские патриархи не только принимают власть, но и одновременно восходят на Крест. Таково их служение, и не они его выбирают, а их самих выбирает Небо. Смею вас уверить: перед глазами каждого клирика, наблюдающего за чином поставления в ту или иную степень священства, конечно же встает собственное рукоположение. Не припомню, чтобы хоть кто-либо из них писал об этом, а жаль. Рискну приоткрыть завесу таинственности.

Начну с того, что я не собирался становиться священником и, честно говоря, принял сан по послушанию. Куда больше меня привлекала научная деятельность, ведь я заканчивал Московский Свято-Тихоновский богословский институт. Учился хорошо, моя светская работа меня вполне устраивала и не мешала мне заниматься любимым делом. Когда я стал диаконом, то испросил у владыки благословение на продолжение учебы (я тогда был на пятом курсе) и на работу в прежней должности. А самое главное – мне нужно было привыкнуть к моему новому положению в Церкви, поскольку сан диакона был предложен мне неожиданно. Владыка понял мое тогдашнее внутреннее состояние и не стал настаивать на моей священнической хиротонии, за что я ему сегодня крайне благодарен.

Но пришло время становиться священником, отказаться от всех своих прежних планов и окунуться в совершенно новое делание. До того я десять лет подвизался на клиросе, посещал заключенных и вел занятия в школе для взрослых прихожан, но не представлял себя в роли пастыря. Скажу честно, ехал на хиротонию как на казнь, малодушествовал и впадал в уныние. Как мне хотелось, чтобы автобус, который вез меня в областной центр, вдруг остановился бы и шофер объявил, что дорогу размыло внезапным паводком или началось неожиданное извержение вулкана! Но вулканов у нас отродясь не водилось, да и паводка в двадцатисемиградусный мороз ожидать было глупо. Ехал один – матушку пожалел брать с собой в такой холод.

На вечернем служении молился в алтаре. Помню, как владыка, сочувственно посмотрев на меня, сказал:

– Не волнуйся, все будет хорошо!

Ночевал в пустынном помещении семинарии – всех учащихся распустили по домам на каникулы. Мне постелили в гардеробной, что оказалось очень удобно, поскольку я смог развесить все свои вещи на множестве крючков для одежды. До сих пор не могу понять: удалось ли мне тогда заснуть или нет? Скорее я дремал, чем спал, поминутно приходил в себя, смотрел на часы и снова проваливался в неглубокий сон.

Как сейчас вижу: дверь в гардеробную резко распахнулась и в комнату вбежал отвратительного вида карлик. Таких карликов-шутов можно было часто встретить при дворах средневековых государей. На его уродливую голову, украшенную огромным носом, была нахлобучена рогатая шапка с колокольчиками. Он прыгал вокруг меня, и от этого мне становилось хуже и хуже.

Внезапно в комнату вошел монах с длинной белой бородой. Лица его я не разглядел. Раньше на месте семинарии располагался монастырь, а гардеробная, как и все другие помещения, построенные еще в XVII столетии, служили инокам кельями. Монах посмотрел на меня, указал на карлика и сказал:

– Это бес уныния, это он мучает тебя. Отгоняй его крестом, – и показал мне, как это сделать.

Я проснулся, в комнате никого не было. «Привиделось», – подумал и снова задремал. И вновь – тот же карлик, его прыжки и бубенчики… И снова я увидел монаха, который повторил:

– Запомни. Отгоняй его крестом!

Утром на службе я, конечно же, волновался. Все старались меня приободрить, но в тот момент я чувствовал себя очень одиноко. Настал мой час, я вышел из алтаря, под руки меня поддерживали двое протоиереев. Мой взгляд скользнул по лицам прихожан, и неожиданно я увидел свою матушку, которая улыбалась мне. Как я был ей тогда благодарен! Почти в тридцатиградусный мороз она приехала в такую даль, чтобы поддержать меня. Я увидел родные глаза, и мое напряжение сразу же улетучилось. И когда прозвучали возгласы: «Повелите. Повели» и священство повело меня в алтарь, я шел уже куда спокойнее. Затем последовало троекратное хождение вокруг престола, прикладывание к нему и целование богослужебных одежд владыки. Потом я встал на колени и прижал голову к престолу, а епископ, возложив на меня руки, читал молитвы. Но перед чтением молитв произошло то, чего я никак не ожидал. Владыка наклонился ко мне и вдруг тихо-тихо назвал меня так, как называла меня в детстве моя мама. Никто, даже самый близкий мне человек, моя жена, никогда не называл меня этим именем. Потом так же тихо он произнес:

– А теперь молись, как только можешь.

Он повел молитву, а я мог только просить о милости Божьей. Потом меня подняли на ноги, и я почувствовал всем своим разумом и каждой клеточкой своего тела, что стал священником. Непоколебимая уверенность в этом и покой разлились по мне.

Я стал священником из-под руки моего владыки и обрел в нем своего второго отца. Мой первый отец подарил мне жизнь и научил меня быть человеком, а второй – дал право служить у престола. Могу добавить лишь, что на следующий день, проснувшись рано утром, я увидел мой священнический крест, висящий в гардеробе на вешалке, и, вспомнив о своих вчерашних сомнениях, по привычке было загрустил, но внезапно кто-то словно напомнил мне: «Отгоняй его крестом!» Я перекрестился, и уныние покинуло меня. Свидетельствую, с тех пор оно меня не посещает.

Через несколько дней служения я стал ощущать боли в области сердца. Сначала относил их на счет священника кафедрального собора, который, как я считал, постоянно придирался ко мне и делал несправедливые замечания. Сегодня я понимаю, что так он учил меня, а тогда я скорбел. Через многие годы в разговоре с одним из батюшек услышал, что после рукоположения он поначалу не мог служить литургию:

– Только приступаю к службе, а у меня сердце схватывает!

Он даже ходил в больницу, в которую обращаются многие клирики. Врач, узнав, что священник еще только начинает служить, улыбнувшись, сказал ему:

– Не волнуйтесь, батюшка, боль скоро пройдет! Это благодать обустраивает в вашем сердце место для себя.

Когда Дух Божий посещает подвижников, Он нисходит в уже очищенное место. Входя в нас, священников, Он совершает это не по чистоте наших сердец, а для того, чтобы дать нам силу для исполнения предназначенного служения. Дух вынужден Сам обустраивать Себе место, отсюда и боль.

Шла интронизация Святейшего патриарха. Рядом с ним стояли все епископы и множество священников. Патриарх совершал действия чина спокойно, внешне не проявляя никакого волнения. Но священство знало, что в это время происходит в сердце святителя, можно сказать, ощущало его биение. Оно молилось о том, чтобы это сердце отныне было способно вместить в себя все радости и скорби своего народа, смогло безошибочно услышать волю Господню и провести Церковь как хрупкий корабль единственно правильным путем сквозь мели и рифы искушений и бури всяческих соблазнов к тому единственному маяку, имя которому – Христос.

Пересечения

Как поверите, если буду говорить вам о небесном?

Ин. 3:12

Я никогда не ездил к старцам, хотя имена их слышал и знал людей, считавших своим долгом побывать и благословиться у подвижников. А вот я не ездил. Мне один знакомый рассказывал, как он посетил покойного уже отца Бориса в Иванове, а тот дал ему благословение и наказал: «Исполнить обязательно!» Выслушал я своего знакомца и сделал для себя вывод: как хорошо, что я не мотаюсь без дела по старцам!

Но однажды в один солнечный осенний день на меня неожиданно обрушилось предложение стать диаконом. Вот тут-то я и завертелся волчком. Ладно бы, если я этого хотел, так ведь нет, как раз наоборот! Только-только поступил в Свято-Тихоновский институт. Мне учиться нужно, а здесь такое… Но вдруг это – воля Божия, а я пройду мимо нее?

Что делать? Ведь не жребий же тянуть, правда? И приходит мне в голову замечательная мысль: такой сложный вопрос может разрешить только старец. А где его взять? К тем, о ком уже слышал, прорваться невозможно, а раз так, то к ним я и не поеду. Вот если укажут мне обстоятельства такого подвижника, к которому я смогу попасть, тогда я и отправлюсь в путь, а если нет – извините, мое рукоположение отменяется по техническим причинам. Никогда не забуду: весьма довольный собой, иду принимать ванну, а моя будущая матушка, тогда еще ни о чем не подозревавшая, в это время с кем-то разговаривает по телефону. Лежу, нежусь, наслаждаюсь найденным решением и теплой водичкой. Входит супруга и говорит:

– Звонила Н. Представляешь, она побывала в Пафнутьево-Боровском монастыре! А в нем, оказывается, подвизается человек высокой духовной жизни, его имя – схиархимандрит Власий, и многие почитают его за старца. Кстати, и попасть к нему несложно…

От неожиданности я чуть было не захлебнулся. Пришел в себя, отдышался. Ничего не поделаешь, надо ехать – адрес указан!

Имея в запасе два выходных дня после ночной смены, я отправился в Калужскую область. Не стану рассказывать, как ехал, но в монастыре я оказался около пяти часов вечера. Это сейчас у дверей старца – нескончаемая очередь. Тогда было проще, дожидались встречи обычно человек двадцать, а когда я приехал, и вообще никого не было.

На двери кельи старца на гвоздике висел картонный треугольничек с надписью: «Не заходить». Ладно, уселся рядышком на скамейку, достал акафист Пресвятой Богородице и принялся читать. Минуты через три дверь открывается, и из-за нее выходит, как мне показалось, еще совсем не старый человек в подряснике и унтах и с интересом смотрит на меня.

– Что не заходишь?

– Да вот же, батюшка… – показываю на треугольник.

– Это не для тебя, радость моя, заходи!

Батюшка разговаривал со мной и одновременно облачался в схиму. Оказалось, он спешил на вечернюю службу. Мой вопрос разрешился в течение минуты, но мне захотелось побеседовать еще хоть немного, и я напросился к нему на следующее утро.

Пришли в храм, расположенный на втором этаже соседнего корпуса. На службе отец Власий почему-то не зашел в алтарь, а молился вместе со всеми. Я стоял немного поодаль и краем глаза рассматривал старца. Я молился рядом с таким человеком, и мне было очень хорошо просто оттого, что он стоял поблизости. После службы и вечернего правила подумал: «А где же я буду спать?» Оказалось, что свободных мест нет. «Ничего, – решил я, – одежда у меня теплая, могу и в коридоре где-нибудь на лавочке подремать, тем более что накануне ночь у меня выдалась бессонная». Неожиданно подходит ко мне старенький монах с необыкновенно добрым лицом и говорит:

– Тебе негде спать? Пойдем ко мне в келью. Мой сосед уехал в Калугу, и место освободилось.

Я поспешил за гостеприимным монахом. Оказалось, что звали его отец Нил. Если возможно материализовать такое духовное начало, как доброта, отец Нил и был ее живым воплощением. Мы проговорили с ним до четырех часов утра, а потом я просто упал и уснул. Как сейчас я жалею об этом! Мы лежали в своих кроватях и разговаривали, словно мальчишки в каком-нибудь пионерском лагере.

– Ты знаешь?..

– А ты знаешь?..

На мой вопрос, действительно ли отец Власий – старец, батюшка Нил ответил:

– Точно не знаю, но люди говорят, что да. Я ведь с ним раньше служил в одном храме. Он был священником, а я – псаломщиком. Представляешь, он подарил мне как-то иконку Нила Столобенского, а ровно через двадцать лет меня постригли в монашество в честь преподобного Нила. Так что я советую, ты исполняй, что тебе батюшка Власий велит!

Он был так прост и по-детски доверчив, что я и не заметил, как в какой-то момент стал разговаривать с ним наставляющим тоном студента богословского института. Какой же я был глупец: целую ночь провел рядом со старцем и ничего не заподозрил! Все хотел потом к нему приехать, посидеть с ним рядышком, да так и не собрался, а потом узнал, что отец Нил уже ушел от нас. До слез обидно, что уже не встречу его больше. Когда на некоторое время отец Власий уходил в затвор, то люди шли к Нилу, и он для всех находил нужное слово. Как он умел посмотреть в глаза, как растворял человека в своем взоре!

В то утро перед литургией он зашел в храм, обошел всех паломников. Каждого о чем-то спрашивал, дотрагивался до рук, лица, благословлял. И смотрел, каждому пристально смотрел в глаза, словно хотел вглядеться человеку в душу и оставить в ней частичку своей любви.

На следующий день молимся на литургии. Снова стою рядом с отцом Власием, и вдруг меня осеняет мысль: «А ведь он слышит все, о чем я думаю». Мама дорогая, как же я стал усердно молиться! Во время службы старец стоял со склоненной головой и ни на кого, казалось, не обращал внимания. В церковь заходят люди, зажигают и ставят свечи, подают записки, а он стоит как столбик. Появляется пожилая женщина в привычной «православной униформе»: длинная юбка, бесформенная куртка неопределенно-темного цвета, башмаки на шнуровке и на высокой платформе, за плечами – рюкзачок. Вдруг батюшка сходит со своего места, подходит к этой женщине и, не говоря ни слова, разворачивает ее за плечи и выводит из храма вон. Потом точно такая же участь постигает и другую старушку. Смотрю, заходит девушка в коротенькой юбочке, в туфельках на шпильках. Девушка идет по храму, и цоканье ее каблучков звонко разносится вокруг. Ну, думаю, милая, сейчас ты птичкой вылетишь со второго этажа! Но отец схимник даже глазом не повел в ее сторону.

Только лет через десять я вновь попал в этот монастырь. Очередь к старцу была уже огромной, но меня, как священника, провели вперед и поставили человек за десять до входа в его келью. Перед самой дверью старца люди снимают обувь, разулся и я. Думаю, а ведь сейчас батюшка просверлит меня своими глазами-рентгенами и скажет: «Почему же ты так нерадиво живешь, отец Александр? Что я тебе говорил тогда? Что ты мне обещал?» Да еще, пожалуй, и выгонит, как тех старушек. И стало мне так страшно, что даже коленки затряслись. А потом мелькнула другая мысль: «Это ты человека испугался, а как же будешь перед Христом стоять? Его-то почему не боишься?»

К счастью, батюшка меня не прогнал и даже не укорил ни в чем. Меня он, правда, не вспомнил, но подарил иконочку Угличских святых. Долго я потом голову ломал, почему именно Углич, но когда наша дочь привезла к нам с матушкой на смотрины молодого человека из этого города, я сразу же понял, что перед нами – будущий зять.

Вообще я заметил, что люди по-настоящему высокой духовной жизни никого не обличают и требовательны только к себе, а о других предпочитают молиться. Таков закон любви.

В третий, и последний, раз я ездил в монастырь вместе с нашей старостой Ниной и ее внуком Санькой. Мальчик в одиннадцать лет захворал непонятной болезнью. После того как ребенка укусил домашний кот, у него стала резко подниматься температура, зашкаливая за сорокаградусную отметку. Жар держался час-другой, а потом так же неожиданно спадал. Так повторялось по нескольку раз в день. Врачи тщательно обследовали мальчика, но ни к какому выводу не пришли. Санька проболел с полгода, и дела его все ухудшались. Нину я уже ни о чем не спрашивал. О состоянии внука свидетельствовали ее заплаканные глаза.

– Слушай, – говорю, – а давай-ка съездим к отцу Власию, попросим его молитв. На тебя уже смотреть невозможно!

Только вот не сообразили и отправились 8 Марта. И так к святому человеку не попасть, а нас угораздило собраться в монастырь в выходной день! Что делать? С такой температурой мальчишку здесь на несколько дней не оставишь. Подошел к охраннику, попросил его помочь. Тот только развел руками, смотри, мол, народу сколько, и каждый со своей бедой!

– Попроси людей, отче, может, и пропустят.

Обратился я к верующим, рассказал о ребенке и стал просить пропустить, решив, что если потребуется, то и на коленях умолять буду. Только делать этого не пришлось – люди, дожидавшиеся своей очереди уже по нескольку дней, пропустили. Решили: раз батюшка просит, значит, действительно надо…

В мире, где каждый озабочен только своими проблемами, православные не растеряли способность сострадать. По-настоящему любить может только тот, кто в смирении переносит страдания. В благополучии человек способен лишь на подачку, а в страдании вырастает до самопожертвования. Чтобы действительно сочувствовать, нужно соучаствовать.

В келью Санька зашел вместе с родителями. Батюшка взглянул на ребенка и сказал:

– Все пройдет, это возрастное.

Взял кисточку и помазал Саньку елеем. На все про все ушло не более трех минут. Сам я к отцу Власию не пошел, неудобно было отнимать у него время.

По дороге домой Нина говорит:

– Раз святой человек сказал, что болезнь пройдет, значит, так и будет.

В тот день температура у мальчика не повышалась вообще. На следующие сутки один раз поднялась до тридцати восьми, и то лишь на полчаса. Через неделю при ехали они к нам в храм и соборовались всей семьей. С тех пор вспышки жара полностью прекратились, а Санькины родители пришли в Церковь.

Настоящие подвижники никогда не трубят о себе. Они – люди скромные и везде стараются быть последними и незаметными. Народ сам их находит.

Помню, отправились мы как-то в Дивеево. Люблю приезжать туда по будням, когда людей меньше. Подойдешь к раке преподобного Серафима Саровского и застынешь возле мощей. И так на душе хорошо, стоял бы и стоял! Но рано или поздно к тебе подходит матушка-монахиня и просит помочь в алтаре. Идешь вынимать просфоры. Монастырь-то женский, и священников в нем мало, а просфор много, и даже очень много. Вот и поминаешь живых и усопших. А что делать? Кто-то же должен эту работу исполнять…

В боковом алтаре тогда собрались шестеро священников. Стоим, вынимаем частички. Имена записываются в большие общие тетради, и таких тетрадей там много. Просфоры подносят мешками, напоминающими наволочки.

Еще перед поездкой в монастырь хотел исповедаться. Когда священник служит на приходе один, то исповедь становится для него проблемой. В принципе причащаться можно и без исповеди, но душу-то все равно чистить нужно! До принятия сана я ведь тоже воевал с грехами. Думал, что многое уже в себе поборол, могу жить спокойно и вкушать заслуженные плоды, да не тут-то было! Как говорится, чем дальше в лес, тем больше дров… Став священником, я вдруг осознал, что страсти, которые, как мне казалось, я окончательно поборол в себе, неожиданно разрослись из тоненьких росточков в толстенные, необхватные стволы. И я понял, что борьба на самом деле еще только начинается, потому и исповедь нужна священнику как воздух.

Сижу, раздумываю: кого бы из отцов попросить меня исповедать? Неловко людей от дела отрывать – все так усердно молятся… Смотрю, заходит к нам в помощь старенький согбенный батюшка. Я решил, что это – кто-то из старичков, на покое доживающих свой век при монастыре. Встал он напротив меня, взял копие и тоже поминает. Только поминал он медленно. Имя прочитает, вынет частичку, подумает, потом уже положит ее на тарелочку. Нет, думаю, отец, эдак мы с тобой каши не сварим, вон какие наволочки просфор подносят! В этот момент к нам подошел еще один молодой батюшка и стал помогать. И вдруг старичок обращается к нему и просит:

– Накрой меня епитрахилью и прочитай разрешительную молитву.

– Батюшка, вы хотите, чтобы я вас исповедал?

– Нет, ты только прочитай надо мной молитву.

Пока молодой батюшка молился, я подумал: «Попрошу я этого дедушку меня исповедать. Ему, наверное, даже приятно будет, что я обращусь к нему, а не к молодым отцам». Обращаюсь к старичку слегка покровительственным тоном:

– Отец, поисповедуй меня!

Тот в ответ лишь молча кивнул. Я встал на колени и начал каяться.

– Вот такой-то грех, – говорю, – больше всего мучает. Согрешаю, батюшка, помолись обо мне…

Он помолился, посмотрел на меня сверху вниз и сказал:

– А ты, брат, больше не греши.

Отошел я от него и думаю: «Действительно, как все просто: а ты больше не греши, и всё тут!»

Вдруг из главного алтаря к старичку спешит целая делегация, состоящая из местных служащих отцов и матушек-алтарниц.

– Батюшка Илий! Батюшка Илий! Мы вас потеряли. Матушка игуменья велела нам вас найти и принять подобающим образом.

С видимым сожалением старенький священник отложил копие и последовал за ними, но прежде поднял на меня глаза и повторил:

– Ты просто не греши, вот и все.

Я смотрю вслед уходившему старичку и спрашиваю у молодого батюшки:

– Отец, кто это?

– Как?! Ты что, не узнал? Это же Илий Оптинский!!!

Возвращался я из Дивеева в приподнятом настроении. Еще бы: ехал к преподобному Серафиму, хотел душу почистить, и он свел меня с отцом Илием. Хорошее место Дивеево! Приезжаешь туда, и, кажется, вроде ничего не изменилось, хотя на самом деле все там другое – и земля, и вода, и воздух. И по-настоящему осознаешь это, лишь когда уезжаешь. Переехал через какую-то невидимую черту, и всё. Все другое…

Как велик может быть человек! Через преображение его души преображается и весь окружающий мир. Прекрасна душа – радуется и природа. Когда это понимаешь, то перестаешь задавать себе недоуменный вопрос: почему мы так загадили нашу землю?

Кстати, та страсть, в которой я тогда каялся перед отцом Илием, порой еще обуревает меня, но всякий раз на помощь приходит взгляд старца и его слова: «А ты просто не греши». И грех отступает.

На Святках

Рождество и Крещение Господне словно специально даны нам для соприкосновения с чудесами. Здесь – и святочные гадания, и ряженые, и в прорубь мы окунаемся всей страной, порой даже в тридцатиградусные морозы.

С чего бы такая массовость? Да сказки нам хочется, чудес ждем, и чем старше человек, тем эта тяга сильнее!

Вспомните многочисленные рассказы о паломничестве на Святую Гору Афон. Начитаются о разных проделках бесовских – и в путь. Приедут, и давай всего бояться, любой шорох за духовный вызов принимают. Услышат, как мышка скребется, и дрожат, словно малые дети: «Ой, боюсь! Боюсь!» За другим, видимо, на Афон и ездить неинтересно, «экшен» нужен, адреналин. Без приключений скучно…

Так и у нас. Приходит бабушка с полуторалитровой полиэтиленовой бутылкой из-под газировки.

– За крещенской водичкой, – говорит, – пришла.

– Так ты же брала совсем недавно. Неужели уже всю выпили?

– Да нет, – интригующе улыбается старушка. – На духовную борьбу все ушло. Дедушка-то мой, оказывается, бесноватый! Всю жизнь с ним прожила и даже не подозревала.

Дедушка ее – добрый человек и великий труженик, до последнего скотину держал. Всякий раз из поселка варево хрюшке возил, потом на курочек перешел.

Когда совсем ослабел, собачку подкармливал у себя на даче и в конце концов слег – возраст. Когда мы встречались с ним где-нибудь, всегда останавливались и разговаривали. А потом, к великому сожалению, у моего знакомца отказали ноги.

Приходит его бабуля в праздник домой с крещенской водой и давай квартиру кропить! «Дай-ка, – думает, – окроплю я и деда. Интересно, как он отреагирует? Вон по телевизору показывают, как бесноватые от освященной воды орут».

А дедушка в это время мирно дремал на кровати, не ожидая от своей супруги никаких терактов. За что и поплатился: бабушка, подкравшись, окатила беднягу ледяной крещенской водой.

Потом она рассказывала мне:

– И такое беснование с дедом началось! И руками замахал, и ногами, сам ругается всячески и в меня все чем-то кинуть хочет. Пришлось на него все полтора литра и вылить. Вот пришла за новой…

Представил себе эту картину и умоляю старушку.

– Мать, – говорю, – Христом Богом прошу, оставь деда в покое! Если кто из вас двоих и бесноватый, то явно не он!

Бабушку-то я отругал, а ведь ее рассказ обличил меня в одном не очень благовидном поступке или, если можно сказать, в озорстве, в результате которого я неожиданно соприкоснулся с чудом.

А дело было так. Пригласили меня в дом к тяжелобольному человеку исповедать его и причастить. Уже собрался уходить, да чувствую, в доме их от страданий очень уж тягостно. Достал я крещенской водички и думаю: «Пройдусь немного по квартире, окроплю, нужно это напряжение хоть немножко ослабить».

Я многократно замечал, что после окропления помещения святой водой воздух в нем свежеет, словно легкий морозный ветерок по дому прошел, и на душе становится светлее. Только начал кропить, смотрю, а на диване в другом конце комнаты спит здоровенный котяра. Прежде я такого гиганта видел лишь однажды – в московском метро мальчишка на коленях держал. Вот уж, действительно, кот Бегемот… Вот на этого-то кота я взял да и ливанул водичкой. И явлено мне было чудо.

Кот поднял голову, посмотрел на меня недоуменно и русским языком спрашивает:

– Ты чего, поп, совсем с ума сошел? Тебе что, больше делать нечего?

Встал, спрыгнул с дивана и направился к хозяйке:

– Мать, что в нашем доме творится? Что это за хулиган? Ладно, если бы я его трогал, а то ведь ни за что ни про что взял и водой окатил!

Хозяйка ему отвечает (я не шучу!):

– Ну ладно, ладно! Он не со зла, случайно, видать, получилось. Больше не будет.

Котище нехотя вернулся на прежнее место, внимательно посмотрел на меня своими глазами-плошками и протянул:

– Больше так не делай! – и снова задремал.

Я остолбенел. Язык мой «прильпни гортани моему». Вспоминая сейчас этот разговор кота с хозяйкой, думаю, что, наверно, он все-таки выражал свои чувства по-кошачьи, но я почему-то все понимал, а уж хозяйка – тем более.

Перечитал написанное и задаюсь вопросом: если коту достаточно было заговорить на человеческом языке, чтобы поставить на место хулиганствовавшего батюшку, то как должен был возопить бедный старик, чтобы угомонить свою старушку?

На этой неделе произошло чудо и у нас в храме, только не смешное, а грустное. Лучше бы о нем забыть, но, как говорится, осадочек-то все равно остался…

Отпевали восьмидесятилетнюю бабушку. Условились, что тело принесут к часу дня, поскольку в храме с утра шла уборка, и, чтобы никому не мешать, решили отпевать именно в это время. Старушку привезли за пятнадцать минут до назначенного срока и в храм до поры не заносили – ожидали за оградой. У меня еще оставалось время, и я решил сбегать перекусить. Выхожу из храма в притвор и чувствую запах тления. Еще в первый год своего священнического служения я по неопытности отравился такими испарениями и запах этот ощущаю очень остро и даже болезненно.

«Крыса, что ли, в подвале сдохла? – подумал я. – Нужно будет все тщательно осмотреть!»

Пока трапезничал, тело занесли в храм. Бегу назад – и опять эта вонь, только резко усилившаяся. Зашел в храм – вроде все в порядке, никаких запахов. Приступил к отпеванию. Смотрю, мои помощницы забегали, а матушка – так та вообще за горло держится. Она ведь – бывший химик, у нее обоняние, как у парфюмера…

Через какое-то время я остался один на один с неутешными родственниками, а мои в это время прочесывали сантиметр за сантиметром притвор и даже на колокольню поднимались, пытаясь определить источник запаха, но все оказалось тщетно. Запах стоял именно в притворе, где вообще ничего, кроме стен и каменных плит, не было.

После отпевания я отпустил всех, а сам отправился на требы. Через какое-то время староста звонит мне и сообщает, что оставила ключи в храме. С треб меня привезли лишь в половине четвертого. Нина меня ждала. Открыли двери, и запах, который, как мы надеялись, за полтора часа должен был выветриться, только усилился. «Что-то здесь не так, – дошло до меня, – это не простой запах!»

Набрав крещенской воды, мы вместе со старостой под пение тропаря Крещению Господню обильно окропили притвор. Я тогда вспомнил, что, окропляя храм на праздник Богоявления, забыл освятить эту часть церкви. Спустя несколько минут мы с помощницей вышли из храма. В притворе стоял чудесный морозец. И тогда я понял, что запах тлена, по-видимому, исходил от того, кто приходил за старушкой. Пришел из бездны и ушел, обозначив свое присутствие. Вот так, наверно, там и пахнет. Не забывает он нас, всегда рядом, «аки зверь рыкающий» – страшный и беспощадный.

И раньше случались явления в притворе, но чтобы такие, как вчера, – право, не припомню.

Такие вот чудеса…

Плоть едина

На днях прочитал о том, что в Африке несколько католических священников отделились от папского Престола. Причем отделились по причине вовсе не догматической, а по самой что ни на есть житейской. Отцы заявили: мы хотим иметь жен и жить с ними в законном браке, как и все нормальные люди. Разумеется, у этих чернокожих батюшек уже были жены, но они до сих пор этот факт не афишировали. Начальство об этом знает, но закрывает глаза: «Понимаем, мол, вас, наши африканские братья! Нелегко вам там, в такой жаре, бороться с искушениями…» Только вот верующему человеку, особенно священнику, так жить невмоготу! Нельзя самому нарушать принятые нормы благочестия и одновременно с этим учить паству нравственности. Вот и восстали…

Нелегко нашим католическим братьям без матушек, раз уж решились они из-за этого даже пойти на раскол! Да и вообще, тяжело священнику одному, причем не только в молодые годы.

Был у меня один знакомый целибатный[3] батюшка. Сейчас связь с ним, к сожалению, прервалась, а тогда я, еще до рукоположения, нередко заглядывал к нему в приход. Как-то раз приезжаю и неожиданно попадаю на его день рождения. Захожу в церковный дом, а там – яблоку упасть негде и вокруг – одни женщины. Суетятся, готовят что-то на кухне, с тарелками бегают… Обстановка – самая что ни на есть праздничная, все женщины – в белых блузках, а под платочками угадываются тщательно уложенные волосы. Потом вижу, как из духовки достают огромный корж и выводят на нем кремом: «38». Я служу уже десять лет, но мне, наверно, и на стодвадцатилетие такого торта не дождаться, какой моему приятелю тогда испекли. Я видел глаза моего товарища, когда вся эта белоблузочная орда наступала на него с тортом наперевес, дружно распевая: «Happy birthday to you!»[4] Поверьте, это были глаза мученика…

Да-да, матушка нужна священнику еще и как каменная стена, за которой он может в любой момент спрятаться от таких вот почитательниц. А ведь их бывает очень много, особенно у отцов молодых и видных собой! В храм приходит немало женщин, оставленных мужьями или любимыми. Нередко в семьях между супругами не хватает теплого человеческого общения, да и других нестроений полно, а батюшка по роду своего служения должен их выслушать, поговорить с ними и обнадежить. Он никогда не накричит на них, как постылый муж, и уж тем более не ударит. Вот и создается у женщины ложное впечатление, что священник – и есть тот самый единственный и долгожданный принц, который ее понимает. Вот он – цель и смысл горькой и нереализованной бабьей судьбы!

И женщина начинает действовать. Иногда такие действия принимают совсем нешуточный оборот. Порой даже присутствие законной матушки не спасает…

Однажды, еще диаконом, разоблачаюсь после службы в ризнице с моим отцом-настоятелем. Снял он с себя облачения, привел в порядок волосы перед рукомойником, а потом достает из куртки пистолет и прячет его в карман подрясника. Я с удивлением смотрю на оружие. Батюшка перехватывает мой испуганный взгляд и говорит со вздохом:

– Не подумай чего. Газовый. Не знаю уже, что и делать. Ты не обращал внимания на высокую девушку, которая обычно стоит возле левой колонны?

– Это такая здоровенная? Похожая на метательницу молота?

– Вот-вот, она самая! Проявляет ко мне, как говорится, повышенное внимание… Подойдет на исповеди и давай: «Ты мой избранник и будешь моим. Если я что решила, то своего добьюсь! Ты на мне должен жениться…» Объясняю ей: «У меня жена есть, дети», – а она мне: «Это – не проблема! Жена – не стена. Пожила с тобой, проживет и без тебя». Стала подлавливать после службы, а на днях неожиданно напала. Я, вообще-то, мужик не самый слабый, но она меня обхватила, приподняла и впилась в губы. Я трепыхаюсь, как рыба на крючке, но освободиться никак не могу. А она мечтательно: «Какой у тебя многообещающий рот…» Вот, купил пистолет, может, испугается… Дома телефон приходится отключать, перед матушкой стыдно!..

Я сразу же вспомнил историю, связанную с другим знакомым батюшкой. Он служит вторым священником в митрополии, в старинном храме. Церковь стоит почти в центре города, на улице, идущей параллельно главной. Однажды утром, готовясь к поздней литургии, он вдруг услышал звон бьющегося стекла и увидел большой камень, влетевший в алтарь. Батюшка подскакивает к разбитому окну и видит пьяного, – напротив храма располагается питейное заведение. Здоровенный детина стоит, никуда не убегает, нагло ухмыляется и показывает батюшке фигу… Но это мне можно безнаказанно кукиш продемонстрировать, но уж никак не моему товарищу! Он пришел в семинарию после окончания военного училища и, не переставая ощущать себя военным человеком, до сих пор окормляет омоновцев, время от времени отправляющихся в командировки на Северный Кавказ. Привыкнув за многие годы иметь при себе оружие, он всегда носил газовый пистолет – устрашающую копию боевого «ТТ».

Без лишних слов батюшка сбрасывает с себя фелонь[5] и со своим огромным пистолетом выбегает из церкви. Пистолет хоть и газовый, но грохочет, как настоящий. Готов побиться об заклад: эта шпана за всю свою жизнь никогда не улепетывала так шустро! Народ долго вспоминал эту картину – батюшка с пистолетом в руках молча преследует нарезающего от него круги, истошно вопящего мужика… Но как бы то ни было, а окна в храме после того случая бить перестали, и фиги тамошним батюшкам больше никто не показывал.

Я представил себе моего кроткого отца-настоятеля, преследующего наглую девицу с пистолетом в руке, и долго смеялся…

Трудное это дело – найти семинаристу настоящую подругу жизни и помощницу. Да и где ее искать прикажете? Не по дискотекам же и ночным клубам! Именно поэтому в нашей среде и существует традиция свое образного сватовства. Завтрашний священник узнает, что у такого-то батюшки дочь на выданье, и отправляется свататься.

Вот и к нам как-то приехал один такой молодой человек – хотел с дочерью моей познакомиться. Пожаловал вместе с отцом – священником. Очень хорошая, потомственная священническая семья. Звоню дочке: так, мол, и так, приходи – «купцы приехали»! Та все сразу же поняла и отвечает:

– Папа, прости, я не приду. Извинись за меня, но я матушкой становиться не буду.

– Почему, дочка? Ты же ведь с нами в храме с младенчества!

– Нет, папочка, я собираюсь жить нормальной человеческой жизнью! У меня будут выходные дни и отпуска, а так, как вы с мамой – всю жизнь в деревне руины восстанавливать да пять-шесть человек детей растить, я не хочу…

Что ж, все правильно: быть настоящей матушкой – это подвиг, и не каждая девушка к нему готова.

Иногда ребятишки идут к старцам и просят благословения на брак с теми, кого он им предложит. Какие трагедии происходят порой после таких вот «благословений»! Разве же это дело монахов – благословлять детей на счастливые браки?

После многих лет пребывания в священнической среде я вдруг сделал довольно неожиданный вывод. Сколько бы мы ни встречались, какие бы темы ни обсуждали, мы никогда не говорим о женщинах, а уж тем более – о матушках. О них – или хорошо, или никак. Не существует для нас такой темы. Поверьте, если и собираются отцы на какой-нибудь праздник, а потом садятся за стол, то рядом с ними почти не бывает женщин, а уж тем более чужих. Батюшек, конечно, можно упрекать, как и остальных людей, во многих грехах, но в изменах своим матушкам – практически никогда. Если священник «загулял», то это, как правило, от отчаяния – значит, в семье его совсем плохо…

Наверно, это происходит оттого, что отцы очень дорожат своими подругами, – жениться-то нам позволено всего лишь раз! Здесь мы – как саперы. Только сапер, если ошибется, погибает на месте, а священник мучается всю оставшуюся жизнь. Да и познают женщину будущие священники лишь после брака, поэтому жены для нас всегда остаются единственными. После смерти подруги батюшка обречен на одиночество.

Помню, к нам на праздник из соседнего благочиния приехал пожилой протоиерей. Внешне батюшка очень походил на Евгения Леонова, а поскольку родом он был из глухой рязанской деревни, то и речь его была невероятно колоритной. После службы за праздничным столом отец Геннадий выпил рюмочку и сразу же стал быстро и много говорить: и всё про женщин, и всё плохо… И такие уж они, и сякие, эти Евины отродья!..

Мне потом сосед по столу шепнул, что от батюшки, совсем еще молодого, только назначенного в сельский приход, ушла горячо любимая им жена. Ушла к соседу, жившему в той же деревне. Ходила рядом, а над бывшим мужем потешалась. Время от времени возвращалась обратно, а потом вновь уходила. Постепенно женщина деградировала, начала пить горькую и при встрече с благоверным могла крикнуть: «Ну что, блаженный? Ты хочешь сказать, что ты – нормальный мужик? Да настоящий мужик меня такую давным-давно удавил бы, а ты все принимаешь и принимаешь!» А он сам – детдомовский, всю жизнь мечтал о семье, о детях. И что-то в душе его в конце концов повернулось, и он возненавидел весь женский род. Жил один, никому не разрешал себе готовить и даже постельное белье сам стирал.

Я разговаривал с ним всего несколько раз, а он, видя во мне благодарного слушателя, все рассказывал и рассказывал байки из священнической жизни:

– Вот был у нас, значится, один батюшка, это еще в советские годы. Хороший батюшка, основательный… Служил в одном селе, много лет отслужил и решил он, значится, в конце концов застрелиться…

У меня от историй отца Геннадия все в голове путалось. Ну скажите, как можно быть основательным батюшкой и в конце концов решить покончить с собой? В другой раз он мог начать рассказывать уже о другом священнике, который пришел к выводу, что ему необходимо утопиться. Правда, все попытки суицида оставались нереализованными и, слава Богу, заканчивались без смертоубийства.

Через некоторое время я стал обращать внимание на то, что, кроме меня, батюшку никто больше не слушает. Поговорил с одним отцом из благочиния, где служил отец протоиерей.

– От рассказов отца Геннадия у меня складывается впечатление, что в епархии, в которой он служил при коммунистах, значительная часть отцов страдала каким-то маниакально-депрессивным психозом и все норовила свести счеты с жизнью…

Мой собеседник лишь грустно улыбнулся:

– Все, о чем он рассказывает, – лишь его собственные мысли и переживания. Это он сам, впадая в отчаяние, думал с собой покончить. Его постоянно мучил вопрос: почему Господь с ним так поступил, почему попустил совершиться предательству? Он часто стоял на грани того, чтобы уйти из священства и вновь жениться, но такой поступок сам же считал изменой Богу, а кроме Христа, у него никого больше не осталось. Мы к его рассказам привыкли и не обращаем на них внимания, а ты – человек свежий, вот он тебе и изливает свою душу. А вообще-то так, как отец Геннадий, у нас никто больше молиться не умеет. Он ведь не просит, он вопиет к Богу!

В том же самом благочинии, к которому был приписан отец Геннадий, служил и еще один маститый протоиерей. Посмотреть на него – настоящий былинный богатырь: косая сажень в плечах и пудовые кулаки. Матушка перед ним – ну просто девчушка, но, как мы заметили, слушался он ее беспрекословно. Словно она – генерал, а он выше старлея так и не дослужился.

Видимо понимая, что столь очевидное главенство женщины в священнической семье нас искушает, однажды он сам приоткрыл завесу над удивительной историей их жизни:

«Я ведь священником стал еще в семидесятых годах. Вспоминаю, как невесту тогда искал. Такую, чтобы один раз и на всю жизнь! Познакомили меня с будущей невестой. Стройная и хрупкая, словно березка… Вот, думаю, такая маленькая и будет жить со мной тихо и мирно, не станет мне указывать и поучать. А вышло-то все как раз наоборот! Как стал я священником, как принял приход, так и начала моя благоверная со мной спорить. Всё ей, видишь ли, не так: что ни скажи, что ни сделай, ну никак ей не угожу! Я уж с ней и по-хорошему говорил, и голос на нее повышал, а она ни в какую! Не уступает, и все тут! И вот однажды не выдержал я: вздумал попугать ее кулаком, а не рассчитал, она как раз на него и напоролась… Упала моя матушка на пол, лежит и не дышит… Я за голову схватился. Еще бы, матушку свою убил! Ведь она хоть и вредничала, но меня-то все равно любила, да и я в ней, честно сказать, души не чаял! И вот такое… Да и священник, даже случайно убивший человека, служить у престола не имеет права.

Закричал я тогда страшно, упал перед ней на колени, прижался к губам, а дыхания нет, – бесчувственное тело. Поднял я ее, а у нее руки свисают, точно плети. Положил на кровать, зачем-то пледом накрыл и помчался к правящему архиерею. Доложили ему, он меня встречает:

– Что стряслось, батюшка? Почему такая срочность? Ты что, до утра подождать не мог?

– Владыко, я матушку убил! Не хотел, а убил, – под руку она мне попала, а я силу не рассчитал…

Снимаю с себя крест и кладу его перед архиереем на стол:

– Не имею я больше права оставаться священником! Владыка мне отвечает:

– Ты, брат, не дури! Немедленно забирай крест обратно! Только я могу решать, быть тебе у престола или нет. Лучше давай-ка о матушке твоей помолимся…

А я развернулся и, ничего не говоря, в отчаянии выбежал на улицу. Трясусь в автобусе и думаю: «Подвел я всех, всю Церковь подвел! Теперь будут в советских газетах писать, что церковник-мракобес жену до смерти забил!..»

Домой иду, а ноги не слушаются. В один день я потерял все: и любимую, и право быть священником. Думаю, сейчас помолюсь и отправлюсь в милицию сдаваться. Подхожу к двери, а она вдруг сама открывается, и моя ненаглядная кидается мне на шею.

– Ты где пропадал?! Ужин давно остыл, а ты все не идешь и не идешь! Не знала, что и думать!

Стою как вкопанный и понять не могу: неужели я сплю?

Ущипнул себя, а жена не пропадает и даже улыбается мне.

– Ты как себя чувствуешь? – спрашиваю.

– Да вроде ничего, только голова немного побаливает…

Утром – снова в область, к владыке, а он меня уже ждет. Захожу – у него на рабочем столе лежит мой крест. Падаю на колени и ползу:

– Прости, владыко! Матушка моя воскресла и даже не помнит о том, что я ее убил!

Он берет со стола мой крест, подходит ко мне, а потом размахнулся и ка-а-ак перетянет меня по спине цепью! Помолчал немного и спрашивает:

– Больно?

– Больно, – шепчу.

– Это хорошо. На всю жизнь запомни эту боль и еще запомни: никогда и ни при каких обстоятельствах не снимай с себя крест!

Потом улыбнулся:

– А теперь возвращайся домой, к матушке, и терпи. Всю жизнь ее терпи, это – твой второй крест».

Вот как жизнь порой поворачивается…

Года через два после нашего знакомства с отцом Геннадием мне сообщили о том, что он скончался. Мы собрались на отпевание в храме, который он сам и построил. Оказалось, что батюшка в последний год своей земной жизни узнал от врача, что тяжело болен и что ему необходима срочная операция, в противном случае он умрет.

– Операция? – спрашивает. – Какая еще операция?! Да для меня эта болезнь – награда! Господь меня пожалел и к Себе призывает. А ты хочешь, чтобы я и дальше страдал?

В последнее время он почти не выходил из храма и служил каждый день. Ездил на исповедь к отцу Иоанну Крестьянкину. Умер тихо и мирно, боли его не мучили. Утром совершил литургию и причастился. Пришел домой, почувствовал себя плохо, лег на кровать и уснул.

На поминках хлопотали сердобольные старушки. Кормили отцов деревенскими пирогами и жалели новопреставленного отца Геннадия:

– Отмучился, сердешный! Он хоть и не любил наш бабий род, но человек был добрый. Только мы никак понять не могли, отчего он нас так все чудно попрекал? Как выпьет за праздничным столом рюмочку, так и заводит: «Вы, – говорит, – потомки Евы-искусительницы и предательницы. Повадно вам Адама мучить, а то, что Адам страдает, вам, конечно же, все равно!» Махнет рукой: «Э-э-эх!» – и заплачет. Он хоть и с чудинкой был, и женщин у себя в доме на дух не терпел, но как узнает, что в какой-то семье кормилец помер, так придет и денег принесет, да и потом не забывает, особенно если в семье малые дети. Очень уж он детей любил, а своих у него не было…

Сегодня все сделалось чрезвычайно легко и просто: захотели – сошлись, не понравилось – разбежались. Может, и остаются священнические семьи последними островками верности в напоминание миру о том, что любовь и преданность – это не выдумка, и если люди одумаются и снова захотят любить, то им будет у кого поучиться…

Преодоление

Проверки на дорогах

Незадолго до Нового года моему хорошему товарищу пришла печальная весть. В одном из маленьких городков соседней области был убит его друг. Как узнал, так сразу же и помчался туда. Оказалось, ничего личного. Большой, сильный человек лет пятидесяти, возвращаясь поздно вечером домой, увидел, как четверо молодых парней пытались насиловать девчонку. Он был воин, настоящий воин, прошедший многие горячие точки.

Заступился не задумываясь, с ходу бросился в бой. Отбил девушку, но кто-то изловчился и ударил его ножом в спину. Удар оказался смертельным. Девушка решила, что теперь убьют и ее, но не стали. Сказали:

– Живи пока. Хватит и одного за ночь, – и ушли.

Когда мой товарищ вернулся, я, как мог, попытался выразить ему свое соболезнование, но он ответил:

– Ты меня не утешай. Такая смерть для моего друга – это награда. О лучшей кончине для него трудно было бы и мечтать. Я его хорошо знал, мы вместе воевали. На его руках много крови, может и не всегда оправданной. После войны он жил не очень хорошо. Сам понимаешь, какое было время. Долго мне пришлось убеждать его креститься, и он, слава Богу, не так давно принял крещение. Господь забрал его самой славной для воина смертью: на поле боя, защищая слабого. Прекрасная христианская кончина.

Слушал я моего товарища и вспоминал случай, который произошел со мной.

Тогда шла война в Афгане. В действующей армии, в связи с потерями, потребовалось произвести срочные замены. Кадровых офицеров из частей перебросили туда, а на их места призвали сроком на два года запасников. Незадолго до того я вернулся из армии и оказался среди этих «счастливчиков». Таким образом, мне пришлось отдать свой долг Родине дважды.

Но поскольку воинская часть, в которой я служил, находилась не очень далеко от моего дома, то все для нас сложилось благополучно. На выходные дни я часто приезжал домой. Моей дочурке было немногим больше года, жена не работала, а денежное содержание офицеров было тогда хорошее.

Домой мне приходилось ездить электричками. Иногда в военной форме, иногда в гражданке. Однажды, это было осенью, я возвращался в часть. Приехал на станцию минут за тридцать до прихода электропоезда. Смеркалось, было прохладно. Большинство пассажиров сидело в помещении вокзала. Кто-то дремал, кто тихо разговаривал. Было много мужчин и молодых людей.

Вдруг, совершенно внезапно, дверь вокзала резко распахнулась и к нам забежала молоденькая девушка. Она прижалась спиной к стене возле кассы и, протянув к нам руки, закричала:

– Помогите, они хотят нас убить!

Тут же за ней вбегают как минимум четверо молодых людей и с криками: «Не уйдешь! Конец тебе!» – зажимают эту девчушку в угол и начинают душить. Потом еще один парень буквально за шиворот заволакивает в зал ожидания еще одну такую же, и та орет душераздирающим голосом: «Помогите!» Представьте себе эту картину.

Тогда еще обычно на вокзале дежурил милиционер, но в тот день его, как нарочно, не оказалось. Народ сидел и, застыв, смотрел на весь этот ужас.

Среди всех, кто был в зале ожидания, только я единственный был в военной форме старшего лейтенанта авиации. Если бы я был тогда в гражданке, то вряд ли встал, но я был в форме.

Встаю и слышу, как рядом сидящая бабушка выдохнула:

– Сынок! Не ходи, убьют!

Но я уже встал и сесть назад не мог. До сих пор задаю себе вопрос: как это я решился? Почему? Случись бы это сегодня, то, наверное, не встал бы. Но это я сегодня такой премудрый пескарь, а тогда? Ведь у самого был маленький ребенок. Кто бы его потом кормил? Да и что я мог сделать? Еще с одним хулиганом можно было бы подраться, но против пяти мне и минуты не простоять, они просто размазали бы меня.

Подошел к ним и встал между ребятами и девушками. Помню, встал и стою, а что еще я мог? И еще помню, что больше никто из мужчин меня не поддержал.

К моему счастью, ребятки остановились и замолчали. Они ничего мне не сказали, и ни разу никто меня не ударил, только смотрели с каким-то то ли уважением, то ли удивлением.

Потом они, как по команде, повернулись ко мне спиной и вышли из здания вокзала. Народ безмолвствовал. Незаметно испарились девчушки. Наступила тишина, и я оказался в центре всеобщего внимания. Познав минуту славы, смутился и тоже постарался быстренько уйти.

Хожу по перрону и – представьте мое удивление – вижу всю эту компанию молодых людей, но уже не дерущихся, а идущих в обнимку!

До меня дошло – они нас разыграли! Может, им делать было нечего, и, ожидая электричку, они так развлекались или, может, поспорили, что никто не заступится. Не знаю.

Потом ехал в часть и думал: «Но я ведь не знал, что ребята над нами пошутили, я же по-настоящему встал». Тогда я еще далек был от веры, от Церкви. Даже еще крещен не был. Но понял, что меня испытали. Кто-то в меня тогда всматривался. Словно спрашивал: а как ты поведешь себя в таких обстоятельствах? Смоделировали ситуацию, при этом совершенно оградив меня от всякого риска, и смотрели.

В нас постоянно всматриваются. Когда я задаюсь вопросом, а почему я стал священником, то не могу найти ответа. Мое мнение, кандидат в священство все-таки должен быть человеком очень высокого нравственного состояния. Он должен соответствовать всем условиям и канонам, исторически предъявляемым Церковью к будущему священнику. Но если учесть, что я только в тридцать крестился, а до этого времени жил как все, то хочешь не хочешь пришел к выводу, что Ему просто не из кого выбирать.

Он смотрит на нас, как хозяйка, перебирающая сильно пораженную крупу в надежде что-нибудь все-таки сварить, или как плотник, которому нужно прибить еще несколько дощечек, а гвозди закончились. Тогда он берет погнутые, ржавые, правит их и пробует: пойдут они в дело? Вот и я, наверное, такой ржавый гвоздик, да и многие мои собратья, кто пришел в Церковь на волне начала девяностых. Мы – поколение церковных строителей. Наша задача – восстановить храмы, открыть семинарии, научить то новое поколение верующих мальчиков и девочек, которые придут нам на смену. Мы не можем быть святыми, наш потолок – искренность в отношениях с Богом, наш прихожанин – чаще всего человек страдающий. И чаще всего мы не можем помочь ему своими молитвами, силенок маловато, самое большое, что мы можем, – это только разделить с ним его боль.

Мы полагаем начало нового состояния Церкви, вышедшей из гонений и привыкающей жить в период творческого созидания. Те, для кого мы работаем, должны прийти на подготавливаемую нами почву и прорасти на ней святостью. Поэтому, причащая младенцев, я с таким интересом всматриваюсь в их лица. Что ты выберешь, малыш, крест или хлеб?

Выбери крест, дружок! И мы вложим в тебя веру, а потом твою детскую веру и чистое сердечко помножим на нашу искренность, и тогда, наверное, наше служение в Церкви будет оправданно.

Всепобеждающая сила любви

Помню – я был еще мальчиком, лет десяти, – рядом с нами на одной лестничной площадке жила семья. Все семьи были военные, и поэтому соседи менялись достаточно часто. У тех соседей в квартире жила бабушка. Сейчас понимаю, что ей было немногим больше шестидесяти, а тогда думал, что ей все сто. Бабушка была тихой и неразговорчивой, не любила старушечьи посиделки и предпочитала одиночество. И была у нее одна странность. Перед подъездом стояли две отличные лавочки, но бабушка выносила маленькую табуреточку и садилась на нее лицом к подъезду, словно высматривала кого-то, боясь пропустить.

Дети – народ любопытный, и меня такое поведение старушки заинтриговало. Однажды я не выдержал и спросил ее:

– Бабушка, а почему ты сидишь лицом к двери, ты кого-то ждешь?

И она мне ответила:

– Нет, мальчик. Если бы я была в силах, то просто уходила бы в другое место. А так мне приходится оставаться здесь. Но у меня нет сил смотреть на эти трубы.

В нашем дворе стояла котельная с двумя высоченными кирпичными трубами. Конечно, лезть на них было страшновато, и даже из старших ребят никто не рисковал. Но при чем тут бабушка и эти трубы? Тогда я не рискнул ее спрашивать, а через какое-то время, выйдя гулять, снова увидел сидящую в одиночестве мою соседку. Она словно ждала меня. Я понял, что бабушка хочет что-то мне рассказать, сел рядом с ней, и она, погладив меня по головке, сказала:

– Я не всегда была старой и немощной, я жила в белорусской деревне, у меня была семья, очень хороший муж. Но пришли немцы, муж, как и другие мужчины, ушел в партизаны, он был их командиром. Мы, женщины, поддерживали своих мужчин, чем могли. Об этом стало известно немцам. Они приехали в деревню рано утром. Выгнали всех из домов и, как скотину, погнали на станцию в соседний городок. Там нас уже ждали вагоны. Людей набивали в теплушки так, что мы могли только стоять. Ехали с остановками двое суток, ни воды, ни пищи нам не давали. Когда нас наконец выгрузили из вагонов, то некоторые были уже не в состоянии двигаться. Тогда охрана стала сбрасывать их на землю и добивать прикладами карабинов. А потом нам показали направление к воротам и сказали: «Бегите». Как только мы пробежали половину расстояния, спустили собак. До ворот добежали самые сильные. Тогда собак отогнали, всех, кто остался, построили в колонну и повели сквозь ворота, на которых по-немецки было написано: «Каждому – свое». С тех пор, мальчик, я не могу смотреть на высокие печные трубы.

Она оголила руку и показала мне наколку из ряда цифр на внутренней стороне руки, ближе к локтю. Я знал, что это татуировка, у моего папы был на груди наколот танк, потому что он танкист, но зачем колоть цифры?

– Это мой номер в Освенциме.

Помню, что еще она рассказывала о том, как их освобождали наши танкисты и как ей повезло дожить до этого дня. Про сам лагерь и о том, что в нем происходило, она не рассказывала мне ничего, наверное, жалела мою детскую голову. Об Освенциме я узнал уже позднее. Узнал и понял, почему моя соседка не могла смотреть на трубы нашей котельной.

Мой отец во время войны тоже оказался на оккупированной территории. Досталось им от немцев, ох как досталось. А когда наши погнали немчуру, то те, понимая, что подросшие мальчишки – завтрашние солдаты, решили их расстрелять. Собрали всех и повели в лог, а тут наш самолетик – увидел скопление людей и дал рядом очередь. Немцы на землю, а мальчишки – врассыпную. Моему папе повезло, он убежал, с простреленной рукой, но убежал. Не всем тогда повезло.

В Германию мой отец входил танкистом. Их танковая бригада отличилась под Берлином на Зееловских высотах. Я видел фотографии этих ребят. Молодежь, а вся грудь в орденах, несколько человек – Герои. Многие, как и мой папа, были призваны в действующую армию с оккупированных земель, и многим было за что мстить немцам. Поэтому, может, и воевали так отчаянно храбро. Шли по Европе, освобождали узников концлагерей и били врага, добивая беспощадно. «Мы рвались в саму Германию, мы мечтали, как размажем ее траками гусениц наших танков. У нас была особая часть, даже форма одежды была черная. Мы еще смеялись, как бы нас с эсэсовцами не спутали».

Сразу по окончании войны бригада моего отца была размещена в одном из маленьких немецких городков. Вернее, в руинах, что от него остались. Сами кое-как расположились в подвалах зданий, а вот помещения для столовой не было. И командир бригады, молодой полковник, распорядился сбивать столы из щитов и ставить временную столовую прямо на площади городка.

«И вот наш первый мирный обед. Полевые кухни, повара, все как обычно, но солдаты сидят не на земле или на танке, а, как положено, за столами. Только начали обедать, и вдруг из всех этих руин, подвалов, щелей как тараканы начали выползать немецкие дети. Кто-то стоит, а кто-то уже и стоять от голода не может. Стоят и смотрят на нас, как собаки. И не знаю, как это получилось, но я своей простреленной рукой взял хлеб и сунул в карман, смотрю тихонько, а все наши ребята, не поднимая глаз друга на друга, делают то же самое».

А потом они кормили немецких детей, отдавали все, что только можно было каким-то образом утаить от обеда, сами еще вчерашние дети, которых совсем недавно, не дрогнув, насиловали, сжигали, расстреливали отцы этих немецких детей на захваченной ими нашей земле.

Командир бригады, Герой Советского Союза, по национальности еврей, родителей которого, как и всех других евреев маленького белорусского городка, каратели живыми закопали в землю, имел полное право, как моральное, так и военное, залпами отогнать немецких «выродков» от своих танкистов. Они объедали его солдат, понижали их боеспособность, многие из этих детей были еще и больны и могли распространить заразу среди личного состава.

Но полковник, вместо того чтобы стрелять, приказал увеличить норму расхода продуктов. И немецких детей по приказу еврея кормили вместе с его солдатами.

Думаешь, что это за явление такое – Русский Солдат? Откуда такое милосердие? Почему не мстили? Кажется, это выше любых сил – узнать, что всю твою родню живьем закопали, возможно, отцы этих же детей, видеть концлагеря с множеством тел замученных людей. И вместо того, чтобы «оторваться» на детях и женах врага, они, напротив, спасали их, кормили, лечили.

С описываемых событий прошло несколько лет, и мой папа, окончив военное училище в пятидесятые годы, вновь проходил военную службу в Германии, но уже офицером. Как-то на улице одного города его окликнул молодой немец. Он подбежал к моему отцу, схватил его за руку и спросил:

– Вы не узнаете меня? Да, конечно, сейчас во мне трудно узнать того голодного оборванного мальчишку. Но я вас запомнил, как вы тогда кормили нас среди руин. Поверьте, мы никогда этого не забудем.

Вот так мы приобретали друзей на Западе, силой оружия и всепобеждающей силой христианской любви.

Я не участвовал в войне…

В День Победы мой отец, сколько я себя помню, обычно садился в одиночестве за стол. Мама, ни о чем заранее с ним не сговариваясь, доставала бутылку водки, собирала самую простую закуску и оставляла отца одного. Кажется, в такой праздник ветераны стараются собираться вместе, а он никогда никуда не ходил. Сидел за столом и молчал. Это не значит, что никто из нас не мог подсесть к нему, просто он словно уходил куда-то в себя и никого не замечал. Мог так весь день просидеть у телевизора и смотреть военные фильмы, одни и те же. И так из года в год. Мне было скучно сидеть и молчать, а отец ничего не рассказывал о войне.

Однажды, наверное классе в седьмом, я спросил его в этот день:

– Пап, а почему ты с войны пришел только с одной медалью, ты что, плохо воевал? Где твои награды?

Отец, к тому времени успев выпить пару рюмок, улыбнулся мне и ответил:

– Что ты, сынок, я получил самую большую награду, о какой только может мечтать солдат на войне. Я вернулся. И у меня есть ты, мой сын, у меня есть моя семья, мой дом. Разве этого мало? – Потом, словно преодолевая себя, спросил: – А ты знаешь, что такое война?

И он стал мне рассказывать. Единственный раз за всю мою жизнь я слушал его историю войны. И больше он никогда не возвращался к этому разговору, словно его вовсе и не было.

– Немец пришел к нам, когда мне было почти столько же, сколько тебе сейчас. Наши войска отступали, и в августе сорок первого мы уже оказались на оккупированной территории. Мой старший брат, твой дядя Алексей, был тогда в армии, он воевал еще с белофинской. А мы всей семьей остались под немцами. Кто у нас в селе только не перебывал: и румыны, и мадьяры, и немцы. Самыми жестокими были немцы. Все, что приглянется, забирали без спроса и убивали за любое непослушание. Румыны, помню, постоянно что-то меняли, ну чисто наши цыгане, мадьяры нас трогали мало, но и убивали, никого не спрашивая. В самом начале оккупации назначили двух сельских ребят, что постарше, полицейскими. Они только и делали, что с винтовками ходили, а так никого не трогали. Объявления развесят, вот и все. Никто про них ничего плохого не сказал.

Трудно было. Чтобы выжить, постоянно работали и все равно голодали. Не помню такого дня, чтобы дедушка твой расслабился, улыбнулся, зато помню, что бабушка все время молилась о воине Алексии. И так все три года. К началу сорок четвертого немец стал гонять нас, молодых ребят, на рытье окопов, укрепления для них строили. Мы знали, что наши подходят, и уже думали, как будем встречать их.

Немцы понимали, что мы – завтрашние солдаты. После освобождения вольемся в армию и будем воевать против них. Поэтому перед самым приходом наших они внезапно окружили село и стали выгонять молодых парубков из домов и собирать всех на центральной площади. А потом погнали за село к оврагу. Мы стали догадываться, что нас ждет, да куда деваться, конвой вокруг. И вдруг, на наше счастье, самолет. Летчик увидел непонятную колонну и зашел в боевой разворот. Зашел и дал, видать на всякий случай, очередь рядом с нами. Немцы залегли. А мы воспользовались моментом – и врассыпную. Конвойные побоялись вставать во весь рост и стреляли по нам из автоматов с колен. Мне повезло, я скатился в лог и, только когда уже был в безопасности, обнаружил, что у меня прострелена рука. Пуля прошла удачно, не задев кости, и вышла чуть выше того места, где обычно носят часы.

Потом нас освободили. Боя за село не было, немцы отошли ночью, а утром нас разбудил грохот советских танков. Этим же днем всех собрали на площади, а на ней уже виселица стоит. Когда успели, вроде только пришли? На глазах у всего народа повесили обоих мальчишек-полицейских. Тогда не разбирались: раз у немцев служил, значит, виноват и судить тебя будут по закону военного времени. Это уже после войны бывших полицаев судили, а тогда не до того было. Как только тела несчастных повисли, так нам и объявили, что все мы, кто находился под оккупацией, теперь враги и трусы, а потому должны смыть свою вину кровью.

В этот же день началась работа военно-полевого комиссариата. Из нашего села и из окрестностей много собрали таких, как я. Мне тогда было семнадцать с половиной, а были и те, кому еще и семнадцати не стукнуло. Никогда не думал, что начнем воевать именно так. Представлял, что нас переоденут в военную форму, присягу примем, автоматы дадут. А никто и не думал этого делать. На дворе сорок четвертый год, это же не сорок первый, оружия было вдоволь, а нам – по одной винтовке на троих. Кто в лаптях, кто в опорках, а кто и босиком, так и пошли на передовую.

И вот таких необученных мальчишек погнали искупать вину тех, кто бросил нас в сорок первом на милость победителя. Нас швыряли в атаки перед регулярными войсками. Это очень страшно – бежать в атаку, да еще без оружия. Бежишь и кричишь от страха, больше ты ничего и не можешь. Куда бежишь? Зачем бежишь? Впереди пулеметы, сзади пулеметы. От этой жути люди с ума сходили. – Отец невесело усмехнулся. – После первой атаки я не мог рот закрыть, вся слизистая не просто высохла, а покрылась коростой. Потом меня уже научили, что, прежде чем бежать, нужно на мокрый палец соли набрать и зубы намазать.

Мы месяц шли перед войсками, в наш отряд добавлялись все новые и новые «предатели». У меня уже был трофейный автомат, и я научился спасаться от пуль. Когда пришел приказ 1926-й год снять с фронта, оказалось, что из нашего села снимать-то уже и некого. Вон сейчас на черном обелиске в центре села все мои дружки записаны. Зачем это сделали, неужели так было нужно? Сколько народу за просто так положили. Почему нас никто не пожалел, ведь мы были почти еще дети?

И знаешь, что было самое изматывающее? На самом деле даже не эти атаки, нет, а то, что за мной весь этот месяц отец на подводе ехал. И после каждого боя штрафников он приходил, чтобы забрать тело сына и похоронить по-людски. Отца не пускали к нам, но я иногда видел его издалека. Я очень жалел его, и мне хотелось, чтобы меня поскорее убили, ведь все равно убьют, что же старику мучиться. А мама все это время молилась, не вставала с колен, и я это чувствовал.

Потом я попал в учебку, стал танкистом и продолжил воевать. Твой дядя Леша в двадцать шесть уже был подполковником и командиром полка, а Днепр форсировал рядовым штрафбата. Удивляешься? Война, брат, а у войны своя справедливость. Всем хотелось выжить, и часто за счет других.

Батя тогда курил. Он затянется, помолчит, словно смотрит куда-то, в глубину лет, а потом продолжает:

– После Днепра ему вернули ордена, восстановили в партии, а звание оставили «рядовой». И ведь он не озлобился.

Мы с твоим дядей дважды на фронте пересекались. И только мельком. Один раз из проезжающего мимо грузовика, слышу, кричит кто-то: «Хлопцы! А у вас такого-то нету?» – «Да как же нету?! Вот я!» Стоим в проезжающих навстречу друг другу машинах и машем руками, а останавливаться нельзя: колонны идут. А другой раз на станции, наш состав уже двигаться начал, а я его вдруг увидел. «Алеша, – кричу, – братик!» Он к вагону, мы руки друг к другу тянем, чтобы прикоснуться, а не можем. Долго он мне вслед бежал, все догнать хотел.

В самом начале сорок пятого еще двое бабушкиных внуков ушли на фронт, твои двоюродные братья. Женщины на Украине рано рожают, а я в семье был самым последним, ну и, понятное дело, самым любимым. У старшей сестры сыновья подрасти успели, вот на фронт и попали. Бедная моя мама, как она вымаливала Алешу, потом меня, а потом еще и внуков. Днем – в поле, ночью – на коленях.

Все было, и в танке горел, на Зееловских высотах под Берлином, вдвоем с командиром роты живыми остались. Последние дни войны, а у нас столько экипажей сгорело, какой же все-таки кровью нам эта Победа далась!

Да, война закончилась, и все мы вернулись, в разное время, но вернулись. Это было как чудо, представляешь, четверо мужчин из одного дома ушли на фронт, и все четверо вернулись. Вот только бабушка не вернулась с той войны. Нас вымолила, успокоилась, что все мы живы, здоровы, плакала от счастья, а потом умерла. Совсем еще нестарая женщина, ей даже шестидесяти не было.

В тот же победный год она сразу тяжело заболела, промучилась еще немного и умерла. Простая неграмотная крестьянка. Какой наградой, сынок, оценишь ее подвиг, каким орденом? Ее награда от Бога – сыновья и внуки, которых она не отдала смерти. А то, что от людей, – все это суета, дым.

Отец потрепал меня по волосам:

– Сын, живи порядочным человеком, не подличай по жизни, не приведи Бог, чтобы кто плакал из-за тебя. И будешь ты мне орденом.

А потом продолжил:

– Известие о смерти матери пришло ко мне под бывший Кенигсберг уже слишком поздно. Обратился я к командиру. А командиром у нас тогда был полковник, грузин. Ходил в шинели до пят, и рядом с ним всегда немецкий дог. Хорошо он ко мне относился, хоть я и мальчишкой был, а он меня уважал. Потом уже, в сорок девятом, помню, вызвал к себе и спрашивает: «Старшина, учиться пойдешь? Хочешь офицером стать?» – «Так я же под оккупацией был, товарищ полковник, мне же доверия нет». Командир, помахав кулаком в адрес кого-то невидимого, крикнул: «А я тебе говорю, ты будешь офицером!» И стукнул по столу. Да так стукнул, что дог, испугавшись, залаял.

Пока получал отпуск, пока до дому добирался – неделю почти ехал. Уже и снег на полях лежал. Пришел я на кладбище, поплакал над маминой могилкой и назад поехал. Еду и дивлюсь, что еще плакать не разучился. Маминых фотографий не осталось, и я запомнил ее такой, какой видел в последний раз, когда она бежала за нашей колонной, тогда, в сорок четвертом.

В какой-то год Великой Победы всем фронтовикам стали вручать ордена Отечественной войны. Поглядели в военкомате, а по документам получается, что батя мой и не воевал. Кто помнил номер того военно-полевого комиссариата, что призывал отца в штрафбат, кто заводил на него личное дело, если он и выжил-то по недоразумению? Да еще и всю оставшуюся войну прошел без царапины. Никаких отметок о лечении в госпиталях. Медаль за войну есть, а документов нет. Значит, и орден не положен.

Я тогда сильно переживал за отца, обидно было.

– Пап, – говорю, – давай в архив писать, справедливость восстанавливать.

А он мне спокойно так отвечает:

– Зачем? Мне разве чего-то не хватает? У меня и за погоны пенсия немаленькая. Я тебе и сейчас еще помочь могу. А потом, понимаешь, такие ордена не выпрашивают. Я-то знаю, за что его на фронте давали, и знаю, что я его не заслужил.

Дядя Леша умер в начале семидесятых. Работал директором школы в своем селе. Коммунист был отчаянный, и все с Богом воевал, на Пасху народ в церковь, а дядька мой хату красит, и все тут. Умер совсем еще не старым, прости его, Господи. А еще через несколько лет мы с отцом приехали к нему на родину. Мне тогда было семнадцать.

Помню, заходим во двор дяди-Лешиного дома. Вижу, больно бате от того, что уже нет его брата. Приехали мы в начале осени, еще было тепло, заходим во двор, а во дворе большая куча опавших листьев. И среди листьев разбросанные игрушки уже дядиных внуков. И вдруг я замечаю среди этой павшей листвы и мусора ордена… Красного Знамени, еще без колодки, из тех, что прикручивались к гимнастерке, и два ордена Красной Звезды. И отец тоже увидел.

Он опустился в листву на колени, собрал в руку ордена брата, смотрит на них и словно чего-то понять не может. А потом снизу вверх посмотрел на меня, а в глазах его такая беззащитность: как же, мол, вы так с нами, ребята? И страх: неужели все это может быть забыто?

Сейчас мне уже столько же лет, сколько было моему отцу, когда он рассказывал мне о той войне, и рассказал-то только один-единственный раз. Я давно уехал из дому и редко вижу отца. Но замечаю за собой, что все последние годы на День Победы, после того как отслужу панихиду по погибшим воинам и поздравлю ветеранов с праздником, прихожу домой и сажусь за стол. Сажусь один, передо мной простая закуска и бутылка водки, которую я никогда и не выпью в одиночку. Да я и не ставлю такой цели, она скорее для меня символ, ведь и отец ее никогда не выпивал. Сижу и целый день смотрю фильмы о войне. И никак не могу понять, почему для меня это стало так важно, почему не моя боль стала моей? Ведь я же не воевал, тогда почему?

Может быть, это и хорошо, что внуки играют боевыми наградами дедов, но только нельзя нам, вырастая из детства, забывать их вот так, на мусорной куче, нельзя, ребята.

Герои и подвиги

Совсем еще маленьким мальчиком я приехал вместе с родителями в Монголию. Мой папа тогда был направлен в ряды дружественной нам монгольской армии для формирования танковых частей. Вместе с ним служили и другие наши офицеры, на выходные или праздники они иногда собирались и отдыхали чисто мужской компанией. Почему-то папа часто брал меня с собой, а других детей я там не помню. Наверное, он не хотел со мной расставаться в редкие дни отдыха. Он много работал, и я почти не видел его дома.

Любили порыбачить. Ловили тайменей, я только тогда и видел, как ловят таких огромных рыбин. Готовили уху и, понятное дело, любили посидеть за столом, поговорить, очень хорошо пели. Однажды один из друзей моего отца, видимо наблюдая за мной, как я прутиком, словно саблей, рублю высокую траву, подозвал меня к себе и сказал:

– Ну, скажу я тебе, ты у нас настоящий герой. А раз так, то мы тебя и наградим. – Он снял с себя и приколол мне на рубашку замечательный значок: звезда на подвесочке.

Как она мне понравилась, как мне хотелось выпросить у доброго дяди этот значок, но когда я увидел, с каким уважением мой папа смотрел на звезду, то не решился, а потом, поиграв немного, сам вернул значок назад. Помню, как папа тогда сказал мне:

– Запомни, сынок, этот день. Сейчас ты этого не вместишь, но когда-нибудь я расскажу тебе, что это за звезда.

Прошло время, мне уже было лет восемь. Мы жили в Бобруйске и пошли с папой в музей. На стене в одном из залов, где была представлена экспозиция истории Великой Отечественной войны на земле Белоруссии, висел рисованный маслом портрет молодого сержанта с описанием подвига, совершенного им при освобождении Бобруйска.

– Помнишь того дядю, что прикрепил тебе звезду на рубашку? Вот это он и есть, только здесь он еще совсем молодой. А звезда, что тебе тогда дали поносить, это Золотая Звезда Героя Советского Союза, наша высшая боевая награда. Из его рук ты прикоснулся к подвигу. И запомни, мальчик, каждый мужчина должен быть способен на подвиг и должен готовиться к нему всю жизнь. Иначе он не мужчина, а дрянь.

– Папа, а что такое подвиг? – спросил я его.

– Это способность пожертвовать своей жизнью ради жизни других, – ответил мне папа. Вот именно этими словами и ответил.

После разговора с отцом я стал интересоваться героями и их подвигами. Меня поражало, что среди героев было так много молодых людей и даже подростков. Папа рассказывал о своих однополчанах, отмеченных этой высокой наградой. А среди тогдашних его сослуживцев я насчитал четырех кавалеров Золотой Звезды, причем совсем не в высоких чинах. Среди них был даже один капитан, который и в запас вышел в этом же звании.

У меня, маленького мальчика, появилась мечта тоже стать героем, но как? Я тогда этого не знал. Зато герои стали для меня, ребенка из военной семьи, действительно кумирами. И вы меня поймете, почему однажды, проезжая по Москве и увидев Героя, стоящего возле входа в продовольственный магазин, я сошел с трамвая и побежал назад. Мне очень хотелось рассмотреть его внимательнее, шутка ли, настоящий Герой.

Мужчине с Золотой Звездой на лацкане пиджака на вид было лет сорок пять – пятьдесят. Небольшого роста, с животиком, на голове порядочная лысина. То есть вид его был совершенно негероический, но Звезда сияла на солнце и свидетельствовала об обратном. Я в восхищении кружил вокруг Героя, и если бы у меня, как у любого сегодняшнего мальчишки, был с собой мобильник с камерой, то я наснимал бы целую кучу его фоток. Передо мной стоял памятник, да-да, именно памятник, только пока еще живой. Мне очень хотелось узнать: а за что он получил такую высокую награду и в каких войсках воевал? Мое воображение рисовало его отважным летчиком, или отчаянным танкистом, или… Но тут из магазина вышла, видимо, его жена, женщина больших форм, с двумя такими же огромными, как и она сама, сетками, набитыми покупками в серых бумажных пакетах, и отдала их мужу.

Герой безропотно взял сетки и, не говоря ни слова, пошел вслед за женой. Он шел и нес авоськи! Памятник сошел с пьедестала и нес авоськи! Нет, это было невозможно, мне словно в душу наплевали. Я прочитал столько книжек о героях, мне представлялось, что они с автоматами и спать ложатся, и плакать не умеют, и говорят только киношными штампами. А уж женщины не могли иметь над ними абсолютно никакой власти. Это герои должны были повелевать, и вот на тебе, такой конфуз.

И в тот момент я пришел к мысли, что героями должны быть только те, кто погиб при исполнении, чтобы они оставались маяками и не смущали нас тем, что живут, как обычные люди, едят и пьют, как любой из нас, и даже такие вот огромные авоськи таскают.

Уже став молодым человеком, я столкнулся с поразившим меня фактом. Оказалось, что один из Героев, живший в нашем районе в одной из деревень, работал перевозчиком на лодке. Когда река разливалась, то он перевозил людей с одного ее берега на другой. В очередной юбилей Победы спохватились, что в районе живет Герой, которого вполне можно было бы сажать в президиумы в дни торжеств. Поехали в деревню на разведку. Приехали, из машины вышли, подошли к перевозу и кричат местному «харону»:

– Эй, мужик, где у вас тут Герой живет?

Так тот сперва даже и не сообразил, что это его ищут, и уж только потом, когда его фамилия прозвучала, сказал, что это он.

– И Звезда есть? Предъявить можешь?

А он, оказывается, ее давно пропил. Но к торжеству успели сделать дубликат, и Герой стоял на трибуне среди почетных гостей.

А не так давно я на канале «Звезда» слушал историю, что произошла в годы войны. Рассказывал ее Герой, летчик. Он вспоминал, как приехал в Москву за новой техникой и его поселили в гостинице вместе с летчиками-штурмовиками, которые тоже получали новые машины. Ребята привезли с собой целый чемодан денег и беспощадно пили во все время командировки. Когда деньги закончились, то им подсказали адрес одного грузина, который хотел купить Золотую Звезду, а все эти летчики были Героями. И все пятеро продали свои Звезды этому барыге. Уже после войны от однополчан тех штурмовиков летчик-герой узнал, что никто из них не дожил до Победы.

В 2007 году мне посчастливилось пообщаться с одним ветераном, который стал Героем в двадцать два года. И я задал вопрос, который меня, честно говоря, давно занимал:

– Трудно ли быть Героем?

Сперва он меня не понял, а потом сказал:

– Никто не знает, как поведет себя в ту или иную минуту. На фронте боятся все, и не верьте, что героями рождаются, нет, ими действительно становятся. Здесь все важно: любовь к своей семье и своей земле – все. Когда совершаешь подвиг, то не думаешь, что совершаешь именно подвиг. Ты делаешь все, что в твоих силах в создавшейся обстановке. Тогда не думаешь, уцелеешь или погибнешь, главное – выполнить задачу. Здесь нужны и голова, и смекалка. И все же во многом обстоятельства делают человека героем. Он не думает, что через два часа пойдет совершать подвиг, он просто исполняет приказ. И потом кого-то заметили и наградили высоким званием, а сколько солдат на передовой совершали беспримерные подвиги, но остались незамеченными начальством, или их наградные документы затерялись, или кто-то решил, что национальностью или происхождением они не достойны быть Героями. Я думаю, что всех, кто честно прошел войну, должны почитать как героев. Знаете, мне кажется, что Юрий Алексеевич Гагарин действительно много лет готовился к подвигу и сознательно его совершил, а на фронте во многом, правда, это чаще касается солдат и младших офицеров, какими мы тогда и были, подвиг – дело случая, удачи.

Когда я рассказал ему о моих детских мыслях, после встречи с Героем на улицах Москвы, том самом «памятнике», он долго смеялся, а потом сказал:

– Стать Героем тяжело, но еще труднее жить героем. Трудно соответствовать такой высокой планке. Ведь все твои соседи знают, что ты Герой, все знакомые смотрят на тебя как на пример в поведении и словах. Так что даже и в быту уже не позволяешь себе расслабиться: и лишнюю рюмку не выпьешь, и анекдот «соленый» не расскажешь, и мусор в шортах выбрасывать не пойдешь. И еще самое главное – очень трудно не возгордиться, не начать смотреть свысока на других и не требовать для себя чего-то особенного.

Кстати, скажу несколько слов о Гагарине, что это был за человек. Когда мой отец еще служил в Монголии, закончился срок командировки нашего советника. И он с семьей отправился к новому месту назначения. Вещи контейнером отослали, а сами заехали в Москву, на родину жены советника. И вот такая беда, муж умер прямо в гостях у тещи. Что делать? Женщина давно потеряла московскую прописку, жилья своего не было, дочка училась в Иркутском университете, поближе к прежнему месту службы отца. Стоял вопрос даже элементарно о деньгах, чтобы достойно похоронить офицера.

И вот кто-то посоветовал вдове пойти к Юрию Алексеевичу, он тогда был депутатом Верховного Совета и имел свою приемную. Женщина и пришла под двери этой приемной. Гагарина не было, куда идти, где его искать? Сидит и плачет. Вдруг слышит:

– Женщина, что случилось? Почему вы плачете? Пойдемте ко мне.

Поднимает глаза – и такое до боли знакомое каждому из нас лицо.

Когда та рассказала о своих проблемах, Гагарин задал ей вопрос:

– Что вы хотите, чтобы я для вас сделал?

И та попросила восстановить ей прописку в Москве и перевести дочь из Иркутска в Московский университет.

Гагарин открыл сейф, достал пачку денег и отдал вдове:

– Это вам на похороны и на первое время в Москве.

Он записал все ее данные, и действительно девочку вскоре перевели в Московский университет, а вдове не только восстановили прописку, но и, как семье военнослужащего, им с дочерью выделили отдельную квартиру.

Когда слышу о Гагарине, сразу вспоминается эта история, и вы знаете, затрудняюсь сказать, за что я его больше уважаю. За тот полет или за то, что, став на то время самым знаменитым жителем Земли, безусловно, Героем, сумел остаться еще и Человеком, способным вот так близко к сердцу принять чужую беду и помочь незнакомым ему людям? И еще неизвестно, в каком подвиге больше героизма, в первом или втором.

Суд совести

Как-то пригласили меня освятить одну квартиру у нас в поселке. Звонили по телефону, хотя я обычно прошу, чтобы человек, прежде чем приглашать священника на дом, если он, конечно, в состоянии, сперва сам пришел в церковь и пообщался со мной. Ведь он же должен понимать, зачем к нему в дом придет священник. Может быть, для начала и нужен такой разговор. Ведь прежде чем чистить стены, хорошо бы почистить души. Уйдет священник из дома, где стали чистыми шкафы и диваны, а источник грязи в сердцах человеческих останется. И что же? Снова через год освящать?

Звоню в дверь, мне открывает уже седой, но еще достаточно крепкий мужчина. Его лицо показалось мне знакомым. Где бы я мог его видеть? Конечно, в поселке с населением семь тысяч человек все, хотя бы мельком, видятся друг с другом. Но его лицо было мне не просто знакомо. Память у меня хорошая, я стал вспоминать, где же я с ним пересекался, – и вспомнил.

Я видел его на фотографии среди воинов-интернационалистов. Вспомнил, что обратил внимание на его многочисленные боевые награды. Среди них орден Боевого Красного Знамени и два ордена Красной Звезды. В наше время такие ордена просто так не давали.

Хозяин квартиры оказался военным летчиком. И в свое время совершил, как это сегодня принято называть, несколько командировок в Афганистан. А попросту говоря, воевал в Афгане. Геннадий, так звали офицера, был пилотом бомбардировщика. Он вылетал на позиции, указанные ему командованием, и бомбил места концентрации войск противника.

Бомбили и позиции душманов, ну и деревни, или аулы, где эти люди жили. Хотя у противника не было своей авиации, зато были переносные зенитные комплексы. С их помощью афганцы научились ловко сбивать наши самолеты. Так что во время полетов всегда приходилось иметь в виду, что ты в любой момент можешь быть сбит. Отсюда и риск, а соответственно и те боевые награды, которыми отметили бывшего бомбардировщика.

– Что вас заставило пригласить священника? – спрашиваю его. – Вы человек верующий?

– Да не так чтобы очень верующий, скорее, как говорится, Бог у меня в душе. У меня проблемы со здоровьем, батюшка. Пока воевал, все было хорошо, никаких жалоб, а вот сразу же после войны в организме начался какой-то странный процесс. Мои кости стали истончаться, перестал усваиваться кальций и другие необходимые элементы.

Сначала меня списали с летной работы. А потом и вовсе вынужден был уволиться в запас. Самое главное – непонятна причина заболевания. Меня смотрели многие более-менее значимые специалисты в этой области. Ничего не могут найти. Болезнь есть, а причины болезни нет. Каждый год кладут в госпиталь, поддерживают лекарствами, но это скорее так, для очистки совести. Изучать меня изучают, но все без толку. Может, какая порча?

Пока Геннадий говорил, я вспомнил рассказ моей мамы о том, как в сорок первом немец бомбил подмосковный городок Павловский Посад. На железнодорожную станцию сбросили три бомбы. Мама тогда еще в школе училась. Когда бомбы рвались недалеко от их дома, то было так страшно, что она в поисках убежища забежала в туалет, что стоял у них во дворе, и голову спрятала в то самое отверстие. Когда пришла в себя, то все удивлялась, почему посчитала туалет самым безопасным местом. Зато потом всегда говорила:

«Уж я-то точно знаю, что означает «потерять голову».

– А может быть, причина в другом? – спросил я его. – Может, у тебя сперва душа заболела, а уж потом и тело? Ведь ты же бомбил не только боевиков, но и мирное население, все тех же детей и женщин. Проклятия матерей, потерявших своих детей, и плачь сирот, они ведь просто так без последствий не проходят. И поразить могут лучше любого «стингера».

– Война есть война, – отвечал он мне, – ты же знаешь: лес рубят – щепки летят. Всегда при таких делах будут жертвы среди невинных.

Я и предложил ему для начала покаяться в гибели по его вине вот этих самых невинных «щепок». Он обещал подумать.

Через какое-то время мы с ним случайно встретились.

– Что, – спрашиваю, – надумал?

– Не могу, – говорит. – Покаяться – значит считать себя неправым. Значит, то, что я делал, должно считаться неправильным. И что же получается, что я прожил жизнь впустую и должен теперь ее стыдиться, крест на ней поставить?

– Всякая прожитая жизнь – это школа души. У тебя было много доброго, но не обошлось и без злого. Пока есть силы покаяться, покайся в неправде и, насколько хватит отпущенного тебе времени, делай добро. Начни хотя бы заботиться о каком-нибудь сироте из нашего детского дома. Все ж зачтется.

В храм он не пришел, при каждой встрече мы сухо раскланиваемся и расходимся каждый в свою сторону. Но я надеюсь, что главный наш с ним разговор еще впереди.

Когда вся страна отмечала годовщину Сталинградской битвы, говорили, естественно, и о военачальниках, мудрость и хладнокровие которых во многом стали залогом этой самой победы. Звучало и имя легендарного командарма генерала Ч. Я тогда старался найти время и посмотреть, хотя бы немного, кадры военной хроники. На одном из телеканалов наткнулся на интервью, взятое в те дни у сына того генерала. И вот что меня поразило в его словах. Он рассказывал о последних месяцах жизни отца. И отец, обращаясь к сыну, говорил:

– Я закрываю глаза и вижу эти бесконечные маршевые роты. Солдаты идут мимо меня сплошными колоннами. Идут умирать. Это все те люди, которых я посылал в бой. Но разве я виноват в их смерти? Сынок, я же исполнял свой долг командующего, почему же они все идут и идут перед моими глазами? Когда все это прекратится? Я же не виноват.

Мы много и справедливо воздаем должное памяти наших славных маршалов и генералов, ставим им памятники, но забываем, что они точно такие же люди, как и все остальные, что им тоже когда-то пришлось подводить итоги своей жизни.

Но о том, как они умирали, мы ничего не знаем.

Как-то в метро, лет десять назад, я видел старенького генерал-полковника, дважды Героя Советского Союза, он куда-то шел на костылях, еле передвигая ноги. Когда-то он был в силе, его возили на машине, соответствующей его должности. А теперь он немощный старик, который нужен в лучшем случае только своим детям да очередным историкам, пишущим очередные диссертации. И ему точно так же, как и рядовому солдату, подошло время отвечать за свою жизнь и за свои награды одному-единственному Судии. И предваряется этот суд судом собственной совести. И этот суд есть милость Божия, зовущая к покаянию. Но порой оказывается, что не каждый способен вынести даже этот суд.

Да что о военачальниках, а сколько приходится священнику выслушивать запоздалых слов раскаяния и видеть слез женщин, которые должны были стать, но так никогда и не стали матерями неродившихся детей. Что может быть страшнее, чем убить ребенка?

Несколько лет назад в одной из газет прочел о том, что у немецкого нациста номер два Мартина Бормана был сын, который носил точно такое же имя. Мальчик практически и не видел отца. Его воспитанием занимались другие люди, но когда фашизм в Германии был разгромлен, отец вспомнил о сыне и велел одному из офицеров своей охраны застрелить мальчика, чтобы он не достался победителям, все-таки крестник самого Гитлера. Но офицер пожалел мальчишку и отвез его куда-то в Австрию, к своим родственникам. Интересно, что со временем соседи догадались, что Мартин Борман, который жил рядом с ними, есть сын того самого наци, и тем не менее мальчика никто не обижал. Когда он вырос и узнал о злодеяниях нацистов, и в частности о роли во всех этих делах его собственного отца, то решил стать католическим священником, чтобы хоть в какой-то мере принести покаяние за преступления его родителя.

И вот он вспоминал. Уже в начале шестидесятых к нему в храм пришел бывший немецкий солдат. Он воевал в Польше и принимал участие в подавлении Варшавского восстания. Как известно, у поляков во время войны было правительство в изгнании, которое находилось в Лондоне. Когда наши войска уже подходили к Варшаве, то это самое «лондонское правительство» решило поднять восстание. Но поляки не стали согласовывать свои планы с советским руководством. Сталин знал о начале Варшавского восстания, но не поддержал восставших. Немцы жесточайшим образом подавили сопротивление. И потом по всему городу поляков беспощадно отлавливали и убивали.

Во время одной из таких облав, вспоминал тот солдат, он с офицером попал в какой-то подвал, и когда они шли по нему, то внезапно из укромного местечка, испугавшись их, выбежала девочка лет шести. Сначала она пыталась убежать, но те ее быстро догнали. Тогда ребенок повернулся к солдату и, умоляюще смотря ему в глаза, протянул к нему свои ручонки и попросил: «Не стреляй!»

Солдат вопросительно посмотрел на офицера, а тот махнул рукой, давай, мол, бей. И солдат выстрелил.

Прошло почти двадцать лет с тех событий, и солдат, которому повезло остаться в живых и вернуться домой, стал каждую ночь с неумолимой постоянностью видеть один и тот же сон. Маленькая девочка смотрит на него широко открытыми умоляющими глазами и просит: «Не стреляй!»

Пастор Борман искренне хотел помочь бывшему солдату, ставшему убийцей, но как он ни пытался, к сожалению, ничего не смог сделать. В конце концов человек все-таки не выдержал и покончил с собой. Тот выстрел, что прозвучал тогда, в варшавском подвале, через двадцать лет все-таки догнал свою жертву.

Душехранитель

Рассказ хорошего сельского батюшки в трапезной за чашкой чая

Родился я в большом белорусском селе. Мама моя была медиком, отец работал в колхозе. Никто из моих близких в Бога не верил, кроме бабушки. Она исправно ходила в храм, молилась о нас. Помню, как на Пасху мы с братом разыгрались и стали бросать в бабушку крашеные яйца. Она села на лавку и, так горько вздохнув, произнесла:

– Ой, хлопчики, что же из вас, безбожников, вырастет?

И действительно, вырос из меня хулиган. Угнал я по пьяному делу колхозный грузовик и разбил его. Тогда, чтобы не посадили, родители договорились с военкомом и поскорее отправили меня в армию. Попал я в бригаду спецназа, которой командовал мой родной дядька. Кто-то подумает, служить под началом родного дядьки одно удовольствие. Но только не у моего. Мое время службы совпало с распадом Союза, начались конфликты. Так что и повоевать пришлось. Когда нужно было рисковать, дядька обычно посылал меня.

– А кого, – говорит, – я еще пошлю? Народ скажет, что родного племянника берегу, а других на смерть отправляю.

Досталось мне, конечно, ранен был.

А до этого нас, еще совсем молодых солдат, перебросили на разбор завалов в Спитак. Помнишь то страшное землетрясение в Армении? Пятьдесят тысяч человек погибло. Поначалу было очень тяжело. Форму уставали стирать, от запаха тлена все нутро наружу выворачивало. А потом привыкли, даже перед едой порой руки мыть забывали. После срочной служил в спецподразделении внутренних войск. Сколько в те годы всякого зверья повылазило! Думаешь, где они раньше отсиживались? Я и сам тогда волкодавом стал, чуть ли не каждый день мы бандюков этих ловили или отстреливали.

В тридцать лет вышел на пенсию. Что я тогда умел? Только догонять да на куски рвать. Стрелял хорошо, с любого положения, не целясь, ножом умел работать, в боях без правил мало кому уступал. Только и у меня самого, наверное, ни одной целой косточки не осталось. Все ребра переломаны, пальцы на руках да и сами руки, в одной ноге металлический штырь. Не надеялся, что до пенсии доживу.

Предложили поработать телохранителем. Кого я только не охранял! Весь модельный ряд, с певцами работал. И вот однажды приезжают ко мне монахи и просят пожить с одним их ветхим старичком. Он, мол, человек святой жизни, монах, да всю жизнь провел в одиночестве, в монастыре жить не привык, хочет и умереть на воле. Ему квартиру сняли в Королеве, а без присмотра оставлять боязно, много сейчас сектантов, сатанистов, да и просто психопатов разных. Мне интересно стало, что это такое – святые люди, я-то ведь все с богемой работал, и меня, сказать честно, от этой публики уже мутило.

Приезжаем к деду на квартиру, а там еще три кандидата, да все такие смиренные, бородатые, длинноволосые, короче, не чета мне, я ведь тогда даже «Отче наш» не знал.

Выходит к нам старичок, посмотрел на нас.

– Вот этот пускай останется. – И на меня показал.

Стали мы с дедом вместе жить. Моими обязанностями было смотреть за порядком. Народу к нему шло очень уж много. Чудно мне было, как этот старенький человек выдерживал всю эту людскую лавину. Ведь к нему со всего мира ехали. Порой так его жалко станет, смотрю, он уж от усталости падает. Тогда подойду, возьму его на руки и, несмотря на его протесты, унесу в другую комнату и закрою там. А народу говорю, как тот матрос Железняк:

– Хорош, дед устал, марш отсюда!

Очень уж отцу Никите нравилось, что мог он со мной, с земляком своим, Беларусь вспомнить. Со временем стал я ему и супчики варить. Любил он рыбный суп с чечевицей.

– Грешник я окаянный, Витенька, – говорит, – люблю рыбный супчик с чечевичкой, такой я старый сластена. Помирать уж пора, а я все чрево никак не обуздаю.

Люди нам деньги жертвовали, продукты тоже несли. Да только раздавал он все. И мало того что деньги отдаст, так еще и все продукты спустит. У нас, наверное, вся тамошняя бомжацкая братия подъедалась. Нельзя его было одного оставлять, только отвернешься, а на кухне уже пусто. Все раздаст.

Стал я от него заначки делать. Деньги у людей брал да тихонько от старца в разных местах прятал, ведь и самим же питаться нужно было.

Собираюсь на рынок за свежей рыбой. Сунул руку в унты, – старцу унты кто-то подарил, а я в них один из схронов и соорудил. Руку сую, а денег нет. Я в другое место, третье. И что ты думаешь? Везде дед деньги нашел и все раздал.

Я тогда на него разозлился.

– На что, – кричу, – я тебе супчик твой сварю, а, дед? Ты почему все деньги спустил, что мы с тобой сами есть будем, а?

А он смотрит на меня виновато, как ребенок, и говорит:

– Витенька, прости меня, Христа ради. Вдова из Воронежа приезжала, одна с тремя детьми осталась, молитв просила. Как же я ее без копейки денег отпущу? Жалко человека.

– Да к тебе полстраны едет, что же нам теперь, с голоду помирать? Всех не пожалеешь, на всех тебя не хватит.

– А вот Его на всех хватало, Он всех жалел, значит, и мы, Его рабы нестоящие, должны всех жалеть. А о хлебе не беспокойся, давай лучше помолимся, Господь и нас с тобой не забудет.

И действительно, стоило старцу помолиться, как тут же кто-нибудь и появлялся. Еды принесет и спрашивает меня, что, мол, еще из продуктов прикупить. Я тут же списочек составлю. Хочется, конечно, побольше всего заказать, да бесполезно, через пару дней опять «на молитву становись», есть-то что-то надо.

У старца была привычка вставать в три часа утра. Мы с ним вдвоем спали на надувном матраце. Дед маленький был, я у него в ногах помещался. Проснется утром и меня ногой будит:

– Вставай, Витенька, молиться надо.

– Я не монах, сам и молись, я на кухню пойду досыпать.

– Нет-нет, Витенька, я молиться буду, а ты только покади.

Я кадило разожгу, а отец Никита кадит, да так, что дым глаза ест, и начинает записки читать. Он их уже раз по сто прочитал, а все читает и читает. И так каждую ночь. Думаю, что делать? Замучает меня старик. Стал я потихоньку от него записки прятать и во дворе сжигать.

Да ты не смотри на меня так, – это он мне, – я уже в этом давно покаялся. Ты сам попробуй со святым человеком пожить, с ума сойдешь.

Бывали мы с ним в Москве в разных храмах, в основном отцы плохо нас принимали. Ревность начиналась, старца многие верующие знали, и как увидят, так и бегут к нам, а отцам обидно было. Вот только к отцу Т-ну в Ср-ский монастырь приедем, ему докладывают, он сразу к нам. В первый раз подошел к старцу, ему руку поцеловал и мне. Я не ожидал такого и потом всякий раз за старчика прятался, чтобы у меня руки не целовали.

При мне посещал старца, уже покойный, отец Иероним из Санаксар. Я их тогда никого не знал, это потом уже в книжках на фотографиях узнавал и по подписям имена запоминал.

Четыре месяца я вместе с отцом Никитой прожил, и собрался он помирать. Послал меня отправить телеграммы по девяти адресам, чтобы приехали к нему те, с кем он еще в горах Абхазии в пятидесятые подвизался. Перед смертью его парализовало на левую сторону. Я прихожу с рынка, вокруг него бабки сидят плачут. Он меня увидел, обрадовался:

– Как хорошо, что ты пришел, гони их всех, не хочу при них умирать.

Я его еще в туалет успел сводить, в постель уложил. Лежит он, и представляешь, в этот самый момент к нам приходят и говорят, что деду паспорт принесли, первый в его жизни паспорт. Он ведь все по горам да по квартирам чужим жил, паспорта своего никогда не имел. Я говорю:

– Батюшка, паспорт тебе принесли, что с ним делать? Старчик усмехнулся:

– Да зачем он мне теперь, Витенька, брось его, мне уже на небесах прописка нужна.

Так он к нему и не притронулся. Потом замолчал, вздохнул и словно уснул.

Отец Никита так выбрал момент послать вызов на похороны, что никто из его друзей уже не застал старца в живых. Приехали семь монахов и две монахини. Помню, первым пришел отец Р-л (Б-ов), они с моим старчиком, еще в Абхазии, вдвоем в одной пещере много лет прожили. Маленький такой, женоподобный, заходит и весело кричит:

– Ну, ты и хитрец, Никита, ушел-таки первым! Всех нас вокруг пальца обвел.

Запомнилось, что все, кто приезжал, здоровались со мной, как со старым знакомым, и называли меня по имени.

Прошло несколько дней со дня похорон отца Никиты. Я на своем веку много смертей повидал, и эта, да такая мирная, меня никак не задела. Помню, иду по Москве, в районе Речного вокзала, и вдруг ни с того ни с сего мне стало так плохо. И не могу понять, что со мной. Думаю, надо немедленно выпить, известно, это же лучшее средство от всяких непонятностей. Выпил, а не помогает. Такое чувство, словно рвут меня на части, только изнутри, душу разрывают.

И сообразил ведь, помчался в Ср-ский монастырь к отцу Т-ну. Он увидел меня и сразу все понял. Не говоря ни слова, завел в храм и оставил в нем на ночь. И я, здоровый сильный мужик, проплакал до утра. Никогда со мной такого не было. Утром пришел в себя, а я монашеской безрукавкой укрыт. Это отец Т-н ночью ко мне приходил и своей безрукавкой накрыл, так она у меня и осталась. Спрашиваю его:

– Батя, что со мной?

Он мне объяснил:

– Благодать от тебя отошла. Когда ты со старцем жил, ты же в его благодати, как в речке, купался, а сам того и не замечал. Я тебе руку не зря целовал, ты причастником святости был. А теперь та благодать, что он стяжал, после его смерти тебя покинула. И ты еще долго в себя приходить будешь. – Он подозвал кого-то из монахов и указал на меня: – Когда бы ни пришел, открывай ему храм.

Много тогда, после смерти старца, я глупостей натворил, одно время пил как сумасшедший. Ребята мои даже на дачу меня вывозили, пристегнут наручниками к батарее и пить не дают. А потом вижу во сне: приходит мой старец и говорит: «Не бросишь пить, Витенька, помрешь, как муха, а я в тебе еще тогда священника разглядел». Поверишь, проснулся и чувствую, не хочу пить, и вот уже сколько лет этой заразы в рот не беру.

Потом привезли меня в Оптину к отцу И. До сих пор он меня ведет и на священство благословил. Перед рукоположением во сне снова отца Никиту видел, что говорил он мне, не помню, только очень уж он доволен был. И сейчас вспоминаю его слова, что говорил он мне в Королеве, ведь всю мою жизнь старец наперед прочитал.

Вспоминается то время, смешно и стыдно, как ходил по Оптиной с сигаретой в зубах. Стою у келии отца И., жду его и курю, монахи мимо идут, и поверишь, ни один мне замечания не сделал. Потом уже, через год, я через «штрафные» поклончики и говорить без мата научился, и вести себя как церковный человек, а тогда, сделай бы мне кто замечание, я бы тут же развернулся и уехал.

Повезло мне, отец, что пересеклись мои пути с такими людьми. Никак поначалу не мог понять, за что меня Господь из зверя в ангела обратил, а потом понял, что неправильно вопрос ставил, нужно спрашивать не за что, а зачем. Теперь ко мне столько моих бывших сослуживцев приезжает! Ты не смотри, что они такие большие и сильные, на самом деле они очень ранимые и не каждому могут открыться. А мне верят, ведь я же один из них, правда, теперь только уже не тело-, а «душехранитель».

Острова

В продолжение к рассказу «Душехранитель»

Мой друг, отец Виктор, лет десять назад опекавший в подмосковном Королеве отца Никиту, как-то рассказал мне об одном забавном случае, связанном со старцем.

– Однажды батюшка, обращаясь ко мне, своему помощнику, тогда еще просто Виктору, попросил:

– Витенька, хочется мне, старику, в баню съездить, в парилке попариться, давно в настоящей баньке не был.

– Да без проблем, – отвечаю.

Выбрал время, когда в одной известной мне бане людей бывает немного, и повез туда старика. В бане действительно было малолюдно и в основном пенсионеры. В отличие от остальных, отец Никита полностью не раздевался. Завернулся в простыню и направился в парилку.

В парилке на нижнем полке сидело несколько крепких молодых парней. Я наметанным глазом определил, что, скорее всего, это «братки». Сидели они, раскрасневшиеся от пара, в парилке было жарко. Я думал, что батюшка последует примеру молодых и тоже немного посидит внизу, а минут через пять выйдет, но не тут-то было.

Отец Никита, несмотря на свой весьма почтенный возраст, забрался на самый верхний полок. Лежит и просит меня:

– Витенька, дружочек, плесни на камушки, добавь парку, а то мне, старику, зябко, – и улыбается.

Всем жарко, а ему зябко. «Ладно, – думаю, – добавим». Раз добавил, два добавил. Жара невозможная, братва шапки понадевала, рукавицы, а все равно не выдержали и как пробки повылетели из парилки.

Я то входил, то выходил глотнуть свежего воздуха. Ребята смотрят на меня с удивлением: «Что за дед такой?»

Я еще забыл сказать, у старца на шее на простой веревке куча крестиков висела и образков, много, килограмма на два весом. Видимо, как кто-то дарил ему крест на молитвенную память, так он и надевал его на себя и носил, словно вериги. Мало того, что в парилке жарко, так еще и такая «цепь» на шее. Ведь металл разогревается и начинает тело печь.

Наконец, оставшись в парной в одиночестве, старец с видимым удовольствием надышался горячим воздухом, а потом вышел к нам. Восхищенная молодежь, не зная, кто мы, принесла нам по кружке пива в знак «глубокого уважения». Правда, батюшка пиво пить не стал, а я, как лицо к нему приближенное, «испил чашу славы» за нас обоих.

Уже как домой ехать, спрашиваю:

– Дед, как ты такую жару терпишь? Мы вон молодые, а из парилки все убежали.

– Опыт, Витенька, даже отрицательный опыт приводит к навыку. Много лет назад, когда я был таким, как ты, отбывал срок в одном из концлагерей недалеко от Магадана. Охраняли нас солдаты. Представь, какая у них была служба – охранять народ от его врагов, и в первую очередь от нас, людей верующих. Почему-то отношение к нам со стороны охраны было самое отрицательное, даже к ворам и убийцам они относились человечнее.

Напьются солдатики, хочется как-то развлечься, а что придумаешь: кругом вечная мерзлота, никаких селений, сплошная тундра. Вот и придумали они нас, священников да монахов, в бане парить. Набьют нами парную, как селедок в банку, и греют ее. Хорошая была парная, разогревалась, наверное, градусов под сто пятьдесят, а то и больше, благо угля хватало. А сами ждут под дверью, когда мы кричать начнем. Хочешь выйти, выпустят. Кричи, что Бога нет, и иди. Так они сперва всех сердечников убили, потом стариков укатали, больных и слабых, а мы, молодежь, выжили. Так что научили меня, Витенька, париться. На всю оставшуюся жизнь научили.

Слушал я рассказ отца Виктора и вспоминал поездку в Бутово, на известный расстрельный полигон. Там в ноябре тридцать седьмого были казнены наши священники, а потом еще одиннадцать отцов из соседних храмов. Досталась мне на память о поездке книга о тех, кто погиб на Бутовском полигоне. В ней множество фотографий из расстрельных дел. Смотришь на этих людей и насмотреться не можешь, какие глаза, какой в них ум, сегодня такие лица редко встретишь. Особенно запомнились фотографии священников и аристократов. Вот две категории людей, не терявших человеческого облика даже перед лицом смерти. Одних поддерживала вера, других удерживал долг чести.

Но больше всего меня поразили лица и судьбы палачей. Оказывается, Москву и область в течение практически тридцати лет «обслуживала» расстрельная команда из двенадцати стрелков. По приблизительным подсчетам получается, что за каждым из них, как минимум, жизни десяти тысяч человек. Легендарные личности, такие как знаменитый латыш Магго. Он наловчился убивать еще в Гражданскую. Обычно угрюмый и пьяный, он неестественно оживлялся в ночь перед «работой», по его возбужденному виду и потиранию рук заключенные понимали, что ночью предстоят расстрелы.

Массовые расстрелы были организованы, как хорошо отлаженный конвейер. Людей из тюрем свозили автозаками на полигон и загоняли в одиноко стоящий барак. Сначала заключенных проверяли на соответствие фотографиям в личных делах. Затем по одному выводили из барака. К каждому приговоренному тут же подходил палач и отводил человека ко рву. Убивали выстрелом из пистолета в затылок.

В день, а вернее, в ночь редко казнили меньше ста человек, а было расстреливали и по пятьсот, и даже больше. Интересные подробности: во время расстрела палачам выставляли ведро водки, можно было подходить и черпать сколько угодно, а рядом стояла емкость с одеколоном. После работы они им чуть ли не обливались, но от них все равно несло кровью и смертью, да так, что даже встречные собаки за квартал шарахались.

В дни особо массовых расстрелов в помощь приглашались сотрудники и руководство органов. «Пострелять», как на охоту. То-то было весело. Кстати, многие из них через какое-то время там же получали и свою пулю.

Почти никто из постоянных палачей не дожил до старости. Кто стрелялся, кто вешался, сходили с ума, спивались. Понятное дело, работа нервная. Бывало, что сорвется кто-нибудь, начинает дома постоянно буянить и с соседями, неуправляемым становится, порой и его самого, от греха подальше, под шумок укладывали на дно рва вместе с жертвами.

Генерал КГБ В. Блохин, тогда капитан, по отзывам сослуживцев, человек простой в общении, отзывчивый и всеми любимый за постоянную готовность помочь подчиненным в их бытовых затруднениях. В тридцать шесть лет поступил во второй институт, Московский архитектурный. Грамотный, интеллектуал, в отличие от остальной бригады. Тем в личных делах даже писали рекомендации типа: «товарищ сильно нуждается хоть в каком-нибудь развитии».

В то же время частенько надевал на себя резиновый коричневый фартук, такие же сапоги и краги. И убивал. Хотя это не входило в его служебные обязанности. Любил людей в затылок пострелять. Прожил долгую жизнь, наверное счастливую. Вся грудь в орденах, кстати, у расстрельщиков боевых орденов, что у тех же летчиков военных лет.

И вот вопрос: откуда у нас в столь короткий срок появилось столько палачей, людей, готовых убивать, и убивать с удовольствием? Ведь в дореволюционной России порой на всю империю оставался один-единственный палач, которого вынуждены были возить с места на место. Не шел никто в палачи.

Не думаю, что палачи советского времени имели за свою работу многие жизненные блага, жили как все, но с готовностью убивали. Не скажешь, что это были люди идеи, скорее они отличались чудовищным невежеством, хотя среди них встречались и такие, как Блохин.

А сколько было всяких охранников, начальников отрядов, зон, тюрем! Все они причастны к массовым казням и издевательствам над людьми. А сколько трудилось по стране этих «троек», приговаривавших ни за что людей к расстрелу или былинным срокам заключения! И ведь никто не понес никакого наказания.

Когда немцев разгромили, то встал вопрос, что делать со всем этим множеством бывших охранников и прочих сотрудников концентрационных лагерей, как их судить. Нужен был критерий оценки их преступления. Да, они убивали, но это были их должностные обязанности. Люди-то они подневольные. За что же их тогда судить, в чем их вина? Я читал, что разбирались с ними следующим образом. Искали свидетельства на тех, кто любил, именно любил позверствовать, кто убивал вне своих должностных обязанностей или добровольно, сверх уже «отработанных» часов. Через такие разбирательства и суды прошли очень многие бывшие эсэсовцы. За решетку тогда попало множество людей, а кого-то и казнили.

А у нас? Мы вышли победителями, и поэтому тех, кто глумился над своими согражданами, всех этих следователей, доносчиков никто не призвал к ответу. В этом их счастье и в этом их великая беда. Есть суд человеческий, а есть суд Божий. Когда человек отвечает за свои злодеяния здесь, на земле, когда еще здесь его делам дается оценка и он действительно осознает себя виновным, да еще и раскаивается, то он уже и там будет судим другим судом.

Что чувствует палач невинных жертв перед концом своей жизни? Один человек рассказал мне о своем отце, тот был одним из наших первых десантников. В годы войны они забрасывались на парашютах за линию фронта и проводили рейды по тылам противника. В один из ночных рейдов с ним десантировались молодые, не обстрелянные еще ребята, только недавно прибывшие в часть. Один из них никак не мог решиться на прыжок, так он просто вытолкнул этого парня в темноту люка. Что с тем парнем стало, он не знает, раскрылся ли у него парашют, нет ли? Всю жизнь мучился человек этим вопросом. А как же убивать людей, убивать в затылок, загонять вот в такие убийственные парилки?! Ведь потом, в конце пятидесятых, началась реабилитация, ведь все поняли, что стали соучастниками массовых преступлений над невинными людьми. Что чувствовали и переживали эти люди?

Отец Виктор рассказывал: как-то обедали они со старцем Никитой, и вспоминал тот про свое заключение в лагере, о тех, с кем сидел, и о тех, кто их охранял. Потом вздохнул глубоко и сказал:

– Как людей жалко.

– Кого, батюшка, тех, кто сидел, или тех, кто охранял?

– Всех жалко, а особенно тех, кто по той стороне колючки ходил. Все мы срок отбывали, и по ту сторону, и по эту. Но мы знали, за что страдали, многие тогда же и мученический венец приняли. А они, палачи наши? Они-то за что души свои положили, кому служили? Страшно становится, на какие муки люди себя обрекли и в этой жизни, и в будущей. Хотя, по правде сказать, страдать способна не каждая такая душа, а только та, в которой еще уцелело что-то человеческое, та, что еще не совсем умерла. Способность души испытывать муки совести есть признак ее жизни. А выжить им было тогда ох как трудно.

Однажды приехал в Королев к старцу один уже пожилой мужчина с внучкой. Девочка оказалась бесноватой, и дед просил старца почитать над ней. Отец Никита внимательно стал всматриваться в лицо старика, а потом вдруг назвал его по имени и спрашивает:

– Ты меня помнишь? Нет? Постарайся, напряги память, мы же с тобой в одном лагере были, ты же еще все убить меня обещал.

Причем говорит он ему, а в голосе никакой злобы, никакого осуждения. Словно хотел напомнить человеку про какую-нибудь пирушку или забавное приключение, в котором они вместе принимали участие.

Оказывается, приехавший старик был начальником лагеря, в котором когда-то сидел отец Никита. Не знаю, узнал он старца или нет, только упал перед ним на колени и заплакал в голос. Обхватил его ноги обеими руками и кричит:

– Прости меня, отец Никита, прости! Я ведь к вере пришел, всю жизнь свою передумал. Камнем она у меня на душе лежит, моя жизнь, а ведь я уже старый, мне умирать скоро, как же мне умирать? Как я Ему в глаза смотреть буду, какой ответ дам? Что мне загубленные мною души скажут? Прости меня, отец, за всех прости!

Обнял его старец, прижал к себе голову бывшего своего палача, видно было, что молится, и тихонько покачивает его из стороны в сторону, словно отец малое дитя баюкает. А тот, успокаиваясь, всхлипывает.

Через несколько лет, уже после смерти отца Никиты, смотрел фильм «Остров» и поражался, не с моего ли старчика списали этот сюжет, а потом понял, что их жизнь, жизнь того поколения, – это бесконечные «острова», сплошные «архипелаги».

Порой размышляю над всем этим и только одного боюсь: нам бы не наоткрывать своих «островов».

Преодоление

Классе, наверное, в седьмом мы учились во вторую смену. Была осень, октябрь месяц, смеркаться начинало часам к четырем, так что четвертый-пятый уроки без света проводить было уже невозможно. Учиться никому особенно не хотелось, и поэтому, когда к нам в класс на переменке забежал парень по фамилии Куницын и, сунув в розетку нехитрое приспособление, устроил короткое замыкание, народ отреагировал на это событие радостно. Школа была переполнена, найти свободное помещение было нереально, поэтому нас отпустили домой.

Проделанный фокус с коротким замыканием так воодушевил бездельников, что пробки в нашем классе стали гореть каждый день. Неутомимый Куница старался вовсю. Он учился в одном из параллельных классов и был из числа тех, о ком говорили, что по нему давно «тюрьма плачет». Его боялись все. Не то чтобы он был очень силен и смел, но говорили, что этот пацан мог, недолго думая, и нож достать, да и в одиночку он никогда не ходил. Возле него неизменно кружились еще трое-четверо таких же шпанюков. Даже старшеклассники с ними не связывались. Куница говорил мало, не помню, чтобы он кому-нибудь угрожал, он просто молча бил, и если ему нужна была помощь, то вслед за ним на жертву набрасывалась вся его ватага.

Учителя устроили слежку за нашим классом, но уследить за хулиганом не могли. Однажды я остался на перерыве в классе, и в этот момент прошмыгнул Куница и, как обычно, закоротил розетку. Только он убежал, как влетает к нам учительница и кричит мне:

– Кто это сделал?! Немедленно отвечай!

Я огляделся по сторонам и обнаружил, что в классе, кроме меня, никого нет. И учительница понимала, что именно я был единственным свидетелем происшедшего. Разумеется, я сделал удивленное лицо и солгал, что не знаю этого человека.

– Не знаешь, ну что же, зато я наверняка знаю, что это все проделки Куницына.

Да, учительница попала в самую точку, только она не учла, что свидетелей нашего с ней разговора не было, и когда репрессии пали на голову хулигана, весь класс решил, что это я «сдал» учителям юного Робин Гуда. Вот тогда-то мне и пришлось испытать на собственной шкуре, что значит быть отверженным. Со мной перестали разговаривать, и были даже ребята, которые специально следили, чтобы со мной никто не общался. Одна из девочек в эти дни подошла ко мне и, назвав меня иудой, плюнула в лицо. Никакие мои попытки оправдаться в счет не принимались. Почему-то сделать больно мне старались именно те ребята, кого я пускай и не считал своими друзьями, но к кому всегда относился с неизменной симпатией.

Была еще одна причина плохого отношения ребят ко мне. Дело в том, что большая часть моих одноклассников происходила из семей, в которых отцы косвенно или напрямую подчинялись по службе моему отцу. Батя мой был еще тот служака. Я реально стал привыкать к нему только тогда, когда он уже вышел на пенсию, а до того я его практически дома-то и не видел. Болезненно честный и преданный армии человек, он и от своих подчиненных требовал такой же самоотдачи, а это нравилось далеко не всем. У моего отца был абсолютный авторитет, его уважали все, но, мягко говоря, не любили. Мужчины приходили домой, и в разговорах на кухнях жаловались женам на моего батю, а дети все это слышали, и, понятное дело, им хотелось отомстить. А кому они могли мстить? Только мне, поэтому драться приходилось часто. И ладно бы, если по-честному, один на один, так ведь порой подкупали ребят из старших классов, и тогда мне приходилось совсем худо.

И случай с Куницей не преминули использовать. Короче говоря, уже на следующий день я увидел его, идущего мне навстречу. Без лишних выяснений он с ходу ударил меня по лицу. Честно скажу, боялся я его и раньше сторонился их компании, а теперь совсем страшно стало. И так весь класс от меня отвернулся, а здесь еще и Куница с дружками. Когда он приходил меня бить, сбегался весь класс и, окружив нас, с интересом, словно в цирке, наблюдал за экзекуцией. И никто за меня не заступился, ни разу. Все переменки и особенно возвращение домой из школы превратились для меня в муку, я вынужден был постоянно прятаться и заранее продумывать пути отхода.

В нашем классе учился мальчик, Сережа Мод, он пришел к нам совсем недавно. Я так и не понял, кто он по национальности, но, видимо, в его жилах текла и южная кровь, потому что, в отличие от нас, Сережа уже брился. Его плечи развернулись и налились силой, и он больше походил на молодого мужчину, чем на ученика седьмого класса. И вот однажды, сразу же после очередного моего избиения, он вдруг подошел ко мне и незаметно шепнул:

– Не бойся Куницу, дай ему, а дружков, если что, я беру на себя.

Сережа, дорогой мой, никогда я тебе этого не забуду. Словно крылья выросли за моей спиной, и я побежал догонять моего палача. Тот уже возвращался по коридору в свой класс походкой уверенного в себе человека, делающего грязную, но необходимую работу. И когда я догнал его и резко развернул на себя, то от удивления у него открылся рот. Никогда, ни до, ни после мне не приходилось так драться, вмещая в несильные тогда еще удары весь свой страх, всю свою обиду за всю ту неправду, которую учинили со мной мои товарищи. Но так некстати прозвенел звонок, и учителя с трудом оторвали меня от его тела. А я не мог насытиться.

На следующей перемене Куница, побитый и удивленный, вместе с дружками пришел снова. И я молча побежал к нему, точно боясь, что он передумает и уйдет. В этот раз я спустил его с лестницы. С того дня я перестал бояться. Еще раз на следующий день Куница попытался было, гипнотизируя меня своим холодным взглядом, вернуть утраченные позиции, но, в очередной раз получив отлуп, полностью исчез из моей жизни.

Потом я наподдал еще двоим-троим моим бывшим товарищам, наиболее отличившимся в те дни, и ушел из школы. Не мог я больше учиться вместе с ними, меня мутило от одной только мысли, что приду снова в класс и вновь увижу эти лица. Я уходил с гордо поднятой головой, неплохими оценками по предметам и двойкой по поведению.

Одна-единственная встреча произошла у нас с Куницей уже спустя много лет. Ведь в любом романе рано или поздно старые враги встречаются снова, на так называемой «узенькой дорожке». И эта встреча должна была когда-то случиться, и она случилась. К тому времени я уже успел окончить институт и только-только вернулся из армии.

Была декабрьская ночь, проводив девушку, я возвращался домой. Иду задворками, место темное, и всего один тускло горящий фонарь. Дорожка действительно узкая, двоим не разойтись. Под фонарем стоит кучка молодых людей, а на дорожке – Куница. Я сразу узнал его, но не сворачиваю с дороги и иду прямо на него. Чувствую, что и он узнал меня, смотрит своим привычно холодным немигающим взглядом. Возмужал, стал шире в плечах, наверное, уже и на зоне побывал.

Иду ему навстречу и понимаю, что я его не боюсь, пускай рядом с ним его неизменные дружки и в карманах конечно же ножи, тогда это у нас было в обычае, но страха нет. Не знаю, может, Куница и высматривал у меня в глазах присутствие страха, а если бы увидел, то и бросился бы на меня. Но нет, метра за два, как мне подойти, он вдруг резко отошел в сторону и отвел взгляд.

Я понял, что снова победил его, но только еще прежде, за несколько лет до этой нашей с ним встречи, я победил себя. Победив себя, заставил его бояться и уважать меня.

Сидим в трапезной с отцом Виктором, пьем чай и рассуждаем о высоких материях. Поговорили, кстати, и о страхе, о необходимости преодоления мальчиком этого чувства еще в детстве, чтобы не потянулось оно за ним во взрослую жизнь. И о том, как индивидуальны пути преодоления внутреннего присущего нам чувства самосохранения, граничащего с таким пороком, как трусость. Ведь и на самом деле, откуда берутся трусы?

Вот, помню, давно уже как-то смотрели мы чеченскую хронику.

Идет отряд моджахедов – большой, человек в пятьсот. И вдруг откуда-то сбоку начинает строчить по ним одинокий пулемет, кого-то посекло пулями, другие стали отстреливаться и довольно быстро подавили ответным огнем одинокую точку сопротивления. Пулемет замолчал, а навстречу бандитам приближается фигурка нашего солдата с высоко поднятыми руками. В руках автомат.

– Не стреляйте! – кричит солдат. Подходит ближе. – Вот смотрите, я не сделал в вашу сторону ни одного выстрела, я не стрелял, это они стреляли, – показывает он в сторону погибших пулеметчиков, – а я нет!

К несчастному солдатику подошел бородатый чечен и, резко развернув его на себя, перерезал под общий смех парню горло. Трусов не уважают нигде. Хотя, по свидетельству знакомых спецназовцев, и среди горцев храбрецов на самом деле ничуть не больше, чем среди наших ребят.

Мы разговаривали с отцом Виктором и пытались понять, когда мальчик становится воином. И пришли к выводу: тогда, когда в его жизни появляется то, ради чего он способен пожертвовать собственной жизнью. Мы ведь как говорим? Что самое дорогое у человека – это его собственная жизнь. Вот такой человек, что ценит свою жизнь больше всего остального, на самом деле очень опасный человек. Именно среди таких людей бывает самый высокий процент предателей и подлецов.

Так вот, для настоящего воина высшее состояние – это готовность положить душу свою за други своя, а иначе он не воин. Самое большее – наемник, а наемник в конце концов обречен на поражение, даже если остается жить.

Я рассказал отцу Виктору ту историю из моего прошлого, ставшую для меня своеобразной чертой, под которой закончилось детство и начался процесс становления мужчины. А батюшка продолжил:

– Мне твой рассказ напомнил случай из моей собственной юности. В свое время я был призван в армию и служил в одной из десантно-штурмовых бригад. Когда начались события в Карабахе, нас в срочном порядке перебросили в те места. И мы вступили в боевые столкновения с противником. Причем воевали там не столько армяне с азербайджанцами, сколько мы с турками.

Как только Союз стал давать трещину, так наши соседи сразу же стали пробовать нас на прочность. Сейчас нередко можно услышать: ну зачем мы воюем на Кавказе, отдайте Кавказ кавказцам, пускай они сами между собой и разбираются или зачем мы втянулись в войну за Цхинвал, зачем там своих людей кладем? Бать, ты этих людей не слушай. Если мы хотим выжить, нам придется воевать. Если не будем воевать в Южной Осетии, значит, будем воевать на всем Кавказе, не станем воевать на Кавказе, война придет в Москву. И это все уже было на нашей с тобой памяти.

Так вот, отче, моя группа, а я в то время был сержантом-срочником, мне тогда еще и двадцати не было, совершала рейды по тылам противника. Мы устраивали диверсии, взрывали склады с боеприпасами, мосты, базы с горючкой. Однажды, уже выполнив задание, возвращались домой. Не стану посвящать тебя в подробности, но насолили мы противнику крепко, поэтому и бросились они за нами в погоню, отомстить решили.

Мы спешно отходили, стараясь не вступать ни в какие стычки. И вот во время отхода один из моих бойцов, Дима, подрывается на мине. Взрывом ему оторвало пятку. Что было делать? Сам понимаешь, в нашей ситуации или погибать всем, или ему одному. Мы перевязали раненого и оставили ему в дополнение к его боезапасу пистолет, на случай «если». И отряд пошел дальше, погоня уже дышала нам в спину.

И в этот момент, когда мы тронулись в путь, а он остался, я понял, что не могу его бросить. Вот не могу, и все. Не смогу я тогда жить дальше, есть, пить, не смогу, если брошу. И я остался. У нас уже тогда было с собой специальное средство, от которого человек переставал чувствовать боль и усталость и даже при ранении мог двигаться своим ходом. Я ввел его Диме, и мы пошли. Конечно, догнать отряд мы не смогли бы ни при каких условиях. Дима где-то шел, а где-то я волок его на себе.

Единственное, чем могли нам помочь ребята, так это тем, что пошумели и увели погоню за собой. Поэтому мы и смогли несколько дней спокойно «ковылять» по направлению к своим. Дима мог идти, наступая только на одну ногу, а на другую я соорудил ему что-то наподобие костыля. Он шел, повисая на мне. И я время от времени вводил ему средство обезболивания, чтобы он не терял сознания.

Те, кто преследовал отряд, не смогли догнать наших ребят, зато они вычислили нас с Димой. Зная, что у нас раненый, они понимали, что диверсионная группа, будь раненый в основном составе, не смогла бы уйти от преследования. Тело они не нашли, значит, кто-то каким-то образом должен еще пробиваться назад вместе с ним, отдельно от остальных.

Тогда они просто рассчитали путь, которым мы пойдем, и двое суток ждали нас. Мы, по всей логике вещей, должны были выйти и двигаться по одному неглубокому ущелью. Обойти его с раненым на руках было невозможно, и противник занял позицию наверху по стенам ущелья с обеих сторон.

Я шел и волок Диму на себе, он у меня что-то уже лопотал в бреду. Мы вошли в ущелье, и только тогда я увидел их. Они стояли, совершенно не прячась, наверху, по стенам слева и справа. Я, вскинув автомат, продолжал идти и тащить друга. Потом опустил оружие, понимая, что сопротивляться бесполезно, мы были как на ладони. Что делать? И я решил не останавливаться. Если попытаются взять в плен, то у меня была граната. Мы шли, и я ждал, когда они начнут стрелять. Но они не стреляли. Вот мы прошли уже половину пути, и было так тихо, что я слышал, как бьется мое сердце, а оно готово было выскочить из груди. Может, они не хотят стрелять нам в лицо и расстреляют потом в спину? Это невыносимо тяжело: медленно идти под прицелом автоматов, каждый шаг как последний. И только ждешь: когда?

Наконец мы прошли все ущелье, и только тогда я остановился и оглянулся назад. По стенам никого не было. Они ушли, так и не выстрелив.

Когда мы добрались до своих, было столько ликования. Дима сейчас живет недалеко от Нижнего, я потом с ним встречался.

И знаешь, правильно говорят, что жизнь порой поворачивает круче любого романа. Уже давно закончилась та война, давно распался Союз. Дело было в Москве, я тогда служил старшим лейтенантом, и мой взвод охранял встречу представителей закавказских республик. Там я и познакомился с одним из сотрудников охраны азербайджанской делегации. Разговорились, и я сказал ему, что еще мальчишкой воевал в Карабахе. Он обрадовался и сказал, что тоже принимал участие в той войне. Мы разговорились и стали перечислять места, где участвовали непосредственно в боях. И представляешь, оказалось, что он был командиром той самой группы, что устроила нам тогда засаду. Мы с ним даже обнялись. Он-то мне и рассказал, как они нас ждали.

– Почему же вы не стреляли? – спрашиваю.

– Потому, что я команду не дал стрелять, – отвечает.

– А почему ты не дал команду?

– А тебе бы хотелось, чтобы я ее дал, да?! Сам понять не могу, не дал, и все тут, но только не из жалости. – Помолчали. – И знаешь, когда мы возвращались, меня никто из бойцов не спросил: почему мы не стали стрелять? И еще, самое главное. Меня никто не сдал начальству. Я смотрю, в лейтенантах ходишь? Не много же ты наслужил в новой России. Что, уже скоро на пенсию? Хотя, – он махнул рукой, – таким, как мы с тобой, никогда не выслужиться до высоких чинов.

Прощаясь, мы еще раз обнялись, и он сказал:

– А все-таки хорошо, что я тогда не стал стрелять. Ведь это то немногое, брат, за что и мне сегодня не стыдно ходить по земле.

Положение обязывает

Весной автомобиль моего друга, отца Виктора, вылетел на встречку и чудеснейшим образом, никого не задев, остановился в кювете, уткнувшись в пень. Первым же делом, придя в себя, батюшка позвонил друзьям в Москву. Через два часа его машину уже везли в ремонтную мастерскую, а он заехал ко мне.

Батюшка представил мне своих друзей:

– Знакомься, это – Игорь.

Выше меня на голову, классический квадратный подбородок и на глазах солнцезащитные очки. Игорь – полковник МВД, большую часть службы проводит на Кавказе, в настоящее время в отпуске.

– Игорь, возьми благословение у отца Александра, хорошо, теперь поцелуй ему руку, как я тебя учил.

Игорь, стараясь не ошибаться, складывает руки под благословение. Чувствуется, что это действие ему еще в новинку.

– А это Андрюша, мой старый друг.

Андрея не нужно ничему учить и ничего напоминать. Он, в отличие от мощного Игоря, привычно и быстро укладывает руки для благословения. Под свитером и легкой курточкой до пояса угадывается тренированное гибкое тело. Внешне он походит на пантеру грациозностью и легкостью движений. Потом уже отец Виктор сказал мне, что Андрей – Герой России, а Игорь ведет ответственнейший участок работы.

Я удивился:

– Ты потревожил таких людей, и они, оставив все дела, немедленно приехали к тебе?

– А что же здесь удивительного? Мы воевали вместе, ходили на задания и служить начинали в одном отряде. Мы и сейчас не забываем друг друга. Если нужна помощь, любой из нас может звонить хоть ночью, и друзья обязательно приедут.

Отец Виктор рассказал мне трогательную историю про двух бывших высокопоставленных спецназовцев, которые поссорились самым что ни на есть жесточайшим образом, занимаясь бизнесом уже в наше время. Не то что здороваться, слышать друг о друге не могли. Через какое-то время в семье одного из них случилась беда, и он вынужден был просить помощи у того, с кем уже долгое время не общался. А тот, кого попросили помочь, отбросил, словно ненужную пену, все, что разделило бывших боевых друзей, и не раздумывая пришел на выручку.

Кстати, именно друзья собрали деньги и помогли моему товарищу приобрести новый автомобиль взамен попавшего в аварию. Но и сам он постоянно озабочен сбором средств на какой-нибудь немецкий протез для подорвавшегося на мине военнослужащего или на лечение тяжелобольного, никому не нужного ребенка. А то вдруг ночью по звонку может собраться и уехать за несколько сотен километров от дома. И тогда просит меня послужить за него.

Не так давно приезжает батюшка ко мне пообщаться. За столом в трапезной он занимает много места, но не довлеет над собеседником. Вроде внешне, как обычно, весел, подвижен, многословен. Только замечаю, что в глазах у него время от времени появляется беспокойство. Будучи человеком бесхитростным и прямым, он не умеет прикидываться и врать. И в этом очень напоминает ребенка – такой большой добрый ребенок.

– Что случилось, отец? Может, я что посоветую?

Батюшка шумно и продолжительно вздохнул, словно размышляя, стоит ли меня посвящать в его дела.

– Вчера вечером друг позвонил. Хороший мужик, но, как это говорят, человек со сложной судьбой. Он в конце восьмидесятых, перед самым выводом наших войск из Афгана, попал в плен. Потом, через несколько лет, не помню уж каким образом, но ему удалось вернуться домой. Пришел, а его уже заочно отпели. Девчонка давно за другого вышла, да и домашние на него смотрели, как на привидение. Замкнулся парень в себе, стал людей избегать и, как это у нас водится, начал пить. Прошло время, история его уже стала забываться, а тут недавно орден его нашел, еще советский. Решили вручить прилюдно, поздравить человека. Вот подросшее поколение про него и узнало. Только вместо уважения начались насмешки, а потом и вовсе издеваться стали. Проходу не дают. Как увидят его, так и начинают подкалывать, мол, как там, в плену, тебя моджахеды, часом, не обрезали, может, ты мусульманином стал? И это еще самые невинные шутки. Про другое и говорить неудобно. Он, пьяный, жалкий, кричит им что-то в ответ. Выждали пацаны момент, окружили да давай с него штаны стягивать. Хохочут. Им забава, а другу моему обидно. Вот и звонит он мне, совета просит. Говорит: «Или я их перестреляю, или себя порешу, затравили, не могу больше».

– Так, может, нужно поговорить с теми ребятами, объяснить им, чтобы оставили человека в покое?

– Ты плохо представляешь ситуацию. Эти ребятки, им лет по двадцать, а уже живут криминально. В их среде силу уважают, и слушать они будут только тех, кого будут бояться. Раньше мне проще было. Я на такие «разборки» поездил. На самом деле там все просто. Берешь кого-нибудь из друзей, чтобы тот сзади стоял. Приезжаешь, а тебя встречают человек восемь. Мне уже было достаточно один раз посмотреть, чтобы понять, кто передо мной. Чаще всего соберется шпана гурьбой, думают, числом напугают. Попробуй напугай, если у меня в кармане граната, но это так, на всякий случай. Подойдешь, вежливо спросишь: «С кем говорить будем?» Выйдет кто-нибудь такой важный, думает, что дружки его в обиду не дадут.

Задаю вопрос: «Ты, когда человеку по телефону угрожал, деньги с него требовал, каким пальчиком на трубке номер набирал?» – «Вот этим», – показывает. «Ну, раз этим, вот пусть он и отвечает». И ломаешь ему палец на глазах у всех остальных. Потом стоишь спокойно и ждешь, что будет дальше. Как правило, один орет, а толпа в кусты – и бегом.

Но сейчас что делать? Сейчас-то я уже священник. Не могу я, как раньше, людям пальцы ломать. А только словом не пронять этих ребятишек, они уже в слово без силы не верят. Вот такая у меня появилась проблема, батюшка.

Месяца через два после того нашего разговора встречаемся с отцом Виктором в областном центре на ежегодном общеепархиальном крестном ходе. Разговорились.

– Кстати, – спрашиваю, – чем закончилась та история про твоего приятеля-афганца?

Отец Виктор улыбнулся:

– Там все, слава Богу, уладилось. А ребятки оказались на самом деле очень милыми и слушали меня внимательно. На днях они мне звонили, доложились, что в церковь заходить стали, батюшке тамошнему помогают.

Сказать честно, меня его слова просто потрясли. Как такое может быть? Как из хулиганов вдруг в какую-то пару месяцев люди превращаются в верующих прихожан? Здесь бьешься-бьешься годами, чтобы человека в Церковь привести, а тут… Чудеса, да и только.

– Батя, ты, наверное, волшебное слово знаешь. Поделись опытом. Как тебе это удалось?

Батюшка засмущался, но чувствовалось, что ему приятно вспомнить его недавнюю миссионерскую поездку.

– Приехал я к другу, и тот указал мне на автомастерскую. Она вожаку местной шпаны принадлежит, той самой, что третировала его. Вызвал я того на улицу, поговорить, мол, нужно. Он, как моего приятеля увидел, так все сразу и понял. Вечером уговорились встретиться. Ладно, подождал я до вечера. Заезжаю в мастерскую, там этот самый парень и с ним еще трое. Подошел к ним: «Может, поедем за городом пообщаемся?» Они ухмыляются, чудно им с попом говорить, тем более я их как бы на разборку приглашаю. Поехали. Я на своей машине, они вчетвером – на своей. Отъехали от города километров пять, остановились в лесочке. Удобное место, тихое.

Смотрю на них, а они перемигиваются друг с другом и руки прячут кто за спиной, кто за пазухой. Понятно, скорее всего, кастеты, а может, и монтировки приготовили. И все это на одного смиренного попа. Нет, думаю, так дело не пойдет, и разговора у меня с вами не получится. Ну что же, придется брать инициативу в свои руки. Подошел к машине, открыл багажник, достал свою «Сайгу», она у меня именная, мне ее ребята мои, когда я на пенсию из отряда уходил, на память вместе с разрешением на ношение подарили. Внешне она вылитый автомат, хотя оружие это охотничье. Передернул затвор, смотрю, не ожидали они такого. Наглые ухмылки с лиц исчезли, а после того, как выстрелил в землю у них перед ногами, они и вовсе на колени попадали и игрушки свои побросали. В глазах страх. Ладно, думаю, напугать я вас напугал, дальше-то что? Что им сказать? Жалко мне их стало, ведь совсем еще мальчишки, только-только жизнь начинают, а уже заблудились.

И не знаю, откуда мне пришла эта мысль? Только стал я им про сына рассказывать, про моего Андрюшку. Я тебе-то самому про него рассказывал, нет? Ведь он же нам с матушкой Богом данный. Мы же после дочек, что в самом начале нашей семейной жизни родились, все мальчика хотели. А закрыл Бог чрево у моей половинки, и никак. И по врачам ходили, операцию жене делали, а все не получается. А когда я в Церковь пришел, священником стал, помню, прошу духовника своего: «Помолись, батюшка, мы уже с супругой в возраст входим, а мальчика все нет». А он мне: «Ты вот что, попроси святейшего Алексия помолиться о вас с матушкой. Есть у него такой дар, насчет ребятишек, это я точно знаю». «Ничего себе, – думаю, – как же я, простой священник, буду просить самого патриарха о моем семейном деле молиться? Мне же к нему еще пробиться нужно». И вот подгадал момент. Привозят в Москву мощи апостола Андрея Первозванного. Узнаю, где святейший будет молебен служить, беру матушку и едем. Смелость, как ты знаешь, города берет.

Знакомый батюшка провел меня в алтарь. Дождался конца службы. А когда все священство подходило к предстоятелю под благословение, подошел и я. Набрался смелости и обратился к нему со своей просьбой. Патриарх выслушал меня и спрашивает: «А где матушка? Позови ее». Я чуть ли не бегом побежал. Следом из алтаря вышел патриарх. Он по-простому, с такой любовью поговорил с нами, потом возложил нам на головы руки и попросил у Неба для нас мальчика. Хочешь – верь, хочешь – нет, но через месяц матушка понесла. И я уже тогда знал, что это будет мальчик. Назвали в честь святого апостола Андрея.

Эту историю я и рассказал им, о своей жизни рассказал, о мужской дружбе, о войне. Ведь сейчас у меня наступило время страданий, стали болеть раны, переломы, все, что в молодости, казалось, прошло, не оставив следа.

Порой так тяжело, жить не хочется, а мой Андрюшка самим фактом своего бытия словно требует: «Держись, отец, ты мне еще очень нужен».

Поначалу в разговоре с молодежью я, словно дирижер палочкой, размахивал ружьем перед носами своих собеседников, потом за ненадобностью бросил его в багажник.

Хорошо мы тогда поговорили, долго сидели. Услышали они меня.

Потом уже, как домой ехал, представил. Подогнать так вот вечерком к тебе в поселок самоходную гаубицу, хорошая это вещь, да как дать из нее разок холостым. Чтобы повыскакивал народ в страхе из своих домов, оторвался бы от телевизора, пустой болтовни, водки. А мы их уже ждем и говорим: «Люди, очнитесь. Жизнь так коротка, нельзя ее транжирить по пустякам. Спешите жить, спешите творить добро». Может, хоть тогда услышат? Как тебе мое новое миссионерское ноу-хау? Дарю.

Недели через две пригласили нас с ним в соседний городок на концерт классической музыки. Давали его верующие музыканты из Москвы. Собралось множество слушателей. Мы с отцом Виктором были среди почетных гостей. Поначалу, пока играли известных композиторов, слушать было интересно, но потом молодые музыканты стали представлять свои собственные сочинения. Смотрю, мой друг начинает потихоньку клевать носом. Я, опасаясь, что среди музыкальных тем слушатели услышат пробившийся молодецкий храп, периодически толкал его в бок.

Помню, знакомый батюшка из соседней с нами епархии рассказывал про одного священника, который страдал избыточным весом. Очень хороший, духовный был батюшка, но больной. Так он засыпал даже на поклонах во время Великого поста. Стоит на коленях, и такой храп. В самом начале девяностых он в составе делегации от их епархии по приглашению англикан присутствовал где-то там, в Лондоне, на службе в их главном храме, ну и, понятное дело, заснул. Представьте, какое там эхо.

После концерта говорю отцу Виктору:

– Все-таки, батя, какие мы с тобой серые люди, – намекая ему на тот факт, что ничего не смыслим в классической музыке.

На что мой товарищ ответил:

– Нет, отче. Мы с тобой не серые. – И, выдержав паузу, добавил: – Мы с тобой добрые.

Обескураженный его логикой, я только и нашелся что спросить:

– Это с чего ты взял, что мы с тобой добрые?

– Потому, что мы священники. Мы по положению с тобой люди добрые. А разве это не так? – И, подмигнув мне, снова повторил: – Положение обязывает.

Синдром

В середине девяностых к нам в бригаду на железную дорогу пришел молодой парень, звали его Дима. Был он сиротой, воспитывался в детдоме, но чувствовались в нем природная порядочность и уважительное отношение к старшим. Работал ответственно, наша железнодорожная премудрость давалась ему легко. И через год начальство предложило ему пойти учиться на заочку в наш колледж. Уже работая на станции, Дима женился, и в положенное время у него родилась замечательная малышка.

Казалось, что теперь в его жизни только и будет продолжаться такая вот светлая полоса. Скажу честно, нам было жаль его сиротства, и мы всей бригадой, как могли, опекали парня и радовались его успехам.

Прошло года три, и вдруг нашего Диму словно подменили. Нет, он все продолжал быть таким же обходительным и добрым, но только начал пить. На станции в то время народ уже не пьянствовал. А Дима как с цепи сорвался. Перед работой нас регулярно проверяли. На первый раз, если кто и попадался, медсестра могла глаза закрыть, мало ли, с кем не бывает, но когда это становится системой, то уже никто на работе тебя держать не будет. Мы и на поруки Диму брали, перед начальством за него ходатайствовали. И никак не могли понять, что с парнем произошло. Пытались разговаривать с ним, и упрашивали, и грозили, и к совести взывали. Ничего у нас не получилось.

Он поначалу нам ничего не рассказывал, а потом выяснилось, что наш Дима в первую чеченскую кампанию участвовал в штурме Грозного и воевал там еще целых четыре месяца. Сам он был во взводе минером, может, поэтому и жив остался. За это время состав их взвода обновлялся трижды, а Диме повезло, ни царапины. Вышел его срок службы, вернулся парень домой и постарался полностью выбросить из памяти войну, но через три года она его все равно настигла.

– Не могу, – говорит, – глаза закрою, и понеслось. Взрывы, крики, плач детей, куски человеческих тел и кровь, всюду кровь. Вот только водка и помогает забыться.

Короче, уволили нашего Диму, а психиатр поставил диагноз – «чеченский синдром».

Сколько на нашей памяти было таких синдромов – и «вьетнамский», и «афганский», а вот теперь еще и «чеченский». Очень часто приходится слышать, что вот, мол, возвращаются солдаты с войны. Вроде и жить по-людски хотят, а ничего не получается. И, как правило, начинают пить. Мы их не понимаем, думаем, что пьют они из баловства, а те, оказывается, от страха бегут, война начинает «догонять». И не только во снах, но и наяву.

Мой знакомый священник, сам из «краповых беретов», в свое время многие горячие точки прошел. Спрашиваю его:

– Батя, почему так? Почему наши отцы, отвоевав по нескольку лет, вернулись к мирной жизни, почему они не спились, почему не было массового «германского» синдрома? Почему сегодняшние парни так легко сгорают после войны?

– Я тоже часто об этом думаю, – ответил он, – у наших отцов еще дух был. И воспитаны они были по-другому, а сегодня ну что молодежь видит, только эту злобу по телевизору. Раньше Родину учили любить, а сейчас все «бабки» зарабатывают. Раньше за Отечество воевали, а теперь? Что война, что компьютерная игра. Жестокости стало много. Русский солдат был христианином, молился, а нынешний? Иногда встречаюсь со своими боевыми товарищами, так порой слышу: «Если бы ты раньше не был нашим, то мы с тобой, попом, и за стол бы никогда не сели». Есть такая штука у каждого из нас в душе, совесть называется. На войне о ней, кажется, можно и забыть, но потом, через время, она начинает заявлять о себе даже у самых, казалось бы, конченых отморозков. Нельзя даже на войне, когда вроде бы все дозволено, переходить границу. Нельзя убивать детей, женщин, стариков, «догоняет» все это потом.

Я вспомнил одного своего товарища, мы работали вместе. Однажды он в разговоре о достоинствах автомата Калашникова рассказал мне, как они с другом пристреливали свои автоматы по головам афганских женщин, что в это время шли за водой. Причем рассказал это так, между прочим, именно восхищаясь качествами самого автомата:

– Короткими очередями за пятьсот метров голову напрочь отрывает!

Я его потом с женой и сыном видел, хорошая семья. Идут не спеша, гуляют, он жену за плечи обнимает, впереди дитя бежит. Может, у тех, на чьих головах автоматы проверяли, тоже дети были? Не знаю, как там у него дальше по жизни сложилось. Хотя я, наверное, слишком впечатлительный.

Как-то владыка, а он сам из троицких монахов, рассказал нам о том, как до сих пор в лавре рассказывают о том самом известном приезде Димитрия, будущего Донского, к преподобному Сергию. Ведь великий князь взял монастырь чуть ли не в осаду, требуя от святого, во-первых, благословить его на битву с Мамаем, а во-вторых, откомандировать в мир схимников Александра и Андрея, бывших Пересвета и Ослябю. Дело в том, что эти монахи в миру были боярами и опытными воинами. И их помощь понадобилась князю в такой ответственный момент именно в боевом строю. По всей видимости, Пересвет и Ослябя, овдовев и вырастив детей, не стали искать утех с девицами, хотя, наверное, могли себе это позволить, а ушли в монастырь. Благочестие было в народе, вспомнить хотя бы родителей преподобного Сергия или преподобного Александра Свирского. Под старость было в обычае уходить в монастырь. Молился народ, каялся. Готовились к встрече с Богом. Кто тогда слышал о каких-то там «синдромах».

Кстати, у святителя Василия Великого есть рекомендация воинам-христианам после войны три года не подходить к причастию. И это все при том, что убивать врагов считалось делом богоугодным. Человек должен был очиститься от ненависти, страха и самое главное – от греха убийства человека. Ничто, как пролитая нами кровь и ненависть, не привлекает лукавого.

В наше время так не принято. Сейчас с воинами все больше психологи работают. А что может сделать психолог там, где стоит вопрос именно о душе, а не о коже. Кому она, эта душа, в конце концов достанется? Помню, дочь приходит из университета и объявляет:

– Наш преподаватель психологии заявила, что души у человека нет. Тогда что преподает этот психолог, если души нет?

Мне отец Виктор рассказал такую историю. В одно из подразделений частей специального назначения прислали на должность психолога молодую женщину двадцати восьми лет. Женщин в войсках мало, а в таких и подавно. Разумеется, мужики стали проявлять к ней повышенное внимание, кто цветочек подарит, кто шоколадку занесет. Но вся эта идиллия продолжалась до тех пор, пока ее ухажеры не стали приходить к ней со своими проблемами именно как к специалисту-психологу. Они рассказывали ей о войне, о ее ужасах и о своем непосредственном участии в ней. И в «мягких и пушистых» молодых парнях она увидела то, что в романах называют «оскалом смерти». Женщина стала бояться своих клиентов. Что-то с ней случилось, и она почувствовала тягу к открытым окнам на высоких этажах. И еще, когда она шла по тротуару вдоль дороги, стала замечать за собой, что нередко ее вдруг охватывало непреодолимое желание броситься под колеса движущегося ей навстречу автомобиля.

– Тогда ей посоветовали обратиться к священнику, и она пришла ко мне. Вообще-то такое состояние души в церкви называется «беснованием» и лечится оно через участие в церковных таинствах. Ты видишь, – продолжил мой друг, – человек сунулся в область духовного противостояния и сам чуть было не погиб. Разве с ними психолог должен работать, тем более девочка, этим всегда занимался священник.

Великим постом у нас, как обычно, проводилось соборование. Отец Виктор приехал помочь мне и привез с собой нескольких своих друзей. Один из них мне как-то сразу приглянулся. Молодой, коротко стриженный парень ростом под два метра. Он с неподдельным интересом рассматривал меня своими голубыми доверчивыми глазами. И мне немедленно захотелось с ним познакомиться.

– Вова, – смущенно представился гигант.

Вовин командир в первую чеченскую кампанию совсем молодым лейтенантом вместе с несколькими своими солдатами попал в плен к бандитам. Те на глазах лейтенанта, смеясь и куражась, поотрезали головы несчастным солдатикам, а ему сказали:

– А ты иди, лейтенант, и сходи с ума.

И он сошел, и целых пять лет не выходил из Чечни, и из своих рейдов по тылам боевиков его отряд никогда не приводил пленных.

А во вторую кампанию бывший лейтенант взял Вову к себе в разведвзвод, и мальчик, выросший без отца в глухой сибирской деревне, всей душой полюбил бесстрашного командира. Два года войны сделали из мальчика отчаянного бойца. Вова не знал, что такое страх, но и не знал, что такое жалость. Не раз, хватая пулемет, он с криком: «Слава России!» – спасал разведчиков из самых, казалось бы, безнадежных ситуаций.

После войны парень приехал к себе в деревню. Солдат хорошо помнил, как обижали его в бытность подростком парни и молодые мужики, оно и понятно – безотцовщина. Тогда он объявил, что вызывает на мужскую забаву всех мужиков деревни одновременно. Те посмеялись и решили проучить гордеца, да не тут-то было: Вова в одиночку побил их всех. А потом поехал к соседям, в их селе Вове тоже иногда доставалось. Короче говоря, Вова побил и мужиков соседнего села. Но дрались честно, и жаловаться на парня было бы смешно, тем более что побил-то он их в одиночку. На следующий день Вова выставил два ящика водки и, помирившись с мужиками обоих сел, уехал в столицу.

Рассказывают, как Вова отдыхал на юге, в одном из приморских городов. Все ему было там необычно. Да и что он видел в своей жизни, кроме беспрерывных рейдов в тыл противника, – практически ничего. Вот он в первый раз приехал на юг. И однажды видит, как какой-то мужик грубо обзывает женщину, причем прилюдно. Тогда Вова подошел к нему и спросил:

– Ты чего на женщину орешь, мужик?

Тот в сердцах отмахнулся:

– Какое тебе дело?! Это моя жена.

– А это не важно, – ответил Вова и уложил мужика легким ударом своего огромного кулака.

Поверженный грубиян оказался местным жителем, да еще, как это говорится, человеком в определенных кругах авторитетным. На следующий день Вову уже встречали человек пять, которые, правда, так и остались лежать на асфальте после встречи с нашим героем. Таких встреч и попыток поговорить с Вовой местные бандюки предпринимали еще несколько, но Вова, не любивший долгих разговоров, тем более на юге, где нужно ловить всякий час ласкового утреннего и вечернего солнышка, неизменно громил их, как досадную помеху его отдыху. Между прочим, он думал, что на юге так принято – каждый день с кем-нибудь драться. А его противники и не подозревали, что Вова по большей части зарабатывает свой хлеб, натаскивая вот в таких драках молодых омоновцев. Устав от мордобоя, местные бандиты решили оставить Вову в покое, ну не пистолетом же его пугать, да и ради чего? И правильно сделали. Они же не знали, что, в отличие от всех остальных разумных людей, которые при виде направленного на них пистолета обычно убегают, Вова, напротив, имеет привычку бежать на ствол. Так что этим парням, можно сказать, крупно повезло.

Володя приехал к отцу Виктору на неделю и несколько раз бывал на службах у нас в храме. Интересно было наблюдать за ним, человеком, совершенно не искушенным в службах, не знающим церковного языка. Он тихонько сидел и просто слушал пение и то, что рассказывал священник. В конце недели Вова исповедался и причастился. Мы поздравили его, и чувствовалось, как парню это было приятно. Потом, уже возвращаясь в расположение части, Вова сказал отцу Виктору:

– Ты знаешь, мне кажется, что я жестокий человек, нельзя быть таким. Мне нужно меняться.

Потом он как-то заезжал к нам в храм, обнимал всех наших, и старушек и молодых.

– Как же я вас всех полюбил! – растрогался человек. – Батюшка, наш замкомандира по воспитательной работе спрашивает, можно ли к вам еще наших ребят на службу прислать?

Перед самым праздником Крещения Господня звонит отец Виктор:

– Батя, благослови, я на праздник хочу у вас в крестильной часовне одного моего друга окрестить, я его шесть лет готовлю, все никак убедить покреститься не мог. Говорю ему, мол, как же ты воюешь некрещеным, мы за тебя даже помолиться не можем. А он мне отвечает: «А как же я, покрестившись, людей убивать стану? Об этом ты подумал? Вот уж как перестану воевать, покрещусь».

В тот день мы встречали молодого человека, немногим старше тридцати, такого же, уже привычного для меня, огромного роста, с застенчивой улыбкой на лице, но когда я, здороваясь, смотрел на него, задрав голову вверх, то в глазах его увидел бездну, окунулся в нее, и мне стало страшно. Он это понял и сразу же отвернулся.

После крещения молодой человек снова вошел в храм. Я заранее предупредил старосту, что у нас сегодня крестится необычный человек, немножко рассказал о его судьбе, а уж староста расстаралась и где-то моментально раздобыла небольшой букетик цветов, который и подарила парню. Тот с удивлением взял цветы из женских рук, поднес их к лицу и посмотрел на меня. Мне не забыть этого взгляда. Взгляда радостных детских глаз, в уголках которых предательски набухали счастливые слезинки.

На войне как на войне

Звонит телефон, беру трубку и слышу голос отца Виктора, моего друга и настоятеля соседнего с нами прихода:

– Батя, ты бы знал, я сегодня самый счастливый человек на свете!

Думаю, кто бы спорил, отец Виктор действительно счастливчик. Пройти сквозь такую молодость и уцелеть – уже счастье. Когда ему исполнилось сорок, он сам все никак не мог поверить:

– Бать, ты представляешь, мне уже сорок, а ведь я поначалу не верил, что до тридцати доживу. А вот не только выжил, а еще и к вере пришел, и священником стал.

Удивительная судьба выпала нашему поколению. Мы родились уже после Великой войны, и все вокруг нас, кто ее пережил, словно заклятие, повторяли одну и ту же фразу: «Только бы вас не коснулась война». Но именно нашему поколению пришлось воевать всю свою молодость, начиная с Афгана. Конечно, не всем пришлось участвовать в оказании «интернациональной помощи», а потом воевать в горячих точках внутри бывшего Союза, но война стала постоянным фоном нашего бытия. На этом фоне мы мужали, женились, рожали детей. И война для нас стала чем-то само собой разумеющимся.

Помню, как всем полком мы встречали эскадрилью из Афганистана. Каждый год одна из наших трех вертолетных эскадрилий уходила воевать, тогда это называлось «командировкой». Полностью полк собирался только на короткий срок переподготовки и формирования новой группы экипажей для войны. Вертолеты постоянно находились в Афгане, менялись только люди. В назначенный день на территорию части подавались автобусы, и летчики в сопровождении жен, с детьми на руках шли, обнявшись, несколько последних метров от полкового плаца до места посадки. Шли спокойно, никто не плакал, наверное, плакали потом. Мужчины занимали места в автобусах, а женщины еще долго смотрели и махали руками им вслед: «Вы только возвращайтесь!»

В тот раз один летчик отказался лететь в «командировку». У него была какая-то причина, он вовсе не был трусом, все это понимали, и то, что его отказ – это своего рода забастовка, тоже понимали. Потому, когда всех офицеров собрали в гарнизонном зале на суд чести, никто, кроме дежурных ораторов, его не осудил. Летчика отстранили от полетов и прикрепили к столовой для технарей. И я видел отношение к нему жен наших офицеров, ушедших на фронт: никакой неприязни. А когда его все-таки перевели в большую транспортную авиацию, чего он тщетно добивался не один год, эти же люди искренне его поздравляли. Хотя место отказника, вполне возможно, занял друг кого-то из них.

Эскадрилья возвращалась ночью. На стадион заранее привезли большие аэродромные прожекторы, командир приказал выстроить полк. Несмотря на позднее время, все надели парадную форму и ордена. По-настоящему до этого дня я и не представлял, с кем служу в одном полку.

И вот наконец торжественный момент: открываются большие металлические ворота, и те же автобусы, что год назад увозили наших ребят на войну, возвращают их домой. Прибывшие выходят и строятся на плацу отдельным подразделением, командир эскадрильи торжественным шагом подходит к командиру полка и докладывает об исполнении приказа. А вокруг, сгорая от нетерпения броситься к своим мужьям, обнять их, расцеловать, стоят их женщины. Дети тоже не спят, сегодня такая ночь, может, самая счастливая ночь в их судьбе.

Наконец краткое приветственное слово командира окончено, и все, распахнув объятия, бегут друг другу навстречу. На них направляют свет прожекторов, и в одном вдруг замигала лампа, и от этого движения людей становятся прерывистыми, как у танцующих на дискотеке в ночном ресторане. И еще дети на руках отцов и радостный смех вокруг. Незабываемые минуты, даже у меня, двухгодичника, человека, в общем-то, считай, на половину гражданского, невольно наворачивались слезы радости за этих людей.

И никто в этой сутолоке не обращал внимания на маленькую кучку детей и женщин. Они стояли, обнявшись, поодаль от всех и плакали. Потому что, однажды расставшись со своими отцами и мужьями, так больше никогда и не встретились. И каждый раз, приходя на эти торжественные встречи, словно ожидали, что сейчас-то они обязательно вернутся, а те, кого привозили хоронить в тяжелых цинковых ящиках, к их мужьям никакого отношения не имеют.

И было радостно и больно одновременно.

В этот же год мои товарищи такими же организованными рядами улетали в Чернобыль. Мы тогда не разбирались, что на самом деле там происходит, не знаю, понимали ли это они. На аэродроме рядом с нашими двадцатьчетверками стояли три больших Ми-26, они относились к роте гражданской обороны. Их экипажи не летали в Афган, и у нас летчиков с двадцать шестых называли бездельниками. А в восемьдесят шестом именно наши «бездельники» первыми отправились засыпать взорвавшийся реактор и работали там без всякой защиты и счетчиков Гейгера. После вылета они не выходили, а вываливались из борта, перепачкавшиеся в рвотных массах, и катались от боли по земле, а потом снова поднимали в воздух свои огромные, могучие вертолеты. И так до тех пор, пока хватало сил.

Я видел, как в том же актовом зале нашим ребятам вручали боевые ордена за Чернобыль.

Прошло уже много лет, интересно, кто из них еще жив? «Стингер» может и мимо пролететь, а радиация всегда попадает в цель. Нашего полка уже нет, но однажды, уже будучи священником, я оказался в этих местах именно 9 Мая, когда все, кто воевал в советское время и после, надевают боевые награды и идут к памятникам Великой войне. Среди празднично одетых людей попадались военные, а я искал глазами тех, кто в летной форме, еще с орденами той нашей исчезнувшей эпохи. И за все время встретил только одного. Остановился, поклонился ему и поприветствовал: «Здравствуй, с праздником!» На что я надеялся, что он меня узнает? Но я бы и сам себя не узнал. Летчик кивнул в ответ и пошел дальше. Были ли мы с ним сослуживцами, кто знает? Но в любом случае мы вышли из одной эпохи – он как ее участник, а я как свидетель.

В общежитии в одной комнате со мной жили молодые летчики, все они имели боевой опыт, но рассказывали о войне крайне неохотно, и то, если уж совсем допечешь их расспросами. Но однажды неожиданно для себя я на собственной шкуре испытал, что такое война. По какой-то причине мне пришлось оказаться на аэродроме. Шли обычные тренировочные полеты Ми-24, и вдруг запрашивают разрешение и садятся к нам на поле две «черные акулы», вертолеты-истребители. Наши ребята о них уже слышали, но увидели впервые. Внешне более компактные, поджарые, полностью прикрытые броней, «акулы» произвели неизгладимое впечатление даже на меня, человека неискушенного, что уж говорить о летчиках. Те и вовсе не отходили от новых машин. А залетные испытатели – «акулы» тогда еще находились в стадии испытания, – важные и недоступные, покровительственно рассказывали о возможностях нового вертолета.

Наконец один из наших комэсков не выдержал бахвальства гостей и решил показать, что и у нас на аэродроме летуны тоже не лаптем щи хлебают. Запросил разрешение на взлет, поднялся в небо и стал показывать все, что можно было выжать из испытанного временем и войной знаменитого Ми-24. Афганцы их, кстати, называли «шайтан арба». Комэск поднимался высоко в воздух, а потом бросал вертолет в атаку на выбранную им в качестве цели одиноко идущую по аэродрому фигурку человека. И этой мишенью, как вы уже догадались, стал я. Что он только не вытворял у меня над головой! Вертолет заходил слева и справа, бросался в лобовую, словно желая достать меня и разрубить своими бешено крутящимися лопастями.

В этот момент я вдруг представил, что мы не здесь, а где-то там, в афганской пустыне, и пытался убежать от ревущей «шайтан арбы». В какой-то миг я даже встретился с летчиком глазами и нутром ощутил, что он поймал меня и держит в перекрестии прицела. И случись бы это в реальности, валяться бы мне сейчас в той же каменистой пустыне с простреленной головой. Представил и испугался, да так, что дыхание перехватило.

Спустя много лет об этом чувстве испытанного мною страха рассказал отцу Виктору. Он выслушал мой рассказ и сказал:

– Я с этим делом знаком, однажды в бою, тогда еще будучи молодым солдатом, так испугался, что непроизвольно обмочился. Было очень страшно, но поставленную задачу я выполнил. Командир нашей бригады и по совместительству мой родной дядька, увидев меня в «интересном положении», успокоил: «Не стыдись, сынок, трус – не тот, кто во время боя обмочился, а тот, кто бежал от врага и предал товарищей». Мне вообще «повезло», – продолжал мой друг, – когда я уходил в армию, родители договорились в военкомате пристроить сыночка в часть, которой командовал родной дядя. Мол, за его широкой спиной во время службы и отсидится, а попал в бригаду специального назначения, ведущую диверсионную деятельность в глубоком тылу противника.

Время его действительной службы совпало с началом развала Советского Союза и появлением многочисленных горячих точек.

Вот в эти точки и отправилась воевать дядина бригада и будущий батюшка с ними. А там, где вставал вопрос о добровольцах, первым называлось имя моего друга. Дядя, Герой Советского Союза, оправдывался перед племянником:

– А кого я пошлю, скажи на милость? Отправлю кого-то другого, народ подумает: «Ну вот, нас на смерть посылает, а своего родственника бережет». Так что, сынок, пока ты здесь, быть тебе первым. Погибнешь, мне перед людьми не стыдно будет.

Кстати, и награды реже других находили героя, и все по той же причине:

– Люди скажут, мол, своему племяннику грудь орденами разукрасил, а нас обходит.

И именно в армии, после тяжелейшего ранения он впервые понял, что Бог, которому постоянно молилась его бабушка, это не выдумка, а самая что ни на есть реальность. Их вместе с еще одним солдатиком с ранением в лицо оставили лежать в одной из дальних комнат школы, срочно приспособленной под армейский госпиталь, и забыли. У Виктора была почти оторвана нога и на руке два пальца. Оба лежали без сознания и истекали кровью.

– Мне уже так «хорошо» стало, никакой боли не чувствую. Все, ухожу, вдруг вижу, в меня всматривается прекрасное женское лицо. И понимаю, что лицо это мне до боли знакомо, но где я его видел раньше, не вспомню. Она смотрит на меня печальными добрыми глазами и говорит: «Вставай, сынок, и иди в коридор, о вас все забыли». – «А он, – показываю пальцем в сторону своего соседа, – ему тоже вставать?» – «Нет, – отвечает женщина, – он останется». Я встал, завернулся в простыню и вышел в коридор. Иду, несмотря на ранение, и мне попадается врач-хирург. Смотрит с удивлением, а я его спрашиваю: «Скажите, доктор, который час?» – «Ты еще спроси, как пройти в библиотеку, – смеется хирург. – Немедленно отправляйте это чудо в операционную». Мне тогда в кость вставили металлический штырь, представляешь, а я шел по коридору, наступая на раздробленную ногу. Потом еще долго мучился, пытаясь понять, где же я видел лицо этой женщины, пока не вспомнил бабкины иконы и среди них образ Пресвятой. С тех пор стал заходить в храм и ставить свечи перед иконой Богородицы.

После демобилизации из армии пошел работать в милицию. Девяностые годы, ты же помнишь то время. Сейчас порядка нет, а тогда вообще полный беспредел. Бандитов развелось немерено, мы через день выезжали на задержания, и почти всякий раз перестрелки. Из тех, кто прошел через горячие точки и свободно владел оружием, была создана группа захвата. В эту группу попал и я. Нас мало кто знал в лицо, кроме тех, кому это было положено, и уж тем более не раскрывались имена. И не случайно, врагов у нас хватало.

Война, а потом и служба в милиции приучили к постоянному ощущению опасности, и доверял я только своим. Пока однажды свои же меня и не подставили. Мы тогда брали банду, и по плану захвата я шел вторым номером. Как правило, тот, кто идет первым, врывается в дом и открывает беспорядочную стрельбу, но стреляет он холостыми. Его задача застать бандитов врасплох, посеять панику и положить всех на пол. А следом иду я, но мой автомат уже заряжен на поражение. Моя задача стрелять по тем, кто успел схватиться за оружие и вступает с нами в перестрелку. Идти вторым опаснее всего, именно он чаще остальных становится основной мишенью.

Когда тебя везут в машине и группа готовится к штурму, то меньше внимания обращаешь на какие-то сторонние действия. Мой товарищ, тот, который должен был идти первым, почему-то попросил у меня автомат. Не ожидая подвоха, я подал ему свое оружие, а он мне подменил патроны. Когда я ворвался в комнату и открыл огонь на поражение, то не мог ничего понять. По мне стреляют, а я совершенно бессилен. Стреляю в ответ и ни в кого не попадаю. Мне тогда повезло, и я чудом уцелел. Потом, уже когда все закончилось, выковырял из своего бронежилета шесть пуль. После этого случая я вообще перестал кому бы то ни было доверять.

– И что было потом, доложил начальству?

– Нет, просто ребята велели ему уйти, и больше мы его не видели. Говорят, эмигрировал и живет сейчас где-то в Европе.

– Да, батя, невеселая история. А ты-то сам как в столице оказался?

– Видишь ли, как оно получилось. Это же было самое начало девяностых, кто-то из штабных сдал нашу группу бандитам, продал всю информацию с фамилиями и адресами. А те стали отлавливать нас по одному и убивать. Помню, получаю сообщение, друг мой умирает. Днем возле дома напали, пошел мусор выбросить, его и подловили. Когда приехал, он еще дышал. Взял его руку, легонько сжал, тот и очнулся. А такой был безбожник, ни в кого и ни во что не верил и все надо мной смеялся, когда сказал ему, что в храм захожу. А как очнулся, узнал меня и говорит:

«Витя, я Его видел, Он есть. Ты молись обо мне, ладно?

И еще на похоронах я сидел возле гроба, а потом посмотрел как-то так немного в сторону и увидел его. Мой друг стоял возле своего гроба и смотрел на самого себя мертвого, а потом видение исчезло.

После похорон не стал испытывать судьбу, собрал вещи и в тот же день уехал в Москву.

С тех пор уже много воды утекло, а я с войны так и не вернулся. Даже когда просто рядом по улице идет обыкновенный прохожий, в голове срабатывает мысль, куда ударить, если он нападет. Все для меня потенциальные враги. Это очень тяжело, ведь если ты христианин, то и все вокруг твои ближние. Ты должен любому человеку с самого начала, даже если не знаешь его, ставить пятерку, а у меня все получают двойку и вместо друзей становятся врагами. Вместо того чтобы любить ближнего, я его боюсь и никогда не поворачиваюсь к нему спиной, я всегда в ожидании удара. Это постоянное, изматывающее душу противоречие не дает мне покоя, и радости нет.

– Бать, всему когда-то приходит конец. Ты же знаешь, Церковь еще и великая лечебница. Придет день, ты перестанешь бояться людей и начнешь им доверять.

Отец Виктор мечтательно улыбается:

– Это будет мой самый счастливый день.

С батюшкой мы земляки и дружим уже несколько лет. Его семья живет в столице, дети выросли, а служит он здесь же, совсем недалеко от нас в глухой деревеньке. В воскресенье отслужит и возвращается домой к своим. В Москве у него куча дел. По старой памяти окормляет тех, с кем раньше служил, а через стариков знакомится с молодыми офицерами. Бывает, привозит их к нам на службы. Батюшка сам большой, грузный, такими часто становятся входящие в возраст бывшие спортсмены. Настоящий русский богатырь в окружении молодых ребят, таких же огромных и сильных.

Однажды пожаловался мне:

– Не знаю, бать, что и делать. Молодежь у нас во дворе ведет себя отвратительно, пьют, по ночам дебоширят. А тут повадились мне вслед про попов всякие гадости кричать. Понятно, что при желании мог бы их и наказать, но я же священник. И они знают, что я священник. Вот надо мне их как-то и на место поставить, и против Церкви не озлобить.

Я на его тревогу особо внимания не обратил и перевел его слова в шутку, посмеялись мы с ним и забыли. Знать бы тогда, чем закончится эта история. Однажды шли они с женой по двору, и в этот момент снова кто-то из пацанов отпустил сальную шутку в адрес матушки. Отец Виктор уже не смог молчать и отчитал соседскую молодежь, пригрозив пожаловаться участковому.

Батюшка припугнул ребят милицией да и забыл об этом столкновении по своей незлобивости, а пацаны не забыли. Неделю они выслеживали священника и в момент, когда он вечером ставил в гараж машину, подкрались к нему со спины.

– Я слышал, – рассказывал потом отец Виктор, – как в темноте сзади кто-то ко мне идет, и не обернулся. Ты понимаешь, может, первый раз в своей жизни позволил себе такую роскошь. Он идет, а у меня радость, что не чувствую в человеке врага, доверяюсь ему, значит, душа-таки исцеляется!

Кто объяснит, почему мой друг среагировал в последнюю секунду перед ударом? Как он понял, что это необходимо сделать? Наверное, сказался многолетний боевой опыт, и он успел защититься рукой. Заточка должна была войти в живот, но только пробила руку насквозь и застряла в костях ладони.

Истекая кровью, батюшка снова сел за руль и добрался до ближайшей больницы. Из-за грязи на заточке рука распухла до самого локтя и болела нестерпимо. В больнице он ждал, пока его примут, потом пока придет врач, оказавшийся не хирургом, а терапевтом. После перевязки он вернулся в машину и набрал мой номер:

– Бать, ты бы знал, я сегодня самый счастливый человек на свете! Я снова способен доверять людям, всех прощать и всех любить. Бать, только это так… больно!

Маргиналы

К знакомым приехал погостить сын. Событие, в общем-то, заурядное, если бы не тот факт, что приехал он из Германии, первый раз за двенадцать лет после эмиграции. Парень сам русский, но был женат на немке. Немецкая жена от него ушла, и теперь он живет один. Стал немецким гражданином и, не проработав в Германии ни одного дня, все эти годы живет на пособие по безработице. И неплохо живет, во всяком случае, домой возвращаться не собирается.

К нам он приехал на две недели, но уже через несколько дней, громко хлопнув дверью, умчался назад в Европу. Дело все в том, что долгожданный сыновний приезд почти совпал с событиями пятидневного российско-грузинского конфликта. И приехал он к отцу с матерью уже отравленным западной пропагандой. И вместо того чтобы жарить на природе шашлыки и пить домашнюю наливку, все эти дни в их доме шли дебаты по грузинской проблеме.

Уже садясь в такси, сын Ваня в сердцах выкрикнул:

– Узколобые фанатики! Мне с вами здесь душно, домой, домой на родину, в Европу!

Помню, когда его мать, поминутно всхлипывая, рассказывала мне эту историю, я подумал: «Счастливый парень, нашел себе новую родину и не жалеет о прежней. А у меня так ничего и не вышло. И хотя я в России живу дольше, чем в Беларуси, а все никак не могу осознать себя русским».

Наверное, это потому, что в те годы, по сути, никто никуда и не уезжал, мы жили в едином Союзе, и переехать из Гродно в Подмосковье было все одно, что перебраться из Курска в Орел. Поначалу я хотел вернуться назад, но женился и остался. Через несколько лет вновь было пытался переехать в Беларусь, да жене климат не подошел. Потом Союз распался, появились новые отдельные государства, разные деньги, разные паспорта. И расстояние между мной и моей родиной увеличивалось все больше и больше. «Странно, – думалось мне, – какая разница, где жить – здесь или там? Везде на одном языке говорят. А вот, поди ж ты, засела где-то там, глубоко в тебе, детская память и те давние чувства, надежды, а еще память о родителях, которые были тогда молодыми. И ничего ты с ней не поделаешь».

И это при том, что родился-то я в Москве, конкретнее – в Лефортове, в роддоме, что в Синичках. Наверное, поэтому в детстве меня так тянуло в столицу. Только не в Синички, а спуститься в метро, погулять по Красной площади возле Мавзолея дедушки Ленина. Возвращаясь домой, в своих белорусских снах видел себя разгуливающим по Москве, только была она в моих снах одним большим поленовским двориком. В те годы мне казалось, что родина у меня именно там, в России. Однажды, помню, это где-то классе в девятом, промелькнула мысль: «Что я делаю здесь, в этой Западной Беларуси, вот было бы здорово оказаться…» – и я назвал про себя то самое место, где и живу сегодня. Трудно угодить человеку. И главное, трудно понять, где его родина. Может, она не столько связана непосредственно с местом обитания, сколько с историей и людьми? Не знаю.

Вечером звонит городской телефон, на проводе Гродно. Дед поздравляет внучку с днем рождения. Дочки дома нет, поэтому поздравления принимаю сам. Разговариваю с отцом и чувствую в его голосе напряжение. Беспокоюсь:

– Папа, что-то случилась? Почему у тебя голос дрожит?

– Да вот, сынок, вспоминаем начало войны с немцами, ты же знаешь, у нас здесь, в Беларуси, этот день особый. А вы, русские, в этот же день нам новую войну объявили, только газовую. Обидно нам, старикам, мы в сорок первом не делили, кого защищать. Воевали и за русских, и за белорусских, за всех, одной страной были. А теперь вот между нами война. Только вы, русские, запомните, вам нас просто так голыми руками не взять. Мы маленький народ, но, если надо будет, встанем на свою защиту! – Голос замолчал, и, прежде чем на том конце положили трубку, я услышал, как батя заплакал.

И я заплакал, обидно стало за отца, в моем детстве всегда такого сильного и надежного, и еще обидно, что стал я для него чужим. «Эх, – думаю, – отцы-командиры, что же вы делаете? Выясняете отношения, так и выясняйте их там, у себя, в тиши высоких кабинетов. Не трубите об этом по телевизору, не рвите душу старикам. Молодежь у нас разумная, прагматичная, иллюзий не питает, а старики, они же как дети, они же всему верят, а потом плачут».

Однажды приезжаю к себе в Гродно, а через пару часов неожиданно для меня на пороге появляется моя двоюродная сестра с Украины. Надумала она креститься, а у кого, не знает. Там у них много церквей, поди разберись, которая истинная, вот и приехала посоветоваться. И все у нас хорошо получилось, окрестили Оксану в древнем православном храме, и первый раз в своей жизни человек причащался. Короче, праздник на всю жизнь. Вечером приготовили угощение и первый раз за столько лет, собравшись вместе, сидели за одним столом. И все было бы чудно, если бы в этот день с нашей стороны не перекрыли нефтяную трубу на Беларусь.

После телевизионных новостей слышу мамин голос:

– Что ж вы, сынок, снова нам душу травите? Как же вам не стыдно? И при этом у вас хватает наглости заявлять о каком-то «едином государстве». Кстати, Оксана, они же ведь и вам на Украину трубы постоянно перекрывают.

– Ой, тетю, – сочувственно отзывается моя сестра, – эти москали нас вже замучили. Хорошо, в домах печи не поломали, так хоть углем спасаемся, а что в городах творится.

Сижу за столом, не поднимая глаз, уставился в тарелку и делаю вид, что все это, о чем говорят, меня вовсе и не касается. Слышу:

– Что, Саша, стыдно? Вот такие вы нам братья.

Как-то разговорились мы на эту тему с отцом Виктором, он ведь мой земляк, чистокровный белорус.

– А я езжу домой только тогда, когда у нас с земляками нет конфликтов. Собираясь ехать, заранее провожу, что называется, информационный мониторинг. Слышу, например, запретили из Беларуси ввоз молока или их сахар у нас на таможне маринуют, – сижу дома. Конфликт разрешился, тут же еду к мамке в деревню. Знаешь, не могу без родины, чахнуть начинаю, даже если у тещи на даче и неделю просижу, а все одно чахну. А родная земля – это все. Бать, вот приезжаю к себе в деревню под Барановичи, иду в сад и ложусь под яблоньку. Раскину руки широко-широко… И так станет хорошо, так покойно, что даже и засыпаю. Полежишь так с полчаса. И совсем другое дело, куда-то все эти городские болячки деваются. Снова могу и петь, и строить.

Слушаю отца Виктора и чувствую, что завидую. У него есть свое конкретное место, которое он считает родиной. И этот маленький садик тоже узнает отца Виктора, он для него свой. А где тот кусочек земли, где бы и я мог вот точно так же лечь, обнять его и никто бы меня не прогнал?

Конечно, я бы мог поехать к отцу на дачу, на которую меня в юности было не заманить. Но этого мало, должны быть и люди, для которых ты, несомненно, свой и которые любят тебя независимо от того, где ты сейчас и с кем живешь.

Пытливый разум, словно подключившись к программе поиска, немедленно начинает предлагать самые разные варианты родных мест, где можно было бы распластаться и воскликнуть: «Здравствуй, родина, я пришел тебя обнять!» Хорошо, но если не Беларусь, то, наверное, таким местом должна стать Москва, а конкретнее – Лефортово, с роддомом в Синичках. Несколько лет назад я там был, нашел дом, в котором мы жили на улице Красноказарменной, и даже походил вокруг роддома, где появился на свет. Удивительно, тебе так много лет, а твой роддом все еще стоит. В тех местах полно газончиков с травой, пожалуйста, хочешь – ложись и обнимай. Правда, когда спустя годы я снова там побывал, меня озадачило, что почти не видно лиц тех, кто, по логике, веками жил на улице под названием Красноказарменная в районе с таким милым сентиментальным названием. Ведь я же не в Азербайджане, я в Синичках родился. Ау, где вы, потомки тех, кто когда-то, совсем еще недавно, населял эту землю, куда вы подевались? И если я сегодня лягу возле моего бывшего роддома, не нарушу ли я какие-нибудь горские обычаи?

Ладно, но если не Беларусь и даже не Москва с Синичками, то что тогда? А вот что! Моя ридна ненька Украина. Ведь я еще пацаном года три подряд ездил к отцу в его село под Одессой. Помню, как встречали меня у автобуса мои многочисленные племянники, как мы шли по бесконечно длинной центральной улице, вдоль которой сосредоточились сотни дворов. Время от времени нам попадались на пути незнакомые мне пожилые дядьки, которые каким-то таинственным образом знали по именам всех моих сопровождающих и, выделяя меня из всей толпы, интересовались:

– А этот чей такой хлопец?

– Так это ж Сашко, сын дядьки Ильи, приихав до нас сала поисты.

– Та ты шо?! Гилькив сын? Та мы ж с твоим батькой еще до войны! – И начинаются воспоминания.

Вот если бы тогда, в те далекие годы, я бы решил обняться с Украиной, то это были бы самые искренние взаимные объятия.

Чтобы сегодня мне ехать просить силы у родной для меня украинской земли, для начала мне, как минимум, нужно будет пройти таможню, отстояв многочасовую автомобильную очередь на пропускном пункте. Конечно, можно ехать и зимой, но тогда ты на земле долго не полежишь. И еще, теперь, чтобы иметь право считать эту землю родиной, нужно владеть великим и могучим украинским языком. И здесь у меня никаких шансов. Я тут было как-то открылся украинским гастарбайтерам, что и я, мол, с ними одной крови, на что в ответ они, вежливо улыбаясь, несколькими меткими фразами на своем певучем языке поставили кацапа, то бишь меня, на место. Справедливо посрамленный, вдруг увидел себя в селе моего папы под Одессой. Вот я уже в предвкушении объятий с родиной, готовлюсь растянуться на теплом песочке и вдруг слышу за спиной: «Эй, москаль, тут бесплатно не лежат, гони десять гривен за шезлонг, тогда и откисай».

Однажды, лет пять тому назад, в наш храм зашел пожилой уже мужчина, невысокого роста, щуплый, с большой лысиной и в очках. Он внимательно посмотрел на меня своими печальными армянскими глазами, и я понял, что с этим человеком мы обязательно подружимся. Так оно и вышло. Он подошел ко мне и представился:

– Мое имя Гамлет.

Я улыбнулся:

– Гамлет, это который принц Датский?

Мой собеседник, видимо привыкший к подобным шуткам, устало уточнил:

– Нет, я не Датский, я Гамлет Гургенович из Чамбарака. У нас вообще в роду все мужчины или Гамлеты, или Гургены.

Оказалось, что мы с Гамлетом одногодки, хотя внешне он казался старше меня лет на двадцать. Сразу после школы он учился в Москве и, став строителем, остался в России. Ему еще не было и тридцати, а он уже возглавлял большое стройуправление. Женился на армянке, та, прожив с мужем год, родила ему дочь и уехала к маме в Армению. С тех пор в Россию она уже не вернулась, и Гамлету приходилось разрываться между семьей и работой. Она хотела, чтобы муж жил на родине, а он жил своими грандиозными сибирскими стройками.

После распада Союза кончились и великие стройки, а Гургеныч все искал себе дело. Имея привычку работать масштабно, он сколотил с десяток армянских бригад, которые трудились на новых стройках новой России. Мы нанимали его отделочников, по этой причине Гамлет и появился у нас в храме.

Разумеется, мы с ним подружились, нас с Гамлетом тянуло друг к другу. Это по профессии он был строитель, а по сути своей – философ. Да это было бы даже странно, если бы Гамлет не был философом, причем философом религиозного плана. Так он и принял Православие. Я слушал его и все ждал, когда же он задастся коронным гамлетовским вопросом: быть или не быть? А вместо этого он рассказывал мне о своем венчании и о первом причастии. Скажете, что здесь такого, все причащаются, но Гургеныч стал причащаться задолго до своего крещения. И вообще, он был большим оригиналом.

Однажды я спросил его:

– Гамлет, ты всю жизнь разрываешься между Россией и Арменией, почему бы тебе не вернуться домой и не соединиться с женой, сколько осталось той жизни?

Мой собеседник, сделав глоток кофе из чашечки, кстати, я не помню, чтобы он когда-нибудь что-то ел или пил, кроме кофе, ответил:

– Ты понимаешь, батюшка Александр, я приезжаю в Армению, и мне сразу начинает не хватать России, ее просторов и моих русских друзей. А потом, я здесь зарабатываю на всю мою большую армянскую семью, учу племянников, лечу дядей, тетей. Поэтому, когда задерживаюсь на родине дольше обычного, мне начинают напоминать, что пора, мол, дружок, ехать работать. Приезжаю сюда и начинаю тосковать по Армении. Жена у меня гражданка Армении, а я россиянин. Тяжело так жить, всегда один, а что-то изменить не получается, к сожалению, я однолюб. Так и живу одновременно в России и Армении или, можно сказать, нигде не живу, словно и нет у меня дома.

В те дни шла эта непонятная война с Грузией, и я спросил его:

– Слушай, Гамлет, а если бы мы сегодня воевали не с Грузией, а с Арменией, ну вот так, чисто гипотетически. Тебя, как гражданина России, призвали бы в нашу армию и отправили воевать на Кавказ. Стал бы ты стрелять в армян?

– Нет, батюшка Александр, я никогда бы не стал стрелять в армян.

– Тогда ты стрелял бы в русских?

– Нет, я никогда не буду стрелять в русских.

– Ну, так не бывает, Гамлет, на войне нужно обязательно в кого-то стрелять.

Это был трудный вопрос, действительно достойный Гамлета, и он ответил:

– Тогда бы я выстрелил в себя, батюшка Александр.

Гургеныч не случайно казался стариком, его сердце работало совсем никудышно, а вдобавок еще сахарный диабет, видать, сказалась жизнь всухомятку. Он было надумал лечиться, но врачи, осмотрев его, посоветовали просто жить, пока сердечко еще стучит.

Но вскоре Гамлет стал сдавать на глазах, сперва его пытались поддерживать лекарствами, но, когда поняли, что без операции уже не обойтись, он приехал ко мне.

– Батюшка Александр, моя мама мне однажды сказала: «Сынок, ты будешь жить долго и счастливо». Я верю маме, но не могу не верить врачам.

Я тогда подумал: «Если ты хочешь, чтобы твой сын был счастливым, то стоило ли давать ему такое имя». Но вслух сказал:

– Гамлет, я тоже хочу, чтобы ты жил долго и счастливо, но перед операцией давай сделаем то, что уже давно должны были бы сделать. Готовься, на этой неделе ты будешь исповедоваться и причащаться.

– Батюшка Александр, у меня совсем нет сил.

– Тогда я тебя пособорую.

После соборования, проспав двое суток, вечером в субботу Гамлет приехал в храм. Мы просидели с ним несколько часов. Удивительное дело, рядом с тобой не один год живет человек, ты думаешь, что изучил его досконально, а на самом деле ничего о нем не знаешь. Причащаясь на следующий день, Гамлет был сосредоточен и даже торжественен, на нем был парадный костюм и белая рубашка с галстуком.

– Сегодня, батюшка Александр, у меня особый день, я чувствую, во мне что-то изменилось, и мне очень хорошо. Спасибо тебе за все, завтра ложусь на операцию.

Мы обнялись.

– Я собираюсь жить еще долго, – смеется он, – и мне нужно обязательно стать счастливым, так мама сказала, не могу же я ее ослушаться.

Операция прошла успешно, Гургеныч постепенно поправлялся, но из больницы его пока не выписывали. А я в те дни улетел в Болгарию.

Мне понравились эти люди, болгары. Узнавая, что я из России, они чаще всего мне улыбались и пожимали руку. Не забуду, как в одном магазине молодой продавец по имени Иван, познакомившись со мной и узнав, что мой предок освобождал Болгарию от турок, делал все, чтобы мне угодить и сделать что-нибудь приятное. Мы сфотографировались с ним на память, и, провожая меня, он вышел на улицу и еще долго махал вслед рукой. Никто не укорил меня в незнании болгарского языка, наоборот, люди сами пытались переходить на русский, а если чего-то не могли объяснить на словах, то при помощи жестов и улыбок мы отлично понимали друг друга. И меня осенило: «Саша, ты посмотри, как к тебе здесь относятся, и это вовсе не потому, что у тебя в кармане несколько смятых евробумажек. Они еще помнят наших солдат той далекой войны и благодарны тебе, их потомку». Никто и ни разу не упрекнул меня за газ, который этой холодной зимой не поступал в их дома. И главное, ведь если моя прабабушка – болгарка, значит, и Болгария для меня точно такая же законная родина, что и Россия, и Беларусь, и Украина.

Все внутри у меня ликовало и пело, есть, есть место на земле, куда при желании я могу запросто приехать и обнять его, насколько хватит рук! Стоит приземлиться на летище Варна, выбраться за пределы городской черты – и ложись, где хочешь. «Здесь отчизна моя, и скажу, не тая: “Здравствуй, болгарское поле, я твой тонкий колосок”».

Возвращаясь домой, представлял, как встретимся мы с моим армянским другом и я расскажу ему, что нашел-таки свою родину. Уверен, он, как никто другой, поймет и порадуется за меня.

По возвращении, в первый же день, я узнал, что Гамлет умер. Его уже отпели в соседнем храме, тело отправили самолетом в Армению. После смерти оказалось, что, кроме носильных вещей, у него ничего не было. Всю жизнь тяжело работая, он так и ездил на старой «девятке». Деньги не задерживались у него в руках, а тут же отправлялись к его многочисленной родне, а еще он помогал детскому дому, постоянно выручал кого-то из своих рабочих, а однажды взял и поставил во дворе своего дома лавочки возле всех подъездов. Я же говорю, он был оригинал, смотрел на мир своими печальными армянскими глазами и всю жизнь тосковал по той стране, где бы его любили, и не только за деньги. Он искал свою родину, а Родина сама его нашла.

Знаешь, Гамлет, все-таки твоя мама была права. Ты действительно будешь жить в радости долго-долго, целую вечность. А когда придет мой час и вслед тебе я пойду дорогой отцов, мы с тобой обязательно встретимся там, на нашей Родине, и сядем вместе за стол. Я не знаю, чем ты станешь меня угощать, и еще плохо представляю, о чем мы будем спорить, но то, что в твоих глазах больше не будет печали, в этом я не сомневаюсь.

Послание к Филимону

Однажды, уже под вечер, звонит мне отец Виктор:

– Бать, беда, из Ингушетии позвонили, Вова тяжело ранен. Говорят, напали на их блокпост, ранение, не совместимое с жизнью. Врачи сделали что могли, просят молиться.

Володя уже полгода как на Кавказе. Посылали на три месяца, а он еще на три остался. И все из-за того, чтобы не сдавать ЕГЭ.

В свое время он так и не окончил одиннадцатый класс, и отец Виктор договорился у нас в вечерней школе, что в связи с командировкой Вова пройдет курс обучения экстерном и вместе со всеми летом сдаст выпускные экзамены.

Провожая Вову на аэродром, батюшка, словно заботливая мать, благословил духовного сына и сунул в руку ему узелок, но не с плюшками, а со школьными учебниками.

– Там, в горах, гулять будет негде, так что в свободное время не бездельничай, открывай и читай. И помни: у тебя на носу ЕГЭ. Сдашь экзамены, будем думать, где тебе дальше учиться. Молодость проходит быстро, а без образования сейчас никуда.

– Конечно, – делился уже со мной отец Виктор, – высокого балла на экзаменах ему не набрать, но два креста за мужество позволят поступить вне конкурса, лишь бы сдал. Учиться, паразит, не хочет, ему бы только в спортзал. – Потом немного замялся и, словно извиняясь, сказал: – Ты знаешь, Вова на физподготовке сломал штангу.

Я опешил:

– Как такое может быть, бать?

– Не пойму, но оправдывается, говорит, мол, не хотел, так получилось.

Батюшка как в воду глядел. Наш ученик «прогулял» по горам все три месяца и, понимая, что от экзаменов ему все равно никуда не деться и здесь, в Москве, его ждут бессонные ночи, упросил командование оставить его еще на один срок.

Теперь наш Вова, добрый ласковый гигант, лежит в коме где-то там, в далеком госпитале, с ранением, не совместимым с жизнью. Как же так, ведь наши общинники постоянно о нем молятся?

Зная, что Вова фактически сирота, бабушки, несмотря на его внушительные габариты, жалеют «мальчонку». В дни, когда батюшка привозил Вову к нам в гости, и в трапезной вкуснее готовили, и пироги с утра пекли, чтобы мягонькими угостить, «а как же, чай, сиротка». Вова, чувствуя к себе любовь, отвечал тем же. Приедет, обнимается со всеми, ну чисто «сын прихода».

Немедля оповестил всех молитвенников:

– Володя ранен, вставайте на молитву.

Весь свой «духовный спецназ» мобилизовал. Служили молебны в храме, молились по домам. У нас есть и такие, что за день всю Псалтирь прочитывают. И каждый день созванивались с отцом Виктором:

– Что слышно?

Пока вдруг дней через десять обескураженный батюшкин голос не сообщил:

– Бать, ничего не понимаю, Вова отзвонился, завтра прилетает в столицу.

– Как прилетает, может, ему наконец полегчало и его смогли перевезти в центральный госпиталь?

– В том-то и дело, Вова абсолютно здоров и не ранен. Тогда за кого мы молимся? Мне же серьезные люди сообщили о его ранении.

Я не знал, что и сказать своим, конечно, все очень обрадовались неожиданному Вовиному воскресению и, подобно отцу Виктору, пытались узнать, за кого мы все эти дни молились?

Не стану рассказывать, как радовались наши приезду «сына прихода», как сидели потом за большим столом в трапезной и слушали его сбивчивый рассказ.

– Да и рассказывать-то мне особо не о чем. В горах красиво, но скучно, так иногда постреляем. Мы – в них, они – в нас, почувствуешь немного адреналин и снова любуешься. Нет, горы – это все-таки непередаваемо. Недавно мне вдруг ни с того ни с сего пришла замена. Зачем-то рокировку провели. Меня перебросили на другой блокпост, а на мое место прислали моего тезку, тоже Володю. Я уехал, а на моих ребят в ту же ночь напали, и Володю того ранило, и очень даже серьезно. Боялись, что не выживет, но, – и солдат перекрестился, – все, слава Богу, обошлось, на днях он наконец пришел в себя.

Я слушал нехитрый Володин рассказ и только укреплялся в мысли, что не случайно нам в крещении даются имена святых. Каждое имя, что в святцах, это не просто некое созвучие звуков, это еще и конкретная личность. Святой князь Владимир, а наш Володя и был крещен в его честь, не сомневаюсь, прикрыл нашего друга, не зря же столько людей ежедневно молится о нем, а на его место прислал другого Владимира, о котором при других обстоятельствах никто бы не вспомнил, будь бы он хоть трижды ранен. Вот так премудро обоих и защитил.

Чем дольше живу на свете, тем все более убеждаюсь: нет, без молитвы мы не народ. Именно мы, кто определяет себя русскими. Русский, в моем понимании, – это не столько кровь, сколько наша земля и вера. Не будь у нас нашей веры, и нас бы не было. Не стану сравнивать древний Израиль с Россией, у нас разные предназначения, у Израиля мессианское, а Россия – это врата в Царство Небесное. Мы и начало свое полагаем с Владимирской иконы Пресвятой Богородицы. Русская кровь – необычная кровь, в ней смешалось такое множество племен и народностей, начни разбираться – и концов не сыщешь. Многие наши князья вышли из Золотой Орды. Приходили к великому князю Московскому, принимали православие, присягали на верность новой родине и служили ей верой и правдой. Даже в государи наши предки готовы были принять кого угодно, но всегда ставили одно условие – креститься в нашу веру. В Смутное время и Лжедмитрия приняли, и на польского королевича Владислава соглашались, да те надежд не оправдали, и остались католики со своими интересами.

Помню, в Черногории мы разговаривали на эту тему с Милорадом, человеком незаурядным и очень верующим. Мы сидели на террасе виллы Круна в Сан-Стефано, пили кофе и говорили о Сербии и о том, как в свое время гнали турки нашу веру. А потом я вспомнил и рассказал ему такую историю:

– У нашего государя Павла был камердинер и брадобрей, мальчик-турчонок, взятый в плен на войне с турками, звали его Кутай. Со временем мальчик Кутай превратился в графа Кутайсова, одного из богатейших людей империи. Его младший сын Александр, получается, турок наполовину, начал служить России с пятнадцатилетнего возраста сразу в чине полковника. В двадцать два уже генерал, командир артиллерийского полка, принимает участие в войне с Наполеоном. Благодаря действию его артиллерии наши одержали победу в сражении при Прейсиш-Эйлау[6]. Представляешь, в наше время тысячи молодых офицеров, начиная служить, мечтают о генеральских погонах, а он с этого звания практически начинал. Казалось бы, ну что еще надо? Молод, высок чином, богат, хорош собой, успел отличиться в сражениях, отмечен высокими боевыми наградами. Всего достиг, хватит, прячься от войны, развлекайся в имении с крепостными девушками. Никто не осудит, заслужил. А он едет в Европу учиться военному делу и к двадцати восьми становится командующим русской артиллерии. И в этом качестве принимает свой последний бой при Бородине.

Наполовину турок, один из пяти русских генералов, сложивших головы за Россию на поле Бородинском. Герой Отечественной войны 1812 года. Читаю отзывы современников об отце и сыне Кутайсовых: презрительное отношение к хитрому фавориту, за четыре года из холопа ставшему графом, и восхищение и всеобщая любовь к его сыну, юному русскому генералу, причем любили его все – и генералы, и низшие чины. Вот, кстати, тоже тема для размышления. Наполеон пришел в Россию, в страну, где официально существовало рабство и где рабы встали на защиту отечества вместе со своими господами. Казалось бы, вот подходящий момент к бунту, так нет же, крепостные сами создают партизанские отряды и воюют с французами. Значит, что-то связывало господ и рабов воедино в такой трудный для отечества час.

Милорад внимательно меня выслушал, а на следующий день, когда мы уже возвращались после литургии в одном из храмов, стоявших высоко в горах, он остановился рядом с руинами заброшенной усадьбы на берегу моря.

– Пойдемте, – пригласил он нас, своих спутников, – здесь родник, наберем воды.

Мы перешли дорогу и спустились к морю. Остатки старого каменного дома уже совсем заросли, и если бы Милорад не стал объяснять, как был устроен дом, мы бы и не поняли, что когда-то здесь жили люди. Но главное заключалось не в руинах, даже несмотря на их живописность, а в том, как были оформлены родник и территория, к нему прилегающая. Возле самого родника установлена мемориальная доска. Этот родник-памятник был устроен на месте бывшей усадьбы потомками тех, кто когда-то здесь жил. Эти потомки давно переехали в Австралию, но старую усадьбу не продали и сохранили за собой. Зачем интересно?

– В Черногории мало плодородной земли, пригодной под огороды и виноградники, кругом одни горы. Потому земля у нас всегда была в цене. Но где бедным крестьянам найти столько денег? И появилась такая традиция: посылать на заработки кого-нибудь из сыновей. Сбрасывались, покупали билет на корабль и отправляли человека куда-нибудь в Америку. Он оставался там и работал, а все заработанное отсылал сюда, на родину. Они трудились на чужбине всю свою жизнь и, как правило, никогда больше не видели близких, но ради семьи жертвовали собой. Потом только, может, через многие годы, по случаю, их косточки привозили из далекой Америки и хоронили в родной земле. И потому все в семье от мала до велика знали цену земле, на которой они жили и которая их кормила. Видите, люди давно уже уехали от нас, а продать усадьбу рука не поднимается. Это все одно что душу свою продать.

В веке двадцатом многое переменилось, изменилось и наше отношение к вере и друг к другу, но не к отечеству. И Великая Отечественная война во многом тому подтверждение. В советские годы у нас не стало отличия между рабами и господами, все в основном превратились в рабов, просто были те, кто на время допускался к власти. Хотя быть в то время у руля значило очень много и сулило немалые выгоды. В частности, человек у власти мог спрятать своих детей от войны, но, и это удивительно, дети многих военачальников и партийных работников воевали на фронте наравне с остальными.

Мой отец рассказывал, что в январе 1945-го к ним в танковую бригаду пришло новое пополнение молодых офицеров, в основном на должности командиров взводов. Воевали ребята отчаянно, но даже среди них выделялся один девятнадцатилетний лейтенант. К весне он уже имел два ордена Отечественной войны, а за бои в Берлине стал Героем Советского Союза. В 1946 году при передислокации их бригады, когда, погрузив танки на железнодорожные платформы, они уже было тронулись в путь, этот лейтенант, отстав от поезда, побежал по платформе, чтобы запрыгнуть в вагон, но сорвался и угодил под колеса. Через некоторое время, уже к месту их нового расположения, за его телом приезжал отец. И только тогда мы узнали, что воевали вместе с сыном тогдашнего мэра Москвы.

Это уже было в самом конце войны, тогда и воодушевления было больше, и награды давались щедро, не то что в самом начале, когда немец подошел к столице. Тогда многие растерялись: неужто Гитлер победит? Население столицы и многие госучреждения уже покинули город, и вот в этой сложнейшей обстановке, когда уповать осталось только на Бога, под Москвой произошло самое настоящее чудо. Второе Бородино, только в неизмеримо большем масштабе. Сколько тогда полегло народу, сколько было подлинного героизма, но награды доставались единицам. Имена тех героев у многих из нас на слуху, особенно у моего поколения, но молодые их уже не знают. Хотя имя генерала Панфилова, наверное, назвать смогут.

Но мало кто знает, что в опубликованном в газете указе от 12 апреля 1942 года о присвоении звания Героя Советского Союза генералу Панфилову значились еще несколько имен, и среди них имя рядового Дыскина Ефима Анатольевича, наводчика 37-миллиметрового орудия 3-й батареи 694-го истребительно-противотанкового полка. Восемнадцатилетнего мальчика-еврея из глухого местечка Брянской области, студента второго курса Московского института истории, философии и литературы.

Полк, в который входила батарея рядового Дыскина, был придан в помощь армии генерала Рокоссовского. В тот день на участке, где расположилась третья батарея, немцы пошли в атаку в сопровождении двадцати танков. Наши и подготовиться толком не успели, как три из четырех орудий вместе с обслугой уже погибли.

В орудийном расчете по штату полагалось двое наводчиков, правый и левый. Дыскин выполнял обязанности второго, но основной наводчик погиб в самом начале танковой атаки, и ему пришлось вести бой самому. Вместе с товарищами, которые, погибая или получая ранения, один за другим выбывали из строя, Ефим сжег четыре танка, а потом остался один. Практически в одиночку, будучи трижды раненным, он подбил еще три танка. Получив четвертое ранение, солдат потерял сознание, но оставшиеся немецкие танки повернули назад.

Когда уже в начале 1960-х годов маршал Жуков рассказывал о битве под Москвой, он вспоминал панфиловцев, Зою Космодемьянскую. А когда его попросили назвать имя простого солдата, подвиг которого остался в его памяти навсегда, Жуков назвал имя рядового Дыскина и сказал, что до сих пор помнит, как подписывал представление о его посмертном награждении.

Даже газетчики, имея устные свидетельства очевидцев боя, не решились давать по горячим следам материал о подвиге солдата в центральных газетах, опасаясь, что это «утка», и только когда вышел указ о присвоении ему звания Героя, Илья Эренбург написал о нем очерк.

Но Дыскин не умер, три года он провел в госпиталях, где его буквально собирали по частям. Раны долго не заживали, а молодому способному парню нужно было чем-то занять свою голову. За время лечения он умудрился сдать экзамены за курс медицинского училища и поступить в военно-медицинскую академию. Герой прожил долгую счастливую жизнь, стал профессором академии, генералом медицинских войск и воспитал много военных врачей.

Я видел несколько фотографий Ефима Анатольевича, и вид у него, поверьте, совершенно не героический – худенький, небольшого роста. А каким же он был тогда?! В тот день, 17 ноября 1941 года, когда единственная уцелевшая зенитка, приспособленная к стрельбе по наземным целям, с единственным уцелевшим солдатом, восемнадцатилетним четырежды раненным мальчиком-евреем, вчерашним философом-первокурсником, обороняла штаб армии Рокоссовского? Вы когда-нибудь слышали, с каким ревом несется танк в атаку? А когда их двадцать?

Понятно, что Ефим не был православным, в лучшем случае он мог в детстве посещать молитвенные собрания в синагоге, но он знал, что Россия – это его отечество, и защитил его. Мужество солдата меряется не столько мышцами и ростом, сколько каким-то его внутренним несгибаемым стержнем, что ли. И любовь к родине и своему народу не пустые слова.

Я рассказываю об этих людях, графе Кутайсове и Ефиме Дыскине, живших в разное время, не случайно. С одной стороны, как можно их сравнивать, ведь они такие разные, один аристократ, другой местечковый подросток. Но между ними есть и много общего, оба они по крови люди нерусские, оба, волей судьбы в таком юном возрасте став артиллеристами, воевали за родину, в конце концов оба дослужились до генеральских чинов, и самое главное – и тот и другой стали нашими национальными героями. История России богата на такие примеры.

В свое время я познакомился с бывшим Володиным командиром, с которым он воевал во вторую чеченскую кампанию. Его командир, будучи лейтенантом, только-только окончившим училище, вместе с группой молодых бойцов должен был оборонять от моджахедов какую-то высотку. Но когда его солдаты увидели вышедших из леса бородатых обкурившихся мужиков, то испугались так, что никто из них не смог сделать ни единого выстрела. «Даже ногами их бил, пытаясь привести в чувство, – бесполезно. Бандиты подошли и зарезали их, словно баранов. Я стоял с лимонкой в руке и готов был в любую минуту разжать кулак. Зарезали пацанов и пошли дальше, а меня не тронули». Зря они это сделали, такие свидетели превращаются потом в беспощадных мстителей.

Но вопрос: почему те мальчишки так испугались? Почему не боялись их ровесники граф Кутайсов, рядовой Дыскин? Куда ушел дух, превращавший мальчиков в богатырей?

У нас в соседнем городке чуть ли не в самом центре стоит храм, вернее, то, что от него осталось. Он был построен на месте бывших захоронений, в том числе и воинов, умерших от ран, полученных в битве при Бородине. Когда церковь взрывали, а это семидесятые годы прошлого столетия, уничтожили и воинские захоронения. Рассказывают, как мальчишки гоняли в футбол черепами героев Бородинского сражения. Вместе со взорванными храмами мы теряли веру и отрекались от отечества. Народ, созданный Церковью, рассыпался на множество автономных монад, каждая из которых зажила собственной независимой жизнью.

Помню, еще в самом начале восьмидесятых, я тогда служил в армии, мы с ребятами копали траншею, а она постоянно наполнялась водой, и мы были вынуждены часами вычерпывать ее ведрами. От этого рядом с траншеей образовалась большая лужа. Однажды во время перекура смотрю, наш сослуживец Анвар из Ташкента, до того мирно дремавший на травке, вдруг вскочил, словно ужаленный, и бросился с кулаками на Витьку, высокого жилистого парня из Камышина. Тот в это время стоял и мочился в ненавистную нам рукотворную лужу. Анвар, маленький, толстый, словно медвежонок-коала, смешно ругаясь по-узбекски, петушком наскакивал на большого, сильного Витьку.

– Ты чего, Анвар, с ума сошел?! – смеется Витька. – Какая тебя муха укусила?

– А ты что делаешь, – захлебывается медвежонок Анвар, – ты зачем в воду гадишь, это же жизнь, это драгоценность?!

– Уймись, чудак. Это у вас в Узбекистане вода драгоценность, а у нас ее полно, одна Волга чего стоит, – разъясняет ему Витька положение дел с нашими водными ресурсами. – Да мы всей страной давным-давно в реки канализацию спускаем, и ничего. Привыкли.

Мы долго еще со смехом вспоминали тот случай, а вот в этом году, когда нас накрыла жара, я вновь вспомнил об Анваре. А ведь действительно драгоценность, и не только вода.

Мне часто приходится ездить на большие расстояния, и не было еще такой поездки, чтобы я не видел наших мужиков, выходящих из припаркованных на обочинах автомобилей и справляющих нужду, никого не стесняясь. Казалось бы, лес рядом, пройди метров пять хотя бы для приличия, и пожалуйста, делай свое дело.

Поначалу я все это объяснял всеобщим бескультурьем, а совсем недавно, буквально этим летом, вдруг понял, в чем тут дело. Помог случай. В дни, когда было очень жарко, мы, как и большинство наших соседей, по вечерам выбирались ужинать на балкон. И вот однажды подъезжает старенькая «девятка» с транзитными номерами, и из нее выходит молоденький совсем еще парнишка. Подходит к нашей пятиэтажке и начинает с кем-то громко переговариваться. Мы слышим:

– Вот машинку взял, давно уже хотел.

Поговорил, потом вернулся к своему «жигуленку», повернулся к дому спиной и помочился у всех на глазах. Основательно так, никого не стесняясь, и до меня дошло. Ведь это же демонстрация права! Человек, может даже не отдавая себе отчет в том, что он делает, заявляет всем окружающим: «Я стал хозяином и теперь имею право делать то, что считаю нужным».

В свое время я еще мальчишкой слышал от старожилов, как у нас в Белоруссии вели себя немцы. Они не только не стеснялись голыми мыться на виду у всей деревни, но и справляли всякую нужду. Немцы победили и имели на это право, и тех аборигенов-неудачников, что стояли рядом, не считали за людей.

Что винить этого мальчика, в детстве своем он играл с друзьями на берегу речки, они жгли там костры, копались в глине, загорали на песочке, а теперь этот берег – частная территория и проход туда запрещен. На дачу с отцом они ходили дорожкой через лес и большой луг, а теперь лес перегорожен, луг – частная территория, и, чтобы им попасть на дачу, приходится делать крюк в несколько километров. Везде вдоль улиц его детства повырастали высоченные заборы, люди боятся друг друга и стараются отгородиться от остального мира. Его отечество расхватали и поделили в собственность у него на глазах. Но если кто-то имеет право, то почему бы и ему не стать господином? А машина – это уже статус.

Перед отъездом в очередную командировку Володя заехал к нам.

– Ты снова в горы? Даже не отдохнул путем.

– Скучно мне здесь, бать, пресно как-то. Наверное, война – это мой путь, я воин, и мне на роду написано воевать.

– Береги себя, друг.

– Что значит – береги? Прятаться за спины других? Я так не умею.

– Да хотя бы на рожон не лезь.

Он пожимает плечами:

– Ты знаешь, я разучился бояться. Раньше перед боем хоть какой-то мандраж испытывал, а сейчас ничего, душа словно камень, даже не по себе как-то.

– Ты с психологом по этому поводу не советовался?

– А что психолог? Ему главное, чтобы у тебя «крышу не снесло» и чтобы ты по своим не начал стрелять.

– Неужто такое бывает?

– Война – штука непредсказуемая. Да и деньги нам с той стороны предлагают такие, что с нашим довольствием не сравнить. – Поймав на себе мой тревожный взгляд, Володя улыбается: – Бать, за меня не беспокойся, у меня есть вы с отцом Виктором, наши бабушки. Мне есть куда возвращаться.

Проводив Володю до калитки, благословил его и долго смотрел ему вслед. И представил, не дай Бог, начнись сейчас большая война, кто пойдет воевать за отечество? Рабы, господа? И вообще, пойдет ли кто-нибудь? Что защищать мальчику, которому нечего огораживать?

На днях перечитал Послание апостола Павла Филимону, и меня осенило: да ведь это же к нам послание, к нам, сегодняшним! Апостол отправляет к своему духовному сыну Филимону другого своего сына, Онисима. Когда-то раб Онисим бежал от своего господина Филимона, но встретился с Павлом и стал христианином. Апостол Павел вновь отсылает Онисима к бывшему господину, но уже не как раба, а как «брата возлюбленного». Равного к равному: «Ты же прими его, как мое сердце».

Мусульмане называют нас «людьми Книги», а я бы нас, русских, назвал «народом Чаши». Помню, как было в армии, попробуй задень какого-нибудь горца. Тут же за него земляки заступятся, а у нас такого нет. И понятно, что нет, кто мы друг другу? Земляки? Ну и что? Учились в одной школе, ездили одним троллейбусом? Ну и что? Спим в одной казарме? И дальше? Чтобы встать на защиту другого, нужно этого другого любить, словно дорогого тебе брата или сестру. Братьями и сестрами мы стали когда-то через Чашу, а когда забыли о ней, то и превратились в народонаселение. Потому и не перестает звучать призыв: пора вновь возвращаться к Чаше и становиться братьями, другого пути у нас нет, и времени на раскачку уже нет.

Моя хорошая знакомая рассказывала, как в Год Китая в России возила очередную китайскую делегацию по историческим местам. В тот раз они ездили автобусом в Оптину пустынь. А до нее от Москвы ехать несколько часов. Китайцы смотрят и смотрят в окно, и вдруг она замечает, как у некоторых на глазах выступают слезы.

– Что-то случилось? – беспокоится моя знакомая.

– Нет, – отвечает один из китайцев, – просто мы едем уже столько времени, а нам почти не попадаются обработанные поля. Столько пустующей земли, видеть это невыносимо больно.

– Ой, – вздыхает с облегчением русский гид, – не расстраивайтесь, видимо, эта земля неплодородная, так что нет смысла на ней что-то и сажать.

– Девушка, – отвечает ей китаец, – вы отдайте эту неплодородную землю нам, и мы превратим ее в цветущий сад.

Слушаю ее рассказ и соглашаюсь:

– Всю жизнь на нашу землю кто-нибудь да засматривается, так было и так будет всегда. Чтобы иметь отечество, еще и право нужно на это иметь.

Предложение

Мы с матушкой частенько бываем в Троице-Сергиевой лавре, для нас это уже не паломничество, а считай, домашнее дело. Особенно любит эти поездки моя дражайшая половина, порой мне кажется, она живет ими. Поначалу я этого не замечал, а она обижалась:

– Что бы ты ни говорил, но на самом деле ты меня не любишь.

Только со временем мне удалось понять, что почему-то именно в такую ультимативную форму облекается ею требование ехать к преподобному. Конечно же я уступаю, на ближайшее же свободное утро назначается поездка, и вот мы уже в пути.

После того как приложишься к мощам преподобного, уходить не хочется, так и стоишь рядышком, затаившись в уголочке. Обращал внимание, что с правой стороны от раки с мощами находится металлическая дверь, одна створка которой пробита ядром, выпущенным из польской пушки во время осады в далекие Смутные времена. Видеть дверь я, естественно, видел, но никогда не интересовался, а куда она, собственно, ведет. Замечал, что время от времени одна из створок открывается и в нее изредка проходят редкие монахи или служки в черных рабочих халатах.

Однажды стоим мы с матушкой возле этой самой двери. Вдруг она приоткрылась, из нее выглядывает молодой человек и жестом приглашает нас пройти внутрь. Мы прошли, спустились по ступенькам вниз и остановились в изумлении. Оказывается, как спускаешься по лестнице, то по левой стороне в крошечном храмике находятся мощи преподобного Никона Радонежского, Сергиева ученика и строителя Троицкого храма. А в палатке напротив – несколько целых мощей троицких подвижников и множество частиц останков святителей, преподобных и мучеников.

Вот в который раз уже замечаю, как начинаешь прикладываться к святыням и молишься возле них, утрачивается ход времени, словно его там вовсе и нет. Людей впускают понемногу, видимо, чтобы мы не мешали друг другу и имели возможность подольше побыть в этом воздухе, пропитаться им, что ли. Уже несколько раз побывал я в этом месте и всякий раз замечаю, что после того, как выходишь потом на улицу, кружится голова и поначалу даже трудно идти. Наше человеческое греховное начало не позволяет надолго задерживаться в этом месте, и должно своевременно его покинуть. Уходишь и понимаешь, что уходишь-то из рая, подобно нашим прародителям, однажды покинувшим подлинный рай, – они не могли его позабыть и всякий раз плакали горько, вспоминая о содеянном грехе.

И вот, в первый же раз во время посещения Серапионовой палатки, я подошел к иконе первомученика архидиакона Стефана. В икону вправлена часть его руки, кости лучевая и локтевая. От благоговения при встрече с такой святыней я встал на колени и приложился к этим косточкам, чудом сохранившимся до наших дней. Приложился и реально, где-то в самых глубинах сознания, внезапно услышал вопрос: «А ты согласен стать мучеником?»

Вопрос прозвучал так четко и неожиданно, что я растерялся… и ничего не ответил. «Мучеником?! Как стать мучеником? Когда, завтра? Нет, завтра я никак не могу, мы завтра ждем своих детей из Москвы, уже и шашлык замариновали. Тьфу ты, – начинаю злиться на себя, – о чем это я, ну при чем здесь шашлык?»

Мы еще некоторое время оставались в палатке в окружении святых, читали под мощевиками известнейшие имена и прикладывались к частичкам. Но мыслями я постоянно возвращался к Стефану, а уже уходя, снова подошел к его образу и сказал:

– Прости, я не могу так сразу. Мне нужно время подумать.

Возвращался домой в расстроенных чувствах: «Ну вот, так все испортить! Может, тебя испытывали, а ты спасовал и струсил. Хотя, может, еще не все потеряно и я сумею-таки реабилитироваться, ведь оговорил же я право на тайм-аут».

Несколько дней после поездки чувствовалось, что в левой стороне груди у меня находится сердце, раньше я на него внимания не обращал, а сейчас ощутил. Но время шло, и сердце перестало болеть, а потом и само предложение стало забываться. Да и было ли оно на самом деле. Скорее всего, так, почудилось. И я даже стал подсмеиваться над собой и своими мыслями. Правда, потом, когда мы ездили в лавру, я уже старался в Серапионову палатку не заходить.

Недалеко от нашего храма когда-то находилось имение одного известного купца-мецената, а сейчас в этом месте построен дом отдыха. И по уже сложившейся традиции я в течение нескольких лет провожу встречи с отдыхающими. Сперва рассказываю им о храме, мы говорим о вере, о Боге, а потом уже и они приходят в церковь, продолжить общение и помолиться. Люди собираются со всей страны, хороший, думающий народ. Такая дружба порой завязывается, некоторые потом каждый год приезжают.

– Не знаем уж, куда и собираемся – в дом отдыха отдохнуть или в вашем храме на службах постоять.

Вот после одной из таких встреч смотрю, на выходе из зала поджидает меня человек с газетой в руках.

– Батюшка, – обращается он ко мне, – я много читаю, телевизор смотрю, в том числе и православный канал. Так что мыслю в курсе того, о чем говорит патриарх. Он прав, приходишь в церковь, а на службе все больше народ или пожилой, или средних лет. Молодежи мало, батюшка. Предлагают разные способы, как эту самую молодежь в церковь привлечь, а толку от всех этих предложений мало. Я человек неработающий, время у меня есть, подумал, проанализировал и понял, как нам привлекать молодых.

– И как же? – интересуюсь.

– Да очень просто, всего-то навсего нужно перестать говорить им о мучениках. Ну, ты сам подумай, разве молодой человек ищет в жизни мучений? Ему в его возрасте мучения нужны? Ему радоваться хочется, любить, а мы им – мученик такой-то да мученик такой-то, подражайте, мол, ребята. Вот и бегут они от нас. А их нужно заманивать именно тем, чего им хочется. Я здесь тебе одну газету принес, интересная газетка. На вот, на досуге почитай. Может, и пригодится.

Вечером дома открываю газету. На страницах многочисленные фотографии улыбающихся людей, молодых и не очень. «Меня зовут Марианна, я была в полном поражении, а теперь, после прихода в церковь, я вышла замуж, Бог исцелил меня от многих болезней, я учусь в одном из самых престижных вузов». Или: «Меня зовут Николай, в церкви я около года, мы были бедны, а теперь Бог дал нам квартиру в приличном доме и приличную зарплату». «Бог благословил моего зятя машиной „газель“, сестра купила иномарку, а у меня полная победа во всех сферах». Люди фотографируются на фоне машин и частных домов, женщины хорошо одеты, на одной дорогая шуба.

Но больше всего мне понравились два свидетельства: «Господь исцелил меня от слепоты, туберкулеза, язвы желудка, болезни по-женски, исцелил мочевой пузырь. У меня перестали болеть ноги, и еще я молилась, чтобы Бог увеличил мою жилплощадь, и Он чудесным образом дал мне квартиру в Москве». И еще одно, самое, как мне показалось, умилительное: «Я молилась, и Бог благословил меня трехкамерным холодильником и стиральной машиной». И везде призывы: не ходите в традиционную церковь, вы там ничего не получите, идите к нам, и Бог вас осыплет своими милостями. И растут числом у нас такие общины, да и как же им не расти, когда у них там холодильники и стиральные машины раздают, а все мучение – этот же холодильник на пятый этаж без лифта затащить.

На следующий день в храме подхожу к иконе мученика Вонифатия и спрашиваю:

– Скажи, святой человек, вот чего тебе в жизни не хватало? Ты жил с хозяйкой своей Аглаей в роскоши и изобилии. Тебя послали за мощами мучеников, модно было их у себя иметь. Ну, взял и иди домой, так нет же, сам на плаху лег. Зачем тебе это понадобилось? Уверовал, так и просил бы чего дельного: жилплощадь расширить, сестерций подкинуть или на худой конец все тот же трехкамерный холодильник.

Святой смотрел на меня, держа в одной руке крест, а второю, выставленной ладонью вперед, словно пытался закрыть мне рот. Непонятно. Может, это дух времени так смещает ценностные приоритеты?

Вот сосед мой и директор того же дома отдыха, Николай Петрович, золотой человек. Мы с ним как познакомились, он сразу же обрадовал меня своей православностью.

– Батюшка, я из казаков, а казаки – народ верующий, это вы сами знаете. За стол никогда без молитвы не садимся, и чтобы у себя на сходе общую чарку без батюшкиного благословения, да ни боже мой! Чтобы без батюшки пить, да никогда.

Смотришь на это открытое волевое лицо православного человека и действительно веришь, что без батюшки – никогда.

И потому не было предела моему изумлению, когда узнал, что в одном из корпусов дома отдыха с благословения нового директора открылся секс-шоп.

Городочек у нас небольшой, шила в мешке не утаишь. И как я понимал Марь Иванну, бывшего бухгалтера, теперь на пенсии подрабатывающей сестрой-хозяйкой, когда ей, матери и уже бабушке во всех отношениях достойного семейства, пришлось набирать в столице ассортимент для нового магазина. Как, чуть ли не отворачиваясь, двумя пальчиками пересчитывала срамные игрушки для великовозрастных шалунов.

– Мать, ты будь повнимательнее, не ошибайся, – говорил ей тамошний реализатор, – вещицы денег стоят. Товар-то в накладной как именовать будем, как есть или по ГОСТу?

Бедная женщина, поначалу она все боялась, как бы ее не стошнило, но потом ничего, втянулась, перспектива остаться без работы показалась еще страшнее.

Недоумеваю:

– Николай Петрович, зачем тебе такой магазин? Ты же православный человек.

– Батюшка, ты несколько не понимаешь особенности текущего момента. Да, мы все по большей части православные, кресты носим, но не молитвой единой жив человек. К вам в церковь люди ходят молиться, а к нам народ едет отдыхать. И мы обязаны идти навстречу пожеланиям клиентов. Страна в кризисе, батюшка, и чтобы выжить, нужно искать, как заработать. Что мы можем предложить народу? А народу после напряженной работы нужно расслабиться. И как его расслабить без стриптиза? Тут мне на Новый год культмассовый затейник подготовила программу. Пригласила каких-то чудаков с гармошками и балалайками, да еще и ряженых. Ну кому это сейчас интересно? Хорошо, что я решил все заранее проверить.

«Да ты что, – возмущаюсь, – с ума сошла? Люди за три дня такие деньги выкладывают, хотят полноценного отдыха, а ты им художественную самодеятельность подсовываешь?! Думать надо перспективно: сегодня клиентуру потеряем, завтра зубы на полку положим. Короче, пока еще не поздно, езжай в Москву и заказывай стриптиз. Да проверь, чтобы все было по-настоящему». Так она дверью хлопнула и ушла, мол, ей чувства ее религиозные не позволяют. Все хотят быть чистенькими и зарплату получать, а зарабатывать не хотят.

Ушла за две недели до Нового года, наверно, думала, что нам без нее не обойтись, а меня друзья выручили и в последний момент таких замечательных ребят прислали. Молодцы, они нам двое суток народ зажигали. Ну а раз оно так востребовано, мы и секс-шоп у себя открыли. Но все это временно, батюшка, как кризис закончится, так и каяться к тебе придем.

Разные люди, разные обстоятельства, кто-то соглашается на хлеб, кто-то идет на крест.

Осенью прошлого года мы с матушкой гостили у друзей в Черногории. Не знаю, может, и есть на земле места красивее, но я не видел, хотя я, правда, кроме своей деревни, мало что и видел. Чарующее красотой море с водой прозрачной и совершенно необычной цветом. Побережье, пляжи, Которский фиорд. О горах можно, наверно, говорить часами, какие они там бывают, просто здесь скорее нужен поэт, а не сельский батюшка.

Море, обычно тихое и мирное, может и волноваться. Меняясь цветом, теряя прозрачность и становясь шумным, оно еще больше завораживает своим совершенством. И по всему побережью многочисленные скалистые острова, на которых кое-где приютились одинокие храмы. Мороженую треску я и раньше ел, но никогда не пробовал морскую рыбу, еще два часа назад плававшую в воде. А южные овощи, жаренные на огне, и козий сыр с местным оливковым маслом. Непередаваемо вкусно, красиво, и во всем этом ощущается праздник.

Ласковое теплое море, горячая от солнца галька. Я вышел из воды и прижимаюсь спиной к теплой скале. Смотрю на остров Святого Стефана и тоже не перестаю им любоваться. А потом делаю для себя неожиданное открытие.

– Послушай-ка, – обращаюсь к матушке, – а ведь этот остров и городок, в котором мы сейчас живем, ведь все это названо в честь первомученика Стефана. Когда мы собирались сюда, то думали, что летим в Будву, а оказались именно здесь.

Перед моими глазами всплыл образ святого из Серапионовой палатки и вместе с ним все тот же вопрос, заданный несколько лет назад: «А ты согласен стать мучеником?»

Господи помилуй, ну почему среди этого неземного блаженства, где радуется жизни, кажется, каждая клеточка твоего тела, вновь напоминать о мученичестве? Неужели со Христом нельзя как-то по-другому? Ведь человеческая жизнь бесценна уже сама по себе, по своему факту существования. Зачем же мы должны умирать, да еще и по собственному согласию? Хорошо, допускаю, можно добровольно согласиться на мученичество где-нибудь после семидесяти, там уже так и так от болезней не жизнь, а мучения. Но сейчас, пока еще тело способно творить и наслаждаться, кому все это нужно? Тем более в наше время, когда Церковь перестала быть гонимой и живет в покое, к чему эти крайности!

Уже возвращаясь домой, по дороге в аэропорт Тиват я прощался со всей окружающей меня красотой и поймал себя на том, что думаю: «А почему отец Сергий, мой предшественник и последний настоятель нашего храма, выбрал страдания? Он что, надеялся до последнего, что его минует чаша сия?»

Вряд ли. В те дни он оставался уже последним из четырех братьев-священников, кто еще был на свободе. Он знал, что двое его братьев замучены в лагерях, знал, что в Череповце арестовали и, скорее всего, расстреляли самого старшего из них. Знал, потому что увозили и уже не выпускали многих из тех, кто служил в соседних с нами приходах.

Ему было проще, чем остальным: вдовец, дети выросли и разъехались. Вещички собрал и поминай как звали, а он нет, все продолжал служить. Незадолго до ареста его помощник и диакон отец Николай прилюдно объявил об отречении от Христа, и тем спас свою жизнь.

– Люди! – кричал со сцены отец Николай. – Простите, что морочил вам головы столько лет, простите!

Потом кто-то из ячейки большими ножницами обрезал ему бороду и, словно палач на плахе, поднял ее вверх, предъявляя всему честному собранию. А отец Сергий не стал.

Говорят, что после войны наши деревенские видели отца Николая в Шуе, он уже был священником и носил крест. Бог милостив и прощает. Может, наш настоятель был таким отчаянным человеком и ничего не боялся? Так ведь нет, боялся, и очень боялся. Мне одна из наших прихожанок, в те годы еще совсем молоденькая девушка, рассказывала, что все никак понять не могла, отчего в окнах у батюшки часто на всю ночь остается гореть свет. Потом тихонько подкралась и заглянула, а он все ходил и ходил по избе из угла в угол, одетый и готовый к приезду «воронка».

А через два месяца после нашего возвращения из Черногории прозвучали выстрелы в отца Даниила. И его смерть все расставила по своим местам.

Он бесконечно прав. Ведь тогда только оправдано существование наших храмов и воскресных школ, журналов, газет, издательств, иконописных мастерских, семинарий, академий и прочего огромного хозяйства, именуемого Церковью, и только тогда она реально ею становится, когда среди множества ее людей найдется хотя бы один человек, кто был бы способен пожертвовать всем самым для него дорогим, включая и собственную жизнь. Выбрать мученичество только потому, что главным в его жизни и даже самой жизнью стал Христос. Не деньги, не власть от имени Христа, уж тем более не холодильник со стиральной машиной, а Сам Христос, страдающий от неразделенной любви к человеку. А любовь, как известно, жертвенна.

Я спешил в лавру, мне не терпелось закончить разговор, начатый несколько лет назад в Серапионовой палатке возле иконы первомученика.

– Отче Стефане, я согласен, если у Него больше нет тех, кто готов до конца, то я согласен.

Потом долго стоял возле образа и ждал, только ответа так и не дождался. Видимо, дважды такие предложения не повторяются.

Маленький человек

Весть о том, что отца Федора посылают в Москву на миссионерскую конференцию, мгновенно облетела всех его многочисленных духовных чад, родственников, знакомых и друзей и вызвала немалый переполох.

Москва хоть и столица России, да только Россия – другое государство, а Казахстан давно живет по своим законам и обычаям. В России, родине его предков, батюшка никогда еще не был, потому и замирало его сердце от скорого свидания с городом, название которого так дорого каждому русскому человеку. Ему ехать, а близким – волнение, как он там, неопытный и неискушенный жизнью, в большом городе сможет провести эти несколько дней.

– Батюшка, ты уж только смотри там, будь осторожен. В Москве собирается множество всяких аферистов и обманщиков. Никому не доверяйся и не верь ни единому ихнему слову: облапошат моментально. Денег с собой особо не бери, все равно их там у тебя украдут. Возьми только на дорогу, чтобы было на что до метро добраться и по дороге перекусить. В общепите не ешь, отравишься обязательно, купи по дороге пирожок, и хватит, приедешь на конференцию, там спокойно и поешь.

Отец Федор поменял на русские деньги свою месячную зарплату в двенадцать тысяч тенге с таким расчетом, чтобы кроме пирожка по дороге ему еще бы и на книжки хватило, а самое главное – исполнить свою заветную мечту и съездить в лавру к преподобному Сергию. С этой целью он и заказал себе обратный билет специально на день попозже.

Когда самолет из Алма-Аты приземлился в Домодедове и отец Федор шел по аэропорту в поисках железнодорожной платформы, чтобы сесть на экспресс, к нему подскочил человек и предложил такси.

– Нет, нет, спасибо большое, но у меня совсем мало денег, и я собираюсь ехать на электричке.

– Ну что вы, какие деньги? – с видом оскорбленного достоинства сказал таксист. – Всего-то сто шестьдесят пять рублей!

Батюшка переспросил:

– Что, за всю поездку вы просите с меня сто шестьдесят пять рублей, и все?

– И все, – расцветая искренней улыбкой, подтвердил человек.

«Да, напрасно у нас там про Москву всякие слухи распускают, видать, и здесь порядок существует, – подумал отец Федор, – у нас в Алма-Ате запросили бы столько же. Экспресс, тот почти в два раза дороже. Вот повезло», – обрадовался батюшка и согласился.

Сговорившись о поездке, добрый человек буквально выхватил сумку из рук священника и стремительно поспешил с ней на выход. Да так, что тот едва поспевал за таксистом. Выйдя из здания аэропорта, москвич достал рацию и с деловым видом вызвал машину к подъезду.

Машина подъехала через несколько секунд. Отец Федор снова уточнил стоимость поездки, и те уже оба в один голос заверили, что с ветерком домчат его до ближайшей станции метро все за те же сто шестьдесят пять рублей.

Всю дорогу водитель такси развлекал пассажира смешными историями, а подъезжая к Москве, рассказал, как недавно подвозил двух белорусов.

– Те заперлись в машину с пивом и рыбой, представляешь, какой они мне здесь гадючник устроили, да еще и платить отказались. Так что пришлось вызывать ребят, нас солнцевские крышуют. Пацаны тут же подскочили, так что пришлось им как миленьким раскошелиться и на оплату поездки, и на мойку машины, и даже на моральный ущерб, – смеется водитель. – Обхохочешься на этих пассажиров. А потом подвозил еще одного, типа тебя, такого же солидного, спокойного дядечку, а тот, представляешь, расплачиваться не захотел. Снова пришлось ребят тревожить. Те его обыскали, прикинь, в трусах нашли зашитыми три тысячи баксов. Так он им сам и деньги отдал, и баксы подарил.

– Странно, – размышляет вслух отец Федор, – но сто шестьдесят пять рублей – это же не так дорого, почему же люди отказываются платить?

– Так это же по нашему тарифу за один километр, – уже заходится от смеха таксист.

– Достал я калькулятор, – рассказывал потом отец Федор, мой сосед, – перемножил тариф на километраж, и у меня волосы встали дыбом. «Стой! – кричу. – У меня таких денег нет!» – «Ничего, – веселится шофер, – отдашь что есть». Подвез меня к ближайшей станции метро, а там нас уже ждут молодые, крепкие парни и тоже улыбаются. Вывернул он у меня карманы и забрал деньги. «Ладно, – говорит, – иди с Богом, остальные в следующий раз довезешь», – и снова расхохотался. Я уже было пошел, а он вдруг догоняет и протягивает немного мелочи: «На, возьми вот, это тебе на метро и пирожок». Видать, еще не совсем пропащий человек этот таксист, другой бы и на булочку не дал, а этот пожалел. А вообще, я так понял, в Москве живут веселые люди.

Нас с отцом Федором поселили в одном номере, а потом определили на постой еще и отца Антония.

Уже поздно вечером мы услышали осторожный стук в дверь и тихое:

– Молитвами святых отец наших…

– Аминь. – Это мы с отцом Федором отвечаем в унисон. И на пороге появляется сперва огромного размера рюкзак, а за ним, словно бесплатное приложение, монашек маленького росточка со светлыми редкими волосами, собранными сзади в хвостик. Сильно окая, он нам поклонился и произнес:

– Отцы честные, благословите, меня зовут монах Антоний. Вот приехал к вам на конференцию по благословению отца наместника из Н-ского монастыря. Вообще-то это наш отец наместник должен был ехать, он у нас человек зело ученый, но не выбрался и благословил меня. «Поезжай – говорит, – отец Антоний, посиди там среди умных людей, послушай. Ты в Москве-то, чай, еще и не был? – спрашивает. – Ну и ладно, вот и столицу как раз посмотришь, в метро на лестнице покатаешься. И самое главное – в монастырь к преподобному Сергию съездишь, помолишься у мощей за братию». Я и поехал. Вот везу лаврским монахам целый рюкзак гостинчиков из наших краев.

Как забавно было слушать человека, всю жизнь лет до тридцати пяти прожившего у себя в монастыре одной из наших северных епархий, а потом волей отца игумена оказавшегося в огромном городе.

– В метро вышел из вагона и пошел на выход. Смотрю, а перед лестницей толкучка. Мешает кто-то людям проходить. Подхожу, а это бабушка-узбечка боится, сердешная, на эскалатор ступить, вот и создает пробку. Люди спешат, толкают бабушку, ругаются, а помочь старому человеку никто не поможет. Жалко мне ее стало, взял старушку под руку: «Пойдем, мать, я тебе пособлю», – и совсем перегородил дорогу. Народу деваться некуда, поднатужились и закинули нас с бабушкой-узбечкой и моим рюкзаком на лестницу. Так и доехали, слава Богу.

В течение нескольких дней мы участвовали в пленарных заседаниях, работали на секциях, а по вечерам собирались у себя в номере. И начинались разговоры, продолжавшиеся далеко за полночь. По вечерам, чтобы делегаты не скучали, привозили артистов, а однажды к нам приехали мастера русских боевых искусств. Всего их было трое – мастер, создавший свою оригинальную систему, и двое его учеников. Когда смотришь на сильных, здоровых мужиков, радуешься, что не перевелись еще в нашем народе богатыри. Сам мастер небольшого роста, можно сказать, для спортсмена даже излишне полный, но весь словно одна сжатая пружина, способная мгновенно раскрыться и сразить противника наповал. Среди делегатов конференции были и те, кто в свое время занимался боксом или восточными боевыми искусствами. Кто-то из них, продолжая спортивные традиции, до сих пор тренирует у себя на приходе мальчишек. Имя мастера, создавшего собственную систему рукопашного боя, и до этого дня было у многих на слуху, потому посмотреть на него пошел даже я с моими новыми друзьями.

Правда, мы немного опоздали и пришли, когда известный боец уже рассказывал о своем методе борьбы. Если бы я встретил его где-нибудь в автобусе, то и внимания бы на него никогда не обратил. Маленького роста, может, чуть повыше отца Антония, круглолицый, постоянно улыбающийся. Всегда чувствуешь человека агрессивного и невольно стараешься от такого отойти подальше, а здесь нет. Лицо мастера светилось неподдельным добродушием, даже нанося сокрушительные удары, демонстрируя технику, он, по обыкновению, продолжал улыбаться. Прежде чем показывать отдельные приемы, учитель предупредил, что человек, используемый им в качестве «груши», обучен специальной методике отражения ударов. Кстати, потом уже в фильме я видел, как здоровенный негр пытался пробить этого удивительного человека – «грушу». Было понятно, что старается он изо всех сил, а тому хоть бы хны, дышит соответствующим образом и улыбается. Только этого фильма мы тогда еще не видели.

Мастер наносит короткий резкий удар, и «груша» начинает быстро дышать носом, выдыхая ртом, потом следующий удар, но через секунду «несчастный», извиваясь всем телом, приходит в себя. Удар следует за ударом, мастер улыбается:

– Отцы, вы слышите, как трещат кости? Нет необходимости наносить удары, подобно тем, что применяют в боксе. Вот так надо бить и вот так надо.

Подопытный уже не столько стоит на ногах, сколько валится с них.

– А если мы ударим по лицу в эту самую точку… – Мастер легко, будто снимая пушинку, припечатывает своему визави по щеке пудовым кулаком.

Тот отлетает в сторону и падает на пол. Потом, однако, все равно встает и начинает дышать быстро-быстро. Смотрю на отцов, на их лицах отражается восхищение мастерством учителя и одновременно жалость к человеку-«груше». Очень уж ему, бедному, доставалось, а он не протестовал и только покорно вставал в позицию, в ожидании очередного удара. И было в этом для нас, священников, что-то неправильное, и хотелось все это прекратить. Но как это сделать? Не будешь же вставать между двумя здоровенными дядьками, такие уж у них забавы.

Наконец мастер прекратил бить ученика и обращается уже к нам:

– Отцы, кто хочет попробовать, пожалуйста, можете его сами ударить.

Желающих не находилось, тогда учитель говорит:

– Ладно, в таком случае я покажу вам еще кое-какие удары, правда достаточно болезненные. Но предупреждаю, от ударов в такие точки может и сердце остановиться, так что лучше ими не злоупотреблять.

Он уже было собрался продолжить, как из среды отцов вышел молодой батюшка, весом килограммов под сорок, и предложил:

– Давайте я попробую. – И он не то чтобы ударил человека-«грушу», а словно робко постучался тому в грудь.

– Ну нет, так дело не пойдет, это не удар, – забраковал его мастер. – Смотри, как надо. – И, взяв в свою огромную ручищу маленький батюшкин кулачок, резко и профессионально отправил «грушу» в очередной нокдаун. – Теперь понял? А сейчас дай-ка ему по лицу, вот сюда, в эту точку бей, гарантированно неотразимый удар.

Худенький батюшка стушевался и со словами: «Нет-нет, по лицу я человека не смогу ударить» – убежал и спрятался за спинами зрителей.

Надо сказать, что автор системы уже успел познакомиться с нашими батюшками и знал, что отец Павел в юности много лет занимался боксом и до сего дня не прекращает тренировок.

– Отец Павел, давай не отсиживайся, выходи вперед. Продемонстрируй свой удар. – И указал рукой в сторону «мальчика для битья».

Надо сказать, что вместе с нами в зале находился и ведущий какого-то интернет-сайта. С фотоаппаратом на изготовку он то и дело щелкал кнопкой, стараясь запечатлеть самые красивые моменты мастер-класса. Вот и сейчас мог бы получиться отличный кадр: священник, спортсмен, наносит отличный удар по человеку-«груше».

Батюшка оценивающе посмотрел на «грушу» в красной тренировочной майке, покачал головой и повернулся к автору боевой системы:

– Не могу, лучше ты меня бей.

Мастер уважительно взглянул на священника:

– Ладно, – и ударил.

Тот отдышался и снова получил удар, и так четыре раза. Понятно, что знаменитый боец бил не в полную силу, но и такие удары удержать нетренированному человеку было бы невозможно. Потом они обнялись, и отец Павел вернулся на место.

Мастер похлопал в ладоши:

– Хорошо, а сейчас я продемонстрирую обещанные мною удары.

И хотел уже было продолжить, как из общей толпы батюшек неожиданно выступил отец Федор и сказал:

– Бей меня.

Мастер немного было растерялся, не зная, как поступить, но потом провел пару резких ударов, как оказалось, с целью расслабления определенной группы мышц. Всякий раз, когда спортсмен наносил удар, было непонятно, бьет он в полную силу или только слегка касается человека. Отец Федор закачался. Мастер обнял его:

– Молодец, уважаю. Итак, продолжим, должен же я показать вам, что обещал.

– Давайте-давайте. – Ведущий сайта приготовился запечатлеть эксклюзивный удар мастера, но снимка так и не получилось, потому что в круг вышел маленький отец Антоний:

– Мил человек, теперь бей меня.

Учитель посмотрел на маленького смиренного монашка и, видимо, понял, что с нами ему каши не сварить.

– Ладно, отцы, – сдался мастер, – тогда давайте покажу вам, как можно с помощью ударов лечить человеческие недуги. Если у кого что болит, подходите.

Батюшки одобрительно загалдели и стали занимать очередь.

Вечером накануне отъезда во время ужина отец Федор собрал со стола остатки хлеба и спрятал в карман.

– Ты чего, – спрашиваю, – бать, не наедаешься? Нас же здесь вроде неплохо кормят.

– Да видишь, как получается. Мне еще сутки придется в аэропорту просидеть. Резервировал день на то, чтобы поехать в лавру к преподобному Сергию, да бандиты деньги отняли. – И рассказал историю, как он добирался в Москву из Домодедова. – На метро у меня хватит, а на пирожок уже нет, вот я хлебушком и запасаюсь.

Отцы переглянулись и, не сговариваясь, молча полезли в карманы.

– Нет, батюшка, ты обязательно поезжай к преподобному. Когда тебе еще такая оказия представится. Мы – братья, так что не стесняйся, бери деньги и поезжай в лавру, помолишься там о нас.

И вот как бывает, сделали доброе дело и обрадовались, а отец Антоний радовался больше всех.

В последний день конференции я ждал выступления ранее заявленных докладчиков, но те почему-то не приехали. И настроение мое испортилось, даже прощальный обед не смог компенсировать мне их отсутствие и вывести из состояния раздражения. Организаторы старались как могли, а мне вся еда казалась или слишком пресной, или соленой, короче, невкусной. Еще какое-то пирожное подали не такое, то ли дело раньше торты пекли, какой тогда был крем, настоящий сливочный!

Уже в гардеробе, переодеваясь и укладывая сумку, я увидел отца Антония. Он, сняв с себя подрясничек, бережно, чтобы не помять, пытался уложить его в свой огромный рюкзак. Маленький монах, сосредоточенно подгоняя складочку к складочке своих одежд, улыбался и что-то про себя напевал. Вдруг он увидел меня, и лицо его расплылось добродушной детской улыбкой.

– Мы договорились с отцом Федором и вместе едем в Сергиев Посад. А ты, батюшка, что такой угрюмый?

Узнав, что я расстроился из-за сорвавшихся докладов, монах стал меня утешать:

– Да что ты, дорогой, Бог с ними, с этими докладами, не в них же дело. Главное, что мы съехались сюда чуть ли не со всего света, совсем незнакомые друг другу люди, а встретились и стали словно братья. Вспомни наши разговоры, споры за полночь. Как нам было хорошо. Вот что я тебе расскажу. Как-то у нас в монастыре останавливался один проезжий монах. Побывал он на Большой земле, вернулся и сказал, что из Церкви уходит любовь, мне тогда страшно стало, и я молился, чтобы любовь не уходила. Ты знаешь, зачем я ехал в Москву, думаешь, за этими докладами? Нет, мне не нужны доклады. Я ехал проверить слова того монаха, любовь искал и нашел. Нет, не прав тот монах. Ты, может, и внимания не обратил, но вспомни, как отцы отказались бить человека-«грушу», пожалели. Себя стали мастеру предлагать, мол, бей нас, а не его. Батюшка, что это, если не любовь? Отец Федор приехал из Казахстана, в Москве его ограбили, а он и забыл об этом и на следующий день уже стал защищать человека. Случись гонения, эти люди на крест пойдут не задумываясь.

– Отец Антоний, а разве ты сам не заступился за того бедолагу?

– Да это что, я же за отцами вдогонку побежал, чтобы венца не лишиться. А то, что тому же отцу Федору деньгами помогли? Мелочь вроде бы, а не прошли мимо человека. Как же брату из далекой страны к преподобному Сергию не съездить? Внимание проявили, отец, поверь, это дорогого стоит. Все это любовь, если она среди нас, священников и монахов, исчезнет, то и Церкви больше не будет. Без любви-то кому она будет нужна, медь звенящая? Ты что думаешь, что мы одними словами людей к Богу приведем? Нет, отец, если они не почувствуют, что в нас есть то, чего нет в мире, нам никто не поверит. Человеку не доклады нужны, ему бы в беде к кому прислониться. Его пожалеть надо, вместе с ним поплакать, а когда радость придет, то за него и порадоваться.

Помню, батюшка один рассказывал, – продолжает отец Антоний. – Он все пытался одного сектанта привести в нашу веру, и так его убеждал, и этак. Ничего не получается, так допоздна они с ним и засиделись, пришлось этому сектанту у батюшки в доме ночевать оставаться. Тот ему на диване постелил и уже было ушел, а потом вернулся и говорит: «У меня в холодильнике курица лежит, если хочешь, поешь». В конце концов пришел этот сектант в Церковь, а батюшка его спрашивает: «А что, брат, какой мой аргумент в наших спорах стал для тебя решающим?» – «Решающей для меня стала курица, – ответил сектант, – которую ты для меня не пожалел».

Так что не расстраивайся, что не услышал тех докладов, никакими докладами Христа не подменить. «Он не в бревнах, Он в ребрах» – слыхал такую поговорку? Если у тебя с людьми что не ладится, ищи причину в самом себе. Ты виноват, а не другие.

Отец Антоний говорит, а я вдруг вспомнил, как однажды спускаюсь по лестнице Епархиального управления, мне навстречу поднимается наш владыка. Подхожу под благословение, а он меня спрашивает: «На кого жалуешься, отец Александр?» – «Ни на кого, владыка, не жалуюсь, все слава Богу». – «И правильно, батюшка, ты на себя жалуйся», – благословил меня и дальше пошел.

– Кстати, о курице, – продолжает отец Антоний, – какой сегодня был знатный обед, а, отче, тебе понравилось? И пирожное давали, думал, язык проглочу. Это правильно, чтобы братия не роптала, покушать для мужика – первое дело. Благослови, батюшка, на дорожку, пойду я. Хорошо как, что мы познакомились, молиться теперь друг за друга станем. – Улыбнулся, пожал мою руку, и снова повторил: – Очень хорошо.

Затем взгромоздил свой неподъемный рюкзак на гардеробную стойку, присев немного, надел лямки на плечи, потом встал и направился к двери на выход. Так он у меня в памяти и остался: такой маленький человек с такой огромной ношей на плечах.

Трудный вопрос

Есть у меня приятель, грузин, живет у нас в поселке. Он из числа тех беженцев, что во время войны в начале девяностых вынуждены были уехать из Абхазии. Человек по натуре своей порядочный и необыкновенно трудолюбивый. Любит он поговорить со мной на исторические темы. Чувствуется, болит его душа о родине. Оно и понятно.

Так вот, однажды из его уст я услышал такие слова:

– Батюшка, ты знаешь, что я интересуюсь историей Кавказа, историей Грузии, читаю много. И вот никак не могу понять, почему так происходит, я сейчас говорю о моем народе. Вот сколько веков грузины существуют как государство – и всегда такая тяжелая борьба за независимость. Все время стоим на грани выживания. Читаешь в хрониках: в таком-то году наконец грузины побеждают врага, порой даже многочисленного, ну, кажется, еще немного – и Грузия свободна. Но в самый ответственный момент из числа самих же грузин находится человек, который указывает врагу тайную тропинку в горах, ведущую в тыл к своим же, или открывает ворота в осажденном городе, или что-то еще, но все в том же духе. Всякий раз предательство, и не могу понять, почему с нами так происходит, в чем корни этого явления, откуда они берутся, предатели?

Да, вопрос непростой. Однажды сидим с моим другом Сергеем у него на даче, кофе пьем, а было это, наверное, в самом начале нового века. Сергей только-только вышел на пенсию. Человек всю свою жизнь отдал внешней разведке, его послушаешь, где он только не был, полмира объездил. Многое видел, не раз работал на грани, порой бывало по-настоящему страшно. Но самым тяжелым временем считает начало девяностых. Время развала Союза. Сколько бывших разведчиков перешло на сторону вчерашнего противника! Чтобы заслужить иудину копейку, сдавали своих же сослуживцев, таких же сотрудников, с кем еще вчера за одним столом хлеб ели. Страшнее всего было узнавать, что кто-то еще из твоих товарищей становился на путь измены.

И ладно бы, если предателей там, на Западе, уважали, осыпали бы благами или хотя бы теми же деньгами. Так ведь нет же! Из них выуживали информацию, а потом селили в каком-нибудь провинциальном городке, давали копеечную пенсию и обрекали на забвение и одиночество. Один на один со своей совестью и своей подлостью. Предателей никто не уважает.

Как-то я спросил его:

– Сережа, тебя в твоей работе нравственный момент не смущал? Ведь это мы про своих говорим «разведчик», а для чужих ты – шпион.

– Я всегда считал, что служил своему отечеству, и служил честно, мне нечего стыдиться. Но в моей работе действительно был один, как ты говоришь, узкий момент. Это вербовка агентов. Моя задача – найти и обеспечить источник информации. Были случаи, когда люди сами из идейных соображений начинали нам помогать. Они отказывались от денег, и ты знаешь, к таким людям я даже испытывал уважение. Но таких было мало. Чаще всего приходилось людей покупать, причем порой за удивительно маленькие деньги. Везде есть такая порода людей, предателей по натуре. А кто-то, бывает, попадает в долги, кому-то нужны деньги на учебу, на лечение. У других просто необъяснимая жадность к деньгам, эти самые беспринципные. Приходилось общаться вот с такими людьми, и для меня это всегда было неприятным делом.

– Сережа, а многие готовы подличать ради денег? Он улыбается:

– К счастью, единицы, а то бы я перестал верить в людей. Про своих бывших товарищей думаю, что стали они на путь предательства из-за того, что рухнул Союз, а они привыкли служить сильному хозяину, не отечеству, а именно хозяину. А вообще, я думаю, предательство начинается с доносительства. А этот навык можно легко воспитать не только в отдельном человеке, но и в целом народе. Возьми тех же самых немцев во времена Гитлера. И никого это не будет смущать.

Мне вспоминается время службы в армии. Попал служить в специальную часть, где мы не столько бегали и маршировали, сколько учились осваивать новейшую военную технику. Понятное дело, что нас и до этого по десять раз проверяли и перепроверяли, но эти проверки продолжались и в течение всей службы. За нами следили соответствующие органы, ротные, взводные командиры, политработники. Короче, только ленивый не следил. С одной стороны, это было оправданно, военный секрет, попавший в руки врага, может наделать много беды, особенно в военное время. Но методы, которыми действовали наши командиры, были порой отвратительными. Среди курсантов насаждалось наушничество и доносительство.

Я заметил, что человек легко принимает навязанные ему условия игры. Если в нем развивать и поощрять низменные чувства, да еще обставлять их высокими словами, то доносчик увлекается и даже гордиться этим начинает. А если пресечь подлость в самом ее начале, то ей и не прорасти.

Помню, служил у нас командир учебной роты подполковник Мишин. Человек необычный на фоне остальных офицеров. В мое время он преподавал общевойсковые дисциплины и учил нас облачаться в костюм химзащиты. Но вообще он был совершеннейшим прагматиком. Как-то после очередной демонстрации костюма он выдал нам приблизительно следующее:

– Костюм этот для рыбалки хорош, особенно сапоги, но если случится рядом какой-нибудь ядерный взрыв, то хоть десять таких костюмов на себя натяни, все равно не поможет. Так что вот вам, бойцы, более насущная задача. – И достает пустую трехлитровую банку. – У вас два часа времени. Далеко не расходиться, и сдадите мне банку с ягодами.

Любили мы его занятия. Часть наша располагалась в лесу, на месте бывшей ракетной точки. Грибов, ягод там было усыпано. Эту банку взвод собирал за пятнадцать минут, а потом гуляли по лесу, ели ягоды, по привычке собирали грибы и тоже отдавали подполковнику. Мы его уважали.

О Мишине ходил такой рассказ. Однажды, еще будучи командиром роты, он на утреннем построении вызывает из строя двух курсантов и объявляет:

– Сегодня утром эти двое ваших товарищей пришли ко мне в кабинет и донесли на вас. Сегодня они совершили акт предательства, вроде и небольшой, но имеющий далеко идущие возможные последствия. Завтра эти двое уже предадут меня, а послезавтра они предадут Родину. Во избежание дальнейшего усугубления порока курсантам Иванову и Петрову объявляю по пять суток ареста.

И в роте Мишина стукачей не было. Зато в первой роте их было полно. Уже после того, как они ушли от нас, я был в наряде помощником дежурного по части, а дежурил взводный.

Вот он мне и говорит:

– Какая рота была: не рота, а чудо. Сто пятьдесят человек, и из них сто пятьдесят стукачей.

А я как раз из этой роты накануне земляка выручил, у него шинель пропала, а им нужно было уже на стажировку ехать, как раз в осень, так он у меня ее попросил на время, потом, мол, заедешь заберешь. Я как услышал откровения взводного, так сразу и понял: не видать мне больше моей шинели, раз он уже здесь подличал, значит, и там обманет. Так оно все и вышло.

Однажды смотрю, идет наш особист, капитан Лобков. Проходит мимо меня и чуть слышно произносит:

– В четыре жду тебя в кабинете.

Визит к Лобкову ничего хорошего не предвещал. Когда я к нему пришел, тот достает мое личное дело.

– Дьяченко, я смотрю, у тебя отец достойный человек, надеюсь, что и его сын нас не подведет.

Я пообещал, что не подведу. Тогда он стал называть мне фамилии моих товарищей. Просил дать им характеристики. Я старался быть объективным, но характеристики дал на всех положительные, включая тех, кто мне и не был особенно симпатичен. Капитан поморщился:

– Мне здесь не нужны твои панегирики, ты мне лучше конкретно расскажи: о чем шепчутся между собой курсант Иванов с курсантом Петровым?

– Так откуда же я знаю, о чем? Они же шепчутся.

– Плохо, Дьяченко, нужно исправлять ситуацию. С сегодняшнего дня ты должен стать их другом, шептаться с ними, воздухом с ними одним дышать. А потом об их разговорах мне докладывать. – И все это офицер предлагал тогда еще почти мальчику, выросшему на романтике «Трех мушкетеров», которому сама мысль о предательстве была нестерпима. – Дьяченко, а домой, наверное, хочется съездить? Вот будешь исправно выполнять мои поручения, съездишь, а нет, так до конца учебы здесь в лесу и прокукуешь.

Не стал я становиться другом ни Петрову, ни Иванову. К капитану не ходил, а, наоборот, стал его избегать. Идешь по дорожке, а он тебе навстречу. А ты вроде как бы по делу спешишь и переходишь на другую сторону. Он все прекрасно понимал и однажды устроил мне разговор тет-а-тет. Меня неожиданно вне очереди поставили в наряд в такое место, где я должен был находиться неотлучно. Вот здесь он ко мне и подошел.

– Ну, что ты все бегаешь от меня, Дьяченко? Не хочешь, значит, в отпуск ехать? Ладно, пускай другие едут.

И мне хватило наивности ответить этому человеку:

– А я выпускные на пятерки сдам и по закону поеду.

У нас в учебке была такая договоренность: сдаешь выпускные экзамены на «отлично», едешь в отпуск. Особист мне даже ничего и отвечать не стал, просто повел плечами, что, наверное, означало «идиот», и пошел.

Выпускные я действительно сдал блестяще, но перед объявлением оценки за последний экзамен в учебный класс зашел мой злой гений. Потом нам зачитали результаты. И я услышал: «Курсант Дьяченко – удовлетворительно». Так было обидно. Когда мы выходили из класса, я увидел его. Лобков стоял и ждал. Потом подошел ко мне и улыбнулся: что, мол, съездил в отпуск?

Служить было тяжело, и в первую очередь потому, что почти не было возможности пообщаться с кем-то именно, что называется, по душам, а в армии это так важно. Любой собеседник мог оказаться потенциальным доносчиком. Точно так же, по этой же причине, мои товарищи опасались и меня. Мы не доверяли друг другу.

Всякий раз, когда кто-нибудь из ребят ехал в отпуск, мы, как правило, пользовались возможностью передать с отпускником письмо домой. Он доезжал до Москвы и опускал там корреспонденцию в цивильный ящик, и таким образом наши послания миновали перлюстрацию. Обычно с такой оказией мы старались переслать фотографии. Их делали здесь тайком, поэтому фотки и изымали. Один раз вот так передали письма с очередным отпускником, а он взял и отнес их куда надо. Многих потом наказали. Я тогда думал про того парня, что ребят заложил, – зачем, ведь все равно второго отпуска не дадут! По привычке, наверно.

Однажды в этой самой первой роте, уже перед их выпуском, произошел случай, над которым можно и смеяться, а можно и заплакать.

В роте было пять учебных взводов и, соответственно, пять замкомвзводов. Во время службы, понятное дело, между ними случались какие-то трения, недоразумения, а уже скоро разъезжаться. Не хотелось им увозить обиду друг на друга. Вот и пришли они все вместе к старшине и предлагают:

– Старшина, всем нам скоро расставаться, надо как-то по-человечески проститься. Давай купим водочки и у тебя в каптерке ночью посидим.

Старшина поддержал и организовал стол. Посидели ребята, попросили друг у друга прощения, обнялись, расцеловались и, довольные собой, пошли отдыхать.

А наутро ротный строит подразделение и говорит:

– Ну что вы за люди такие?! – И рассказывает всей роте историю о том, как пятеро замкомвзводов решили перед отъездом помириться и хотя бы один раз за службу почувствовать себя боевыми товарищами. После того как они уже разошлись по койкам и легли спать, то стала им каждому приходить в голову одна и та же мысль, что я-то вот, конечно, ничего ротному об этом ночном распитии не доложу, а ведь Иванов-то доложит, а уж Петров, так тот точно застучит. Пожалуй, нужно их опередить. – И что вы думаете? – продолжает ротный. – Все пятеро ваши командиров пришли ко мне еще до подъема, и каждый настучал на остальных. Ну вот что вы за люди такие? Как же вы на гражданке жизнь продолжите?

Уже на стажировке в войсках я служил в штабе одного из военных округов. Там и познакомился с одним солдатом взвода охраны. Этот взвод занимался охраной главных помещений штаба и самого командования. Командиром взвода был прапорщик, который подчинялся непосредственно начальнику особого отдела, а тот парень, с которым я познакомился, был у него водителем. Смотрю, а он в пакет осторожно укладывает пустые бутылки из-под водки.

– Ты чего это, – спрашиваю его, – бутылки сдавать собираешься?

– Нет, – отвечает. – На этой таре отпечатки пальчиков моего командира, вот я и рапорт по этому поводу уже подготовил.

И протягивает мне тетрадный листок в клеточку, на котором было написано приблизительно следующее: такого-то числа прапорщик Иванов в рабочее время в служебном автомобиле совершил распитие двух бутылок водки, а потом проспал до вечера в этом же самом автомобиле. Порожние бутылки с отпечатками пальцев прапорщика Иванова к рапорту прилагаются. Читаю и не понимаю:

– Это что такое? Зачем?

– А в увольнение хочу сходить, – отвечает. – Начнет артачиться, я ему рапорт и предъявлю, и бутылочки пустые тоже предъявлю. Он никуда и не денется.

Мы с ним разговорились, и оказалось, что у них во взводе все солдаты имели такие хитрые блокнотики. В них они заносили компромат на всех остальных сослуживцев. Прямо по фамилиям, он мне показывал, и на прапорщика тоже. И вот когда кому-нибудь нужно было о чем-то попросить товарища, то он доставал свою книжечку и сперва зачитывал ему весь собранный на него компромат. Если тому, как в карточной игре, не хватало козырей выдвинуть взаимные обвинения, то приходилось идти навстречу. Информация друг на друга могла и перепродаваться. Короче, жили они весело. Неудивительно, что и дедовщина у них во взводе была зверская, так они искренне друг друга ненавидели. Вот как можно людей оскотинить.

Когда в девяностые уходила эпоха, я радовался, что вместе с ней уходит и то, что я всегда считал низким, недостойным свободного человека. Мы отрекались от тоталитарного прошлого, и наши дети будут расти совершенно другими людьми. Но только потом стал понимать, что для того, чтобы стать свободным, нужно стать личностью. А личность формируется в отношениях с Богом. Личность – это прежде всего понятие религиозное.

На днях подходит ко мне одна наша прихожанка, у нее сын сейчас отбывает срок в одной из исправительных колоний. Одно время пацан воевал в горячей точке. Видимо, там его психика и повредилась. Сначала наркотики стал принимать, а в конце концов и человека убил. Сидит уже лет восемь. Мать его периодически навещает. Рассказывает:

– Меня мой Валерка спрашивает: «Мать, что у вас там, на воле, с людьми происходит? Кого вы к нам в зону присылаете? Откуда они такие берутся? Через одного не пойми чем занимаются, все друг дружку пассами лечат, мол, они экстрасенсы. Сектанты, что ли, какие? Фашисты появились. Один родную мать убил на почве национальной нетерпимости. Она ему, видишь ли, сказала, что люди других национальностей тоже люди, нет плохих национальностей, есть плохие люди. Не смог он этого вынести. Дочь стала за мать заступаться, так он и сестру убил. И самое главное, мать, я с таким еще не сталкивался. Эти новопришедшие, вот смотришь на них, руки тебе готовы целовать, угодничают, шестерят, но как только что за тобой заметят или услышат, так и бегут тебя закладывать. Раньше, и это ни для кого не было секретом, в каждом отряде были свои осведомители. Их знали и при них старались ничего лишнего не говорить, да и вообще поменьше с ними общаться. А эти никого не таятся. Они прямо-таки ждут, когда ты в чем-нибудь проколешься, и наперегонки спешат донести. Уж и администрация не знает, что с ними делать. Слух идет, хотят, мол, старосидящих от новопришедших отделить, настолько мы с ними разные. Мать, а мне ведь через несколько лет на волю выходить. И ты знаешь, как подумаю, в кого вы за эти годы успеете превратиться, страшно становится. Как же мне тогда жить среди вас?»

Значок

Маленький квадратик три на три сантиметра, из металла цветом под бронзу. В квадратике лицо мужественного человека, рядом с лицом Звезда Героя и имя – Карбышев Д. М.

Когда-то этот значок был пределом моих детских мечтаний. Наша школа в Гродно носит имя генерала Карбышева. Не знаю, как сегодня, но сорок лет тому назад нас, учеников этой школы, за хорошую учебу и соответствующее поведение награждали такими значками. Детская мечта, ведь на нем была выбита Геройская звезда, а мне, мальчику из того времени, тоже очень хотелось быть героем. Учился вроде бы и неплохо, но из-за моего вредного характера эта замечательная награда так и не нашла своего героя, то есть меня. Пишу сейчас и вспоминаю, что те, кто получал этот значок, носили его, и даже в старших классах не стеснялись прикалывать к одежде.

У нас при школе работал музей, в котором были собраны экспонаты о жизни легендарного генерала. Правда, мы, тогдашние пацаны, интересовались подвигом Дмитрия Михайловича совсем немного. Мы знали, что он, попав в плен, не поддался немцам и не стал предателем и за это враги морозной февральской ночью обливали его водой до тех пор, пока тело генерала не превратилось в одну большую ледяную глыбу.

Конечно, в наших глазах это тоже подвиг, но нам хотелось, чтобы наш герой был летчиком или танкистом, чтобы он взорвал какой-нибудь штаб или на худой конец закрыл грудью амбразуру дота, а так казалось, что в его подвиге чего-то не хватает, как сказали бы сегодня, «экшена маловато» со взрывами и автоматными очередями.

В школьном музее, как и положено, были свои экскурсоводы, мальчик и девочка. В мое время экскурсоводом был пятиклассник Саша. Маленький упитанный мальчик неизменно с красным галстуком на шее. Зрение у него уже тогда страдало, и Саша носил большие очки в роговой оправе. Очки постоянно сползали с его маленького крючковатого носика, похожего на клювик хищной птицы. Мальчику приходилось часто поправлять очки и при этом потешно морщить носик. Про себя я звал его Совенком.

Совенок хорошо учился и занимал активную жизненную позицию, поэтому его грудь, одну из первых в классе, украсил замечательный значок. Но я часто замечал, что Сашина активность проявлялась еще и в том, чтобы, семеня маленькими ножками вслед за высоченным завучем Сергеем Степановичем, нести его папку или портфель.

За время моей учебы у нас в школе как минимум дважды проходил слет карбышевцев всей страны. Приезжали ребята из Москвы и откуда-то там еще. Было много флагов и пионерских галстуков. И неизменно на всех митингах Саша Совенок представлял нашу школу, начиная свои выступления словами:

– Дорогие карбышевцы… – и заканчивая: – Мы, карбышевцы, клянемся… – Саша картавил, и поэтому у него выходило «кагбышевцы».

Никто из пацанов нашего класса не стал бы носить за Сергеем Степановичем его портфель, хотя нам бы он его и не доверил. Наверняка учинили бы какую-нибудь шалость. Сергей Степанович отвечал нам взаимной неприязнью и считал своей обязанностью воспитывать нас при любой возможности. Он почему-то терпеть не мог, когда мы на его уроки приходили с часами на руке. Может, это оттого, что владельцы часов постоянно показывали на пальцах всему классу, сколько еще у Сергея Степановича остается минут до конца его воспитательного процесса.

– Дьяченко, что гэта у тебя на руке?

– Часы, Сергей Степанович.

– А хто тебе, дурню, позволил носить часы? Цеглу (кирпич) тябе на руку, Дьяченко, а не часы. Снимай и иди кидай их у помойное ведро.

Под общий смех Дьяченко или кто другой шел через весь класс, демонстративно снимал с руки часы и бросал их в ведро. Это было так смешно, что некоторые из наших сорванцов специально приносили на урок к милейшему Сергею Степановичу папины часы, чтобы потом под общий восторг швырнуть их в помойку.

Однажды, когда я в очередной раз увидел, как Совенок несет портфель завуча, у меня возникло острое желание подойти к «кагбышевцу» и дать ему хорошую затрещину. Вполне возможно, что во мне говорила зависть, ведь у Сашки был значок, а у меня его не было.

Наш директор, Василий Петрович, мечтал установить во дворе школы памятник генералу Карбышеву, и об этом, как об идее фикс, он говорил нам в течение многих лет. Мы постоянно всей школой зарабатывали на этот памятник. Собирали макулатуру, металлолом, выезжали на поля и убирали картошку, убирали мусор с окружающих школу улиц. Удивительно, но от этой работы не отлынивал даже Мишка Гемельсон, лодырь и фантазер, со своим неизменным приятелем Ежиком Сауком. Да и вообще нам нравилось собирать металлолом, даже соревновались класс с классом, кто больше притащит. У нас в «Г» классе учились ребята с приводами в милицию и вообще хулиганистые. Их заводила, здоровенный второгодник Вовка Степанов, вдохновлял своих орлов:

– Пускай каждый день, с утра до вечера, мы будем собирать металлолом, но обойдем всех.

Так оно и получилось, эти целеустремленные ребята из «Г» класса завалили школу всякой металлической дрянью, и потом еще многие из того района, где стоит наша школа, приходили искать в этих кучах свое пропавшее имущество. Народ рвался к победе всеми возможными способами.

И вот наконец был отлит большой бронзовый бюст, который и водрузили на постамент во дворе нашей школы к тридцатилетию победы над фашизмом. Генерала изобразили по грудь, волевое лицо и глаза, смотрящие прямо перед собой. Он был весь устремлен вперед, несмотря на то что руки у него были связаны. Правда, рук автор не отлил, видимо, не хватило нашего металлолома, но в общем замысле это угадывалось.

Размышляю сегодня о той эпопее с памятником и поражаюсь мудрости нашего директора, ведь он от нас не требовал клянчить деньги у родителей, он нас самих заставлял работать. Они все воевали, и наш директор, и Сергей Степанович, а на пиджаке у физика в день открытия памятника я насчитал четыре ордена Отечественной войны. Директор мудро и ненавязчиво закладывал в наше сознание образ генерала Карбышева, человека мужества и чести.

А мы тогда еще были глупыми, нам хотелось похулиганить, посмеяться. Уже как-то в мае, когда окна в классах весело распахнулись в предчувствии летних каникул, у нас во дворе возле памятника проходило какое-то мероприятие. То ли это был урок для малышни, то ли гостей принимали, точно не помню. Но помню, как Игорь Кирко, прицелившись, ловко метнул в памятник кусок мела. Мел угодил точно в голову генералу, и полый бюст отозвался на удар звуком, похожим на гудение набатного колокола. Кто-то из наших испугался такой дерзости, кто-то стоял и молчал, Игорька никто не осудил, правда, никто и не поддержал.

Мы тогда еще много чего не понимали и не представляли себе, как сложится наша жизнь. Мы были молоды и веселы, нам хотелось смеяться и радоваться жизни. А взрослая жизнь обещала быть интересной и манила нас к себе распахнутыми объятиями.

После окончания школы мы разбежались в разные стороны, кто-то пошел учиться, кто-то работать. Со временем связи потерялись, и я долго ни о ком ничего не знал. Только однажды, уже после развала Союза, приехав к родителям и включив телевизор, увидел Сашку Совенка. Он шел вслед за очень большим начальником и нес его папку.

– Вот это здорово, – обрадовался я, – значит, все-таки Сашка чего-то стоит, раз такой человек обратил на него внимание.

Прошло много лет, как мы окончили школу, я к тому времени уже стал священником, и однажды меня пригласили к умирающему старику. Вернее, пригласили моего духовника, отца Павла, а он взял меня с собой. Старика звали Василий Иванович.

– Слышь, Сашка, чисто как Чапая, – говорил батюшка. – Я тебя специально с собой взял, «Чапая»-то я давно знаю, но хочу, чтобы он тебе свою историю рассказал, полезно будет послушать.

«Чапай» сидел на диване в бедно обставленной комнатушке. Он был стар и немощен, и тем не менее в его словах и осанке еще ощущалась сила. Свой рассказ он начал с того, что попал на фронт еще в сорок втором. Был командиром отделения автоматчиков. Ему везло, он провоевал почти два года и ни разу не был ранен. Участвовал в форсировании Днепра, его отделение одним из первых закрепилось на противоположном берегу и до подхода основных сил удерживало плацдарм. Потом от штабных он узнал, что его представили к высокой правительственной награде, но вручить орден не успели. В одной из стычек с противником его контузило, и он пришел в себя уже в немецком плену. Многое испытал бывший сержант, пройдя через пересылочные лагеря, пока в конце концов не оказался в Австрии в Маутхаузене.

– Здесь, в лагере, я и познакомился с необыкновенным человеком, память о котором пронес через всю мою жизнь. Его имя генерал Карбышев. Маутхаузен был его тринадцатым лагерем, он прошел и через Майданек, и Освенцим. Попал в плен в самом начале войны, под Гродно. Его форты, его укрепрайоны – это, наверное, высшее достижение тогдашней фортификации. Доктор наук, профессор академии Генерального штаба, ему тогда уже было за шестьдесят. Фашисты генералу золотые горы сулили, столько времени уламывали, все надеялись на свою сторону перетащить. А он – ни в какую. В то время, когда наши с ним пути пересеклись, он находился на общем положении со всеми остальными заключенными, точно так же работал и переносил все, как и другие пленные, никаких поблажек. В лагере он руководил сопротивлением, через него мы узнавали новости с фронта. Как же мы ждали победы, как надеялись на наших! Дмитрий Михайлович даром что пожилой, физически изможденный человек, а дух в нем был настоящего воина. Он нас, тогда молодых, поддерживал, надежду вселял. Ему всю войну предлагали предательство и жизнь, а он выбрал честь и смерть. Ночью 18 февраля 1945 года, уже перед самым освобождением, генерала вывели на лагерный плац, раздели и оставили умирать. Потом фашистам показалось, что умирает он слишком медленно, и его стали обливать водой до тех пор, пока не превратили в ледяную статую. Нас поставили недалеко от плаца и заставляли смотреть на казнь. «Русские свиньи, смотрите, как умирает ваш генерал, и вы обречены и точно так же умрете», – смеялись гестаповцы, а сквозь их смех я слышал голос Карбышева: «Держитесь, товарищи! Нас не забудут!»

Даже смотреть на казнь было страшно, и кто-то стал было отворачиваться, но немцы словно только того и ждали. Как кто отворачивался, так ему в лицо и стреляли. Я все видел и все помню, и крик генерала до сих пор стоит у меня в ушах.

После освобождения уже наши заталкивали нас в теплушки и отправляли через всю Европу в Сибирь. И еще долгих одиннадцать лет я продолжал оставаться военнопленным. Как выжил, не спрашивай, одно время от этой несправедливости даже руки на себя хотел наложить, но вспоминал генерала и его приказ: «Держитесь!» Вот и держался, не сломался, не подличал, не предавал. В пятьдесят шестом приехал сюда, реабилитировался, поступил на работу. А в начале восьмидесятых приглашают меня в военкомат, и военком подает мне коробочку с орденом Ленина. «Этой высокой наградой вас, уважаемый Василий Иванович, партия и правительство наградили за форсирование Днепра, только вручить вот, к сожалению, не успели». Я взял протянутую мне коробочку, долго смотрел на орден, вспоминая все пережитое: «Я отказываюсь от него. После всего того, что мне и моим товарищам пришлось испытать, я не верю этому человеку и партии его не верю», – и вернул награду назад военкому.

«А какой бы вы орден предпочли, уважаемый, уж не этот ли?» – в сердцах произнес военком. И он изобразил у себя на кителе крест, намекая на то, что я не случайно оказался в плену. «Нет, майор, я никогда не был предателем, а вот если бы был такой орден – Генерала Карбышева, я бы тогда его не то что на груди носил, я бы с ним и на ночь не расставался, под подушку бы клал». Повернулся и ушел.

Затаив дыхание, я слушал «Чапая». Подумать только, он лично знал человека, который, в моем представлении, мог быть только памятником.

Через несколько месяцев звонок из дома:

– Саша, твои одноклассники собираются на встречу выпускников, хотят юбилей отметить, интересуются, может, приедешь?

Я приехал, и мы встретились. Двойственное чувство испытываешь от встречи с одноклассниками. С одной стороны, это радость, а с другой – понимаешь, что лучше бы и не встречаться, потому что встретились, а говорить не о чем. Все, что нас когда-то связывало, осталось в далеком прошлом. Уж и страны той нет, в которой мы росли, и нет той догмы, в которую нас учили верить. Но что-то продолжает нас объединять, но что?

Кто-то из ребят не нашел себя в новом мире, сильно сдал и начал пить, кто-то потерял самых близких, и было видно, что держится из последних сил. Многие из наших в поисках счастья разбрелись по всему миру: Циля уехала в Израиль, Женька Гемельсон – в Штаты, Ежик Саук живет в Польше, Алик Бородин – в Канаде, обычная география нашего поколения. Я уже не говорю о тех, кто уехал учиться в Россию и на Украину да так там и остался.

Мне хотелось поддержать друзей моей юности и сказать им что-то вроде: «Ребята, не падать духом, мы же русские, мы прорвемся!» Но по большей части мы как раз-то и не были русскими. Сказать «мы православные»? Тоже не в точку, как минимум половина из нас католики и иудеи. Кто же мы? Советские? Тоже неправда, никто из нас всерьез не верил в коммунистическое завтра. И вдруг словно озарение:

– Ребята, мы же карбышевцы, мы прорвемся!

И стал рассказывать им про уже покойного «Чапая» и про его встречу с нашим генералом. Я видел, как после этого просветлели лица моих ребят.

Потом, гуляя по городу, зашли в школу. Мы пришли поклониться генералу и нашим учителям-фронтовикам, которые учили нас вечным ценностям, умению любить и не предавать себя и тех, кого любишь. Наши судьбы еще в далеком детстве сплавились, подобно металлу этого памятника, в единое целое, и мы до конца своих дней так и остались братством карбышевцев. И разве оттого, что мы разъехались и живем теперь в разных странах, подвиг для нас перестал быть подвигом, а предательство предательством?

Возвращаюсь в Москву. На Белорусском вокзале на одном из книжных развалов увидел книжку, не помню уж, как она и называлась, но главное – имя автора мне было хорошо знакомо. Беру книжку в руки, и с обложки на меня смотрит до боли знакомое лицо дородного круглолицего мужчины в очках в роговой оправе на носу, напоминающем клюв хищной птицы. Кажется, сейчас очки начнут сползать и он вновь, как в детстве, будет поправлять их пальцем, смешно сморщив нос.

Я пролистал книжку, но читать ее мне не хотелось.

– Скажите, – спрашиваю лоточника, – что из себя представляет автор этой книги?

– О, знаете, это известный диссидент и правозащитник из соседней с нами страны. Он некоторое время работал у самого Большака, и ему открылась вся неправда, которую тот творит. Автор ушел от него и написал разоблачительную книгу. Прекрасное перо, разящий стиль, покупайте, не пожалеете.

«Да, – думаю, – знакомый стиль, “узнаю брата Колю”. Обличать тех, кому еще вчера служил верой и правдой. Не смог, значит, больше папочку за хозяином носить, “совесть” твоя не вынесла, вот ты его и сдал». Противно, предательство всегда вызывает чувство гадливости, даже если предают, казалось бы, из самых высоких и гуманных соображений.

– Нет, все-таки надо было тогда дать тебе пару раз, для профилактики, глядишь, и из тебя бы человек получился. Верни значок, Совенок, ты всегда был только «как-бы-шевцем», – произнес я в сердцах и невольно ударил ладонью по фотографии.

Слышу:

– Простите, это вы мне? – Продавец испуганно смотрит в мою сторону.

– Нет-нет, вы меня простите, это я ему. – Показываю продавцу на фотографию. – Это я ему говорю, пусть значок вернет.

Продавец смотрит на меня уже как на сумасшедшего. Кладу книгу на лоток и отхожу. Может, я действительно похож на сумасшедшего? Может, в мире, где оправдывают генерала Власова и где Степан Бандера становится героем, нам не на что больше рассчитывать?

Но на днях мне в руки попал альбом моей дочери, листаю и вижу ее фотографию на фоне дорогой мне реликвии. Вспоминаю, да я же сам ее и фотографировал, а она хранит этот снимок. Так если хранит, может, и надежда есть, что наше братство не закончится вместе с нами?

И так хочется надеяться, что кто-то и после нас когда-нибудь скажет: «Нет, ребята, рано списывать нас со счетов, мы карбышевцы, и мы обязательно прорвемся!»

Семейные фотографии

Говорят, что все самое главное человек познает в первые пять-шесть лет своей жизни. Именно в эти годы он и учится быть ответственным, смелым, порядочным. Слушает слова взрослых, следит за их поступками и подражает. Часто дурные поступки дети совершают безо всякого злого умысла, они еще не способны на сознательное зло.

Помню, как мы, маленькие глупые пятилетние пацаны, выстроившись друг за дружкой и соорудив некое подобие знамени, маршировали по военному городку и орали: «Командир полка – нос до потолка, уши до забора, а сам как помидора!» Это было нашим любимым развлечением.

А командир полка в это время мог, заскочив домой – жил он здесь же, в одной из казенных трехэтажек, – обедать и слушать наше бравое пение. И он не мстил нашим отцам и даже не требовал, чтобы те нас выпороли. Хороший был человек, войну прошел. Простили бы нам такое сегодня?

А еще помню, что совсем маленьким я уже умел восхищаться женской красотой. В шесть лет смотрел какой-то индийский фильм, еще черно-белый, и влюбился в главную героиню. Название фильма не помню и имени ее тоже, зато помню, какие у нее были огромные ресницы. Моя влюбленность продолжалась до самого конца фильма, пока героиня не сняла с себя парик и не стала отклеивать эти самые ресницы. И тогда я впервые понял, что женская красота обманчива.

Красота завораживает и подчиняет себе окружающих, может, поэтому все и хотят быть красивыми. Понятия «красивый» и «счастливый» в нашем понимании уже стали синонимами. И я поначалу думал точно так же, пока не стал свидетелем одной истории. Когда я превратился в подростка и уже стал обращать внимание на сверстниц, в нашу часть прислали нового офицера. Это был высокий, статный мужчина, настоящий военный. Таких строевиков сегодня уже не увидишь, и жена была ему под стать. В том возрасте я уже был способен восхититься женской красотой, и скажу, что таких красавиц в своей жизни я больше не встречал. Она была совершенна. Нужно было видеть, как смотрели ей вслед мужчины, в их глазах читалось восхищение. Понятно, что и муж ее очень любил. Иногда я встречал их вместе и видел его отношение к ней.

Прошло какое-то время, и их перевели служить в Группу советских войск в Германии, где и случилась беда. Попав в аварию, женщина лишилась лица. От прежней красоты уцелели только глаза. Ей реконструировали губы, щеки, брови, а вместо носа на положенном месте из остатков кожи соорудили невзрачный бугорок без переносицы. В те годы пластические операции еще не были распространены. Сегодня это сделали бы лучше, а тогда, увидев ее новое лицо, я содрогнулся. Но больше всего меня поразило то, как продолжал обращаться с ней ее супруг, сколько в его прикосновениях было внимания и ласки. Но если мужчина продолжает любить женщину, даже с таким обезображенным лицом, значит, и любит он ее за что-то еще, что не зависит от внешней красоты.

Для ребенка, особенно когда он любим, его родители самые красивые, сильные и замечательные люди на свете. Я точно так же воспринимал своих родителей, но однажды моя мама, перебирая семейные фотографии, вдруг сказала:

– Не понимаю, что твой отец нашел во мне? Посмотри на него, ведь он настоящий красавец, а я обыкновенная девчонка из рабочей семьи, таких тысячи. – И, вздохнув, продолжила: – Трудно жить с красивым мужчиной, всю жизнь я вынуждена опасаться, чтобы какая-нибудь красотка не увела вашего отца.

Оказывается, таких посягательств на то, чтобы разорить нашу семью, было немало, но отец, к его чести, неизменно их пресекал. Во всяком случае, мама не знает ни одного случая его измены.

Однажды, это когда отец учился в Москве в военной академии и уже имел двоих детей, одна из преподавателей академии, дочь известного военачальника, сама сделала отцу предложение. Он отказался, сославшись на нас с сестрой, тогда женщина его успокоила:

– О детях не волнуйся, они будут обеспечены всем необходимым, а твоя жена немедленно получит квартиру в Москве.

Отца покупали, обещая ему высокое звание и общественное положение, но он, за что я его уважаю, никогда собою не торговал. Как-то я напомнил ему этот случай:

– Может, зря ты, пап, не согласился, глядишь, был бы сейчас многозвездным генералом.

Он улыбнулся:

– Мой однокашник, толковый офицер, но такой же, как и я, «сельский хлопчик», учась вместе со мной в академии, пошел именно таким путем и женился на дочери самого N. – И он назвал мне имя человека из ближайшего окружения Сталина. – Действительно, его оставили при академии, он защитил кандидатскую, а потом и докторскую диссертации, но выше полковника так и не поднялся. Жил в квартире своего знатного тестя, правда, того уже не было в живых, но прежние знакомства и связи остались. Его тещу и жену сильные мира того неизменно приглашали на разные мероприятия и посиделки, его же не звали никогда. На одной лестничной площадке с ними обитал один из руководителей нашего государства времен Брежнева, и не было такого случая, чтобы этот большой чиновник, встречаясь в подъезде с мужем дочери самого N, хотя бы кивком отреагировал на его «здравствуйте». Мой товарищ мог проводить жену до высокопоставленной двери, но войти в эти двери он не мог, в глазах тогдашней советской знати мой товарищ так и остался «сельским хлопчиком».

У нас дома на одной из книжных полок уже много лет стоит фотография 1948 года. На ней двое молодых солдат, а между ними в простом белом платьице, держа их обоих под руки, стоит моя мамочка. Один из этих солдат, с двумя медалями на груди, – это мой папа, а второй – Женька Войтович, это моя мама его так называет. Женька на год старше отца, на той фотографии ему двадцать три. У него только орденов пять штук, геройский был парень, сам из Бреста. Хотя орденами тогда удивить кого-либо было сложно, за мамой ухаживал даже один Герой Советского Союза.

– Саша, – рассказывала мне мама, – герой-то он, может, и герой, спорить не стану, только, прости меня Господи, какой же он был глупый, еле я от него избавилась.

Женька мечтал стать офицером, только вот имелся в его коротенькой биографии изъян: во время войны его близкие три года прожили на оккупированной территории. И несмотря на ордена, ему так во время мандатной комиссии и намекнули. Женька все поверить не мог, что ему не доверяют:

– Я же на фронте с сорок второго, при чем здесь мои родители?!

Во время вступительных экзаменов он у них там тридцатьчетверку, словно бабочку, танцевать заставил, вот каким асом был, а, оказалось, не нужен. А моего отца приняли, мама говорит, командир дивизии за него особо ходатайствовал, и это несмотря на штрафбат и на те же три года оккупации.

Но на той фотографии до времени их поступления в военное училище оставался еще целый год. Калининградская область, моя мама по комсомольской путевке приехала работать в один из тамошних горкомов комсомола. До этого она жила в Подмосковье и всегда была активисткой, даже когда в тридцать девятом отца арестовали. Никто тогда не стал за него заступаться, самому можно было пропасть, а она, несовершеннолетняя девочка, еще почти ребенок, начала добиваться приема у самого товарища Калинина. Два года писала по разным инстанциям и в конце концов своего добилась. Это звучит почти как фантастика, но перед самой войной ее, школьницу, вызвали в приемную Калинина. Там ей сообщили, что дело отца пересмотрено и его освобождают. Когда он вернулся из лагеря, уже вовсю шла война. Мой дед, ему тогда уже было за шестьдесят, и без того маленького росточка, был настолько изможден, что его даже не взяли в московское ополчение.

Немец подходил к столице, и на оборону Москвы забирали всех. Собрали тогда у них оставшихся в городе стариков и мальчишек, пятнадцати-шестнадцати лет, и построили на центральной площади. В ополчение взяли всех, кроме моего деда. Лейтенант прошел вдоль строя, оглядывая свое воинство, и наконец остановился на самом левом фланге, где и стоял недавний заключенный. Долго смотрел на него и потом сказал:

– Отец, иди домой.

Летом дедушка собирал по берегу речки раковины беззубок, дома их варили и ели, а еще младший мамин брат таскал потихоньку с работы крахмал. Он замешивал из него лепешку и клеил на тело в том месте, где обычно не обыскивают.

Чтобы выжить, нужно было работать, и мама пошла на железную дорогу. На удивление, ей предложили хлебную должность, она стала учетчиком на приемке вагонов с углем. Уголь тогда был самой что ни на есть первейшей ценностью. Топливо получали точно так же по карточкам, как и хлеб. В первую очередь он предназначался для военных заводов, пекарен, госпиталей. И сразу же вокруг нее появились какие-то люди, предлагали за уголь и вещи, и мануфактуру, и продукты. Оказывается, в стране, даже в военные годы, найти можно было все, только это «все» было не про всех. Дед тогда сразу предупредил:

– Дочка, смотри, с этими людьми будь осторожна, если что, в лагерь ты пойдешь, а туда лучше не попадать.

Тогда же на маму, как на учетчика дефицита, обратил внимание и один из секретарей горкома партии. Однажды ее пригласили на какое-то партмероприятие, а потом позвали за стол.

Тогда, зимой 1942 года, она узнала, как выглядит икра и что на свете бывают разные мясные деликатесы. Каково было ей все это видеть, если только перед самой войной их большая семья впервые вдоволь наелась белого хлеба. Кстати, перед войной самыми зажиточными, кроме партийных работников, считались еще учителя, врачи и инженеры.

Секретарь подсел к ней и говорит:

– Деточка, ты держись меня. На твоем месте да с моими связями ты каждый день будешь так кушать.

Мама, выждав момент, накинула на себя свое ветхое пальтишко и бегом домой. Так и не довелось ей в тот раз узнать вкус черной икры. Но секретарь в покое не оставил. Однажды специально нашел ее и предупредил:

– Отец-то твой положенную десятку еще не отсидел, так что смотри, девочка, станешь упорствовать, завтра же папа снова поедет в тайгу лес валить.

Что было делать? Искать помощи в самом городе? Но кто станет ссориться с всесильным секретарем горкома? И тогда она решается на отчаянный шаг и едет в Москву. Раз секретарь пригрозил репрессировать отца, она и надумала пойти на Лубянку. Утром следующего дня мама уже стучала в дверь заведения, название которого в те годы старались всуе не поминать.

На удивление, в здании на Лубянке к ней отнеслись очень хорошо. Маму принял молодой военный, внимательно выслушал и заверил:

– Девушка, не волнуйтесь, езжайте к себе домой и работайте спокойно, никто вас не тронет.

Потом, уже восстанавливая события того дня, мама рассказывала, что не успела она из Москвы вернуться, а секретаря горкома партии уже арестовали. И больше его уже никто и никогда в городе не видел.

После войны маме предложили поехать работать в новообразованную тогда Калининградскую область, бывшую Восточную Пруссию. Бабушка, узнав о предложении, сказала:

– Дочка, поезжай, тебе замуж выходить надо, там много ребят, а здесь у нас одни калеки.

Там моя мама и познакомилась с моим будущим отцом и его другом Женькой. Женька был человеком основательным и хозяйственным и на свидания с моей будущей мамой всегда приносил ей что-нибудь покушать, а отец приносил цветы. Внешне Женька был таким же, как и все, ничем особо не выделялся, зато отец в молодости был красавцем. Это обстоятельство маму и смущало, она не могла поверить в его искренность. На ее руку и сердце были и другие претенденты, в том числе и офицеры, но эти двое парней ей нравились больше остальных. Только за обоих одновременно не выйти, выбирать нужно одного, но которого? Помог случай.

В секторе учета, где работала моя мама, пропал чистый бланк комсомольского билета. Эти бланки учитывались, как бланки строгого учета, и понятно, что ей влетело от начальства. В тот же вечер они договорились встретиться с Женей. Увидев ее заплаканное лицо, он стал спрашивать о причине слез. А когда она рассказала о своей беде, то отругал ее точно так же, как и остальные. В этот вечер он, собираясь в командировку, думал сделать ей предложение, но получилось, что вместо предложения отругал. Потом, уже прощаясь, предупредил, что, вернувшись из поездки, он должен сказать ей что-то очень важное для них обоих. Женька уехал, а мама, проводив его, осталась страдать. И вот надо же было ей в этот самый момент, возвращаясь с вокзала, случайно встретиться с моим будущим отцом. Тот, как и его друг, увидев заплаканные мамины глаза, стал ее утешать.

Мама вновь рассказала о своей беде, а он в ответ улыбнулся:

– Нашла, о чем расстраиваться, не плачь, плюнь на все эти бумажки и выходи за меня замуж.

Мама тогда подумала, что во всей этой истории пожалел ее только один-единственный человек. И вообще он очень добрый, почему она этого раньше не замечала? И в этот момент она особым женским чутьем поняла, что, выйдя замуж за этого парня, будет счастлива. Несмотря на броскую внешность, он надежный и порядочный человек, и ему можно довериться.

Расписывали тогда в день подачи заявления. Взяв документы, они пошли в ЗАГС и вышли из него уже мужем и женой. Шел 1949 год. Так что, когда Женька вернулся из командировки, ему уже не пришлось ломать голову в поиске нужных слов, чтобы признаться моей мамочке в переполнявших его чувствах.

Но на их свадьбе он был и подарил маме большой флакон пахучих духов. Мама рассказывала, что свадьбу они устраивать не хотели, и тогда их друзья решили сделать все сами. Раздобыли чемодан разных деликатесов, закупили спиртное и дарили каждый, как правило, духи или одеколон. Подарки стояли на комоде в коробке, а утром папа неосторожно задел эту коробку, и она упала на пол. Разбились все флаконы с одеколонами и духами, не уцелел ни один, даже самый маленький пузырек.

– Представь себе, какой стоял запах в нашей комнате. Но я тогда подумала: раз так, значит, семейная жизнь наша будет счастливой.

Так оно и вышло. И я никогда не слышал, чтобы кто-то из них пожалел о сделанном тогда ими выборе. Они шли по жизни, помогая друг другу, переезжая из одного военного гарнизона в другой. Много лет мы жили в Германии, Монголии, пока наконец не переехали в Белоруссию и не остановились в Гродно.

А весной семьдесят четвертого года, помню, у нас дома раздался телефонный звонок. Я поднял трубку, низкий мужской голос спросил:

– Это квартира N?

Отвечаю:

– Да, а с кем я разговариваю?

– Мое имя, мальчик, ничего тебе не скажет, хотя если твоих папу и маму зовут, – и он назвал мне имена моих родителей, – то, возможно, они рассказывали тебе о днях их юности и о своих друзьях. Меня зовут дядя Женя.

Я ответил, что про дядю Женю мне ничего неизвестно, а вот про Женьку Войтовича я действительно наслышан.

Голос в трубке рассмеялся:

– Вот-вот, так оно и есть, именно Женька Войтович. Кстати, – спросил он меня, – ты любишь вяленых лещей?

В нашей семье никто не ел вяленую рыбу, но я на всякий случай сказал, что люблю.

– Тогда я привезу тебе подарок.

Тем же вечером дядя Женя был у нас в гостях. Он рассказывал, как после демобилизации вернулся в свой родной Брест и больше уже никуда не уезжал. Выучился по торговой части и на тот момент руководил в нашей местности сетью ресторанов при железнодорожных вокзалах и аэропортах. Приехав к нам в город, он случайно обнаружил имя отца в телефонном справочнике и позвонил наудачу.

Они сидели за столом впервые после двадцати пяти лет разлуки. Им было столько же, сколько и мне сегодня, но мне, тогдашнему, они казались глубокими стариками. И мне было непонятно и даже смешно, когда я почувствовал, что папа ревнует мамочку к этому седому толстому дядьке. И что на мою маму, в ее-то годы, мог еще кто-то смотреть такими глазами. А он заехал только на один вечер и потому не скрывал своих чувств. Женька рассказывал, как сложилась его жизнь, о жене, которую, я это понял, он не любил, и о своих дочерях, в которых души не чаял. Годы прошли, они сидели за столом, и для них ничего не изменилось, словно и не было в их дружбе этой трещины в двадцать пять лет.

Дядя Женя остался ночевать у нас, и ночью с ним случился конфуз. Его уложили в зале на нашем старом диване. Когда живешь в постоянных разъездах, новую мебель стараешься не приобретать. И наш старенький диван, не устояв под дяди-Жениным весом, сложился и поймал его в ловушку. После бесплодных попыток самостоятельно выбраться из диванных объятий несчастный Женька вынужден был звать на помощь. Мы вызволяли его всем семейством, даже и моя помощь потребовалась, уж больно много он весил.

Утром дядя Женя уехал от нас и больше уже никогда не приезжал, хотя между нашими городами всего-то чуть больше двухсот километров. Может, ему было неудобно за ту смешную историю с диваном, а может, по какой-то другой причине. Не знаю. Для моих родителей его визит прошел вроде как бы и между прочим, во всяком случае, они о нем почти не вспоминали. Только потом я обратил внимание, что все последующие события их жизни стали привязываться к какому-то новому для них времяисчислению, на до и после Женькиного приезда.

А у меня осталась память о его подарке. Вяленую рыбу в нашей семье действительно никто не любит, даже запаха не переносит. Поэтому мешок с рыбой поставили в мою комнату. И целый месяц я в одиночку расправлялся со стаей огромных вяленых лещей, виртуозно овладевая техникой отбивания сухих рыбьих хвостов о твердый подоконник.

Очарованный адмирал

Мы, дети военных, все свое детство и юность колесившие за своими родителями по бескрайним просторам нашего Отечества и за его пределами, чаще всего и не представляли себе иного жизненного пути, как, став офицерами, продолжить дело наших отцов. Труднее было выбрать военное училище и род войск, где бы ты хотел служить. И вот, помню, уже десятый класс, заявление нужно в военкомат подавать, а я все никак не определюсь.

В последний для нас в школе вечер встречи выпускников мы принимали гостей, и среди них я неожиданно увидел троих ребят в форме курсантов военно-морского училища. И в тот момент я понял, кем хочу стать. Разговорились, оказалось, что эти курсанты – будущие подводники. Буквально на следующий день я уже мчался в облвоенкомат подавать рапорт на поступление в военно-морское училище подводного плавания. Когда я объявил своим родителям о принятом мною решении, папа вздохнул, а мама присела на стул. Отговаривать меня никто не стал, но когда я проходил медкомиссию, то я ее, к своему удивлению, не прошел.

После комиссии меня вызвал к себе офицер военкомата и предложил на выбор список из пятнадцати военных училищ, где меня, как сына моего отца, примут без экзаменов. И это были наши лучшие военные вузы, но среди них не было ни одного морского. Я понял, почему не прошел комиссию, и решил подготовиться и попробовать туда же на следующий год, а это время, чтобы не болтаться без дела, поучиться где-нибудь в институте. Выбрал себе место учебы, где бы я меньше всего мог нанести вреда человечеству, и стал студентом. Со временем учиться в гражданском институте мне понравилось, и я перестал мечтать о море.

Курсе на третьем я познакомился с девушкой, дочерью морского офицера. Друг ее детства, в котором все видели ее жениха, в это время учился в военно-морском училище. Мы с ней дружили, а когда закончили учебу, я ушел служить положенные мне полтора года в армию, а ее жених, за это время уже став ее мужем, получил назначение на Север.

То, что ребята связали свою жизнь, я узнал еще в армии и был очень удивлен звонком моей бывшей подружки чуть ли не в первый день по возвращении домой. Она предложила мне встретиться, я был конечно же не против, одно лишь смущало меня – полное отсутствие денег. У родителей просить было неудобно, а собственные я еще не заработал.

Когда мы встретились, то я честно предупредил ее о моей временной финансовой несостоятельности, на что она, рассмеявшись, ответила, что это все пустяки. Мне было интересно, как она живет, как складывается жизнь у наших общих знакомых. Все-таки мы дружили целых три года, и как оно тогда могло по жизни повернуться, никто конкретно себе не представлял.

Она предложила посидеть в кафе, успокоив меня, что у нее достаточно денег. Из разговора с ней я узнал, что ее муж служит на отдаленной базе подводных лодок, где-то на Северном флоте, причем место службы он, окончив училище с золотой медалью, выбрал сам. А она в последний момент не поехала за мужем туда, где всегда холодно и романтика заканчивается сразу же по выходе из самолета. Мы пили коктейль, смеялись, нам было весело, и я понял, что она будет не против, если я провожу ее домой. И не только провожу.

– А где сейчас твой муж? – спросил я у нее.

– Где-то возле Штатов, лежит на дне океана и будет лежать еще целых полгода.

– Слушай, а ты на какие средства вообще живешь? Ты работаешь?

– Немного, – ответила она, – скорее для развлечения, вообще-то меня муж содержит, ему такие деньги платят!

И до меня дошло, что в тот вечер я ел и пил на деньги человека, который воплотил в жизнь мою мечту и стал офицером-подводником. В тот момент он был от меня за тысячи миль, охраняя наш общий дом, а его жена предлагала мне на время занять его место в постели. Вот тогда, когда проходил медкомиссию, я не задумывался о таких вещах. И я не то чтобы пожалел этого парня, нет, его не нужно было жалеть, он сам выбрал свой путь, и их отношения с женой были их личным делом. Просто мне предлагалась роль альфонса при жене подводника. И в тот вечер я больше ничего не смог ни выпить, ни проглотить.

Проводив домой мою подругу юности, я ушел и в первый раз за все это время в мыслях поблагодарил моего папу за то, что он «зарубил» меня на той медкомиссии.

Уже через месяц я переехал в Центральную Россию и думал тогда, что морская тема для меня исчерпана, ан нет. Несколько лет тому назад, принимая экзамены в семинарии у заочников, я обратил внимание на одного студента, не в сане, практически одних со мною лет. На мои вопросы он отвечал толково и лаконично. Во всем его внешнем виде проглядывала какая-то аккуратность и внутреннее достоинство. Мне в тот момент неудобно было расспрашивать человека, кто он да откуда. А на выпускном акте в этом же году я неожиданно для себя среди тех, кто получал диплом об окончании семинарии, увидел того самого студента, только в парадной форме капитана первого ранга со множеством боевых наград на груди. Одних орденов я насчитал у него шесть – и каких орденов!

За столом разговорились. Оказалось, он пятнадцать лет ходил на подводных лодках, а заканчивал в свое время то самое училище, о котором я когда-то мечтал еще мальчишкой.

– А почему семинария, товарищ капитан первого ранга?

– Так сложилось. Будучи молодым офицером, во время одного неудачного похода, когда думали, что уже не всплывем, я пообещал Богу, что если спасемся, то стану священником. Мы тогда действительно, можно сказать, с того света вернулись. А для меня встал вопрос: как исполнить обет? Для начала стал ходить в церковь, учился молиться и верить. А вот теперь, надеюсь, буду священником. – И улыбнулся.

Удивительный путь, начинал с подлодок, а всю жизнь шел к священству.

Как премудро устроен мир! Мы одинаково мечтали о море, а стали священниками. Только ему пришлось пятнадцать лет учиться мужеству и молитве в боевых походах, а меня Бог десять лет смирял, положив носить оранжевый жилет рабочего на железной дороге.

Мир тесен, оказалось, что мой собеседник пересекался по жизни с тем подводником, о котором я писал выше. И я узнал, что со временем он все-таки встретил ту, которая стала ему настоящим другом.

Продолжая морскую тему, не могу не рассказать об одном удивительном человеке. Как-то во время моего священнического сорокоуста ко мне на ночь в комнату общежития подселили одного старца. Во всяком случае, он мне таким показался. Сам небольшого роста, коренастый, с могучей бородой-лопатой. Сосед представился, и оказалось, что он адмирал запаса. И тоже подводник. Командовал целым соединением подлодок.

Адмирал оказался интереснейшим собеседником. Мы проговорили если не всю ночь, то полночи точно.

Понимая, что мы встретились подобно случайным попутчикам в купе поезда и, скорее всего, больше никогда не увидимся, мой собеседник был очень откровенен. Он совсем немного останавливался на морском периоде своей жизни. И даже в нем он все больше находил моменты, когда Господь был рядом и хранил его для чего-то большего.

За время своей службы он побывал, наверное, на всех морях и океанах, омывающих нашу землю, видел величие и красоту еще не тронутой человеком природы. Научился восхищаться ею и в этой земной красоте разглядел Творца и захотел, всем сердцем захотел прикоснуться к тому, что необъяснимо влекло его к себе все эти годы.

Выйдя в запас, адмирал решил делом послужить Богу. На собственные средства и помощь друзей он собрал артель из мастеров по дереву и стал сооружать иконостасы.

Причем все больше для тех храмов, где о хороших заработках говорить не приходилось.

А еще они с дочерью поездили и поклонились многим нашим святыням.

– Где мы только не были! Меня принимал отец Николай на острове Залит, я разговаривал с батюшкой Иоанном Крестьянкиным. На братском молебне вместе с монахами прикладывались к открытым мощам преподобного Сергия, были и у мощей Серафимушки, Тихона Задонского, Александра Свирского. Всего и не упомнишь. Когда бываем в лавре и отец Кирилл Павлов узнает о нас, то зовет к себе в келью. Я многое повидал и испытал за свою жизнь и давно уже сделал вывод о том, как прекрасна наша земля и люди. Думал, что все увидел и познал, а сейчас езжу по святыням, любуюсь, дышу этим воздухом святости и надышаться не могу. И понимаю, что нет ничего прекраснее наших святынь и верой живущего православного человека, поверь мне, батюшка, я знаю, о чем говорю. Для меня весь смысл человеческой жизни открылся, я же все понял.

Красота, проявившаяся в гармонии и целесообразности тварного мира, захватила человека; а пересекшись с опытом святости, он встретился еще и с совершенной красотой опыта боголюбцев, исполненной Духом через их подвиг. И эта духовная красота не только покорила, но и очаровала его.

Он рассказывал о своих открытиях в вере, а я понимал его, потому что уже прошел этим путем в Духе, но только чуть-чуть раньше. Как он радовался своим внешне кажущимся простым духовным открытиям! Ведь истина только тогда становится твоим достоянием, частью тебя, когда ты реально открываешь ее для себя через опыт и можешь сформулировать ее так, словно до тебя никто о ней и не догадывался. А став частью тебя, она начинает преобразовывать твое естество, и ты еще здесь, на земле, становишься причастным вечности.

– И я вот знаешь, батюшка, о чем себя порой спрашиваю? Вот за что мне это все Бог даровал? За что? – Только произносил он не за «что», а за «че». – За че мне все это?

Он говорил, а на меня смотрели глаза, светившиеся радостью и чистым детским ликованием по-настоящему счастливого человека.

Из опыта железнодорожного богословствования

На память святых мучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии мы служили литургию. Уже много лет безуспешно пытаюсь подыскать определение тому состоянию, которое переживаю во время этого необыкновенного действа. Когда-то, еще до принятия сана, помню, спросил знакомого священника:

– Скажи, как тебе не надоедает изо дня в день служить одну и ту же службу? Ведь литургия всегда одинакова?

На что он мне ответил:

– Ты ошибаешься, она все время разная.

Действительно, литургия никогда не повторяется, я это понял потом, когда сам встал перед престолом. Тогда какая она? Многие пытаются описать то, что переживают, так, как они это могут. Порою читаешь настоящие поэтические произведения, да-да, среди священства немало поэтов. Читаешь и радуешься, открываешь для себя такие тонкости, которые и сам раньше не замечал или замечал, да выразить не мог. Эх, если бы я был поэтом, но я не поэт.

Если бы я был художником, то попытался бы кистью ответить на свой вопрос, мазками красок, положенных рукою на холст. Интересно, какие бы это были краски? Наверняка голубая и обязательно красная, золотая и черная. Наши надежды, точно крылья, устремившиеся в небо, и наши грехи, намертво приковавшие нас к земле, остались бы на этой картине. Но, увы, я не художник.

Существует еще и особый язык богословов. Поражаешься этому высокому искусству. Безусловно, лучшие богословы – это те, кто пришел в Церковь из точных наук. Их язык отточен, определения отшлифованы с математической строгостью и ясностью, по пунктам и параграфам. Идеальное поверяется идеальным. Все разложено по полочкам, словно не мысли на духовную тему, а очередное доказательство теоремы. По их трудам легко готовиться к экзаменам, зато в них исчезает присутствие тайны и некой недоговоренности.

Легко узнать по почерку, что тот или иной ученый богослов когда-то был музыкантом или артистом. Их богословие – гимн Богу, зато для студентов сущее наказание. Попробуй отыскать рациональное зерно в гимне сплошной недоговоренности, тем более если завтра у тебя экзамен.

Хотя в моем дипломе Свято-Тихоновского института и написано «богослов», но это вовсе не означает, что я им на самом деле являюсь. И думаешь: «Если ты не поэт, не художник и даже не богослов, каким языком выразить свое ощущение литургии, с чем ее сравнить?»

Я долго перебирал возможные варианты и в конце концов пришел к выводу, что если и способен рассуждать на такую высокую тему, так только в соответствии с уровнем бывшего рабочего с железной дороги. Десять лет в вечно грязном оранжевом жилете, днем и ночью, в дождь и снег, жару и холод, с тяжелой двухметровой вилкой для расцепления движущихся вагонов, кого угодно сделают философом. Мне до сих пор снятся сны, в которых я снова и снова расцепляю вагоны. Состав движется слишком быстро, я не успеваю за ним, бегу и падаю. Лежу на земле и смотрю, как огромные колеса, слившиеся в единый стальной поток, мелькают у меня перед глазами. Работая на «железке», я ни разу не упал, хотя боялся этого все десять лет. Просто видел, во что, бывает, превращается человек при неудачном падении, а я больно уж впечатлительный.

Помню, однажды кто-то предложил сделать несколько общих фотоснимков на рабочем месте, но я отказался. Почему-то стало стыдно, что кто-то еще увидит меня в телогрейке и оранжевом жилете, в окружении моих товарищей, одетых точно так же, как и я.

Моя матушка, несмотря на опыт двадцатилетнего послушания на клиросе, вдруг призналась, что волнуется перед каждой литургией. Для меня это было откровением.

– Волнуешься?! И это с твоим-то опытом?

– Представь себе, не могу объяснить, но каждая литургия для меня словно в первый раз.

Наверное, так оно и есть, сужу по себе. Рано утром, часа за полтора до начала часов, бегу в храм. Проскомидию совершаю неспешно и, вынимая частицы, проговариваю вслух имена из больших тетрадей – помянников. В церкви никого, кроме двух-трех старушек, таких же любителей помолиться в тишине. Кроме того, это еще и моя охрана. После того как прокатилась волна нападений на священников, наша староста велела никогда не оставлять батюшку в храме одного. Вот они меня и не оставляют, спаси их Господь.

Спешишь окончить поминовение еще до того, как соберется народ. Люди заходят в храм, а вместе с ними врывается и гул голосов, шорох шагов, шуршание пакетов с приношением на канон и еще множество звуков. Все это напоминает шум вокзала. Словно люди в ожидании экспресса зашли погреться и поговорить. Он скоро придет, еще не время, ты знаешь, когда его ждать, но только экспрессы в наших местах не останавливаются. Они – весточки из далекого радостного мира, о котором нам остается только мечтать. Там, в том мире, очень хорошо, только берут туда далеко не всех. Поминутно смотришь на часы, чтобы вовремя выйти на платформу. Не факт, что он остановится, экспрессы не останавливаются на полустанках. А вдруг на этот раз повезет? Ведь этот поезд – единственная возможность попасть туда, где все счастливы, где нет ни зла, ни насилия, ни болезней, ни страданий.

Во время третьего часа исповедуешь детей, стариков и больных, то есть тех, кто не смог прийти накануне вечером. Вот уже и шестой час начинают читать, идешь кадить. Наступает время прибытия экспресса, вот-вот услышишь знакомый пронзительный гудок, а на светофоре загорится зеленый сигнал.

И наконец торжественное: «Благословенно Царство Отца, и Сына, и Святаго Духа!» Состав показался из-за ближайшего поворота, и вот ты уже стоишь на платформе, рядом с которой на бешеной скорости проносятся вагоны. Мелькают окна, и ты видишь силуэты людей и даже различаешь их лица. Они точно так же всматриваются в тебя и приветственно машут руками.

Литургия продолжается, а мимо с грохотом, закладывающим уши, продолжают лететь вагоны. Ты мечтаешь, чтобы поезд остановился, тебе тоже хочется войти и ехать среди этих счастливых людей, но вагоны не сбавляют хода.

Наконец наступает время принятия Святых Даров, потом все подходят к кресту. Закрываются Царские врата. В храме снова почти никого, кроме тех, кто вытирает подсвечники и подметает пол. Тишина. Поезд промчался и исчез, а ты остался стоять на перроне. Приводишь в порядок алтарь, покрываешь жертвенник и престол. В душе покой, удовлетворение от принятых Даров и сожаление оттого, что литургия окончилась. Тебя не взяли. Грустно, хотя понимаешь: чтобы состав остановился и ты вошел в радость тех, кто в нем, нужно быть совсем не таким, какой ты сейчас.

Служим древним мученикам второго века от Рождества Христова. Их подвиг почти не имеет аналогов. Три сестры, три совсем еще молоденькие девочки, согласившиеся на мучения, но не отрекшиеся от своей веры. Оказалось, что для них жизнь без Христа – трагедия большая, чем физическая смерть. София – их мать. Палачи и пальцем ее не тронули – убивая детей на глазах матери, злодеи вынули из нее душу. Три дня, проведенных матерью на могиле детей, – апофеоз их общего страдания. Недаром в Церкви долгое время Софию почитали как великомученицу.

Имена этих святых в наших служебных календарях печатаются самым тоненьким шрифтом, служба им не имеет праздничного знака. Точно так же не выделяются из общего числа службы величайшим подвижникам древности, праведникам и преподобным. Когда случалось кому-нибудь из них, в силу сложившихся обстоятельств, приходить из пустыни в города, то весть об их появлении немедленно облетала всю округу, и вот уже тысячи людей толпились вокруг них, чтобы хотя бы посмотреть на чудных подвижников. В наше время так почитали Иоанна Кронштадтского, но его имя в тех же календарях выделяется жирными черными буквами. Почему такая разница? Почему святым последнего времени, прославленным при нашей жизни, составлены службы куда как более торжественные, чем тем, древним?

Наверное, в те далекие годы святость в Церкви была нормой. Читаешь «Добротолюбие» и понимаешь, что предела духовному совершенствованию нет. Тогда и экспрессы не ходили, ни к чему это было. Хватало обычных повозок, запряженных парой лошадей. Останавливаться приходилось поминутно. Наше время – время угасания святости, потому, видать, она и в цене. И вовсе не рука Господня сократилась спасать, мы стали другими. Нам есть что терять, и мир манящий, земной, реальный, пускай и несовершенный, но все-таки весомая синичка в руке. Зачем мечтать о журавлях, может, их вовсе и нет? Мы прекращаем смотреть на небо. И вместо множества конных повозок появился этот единственный экспресс, летящий сквозь пространство и время. Еще бы ему не лететь! Как иначе покрыть немыслимые расстояния по всему миру от одной одинокой фигурки пассажира на полустанке к точно такой же на другом?

И все-таки они есть, эти пассажиры, рядом с которыми останавливается экспресс, а если бы это было не так, то жизнь на земле утратила бы всякий смысл. Я всегда удивлялся, глядя на крошечный древний храм в честь Симеона Столпника на Новом Арбате, как это он уцелел? Но он есть, и улица имеет свое лицо и историю. Уберите его, и все, что вокруг, превратится в нагромождение одинаково серых гигантских спичечных коробков. А этот храмик словно удерживает окружающий его мир от сползания в некую черную дыру и так славно греет душу.

Наше время скупо на святость, но она есть и порой проявляется даже там, где ее и не ждешь. Помню, еще в начале девяностых читал рассказик в одной протестантской книжке. Пронзительная история, и что неожиданно, напечатана она именно у протестантов. Случилось это в годы Второй мировой войны в одной из стран Западной Европы, оккупированной немцами. В воскресный день на службу в лютеранскую кирху собрался народ. Во время богослужения неожиданно в храм зашли несколько пьяных эсэсовцев.

Мы знаем, что немцы на захваченных территориях вновь открывали закрытые большевиками православные храмы, но на самом деле это был чисто пропагандистский трюк. Гитлер ненавидел христиан и планировал вместо традиционных христианских церквей создать некое свое национал-социалистическое подобие Церкви, но в нее записалось всего пять тысяч человек, и план провалился, тогда он стал мстить. У себя в Германии нацисты расправлялись со священниками, ни в чем не уступая энкавэдэшникам. А войска СС, те больше напоминали оккультную секту. Потому их приход в кирху не сулил верующим ничего хорошего.

Один из немцев выстрелил в потолок и прервал службу. Лютеране не почитают икон, потому в их храмах нет изображений. Но на стене в этой церкви висела картина на евангельский сюжет, а может, изображение Спасителя – не как икона, а как украшение.

Желая развлечься, один из эсэсовцев снял со стены картину и бросил ее на пол.

– Слушайте, христиане, сейчас все вы пойдете на выход, и каждый, прежде чем выйти, подойдет к этому портрету и плюнет на Христа. Имейте в виду, кто откажется плевать, тот получит пулю.

Можно себе представить, о чем думали люди, стоявшие под дулом пистолета. Мы протестанты, говорили они себе, а всякое изображение Бога есть идол, которого никто почитать не обязан. С другой стороны, как ни верти, а на портрете-то изображен Христос. Ведь они и собрались сюда в кирху, чтобы Ему помолиться. Еще минуту назад они просили у Него милости, уверяли Его в бесконечной своей благодарности и любви. А сейчас, чтобы остаться в живых, им предлагают плюнуть на Того, Кого еще так недавно любили.

Но пистолет в руках пьяного эсэсовца был слишком весомым аргументом в пользу того, чтобы все-таки плюнуть. Ну не умирать же, на самом-то деле! И они пошли.

Я часто возвращаюсь к этой истории, и пытаюсь поставить себя на место тех несчастных, и даже представляю, как они это делали. Кто-то плевал только лишь для того, чтобы обозначить плевок, и немедленно убегал из храма, презирая себя за малодушие. А кто-то, опасаясь, что его усердие не будет замечено, угодливо улыбаясь, плевал обильно и тоже уходил, но оправдывая себя. Ничего страшного – Бог милостив, а я плевал не в Него, а на идола.

Среди тех, кто в то утро молился в храме, была девочка двенадцати лет. Вместе со всеми она шла на выход. Когда подошла ее очередь, ребенок встал на колени, вытер плевки и поцеловал Христа в лик. Она была еще маленькой и не научилась языку компромиссов с совестью. В тот же миг немец выстрелил, и дитя, заливая портрет своей кровью, осталось лежать на полу кирхи.

Немцы точно очнулись, пришли в себя и быстро ушли. А в храме остались стоять взрослые люди, избавленные от необходимости сделать, наверное, самый главный выбор в их жизни. Маленькая девочка, коротенькая жизнь, но для того, чтобы стать святым, совсем не обязательно доживать до старости.

Конечно, я понимаю, это невозможно, но иногда думаешь: а что, если однажды в наш храм придут такие вот немцы и поставят одно-единственное условие? Это сейчас можно быть смелым и бить себя в грудь, а откуда знать, как поступишь на самом деле. Может, первым и плюнешь. И пока сам не станешь под дулом пистолета на колени и не вытрешь чужие плевки, не дерзаешь осуждать и тех, кто был тогда в кирхе.

Хотя такая ситуация в нашей жизни из области нереального, но от этого возможность сегодня опуститься на колени перед Ним, оплеванным, ничуть не меньше.

Не знаю, насколько это правда, но рассказывают, в начале шестидесятых, во время хрущевских гонений на верующих, в Москве решили было поставить спектакль. На сцене построили декорации винного погребка. По сценарию в этом погребке собрались монахи, священники, блудницы, множество порочных людей. Они пьют, бесчинствуют и поют богохульные песни. Время от времени кто-нибудь из артистов заплетающимися ногами подходил к бочке с вином, зачерпывал из нее кружкой и кричал что-то наподобие: «Вот где я обрел смысл жизни и подлинную истину!» Все хохочут и снова пляшут среди разбросанных повсюду бутылок. Их очень много, и даже крест, венчающий декорации, подобно кресту на церковном куполе, сделан из бутылок.

В эту толпу входит «Христос». Он смотрит на беснующихся монахов и кричит им: «Эй, вы, слушайте, сейчас я буду читать. Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное; блаженны плачущие…» – и так читает три заповеди блаженства. Но, видя, что никто не обращает на него внимания, зевает и в сердцах швыряет Библию на пол. «Кто бы только знал, как мне все это надоело. Ну-ка, дайте кружку, и побольше!» Ему зачерпывают все из той же бочки, «Христос» выпивает содержимое залпом и присоединяется ко всеобщей вакханалии.

На премьеру ждали самого Хрущева и других высокопоставленных лиц. По желанию главы государства роль Христа должен был играть один молодой актер, его любимец. Фамилию его я не знаю. Актер, такой же безбожник, как и остальные, получив предложение сыграть Христа, с радостью согласился. Еще бы, за роль в этом спектакле можно было и госпремию получить. Для правдоподобности представления для него разыскали настоящую Библию с текстом на русском языке и стали репетировать.

И вот день премьеры, в театр на представление приглашаются многие ответственные товарищи, представители дипломатического корпуса. Зал полон. Поднимается занавес, и перед зрителями предстает погребок, вот и монахи с блудницами, вот бочка с вином и крест из бутылок. Веселье в разгаре, появляется «Христос». Он встает перед зрителями, открывает Библию и произносит: «Люди, слушайте» – и начинает читать заповеди блаженства. Читает первую, вторую, за ней третью, но не останавливается и продолжает читать дальше. По сценарию книга давно уже должна была валяться на земле, а мнимый «Христос» присоединиться к общему веселью. А он не прекращает и читает заповеди до конца. Потом прочитывает всю пятую главу из Евангелия от Матфея, потом шестую. Зрители догадываются, что на сцене происходит что-то не так, даже артисты прекратили балаган. Все обратились в слух. Артист закончил чтение Нагорной проповеди, перекрестился на крест из бутылок и со словами: «Помяни мя, Господи, во Царствии Твоем» – вышел вон.

Наверняка был большой скандал, но информация о происшедшем широко не распространилась. Эта история была напечатана в одной из газет, выходившей в Аргентине. Ее корреспондент якобы присутствовал на спектакле.

И говоришь себе, уже двадцать лет ты считаешь себя христианином, а все продолжаешь впустую выходить на платформу. Этот артист не получил госпремию, скорее всего, он получил волчий билет. После такого «преступления» ему потом только и оставалось, что махать кайлом где-нибудь на «железке». Но этим же вечером на его полустанке остановился экспресс.

Конечно, если бы в юности мне посчастливилось учиться в духовной академии, то и мои рассуждения состояли бы из идеально выверенных богословских сентенций, но увы. Заочное духовное образование, помноженное на годы тяжелого труда, так и не позволило подняться выше уровня железнодорожного «богословия». Уже поздно что-то менять, да и смысла в этом не вижу, пускай молодые дерзают, им и карты в руки. Об одном жалею, и этого не наверстать, что так ни разу и не сфотографировался вместе со своими ребятами в замасленных оранжевых жилетах, точно такими же работягами, как и я.

Эти глаза напротив

Чем старше я становлюсь, тем все больше убеждаюсь, что, обитая фактически в двадцать первом веке, по-прежнему ощущаю себя гражданином века двадцатого. Наверное, оттого и люблю рассматривать старые фотографии. Даже бывая в гостях, иногда прошу показать мне семейные альбомы и с интересом вглядываюсь в пожелтевшие от времени и плохого качества черно-белые любительские снимки из прошлого столетия. На фотографиях люди, даже давно ушедшие, продолжают жить, и порою кажется, что мы способны общаться, безмолвно вглядываясь в глаза друг другу.

Бывает, повезет, и встретишься с теми, кто жил еще в самом начале прошлого века. И мысленно беседуешь с ними: «Вот вы смотрите на меня и не подозреваете, что всего-то через несколько лет случится революция, потом начнется Гражданская война и закружитесь вы в бесконечном калейдоскопе событий. Что стало с вами, где и как сложили вы свои головы? Кто знает? А пока вы всматриваетесь в меня со старых картинок глазами, полными достоинства и покоя».

Меняются лица, прически, шляпки, одежды, но не меняются глаза, и, что самое важное, в эти глаза можно заглянуть, несмотря на то что между нами расстояние в десятки лет.

Но самые достойные лица и глаза на фотографиях у людей верующих. Удивительные глаза у отца Иоанна Кронштадтского, они тебя будто обволакивают и втягивают в себя, и чувствуешь, что в этих глазах нет дна, через них прямая дорога в Небо. Рядом с отцом Иоанном множество других лиц и глаз. Они сплотились вокруг святого, точно солдаты вокруг знамени, и словно говорят: «Мы не отступим».

Интересно наблюдать за тем, как меняется с возрастом выражение глаз одного и того же человека. А если этот человек известный и можно отследить его жизнь, то фотографии становятся отдельным повествованием и даже откровением. В них много такого, чего не передать словами.

Помню, читал о святителе Фаддее Успенском. Рассказ сопровождался многочисленными фотографиями владыки. Вот он еще совсем молодой епископ Владимиро-Волынский, ему всего тридцать лет, но его уже знают как человека духовного и подающего большие надежды. И глаза на этой фотографии именно такие, в соответствии с возрастом, широко открытые и проникновенные. Он энергичен и готов к действию.

Проходит еще лет семь-восемь, и на очередном, все еще дореволюционном, снимке в глаза нам смотрит епископ с той же панагией на груди, но сам он уже другой. Видно, что движение его направлено не столько на внешнее делание, сколько внутрь самого себя. Так выглядит человек, познавший тяжесть святительского служения, и опирается он уже не картинно локтем на край стола, а рукой сверху на епископский посох. Скорее всего, он предчувствует грядущие испытания и готовится к ним.

А вот фотография из личного дела 1922 года, внутренняя тюрьма ГПУ. Здесь владыка Фаддей – арестант в подряснике и без панагии. На нем нет клобука, его длинные волосы разбросаны по плечам. Из глаз арестанта уходит созерцательность и некая внутренняя отрешенность от мира. Наступило ожидаемое время испытаний, святитель смотрит прямо перед собой, он готов понести крест. Никаких иллюзий, только реальность происходящих событий. Ему сорок четыре года, и он еще в силах.

На других фотографиях тех лет взгляд святителя неизменно напряжен, он не позволяет себе расслабиться, видно, что владыка постоянно молится. В это время он носит вериги, ранящие ноги. Подобно древним пустынникам, владыка перестает мыться в бане и только обтирает тело. К нему идет постоянный поток людей, и он никому не отказывает. Верующие, зная о молитвенном подвиге владыки, видят в нем заступника и утешителя. Уже в те годы он обладал даром прозорливости и исцеления.

Последняя фотография 1936 года. Святителя Фаддея Тверского власти лишают регистрации, он служит в последнем незакрытом храме за Волгой. Пройдет еще несколько месяцев, и владыку арестуют. Сперва его отправят в камеру к уголовникам, а потом утопят в нечистотах. На той последней фотографии владыка всем телом тяжело опирается на посох, он изможден, а во взгляде нескрываемая боль. Не думаю, чтобы святитель боялся предстоящего мученичества, нет, к нему он был уже готов. Такие люди не боятся смерти. Еще в начале двадцатых он учил, что для Церкви время гонений – это самое лучшее христианское время. Ему было открыто о наступающих массовых расправах над верующими и о грядущей войне. Святитель Фаддей знал, что его пастве предстоит путь страданий, и молился о ней. Боль в его глазах – это боль за тех, кто был вручен его молитвенному попечению, и еще в них внутренняя готовность к жертве.

А вот на снимке маленький мальчик, и в его руках уже архиерейский посох. Он родился в 1887 году в одном из сел Тамбовской губернии, крестили его в честь преподобного Сергия. Отец ребенка вскоре ушел из жизни, и воспитывала сына мама, простая крестьянка. Больше она уже никогда не выходила замуж и всю себя отдавала сыну. Но чему могла научить мальчика женщина? Тому же, что умела делать сама: ходила с ним в церковь, шила, вышивала. Потом все эти навыки пригодились будущему владыке, который на момент окончательного освобождения из мест заключения из тридцати трех лет святительского служения тридцать провел в лагерях, тюрьмах и ссылках. Читаешь о его жизни и не понимаешь, как так случилось, что мальчик, воспитанный наподобие девочки, стал для всей Церкви символом стойкости и верности Христу.

Священноисповедник Афанасий (Сахаров) епископ

Священномученик Фаддей (Успенский) архиепископ

Сохранились фотографии епископа Афанасия Ковровского тех времен, когда он становится иеромонахом, а потом и епископом. Их немало. На них мы видим молодого еще священника, глаза которого говорят о его напряженной духовной жизни. В 1921 году архимандрита Афанасия рукополагают во епископа Ковровского, а уже в марте следующего года последует его первый арест. И потом вся жизнь – это бесконечная череда арестов, допросов и этапов. В следственном деле владыки за № Р–35561 сохранилась фотография, на которую нельзя смотреть просто так, на нее можно только молиться. Изможденный, истерзанный арестант с всклокоченной бородой и точно такими же редкими седыми волосами, но самое главное – это его глаза. В них такая сила духа, такая несгибаемая воля, что все усилия гонителей разбиваются об эти глаза, словно лодки о рифы в шторм. Вглядываешься в них и понимаешь, почему к слову этого внешне тщедушного человека в те годы прислушивалась вся катакомбная церковь.

Множество монахов, священников и просто верующих людей шли тогда по этапам и лагерям, но больше других и тяжелее других был крест святительского служения. На епископов в те годы смотрели как на подлинных преемников апостолов. Это когда-то раньше и, казалось, бесконечно давно епископский сан был окружен огромным авторитетом и ореолом таинственности. Епископы служили в грандиозных соборах в сопровождении множества сослужащих и были недоступны. Простые люди их почитали и даже побаивались. В годы гонений епископы сменили блистательные одежды на арестантские робы, но от этого они только заблистали еще ярче. Их перестали бояться и стали любить.

Последние годы своей жизни святитель Афанасий доживал в маленьком заштатном городке. Туда его привезли после освобождения духовные чада. Эти люди все время заключения епископа не порывали с ним связи, постоянно поддерживая узника всем, чем могли. Сами недоедали, а ему старались переслать. Владыка это понимал, потому и просил в письмах не тревожиться о нем. Это удивительные письма, в них святитель так тепло и по-человечески общается со своими чадами. Страдания – хорошая школа, они, как ничто другое, учат любить и быть благодарным.

Выдающийся литургист и знаток устава, владыка все годы своего заключения не переставал составлять общую службу всем русским святым. Наверное, это непередаваемое чувство – писать службу святым, еще живущим на земли, и даже, как это ни покажется невероятным, самому себе. Кстати, пути святителей Фаддея и Афанасия пересеклись в местах заключения, и советы епископа Фаддея оказались решающими в построении общего замысла службы.

Домик, в котором святитель Афанасий провел свои последние годы, сохранился. Сегодня в нем маленький музей и домовый храм. Бывая в этих местах, я иногда заезжаю к ним помолиться. В домике постоянно кто-нибудь дежурит и гостей всегда принимают радушно, кто бы это ни был. К святителю Афанасию заезжают и дети из воскресных школ, и правящие епископы, а он радуется всем и встречает гостей доброй улыбкой и таким же взглядом со своей фотографии.

– Батюшка, – рассказывает мне одна из дежурных по домику, – у нас здесь постоянно происходят чудеса. Такое впечатление, что владыченька отсюда и не уходил. Знаете, каким он был заботливым и внимательным? Одна из наших матушек вспоминала, как однажды шла в дом к владыке и, зацепившись за колючки, разорвала юбку. Понятно, что расстроилась и поначалу не знала, как ей поступить, хотела даже домой возвращаться. Но потом, зажав дырку рукой, пошла дальше. В это время владыка вдруг встает со стула и начинает переодеваться в старенький порванный подрясник. Кто-то его тогда спрашивает: «Владыка, что это вы делаете?» – «Да вот Таисия юбку порвала и сюда идет. Ей ужасно неудобно, а я ее встречу в порванном подряснике, и мы все это обратим в шутку».

Он при жизни старался всем помогать и сейчас не перестает. Недавно был случай. К нам из Москвы приехала молодая женщина-иконописец. Для одного из монастырей на Афоне ей заказали написать большую икону всех русских святых. Ирина, так зовут иконописца, промучилась с заказом много времени, но образ все никак не выстраивался. Она уже было начала отчаиваться, но, случайно встретившись в метро с одним из знакомых и поделившись с ним своей проблемой, получила совет съездить к святителю в его домик. Уж кто-кто, а он, автор службы русским святым, точно знает, как нужно писать. Так она и поступила. Приехала, помолилась святителю, а потом села с нами чаю попить – и вдруг озарение: «Я знаю, как писать!» Вернувшись домой, она немедля схватилась за карандаш, и ее рука не поспевала за образами, рождающимися в голове. Икона была написана в срок. Теперь ее копия украшает гостиную дома и висит точно над тем местом, где когда-то Ирина сидела и пила чай.

Напротив нашего домика живет старушка, будучи еще девушкой, она часто встречалась с владыкой, но даже с ним и не здоровалась. Прошло время, девушка превратилась в бабушку и стала болеть руками, даже газ не могла самостоятельно зажечь. И тогда мы стали зазывать ее к нам и кормили обедом. Недавно приходит и от радости плачет: «Сестрички, смотрите, мои пальчики вновь заработали. Это добрый батюшка меня через свой супчик исцелил».

Знаете, батюшка, к нам часто заезжает один уже весьма пожилой владыка, он любит посидеть с нами за столом, попить чайку и поговорить. Даже внешне он напоминает святителя Афанасия и так же прост в общении. И больше всего он любит, когда мы рассказываем ему о чудесах, что случаются в нашем домике.

Однажды мы, зная, что владыка будет ехать в Москву, решили загодя подготовиться и угостить его квашеной капустой. Впереди у нас была еще целая неделя, и мы были уверены, что успеем, но заболел огородник, который обычно снабжает нас хорошей капустой. Сперва мы было запаниковали, но потом стали просить помощи у святителя. И буквально через день к нам пришел незнакомый человек и угостил нас свежей капустой. Он выбрал самые лучшие кочаны со своего огорода и принес. В тот же день мы их немедля порубили и успокоились: слава Богу, время терпит. А владыка приехал на день раньше. Он приезжает, а капуста-то еще не созрела. Я решила проверить капусту на вкус, так, для очистки совести, а она готова! Батюшка, вы можете себе такое представить?! Владыка кушает нашу капусту и нахваливает, а потом, как обычно, просит: «Давненько я у вас, матушки, не был, давайте рассказывайте о новых чудесах». А мы ему и отвечаем: «Владыка, первое чудо – это про капусту». – «Какую такую капусту?» – спрашивает. «Да вот про эту самую, что вы сейчас едите».

Когда владыка еще учился в семинарии, к ним в лавру приезжал святитель Афанасий, и ему, тогдашнему семинаристу, посчастливилось держать его епископский посох. А когда святитель проходил мимо него, то он даже почувствовал и на всю жизнь запомнил, как явственно исходила благодать от святого человека.

Прошло много лет с той встречи двух епископов – одного, тогда еще только студента семинарии, и другого, сполна испившего из чаши страданий.

– Я запомнил его глаза, – вспоминал тогдашний семинарист, – знаете, в них можно было раствориться.

Матушки рассказывали, что владыка заедет, помолится и, бывает, подолгу сидит в одиночестве за столом, за которым работал святитель, а один раз даже попросил постелить и отдыхал на его кровати. Интересно, о чем он думает, когда приезжает в этот скромный деревенский домик, в котором доживал свой век маленький согбенный старичок, волей обстоятельств ставший столпом Церкви, на который она опиралась целых тридцать три года, страшных и мучительных тридцать три года гонений.

Все они, эти святители, и Фаддей Тверской, и Афанасий Ковровский, и еще сотни других таких же сумели подвигом своей жизни сохранить Церковь и передать ее неповрежденной следующим поколениям. Наверно, этот уже старый человек, много лет управляющий епархией, приезжает в домик к святителю посоветоваться с ним и просто поговорить. Его поколению епископов пришлось поднимать из руин то, что было разрушено в годы гонений. Многое построено и восстановлено, но остается самое трудное – люди. В наше постхристианское время не очень-то хотят задумываться о грехе. И еще, где тот предел компромиссу между Церковью и обществом, как найти золотую середину и в то же время сохранить веру в чистоте? Святителям эпохи гонений приходилось больше отвечать за самих себя, а сегодня главные мысли епископа о пасомых. И Господь спросит именно за людей, вверенных его попечению.

Годы берут свое, и недалек день, когда придется передавать епархию более молодому преемнику. Кто придет на его место, продолжит дело и сохранит неповрежденной веру отцов, которую отстояли святитель Афанасий и все иже с ним?

Однажды я слышал, как один пожилой епископ, обращаясь к окружавшим его священникам, сказал: «Отцы, я уже старый человек, Господь поднял меня в Церкви на большую высоту. Годы прошли, наступает время держать отчет. И задумаешься порой: а может, было бы лучше оставаться простым монахом или даже церковным сторожем?»

Вскоре после Пасхи в домик святителя Афанасия снова заезжал все тот же владыка и рассказывал, как у них в епархии праздновали Воскресение Христово:

– Пасха, день великий, любой человек имеет право праздновать его как самый главный день своей жизни. Постился он или нет, готовился к нему сугубо или только вспомнил о нем накануне, неважно, главное, чтобы этот день однажды стал для него самым главным днем. Какой-то святой сказал, что если встретишь в этот день зверя, то и того поприветствуй: «Христос воскрес!» Подготовили мы поздравление к верующим епархии, отправили подарочки в больницы и тюрьмы, а все одно чувствую, о ком-то я забыл. И вдруг как осенило – про бомжей у кафедрального собора забыл. Это же самый что ни на есть околоцерковный народ, неизменно встречают меня перед службой и поздравляют с праздником. Даю задание посчитать, сколько у нас около собора такого люду собирается. Отвечают: в разное время замечено человек около ста. Хорошо, подготовили мы для них сотню подарочков и назначили время встречи.

В назначенный час подъезжаю к храму, гляжу, а никого нет. Как обычно, разгуливает какая-то группа провинциальных туристов в костюмах и при галстуках, а бомжей нет. «Где бомжи?» – спрашиваю настоятеля. «Как где, владыка, так вот же они», – и указывает рукой на туристов. Присмотрелся к ним, и точно, знакомые все лица, только не привычно спитые, а разумные, человеческие, с осмысленным выражением глаз. Только было их человек двадцать, не больше. Заходим в храм, начали молиться, смотрю, число молящихся прибывает. Оказывается, бомжи сперва не поверили, что и с ними могут обращаться, как с людьми. Так что епископа встречали только самые отчаянные, остальные попрятались, опасаясь облавы. Потом посмотрели, что милиции нет, и стали потихоньку подходить и присоединяться к общей молитве. И что запомнилось: число подарков готовили приблизительно, а угадали точь-в-точь.

Вечереет. Мы сидим в трапезной за столом в домике святителя Афанасия, дежурная послушница, что пересказывает мне рассказ владыки, вдруг замолкает, и, указывая рукой на фотографию святителя, что висит здесь же над столом, радостно восклицает:

– Ой, батюшка! Вы посмотрите, а святитель-то снова улыбается, ну точно как и тогда, во время рассказа владыки.

Всматриваюсь в лицо святителя Афанасия, лицо доброго дедушки. Самодельная скуфья, сшитая самим владыкой, полностью закрывающая ему лоб, седая раздвоенная борода и глаза мудрого, старого человека. Эти глаза порою кажутся очень печальными, а иногда действительно могут смеяться. Что это, еще одно чудо в домике святителя Афанасия? А может, это наша совесть, словно в зеркале отражаясь в этих глазах, радуется за нас и обличает одновременно?

«Валя, Валентина, что с тобой теперь?»[7]

Помню, на заре Новейшего времени, когда нашему человеку наконец-то разрешили выезжать в Европу, появился такой забавный анекдот. Как один наш соотечественник в каком-то тамошнем кафе выдавал себя за настоящего европейца, а официанты всякий раз выводили его на чистую воду. И куда бы он ни пришел, и на каком бы языке ни заговорил, в нем безошибочно угадывали россиянина. Бедняга голову сломал, в чем причина, а хитрость заключалась в ложечке, которую ему подавали с чашечкой кофе. То он ею, размешивая сахар, слишком громко гремел, то пил кофе, не вынимая ложечку из чашки, и в конце концов по старой советской привычке сунул ее в нагрудный карман пиджака.

Слушая эту забавную историю и весело потешаясь над незадачливым земляком, я и подумать не мог, что придет время и мне самому стать героем похожего анекдота. А дело было так. Будучи в Черногории, мы поехали посмотреть старинный приморский городок Будву. Городок действительно очень интересный, тем более для меня, впервые выехавшего за пределы отечества. Узкие улочки, множество ресторанчиков и магазинов. И толпы туристов, причем из самых разных стран. Продавцы в лавочках – настоящие полиглоты, иначе ничего не продашь. При нас водитель автобуса вел разговор с пассажирами минимум на пяти языках.

Хожу, разглядываю витрины, захожу в магазинчики. Все так необычно и очень интересно.

– Чем вам помочь, что вы хотите купить? – это ко мне обращается девочка в лавке.

Как удобно отдыхать в стране, где всем знаком наш язык! Сербы говорят очень быстро и непонятно, во всяком случае, за две недели, проведенные мною в Черногории, даже специально вслушиваясь в их речь, так ни разу и не понял, о чем они говорили между собой.

Я заходил и в другие лавочки. И снова продавцы заговаривали со мною по-русски. И мне это нравилось до тех пор, пока наконец я не задался вопросом: «Стоп, а ведь это не я, это они первыми заговаривают со мною по-русски. У меня что, на лице написано, что я из России?» И во мне заговорил экспериментатор. Захожу в очередной магазинчик и произношу пару простеньких фраз на английском, на что в ответ девушка на ломаном русском поспешила предупредить:

– Пожалуйста, говорите по-русски. Я понимаю.

Вот это задело. Как они узнают? Где то характерное звено, на котором в такой степени отражается место моей прописки, что даже английский не берется в расчет? Полюбовался на свое отражение в витрине: у меня русской крови всего на четверть, как же они меня вычисляют?

Недалеко от городских ворот останавливается большой туристический автобус, и из него появляется несколько десятков человек непонятной национальности. Все как один приблизительно моего роста, с непроницаемыми, каменными лицами. Не говоря ни слова, они построились парами, словно дети из старшей группы детского сада, и попингвинили в ворота. Забавно было наблюдать за ними, а потом меня осенило: «Это же то, что надо, это же самые что ни на есть иностранные иностранцы, наших таких нет. Смешаюсь с ними и зайду в лавочку, тогда меня точно никто не опознает». Пристроился за группой, сделал такое же выражение лица и попингвинил им вслед.

Заходим вместе поглазеть на серебряные безделушки, словно попугай, повторяю их движения, так же оценивающе поджимаю губы и киваю головой. Смотрю, клюет девочка, начинает заговаривать с моими «пингвинами» на английском, потом смотрит в мою сторону, улыбается и произносит все ту же сакраментальную фразу:

– Я понимаю по-русски.

Все, это было полное и безоговорочное поражение, после которого больше не хотелось экспериментировать. Но все же где, из какого кармана выглядывает моя «ложечка»?!

– Девушка, – спрашиваю хозяйку, – скажите, как вы догадались, что я русский?

Она улыбается:

– Нет ничего проще, у вас на груди крестик, а их носят только русские.

Так я узнал, что мы относимся к числу последних крестоносцев. Потом специально на пляже обращал внимание на сербов, отдыхали рядом с нами и румыны, действительно, нет на них крестов. И в Болгарии то же самое. Кто-то носит на запястье некое подобие четок или браслеты с изображением святых, но ни на ком не видел креста. Правда, я еще не был в Греции и не могу сказать, как у них там обстоят дела с этим вопросом.

Интересно, они с себя сняли кресты, а мы продолжаем носить, или мы одни их только и носили, в отличие от всех остальных? Если посмотреть чинопоследование самого таинства крещения, в нем нигде не говорится, что на крещаемого надевается нательный крестик. Крещальные одежды – да, про крест ничего. Получается, что ношение креста – наша древнейшая русская традиция? Человек, принимая крещение, вступает на путь крестоношения в прямом и переносном смысле. У нас снять с себя крест – значит отречься от Христа. Путь предательства начинается с того, что человек добровольно снимает крест. Все очень логично: сперва ты отказываешься от своей веры, а потом принимаешь веру чужую со всеми вытекающими последствиями.

Снять крест – это еще и первое требование сектантов. Мол, крест – орудие убийства, точно такое же, как и другие, и почитать его глупо. Мне самому задавали вопрос:

– А если бы Христа из пушки застрелили, ты бы и пушку на груди носил?

И это говорят люди, прекрасно ориентирующиеся в Священном Писании и Ветхий Завет знающие не хуже Нового. Что это, лукавство или уже неспособность к различению духов?

Одна моя знакомая врач-психиатр рассказывала, как на прием к ней пришел молодой парень лет двадцати. Диагноз – шизофрения. А у врача, по совету знакомого священника, прямо на рабочем столе постоянно находится Библия. Современное издание с большим тисненным золотом крестом на обложке. Больной опустился на стул рядом с Библией и сразу же заерзал, забеспокоился. Потом его взгляд упал на Библию, и он немедленно перевернул книгу крестом вниз. Врач ему:

– Положи книгу на место и поверни ее крестом вверх.

Молодой человек отказывается, тогда она сама переворачивает книгу. А тот немедленно вновь поворачивает ее крестом вниз и отодвигает от себя подальше.

– Не надо креста, – умоляет он доктора, – я не переношу самого вида креста. Мне от него плохо.

В наше время человек все больше и больше теряет покой, уверенность в завтрашнем дне, в своих силах, причем чем больше город, где он живет, тем выше планка этой неуверенности. Практически все сельские дома вокруг нашего храма давно уже стали дачами москвичей. Иногда, приезжая на выходные, некоторые заходят к нам помолиться, поговорить с батюшкой. И замечаю, что большая часть этих людей находится в состоянии депрессии или близком к нему. Говорят, что эта болезнь начинается из-за уныния, чрезмерной печали, с которой человек сам, своими силами справиться не в состоянии, но мало кто знает, что уныние – одно из самых опасных греховных переживаний. Вот где человека подстерегает враг и действует, словно паук, медленно и неумолимо.

Недавно в нашем поселке произошли два непонятных случая самоубийства. Причем непонятны они прежде всего близким и друзьям погибших. Ни в первом, ни во втором случае не было видимых причин, чтобы накладывать на себя руки. Одного из них я хорошо знал. Мы были знакомы с ним целые четверть века. Человек всегда дышал полной грудью, никогда не сидел на месте, всегда у него были какие-то дела, тем более что руки имел золотые. Вырастил детей. Пришла пора радоваться внукам, а мой знакомый стал все чаще уходить в свои мысли и ложиться на диван. Раньше за ним этого не водилось, а сейчас ляжет и лежит, смотрит в потолок. Жена ему:

– Володь, надо бы нам то-то сделать.

А он в ответ задумчиво:

– Да с вами сделаешь.

Или:

– Хорошо бы денег скопить да дочке помочь.

– Да с вами накопишь.

И никто не понял, что происходит с отцом, и главное – не догадались, что ему нужна помощь.

Утром собираются на работу, жена уходит на полчаса раньше. Нарезала мужу бутербродов и подала свежую рубашку:

– Володя, поменяй рубашку, эта уже грязная.

Супруга уходит, а мой товарищ идет в ванную обмыться. Зачем-то снимает крест и вешает его на гвоздик. Потом включает воду, моется по пояс, собирается уже надеть рубашку, и в этот момент его взгляд падает на использованное лезвие безопасной бритвы. Он берет лезвие и хладнокровно перерезает себе горло.

Но еще утром он брился этой бритвой, поменял лезвие на новое. И не было у него желания зарезаться, отчего же тогда случилась такая беда? Может, из-за того, что он снял с себя крест?

Проходит всего меньше месяца, и вот уже погибает молодой парнишка возрастом чуть старше двадцати. И снова непонятна причина такого страшного решения. Высокий, красивый, здоровый, работает на хорошем месте, девчонки, как говорится, «вешаются» на красавчика, а он идет в лес и сам вешается на суку. И снова ломают голову, в чем причина, и вновь вспоминают, что в последние месяцы молодой человек избегал общения с близкими и друзьями. Мог так же часами лежать и смотреть в одну точку на потолке. А когда нашли тело, то рядом с ним на ветке висел его крестик на цепочке. Крест на груди мешал самоубийце совершить то, что задумал. Потому он его и снял.

Один наш современный богослов сказал: «Мы живем в стране победившего оккультизма». Только победил он не сегодня, мы так живем, всегда в нашем народе были сильны воспоминания о язычестве и языческой магии. И потому мы вечно чего-то боимся. Вокруг множество людей, которые постоянно что-то «делают» на нас и не только на нас.

Помню, в детстве меня постоянно предупреждали: найдешь ножницы или ножик, не поднимай, станут угощать, ни у кого ничего не бери. А в наши дни список запрещений пополнился еще одним пунктом, и очень обидным: не поднимать лежащий на земле крестик, на него тоже могут «сделать».

Как-то после литургии, перед тем как дать крест, я посетовал, что люди, даже церковные, впадая в суеверия, оставляют святыню в грязи на попрание. И попросил найденные крестики не бояться поднимать и нести в храм. Потом все пошли к кресту, последней подошла одна наша давнишняя прихожанка.

– Батюшка, вот ты заговорил на эту тему, а для меня она очень болезненная.

И она рассказала историю, детали которой мне были известны уже давно, но то, что эта женщина имеет к ней самое непосредственное отношение, я не знал.

– Наша сотрудница утром, как обычно, первой приходит на работу, открывает ключом входную дверь. Затем поднимается по лестнице и видит на верхней ступеньке серебряную цепочку с крестиком. Крестик был очень красивый. «Наверное, кто-то обронил, – подумала она, – и будет искать». Потому без всякой задней мысли подняла с пола находку и понесла в кабинет. Когда я пришла на рабочее место, то крест с цепочкой уже лежал на ее столе. Мне стало любопытно, и я его взяла рассмотреть поближе. Мы проработали целый день, но за крестом так никто и не зашел.

Вечером старший сын не пришел ночевать, но я не придала этому особого значения, мальчик уже вырос и, случалось, оставался у друзей. А утром следующего дня на работе царило необычное оживление. Оказалось, что у нашей сотрудницы, той самой, что нашла крестик, дочь угодила под машину. Слава Богу, ребенок выжил, но в больнице она лечилась долго. Мы все ей сочувствовали, но никто не связал эту трагедию с найденным накануне крестом. Конечно, и я переживала за ее девочку, не подозревая, что этой ночью милиция уже нашла тело моего сына. А сообщили мне об этом только к обеду.

После похорон прошло несколько дней, все это время наш кабинет был закрыт. А крест так и продолжал лежать у нас на сейфе. В первый же день после моего выхода на работу к нам зашла еще одна сотрудница, заговорила на какую-то отвлеченную тему. Но потом увидела на сейфе крестик и тоже взялась его рассматривать. Мы с моей подругой по несчастью, с той самой, что первой нашла этот крест, чуть ли не в один голос закричали: «Не трогай его, не трогай! Это все из-за него!»

И что вы думаете, батюшка? У этой самой женщины, что вошла к нам в кабинет, сын работал на стройке. В этот же день на него упала бетонная перемычка, и он угодил в больницу. Вот и думай теперь, стоит ли поднимать такой крестик?

Я тогда долго размышлял над ее словами, ни на минуту не сомневаясь в том, что все это правда. Такими вещами не шутят. Рассказал об этой трагедии моему другу отцу Нафанаилу. Слушая меня, он молча пил чай, а потом спросил:

– А почему ты увязываешь трагедию этих людей с найденным крестиком? Что было бы с их детьми, если бы они его не нашли? Неужели бы ничего не случилось? А может, этот крест был послан им в утешение перед тем, что неминуемо должно произойти, крест как напоминание, к Кому бежать за помощью в такую страшную минуту.

Действительно, после гибели сына моя собеседница пошла в храм и, получив утешение, уже больше не оставляет молитву. Пришло время, и девочка, что в тот день попала под колеса автомобиля, в первый раз принесла на причастие своего малыша, и теперь делает это регулярно. Люди не побоялись креста, приняли его и пришли в Церковь.

Кстати, сейчас стало модным показывать в фильме отчаянного героя, с крестом в руках защищающегося от нечистой силы. Вот он достает буддийский символ, а нечисть не отступает, тогда герой защищается щитом Давида, и тоже впустую, и наконец в ход идет крест, но и от него мало толку. Как же так, ведь крест должен помочь, а ничего не выходит? И удивляешься мудрости голливудского режиссера, словно он знает молитву на освящение нательного креста: «…и всякому верному Твоему рабу». Чтобы крест ограждал, ты должен быть верным. Крест не магический знак, крест – символ взаимной любви между Богом и верным Ему человеком. Этими словами я уже было собирался закончить историю о маленьком нательном крестике, но обстоятельства заставили ее продолжить.

Звонок из епархии, владыка вызывает к себе на рабочую встречу по подготовке очередных пастырских семинаров. После беседы, благословляя отцов на дорогу, он каждому из нас вручил по небольшому деревянному нательному крестику. Оказалось, что святитель совсем недавно побывал на Афоне. Всякий раз, возвращаясь со Святой Горы, он привозит оттуда крестики или образки, которыми потом всех щедро благословляет. И на этот раз мне достался маленький, но искусно сработанный крестик. Обычно священники все, чем их одаривают, уже, в свою очередь, передаривают другим, но эта вещица мне приглянулась, и я решил оставить его в автомобиле, прикрепив к зеркалу на лобовом стекле. Пускай машина, которой я вверяю свою земную жизнь, освящается афонским благословением.

Спешу назад, мне еще нужно успеть на занятия воскресной школы. Поэтому не обедаю и нигде не останавливаюсь. Еду с превышением скорости, благо дорога почти пустая. Вообще-то я водитель дисциплинированный, во всяком случае, стараюсь быть именно таковым, а если и нарушаю правила, то не специально и потом переживаю об этом. Даже на исповеди каюсь. Крестик легонько раскачивается на веревочке. Взгляд периодически падает на афонское благословение, и всякий раз про себя повторяю: «Господи, прости меня, грешника, спешу я очень».

Преодолев полпути, въезжаю в большую деревню, шоссе делит ее пополам. Всегда удивлялся, как люди живут прямо на федеральной трассе? Вдруг с примыкающей к трассе дороги прямо передо мной выезжает легковушка. Начинаю возмущаться: «Ну, дает, трасса-то почти пустая, подожди пять секунд и езжай за мной, нет же, все вперед норовят. Вот что значит “деревня”». Пришлось обгонять не пойми откуда взявшуюся легковушку. Обогнал и подумал: «А собственно говоря, куда ты так спешишь? По времени успеваешь, не лети, все-таки населенный пункт».

На часах приближалось к шести вечера, наступали сумерки, весь день накрапывал мелкий дождик. За мной держался синий «БМВ», мы с ним так и ехали, периодически обгоняя друг друга. А после того как я сбросил скорость и поехал медленнее, он решил обогнать меня по левой полосе.

До сих пор не понимаю, откуда она взялась, но когда метрах в пятнадцати прямо перед тобою из мокрых сумерек неожиданно вырастает силуэт коровы, тебе уже на самом деле безразлично – откуда. Главное, что делать дальше. Хорошо, что корова не курица, и если уж решила перебежать дорогу, то и не меняет своего решения, но вес такого животного может доходить и до полутонны, так что это точно не курица. И столкновение с нею не предвещает ничего хорошего.

Спасло только то, что всего несколько секунд назад тот, кого я мысленно обозвал «деревней», заставил меня сбросить скорость. Мне хватило расстояния, резко затормозив, вывернуть руль вправо и остановиться на обочине. Колени у меня дрожали, и маленький деревянный крестик, афонское благословение, продолжал покачиваться на веревочке перед глазами. А в зеркале заднего вида отражались лежащее на шоссе несчастное животное и «БМВ», решивший было пойти на обгон.

Смотрю на деревянное распятие, и кажется оно мне каким-то светлым-светлым, может, из-за света фар проезжающих мимо автомобилей, и тут же вспоминаю, как накануне поездки одна наша верующая делилась со мной:

– Батюшка, я все молилась, чтобы сыну с невесткой Бог дитя даровал. Они уже столько лет прожили, а все никак не получалось. Уговорила его крестик надеть, он согласился. А тут приходит. «Мама, – говорит, – смотри, как у меня крестик сияет, такого еще не было, к чему бы это?» А я сразу поняла и даже от счастья заплакала: «К радости, сыночек, к радости великой». И точно, батюшка, младенчик в нашу дверь постучался.

Я не объясню, отчего темнеет серебро, зато теперь знаю точно: если твой крестик засиял, значит, это кто-то о тебе помолился.

В круге света

Еще в самом начале моего пути постижения церковной премудрости – а это те бесконечно далекие, одновременно страшные и прекрасные девяностые годы последнего столетия ушедшего тысячелетия – стою я, как сейчас помню, в очереди на исповедь. Исповедует отец Нифонт, второй священник нашего храма. Он до сих пор, несмотря на свои шестьдесят, все такой же стремительный и быстрый на подъем. А тогда-то батюшка был еще совсем молодой, но исповедовал точно так же, по-военному быстро и лаконично.

В ту минуту перед аналоем с крестом и Евангелием стояла маленькая благообразная старушка, в большой не по росту синей кофте и белом платочке на голове. Слышу, как батюшка все пытается чего-то добиться от бабушки, а та молчит. Отец игумен злится, и от этого растерявшаяся исповедница молчит еще упорней. Наконец батюшка не выдерживает, кладет ей на голову руку и поворачивает бабушку лицом к народу.

Потом он слегка похлопал ладошкой по голове старушки и объявил:

– Пожалуйста, полюбуйтесь, друзья мои, перед вами живой труп. Да-да, не удивляйтесь, именно труп, потому что не помнит ни одного своего греха. Ей не в чем каяться, видите ли, она святой человек. Раз так, то это не я должен ее причащать, а сам из ее рук причащаться.

Бабушку он, правда, все-таки причастил, но именно тогда во мне появилось понимание, насколько это важно – уметь видеть в себе грех и как легко оказаться «живым трупом».

Сегодня такое состояние души встречается сплошь и рядом, человек до последнего дня не решается на исповедь. В нашем храме, кстати, есть такие прихожане, которые годами посещают воскресные службы, слушают проповеди, но не исповедуются и не причащаются. И сколько ни напоминай – бесполезно. Но тот, кто первый раз сталкивается со священником уже на смертном одре, чаще всего не в состоянии вспоминать о грехах. Случаи, когда при таких обстоятельствах человек не только кается, но и действительно по-настоящему обращается к Богу, очень редки, скорее их можно отнести к разряду чудес. Но они есть, и надежда на то, что такое чудо может вновь повториться, заставляет священника отзываться на просьбу причастить умирающего и, оставляя все дела, спешить к его постели.

Так, одна знакомая пригласила меня причастить своего отца:

– Он всю жизнь честно работал, заботился о семье, в церковь, правда, не ходил, но нам с мамой не мешал и никогда не ругал священников. Отца парализовало, теперь он не может говорить. Надела на папу крестик, но он никак не отреагировал. Батюшка, попытайся как-нибудь до него достучаться, может, отец причастится. Жалко его без напутствия отпускать, ведь родной человек.

Анатолий, так звали умирающего, лежал на кровати в маленькой комнатке. Кровать стояла так, что лежащий на ней человек постоянно смотрел в окно. Был апрель, самое его начало, до Пасхи оставалось недели три. Шел мелкий дождь, в окошко виднелись голые мокрые ветки тополей, и иногда на них садились птицы. Но эту серую, безрадостную картинку видел я, а что видел парализованный человек, сказать не могу.

Трудно разговаривать с больным после инсульта, даже если у него и не отнялась речь, все равно он часто заходится рыданиями, я много раз это видел. Плачут даже самые вчера еще крепкие мужики, но Анатолий не плакал, а просто лежал и смотрел на меня. Видимо, способность смотреть – это единственное, что у него осталось.

Думаю, как же мне тебя, мил человек, исповедовать? И тут вспоминаю, как в романе у Дюма один из его героев, граф Монте-Кристо, разговаривал с расслабленным. Он задавал тому вопросы, и если граф попадал в точку, человек в подтверждение закрывал глаза, а если нет, то его глаза оставались открытыми.

– Анатолий, сейчас мы попробуем с вами поговорить. – И рассказал больному, как мы можем с ним пообщаться. – Вы меня понимаете?

Анатолий закрыл глаза.

– Я пришел к вам в дом, чтобы вы покаялись, а потом причастились. Вы согласны исповедаться?

Тот в подтверждение снова закрыл глаза.

– Анатолий, вы верите в Христа как в Бога, вы верите, что Он умер и воскрес ради нашего с вами спасения?

Его глаза вновь закрылись.

– Вы хотите принять Святые Дары?

– Да, – подтвердил человек.

И у нас с ним состоялся долгий, обстоятельный разговор. Только говорить приходилось мне, а ему – отвечать глазами. Наконец я прочитал над ним разрешительную молитву.

– Анатолий, сейчас будем причащаться, вам необходимо проглотить Дары. Вы в состоянии это сделать?

Мужчина часто заморгал глазами. Потом я подозвал его дочь и с ее помощью сделал все, что нужно.

После причащения разоблачаюсь и укладываю вещи в требный чемоданчик. Вдруг смотрю, правая парализованная рука больного отрывается от постели и начинает потихонечку подниматься. Пальцы руки собираются в щепоть, видно, как трудно даются ему эти движения. Но рука, еще минуту назад непослушная хозяину, двигалась. Сперва я никак не мог понять, что он задумал, а потом догадался: Анатолий хочет перекреститься. Делает это очень медленно, но правильно. Человек перекрестился парализованной рукой. Потом так же медленно взял в руку свой крестик и поднес его к губам. Он целовал крест!

Я стоял как зачарованный, у меня даже слезы навернулись. Только что на моих глазах произошло чудо.

Он лежал и смотрел в окно, но только сейчас его взгляд был совсем другим, нежели тот, что в самом начале. Он явно что-то видел, и это «что-то» его полностью захватило, и все окружающее для него вовсе перестало существовать. Я тихонько, чтобы не потревожить больного, собрался и вышел из комнаты.

Анатолий умер через три недели, это случилось на Пасху, и мы отпевали его в храме Пасхальным чином. Никто так никогда и не узнает, что он видел тогда в своем окне, но, скорее всего, что-то очень хорошее, потому что до сих пор я не могу забыть выражения его тогдашних восторженных глаз.

Как-то рассказал об Анатолии одному знакомому батюшке, тот служит у нас в областном городе.

– Как же, как же, помню похожий случай с моим соседом по дому. Был у меня сосед, много лет он проработал шофером в Норильске, а потом перебрался к нам в город. Прожил какое-то время, и вдруг обнаружили у него рак. Болезнь развивалась так быстротечно, что помочь ему уже было невозможно, и человек умирал. Когда я пришел к нему в дом, это был совсем другой человек.

Мой знакомый высох и уменьшился наполовину, пищи он уже не принимал, а изо рта у него на подушку стекала густая слюна. Бывший шофер раньше никогда не исповедовался, и я решил, что если у меня не получится его причастить, то хотя бы исповедую, но он едва уже мог говорить. Было понятно, что человек умрет со дня на день. Тогда я его спросил: «Брат, скажи, ты раскаиваешься перед Богом в своих прегрешениях? Скажи, но только искренне».

В ответ он только и смог произнести одно слово: «Каюсь».

До сих пор удивляюсь, как мне удалось тогда его причастить, но он проглотил маленькую крошечку причастия. И что ты думаешь, я приходил к нему на первой неделе Великого поста и был уверен, что через день-другой он умрет. Но он прожил все семь недель поста и скончался на Пасху. Все эти дни мой сосед не принимал пищи, откуда у него появились жизненные силы, неужели от этой маленькой частички Святых Даров? А может, причина в его единственном слове: «каюсь»? Но что же тогда вместило в себя это слово? Такое впечатление, будто Господь специально оставил моего соседа на весь срок Великого поста отпоститься за всю жизнь и выжечь из его души всю нечистоту. Не могу объяснить, что произошло с этим человеком, но то, что случилось чудо, в этом я не сомневаюсь.

Истинное покаяние творит чудеса. Только подлинного покаяния достигают единицы. Оно подразумевает полный отказ от того греховного, что еще вчера для тебя могло быть самым ценным и жизнеопределяющим, а с той минуты, когда обратился ко Христу, вдруг перестает вообще что-либо значить. Но мы, человеки, – существа гордые и не хотим меняться, нас вполне устроит, если весь окружающий мир прогнется под нас, а никак не наоборот.

Как трудно человеку признаться священнику, что ему досаждают блудные помыслы, о желании подсидеть коллегу, о том, что утащил с работы какую-нибудь ерунду, на которую в других обстоятельствах бы и не глянул, а вот стащил – и сердце греет. И не пойдет к исповеди, стыдно, ведь о нем могут подумать, что он мелочный, крохобор, блудник. Словно мы чем-то отличаемся друг от друга и каждый слеплен из особого теста.

Несколько лет назад у нас в одной из семинарий учился индонезиец. Потом его рукоположили, и он вернулся к себе на родину. Хороший батюшка, много трудится, открыл уже пять православных приходов. Когда он только стал священником, владыка благословил ему исповедовать причастников. Молодой батюшка заволновался:

– Я не так хорошо знаю русский, чтобы понять, в чем люди будут исповедоваться.

Но наши отцы его научили:

– Ты вот как делай. Понимаешь, что тебе говорят, кивай головой и повторяй: «Помоги, Господи». А когда не будешь понимать – качай головой и делай так: «Ой-е-е-ой».

Когда батюшка-индонезиец стал исповедовать, народ сразу смекнул, в чем тут дело, и если к другим священникам на исповедь шли единицы, то там, где чаще всего звучало «ой-е-е-ой», всегда был аншлаг.

Но даже если ты преодолел стыд и признался в грехе, то этого мало, от него еще нужно и отказаться, а вот это уже сложнее. Но без изменения образа жизни бесцельно перечисление грехов, даже если при этом слезами умоешься, очищения-то нет.

Зато как легко каяться в том, чего не совершал. Наверное, потому и собираются такие толпы на подобные потешные покаянные стояния. Это же как благодатно вместе со всеми опуститься на колени, бить себя в грудь и «каяться» за «восстание декабристов, за участие в Гражданской войне, за отречение от Бога на XVIII съезде ВКП(б)» и еще за множество таких же странных грехов по списку. Вроде и покаялся, может, даже и поплакал вместе со всеми, да только ни к чему такое «покаяние» тебя не обязывает и на жизнь твою ровным счетом никак не повлияет. Я заметил: нас постоянно тянет подменить подлинное покаянное чувство каким-нибудь внешним ритуальным действием. Так что если кто-нибудь догадается ввести у нас продажу православных индульгенций, то это будет самый ходовой товар.

Недавно узнал, оказывается, у индийцев в древнем ведическом периоде почитался бог, которого они называли Варуна, бог этот был у них верховным и полагал начало всем остальным богам. Варуна – единственный, к кому они обращались с покаянными псалмами. Во искупление дурных поступков, этот бог требовал от человека только одного – искреннего, сердечного покаяния. Грешник каялся, и у них с верховным божеством вновь устанавливались добрые доверительные отношения. Одновременно с Варуной индийцы почитали и второстепенного бога Индру – беспощадного, чувственного бога-пьяницу, размахивающего дубиной налево и направо. Этой дубиной Индра даже убил собственного отца за то, что тот не дал ему вовремя опохмелиться сомой. Для того чтобы задобрить Индру, достаточно было на его жертвенник полить этой самой древней водочки, сомы, и отношения возвращались в норму. Прошло несколько веков, и почитание Варуны у индусов практически снизошло на нет, а вот Индра превратился чуть ли не в верховное божество. Оно и понятно, наша греховная суть не меняется, зачем каяться, трудиться над душой, куда как проще: распил с богом поллитру – и плыви себе по течению.

Батюшка из Вятской епархии рассказывал мне весьма поучительную историю о почитании в их местах так называемых «огненных младенцев». Еще в конце девятнадцатого века в деревушке недалеко от городка Белая Холуница жила семья. У них было шесть человек детей, легенда мало что говорит о матери, но известно, что отец у детей был. Семья жила крайне бедно, старшие дети постоянно побирались. И вот то ли год тогда был голодный, то ли соседи, устав от побирушек, перестали подавать, но однажды отец, видимо отчаявшись свести концы с концами, помутился рассудком и зарубил трех самых маленьких ребятишек. Зарубил и их останки пытался сжечь в печи своего дома. Соседи потом свидетельствовали, что видели, будто из печи вылетели три белых голубя.

После того как случилась такая беда, тамошний батюшка собрал потрясенных жителей и обличил народ в равнодушии к судьбе голодающих детей, или, попросту говоря, в нашем человеческом немилосердии. И чтобы память об этом грехе у людей не затихала, он и стал проводить в тех местах ежегодный покаянный крестный ход. Со всех мест собирался народ и шел в ту деревню, к месту трагедии, и служили панихиды в память о невинноубиенных младенцах и каялись, что попустили свершиться такому. Тогда же была написана икона святых, в честь которых крестили тех детей, она сохранилась и до сего дня. В советские годы хождения в память о младенцах не прекращались, и люди, несмотря на противодействие властей, собирались и шли к месту гибели «огненных младенцев». Тогда начальство распорядилось снести сам домик, где жили дети, и даже печь, в которой обезумевший отец сжигал своих чад. Но люди поставили на месте дома крест и продолжали ходить.

В наше время крестные ходы возобновились, к назначенному дню в Белую Холуницу из многих мест собираются тысячи людей и во главе с батюшкой три дня идут к тому заветному месту.

– Только вот что замечательно, – рассказывает мой собеседник, священник с академическим образованием, – появилась новая легенда того страшного события. В сегодняшнем изложении можно даже услышать, что семья та была вовсе и не бедная. А отец убил детей, чтобы таким кардинальным способом обеспечить себе более комфортную жизнь. В современных пересказах он уже рисуется извергом, который и в психлечебнице не покаялся. В глазах людей это чуть ли не первый во всей России родитель, занявшийся планированием семьи. Ну и плюс ко всему своим преступлением еще и оправдавший аборты. Мол, чем потом убивать детей, лучше это сделать до их рождения. Отец из потерпевшего от нелюбви и равнодушия окружающих превратился в главного злодея, которому эти же окружающие выражают свое гневное осуждение.

Теперь этот крестный ход совершается как протест против абортов, духовники отправляют участвовать в нем женщин, совершивших такой грех. Составлена молитва убиенным отрокам – в сознании людей они уже сами стали святыми, – им молятся, чтобы Господь простил непутевых родителей, молятся также и те, у кого не получается родить детей.

Я разговаривал с участниками крестного хода. Помню, как одна женщина, за свою жизнь она сделала пять абортов, мне сказала: «В трех крестных ходах я уже участвовала, осталось еще два. Пройду, и грех с меня спишется». Какое искушение внешними делами подменить внутренний покаянный плач души! Очень тонкая грань: одно дело, когда человек восполняет плач участием в крестном ходе, а другое – когда подменяет. И тогда крестный ход превращается в некую индульгенцию, а еще хуже – просто в языческую мистерию. Смотри, отче, как происходит подмена. Да, аборт – грех тяжелый, но это грех все-таки личный, вот этого человека или мужа и жены, решивших избавиться от дитяти. Главное – напрочь исчезает покаяние во всеобщем грехе равнодушия и нелюбви. «Вот сатана просил, чтобы сеять вас, как пшеницу»[8], – не просто так Христос говорит апостолу Петру эти слова. Обвиняя во всех грехах несчастного отца, мы оправдываемся, и вновь всем нам ни до кого дела нет – только до самих себя. Путь подмены, занявший у индийцев несколько веков, мы прошли за несколько десятилетий.

Перед исповедью у себя в храме произношу краткую проповедь:

– Прежде чем христианин придет на исповедь, он уже должен найти, увидеть в себе грех и возненавидеть его всей душой. Видишь, что грех перерос в страсть, плачь перед Богом, проси Его помощи избавиться тебе от этой зависимости. А потом уже спеши сюда, в храм, подходи к Евангелию с крестом и кайся.

Хорошо так сказал, прочувствованно. Еще находясь под впечатлением собственных слов, подхожу к месту исповеди и приглашаю людей:

– Пожалуйста, подходите.

Смотрю, из толпы исповедников навстречу мне выдвигается незнакомая бабушка в цветастом деревенском платке и черной душегрейке из искусственного меха. Несмотря на внушительные габариты, она юрко, опережая других, оказывается рядом со мной. Подойдя ко мне, она со знанием дела положила передо мной на аналой свечу, так поступают почему-то те, кто приезжает к нам из одной нашей бывшей братской республики. Я их по этому признаку и отличаю. Положила и молчит. Спрашиваю:

– Матушка, вы хотите покаяться?

В ответ она кивнула и снова молчит.

– Много грехов-то, а, мать? – пытаюсь настроить бабушку на нужный лад.

– А до фига! – кричит старушка и, словно заядлый картежник, азартно, широким замахом швыряет мне на Евангелие десятку. Швырнула и, наклонив голову, расчувствовавшись, со слезою в голосе произнесла: – Давай уже, накрывай.

Тогда я и вспомнил моего отца Нифонта, как он предъявил нам ту маленькую благообразную старушку и, похлопав ладошкой ей по голове, произнес: «Вот, пожалуйста, полюбуйтесь, друзья мои. Перед вами живой труп». Пытаюсь сообразить, мне-то что делать, может, последовав примеру отца игумена, развернуть ее к народу и так же, похлопав ей по голове, задумчиво произнести: «Вот вам, пожалуйста». Но не стал, его-то бабушка была маленькой и кроткой, а у меня вон какая боевая, такая и в ответ нахлопать может. Да и какие к ней претензии: свеча на месте, десятка уплачена, все чин по чину.

От греха подальше прочитаю-ка лучше разрешительную молитву. Накинул ей на голову епитрахиль и вдруг, все это вышло как-то само собой, вместо того, чтобы читать молитву, закачал головой и, словно тот батюшка-индонезиец, выдохнул горестно и протяжно:

– Ой-е-е-ой!

Миражи

Мальчика семи лет приводят на первую исповедь. Малыш волнуется, еще бы, представьте себя на его месте и вспомните, кто из нас не дрожал перед первым разговором с батюшкой?

Понятное дело, что маленький человечек еще не в состоянии по-настоящему испытывать чувство покаяния, но он уже понимает, что в своей еще совсем коротенькой жизни он что-то мог сделать не так, как этого ожидаем от него мы, люди взрослые.

Готовясь к разговору с батюшкой, мальчик мог бы предположить, что тот обязательно спросит его о молитве.

– Молишься ли, дружочек?

Но вопрос застигает его врасплох. Он растерянно смотрит на меня и, разводя в стороны ручонки, отвечает:

– Нет.

– А почему же ты не молишься, дорогой мой?

– А действительно, – недоумевает малыш, – почему? – Но ответ находится быстро: – А мне некогда.

– Чем же ты постоянно занят в свои семь лет?

И мальчик, как существо простодушное, ничего придумывать не стал и сказал правду:

– Я играю, батюшка.

– А чем же ты играешь?

Исповедник укоризненно смотрит на священника-тугодума:

– Своими игрушками конечно же.

Вот точно так же, как и этот ребенок, каждый из нас тоже играет, но только в свои игрушки. Все, что угодно, оправдывает наше духовное нерадение: и дачи, и машины, и работа, и дорога – все, все нам мешает. А бывает, что и взрослые тоже начинают играть в игрушки, и это так затягивает, что люди забывают и о возрасте, и о положении.

Один мой знакомый, уже совсем взрослый дядька лет под сорок, глава большого семейства, вдруг увлекся компьютерными играми. Высокопоставленный менеджер по продажам в одной из солидных московских фирм, он, заканчивая работу в офисе, каждый вечер спешит занять место за рулем своего мощного «туарега». И мчит по переполненным улицам столицы, обгоняя и перестраиваясь из ряда в ряд, чтобы, выгадав несколько лишних минут, приехать домой пораньше и засесть за монитор домашнего компьютера.

И у него начинается совсем другая жизнь. В ней, этой второй своей жизни, он уже не торгует опостылевшими ему китайскими пылесосами и не просиживает днями напролет в душном кабинете, в закоулках какого-нибудь Китай-города. В ней он рыцарь, один из тех, кто вместе с такими же отчаянными сорвиголовами бесстрашно спускается в подземелье, чтобы сразиться в честном бою со свирепым людоедом и, отрубив его отвратительную голову, заработать дополнительные очки. Эти очки очень даже пригодятся в завтрашней битве с еще более свирепым и не знающим пощады противником.

Разумеется, что собраться вместе всему отряду из двадцати сорвиголов – задача не из легких, ведь «воины» проживают в самых разных частях света. Но когда они вместе, то от слаженности действий каждого из них зависит успех всего дела и даже чья-то жизнь. Пускай это жизнь виртуальная, но все же, когда побеждаешь, радость испытываешь по-настоящему. И хочется жить дальше, идти вперед и не сдаваться. Конечно, реальная суета с пылесосами, обязанности отца и мужа отвлекают от подвигов, но, слава Богу, ненадолго. Вот и мчит верный «туарег» силами всех своих трехсот лошадей по вечерним улицам Москвы, спеша доставить хозяина к новым битвам и приключениям в его второй, но уже не менее реальной жизни.

Одно смущает: в этих играх нет места Богу. Если Бог и играет, так только с малыми детьми, я это вижу, когда вношу их в алтарь. Но Он не участвует в забавах взрослых. В мире иллюзий нет Бога, Он слишком реален.

Сегодня в нашей прагматичной жизни свидетельством успеха и реализации человека становится размер его банковского счета и наличие неизменного джентльменского набора: квартиры, дачи и внедорожника, – только душе этого мало, она умирает, если не питать ее чем-то возвышенным и настоящим, хотя при его отсутствии она временно и соглашается на суррогаты.

На днях в храме ко мне подходит представительный, хорошо одетый москвич и просит покрестить его знакомую. Отвечаю:

– Обязательно покрестим, только сперва нам нужно будет с ней встретиться и пообщаться. А чтобы лишний раз не гонять человека в такую даль, пускай она заранее прочитает одно из Евангелий, ну хотя бы самое коротенькое, от Марка.

Вижу смущение на его лице.

– А без предварительной встречи никак не обойтись? Может, достаточно будет общения по телефону?

Как ему объяснить, что, прежде чем крестить, необходимо донести до человека всю важность этого шага? Что после таинства она должна будет жить уже иначе, много ответственнее и внимательнее к самой себе и окружающему миру. А кроме всего прочего, еще и мне самому, подобно любому человеку, что трудится за станком или на стройке, больно видеть «брак» в своей работе, а крещение «в пустоту» – это и есть такой брак.

– Вот вы, например, – спрашиваю его, – кем работаете?

Он было открыл рот, чтобы ответить, а потом задумался.

– Трудный вопрос, батюшка, с ходу и не ответишь. Действительно, кто я такой, чем занимаюсь, как бы это правильно назвать? А, – махнул он рукой, – проще всего сказать – менеджер, хотя по образованию я технарь.

Как много у нас появилось менеджеров, раньше, в годы моей юности, их называли «снабженцами», или «торгашами», или еще как-то. Но никто из нас, заканчивавших школу, не мечтал о такой карьере. Мы шли учиться на инженеров, строителей, врачей, педагогов, военных. Мы хотели строить и создавать, учить и защищать. Торговать шли единицы, и в нашей среде этого почему-то стыдились. У нас презирали спекулянтов и барыг, хотя охотно пользовались их услугами. Помню, как моя подружка, желая меня позлить, говорила приблизительно так: «Ну а потом ты, скорее всего, женишься на какой-нибудь торгашке».

Понятно, что без торговли не обойтись, но когда в стране только и делают, что торгуют, душа начинает тосковать. Нет нужды в армейских офицерах, инженерах, знающих строителях и рабочих – не требуются, и народ идет торговать. Но мы-то народ христианский, жертвенный, нам идею подавай, нам без подвига скучно, не приучены мы с мандаринами на рынках стоять, это занятие для духовных плебеев, а мы дети своих родителей.

Вот и забываемся: кто пообразованнее – в виртуальных игрушках, кто попроще – в водке, а кто-то – органично совмещая одно с другим. Только чем глубже человек погружается в мир иллюзий, тем все дальше и дальше уходит от креста. Мы рубим сук, на котором сидим.

Конечно, пили и раньше, но, если человек слишком уж этим увлекался, его отправляли в ЛТП. Сегодня, когда пьянство уже стало неизменным фоном нашего бытия, о бывших профилакториях остается только мечтать. Доходит до того, что мать приходит в милицейский участок и умоляет участкового посадить сыночка годика на три – иначе погибнет.

Однажды пригласили меня в больницу причастить умирающего. Я хорошо его знал. Он попивал понемногу, но не так, чтобы очень, и вдруг ему такое испытание: они с сестрой после смерти матери продали ее квартиру, а деньги, как и положено, поделили пополам. И такая сумма попала в руки пьющему человеку. Он пил полгода, не выходя из дома, причем через три месяца сломал бедро и, не заметив этого, продолжал пить. А сейчас он лежал и умирал на больничной койке.

– Ты посмотри, батюшка, что от человека осталось. – И сестра откинула одеяло.

Так выглядят узники концентрационных лагерей. Это на самом деле страшно. Но, что удивительно, человек, лежа в палате, продолжал пить. Нет, уже никто не носил ему водку, он пил виртуально. Пил и курил.

– Смотри, смотри, – показывает мне его сестра.

Умирающий протягивает руку к несуществующей рюмке и подносит ее к губам.

– Ну, за все хорошее, – произносит он тост и опрокидывает содержимое в рот. Крякнув, крепкая, мол, зажигает сигарету. Выкуривает в три затяжки несуществующую сигарету и откидывается на подушку. Через пару минут процесс повторяется вновь, и так сутками. Время от времени он приходит в себя, узнает окружающих и начинает плакать:

– Простите меня, Христа ради.

В один из таких моментов мне и удалось его причастить.

Каюсь, не люблю алкоголиков, осуждаю этих людей. И тем не менее два первых имени в моем синодике, которые я поминаю на всех, без исключения, литургиях и панихидах, это имена в общем-то незнакомых мне пьяницы и блудницы, отца и дочери.

Эта история случилась уже много лет назад. В тот день за мной заехали в церковь и повезли на самую далекую окраину соседнего с нами городка. Сам-то городок слова доброго не стоит, а меня повезли еще и на его окраины, где люди живут в бараках. Все это, конечно, очень условно, и «живут» условно, и «люди» – тоже условно. Казалось, что в той грязи и нищете если и мог кто существовать, так только горькие пропойцы.

Меня провели в маленький дощатый домик с низким-низким потолком. Посередине комнаты на столе стоял гроб, в нем лежал мужчина, еще нестарый, но уже изрядно потрепанный жизнью. Вокруг стояло несколько женщин, и никто не плакал, все спокойно наблюдали за тем, как я разжигаю кадило и достаю требник. Я начал отпевание и только тогда заметил в углу рядом со шкафом девушку, сидящую на стуле. Она сидела молча, а в ее глазах набухли и словно застыли огромные капли слез. Они не стекали по щекам, а, наполняя глаза и становясь все больше и больше, подобно увеличительному стеклу, делали эти глаза неправдоподобно большими. И было в них столько горя и столько отчаяния, что мне даже стало как-то не по себе.

Продолжая отпевать, я было подумал: «Вот закончу службу и обязательно постараюсь ее утешить. Могу же я проявить к человеку участие, правда? А с другой стороны, нужны ли ей мои слова, да и что я ей скажу? Наверняка она человек неверующий, еще чего не так поймет». Представил, как это неуклюже будет выглядеть со стороны, и не стал ничего говорить. Молча всем поклонился и ушел. Да и сколько таких трагедий на моем пути, сотни и сотни, а сколько их еще будет. И везде люди плачут, везде вызывают к себе сочувствие, но если всем сопереживать, никакого сердца не хватит.

На дворе была уже поздняя осень, милицейский «уазик», на котором меня возили на отпевание, с разгона преодолевал на своем пути многочисленные препятствия. Мне было даже интересно, неужели мы так нигде и не застрянем? И тогда мой молчавший до того попутчик неожиданно заговорил:

– Вот этот самый Юра, что вы отпевали, он отец той самой девушки, которая сидела за шкафом, ее Катей зовут. Такая семья для этих мест самая что ни на есть обычная. Юра раньше работал здесь же, в лесхозе, а как лесхоз от перестройки распался, так и он место потерял. Катька, дочка его, она та еще штучка, много отцу крови попортила. Уже лет с четырнадцати с мужиками путалась и даже, говорят, на большую дорогу к дальнобойщикам выходила. Хотя здесь это так, в порядке вещей. Но прошло время, и Катька стала болеть. Не знаю, говорили, что все это их бабка покойная. Она, понимаешь, верила, все в церковь к вам ездила и Катьку, когда та была еще маленькой, с собой брала. Бабка здесь покойников обмывала, читала по ним, и все это за так, Христа ради. Часами на коленках простаивала, за внучку свою молилась, чтобы та, значит, образумилась. Вот, видать, и вымолила. А Юрка как без работы остался, так и начал пить по-черному. Он и раньше выпить не брезговал, а уж тут-то без всякого контроля, как с горки покатился.

Когда Катька заболела, местная фельдшерица ему говорит, мол, кончай пить. Бери дочку и вези ее в область, проверить ее надо, что-то совсем девку скрутило. Тот день не попил, и поехали. В области посмотрели и сказали, что дела ее плохи. Если Катьку не лечить, то болезнь может зайти далеко, а еще ей нужны витамины, мясо, масло. А уж как организм маленько окрепнет, тогда станут операцию делать, без нее, мол, не обойтись, только стоит она вот столько, так что, сродники, ищите деньги.

С той поездки Юрку словно подменили. Бросил пить, пошел по соседям денег в долг просить. Те сомневаются: «Юрк, ну как тебе давать, ты же немедля все спустишь и себя и девку пропьешь». Но народ у нас добрый, дали ему взаймы, а он накупил расхожего товара и стал торговать. И дело у него было пошло, воспрял духом мужик. Как копейку заработает, так и в больницу к дочке. Продуктов навезет, фруктов. Да еще и на операцию откладывает. А народ-то у нас знаешь какой, кто жалеет, а кто и завидует, Юрка-то ишь как деньгу зашибает, и самое главное, что не пьет.

Время подошло к операции, а Юрка уже и денег наторговал. В назначенный день собрался он уже было в больницу ехать, за операцию платить, да, видать, с кем-то на радостях поделился, вот его утречком у платформы и встретили – так мужика избили, что мама не горюй.

Кате операцию, понятно, делать не стали, а Юрка с того дня все лежал пластом в своем бараке и не мог подняться. Но потом встал-таки и ходил, всем телом опираясь на палку. «Мне, – говорит, – разлеживаться никак нельзя, время уходит».

Снова денег нашел, но далеко уже не ездил. Мелочовки разной накупил: орешков соленых, воблы, пива в банках – и по рабочим электричкам ходил, работягам предлагал. Только сил у него совсем уже не было, все ж нутро отбито. Губы закусит, чтобы не стонать, и уже не идет, а ползет под рюкзаком на своей палке. Мужики в электричках Юрку знали и даже сочувствовали, старались больше у него покупать. Как увидят, кричат: «А, Юрок, давай ползи сюда, тащи пива».

Может, он бы и сумел еще денег наторговать, да только сам уже стал изнутри разлагаться. Однажды встал утром и снова хотел было на свою торговлишку ехать, а рюкзак поднять не может. Потом прилег, вроде как бы еще силенок набраться, но так уже больше и не встал. Хотел, пытался, а ноги не слушаются, руками за палку хватается, подтягивается, а ноги никак. Лежит плачет, да все твердит: «Не успел, не успел…»

Болезнь у девушки приняла крайнюю форму, и ее признали неоперабельной. Возможно, с самого начала она была уже обречена и врачи просто тянули с ответом. Может, жалели мужика, а может, денег с простака хотели поиметь, сейчас этого уже никто и не помнит.

Вот и видел я на отпевании, как смотрела она глазами, полными слез, на того единственного, кому была дорога и кто ее любил так искренне, как никто больше за всю ее недолгую и непутевую девятнадцатилетнюю жизнь.

А где-то по февралю следующего года знакомые попросили меня послужить панихиду на старом городском кладбище. Погода была хорошая, и хотя кругом лежал снег, но было безветренно и не холодно.

Помолившись, я собрал свой саквояж и решил, оставив родственников, немного побродить между могил. Чуть было поднялся вверх и влево от того места, где служил, и сразу же наткнулся на две могилки. На одной из них, совсем свежей, с большой фотографии на меня смотрело лицо молоденькой девушки. Я узнал ее сразу по глазам, хотя они улыбались и в них не было даже намека на те огромные набухшие капли слез, что сразу увеличивали их чуть ли не вдвое. И как же мне стало больно, что не сказал я ей тогда ни одного доброго слова.

Через несколько лет уже у нас в поселке одна молодая мать станет искать огромную по тем временам сумму денег на то, чтобы спасти своего ребенка. Исход был почти предрешен, но оставалась маленькая надежда, и она не сдавалась. Средства собирали чуть ли не всем районом, а их ближайший родственник, один из самых богатых у нас людей, не дал ни копейки. Наверное, он думал, зачем такие деньги кидать на ветер, все одно дитя погибнет. И ведь как в воду глядел. Действительно, несмотря на все старания врачей, девочка умерла, а денежки он свои сохранил. И осудить бы человека, но за что? Если у него уже сложилась собственная система ценностей и в этой системе жизнь родного человека не является ценностью.

А я часто Юру вспоминаю. Вот как, бывает, жизнь поворачивает, вроде горький пьяница, пустой, не нужный никому человек, а ушел – и земля осиротела.

Недавно снова побывал в тех местах. Стал было у людей про Юру расспрашивать, а его никто толком не помнит. А богатый человек живет, и хорошо живет. Я иногда его встречаю и тогда немедленно вспоминаю Юру. Их истории и судьбы в моем сознании слились воедино, да так, что порой, честное слово, начинаю их путать: кто же из них двоих уже действительно умер, а кто жив и продолжает жить?

Встреча

Рассказ одного батюшки, учившегося вместе со мной в Свято-Тихоновском институте

До того, как я стал священником и продолжил служить в храме, в котором раньше был прихожанином, я почему-то ничего не слышал о Сергее Иосифовиче. И только когда сам стал служить, то словно какая-то информационная плотина рухнула и на меня стали выходить люди, которых я и раньше хорошо знал, но не подозревал, что они были знакомы и даже дружили с Сергеем Фуделем.

Помню, наш известный краевед Владимир Алексеевич удивился, что мне неизвестно это имя: «Хотя, знаешь, я сам не так давно узнал о нем. Мне один батюшка о Фуделе первый раз в начале девяностых рассказывал. А через какое-то время уже в журнале „Новый мир“ статью его сына Николая читал. Хотел потом эти журналы приобрести где-нибудь в собственность, но не смог. И представляешь, через несколько лет я в одном из медвежьих углов Владимирской области, где и люди-то почти не живут, во время поисковой экспедиции на старинном камне забытой могилы заброшенного кладбища нахожу необходимые мне журналы. И в отличном состоянии. Рядом практически и жилья-то нет, а журналы есть. Просто мистика какая-то».

Подходит ко мне наша старенькая Марь Иванна и просит:

– Батюшка, в Радоницу на могилках моих сродников послужим? А потом я тебя еще попрошу у Сергея Иосифовича помолиться.

– Марь Иванна, расскажи мне об этом Фуделе чего-нибудь, а то все вы о нем вспоминаете, а я ведь его совсем не знаю.

– Что я тебе о нем рассказать могу? Что прислуживал он у нас в храме с начала шестидесятых, дома я у них с Верой Максимовной, женой его, частенько бывала. Чаем любили они меня поить. Человек был такой, что лучше я, поверь мне, на земле не встречала. Чего еще сказать, не знаю, неграмотная я, знаю, что они с женой были люди ученые и гонимые. Писал он что-то, а что? Не отвечу тебе, дорогой. Ты Зинаиду нашу расспроси, вот она-то их семью хорошо знала.

Зинаида Андреевна вошла в семью Фуделей еще в самом начале пятидесятых. Сергей Иосифович тогда находился в ссылке. Она, в то время молоденькая девушка, работала в Загорском метеобюро, а вернее, была на тот момент уже уволена, по причине болезненности. А нет денег, прогнали из комнаты.

– Иду, – говорит, – по улице, больная гнойным плевритом, иду куда глаза глядят, еле ноги волоку. Прохожу мимо одного частного дома, а рядом с ним женщина стоит, посмотрела мне в глаза и почему-то окликнула. Расспросила она меня о себе и взяла в дом. Вот так просто взяла и не дала умереть на улице. Вера Максимовна терла для меня морковку, соки делала, вытащила меня из тяжелейшей болезни и оставила у себя. Сергея Иосифовича я впервые увидела, когда он уже вернулся из ссылки. Помню его необыкновенную радушность и одновременно затравленный взгляд. Он смотрел как-то исподлобья, словно постоянно в ожидании удара, на который ответить не сможет, а только что и успеет голову в плечи втянуть.

Вместе с этой семьей Зина переезжала из города в город и в конце концов оказалась в нашем городке. Сергея Иосифовича благословил переехать в Покров святитель Афанасий Ковровский. Он в то время доживал свои последние годы в Петушках. Нина Сергеевна, его келейница, я ее еще тоже застал, рассказывала, как Варя, дочь Сергея Иосифовича, приезжала к владыке, а она не хотела девушку пускать в дом. Святитель услышал имя Фуделя и закричал:

– Ниночка, скорее пусти девушку в дом, это же дочь Сережи Фуделя!

Вера Максимовна, будущая жена Сергея Иосифовича, выходила за него в ссылке. Была уже невестой, когда узнала, что жениха арестовали и собираются выслать из столицы. Спросила у матери:

– Что мне делать?

А та ответила, что замуж выходят не только на радость, но и чтобы разделить с любимым человеком его страдания. И она решилась. На их венчании пели и служили ссыльные епископы, митрополит Казанский Кирилл, Фаддей, будущий Тверской, и Афанасий Ковровский.

Вся их молодость прошла во встречах и расставаниях. Сергея Иосифовича периодически арестовывали, он отбывал срок, возвращался к семье, у них рождался ребенок, и он снова уходил по этапу. Правда перед войной его выпустили, наверно, для того, чтобы пройти ему дорогами войны, вернуться и снова уехать в ссылку. Не могли ему простить его происхождение, друзей отца, протоиерея Иосифа Фуделя. Да много еще чего не могли, хотя бы ту же его открытую проповедь православия. Такое тогда не прощалось.

Его сын Николай воевал, потом выучился на литератора и даже писал книги. Понятно, что карьера сына врага народа не складывалась, и отец постоянно чувствовал себя виновным в неудачах сына. Еще бы, сын учится в институте, а отец отбывает очередной срок.

В письмах Фудель вспоминает то время, когда, уже в самом конце жизни Сталина к ним на Север по зиме стали привозить женщин – врачей, учителей, музейщиков и прочих «вредителей». Он описывает пережитое потрясение от виденной им человеческой беспомощности. Он вспоминает, как одна из таких осужденных, после того как их везли по холоду в открытом грузовике и свалили в снег, совершенно окоченевшая, подошла к наблюдающему за разгрузкой Фуделю и спросила:

– Молодой человек, вы не подскажете, где здесь можно найти туалет?

Ты представляешь, она искала туалет в заснеженной пустыне!

Сергея Иосифовича должны были уже скоро освободить, и вот вызывает его к себе оперуполномоченный и приказывает:

– Фудель, будешь следить за этими тетками и пересказывать мне их разговоры. Жду от тебя регулярных доносов.

«Мне стало так страшно. Я уже тридцать лет шел по этим бесконечным лагерям, и наконец такая долгожданная свобода. И если откажусь “стучать”, добавят срок, а “стучать” не могу и сидеть уже не могу, сил больше нет. И вот пришла мне в голову отчаянная мысль о самоубийстве. Да Бог не допустил».

В Радоницу у нас на старом кладбище народу – яблоку упасть негде. Мы с Марь Иванной сперва по могилкам верующих ходили да служили там, где нас люди просили. А еще весь день приходилось скрываться от цыган. Вы же знаете, какой это прилипчивый народ. Они на основном проходе мангалы поставили, шашлыки жарят, водка рекой. Увидели меня, и все, выпей с ними да выпей. От них и от трезвых-то не отвяжешься, а уж от пьяных… Я все на занятость ссылался и клялся потом с ними выпить. И пришлось мне в течение дня этот проход чуть ли не на корточках, по-партизански, весь день пересекать, чтобы, не дай Бог, они меня не заметили.

Наконец подошли к могилкам Сергея Иосифовича и Веры Максимовны. На кладбище уже никого не было, и так мы с Марь Иванной хорошо, с чувством помолились об этих людях.

Зинаида Андреевна вспоминала о том, что много лет она практически жила в их семье, а они никогда не тащили ее в церковь. И к вере она по-настоящему пришла только после смерти Сергея Иосифовича. И еще, она не помнила, чтобы в их доме кого-нибудь и когда-нибудь осуждали, даже тех, кто откровенно издевался над ними в те страшные годы.

Окончил молитву и подумалось: «Сергей Иосифович, как хорошо с тобой молиться!» Просто по любви, не ожидая никакой ответной благодарности. Но буквально через день в церковь пришел человек, который хорошо знал Фуделей, и принес мне книги из библиотеки протоиерея Иосифа с пометками Константина Леонтьева, дарственными надписями, в том числе и отца Сергия Булгакова. Отблагодарил все-таки меня Сергей Иосифович.

Кстати, он считал себя всю жизнь неудачником и винил себя в неудачной карьере сына. Рассказывают, что когда Сергей Иосифович приезжал к нему со своего сто первого километра в Москву, то старался даже не заходить в комнаты, а проходил только на кухню и садился на краешек стула.

Однажды, это после того, как без согласования с ним на Западе была напечатана его первая книжка, его, 76-летнего, тяжелобольного старика, незнакомые молодые люди избили возле его же дома. Били молча, а когда он упал, добивали ногами. И несмотря на это, Фудель продолжал жить какой-то своей особой жизнью, в которой не было места злу. Именно здесь, на сто первом километре, были написаны его труды, и отсюда расходились по адресатам его письма. Сейчас эти письма и статьи не только печатаются у нас, но и переводятся на другие языки, а тогда все писалось в стол и без всякой надежды. И непонятно, откуда у изможденного страданиями человека, всю жизнь гонимого, не имеющего постоянного угла, доведенного людьми до состояния решимости покончить с собой, появлялись в письмах такие строки.

Из письма к дочери Марии: «Ты меня беспокоишь не меньше Вари, а болею я за тебя даже еще больше. Может быть, потому, что из детей ты мне самая близкая по духу, по страшной судьбе, по страданию. Я бы только одного желал: не дожить мне до того времени, когда ты будешь как все, когда ожесточишься, когда потеряешь последнее тепло и любовь. Мы живем, и дышим, и верим, и терпим только для того, чтобы “не умирала великая мысль”, чтобы не стерлись с лица земли те капли крови, которые пролил за нее Христос. Так как без них – духота, и смерть, и ужас. Если люди перестанут это понимать, то я ради них же, этих людей, не перестану, так как жизнь без любви – безумие».

Он пишет сыну Николаю: «Я всегда говорил тебе и всегда искренне говорю себе: в нас до безобразия мало любви… Рви в себе паутину лукавства. Для любви от нас нужны прежде всего и больше всего не романы и не богословские статьи, даже с самыми хорошими намерениями, а повседневное отношение с живыми людьми. Но удерживать в себе тепло любви именно в этом плане, в повседневности, а не в статьях и размышлениях, невероятно трудно, что и показывает золотую пробу любви. Вот ты пишешь о метро, о “шествии мимо тебя роботов” и еще даже почище, об ужасе своего одиночества среди них. Нельзя так мыслить, пойми, дорогой мой. Я не буду говорить об образе Божием, луч которого не погаснет в человеке до окончательного суда Божия. А как же иногда удивительно бывает почувствовать в метро этот ясный и нетленный луч. Какая это бывает радость».

После того памятного для меня первого служения на могиле Сергея Иосифовича и его ответного поклона всякий год на следующий день после Радоницы я приезжаю к Фуделям и служу. Однажды замешкался было и подумал подъехать на кладбище попозже. В этот день, перебирая старую периодику у себя дома, я наугад открыл один из журналов, и вот со страницы на меня своим укоризненным взглядом смотрит Сергей Иосифович. Я отложил все дела и немедленно поехал на кладбище.

Порой в трудный момент, когда мне особенно нужны помощь или совет, я заезжаю к Сергею Иосифовичу и прошу его помочь. И как-то все дела решаются, и помощь приходит, и совет нужный.

Время идет, и ушли из жизни почти все, кто знал Фуделей, а те, кто еще жив, немощны и не могут уже посещать их могилки и ухаживать за ними. Захоронения стали ветшать, и даже замечательный дубовый крест работы Дмитрия Шаховского подгнил и требовал ремонта. Мы предложили верующим, уже тем, кто не знал Фуделей, привести в порядок захоронения праведников, обновить оградку вокруг, поставить сень и отремонтировать сам крест на могиле Сергея Иосифовича. Люди нас поддержали и собрали денежку.

Поскольку основание креста подгнило, то нам пришлось крест выкапывать и укреплять ту его часть, что находилась в земле. После проведенных в мастерской работ с крестом я с двумя помощниками приехал на кладбище, и мы стали его устанавливать. Поскольку крест сам по себе большой и тяжелый, то и работы по закреплению его было много. Мы привезли с собой и камни, и все, что необходимо было для бетонных работ, лопаты и всякий другой инструмент. Вскоре, как мы приступили к работе, на небе стали собираться черные грозовые тучи. Задул резкий порывистый ветер, с деревьев полетели листья, и начали падать первые тяжелые капли дождя. Работа была сделана только наполовину, еще оставался невыработанный цемент, и дождь просто заставил бы меня вновь нанимать грузовую машину, докупать необходимые материалы вместо испорченных, да и помощников моих отпустили с работы только на час. Что было делать? Только молиться. И я стал просить Сергея Иосифовича помочь нам, объяснил ему обстановку и… дождь прекратился. Мои помощники, как нарочно, работали не спеша, обстоятельно, словно никакого дождя и не было. Я отвлекся было от молитвы, и снова закапали капли. Вновь стал просить, и работа продолжилась. Мы трудились еще около получаса, вокруг били молнии, стало совершенно темно, но дождя не было.

Когда мы закончили, мои помощники обстоятельно убрали за собой, собрали весь инструмент, отнесли его в машину и погрузили в кузов. Затем мы закрепили тент над кузовом «газельки» и только потом сели в кабину. Когда двери в машине за нами захлопнулись и мы уже было собрались ехать, пошел такой ливень, что ехать стало практически невозможно. Машины останавливались, и водители были вынуждены пережидать эту сплошную стену дождя.

Я спросил своих спутников, простых рабочих людей, почему они в такой обстановке так спокойно работали и никуда не спешили. Их ответ стал для меня откровением:

– Да разве святой человек, – а я предварительно рассказал им о Сергее Иосифовиче, – допустил бы во время работы пойти ливню, не защитил бы нас?

После такого ответа и не знаешь, что на самом деле нам помогло, моя молитва или их вера, что святой не даст пропасть, а может быть, и все вместе?

На очередной годовщине памяти Сергея Иосифовича мы – как правило, все одни и те же, – собравшись малой горсточкой, служили на его могилке панихиду. Затем слово взял наш уважаемый Владимир Алексеевич и стал в очередной раз рассказывать историю про то, как он нашел на могиле заброшенного деревенского кладбища необходимые ему журналы «Новый мир».

Слушаю его, и вдруг мой взгляд падает на крест на могиле Фуделя, а за крестом я словно воочию вижу самого Сергея Иосифовича. Вот он стоит и слушает рассказ. Поймав мой взгляд и понимая, что я его вижу, Сергей Иосифович слегка кланяется. Я кивком головы указываю ему на Владимира Алексеевича и молча спрашиваю: «Сергей Иосифович, зачем понадобилась вся эта мистика? Пускай бы ученый человек нашел бы эти журналы в своей институтской библиотеке. Ну кому нужны эти киношные спецэффекты?»

Фудель смущенно кашляет в кулак и виновато смотрит на меня. Слегка пожав плечами, он отвечает: «Батюшка, давай представим, что он нашел бы их у себя в библиотеке. Разве появилась бы у него такая ревность? Загорелся бы исследовательский интерес? А такое уже и захочешь, не забудешь. Это же настоящее чудо, а значит, и укрепление в вере, и желание поделиться. Поверь мне, отче, в этой ситуации такое решение было оптимальным. Хотя, возможно, я и неправ, простите меня».

И мне на мгновение показалось, что на его печально-мудром лице промелькнула по-мальчишески озорная улыбка.

Новогодняя история

Еду за рулем, по радио ведущие дурными голосами поздравляют преданных слушателей. Все это пропускается мимо ушей. И вдруг один из радиоведущих начинает рассказывать, что на праздничной мессе в Ватикане молодая женщина накинулась на папу Бенедикта Семнадцатого. Я хоть и не много знаю о католиках, но то, что папа не Семнадцатый, а Шестнадцатый, знаю наверняка.

«Дружок, – я снисходительно улыбаюсь, ну оговорился парень, с кем не бывает, – Шестнадцатый, уж ты мне поверь». А он как будто не слышит и снова: «Семнадцатый!» Вот упертый – в раздражении выключаю канал. Думаю: «А слышит ли он сам, что несет?» И сегодня у нас сплошь и рядом: человек совершенно не в теме, но врет таким уверенным голосом и не смущаясь, словно его слово – истина в последней инстанции. В нашем народе есть несколько тем, в которых разбираются все. Во-первых, это сельское хозяйство, во-вторых, футбол и, в-третьих, дела церковные. Свои соображения по этим вопросам можно высказывать даже незнакомому человеку, сразу же после того, как поговорили с ним о погоде.

Не по этой ли причине позарастали бурьяном бывшие колхозные поля, позорно проваливаем футбольные матчи и в храмах на службы собираются лишь жалкие горстки верных?

Помню, работал еще на железной дороге, заканчивал Свято-Тихоновский институт. Прихожу на работу, а мой коллега, человек в интересах к церковной теме ранее не замеченный, вдруг выдает мне такую сложную богословскую сентенцию, что у меня от удивления открывается рот:

– Леша, кто тебе это сказал?

Он добрый и хороший парень, не мог он такое сам придумать. Видимо, где-то от кого-то услышал или в районной газетке прочитал, а журналист, сам не разобравшись, завел моего товарища в явную ересь.

Начинаю ему объяснять, а он уперся и ни в какую.

– Это, – говорит, – моя точка зрения на предмет веры.

Вот шельмец! Я уж ему и так, и эдак, бесполезно. В конце концов почти умоляющим голосом предлагаю закончить спор:

– Леша, я уже заканчиваю богословский институт, поверь мне на слово, ты не прав, и давай прекратим ненужные прения.

Леха, все еще находясь в полемическом задоре, с сожалением махнув рукой, изобразил нечто, ладно, мол, чисто из уважения к тебе, и, хлопнув дверью, вышел из курилки. И только потом я прочитал в газете «Гудок» небольшую статейку, что и побудила моего товарища принять бойцовскую стойку.

Вообще-то я хорошо и с благодарностью вспоминаю ребят с железной дороги, вместе с которыми мне пришлось проработать целых десять лет. И самое главное, что вспоминается, так это то, что почти никто из них никогда не ерничал по поводу моей веры. Скорее наоборот, им все было интересно, например, их занимало, как живут священники. Их поражал и вызывал сочувствие тот факт, что священник может жениться только один раз, а если овдовеет, то во второй брак вступать не имеет права.

– Слушай-ка, Шурик, а вот ты сейчас институт закончишь, и что потом, в попы пойдешь?

– Наверное, если благословят.

– Да, а потом, глядишь, и патриархом станешь. А чего, ты парень башковитый, из тебя путный патриарх получится.

Я объясняю:

– Нет, мужики, патриархом мне не стать, потому как я человек женатый, а патриарх и другие епископы у нас – монахи.

– Вот тебе и раз! – восклицает один из моих друзей-путейцев. – А я думал, что у патриарха есть семья и дети, а он, значит, одинокий.

– Да, у таких людей не только семьи нет, но и друзей практически нет.

– Так это же неинтересно, если у тебя друзей нет, это же ни с кем по-людски не выпьешь и за столом не споешь.

– Не выпьешь – ладно, а вы знаете, что монахам, а патриарх у нас монах, не позволяется вкушать ни мяса, ни сала?

Вот здесь вся бригада разом и оторопела. Потом все тот же разговорчивый путеец начинает выстраивать логическую цепочку.

– Ты ведь говоришь, что патриарх у вас самый главный, так? И он что же, не может приказать, чтобы ему колбаски принесли?

– Нет, ты не понимаешь, – пытаюсь я противостоять логике его мысли, – ему не то чтобы не дают колбасы, нет, он ее сам не ест, не положено ему, поскольку патриарх – монах.

Ребята соображают и пытаются зайти с другого конца:

– Вот скажи, патриарх живет во дворце?

– Ну, не то чтобы во дворце, ему по статусу положена резиденция, типа большой дачи с охраной и обслугой.

– Значит, у него в апартаментах наверняка должен быть холодильник, так?

– Ну конечно.

– А если у него есть холодильник, значит, в холодильнике должна быть колбаса! Он же главный, закрылся у себя в кабинете, достал колбаски и нарезай. Нет, Шурик, ты здесь чего-то сам недопонимаешь. Какого рожна становиться начальником, если бабу тебе нельзя, выпить тебе не с кем, даже колбаски и той не дают? Так что ты этот вопрос потщательнее изучи и доложи нам, но только так, как есть на самом деле.

Сами-то путейщики мясо кушают с удовольствием. Я припоминаю, зайдешь зимой в их бытовку, особенно в ночную смену, так всегда у них на столе спиртик и полная сковородка мяса. Я еще тогда у ребят интересовался, где они мясо берут, у проводников, что ли, покупают, так это сколько же денег нужно?

– Нет, не у проводников, они его сами растят, ты обращал внимание, сколько вокруг их будки собак крутится? Вот это и есть их ферма.

До меня дошло, так вот почему они столь заботливо подкармливают щенков, а я все думал, что наши путейцы такие бескорыстные любители дикой природы. У них на участке постоянно жила пара собак, вот их помет ребята растили и потом им же и закусывали.

А с чего бы это они зимой на морозе с расстегнутыми телогрейками работают? Как ни посмотришь на их счастливые, вечно красные на морозе физиономии, и думаешь: «Ну почему я такой хлюпик, чуть что – и на больничный?» А ребята, оказывается, собачатинкой от холодов спасаются.

– А вот мне путейцы никогда не предлагали с ними мяса покушать, – делюсь мыслями со своими составителями.

– Так и не предлагали на всякий случай, ты же верующий. Может, тебе такого нельзя?

Я не хочу сказать, что мои товарищи были живодерами какими, нет, собачатина – дело вынужденное, попробуй помаши ночь кайлом при минус двадцати пяти. На самом деле это люди с весьма тонким устроением души.

Вот был у них в бригаде пожилой уже человек, Тимофеичем его звали. Помню, сидит он грустный-грустный, ни с кем не разговаривает.

– Что это с Тимофеичем случилось, на нем лица нет?

– У него трагедия, – улыбаются путейщики, но тихонько так, чтобы дед их не услышал.

А потом он и сам мне о причине своей грусти рассказал.

– Ты понимаешь, Шурик, я же к ней все равно что к родной дочери относился. Я же ее, можно сказать, любил, а она со мной так поступила. Подло поступила, обидела старика. Я ее еще котенком купил в Москве на выставке, так она мне приглянулась. С руки кормил, наглядеться на нее не мог, а когда пришло время за котятами идти, то я это дело взял под личный контроль. Сперва ко всем нашим котам во дворе присматривался, но подходящей кандидатуры не нашел. Ходил, старый дурак, по подвалам, всех кошаков в округе переглядел. Наконец остановился на одном красавце. Думаю: «Вот таких мне котят и нужно». Приманил его и отнес к своей любимице. А она, бессовестная, два часа с ним по комнате гонялась, а к себе так и не подпустила. Так я ей потом еще троих кандидатов приносил – и ни в какую, не хочет папочке угодить. Я с ней уже измучился. А она выходит на балкон и оттуда, представь себе, с третьего этажа, сиганула во двор. Как я за ней по лестнице бежал, думал, сердце из груди выскочит. Выбегаю, а она уже снюхалась с самым отвратительным во дворе котом, и, короче, совершил он с ней свое черное дело, и теперь жду приплод, таких же, как папаша. Кривых, облезлых и одноглазых.

Я слушал старика, и, с одной стороны, это действительно было смешно, а с другой – человек неподдельно страдал, и мне было его жалко.

Один только Ваня, составитель из нашей бригады, мой одногодка, как выпьет, так и начинает:

– Шурик, а знаешь, кто ты такой? Ты дрянь, и все святые твои тоже дрянь, а Библия ваша вообще гадость.

Не любил я его пьянок, а запивал человек частенько. Как-то попробовал поговорить с ним на трезвую голову:

– Ты же самостоятельный мужик, Ваня, зачем Церковь ругаешь?

И так хорошо поговорили, на трезвую голову-то. Оказалось, что сам он из-под Козельска и учился в СПТУ, которое в советские годы располагалось как раз на территории монастыря.

– У нас трактора в Оптиной прямо в храмах стояли, и учебные классы там были. Кладбищенские памятники посносили, и мы на могилках тамошних монахов с пацанами в футбол гоняли.

Вот такая беда. Иван с нами еще некоторое время поработал, а потом ему небольшое наследство досталось, и решил он пойти в торговлю. Накупит мелким оптом масла сливочного, тушенки, печенья и торгует с земли. А холодно, он полдня простоит, потом – за бутылкой, и жена, ему помогая, тоже потихоньку втянулась. Под вечер, пьяные, отдадут товар за гроши и снова пить. Через год такой торговли мой Ваня перебрался на одну большую помойку под Москвой. Все спустили – и квартиру, и гараж. Бедные дети, у них были мальчик и девочка. Вот так подумаешь, сколько таких Вань в свое время через опоганенные святыни пропустили, многое становится из сегодняшней жизни понятно. Кто уцелел, а кого-то, как Ваню, зацепило.

Был у нас еще один очень интересный работник. Работал он хорошо, надежно, но и пил тоже славно.

Короче, надоели жене его постоянные пьянки и уговорила она его – нет, не кодироваться. Повезла в Москву к корейцам лечиться иглоукалыванием. Он нам потом рассказывал:

– Лежишь себе, а тебя такая маленькая кореяночка всего иглами истычет и музыку тебе включает. Вот ты и слушаешь с полчаса. Несколько раз так ездили. И что ты думаешь, однажды утром просыпаюсь, выходной день, у меня по расписанию – выпить, а я не хочу. Представляешь, я даже испугался. Наливаю стопарик, пробую его в себя залить, а он не льется. Я весь день промучился, а утром на работу. Надеялся, что к вечеру после смены эта беда пройдет и я с ребятами, как нормальный мужик, после напряженного трудового дня, а оно не лезет. Жена-то как рада, и теща рада, а мне тяжело, мне же делать нечего. Книжек я не читаю, гаража у меня нет, телевизор не люблю. Раньше домой пришел, стакашок пропустил и спать, как хорошо, а теперь брожу по квартире, как привидение. Жена мне удочку купила и спровадила на зимнюю рыбалку. Там рыбаков на речке полно и все со своим подогревом. Через это дело и общение между людьми завязывается, а я не пью и везде один, прямо как прокаженный какой. Скорее бы весна – и на дачу. Там есть чем заняться. Слушай-ка, мы вот тогда про патриарха с ребятами говорили, он же, как ты говоришь, семьи не имеет, водку не пьет, работать ему не надо. Чем же он-то занимается? Я хоть только эту зиму мучаюсь, а он, получается, всю жизнь страдает. Может, он тоже весну ждет, картошку там у себя на даче посадить?

Смотрит он на меня, а я уже откровенно смеюсь, не могу сдержаться.

– А чего тут такого, – обижается мой собеседник, – пару ведерок картошечки в день посадил, как славно, сам размялся и время убил.

Незадолго до того, как мне закончить институт, в бригаду к путейцам прислали с другого участка нового работника. Молчаливый, небольшого роста, неказистый человечек. Вперед никогда не лезет и, что самое удивительное, не пьет. Ребята расспрашивали, что, мол, за причина, кодировался или баптист? А оказалось, что Вова, так звали нового члена бригады, просто деньги копит. И нужны они ему, чтобы купить мебель. Знакомый его подтвердил, что мебель у них в доме действительно вся какая-то колченогая, и от парня отстали, каждый имеет право на своих тараканов.

Вова работал хорошо, и заработки у ребят были неплохие. К концу года он купил домой кухню. Хороший набор, с женой выбирали. Установили и решили отметить. Выпили и стали смотреть телевизор. И как раз в это время по ящику выступал наш замечательный певец Николай Басков, и Вовина жена, забыв о ревнивом характере мужа, имела неосторожность лестно отозваться и о самом певце, и о его внешнем виде и замечательном голосе. У Вовы включилось что-то в голове, он опрокинул еще пару рюмок и пошел в сарай за топором. Потом вернулся в дом и, невзирая ни на какие протесты супруги, с криком: «Вот пускай твой Басков тебе новую мебель и покупает!» – набросился на обеденный стол. Через несколько минут вся кухня, доставшаяся непосильным трудом, превратилась в щепки.

А со следующего рабочего дня Вова, протрезвевший и терзаемый раскаянием, вновь принялся копить на новую кухню, и ведь накопил. Снова поход по магазинам и снова приятные хлопоты по доставке новой мебели, установка и подгонка столов и ящичков, пахнущих дурманящим запахом свежего мебельного лака.

Наконец вкручен в стену последний шуруп, и жена, наученная горьким опытом, уже не включает телевизор, более того, женщина говорит мужу множество приятных и лестных для мужского самолюбия слов. И после того как Вова выпил рюмку-другую, он вдруг с отчаянием понял, что жена ему врет. Он встал и подошел к зеркалу. Вова смотрел на свое маленькое тельце и некрасивое лицо. Он представил себе Колю Баскова, сравнил его с собой и снова убедился в том, что ему врут. Он выпил еще пару рюмок водки, пошел в сарай за топором. И несмотря на истошные вопли жены, с криком: «Я не люблю, когда мне врут!» – и дальше, все по отлаженному сценарию.

На следующий рабочий день Вова вновь приступил к своему нелегкому сизифову труду, а мне пришло время рукополагаться в священники.

Когда мы начинали восстанавливать храм, в котором сейчас служим, куда я только не обращался в поисках средств. Зашел и к начальству на прежнее место работы, а потом пошел навестить ребят на горку, рассказал о своих проблемах. Просто поделился с ними, а через неделю, перед самым Новым годом, ко мне приехали двое путейцев и привезли деньги, что собрали между собой. Я оторопел:

– Откуда так много?

– Да это в основном Вова тебе просил передать, говорит, мол, на новую кухню копил, но уже боится. Думает, что все одно их в пыль превратит, а у тебя хоть в дело пойдут. И потом, ты же, считай, из нашей бригады вышел, а раз мы своего священника вырастили, значит, мы за тебя и отвечаем. Короче, чтоб у нашего было не хуже, чем у людей.

И еще несколько лет мои ребята в одно и то же время присылали деньги, просто привозили и отдавали, и я их уже ни о чем не просил. Простые работяги, наивные и смешные, они первыми пришли мне на помощь, другие подтянулись потом, после того, как увидели, что храм стал восстанавливаться. Со временем я покрестил их детей, венчал их самих и отпевал близких. К кому они еще пойдут?

Про Вову рассказывают, что с ним произошло что-то непонятное. На удивление, парень перестал крушить мебель, наконец-то купил в дом кухню, детскую обставил, прихожую. Теперь собирается жене большую кровать купить, точно такую же, как у героев в бразильских сериалах.

– Поначалу она, когда он деньги на новую кухню тебе отдал, волосы на голове рвала, а теперь, когда такое чудо с мужем произошло, так и сама в церковь заходить стала, свечки ставит, все Бога за Вову благодарит.

Такая вот история почему-то вспомнилась под Новый год.

Сказка

Служба уже закончилась. Я стоял возле панихидного стола и снимал огарки свечей. Люблю заниматься горящими свечами. Есть в этом действии что-то завораживающее. Хотя свеча – это прежде всего материальная жертва человека. Его конкретная помощь храму для того, чтобы храм мог жить своей обычной жизнью и чтобы в нем не прекращалась молитва. А в свое время огонь свечей освещал тесные помещения катакомб, когда в них собирались на ночную молитву наши далекие предшественники, первые христиане. Конечно, существует и множество разных символических толкований об участии свечи в литургической жизни Церкви, особенно в наши дни, когда в храмы повсеместно подведено электричество.

А мне свеча иногда напоминает человеческую жизнь. Вот свечка еще только ставится на подсвечник – это все равно что молодой человек, только-только вступающий в самостоятельную, взрослую жизнь. Вот свеча прогорела на треть, а человек успел создать семью, родить детей. Свеча уменьшилась наполовину, и дети уже подросли, сами начинают оперяться и потихоньку покидать родительское гнездо. Свеча горит, и рождаются внуки, человек завершает свое рабочее дело и выходит на пенсию. Свеча догорает, а человек подводит итоги своей жизни. Рядом с его свечой догорают и гаснут другие свечи, уходят из земной жизни те, кого он знал, кого любил. Наступает время потерь, и через потери дорогих твоему сердцу людей ты сам смиряешься с мыслью, что настает и твой черед. Но подспудно ты понимаешь, что твой маленький оставшийся огарочек где-то там, куда ты должен прийти, подобно соединяющимся сосудам, не уменьшается, а, напротив, растет. И твой конец здесь есть только начало горения иной таинственной свечи там, где они горят, уже не сгорая.

Вдруг слышу просящий мужской голос, скорее шепот:

– Батюшка, можно поговорить с тобой?

Я и не заметил, как ко мне подошел этот человек, уже пожилой, но еще с полной копной волос на голове, правда, совсем седых.

– Я редко прихожу в храм и скорее больше не верю, чем верю. Но вот зашел. Жену я, батюшка, на днях схоронил. – И человек заплакал. Потом, сделав усилие над собой, он взял себя в руки и продолжил: – У нас было трое детей. Они, как и положено им, выросли, создали свои семьи, а мы с матерью радовались их успехам. И нам казалось, что так будет всегда и мы всегда будем счастливы. Но пришла беда, первым погиб в Питере наш старший сын. Он пропал без вести, и это сразило мою Верочку. Ее парализовало, но постепенно недуг отступил, и она стала вставать. Ноги плохо ее слушались, отказала и почти уже больше не работала правая рука, и еще я перестал понимать ее речь, она только могла издавать отдельные звуки.

Наш зять, муж дочери, хороший человек, но после войны у него появилась странность. Он полюбил смотреть на физические страдания живых существ. Дочка рассказывала мне об этих его странностях, но я как-то не придавал этому особого значения, ведь зять не пил, много работал, дом у них был полная чаша. Меня больше беспокоило ее здоровье, молодая совсем, а сердечко, врачи сказали, как у старушки. С ней как-то дома приступ случился, рядом муж был. Так он, поверишь, батюшка, – снова заплакал старик, – он несколько часов смотрел, как она умирает, а «скорую» так и не вызвал. Я от Верочки скрыл смерть нашей доченьки, один хоронил, чтобы она ничего не знала. Боялся, что и жена умрет. А она, видимо, поняла. Смотрит на меня и вдруг как заплачет. Мычит, и я понимаю, что имя дочери мычит, а я молчу и тоже плачу.

Тогда жена перестала принимать пищу, лежит и молчит. Несколько дней так. Я говорю ей: «Если ты умрешь, тогда и я на себя руки наложу». Она слушает меня, а потом поднялась и стала бить меня своими немощными кулачками, мол, не вздумай мне такое говорить. Но снова стала кушать.

У младшего неприятности в семье, с женой разошелся, пить начал. Даже на похороны матери не приехал. Сестра жены – одинокая женщина, я ее вызвал Веру хоронить, и она не приехала. «Смерти, – говорит, – боюсь». Обиделся я на нее тогда. А теперь она звонит и просится ко мне переехать. Тошно ей в одиночку доживать. Вот не знаю, что и делать? Что посоветуешь, батюшка?

Как тяжело оставаться одному, особенно в старости. Я помню, у нас в храме была одна семейная пара, Сергей Сергеевич и Лидия Николаевна Преображенские. Интеллигентнейшие люди. А как любили друг друга, всегда вместе, так умели заботиться друг о друге. Но время беспощадно, Лидия Николаевна ушла первой. Сергей Сергеевич еще на два года пережил жену. Пока был в силах, старался подработать. Он был прекрасный инженер-электрик, разбирался в схемах, мог их проектировать. К нему часто обращались за советом. Все деньги, что зарабатывал, Сергей Сергеевич жертвовал в храм на молитвенную память о супруге.

И вот все эти годы, Сергей Сергеевич мучительно ощущал вину перед женой. Он помнил, даже в мелочах, как и где он мог ее обидеть неосторожным или вольным словом, пристальным взглядом на другую женщину, помнил все, что могло вызвать боль в душе его дорогой Лидуши. Как много он дал бы, чтобы вернуть время назад хотя бы на пять минут и попросить у нее прощения.

Потом я уже сам приходил к нему домой, причащал, соборовал его.

Вспоминаю этого старого человека в окружении его дореволюционной мебели, которая досталась ему от родителей, коренных петербуржцев. На стене у него висела икона Спасителя, ее в 1915 году родному дяде Сергея Сергеевича вручил сам государь, за умелое командование полком.

Все-таки как несуразно смотрится старинная мебель в наших современных комнатушках! Старик приглашал меня приходить к нему просто так, посидеть с ним, попить чайку. Но извечная нехватка времени – так и не нашлось у меня минутки пообщаться с таким человеком, о чем сейчас очень жалею.

Когда мне сообщили о смерти Сергея Сергеевича, то я даже не огорчился, а скорее порадовался за него, наконец-то они встретились со своей Лидушей, чтобы уже никогда не расставаться. Старый солдат, он умер почти в День Победы.

Конечно, Сергей Сергеевич был интеллигент и, наверное, эстет, а вот сосед мой по старой квартире, дядя Вася, в эстетстве никогда замечен не был. Скорее наоборот. Ему тоже пришлось ходить за болящей женой. Выносил он ее на лоджию воздухом подышать, а она его частенько просила:

– Ты бы, Васенька, привел в порядок вход в подъезд, лавочку бы поставил, цветничок огородил. Ты же можешь, у тебя руки золотые. А я бы на лавочке посидела среди цветов, так хочется.

Дядя Вася, как правило, ничего ей не отвечал, но и делать ничего не делал. Считал, что блажит бабка; хватит с нее и лоджии. А как умерла наша соседка, так по весне дядя Вася не только свой, а еще и два крылечка у соседних подъездов облагородил, и лавочки поставил, и цветнички огородил.

Моя матушка однажды задает мне вопрос:

– Слушай-ка, отче, а тебе не приходила в голову мысль, где нас с тобой похоронят?

Я как-то никогда не задумывался над этим вопросом, честно сказать, он меня особо и не интересовал.

– Наверное, возле храма, – отвечаю, – все-таки мы его и восстанавливаем, и земли у нас вокруг полно. А потом, помню, как и владыка, посещая нас на престольный праздник, однажды меня спросил: «Ну что, батюшка, ты уже выбрал место для могилы, где мы тебя похороним?»

В устах нашего иерарха такие слова вовсе не угроза, напротив, они означают высшую похвалу. Для тех, кто не в курсе, поясняю. Если владыка доволен положением дел на приходе, то он благословляет тебя и дальше продолжить служение. Ты оправдываешь его доверие, значит, и планируй служить здесь хоть всю оставшуюся жизнь. А когда покинешь этот бренный мир, то и погребен будешь возле храма. Хотя представляю, как бы эта фраза звучала в устах, предположим, какого-нибудь губернатора во время его визита в отдельно взятый административный район: «Ну что, Иван Иваныч, ты выбрал место, где мы тебя похороним?» Иван Иваныч точно бы в первую же ночь и рванул бы куда-нибудь от греха подальше.

Как же мы все-таки отличаемся от мира!

Когда я высказал свое предположение матушке, то она вполне резонно и спрашивает:

– А как же я? Одна буду где-то лежать? Я не хочу одна. И потом, где гарантия того, что вновь не начнут рушить храмы, что мы сейчас восстанавливаем? Тогда и могилы священников наверняка пойдут под бульдозер. А так – как хорошо покоиться вместе со всеми и, самое главное, вдвоем.

Я и раньше замечал, как стали мы с матушкой входить в возраст и кто-нибудь из нас вдруг произносил эту фразу: «Когда я уйду, ты…» – то другой всегда начинал спорить: «А почему ты думаешь, что первым уйдешь ты, а не я? Я не хочу оставаться здесь один, не хочу переживать тебя на земле». А иногда, в момент, когда от простого присутствия друг друга бывает очень хорошо, кто-то грустно вздохнет: «Как странно, однажды мы должны будем расстаться». И тогда смотрим друг на друга, словно пытаемся раз и навсегда запомнить черты любимого лица. «Но это расставание не будет долгим». – «Конечно, ведь мы всегда будем вместе, а иначе зачем?..»

Не прошло и года после того матушкиного вопроса-требования, и мы специально выбрались с ней на наше кладбище, чтобы поступить так, как поступали наши мудрые предки. Мы долго искали местечко, которое бы нам понравилось. Оказывается, нелегкое это дело – самому определиться с местом своего «последнего приюта». В конце концов присмотрели несколько вариантов. Потом позвали смотрителя и показали эти места. Смотритель, наша верующая прихожанка, отнеслась к делу весьма принципиально, в отличие от нас с матушкой. Она с ходу забраковала несколько выбранных нами мест, и все потому, что рядом были похоронены наркоманы или самоубийцы.

Я говорю ей:

– Да мне все равно, кто рядом, меня больше притягивает красота места.

– А нам, батюшка, не все равно. Негоже священнику лежать в такой компании. Вот здесь народ приличный, порядочный. Всю жизнь честно работали, детей людьми вырастили. Рядом с ними и застолбимся.

Через несколько дней участок огородили и даже для верности поставили на нем чей-то старинный и уже ставший ненужным металлический крест.

– Вот, – говорю матушке, – здесь и будет наше с тобой последнее пристанище. Кстати, где ты думаешь лечь?

– Как обычно, – отвечает, – у стенки.

Я рассмеялся:

– Хорошо бы еще знать, где здесь эта самая стенка?

Общими усилиями мы все-таки договорились, что будем считать «стенкой».

Уже возвращаясь с кладбища, шли вдвоем и, как когда-то в молодости, держались за руки. Был прекрасный майский вечер, тепло, но не жарко. После прошедшего ночью дождя наливалась зеленой краской трава, пели птицы, и на их фоне особенно выделялся голос соловья.

И в этот момент мне неожиданно вспомнились слова, что читали мы когда-то в детстве в финале наших любимых сказок, но не обращали тогда на них никакого внимания: «Они жили долго и счастливо и умерли в один день».

Всепобеждающая сила

Святые младенцы

Первые мощи, к которым мне посчастливилось приложиться, – мощи святого мученика младенца Гавриила Белостокского, маленького шестилетнего мальчика из православной семьи, много лет назад замученного религиозными изуверами в Западной Беларуси. Почему именно к ним? Просто тогда они единственные хранились в Свято-Покровском соборе города Гродно. В небольшом ковчеге из желтого металла напротив южных алтарных врат.

Не скажу, чтобы тогда я был очень уж верующим, но приложиться смог. Я не оговорился, приложиться губами к останкам умершего человека способен далеко не каждый. Помню, как вчетвером мы приехали в монастырь Тихона Задонского. Встретили нас очень радушно и тут же открыли раку с мощами святителя Тихона. Мы с матушкой возликовали и, положив поклоны, с благоговением поцеловали святые останки. Затем, обернувшись к сопровождавшим нас молодым людям, я сделал приглашающий жест и неожиданно для себя увидел их одновременно вытянувшиеся лица с брезгливой складкой на губах.

После, уже став священником, я приехал к себе на родину и зашел в собор. К тому времени мощи младенца Гавриила перенесли в Польшу, а в Гродно оставалась только их частица. Вошел в совершенно пустой собор и вдруг неожиданно почувствовал, как какая-то непреодолимая сила повлекла меня к этой самой частице. Иду, ощущая благовонный запах, а мое нутро наполняется радостью, граничащей с ликованием. На всю жизнь у меня осталось в памяти, как святой младенец мученик встречал меня в храме, где пролежал сорок шесть лет.

Представьте мое удивление, когда после назначения настоятелем восстанавливающегося сельского храма, затерянного в далекой русской глубинке, на одном из его столпов я увидел удивительно трогательный новописаный образ младенца Гавриила. До этого иконы Гавриила Белостокского я видел только у нас в Западной Беларуси. Спрашиваю у старосты:

– Откуда здесь эта икона?

– Батюшка, дело случая. Это произошло несколько лет назад, когда в нашей школе у старшеклассников шли выпускные экзамены. Один из учеников изо всех сил старался получить высокие оценки, все время проводил над учебниками и, как говорится, перетрудился. В один из вечеров его мама услышала непрекращающийся хохот, доносящийся из комнаты сына. Открыла дверь и все поняла, а дальше ее реакция была совершенно неадекватной. Вместо того чтобы вызвать «скорую» да везти сына в психушку, совершенно далекий от веры человек, она побежала в церковь: «Помогите!» – «Хорошо, – согласился священник, – везите мальчика в храм. Будем молиться, все вместе».

А когда они приехали, начал служить молебен мученику младенцу Гавриилу. Смеющегося юношу усадили на стул. Он запрокидывал голову назад и все еще продолжал хохотать. К концу молебна с каноном мальчик постепенно стал затихать и наконец уснул. Потом, проснувшись, пришел в себя и, отдохнув несколько дней, благополучно сдал оставшиеся экзамены. Вот после этого чудесного исцеления родители мальчика и попросили написать для нашего храма икону святого мученика.

Для меня этот образ дорог еще и как память о родине. Всякий раз, отправляясь домой, я прошу его благословения в дорогу, а приезжая в Гродно, первым делом бегу к нему же в собор.

Вскоре после появления в храме образа святого младенца Гавриила у отца настоятеля появилось желание на соседнем столпе поместить образ еще одного святого ребенка, отрока Артемия Веркольского. Только денег в восстанавливающемся храме всегда в обрез, и тратить их приходилось на самое насущное. Потом настоятеля перевели на другое место служения, а мечта осталась, и наши верующие мне о ней рассказали.

Но теперь уже мне нужно было чинить протекающую крышу, ставить нормальные рамы и еще много-много чего, а образ отрока Артемия так и оставался мечтой. Конечно, периодически мы о нем вспоминали, говорили между собой и даже собирались объявить сбор пожертвований, но всякий раз будто что-то мешало.

Как-то зашли в наш храм мужчина и женщина, обоим уже за тридцать пять, а детей все нет и нет.

– Знакомые советуют повенчаться, может, Бог нас услышит и благословит ребеночком?

Я назначил им день венчания, они готовились к исповеди, причащались, а когда пришли венчаться, оказалось, что это был день памяти отрока Артемия Веркольского. Конечно, я пожелал им мальчика, потом они ушли.

Не знаю, как другие, но я не помню тех, кого крестил или венчал, особенно если это люди приезжие. И еще меня всегда умиляет, когда мама или бабушка подводят ко мне ребенка лет шести и произносят с нотками разочарования:

– Ну как же вы нас не помните, батюшка, вы же нашу Лерочку еще младенчиком крестили.

Конечно, Лерочка для бабушки единственная и неповторимая, а мне каждую субботу приносят по нескольку таких малышей. Где же всех упомнить?

Вот точно так же в одну из суббот появляются немолодые уже родители с младенчиком на руках и смотрят на меня влюбленно-обожающими глазами. И я понимаю, что раз они так смотрят, значит, раньше мы с ними уже определенно пересекались. Как бы только вспомнить где? Лица помню, но обстоятельства – никак.

– Батюшка, вот он, наш Артемка! Спасибо вам, теперь мы пришли крестить нашего малыша.

Начинаю соображать: «Так, если я еще не крестил этого мальчика, значит, каким-то образом причастен к его появлению на свет. Каким? Только если я венчал его родителей. Скорее всего».

– И сколько времени прошло после венчания?

– Ровно год. Сегодня день памяти святого отрока Артемия Веркольского.

Я тут же их вспомнил и обрадовался.

После крещения отец подошел ко мне и объявил:

– Батюшка, нам с женой очень хочется поблагодарить Бога. Он дал нам Артемку, а мы беремся подарить храму икону святого отрока Артемия.

Обрадовавшись, я тогда подумал, правильно говорят, что святой приходит в храм тогда, когда мы готовы его принять. Время исполнилось, он и пришел. Мы обсудили практическую сторону написания иконы, и счастливые родители отправились исполнять обещание.

Прошел месяц, другой. Никто не появлялся. Потихоньку мы уже стали забывать о том разговоре, как вдруг к нам заехала знакомая женщина-предприниматель, которая, кроме всего прочего, приходилась еще и родной теткой младенчику Артемке. Разговорились, спрашиваю:

– Как там твои поживают? Что-то давно не появляются. Хотели нашему храму икону подарить и пропали. Ты вообще-то в курсе их обещания?

– Конечно, в курсе. Только знаешь как получается? Хочется доброе дело сделать, и тут вмешивается какое-то экстренное обстоятельство, потом вдруг становится жалко денег, и исполнение обещанного откладывается из месяца в месяц. В довершение всего Артемкин папа неожиданно потерял работу, так что, батюшка, теперь я у них за главного кормильца, да и поильца тоже. И ни о какой иконе для вашего храма не может быть и речи.

– Ладно, у них не получается, но ведь это ваши близкие люди, почему бы вам, родственникам, им не помочь исполнить взятый ими обет? Не такая уж это и большая сумма.

– А что, разве так можно?

– Нужно!

Уже через неделю Артемкина тетка ворвалась к нам с победно поднятой рукой:

– Батюшка, вот обещанная жертва на икону! Все родные сбрасывались с радостью, даже из Воронежа бабушка пятьсот рублей прислала. – Она вручает мне конверт. – А это от меня, на оклад к иконе.

Еще через месяц на том самом месте, которое и я после моего предшественника оставлял свободным, мы поместили образ святого отрока Артемия Веркольского. Стоит ли говорить, что папа мальчика Артема очень скоро нашел работу. Я об этом узнал, когда мы случайно встретились с ним в ГАИ, он регистрировал только что купленную иномарку, подержанную правда, но еще довольно крепкую.

Прошел, наверное, еще год, и в храм снова пришел Артемий, только уже не тот младенец, а другой – молодой парень лет двадцати двух. И пришел с большой-большой бедой. Поздно вечером он вел машину у себя в городке, где жил. В одном из мест извилистая дорога делала резкий поворот. Обычно по вечерам это опасное место освещалось светом фонаря, но в тот злополучный вечер фонарь не горел. А несколько молодых девчонок, не обращая внимания, что уже поздно и водители могут их не увидеть, взявшись под руки, шли, перегородив дорогу, и беззаботно хохотали. Артем и двигался-то небыстро, но девушек заметил только в самый последний момент. Он резко выкрутил руль вправо, машину занесло, но все-таки одну девушку сбило.

– Батюшка, она погибла. Я убил сестру моего лучшего друга. В их семье я практически и вырос, ее родители не делали между нами различий. А теперь я стал убийцей их дочери и одновременно дорогого мне человека. Что может быть страшнее?

– Ты пытался поговорить с ними? Попросить прощения?

– Да, но меня и на порог не пускают. Встреча произойдет только в суде.

– Что тебе грозит?

– Мне все равно, я даже хочу, чтобы меня посадили.

– Почему ты пришел ко мне?

– Не знаю, я и в церковь-то прежде никогда не заходил. Сегодня практически в первый раз.

Артем пришел неожиданно, а у меня еще целая куча дел. Тогда я посадил юношу к себе в машину, и мы проездили с ним часа два. Потом вернулись в церковь, и я предложил ему помолиться перед образом его святого. Беда привела человека в храм и первый раз в его жизни заставила молиться.

Он приезжал еще несколько раз и молился святому отроку Артемию Веркольскому. Однажды он позвонил и назвал дату судебного разбирательства, а я не удивился, что суд был назначен в день его именин. И самое главное, в суде все наконец встретились и обнялись. Стояли так вместе и плакали.

После этого случая икону святого отрока украсил первый золотой перстень.

Маленький Артемка давно уже вырос и учится в школе, иногда я бываю у них в семье, но мне так и не удалось подвигнуть его родителей к чему-то большему, как только освятить квартиру, а Артем меня радует, он стал настоящим христианином. Сейчас живет в столице, часто бывает в храме. Нас тоже не забывает и периодически звонит. А однажды неожиданно приехал и привез нам икону Пресвятой Богородицы «Нечаянная Радость».

Мужики

Оказывается, не так уж давно в церковных хорах пели одни мужчины, а женщин благословили исполнять обязанности псаломщиков только на Поместном соборе в начале прошлого века. Нет, я вовсе не собираюсь умалять роль женщины в Церкви, просто иногда кажется, будто мужиков в храмах и не было вовсе. И от этого становится грустно. Прошла всего какая-то сотня лет и уже нормой стало услышать: «У вас на клиросе бас появился? Интересно, как это вам удалось мужичка заполучить? Еще и с музыкальным образованием? И поет Христа ради?! Батюшка, да ты кудесник! Рассказывай, как тебе это удалось?» Мужчин в храме ценят. Порою, расхваливая священника, его пасторские качества, говорят с уважением: «У них в храме много мужчин».

И причащается сильная половина рода человеческого сразу же после детей. Сперва несут и ведут малышей, а потом, окруженные женским большинством, подталкиваемые и направляемые, идем мы, те, кто когда-то строил храмы и дома, защищал свои семьи, воспитывал будущих мужчин. Теперь нас в храмах осталось мало, впрочем, такое положение дел отражает и реальный расклад роли мужчины и вне церковных стен.

Рассказывают, еще в пятидесятых в одном из московских храмов служил митрополит Николай (Ярушевич), известный проповедник и церковный дипломат, один из тех трех святителей, кто был приглашен на прием к Сталину в 1943 году[9]. Вот выходит он в конце литургии с Чашей на амвон. Людей в храме полно, много причастников, но только одни женщины. Владыка говорит с досадой:

– Что, только женщины, ни одного мужчины?

И вдруг в толпе слышится сдавленный мужской голос:

– Есть, есть, владыка, я причастник, вот только никак сквозь толпу не пробьюсь.

И тогда митрополит громко с воодушевлением произносит:

– Православные, расступитесь, дайте возможность мужчине первым подойти к Чаше, и вообще – берегите мужчин!

Вот и исполняют марфы и марии благословение владыки Николая, берегут нас изо всех сил, все больше и больше подменяя мужичков, взваливая их обязанности на свои хрупкие плечи. Любят «немощные сосуды» своих мужей, переживают за них. А раз так, то и пытаются всеми силами их спасать. Но путь к спасению лежит через храм, а попробуйте затащить неверующего здорового и сильного мужчину на службу. Вот и остается единственный и спасительный шанс, когда к нему, уже больному и слабому, можно будет пригласить батюшку. Может, именно это и имели в виду, когда впервые сформулировали бессмертную фразу: «Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе». В нашем случае роль Магомета всякий раз примеряет на себя очередной батюшка.

Хотя, знаете, дело это не всегда безопасное. Представьте, вот он, нормальный здравомыслящий мужик, который всю жизнь смотрел на веру жены, как на какое-то чудачество, а на ее робкие просьбы: «Вань, ну, давай хоть разочек сходим вместе на службу», – в ответ неизменно ворчал: «Мало в нашей семье одного сумасшедшего? Хватит и того, что ты все деньги в церкву перетаскала». Он хозяин, его уважают и даже побаиваются, и тут раз, как снег на голову: инсульт со всеми вытекающими.

Лежит такой бедолага, а жена ему: «Ванечка, я тут батюшку пригласила, он тебя причастит, а ты, глядишь, и поправишься». В его душе растет законный протест, но тело беспомощно, и язык не слушается, потому и остается в запасе последнее испытанное средство. И выглядит это приблизительно так.

Как-то захожу в квартиру к одному такому больному, стою в прихожей, а жена приоткрывает дверь к нему в комнату и робко так:

– Коленька, а к тебе батюшка пришел.

Коленька молчит, женщина, обнадеженная его молчанием, перекрестившись, подталкивает меня в проем двери.

Захожу, в постели под одеялом лежит давно не бритый пожилой человек. Казалось, он дремлет, но как только я стал к нему приближаться, больной открыл глаза и молча остановил меня взглядом. Потом спрашивает:

– Ты и есть батюшка?

– Я и есть, – отвечаю, – можешь не сомневаться.

– Тогда получи. – И в меня летит костыль. Едва увернулся.

Недавно по телевизору смотрел, как в одном городе врачи «Скорой помощи» тренируются отражать нападения психопатов, и подумал, может, и в курс подготовки будущих священников стоит ввести занятия по уворачиванию от запущенных в них костылей и пресловутых стаканов с водой?

Конечно, это крайний случай, и таких случаев немного, но они есть. Чаще бывает по-другому, священника приглашают к больному умирающему человеку, и священник обязательно приходит. Но если, живя полноценной здоровой жизнью, человек не думает о вере и вечности, то как это сделать, когда болит все тело и затуманивается разум?

Мой хороший знакомый попросил меня встретиться с Николаем Ивановичем, он у них в фирме лет десять проработал главным механиком. Хороший такой дядька, веселый. Его всем коллективом на пенсию проводили, и буквально спустя пару месяцев цветущий жизнерадостный человек стал немощным. Врачи только руками развели: поздно, мол, вот если бы на полгодика раньше… И просит мой друг поговорить с их товарищем, может, тот покается и его можно будет причастить. Я попросил, если это возможно, для начала привезти больного в храм.

Николая Ивановича привезли, посадили на скамейку, и он сидел, словно большая нахохлившаяся птица. Он перестал бриться и потому сразу же превратился в старика. Специально, чтобы повидаться с ним, в храм заехало несколько человек из тех, кто работал с ним раньше. Помню, как плакала одна женщина:

– Батюшка, не поверите, всего два месяца назад это был совершенно другой человек, а сейчас – старый-престарый дед.

Разговаривая с Николаем Ивановичем, я спросил его:

– Вы верите в Пресвятую Троицу и что Христос наш Бог?

Сперва он утвердительно кивнул головой, а потом добавил:

– А как же? Конечно, верю.

Я продолжил:

– А в чем выражается ваша вера? Вы молитесь Христу, участвуете в церковных службах? Может, вы когда-нибудь исповедовались, причащались?

– Нет, до болезни я никогда не причащался, но вот уже десять лет всякий раз, проезжая мимо церкви, обязательно крещусь.

Мы проговорили с ним около получаса, я дал ему литературу в помощь кающемуся и просил читать Псалтирь. Судя по всему, времени у него оставалось немного, и потому я предупредил Николая Ивановича, что уже через неделю приеду к нему домой.

– Вот, пусть и жена вам поможет, почитайте книжку отца Иоанна Крестьянкина, вместе помолитесь.

Николай Иванович посмотрел в сторону супруги, та стояла рядом с нами – почему-то с совершенно счастливым выражением лица. Я удивился, обычно родственники не выражают подобных эмоций, когда страдают их близкие. Хотя это может ничего и не значить, вполне возможно, что она просто старается не волновать умирающего, а что уж там на самом деле творится в душе у человека, одному Богу известно.

Больной помедлил с ответом, потом отвернулся от жены и произнес:

– Нет, я один буду молиться.

Назначенная мною неделя пролетела быстро. Я вел машину и думал о предстоящем разговоре. Попробуйте поставить себя на место умирающего человека. Ему больно и страшно. Умирать всегда страшно, это еще и оттого, что наступает неизвестность. Что там дальше, что тебя ждет? В священнике он надеется увидеть того, кто ему поможет. А вдруг батюшка помолится и он не умрет, пускай продолжится страдание, но он будет жить. А ты понимаешь, что ты не волшебник, и твоя молитва, скорее всего, не остановит болезнь и не прекратит телесного умирания. Твоя задача – предотвратить катастрофу умирания души. От человека нужно добиться покаяния, укрепить в нем веру в Бога и вселить надежду. И на все это времени не больше часа, больной быстро устает, и ему уже не до тебя. И всякий раз такой разговор складывается по-особому, нет единого рецепта.

Помню, прихожу в дом, где хозяин много лет проработал водителем автобуса, только не рейсового, а заводского, что развозит людей по рабочим сменам. У него гангрена, часть одной ноги уже отрезана, а на второй пальцы ног почернели и будто обуглились. Он знает, что обречен и что болезнь не остановить, но не жалуется и не сетует на несправедливость. Он просто лежит и смотрит в потолок. Меня к нему пригласила его жена, одна из наших прихожанок.

– Батюшка, он добрый человек и всегда по-хорошему относился к людям.

Я и сам помню, зима, стоишь на остановке, автобуса нет и не предвидится, холодно. Мимо проезжают машины, и никому до тебя дела нет. А он никогда не бросал людей, особенно в непогоду, и никогда не брал денег. Люди выходили из его автобуса и желали ему здоровья. Время прошло, а желаемого здоровья он так и не получил. Наоборот, лежал в одиночестве и умирал в страданиях. Когда я вошел, он мельком взглянул на меня и отвернулся.

– Зачем ты пришел? – спросил он.

– Меня пригласила твоя жена.

Он вспоминает:

– Ах да, точно, она говорила. – Потом улыбается: – Так тебе что, грехи мои нужны?

– Нет, – отвечаю ему, – твои грехи мне совершенно не нужны. От своих не знаешь куда деваться. Я священник и пришел к тебе в первый и, скорее всего, последний раз. И если честно, то мне другое интересно: почему меня позвали к тебе? Вокруг умирает множество людей, и никто меня не зовет. Так и уходят, без напутствия и причастия. А к тебе позвали. Может, из-за того, что ты людей жалел, и Господь на тебя внимание обратил. Поверь, мне не нужны твои грехи, мне нужно, чтобы ты заплакал о них. Ты покайся, и я уйду.

И разговор получился. Он рассказал мне о своем старшем друге, всю жизнь проработавшем на шахте. Как тот говорил: «Ты понимаешь, я прожил на земле шестьдесят пять лет, а где они, эти мои годы? Оборачиваюсь назад в прошлое. Да, вот они события моей жизни, вот оно отмеренное мне время, подставляю под него ладони и пытаюсь собрать, а оно, словно вода, просачивается сквозь пальцы, оставляя на ладонях только жалкие капли. Я ничего не успел сделать хорошего в своей жизни. Прожил шестьдесят пять лет, а зачем? Знаешь, дам тебе совет, пока ты в силах, делай добро, как можешь, так и делай. Чтобы потом не жалеть».

– Вот после того нашего с ним разговора я и стал людей в непогоду с остановок собирать и до поселка подвозить. А чтобы автобусники на меня не роптали, денег ни с кого не брал.

С тех пор всякий раз, когда меня приглашали к мужчине, я начинал искать причину, почему меня позвали к нему. И такая причина, как правило, находилась. Один человек рассказал мне, как спасал детей. Удивительная, просто мистическая история. Еще будучи молодым парнем, он ходил на работу вдоль реки. Однажды, проходя привычным маршрутом, он увидел, как провалившийся под лед ребенок пытался выбраться из полыньи. Малыш никого не звал на помощь, но было понятно, что самому ему не выбраться. Тогда молодой человек, сняв шарф, осторожно пополз по льду и шарфом, как веревкой, смог вытащить ребенка. Прошло всего несколько месяцев, и на том же самом месте, но уже летом, он спасает брата того самого мальчика, что зимой провалился под лед. Прошла целая жизнь, а Господь ему этих детей не забыл.

Но не всегда бывало так гладко. Как-то позвали меня в соседний подъезд, в моем же доме. Сосед умирал от тяжелой неизлечимой болезни. Не знаю, кто посоветовал им пригласить священника, но совершенно нецерковные люди попросили меня прийти к их отцу. Болел он уже давно, поэтому почти и не появлялся на улице. Во всяком случае, не помню, чтобы я его раньше видел. Дети переживают:

– Батюшка, отцу жить осталось всего ничего, а о том, чтобы со священником поговорить, душу облегчить, и слышать ничего не хочет. Что делать?

Советую:

– Закажите по нему сорокоуст и сами, пожалуйста, молитесь.

В последний день сорокоуста, и это я замечаю уже не в первый раз, больной дал согласие встретиться со священником.

Вхожу в комнату. Передо мной пожилой, измученный болезнью человек. Вижу его глаза и радуюсь, что пришел вовремя, он способен мыслить и болезнь еще не поглотила его разум. Старик оказался человеком интересной и очень трудной судьбы, будучи молодым специалистом, это еще в конце сороковых, он возглавлял шахту по добыче редких металлов в районе Крайнего Севера. А работали тогда под его началом, разумеется, большей частью «враги народа», кстати, многие из них были людьми верующими, попадались даже священники. Он вспоминал, как жалко было ему этих людей и как всеми возможными ему способами пытался облегчить их страшную участь. Бывало, что и спасал людей от неминуемой смерти.

Потом наш разговор плавно перешел на духовные темы, я стал расспрашивать его о крещении. Действительно, в детстве его крестили, но он не помнит, чтобы когда-нибудь заходил в храм или молился.

– Батюшка, я с большим уважением отношусь к Церкви и к патриарху и даже готов просить прощения за свои плохие поступки, но, – и здесь он почему-то заговорил шепотом, – я не верю в Бога, не верю в Его любовь. То, что я видел там, в лагерях, те десять лет, среди этого ужаса… и если бы Он действительно был… – Потом он откинулся головой на подушку и замолчал.

Добрый совестливый человек прожил десять лет среди страдальцев, но так и не понял, что Христос и был как раз вместе с этими мучениками. Он провел с ними десять лет, но он не был одним из них.

– Как же мне вас причащать Телом и Кровью Того, в Кого вы не верите?

Больной молча лежал, и было видно, что ему все равно.

– Давайте я приду к вам недельки через две, а вы пока подумаете о нашем разговоре, может, все-таки в вашей душе что-то и проявится.

Попросил близких молиться об отце и ушел.

В назначенный срок я вновь пришел в тот же дом. Всего две недели, а как они отразились на его лице. Заострились скулы, и в глазах появилась словно какая-то пелена. Эта пелена – свидетельство того, что человек потихоньку отдаляется от нашего плотского физического мира и начинает принадлежать уже двум мирам: тому и этому одновременно.

Он встретил меня уже как старого знакомого. Мне даже не пришлось его о чем-то спрашивать. Я только стоял и смотрел на него. Старик виновато покачал головой:

– Ничего не получается, я не верю.

Когда дней через десять я все-таки пришел к нему в последний раз, то он меня уже не узнал. Потом, сделав усилие над собой, очнулся, вышел из забытья и улыбнулся. Он помнил меня, но ему было уже не до меня. Его губы улыбались, а глубоко ввалившиеся щеки, покрытые седой старческой щетиной, дрожали. Он едва прошептал:

– Не верю, – и глаза умирающего вновь стали покрываться пеленой.

Почти бегом я спускался по лестнице с четвертого этажа, а перед глазами все стояли эти ввалившиеся небритые щеки, и в ушах раздавался громоподобный шепот: «Не верю!»

С Николаем Ивановичем мы долго беседовали, потом я его исповедал, соборовал и причастил. Никогда раньше мне не приходилось уговаривать человека исповедать грехи. Просто он считал, что нехорошо взрослому мужику грешить, а потом подобно малому ребенку просить о прощении, непорядочно как-то. Он так и говорил:

– Ты же мужик, набедокурил, так имей мужество ответить.

Всю жизнь прожил он в одном городе, здесь же его и крестили, здесь же похоронены его родители.

– В последние годы я все искал чего-то настоящего, а в храм зайти стеснялся. Всю жизнь был партийный, а в конце, значит, что? Видите ли, уверовал и в церковь пришел? Так я, батюшка, и не решился, хотя родителей всегда поминал и молился тайком, как умел.

Я уходил от него и думал: «Почему Господь спасает этого человека? Ведь таких главных механиков сотни, а выбор пал именно на него?»

До машины меня провожала жена Николая Ивановича, все с тем же радостным выражением лица. В конце концов я не выдержал и сказал:

– Вижу, вы очень мужественный человек, стараетесь не выдавать своих переживаний, просто удивительно.

Женщина продолжает улыбаться:

– Батюшка, я и на самом деле радуюсь. Сейчас Коля умрет и выйдет из своей биологической оболочки, а я помогу ему задержаться не ниже пятнадцатого уровня сознания. А когда придет мое время и я перейду в духовный мир, то постараюсь подтянуть его душу до своего уровня, а потом мы воплотимся вновь. Ведь я, батюшка, не только бухгалтер, но и практикующий эзотерик с многолетним стажем.

Слушаю бухгалтера-эзотерика и чувствую, как у меня под шапкой начинают шевелиться волосы: «А Николай Иванович что, тоже практикующий эзотерик? Господи помилуй, кого же я тогда причастил?!»

– Увы, к сожалению, нет. Если бы он согласился стать посвященным, все было бы значительно проще. Десять лет я пыталась его увлечь, и все эти годы Николай упорно стоял на своем, он, мол, православный. Мама его, видите ли, крестила, и он своей вере не изменит.

Она жалуется, а у меня внутри все ликует, и главное, мне становится понятно, за что Господь спасает эту душу.

«Всякое дыхание…»

Когда мы еще только начинали восстанавливать храм, то об устроении церковной территории никто всерьез и не задумывался, а сейчас уже и газоны формируем, и цветники разбиваем. Хорошее это дело – выращивать цветы, красивое. Цветы – это гармония и тишина, а еще запахи. Остановится человек, помолчит в мыслях, прислушается, глядишь, через голоса цветов и Божий глас услышит.

Вдоль дорожки, ведущей от входной арки непосредственно к храму, наши труженицы высаживают множество самых разных цветов, цветущих все лето, последовательно сменяющих друг друга. Для того чтобы приподнять цветники над дорожкой, мы воткнули в землю вдоль нее полоски из оцинкованного металла. А с целью придать цветникам завершенный вид наша староста догадалась взять старый резиновый шланг и, разрезав его вдоль, надеть сверху на эти оградки. Получилось дешево и эстетично.

Полюбовались мы на эту красоту пару дней и стали уже привыкать, как вдруг однажды утром видим, что все куски шланга общей протяженностью метров этак около сорока грубо сорваны и разбросаны по всей дорожке.

Какой-то вандализм прямо! Стоим, размышляем, кому это надо? Взрослому человеку? Так у него и без нас дел полно. Пьяному? Так он бы еще и цветы потоптал, а цветы нетронуты. Скорее всего, дети, только дети ночью у нас не ходят. Пороптали, да вновь надели шланги на оградки. Назавтра приходим – та же картина. Ну что за свинство! Кому это нужно?! И вот такое свинство несколько дней подряд.

Наконец звонит мне староста:

– Батюшка, я почему-то уверена, хулиганят у нас вороны, что-то мне подсказывает, это они.

Я вспомнил, как года три назад мы наблюдали такую картинку. У нас на крыше церковного дома строители оставили лесенку и, для того чтобы она не слетела, привязали ее веревочкой. Так что вы думаете – две галки за день эту веревочку умудрились развязать и стащить. Ну ладно, веревочку еще можно приспособить для нужд в гнезде, но резиновые шланги? Зачем их с таким упорством каждое утро стаскивать с мест и бросать здесь же, на тротуаре? Если они тебе нужны, забирай. Так нет же!

Звонят мне рано утром и просят немедленно причастить умирающего. Садимся в машину и едем в храм. Еще только светает. Прохожу в калитку и вижу: по дорожке разгуливает пара ворон, шланги пока на месте. Вороны меня тоже увидели, взлетели и опустились тут же, на ограду. Сидят и смотрят своими большими круглыми глазищами.

Вот они, думаю, две хулиганки. Или два хулигана, попробуй их разбери. Можно, конечно, закричать на них и даже бросить чем-нибудь. А толку? Отлетят на пару метров, сядут на тот же самый забор и прокаркают: «Какой, однако, у нас батюшка неразумный, камнями кидается. Пожалуй, мы ему за это цветочки-то повыдергиваем».

И в тот момент мне внезапно пришла в голову мысль поступить так, как это иногда описывают в житийной литературе. Я решил подобно Франциску Ассизскому попробовать убедить ворон больше не трогать наши скромные игрушки. Поскольку определить вороний пол мне не удалось, то и обратился я к ним старым проверенным нейтральным обращением:

– Товарищи вороны! Прошу вас, и не только от своего имени, но и от всего прихода, пожалуйста, не трогайте шланги. Ведь вы же старых людей заставляете всякий раз убирать за вами, а люди нервничают. Очень прошу вас, ради Христа, оставьте нас в покое. Спасибо за внимание, с которым вы меня выслушали.

Повернулся и пошел за Дарами. Иду и думаю: «Как хорошо, что никто этого не видел и не слышал, а то досталось бы мне за „товарищей ворон“».

Хотите – верьте, хотите – нет, но посягательства на наши шланги прекратились. Больше никто их не снимал и по дорожкам не разбрасывал. Наверное, вороны действительно понимают человеческое слово. И главное: им не нужно повторять дважды.

Вороны вообще загадочные птицы, можно сказать, таинственные. Мне рассказывали, что в одном местечке жил человек с фамилией наподобие Воронецкий. Так все окружающие его дом деревья были густо заселены гнездами ворон и галок. Когда человек с вороньей фамилией умер, его дом достался новому хозяину с другой фамилией. Птицы снялись с насиженных мест и улетели навсегда.

Когда вокруг нашего храма еще не было ограды, местные жители, что держали коров, летом пригоняли их пастись к храму. Служба заканчивается, выходит народ из церкви, и такое стадо «священных коров» со всеми приличествующими им отходами жизнедеятельности встречает прихожан здесь же под колокольней. Коровок отгоняют, а продукты жизнедеятельности остаются. Представьте, как это гармонично: в самом храме идет литургия, стоят и молятся люди, а с другой стороны двери под сводами колокольни отдыхают коровы, лежат и жуют жвачку. Прямо как в раю.

Просил хозяев не гонять буренок к храму, а они недоумевают:

– Да как же не гонять, батюшка, мы ведь всегда в летнюю жару скотинку в храм загоняли, ей же охолодиться надо. Они вам не мешают, в сам-то храм не заходят, а под колокольней – ничего, пускай полежат.

Потом все-таки героическими усилиями бригады «ух» нам удалось соорудить что-то напоминающее церковную ограду протяженностью почти пятьсот метров. Помню, что бригада по своему составу была замечательная: академик медицины, консул в одной из латиноамериканских стран, энтузиаст доброхот дядя Жора и прибившийся к нам бомж Эдик. Наверное, только в церкви может быть такое единение.

После того как у нас появился какой-никакой забор, коровы больше не докучали, зато козы кое-где пролезали и объедали наши цветочки. И я вынужден был сделать вывод, что как интеллект, так и совесть у вечно жующей скотинки отсутствуют и договориться с ней практически невозможно. Это вам не вороны.

Зато какие умницы кошки. Сердобольные граждане постоянно подбрасывают к нам котят, а мы в память о каких-то значимых событиях из жизни нашего прихода награждаем их кличками. Как-то приезжали к нам в гости австралийцы, отцы из Русской Зарубежной Церкви. В честь их посещения мы и назвали очередного котенка Сиднеем, потом он, правда, превратился в Сида. Вот так посещение дорогих гостей закрепилось в прозвище деревенского аборигена.

В последнее время нас часто навещает одна славненькая пушистая кошечка, имени я ее не знаю, но это не мешает ей подъедаться у нас при трапезной. В благодарность за приют кошечка решила быть нам чем-нибудь полезной. Но поскольку кошки при столовых мышей не ловят, то в благодарность она решила сопровождать меня в погребальных процессиях. Вот уже почти полгода траурная процессия, выходящая из ворот нашего храма, выглядит так. Сперва несут крест, потом крышку гроба, затем вышагивает кошка с высоко поднятым плюмажем хвоста, и уж только потом идет батюшка. Я уже настолько привык к этой кошачьей странности, что, выходя из храма, начинаю невольно искать глазами нашу кошку, чтобы соблюсти ритуал. Однажды не выдержал и говорю ей:

– Кошка, откуда в тебе столько гордыни? Почему ты все время идешь передо мной? Следуй за провожающими, будь скромнее.

А она смотрит на меня своими преданными глазами-плошками и отвечает «мяу».

Точь-в-точь как еще в советские годы в каком-нибудь литовском магазинчике продавщица улыбается тебе вежливо-вежливо и на все твои попытки что-то купить отвечает: «Несу пранту» – не понимаю, мол, тебя, дорогой товарищ оккупант. Так и кошка: «Не понимаю я тебя, дорогой товарищ поп». А в следующий раз снова вышагивает впереди с гордо устремленным к небу хвостом.

Поскольку наши кошки мышей ловить не хотят, то заниматься этим приходится нашей старосте, которая достигла в этом деле значительного опыта и сноровки. Но это с мышами, а с крысами – хоть плачь. Крыс у нас в округе много, поскольку храм окружен коровниками. Так что осенью не зевай и не оставляй без присмотра открытыми храм или церковный дом, обязательно забегут. В храм, правда, крысы не идут, нечего им там делать, а вот в трапезную спешат, и с превеликим удовольствием.

Крысы – животные очень хозяйственные. Если какая в дом заберется, то сразу наводит в нем надлежащий, с ее точки зрения, порядок. Находит укромное место и устраивает в нем склад, куда стаскивает все съестное. Распознать наличие в доме крысы можно не только по шорохам под полом и в стенах. Начинают пропадать продукты. Привез я на кухню сетку картошки, поставил на пол в углу, а утром кормилица наша тетя Шура негодует:

– Батюшка, ты же обещал нормальной картошки привезти, а привез «на тебе, Боже, что мне негоже».

Заглядываю на кухню и вижу, действительно, в сетке не картошка, а не пойми что, и самое главное, этого «не пойми чего» совсем мало. Картошку обнаружили только через месяц, она была отсортирована и тщательно уложена в днище дивана, что стоит у нас в трапезной, там же лежали в порядке пропадания сухари, пряники и даже почти полная упаковка печенья «Юбилейное».

Крысы готовы жить с хозяином в дружеском общении и взаимопонимании. Один раз я причащал старенькую бабушку. Пока готовил в комнате все для причастия, слышу на кухне такое характерное: «шлеп!»

– Селедка, – заволновалась старушка, и на кухню. Я за ней, гляжу, сует она руку под батарею и кричит, громко так:

– Давай сюда! Возня, сопение – и у бабушки в руке большая селедка с растерзанным хвостом. Бабушка довольна:

– Успела. Знаешь, какая она у меня бедовая, все тащит. Глаз да глаз за ней нужен.

– За кем это, бабань? – интересуюсь.

– Да за квартиранткой моей, крыса у меня живет, здоровущая.

Потом взяла ножик, отрезала от селедки большую часть хвоста и бросила его под батарею:

– Ладно, на, посолись, я ведь не жадная. Делиться надо, слышишь, квартирантка, а ты все только для себя, понимаешь.

Я почувствовал отвращение.

– Мать, давай я в ЖКО зайду, попрошу крысу твою эту извести.

– Спаси тебя Бог, батюшка. Только Лариску мою травить не надо. Мы ведь с ней дружим, порой даже в одной постели спим. Она зимой ко мне в ноги заберется, свернется клубочком и спит. Я ведь человек одинокий, ни детям, ни внукам, никому не нужна, хорошо, хоть крыса прибилась.

Крыса, животное внешне гадкое, но очень разумное, и вот что мне иногда на ум приходит: может, это не бабка крысу приютила, а крыса бабку пожалела.

А однажды я был свидетелем такого интересного случая. Это было задолго до моего рукоположения. Отслужили воскресную службу, и отец Нифонт, тогдашний наш второй священник, предлагает мне:

– Пошли со мной. В одной квартире помолиться надо. Хозяйка жалуется, что житья уже не стало от тараканов. Вот мы с тобой мученику Трифону молебен послужим, а потом святой водичкой дом покропим, они и уйдут.

– Тараканы боятся чистоплотных хозяек, батюшка, – отвечаю.

– Бывает, что и не всегда, – глубокомысленно заметил отец игумен.

Заходим в квартиру, в доме опрятно, но присутствие тараканов заметно и невооруженным глазом. Хозяйка пригласила подругу, и видно, что той вся эта затея с молитвой от тараканов забавна. Порой она и вовсе начинает смеяться, даже не таясь. Батюшка помолился своим трескучим голоском, а уже уходя, и говорит смешливой подруге:

– Так ты, говоришь, в соседнем доме живешь? Вот гляди, ночью здешние тараканы уйдут из этого дома, а придут к тебе. Так что встречай гостей.

Женщина прыснула в кулак, неудобно ей было откровенно смеяться в лицо священнику. И на самом деле, все это наше действо со стороны выглядело достаточно комично.

Только тараканы действительно ушли ночью из этого дома, а конкретно из этой квартиры на четвертом этаже. И, вот не знаю, те ли это тараканы или из тех, что проживали в соседней пятиэтажке, но к смешливой женщине в ту же ночь нагрянула, как в том анекдоте, такая толпа вредных насекомых, что ей, бедняжке, было уже не до смеха.

Удивительный пример дружбы и взаимопонимания, завязавшихся между человеком и птицами, а именно с голубями, произошел у нас в поселке всего несколько лет назад.

В одном из пятиэтажных домов на первом этаже жил пожилой и очень больной человек. Друзья звали его Бобом. Боб страдал запущенной формой диабета, и непонятно было, как он вообще дожил до своего возраста. Человек большого роста и большого сердца. Ему было очень трудно ходить, передвигаться он мог только с палочкой, тяжело опираясь на нее. Не знаю, в каких случаях, но иногда страдающим этой болезнью разрешают выпивать немного водки. Бобу это снадобье помогало, а поскольку тело у него было большое, то и количество водки, что он выпивал, тоже было немалым, но без нее он уже жить не мог.

Любил старик сидеть у открытого окна или зимой на лоджии и смотреть на играющих в детском городке малышей. Однажды у него перед окном приземлилась большая стая голубей и не улетала до тех пор, пока Боб не раскрошил им батон белого хлеба. Голуби стали появляться каждый день к одному и тому же часу, а Боб уже ждал их с батоном. Его жене это наконец надоело, и однажды она в сердцах высказала мужу:

– Если хочешь кормить своих дармоедов, то сам и ходи им за хлебом.

И Боб покорно ходил в ближайший магазин. Каждый день, невзирая на погоду, в одно и то же время он выбирался из дома и шел, если это, конечно, можно было назвать ходьбой. Перед его выходом у подъезда уже собирались его друзья-нахлебники, и вся процессия выдвигалась к магазину. Впереди, еле переступая, шел Боб, а за ним шло все стадо голубей, именно стадо, а не стая. Стая летает, а стадо исключительно ходит. Они вместе с человеком шли в магазин, затем возвращались под окно и терпеливо ждали кормильца. А тот, добравшись до окна, кормил птиц и был счастлив.

После того как Боб окончательно слег, голуби продолжали прилетать к нему и садились, кто на оконный отлив, кто на форточку, словно подбадривали умирающего своим воркованием. Когда Боб умер, а это был уже август, и тело усопшего выносили из дома, птицы прилетели к подъезду и расселись кругом на выступах и козырьках. Потом они перебежками и перелетами следовали за ним до самого кладбища. Люди говорят, что видели стаю голубей, кружащих над могилкой Боба на девятый день после его кончины. Не знаю, правда это или нет.

Только в тот же год мы видели, как осенью над нами в теплые края пролетела стая, по всей видимости, журавлей. Погода уже портилась, на улице было неуютно, моросил мелкий дождик. Стая больших красивых птиц летела точно над нашим храмом, ну и, конечно же, кладбищем. Вдруг птицы стали кричать что-то на своем птичьем языке. Они внезапно свернули с высоты привычного маршрута и спустились к храму. А потом вся стая, как единое целое, сделала три круга у нас над большим куполом и, непрерывно курлыкая, начала уходить в небо. Это было так завораживающе прекрасно.

И я почему-то подумал про Боба. Ведь из-за своего постоянного «лечения» он стеснялся пригласить к себе священника. Так и ушел, не причастившись. Но может, за его милосердие к братьям нашим меньшим Господь позволил этой настрадавшейся душе воспарить в небо вместе с большими красивыми птицами? Кто знает. А что, если голуби за него похлопотали?

Метаморфозы

Помню, когда я еще только начинал служить, как-то звонит мне староста:

– Батюшка, приезжай: у тебя в двенадцать отпевание, настоятель благословил.

– Кого отпеваем?

– Девицу одну, вон уж привезли, лежит в подвенечном платье.

В начале моего священства самым тяжелым испытанием для меня было отпевать детей и молодых людей. Не мог видеть, как плачут родители над умершими детьми, у самого горло перехватывало. А потом понял, что никому не интересно, что ты переживаешь, важно, что ты делаешь. Постепенно научился защищаться от происходящего, как отстраняется от чужой боли врач или судья. Иначе не выдержать. Это со стороны кажется, что страдание равномерно распределяется по всем, а как стал служить, так во всю эту боль с головой и окунулся. Много ее на священнике сходится, ты оказываешься в центре страданий, и кажется, что ничего, кроме них, в мире больше нет.

– Да ты не переживай, отец, – продолжает староста, знает она мою слабость, – этой девице уже за восемьдесят. – Это она так пошутила.

Приехал в храм, захожу. Вижу краем глаза, в боковом приделе стоит гроб, а из него фата выглядывает.

«Вот, – думаю, – нашли развлечение, – это я про сродников, – делать им больше нечего, как на старуху фату напяливать». И появилось у меня к этим людям нехорошее чувство.

Подхожу отпевать, сухо поздоровался с людьми, можно сказать, еле кивнул, и только потом посмотрел в гроб. Посмотрел и остолбенел. Хотите – верьте, хотите – нет, но я увидел такое лицо, от которого невозможно было оторвать взгляд. Это был настоящий лик, такие лики я видел только у святых на древних иконах. Смотрю и понимаю, что передо мной лежит святой человек. Чаще всего лица умерших ничего не выражают, кроме страданий и следов болезни. Наконец я смог оторвать взгляд от лица усопшей.

– Кто она? Почему у нее такое прекрасное лицо? Почему она в фате? Расскажите мне, и потом будем отпевать, – как пулемет, не останавливаясь, задавал я им свои вопросы.

– Да мы, батюшка, на самом деле ей не родственники, – отозвался мужчина средних лет. – Бабушка Ольга пришла к нам в дом по рекомендации наших друзей, когда у нас появился очередной ребенок и нужна была помощь. Еще у нас тогда мать очень болела, не знали, что и делать. Бабушка помогала нам растить детей, а потом уже и внуков. Много молилась, нас учила. Ходила по другим домам еще ухаживать за одинокими больными стариками. Мы мало что знаем о ней. Знаем только, что к нам она попала уже далеко не к первым. И до нас она помогала многим, а с нами, просто уже постарев, осталась навсегда.

Бабушка хотела в молодости стать монахиней в миру, но духовник отговорил ее, времена были сложные. Сказал: «Помогай людям и этим будешь служить Богу, а служение это и вменится тебе в монашество». Вот она, как могла, и служила. Ничего у нее своего не было. Все, что имела, отдавала другим. А про фату, так это мы сами решили, все же она невеста Христова.

Я отпевал Ольгу и понимал, что мне несказанно повезло. Ведь я пересекся с настоящим примером святости. Этот человек жил рядом со мной, дышал со мной одним воздухом, а я про нее ничего и не знал. Может, и хорошо, что не знал, это дает право надеяться, что рядом с нами живут еще и другие святые, просто мы про них ничего не знаем.

Когда стал ходить по домам причащать стариков, удивлялся, какие же они разные. Придешь в один дом, начнешь разговаривать со старым человеком, а тот и говорит:

– Батюшка, у меня дочь, гадюка, деньги тырит. Вот, под подушкой их прячу.

– Так, может, она нуждается в них, отец, за тобой же уход нужен, лекарства? Зачем дочь обижаешь, ведь не бросает тебя, заботится.

– Нет, тырит! – капризно кричит старик. – Я знаю!

Грустно.

Вы не замечали, как порой тягостно и даже невыносимо тяжело сидеть рядом со старым человеком. Вроде он и одет чисто, а с души воротит, как уйти хочется. Спросишь такого: «Отец, как поживаете?» – и скорее всего в ответ услышишь, что все плохо, что президент – гад, что губернатор – вор, а мэр – проходимец, пробы негде ставить. Страшное состояние души. А ведь старость – это итог, с которым человек стартует в вечность. Кто сказал, что ад начинается на небе? Он начинается еще на земле, как, впрочем, и рай.

Помню, лежит старушка, на глазах линзы, как телескопы, почти не видит. Двигаться не может, да еще и не слышит ничего. Бревнышко бревнышком. Думаю: интересно, а какие у нее мысли и желания? А у нее вообще есть желания?

– Мать, – ору, – ты чего-нибудь хочешь? У тебя есть желания?

– Есть, – отвечает, – я жить хочу.

– А зачем тебе жить, мать? Ты же не живешь, а мучаешься?

– Мне, батюшка, детей жалко, что они без меня делать будут? – И заплакала. А дети уже и сами на пенсии.

Иногда задаешься вопросом: почему некоторые люди так долго живут? Бабушке, а это, как правило, бабушки, уже за девяносто, а она все никак помереть не может. Плачет:

– Устала, говорит, а Бог все меня на земле терпит.

Вот как-то поговорил так с одной нашей прихожанкой, бабушкой Таней, а через год где-то, смотрю, в храм на службу приходит ее внук с женой и двумя детьми. Всю службу стоят молятся, жена с детьми причащаются. Возликовала душа моя, а на следующий день баба Таня и померла. Отпустил Господь, молитвенная смена пришла.

Да, интересно порой жизнь поворачивается… В нашем храме двое прославленных Церковью новомучеников, бутовские страдальцы. Мы когда поехали на Бутовский полигон, то с нами была внучка одного из наших святых. Во время панихиды, еще в старом деревянном храме, зачитывая имена расстрелянных, обнаружили, что имя нашего псаломщика выделено красным маркером. Спрашиваем: почему имена некоторых новомучеников выделены, в том числе и нашего бывшего псаломщика, а другие нет? А нам говорят, что он уже прославлен в лике святых. Теперь не о нем, а ему молиться нужно. Представляете? Внучке узнать, что ее дед святой.

Вернулись домой, пошли к дочери святого мученика Димитрия, Надежде Дмитриевне. Ей тогда было что-то около восьмидесяти пяти лет. Бабушка Надежда в храм уже не ходила, физически не могла. Но ум имела поразительно ясный и изумительную память. Она даже помнила, что колокол, сброшенный с нашей колокольни, весил шесть тысяч двести пятьдесят пудов. Рассказывала, как такую махину поднимали на высоту почти сорока метров, правда это было до ее рождения, но еще свежие рассказы участников подъема колокола остались в ее памяти. Точно так же ясно отпечатались у нее и события, связанные с разгромом храма. Для того чтобы сбросить колокол, понадобилось прорубать в стенах колокольни дополнительные отверстия. Колокол упал и не разбился. Добивали эту красоту его же языком. Потом куски погрузили в машину и увезли.

Надежда Дмитриевна прожила очень нелегкую жизнь. Дочь «врага народа». Семья, оставшаяся без кормильца и без имущества. Старшего брата расстреляли вскоре вслед за отцом. Ее саму выгнали из техникума. Поначалу вообще за кусок хлеба трудилась. Так и проработала всю жизнь на самых грязных и тяжелых работах.

Как только появилась возможность восстанавливать родной храм, первой же и пришла. Ей уже тогда было за семьдесят. Кто еще тогда так радовался и кто так трудился, как эта женщина?

У нее же в доме и книги, и иконы хранились. На все службы летала птичкой. Но время брало свое, и вот уже наша бабушка Надя перестала выходить из дому. Мы по ее просьбе фотографировали храм, все изменения в нем. Как она была счастлива, прижимая к груди дорогие ей снимки.

Когда бабушка уже не могла ходить на службы, то она свой дом превратила в храм. Первым делом ей подключили церковный канал, по которому она могла смотреть богослужения. Бабушка освоила магнитофон и ежедневно прослушивала одно из Евангелий, слушала Псалтирь. Клирос по ее просьбе записал весь цикл воскресного богослужения, и во все праздники Надежда Дмитриевна молилась вместе с народом Божиим. А еще она ежедневно вычитывала все положенные молитвы, акафисты и часы.

Помню, зашли к бабушке Наде, пожалели ее одиночество. И однажды после службы я обратился к нашим общинникам и призвал их чаще посещать старушку.

Через несколько дней шлет она мне послание: «Батюшка, милый, Христом Богом прошу тебя, останови это паломничество ко мне, я же не успеваю совершить положенный мне молитвенный круг». Уже потом она говорила мне:

– Ты не смотри на мое одиночество, я же ведь живу как в раю. Никогда мне не было так хорошо.

И еще всякий раз, когда я приходил к ней, она официально заказывала мне молебен своему отцу. Денежку достанет, все чин по чину. И никакие протесты не принимаются. Можете себе представить: дочь заказывает молебен своему отцу. Не за отца, а отцу, святому новомученику. У меня это до сих пор в голове не укладывается.

Однажды спросил ее:

– Надежда Дмитриевна, вот ты прожила такую долгую и трудную жизнь и дождалась, что отца не только реабилитировали, но еще и во святых прославили. Справедливость восторжествовала. Скажи мне, ты счастлива?

– Счастлива, батюшка. Только не знаю, поймешь ли ты меня. Вот гляжу на свою жизнь с высоты прожитых годов и понимаю, что самым-то хорошим для меня временем, или лучше сказать, настоящим, было то время страданий. Никогда я так больше не молилась и не ощущала помощи Божией. Я же кожей чувствовала, что Он рядом стоял.

Умерла она, не дожив недели до своих девяноста лет. Хотела было даже пригласить нас на юбилей. Тихо уходила, мирно, после причастия. А причаститься ей было трудно, накануне всю ночь ее рвало, печень подвела. И тем не менее я ее причастил и сидел возле нее с банкой, на всякий случай. Она все меня за руку держала. Потом ей стало получше, она заснула. Пришла в себя, попросила ее посадить и преставилась.

Вы наверняка можете себе представить, как выглядит старый больной человек девяноста лет. А вот во время отпевания во гробе я снова увидел уже знакомый мне отпечаток святости на лице усопшей. Его трудно описать словами, но и невозможно с чем-то спутать. Лицо становится таким, что от него невозможно оторвать взгляд. Так и смотрел бы на него и смотрел. Что-то в нем появляется весомое, подлинное, что скрывалось за простым добрым взглядом стареньких подслеповатых глаз.

В лице человека явственно и победоносно отпечатывается Небо. И тебе радостно, что Небо не прошло мимо тебя. Что рядом с тобой билось и молилось такое сердце.

Как же я благодарен Тебе, Господи, за таких людей, за такую науку!

На другой день после отпевания случайно обнаружил, что в храме замироточило сразу несколько икон. Все образы стоят на открытых местах, вот и заметил. Думаю: «А образ отца Надежды Дмитриевны, святого мученика Димитрия? Он-то как?» Подхожу к иконе, а она повешена в таком уголке, куда почти не доходит дневной свет, присмотрелся. Действительно, мироточит.

Что в этом знаке? Небо радуется оттого, что еще одна праведная душа вознеслась в горние обители? Или это в утешение нам, пока еще остающимся здесь, на земле?

«Будьте как дети…»

У соседа умерла жена, баптистка. Хорошая была женщина, и глубоко верующая, с Новым Заветом практически не расставалась. Зато муж ее – от всего этого человек совершенно далекий. Сколько раз пыталась она привести его в общину, да ничего у нее не вышло. Я с ним тоже потом разговаривал, бесполезно, только и слышишь:

– Нет, сосед, извини, не божественный я человек, ничего у тебя не получится.

Он и раньше-то никогда веселым не был, а теперь и подавно сник, правда, пить не пьет, но как-то совсем к жизни интерес потерял, бросил работать, растолстел, обрюзг. Я за него даже бояться начал, думаю, вот так, не дай Бог, помрет сосед, придут сродники и будут просить отпеть его заочно, а крещеный он или нет, поди, никто и не вспомнит.

Встречаю его на днях.

– Ген, – спрашиваю, так, на всякий случай, – а ты, вообще, крещеный? – Спросил безо всякой надежды, думаю, махнет сейчас рукой, как обычно, и мимо пройдет. Но ошибся и впервые узнал, что мой сосед, оказывается, умеет улыбаться.

– Крещеный, а как же? Ты понимаешь, там все так смешно получилось. Меня мамка в шесть лет крестила, а тамошний поп, ты понимаешь, – он начинает смеяться, – он мне после крещения вот этого вашего «сладенького» из такой металлической банки дал.

Я его поправляю:

– Ген, это не «банка», это «Чаша» называется.

– Вот, вот, я и говорю, мне это «сладенькое» так понравилось, что я за чашу ухватился и хотел еще из нее отхлебнуть, а поп как даст мне по лбу: «Ах, ты, – кричит, – паразит, уйди от Чаши!» – Генка уже в голос хохочет и умиляется. – Я ж тогда еще совсем маленький был, на попа обиделся, что он мне «сладенького» пожалел, и больше в храм не ходил.

Смотрю и глазам не верю: человек, уже впавший было в отчаяние, внезапно оттаял из-за такого, казалось бы, простого воспоминания из детства. Так мы с ним еще с полчаса на лавочке возле дома посидели, и он все рассказывал и рассказывал про свою жизнь, смеялся и плакал одновременно.

Мы любим повторять, что все мы родом из детства. Так оно и есть. Детство – это особое время, даже не время, скорее состояние души и духа. Дети ближе к Богу. С интересом наблюдаю за грудничками, когда после крещения вношу их в алтарь. Дитя до этого может плакать, а войдешь с ним в алтарь, глядишь, оно и замолчало. И только глазками водит туда-сюда. Думаю, что же ты там видишь, дружочек, ведь кроме закопченного потолка там ничего интересного, а он видит. Я в этом не сомневаюсь, и даже в их глазенки специально заглядываю, а вдруг в них отразится играющий ангел.

Есть у меня один приятель, ему четыре года, и зовут его Дениской. Где бы он меня ни встретил, сразу спешит поздороваться. Бежит и кричит своим хрипловатым голоском:

– Батюшка, благослови! – Но здоровается строго за руку.

Мы с ним задружились еще до его рождения. Когда Ирина, его мама, ждала второго ребенка, ее муж ушел к другой. Он просто поставил ее перед фактом и ушел. И как тут быть? Первая девочка уже большая, да внимания все одно требует, роди второго и думай потом, как прокормиться. Не для того мужики уходят, чтобы о прежних детях заботиться.

Здравый смысл ей подсказывал, пока не поздно, избавиться от второго, да рука не поднималась. Вот в таком состоянии и пришла Ирочка к нам в общину. Воцерковилась быстро, и вопрос рожать или убивать решился сам собой.

В роддоме меня пропустили к Ирине в палату, и Дениску я увидел уже на второй день после его рождения.

– Батюшка, я во время беременности постоянно причащалась, и дитя родилось так легко и быстро, что даже видавшие виды медики удивляются, – делится со мной мамочка. – У меня все хорошо, вот только имени мальчику никак не придумаю, может, ты чего посоветуешь.

Я начинаю вспоминать:

– Вчера была память, – и перечисляю имена святых. – Вот-вот! Дионисий! Какое красивое имя!

Так наш Дениска и стал Дионисием. Мальчика причащали каждое воскресенье, и храм для него стал вторым домом. Девочки обычно начинают говорить раньше пацанов, и нам все казалось, что наш Дениска маленький, раз своего имени произнести не может. Однажды Ирочка подходит после службы к кресту, Дениска на руках. Я подаю ей приложиться и говорю:

– Ну а Дениска у нас еще маленький, ему пока рановато крест целовать.

Малыш, не говоря ни слова, берет меня за руку с крестом, притягивает его к себе и целует. И при этом он смотрит на меня так победно, что невольно заставляет себя уважать.

А потом мальчик заговорил и стал задавать вопросы. Вы знаете, из кого состоит «хор небесный»? А попробуйте объяснить это трехлетнему ребенку. А как люди могут петь на небесах? Почему нужно молиться каждый день? Бог высоко на небе, а где же к Нему лесенка?

Я легко отвечаю на вопрос Дениски, есть ли друзья у Бога. Но зато следующий вопрос ставит меня в тупик:

– Батюшка, но если ты тоже друг Христов, как же ты допустил, что Его убили?

Мне много приходится общаться с разными людьми и в разных местах, и что замечаю: вопросы задают только дети, их постоянно что-то интересует. А взрослых уже не интересует ничего, они не способны мыслить детскими категориями и не умеют летать. Детское мышление несравнимо более свободно. Девочка девяти лет спрашивает:

– Но если Бог знал, что Адам и Ева отпадут, зачем же Он создавал человека?

Основную проблему христианства сформулировал девятилетний ребенок, взрослые такие вопросы исследуют в докторских диссертациях или дебатируют на Вселенских соборах. И самое главное, в разговорах с детьми нет необходимости доказывать им существование Бога, они в этом не сомневаются. Сомнения приходят с развитием страстей.

Когда мы только стали восстанавливать храм, нам помогали дети: они, словно муравьи, выстроившись в три-четыре ручейка, в несколько минут разгружали шаланду с кирпичом. Это было хорошо во всех отношениях, дети и помогали, и лишний раз бывали в церкви. Мы, ожидая их прихода, всякий раз готовились, пекли блины, закупали сладости, грели чай. Почему-то детворе неизменно нравится посидеть у нас в трапезной за нашим огромным столом, и хотя никто из них дома не голодает, но о чаепитии они напоминают. Даже сейчас, когда их рабочие руки уже не так нужны, как раньше, мы продолжаем приглашать их к нам потрудиться и почаевничать. Благо что земли у нас вокруг храма целый гектар и есть где приложить усилия.

В последние годы я стал замечать одну пугающую меня особенность. Если раньше, работая вместе с нами, убирая территорию от мусора, разбирая завалы из битого кирпича в самом храме, разгружая с машин стройматериалы, никто из подростков не требовал оплаты, то сейчас все чаще и чаще я слышу от детей требование денег.

Учеников с пятого класса по девятый, с согласия их родителей, во время сдвоенных уроков труда учителя приводят трудиться в храм. И вот однажды дети не пришли. Мы, как обычно, напекли пончиков, заварили чай, а едоков нет. Думали, что урок труда сорвался по объективным причинам, а оказалось, что родители не пустили. Раз они там, у себя в церкви, детей эксплуатируют, так пускай и оплачивают детский труд.

И никакие доводы учителей, что дети не столько работают, сколько играют возле храма, никого не убедили. Нет работы, плати повременку. Нужно было искать какой-то выход, и тогда мы стали приглашать учителей истории проводить в церкви один обязательный урок по краеведению. Это и логично, храм самое старое и красивое место в округе, да и все нынешние родители, когда были детьми, играли среди его развалин. Меня всегда умиляет, когда в церковь заходят уже немолодые люди и начинают, осматриваясь в знакомом пространстве, исследовать стены, в надежде отыскать то место, где когда-то очень давно они с приятелями, словно на поверженном рейхстаге, оставили свои автографы.

– Батюшка, мы здесь давно когда-то пацанами в войнушку играли, а здесь у нас был штаб, а вот на этом месте на плитах пола мы жгли костры. Смотрите-смотрите, – и растроганно так, – вот даже еще следы от огня остались.

Действительно, следы костров со старых плит не стираются и напоминают о том страшном времени запустения.

Ни у кого из тех, кто раньше бедокурил в заброшенном храме, нет ни к Богу, ни к Церкви какой-то ненависти или даже простой неприязни. Почему ломали – а кто ж его знает? Все ломали, ну и мы тоже, так было принято.

Познакомился, помню, с одним человеком, который подробно рассказал, как выглядел старый иконостас. Он брал карандаш и со знанием дела рисовал колонны, показывал места, где крепились все эти деревянные карнизы и поребрики. Спрашиваю:

– Вань, откуда ты все это знаешь?

– Батюшка, обижаешь, – и укоризненно смотрит на меня, – я же сам своими руками здесь все и ломал. А вот на этом месте из кусков иконостаса жгли костры, пекли картошку, играли на гитарах. И такая у нас компания хорошая собиралась, мы здесь просто отдыхали душой.

Много чего он еще забавного рассказывал, что только ни вытворяли пацаны в храме под «портвешок» местного разлива. И такой дядька хороший попался, он нам потом еще электричество бесплатно помогал проводить. Мы его спрашиваем:

– А почему бесплатно, Вань?

– Да, смотрю, ребята вы славные, хорошо с вами, я среди вас душой отдыхаю.

Такой вот дядя Ваня, простой добрый русский человек, которому по большому счету все равно, ломать ему этот храм или строить, лишь бы коллектив подобрался душевный.

Как-то приводят к нам девятиклассников на урок краеведения. Я привычно провел их по зимнему храму, а потом мы проходим в еще не восстановленную летнюю часть церкви. Тогда уже в ней стояли огромные леса, но к штукатурным работам не приступали. Дети слушали меня краем уха и все разглядывали надписи, оставленные на стенах туристами и местными. Привычные надписи «здесь был Вася» перемежались с неприличными. Внизу мы их затерли, но наверх нам было не забраться. Девятиклассники, локтями подталкивая друг дружку, показывают на нецензурщину. Они хихикают и с интересом поглядывают в мою сторону. Короче, я им про храм рассказываю, а они все эту похабщину разглядывают. Чувствую, что-то у них в головах не срастается, говорю:

– Может, чего спросить хотите?

Один мальчик, указывая пальцем на исписанные стены, интересуется:

– Батюшка, а кто вот это написал?

– Ну, если вы местные жители, то, скорее всего, ваши родители вот в таком же приблизительно возрасте, как и вы сейчас.

Дети в недоумении:

– А зачем они это написали?

– Да глупые были, вот и написали, может, кто друг перед другом похвастать хотел, вот, мол, какой я крутой, вон аж куда забрался.

У нас, кстати, на внешней стороне купола, на одном из самых высоких мест долго еще, даже когда уже служить начали, была одна надпись, сделанная девочкой подростком. Потом эта девочка выросла, окончила университет и каждый день, проходя на работу мимо храма, читала свою фамилию и краснела. Я об этом узнал, когда надпись наконец закрасили и она пришла поблагодарить.

Возвращаюсь к девятиклассникам, они стоят переваривают мои слова и только потом задают вопрос, который все расставляет по своим местам.

– Ну вот, они все это писали, а ты-то где был, почему ты им разрешил такие слова написать?

И наступила уже моя очередь удивляться:

– А вы что же, разве не знаете, что наш храм был заброшен? Что наших священников расстреляли, и не только наших, но и, почитай, всех остальных, кто служил в округе?

Оказалось, что они ничего этого не знают.

Удивительно, живут люди в одной семье, но живут в каких-то своих временных параллелях. И параллели эти не пересекаются. Неужели родители никому из своих детей не рассказывали о своем детстве, о том, что храм был заброшен и разрушался, а они играли в нем и искали клады? А о чем они тогда говорят, проходя с ними мимо церкви?

Времена, слава Богу, меняются, и сегодня родители вновь позволяют детям приходить в церковь. Помню, к крестному ходу нужно было срочно убрать территорию вокруг храма. На помощь знакомые учителя привели человек шестьдесят учеников пятых-шестых классов. Ребята собирали бумажки, где-то убирали прошлогоднюю листву и сухую траву, но большей частью они играли. Оно и понятно, детей без игры не бывает, тем более на свежем воздухе. Мимо по дороге шла пожилая женщина. Увидела работающих детей, остановилась и кричит:

– Это что такое?! Почему здесь дети?! Они что, эксплуатируют детский труд? Так, слушайте меня, немедленно собирайтесь и идите в школу, наводите порядок в самом поселке, но не работайте на попа!

Дети опешили, прекратили собирать мусор и побежали за учительницей. Та пришла и объясняет разгневанной женщине, что дети работают с устного согласия их родителей, да и сами они выражают желание бывать в храме. Пожилая женщина недоверчиво спрашивает:

– Так они что же, все верующие, что ли?

И детвора, не сговариваясь, хором:

– Да! Мы верующие, мы православные!

Хорошие православные ребята, только о вере своей ничего не знают. Из всех ребятишек самостоятельно в храм зашел один мальчик, спросил свечку и стал искать «картину Аве Мария». Все обошел, но картину не нашел, попросил, чтобы показали. Матушка им потом о Пасхе рассказывала, и выяснилось, что из шестидесяти человек только одна девочка что-то знает о Христе. Ей единственной бабушка из храма детские книжки приносит.

После работы детвора возвращается в школу. В трапезной они набивают кармашки конфетами, понятное дело, что у нас они вкуснее, чем дома. Идут, галдят между собой, разворачивают конфеты и бросают фантики тут же на землю, где еще десять минут назад они сами же и убирали. Логика их поступка ставит меня в тупик. Это вам не четырехлетний рассудительный Дениска, он, кстати, с нами «Попа» смотрел, за два часа, что идет фильм, ни разу не пискнул. Что уж он там понял?

Недавно они с моей матушкой возле храма в беседке какую-то книжку читали. Дениска маленький, он сидит, а ножки до земли еще не достают, и он ими потешно болтает в воздухе. Матушка показывает ему картинку:

– Смотри, какой здесь голубочек нарисован. Дионисий, ты сможешь нарисовать птичку?

– Какую птичку? – переспрашивает малыш.

– Ну, вот эту самую, что на картинке, – уточняет матушка.

Мальчик внимательно смотрит на то место, куда ему указывает взрослый человек, а потом говорит:

– Матушка, смотри, здесь же Голгофа.

Действительно, на заднем плане картинки изображено место казни Христа. Взрослый и малыш одновременно смотрели на одну и ту же картинку, взрослый разглядел на ней птичку, а четырехлетний мальчик увидел Голгофу. Может, именно эту способность детей за внешней стороной жизни рассмотреть подлинную сущность вещей Господь и имеет в виду, когда призывает нас уподобиться детям?

На Антипасху ребятишки из воскресной школы поздравляют нас с праздником. И «кошечки», и «лисы», и «зайчики», и «собачки» – все славят Христа, потом рассказывают стихи и поют веселые песенки. На руках у мамы сидит полуторагодовалая Лизавета. На ее головке, как и положено девочке, платочек. Лизавете страшно нравится все, что происходит вокруг. Дитя ликует, улыбка не сходит с ее лица ни на минуту. Она даже пытается подпевать. Ротик от восхищения приоткрыт, и я вижу четыре зуба, может, там их уже и больше, но я вижу именно четыре. Потом Лизка сползает с маминых рук и направляется к детям. Те поют, а она пытается танцевать, ротик снова приоткрыт, и все те же четыре счастливых зуба. Да вот же, вот он, ликующий ангел!

Ребята поют, я смотрю на них, и на нашего мыслителя Дениску, и на счастливую Лизавету, и так хочется сказать: «Дети, милые дети, вырастая, не становитесь взрослыми, оставайтесь детьми, оставайтесь такими навсегда. Пойте Христа, танцуйте и смейтесь, тогда и нам, скучным взрослым, приоткроется через вас та таинственная завеса, через которую и мы станем причастниками небесной радости, видя, как в ваших глазах отразился играющий ангел».

Колыбельная

Эта история началась с того, что к нам в храм привели девочку трех с половиной лет. Маленькая цыганская девочка, такой же ребенок, как и все остальные. Правда, одета она была побогаче, чем другие дети, в ушках уже сверкали золотые сережки, а на головке красовалась не по возрасту затейливая шляпка.

Отец, взяв ребенка на руки, подошел к причастию. Не скажу, причащали они свое дитя у нас в первый раз или нет, – во всяком случае, не припомню, чтобы я видел их раньше. Когда девочку поднесли к Чаше, она, до того спокойно сидевшая на руках у отца, вдруг начала извиваться. Ребенок не плакал, он только очень активно и забавно, словно маленькая обезьянка, перебирал ручками и ножками, а потом, как мне показалось, все ее косточки вдруг сложились в тоненькую трубочку, и она «песочком» стекла из отцовских рук на пол храма. Легла на плиты личиком вниз и закрыла головку руками, словно ожидая нападения сверху.

Оба родителя – молодые, со вкусом по-европейски одетые, – обескураженные таким поведением ребенка, выглядели крайне расстроенными. Не говоря ни слова, без суеты, они подняли девочку, но та, словно безжизненная, повисла на руке у отца. Так через руку может висеть какой-нибудь плащ или халат, но никак не живой человек, тем более ребенок. Только после того как ее умыли святой водой, личико девочки стало розоветь и возвращаться к жизни.

После окончания службы на выходе из храма меня дожидались родители девочки, а сама она, вновь полная сил и энергии, прыгала здесь же, в маленьком цветнике у входа.

– Батюшка, – оба родителя обращаются ко мне чуть ли не одновременно, – вы видели, что произошло с ребенком. И это уже не в первый раз. Мы привезли ее в храм специально, чтобы посмотреть, как она себя будет вести. С нашей дочкой вообще творится что-то неладное.

Отец девочки продолжал:

– Дело в том, что она постоянно видит моего старшего брата. Павел погиб в автомобильной катастрофе пятнадцать лет назад. С того времени я успел вырасти, жениться, а сейчас заканчиваю строительство большого нового дома, в котором он, естественно, никогда не был. Три с половиной года назад у нас с женой родилась дочка. Мы ее долго ждали, и появление на свет нашей девочки стало для нас большой радостью. Но как только Сашенька начала говорить, то чуть ли не первым ее словом стало имя моего покойного брата – Паша. В сравнении с другими детьми девочка говорит мало, но развивается нормально.

Ей никто не рассказывал о Паше, и уж тем более об обстоятельствах его гибели. Да и как такой крохе объяснить, почему автомобиль брата вдруг выбросило с дороги и он, вылетев из машины, погиб, ударившись головой о дерево? В три года для человека еще не существует понятия смерти, а она подойдет к его фотографии, укажет пальчиком и говорит: «Паси нет, Пася умер».

Мы у себя в доме попрятали все Пашкины снимки, так она наладилась ходить по соседству в бабушкин дом, а там его портреты чуть ли не в каждой комнате. Ходит от фотографии к фотографии и все: «Пася ехал – ямка бух. Пася умер». Меня, – продолжает отец, – это уже бесит, словно для ребенка вообще не существует других тем. Дома – и кошка, и собака; «Сашенька, расскажи нам про собачку», – так нет же ведь, все про Пасю.

А сейчас, батюшка, она его реально видит, и мы это понимаем. За стол садимся, она требует поставить стул для брата. Чем-то ее где-то угостят, сама не съест, несет с ним поделиться. Мы наблюдаем за ней, когда она играет в игрушки. Батюшка, она явно не одна. Поначалу думали, что ребенок, наблюдая привидение, будет бояться, и решили, чтобы дитя не пугалось, брать ее на ночь к себе в постель. Вечером ложимся, кладем девочку между нами, свет еще не выключили, а она садится и давай ему вот так ручкой махать: «Спи, Пася, спи».

С полгода назад мы в первый раз взяли ее с собой на кладбище, когда поехали на могилу к Пашке, и очень потом об этом пожалели. Что тут началось, на словах не расскажешь, это нужно было видеть. Увидела памятник, ручки протянула, радуется. На могиле у брата стоит большая гранитная плита, и он на ней во весь рост, каким и был в шестнадцать лет. Подошла к памятнику, встала и смотрит во все глаза, а потом, словно с ней заигрывать начинают, отпрыгнула и хохочет. Так дети смеются, когда их щекочут по животику. А потом давай вокруг памятника бегать – бежит, хохочет и ручкой так отбивается, словно кто-то невидимый ее за спинку хватает.

Батюшка, на это же невозможно смотреть. Берет грушу и предлагает ее фотографии на памятнике: «Пася, кусяй». С тех пор мы ее с собой на кладбище не берем, оставляем с бабушкой. А она словно знает, когда мы на кладбище собираемся. Молчим с женой, как партизаны, ни одним словом себя не выдадим, а она все равно знает. Представьте, под какие вопли мы уезжаем из дому. Теперь вот еще и эта беда добавилась – вы видели, что происходит с ребенком при попытке ее причастить.

Батюшка, нужно что-то делать, давайте хоть дом освятим, что ли?

Мы договорились о времени освящения, и уже через пару дней я искал их дом на небольшой тенистой улочке. Подхожу к массивным тяжелым воротам, стучу кольцом в калитку. Мне навстречу спешит привратник – пожилой, но крепкий цыган:

– Проходите, батюшка, ждем вас.

Захожу и попадаю на обширный двор с многочисленными хозяйственными постройками. Во дворе два больших дома: один старый деревянный, но еще в хорошем состоянии, а второй совсем новый из современных материалов.

– Молодой хозяин просил провести вас в новый дом, – говорит привратник.

Мы еще не зашли, а на порог уже выскакивает забавная малышка, хватает меня за руку и ведет к родителям.

Дом, хотя в нем уже и живут, все еще продолжает строиться, вернее, в ряде помещений ведутся отделочные работы.

– Большой дом, Николай, – называю хозяина по имени, – зачем тебе такой большой?

– Наверное, это гены, батюшка, цыгане простор любят. Но и в надежде на большую семью, хотя что-то после нашей малышки у нас больше никак с детьми не получается.

Во время освящения в тех комнатах, что уже были обставлены мебелью, я обратил внимание на шкафы. И не сама мебель привлекала внимание, хотя и на нее можно было полюбоваться, а тот факт, что на всех шкафах плотно друг к другу сидело, лежало, стояло множество игрушечных собак, обезьян, крокодилов и прочей живности огромной величины. Весь этот зоопарк, чтобы ему не пылиться, был накрыт полиэтиленом.

Увидев мой вопросительный взгляд, Николай, словно извиняясь, развел руками:

– Я с удовольствием отдал бы все эти игрушки в детский дом и избавился бы от этих пылесборников, но не могу. Каждый год на именины и в день рождения ребенка к нам приходят многочисленные родственники – дяди, тети, двоюродные и троюродные братья и сестры, которые обязательно проверяют, на месте ли подаренные игрушки. И только попробуй что-нибудь из этого зверинца передарить – приобретешь головную боль на всю оставшуюся жизнь.

После того как я, прочитав полагающиеся молитвы, прошел по всем комнатам и окропил святой водой, Николай попросил меня помолиться и в родительском доме:

– Сашенька часто бывает у бабушки, поэтому хорошо будет и там все «почистить».

Мы так и сделали, благо что расстояние между домами всего метров пятьдесят.

Старый дом кардинально отличался от нового. Одноэтажный, но со множеством больших проходных комнат, обставленных старинной мебелью. Во всем ощущалась какая-то основательность и традиция. Не хватало только парадных портретов далеких предков.

После освящения я собрал свой «тревожный чемоданчик» и уже хотел было ехать домой, но Николай неожиданно заявил:

– Батюшка, с тобой хочет поговорить моя мама, бабушка нашей Сашеньки, ее зовут Фатима.

Я согласился, и меня снова провели в старый дом, в одной из комнат которого, словно по мановению волшебной палочки, уже стоял богато накрытый стол. За столом сидела пожилая, но не старая цыганка, одетая во все темное. В ее черных, с интересом разглядывающих меня глазах я увидел покой и уверенность в себе, и вообще в этой женщине, даже в самой ее осанке, угадывались внутренняя сила и достоинство. Было понятно, что она больше привыкла повелевать, а если с кем-то и разговаривала, то не иначе как соглашаясь на беседу.

Когда я вошел в комнату, женщина встала:

– Меня зовут бабушка Фатима, ты, наверное, слышал обо мне.

Она не спрашивала, а скорее утверждала, но я, к своему стыду, ничего о ней не знал, но чтобы не обидеть хозяйку, кивнул головой в знак согласия.

– Раз так случилось, батюшка, и мой сын попросил тебя освятить дом, то я не могу не пригласить такого гостя за стол. Садись, дорогой, не стесняйся. Ко мне на днях один большой человек из столицы приезжал, вот подарок привез, – она берет в руки бутылку коньяку и читает, – называется «Хеннесси». Утверждает, что хороший коньяк, давай проверим. – И, видя сомнение на моем лице, добавляет: – Ничего-ничего, я тоже не пью, но с тобой мы капель по двадцать себе позволим. – Она налила коньяку в маленькие рюмочки, и таким образом я впервые попробовал этот барский напиток.

– Фатима, зачем к тебе большой человек из Москвы приезжал, что ему было нужно?

– Как «что»? Счастливым хочет быть, денег, власти хочет.

– А ты можешь сделать его счастливым?

Она улыбнулась немного презрительно, опустив вниз уголки губ:

– Говорят, могу. Только разве счастье в деньгах или в обладании людьми? Неправда все это.

Мы снова выпили по двадцать капель коньяку и больше к нему уже не прикладывались.

– А в чем же тогда счастье, Фатима?

Она испытующе посмотрела на меня, словно размышляя, стоит ли мне доверять эту тайну:

– Все очень просто, батюшка, нам кажется, что оно где-то там далеко-далеко, а оно рядышком с тобой. Это твой дом, твоя жена, твои дети. Иметь их рядом с собой, смотреть на них, разговаривать с ними, даже наказывать их за озорство, как без этого? Но любить, быть любимым и кому-то нужным, – наверное, это главное. А деньги, власть – они, как болезнь, хватают человека и уже не отпускают. Беда это, батюшка, а не счастье.

Потом мы с ней пили чай, причем на столе стояло несколько его сортов, выбирай какой хочешь, и очень вкусные конфеты.

– Отец, что происходит с моей внучкой?

Я постарался ей объяснить:

– По какой-то причине твой старший, давно погибший сын, Павел, почему-то стал являться ребенку. Мы привыкли считать, что на сороковой день душа определяется в вечности, но знаешь, преподобный Лаврентий Черниговский как-то на вопрос о сорока днях ответил приблизительно так: «Кому сорок дней, а кому и сорок лет». Получается, что душа может оставаться неприкаянной много лет, «сорок» означает еще и «много». Возможно, что кто-то или что-то не позволяет упокоиться твоему сыну. Но это все мои предположения, а я еще не слишком опытен.

Фатима тревожно спросила меня:

– А что ощущает такая неприкаянная, неопределившаяся в вечности душа?

– Не знаю, но, наверно, ничего хорошего, не зря же мы желаем усопшим в первую очередь покоя.

– Получается, что мой Пашенька – неприкаянная душа? Батюшка, это я во всем виновата, моя вина. Я любила его бесконечно, вся моя жизнь, весь ее смысл заключался в нем одном. И такая беда: мой мальчик в шестнадцать лет погибает буквально на ровном месте. Его машину выбрасывает с дороги, и все – нет моего драгоценного сыночка. Мне оставалось только одно: умереть вместе с ним, но вдруг я почувствовала, что нет, он жив, он рядом, и я решила, что никому его не отдам. Всем, чем могла и умела, стала я препятствовать его уходу. Не считала его умершим, наоборот, разговаривала с ним, словно с живым. Никогда не заходила в церковь помолиться о его упокоении, даже из домовой книги не стала его вычеркивать. Почти не езжу к нему на могилку, и вот во что все это вылилось, теперь из-за меня страдает моя единственная внучка. Что же делать, батюшка, можно ли это исправить?

Пока я ее слушал, мне вспомнился еще один пример неразумной материнской любви, и тоже среди цыган. Однажды приводит мамаша в храм двух сыновей, старшему лет двенадцать, младшему где-то около семи. Подводит их ко мне и начинает жаловаться на поведение младшего:

– Отец, скажи ему, как должен сын любить и слушаться мать и как Господь наказывает за непослушание родителям.

Она жаловалась, а я слушал ее и думал: «Ну и молодец эта мамаша, нашла способ подействовать на неслуха: пожаловаться на него священнику».

– Отец, ты поругай его, – просит меня женщина. Я, перехватывая инициативу, начинаю стыдить ребенка:

– Ты знаешь, что случается с детьми, которые не исполняют заповедь о послушании родителям?

Разговариваю с ребенком строго, но, естественно, не переходя за грань.

Вдруг выражение лица у мамаши резко меняется и она здесь же, при детях, кидается на меня в атаку:

– Как ты смеешь ругать моего ребенка?! Иди ругай своих детей! Мой мальчик самый лучший на свете, а ты его обижаешь!

Затем она, демонстративно оттолкнув меня грудью, проложила путь к выходу своим чадам и в негодовании покинула церковь. Я стоял, словно оплеванный, и никак не мог поверить, что такое действительно могло произойти.

– Фатима, поедем на кладбище, мы сделаем то, что ты должна была делать в течение всех этих пятнадцати лет. Мы будем молиться об упокоении души твоего сына.

Я видел, как тяжело было решиться на это пожилой женщине. И все-таки она согласилась. Позвали Николая, и втроем отправились на кладбище.

Не всякая мать, потерявшая ребенка, способна пережить такую беду, случаются и трагедии. Вот мы проходим мимо памятника в виде свечи над могилой молодой девушки. Сразу вспоминаю ее мать, как она спрашивает меня:

– Батюшка, ты веришь в воскресение мертвых?

– Конечно, верю, ведь это наш символ веры.

Тогда она, заговорщицки наклоняясь к моему уху, сообщает:

– А ты знаешь, что оно уже началось? Она уже воскресла. Ко мне во сне приходила дочь и просила помочь ей выбраться из могилы, говорит, что уже воскресла. Батюшка, помоги мне ее отрыть, ведь ты же не они, ты же веришь в воскресение мертвых.

«Они» – это те, кто все время мешал несчастной женщине разрыть могилу дочери. После того как однажды она уже чуть было не докопалась до гроба, ее отправили в психушку. С тех пор мать стала осторожнее, но сама идея помочь воскресшей дочери выбраться из могилы ее никак не оставляла. Вот и обратилась ко мне за помощью.

Ведь если батюшка вместе с ней станет раскапывать могилу, никто уже не помешает.

Мы подошли к Пашиному памятнику. Фатима остановилась за несколько шагов от могилы, не в силах идти дальше. Стояла и молча, не отрываясь, смотрела на его большой, в рост, портрет на камне. Было такое впечатление, будто и мальчик с памятника вглядывался в свою мать: «Наконец ты смирилась и пришла, моя мама. Я ждал тебя, ты бы знала, как мне тебя не хватает».

Я решил служить панихиду, хотя на кладбищах, по обычаю, служатся литии. Панихида значительно дольше, зато в ней много проникновенных слов и песнопений. Все это время, пока я пел, ходил с каждением, Фатима не сходила с места, точно сама превратилась в памятник, только живой, с немигающими и полными слез глазами. Слезы стекали по ее щекам, она их не вытирала и только что-то еле слышно шептала.

Наконец я закончил, очистил кадило и отошел в сторону. Фатима медленно и тяжело, совсем как древняя старуха, стала подходить к могиле сына. Она вплотную приблизилась к памятнику, и ее глаза оказались вровень с глазами на портрете. Мать протянула руку вперед и погладила сына по лицу:

– Прости меня, сынок. Я была неправа, отпускаю тебя, покойся с миром. Никогда не молилась о тебе мертвом, прости, я не умею молиться. Лучше я спою тебе, мой мальчик.

И запела – тихо, проникновенно, продолжая касаться рукой его глаз, его губ, волос. И хотя пела она по-цыгански, я уловил в этой песне что-то очень знакомое, только никак не мог понять что. Поворачиваюсь к Николаю:

– Коля, что она поет, не пойму никак?

– Колыбельную, батюшка.

Через несколько дней, после воскресной литургии, обедаем в трапезной с отцом настоятелем. Он озабочен вопросом, что подарить мэру на день его рождения. Икона уже была, и картина тоже. Не книгу же ему дарить, на самом деле, хотя и говорят, что книга – лучший подарок.

– Слушай, – советую ему в шутку, – подари мэру бутылку «Хеннесси».

– А что это такое?

– Это такой дорогущий коньяк, его только олигархи и пьют, мэр будет счастлив. И на вкус он, действительно, ничего так себе.

– А ты что, его пробовал?

– Да, недавно вот дегустировал. – И рассказал о том, как меня угощали коньяком в доме у Фатимы.

– Это у какой Фатимы? – встрепенулся мой начальник. – Уж не у бабушки ли Василевской?

И после уточняющих расспросов он, застонав, хватается за голову:

– Ты хоть знаешь, с кем коньяк-то распивал?

Мне становится не по себе, помилуй Бог, что же я натворил?

– Запомни, Фатима Василевская, – продолжает поучать мой добрый отец настоятель, – известнейшая в округе колдунья. К ней не только из России, из-за границы едут. А у нас в городе люди ее дом от греха подальше чуть ли не за квартал обходят. Представь, если слух пойдет, что наш батюшка с колдуньей, перед которой весь город трепещет, на пару коньяк, что для олигархов, дегустируют… Так что ты уж, бать, молчи об этом и никому не рассказывай.

После этого случая я только однажды виделся с Николаем. Он рассказал, что девочка больше не вспоминает погибшего дядю, но причащаться она все так же не в состоянии – видимо, это беда теперь с ней надолго. Через пару месяцев я получил самостоятельный приход и никогда уже больше с ними не пересекался. А еще, где-то через полгода, разнеслась весть о смерти бабушки Василевской.

– Слава Богу, батюшка, такая страшная колдунья на тот свет убралась, – перекрестившись, с облегчением резюмировал человек, принесший мне эту новость.

Ее похоронили рядом с сыном, в одной с ним могиле, я захожу к ним, когда приходится служить в тех местах. Не знаю, может, она и действительно была такой страшной, но мне, когда кто-нибудь произносит ее имя, представляется не властная грозная Фатима Василевская, а старая, раздавленная горем мать, тихо поющая колыбельную над могилой погибшего сына. И мне кажется, будто я вновь ее слышу.

Дед Мороз

Начало 1980-х – это то время, когда я, только-только отслужив в армии, приехал жить на новое место. Все вокруг было незнакомо и интересно.

Воскресным днем иду по широкой лесной дороге. Накануне шел снег, но дорогу уже успели расчистить. Снега в ту зиму выпало много, и по обеим сторонам дороги выросли высоченные сугробы.

Утро, совершенно чистое солнечное небо. Я люблю солнце, люблю, когда тяжелая прибивающая к земле серая мгла наконец исчезает. Душа ликует, я иду прямо на солнце, а вокруг меня редкий лес и сверкающий снег.

Я отвлекся буквально на секунду и даже не понял, откуда они появились, ведь только что их не было, а теперь навстречу мне неслась целая кавалькада всадников на удивительно красивых лошадях. Я не силен в породах лошадей, но то, что передо мной были изящные верховые чистокровные и ахалтекинцы, в этом не было никакого сомнения, даже я легко узнаю эти узкие лошадиные морды, грациозные шеи и слегка выгнутые у основания конские хвосты.

Всадников было много, никак не меньше десятка, лошади рысью мчались навстречу, а отойти у меня не было никакой возможности – чуть ли не отвесные сугробы по обеим сторонам дороги делали меня заложником их благородства. Я так и остался стоять посередине и смотреть на них. Помните, как у Андерсена, гадкий утенок, увидев лебедей, вышел из своего укрытия с мыслью: «Пускай лучше эти прекрасные птицы заклюют меня, чем оставаться таким уродливым». Так же и я стоял и смотрел на эту стремительно приближающуюся ко мне лавину. Если придется умереть, так под копытами этих удивительно красивых созданий.

Вот всадники почти приблизились, я стал различать их лица и понял, что все они дети не старше десяти – двенадцати лет. Они смеялись над моей растерянностью и махали мне руками, а умные лошади, выстроившись в две колонны, подобно волнам обтекали меня с обеих сторон. Из-под копыт летел снег, и было загадкой, откуда он взялся, казалось, что кони летели, не касаясь земли. Я застыл словно очарованный, и вдруг мне тоже захотелось радоваться как ребенку и тоже махать им в ответ руками. Наверное, я бы так и поступил, если бы не резкий окрик и удар хлыстом по плечу.

Чуть было не упав от неожиданности, но удержавшись на ногах, я в последний миг увидел, как замыкающий всадник – а это был взрослый мужчина – предостерегающе погрозил мне зажатым в руке хлыстом и что-то крикнул. И все равно даже этот удар, а он был совсем и не сильный, не испортил мне настроения, и я, ликуя, продолжил путь навстречу солнцу.

Когда на следующий день на работе я рассказал о своей встрече в лесу, мой собеседник в ответ улыбнулся:

– Это Марк Флегинских, тренер детской конноспортивной школы, это он тебя хлестнул. И правильно сделал, не разевай варежку, лошади – это опасно. Хорошо, что ты не засуетился, а то еще неизвестно, как бы они себя повели и что бы могло случиться с детьми.

Потом еще не раз во время прогулок по округе мне встречались дети верхом на лошадях. А каждый год у нас весной проводились соревнования среди конников. Ребята демонстрировали выездку и мастерство в преодолении препятствий. Но мне почему-то всегда было жалко лошадей, больно смотреть, как бьются они ногами о жерди, как от напряжения у них на губах появляется пена и набухают вены на животе.

С Флегинских мне не пришлось больше пересекаться, хотя я и видел его пару раз на соревнованиях. Рассказывали, что он безумно любил лошадей и относился к ним словно к детям, хотя по натуре был человеком достаточно жестким, говорили, что конники, как правило, все люди жесткие, но не знаю, у меня не было среди них знакомых.

В начале 1990-х лошадей «порушили», как говорят в нашей местности. Наступило такое время, что человеку стало не до красоты. Одних продали, других отдавали просто за бесценок, чтобы не отправлять на мясокомбинат. Бывшие воспитанники секции спасали животных как могли, но могли они немного. После разгрома секции Флегинских умер, он был еще сравнительно молод, но, видимо, не перенес того, что люди сделали с лошадьми.

Я тогда уже ходил в церковь, причащался и даже читал Апостол. И однажды во сне увидел всадников. Тех самых всадников на тех самых лошадях солнечным январским утром. Они так же скакали рысью, дети свысока улыбались мне и в знак приветствия поднимали руки, и точно так же Флегинских ударил меня по плечу хлыстом. Ударил и закричал, вот только кричал он явно дольше, чем тогда, когда наша встреча произошла наяву. Но что он кричал, я не расслышал. Может, он просил молитв? Кто знает, молится ли о нем кто-нибудь? Фамилия для наших мест редкая, похоже, польская, где его родные? Но, говорят, раз человек пришел во сне, значит, просит молитв, и я стал его поминать.

1990-е годы – несмотря на их нестабильность, необычные годы, в них вместилось множество событий, и во всех этих событиях ты вольно или невольно становился их участником. На наших глазах творилась история, и мы творили ее вместе со всеми. Свободного времени постоянно не хватало: я работал, учился и пропадал в церкви. Вспоминаются те годы хорошо, после них осталось послевкусие надежды.

Тогда многие стали заниматься предпринимательством, у кого-то получалось, кто-то прогорал, а кого и вообще находили мертвым с пулей в голове. В это время начала заниматься бизнесом и Марина. Она приехала в Москву откуда-то из провинции и, несмотря на то что девушка была абсолютно одинока, у нее не было ни семьи, ни даже родственников, смогла заработать первичный капитал. Прочно став на ноги, она выгодно вложилась в какое-то дело и стала зарабатывать неплохие деньги, купила в Москве квартиру и обстановку.

Однажды Марина где-то, то ли в гостях, то ли в кафе, я не стал выяснять, познакомилась с коренной москвичкой приблизительно одного с ней возраста. А эта москвичка в летние месяцы, выезжая на дачу, становилась нашей прихожанкой. Человек она сама по себе интересный и, как это бывает у женщин, разговорчивый. Нам, верующим, только дай поговорить, правда, скажем в наше оправдание, мы и разговариваем чаще всего на важные для нас темы спасения. Так что будем считать, что и тот раз разговор между двумя женщинами состоялся во спасение души. Познакомившись с нашей прихожанкой и записав ее телефон, Марина обещала позвонить и продолжить знакомство. Правда, в следующий раз она позвонила только через два года и сразу же попросила о встрече.

Когда женщины встретились, то Марина выглядела осунувшейся и заметно постаревшей.

– Я захотела с тобой встретиться, – начала она, – потому что ты единственный верующий человек из числа всех моих знакомых. Я одинока, у меня нет родных, но у меня есть небольшое состояние. Дело в том, что я неизлечимо больна. Мои дни практически сочтены, а меня и похоронить некому. Ты, пожалуйста, не отказывайся, я тебе доверяю и делаю тебя своим душеприказчиком. Вот здесь – и она стала выкладывать из сумки пачки долларов – вся моя наличность. Я уже продала квартиру, покупатель любезно обещал подождать, – она улыбнулась, – пока я умру, потом въедет. Здесь и золото, украшения, ты тоже преврати их в деньги. – Потом Марина достала список с указанием, какие суммы и в какие храмы должны быть пожертвованы в упокоение ее души. – А вот этими деньгами, – она взяла в руки увесистую пачку, – ты на свое усмотрение должна будешь помочь нуждающимся семьям с детьми.

– Сначала мне пришлось отпевать и хоронить Марину, – рассказывала наша прихожанка, – потом ездить по Москве, исполняя ее завещание, а теперь осталось самое для меня трудное, решить, в какие семьи я должна отдать оставшиеся деньги. Батюшка, помогай, давай вместе думать. У вас есть на примете, кому необходима помощь?

В то время я уже несколько лет как служил у себя в деревне. Молодых семей среди верующих у нас не было, и таких, кто бы очень нуждался, тоже, и мы стали справляться по другим приходам.

Я тогда ездил по верующим, много видел людей нуждающихся, но неунывающих. И нередко замечал в их глазах радость и надежду на Господа, и когда привозил деньги, то никто этому не удивлялся, а принимал как должное, словно кто-то им заранее сделал почтовый перевод и предупредил, что почтальон зайдет со дня на день. Люди смирились и привыкли жить в совершеннейшей нужде, а я, уже столько лет сталкиваясь с человеческой бедой, никак не могу к ней привыкнуть.

Тогда же в одну из ночей, быть может, мне в утешение я вновь увидел во сне всадников. Все то же чудесное солнечное зимнее утро, радостные смеющиеся лица детей и, словно в замедленной съемке, парящие над землей совершенные в движении ахалтекинцы. Господи, как было хорошо! Я вновь реально ощутил уже позабывшееся чувство ликующего счастья, из которого меня вывел стремительно приближающийся Флегинских. В отличие от прошлого раза, он стал что-то кричать еще до того момента, как поравняться со мною. Но я его не понимал, слышать слышал, но разобрать не мог. И он, в отчаянии от моего непонимания, изо всех сил вновь ударил меня хлыстом. Было так больно, что я немедленно проснулся и сел в кровати. Плечо болело, словно по нему действительно ударили. «Что же это такое, этак в следующий раз он мне вообще голову снесет!»

Наверно, я вскрикнул, потому что матушка тоже проснулась и с тревогой спросила:

– Что с тобой? Почему ты кричишь?

И мне, словно маме в детстве, пришлось сказать, что видел страшный сон. Я пересказал ей сон, который в первый раз видел чуть ли не десять лет назад, и он почему-то приснился мне вновь.

– Какой же ты выдумщик. Судорогой свело тебе руку, а в твоем подсознании боль в плече уже связалась с тем давним ударом хлыста. Слишком уж ты впечатлительный, батюшка, спи.

К этому времени мы распределили уже почти все деньги, и оставались средства на помощь еще одной семье. Но у меня уже не было вариантов. И, как всегда, на помощь пришла моя матушка. Она как раз вернулась от парикмахера, где стала невольным свидетелем разговора двух женщин. Они говорили об одной молодой семье, из которой ушел муж.

– Представляешь, – рассказывает мне моя половинка, – у них сперва родились мальчики-близнецы, а потом через три года еще и девочка. И только спустя год педиатр установил, что у ребенка вывихнуты обе ножки в тазобедренных суставах. Мать кинулась к врачам, ездила к специалисту в Москву, тот взялся было лечить. Но оказалось, что лечил неправильно, и теперь, если не сделать срочную операцию в петербургской клинике, дитя на всю жизнь останется инвалидом. А пока мать занималась ребенком, муж встретил другую женщину. Трое маленьких детей, один из которых инвалид, а отец их бросает, потому что наконец-то его посетила настоящая любовь.

– Это ты о ком рассказываешь, кто эти люди?

– Их фамилия Сорокины, и они живут… – Она назвала мне адрес. В храме я их не видел, потому и не смог их себе представить.

Мы навели справки, и матушкин рассказ подтвердился. Сорокины в то время держали маленький магазинчик. Когда семья жила вместе, то дело потихоньку шло и давало пусть небольшой, но стабильный доход. Глава семьи работал еще где-то на стороне, и им хватало. Но он их бросил, и нужно было спасать ребенка, и если бы не самоотверженная помощь бабушки, практически взвалившей магазинчик на свои плечи, то им было просто не выжить.

Взяв оставшиеся Маринины деньги, я отправился по адресу. И, набрав на домофоне нужный номер, услышал:

– Кто там?

– Это батюшка, открывайте.

– Кто-кто? – удивленно переспросил женский голос. – Батюшка?

Но дверь уже открылась, и я вошел внутрь. Не переставая удивляться, бабушка, еще нестарая женщина, впустила меня в квартиру. Усадив гостя на кухне за стол, она молча смотрела на меня и ждала.

– Анна, вы простите меня за внезапный визит, но я по делу. Вот. – Достаю из подрясника достаточно внушительную по тем временам сумму денег и кладу их перед женщиной. – Это просили вам передать.

– Кто просил? – недоумевает она.

– Матушка, какая вам разница кто, вы все равно ее не знаете.

– Это ваши деньги, батюшка.

– Нет, – улыбаясь, отвечаю ей, – не мои. У меня таких денег нет, а если бы и были, то я бы не дал. Вы же знаете, мы, попы, народ жадный, об этом во всех газетах пишут.

– Это действительно нам? – все еще не может поверить бабушка.

Я киваю головой, она смотрит на доллары:

– А говорят, Бога нет. Мы не знали, как наскрести средств на операцию в петербургской клинике. Там замечательные врачи, но везде нужны деньги, хотя бы для того, чтобы туда доехать. А этого нам хватит на все. Батюшка, что я должна для вас сделать?

– Мне ничего не нужно, я повторяю, это не мои деньги. Вот имя, – я написал на бумажке «Марина», – пожалуйста, молитесь об упокоении ее души.

– Но мы не умеем молиться и никогда этого раньше не делали.

– Ничего страшного, все когда-то начинали, настал и ваш черед.

Я уходил от Сорокиных, а внутри меня все ликовало, кто бы только знал, как это здорово, делать людей счастливыми. Не получать, к чему ты уже привык, а именно отдавать. Давно мне не было так хорошо, я словно вновь вернулся на много лет назад в свою молодость, в тот самый день встречи со счастливыми детьми, скачущими на лошадях небесной красоты. И отчего-то подумалось, что если бы я не стал священником, то быть Дедом Морозом – это, пожалуй, единственное, чем бы я хотел заниматься.

Месяца через два бабушка специально пришла в храм, чтобы рассказать о поездке в Петербург и о том, что Настеньку удачно прооперировали. Лечащий врач сказал, что, на счастье, они успели. Еще немного, и уже не смогли бы помочь. Теперь девочка будет под наблюдением, а к школе у ребенка все должно окончательно прийти в норму.

С тех пор мы познакомились со всей семьей Сорокиных: и с мамой девочки, и с самой девочкой, которую иногда привозили в храм на причастие.

И что вы думаете, Флегинских после этого оставил меня в покое? Ничего подобного. Он приходил еще один раз. У меня эти смеющиеся во сне лица детей, скачущих на лошадях, всегда вызывали чувство радости, но потом неизменный удар хлыстом превращал сон в головную боль. А здесь я увидел их, они вновь огибали меня с двух сторон, вновь смеялись и приветствовали своими ладошками, а потом уже я, давая волю чувствам, долго-долго махал им в ответ, провожая их, исчезающих вместе с лошадьми в облаке снежной пыли. Утром, проснувшись, вспомнил сон. На душе было покойно и уютно и в то же время грустно. Так бывает. Увидишь во сне свою первую любовь, говоришь с ней и даже заходишь в гости, а сам понимаешь, что это сон. Утром проснешься, и точно такое же чувство, вроде и радость от случившейся встречи, а с другой стороны – грусть оттого, что это только сон. И при том в своей жизни тебе совершенно ничего не хочется менять, и ты дорожишь единственно близким тебе любимым человеком, но все-таки… отчего-то грустно.

Вспоминаю сон, ставший для меня уже частью моего «я», и с изумлением обнаруживаю, а ведь Флегинских меня не ударил. И по-моему, проскакав мимо, даже улыбнулся. И еще – он молчал. Точно-точно, улыбался и молчал. Нет, все-таки правильно матушка говорит: «Утром встал, сон забыл».

Прошло еще несколько лет, и как-то Настенька вместе с мамой зашли в наш храм.

– Ну что, радость моя, – спрашиваю девочку, – ты в школу-то собираешься? Что, уже этой осенью? А писать научилась? Очень хорошо, тогда вот тебе ручка и две бумажки. На одной ты напишешь тех, кто живет вместе с тобой и кому ты хочешь пожелать здоровья, а на этой тех, кто уже умер, но кого мы все равно продолжаем любить, а они нас.

Пока ребенок старательно писал имена, мы беседовали с ее мамой.

– Муж как-то было вернулся, но потом я поняла, что он продолжает меня обманывать, и рассталась с ним окончательно. Нет отца и это не отец, я вернула девичью фамилию себе и детям. Не хочу даже имени его слышать.

В этот момент Настенька приносит и показывает мне свою работу.

– Так, что у нас получилось? Заздравно: «мама», «бабушка», «братики». А здесь – «дедушка» и «Марина».

Мы рассмеялись:

– Нет, дитя, нужно писать имена полностью. Возьми другую бумажечку и попробуй написать свое имя.

– Как меня в детском саду называют?

– Да-да, именно так и напиши.

Через минуту Настенька торжественно вручает мне листок бумаги с весело пляшущими разнокалиберными буквами: «Настя Флегинских».

И мне все стало понятно.

Дитя смотрит на меня, а я, словно в первый раз, с интересом вглядываюсь в ребенка. Так вот о ком он всякий раз пытался докричаться. Но ведь Марк ушел из жизни еще до рождения внучки, выходит, любовь действительно не умирает. Она улыбается, и мы молчим.

– Значит, всадники больше не вернутся? – тихо спрашиваю девочку.

– Не-а, – словно понимая, о чем идет речь, так же заговорщицки, шепотом отвечает она.

Дорогой мой незнакомый человек

Не знаю, как вы, а я порой не могу вспомнить, что делал второго или третьего дня, не говоря уж – неделю назад. Иногда даже пытаешься припомнить, и никак. А потом смотришь в кино: человека спрашивают, а что, мол, ты делал десять дней тому назад вечером с пяти до семи, и тот немедленно докладывает, словно все эти десять дней только и делал, что готовился к допросу. А я наверняка не вспомню, потому и боюсь оказаться в подобной ситуации.

Но есть в моей памяти день, который я и сегодня с легкостью распишу буквально по минутам: 1 февраля 2005 года, вторник.

Утром того дня было очень скользко, накануне подтаяло, и с утра прихватило морозцем, а мне в семинарию ехать: я тогда еще преподавал, вторник – мой день. Всякий раз по вторникам, прежде чем зайти в учебную аудиторию, я должен был преодолеть без малого сотню километров в любую погоду, и неважно, дождь на дворе или снег, плюс тридцать градусов или минус.

За руль я сел только в сорок три года. А что делать? Храм-то нужно было восстанавливать. «Иж Ода», скромный ослик-работяга, как никакая другая машина подходил для этой цели: он был фантастически дешев и поразительно вынослив, в него можно было погрузить все, что угодно.

Зато на заснеженной дороге, да еще и с ледком, машину заметно вело из стороны в сторону. И при неосторожной перегазовке, несмотря на замечательную шипованную резину фирмы «Кама», я мог легко оказаться в кювете. Зима 2005 года – моя вторая зима за рулем. Нужно ехать – и такой гололед.

Сел за руль, перекрестился. Прочитал девяностый псалом, потом еще и восьмой. Это мне батюшка знакомый посоветовал: «Собираешься вести автомобиль, читай восьмой псалом». А ему об этом, в свою очередь, когда-то рассказывал один прозорливый старец. Потихоньку выбрался из поселка, затем еще три километра лесом и выехал на трассу.

А наша трасса, скажу я вам, всем трассам трасса, интенсивность движения сорок тысяч автомобилей в сутки. Машины идут сплошным потоком, и днем и ночью, не смотри, что четыре полосы, чуть зазевался, тут же снесут. Потому, приезжая в семинарию, я всякий раз говорил не в меру расшалившимся студентам:

– Мне совершенно безразлично, уважаете вы меня как преподавателя и человека или не уважаете. Меня это мало беспокоит. Но тот факт, что, в такую погоду по такой дороге добираясь к вам на занятия, за все эти годы я ни разу не опоздал, этот факт, вы уж меня простите, я вас заставлю уважать.

Скажу честно, меня всегда умиляло, как после этой моей тирады в классе надолго воцарялась мертвая тишина.

В то утро моего «ослика» то и дело кидало вдоль скользкой, еще необработанной реагентами трассе, оттого и ехал я очень медленно.

Уже светало, потому и дорогу было видно, а тем, кто ехал ночью, не повезло: то в одном, то в другом месте в кюветах «отдыхали» уехавшие машины.

Где-то ближе к областному центру, когда движение еще больше замедлилось, прямо на трассе, посередине, я увидел одиноко стоящие «Жигули-девятку» темно-зеленого цвета. Недалеко от нее и немного в стороне, не мешая движению, застыла фура с прицепом.

Беда случилась совсем недавно, даже пробка не успела образоваться. Иногда так бывает, большая машина с прицепом неожиданно начинает складываться, образуя так называемые ножницы, и горе ее маленьким соседям, оказавшимся рядом. В тот раз не повезло водителю «Жигулей-девятки», хотя сам автомобиль почти не пострадал.

Проезжая мимо, я видел лицо мертвого человека. Мертвец сидел, устало откинув голову, и, казалось, всматривался в лица тех, кто медленно продолжал движение.

Я ехал дальше, а мысли не давали мне покоя: «Вот наша жизнь. Еще какой-нибудь час назад человек сел за руль и поехал – на работу, или в магазин, или еще куда-то по делам. Поехал и умер, а дома у него об этом еще никто не знает».

И так мне стало их жалко и одновременно страшно за себя, а вернее, за тех, кто ждет моего возвращения домой. Я люблю их, тех, кто меня ждет, и не хочу, чтобы они тоже плакали, потому и начинаю молиться.

Самая горячая молитва получается в минуту, когда тебе по-настоящему страшно: «Господи, пощади меня! Ты же знаешь, я еду по благословению, а не по собственной воле. Сам по себе я бы никогда этого делать не стал. Господи, молитвами святых отец наших, помоги!» И долго еще перечислял святых, в нашей земле просиявших, потом обращался к праведникам и так потихонечку продвигался дальше.

И вот, когда до цели моей поездки оставалось совсем уже немного, от силы километров пятнадцать, на противоположной стороне дороги я увидел мощный «МАН» с огромным прицепом. Видимо, уходя от столкновения с вылетевшей ему навстречу легковушкой, грузовик снес бетонный столб освещения и стоял, уткнувшись носом в дерево.

Рядом с ним находилось то, во что после столкновения превратилась та легковушка. Мой взгляд успел различить зеленую металлическую лепешку на четырех колесах, и еще мне почему-то показалось, что это тоже были «Жигули».

Первая мысль: «Зеленому цвету сегодня определенно не везет». Рядом суетились гаишники, ну и работка у людей, не позавидуешь. Теперь им полдня придется извлекать из этой «лепешки» останки тех, кто еще сегодня утром ел, пил, строил какие-то планы.

Продолжая свой путь, я все думал: «Как странно. Жил на земле человек, а потом взял и погиб. Какие-то секунды – и все, и нет этого человека, как будто никогда и не было. Еще вчера мы могли с ним пересечься где-нибудь в магазине или в кино, улыбнуться друг другу, перекинуться словом, а сейчас его нет, и никто больше не узнает, каким он был. Да и кому интересно, каким он был, ведь для тебя этот человек никто, ты можешь забыть его и спокойно жить себе дальше».

Так мы и поступаем, когда видим ДТП или слышим про взрыв в метро, о падении самолета, а иначе и нельзя. Как потом садиться в машину, входить в метрополитен или лететь самолетом в сторону моря?

Днем, возвращаясь домой, я заметил, что раздавленные зеленые «Жигули» все еще на месте, но, поравнявшись с местом аварии, отвернулся и не стал смотреть в их сторону.

Со времени той поездки прошло недели полторы, и в храм неожиданно приехали мои друзья, муж и жена. Они живут в городе, а к нам заезжают крайне редко. Значит, что-то случилось, да и вид у них был какой-то потерянный.

– Ой, батюшка, мы за последние дни так много всего пережили. Нет-нет, не волнуйся, у нас-то как раз все в порядке, а вот у соседей по площадке – там беда.

И они рассказали мне, как с месяц назад их соседке, пожилой уже женщине, проехала по ноге колесом маленькая машинка, типа «Оки». Женщина переходила дорогу на светофоре, а машинка ее не пропустила и сделала инвалидом. Так она оказалась в больнице, и врачи посоветовали родственникам съездить в ортопедический центр и заказать для мамы какое-то необходимое приспособление. Они и поехали, Владимир Иванович и Марина, отец и дочь.

– Я утром их видел. Они как раз садились в машину. А на улице с утра подморозило и даже просто идти было невозможно, не то что ехать. Говорю им, может, дома остаться, переждать – скользко, а они: ничего, мол, мы потихонечку. Не ехать тоже нельзя, нужно срочно заказывать ортопедическое устройство, иначе мать не сможет ходить своими ногами. Вечером звонок в дверь. Открываю, стоит милиционер: «Скажите, вы не знаете, в квартире напротив есть еще кто-нибудь, кроме Владимира Ивановича и Марины?» У меня внутри все оборвалось: что случилось? Оказалось, машина с моими соседями, уже практически доехав до места, неожиданно вылетела на встречку и столкнулась с фурой. Шофер большой машины пытался избежать столкновения, но не смог. «Ваши соседи погибли. И теперь вопрос – кто будет хоронить? Их родственница в больнице, и если никто не возьмет на себя это дело, то социальные службы просто закопают их останки в полиэтиленовых пакетах, и все. И еще, – продолжил милиционер, – пожалуйста, сходите в больницу и передайте матери, что случилось».

Не стану тебе рассказывать, как мы ходили к Ольге Николаевне, как бедная женщина узнала о гибели мужа и дочери. Потом были похороны. Я ездил покупать венчальное платье и забирал из морга тело Марины. Меня попросили помочь положить ее в гроб, и когда я поднял тело, оно повисло на моих руках, точно полотенце. Все косточки были переломаны.

Батюшка, это так страшно. Хоронили их в закрытых гробах. Сейчас приходим в себя и снова нужно ехать в ортопедический центр, делать заказ для Ольги Николаевны, больше-то все равно некому…

Уже оставшись один, я вспомнил 1 февраля, именно в тот день был страшный гололед, и там, где те зеленые «Жигули», влетевшие под тяжелый «МАН», как раз и находится областной ортопедический центр.

Набираю номер моих друзей:

– Какая у твоих соседей была машина? Зеленые «Жигули»? А погибли они первого февраля? Рядом с ортопедическим центром?

Значит, это их я видел в той зеленой «лепешке». Оказывается, эти люди жили совсем рядом, на одной лестничной площадке с моими друзьями. А ведь я нередко бываю в их доме и вполне мог с ними пересекаться. Может, даже и здоровался.

Прошло еще сколько-то времени, и мы, сидя за столом в загородном доме моих друзей, пили чай с самодельным тортом.

– Какие у вас интересные чашки, раньше я их не видел.

– Это Маринины чашки, той, что погибла тогда, зимой. Ольга Николаевна, ее мама, подарила. Она готовила их дочери в приданое, а после ее смерти решила, пускай этот сервиз достанется нашей Наташке.

В тот момент я снова был вынужден вернуться памятью в тот страшный день. Надо же, вот я сейчас сижу и пью чай из чашки, принадлежавшей той самой девушке, свидетелем гибели которой я стал. Чужой, еще совсем недавно неизвестный мне человек все больше и больше входил в мою жизнь. Входил после своей смерти.

Потом, помню, звонок:

– Отец Александр, наша соседка, Ольга Николаевна – да, та самая, – она просит, чтобы ты освятил ей квартиру.

Я согласился и через несколько дней вошел в их дом. После освящения мы сидели на диване и вместе с хозяйкой рассматривали фотографии. Вот совсем еще молодые Владимир и Ольга, а здесь на свет уже появилась маленькая Маринка. И так страница за страницей, фотография за фотографией, четверть века через историю жизни одной семьи. Ольга Николаевна рассказывала мне такие интимные подробности их семейной жизни, которые могут знать только члены семьи или самые близкие друзья, а мне неудобно было прервать рассказ немолодой уже женщины. Ей было очень нужно выговориться, и священник для нее оказался самым подходящим собеседником.

– Это альбом моей доченьки. Здесь фотографии, сделанные во время отдыха в Египте и у нас на Черном море. Посмотрите, какая она у меня была красавица.

Со всех снимков на меня смотрела высокая стройная девушка с голубыми глазами и длинными волосами льняного цвета. На самом деле, она была очень красивой. Наверняка молодые люди оборачивались ей вслед. И глаза, какие они глубокие! Глаза – зеркало души, я прикоснулся к этой душе и почувствовал, что мне она не чужая.

Почему я тогда так подумал? Не знаю, скорее это произошло на каком-то подсознательном уровне. Попробуйте объяснить, почему этот незнакомый человек вам так симпатичен? В отличие, скажем, вон от того, тоже встреченного впервые.

Тогда уже я догадывался, что вся эта цепь событий не случайна. Не прошло и полугода с того дня, как, став свидетелем автомобильной катастрофы, в которой погибли совершенно незнакомые мне люди, я мало того, что узнал их имена, но и побывал у них дома, ел-пил из их посуды, был посвящен в подробности их личной жизни. Зачем мне это, почему я должен узнавать все это про людей, которых уже нет на земле?

В тот вечер неожиданно для себя я снова заехал к моим друзьям. Мне нравится бывать у них, людей отзывчивых и очень простых. К ним можно заехать в любое время, и тебе в их доме всегда будут рады. Не оставляли они своим вниманием и Ольгу Николаевну, для которой и я после того разговора стал своим человеком. А та, узнав, что батюшка в квартире напротив, попросила меня заглянуть на секундочку к ней, чтобы познакомить с родственниками мужа, приехавшими из Беларуси. Разумеется, я не мог пройти мимо возможности пообщаться с земляками.

– Из Беларуси? Интересно, из какой же вы области?

– Мы живем в ста километрах от Минска, в Крупках. Есть такой городок между Минском и Оршей. Вы, наверно, о нас и не слышали?

– Нет, почему же? Очень даже слышал. Моя мама родом из этого района. Она родилась в Якимовке.

Наступило время удивляться уже моим собеседникам:

– Якимовке?! Наши корни тоже из этой деревни. Интересно, а как девичья фамилия вашей мамы?

Я назвал ее полное имя. Белорусы переглянулись:

– Подождите, получается вашего дедушку звали Сильвестром. Так и есть, именно он в свое время, еще до революции, уехал в Москву. А мы потомки Анны, его родной сестры. Значит, Владимир Иванович приходился вам родственником, а мы…

Ошеломленные и растроганные, мы долго чертили на бумажке наше генеалогическое древо, а Ольга Николаевна просто сидела рядом и плакала. Столько лет мы прожили бок о бок, ни о чем не догадываясь, и только после их гибели мы наконец встретились.

После всех этих событий что-то во мне изменилось. Мысль о том, что любой человек рядом со мной вполне может оказаться моим братом или сестрой, заставляет всматриваться в лица и глаза прохожих, случайных собеседников или просто попутчиков в автобусе или электричке. Эта мысль живет во мне сама по себе, каким-то независимым фоном. Эй, человек, остановись, давай посмотрим друг другу в глаза, кто знает, может, мы и не чужие! Что, если я твой брат? Тогда и наше одиночество в этом мире только кажущееся.

И еще, потеряв Володю и Марину, я начинаю беспокоиться о тебе, мой незнакомый близкий человек. Может, ты сейчас ведешь машину или пролетаешь надо мной высоко в небе? Доброй тебе дороги, брат, и храни тебя Бог.

Краеугольный камень

В конце шестидесятых мой папа получил назначение в Гродно, и я оказался в замечательном городе двух религий: православия и католицизма. Тогда, помню, службы шли в двух православных храмах и в двух бывших католических монастырях. Все остальное было или закрыто и отдано под что-нибудь полезное – психдиспансер, тюрьма, – или, более радикально, – взорвано.

Нас, мальчишек, манили к себе храмы, но не для молитвы, а как часть какого-то неведомого нам мира. Мечталось, что в их подвалах хранятся интереснейшие таинственные вещи, и так хотелось пробраться туда и посмотреть.

К нам в церковь тоже пришла целая ватага местных пацанов, нашли меня и просят, вот точно так же, показать им наши подвалы. Говорят, мол, у вас тут старинные гробы хранятся и еще почему-то целый арсенал оружия. Так что, вспомнив свое детство, пришлось устроить им экскурсию по храму и по подвалам.

Нам экскурсий никто не устраивал. В православных храмах постоянно кто-нибудь дежурил, так что нас неизменно отлавливали и выталкивали на улицу, то же самое было и в фарном иезуитском костеле, а вот у бенедиктинцев мы почему-то могли погулять вволю. Там служил старенький ксендз, и казалось, что он там вообще один. Весь комплекс монастыря, его кельи были приспособлены под общежитие, а в его трапезной части размещался городской морг.

Уже учась в институте, мы отмечали свадьбу одной нашей девочки прямо в бывших монашеских кельях. Келий было много, а туалет один, и наши подвыпившие девчонки ходили курить в туалет и долгое время не пускали туда этого самого старичка ксендза, который жил здесь же, в общежитии. Он стоял и терпеливо ждал их, а они, подглядывая на него через щель в двери, пускали через нее в его сторону дым от сигарет.

Детьми мы облазили все закоулки храма, правда, в подвал так и не попали, но зато в одной из ниш я видел огромные книги на неизвестном языке, сейчас понимаю, что это была латынь. Книги были непередаваемо огромных размеров, они лежали друг на друге, точно элементы гигантского конструктора. И с ужасом представлялось, что если эта стопа на тебя завалится, то точно раздавит. А может, просто мы были очень маленькие и все, что видели вокруг себя в древнем готическом храме, казалось нам невероятных размеров.

Гуляя рядом с костелом, я впервые узнал и о такой красивой католической традиции, которая называется «конфирмация». Сейчас я могу со знанием дела рассказать о таинстве миропомазания и его особенностях в католицизме, а тогда мне все это было непонятно и завораживало меня.

Представляете, в один из теплых дней конца весны – начала лета весь город внезапно расцветал, словно белыми цветами, маленькими невестами, в красивых белых платьях до пят. И маленькими кавалерами в черных костюмчиках, белых рубашках и галстуках-бабочках. В сопровождении взрослых дети десяти-двенадцати лет собирались в кафедральном соборе. Там в определенный час начиналось богослужение, при котором сам епископ совершал помазание отроков миром, после которого они имели право принять первое причастие.

К этому дню и дети, и их родители, и священники напряженно готовились. Дети в обязательном порядке изучали Священное Писание, катехизис, основы своей веры. Сдавали экзамены преподавателям-священникам, а потом шли на свою первую исповедь. Сейчас это официально совершается при всех католических костелах, а тогда, видимо, учебу с детьми должны были проводить родители, а потом уже дети проходили испытание в храмах на право принять таинство миропомазания и впервые причаститься.

Во дворе костела стоял большой деревянный крест. У католиков есть такая традиция – устанавливать поклонные кресты. Они их ставят на въездах в села, на перепутьях дорог и возле церквей. Такие кресты обычно очень просты в устроении, их сбивают из двух прямых, как мачты, стволов и указывают дату установки. Крест освящается, и верующие прикладываются к нему перед службой и после нее. Со временем, когда крест ветшает, его заменяют и ставят новый.

Вот как-то, играя возле костела, наш старший товарищ Эдичка, ему было лет тринадцать, вдруг предложил:

– Пацаны, а давайте крест этот завалим, он уже в земле подгнил, я проверял. Если мы на него хорошенько попрыгаем, то он завалится. Вот будет хохма, придут завтра эти «женихи» с «невестами» на службу, а их крест валяется.

Эдичка знал, что на следующий день у поляков состоится конфирмация и детей поведут в храмы.

Нас было трое, я не помню, как звали второго мальчика, но он тоже горячо поддержал предложение Эдика. Мы тут же побежали к кресту. Первым разбежался Эдик и ударил по кресту ногами изо всех сил, потом побежал второй мальчик и тоже ударил, а потом наступила моя очередь, и я уже приготовился бежать, но посмотрел на крест и не смог. Я ничего не знал о Христе – совершенно. В школе мне говорили, что Его нет и никогда не было, что все эти разговоры о Нем – только обман и пережитки прошлого, но ударить по кресту почему-то не смог.

И даже больше, мне стало как-то неловко, я потерял всякий интерес к происходящему и, словно отдаляясь от всего, зашел в храм. В нем шли последние приготовления к завтрашнему празднику. Маленькие католики проходили проверку знаний по Закону Божию, а потом расходились по кабинкам на исповедь. Я видел, как мои ровесники становились на коленки и что-то горячо говорили священнику, но не на ухо, как это делается у нас, а через деревянную решетку. Мне все было интересно и непонятно. Это сейчас я знаю, что они делали в тот вечер, а тогда для меня это был «темный лес».

Папа говорил мне, своему некрещеному сыну, что мы православные, а католичество не наша вера. И я твердо знал, что это не наша вера, а мы – православные, хотя что это такое, тоже не знал.

А мои друзья в это время все прыгали и прыгали на крест, били и били его, но крест устоял.

Прошло что-то около месяца с того памятного дня, и мы с Эдиком собрались «пострелять болтами». Это сегодняшним мальчишкам нет нужды делать самодельные бомбы. Заходи в любой магазин и набирай себе полные карманы взрывалок и взрывай, пока не оглохнешь или взрослые по шее не надают. А тогда все приходилось делать самим.

Технология забавы была простой. Брались два одинаковых больших болта и такая же гайка. На один болт накручивалась гайка, и в нее нужно было счищать серу со спичек, а потом сера прессовалась вторым болтом. Порой чуть ли не весь коробок мог уйти, зато уж если жахнет, так жахнет, звук такой, будто граната взорвалась.

Мы с Эдиком стали счищать серу. Смотрю, он все чистит и чистит. «Ты чего, – говорю, – так много кладешь? Разорвать может. Дели на два раза». Эдик в ответ смеется: «Не дрейфь, мы с тобой сейчас весь дом переполошим».

Но случилось то, чего я и боялся. Болт нужно было, размахнувшись, или запустить в кирпичную стену, или ударить об асфальт. До стены было далеко, поэтому он бросил его на дорогу, но то ли рука у него сорвалась, то ли болт заскользил, только рвануло рядом с моим товарищем. Грохот действительно удался на славу, аж уши заложило, но зато и болт разорвало. Один из кусков, по одному ему известной траектории, полетел и ударил Эдика в лицо, прямо под глаз. Мальчик упал и потерял сознание.

Я оттащил его в сторону с проезжей части дороги и побежал к нему домой, звать маму.

Недели три Эдик пролежал в больнице с завязанными глазами, а когда повязку сняли, то стало ясно, что видеть он теперь сможет только одним глазом. Правда, по окончании школы он умудрился поступить в какое-то военное училище.

Второй мальчик, время стерло из моей памяти не только его имя, но и внешность, в этом же году, катаясь на велосипеде, попал под машину. Слава Богу, все обошлось, но мальчик долгое время ходил с костылем. Как сложилась его дальнейшая судьба, я не знаю.

Уже много лет спустя, придя в Церковь, я понял, что страдание моих товарищей стало следствием того бесчинства, что творили мы тогда, накануне дня конфирмации. В те годы, понятное дело, все эти события не увязывались у меня в одну логическую цепочку.

После того как я навсегда уехал из города моего детства, только один раз мне повезло снова попасть на праздник конфирмации. И снова были нарядные дети. Девочки, словно маленькие невесты, и мальчики, вышагивающие в своих костюмчиках, подобно юным кавалерам, в сопровождении суетящихся взрослых, спешили в храмы. Город преобразился и расцвел. Как хорошо, что у нас рождаются дети, как хорошо, когда родители наставляют их в христианской вере, как радостно видеть их спешащими в храмы!

Я никуда не торопился, стоял напротив высокого холма, на котором возвышается готическая громада бенедиктинского собора, и любовался детьми. Все они дружно направлялись к воротам храма и, проходя мимо поклонного креста, прикладывались к нему и крестились по-своему. Того самого креста, что стал в те далекие годы для нас с друзьями подобием разделяющего Рубикона.

Смотрел и думал о себе, уже священнике, и том мальчике двенадцати лет, ничего не знавшем о Кресте Христовом, которому вменилось в праведность только то, что однажды, собираясь разогнаться и ударить по кресту ногой, он почему-то не смог, остановился, да так и «не поднял на него пяту».

Мой приятель Витька

В мою бытность на железной дороге вместе с нами в одной бригаде составителей работал Витька по прозвищу Хохол, хотя корнями он происходил из-под Новгорода Великого. Ростиком небольшой, худенький со светлыми редкими и вечно не стриженными волосами. На работе носил здоровенную кепку и кирзовые сапоги, почему-то сорок четвертого размера. Портрет можно дополнить большой оттопыренной нижней губой, с неизменно чадящей на ней «беломориной».

Я когда поступил к ним в бригаду, то поинтересовался у моего учителя, почему, мол, Хохлом человека прозвали, ведь по виду он совершеннейший москаль. И получил в ответ:

– Не знаю, это еще до меня было.

Оказалось, Витька был незауряднейший врун. Он врал налево и направо, врал там, где и не нужно было бы врать, но такая уж в нем была изюминка.

Особенно он любил знакомиться с вновь поступающими к нам на работу. Часто ему самому давали учеников, специалист он был знающий и исполнительный, больше него на горке, почитай, никто и не проработал.

Так вот и слушаешь, как он с Мишей Боярским познакомился в ресторанчике под Новгородом, и не только познакомился, но и рюмочку с великим артистом на брудершафт опрокинул, как ходил по Балтике на сухогрузе, осваивал вертолет.

Но особенной, любимой, что ли, темой его повествований были самолеты. Здесь уж он фантазировал вовсю, что только ни летало по воздуху, управляемое штурвалом в пьяных руках нашего товарища. Пока я с ним работал, почти все типы самолетов изучил. Поскольку самолетов в мире много, да и текучка у нас на предприятии тоже была немалая, то самолетная тема поднималась в нашем обиходе чуть ли не каждую смену.

В разговорах с ним трудно было отличить, когда он врал, а когда говорил правду, поэтому мы, даже узнавая от него, что в управлении дают зарплату, на всякий случай информацию старались перепроверить, а уже потом и за деньгами бежали.

Рассказывали про него, как они с другом напились и прогуляли рабочую смену, а табельщица их увидела. Им нужно на работе вагоны проверять, а они возле железнодорожного вокзала пьяные пляшут. Поднялся шум и на следующий день Хохла заставили писать объяснительную записку. То, что он в ней написал, навсегда осталось в истории нашей станции, вместе со списками ветеранов труда и кавалеров орденов.

А написал он приблизительно следующее:

«Такого-то числа мы с товарищем Н. спешили на работу. Утром, проходя через лесок, в районе вагонного депо, я неожиданно наступил на гадюку, и та ужалила меня в ногу. Поскольку укус гадюки может быть даже смертелен, я попытался немедленно отсосать яд из раны, но дотянуться ртом до места укуса не смог. Тогда товарищ Н. сделал это за меня. После чего мы решили нейтрализовать змеиный яд, попавший в наши организмы. По этой причине и вернулись в город купить водки для обеззараживания раны и нейтрализации яда. За этим занятием нас и застала табельщица. Прошу руководство станции отметить самоотверженные действия товарища Н. при спасении моей жизни и представить его к награде».

Рассказывали, что, читая эту объяснительную записку, хохотало все руководство нашей станции. Конечно, можно было вытряхнуть Хохла из его кирзух сорок четвертого размера и заставить показать следы от укуса гадюки, но любоваться на его грязные портянки охотников не нашлось. Дело замяли, но, правда, и Н. к награде не представили.

У Витьки не было никакой личной жизни. Жена допускала его к себе только в дни аванса и получки, а так наш товарищ частенько ночевал на работе, подложив под себя телогрейку и устроившись на ящиках с рабочей одеждой. Сперва у нас была старая грязная будка, но потом она сгорела, и нам построили шикарный двухэтажный коттедж с консьержкой при входе, но мы по привычке продолжали называть его «будкой». Так вот, на втором этаже в комнате, выделенной для нужд нашей смены, среди блеска импортного кафеля и коротал ночи наш опальный товарищ.

Никогда не забуду, как однажды он обнюхивал банку с борщом перед обедом. Спрашиваю его:

– Ты чего там вынюхиваешь?

– Сегодня меня теща на работу собирала, не подлила бы чего.

Я понял, что здесь он действительно не шутил. С тещей они искренне ненавидели друг друга.

Помню, как-то, наверно, по осени с Хохлом случился удар. Мы сидели в будке, и он нам бахвалился, как его брали с собой на дело профессиональные карточные шулера, хотя, может, он и не врал, в карты его действительно никто из наших переиграть не мог. Вдруг Витька захрипел, запрокинул голову назад и сполз спиной на сиденье. Мы испугались, я побежал за нашатырем, а ребята вызвали «скорую». Сперва его положили в городскую больницу, а потом он еще с месяц лечился в Москве в нашей железнодорожной клинике.

Я уже не помню, что там с ним было, по-моему, что-то с давлением, но после этого случая наш товарищ заскучал и перестал уже так лихо заскакивать на поручни, руководя движением состава вагонами вперед.

Однажды случился у нас с ним конфликт, и мы тогда здорово поругались. Нас поставили работать на участке вдвоем. А у нас на рабочем месте, еще от предыдущей смены, оставалось с полведра красного вина. Я вообще не пил, а Хохол после больницы сильно «ослабил обороты». Так что стояло оно скорее для мимо проходящих коллег.

Вдруг на пороге будки для обогрева появляется один наш прежний работник. Он уже давно спился, и со станции его выгнали. Бедолага тогда искал опохмелиться и находился в состоянии между жизнью и смертью. Когда он попросил выпить, то я собрался было ему налить, но Хохол вдруг взвился, отнял у меня кружку и вытолкал алкаша из будки.

– Ты чего, – спрашиваю, – с ума сошел? Тебе этого пойла жалко? Ты же видишь, что он помирает.

– Пусть помирает, – отрезал Хохол.

Пьяница сидел, согнувшись на лавочке, и отрешенно смотрел себе под ноги.

– Давай нальем, – попросил я Витьку.

– Отстань, – вновь огрызнулся тот.

Но вскоре последовала команда: «на тепловоз», очередь ехать была Витькина, и мне уже никто не мешал. Разумеется, что я немедленно налил страдальцу, и он, захлебываясь и проливая на себя из кружки, словно от великой жажды, выпил, не отрываясь, все четыреста граммов вина.

Когда Хохол вернулся, то сразу все понял и бросил мне:

– Ну и гад же ты, Алик!

Я вспылил в ответ, мол, человек погибает, а ему плевать.

– Погибает, – передразнил меня Витька. – Нашелся тут добренький, скорая помощь ходячая, всюду вы лезете. А как он живет, ты думал?! Что у него за жизнь?! Знаешь? Все время в поиске этой заразы, а без нее уже никак. Без нее ты уже не человек, ты – дрянь, никому не нужная дрянь. Да лучше умереть, чем так жить! И он должен был сегодня умереть, а ты своей жалостью только продлил его муки. Запомни, если такой человек умирает, то не мешай ему умереть!

В тот день впервые за несколько лет мы поговорили с ним как-то по-человечески, и я узнал Витьку с иной стороны. Спрашивал его, почему он все время выдумывает, мол, даже неудобно за него бывает. Оказалось, что Витька всю жизнь мечтал о небе, но врачи его забраковали, с детства было слабенькое сердечко. От тоски он стал понемногу выпивать. А мечтать не бросил, часто рассказывал другим о самолетах и постепенно сам поверил в то, что рассказывал, а почему бы и нет?

– Почему я не мог ходить на сухогрузе, и разве Миша Боярский не мог бы со мною выпить?

Оказалось, что в московской больнице ему сказали, что если он полностью не завяжет с вином, то следующий удар его или парализует, или же вовсе убьет. Приступы, но не такие сильные, случались с ним и раньше, а теперь он уже обречен.

– Если меня парализует, – говорил Витька, – то кто будет за мной ходить, теща? Да я им и здоровый не нужен. Так что сейчас мечтаю только об одном: чтобы, когда он случится, этот последний удар, со мною никого бы не оказалось рядом. Чтобы меня никто не пожалел и не вызвал бы «скорую».

После нашего с ним разговора Витька сам попросил принести ему крестик. И я принес ему маленький серебряный крест с широкими округлыми концами.

– Посмотри, как он похож на летящую птицу, – говорил мне Витька. – А у ангелов, интересно, какие крылья?

Я продел через ушко креста цепочку и надел ему на шею.

– От меня на память. Если тебе вдруг станет плохо, хватайся за крест и молись, как сможешь. Может, когда придет твое время, Вить, то там, на небесах, и тебя научат летать.

Он смеялся над моими словами, но молитву «Отче наш» выучил и уже не начинал работать, не помолясь про себя.

Когда он умирал, рядом с ним, как он и хотел, никого не оказалось. Его нашли в столовой, в нашей евробудке, уже потерявшим сознание. Вызвали «скорую», но до больницы не довезли. Хоронили Хохла за счет станции.

Когда «скорая» уехала, я вернулся на место, где умирал Витька, и увидел на полу его крестик. Видимо, он, помня мои слова – «хватайся за крест», слишком сильно рванул цепочку и оборвал ее. Этот крестик сейчас лежит у меня в шкатулке. Иногда я беру этот крестик, по форме похожий на летящую бабочку, смотрю на него и вспоминаю моего товарища, который не дожил до сорока.

Где ты, Витька? Может, сейчас где-нибудь там, высоко в небе, разводишь самолеты от опасного сближения, ты же всегда мечтал летать? Если я когда-нибудь сподоблюсь полететь самолетом, дай мне знак, что ты рядом, и я обязательно помашу тебе рукой.

По грибы

Нет, как бы метеорологи нас ни успокаивали, а климат меняется, причем очень быстро и по всей планете. Факт этот установлен и обсуждению не подлежит, и, как говаривал знакомый путеец в мою бытность работы на железной дороге, «здесь ни к одной бабушке не ходи». Привыкаешь к новой реальности: летом грибов нет, как отрезало, а гуляя по лесу чуть ли не в середине октября, я набрал две полные корзины боровиков.

Правда, денек выдался дождливый. Кроме меня да бабушки Раи, что взялась проводить меня до заветного грибного местечка, в лесу никого. Конечно, в дождь логичнее оставаться дома, но еще неделю назад, запланировав в этот день отправиться в лес, все боялся, как бы не сорвалось мое мероприятие. Потому на нудный мелкий дождик, зарядивший еще с вечера, я и внимания не обращал.

Еще мне нужно было побыть одному и в тишине обдумать одно очень важное в моей жизни предстоящее событие: я должен был во второй раз стать дедом, этот факт меня радовал и одновременно волновал. Ладно, если бы мы ждали внука, но нет, снова девочка. Только внучка у меня уже есть, и этот маленький человечек по имени Елизавета – для меня самое дорогое существо на свете.

Все в моей жизни имеет единичное измерение: у меня есть мама и отец, и никогда, слава Богу, не было ни мачехи, ни отчима. Жена – тоже одна, и, кроме нее, по большому счету я больше никого не любил. Наша дочь у нас единственная, и внучка до недавнего времени была единственная, и вдруг в нарушение устоявшейся традиции должна появиться вторая малышка.

Если бы это был мальчик, я и встречал бы его как единственного и моя любовь к нему была бы особой, ведь внуков у меня больше нет. А как будет сейчас? Как стану делить любовь? Что же, я должен перенаправить часть моих дедовских чувств с Лизаветы на маленькую Полинку? Или как это бывает?

Попробовал осторожненько обсудить эту тему с матушкой, а она смеется: «Угомонись, дед, любовь не делится, она способна только умножаться».

– Дошли, батюшка, вот оно, это место. Побегай здесь по краешкам, а я назад. Дорогу-то запомнил, не заблудишься? Вот и славно, погуляй пока, а я печку натоплю, супчик тебе приготовлю.

В деревне дом бабушки Раи крайний, стоит перед самым лесом. Это удобно, обычно я бросаю у нее велосипед и пешком иду в лес. В то дождливое осеннее утро она заставила меня переодеться в подменку:

– В хату вернешься, а одежа твоя вот она, сухонькая дожидается.

Часа через три я возвращался назад, груженный под самую завязку белыми грибами, вымокший и бесконечно счастливый. Мои тревожные мысли отошли на второй план, может, матушка и права, действительно, время покажет.

Пока переодевался в сухое, бабушка Рая достала из печи горшок с пахучим борщом и сковородку сосисок, поднявшихся на свином сале. В русской печи даже сосиски превращаются в царское блюдо, хотя, может, мне это так после прогулки по свежему воздуху показалось.

– Давай, давай, присаживайся. Это вот тебе, чтобы не заболел, а этим закусывай. – Бабушка сидит и смотрит, как я ем. – С утра ты сегодня какой-то смурной ходил, случилось что?

– Нет, теть Рай, все в порядке. Просто тема меня сейчас одна занимает… – И я поделился с ней своими мыслями.

– Вишь ты как, – удивляется моя собеседница. – Да, тут подумаешь. Нас с моим Ваней-покойничком одним сыночком Господь благословил, а вот у нашей мамки нас было пятеро. Война началась, а мы мал мала меньше. Мне в сорок первом исполнилось три года, а Витька, наш самый младший, родился именно двадцать второго июня, в день начала войны. Рожает она дитя, кладут его к ней на грудь – и в этот момент рядом с роддомом завыла сирена.

Перед войной мы жили под Москвой в Дмитровском районе. Папа работал директором школы, а мама оставалась дома с детьми. Отцу дали бронь, но когда немец стал подходить к Москве, он ушел добровольцем. Мы успели получить от него всего одно письмо, долго оно у нас хранилось и в конце концов затерялось. Но мы его так часто читали, что успели заучить наизусть.

Папа писал: «Аннушка, прошу тебя, бери детей и уходи. Немцы мирных жителей специально не убивают, но за войсками, как раз в сторону нашего района, идет финский карательный отряд. Те не щадят никого, топят детей в колодцах. Аннушка, назад меня не ждите, это письмо наверняка последнее. В такой мясорубке выжить просто невозможно. Прощай и береги детей».

Мамка оставила нас со старшей сестрой, а сама с тремя мальчиками отправилась сюда, здесь в этом доме жила бабушка Нина, папина мама. Мне было три годика, а Татьяна старше меня на шесть лет. Немцев остановили за тридцать километров от нашей деревни, и мы продолжали еще три месяца жить вдвоем, пока мама не вернулась и не увезла нас с собой. Все три месяца мы ходили побираться по соседям, те знали, что папка наш, бывший директор школы, пропал без вести, жалели нас и все это время подкармливали.

Может, и зря мы уехали из Дмитровского района, все-таки у нас был свой большой дом, отца уважали, и нам, его детям, было бы там полегче, чем здесь. Уже лет через двадцать после войны мамка говорила: «Там, в Дмитровском районе, я была Анна Ефимовна, а здесь – только Нюшка Ячина. Там бы я вас выучила, а здесь вам самим пришлось в люди выбиваться».

Эвакуируясь, все нажитое пришлось побросать. Батюшка, какие же мы были бедные. У нас, детей, до конца войны под верхней одежкой даже трусиков не было. Это уже после войны бельишко кое-какое стало появляться. И помню, отвернешь на трусах резинку, а там вши сидят. Как они туда забирались?

Мамка одежду постирает, а стирали щелоком, и мылись мы тогда золою, мыло было на вес золота. Потом берет утюг – на углях. Верхнюю крышку утюга открывает и внутрь, словно в коробочку, кладет горячие угли и гладит. Вот только огнем от вшей и можно было избавиться. Мамка гладит, а они лопаются и трещат. Зато не было крыс. После смерти Сталина вши исчезли, но появились крысы.

Бабушка с дедушкой отдали нам свой домик, а сами переселились в другую деревню, и жили от нас отдельно.

Папиных братьев на фронт призвали, а у каждого семья, да ребятишек пять-шесть – самое малое. И почитай, никто домой не вернулся. Только в нашей деревне погибло двадцать девять человек, и все кормильцы. Вон, мне знакомая бабушка-армянка рассказывала. У них там с умом мужиков в армию брали. Обязательно одного из братьев дома оставляли. Напишут, что глухой или хромой, вот он потом детей своих погибших братьев и растил.

– А государство что-нибудь за отца давало?

– Назначили пенсию в пятьсот рублей. Правда, делили ее пополам между бабушкой и нами. Буханка хлеба стоила ровно половину нашей пенсии. Вот и представь, как мы жили. Бабушка в колхоз не вступала, и советскую власть если как и называла, так только одним словом, – Раиса перекрестилась, – прости меня, Господи, «черти». Потому усадьбу ей и обрезали под самые окошки. Так что по первости кормились мы только лесом.

Николай, наш старший брат, даст каждому из нас по кружке, сам возьмет огромную бельевую корзину, и все мы идем в лес. Правда, и ягод тогда было куда больше. Вот и набираем, пока корзинку не наполним, сами ягод не едим. Только попробуй, Коля увидит, наподдаст. Корзину наберем, потом еще каждый в свою кружку с верхом. Брат работу примет, достанет полбуханки хлеба и делит ее на пять частей, заработали. Тогда уже радуешься хлебу и вволю заедаешь его ягодами.

В ночь Николай уезжал в Москву. Ягоды продаст, а домой возвращается с хлебом, мыла привезет. Так и жили.

Однажды мы пошли в лес вдвоем с сестрой, собирали ягоды, и все время, пока мы сидели на корточках среди черничных кустов, немного поодаль от нас рыскала огромная серая собака, но близко не подходила. Потом только, уже дома вечером, мамка нам сказала, что эта собака вовсе не собака, а волчица. Значит, где-то рядом находилось волчье логово, и хорошо, что мы не вышли на ее волчат. До сих пор помню, как у меня от страха задрожали руки.

Мама постоянно что-то делала по дому, шила какую-то одежонку или чаще перешивала для нас из всего, что могла достать. Еще нужно было раздобыть еды, хоть немного, чувство голода – основное чувство моего детства.

Чтобы мы хотя бы ненадолго забывали о еде, она устраивала нам спектакли. Это было наше самое любимое развлечение. Зимними вечерами мы усаживались на печке и зажигали лампу. Свет падал на стенку, и мамка начинала рассказывать сказку. И не только рассказывать, но еще и показывать нам забавные теневые картинки. Она умела так складывать руки, что на стенке тут же появлялись киски и собачки, орлы, совы, волки, лоси. Мы слушали сказку затаив дыхание, сопереживая ее героям, и радостно хлопали в ладошки, когда видели, как сказочный герой, а вернее, его тень побеждала злого Змея Горыныча, жадного купчину или Бабу-ягу.

Даже разутыми и голодными мы оставались детьми и очень любили играть. Помню, как мы делали «секреты»: выкапывали ямку, в нее нужно было положить что-то очень красивое, может, цветочек какой, и накрыть его стеклышком. Найти в те годы кусочек стекла считалось большой удачей. А уж если это было цветное стекло, так тем более, ведь через него можно было смотреть на солнце.

Еще мне очень хотелось иметь свою куклу. И первая кукла у меня появилась, когда мы вступили в колхоз. Коля, он тогда учился в шестом классе, стал работать трактористом. Ему на зиму выдали ватник и стеганые ватные штаны. Мы с подружкой тихонько добрались до этих штанов, они хранились на чердаке, и превратили их в шорты. А из ваты и тряпочек пошили себе куклы. Только играть приходилось тайком, но все равно нам за них досталось.

Помню, мамка меня сперва отлупила, а потом обняла и заплакала. Целует и плачет, целует и плачет. Она всех нас очень любила, но никого не выделяла, чтобы не обижать остальных, правда, нас, меньших, всякий раз старалась приласкать или прижать к себе.

С огромным трудом каждому купили свои валеночки, всем черные, а Коле – беленькие. Как он их берег! В хату придет, валеночки снимет, почистит и на печку сушиться поставит. А бывало, сушил и в самой печи, клал сверху на дрова и оставлял. Однажды мамка не проверила и затопила печку с Колиными валеночками, те и сгорели. Уж как крепился Коля, он же из нас самый старший, мы его за отца почитали. И потом не сдержался-таки и заплакал в голос, так ему валеночки было жалко, и его мамка тоже обнимала и целовала, словно маленького. И никто не смеялся, все понимали – остаться зимой без валенок, особенно Коле, для всех нас беда.

В детстве я была очень любознательная. Меня интересовало все, что происходит вокруг, как растет травка и куда бежит муравей, почему соловей поет только в мае, а потом умолкает? Когда мама уходила на работу, главным по дому оставался брат Николай. Однажды я в чем-то провинилась и, спасаясь от наказания, пряталась в картофельных грядах, наблюдая за маленькими букашками. Я лежала среди ботвы, совершенно забыв обо всем на свете. До сих пор помню, как мне тогда было хорошо.

Долгое время мы с младшими братьями оставались некрещеными. И однажды летом, это уже после войны, наши соседи привезли батюшку. Скорее всего, он служил в городе, там в сорок четвертом храм открыли. Мамка с соседкой тетей Валей, тоже солдатской вдовой, быстро наполнили корыто водой, и священник принялся нас крестить, а мой средний брат Витя почему-то отказался раздеваться и убежал. Он у нас вообще был такой стеснительный. Мамка устроила его на лето подпаском, пасти деревенский скот. По договору пастух должен был кормить мальчика обедом, а Витька стеснялся и отказывался, уверяя, что мамка его сама дома кормит. Когда пастух садился перекусить и звал к себе подпаска, тот отворачивался, чтобы не смотреть на еду, и ел только вечером, после того, как пригоняли стадо.

В церковь мы не ходили, но церковные праздники знали и очень любили. Помню Рождество Христово. Морозец, дым над избами столбиками стоит, и над всем селом запах печеного хлеба. Праздновать тогда разрешали Новый год, Рождество не позволяли, а как народ отучишь? Мамка раскатает тесто, потом получившийся блинок сунет в печку, и через несколько секунд он уже большая горячая лепешка, с молоком ох как вкусно!

На Рождество собираемся у деда с бабушкой. У них детей – десять человек, вот все внуки, кто еще мал и не перебрался в город, идут к ним в гости. А внуков-то человек, почитай, под шестьдесят. И мы собираемся идти, а мамка дает нам подарочек – коробок спичек. Идем, предвкушая, как поедим сейчас творожку и маслица с теплыми лепешками. Хорошо, на душе сладостно.

Перед войной, пока храм не закрыли, все ходили на службу, а потом в нем устроили колхозную лесопилку.

Так и собирались, в Перново к тете Кате – на Петра и Павла, в Старово к дяде Ване – на Смоленскую, а к нам на ноябрьскую Казанскую приходили только бабушка с дедом, очень уж мы были бедные, всех нам было не угостить. А старших мы ждали, знали, что они сейчас гостинчик принесут, и все гадали, может, даже вкусненького сальца достанется.

И вот видим, идут! Дедушка с бабушкой, идут, родненькие! Полушубочки на них такие черненькие, по коленочку, а на плечах по палке, а на палках узелки. Подарки несут, подарки! Слава тебе, Господи, идут!

Бабушка Рая убирает посуду, и я высыпаю прямо на стол содержимое обеих корзин. Бабушка перебирает грибы и все не нахвалится:

– Ах, грибочки какие, загляденье. Вот просто брал бы сырьем и ел, такие они хорошие.

Я смеюсь, а она:

– Ой, батюшка, припрет, не только грибочки, а кору жевать станешь. Сразу же после войны очень уж нам досталось. От голода деревнями вымирали. По весне еда заканчивалась, и мы ходили на колхозные поля копать картошку. Осенью после уборки копать не разрешали, а весной – пожалуйста. Наберешь мороженой картохи, домой принесешь, мамка ее всю растолчет и промывает через сито. Потом высушит, и вот тебе крахмал, правда, черного цвета. Ничего, ели, куда деваться.

В тот год зима выдалась теплой, а это для мороженой картохи очень плохо. В теплой земле под снегом она выпревает, в ней заводятся черви и съедают крахмал начисто. Но мы все равно такую картошку собирали, а мамка нашу добычу сушила на крыше. Это чтобы мы не видели расползающихся червей, а что после них оставалось, доставалось нам.

Приблизительно тогда же стали доходить слухи о случаях людоедства. Сейчас о таком страшно и говорить, а тогда даже и шутили. Как-то сидим вокруг мамки, а она смехом так предлагает: «А что, давайте и мы нашего Васятку съедим?» Все поняли, что это шутка, и рассмеялись, но Васенька, наш самый маленький, принял ее слова всерьез. Он встает перед нами и начинает убеждать: «Куда меня такого есть? Я ведь еще маленький, давайте я хоть немного подрасту, тогда и мяса с меня больше будет. Лучше Витьку съедим, он вон какой толстый». До сих пор помню, как после его слов у меня похолодело внутри и как горько заплакала мама.

Однажды маму на работе ударило по голове, и она попала в больницу. И я тогда подумала, вот и хорошо бы нам сиротами стать – отправили бы нас в детдом, там еду дают. Только в больнице лежать мамка не стала и в тот же день с перевязанной головой вернулась домой, как же ей детей-то одних оставить?

Как сейчас перед глазами стоит Пасха 1947 года. В доме нет ничего съестного, ну вообще ничего. Сорок шестой сам по себе голодный, неурожай, а еще и картошка не уродилась. В доме ни крошки, мы с меньшим братом уже пухнуть начали. Все у мамки хлеба просим, а она так руки развела и говорит, не кричит на нас, а говорит: «Нету у меня ничего, нате, ешьте меня саму».

Спряталась от нас в подклеть, а нам страшно, мамки нет. Где ты, мамка?! Ищем и плачем уже в голос. Тут средний брат ее в подклети увидел и кричит нам: «Вон, вон она! Не бойтесь, нашлась ваша мамка».

Сколько радости было, мамочка нашлась. Так хоть и голодные, но радостные спать легли. А утром на Пасху выходит мамка из дому, а на крыльце целый узел еды. Она нас будить. Так-то обычно старалась, чтобы мы подольше поспали, чтобы есть не просили, а тут счастливая такая: «Вставайте, детки!»

Узел развязали, а там куски хлеба, такие, что недоеденные со стола остаются, и даже пирога кусок. Главное, много так. Потом мы догадались, что это соседка наша, тетя Валя, с нами поделилась. Они побираться ходили, а мы нет. Мамка гордая была, не могла просить. Да и у кого побирать, говорила, у всех детей, самое малое, человек по пять, а мужиков никого. А тетя Валя, вишь, пожалела нас, поделилась.

Мы сейчас вона как Пасху встречаем, праздник праздников, и на столе чего только нет. За стол садишься, кусок кулича берешь, так он прямо во рту тает. Только как бы он ни таял, а ведь вкуснее как с теми объедками никогда я больше Пасху не встречала.

Потом повела руками по белым грибочкам:

– Какая красота, батюшка, пахнут-то как, а? Вот она, милость Божия. Знаешь что, поставлю сейчас твои грибочки в печку, а сама в лес побегу. Ну и что, что дождь, это все пустяки. Ты мне своими грибами нутро зажег, страсть до чего самой пособирать захотелось.

С того дня прошло чуть больше двух месяцев, и на свет появилась наша маленькая смешная курносая кукла Полинка. Большую часть времени она спала, а когда просыпалась, щурила глазки, смешно причмокивала ротиком и кряхтела.

Приезжаю знакомиться, а тут моя любимица «лиса Алиса» хватает деда за руку и тащит в детскую комнату, вываливает на середину кучу новых игрушек, давай, мол, играть. Весь вечер мы провели с Лизаветой, танцевали под чудо-пианино, дитя скакало на огромном резиновом шаре и, точно на батуте, с хохотом улетало под потолок. Вдобавок ко всему мы пошли гулять и досыта повалялись в снегу, а вернувшись домой, уплетали любимые макароны по-флотски.

Периодически между всеми этими делами я находил минутку и подходил к маленькой, брал ее на руки, целовал в лобик и говорил себе: «Эй, чувства, где вы? Давайте немедленно просыпайтесь, как в ту первую нашу встречу в роддоме со старшей Лизаветой».

В ответ чувства на мгновение просыпались, таращились в мою сторону сонным глазом и тут же немедленно засыпали вновь. Даже спустя месяц, когда я крестил малышку, она все так же оставалась для меня забавной живой игрушкой, которую я обязательно когда-то буду любить – когда-то, но не сейчас.

После крещения, две недели спустя, мы с матушкой опять ехали в Москву. Педиатр велел нашей маленькой подрезать уздечку под язычком, мол, она у нее от рождения коротковата. Операция плевая, делается амбулаторно в детской стоматологии, но записываться на прием пришлось аж за две недели. Мы и ехали, чтобы бабушка последила за Лизаветой, а мама с младшей попали на прием к врачу.

Матушка подбила меня ехать на машине, хотя, сказать честно, не люблю я ездить в Москву на автомобиле, а уж в саму столицу соваться – это ни-ни, боязно. Хотя один знакомый дачник-москвич, всю жизнь проработавший водителем, как-то мне сказал:

– Нет, ты знаешь, в Москве машину водить легче, чем у вас в поселке, здесь народ хоть какие-то правила соблюдает.

И тем не менее…

В час, когда все занимали исходные позиции: бабушка – в квартире с Лизаветой, я – в машине, собираясь возвращаться домой, вдруг вижу, дочь отчаянно машет руками:

– Папа, беда, у меня сел аккумулятор, не могу завестись. А через час мы уже должны быть в клинике.

– Если хочешь, бери мою машину.

– Нет, я уже отвыкла от механической коробки. Папочка, выручай, на тебя одна надежда.

Что было делать? Конечно, я мужественно кивнул головой в знак согласия, хотя в душе стал готовиться к худшему. И мы рванули. Мамочка, вооружившись «Яндекс-пробками», прокладывала маршрут, я нервно сжимал руль, а малышка мужественно спала.

В стоматологическую клинику мы приехали точно за две минуты до назначенного срока. В разных местах небольшой комнаты ожидания ныли трусливые дети, а моя Полинка продолжала безмятежно дремать. Наконец, нас вызывают в кабинет, и я вспоминаю, зачем мы приехали и что сейчас моему крошечному человечку станут делать больно, а она проснется и будет горько плакать. Чем я мог ей помочь? Только молиться.

К реальности меня вернул голос дочери:

– Папа, мы готовы, можно ехать.

Открываю глаза и вижу… спящую Полинку, и это на фоне продолжающегося хныканья мальчика лет девяти и уговаривающих его мамы и доктора. Ай да Пелагия, ай да молодец, нет, какой бесстрашный и терпеливый ребенок. Ему лезут в рот и делают операцию, а он продолжает спать!

В обратный путь по столице я пустился уже как заправский москвич. А вечером, по дороге домой, все возвращался и возвращался к пережитому:

– Нет, ну как здорово все получилось, рискнул сунуться за рулем в страшную Москву и выручил ребят, иначе бы очередь сгорела и записывайся по новой. Но главное, я вдруг почувствовал, как дорог мне стал этот маленький человечек, ведь теперь у нас с ним есть общая история, в которой есть место и преодоленному страху, и сопереживанию на грани слез. Может, именно поэтому матери одинаково дороги все ее дети, которых в страданиях она вынашивает и рожает. Кстати, в русском языке раньше не было слова «любить», вместо него говорили: «жалеть». Мой недоуменный вопрос разрешился сам собой, мне больше нет нужды ломать голову как делить свои чувства между двумя внучками. На самом деле, любовь способна умножаться.

Время поста, церковный корабль берет курс на Пасху, мы живем ожиданием великого события. Для меня этот день – праздник вдвойне, дети планируют приехать причаститься на ночную службу и обещают привезти обеих внучек, Лизавету и, конечно же, Пелагию. Для Лизаветы ночные службы дело привычное, это уже ее вторая Пасха, а для Поленьки – только первая.

Я уже начал было ломать голову и думать, как там у них сложится, но матушка сказала: «Не волнуйся, все будет просто замечательно». И я ей верю, вы только приезжайте, бесценная моя Лизавета и ты, Пелагия, самый мой любимый человек.

Про Адама

Первая суббота Великого поста, вечер. Исповедников тьма-тьмущая. Так у нас принято. Большинство держит пост только первую и последнюю недели, ну и, понятное дело, хочется вознаградить себя за длительное недельное воздержание воскресным причастием.

Исповедь заканчивается, уже совсем поздно, и это деревенский храм, а что творится в городских? Думаю: «Ну вот, и слава Богу. Сейчас в трапезную, попью кофейку, и домой. Еще столько дел, и правило читать, и к проповеди готовиться».

Вдруг замечаю, как из-за колонны мне навстречу несмело выступает женщина. Видно, что человек она нецерковный, наши так не одеваются. Возрастом где-то моих лет, еще не старая, но заметно, что дело уже идет к закату. Для священника такой возраст – возраст расцвета, седина – свидетельство если уж не о духовном, то о житейском опыте. А вот для женщины такой возраст – повод говорить о стремительно приближающейся старости.

Она подходит, суетливо теребя в руках носовой платок. Руки выдают ее внутреннее состояние, и это состояние отчаяния.

– Батюшка, я хотела подойти к вам вчера вечером, но не решилась. Простите меня, но я не знаю, зачем пришла. Вернее, конечно, знаю, но зачем пришла к вам, этого не понимаю. – Она было задумалась и замолчала, но потом спросила с поспешностью: – Вам нужно называть мои грехи? Да? Вы ждете от меня грехов?

– Нет, мне не нужны ваши грехи. Я жду вашего покаяния, но вижу, что вы еще не готовы. – И как может быть готов к покаянию человек, первый раз пришедший в церковь? – Что с вами, почему вы так волнуетесь?

– Батюшка, меня предали, предал самый близкий человек, мой муж. Мы всегда были вместе, и в годы радости, и в годы отчаяния, когда наш гарнизон прекратил существовать и мы оказались в лесу, отрезанными от всего остального мира. А ведь надо было как-то выживать, кормить и учить двоих детей. Мы тогда жили вчетвером в маленькой однокомнатной квартирке. Это было невыносимо, отключено электричество, нет тепла, ничего нет. Даже чайник не на чем было разогреть. В эти дни, может, от отчаяния, не знаю, но я обнаружила в себе дар – прясть пряжу и вязать исключительные по красоте вещи. Появились первые заказы и первые заработки. Муж, видя мои успехи, воспрял духом и тоже стал участвовать в семейном деле.

Поднялись, вырастили детей, построили дом. Дети разъехались, у каждого своя судьба, дочь уехала в Израиль, сын – в Петербурге. Думала, что будем доживать век вдвоем, и вдруг он мне объявляет, что у него уже готов вызов в Израиль и что меня он с собою брать не собирается. Все имущество на нем, он его распродает, а меня оставляет на улице.

Батюшка, я только понять хочу, как можно вот так поступать? Даже если ты уходишь к другой, то зачем же человека, с которым прожил жизнь, превращать в бомжа и обрекать на медленное умирание, ведь даже бродячих собак и тех из жалости усыпляют?

Когда человек тебе исповедуется, то о грехах его быстро забываешь, и не помнятся они тебе, и на душе ничего не остается. А вот когда приходит человек не с исповедью, а с такой бедой, то ложится она на твои плечи и самого пригибает к земле. Вроде чужое горе, чужая беда, чужая проблема, а плачешь о человеке. И становится он, еще пять минут назад сторонний тебе, близким, а его страдания – твоими страданиями.

Но для священника сопереживать не главное, главное – помочь. Научить молиться, постараться вложить в сердце человека надежду, утешить и убедить не отчаиваться. Для этой женщины, как и для ее мужа, наступил момент истины. Адам ее предал, но как она поступит в таких обстоятельствах, сможет ли остаться человеком и подняться на высоту? А что в ее случае есть высота? Не поддаваться отчаянию, не проклинать и простить?

Две судьбы, так и не слившиеся воедино. Ева пришла в храм, а раз пришла и стала молиться, то, опыт мне подсказывает, не пропадет человек. Бог поможет устоять и не упасть. А постаревший Адам – вроде и на коне, и с деньгами, свободный жених – мчит в другую страну в надежде на счастливую старость. Бедный Адам, где скроешься ты от Господа? В палестинских песках? В русских лесах было бы поваднее.

У каждого свой путь на небеса, сколько людей, столько и путей. А суд наступает еще здесь, на земле.

Давным-давно служил я в будний день литургию, после которой должен был идти на требы. Не помню, что уж и кому обещал, но то, что ждали меня к двенадцати тридцати, я на всю жизнь запомнил. И вот закончил службу, потребил Дары, разоблачаюсь. В голове только одна мысль, как успеть к людям к точно назначенному сроку – дело в том, что по натуре я человек обязательный и не терплю опаздывать. «Так, каким временем я располагаю? Где мои часы? И алтарник ушел, спросить не у кого. Да хорошо бы еще в трапезную забежать, чего-нибудь перекусить».

Как по-разному относятся люди к приглашенному в их дом священнику! Для кого-то это целое событие, хозяева готовятся, наводят в доме порядок, накрывают на стол и даже за бутылочкой сбегают. А кто-то смотрит на тебя, словно на сантехника. Пришел дядя Вася, подвели его к унитазу, поколдуй, дядя Вася, что-то там не проходит. Так и тебе: посмотри, батюшка, загадили мы здесь все вокруг, совсем жизни не стало, ты поколдуй, а мы пока своими делами займемся. Ни о каком столе никто и не заикается, какой может быть стол для сантехника? Понятно, что не в столе дело, порой такие хозяева гостеприимные попадутся, что и не знаешь, как уйти. «Батюшка, покушайте, специально для вас готовили!» А если это твой третий обед за день? И отказаться невозможно – людей обидишь. Не каждый же день к ним домой священник наведывается. «Батюшка, а добавочки? Неужели не понравилось?» – В лице хозяйки катастрофа. «Понравилось, понравилось, но от добавочки уж избавьте, родненькие, Христа ради».

Как-то в самом начале Петрова поста освящал квартиру. Хозяйка – женщина от церкви далекая, потому и приготовилась угощать батюшку курочкой. Ничего так себе курочка, на вид аппетитная. «Батюшка, уж не побрезгуйте, специально для вас старалась. Сперва думала импортную взять, но потом решила, что наша повкуснее будет. Все утро бегала, выбирала, уж покушайте».

И что бы вы стали делать на моем месте? С одной стороны, конечно, пост, а с другой – хозяйка, что целый день ломает голову, чем бы тебя угостить. А ты начнешь: «Нет-нет, курочку вашу, матушка, ешьте сами, мы постимся» – и убьешь человека отказом. Ладно, ведь по душевной простоте предлагает. Ем, действительно вкусная, хотя на душе кошки скребут. Хозяйка смотрит на меня с облегчением: «А мне говорили, что напрасно я курицу готовлю, ведь пост, батюшка ее есть не станет. Правильно-правильно, батюшка, постных дней еще много будет, а пока никто не видит, можно и нарушить».

Но чаще всего, приглашая священника домой, никто особенно не готовится, просто и в голову такое не приходит, хотя как ни крути, а приход в дом священника – дело необычное.

Так вот, разоблачаюсь, гадаю: кушать в трапезной или там придется за стол садиться?

– Батюшка! – Слышу голос кого-то из певчих. Оборачиваюсь, в алтарь просунулась девичья головка. – Вас здесь мужчина какой-то спрашивает. Вы не могли бы выйти?

Продолжая раскручивать длинные тесемки на рукавах подризника, выхожу на левый клирос. В голове мысль: «Все-таки кто мне скажет, который час?»

На клиросе уже никого из певчих, только один незнакомый мне мужчина. Одет по-летнему в рубашку с короткими рукавами. Смотрю на него, он – на меня. Потом, все так же молча, он достает из-за спины здоровенный нож, с лезвием сантиметров в сорок. Я все потом голову ломал, где можно было прятать такой меч. Мелькнула мысль: «Как хорошо, что я причастился!»

Но вместо того чтобы с размаху всадить нож в меня, он приставил острие к своему животу.

– Все, не могу я так больше! Или ты найдешь для меня слово, или я зарежусь.

Вижу, что мужчина слегка подшофе, но именно в таком состоянии и делаются все самые большие глупости.

Восстанавливаю порядок своих мыслей. Сперва я подумал, что он меня зарежет, потом – что зарежет себя и этим все равно нарушит мои ближайшие планы. Телефонов еще не было, предупредить людей я не смогу. А когда бедолага выдвинул ультиматум, я понял, что без разговора нам не обойтись. И как долго он будет продолжаться, никто не знает. «Так, сколько у меня времени, скажет мне в конце концов хоть кто-нибудь, который час?!» И в этот момент я замечаю часы на его правой руке, той самой, в которой он держит нож.

– Нет уж, ты погоди резаться, сперва скажи мне, сколько сейчас времени? – ответил я ультиматумом на ультиматум.

Потенциальный самоубийца готов был услышать все, что угодно, но только не это. Человек растерялся, стал было смотреть на часы и отвел от себя нож. Потом словно очнулся, бросил его на пол, сел на скамейку и заплакал. Я откинул ногой нож подальше и сел рядом.

– Я был женат, у меня двое детей. С женой иногда ругались, но не так, чтобы часто, и все больше по пустякам. Отношения-то были хорошие. Дети подрастали, одному уже исполнилось десять лет, второму восемь. И что со мной случилось? Зачем мне понадобилась другая, почему повелся? Наверное, потому, что была она напориста и умела добиваться своего. Жена узнала, начались скандалы. Стали они обе меня, словно канат, друг у дружки каждая в свою сторону перетягивать. Но потом жена, видать, устала и потребовала: или – или. А я гордый, как же, вон как из-за меня бабы бьются. Ну-ну, посмотрим, как вы тут одни справитесь. Дверью хлопнул и ушел к той, другой, а у нее тоже двое, и тоже мальчишки, почитай тех же лет.

Растил чужих детей, хотя душа к ним и не лежала, а к своим не ходил. Алименты платил, пускай не полностью, но кое-что им все равно перепадало. А как мои родные сыновья выросли, так вторая жена мне вообще запретила с ними встречаться. Я не стал спорить, не люблю скандалов. А потом вторая моя умерла, и ее сыновья, которых я, собственно говоря, и вырастил, от меня отказались:

«Нам ты никто. Матери ты был мужем, но матери нет, а мы тебя в нашем доме видеть не хотим». Короче, выгнали они меня, я старый человек, куда мне против них. Что было делать? Попробовал было назад, в первую семью, а мои родные сыновья меня даже на порог не пустили. «Иди, папка, откуда пришел, знать мы тебя не желаем». Вот так и получилось, что вырастил четверых детей, а старость встречаю на улице и без всякой надежды.

Грустная история, видать, человек-то он неплохой. Мы его трудником в мужской монастырь пристроили, там, в монастыре, у него будет достаточно времени, чтобы понять, почему все четверо мальчиков так и не признали его за отца.

Жизнь – штука вообще непредсказуемая. Помню, подходит ко мне молодая красивая женщина и просит:

– У меня завтра суд, пожалуйста, помолитесь обо мне.

От нее отказался самый близкий ей человек, и именно в тот момент, когда она, выручая его, сама, по собственной инициативе, взяла на себя его вину.

Мы поговорили, и вот она уже уходит, а меня почему-то волнует вопрос:

– Ответь мне, повторись бы сейчас ситуация, в которой ты взяла вину на себя, уже с твоим сегодняшним опытом, как бы ты поступила?

– Батюшка, наверное, так же, по-другому я все равно не смогла бы.

О, безумный Адам, променять такую женщину и такое сердце на какие-то там деньги. Мир сошел с ума, Адаме, и ты вместе с ним.

И еще много можно было бы припомнить таких историй о слабости Адама и благородстве Евы. Но есть одна, за которую мне, как потомку первого Адама, не стыдно.

В свое время с нами на «железке» работал машинист Володя. Он возил тяжелые составы и уезжал на далекие расстояния, а потом вдруг перевелся на маневровую работу. Пересев на тепловоз, он потерял в зарплате, но не роптал и работал в смену. Потом его перевели на наш участок. А у нас после ночной смены, перед тем как разойтись на заслуженные выходные, ребята, как правило, «соображали на посошок». Володя же никогда с коллективом не оставался и всегда убегал домой. И всякий раз, когда сменой собирались ехать в Москву на футбольный матч или куда-нибудь на концерт, он благодарил, но отказывался.

Ребята его даже поначалу немного опасались, подозрительно, слишком уж он правильный. Мало ли что. А потом узнали, что Володя потерял единственную дочь, девочку двенадцати лет. У них с женой все никак с детьми не получалось, а когда уже никто и не надеялся, родилась девочка. И счастью их не было конца. Но однажды ребенок вместе с другими детьми пошел купаться на карьеры и утонул. После похорон жена как села на диван, так больше с него и не встала – ноги отнялись. Тогда Володя и перешел на менее оплачиваемую работу и попал к нам на участок. Когда уходил на работу, к жене приходила сиделка, а в остальное время сам был рядом. Они жили в своем доме, так он и огород сажал, и банки закатывал.

Не ушел от больной жены и не запил. Он был настолько прост, что даже не завел себе любовницу. Как жил человек, что думал? Не знаю. Так и ухаживал за ней лет пятнадцать до самой ее кончины. А как жена умерла, пришел в церковь. На службе станет у стеночки, чтобы никому не мешать, и стоит. Вряд ли он что-то понимал в богослужении, но на службы ходил исправно. Через несколько месяцев покаялся, а потом и причастился, первый раз в жизни. Удивительное дело, вот была у человека семья, дорогие сердцу жена и дочь. И никого не осталось, всех Бог прибрал, зачем жил, куда шел? Ему бы на Бога возроптать, а он к Нему же сам и пришел.

Володя больше не женился, жил один, продолжая работать машинистом, но пережил покойную супругу не намного. Ничем особенно не болел, просто однажды вечером лег спать, а утром не проснулся. Тихая жизнь и незаметная смерть, таких, наверное, тысячи. Но не выходит он у меня из головы.

В свое время, помню, читали мы в школе историю про Ромео и Джульетту. Печальная повесть о беспримерной любви. Я тогда все никак понять не мог, почему автор не оставил своих молодых, да еще так страстно влюбленных героев пожить на этом свете? Пускай бы они нарожали кучу детей и дожили бы до старости. А сейчас понимаю, что такая любовь, как у них, бесплодна и изначально обречена. Страстное чувство проходит быстро, и наступает ревность, часто переходящая во взаимную ненависть.

И еще, нам, жаждущим вечной любви, будет неинтересен образ Джульетты, почтенной матери большого семейства, закручивающей банки с огурцами или шинкующей на засолку итальянскую капусту. Нам подавай неистовую любовь, как страсть, до гроба, вот Шекспир, не превращая жизнь своих героев в бесконечную бытовую тягомотину, сразу же их и умертвил. Быт убивает любовь, видимо, это аксиома, и преодолеть ее не хватило фантазии даже у гения.

А вот Володину жизнь никто так и не воспел, Шекспира не нашлось, да и чего в ней воспевать, никакой страсти, одни слезы. А ведь если вдуматься, его жизнь – это и есть подвиг любви. Вот она, подлинная любовь, не как страсть, томящая тело, а как готовность пожертвовать собой ради любимой. Скорее всего, сам он так о себе не думал, и даже мысль, что можно жить как-то иначе, ему и в голову не приходила. И то, что в церковь пришел, тоже логичный финал его жизни и любви. Созрела душа до Неба, стала в Нем нуждаться, вот и пришел.

Видимо, Адам только тогда и вырастает в подлинного Адама, когда Ева становится слабой и начинает нуждаться, чтобы рядом с ней был настоящий мужчина – кормилец и защитник, на чье плечо она смогла бы доверчиво положить свою маленькую головку и заснуть тихим и безмятежным сном его ребрышка, частью которого она на самом деле и является.

И при этом Еве не нужно перетягивать на себя одеяло, даже если у нее на это хватает сил. Не отбирайте у Адама его молоток, пускай он сам забивает в стенку свои гвозди, а Ева ему во всем помогает, радуется о муже своем и славит Господа.

Радость, которая всегда с тобой

Вадим и отец Виктор познакомились много лет назад, но по-настоящему друзьями стали только в последние несколько месяцев. Когда-то Вадим, еще начинающий предприниматель, предложил будущему батюшке, а тогда сотруднику охранной фирмы, поработать у него в качестве личного телохранителя. И тот целый год, пока не решился принять священный сан, повсюду сопровождал своего патрона.

Потом их пути разошлись на целых десять лет.

Вадиму повезло удачно разместить капиталы в одной из европейских стран, и дела его пошли резко в гору. Вскоре он женился на француженке, и у них родился мальчик. Семья переезжала из одной страны в другую и в конце концов перебралась в Москву. Вернувшись домой, Вадим открыл филиал своего же инвестиционного фонда и теперь разъезжал по разным странам от одной из своих контор к другой.

А отец Виктор, приняв сан, все эти годы служил в глухой рязанской деревеньке. А когда вернулся в столицу, служил рядовым священником в одном из приходов.

– Мне нравилось служить в деревне, – делился со мной отец Виктор, – но пришло время учить детей, и матушка стала проситься в Москву.

Тем более что в городе их ждала пустующая квартира, которую они сдавали внаем, да и родственники настаивали. Вернувшись домой, батюшка включился в программу автоутилизации и вместо старых «Жигулей» приобрел в кредит «форд» отечественной сборки.

– Вскоре в той же Рязанской области мы продали деревенский дом, и я уже было планировал погасить большую часть кредита, а тут звонок. Звонит племянница из Беларуси: «Дядячка, миленький, помоги»! С месяц назад она родила мальчика, Ванечку. Вот у ее Ванечки и обнаружилось врожденное заболевание головного мозга. «Врачи только сочувственно вздыхают, – плачет несчастная мать, – у нас эта болезнь не лечится. Но немцы, говорят, делают у себя такие операции».

Сел я в свой «форд» и рванул домой в Беларусь. Встречался с лечащим врачом. Тот подтвердил, состояние безнадежно, ребенок обречен. «Даже если немцы и согласятся на операцию, тебе это станет…» – и он назвал мне сумму куда как большую, чем я выручил за свой домик в Рязанской губернии, так еще и жить там на что-то надо. Короче, такая круглая сумма набралась, а надежды практически никакой.

– Почему же ты согласился?

– Поставь себя на место его матери и представь ее состояние. У нее на руках умирает сын. Пускай он еще очень маленький, но, по сути, это ничего не меняет. Она хваталась за меня как за соломинку, и я не мог ее оставить. Это все одно что раненого бросить.

– И ты?

– Поехал деньги искать.

Время поджимало, и отец Виктор был вынужден развить бурную деятельность. Просить за кого-то другого много легче, чем за себя самого. Вот в процессе поисков средств на операцию они и встретились. Как уж Вадим узнал о беде отца Виктора, я не знаю, только он сам первым и вышел на связь со своим бывшим телохранителем.

Вадим назначил встречу в одной из кафешек, в которую когда-то, много лет назад, они нередко заезжали погреться и выпить кофе.

– Гарантий, что мальчик выживет, никаких, но я должен помочь.

– Хорошо, расходы на операцию мы оплатим через свой филиал в Германии.

– Вадим, девяноста девять процентов, что он умрет.

– Бать, я столько лет играю на бирже и привык рисковать. Будем надеяться на этот оставшийся сотый процент.

Вадим не просто выручил деньгами, но и помогал на всех этапах от сбора документов до размещения в Германии. К сожалению, белорусские врачи оказались правы, и маленький Ванечка умер всего через неделю после возвращения на родину. Зато после всего пережитого два таких разных человека, Вадим и отец Виктор, стали друзьями.

У людей богатых друзей почти не бывает. Партнеры есть, друзей нет. Может, потому, что отец Виктор не зависел от Вадима, не искал его покровительства, их дружба и состоялась. Дружить можно только на равных. У обоих времени было в обрез, потому иногда, просто чтобы пообщаться, батюшка встречал Вадима в аэропорту, вез приятеля в своем «форде», а джип с охраной следовал сзади.

Как-то раз мой друг отвозил и в тот же день забирал из школы маленького Вадимова сыночка. Поскольку мама мальчика была француженкой и по-русски не говорила, то и с малышом дома общались все больше на английском, немецком или все том же французском. Папа, постоянно кочевавший по миру, смог научить мальчика понимать русскую речь, но не говорить. Потому в Москве его определили в спецшколу с преподаванием всех предметов на английском. Русский язык там изучали как иностранный. А чтобы выпускники элитной школы не говорили потом со стойким рязанским акцентом, в качестве учителей пригласили природных носителей языка.

В это логово людей, не понимающих ни слова из нормального человеческого лексикона, Вадим и попросил отца Виктора отвезти свое малолетнее чадо. Обычно он делал это сам или посылал одного из телохранителей, а в тот день оказалось некому, вот батюшку и подписали.

– А я по-английски только и знаю, что «йес» да «хенде хох», и мальчонка по-нашему ни бум-бум, молчит точно партизан. У него с собой такая грифельная доска, ты ему говоришь, а он тебе в ответ на ней пишет. Со временем, понятно, заговорит, а пока только так.

Приезжаем в школу, провожаю его по коридору. Все у них так стильно, красиво, кругом зеркала, точно дети здесь из другого теста и не носятся на переменках. Иду и замечаю, что многие из персонала обращают на меня внимание, с интересом разглядывают, а проходя, оборачиваются и смотрят вслед. Не понимаю, чего они на меня так пялятся?

Наконец, подходит ко мне один англичанин, показывает на мой подрясник и так почтительно:

– Мистер кун-фу?

Тогда я въехал, почему они меня разглядывают. Креста на мне не было, а на подрясник они подумали, что я мастер кун-фу. Мультиков нагляделись. Думаю, как бы ему ответить, чтобы и он меня понял? Посмотрел на свое отражение в зеркале и нашелся:

– Иес, Панда кун-фу.

Здесь уже мальчик, сообразив в чем дело, стал объяснять иностранцу:

– Нет-нет, это пастор!

Тот так смутился и, представляешь, тут же извинился и поцеловал мне руку. Потом, продолжая извиняться, пригласили меня в трапезную, мы пили чай и общались через переводчика.

На новогодние каникулы Вадим с семьей летел куда-то туда, где тепло. Я проводил друга в аэропорт, и, прощаясь, вздохнул:

– Зачем тебе эти теплые страны? Лучше бы в Оптину съездили, вот где душа отдыхает. Короче, Вадик, как вернешься, мы с тобой обязательно пойдем в церковь. Как хочешь, но теперь вплотную займемся твоим духовным образованием.

В ответ Вадим только улыбался и ничего не отвечал. А когда вернулся, то, обняв меня за плечи, извинился:

– Бать, не сердись, в храм давай как-нибудь после, а сперва махнем в баню.

Спустя несколько дней звонит мне Вадим, голос такой тревожный:

– Бать, что-то у меня сегодня весь день позвоночник ноет. Ты вечером как, не служишь? Может, заедешь за мной, в больницу подскочим? Мне одному как-то не по себе.

Я на свой «форд» и к нему.

– Куда поедем?

– Я тут в интернете покопался, давай вот в эту частную клинику, смотри какая навороченная.

Приезжаем, выходит к нам врач, женщина. На халате бейджик: «Профессор, доктор наук, завотделением». Сперва посмотрела, ну, там, язык, давление, как обычно. Потом взяли анализы и отправили Вадика на УЗИ. Смотрели они его, смотрели, а потом профессор по плечу ему похлопала и говорит: «Нет, мил человек, бюллетень ты у меня не получишь. Здоров как бык, и нечего тут симулировать». За осмотр содрали с нас кучу денег и вытолкали за дверь.

Уже садясь в машину, Вадим в недоумении произнес:

– Может, я действительно себе всего напридумывал, а сам совершенно здоров? Тогда почему у меня так болит позвоночник?

Неожиданно колесо наехало на небольшое препятствие, нас тряхнуло. В этот момент Вадим ойкнул, а потом почувствовал себя лучше. Боль отступила, мой друг улыбается:

– Нет, ну точно симулянт.

Кто бы мог подумать, что в тот момент у Вадима лопнул червеобразный отросток слепой кишки, а если по-простому, то аппендикс. Что ты думаешь, на следующий день он еще ходил на работу, хотя вечером ему стало совсем плохо. И только под утро следующего дня карета скорой помощи доставила его в одну из элитных московских больниц, где один только койко-день обходится пациенту в полторы тысячи евро.

Вадима немедленно прооперировали, но дело зашло уже слишком далеко. Врачи виновато разводили руками и все повторяли: «Зачем ему было терпеть такую боль? Почему так поздно вызвали „скорую помощь“?» Я рассказал о нашем недавнем посещении частной клиники, о приеме у женщины профессора, и меня зачем-то отправили в эту клинику за результатами тех анализов.

В клинике, когда я попытался получить эти самые результаты, меня никто и слушать не стал, а когда узнали, что по их вине сейчас умирает человек, вызвали охранников, а сами разбежались по кабинетам. Увидев со мной телохранителей моего друга, больничные охранники тоже куда-то испарились. Все это смахивало на дурной сон, мы стояли одни в совершенно пустом коридоре и не знали, что делать. Потом я все-таки нашел ту женщину профессора, сначала она уверяла, что ничего не знает, никого не осматривала и видит меня в первый раз. Намучился я с ними, но анализы, тем не менее, привез, правда, они никому так и не понадобились.

В это время в Москву уже летел и вез лекарства срочно вызванный из Лондона английский профессор, хирург, наблюдавший Вадика и его семью, когда они жили в Европе. Англичанину потребовалось всего несколько часов, чтобы добраться от своего дома до больничной палаты в Москве. И над больным колдовал уже целый международный консилиум.

Только Вадику от этого было не легче. Мой друг лежал на специализированной койке в плотном окружении современнейшей аппаратуры. Все его тело было нашпиговано множеством разнокалиберных трубок, они торчали из разных мест и от этого он смахивал на какого-то инопланетянина. На эту тему можно было бы и посмеяться, если бы не тот факт, что жизнь Вадика неумолимо испарялась, словно сухой лед на раскаленном асфальте в жаркий июльский полдень.

У него отказывались работать практически все органы, кроме тех, что поддерживались искусственным путем. На наших глазах из-за банального аппендицита умирал богатейший человек, удачливый бизнесмен, владелец нескольких фирм, а врачи-профессионалы, получающие за работу колоссальные гонорары, ничего не могли с этим поделать.

В этот момент я вдруг вспомнил, а ведь Вадик за свою жизнь так ни разу и не причастился. Утром я уже был в храме и, отслужив раннюю литургию, помчался в больницу с одной мыслью, только бы успеть. Я вез с собой Кровь Христову, Ею одной сейчас и можно было причастить умирающего.

Придя в палату, не обращая ни на кого внимания, я расположился на крышке одного из умных аппаратов. Зажег свечу, поставил маленький складень и крошечный потирчик с притертой крышкой. Потом говорю медсестре:

– Мне нужен кипяток.

Та удивленно на меня посмотрела, но спорить не стала, куда-то сбегала и принесла полкружки кипятку.

Прочитав положенные молитвы, я осторожно маленькой ложечкой зачерпнул капельку Крови и положил ее Вадику на язык. Потом, смешав в кружке вино с кипятком, уже чайной ложкой влил ему в рот запивку. В этот момент в палату зашел врач англичанин. Увидев мои манипуляции с запивкой, он поначалу собрался было протестовать, но потом махнул рукой и промолчал. Я, отхлебнув из кружки с запивкой, машинально предложил доктору выпить, но тот отказался. Тогда я допил остальное.

Вдруг вижу, как у англичанина изумленно вытягивается лицо и он, не отрываясь, смотрит в сторону больного. Я тоже смотрю и вижу, как по трубкам, что торчат из тела Вадика, начинает пульсировать жидкость, а ведь еще минуту назад трубки были абсолютно пусты. Немедленно в палате появились врачи и забегали вокруг моего друга, по их радостным лицам было понятно, что появилась надежда.

После всех я снова расположился на крышке того же аппарата. Только уже вместо потирчика перед иконкой стояла такая же крошечная рюмочка с маслом. Соборование шло очень трудно, я волновался и, часто сбиваясь, снова и снова повторял одни и те же молитвы. Мне понадобилось почти три часа на то, что обычно занимает всего около часа. Потом я подошел к его постели и внятно произнес:

– Вадик, если ты меня слышишь, сожми мой палец, – и почувствовал в ответ едва различимое пожатие, но для меня это было главным.

После того как англичанин профессор стал свидетелем моих непонятных манипуляций с вином, послуживших толчком к началу исцеления больного, мое слово приобрело вес. Ко мне начали прислушиваться. Тогда я попросил вызвать его мать, а когда она приехала, вручил ей Псалтирь, наказав сидеть рядом с сыном и читать ему вслух.

– Читай, материнская молитва со дна моря достанет.

Еще через два дня Вадим открыл глаза и первым человеком, которого он увидел, была его мама.

– Я потом его спрашивал, – продолжал отец Виктор, – Вадим, находясь в коме, ты что-нибудь слышал из того, что происходило вокруг?

– Нет, бать, я только слышал, как ты меня отпевал. Твой голос звучал, будто ты стоишь где-то далеко-далеко, я лежу в яме, а ты меня отпеваешь. Хочу сказать, не отпевайте меня, я еще живой, но не могу. Потом услышал мамин голос и пошел на него.

Честно сказать, меня потрясла интуиция моего собрата. Причастие, соборование – путь естественный и понятный каждому священнику, чтение Священного Писания рядом с человеком больным и тем более находящимся в коме, тоже, но почему именно мать, а не кто-то другой?

В конце концов, жена-француженка могла бы читать Псалтирь и по-своему, по-французски, это не принципиально. Спрашиваю его:

– Отче, откуда у тебя такой опыт исцеления? Ты же служил в глухой деревне, кто тебя научил?

– Опыт исцеления? Нет, бать, у меня есть только опыт умирания.

Я на своем веку столько смертей повидал. Сам умирал трижды, и все от потери крови. Как-то БТР рядом со мной наехал на мину-лягушку, та подпрыгнула и взорвалась. Осколками посекло левые руку и ногу. Пацаны, как могли, меня перевязали, потом в вертолет и вместе с другими ранеными отправили во владикавказский госпиталь.

Пока перевязывали, несли, пока летели, много крови потерял. Нас сопровождал один уже пожилой военврач. Его задачей было не давать нам заснуть. После ранения основная проблема – потеря крови. Я лежу, а у меня перед глазами моя деревня под Барановичами, солнышко, мамка ко мне идет, улыбается, брат рядом на конике. У нас в детстве была своя лошадка. Так хорошо, покойно. И вдруг кто-то мне хрясь по щеке:

– Сынок, очнись, не спи! Нельзя тебе спать, помрешь.

Глаза открываешь, и снова боль, раневой шок уже прошел. Но веки тяжелеют, закрываются сами собой – и опять мамка и братик с коником. Вновь удар:

– Не спать!

И кажется, этому не будет конца.

Начинаю ругаться:

– Что ж ты так бьешь, мне же больно?

Потом уже в госпитале зеркало попросил, так у меня все щеки и уши были одним сплошным синяком.

Я когда в реанимационной палате в себя пришел, первое, что увидел, это глаза того врача, полные счастливых слез. Он от нас сутками не отходил, а ведь сам-то местный, дом рядом, семья. Казалось бы, операцию сделал – и иди отдыхай, никто не упрекнет.

Ни один из тех раненых, с которыми он летел, не умер, а ведь это 1989 год. Страна разваливается, лекарств путных нет, не говоря уже о какой-то аппаратуре, а мы выжили. Он над нами молился, бать, я сам слышал.

Теперь, как бываю во Владикавказе, дома у этого врача останавливаюсь. Отец у меня давно уже умер, так я его за второго отца почитаю.

Это он мне сказал: «Каким бы человек ни был сильным и бесстрашным, а умирая, мамку зовет. Ты понимаешь – ни жену, ни детей, а мать».

Меня потом, когда я в спецотряде служил, еще дважды бандиты ножами били. Бать, умирать не больно и не страшно, видимо, в это время в организме что-то такое включается, механизм умирания, что ли… И всякий раз ко мне в предсмертных видениях мамка приходила.

Кстати, она мне тогда звонит в госпиталь во Владикавказ:

– Что с тобой случилось?

Мне подносят телефон, здоровенный такой «кирпич»:

– Ничего не случилось, мам, все в порядке.

– Ты мне не ври, я два дня уже себе места не нахожу.

– Не волнуйся, мама, ранило меня слегка, но уже все нормально.

Она плакать:

– Сыночек, ты живой? Скажи правду, не обманывай маму.

Мать и дитя – что за связь такая? Объясни мне, бать.

Помню, общались мы с одним человеком, уважаемым, отмеченным многими наградами. Он рассказывал: «Мне было, наверно, года четыре. Утром просыпаюсь, а вокруг меня солнце. Я лежу весь в солнечных лучах. Еще рано, но слышу, мама возится у печки, печет пироги. От этого по всей хате стоит такой вкусный дух.

И мне, маленькому ребенку, вдруг стало так ликующе радостно: мама, солнце, пироги!

Вскакиваю с кровати и бегу: „Мама! Мамочка моя!“ Она подхватывает меня на руки, обнимает и целует много-много раз. А я смеюсь, так мне хорошо.

Меня потом часто отличали, но никогда, даже при вручении госпремий и орденов, я не испытывал той удивительной детской радости».

Человеку хочется быть счастливым. Только никто толком не знает, что такое счастье. Кто ищет его в работе, кто в деньгах, кто в удовольствиях. В любом случае ему самому решать, достиг он его или нет. Есть что-то такое в каждом из нас, что не ошибется и скажет, вот оно – твое счастье.

Для того заслуженного человека это радостное детское воспоминание, в котором они были все вместе – солнце, он и мама. Потом всю жизнь он стремился пережить то состояние вновь, но не получилось. Потому что ребенок и человек взрослый – существа совершенно разные.

Чистое детское сердце способно прикоснуться к высшей радости и возликовать, оно в состоянии возвращаться к ней и вновь ее пережить. Но чем старше мы становимся, тем дальше и дальше удаляемся от той детской непосредственности и чистоты, а радость посещает нас лишь на краткие мгновения. Путь к Богу – путь обретения утраченной детской радости.

Мама и дитя, их притяжение друг к другу непреодолимо. Может, это ликующее чувство взаимной любви и есть то настоящее, к чему пытаемся мы потом вернуться всю жизнь? Не потому ли в храмах так много икон Пресвятой Богородицы с Младенцем на руках? И еще так много женщин.

Последний раз в разговоре с отцом Виктором я посетовал:

– Видишь, бать, как все вышло, и малыша не спасли, и деньги за дом пропали. Как там, кстати, твой автокредит поживает?

– Да Бог с ним, с этим кредитом, выплачу потихоньку. Говоришь, деньги прахом пошли? Думал я об этом. Малышу действительно не помогли, а вот мать, возможно, и спасли. Представь себе, твое дитя медленно умирает на твоих глазах, а ты не в силах ему помочь. Не каждая мать это вынесет.

А Вадик? Не стань бы я деньги искать, быть может, мы с ним и не встретились. Он пожалел – и его пожалели. Ты говоришь, я его причастил, так причастие ж не молоток, чтобы всех и без разбору, Господь Сам решает, кому и что. Правильно говорят, наша жизнь что тот бумеранг: он помог и его не забыли. Последний раз был у него, говорю:

– Вадик, теперь все будет хорошо. Давай скорей поправляйся и рванем мы с тобой в баню, как ты и хотел.

Гляжу, он мне в ответ головой качает.

– Что, не хочешь в баню?

А он тихонько так мне в ответ шепотом:

– В храм, бать, сразу, как выпишут.

Там, за дурманами…

Старые знакомые если и звонят, то почему-то очень поздно, чуть ли не к полуночи. Сам я после девяти вечера стараюсь никого не тревожить, а мне все равно звонят. Батюшке можно, у него работа такая.

Беру трубку, оттуда восторженный пьяный голос:

– Батя, узнаешь? Это я!

Как не узнать? Сколько я уже с тобой мучаюсь!

– Костя, ты куда пропал, почему не вижу тебя в храме? Мы с тобой и за рулем по дороге несколько раз пересекались. Рукой тебе машу, а ты отворачиваешься. Не замечаешь, что ли?

– Да все я замечаю, батюшка. Стыдно мне, вот и отворачиваюсь. Сейчас напился и решился наконец позвонить.

Константин – целая эпоха в моей жизни. В первый раз, уже больше десяти лет назад, я увидел его в больничной палате. Врачи только-только вывели парня из передоза, и он, черный, с трясущимися руками и опухшими веками, упорно повторял мне, что «завязать с герычем» ему ничего не стоит. Вот с этой самой минуты он торжественно дает мне обещание, что все, больше никогда.

Ростом метр девяноста, службу прошел в морской пехоте. Он даже собственную систему единоборств разработал, натаскивая сотрудников для охранных контор. Вон ручищи какие, пальцами гвозди-двадцатку гнет. Казалось бы… а героин сильнее.

Самый конец девяностых, предчувствие нового тысячелетия. Человечество собирается праздновать миллениум, а у нас повальная героиновая эпидемия. Да что мне вам рассказывать, кто не видел эти кучи шприцов под балконами? Стоит только солнышку пригреть, снег сходит, и вот они, точно окурки под окном заядлого курильщика.

Незнакомая женщина подходит и просит:

– Батюшка, мне бы квартирку освятить.

Потом встречает и показывает просторную четырехкомнатную квартиру:

– Здесь мы с мужем и живем, был еще у нас сыночек, Юрочка, да умер недавно. О, он у меня такой замечательный, – словно хвалясь заморским товаром, продолжала женщина, – не курил, не пил, хорошо учился. Вот, пожалуйста, смотрите, это его портрет. Мы с отцом его очень любим, очень. А это пианино, Юрочка с отличием окончил музыкальную школу. И между прочим, – она подняла пальчик вверх, – ему пророчили большое будущее. На этом диванчике наш мальчик и умер. Вы, батюшка, станете водичкой брызгать, сюда, пожалуйста, полейте как следует.

– От чего он умер?

– Как «от чего»?! Вы что, с луны свалились? Наркотики, батюшка, героин. Это так страшно. Вы себе представить не можете, как это страшно. За каких-то пару лет наш Юрочка из доброго послушного мальчика превратился в дикое животное. Под конец жизни он делал себе уже три укола. Три грамма в день, Юрий тащил из дому, что только можно было продать. Мы от него прятали все, что представляло хоть какую-то ценность. А он все равно находил и уносил. К нам невозможно было зайти в гости и вещи без присмотра оставить. Мальчик вроде как лежит и дремлет, но стоило только кому-нибудь из моих подруг неосторожно повесить сумочку в прихожей, и все, нет кошелька. Как я его только не ругала, так прямо ему и кричала: «Ты крыса! Подлая, гнусная крыса! Чтобы тебе эти деньги поперек вен стали!» Куда мы только не обращались, все бесполезно. Врачи разводили руками: «Ждите конца». И мы ждали. Последние дни я совсем не выпускала его из дому, он бился в ломке и умолял дать ему дозу. «Мамочка, родненькая, я обязательно брошу, только дай мне дозу, одну-единственную, последнюю! Прошу тебя!» Я посмотрела в лицо моему сыну и не увидела его глаз, вернее, глаза-то на месте, но за ними ничего нет, пусто. Одна только шкурка и осталась от моего сыночка. И тогда я пошла и купила ему последнюю дозу и даже помогла сделать укол. Сделала и ушла из дому, где была, куда ходила, ничего не помню, но когда вернулась, Юрочка уже был холодный. Местечко на кладбище я купила заранее, в хорошем месте, мальчику бы понравилось.

Женщина вызвала такси, и мы проехали на кладбище, благо все у нас рядом. Место на самом деле хорошее. Придя на могилку и присев на корточки, она принялась вырывать сорняки и одновременно с сюсюканьем приговаривать:

– А вот мамочка к Юрочке пришла. Мальчик соскучился по маме, правда? А я не одна, посмотри, кто со мной, узнаешь? Батюшка к тебе пришел, сейчас он помолится, и Юрочка снова будет баиньки.

Я все тогда думал, но спросить стеснялся, где она нашла дозу? Хотя в те дни раздобыть наркотик было очень легко и героин продавался буквально на каждом углу.

Помню в наш храм зашел мужчина с девочкой подростком. Подошли ко мне познакомиться. Оказалось, семья переехала в наши края из далекого северного Норильска. А все из-за девочки, которая только с первого взгляда смотрелась такой малышкой, на самом деле ей было уже девятнадцать. Девушка пристрастилась к героину, и родители, чтобы избежать порочного влияния улицы, кардинально поменяли окружение и приехали к нам. Словно мы в своем Подмосковье избавлены от этой беды.

– Батюшка, я уже прошла реабилитацию в специальном центре и теперь сама хочу помогать людям. Давайте при вашем храме откроем группу психологической поддержки наркоманов, такие группы действуют по принципу «двенадцати шагов».

Мы поговорили, очень уж она показалась мне слабенькой, сама от малого ветерка колеблется, а вот, поди ж ты, других спасать собирается. И пока мы с ней так общались, отец от нас не отходил ни на секунду. Потом только увидел, что дочечка у него на привязи. Он соорудил из веревки что-то наподобие наручников и привязал ее руку к своей. Когда понял, что я увидел веревку, виновато развел руками:

– Мы дочу с наркотиков на алкоголь перевели, теперь она у нас постоянно просит пива или коктейль. Пьет и пьет. Воли нет совсем, потому постоянно и вожу ее при себе.

Вспоминается, лет пять тому назад к нам на вечернюю службу из соседнего города приехали муж и жена. Разговорились. Мужчина лет тридцати пяти, еще в молодости попробовал, что такое героин, потом не смог остановиться и стал колоться. А у него уже семья была, и работал он шофером на «газельке». И так, говорит, затянуло, ничего не помогало. Тогда и стали посещать его мысли о самоубийстве.

– Веду свой грузовичок, а сам думаю: «Вон „КамАЗ“ навстречу идет. Свернуть, что ли, на него да в лобовую? Сил уже никаких нет». Ведь это же, батюшка, нормальный человек утром проснется и вот оно солнышко, небо ясное. Радостно человеку просто оттого, что он живет и видит эту красоту. А мне, чтобы хоть что-то увидеть, доза нужна. Укололся и начинаю ощущать, нет, не кайф, а просто нормальное человеческое состояние. Но только ненадолго, к вечеру снова дозу ищи, а это деньги, и не малые. И так изо дня в день. Как-то узнал, что во время ломки можно с героина на водку перейти. Получилось, только пить стал так, будто у меня бочка внутри, а наполнить ее никак не могу. Пил беспробудно, а ведь у меня семья, и снова стал посматривать на встречные фуры. А что, дело секундное, раз – и нет тебя, и проблемы нет. Этим летом прохожу мимо зала с игровыми автоматами. Мне предлагают, сыграй, попробуй, мол, наудачу. Сыграл и тут же выиграл. С тех пор я стал заядлым игроком, забыл про наркотики и про водку, в голове одна только игра. Спустил в эти автоматы все, что имел. Беда, затянуло, а выбраться нету сил. Замечаю, снова у меня в голове эта мысль про самоубийство крутится. Боюсь уже этих большегрузов. Все, нету у меня больше сил, вот супруга к вам и привела.

Велел я им с женой готовиться к исповеди и причастию. Сам он не сможет ни молиться, ни пост понести, поддержка близких нужна. Он молится, все молятся, он в храм идет, и жена, и дети – все идут. Через неделю снова видел их в храме, и после первого же причастия человек избавился от зависимости. Правда, я их предупредил, что теперь всю оставшуюся жизнь они должны жить по-христиански. Стоит только прекратить ходить в храм, как зависимость вернется. Что стало с этим человеком, сказать не могу, во всяком случае, у нас я его больше не видел.

Возвращаясь к той девочке, что приходила в наш храм вместе с отцом: спустя неделю вижу этого папу у автобусной остановки. Стоит, руки опустил, сам чуть не плачет:

– Дочку оставил одну на минуту буквально, и все, куда-то уже сбежала! Спустя полчаса нашли мы ее здесь же, у нас за спортзалом. Сидит в уголке, спиною прижавшись к стенке. Маленький такой беспомощный воробышек в дутой зеленой куртке, со зрачками, закатившимися под лоб.

Ей хватило всего несколько минут, чтобы, сбежав от отца, найти дозу и уколоться. Тот привычно молча поднимает ребенка на руки и несет по направлению к такси, а я смотрю ему вслед и думаю: «Какие там “двенадцать шагов”, деточка. Шаг влево, шаг вправо от папки для тебя означают смерть». Больше я их не видел, может, еще дальше куда поехали. А что, есть же, наверное, такие места, где никто не колется?

Кстати, про глаза наркоманов. Служу на буднях литургию. В храме привычно пусто, так, несколько бабушек, что неизменно приходят на каждую службу. Вдруг вижу, заходят в церковь с десяток молодых парней. Встали по самому центру и никуда не проходят. Ну, встали и встали, каждый сам выбирает себе место на службе, где бы ему было удобно. И вот в какой-то момент… да, перед чтением Евангелия, выхожу в открытые Царские врата и благословляю молящихся. Старушки привычно кланяются, а молодежь стоит без движения. Пригляделся, а у них у всех зрачки ушли под лоб, одни только белки сверкают. Увидишь такое, и не нужно никаких фильмов ужаса, вот они, живые мертвецы.

Мы только их тогда и отпевали. Как в гроб ни глянешь, все тела молодых пацанов со следами работы патологоанатома. Разрез под самый подбородок и голова, наспех зашитая суровыми нитками черного цвета крупными стежками. Как рассказывал мне один наркоман, в год их умирало тогда у нас по району около сотни человек. И так каждый год, с середины девяностых и где-то по 2003 год.

Эти бедолаги не считаются самоубийцами, и мы их отпевали. Есть еще дореволюционное определение Святейшего Синода считать алкоголиков и приравненных к ним наркоманов людьми больными и в отпевании не отказывать. Потому как первая рюмка для многих оказалась гибельнее, чем последняя.

Помню такую историю. Решил один парень у нас в городе разобраться с теми, кто посадил на иглу его брата. Пошел вечером по притонам, а уже утром мертвые тела обоих были выброшены на улицу. Казалось, мы перенеслись в гангстерскую Америку тридцатых годов. Мне тогда благословили их отпевать. Пришли родственники и расселись возле гробов. Меня еще поразило, что мать сидела совершенно спокойно и, как мне показалось, внимательно слушала мою проповедь. Кивала головой в знак согласия, да, действительно пора наказывать убийц наших детей. А уже вечером после похорон вдруг кого-то спросила:

– В церкви-то мы их отпевали?

Несчастную накачали успокоительными, да так, что она полностью отключилась от реальности.

Был у нас прихожанин, Павел, парнишка лет двадцати, только из армии вернулся. Крепкий такой, подтянутый. Я исповедую, он подходит и говорит:

– Батюшка, возможно, мне ваша помощь потребуется. Вчера я у цыган три килограмма героина стащил. Сейчас они ищут, кто это сделал, могут и на меня выйти. Так что, если мне понадобится где-то временно отсидеться, буду к вам обращаться.

– А как ты поступил с наркотиком?

Пашка довольно улыбается:

– Пошел на реку и по воде рассыпал. Пусть теперь собирают.

И потом еще неоднократно юноша докладывал мне об удачно проведенных «рейдах» по изъятию наркотиков. Удивляло количество реквизированного им героина. В это же время прочитал в районке милицейский отчет на ту же тему и посмеялся, чем хвалятся: за квартал удалось отобрать у наркоторговцев 350 граммов «дурного зелья», а мой Пашка чуть ли не через день сжигал его килограммами. Потом уже я стал понимать, что «народный мститель» явно преувеличивает размеры своих побед, но даже и тогда не догадывался, что он просто-напросто больной человек и все его «рейды» существуют только в его воображении.

Правда, вскоре и его нашли мертвым на улице, говорили, будто на трассе машиной сбило. Может, и так, а может, действительно сунулся, куда не нужно?

Никогда не забуду, подкатывает к церкви на дорогущей иномарке мужчина лет сорока, на шее цепь в палец толщиной. Он идет ко мне, еле передвигая ноги. Подходит и падает на колени. Снимает с цепи массивный золотой крест и просит:

– Бать, освяти мне крест.

В этой просьбе я никогда никому не отказываю. Возвращаюсь из алтаря, а человек все еще стоит на коленях. Отдаю ему крест, он резко со всхлипываниями начинает целовать мне руки, плачет:

– У меня всего полно, бабла, наркоты кучи, а жить не хочу! Не хочу! И умирать страшно, у меня вся душа в крови, сколько на мне этих пацанов, ты бы только знал, батя! Ты бы знал!

Вот он, один из тех, кого за это время я лютой ненавистью успел возненавидеть за всех мальчишек, что сплошным потоком прошли сквозь меня в свой последний путь. Но это был несчастный страдающий человек, и мне его точно так же стало бесконечно жалко.

Спустя несколько месяцев я его, наверное, и отпевал. Во всяком случае, мне так показалось. Проводить товарища в последний путь на очень хороших машинах съехались десятки хорошо одетых мужчин. Они стояли, заполнив все пространство храма. Сперва я пел, а потом стал говорить проповедь и меня будто прорвало:

– Мужики! Что же вы делаете, как вам не стыдно?! Ведь из-за вас, вашей ненасытности умирает столько детей! Неужели вам не жалко этих мальчишек? У нас в городе смертность такая, словно сейчас война идет, и похоронки приходят чуть ли не в каждый дом.

Уже не говорю, перешел на крик. Они все так же молча стоят. И тут замечаю, как откуда-то из-за толпы выходит человек и направляется в мою сторону. Подходит немного сбоку, но я отчетливо вижу его огромную крепкую фигуру. Ростом он явно выше двух метров, этакий ходячий шкаф. Думаю, ну все, сейчас он меня ударит. А что, очень удобно. Ростом я не удался, так что и замахиваться смысла нет, опустит мне на голову свой кулак-кувалду, и поминай как звали. Главное, что разбираться с ним точно никто не станет, эти люди уж больно уважаемые. Но вместо ожидаемого удара вдруг слышу:

– Бать, сворачивай обедню, пацанов уже колбасит.

«Колбасит»? Что значит «колбасит»? И только тогда решаюсь посмотреть в их лица, глянул и вновь ужаснулся. Передо мной стояло множество людей без глаз, одни белые яблоки. Только несколько человек нормального вида. Да и тем, чувствовалось, было глубоко безразлично, что я там пытался сказать, они откровенно скучали, то и дело поглядывая на часы.

С того памятного отпевания прошло недели три, и приносят мне еженедельник «Аргументы и факты» со вкладышем, распространяемым в пределах нашей области.

– Посмотри, батюшка, часом, не про тебя?

Беру и читаю взволнованное письмо в газету, написанное от лица родственников того самого отпеваемого. «В такую трудную для всех нас минуту священник вместо того, чтобы поддержать нас молитвой, устроил отвратительное представление. Он кричал, обзывал родных усопшего непотребными словами и вообще вел себя недостойно столь высокого сана. Думаем, он был просто пьян. Куда только смотрит патриархия? Требуем наказать этого горе-священника, а лучше и вовсе выгнать его из Церкви».

Письмо большое, на половину листа, и все в том же духе. В письме цитировалась прямая речь свидетелей происшествия, возмущенных недостойным поведением батюшки: «Ну, никак не ожидали», и все повторяющееся требование: «Наказать!»

Конечно, я допускал, что эти люди, несмотря на свое молчание в храме, попытаются как-то поставить меня на место. Потому и ожидал получить от них «черную метку». Бывший морской пехотинец Костя, узнав о моей проповеди, почти неделю провожал меня вечерами из храма домой. Я ожидал чего угодно, но только не письма в газету.

На мое счастье в нем были допущены три принципиальные неточности. Во-первых, полностью переврали мое имя. Затем, неправильно указали название храма и вдобавок ко всему еще и умудрились ошибиться в наименовании города. Мой Ангел-хранитель сделал невозможное, ведь под письмом значилось имя человека, который никак не мог ошибиться. Может, наборщики батюшку пожалели, ну выпил, с кем не бывает? Не знаю, во всяком случае, моя проповедь осталась для меня без видимых последствий.

Уже одиннадцать лет прошло с тех пор, я служу на другом приходе, и, кроме редких Костиных звонков, мне ничто не напоминает о том страшном времени. Если, конечно, не считать ребят из Средней Азии, Вьетнама и Китая, что в последние годы прочно осели в наших местах, но к ним я не в претензии, ведь должен же кто-то работать вместо тех, кого мы тогда отпели.

Время пошло

Молодая женщина лет тридцати обращается ко мне доверительно и немного волнуясь:

– Батюшка, я выхожу замуж, и мы с моим мужем хотим венчаться.

– А знаете ли, голубушка, – поучаю привычно, – что венчание – шаг ответственный, и, решаясь на него, вам нужно взвесить серьезность ваших чувств и намерений?

– Да, батюшка, мы все взвесили и решили сперва расписаться и в тот же день повенчаться. И, потом, сколько еще испытывать эти самые чувства? Я от него уже третьего ребенка рожаю, а все никак не решусь, сколько же можно?! – убеждает себя молодая женщина.

Говорят, сейчас стало модным венчаться, не знаю. Мы в своем храме много крестим, еще больше отпеваем, а вот венчаем крайне редко. Да еще и просим за венчание самое большое пожертвование. И делаем так специально, чтобы люди, прежде чем решиться на такой шаг, подумали даже не семь, а семьдесят раз. Но все равно не помогает, и разводов среди венчанных браков хватает. Я здесь как-то поинтересовался у священника, который принимает в епархии просителей, о церковном разводе, и выходит, что в среднем за год по области мы имеем около трехсот таких семейных катастроф. Человек надеется, что после церковной молитвы, словно по мановению волшебной палочки, в его семье наступит идиллия, а она не наступает. Нет понимания, что венчание – это благословение на начало трудного жертвенного пути двух любящих сердец по созданию семьи, как малой домашней церкви, а не готовый конечный и счастливый результат.

Начинаешь объяснять невесте, что в браке она должна подчиняться мужу и оставлять за ним принятие всех главных решений. Девушка смотрит на меня и улыбается. Спрашиваю:

– Ты чего улыбаешься?

– Батюшка, неужто мне придется ему во всем подчиняться, а если он не прав? А если он вообще человек неумный?

– Так зачем за него идти, если он неумный?

Никогда не забуду, находят меня двое, он и она. Она выше мужа чуть ли не на полголовы, да и остальными формами покрупнее будет. Он (жена его называет «Дусик», причем именно называет, к нему не обращаясь и постоянно говоря о муже в третьем лице) все время молчит, зато она говорит не умолкая.

– Мы с Дусиком решили повенчаться, – смотрит в сторону супруга, тот обреченно вздыхает и соглашается: «Угу». – Батюшка, это так ответственно, так ответственно. Мне же снова придется подвенечное платье покупать.

– А вы давно вместе?

– Да, у нас ребенку уже семь лет.

– Тогда вам нет смысла покупать такое дорогое платье, вы просто оденьтесь чистенько, по-церковному.

Женщина, задыхаясь от возмущения:

– Что значит «чистенько»?! Я что же, не могу для такого случая позволить себе новое платье?

Я немедленно соглашаюсь с ее требованием о новом платье, она успокаивается, и мы договариваемся о дате венчания. У «молодых» до назначенного мною дня оставалось еще месяца полтора, и, надеясь за это время хоть немного воцерковить их, я предложил им походить на воскресные службы и разрешил звонить мне, соглашаясь ответить на все интересующие их вопросы. И она звонила чуть ли не каждый день. «Можно венчаться в фате?» «А может, вместо фаты мне ленточку повязать?» «А если коленочку открыть, будет ли это по-церковному?»

Я стал бояться ее звонков, я же не Юдашкин, откуда мне знать, что такое «оборки» и «фонарики» на рукавах? Недели через три, в сопровождении Дусика, она приехала продемонстрировать свой наряд на предмет соответствия его требованиям «церковности». Маленький мужичок покорно стоял передо мной в простеньком костюмчике почему-то зеленого цвета. Не удивлюсь, если он в нем еще в школе аттестат зрелости получал. Зато супруга поражала оригинальностью и эксцентричностью одежд. Не стану их описывать, все равно не смогу, но соглашаюсь на все. Женщина задумчиво смотрит в сторону супруга.

– Батюшка, последнее время меня волнует несоответствие идеи моего платья цвету его костюма, я боюсь, что нарушается гармония.

«Невеста» мельтешит на фоне зеленого супруга, а я, понимая всю нелепость происходящего, но боясь обидеть людей, только молча развожу руками. Вечером она вновь позвонила и сообщила, что решила заказывать новое платье.

Зато венчание прошло великолепно. Зрителей понаехало множество, правда, «невеста», слегка паникуя, часа за два до прибытия к храму эскорта автомобилей спрашивала меня о какой-то очередности входа в храм, но все недоумения, к счастью, удалось разрешить.

Потом, уже выходя из храма, она бросала в толпящихся сзади незамужних девушек свой букет. А те, подобно волейболисткам, визжа и смеясь, выпрыгивали ему навстречу. Довольный действом народ устремился вслед за королевой бала к машинам, а сзади, не поспевая за всеми и, видимо, боясь потеряться, смешно семеня ножками, спешил Дусик в нелепом костюмчике зеленого цвета.

Но все-таки таинство, даже если люди и забывают о его сути, остается таинством, и наблюдаешь порой, как человеческая слабая плоть не выдерживает присутствия благодати. Во время венчания девушки нередко теряют сознание. Мамочки жалуются на спертый воздух в храме и на жар от горящих свечей. А причина, скорее, в том, что все чаще широкие юбки белоснежных подвенечных платьев невест скрывают уже значительные сроки беременности. Помню, венчал юную девочку шестнадцати лет и мужчину лет тридцати пяти. На его фоне она выглядела совершенным ребенком и в то же время сама уже готовилась стать мамой. Тонкая высокая шейка, худенькие ручки. Во время венчания девочка вдруг медленно, словно свечечка, начала оплывать на пол. Потом, заметив вдоль стены стоящую лавку, улеглась на нее с ногами.

Я неспешно продолжаю читать молитвы, сродники, в том числе и жених, в растерянности обступают молодую. Та лежит и в прострации улыбается своим видениям. Но через минуту жених уже стоит на положенном месте с юной супругой на руках. Он держит ее, точно бездыханное тело, с запрокинутой головой и безжизненно свисающими вниз руками. Однако мужчина тверд в своем намерении продолжить венчание и всем видом старается мне это показать. Спрашиваю:

– И что будем делать?

– Венчаем дальше, батюшка.

– Так венец не фуражка, как мы его на ее головку крепить станем?

Благо мои помощницы подсуетились и прохладной святой водичкой привели девочку в чувство. Правда, до последней минуты ее приходилось поддерживать под руки, а венчальную свечу передали свидетельнице.

Если теряют сознание молоденькие девчонки, то это в порядке вещей, но когда на пол храма опрокидывается большой сильный мужчина, то здесь на беременность уже не спишешь.

Идет венчание. Поворачиваюсь лицом к открытым Царским вратам и, воздев вверх руки, готовлюсь произнести венчальный возглас: «Славою и честию венчай их», как вдруг слышу звук рухнувшего тела. Оборачиваюсь и вижу жениха распростершимся на полу. Невеста отскочила в сторону, на ее лице недоумение и испуг. Общими усилиями приводим незадачливого жениха в чувство. Он не совсем понимает, чего от него хотят, но потом все-таки встает. Вновь воздеваю руки, произношу возглас, и молодой человек опрокидывается навзничь, да так резко, что чуть было не увлекает за собой свидетеля. Жених падает, а его ноги в ботинках сорок четвертого размера с новыми кожаными подошвами по инерции взлетают вверх. Его вновь поднимают и усаживают на табурет. Он сидит, прислонившись головой к невесте, так и венчаем.

Правда, этот случай с сильной половиной человечества на моей памяти единственный. Но если кто-то думает, что мужики народ менее чувствительный и ранимый, чем женщины, то он глубоко ошибается. Года два назад я присутствовал на регистрации брака в ЗАГСе. Помню, как после всего к жениху подошел свидетель и пошутил:

– Не понимаю, как ты решился расстаться со свободой и стать семейным человеком?

Каково же было мое удивление, когда через год я, просматривая видеозапись уже со свадьбы этого свидетеля, увидел как большого роста могучий крепыш в момент, когда они оба с женой поставили подписи под одним документом, не совладал с чувствами и заплакал. Он стоял и плакал, как дитя, а жена успокаивала его и гладила по волосам. Такие мы мужики, какие бы мы ни были большие и сильные, нам очень важно, чтобы нас любили.

Мне рассказывал мой друг отец Виктор, что как-то зимой он заболел и попал в больницу с двусторонним воспалением легких. Он сгорал от высоченной температуры, и врачи, как могли, боролись за его жизнь. В самый критический момент к нему пустили матушку, – может быть, попрощаться. Она наклонилась над ним и просит:

– Витенька, ты только не умирай, держись. Ты же сам знаешь…

Батюшка, предвосхищая ее слова, подумал: «Сейчас она скажет “как я тебя люблю”», и так, говорит, на душе хорошо стало. А матушка продолжает:

– …детей, кроме тебя, кормить некому. А их у тебя вон сколько, и кому они, если помрешь, будут нужны?

– Действительно, – согласился батюшка, – никому. Поболел еще немного – и на службу.

Разные случаи бывали с моими молодоженами, один даже трагический. Семья находилась на грани развода. Муж сильно выпивал, и жена ухватилась за идею повенчаться как за последнюю соломинку. Он согласился и по ее просьбе даже закодировался, но мне об этом ничего не сказали. Во время венчания молодые пьют общую сладкую чашу вина, вот он ее и выпил. Сорвался и запил, а месяца через три семья распалась окончательно.

А один раз жених со свидетелем перед самым венчанием чем-то, видать, обкурились. Родственников понаехало, а их развезло, стоят и хохочут. Невеста плачет, а они заливаются. Вот беда какая.

Много случалось всего, и забавного, и грустного, но было одно венчание, которое меня потрясло и осталось в памяти на всю жизнь.

С Галиной мы познакомились в храме. Она подошла ко мне после службы и попросила соборовать и причастить ее мужа. У Андрея, так его звали, обнаружили опухоль. Ему еще не было и сорока. Будучи по природе человеком терпеливым, он научился скрывать от окружающих боль, потому и болезнь открылась уже на последней стадии. После операции Галина привезла мужа домой. Тогда она и просила его соборовать.

Мы разговорились с Андреем. Вера в нем была, но, правда, очень маленькая, а вот надежды не было совсем. А без надежды в таком деле нельзя. Все время, пока я его соборовал, он смотрел на меня с таким выражением лица, словно говорил: «Я понимаю, ты делаешь свое дело и хочешь мне помочь. Но только зря ты, парень, стараешься. Все равно из этого ничего не получится. Я обречен». И тем не менее он даже было пошел на поправку, но его настроение от этого не улучшилось. Она поменяла квартиру, чтобы у Андрея была отдельная комната и дети ему не мешали. А он спешил сделать в ней ремонт, чтобы ей потом, после него, было меньше мороки со всеми этими мужскими делами.

А месяца за два до кончины Андрея она попросила их обвенчать. Я назначил день, и они приехали в храм нарядные и торжественные. И еще, может, мне это показалось, но они были счастливы. Несмотря на то что время их оставшегося счастья уже можно было исчислять часами. Остался в памяти землистый цвет лица Андрея и проступающая порой в их глазах боль от близкой и неминуемой разлуки.

– Ты хочешь связать себя навсегда? – спросил я ее перед венчанием.

– Да, я хочу и в вечности быть вместе с ним. Здесь мы были вместе до обидного мало.

– Ты еще молодая женщина, подумай, у тебя двое детей, и их нужно поднимать, хватит ли тебе сил?

– Бог не оставит, батюшка, моей бабушке после войны было еще труднее.

Прошло уже много лет, и я иногда встречаю Галину. Она освоила мужскую специальность, занималась извозом, торговала запчастями к автомобилям. Сейчас купила огромный «патриот», чтобы ездить на дачу. Сыновья выросли, родились внуки. Так что забот у нее, как говорится, «полон рот». Я иногда ее встречаю, но никогда не вижу рядом с мужчиной.

Недавно она меня подвозила, и я спросил:

– Не жалеешь о том венчании?

Она сказала, помолчав:

– Вспоминаю то время, оно шло, и я понимала, что теряю мужа, наступало отчаяние, и я не знала, что со всем этим делать. Но после того как мы повенчались, я вдруг отчетливо поняла, что теперь все, мы навсегда остаемся вместе. Никогда еще, как в те дни, я так остро не ощущала времени. Оно стало для меня управляемым, он уходил, а я каждую секундочку нашей жизни словно перебирала между пальцами, как ты свои четки. Те два месяца научили меня ценить то малое, что у меня есть, и быть благодарной за то, что у меня есть. Я не думаю об Андрее «был», для меня он продолжает быть. Он умер на моих руках, и я сама закрыла ему глаза. Может, оттого, что я знала о его скорой кончине и делала все, чтобы ему было покойно, у меня нет на душе чувства вины или какой-то недоговоренности. Словно он переехал в другую страну, а я остаюсь ждать его вызова. Когда-то он обязательно придет, и я пойду за ним вслед.

А вскоре вся страна узнала о взрывах в московском метро. И думаешь, ведь никто из тех, кто погиб, не собирался умирать в тот день. Люди уходили по своим обычным делам, строили планы, а потом буквально в мгновение их жизнь прервалась. Мы жалеем погибших, но жалеть нужно тех, кто остался. Теперь день изо дня месяцами они будут вспоминать все одно и то же. Ту самую минуту, когда любимый человек уходил из дому в то злополучное утро. Возможно, это было так: «Быстренько иди сюда, поцелую и я побежал, уже опаздываю!» – «Беги, беги, я умываюсь, вечером поцелуешь», или звонок по телефону: «Я хочу тебе сказать что-то очень важное для нас обоих». – «Прости, мне сейчас неудобно разговаривать, вечером скажешь, мы же договорились о встрече». Может, это было так, а может, как-то по-иному. Только не будет теперь этого вечера. Никто так и не скажет оставшимся тех заветных слов, никто больше так не обнимет и не поцелует. Лишь остается подушка, которую можно обнять в надежде уловить запах того, кто уже не придет. Мы неисправимы и начинаем понимать, что были счастливы, только тогда, когда счастье теряем.

Ночь, табло на часах говорит, что сейчас где-то около трех. Проснулся и почему-то вспомнил тот разговор с Галиной в ее вездеходе и то венчание. Рядом со мной, свернувшись калачиком, мирно спит моя матушка. И я делаю неожиданное открытие: а ведь моя матушка за все двадцать пять лет совместной жизни так ни разу и не сказала, что она меня любит. Вот это здорово, а как же мы так поженились, без констатации самого важного? Спать сразу же расхотелось, и так стало себя жалко. Нет, так дело не пойдет, матушку определенно следует обличить, утром, сразу же, как проснемся.

Для сбора компромата мысленно возвращаюсь в те наши далекие годы и почему-то сразу вспоминаю, какими счастливыми глазами смотрела она на меня, когда я делал ей предложение. Потом, как старалась она подложить мне на тарелку самый большой и вкусный кусочек, как обшивала, стирала, гладила до появления всех этих чудо-машин. Нужны обличающие факты, а в голову лезет всякая ерунда, как всеми силами она старалась дать мне поспать, когда появился на свет малыш. Потом, как вместе пришли в церковь и она терпеливо выслушивала мое дилетантское «богословие». А когда, став священником, я получил самостоятельный приход, она ушла с прежней работы на зарплату в пять раз меньшую ради того, чтобы быть рядом и организовывать клирос. Вспомнилось, как перед первой нашей Пасхой, когда не было денег на красные облачения, она пошла на рынок и продала свою единственную ценность – новую шапку из голубой норки.

Воспоминания, тесня и наплывая друг на друга, выстраивались в одну большую непрерывную цепь обличений, но только уже меня самого. Вот так, Саша, получается, что рядом с тобой вот уже целых двадцать пять лет живет человек, который и живет-то ради тебя, а ты этого до сих пор не понял. А для любви слова, оказывается, вовсе и не обязательны.

Вглядываюсь в ее лицо и, хотя на дворе еще темно, отчетливо вижу ту самую девчонку, которая согласилась идти по жизни рядом со мной и идет вот уже целую четверть века. Мы привыкаем, что кто-то живет рядом, для нас становится нормой быть кем-то любимым, что о нас кто-то постоянно заботится и на него можно свалить кучу всяких домашних рутинных дел. И кажется, что так будет всегда, но в том-то и дело, что «всегда» в нашем конечном мире не бывает и это «всегда» рано или поздно заканчивается. И можно так и не успеть научиться быть благодарным, а потом ненавидеть себя, что вовремя не целовал эти глаза и эти руки.

Пытаюсь вспомнить, а когда сам ей говорил, что люблю, когда последний раз дарил цветы? И хотя в комнате темно, понимаю, что мои щеки начинают пылать. Нет, нужно в корне все поменять, завтра же, нет, уже сегодня я скажу ей, что люблю ее, и очень сильно. Нет, это неубедительно, что значит «очень сильно»? Скажу просто, что люблю ее, но зато целых пять раз или лучше десять, и так каждый день или, в крайнем случае, через день. Правда, она может заподозрить, что я где-то в чем-то проштрафился. Ну и пусть, потом перестанет, пора ей привыкать к новой хорошей жизни, вот с этой самой минуты.

Засыпаю довольный собой, успевая краем глаза заметить цифры на электронном светящемся табло. Все, время новой жизни пошло.

Об авторе

Александр Дьяченко (Брагар) родился в 1960 году в Белоруссии, учился, служил в армии и хотел стать военным, как его отец, но потом закончил Гродненский сельскохозяйственный институт, женился, трудился десять лет рабочим на железной дороге, получил высший квалификационный разряд. К христианской вере отец Александр пришел уже взрослым человеком и после «железнодорожного этапа» своей жизни поступил в Свято-Тихоновский богословский институт в Москве, по окончании которого был рукоположен в священники. Ныне служит в одном из храмов «дальнего» Подмосковья.

Отец Александр ведет «Живой Журнал» alex_the_priest. За первую свою книгу «Плачущий ангел» автор был удостоен Диплома I степени открытого конкурса «Просвещение через книгу».

Примечания

1

Партесное пение (от позднелатинского «partes» – голоса) – стиль русской и украинской многоголосной хоровой музыки XVII–XVIII вв.

2

Исихазм (от греч. «ησνχασμός» – покой, безмолвие, отрешенность) – мистическое течение, возникшее в IV–VII и возродившееся в XIII–XIV вв. в Византии. В широком смысле – этико-аскетическое учение о пути к единению человека с Богом через очищение сердца слезами и самососредоточение сознания.

3

Целибат (от лат. «caelebs» – неженатый) – обет безбрачия у духовенства.

4

С днем рождения! (англ.)

5

Фелонь (греч. «φαιλόνιο») – священническая риза.

6

Во время русско-прусско французской войны 1806–1807 гг. в генеральном сражении при Прейсиш-Эйлау 26–27 января (7–8 февраля) 1807 г. русские войска отразили атаки наполеоновских войск.

7

Строчка из стихотворения Э. Г. Багрицкого «Смерть пионерки».

8

Лк. 22: 31.

9

Известная встреча трех митрополитов: Сергия (Страгородского), Алексия (Симанского) и Николая (Ярушевича) со Сталиным состоялась 4 сентября 1943 г. После этой встречи правительство разрешило избрание патриарха, восстановление церковных учебных заведений, освободило из лагерей ряд оставшихся в живых пастырей. (Прим. ред.)

Content

Священник Александр Дьяченко
В круге света. Рассказы и очерки

От редакции

Плачущий ангел

Диаконское искусство

Чудеса

Иван

Новый год

Спас Оплечный

Разговор с собакой

Мои университеты

Интересный вопрос

Плачущий ангел

Старики и мы

Большой Гена

Рабоведение

Лучшая песня о любви

Кузьмич

Пять минут

Начало

Посвящение

Пересечения

На Святках

Плоть едина

Преодоление

Проверки на дорогах

Всепобеждающая сила любви

Я не участвовал в войне…

Герои и подвиги

Суд совести

Душехранитель Рассказ хорошего сельского батюшки в трапезной за чашкой чая

Острова В продолжение к рассказу «Душехранитель»

Преодоление

Положение обязывает

Синдром

На войне как на войне

Маргиналы

Послание к Филимону

Предложение

Маленький человек

Трудный вопрос

Значок

Семейные фотографии

Очарованный адмирал

Из опыта железнодорожного богословствования

Эти глаза напротив

«Валя, Валентина, что с тобой теперь?»

В круге света

Миражи

Встреча Рассказ одного батюшки, учившегося вместе со мной в Свято-Тихоновском институте

Новогодняя история

Сказка

Всепобеждающая сила

Святые младенцы

Мужики

«Всякое дыхание…»

Метаморфозы

«Будьте как дети…»

Колыбельная

Дед Мороз

Дорогой мой незнакомый человек

Краеугольный камень

Мой приятель Витька

По грибы

Про Адама

Радость, которая всегда с тобой

Там, за дурманами…

Время пошло

Об авторе

Примечания