Маша Трауб

Соня и Александра

© Трауб М., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

– Мне кажется, здесь очень мило! Смотри, какие цветы! И лужайка! Ой, там велосипеды можно брать! И ворота футбольные!

Соня восторгалась, пожалуй, чуть переигрывая. Место для отдыха выбрала именно она, поэтому ответственность лежала вроде бы как на ней. Не то чтобы она очень уж хотела угодить Владимиру, всерьез переживая, понравится ему эта деревушка или нет. Но все же. Ей хотелось, чтобы он оценил ее старания, ведь она так долго искала «райское местечко», где они смогут провести две «романтические» недели.

Когда Соня щебетала про «райское местечко» и «романтические недели», Владимир строил гримасу, к которой за время недолгой совместной с ним жизни она успела привыкнуть.

Владимир был измотан и измучен. Питьевая вода в пластиковой бутылке, именно такая, к какой он привык, нагрелась. Бутылка оказалась последней, что очень сильно его беспокоило. Упаковку он взял из Москвы, специально для себя, зная, что на первое время ему будет нужна именно эта вода, именно этой марки, именно в определенной бутылке. Но Соня выпила две из его запаса, хотя он прекрасно знал, что ей все равно, какую воду пить, и предлагал ей купить собственную воду. Но Соня не поняла, почему ему жалко воды, и даже обиделась. А он не стал объяснять, зная, что она не поймет.

В аэропорту была задержка – рейс чартерный. Соня делала большие удивленные глаза, как будто впервые слышала о существовании чартерных рейсов. Пять часов они просидели в кафе. Владимир не мог ни читать, ни следить за новостями, ни смотреть кино. Ему было душно, и он потел, как всегда происходило в те моменты, когда распланированный график его жизни давал сбой. Врач называл это паническими атаками, Владимир считал, что это – нормальная реакция нормального человека, который привык нести ответственность за собственную жизнь. Соня уверяла его, что, когда они ступят на землю того райского местечка, которое она нашла, он тут же забудет о проблемах с аэропортом. От словосочетания «райское местечко» Владимира уже подташнивало, как и от самой Сони, которая нисколько не страдала и не мучилась, а терпеливо ждала – пила кофе, листала журналы, ходила по киоскам и общалась с такими же застрявшими между отдыхом и прошлой жизнью пассажирами. И это бесило Владимира больше всего: почему ей хорошо, когда ему так плохо?

Потом они летели, зажатые между семьями с детьми, бабушками в панамках и потными дедушками, рюкзаками для ручной клади в форме божьих коровок, мамами с глубокими декольте и пятнами на платьях, раздраженными папами и влюбленными парочками, которые держались за руки, как будто сейчас все разобьются, и всё, конец света, поэтому нужно непременно держаться за руки. Владимира тошнило все три часа лету. Он даже попросил у стюардессы пакетик и сграбастал с подноса горсть конфет под изумленным взглядом Сони и не очень одобрительным – мамы с сыном-подростком, как будто той не достанутся «взлетные конфеты» для ее чада, не знавшего, куда деть руки, свободные от планшета.

– Ты уверена, что нас встретят? – спросил он у Сони.

– Конечно, – ответила она, – а что?

– Я в этом совсем не уверен.

Соня улыбнулась. Она уже поняла, что у Владимира часто бывает плохое настроение, но пока не определилась, как на это реагировать.

– Ну почему ты такой грустный? – воскликнула она. – Все же хорошо!

– Я не грустный, – в сотый, тысячный раз отвечал Владимир.

Когда он делал пессимистические прогнозы, когда пытался предугадать риски, когда думал о плохом в надежде на хорошее, Соня называла его «грустным», отчего у Владимира начиналась настоящая паническая атака. Объяснять Соне, что такое рефлексия, генетика, он считал бессмысленным. Как и просить ее не употреблять слова «романтический», «райское местечко» и «грустный».

Да, Владимир был паникером и пессимистом. Такими были его отец и его дедушка. Когда он встречал человека, который улыбался без всякой на то причины и искренне говорил, что «все отлично», Владимир считал, что столкнулся с идиотом. И если женщине он мог простить этот недостаток, как прощал его Соне, то с мужчиной Владимир обрывал всяческие связи. А вдруг это заразно? Вдруг он тоже начнет радоваться солнышку и видеть хорошее там, где его не может быть?

Естественно, самые худшие, точнее, реалистичные предположения Владимира всегда оправдывались.

– Я же тебе говорил! – пытался он напомнить Соне то, что они обсуждали день назад, несколько часов назад.

Но Соня искренне не видела связи между событиями и верила, что все наладится.

Так получилось и на этот раз. Они выгрузились из самолета, пропустили вперед несколько детских колясок, в последний момент втиснулись в автобус, попали в конец длинной очереди, ведущей на паспортный контроль, и, наконец, оказались на свежем воздухе. Владимир потянулся за бутылкой воды. Соня забрала ее и отпила половину, после чего вернула. Тут Владимиру следовало опять вступать в объяснения, но у него не хватало сил. Он был брезглив. Еще в детстве он никогда, ни за что на свете не стал бы есть чужой вилкой или ложкой, даже если ее не облизали, из-за чего в детском саду ходил голодный и худой до синевы. Эту брезгливость он не «перерос», как перерастают детские болезни, напротив, она приобрела хронический характер. Ему нужна была своя собственная бутылка воды. И свой собственный стакан. Своя собственная чашка. Несмотря на жажду, он бы не заставил себя сделать глоток из бутылки, из которой уже отпила Соня. Да, они были близки, жили вместе, но к воде это не имело никакого отношения. Впрочем, объяснять это Соне было так же бессмысленно, как просить ее не употреблять в речи «романтический», «райское местечко», «мило» и «грустный». Список можно было продолжать. Поэтому Владимир достал из сумки еще одну бутылку воды, с которой решил не расставаться, чего бы это ему ни стоило.

Так вот, про свежий воздух, на котором они вроде как оказались. Воздуха не было вообще. Одна влажность. Владимир закашлялся и сразу вспотел во всех местах. Дышать было нечем. Он почти с ненавистью посмотрел на Соню, которая подставила лицо солнцу, вдохнула полной грудью и улыбнулась. Что, ей и сейчас хорошо? Но так не может быть. Для Владимира свежий воздух подразумевал температуру не выше двадцати одного градуса. Сейчас он не понимал, как мог согласиться на эту авантюру – доверить Соне выбор места для совместного отдыха. И вот, пожалуйста, он стоит на раскаленном асфальте, плавится от жары, задыхается и пьет теплую воду. А что будет дальше? Конечно же, ничего хорошего. Соня сказала, что устала от отелей и хочет провести время в милой, маленькой, частной, семейной (далее шли еще эпитеты, хотя Соня вряд ли знала значение слова «эпитет») гостинице. Точнее, гостиничном комплексе, где у них будет отдельный «милый» (тут Владимира опять передернуло, и он всерьез подумал о таблетках, которые прописал ему врач) домик. Она будет варить ему кофе и жарить яичницу по утрам. А вечером наливать чай, вино. Они будут сидеть перед телевизором и смотреть кино.

Владимир даже в страшном сне не мог себе представить Соню, которая жарит яичницу и заваривает чай. Но что-то заставило его подчиниться и согласиться. Точнее, не что-то, а кто-то – Соня. Он хотел быть с ней. Где угодно. Несмотря на все эти «мило» и «грустный». Да, он хотел, чтобы она жарила ему яичницу и заваривала чай. Он хотел, чтобы у них был свой домик, а не гостиничный номер. В конце концов, он хотел, чтобы ей было хорошо.

И сейчас ей было хорошо, а ему плохо, очень плохо. Больше всего на свете он мечтал оказаться в машине с кондиционером, а потом, желательно очень скоро, в номере, доме или в любом другом помещении, но с кондиционированным воздухом.

– У тебя есть телефон человека, который нас должен встретить? – спросил Владимир, заранее зная ответ. Конечно, нет. Очевидно, нет.

Но Соня старательно пыталась найти в телефоне несуществующий номер.

– Это все из-за задержки рейса, – сказала она.

Владимир отпил теплой воды. Он спрашивал у Сони точный адрес, желая посмотреть место в Интернете, на карте, уточнить расстояние от аэропорта, но Соня говорила, что тогда не получится сюрприз. Владимир опять морщился – сюрпризы он не любил с детства. Тем более что от Сони можно было ожидать чего угодно. И теперь они стоят на обочине, с тремя огромными чемоданами и всего, всего одной бутылкой воды.

Соня рылась в сумочке в поисках листка, на котором было написано название места и адрес.

– Может, я его в чемодан положила? В косметичку? – переживала Соня. – Давай откроем чемодан?

Он называл Соню «белочкой» – она раскладывала вещи по маленьким, средним и большим пакетам, складывала украшения в разнообразные мешочки и потом забывала, куда что положила. Чтобы найти кольцо или серьги, ей приходилось развязывать все маленькие мешочки и перекладывать предметы из одного в другой. Она вполне могла для сохранности положить листок с адресом в ежедневник, который ей был совершенно не нужен, но она повсюду носила его с собой, ежедневник положить в косметичку, косметичку – в пакет и засунуть все это на дно чемодана.

– Или я положила листок в твою книгу, чтобы не помять? – рассуждала Соня.

Владимир открыл ей чемодан, и Соня рылась в вещах, перекладывая их из одной стопки в другую.

– Платье одно забыла взять, – сообщила она расстроенно.

Владимир уже даже удивляться не мог – сил не было. Соня опять забыла, зачем полезла в чемодан, и увлеклась перекладыванием вещей.

К ним подбегала девушка, разыскивавшая потерявшихся туристов, которых ждали в отеле. Подходил таксист и спрашивал, куда отвезти. А Соня все еще рылась в чемоданах. Когда стоянка перед аэропортом временно опустела, на дороге появился старый автомобильчик. Водитель остановился прямо перед Владимиром и Соней и радостно выпрыгнул из машины. Учитывая то, что шоферу было явно за семьдесят, Владимир только позавидовал такой прыти. Сам он даже стоять уже не мог.

– Дорогие мои! – воскликнул мужчина. – Как же я рад вас видеть!

Он подскочил к несколько опешившей Соне и расцеловал ей руки. Потом потянулся к Владимиру, чтобы заключить в объятия, но тот вежливо протянул руку, испугавшись столь близкого тактильного контакта с незнакомым мужчиной.

– Ну что, как долетели? – Мужчина был настроен на светскую беседу и никуда не спешил.

– Плохо, рейс задержали, – ответил Владимир.

– Неужели? – удивился мужчина. – Это ваши чемоданы?

– Да, и они в ваш багажник не поместятся.

Владимир начал раздражаться. Как и следовало ожидать, Соня не озаботилась тем, чтобы заказать другую машину, учитывая количество багажа.

– Ой, все, когда приезжают, такие нервные, такие уставшие, а потом день, два – и уже никуда не спешат! – сказал мужчина и похлопал Владимира по плечу. Тот терпеть не мог, когда его кто-нибудь по чему-нибудь хлопал.

– Ну, давайте упакуем ваши чемоданы, – все еще веселился водитель, – так, один вошел, сейчас, только уберу свои вещи.

Багажник машины, как успел заметить Владимир, был грязный – там валялись тряпки, щетки, тазики и прочий хлам. И теперь два их чемодана будут собирать всю скопившуюся пыль.

Третий чемодан не влезал. Даже второй не давал захлопнуть багажник.

– Так, третий мы на заднее сиденье положим, а багажник сейчас веревкой закрепим, – сказал мужчина и медленно, очень медленно, с точки зрения Владимира, стал накручивать какие-то мертвые петли.

– А нас за это не оштрафуют? – уточнил Владимир.

– Нас? За что? – не понял мужчина.

Наконец, он закрепил веревку, подергал для надежности и усадил Соню на заднее сиденье.

– Поехали потихоньку?

Это была не фигура речи. Они ехали медленно. Очень медленно. Иногда водитель останавливался прямо посреди дороги и показывал вид из окна, называя деревушки, мимо которых они проезжали. Казалось, это не кончится никогда. Владимир допил воду и чувствовал, как язык прилипает к сухому нёбу. Его не интересовали деревушки, вид на море и красивая оливковая роща. Его интересовали вода, кондиционер и душ. Соня же восторгалась, чуть ли не аплодировала. И если бы у нее была возможность, она бы похлопала Владимира по коленке, чтобы он разделил ее восторг. Слава богу, он сидел впереди.

Один раз они остановились около супермаркета. Владимир был против незапланированных остановок, но покорился – вода оказалась жизненно необходима. Уже любая. В любой таре. Соня тут же кинулась рассматривать купальники, пляжные принадлежности и сувениры. Водитель вовсю кокетничал с кассиршей втрое моложе его. И, что удивительно, та была не против его комплиментов и флирта. В результате Соня вышла из магазина с сувениром, Владимир – с двумя бутылками воды, а водитель – с шоколадкой, которую тут же преподнес Соне. Она была счастлива. Владимир представил, что произойдет с шоколадом, и его начало подташнивать. Как вообще можно есть шоколад в такую жару, он не понимал.

Потом была еще одна остановка, на заправке. Владимир подумал, почему нельзя было заправить машину заранее, но знал, что на этот вопрос водитель ему точно не ответит.

– А сколько километров до гостиницы? – спросил Владимир..

– О! Совсем рядом! Шестнадцать! – ответил мужчина.

– От аэропорта или от того места, где мы сейчас находимся? – уточнил Владимир.

Соня и водитель посмотрели на него с недоумением, как будто он сказал очевидную глупость.

– Просто я хотел бы узнать, скоро ли мы доедем? – сказал Владимир.

– Очень нервный, – поохал водитель. – Ничего, через пару дней почувствуете себя другим человеком! А вон смотрите, какая скала! – обратился он уже к Соне и, притормозив, поехал медленнее, давая возможность насладиться пейзажем.

– Как же хорошо! – воскликнула Соня.

Можно ли было найти что-то хорошее в том, что они сначала сидели в аэропорту из-за задержки рейса, потом сходили с ума в самолете, а теперь тащатся шестнадцать километров со скоростью двадцать километров в час? И тут Владимир почувствовал, как его прошиб пот, несмотря на, казалось бы, полное обезвоживание организма.

– А куда мы едем? – вдруг спросил он у водителя.

– Как куда? – удивился тот вопросу, но тоже начал заметно нервничать.

– Соня, как называется гостиничный комплекс? – спросил строго Владимир.

Соня тоже занервничала. Она, естественно, не помнила..

– Вы уверены, что должны были встретить именно нас?

Владимир вдруг осознал, что они сели в другую машину, к другому водителю и даже не уточнили адрес! И теперь едут туда, куда совсем не должны ехать!

Водитель остановился и начал рыться в бардачке в поисках не пойми чего. Для этого Владимиру пришлось отодвинуться и прижать колени к боковой двери. Соня возобновила поиски листка с адресом в собственной сумочке.

– Мне кажется, вы взяли не тех пассажиров, – сказал Владимир.

– Не может быть! – воскликнул водитель. – Я никогда не ошибаюсь! У меня наметанный глаз! Я чувствую наших гостей!

– И кого вы должны были встречать? Молодую пару?

Владимир чувствовал, что сейчас сорвется. Рядом с ним была Соня, которая даже за себя не могла нести ответственность, и пожилой водитель, у которого в силу возраста наверняка мог быть маразм. И он, позволивший обстоятельствам сыграть с ним злую шутку.

– Ну да, а вы разве не молодожены? – с надеждой на лучшее спросил водитель.

– Нет! – чуть ли не закричал Владимир. – Я похож на молодожена? Я что, выгляжу, как влюбленный идиот?

– Нет, – ответил водитель, смерив Владимира осуждающим взглядом. Соня на заднем сиденье обиделась. Владимир не видел ее лица, но чувствовал флюиды; точно, обиделась.

– Нельзя так говорить о чувствах, – назидательно сказал водитель, – вы уже не молодой человек, и мне вас жаль. Вы не знаете, что такое настоящая любовь!

– А вы знаете, можно подумать! – Владимир тоже решил обидеться.

– Я – знаю! Я всегда влюблен! Поэтому я так молодо выгляжу! – воскликнул водитель.

– Ну да.

Владимир собирался съязвить про возраст, но вовремя остановился. Все-таки им нужно было добраться до места. Зачем нервировать человека, который отвечает за их безопасность?

– Мне сказали, что я должен встретить молодую влюбленную пару, – заявил водитель.

– А нам сказали, что у нас будет трансфер, – ответил Владимир.

К счастью, водитель его не услышал – он поехал дальше, чтобы показать Соне «восхитительный» вид, который откроется справа за поворотом. А уж потом выяснить, туда они едут или не туда.

Эти двое нашли друг друга со своими бесконечными ахами, вздохами, «восхитительными» видами, «очаровательными» рощами и «милыми» пейзажами. Владимира уже с души воротило от этого сиропа, которым оба щедро поливали свою речь. Как будто нет других эпитетов. И он вынужден это слушать. И терпеть, пока Соня сделает очередное фото, а водитель соизволит не спеша двинуться дальше. И если сейчас выяснится, что они ошиблись адресом, а это совершенно неудивительно, то он сам окажется во всем виноват. Разве можно было доверить трансфер Соне? И сесть в машину, не выяснив, та эта машина или нет. И если произошла ошибка, что делать дальше? Вызывать такси и терять еще несколько часов на ожидание и дорогу до места? А вдруг они едут в противоположном направлении? Не исключено. Скорее всего, так оно и есть.

Владимир на самом деле злился на себя. Ему такие необдуманные поступки были совсем не свойственны. Что вообще с ним происходит? Он оказался в машине, которая везет его не пойми куда с этими двумя… э… настроенными на лирический лад спутниками.

– Вот! Нашла! В кармане! – заорала Соня, как будто обнаружила клад с несметными сокровищами.

Владимир очнулся от собственных мыслей. Он хотел выйти на ближайшей остановке или около кафе. Выгрузить свой чемодан, и пусть они едут дальше без него.

– Адрес! – Соня радостно разглядывала листок, который все это время был у нее под рукой.

Когда водитель и Соня сверяли адреса и обнимались, как давно потерянные и внезапно обретенные родственники, Владимир сидел в машине и по глотку смаковал воду. Именно смаковал, понимая, что больше воды нет и в ближайшее время точно не будет. От этого чувства пить хотелось все сильнее – жажда не отступала. В этот момент, который казался ему безумным изначально, он понял, что спасет его только питьевая вода.

– Я же говорила, что все будет хорошо! – восклицала Соня, но Владимир точно знал: то, что они сели в нужную машину – счастливая случайность, которая бывает в одном случае из ста. А в его случае не имеет никакого шанса на реализацию. И если с ним случилось такое счастье, то еще неизвестно, к чему оно приведет и чем придется заплатить. Причем по двойному тарифу.

Когда водитель с Соней выяснили, что они едут в нужное место и никакой ошибки нет, Соня сфотографировала очередную оливковую рощу, и они двинулись дальше. Они весело щебетали и обсуждали вид из окна – церквушки, домики, кустарники и поляны с цветами. Владимир прикрыл глаза и сделал вид, что задремал.

Он пытался понять, какие такие неведомые силы свели его с Соней и заставили отправиться с ней в эту поездку. Он помнил всегда и все, с фотографической точностью. Но тот момент – знакомства с Соней – воспроизвести не мог. Он расстался с Александрой, с которой прожил почти три года, и встретил Соню, молодую, красивую, пустую и гулкую, как ваза без цветов. У Сони были ямочки на щеках, ноги, которые никак не заканчивались, густые волосы, девичий румянец и глаза, которые занимали половину лица. Да, и ресницы – настолько длинные, что они мешали ей спать, цепляясь за веки. Такие ресницы Владимир видел только один раз – в детстве. Это воспоминание он тоже давно стер из памяти. В детском саду он был влюблен в девочку Кристину. У нее были такие ресницы, что она не могла спать днем. Девочка закрывала глаза и начинала чесаться – ресницы ей мешали. Кристина умела долго не моргать и была чемпионом по «гляделкам». Однажды маленький Владимир из любви и сострадания решил ей помочь и отстриг ресницы маникюрными ножницами воспитательницы, которые «украл» из стола. После этого он ни разу не был в садике и больше никогда Кристину не видел. Наверное, родители попросили оградить дочь от неадекватного мальчика, который способен ей навредить.

Владимир был старше Сони на пятнадцать лет. У нее были такие же ресницы, как у Кристины. И она была такой же покорной, как та девочка из детского сада. Соня смотрела на него доверчиво, как маленький ребенок на взрослых. Владимир наслаждался своей властью над этим чудом природы – над этими ногами, грудью, ямочками на щеках. Он знал, что любое его слово Соня будет воспринимать как вселенскую истину. Он видел, как она со своей детской подвижной психикой пытается под него подстроиться, угодить и поймать его одобряющий взгляд. Соня радовалась его похвале, его подаркам, как ребенок.

Как он позволил ей решать все за него? В какой момент это произошло? Он ее не любил. Был очарован, даже нет, не так: он смотрел на нее, как на человека, с которым у него нет и не может быть ничего общего. Она была женщиной с мозгами ребенка, которая вдруг стала от него зависеть. И не как Александра. А полностью, с потрохами. Да, она принадлежала ему абсолютно. Он мог ее разобрать и снова собрать, как игрушку. Он знал, о чем она думает, что чувствует. Он знал, на какие рычаги нажать, чтобы получить желаемое. Соня в его руках была как кукла: наклонишь – и она закроет глаза, поднимешь – и она скажет «мама». И ему было интересно, куда и к чему это приведет. А еще ему было интересно, когда Соня сломается, когда ее заклинит от его бесконечных экспериментов. Когда она поведет себя как живая, нормальная женщина. И может ли она быть нормальной? Может ли кричать, устраивать истерики, иметь собственное мнение, ненавидеть, прощать, терпеть, страдать… Соня была куклой, в которую загрузили определенную программу, и она ее отрабатывала – улыбалась, красиво ходила, держала его под руку, снова улыбалась. Она даже спала красиво – не двигаясь, не шевелясь, в красивой шелковой ночной рубашке, которая никогда не мялась. От Сони всегда приятно пахло – чуть сладковато, чуть приторно. Владимир скорее из физиологического интереса, чем в приступе страсти, не пускал Соню в душ, чтобы узнать, чем она пахнет по-настоящему.

Александра всегда пахла липовым цветом. На самом деле, она пахла по-разному, предпочитая тяжелые, терпкие, сложносочиненные духи, но Владимир знал, что ее настоящий запах – липа. Лечебный, деревенский, быстро отцветающий, но дающий спокойствие. Говоря откровенно, Владимир точно не помнил, как именно пахнет липа, но представлял себе Александру именно такой – цветком с несоразмерными листьями, который снимает любую хворь. Липовый цвет точно не навредит. Успокоит, снимет тревогу, боль, температуру.

Соня всегда пахла так, как и должна пахнуть кукла, – сладко и стойко. Искусственный аромат, не вытравляемый ни запахом города, ни временем, въелся в нее намертво. Владимир даже мечтал о том, чтобы поймать новую ноту – запах вина, пота, сигарет, бензина, духоты, мороза – не важно. Но к Соне ничего не прилипало. Она всегда была свежа, и вечером этот запах лишь усиливался – искусственно-цветочный, без лишних примесей и следов натуральных компонентов. Соня была как концентрированный сок, который пахнет апельсином, на вкус как апельсин, но в нем нет и следа от цитрусовых. Обман, зафиксированный мелким шрифтом на упаковке. Достижения химической промышленности, а в случае с Соней – аномалия, которая не давала телу источать натуральные запахи.

Наверное, ему следовало прыгнуть с парашютом или отправиться в экстремальную поездку, но Владимир выбрал Соню и лишний раз убедился в том, что острые ощущения ему не нужны.

Они ехали еще минут десять, петляя по дорогам.

– Я поехал короткой! – гордо сообщил водитель.

На одном из поворотов, которых было немало, на достаточно крутом серпантине – Владимир успел заметить дорожный знак – крошечный автомобиль не выдержал. Старая модель с механической коробкой пережила многое, но никак не ожидала, что в ее багажник поместят два огромных чемодана. Наверное, машина привыкла возить в багажнике пакеты с луком, мясом или овощами, а не многочисленные и ненужные наряды капризных гостей.

Машина заглохла на повороте. Владимир понял, что не сидит, а лежит, ногами вверх – опасный угол наклона не предвещал ничего хорошего. Справа был обрыв, символически обнесенный защитным заграждением. Сверху – а они поднимались на горку – съезжали машины, и любая из них могла не успеть затормозить вовремя. У Владимира начался приступ – он осушил бутылку с водой и открыл еще одну. Не мог дышать, не мог смотреть в окно, не мог даже пошевелиться. А когда водитель, поставив машину на ручной тормоз, не включив аварийные сигналы, спокойно вышел из машины, в задумчивости уставившись под капот, а Соня выпорхнула, чтобы сделать удачные кадры, Владимиру стало плохо уже по-настоящему. Прямо сейчас он был готов вызвать такси, вернуться в аэропорт и улететь домой ближайшим рейсом. Его отдых начинался даже хуже, чем он предполагал, а предполагал он всегда самое худшее. Но представить себе, что будет лежать под углом в сорок пять градусов и гадать, скатится машина вниз или сорвется в пропасть, он не мог никак, даже в самых худших своих предположениях.

Водитель совершенно не нервничал. На противоположной стороне серпантина, на узкой дороге, рассчитанной на полтора автомобиля, где, с точки зрения Владимира, вообще должна была быть запрещена любая остановка, скопились машины. Водитель здоровался с каждым за руку и объяснял, что, мол, автомобиль не выдержал веса чемоданов и заглох. Все бурно обсуждали, что делать. Заглядывали под капот, кивали, размахивали руками. Соня же попала в центр внимания: водители-мужчины оглядывали ее жаждущим взглядом, а водитель гордился тем, что эта прекрасная нимфа – его пассажирка. Они оба выглядели довольными. Только Владимиру было плохо. Так плохо, как никогда. Страшно до такой степени, что все прошлые его фобии показались ему сущей ерундой.

– Смотри, как тут красиво! – сказала Соня и попыталась открыть переднюю дверь. – Выйди подыши!

Владимир сделал то, что должен был сделать, – нажал на кнопку, которая блокировала все двери. Он вжался в сиденье, поднял стекла и решил, что умрет прямо здесь и сейчас. Потому что так и должно быть.

Сколько он так просидел, запертый изнутри, не помнил. Только видел перепуганное лицо Сони, водителя и других мужчин, которые кричали, что все хорошо и нужно открыть двери. Они показывали ему знаками, что нужно нажать на кнопку, нет никаких проблем. Владимир думал, что они все сошли с ума, если полагают, что сложившаяся ситуация может считаться нормальной. И твердо решил оградить себя от этого скопища умалишенных. Он открывал на секунду глаза и видел, как съезжавшая с горы машина резко тормозит перед неожиданным препятствием. От неминуемой катастрофы его отделял миг. И Владимир закрывал глаза, готовый к полету в бездну. Наверное, он задремал или кровь прилила к голове, но в следующий момент Владимир почувствовал, как его обливают водой и бьют по щекам, да еще суют под нос какую-то дурно пахнущую гадость. Видимо, он случайно облокотился на дверь и нажал на кнопку разблокировки, чем воспользовались эти сумасшедшие.

– Все хорошо! Мы сейчас поедем! – кричал водитель и действительно завел мотор, и машина тяжело, неохотно, но изо всех сил начала карабкаться на гору. Владимир закрыл глаза, чтобы ничего не видеть. Если бы у него была возможность оглохнуть, он бы ею воспользовался. Соня причитала на заднем сиденье, в сотый раз рассказывая про задержку рейса, про тяжелый перелет и смену климата. Водитель говорил, что все дело в экологии и в первую очередь в питании. Соня соглашалась.

Наконец, они доехали до места. Владимир не ожидал, что эта стоянка окажется конечной, но так оно и было. Водитель ловко вписался между двумя садовыми вазами, в которых росли цветы.

– Ну вот, мы приехали. Вылезай. – Соня не то чтобы заботилась о его самочувствии, она не хотела произвести плохое впечатление. – Давай, выходи, а то все решат, что ты пьяный, – понукала она его.

Владимир вылез из машины и решил, что завтра же вызовет официальное такси и вернется в аэропорт. Нет, для начала узнает расписание, перспективы обмена билета, сумму возможной неустойки и потом улетит. И позвонит Александре. Немедленно. И забудет Соню и эту поездку как страшный сон.

– Нет, здесь чудесное место! – продолжала восклицать Соня, оглядываясь.

– Лишь бы было тихое. И людей поменьше, – прошептал Владимир.

– Что? – переспросила по обыкновению она.

– Ничего. Все хорошо, – ответил Владимир, также оглядываясь.

Несколько домиков стояли на одном, достаточно большом участке. Семейная гостиница. Домашний уют, теплота и отношение к каждому гостю как к дальнему родственнику, при этом любимому. Во всяком случае, так этот гостиничный комплекс описывала Соня.

– Значит, непрофессионалы, – заметил Владимир сам себе.

Соня продолжала расписывать достоинства:

– Гостиницей владеет семья. Чудесные люди.

– Чудесные люди – это не гарантия качества, – опять буркнул Владимир.

Он хотел побыстрее увидеть администратора и вручить чаевые человеку (кем бы он ни был), который бы донес чемоданы до их дома. Он хотел узнать, когда здесь завтракают и ужинают, в какое время производится уборка, есть ли вай-фай или он значится только на бумаге в описании достоинств отеля, и побыстрее принять душ. Но их никто не встречал, а водитель испарился, оставив открытой машину – чтобы гости сами могли вытащить чемоданы.

– Только не забудьте закрыть, – сказал он Владимиру, – проверьте, что хорошо захлопнули. А веревку в багажник положите.

Водитель расцеловал Соню, которая не возражала против этого, и пожал Владимиру руку, после чего немедленно исчез. Теперь они стояли посреди поляны и обозревали «райское местечко».

Владимир вынужден был признать, что в гостиничный комплекс вложили душу и приложили руку, явно не без умения. Столики, стоявшие в саду, были расписаны цветами. На скамейках лежали подушки в тон столам. Вместо стеклянных ваз – крошечные горшочки, также ручной росписи, с цветами. Чувствовалась профессиональная забота садовника. Не стандартный ландшафтный декор, безликий, безупречный, а пусть и хаотичная рассадка, но сделанная со вкусом. В центре участка росла огромная пальма. На барной стойке стояли семейные фотографии, видимо, владельцев. Улыбающиеся загорелые счастливые люди. На самой стойке лежали подносы, деревянные, расписанные яблоками, гранатами и листьями. Даже кофейные чашки были не фарфоровые, белые, а глиняные, будто сбрызнутые краской и плохо высушенные. Было видно, что рука, которая касалась и подносов, и подушек, и столиков, и сада, – одна. Явно женская. Явно умелая и крепкая. Ну и судя по всему, уставшая. Иначе как объяснить, что под пальмой, посреди участка, стояла забытая гладильная доска. Ее, по всей видимости, собирались перенести в другое место, с глаз гостей долой, да бросили посреди дороги.

Владимир прошел по тропинке и чуть не упал, зацепившись за шланг для полива, так же, как и гладильная доска, забытый по причине более важных дел. Даже прокат велосипедов, о чем свидетельствовала табличка, выполненная каллиграфическим почерком, не был доведен до ума. На площадке под тентом стоял один старый ржавый велосипед со спущенным колесом. Впрочем, рядом, на полянке, предназначенной для подвижных игр, валялся еще один велосипед – новенький, свеженький, но без руля. Владимир успел подумать, что в этой местности велосипеды в принципе кажутся издевательством – только профессионал высокого класса может преодолеть все многочисленные горы и пригорки, которые вели к гостиничному комплексу.

– Надо вытащить чемоданы, – сказал Владимир.

Он переживал, что машина стоит открытая, демонстрируя свое содержимое посторонним. Ему было неприятно, что его багаж все еще в автомобиле. Не говоря уже о том, что вещи могли просто украсть. И еще один момент: если Владимира кто-то попросил что-то сделать, – пусть даже свернуть веревку и положить ее в багажник, и он на это согласился – он должен был исполнить обещание. Впрочем, больше его волновали чемоданы.

Поэтому он снова вышел за ворота и начал отвязывать хитро накрученные узлы.

– Нет, ну как можно так все завязать?

Владимир признал собственную несостоятельность по части распутывания веревки. Он дергал, тянул, снова дергал, но ничего не получалось. Он начинал злиться: почему он должен распутывать узлы, чтобы забрать собственный багаж? В каком документе это зафиксировано? Или трансфер, за который он заплатил, предусматривает распутывание веревки? Еще сильнее, чем десять минут назад, он захотел зайти в дом, подключиться к вай-фаю и узнать расписание обратных рейсов.

Соня, совершенно равнодушная к попыткам вызволить из багажника чемоданы, потащила Владимира в сад, восторгаясь подушечками и стульями, выкрашенными в разные цвета – от бирюзового до ярко-оранжевого.

– Умираю хочу кофе, – сказала она, – и вина белого. Сейчас передохнем и спустимся к пляжу. Наверняка здесь чудесный крошечный пляж. Потом достанем чемоданы.

Соня сняла солнечные очки и подставила лицо солнцу.

– Я голоден, – сказал Владимир и взял с соседнего столика заламинированное меню, снабженное фотографиями блюд и кратким описанием каждого. Автор текстов, кем бы он ни был, явно страдал графоманией. Каждое блюдо описывалось настолько многословно, с использованием прилагательных в превосходной степени, что у Владимира даже улучшилось настроение.

– Ты только послушай, – обратился он к Соне и зачитал: – «Великолепное, свежайшее мясо, приготовленное заботливыми руками нашего мастер-шефа, известного далеко за пределами нашего скромного гостиничного комплекса, волею судеб и по счастью оказавшегося у нас, не оставит вас равнодушными».

– Ну и что? – Соня не поняла, над чем смеется Владимир.

– Это же кошмар, – сказал он.

– Почему кошмар? Разве ты не ешь мясо? Ну возьми салат или рыбу, – ответила Соня.

– Ты же знаешь, что на рыбу у меня аллергия. – Настроение Владимира резко испортилось.

– Да? – удивилась Соня. – Я думала, что только на эти… кедровые орехи… и мед. Но ведь в мясе нет меда и орехов.

– Ты издеваешься? – Владимир отложил меню.

– Почему ты злишься?

Соня смотрела на него изумленно. Такой он видел ее впервые. Она была явно раздражена и не пыталась это скрыть.

– Я не злюсь, прости, просто устал.

Владимир был очень признателен Соне за эмоции, которых он не ожидал. Она немного походила на Александру, которая чувствовала и выражала чувства быстрее, чем думала. Владимиру стало стыдно за свое брюзжание и придирки.

Сейчас он понял, что его привлекло в Соне и что ее отличало от Александры: удивительное безразличие, надежда на авось, бездумная, дурная, притом искренняя вера в то, что все само как-нибудь устроится. И, что удивительно, устраивалось. Водитель все же приехал, адрес оказался верным. Соня была уверена в том, что с ней не может случиться ничего плохого. Даже на серпантине свалиться с обрыва мог кто угодно, только не она. Соня была уверена, что пляж окажется прекрасным, море – чистым, дом – уютным, а еда – вкусной. Ни в одном из этих пунктов Владимир не мог с ней согласиться.

– Интересно, есть что-нибудь традиционное? Ты говорила, что здесь домашняя кухня. Может, они сделают мне омлет с ветчиной? Или тосты? Где официанты? И если что-нибудь пропадет из нашего багажа, я так это не оставлю! – сказал Владимир.

Соня млела на солнце, не слушая, что он ей говорит. Ей было хорошо. Просто отлично. Она даже двигаться не хотела. Очнулась только тогда, когда к ним подошел мужчина в фартуке и поварском колпаке, распахнул руки, как для объятий, отчего Владимир даже дернулся. Мужчина, тот самый водитель, потряс ему руку и расцеловал Соню в щеки.

– Я снова рад вас видеть! – сказал он. – Вы не представляете, как я рад! Ну что, не узнали меня? Ха-ха! Все дело в колпаке! Что вам приготовить? Пожелайте! Только скажите что! Я могу все! Не верите? Говорите! Что?

– Вы повар? – Владимир решил, что у него настала последняя стадия обезвоживания и начались галлюцинации, раз он видит перед собой водителя в фартуке.

– Я? Повар? Нет. Я – суперповар. Я – шеф-повар! Мастер-шеф! Вы знаете, что я работал в ресторане, в котором было столько мишленовских звезд, сколько нет у этой гостиницы? Вы знаете, с кем я работал? Нет, вы не знаете! О, вы многого обо мне не знаете! Вы видели наше меню? Это я писал тексты! Ведь я еще и пишу! И я вам скажу, что все книги рецептов, которые вы видели, – полная чушь. Когда-нибудь я напишу книгу, которая станет бестселлером! Я знаю, как приготовить любое блюдо. Испанское, итальянское, французское, немецкое? Просто скажите, что вы хотите! Какую кухню вы предпочитаете? Диеты? По группе крови? Белковые? Аллергии? На кедровые орехи? На арахис? На мед? И не смотрите на меня вот так! Да, я чувствую это! Так вот я вам скажу – с моей едой вы забудете про диеты и аллергию! Это я вам гарантирую!

– Я люблю салаты, – сказала Соня и сверкнула своими ямочками.

– А я вас уже люблю! Я полюбил вас с первого взгляда, но теперь, когда вы сказали про салаты, я буду любить вас всю свою жизнь! И пусть ваш… друг… зарежет меня от ревности моим собственным ножом!

Он пихнул Владимира в бок и принялся целовать Соне руки. Если считать время, которое они провели вместе, то есть с момента встречи до этого часа, водитель, он же повар, успел облобызать Соню столько раз, сколько не успел Владимир за все время их совместной жизни. Ему казалось, что Соня уже вся покрыта ровным слоем слюны этого любвеобильного павлина, который считает себя шефом, отчего Владимира опять затошнило, как на серпантине.

– Вы же водитель! – Владимир не понимал, почему этот факт удивляет только его. Еще его неприятно поразило то обстоятельство, что посторонний человек осведомлен о его аллергии. Соня успела ему рассказать? Но зачем?

– Я водитель? – засмеялся повар. – Каждый мужчина – водитель. Разве нет? Это так, способ развеяться. Мне нужны новые ощущения. Я должен чувствовать гостей, и нет ничего лучше, чем встретить их не на кухне, не за столом, а заранее. Это мой фирменный трюк. На самом деле я – повар!

– Почему вы встречаете гостей? Разве шеф-повара встречают гостей в аэропорту? – Владимир непременно хотел внести ясность.

– А он у вас всегда такой? – Водитель-повар приобнял Соню, отчего та засмеялась.

– Да, он очень переживает по любому поводу, – сказала она, – тем более что не смог развязать вашу веревку на багажнике.

Повар захохотал, довольный тем, что секрет его узлов так и не раскрыт, и прижал Соню к себе. Эти двое были так счастливы и радостны, что Владимир решил больше не принимать успокоительные таблетки – неужели лекарства так действуют?

– Я предпочитаю традиционную кухню, – сказал он, – и разве вы не получаете деньги за то, что работаете водителем? Мы ведь оплатили трансфер.

– Я? Деньги? Вы считаете, что я делаю это ради денег? Да, если я могу заработать, то не отказываюсь от этого! – Водитель-повар выглядел оскорбленным. – Я имею дело с консерватором? Я это понял сразу, как только вас увидел! Для меня это честь! Нет, вызов! Вы считаете, что все понимаете в традиционной кухне? А как вам традиции в сочетании с высокой кухней? Не можете ответить? И не пытайтесь! Такого вы еще не пробовали!

– Я не очень разбираюсь в высокой кухне.

– Что? Что он сказал? – Повар взмахнул руками и придвинулся к Соне, как придвигаются от врага к другу.

– Он предпочитает обычные домашние блюда. Что-нибудь простое. Овощной салат, например. Или котлеты с картофельным пюре. И, если возможно, на пару, – Соня говорила так, как будто перед ней и вправду стоял великий шеф, который считает ниже своего достоинства размять пюре.

– Простое? На пару? – Повар опять взмахнул руками и отшатнулся теперь уже от Сони. На Владимира он смотрел, как на тяжелобольного человека. Впрочем, в его взгляде читались и досада, и возмущение, и недоверие. – Меня зовут Макс. Если вас спросят, кто вас кормил, и вы скажете, что блюда готовил Макс, то поверьте, вам будут завидовать! Вот скажите, сколько мне лет? Не стесняйтесь, скажите мне прямо в глаза!

– За семьдесят? – предположил Владимир.

– И это ваш муж? Нет, он не может быть вашим мужем! Бойфренд? Друг? Любимый? Неважно. Как вы с ним живете? – ахнул повар и схватился за сердце, потом схватил руку Сони и прижал ее к губам. – Ужасный, ужасный человек. Он всегда такой или только когда голоден? А вам, молодой человек… – Макс презрительно похлопал Владимира по животу, который тот тщательно скрывал и втягивал. От этого панибратского похлопывания Владимир задохнулся, – так вот, вам, молодой человек, я бы очень посоветовал свой салат. Раз уж вы так печетесь о здоровье и боитесь собственной тени. Если у вас аллергия на все, у вас аллергия на жизнь, на чувства, на любовь, на эмоции! Да, я это утверждаю! Специально для вас я сделаю салат, который поможет вам избавиться от брюшка, пивного животика, пузика, мамона, жировой складки, или как вы там его называете, и от всех ваших страхов! Мне за семьдесят? За семьдесят? Я так выгляжу? Вот вам, дорогой мой, сколько лет – сорок, сорок два? А вид у вас, как у пятидесятилетнего. И взгляд такой же, уставший. И не говорите мне, что это из-за долгой дороги! Не поверю! Вы устали от жизни! Это написано на вашем лице и на всем, что я вижу! Кризис среднего возраста? Проблемы с потенцией? Простатит? Бессонница? Да! Повар видит все! Лучше всякого врача!

Макс говорил громко, бурно жестикулируя. От раздражения Владимир медленно покрывался пятнами, так с ним бывало, когда он сидел на плохом спектакле в театре или вынужден был наблюдать натужную игру актеров в кино. Нет, уже завтра ноги его здесь не будет. Еще какой-то повар будет ему хамить!

– Вам чуть за пятьдесят. Ну, может, пятьдесят четыре, – сказала Соня повару настолько искренне, что Владимир чуть со стула не упал. И повар сразу охолонул, заулыбался и посмотрел на нее влюбленным взглядом.

– Деточка, вы ангел! Боже, ваши ямочки! Они настоящие? – тут же начал кокетничать Макс. Соне его кокетство явно доставляло удовольствие. Она засмеялась и повернула голову в нужном ракурсе, давая повару полюбоваться улыбкой.

– Какой-то идиотский спектакль, – пробормотал Владимир.

– Что он сказал? – переспросил повар, игнорируя Владимира. – Хотя что он мог сказать? Деточка, я приготовлю вам десерт. У меня есть фирменный десерт со специальными ингредиентами. Для романтического ужина. И после этого десерта, я вас уверяю, ваш… э… друг… посмотрит на вас другими глазами! Моими глазами!

Соня продолжала сверкать улыбкой. Владимир в такие моменты называл Соню про себя «чеширской кошкой». И он точно знал, какой она породы – сфинкс. Обнаженная красота, привлекательная и отталкивающая одновременно. Владимир даже дотрагивался до Сони с некоторым содроганием – слишком уж просвечивала ее кожа, он чувствовал, как она дышит, как двигается под его руками. Его это завораживало, чего уж скрывать. Но и отталкивало своей открытой, откровенной анатомией.

– И что же за секрет? Что вы добавляете? – спросила Соня у повара.

– Ничего! Только свое восхищение вами и любовь! – Макс опять кинулся лобызать ей руки.

– Интересно, а шеф-повар может порезать огурцы и добавить оливковое масло? – Владимир спрашивал сам себя, понимая, что на него все равно никто не обращает внимания.

– А чем вы занимаетесь? – спросил у Сони Макс. – Нет, не говорите, я сам догадаюсь! Вы актриса. Или модель. Или танцовщица. Нет, вы – идеал!

– Поем я сегодня когда-нибудь? – буркнул Владимир. – Вы не могли бы вернуться к своим обязанностям?

– Молодой человек, я уже бегу на кухню! – сказал Макс и сделал вид, что бежит, вызвав благосклонную улыбку Сони. Эти двое устраивали спектакль друг для друга, а Владимир служил им реквизитом. – Что вы хотите? Если у вас язва, я сделаю так, чтобы ваша язва не пострадала. Если вы хотите улучшить свое мужское состояние, только мигните – и я все пойму. Если…

– У меня нет язвы. Я здоров, – перебил его Владимир. – Вы можете приготовить мясо? Обычный стейк. Средней прожарки. И салат. Обычный овощной салат.

– По субботам у нас барбекю. А сегодня – суббота, и вы получите свой стейк, – ответил Макс так брезгливо, как будто говорил о фастфуде. – И я не был бы так уверен насчет язвы, с вашим-то, ээээ, животиком. Ну а простатит в вашем возрасте можно уже и не скрывать. Кстати, вы хорошо подумали насчет стейка, учитывая уровень холестерина в крови? Я бы так не рисковал. Ах, извините!

Повар улыбнулся, заметив, как исказилось лицо Владимира, и гордо удалился на кухню, послав Соне воздушный поцелуй.

– Что он о себе думает? – вспыхнул Владимир, изменив своей привычной сдержанности.

– А у тебя правда простатит?

Соня смотрела на него с интересом и жалостью, как смотрят на бездомных блохастых котят: с одной стороны, жалко, ведь такие милые, с другой – блохастые.

– Я здоров! У меня нет ни холестерина, ни простатита, ни язвы. У меня ничего нет! Только аллергия! На этого хама-повара! Я просто голоден. Понимаешь? Хочу есть! Нормальную еду! Если здесь не умеют готовить, то я сегодня же уеду из твоего «райского местечка!». А ты оставайся и ешь десерты с секретными ингредиентами, – Владимир передразнил интонацию повара. – Пусть тебе готовят водители, возят повара или наоборот. С меня хватит!

– Значит, у тебя и язва, и простатит, – сказала Соня, стараясь быть достаточно заботливой, – иначе бы так не злился. Это первый признак – отрицание своей болезни. Тебе нужно с этим смириться. Почему ты мне раньше не сказал? А врачи? Ты принимаешь лекарства?

– О господи! Ты что, сериалов насмотрелась?

Владимир, не в состоянии продолжать разговор, встал и пошел на веранду, откуда открывался вид на море.

– Макс! Макс! Ты на кухне? Макс!

На полянке появился молодой парень лет тридцати. Красивый, загорелый, подтянутый, с рельефными мускулами. Соня немедленно приняла самую выгодную позу и откинула волосы.

– Что случилось? – выглянул из кухни повар.

– Мама взяла кисти и банку с лаком! Идет сюда! – с ужасом сказал юноша. – А с утра она красила ногти!

– Что ты опять натворил? Нашел время! У нас новые гости! – Повар тоже разнервничался.

– Ничего я не сделал! Просто сказал, что хочу заниматься компьютерами! Наш сайт давно пора обновить! И кто за это возьмется? Почему я не могу делать то, что хочу? Дай мне пива! Нет, виски!

Парень опустился на высокий стул у барной стойки.

– За виски тебе мать оторвет голову и мне заодно, – сказал повар, доставая из холодильника бутылку пива. – Заодно отнеси этой прекрасной девушке белого вина. Вспомни, что пока ты официант, а не компьютерщик. У ее бойфренда простатит и язва. И еще дурной характер. Такой занудный, всем недоволен! Только приехал, а уже сплошные претензии. И почему она с ним живет? Никогда я не пойму этих женщин. Поэтому отнеси ей сразу бутылку, чтобы девочка так не страдала.

– У кого простатит? – уточнил юноша, собирая на поднос бокалы, воду и вино.

– У него.

Повар ткнул пальцем во Владимира, который из последних сил любовался видом на море, делая вид, что не слышит разговоров за спиной. Он глубоко дышал, чтобы унять приступ ярости. Хотелось ему одного: взять стул и опрокинуть на голову этого пустобреха-повара.

– Ты же знаешь, что в сезон маму лучше не нервировать, – продолжал повар.

– Но она опять завела разговор, что я должен ответственнее относиться к нашей гостинице. Все утро меня пилила! А я не хочу! Не хочу заниматься этой гостиницей! И знаешь, что я сделал? Отказался от наследства! Так ей и сказал, что мне ничего не нужно!

– Все-таки в детстве тебя неправильно кормили, – повар вытер руки. – Я же тебе предлагал салат для усиления мозгового кровообращения, почему ты его не ел? Если бы ты каждый день ел мой салат, ты бы сначала думал, а потом уже говорил! Зачем ты расстроил Ирэну? Неудивительно, что она схватилась за кисти. Ты хотя бы обо мне подумал?

– А ты тут при чем? – не понял юноша.

– При том, что запах краски уничтожит запах моих трав! А я только что подготовил базилик! Мне нужно срочно закрыть таз. И специи! Мои специи! Ты хоть понимаешь, что ставишь под удар мою репутацию шефа?

– Ты сейчас говоришь так же, как мама, – буркнул юноша, словно недовольный подросток.

– Да! Я буду говорить, как твоя мама, потому что… потому что… прикрой меня… ты меня не видел…

Повар вдруг присел за барную стойку.

– Что? – удивился юноша.

– Иди, неси вино и молчи! – раздался шепот повара.

По тропинке между домами шла женщина. На вид ей можно было дать и сорок, и пятьдесят. Увидев брошенную на поляне гладильную доску, которую Владимир заметил сразу же и расценил как очередной знак общей безалаберности персонала, женщина всхлипнула и без особого энтузиазма начала ее складывать, чтобы убрать. Точнее, сначала задумалась, с тоской глядя на доску. В руках у нее была стопка чистого белья, которое нужно было отнести в дом, и женщина не знала, как поступить – сначала отнести белье, а потом убрать доску, выбивавшуюся из общей картины, или убрать, а потом отнести белье. Некоторое время она постояла в нерешительности, а затем положила белье на шезлонг, стоявший рядом, и потащила доску на место. Назад она вернулась быстро, взяла чистое белье (стопка тут же рассыпалась) и, вскрикнув, начала снова аккуратно складывать простыни и полотенца.

Владимир смотрел на этот процесс с явным любопытством. Его всегда интересовала процедура складывания белья. Женщина делала это особым способом – складывая полотенца не поперек, а вдоль, и затем еще в два раза. Самые маленькие она ловко скручивала в валики. У Владимира тоже были собственные способы складывать футболки и рубашки. Он придерживал края подбородком, ровнял рукава и потом, перекинув, делал складку. Соня вообще не умела ничего складывать. Лишь однажды он попросил ее сложить рубашку, и она сначала разложила ее на кровати, потом загнула рукава… Владимир не выдержал и забрал рубашку, чтобы сложить самому. Соня так и не поняла, почему он рассердился. Из-за рубашки? Он не смог объяснить, что для него это важно, очень важно – как именно лежит рубашка. Они поругались, а Соня обиделась. Он чувствовал себя виноватым и раздраженным, не понимая, в чем именно его вина? В том, что он любит складывать рубашки определенным образом? В том, что Соня не умеет этого делать? Сейчас Владимир с удовольствием смотрел, как женщина ловко и аккуратно складывает простыни. Да, ей пятьдесят, но хорошо выглядит и держится в форме. Ресницы подкрашены, одежда сидит по фигуре. Наверняка очень приятная и милая. Сложив белье, женщина оглянулась и увидела повара, который в этот момент как раз выглянул из-за барной стойки.

– Ты? – Женщина снова уронила белье. – За что ты так со мной? Почему? Почему ты прячешься?

Повар опять нырнул за стойку, спрятавшись, как мальчишка. Владимир утвердился в своих подозрениях: такая хорошая женщина и такой мерзкий типчик этот повар. Недаром он ему сразу не понравился.

– Почему ты все время от меня скрываешься? – Женщина, бросив белье, кинулась к барной стойке. – Немедленно вылезай! Поговори со мной!

Неизвестно, что бы случилось в следующий момент, если бы на полянке не появилась женщина с банкой краски и малярной кистью в руках. Соня немедленно приняла позу вежливой скромной гостьи, слегка уставшей с дороги. Женщина шла решительно, как ходят хозяйки. Она сразу заметила все и всех – хватило одного взгляда. Даже Владимир оторвался от пейзажа и несколько суетливо вернулся на свое место. Юноша соскочил с табурета, схватил поднос и понес его гостям. Повар принялся шинковать морковку.

– Что здесь происходит? – Хозяйка говорила тихо, но очень уверенно.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровалась Соня. – Мы ваши новые гости.

Хозяйка смерила ее внимательным взглядом и улыбнулась Владимиру. Юноша, который расставлял бокалы на столе так, будто это было делом всей его жизни, кинулся забирать у хозяйки банку с краской:

– Мамуль, сегодня жарко, – сказал он, – тебе принести воды?

– Принеси мне шезлонг, – велела хозяйка, – и журнальный столик из гостевого дома с видом на сад. Быстро.

Юноша, судя по диалогу, сын хозяйки гостиницы, кинулся исполнять поручение, едва не сбив женщину.

– Прекрати рыдать, немедленно! – Хозяйка обратилась к женщине, по всей видимости, уборщице или домработнице. – Белье перестелить, все убрать.

Женщина тут же осушила слезы, подхватила белье и скрылась в гостевом доме.

Хозяйка огляделась и явно из вежливости, а не потому, что ей очень хотелось, подсела к Соне и Владимиру.

– Очень рада с вами познакомиться. Меня зовут Ирэна, – хозяйка натужно улыбалась, но Соня смотрела на нее не без восхищения, даже с почтением. – Вы уже познакомились с нашим шеф-поваром? – продолжала хозяйка, обращаясь к Владимиру, и было заметно, что ему это очень льстит. – Можете заказать любое блюдо. У нас домашняя кухня. Все продукты привозит мой сын, Константин. Вы его уже видели. Он работает и официантом, и шофером. Если вы захотите поехать в город, он с радостью вас отвезет, только предупредите заранее. По субботам у нас барбекю. Рыба, мясо. Только сделайте заказ заранее, что вы предпочитаете – мы привозим только свежие продукты.

– Мы от вашего шефа не можем дождаться обычного салата, – Владимир решил пожаловаться хозяйке, раз уж представилась такая возможность. – И нас встречал именно он. Между прочим, с огромным опозданием. Не говоря уже о том, что машина заглохла прямо на серпантине. Я боюсь высоты и пережил паническую атаку.

– Ничего страшного! Наш рейс задержали, наверняка возникла путаница. А салат мы ждем всего несколько минут! – защебетала Соня, испепеляя Владимира взглядом. Во всяком случае, ей казалось, что она испепеляет. – Просто мы с дороги и немного проголодались. А когда мужчины голодны, то всегда злятся. Ну вы же знаете мужчин! Они как дети! А на серпантине мы застряли совсем ненадолго. Я сделала замечательные кадры! Не слушайте его, он всегда бурчит без всякого повода…

Прервав щебетание Сони, хозяйка взмахнула кистью и с грохотом положила ее на стол. От этого жеста Соня непроизвольно отшатнулась, и даже Владимир дернулся, отодвигая стул.

– Салат? Вы ждете обычный салат? – У хозяйки немедленно изменилось выражение лица. Она смотрела мимо и вверх.

– У вас тут так мило, так по-домашнему, – Соня лепетала, не зная, как разрядить обстановку.

– Иди сюда! – Хозяйка сказала это тихо, но не услышать ее было невозможно.

На поляне тут же появился сын, тащивший шезлонг.

– Мамуль, куда тебе его поставить? В тень? Столик уже несу.

– Что? – Хозяйка пребывала в раздумьях и не сразу переключилась на сына.

– Где он? – требовательно спросила она.

– Стол? – Сын явно старался побыстрее сбежать от остекленевшего материнского взгляда.

– Какой стол? Где Макс? Ты опять его покрываешь? Почему гостей встречал он, а не ты? Почему Надя опять в слезах? Что он сделал? Если он немедленно не появится, то я сама вытащу его хоть из-под земли!

Хозяйка сделала вид, что приподнимается со стула.

Константин подавал знаки повару, который выглядывал из кухни.

– Мамуль, он на кухне, а где ему еще быть? Готовит для наших новых гостей. Салат, как они и просили. Наверняка со своим специальным соусом, – Константин лепетал так же, как Соня.

– Со специальным соусом?

Хозяйка все же встала с места, медленно дошла до шезлонга, поставила банку с лаком, положила кисть, освобождая руки, и все так же медленно пошла в сторону кухни.

Соня вжалась в стул. Владимир рассматривал скатерть так, будто впервые ее видел. Константин пятился к гостевому дому, из которого должен был принести стол.

– И если Макс ездил встречать гостей, то где был ты? – гаркнула на сына Ирэна.

– Мамуль, я не слышу. Сейчас принесу стол! – Константин закрыл дверь в домик.

– С тобой я еще поговорю! Позже! И не думай, что я забуду! – крикнула ему вслед хозяйка.

– Я не изменю свое решение! Хоть все тут перекрась, я не буду заниматься гостиницей! – отозвался сын откуда-то с балкона гостевого дома, но очень уж нерешительно.

Хозяйка направилась в сторону кухни, но ей навстречу уже выскочил повар.

– Ирэна, дорогая, ты прекрасно выглядишь! – Он схватил ее руку и начал целовать. – А я как раз хотел идти тебя искать. Ты меня не отпустишь на сегодняшний вечер или на выходные? Все равно же барбекю, а ты знаешь, что это не мой стиль.

– И у тебя хватает наглости меня об этом просить? Почему гости на тебя жалуются?

– Жалуются? Кто? Просто у того обаятельного мужчины язва и ему нужно что-то диетическое. Говоря по секрету, у него еще и простатит, и что-то еще нервное, да, и аллергия буквально на все, и я почти уверен, что еще и… эээ… мужское… э… бессилие… бедный, я просто голову сломал, как ему помочь! Мне кажется, нужно непременно добавить имбирь, как ты считаешь? А еще у него зашкаливает холестерин, тут можно не сомневаться. Очень сложный клиент! Я составлял для него отдельное меню! – Макс склонился к уху хозяйки, впрочем, ябедничал, не понижая голоса. Владимир опять дернулся на стуле и покраснел. Соня в одиночку уже уговорила полбутылки вина и не собиралась останавливаться. – Я предложил ему свой оригинальный фирменный соус, а бедной девочке, его спутнице, десерт для романтического ужина. Я же не виноват, что они отказались! И знаешь, что он заказал? Салат. Обычный салат из огурцов и помидоров!

– Если гости попросили салат, сделай салат, – рявкнула хозяйка, – и никаких выходных. Ты нужен мне здесь. Встанешь и будешь делать барбекю, как миленький!

– Дорогая, ты сейчас просто не в духе. Давай позже все обсудим. Хочешь, я лично сварю тебе кофе. С корицей? Или кориандром? Ты собиралась покрыть лаком шезлонг и стол? Тогда я пойду, накрою свои специи. – Повар склонился к руке хозяйки с поцелуем.

– Это невозможно. Только начало сезона, а мне уже нужен отдых. Кстати, почему Надя опять в слезах? – Хозяйка принялась массировать виски.

– Женщины… Они от меня без ума. Что я могу поделать? Ты же знаешь, как она на меня реагирует. Над чужими чувствами я не властен! – Повар улыбнулся, победно поглядывая на Владимира.

– Я тоже хочу кофе. С корицей, – Соню разморило от вина..

– Макс, будь так добр, свари кофе, – велела хозяйка.

– Я не бармен, а повар! – Макс гордо прошествовал на кухню.

Хозяйка подошла к кофе-машине и приготовила две чашки – для себя и Сони.

– Надя, наша домработница, покажет вам дом, – сказала она.

– Это та женщина, которая плакала? – уточнил Владимир.

Но хозяйка не ответила. Она выпила кофе и сосредоточилась на шезлонге, аккуратными мазками покрывая его слоем лака.

Позже Соня жалела, что проспала самое интересное. Едва они оказались в доме, куда их провела заплаканная домработница, Соня легла на диван и погрузилась в дремоту, еще более тяжелую от того, что пришлась она на пустой желудок.

Надя, видимо, была из тех женщин, которые кормят, убирают, стирают, заботятся, причем делают это по велению души. Сбегав на кухню, она вернулась еще более заплаканная, но со свежим хлебом, куском ветчины, сыром, помидорами-огурцами и бутылкой вина. Проворно сделав сэндвич, так же проворно, с неженской легкостью и сноровкой откупорив бутылку вина, домработница усадила Владимира за стол и уселась напротив – смотреть, как он ест.

– Он каждый сезон женится, – говорила Надя, подкладывая на тарелку Владимира еще один, аккуратно очищенный от кожуры огурец. – Ему ведь уже семьдесят два, а он все не угомонится. И всем рассказывает, что ему шестьдесят четыре. Пять раз был женат, а все свербит в одном месте. Ничему жизнь не научила. – Надя подлила в бокал своему невольному слушателю вина. – Вот опять собрался предложение делать, поэтому и выходной просил.

– Это вы о ком? – уточнил Владимир.

– Так о Максе, поваре! Я вам так скажу: вы его салаты с соусами лучше не заказывайте. Он такое туда намешивает, что в желудке никак не перемешивается. Так вот ему втемяшилось в голову, что его соусы чуть ли не чудодейственные. От всех болезней излечивают. Доктор хренов. А у самого болячек – не счесть. И только я о них знаю. Своим пассиям он про них не рассказывает. А сам волосы красит! Ну разве это нормально? Волос-то не осталось, а он, как женщина, все седину закрашивает, чтобы помоложе да посвежее казаться. И вы его не слушайте – он языком чешет, как корова траву жует. Я его все истории наизусть знаю. И все его приемчики – к ручке приложиться, комплимент сделать да поохать. А к мужчинам он ревнует. Как видит гостя старше сорока, так сразу его от простатита начинает лечить. Или от нервов. А уж язву каждому второму «ставит», знахарь доморощенный. Попадет в одном случае из трех, так чуть ли не экстрасенсом себя чувствует. А кто сейчас здоров? Нет таких. В любого пальцем ткни – гнилое место найдешь. Я так вам скажу, у кого что болит. Это у Макса и простатит, и язва, и нервы. А уж как он начнет про свои подвиги сексуальные заливать, так не остановишь. Ну, я вам по секрету скажу: подвиги так себе. И другие подвиги видали. Но у него же самомнение! Каждое лето влюбляется, курортный роман у него, видите ли, и сразу делает предложение, говорит, что эта любовь – на всю жизнь. И что? Женщин понять можно. Каждой приятно. А если немолодая и давно без мужчины, так ей бальзам на душу. Под таким натиском никто не устоит. Если бы мне так в уши заливали да сразу жениться позвали, то и я бы не устояла. Хочется ведь женского счастья. И семьи хочется, чтобы не одной доживать. Вдвоем-то всяко легче.

Ну а потом, когда глаза открываются, да отпуск к концу подходит, все его невесты исчезают. Никому он не нужен, получается. И приползает сюда, ко мне. Готовить не может, страдает, переживает, лежит с приступом – язва его открывается, хозяйка сердится, гости голодные ходят. Кому такое понравится? Он вам уже говорил, что он гений? Нет? Так еще скажет раз двести. Раз гений, его терпеть должны. Не понимает, старый дурак, что никому не нужен. И где он работу такую найдет, чтобы гостей изводить своими соусами? Хорошо, что Ирэна его терпит. Да я принимаю. Все надеюсь, что угомонится, получит по лбу, так неповадно будет. А он – снова-здорово. Еще и Константин матери нервы треплет. Но тот ладно, по молодости, по дурости. А этот? Вот опять за старое. Ладно, пойду я. Ирэна наверняка уже в бешенстве – лаком даже здесь пахнет. Если ее не остановить, она тут все краской зальет. Успокаивается она так. Мечтает Константину передать дела гостиницы и заняться реставрацией мебели. Вот это все – ее рук дело. А тот тоже, как младенец, все из-под маминой юбки не вылезет. Здоровый мужик, а ведет себя как подросток. Они с Максом – два сапога пара, вот и покрывают друг дружку. Скачут, как козлы, да выделываются, как петухи. Сил нет смотреть. А когда хвост прижмет, так один к мамке кидается, а другой – ко мне. Ох, где бы сил взять да терпения? Ирэна – она святая. Все прощает. Я так не могу. Плачу часто. И этого ирода задушить готова.

Надя явно восторгалась хозяйкой.

– Ирэна такая умница, такая трудяга! Все здесь сделала. А какой у нее вкус! Бусы деревянные может как бриллианты носить. Из старого куска ткани роскошную обивку сделать. Что-то передвинет, переставит, подкрасит и все – интерьер для журнала. Кому сказать, где она эти стулья нашла, не поверят. Все в дом несет, как птичка. Гнездо вьет. Такую могла карьеру сделать, а вот наступила на свою гордость, чтобы мужчинам ее хорошо было. Я так не могу, стараюсь, но не получается. Поэтому одна. Муж был, да не сохранила я его. Теперь думаю, что надо было смолчать, стерпеть, пережить. Жила бы сейчас спокойно и унитазы бы не чистила. Я ведь ничего и не умею… Жизнь прошла, а я так и не выучилась.

– Почему ничего не умеете? Вы так красиво складываете белье! Я видел! Даже залюбовался, – признался Владимир.

Надя улыбнулась – ей был приятен не столько комплимент, сколько внимание.

– Ох, за столько лет любой научится и складывать и застилать, – скромно сказала Надя.

– Нет, тут тоже особый талант надо иметь.

Владимир, накормленный и напоенный, с бокалом вина сел в кресло под кондиционер и наконец смог рассмотреть обстановку. Да, талант и вкус у хозяйки были, вне всяких сомнений. На столе стоял деревянный поднос, расписанный гранатами. Гранаты выглядели как настоящие – слегка подмятые и отлежавшие один бок, как будто надрезанные рукой торговки на рынке, чтобы продемонстрировать спелые внутренности. На стене висела картина. Точнее, багет. Стена – каменная, шероховатая – была самой картиной. Обивка на стульях тоже явно ручной работы. Сами стулья – старые, давно утратившие былую молодую прочность, не сдавали позиций. Сиденья, латаные, перетянутые не единожды, стертые, залитые, отчищенные, полинявшие от пятновыводителей, тем не менее смотрелись трогательно, как смотрятся пыльные и сероватые тюлевые занавески в доме у пожилой дальней родственницы. Или связанные много лет назад крючком салфетки, трогательно и наивно украшающие журнальный столик. Стулья были непарные, собранные на блошином рынке или распродаже – два деревянных, один с мягкими подлокотниками, еще один похожий на трон, с высокой деревянной спинкой. Но они не мешали друг другу за одним столом, а смотрелись ансамблем, будто члены дружной семьи. Высокая спинка – для отца семейства, мягкие подлокотники – для супруги, деревянные – для детей. В прихожей трогательно жались к стене табуретка и детский деревянный стульчик с вырезанной на спинке лошадкой. И не было ни единого сомнения, что на этом стульчике когда-то сидел Константин, и лошадку Ирэна вырезала специально для сына. Да, гостиничный домик, впуская все новых и новых гостей, умудрялся оставаться домашним. То ли за счет тарелок, таких же разномастных, как и стулья, то ли бокалов, собранных из разных сервизов. Вот, салатник на столе – точно из сервиза – наверняка подарок на свадьбу или юбилей. Двадцать шесть предметов. Перламутр. Интересно, в других домах так же? Наверняка.

– В каждом доме – свой стиль. Ирэна так хотела, – домработница будто прочла мысли Владимира, – каждый дом даже имеет имя. Вот ваш дом называется «Хора».

– Почему?

– Случайно получилось. Ирэна назвала его «Терпсихора», в честь музы танцев. Константин вместо того, чтобы принести одну деревянную заготовку – написать название, – принес две. Но Ирэне так даже больше понравилось. На одной части она написала «Терпси», на другой – «Хора». Вешал табличку, конечно, Константин. Прибил неправильно, местами перепутал, выдергивал, снова прибивал. Неудачно ударил, и первая часть разломилась. Ирэна решила, что это – знак. И оставила только вторую часть.

– Забавно.

– Ладно, пойду я. Отдыхайте, – сказала домработница.

Она придержала дверь, аккуратно щелкнув замком, за что Владимир был ей благодарен.

Соня спала на диване, слегка похрапывая. Раньше Владимир за ней такого не замечал. Он поднялся на второй этаж, где располагалась спальня. Сначала он даже не понял, где оказался. Над кроватью висели полотнища ткани. В комнате было темно и прохладно. На ощупь прошел к стене, где в его представлении должно было быть окно, но вместо этого наткнулся на дверь. Значит, здесь балкон, запертый на время жары глухими ставнями. Минут десять Владимир дергал за все ручки, за все выступы, нажимал на ставни, тянул, толкал, давил, но ставни не открывались. В какой-то момент он, как слепец, обшарил руками каждый сантиметр двери, но секрет открывания ставен так и не разгадал. Измученный, он лег на кровать под балдахин и уснул сразу же, хотя к балдахинам у него до этого было однозначное отношение. Владимир их боялся. Наверное, есть такая форма фобии – боязнь, что балдахин упадет, укутает, как куколку, и в нем, как младенец в жестком пеленании, задохнешься.

Его разбудил звук душа. Соня вышла из ванной свежая, молодая и прекрасная. Одним движением она распахнула ставни балкона и впустила свет – уже не яркий, послеполуденный, даже ближе к закатному. Впрочем, Владимир не знал, который час, сколько он проспал, и мог допустить, что уже рассвет. Балкон оказался крошечным, с видом на автостоянку – пятачок на полторы машины. Оставалось удивляться, как там помещается мотоцикл-скутер и две малолитражки. Даже стоянки коснулась рука Ирэны – ограничителями для парковки служили две напольные садовые вазы. Там же рос красивый куст дикой розы. А скутер соседствовал с кактусом внушительных размеров. Владимир думал о том, как машины выезжают с автостоянки, учитывая приткнувшийся к стене мусорный бак, и бордюр, ограждавший рощицу. Соня в нижнем белье ойкнула и прикрылась занавеской. Со стоянки донеслись восторженные возгласы и крики:

– Соня! Соня! Вы будете мясо или рыбу сегодня на барбекю? – Владимир узнал голос повара Макса, из чего заключил, что спал он всего пару часов и есть надежда, наконец, нормально поужинать. – Я еду за продуктами, дорогая!

– Что ты будешь? – почему-то шепотом спросила у Владимира Соня.

– Мясо, – ответил Владимир.

– Я буду рыбу, а Владимир – мясо, – прокричала Соня в балконную дверь.

– Он не будет есть мясо! Я у него даже не спрашиваю! – крикнул в ответ Макс. – Он будет есть мой салат из двадцати ингредиентов! Я приготовлю специально для него. И пусть он только попробует отказаться от моего салата!

– Он обязательно попробует! – прокричала Соня.

– Ни за что, – буркнул Владимир. – Или мне дадут сегодня нормальный кусок мяса, или я завтра же уеду.

Соня села к трюмо и начала причесываться. Владимир, лежа под балдахином, смотрел на нее. Точнее, на трюмо. Точно такое же было у его бабушки. Деревянное, с круглым зеркалом, которое можно было опускать и поднимать. С маленьким шкафчиком, который – он в этом не сомневался – слегка заедал и открывался не без усилиий – чтобы прятать дамские украшения и косметику. Бабушка открывала его с легкостью, а Владимир, сколько ни пытался заглянуть в секретный ящик, так и не мог справиться с хитрым замком, который нужно было приподнять, а потом резко отпустить. Он даже со ставнями не справился, а Соня легко их открыла. Об этом он подумал уже с неудовольствием. Перед трюмо стояла крошечная, игрушечная табуретка, на которой нужно было не только уместиться, но и удержаться. Табуретка обязывала держать спину и вытягивать шею – иначе невозможно было поймать собственное отражение в зеркале. Соне давалось это без труда. Она орудовала кисточкой, мурлыкала и выгибала спину. Не для него, для себя.

– Мне нравится, когда ты так на меня смотришь, – сказала она, поймав его взгляд в зеркале.

– Я не на тебя смотрю, – ответил искренне Владимир, что мало когда себе позволял. Искренность он считал таким же неуместным качеством или привычкой, как кричать на весь двор, выясняя, что люди предпочитают на ужин. – Кстати, ты храпишь, – сообщил он Соне, удивляясь, что под этим балдахином, пыльным, но стильным, надо отдать хозяйке должное, он говорил первое, что приходило на ум и срывалось с языка.

– Я храплю?

Соня в ужасе замерла. Но этот взгляд Владимир уже знал. Соня его использовала во всех случаях, когда нужно было испугаться, сильно удивиться или так же сильно обидеться. Точно так же она реагировала на его замечания по поводу правильного складывания вещей на полке.

– Да, ты храпишь, – подтвердил Владимир.

Образ Сони, лежащей на диване со слегка приоткрытым ртом, выдувающей рулады, тут же встал перед его глазами. И эта Соня, сидящая напротив, красивая, до неприличия красивая, превратилась в ту Соню – храпящую, искреннюю, уставшую, голодную, пьяную, не пойми зачем оказавшуюся рядом с ним.

Владимир рассматривал складки балдахина, думая о том, что знает о Соне и что его связывает с женщиной, ради которой он лишил себя спокойной, размеренной жизни с Александрой, подходившей ему во всем. До такой степени, что Владимир иногда думал, что живет с самим собой, только в женском обличии. Нет, неправильно – Александра была такой, как ему нужно, как ему хотелось. И он знал, как его жизнь с ней сложится дальше. Поминутно. И вдруг появилась Соня – женщина, с которой невозможно было ни разговаривать, ни жить. С которой не знаешь, что произойдет в следующий момент. С которой он каждый день оказывался на серпантине.

Надо признать, что Соня не была уж совсем дурочкой. Да, она не блистала умом, но судьба и природа, наградившие ее красотой и обделившие мозгами, дали ей в виде бонуса легкость, непоколебимый оптимизм и счастливую судьбу. Она могла и пальцем не пошевелить, а звезды складывались удачно – помимо ее воли. Иначе как объяснить тот факт, что Соня, мечтавшая стать актрисой, провалилась, поступая в театральное училище, но сумела окончить институт по маловнятной специальности и получить работу секретаря в крупной компании. С точки зрения Владимира, Соня не то что секретарем, уборщицей бы не могла работать. Но нет: и работа была, и деньги, и без интима.

Соня относилась к счастливой безвозрастной породе женщин, которые в тридцать выглядят на двадцать три, в тридцать семь – на тридцать, а в сорок – все равно на тридцать, но уже только со спины. В пятьдесят им опять двадцать три, опять же если смотреть со спины, а если с лица – то непонятно. У них появляются морщины, что можно отнести на счет излишнего увлечения ультрафиолетом, но взгляд остается детским – в нем нет ни мудрости, ни опыта, ни грусти, ничего. Такие вечно детские глазенки, в которых можно прочитать все, о чем она думает и что чувствует. Вот сейчас немного подумает и рассердится, а уже в следующий момент расплачется. Но если она радовалась, то глаза светились таким неподдельным восторгом, который уже даже пятилетние дети растеряли.

Когда они только начали встречаться, Владимир подолгу разглядывал ее лицо, пытаясь определить, что именно его так привлекает и одновременно отталкивает. Он пришел к выводу, что все дело было в симметрии, которая не свойственна человеческим лицам, но была характерна для Сониного.

Та девочка из детского сада, Кристина… У нее была любимая кукла. Она приходила с ней в садик и всюду таскала за собой. Без куклы Кристина не могла провести ни минуты, что омрачало жизнь маленького Володи, который очень любил Кристину и так же сильно не любил ее куклу. Володе казалось, что кукла, сидевшая на стульчике рядом со своей хозяйкой, следит за ним взглядом. И куда бы он ни двинулся, вправо, влево, увернуться от стеклянных всевидящих глаз куклы было невозможно. Он проводил эксперименты, прятался под столом, отбегал, но кукла следила за ним, он это точно знал. Он не раз тайком отрывал кукле руки, ноги и голову, а воспитательница под плач Кристины возвращала на место части тела. Соня напоминала ему одновременно и Кристину, и ее куклу.

Соня отличалась от Александры, да и от других женщин, которых знал Владимир, натурой – смешливой, легкой, быстрой. Она не могла подолгу страдать, не была злопамятной и завистливой. Она была доброй, участливой, открытой и совершенно беззащитной. Когда возникали трудности, она сверкала очаровательными ямочками на щеках, которые и покоряли в первый момент, и раздражали потом. Она могла заплакать, но слезы были тоже кукольные, ненастоящие, пропитанные хлоркой, как вода из крана, которую можно открыть и закрыть. Слезы были такие же бутилированные, как лед, стаявший со склонов Альп и упакованный в пластик.

Для полноты картины Соне, конечно же, следовало быть сиротой, или девушкой со сложной судьбой, или из глубинки. Но Соня была москвичкой при живых родителях, пусть и разведенных к взаимной радости. Отец давно жил в другой семье, до которой Соне не было никакого дела. Мать, от которой Соне достались ямочки, тоже пребывала в счастливом браке, то ли четвертом, то ли пятом по счету. Еще у Сони была бабуля, которая любила позвонить любимой внучке и начать описывать имущество, которое достанется ей в скором будущем. Бабуля считала, что внучку очень поддержит мысль о скором наследстве. Впрочем, бабуля умирать не собиралась: делала по утрам гимнастику, соблюдала режим, совершала оздоровительные прогулки и ответственно «выхаживала» годовую медицинскую страховку в хорошей клинике.

Вот, собственно, и все, что знал Владимир о Соне. О прошлом они оба не сговариваясь молчали. Владимир не собирался посвящать ее в свои отношения с Александрой, да и узнавать о Сониных победах ему не очень-то хотелось.

Ее мелкие проявления чуткости и заботы Владимира трогали. Он знал за собой недостаток – говорил очень тихо. И Соня кивала и сразу соглашалась, когда не могла расслышать то, что он сказал. Владимир это точно знал – проводил эксперимент, такой же дурацкий и детский, как с куклой Кристины в детском саду. Бурчал под нос чушь и знал, что Соня улыбнется и скажет: «Да, конечно». Она даже предпринимала попытки приготовить ему завтрак, не сразу, но сообразив, что он сам делает бутерброд и совсем не нужно смешивать ингредиенты, пытаясь намазать на хлеб масло и прикрыть все колбасой. Соня ставила на стол масленку, варила яйцо, резала хлеб. Однажды даже сварила ему овсянку. Владимир попросил ее больше этого не делать. За своим питанием он следил сам, разобравшись с мультиваркой. Да, ему не хватало Александры, которая собирала ему в пластиковый контейнер ланч и колдовала над паровыми котлетами. Но Владимир мог поесть и в кафе рядом с домом, где стал постоянным клиентом. Там даже суп подавали именно той температуры, которую он предпочитал.

И если вопрос питания он решил быстро, то с собой договориться не получалось. Зачем он жил с женщиной с прекрасной фигурой, не менее прекрасными ямочками на щеках, волосами, руками, глазами, ресницами, всем, что только может быть прекрасным, которая не давала ему ничего? Ни тепла, ни света, ни искренности, ни любви. Он жил с куклой, которая следила за ним взглядом, куда бы он ни отошел. Куклой с пластмассовыми руками, отлитым по форме идеальным телом, стеклянными глазами идеальной формы, сверкающими синим цветом, которого не бывает в природе, и пустыми, полыми внутренностями, которые он хотел заполнить, но не знал чем и, главное, зачем. Может, в этой полости и заключалось ее и его счастье?

– Я хочу искупаться перед ужином, – сказал Владимир, решительно выбираясь из-под полотнищ ткани и из собственных мыслей.

– Но я уже помыла голову и кремом намазалась! – воскликнула Соня.

– Я один схожу.

Владимир быстро надел плавательные шорты, взял полотенце и с облегчением вышел из дома. Именно с облегчением. Поначалу ему нравилось смотреть, как Соня «рисует» лицо, мажется кремом, одевается, рассматривает себя придирчиво в зеркале. Но теперь этот процесс вызывал у него даже не раздражение, а отторжение. Смытая Соня прорисовывалась, превращаясь в красивую женщину, рядом с которой он чувствовал себя некомфортно и которой не соответствовал. Он не мог представить Соню беременной, кормящей, в песке из детской песочницы. Он не имел над ней власти. Даже материальной, что выводило его из себя. Соня зарабатывала, он не знал точно, сколько именно, но она ни разу не попросила у него денег. Все, что ей было необходимо, она могла купить сама. При этом была искренне равнодушна к деньгам, драгоценностям и вещам, что совершенно не укладывалось у Владимира в голове. Если были деньги, она их тратила. Если не было, не тратила. Ей не нужны были бриллианты и шубы. Владимиру не приходилось выпрыгивать из штанов, чтобы удовлетворить потребности подруги. Он ведь ее даже не завоевывал. Встретились пару раз и начали жить вместе. Без притирок, договоренностей, условий и требований.

Почему Соня, а не Александра? Владимир не знал. Искал ответ и не находил. В Александре было все, что ему нравилось, – и сдержанность, и терпение, и умеренная, не бросающаяся в глаза красота. Про таких женщин не говорят «красивая», скорее «милая», «приятная», «по-своему очаровательная». Они подходили друг другу. Да и мозги у Александры были. Но он ее бросил, так и не женившись. Устал быть виноватым, что не желает семьи, детей и зарегистрированного брака. Нет, Александра ничего не требовала, но Владимир устал сам от себя. Он знал, что она ждет, знал, что готова ждать еще, не будет давить. И от этого страдал еще больше, чувствуя себя подлецом. Может, если бы она надавила, поставила перед выбором, попросила, забеременела, использовала бы любые женские способы, чтобы довести его до загса, было бы проще? Он бы согласился, чтобы жить спокойно дальше, без чувства вины, которое росло с каждым днем. Но она не попросила.

– Почему? – спросила Александра, когда он сообщил ей, что они должны расстаться.

Она смотрела на него как на чужого, постороннего человека, от которого можно ожидать чего угодно.

– Я не знаю, – ответил Владимир.

И это было честно. Он не знал.

Теперь он шел в сторону пляжа и вспоминал Александру. Очень хотелось ей позвонить и сказать, что ему плохо без нее. Что он сидит в семейной гостинице, куда его притащила Соня, ест бутерброды, которые сделала домработница, и на ужин его ждет салат из двадцати ингредиентов от сумасшедшего шеф-повара. Он не в отеле, не в ресторане с вышколенными официантами, а в этом «райском местечке», куда еле добрался. Он хотел ей рассказать, как они едва не свалились в пропасть, как он спал под балдахином, как узнал, что их домик имеет собственное имя. И Александра бы его поняла: она бы посмеялась, пошутила, и ему бы стало легче. Она бы сказала, что делать дальше. Только одного он не смог бы ей объяснить – почему он сюда вообще поехал.

На полянке перед баром домработница Надя застилала столы бумажными скатертями. Хозяйка Ирэна разглядывала свежевыкрашенный шезлонг, который под взглядом матери переносил туда-сюда Константин. Повар Макс колдовал в зоне барбекю, чем был явно недоволен.

Владимир свернул на неприметную тропинку между домами, не желая мешать хозяевам своим присутствием. Он спугнул кошку, сидевшую на ступеньках, увидел крошечную грядку с заботливо подвязанными помидорами, споткнулся о шланг, который так и не был убран после полива, и, наконец, дошел до пляжа.

Пляж был крошечный, но чистенький. Ступени вели вниз, утопая в песке. Сбоку притулился навес с инвентарем для водных развлечений. Листок бумаги, прикрепленный к гвоздю, сообщал, что весь инвентарь – только для гостей комплекса, которых просили после использования вернуть все на место. Владимир осмотрел имущество – детские надувные круги, нарукавники, одна двухместная байдарка и одна одноместная, правда, без весел, детские совочки, ведерки, корзина с ракушками, наверняка собранными детьми, и небольшая стопка шезлонгов.

Владимир взял один, решив полежать спокойно. Перетащил его за выступ скалы, подальше от любопытных взглядов. Однако пляж все равно не предполагал уединения: с той самой террасы, которая сразу привлекла Владимира, открывался вид не только на море, но и на все, что происходило на пляже и за скалой. Так что гости, решившие выпить кофе в послеполуденный зной, могли наблюдать и за тем, что происходит в баре, и за теми, кто жарился на пляже. Прямо стратегическая точка для любителей быть посвященными в жизнь соседей.

Когда Владимир оказался за скалой, где уже не было песка, а лежали камни, он увидел мужчину, который сидел на раскладном стульчике и смотрел на море. Единственный пятачок, куда Владимир мог пристроить свой шезлонг, оказался занят.

– Простите. – Он потащил шезлонг назад.

– Там уже началось? – окликнул его мужчина.

– Еще нет. Готовятся, – ответил Владимир.

– Здесь хорошо. Я люблю это место, – сказал мужчина. – Идите, я подвинусь. Знаете, еще три года назад ступени сразу выходили в воду. Я так специально придумал. Чтобы сразу в воду. А теперь у нас пляж и песок. Я не люблю песок, люблю камни. Раньше лучше было и народу меньше. Вообще никого. Я выходил на лодке в море и фотографировал ступеньки, уходящие в воду. Очень красивые фотографии, я вам покажу.

Владимир с трудом установил свой шезлонг рядом со стульчиком мужчины и прилег.

– Меня зовут Дмитрий, – представился собеседник и протянул руку.

– Владимир, я гость здесь. Только сегодня приехал.

– Сегодня барбекю, – сказал Дмитрий.

– Я знаю, – буркнул Владимир, недоумевая, отчего всем далось это барбекю. – Пообедать я так и не смог. Спасибо, домработница бутерброд дала.

– Значит, вы уже познакомились с Максом? – расхохотался Дмитрий. – Тогда вам придется выдержать его салат из секретных ингредиентов. Со специальным соусом. Каждый сезон он увеличивает количество ингредиентов. Сколько на этот раз? Пятнадцать?

– Двадцать, – ответил Владимир. – Обещал специально для меня приготовить.

– Начинал он с пяти, – рассмеялся Дмитрий. – Не советую пробовать, если, конечно, вы не любите вареную брокколи и сырую цветную капусту.

– И не собирался, – улыбнулся Владимир, обнаружив единомышленника.

– А вы любите ходить под парусом? – спросил Дмитрий.

– На яхте?

– Ну, на маленькой яхте. Вон видите ту красавицу?

Владимир посмотрел туда, куда показывал новый знакомый. Недалеко от берега на якоре стояла крошечная лодка, которую при желании, конечно, можно было назвать и яхтой.

– Я ухожу в море часа на два. Это свобода. Понимаете? Полная свобода. Только море вокруг. Если хотите, пойдем вместе. Рыбы наловим.

– Я не рыбак, вообще-то. Не очень понимаю это увлечение, – признался Владимир.

Он подумал, что мог обидеть Дмитрия, а тот был ему симпатичен, как оказываются симпатичны люди, у которых находятся схожие интересы и вкусы.

– Это неважно. Тут главное море и тишина! – сказал Дмитрий. – Тогда завтра? Составите компанию?

– Хорошо. Я согласен. Только если вы не заставите меня копать червяков. А вы тоже здесь живете?

– Да. Вон ту пальму видите, которая посередине участка? Я посадил, когда мы решили сделать из этого места гостиницу. Сначала один дом был. Потом достроили. И помидоры мои – вы же наверняка по тропинке пробирались, значит, видели. Меня помидоры очень успокаивают. И яхта. Поливать я тоже люблю. Ирэна сердится, а мне нравится. Я так успокаиваюсь. А Ирэна начинает красить все, что видит. Если она взялась за кисти, лучше спасаться бегством. Плохой знак.

– Это я уже понял.

– Ладно, мне пора, приятно было познакомиться. И я жду вас завтра. Вы ведь наверняка приехали не один, и вам захочется сбежать.

– Уже сбежал. Завтра я собирался улететь, – признался Владимир в порыве откровенности.

– Улететь вы всегда успеете, – Дмитрий не обиделся. – Давайте поплаваем завтра, а там решите. Все, я пошел. Если я не появлюсь в ближайшие пять минут, Ирэна начнет красить столы. Макс будет кудахтать над своими специями, а у меня начнется приступ аллергии – я реагирую на запахи. Правда, забавно? Тут все время чем-то пахнет. То краской, то цветами, то секретными травами Макса. Вот так и живу… Приятно было познакомиться. Отдыхайте. Приходите, когда Макс пожарит первую порцию мяса, выпьет пива и отстанет от гостей со своим фирменным салатом. Вторая порция ему всегда лучше удается. Кстати, а почему вы выбрали этот отель? Если честно.

– Это не я выбирал, – ответил Владимир.

– Да, женщины умеют выбирать нам судьбу. Если бы не Ирэна, а бы тоже здесь не оказался.

Дмитрий собрал складной стульчик и пошел в сторону гостиницы.

Владимир решил поплавать. Вода показалась ему холодной. Некоторое время, скорее для галочки, чем для удовольствия, он побарахтался, пытаясь проплыть хотя бы два метра, борясь с волнами, и с облегчением вышел на берег. Соня наверняка уже его ждет и нервничает. Он услышал музыку из бара, а его подруга ни за что не стала бы пропускать первый вечер, первые знакомства и барбекю, о котором столько говорили. Да и он бы не отказался от куска жареного мяса, хоть первой порции, хоть второй. Даже под салат.

Назад Владимир пробирался той же тропинкой, по которой спустился к пляжу, мимо хозяйского дома. Спугнув в очередной раз кошку, споткнувшись о шланг для полива, он свернул не в те ворота и оказался на парковке, которую уже видел с балкона. Не самый лучший вид, кстати, хотя Соня говорила о виде на море. Ворота, кстати, ему понравились – дубовые, массивные, с ручками-кольцами, замками-собачками… На парковке стоял маленький мотоцикл-скутер, рассчитанный скорее на подростка. Малолитражка уехала. Сидевшая на мусорном баке кошка вытаскивала из пакета остатки еды, причем делала это очень умело и явно не в первый раз. Владимир сказал «кис-кис», поддавшись безусловному рефлексу, а потом, когда кошка подняла морду, крикнул «брысь». Но кошка смерила его оценивающим взглядом и продолжила добывать пропитание, ловко и даже грациозно цепляя лапой пакет. Владимир опять уставился на ворота, но уже с некоторой паникой. Выходя, он повернул кольцо, и щеколда захлопнулась с внутренней стороны. Он подергал кольцо несколько раз, но, видимо, ворота не открывались снаружи. Нужно было или кричать, чтобы привлечь внимание, или перелезать через сетку, которая отгораживала стоянку от футбольного поля и площадки с велосипедами. Владимир очень хотел курить – сигарета бы сейчас не помешала. Но он стоял в одних плавках, не считая полотенца, и даже замерз. Выкрикивать Соню ему показалось неуместным – он никогда не оказывался в подобных нелепых ситуациях, считая, что такое случается только с людьми, не способными здраво мыслить. Да и кричать бессмысленно, Соня наверняка уже сидит в баре и ждет свою рыбу. И вот он, привыкший к разумному, отрепетированному, отточенному и стандартному комфорту гостиниц, оказался практически голым на парковке в обществе помойной кошки.

Владимир в некоторой надежде огляделся – их гостевой дом был единственным, который имел вид на парковку. Судя по наглухо закрытым ставням в спальне, догадка в отношении Сони была верна. Даже если он будет кричать, его никто не услышит. Подойдя к сетке, он понял, что через нее тоже не перелезет. Смеркалось на удивление быстро. Так же быстро становилось прохладно, даже холодно. Наброшенное на плечи полотенце не спасало. Поскольку Владимир не имел никакого опыта выживания в подобных условиях, он просто решил сесть рядом с помойкой и ждать, когда кто-нибудь выйдет из ворот. И только тогда он позавидовал людям, которые могли выйти сухими из воды. В его случае – в прямом смысле слова. Он всегда завидовал мужчинам, которые вели себя как «мужчины». Или женщинам с природной смекалкой и заложенной на генетическом уровне бытовой расторопностью. Такой была Соня и такой никогда не была Александра. Соня бы уже стучалась в соседнюю гостиницу, перезнакомилась с соседями, сверкая своими ямочками. Она бы чувствовала себя в мокром полотенце, как в вечернем платье, и без колебаний пошла по пляжу куда глаза глядят, и вышла бы в нужном месте, готовая хоть к барбекю, хоть к ужину при свечах.

Вот даже сегодня утром. Как давно это было… Так давно, что Владимиру стало страшно. Неужели этот день так и не кончился? Сегодня утром они потеряли чемодан. На багажной ленте его не оказалось. Владимир переживал, но не так, чтобы очень – чемодан был Сонин, с ее нарядами. Соня же даже не расстроилась. Она немедленно очаровала сотрудников своими ямочками – и уже через пятнадцать минут чемодан стоял у ее ног. Соня знала, что ничего плохого с ней приключиться просто не может и без своих платьев она точно не останется. И пока Владимир нервно заполнял бесконечные бланки, звонил по указанным телефонам, Соня находила новых знакомых, умеющих уладить проблему. И она ведь даже не сомневалась, что по-другому быть не может. Владимир считал это инфантильностью и безответственностью. К Соне даже такси всегда приезжало минута в минуту, а к Владимиру, даже без пробок, обязательно задерживалось. Или попадался бестолковый водитель. Или на дороге прямо перед его носом случалась авария.

Владимир опять вспомнил Александру. Она была такой же, как он; если они собирались в поездку, то готовиться начинали за полгода. И это был сложный, мучительный процесс: или не было мест, или места оказывались, но не на нужный срок, или отменялся рейс, или… Соня нашла эту гостиницу за три недели, так же легко заказала билеты, которых, удивительным образом, оставалось ровно две штуки, – и даже этому не поразилась. Казалось, провидение или рок, увидев такую святую веру в прекрасное, плевало на испытания и давало Соне то, чего она ждала. А вот Владимиру доставалось от судьбы по полной. Он ждал плохого, его и получал.

Владимир уже окончательно погрузился в тяжкие мысли. Из ступора его вывело дерзкое и требовательное мяуканье кошки – оказалось, что он уселся рядом с коробкой, в которой жили котята, и кошка требовала, чтобы незнакомец встал и дал ей возможность накормить потомство. Ничто не мешало кошке обойти человека, но она стояла, мяукала и требовала, чтобы гость убирался с ее законной территории. Владимир оглянулся и увидел, как из коробки вылезают котята, среагировавшие на голос матери. Он встал и снова подошел к воротам. Решил стучать, пока кто-нибудь не услышит. Нагнулся в поисках подходящего предмета – палки или камня, но ворота вдруг открылись. Владимиру пришлось отскочить в сторону, чтобы его не ударило массивной ковкой.

Из ворот вышел Константин и направился к скутеру. За сеткой-забором появилась Ирэна.

– Немедленно вернись и подумай о гостях!

– Я уезжаю! Прямо сейчас! Я тебе говорил, что не хочу заниматься гостиницей! – выкрикнул Константин, заводя скутер.

Ирэна увидела Владимира, нисколько не удивилась, что он оказался за воротами, да еще и в плавках, и переключилась на него:

– Что мне делать? За что мне такое? В прошлом году он решил стать поваром и уехал на кулинарные курсы. Конечно, за мой счет. Но я была так рада! Тогда бы я смогла уволить Макса! Но он, видите ли, разочаровался в этой профессии. А в позапрошлом году хотел стать музыкантом и уехал отсюда с гитарой. Вы представляете, что со мной тогда было? Конечно, я дала ему денег. Я же мать. Я хочу, чтобы он хотя бы нормально питался. Он решил ездить с группой и выступать. И чем все закончилось? Через полгода вернулся! А сейчас, пожалуйста, он решил стать компьютерным дизайнером. Опять просит денег. Я ему говорила: хочешь быть дизайнером, возьми краску, кисти и сделай ремонт в домах. Я ведь ради него все это делаю. У меня уже нет сил работать так, как раньше. Но ему наплевать на семейное дело. Мать не жалеет! Ну не хочет он работать официантом, пусть занимается планированием, бронированием, пусть развивает дело, новых клиентов ищет. А он смеет мне заявлять, что его гостиница не интересует. Разве можно так меня расстраивать? А его девушки? Вы еще не видели его девушек! Где он их находит? Вот объясните мне, где мужчины находят таких женщин?! Ни одной я не смогла бы доверить управление гостиницей. Ни одной! Я же прошу так немного: пусть девушка будет здравомыслящая. Остальному я ее научу. Но в его увлечениях есть все – ноги, ресницы, грудь, все, кроме здравомыслия!

– Ты же говорила, что они тебе нравятся! – воскликнул обиженно Константин.

– А что я еще должна была сказать? – ахнула Ирэна. – Я их все равно не запоминаю и отличаю только по цвету купальника. Ты их меняешь с такой скоростью, не думая, что твоя мать уже не так молода и у нее могут быть проблемы с памятью. К тому же они все на одно лицо. Даже размер бюста одинаковый!

– Неправда! Тебе же нравится Элина!

– Мне нравится, что ей хватает мозгов помогать мне с гостями. Официантка она хорошая. Это же ее профессия, – хмыкнула Ирэна. – Кстати, пригласи ее на этот сезон к нам. Хотя бы по выходным. От тебя все равно никакого толку!

– Я с ней расстался, – гордо заявил Константин.

– Тогда найди мне другую официантку. Гости приезжают. Кто-то их должен обслуживать! Или ты хочешь меня заставить бегать вокруг столов? Я и так бегаю! По твоей милости!

– Макс сам подает свои блюда!

– Только не надо мне сейчас напоминать о Максе! А то я припомню тебе прошлые выходные, когда вы опустошили весь бар.

– Я же уже сказал, что отработаю. И Макса ты зарплаты лишила.

– Надо было двух лишить. Все, слезай со своей табуретки и быстро возвращайся к гостям. У нас сегодня барбекю, если ты забыл. И завтра съездишь в город – у меня закончилась краска. А если ты сейчас уедешь, то назад можешь не возвращаться. Довел мать!

Ирэна повернулась и пошла на поляну.

– Подождите! – очнулся Владимир.

– Что? – Ирэна была недовольна тем, что ее остановили.

– Откройте мне дверь, пожалуйста. Она захлопнулась. Случайно, – попросил Владимир.

Ирэна посмотрела на него как на умалишенного, но дверь открыла. Оказалось, что кольцо нужно было повернуть в другую сторону. Владимир почувствовал себя полным идиотом.

Дома Сони уже не было. Владимир побежал в душ, с наслаждением постоял под струей горячей воды, нехотя оделся и вышел на поляну, где за крайним столиком сидела в одиночестве Соня. Перед ней стояла бутылка вина, наполовину пустая.

– Ты где был? – Соня была раздражена.

– Не поверишь: застрял за воротами. Не мог зайти, – признался Владимир, – еще и замерз.

Она ему, конечно, не поверила. Потому что он не мог застрять за воротами и куда-то не войти. Тем более в одном полотенце. Владимир предупредительно подлил ей вина, решив, что если она выпьет еще, то перестанет сердиться.

– А что, еще не начали жарить мясо? Я очень голоден, – он рассматривал то, что стояло на столе: корзина с хлебом (или хлеба положили мало, или Соня съела почти весь), салат, составные части которого не поддавались определению на глаз, и склизкая субстанция зеленоватого цвета на маленькой тарелочке. Около решетки с горящими углями никого не было.

– Надо найти какое-нибудь кафе поблизости, на всякий случай – сказал Владимир как можно бодрее, ковырнув субстанцию вилкой. – Ты это пробовала? Что это? На вкус похоже на тыкву.

– Не знаю, какая разница? Это комплимент от шефа. Не нравится – ешь салат, – ответила Соня.

Судя по тону, она все еще на него сердилась.

Владимир покорно положил на тарелку салат. Вкус сырой цветной капусты, знакомой и ненавистной с детства, он ощутил сразу. И в ту же минуту на зуб попалась горьковатая отварная брокколи, прописанная ему диетологом, согласно диете по группе крови. «Лучше умереть», – сказал тогда Владимир. Остальные секретные ингредиенты он определять уже не стал. Разве что морковку опознал. Морковку он любил. Александра терла ее на мелкой терке вместе с яблоком, добавляла немного сметаны, подсолнечного масла и посыпала сахаром. Так делала бабушка Владимира, и он удивлялся: как Александра догадалась про такой салат? В детстве он отодвигал тарелку и отказывался есть – не любил масло и сметану. Но бабушка говорила, что морковка без масла «не усвоится», а сметана – для сытости. Он капризничал и выедал только яблоко. Когда Александра в первый раз приготовила такой салат, ему стало неприятно. Как будто она узнала что-то сокровенное, тайное, как если бы догадалась, что он в детстве страдал энурезом или заикался.

Все познается в сравнении. Вместо Александры и морковки он получил Соню и брокколи.

– Какая гадость, – сказал Владимир, проглотив капустное соцветие.

Соня красиво пожала плечами.

– Да, я гений! И это не самомнение, а чистая правда! Ты ведь сама мне это говорила! Этот отель держится только на моем имени! Ты не согласна? Давай поспорим! Я уйду, и ты наймешь нового повара. Пусть он жарит котлеты и картошку-фри. И уже через неделю у тебя не будет ни одного гостя! Гостя, который хоть немного понимает в еде. У тебя будут одни невежды и обжоры, которым все равно, что класть в рот. Вот что тебя ждет без меня. Сколько я просил включить мой салат в меню? Сколько? Может, моя миссия состоит в том, чтобы кормить и лечить людей? А ты ставишь мне палки в колеса. Как я могу работать в таких условиях? Да, я готовлю, только когда влюблен! Когда я чувствую! Барбекю может каждый дурак сделать! А я не дурак! Я шеф! У меня мишленовские звезды!

Макс кричал из кухни так, что слышали все гости.

– Похоже, что мы сегодня останемся без их знаменитого барбекю, – сказал Владимир. – Давай, пока не поздно, пойдем поищем кафе поблизости.

– Тихо, я не слышу. – Соне было очень интересно, чем закончится новый всплеск скандала.

– Ты каждый сезон женишься! – донесся из кухни голос Ирэны. – Кто на этот раз? Я не дам тебе отгул! Мне надоели ваши пассии! Я хочу, чтобы вы работали. Ты когда последний раз приготовил нормальную еду? То, что просили гости? Ну, вспомни! А твой салат они не хотят есть. Они хотят обычное мясо и жареную картошку! Так дай им это и не выпендривайся. И я должна тебя терпеть только потому, что ты гений? Да лучше я найму обычного повара, и он будет стоять как миленький и жарить мясо! И не будет просить авансы и отгулы! Не хочешь – не работай! Никто не заставляет!

– Меня любят женщины! Да! И я этим горжусь! И не надо попрекать меня деньгами – я их трачу на специи и продукты, которые ты отказываешься покупать для кухни! И ты знаешь, где я раньше работал! – воскликнул в запале Макс.

– Только не надо обсуждать со мной женщин и мишленовские звезды! – не замедлила с ответом Ирэна. – Мне не нужна высокая кухня и звезды не нужны, я сама хочу хоть раз спокойно поесть в своем же ресторане нормальную еду! Я тоже хочу барбекю! Твои секретные ингредиенты мне слишком дорого обходятся! Если бы я покупала все, что ты требуешь, мы бы уже в трубу вылетели! А то я вспомню твою прошлую помолвку! Я уехала на два дня! На два! И ты опустошил весь бар.

– Между прочим, я был не один, а с Константином! И ты оставила меня без зарплаты. И без выходных. Я отработал! И если ты не дашь мне отгул хотя бы на воскресенье, я не знаю, что сделаю.

– Хорошо. Я дам тебе отгул при одном условии: ты сейчас же встанешь и пожаришь мясо. Ты приготовишь гостям то, что они просят, – хоть салат, хоть котлеты. И в воскресенье утром в холодильнике должен стоять торт. В девять утра. Я лично проверю. И забудь о своем фирменном соусе! Да, и в понедельник ты будешь здесь как штык, к завтраку. И сделаешь омлет. Обычный омлет, если ты помнишь, как его готовить. Из яиц и молока. Без приправ. И блины. Просто блины. Не суперблины от шефа, а обычные блины от домохозяйки.

– Блины и омлет? – фыркнул Макс.

– Если ты скажешь еще хоть слово, ты останешься без отгула, – пригрозила Ирэна. – Накорми, наконец, гостей!

– Хорошо, я пожарю мясо, но сделаю это без всякого удовольствия! – Макс был удовлетворен тем, что последнее слово осталось за ним.

Владимир, уже почти распрощавшийся с надеждой поужинать чем-нибудь, кроме салата из двадцати секретных ингредиентов, воспрянул духом. И все было бы хорошо, если бы не Соня, которая допивала бутылку белого вина на пустой желудок. Хлеб не в счет. Ее вдруг потянуло на разговоры.

– А вы женитесь? – спросила она у Макса, когда тот проходил мимо их столика с мясом и рыбой, подготовленными для жарки.

Владимир отметил, что до решетки, где уже прогорали угли, оставалось каких-то четыре метра.

– Да! – Макс немедленно, с нескрываемой радостью подсел к их столику, поставил поднос на середину и кинулся целовать Соне руки. – Я просто не могу упустить такую женщину и собираюсь сделать ей предложение! – склонившись к Соне, начал рассказывать повар. – Она чудо! Просто чудо! Сорок лет, но выглядит намного моложе. Вдова. Представляете, как мне повезло! И ей нравятся мои салаты, а десерты она просто обожает. Такая страстная становится, – Макс улыбался и гордо поглядывал на Владимира. – Я хочу на ней жениться как можно скорее! И уверен, она только этого и ждет! Она такая умная, такая красивая, что я не хочу, нет, не могу ждать! Мне кажется, она женщина моей жизни. Моя судьба!

– Как красиво и романтично! – воскликнула Соня; ей всегда нравились мелодраматические пассажи и громкие заявления про любовь всей жизни и персты судьбы.

Владимир поморщился, как будто проглотил еще одну вареную брокколи.

– Я по ней так скучаю! Каждую минуту о ней думаю! Вы же понимаете, такая женщина не может долго находиться в одиночестве! У нее столько поклонников! А я вынужден мучиться здесь! Вдруг я опоздаю? Красивые женщины такие непредсказуемые. Знаете, что я сделал? Догадайтесь!

Соня пожала плечами и приготовилась услышать страшную тайну.

– Я вырезал ее фотографию и повесил на козырек от солнца в машине! – гордо сообщил Макс, будто речь шла о рыцарском подвиге. – Теперь как сажусь в машину, даже вечером, когда солнца нет, опускаю козырек и смотрю на нее.

Соня заплакала. Владимир отметил, что она успела прикончить бутылку – отсюда и сентиментальная слезливость.

– Это так… фотография… на козырьке… так трогательно… – всхлипывала Соня.

– Э… простите, что прерываю, а мы поужинаем сегодня?

Владимир решил прервать мелодраму. К тому же ему надоел запах сырой рыбы, которая стояла у него под носом.

Соня с Максом посмотрели на него так, как будто он предложил им утопить котенка.

– Нет, вам определенно нужно попробовать мой десерт, который пробуждает эмоции, – заявил обиженно повар. – У вас наверняка на сердце холестериновые бляшки, которые мешают вам чувствовать.

Соня кивала, подтверждая каждое слово Макса.

– Я просто хочу есть, – сказал Владимир, – а вы нас даже обедом не накормили!

– Ничего страшного! – воскликнул Макс. – Вашему пивному животу это полезно.

Владимир задохнулся от возмущения. Он пытался придумать какую-нибудь едкую ответную реплику, но в этот момент на тропинке показалась Ирэна, которая говорила сама с собой, не замечая никого вокруг:

– Надо обязательно покрыть лаком трюмо из второго гостевого дома и скамейки. Да, скамейки – обязательно.

– Ирэна, дорогая! – повар живо подскочил с места и схватил поднос. – Ты увидишь, у нас сегодня будет лучшее барбекю!

Ирэна посмотрела на него так, как смотрят на мясной стейк, желая отбить его посильнее и бросить на раскаленную сковороду.

– Да, в следующий раз нужно добавить в соус орехи, что-то у нее плохо с настроением в последнее время, – не преминул заметить Макс, глядя, как Ирэна идет в сторону пляжа, погруженная в собственные мысли.

Утром Владимир проснулся от яркого света, который просачивался сквозь полуоткрытые ставни балкона, и такой же яркой, мучительной изжоги. В подреберье ныло. Соня спала, как младенец – такое чистое, невинное было у нее лицо. И ни одна печальная мысль, ни одна тяжкая дума, ни один ночной кошмар не отражались на этом идеальном лице. Как будто ее опрокинули, как куклу, она закрыла глаза с невероятно длинными ресницами и стала ждать того часа, когда ее поставят на ноги и с помощью кнопки на животе попросят сказать «мама». Неужели она вообще ни от чего не страдает – ни физически, ни духовно? Насколько он успел узнать Соню, она не помнила зла и обид, а ведь наверняка ее и злили, и обижали. Она не страдала бессонницей, изжогой, похмельем. Она не мучилась детскими обидами и комплексами, как не страдала от жажды или голода. Когда Владимир спросил у нее, не было ли ей обидно от того, что ее родители завели собственные семьи, предоставив дочь самой себе, Соня просто ответила «нет». У нее была избирательная, защитная, память, что казалось Владимиру непостижимым. Он не мог понять, зачем понадобился Соне. Именно он, а не кто-то другой – более щедрый, успешный и… добрый. Зачем она терпит его капризы и приступы рефлексии? Александра терпела потому, что хотела семью, и «строила» отношения. Соня ничего не строила и ничего не хотела.

Он спустился вниз, поскользнувшись на ступеньке, чтобы попить воды и найти таблетку. Но воды в бутылках, конечно, не оказалось. Накануне он изменил еще одной своей давней привычке – не купил бутилированную воду.

Есть ли в многочисленных Сониных мешочках и пакетах хоть одна таблетка, хоть от чего-нибудь, он не знал. Наверняка нет. Владимир посмотрел на часы: семь утра. Но он оказался на удивление бодр и свеж. Сна ни в одном глазу. Изжогу готов был списать на стейк, который чуть-чуть недотянул до средней прожарки, а чувство легкой, но беспокоящей диареи – на секретные ингредиенты в виде брокколи. Возможно, у него опять прихватило поджелудочную на нервной почве, что в последнее время случалось все чаще. А учитывая события предыдущего дня, так вообще ничего удивительного.

Владимир опять вспомнил Александру; она всегда собирала огромный пакет с лекарствами, где находилось все – от зеленки до бинта. И даже заранее давала ему таблетку от или для пищеварения, от вздутия, тяжести, для нормализации микрофлоры и всего остального. Для профилактики простуды, снятия симптомов и просто витамины на каждый день. Он вспомнил, как перед посадкой в самолет Александра достала из декольте флакон с каплями в нос.

– В кондиционерах очень много бактерий, закапай, – велела она.

– А зачем ты носишь капли там? – Владимир даже не знал, чему больше удивляться – ее предусмотрительности или месту хранения капель.

– Чтобы теплые были, – ответила Александра. – Холодные нельзя капать, будет спазм сосудов. Мама всегда так капли грела. А что?

Ничего. Владимир тогда рассердился не на шутку. Он был взбешен. Почему свои материнские инстинкты она выплескивает на него, взрослого мужчину? И это только ему кажется странным греть капли на груди? Он тогда кричал на весь аэропорт, а Александра плакала, не в силах понять, что такого она сделала. Ведь хотела как лучше. Как ему лучше.

Да, дорожная аптечка Александры сейчас ему бы очень пригодилась. Владимир все же залез в один из чемоданов, которые так и стояли неразобранными (спасибо Константину, который развязал затейливые узлы и перенес их багаж в дом), и нащупал нечто, похожее на тюбики. Соня запаслась кремами – от загара, после загара, для загара. Для лица, для тела и, кажется, отдельно для ног.

Владимир пнул чемодан ногой и рассердился уже на Соню. Ведь он предупреждал ее, что нужно купить воду. И взять лекарства хотя бы от его аллергии. Он ведь ей даже список написал – оставалось только сходить в аптеку. Ладно, она забыла про аптеку, но воду-то она могла купить!

Владимир налил в стакан воды из-под крана, понюхал, посмотрел на свет, но пить так и не решился. Подумал, что можно было бы вскипятить воду и выпить чаю, но чайных пакетиков не нашел. А пить горячую или холодную кипяченую воду его точно не заставишь, даже если он будет умирать от жажды. Бабушка заставляла его натощак пить кипяченую и отстоянную в трехлитровой банке воду. В банке всегда болталась старая серебряная ложка – бабушка верила, что серебро очищает.

Дав себе минуту на размышление, он переоделся в купальные шорты, вытянул из чемодана мятую футболку (Александра бы наверняка уже все перегладила и развесила на вешалках) и вышел во двор. В саду царила тишина, какая бывает в рассветный час. Только заботливо включенная поливалка-фонтанчик орошала траву с тихим журчанием. Владимир вынужден был признать: место красивое, тихое, теплое и притягивающее. Он прошел к сетке-забору и два раза пнул мяч в ворота, надеясь, что его никто не видит. За воротами росли оливковые деревья – старые, высаженные заботливыми руками. Там же оказалось лимонное дерево со спелыми плодами; лимоны валялись на земле, как яблоки – почерневшие с одного бока, перезрелые, «уставшие», как говорила бабушка Владимира про залежавшиеся яблоки, с толстой коркой и нестерпимо, навязчиво пахучие, как несмываемые духи Сони, которые так раздражали его своей стойкостью и шлейфом.

Владимир увидел пожилого мужчину: тот поднимался по дороге, опираясь на палку, дошел до помойки и вдруг исчез, вынырнув уже на холме. Владимир даже не знал, что от помойки идет тропинка. Мужчина шел очень сосредоточенно, как преодолевают очень важный, ответственный путь, как будто от дороги зависела жизнь.

– Доброе утро, – крикнул Владимир, но мужчина его не услышал.

Владимир вернулся на поляну и подошел к бару, где в холодильнике стояли напитки, но воды и там не нашлось – соки, пиво, все, кроме воды. Он взял из уличного холодильника мороженое и пошел на пляж, с удовольствием откусывая куски так, что зудели зубы. Море было спокойное, удивительно спокойное. Нежное, теплое, ласкающее. Владимир доел мороженое, как будто его могли у него отобрать, и зашел в воду. Он плыл спокойно, не оглядываясь, и удивился, как быстро оказался далеко от берега. Никаких запретительных буйков, которые служили бы ориентиром, здесь не ставили. Владимир поплыл назад, очень гордый собой – проплыл много, что очень полезно для здоровья. Сам от себя не ожидал.

Поднявшись по ступенькам, он увидел душ, спрятанный в листве кустарников. Минут пять он с наслаждением стоял под струями; сначала его окатило горячей, нагретой на солнце порцией и тут же – ледяной. Владимир не удержался и сделал несколько глотков, решив, что хуже уже не будет. Некоторое время прислушивался к собственным ощущениям и с удивлением обнаружил, что изжога отступила и поджелудочная тоже не давала о себе знать. Таким здоровым, свежим и, сказать по правде, радостным он себя не чувствовал даже после диспансеризации, которую устраивал раз в год.

Правда, пить все равно хотелось. Не так сильно, но все же. За неимением воды Владимир достал из холодильника пиво, решив, что оно безопаснее сладкой газировки. В последний раз он пил пиво с утра еще в студенческие годы и с тех времен решил, что пиво не любит. А уж когда его живот стали называть «пивным», отношение к этому напитку у него стало резко отрицательным. Но сейчас, сделав глоток, он почувствовал такое счастье, такое наслаждение, что стало даже страшно. Как могут одни сутки настолько изменить вкусовые предпочтения? Как можно за сутки сделать то, чего не делал или никогда, или очень давно. Владимир допил бутылку и даже подумал, не достать ли еще одну. И ему было очень обидно, что он лишал себя подобной радости, такой доступной, такой простой, такой очевидной.

От нежданного и даже пугающего прилива сил и жизненной энергии он дошел до площадки, где стояли тренажеры, и сделал два жима от груди. После чего немного покрутил педали велотренажера и попытался сделать «уголок» на турнике. Не получилось. Еще несколько ударов мячом по воротам завершили утреннюю тренировку.

Владимир был так доволен собой, что ему захотелось сделать еще что-нибудь. Из ряда вон выходящее. Нужное. Светлое. Какое-нибудь доброе дело. Или подвиг. Но приложить руки было решительно не к чему. Он побрел в сторону дома и опять споткнулся о шланг, так и валявшийся в траве. И тут его осенило: конечно, нужно полить грядку, где росли помидоры! Он подхватил шланг и залил помидоры щедро, от души.

Домой Владимир вернулся в прекрасном, наилучшем расположении духа. Соня еще спала, и он залез в кровать и приобнял ее так нежно, как никогда не обнимал. Соня немедленно проснулась.

– Что случилось? – спросила она.

– Ничего, – ответил Владимир.

– От тебя пахнет… ты пил?

Соня даже забыла улыбнуться, как всегда улыбалась по утрам. Она считала, что ее ямочки особенно выгодно смотрятся при утреннем свете, придавая взгляду невинность и мягкость.

– Пиво, – ответил Владимир даже с вызовом.

– Ты пил пиво утром? – Соня была уже в легкой панике.

– Да, воды не было, а пить хотелось, – ответил Владимир, медленно раздражаясь.

– Ты пил пиво утром? – До Сони никак не доходила информация.

Желание Владимира рассказать, что он еще плавал, занимался на тренажерах и полил помидоры, тут же пропало. Он решил промолчать.

– Да, и дома должна быть вода. Обычная, в бутылках. Желательно в стекле, но хотя бы в пластике. Постарайся запомнить хотя бы это. – В тоне Владимира появилась не свойственная ему резкость и требовательность. – И мне нужно лекарство от изжоги!

– Хорошо. – Соня подскочила, кинулась к чемодану и начала копаться в пакетах, в поисках таблеток. – Ты такой странный сегодня.

– Пойду, погуляю, – сказал Владимир и вышел из дома.

Почему-то ему не хотелось находиться рядом с Соней, порыв прошел, но душа все равно требовала общества. К тому же после усиленных физических нагрузок разыгрался аппетит, так что встреча с Максом стала бы как нельзя кстати. Что там Ирэна говорила про омлет? Обычный? Да, Владимир очень хотел омлет. И даже если Макса на кухне нет, то он возьмет яйца, молоко и приготовит себе сам. И сделает гренки. В конце концов, завтраки входили в оплату гостиницы, и он имел на них полное право.

На одном из шезлонгов, стоявших на общей поляне, лежал мужчина и смотрел в небо. Он не спал, а просто лежал и смотрел. Владимир подумал, что никогда не лежал вот так, глядя в небо, без всякого занятия. Мужчина его заметил и поприветствовал жестом. Владимир подошел, хотя и не собирался, сосредоточившись на мыслях о сытном завтраке.

– Доброе утро, – сказал мужчина, протягивая Владимиру руку и приглашая на соседний шезлонг.

– Доброе. – Владимир лег и тоже посмотрел в небо.

– Вчера приехали? – спросил мужчина.

– Да.

– А я уже две недели здесь.

Мужчина в мятых льняных шортах, загорелый почти дочерна, лежал с видом человека, который никуда не спешит и который может пролежать неподвижно целый день.

– Вы хоть поужинали вчера, а я вот в день приезда так и остался голодный, – сказал мужчина. – Кстати, меня зовут Давид. И я могу вам показать неплохой ресторан поблизости.

– Владимир. Да, я уже вчера собирался искать кафе. И сегодня с утра что-то было нехорошо с желудком. Думаю, не смог переварить двадцать ингредиентов.

– Это вам еще повезло. Я пришел поздно и доедал «комплимент» от шефа. Так и не понял, что это было.

– А почему его не уволят?

– Потому что он был близким другом семьи, отца Ирэны, вот она его и терпит. Нет, по слухам, он действительно работал в ресторане, считавшемся одним из лучших, но на счет мишленовских звезд не уверен. И Макс там был не шефом, а просто поваром. Ирэна его опекает и считает, что, если оставить Макса без работы, он быстро сдастся, начнет болеть. А пока работает – в тонусе. Она за него очень волнуется. И его амурные похождения – мнимые или реальные – терпит. Делает вид, что верит. Покричит для виду, а сама рада, что у Макса глаза горят. А сегодня вообще аттракцион будет. Вы один или со спутницей? Ну конечно, зачем я спрашиваю? По вашему виду понятно, что вы приехали с девушкой, вряд ли женой и уж точно без детей. Поэтому вы здесь. И встали рано. Я видел, как вы крутили педали на тренажере.

Владимиру было неприятно, что кто-то наблюдал за его утренними экзерсисами.

– Не сердитесь, – сказал Давид. – Я не специально подсматривал. Просто рано встаю и пью на балконе кофе. Такая привычка. А вы явно не в восторге от этого «романтического местечка», я прав?

– Райского, – ухмыльнулся Владимир. – Моя девушка называет его «райским». Да, вы правы. Даже хотел улететь. Вчерашний день меня вымотал: сначала задержка в аэропорту, потом водитель, который оказался поваром, приехал с опозданием, да еще серпантин… Спасибо домработнице, которая накормила меня бутербродом, а то я бы вообще озверел. Да еще за воротами застрял, не мог обратно попасть. В общем, со мной такое впервые. Идиотская ситуация.

– Вчера было спокойно, поверьте мне на слово, – улыбнулся Давид. – Вот сегодня начнется…

– Что начнется? – Владимир не любил подобные предсказания, ему и так было неспокойно.

– Приезжает хозяйка! – торжественно объявил Давид.

– Какая хозяйка? – не понял Владимир.

– Настоящая. Невестка Ирэны, жена ее брата. Она – владелица этого комплекса. И сегодня же приезжает дочка Дмитрия, которая претендует на наследство.

– Подождите, я не понял. Дмитрий, у которого лодка, он кто?

– Родной брат Ирэны. А второй ее брат женился на владелице всего этого. Так что Ирэна с братом – условные хозяева, они здесь живут, обслуживают гостиницу. А хозяйка наезжает с проверкой. Тут такие страсти будут кипеть! Ирэна ведь хочет, чтобы все досталось Константину, ее сыну, а тот отказывается от наследства и делает все, чтобы оно ему не досталось. А племяннице, дочери Дмитрия, двоюродной сестре Константина, уже двадцать восемь лет, она не замужем, и хозяйка, то есть тетка, ею недовольна. Так вот, или племянница выйдет замуж, и она передаст ей в качестве свадебного подарка этот комплекс, или отдаст все Константину – такое условие. Но племянница не собирается замуж, а Константин не хочет заниматься гостиницей.

– Я пойду, наверное, – сказал Владимир. – Что-то я запутался в этих родственных связях.

Он вдруг почувствовал себя плохо – видимо, начало действовать пиво. От утренней бодрости не осталось и следа, хотелось только спать. Даже есть расхотелось.

Новый знакомый кивнул и опять стал разглядывать небо.

Владимир доплелся до дома, прямо в гостиной рухнул на диван и сразу уснул глубоким, но дурным сном, какой бывает, когда просыпаешься слишком рано, украв два часа от привычного режима, и потом засыпаешь с тяжелой головой, не в силах держаться на ногах.

Он проснулся от того, что Соня дергала его за руку.

– Вставай, с тобой все нормально? – Она была взволнована и протягивала ему таблетки.

– Что это? – Владимир еще не очнулся от дремы.

– Ты же просил таблетки от изжоги. И вот еще от поджелудочной. Я взяла, – Соня виновато улыбалась. – Я ждала, когда ты проснешься, уже одиннадцать. Я есть хочу.

– Ну, так приготовь что-нибудь. Я тоже хочу есть.

И он повернулся на другой бок, к стенке, надеясь поспать еще минут пятнадцать.

– Но у нас нет продуктов! Давай позавтракаем в баре. Наверняка, у них что-то есть.

Соня почти паниковала. Владимир знал почему. Несмотря на то, что Соня выросла сама по себе, как репейник, пусть красивый, пусть яркий, но репейник на обочине дороги, без родительского пригляда и заботы, она была совершенно не приспособлена к жизни в бытовом, женском смысле. Купить воду, яйца, молоко, найти магазин, кафе, познакомиться с соседкой, попросить соль, разобраться с плитой для нее было немыслимой и неразрешимой задачей. Как только речь заходила о женских обязанностях – сварить суп из ничего, постирать руками, если сломалась стиральная машина, навести уют, какой бы смысл в это ни вкладывать, от простой уборки до смены занавесок, – Соня превращалась в заносчивое, сумрачное и малоприятное существо. К тому же тугодумное. Нет, если ей показать, а еще лучше отвезти в магазин и сказать, что нужно купить, она бы, несомненно, справилась. Но Соня не обладала женской домовитостью, бытовой хваткой и всем тем, чем с рождения владеют некоторые женщины. Она не умела по запаху, по наитию, по внутреннему чувству найти лавку с овощами в два раза дешевле, чем в магазине. Не умела договориться с мясником о лучшем куске, чтобы быстро, на любой сковороде приготовить своему мужчине ужин. Она не умела обеспечить быт, даже минимальный. И оставалось только удивляться, откуда в ней, выросшей, насколько знал Владимир, в обычной квартире, без нужды, но и без особого достатка, такое незнание жизни и отсутствие даже минимальных навыков существования в современном мире.

Возможно, на работе Соня проявляла деловую хватку и редкие способности, но пресловутый семейный очаг она бы точно не сохранила. Во время очередной диспансеризации врач сказал Владимиру, что в первобытном обществе его бы давно убили из сострадания – чтобы не мучился от хворей и не мешал охотиться. А Соню наверняка принесли бы в жертву как красивую, но бесполезную в пещере самку. «Александра другая», – в который раз подумал Владимир. Она сумела бы прекрасно устроиться даже на Северном полюсе, как бы случайно прихватив с собой набор для выживания в экстремальных условиях. В небольшой чемодан она могла упаковать и теплые вещи, на случай прохладных вечеров, и легкие, если вдруг наступит жара, причем не сверяясь с прогнозом погоды. У Александры было все: от заранее подготовленных, в мелких купюрах, денег страны пребывания до крема от царапин и спрея от комаров. Она сразу узнавала, где находится ближайший магазин, больница, по какому номеру вызвать такси, куда звонить в случае пожара. И Владимир, конечно, это совершенно не ценил. Все возникало из воздуха – наглаженные рубашки, вода, чистое белье…

Видимо, он снова уснул и проснулся от кошмара, задыхаясь. С трудом заставив себя подняться с дивана, он добрел до холодильника и с надеждой заглянул в пустые внутренности. Что он хотел там увидеть? Рядом на столе лежал провод – холодильник не был даже подключен к сети. Владимир потянулся к часам – уже двенадцать. Неужели он проспал так долго? Когда он в последний раз спал до двенадцати? Никогда. И сейчас он хотел только одного: лечь и снова уснуть. Только под кондиционер. Гостиная, не защищенная глухими ставнями, нагревалась. Соня не додумалась оставить включенным кондиционер и ушла. Владимир оделся в мятые шорты и вышел из дома – жажда мучила так, будто он пробежал марафон по пустыне.

За столиком он увидел свежую, бодрую, невероятно красивую и уже не сильно трезвую Соню и в очередной раз удивился, зачем ему такая красота, такая женщина, так мало подходящая для жизни, для нормальной, спокойной жизни, о которой он так мечтал. Соня не осталась в одиночестве (кто бы сомневался) и сверкала ямочками на щеках. Рядом сидел Макс, который чуть ли не с ложечки кормил ее тортиком.

– Красавица! Удивительная! – то и дело восклицал повар. – Но я, увы, помолвлен.

На соседнем стуле сидел Давид, а Константин нес еще одну бутылку вина.

Соня, увидев Владимира, помахала ему.

– Иди скорее, Константин приготовил блинчики с начинкой! Мы тебе оставили порцию!

Владимир сел и принялся за холодные блины со склизким и малопонятным содержимым. Но Константин налил ему кофе и принес воды, что компенсировало качество пищи. Владимир, как подросток, готов был позавтракать хоть чипсами с мороженым.

– Правда Константин чудесный? – щебетала Соня. – Ты знаешь, он ведь музыкант! Представляешь? Даже уезжал с группой и играл в отелях. Был очень популярным!

– Не сомневаюсь, – Владимир проглотил холодное содержимое блина.

– А еще он прекрасно готовит! Ты знаешь, что он учился в Италии? – Соня чуть ли не падала со стула от восхищения.

– Неужели? – Владимир не без помощи кофе проглотил очередной кусок.

– Да, эти блины он испек по особому рецепту! Он его узнал, когда учился на кулинарных курсах во Франции!

Соня смотрела на Константина так, как будто он пек блины на Луне.

– В Италии, – скромно поправил Константин.

– Ему нужно было еще учиться и учиться, – хмыкнул Макс.

– А давайте выпьем?

Не дождавшись ответа, Константин пошел в бар и принес бутылку виски.

– Ирэна тебя убьет, а заодно и меня, – сказал Макс, подставляя кофейную чашку.

– Не волнуйтесь, – воскликнула Соня, которой очень хотелось участвовать в заговоре. – Я скажу, что это мы заказали! – И подставила свою кофейную чашку.

– И я должен за это платить, – пробормотал под нос Владимир, но его никто не услышал.

Они уже разлили по второй, когда из дома хозяев донесся сдержанный, но явно слышимый крик.

– Помидоры! Мои помидоры! Константин! Ты не закрыл воду?!

Константин подскочил, как ошпаренный, и бросился к дому. Макс скрылся на кухне.

Владимир налил себе виски в кофейную чашку и медленно выпил. Через некоторое время на участке появился Дмитрий.

– Это не я, ну точно не я! – причитал Константин, следуя за Дмитрием.

– Мои помидоры! – сказал Дмитрий, усаживаясь за стол. Константин сбегал за нормальным стаканом и налил ему виски. – Все, они погибли!

Видимо, для него грядка с помидорами имела такое же значение, как шезлонг, который требовал нового слоя лака, для Ирэны.

– Я даже не включал кран! – Константин перепугался не на шутку. – Почему всегда я во всем виноват? Я даже не подходил к твоим помидорам!

– И к моей лодке ты тоже не подходил? Когда катал свою Элину? – Дмитрий выпил виски и налил еще.

– При чем тут Элина? Да, лодку я брал, но к твоим помидорам не подходил! Честное слово!

Константин был похож на школьника, который прогулял урок, придумал объяснение, но его все равно поймали на лжи.

– Я же тебя просил: обходи мои помидоры стороной! – Дмитрий так искренне страдал, что Владимир пожалел о том, что у него нет такого увлечения, по поводу которого он смог бы так переживать. – А два месяца назад разве не вы с Элиной затоптали рассаду?

– Элина случайно наступила! Она же не знала, что там твои помидоры! С кем не бывает!

– Ну да. Особенно в четыре утра! А когда ты ее поднимал, помял то, что она не успела уничтожить! И у вас хватило наглости хохотать! Варвары!

– Но мы же не над твоими помидорами смеялись! Да, я упал. Тоже случайно. Я же уже извинился! Ну не включал я кран!

– Наверное, это я виноват, – тихо сказал Владимир.

– Ты? – Соня ахнула так, как будто он признался в убийстве.

– Я хотел полить, ну, помочь. Настроение было хорошее. Там шланг лежал рядом. И, видимо, забыл закрыть кран, – объяснил Владимир.

– Ты поливал помидоры? Зачем? – в смятении спросила Соня.

– Да, поливал, а что в этом такого? – возмутился Владимир. – Сегодня утром. Хотел сделать доброе дело. Разве я не могу помочь?

Владимир был готов ко всему. Компенсировать загубленную грядку помидоров, срочно искать новое место отдыха… Но Дмитрий посмотрел на него внимательно и даже с интересом.

– Поехали, – сказал он и встал из-за стола.

– Куда? – Владимир решил, что речь идет о полицейском участке. Всякое может быть. Раз тут из-за грядки такие страсти, то неизвестно, что ему грозит. – Я сейчас не могу. Я собирался… в магазин… мне нужна вода… я не могу без воды… давайте попозже… – лепетал Владимир, пытаясь отсрочить наказание.

Теперь Дмитрий смотрел на него уже с жалостью.

– На рыбалку. Мы едем на рыбалку. Вам это необходимо. Прямо сейчас. И мне тоже нужно проветриться, – сказал Дмитрий и пошел в сторону пляжа.

Владимир поплелся следом, думая, что Дмитрий за погубленные помидоры сбросит его с лодки – и дело с концом. Он посмотрел на Соню в надежде, что она его поддержит и запретит ехать на рыбалку, но Соня оторопело молчала.

– Собери нам что-нибудь с собой и скажи своей матери, что я уехал за краской. Иначе я расскажу ей, что ты не ночевал дома! – велел Дмитрий Константину.

Тот кинулся к бару, молниеносно, не без помощи Макса, который все это время курсировал вдоль барной стойки, не желая пропустить ни слова, соорудил бутерброды, положил в пакеты несколько бутылок вина, виски, фрукты, и когда Владимир залезал в лодку, Константин передал ему корзину с провизией дня на три. Худшие подозрения Владимира подтвердились. Точно утопит. Раз у них нет буйков, нет спасательной вышки, нет спасателей и уж тем более камер наблюдения, то несчастный случай можно объяснить с легкостью. Мало ли, турист не рассчитал силы и далеко заплыл. Вот и все – даже топить не придется, Владимир сам утонет от страха.

– Я не хотел, пожалуйста, давайте я заплачу за помидоры, простите, это вышло случайно…

Владимир плелся за Дмитрием и причитал не хуже Константина. Но Дмитрий шел, не оглядываясь, подогнал лодку к берегу, подал Владимиру руку и резко выдернул его на борт.

Когда провизия была уложена, а Дмитрий ворковал над своей «деткой», лаская руль лодки, которая считала себя яхтой, Владимиру очень захотелось выпить еще – для храбрости или от страха. Но он не знал, как реагировать на сигналы своего организма и на чувства, которых в его душе и голове оказалось больше, чем он ожидал. Не последним фактором в переживаниях было и то, что он страдал «морской болезнью». Впрочем, в этом он был не совсем уверен: лишь однажды, в раннем детстве, он с бабушкой плавал на «речном трамвае» по Москве-реке, и его стошнило непереваренной морковкой со сметаной прямо на брюки. Бабушка тогда очень переживала – за брюки, естественно. Владимир очень хорошо запомнил те ощущения и с тех пор избегал прогулок по воде в любом виде – хоть на лодке, хоть на корабле, хоть на яхте. Когда накануне он принимал приглашение Дмитрия порыбачить, то искренне надеялся, что оно так и останется в планах, как всегда бывает с подобными спонтанными инициативами. И вот сейчас он сидит в лодке, опять слегка пьяный и очень голодный, поскольку доесть блин так и не смог. Хотя последний факт его несколько обрадовал: все-таки пустой желудок позволит ему некоторое время продержаться достойно.

Владимир посмотрел на собственный живот, как будто мог с ним договориться, и отметил, что он стал меньше. Два дня вынужденного голодания пошли ему на пользу. Плюс нервы, плюс незапланированная физическая нагрузка и результат налицо – он похудел. Как советовал психоаналитик, поискал плюсы в своем положении и решил, что сброшенные килограммы – точно плюс.

– Что вы делаете? – вдруг услышал он женский голос откуда-то сверху.

– Ложись! Быстро! – К Владимиру подскочил Дмитрий и чуть ли не лег на него сверху.

– Что случилось? – спросил Владимир.

– Тихо, – велел Дмитрий.

– Так никто же не услышит, – Владимир взывал к остаткам разума спутника.

– Она услышит, – серьезно ответил хозяин лодки.

– Положите весла! Немедленно! Я кому сказала! Или мне спуститься? И катамаран быстро на место! – раздался голос женщины.

Видимо, что-то здесь происходило с акустикой или розой ветров, но голос они слышали настолько хорошо, как если бы женщина находилась рядом с ними.

– Ирэна, – шепнул Дмитрий, – мальчишек гоняет.

Владимир все еще лежал лицом в палубе и думал, намекнуть Дмитрию на то, что тот мог бы уже с него слезть, или потерпеть? Дмитрий был тяжелый, а Владимир впервые оказался прижатым другим мужчиной к палубе. А что касается весел и катамарана, то он сразу догадался: еще утром местные мальчишки-подростки тайком таскали инвентарь, предназначенный для развлечения гостей, чтобы поплескаться в море.

Владимир, не выдержав, поднял голову и увидел Ирэну, которая стояла на террасе, нависающей над морем. Эту террасу он уже облюбовал для себя. Там имелся кофейный столик на двоих, а белые покрывала создавали интим и навевали прохладу. Владимир многое отдал бы за то, чтобы поменяться с Ирэной местами. Выпить вина и сидеть, не двигаясь, глядя на море. Чтобы избавиться от мыслей о том, что он лежит на мокрой палубе, не в силах сдвинуться под тяжестью другого тела, Владимир представил себе, как смотрит на волны, бьющиеся о берег. Но эффект получился обратным – его начало мутить.

– Если ты сейчас уплывешь, можешь не возвращаться! – Снова, буквально над ухом, раздался голос Ирэны. Видимо, она разобралась с мальчишками и увидела беглецов на яхте. Дмитрий, наконец, скатился с Владимира и распластался на палубе, приняв форму морской звезды. – Речь идет о судьбе Константина. И обо мне! Ты хочешь меня бросить? Кто будет встречать гостей? Они приедут через час! Предупреждаю, я одна этого не выдержу! Ты меня слышишь? Немедленно вернись на берег, или я не знаю, что сделаю! Нет, знаю! Если ты сейчас уплывешь, то можешь не возвращаться! Дмитрий! Не делай вид, что ты меня не слышишь! Вернись, я сказала!

– Отходим, – прошептал Дмитрий, как будто гость мог как-то повлиять на процесс.

Он прополз к рубке и включил задний ход. Лодка медленно начала отплывать.

Пока лодка выходила в море, Владимир мечтал об одном: отлепиться от пола и перебраться на скамью, а оттуда – за борт. Свеситься головой вниз, и будь, что будет. Его предположения насчет «морской болезни» оправдались – поплохело не на шутку. Несмотря на пустой желудок, тошнота не отступала. Кое-как, с передышками, он смог перелечь на диванчик и тут же уснул.

Спал он так же, как в детстве – с цветными снами, глубоко и счастливо, подняв руки наверх, как спят дети, разметавшись в кроватке. Обычно он спал, сжавшись в комок и обхватив себя руками, как одинокие люди. Эта привычка, еще детская или подростковая, засыпать именно так, очень мешала ему в семейной жизни с Соней, которая считала, что засыпать нужно как в кино – непременно обнявшись. И, поддернув шелковую ночную рубашку, разложив по подушке волосы, чтобы они «не мялись», устраивалась у него на плече. Владимир после нескольких мучительных ночей со спящей Соней на плече нашел выход – отползал на жесткий диванчик в свой маленький кабинет, подпихивал под шею подушку со свалявшимся в упругий комок искусственным наполнителем, скукоживался, обнимал себя руками и, наконец, засыпал. Соне он говорил, что работал ночью и уснул.

Даже в этом Александра подходила ему идеально – она спала «в тумбочке». У нее тоже была странная привычка: она сдвигалась на самый край кровати, чтобы голова оказывалась в миллиметре от прикроватной тумбочки, цеплялась рукой за край матраса и засыпала. Наверное, боялась упасть с кровати, или ей нужно было чувствовать, где находится край. Но Владимир мог спокойно откатиться в другую сторону, обнять себя и уснуть. Да, это было странно: одна цеплялась за край, другой съеживался, защищаясь от мира и укачивая себя собственными объятиями, а между ними зияло огромное свободное пространство, на которое никто не претендовал.

Владимир спал и видел во сне Александру. Почему он на ней так и не женился, раз они так друг другу подходили? Зачем ему понадобилась Соня, которая со своей эгоистичной, фильтрующей, чудом сохранившейся в теле взрослой женщины детской психикой могла спать, есть, дышать, жить так, как будто вчера ничего не случилось?

Он проснулся от того, что Дмитрий тряс его за плечо. Сначала Владимир увидел перед собственным носом здоровенную рыбину и не на шутку испугался, соображая, где он находится.

– Вот, поймал, пока ты спал! – гордо объявил Дмитрий. – Вернемся с аргументом.

После всего пережитого он имел право обращаться к Владимиру на «ты».

– Который час?

– Уже четыре.

– Как четыре? Не может быть. Я так долго спал?

– На море всегда хорошо спится. Еще успеешь принять душ и будешь вечером как новенький! Давай, поешь. А то я за Макса не ручаюсь, – довольно хохотнул Дмитрий.

Судя по открытой бутылке вина, он успел и поесть, и выпить. Владимир думал, что не сможет даже смотреть на еду, но съел и ломоть хлеба, и холодное мясо, и овощи, запивая все вином, как водой.

Они приближались к берегу. Дмитрий замедлил ход, хотя мог этого не делать. Владимир был ему благодарен – он доедал сыр, домашний, кисловато-соленый и в то же время мягкий и свежий.

Лодка остановилась в нескольких метрах от берега.

– Все, приехали. Корзину захвати, пожалуйста, – попросил Дмитрий Владимира. – Я пока свою детку поставлю. До вечера!

Владимир вылез из лодки – после обеда были сильные волны, и он, говоря откровенно, с трудом преодолел несколько метров, пока добрался до берега. Остановился на ступеньках, представив, как вода во время прилива скрывает подножие. Наверное, это очень красиво. Наверняка. Сейчас на крохотном пляжике остался один лежак, брошенный по забывчивости. Владимир взял его и оттащил под навес. Аккуратно сложил, придал устойчивость катамарану и собрал разбросанные детские совочки, лейки и ведра. Не хотелось возвращаться домой, к Соне. Дмитрий, судя по всему, тоже тянул время – долго разматывал и заматывал веревки, бросал якорь, возился со снастями и удочками. Ему было хорошо в лодке. Но у Дмитрия хотя бы имелась лодка, куда он мог сбежать. А Владимиру сбегать некуда.

Он поднялся по ступенькам и еще некоторое время стоял на террасе, откуда Ирэна гоняла мальчишек. После обеда ветер усилился, и полотнища вырвались из колец, которые удерживали ткань. Было хорошо, очень хорошо. Море бушевало и казалось трехцветным. Владимир присел за стол, но спокойствия так и не ощутил. То ли потому, что из-за неровного пола террасы шатались стул и стол. То ли потому, что полотнища, надуваемые, как паруса ветром, издавали тревожный звук.

На поляне никого не было – видимо, хозяева и гости спрятались в домах, под кондиционерами, наслаждаясь последними минутами сиесты. Пахло травой и краской. Запахи, сильные, резкие, забивали друг друга от малейшего дуновения ветра, как соперничают между собой два цветочных куста с дурманящим сладким ароматом, посаженные рядом. Владимир закашлялся. У него была аллергия на цветение – он знал это точно. Но не знал, что какофония запахов тоже может вызвать приступ астматического кашля. Он задыхался, не зная, как унять приступ.

На поляне для просушки стояли покрытые свежим слоем лака трюмо, несколько деревянных подносов, расписанных цветами и фруктами, журнальный столик и шезлонг-кресло. Рядом с пальмой приткнулась газонокосилка, а в середине поляны вновь красовалась забытая гладильная доска.

Владимир, откашлявшись, пошел к дому, но услышал звуки со стороны футбольного поля и детской площадки. Столик, пара детских стульчиков и корзина с игрушками стояли под навесом, а горка и качели оказались на солнцепеке – ожог попы гарантирован. Хотя у Владимира не было детей, он прекрасно помнил ощущения, когда съезжал по раскаленной железной горке в шортах. Наверное, поэтому и горка, и качели казались новехонькими, только из магазина. Скорее предметом интерьера, чем детской забавой. Странно, что Ирэна упустила это из вида.

Владимир все же решил спуститься, оттягивая момент возвращения домой, и рядом с горкой увидел крошечный бассейн, под который приспособили большой цинковый таз для белья. Когда-то, на самом деле не так много лет назад, такие тазы были в каждой семье – висели на гвозде в коридоре или стояли в ванной с вечно замоченным бельем, которое, казалось, никогда не стирали, а обрекли на пожизненное отмокание. Бабушка Владимира тоже вечно что-то квасила в таком тазу, добавляя то синьку, то порошок, то просто стоя над ним в глубокой задумчивости.

Один-единственный раз бабушка нарушила неписаное правило – никогда никому ни при каких обстоятельствах не отдавать свой таз. Можно было дать соседке взаймы кастрюлю, стулья, муку или яйца, но только не таз. Этому правилу бабуля следовала всю свою жизнь, сдавшись лишь однажды: молодая невестка соседки попросила таз постирать ползунки и пеленки, коих накопилось много, и в одном тазу они уже не помещались. Бабушка сдалась, о чем потом горько пожалела. Таз вернулся к ней со стойким запахом рыбы. Оказалось, невестка постирала ползунки, ополоснула тазик и выставила на просушку на кухню. А соседка запустила в него живого карпа, который достался ей по случаю, нежданно-негаданно. После этого таз еще раз отмыли и вернули бабушке. Но та учуяла запах рыбы и даже определила, что в тазу плавал именно карп, а не какая-нибудь другая рыба. Для бабушки это было настоящей катастрофой, осквернением святыни. С соседкой поругалась на всю жизнь, себя кляла за недальновидность, и даже пирог, который невестка соседки принесла в знак примирения, ее не успокоил. Маленький Володя, наблюдавший за всей этой драмой, зарубил себе на носу: к бабушкиному тазу лучше не приближаться. Хотя он очень хотел поиграть в нем в корабль и пиратов.

И сейчас, глядя на таз-бассейн, он вспомнил бабушку. Она бы наверняка упала в обморок, если бы увидела, во что превратили такую ценную вещь, пусть и не новую, пусть без ручки и ржавую по краю. В тазу плавала, точнее, металась от одного бортика к другому маленькая золотая рыбка. На дне лежали ракушки, а в одном из углов находился крошечный грот с водорослями. Едва Владимир подошел, рыбка забилась в дальний угол грота и замерла. Он опустил руку в воду, как ребенок. Рыбка конвульсивно дернулась, пытаясь выпрыгнуть наверх. Наверняка он был не первым, кто пытался поймать ее за хвост, не понимая, зачем ему это нужно. Но наверняка первым, кому было больше шести лет.

Чем бы закончилась эта ловля, неизвестно – Владимира отвлек звук, на который он и шел, – на детской площадке появился мужчина, который играл с собакой. Он бросал детский мячик и сам бежал за игрушкой, радуясь, когда удавалось опередить животное. Собака рычала, отбирала мяч, мужчина хохотал и забавлялся игрой. Он был одет в рванье, по-другому и не назовешь – драную, застиранную до дыр футболку, такие же выцветшие, с оторванными карманами шорты. На ногах у него были разбитые шлепки.

«Сумасшедший, случайно зашел на территорию», – подумал Владимир. Ему было неприятно узнать, что в их комплекс может попасть кто угодно, включая бродягу, который станет играть с собакой. А если бы на площадке были дети? Наверняка собака не привита от бешенства. Как можно такое допускать? Видимо, наигравшись, мужчина отдал мяч счастливому псу, кинувшемуся с игрушкой в зубах прочь, и ушел копаться в мусорном контейнере, чем подтвердил догадку Владимира: бомж, бродяга, выживший из ума.

Владимир пошел за ним следом, чтобы потом доложить хозяевам, что происходит на их территории. Мужчина выудил из контейнера пакет с рыбьими головами, развернул и принялся кормить кошку, которая без страха подошла и начала ластиться. Из коробки вылезли котята, и кошка их не приструнила, не уволокла за шкирку назад. Мужчина брал каждого в руки. Мать даже не реагировала, наслаждаясь пиршеством. Во Владимире заговорил столичный житель, не желающий соседства с блохастыми псами, приблудными кошками и сумасшедшими бродягами. Учитывая то, что за отдых он заплатил!

Владимир вернулся в дом. Уже по включенному телевизору и выключенному кондиционеру он понял, что Соня очень недовольна. Владимир тысячу раз просил ее не включать телевизор, если она его не смотрит, но Соня все равно включала и уходила в другую комнату, оставляя мерцавший экран. Одно время он всерьез подумывал вообще избавиться от «ящика» в квартире, но никак не решался. Телевизор, занимавший специальную полку, был предметом ценным. К тому же полка осталась бы пустой, что внесло бы диссонанс в интерьер, и это останавливало его от решительных действий. Он любил прохладу, даже холод – всегда открывал окна, даже в мороз. Соня же любила тепло, жару, духоту. Она говорила, что ей дует, ее сдувает, и без конца куталась в плед. Ей тянуло по полу, из-под двери, от окна – отовсюду. А Владимир задыхался от одного взгляда на закрытые форточки. Наверняка сейчас Соня чувствовала себя хорошо – в доме даже пол, выложенный каменными плитами, казался раскаленным. Воздух звенел от духоты, а от окон несло жаром. Сам он чувствовал себя так, как летом в городе, когда приходилось садиться в машину, целый день простоявшую на стоянке под открытым небом.

Он опять подумал, что даже в этом вопросе они были разными. Александра наверняка бы задвинула жалюзи, протерла пол неотжатой тряпкой, включила кондиционер и создала ощущение мокрой и прохладной пещеры.

На столе в вазе появился букет, явно составленный Соней – вульгарные, пышущие красками цветы. Александра предпочла бы вереск, ромашки, клевер. Она любила холодную красоту, сдержанную, едва пробивающуюся, с намеками, полутонами. Александра при первых признаках весеннего солнца переодевалась в легкий плащ, а Соня даже при плюс девятнадцати наматывала на себя платки, палантины, ежилась и хлюпала носом. Александра восторгалась низким чахлым кустарником, а Соня – громоздкими, устрашающими кактусами.

– Представляешь, в гостинице никакой охраны. Я сейчас на участке видел сумасшедшего или бомжа! – крикнул Владимир, давая знать, что пришел.

– Я с тобой не разговариваю, – ответила сверху Соня.

Владимир даже обрадовался, что она не собирается выяснять отношения. Без особой надежды открыл холодильник и увидел, что там стоят бутылки с питьевой водой. Значит, Соня все-таки исполнила его просьбу. Он стоял перед открытым холодильником и пил воду из горла.

– Почему ты молчишь? – крикнула Соня.

– Ты же со мной не разговариваешь, – ответил Владимир, но она его не услышала.

После воды ему вдруг нестерпимо захотелось выпить. Холодного пива или еще лучше – виски со льдом, чтобы льдинка попала на зуб и саднило десны.

– Мы пойдем есть? – спросил Владимир.

– Я с тобой никуда не пойду! Как ты мог меня бросить тут одну? Взять вот так и уплыть? У тебя совесть есть? Может, я тоже хотела на яхте поплавать!

– Это не яхта, а лодка. И я уснул почти сразу.

– Что ты сделал?

Владимир не ответил. Соня кричала с верхнего этажа, а он этого терпеть не мог – кричать друг другу из разных комнат. Поэтому он вышел из дома, не без злорадства подумав, что Соня там просто зашлась от возмущения. Но виноватым себя не чувствовал – наверняка она не оставалась в одиночестве и прекрасно провела время. С Константином, или поваром, или новым знакомым, Давидом.

Владимир вышел на поляну, и его потянуло в сторону хозяйского дома, откуда раздавались голоса. Перед домом, над кочующей туда-сюда гладильной доской стояла Надя и роняла слезы на простыню, которую гладила.

– Что случилось? – спросил Владимир.

Надя от неожиданности вздрогнула.

– Что? Почему вы здесь? Все в порядке. Родственники приехали. Семья собралась. Это так хорошо, когда есть семья.

Надя взяла край простыни и вытерла ею слезы, потом снова принялась гладить.

– Почему вы плачете?

– Он приклеил ее фотографию на козырек машины. Мою фотографию он никогда не приклеивал. – Домработница снова залила слезами края простыни.

– Не переживайте, – сказал Владимир, поскольку не знал, что нужно говорить в подобных ситуациях. Никто из женщин никогда не делился с ним своими переживаниями.

– Вам, мужчинам, легко говорить, – всхлипнула Надя.

Владимир собирался сказать, что вовсе не легко, но вдруг мимо них прямо по полянке прошел пожилой мужчина с палкой. Тот же, что и утром.

– Здравствуйте, – поздоровался Владимир, но старик не ответил. Шел решительно, глядя под ноги, не реагируя ни на кого. Исчез так же неожиданно, как и появился.

– Ой, уже шесть, пора! – воскликнула Надя и стала складывать простыню.

– Почему вы решили, что уже шесть?

– Мужчина. Он проходит здесь два раза в день, в семь утра и в шесть вечера. По нему можно часы сверять.

– А кто это?

– Не знаю. Наверное, сосед. Он всегда здесь ходит. Каждый год. Так говорят.

– А почему он не здоровается?

– Так глухой. Не слышит ничего. И видит плохо.

– А почему он именно здесь проходит? Разве это не частная территория?

– Ходит и ходит. Никому не мешает, – удивилась Надя.

Владимир оставил домработницу, которая складывала белье и отодвигала гладильную доску, обогнул площадку для футбола, постоял на террасе над морем и решил спуститься к соседнему отелю, разведать окрестности, чтобы убить время до ужина.

Но его окликнул Давид, который сидел не в самом удобном месте – рядом с баром, впритык к кухне, за угловым, спрятанным за деревом, столиком.

– Идите сюда. Лучшие места! – крикнул ему новый знакомый.

– А что будет? Почему лучшие места?

Владимир подошел и увидел Константина, который стоял за барной стойкой. Тот кивнул ему и молниеносно принес стакан виски, хотя Владимир не просил.

– Родственники приехали. Мама уже на взводе, – сообщил Константин и налил себе тоже. – И я пригласил друга-саксофониста. Пусть играет. Мама его очень любит. Может, не будет так уж сильно нервничать. А то завтра она траву начнет красить!

– Как поплавали? – спросил Давид.

– Я смотрю, тут все про всех знают, – удивился Владимир.

– Нет, только я, – заверил его собеседник. – Живу в этом домике, мне с балкона все видно. Так уж получилось – круговой обзор. Знаете, как мой дом называется? Толстой! Правда, смешно?

– А почему Толстой? В честь писателя?

– И да, и нет. Когда только гостиницу построили, здесь жил мужчина, он вес сбрасывал. Плавал, бегал. По слухам, из-за него и тренажерную площадку оборудовали. Ну а про домик говорили «там, где толстый живет». Потом здесь писатель обосновался. И решил, что толстый – это Толстой. Очень ему это льстило. Вот и прижилось.

Владимир рассматривал Давида – на вид лет сорок, но уже седой. Отдыхает один. Глаза грустные, уставшие. Подтянутый, даже поджарый, но какой-то неживой, как высушенный между страницами образец для гербария. Примятый, забытый… С одной стороны, болтун и сплетник, с другой – не дурак вроде бы, в меру меланхоличный, даже спокойный, без дурных смешков, хохотков и подскакиваний, свойственных людям неуемным, ярким, предпочитающим находиться в центре событий. Странный тип, но мирный. Даже приятный. Хотя Владимир сейчас был рад любому обществу.

Отхлебнув еще виски и пополоскав рот глотком с кубиком льда, он ощутил то, что хотел – зуб засаднило, а десны онемели. Краем глаза он увидел, как из их домика вышла Соня, громко хлопнув дверью.

– Я пойду поброжу до ужина, – сказал Владимир.

– Не волнуйтесь, я возьму ее на себя. Без всякой задней мысли, – ответил Давид, улыбнувшись.

– Спасибо, – сказал Владимир, ощутив приступ симпатии к новому знакомому.

Владимир чуть ли не отполз в кусты, наткнулся на калитку, которую до этого не видел, и вышел на улицу. Куда идти дальше, он не знал. Пошел в обратную сторону и столкнулся со странным мужчиной, который играл с собакой, а потом кормил приблудную кошку. Сейчас он сидел и чесал кошке пузо, а та, развалившись, дождавшись неведомого и уж совсем не ожидаемого счастья, урчала и вытягивала лапы, наслаждаясь минутами кошачьего блаженства. Владимир подумал, что сегодня же сообщит Ирэне или Дмитрию о бродяге, который вольготно обосновался на территории гостиницы, и пошел в другую сторону. Спустился к пляжу, снял шлепки и решил пройти по кромке моря. Но тут же напоролся на раковину и разрезал палец. Подскакивая на одной ноге, свернул на тропинку, ведущую от пляжа к дороге, и решил вернуться домой – обработать ногу перекисью водорода, если, конечно, Соня удосужилась ее взять, а если нет – то хотя бы водкой. Можно и внутрь. Палец саднило, как всегда бывает при поверхностных, но долго не заживающих порезах.

Вдоль дороги притулились дома – полностью достроенные, но нежилые, выстроенные наполовину, совсем заброшенные лачуги-времянки. Около одного из домов рос красивый куст – Владимир, поддавшись порыву, решил нарвать для Сони букет. Все-таки не нужно было ее оставлять одну и уж тем более спасаться бегством. Совсем нехорошо получилось. И Давид, посторонний человек, теперь знал, что у них с Соней не так все хорошо, как казалось с виду.

Он нарвал цветов и вдруг почувствовал сильное жжение в пальце. Из куста вылетело несколько пчел. Палец немедленно раздулся. Владимир побрел домой, расчесывая место укуса. Наверняка Соня забыла таблетки от аллергии. Или все-таки взяла? Александра всегда брала. Знала, что у Владимира бывает аллергия на рыбу. И на пыль, но не всегда. И на цветение, но тоже не каждый раз. Или не на все цветущие растения. И на кедровые орехи, арахис, мед и многое другое. Владимиру казалось, что это не аллергия, а реакция организма на стресс, как простуда зимой. Неприятные ощущения у него появлялись тогда, когда ему было плохо и дискомфортно. Когда он переживал, много работал. С другой стороны, сейчас, когда он испытывал все возможные виды стресса, никакого чихания, крапивницы, ринита или синусита у него не наблюдалось. Даже странно. Ему хорошо? Нет, ему не может быть хорошо! Как можно было за полчаса получить порез на пальце и укус пчелы? И как он вообще еще не умер от анафилактического шока или заражения?

Владимир вернулся к гостинице, правда, поплутав по дороге. В принципе, заблудиться было невозможно – дорога одна, дома стояли вдоль, он просто прошел мимо и ушел слишком далеко. Ворота были заперты, чему он даже не удивился. Скорее для интереса подергав ручку, без особой надежды на успех, он пошел к калитке, спрятанной от посторонних глаз, через которую выходил. Но и она оказалась заперта. Второй раз он попал в дурацкое положение, и его уже это даже не смешило. Смешно стало после того, как странный мужчина, который по-прежнему был в грязных шортах, застиранной футболке и шлепках, вышел ему навстречу, приветливо распахнув дверь. Владимир с саднящим пальцем на руке и не менее саднящим пальцем на ноге чуть ли не кинулся в ворота. И только в последний момент понял, что сумасшедший (без всяких сомнений) мужчина открыл дверь не ему, а собаке, с которой играл. Собака выскочила откуда-то из кустов и спокойно прошла в ворота. Владимир, хромая, зашел следом. Мужчина даже не обратил на него внимания.

На общей поляне были накрыты столы. У мангала стоял Дмитрий в красивом поварском колпаке и парадном белом фартуке. Он раскатывал тесто. За крайним столиком сидели Давид и Соня. Другие гости тоже присутствовали, но Владимир никого не знал в лицо. Видел впервые.

– Сегодня пицца! – воскликнула Соня. Она была приветлива, радостна и, судя по полупустой бутылке вина, в меру пьяна, чем и объяснялся ее доброжелательный настрой. – Нужно самим сделать пиццу, можно положить все, что захочешь, а потом найти ее, когда будет готова. Я положила сверху несколько колец перца, как цветок, чтобы не перепутать. А Давид сделал солнышко из салями и ветчины, правда, мило? Иди скорее, только придумай себе знак, чтобы потом найти! – Соня едва не хлопала в ладоши от восторга.

– Идиотизм. И я не ем пиццу, – ответил Владимир.

Настроение у него ухудшилось. Соня даже не спросила, куда он ходил и почему вернулся, прихрамывая и прижимая руку к груди. Требовалось зайти в дом и обработать раны. Но копаться в чемодане, искать пакет с лекарствами не было никакого желания. Да и не должен он этим заниматься! А Соне хоть бы что! Могла бы спросить, как он себя чувствует!

– Пицца у них вполне приличная. Дмитрий отменно делает тесто, – сказал Давид. – Вы точно не отравитесь. И вот новый шедевр от нашего шефа – салат с оригинальной заправкой. Только не спрашивайте у него, из чего заправка! Пробовать не советую, рецепт экспериментальный. На людях еще не прошел испытания. А что с вами?

– Моя пицца! – воскликнула Соня и кинулась забирать готовое блюдо.

Действительно, сверху она выложила подобие цветка. Пицца оказалась огромная. Соня никогда не ела на ночь, тем более в таких количествах.

– Отрежь мне кусок, пожалуйста, – попросил Владимир.

– Сделай себе свою. Это моя, – ответила Соня, как ребенок, которого заставляют поделиться конфетами.

– Ты же все не съешь! – буркнул Владимир, но Соня не услышала.

– Что с рукой? Или с ногой? – спросил Давид.

– Напоролся на ракушку и меня пчела укусила, – пожаловался он.

– Сейчас принесу вам перекись и пластырь. Антигистаминные препараты нужны? – уточнил Давид.

Владимир был готов расцеловать Давида и обнять его так, как никогда не обнимал Соню. За понимание и особенно за словосочетание «антигистаминные препараты».

– Да, спасибо, – выдохнул Владимир с благодарностью.

– Вам лучше выпить. Не помешает, – посоветовал Давид и ушел за лекарствами.

Как нельзя кстати к их столику подошла красивая девушка, в коротеньких шортах и майке, которая то ли открывала, то ли прикрывала грудь. Девушка была молода, хороша собой, длиннонога, улыбчива.

– Что вы будете пить? – спросила она.

– Виски со льдом. Льда побольше. Виски двойной, – попросил Владимир.

Девушка записала заказ в блокнотик, улыбнулась и ушла к бару.

– Новая девушка Константина, – сообщила Владимиру Соня, уже умявшая половину пиццы.

– Дай мне кусок, – еще раз попросил Владимир.

– Не дам, – ответила Соня, – я есть хочу. Ты же не любишь консервированную кукурузу, а я ее положила.

Владимир встал и подошел к общему столу, где стояли тазики с нарезанной ветчиной, овощами, помидорами, сыром, оливками и всем тем, что можно положить на круг теста. Владимир накидал побольше колбасы, сыра и отдал заготовку Дмитрию. Тот подмигнул и добавил еще один слой. Из оливок он выложил узор в виде рыбы.

– Простите за помидоры, – сказал Владимир.

Дмитрий отодвинул ждавшие своей очереди заготовки и поставил в печь пиццу для Владимира, дав понять, что не сердится.

Давид вернулся с пакетом, где было все необходимое. Владимир залил палец перекисью, наклеил пластырь и выпил таблетку от аллергии.

– Что с тобой? – спросила Соня вообще без всякого интереса, разглядывая гостей за соседним столом.

– А это кто? – спросил Владимир у Давида, показывая на женщину, привлекшую внимание Сони.

Женщина была одета и не по сезону, и не по случаю. В накинутом на плечи меховом боа, переплетенная драгоценностями во всех доступных для взгляда местах, в длинном вечернем платье. Даже для вечера эта дама была чересчур ярко накрашена. Владимир подумал, что она выглядит так же нелепо, как и он – в льняных шортах, покрытых мелкой сеткой складок, босой из-за пластыря на пальце, потный после прогулки по местности. Соне явно было неприятно его соседство. Она предпочла бы провести этот вечер с Давидом, щеголявшим свежей рубашкой, к которой был приколот цветок. Точно такой же цветок украшал заколку Сони. Если бы не все то, что обрушилось на Владимира в этот день, он бы сразу это заметил и уж наверняка не оставил без внимания. Но сейчас у него не осталось сил даже шутить. Учитывая, что Давид проявил заботу и знал словосочетание «антигистаминные препараты», Владимир даже не испытал укола ревности. Он был только благодарен новому знакомому за то, что тот поил Соню вином, развлекал разговорами и даже пошел на то, чтобы приколоть к рубашке цветок.

Давид собирался что-то сказать, но не успел. Расфуфыренная дама с прытью и легкостью, которая никак не гармонировала с ее нарядом, подскочила с места и подошла к их столику.

– Обратите внимание! – Она ткнула пальцем в витрину рядом со стойкой бара. Обычно там стояли тазики, в которых Макс хранил свои специи и травы. Сейчас в витрине лежали пляжные шлепанцы, полотенца, кремы для загара и после загара, детские надувные нарукавники и прочая пляжная односезонная мишура. – Обязательно купите. Кремы еще есть, – сказала женщина, обращаясь к Соне.

– Какие? – У Сони загорелись глаза.

– Сейчас покажу.

Женщина вернулась к своему столику, взяла огромную сумку, пережившую явно не один сезон, вернулась к Соне и принялась выкладывать на стол образцы.

– А можно потом? – Владимир не хотел, чтобы его тарелка, пусть до сих пор и пустая, стояла рядом с кремами.

– Можно и потом, – недовольно ответила женщина, смахнула кремы в сумку и вернулась за свой стол. Ирэна кисло улыбалась, поглаживая рукой край стола.

– Все, стол не жилец, – прокомментировал Давид. – Завтра Ирэна покроет его лаком.

– Так кто эта дама? – повторил вопрос Владимир.

– Хозяйка этого комплекса. Сегодня она должна решить, кому достанется наследство.

– А она что, умирает? – хотел пошутить Владимир.

– Нет. Она каждое лето так делает. Приезжает с инспекцией и переписывает завещание. Сейчас фаворитов двое – Константин и Елена.

– Елена? – переспросил Владимир, но ответа не дождался.

Из кухни раздались уж слишком громкие голоса. Молодая девушка ругалась с мужчиной. То есть с Максом, поскольку на кухню повар никого не допускал.

– Ты будешь учить меня готовить? – кричал повар, уже не сдерживаясь.

– Да, я буду тебя учить, если ты сам не понимаешь! Или уволю! Как только стану владелицей! – отвечала девушка.

– Сначала выйди замуж! Хотя о чем я говорю – тебя никто не возьмет! С твоим-то характером! Все достанется Константину, так и знай!

– Развели тут богадельню! Шайка-лейка, а не гостиница! Вы хоть знаете, как работают современные отели? – не отступала девушка.

– А ты знаешь, что я получил мишленовскую звезду, когда ты еще не родилась? Прояви уважение к старшим!

– Я проявлю уважение – отправлю тебя на пенсию! И даже выплачу компенсацию!

– Несносная девчонка! Сказал бы я тебе…

– Если ты думаешь, что Ирэна и дальше будет тебя покрывать, то не надейся! Я собираюсь сюда переехать! Считай, что уже переехала!

– Да не дай бог! Тогда я прямо сейчас пойду и умру! И это будет на твоей совести!

– Ты же жениться собрался.

– Чего тебе и желаю! Я в твоем возрасте имел больше личной жизни, чем ты себе можешь представить!

– Нашел чем гордиться!

– От твоего характера не только женихи, но и гости разбегутся!

– Все, я больше не могу разговаривать в таком тоне!

– И я не могу! Если бы у тебя была личная жизнь, ты не была бы такой нервной. И твой цвет лица мне не нравится. Давай я тебе сделаю витаминный салат?

– Сделай овощной салат и свари макароны! – закричала Елена. – Обычные макароны. Сюда могут прийти родители с детьми, а все дети любят макароны!

– Дети? Какие дети? О чем ты говоришь? Я не собираюсь варить макароны и кормить ими детей! Потом они вырастут и станут такими, как ты! Уж я-то знаю! Как ты доводила всех, включая меня! Ела только макароны! Вот поэтому ты до сих пор и не замужем! Тебе нужно есть побольше руколы! Хотя о чем я говорю?

– Ты будешь варить макароны, если хочешь здесь остаться!

– Не буду! Сама вставай к плите и вари!

– Вот и встану!

– Не смей подходить к моей плите! Не трогай мой нож! Даже не приближайся! Оставь в покое мой фартук!

Из кухни выскочила девушка, а следом за ней Макс. Ирэна сделала страшные глаза. Константин и его девушка начали подходить к гостям и развели бурную деятельность – просили подойти к столу, чтобы сделать собственную пиццу. Владимир вспомнил, что свою пиццу он так и не «нашел», и тоже присоединился к толпе.

– Рыба сверху! – подмигнул ему Дмитрий и выдал пиццу, смотревшуюся очень аппетитно.

– Спасибо, – сказал Владимир, – выглядит отлично.

– Не так, как обычно, – нахмурился Дмитрий, – что-то я устал сегодня.

И это было заметно – Дмитрий казался понурым. Но следующие гости, забредшие случайно, на огонек, молодая пара, смеялись, выкладывали из колбасы на пицце сердечки, и Дмитрий тоже зажегся, втянулся, подшучивал, подтрунивал, раскатывал новые круги, подбрасывал, ловил… Гости хлопали в ладоши и, как дети, ревниво следили, чья пицца окажется в печи первой.

На поляну вышел молодой парень, подул в саксофон и начал играть. Ирэна зажгла на столах свечи, после чего села в шезлонг, который, по всей видимости, успел просохнуть, и закрыла глаза. Владимир вернулся к столу и собрался уже, наконец, насладиться пиццей. Но Соня пнула его ногой, дав понять, что в такой лирический момент жевать категорически нельзя. Владимир покорно положил кусок на тарелку и стал размышлять, сможет ли его желудок переварить холодную пиццу.

– Так кто такая Елена? – выдержав с его точки зрения достаточную паузу, спросил Владимир. Соня зыркнула на него как фурия.

– Вот эта девушка, которая ругалась с Максом. Племянница Ирэны. Она очень хочет стать здесь хозяйкой, – шепотом ответил Давид.

Соня допила вино и уже чуть не плакала, наслаждаясь музыкой. Владимир считал, что музыка так себе, попсовый стандартный набор для влюбленных парочек, дамочек в возрасте, страдающих по неудавшейся личной жизни, и мужчин типа Макса, которые вырезают фотографии любимых женщин и приклеивают их на козырек от солнца. Владимир сделал знак Константину принести еще одну бутылку вина и, пока не видела Соня, откусил кусок пиццы.

Но, видимо, только он на всей поляне не проникся этим романтическим духом и был недоволен репертуаром саксофониста, который периодически лажал – даже Владимир это слышал. Неужели никто, кроме него, не заметил, что этот красивый мальчик, с приглаженными гелем вихрами, накачанный, загорелый, такой же фальшивый, как и его исполнение? За следующими событиями Владимир наблюдал, без стеснения поедая пиццу, – он считал, что подобная игра рассчитана как раз на жующих гостей.

Дмитрий подошел к Ирэне, положил ей руку на плечо и увел на середину поляны. Они танцевали так слаженно, так красиво, как будто оба в детстве составляли бальную пару. Константин сжимал в объятиях свою длинноногую красотку. Макс, видимо, позвонил возлюбленной и сейчас держал телефон на вытянутой руке – так, чтобы она слышала музыку. Владимир старался не смотреть на Соню, опасаясь, что она тоже потащит его топтаться на месте.

Еще при знакомстве он сообщил, что не танцует никогда, ни при каких обстоятельствах, но Соня вполне могла это забыть. Владимир действительно не танцевал, не видел в этом смысла. Те несколько раз, в которые он составлял вынужденную пару разным партнершам, он искренне страдал все положенные две или три минуты. Как объяснил психоаналитик, это тоже была детская травма. В детском саду его ставили в пару к Кристине – исключительно по росту, и он никак не мог станцевать с ней полечку. Музыкальная руководительница ругалась и обзывала Владимира «буратиной», а Кристина потом сама попросилась танцевать с Димой, тот был ниже ее на голову, но полечку плясал залихватски. А маленького Володю, который остался без пары, усадили на стульчик к стене, где он и остался в одиночестве.

Сейчас он был рад сидеть на стуле и, наконец, заглатывать, не жуя, куски пиццы, обжигая нёбо расплавленным сыром и морщась от кусков салями, попадавших на зуб, – Владимир салями терпеть не мог.

Он делал вид, что увлечен едой, но не настолько, чтобы не заметить, как Соня с вызовом посмотрела на него, потом на Давида, Давид посмотрел на Владимира, на Соню – и они вдвоем ушли танцевать. Это позволило Владимиру оторваться от пиццы и откинуться на стуле. Он был готов даже терпеть саксофониста, мечтая, чтобы у него хватило запала и возможностей легких на длинную импровизацию в конце. Он хотел спокойно посидеть, выпить и пойти спать. Еще хотел бы сказать Ирэне, что вместе со свечками стоило зажечь спирали от комаров – он уже активно хлопал по ногам.

Саксофонист выдул какой-то невнятный последний аккорд и поклонился. Гости зааплодировали. Давид подвел Соню к стулу и помог усесться. Музыкант подошел к колонкам и проверил провода – на поляне раздался неприятный резкий звук, и от романтики не осталось и следа. Ирэна внимательно рассматривала шезлонг, вспомнив, что только сегодня покрыла его лаком и наверняка он еще недостаточно просох. Константин с девушкой вернулись к обслуживанию гостей. Макс ушел на кухню, чмокая телефон так громко, чтобы это услышала его возлюбленная. С точки зрения Владимира, это было очень глупо и даже противно. А Соня, увидев такой жест, пожала руку Давиду, и тот тоже мило улыбнулся. Сейчас Владимир понял, что значит эта характеристика – «мило». Дмитрий вернулся к печи и принялся доставать пиццу – гости кинулись разгадывать, где чья.

На поляне сначала появилась собака, а следом за ней – странный мужчина, которого Владимир видел уже несколько раз за день. Мужчина так и не переоделся. Он подошел к столу, где сидели Ирэна и дама-хозяйка, и начал складывать из салфеток кораблик и самолет. С детской непосредственностью и восторгом, что так умиляет в детях, но пугает, если речь идет о пожилом мужчине.

– Кто это? – спросил Владимир, но ответа не дождался.

Мужчина, схватив бумажные поделки, подсел к их столу.

– А хотите, я вам фокус покажу? – обратился он к Соне.

– Давайте.

Соня совершенно не чувствовала ничего из того, что чувствовал Владимир. Никакого подвоха, беспокойства и смущения, возможно, страха, неловкости, даже стыда, какое испытывают нормальные люди, когда принуждены к разговору с душевнобольным. Во всяком случае, Владимир испытал все эти эмоции сразу, едва незнакомец сел за их стол. Соня же была уверена, что ей предлагали очередное развлечение – фокус, игру. В этот момент Владимир подумал, что она – такая же сумасшедшая, инфантильная на грани психического расстройства.

Мужчина с заговорщическим видом выудил из кармана монетку и попытался проделать фокус, когда монета исчезает за ухом. Фокус не получился – монетка упала в траву. Он засмеялся. Соня тоже искренне расхохоталась.

Владимир смотрел, как мужчина старательно складывает из салфеток птичку, еще один кораблик, лягушку и цветок. Ничего, кроме брезгливости, Владимир не испытывал, глядя на эти попытки – мужчина проводил ногтем по бумаге, делая идеальные складки. Соня с восторгом хлопала в ладоши, радуясь очередной поделке. И она не замечала, что у мужчины давно не стрижены ногти, что он пыхтит над корабликом, как будто в нем заключен особый смысл, что сердится сам на себя, когда самолетик оказывается с неровным крылом.

В следующий миг, так, как, наверное, это бывает у сумасшедших, мужчина потерял интерес к Соне, вскочил и побежал к другому столу, где снова попытался повторить фокус с монеткой. Собака преданно следовала за ним. Соня потрепала собаку по загривку и помахала мужчине. Она так и не поняла, что он сумасшедший, больной человек. И только Владимир знал, что этот мужчина – бомж, которого отчего-то не прогоняют с частной территории, а позволяют играть с собакой, кормить приблудную кошку, копаться в мусорном контейнере и вот так, запросто, подсаживаться к гостям. Это уже выходило за все рамки дозволенного.

– Странно, что здесь нет камер видеонаблюдения, – сказал Владимир. – Этот бомж целый день околачивается на территории комплекса.

– Кто? Муж Ирэны? – удивился Давид.

– Кто муж Ирэны? Этот сумасшедший? – Владимир чуть не упал со стула.

– Почему ты называешь его сумасшедшим? – возмутилась Соня.

– Не может быть, – сказал Владимир и посмотрел туда, где сидела Ирэна. Она по-прежнему улыбалась и что-то обсуждала с разодетой дамой. – Он не может быть мужем Ирэны. Сегодня он копался в мусорке. Я видел это собственными глазами.

– В жизни все бывает, – заметил Давид.

– Ты тоже со стороны иногда выглядишь сумасшедшим, – заявила вдруг Соня.

– Я? – Владимир почувствовал, как салями из пиццы подступает к горлу.

– Да, ты! Что ты устроил на серпантине? Заперся в машине и кричал. Все вокруг решили, что ты ненормальный. Я чуть сквозь землю не провалилась от стыда!

– Ты же меня успокаивала…

– А что мне оставалось делать? Да посмотри на себя! Сидишь всем недовольный, говоришь гадости, сходишь с ума от того, что порезал ногу ракушкой. Как будто ты при смерти. Ой, боже! Тебя укусила пчела!

– Зачем ты тогда со мной поехала отдыхать, раз я такой плохой? – спросил спокойно Владимир.

Соня не ответила, демонстративно отвернувшись.

Она была права – он странный, мнительный, брюзжащий, малоприятный мужчина. С ним тяжело. Александра мирилась с его характером, а Соня не хотела. Тем не менее, они здесь и сейчас – вместе.

Наверное, и у Ирэны нашлись мотивы жить с этим странным мужчиной, который, устав от фокусов, теперь переключился на новую забаву – играл с псом на поляне, катался по траве и целовал его прямо в слюнявую морду.

Ирэна из последних сил делала вид, что все в порядке и ничего особенного не происходит. Благодаря стараниям Дмитрия гости были накормлены, на поляне было весело и шумно. Саксофонист снова вышел к микрофону, к нему присоединился Константин с гитарой. Гости принялись танцевать. Дмитрий открыл еще несколько бутылок вина. В ход даже пошел салат Макса, чему тот был несказанно рад. Сам повар лично собирал пустые тарелки и не отказывался, когда ему предлагали пропустить рюмку с гостями.

– Не может быть, чтобы он был ее мужем! Просто не верится! – Соня после зажигательного танца с Давидом присела за стол. Видимо, они обсуждали странного мужчину, который лежал на поляне, обняв собаку, и расчесывал ей живот. – Хотя он милый, правда?

– Я рассказывал Соне, что Константин – их сын, Ирэны и этого мужчины, – объяснил Давид Владимиру. – Поэтому парень никак не может найти себя. Наследственность, гены, сами понимаете…

– Но Константин такой приятный! – воскликнула Соня. – Я думала, что Ирэна – жена Дмитрия! Ведь они так подходят друг другу, такая красивая пара, так похожи даже внешне!

– Правильно, похожи, как брат и сестра, – сказал Давид.

– Не могу в это поверить! – прошептала Соня, и сейчас Владимир готов был с ней полностью согласиться. – Ирэна – настоящая хозяйка! Здесь все сделано ее руками! И почему такая несправедливость?

– Это скорее нормально. В жизни редко встречается справедливость в истинном смысле слова, – заметил Давид. – Так что теперь только от этой расфуфыренной дамочки зависит, как они будут жить дальше. И так – каждое лето. Как на вулкане. Тяжело сознавать, что ты в своем доме – наемный работник.

– А как же Макс? – Соня от отчаяния прижала руки к груди. – Что будет с ним?

– Если не будет Ирэны и Дмитрия, то не будет ни Макса, ни домработницы Нади. Если наследство достанется Елене, она всех уволит. Сами слышали.

– На вид ей около тридцати, – Соня рассуждала по-женски беспощадно, – странно, что у нее никого нет. Тем более, если она так хочет стать хозяйкой.

– Елена не хочет выходить замуж уже назло, – рассказывал Давид. – Тетка ее запилила, вот Елена и уперлась. А может, действительно характер – не сахар. Кто знает? Но она девушка с холодной головой, не в пример Константину. Жесткая, деловая. Ирэна же из последних сил пытается сохранить семью, сделать так, чтобы всем было хорошо – и Максу, и Дмитрию, и детям. Говорят, она в молодости могла стать художницей или реставратором, но рано вышла замуж, родила Константина и решила, что семья дороже карьеры. Занялась этим комплексом. Дмитрий ей помогал, чем мог. Вот так и получилось, что на всю жизнь, и уже не бросишь. Ирэна несколько раз уезжала, хотела вернуться в профессию, но дом все равно тянул назад. Без нее все разваливалось. Константин в этом смысле пошел в мать – тоже хочет сбежать. Дмитрий нашел себе отдушину – уходит на лодке в море и возвращается сюда, к печи. Тесто для пиццы готовит. Сам замешивает, даже Макса не подпускает. Он легкий, веселый по натуре. Бывает, если настроение хорошее, и гитару может взять, и спеть. Танцует отлично. Такие праздники закатывает! Макс вот все жену ищет. Он тоже хочет отсюда выбраться. Мечтает жениться на богатой вдове и на ее деньги открыть собственный ресторан. Поэтому каждый сезон выходит на «охоту». Только не везет ему: то дама оказывается недостаточно богатой, то недостаточно щедрой, то недостаточно свободной. Так что я бы не верил его рассказам о любви с первого взгляда. Жизнь прошла, а ни денег скопить не удалось, ни семьи создать. У него, кроме этой гостиницы, ничего и нет. Женат-то был, только ни одна из жен ему детей не родила. Получается, Ирэна ему как дочь и все остальные – его семья. А эта дамочка, владелица, держит всех на крючке. Вот она и устраивает эти семейные сборища, больше нечем себя развлечь.

Владимир сидел и чувствовал, как краснеет и задыхается. Он съел целую пиццу, и вся эта сложная начинка, покрытая двойным сыром, встала у него в горле. Или это не пицца, а ощущение того, что увидел себя со стороны. Он так же может упустить все, что ему дорого, и остаться одиноким, как Макс, прибившись к чужим людям. Или останется с Соней и очень скоро превратится в такого же сумасшедшего приживала. От виски, случайно, по стечению обстоятельств смешанного с вином, или просто от количества выпитого, Владимир мечтал оказаться сейчас на прохладной траве, пусть даже в обнимку с собакой. И, может, этот мужчина не такой уж сумасшедший, может, он как раз нормальный – единственный из всех присутствующих, позволяющий себе жить так, как хочется. Показывать фокусы, играть с собакой, ходить в рванье, кормить бродячую кошку…

Странный мужчина вынырнул из-за спины Владимира. В руках он держал фигурку, сложенную из бумаги. Владимир поймал себя на мысли, что смотрит на него другими глазами. Уже без брезгливости, без сочувствия, а с некоторой долей зависти. Он хотел с ним поговорить и спросить, почему его не смущают рваные шлепки, как он женился на Ирэне и в какой момент принял для себя эту свободу – от чужого мнения, от окружающих, даже от собственных жены и сына.

Соня изобразила на лице улыбку, означавшую смятение. Она просто не знала, как реагировать. Видимо, никак не могла поверить, что этот мужчина – муж управляющей гостиницы.

Владимир оглянулся и поймал взгляд Ирэны – та была раздражена и даже не пыталась это скрыть. Никаких сомнений, что они – супруги, у Владимира не осталось. Ирэна выглядела как жена, недовольная поведением своего мужа.

– Угадайте, что это? – мужчина показывал Соне свернутую бумагу. – На что похоже?

– На утюг? – Соня все еще не могла справиться с лицом, но хотела оставаться милой.

– Нет! Не угадали! Это же цветок! А сейчас? Смотрите!

– Опять утюг? – Соне уже совсем не давалась улыбка, она чуть не плакала. Ей очень хотелось угодить этому мужчине, но она не знала как.

– Нет! – Мужчина стал размахивать руками и похлопывать себя по бокам от восторга. – Это же корабль! Вот палуба, мачты! А сейчас? Смотрите!

Соня уже откровенно страдала. Мужчина принялся складывать из бумаги очередную фигуру.

– Самолет? – Соня из последних сил пыталась поддержать игру.

– Это дерево! – расстроился мужчина.

Он вскочил со стула и ушел так же внезапно, как и появился.

– Он такой странный, – сказала Соня. – Мне даже страшно стало.

– Раньше он был нормальным, – ответил Давид. – Лишь бы Константину его болезнь не передалась.

– А он болеет? – ахнула Соня.

– Конечно. Разве непонятно? – Давид развел руками.

– Бедный. – Соня, наконец, поймала нужную тональность, у нее появилось правильное выражение лица и сразу же превратилась в сочувствующую женщину.

– Вы всем довольны? Все в порядке?

К их столику подошла Елена. Соне даже не пришлось менять лицо. Ей она тоже сочувствовала – столько лет и не замужем, даже жениха нет. И совсем не красавица. Полновата, низ тяжеловат, фигура «грушей».

– Да, конечно, все прекрасно, – защебетала Соня, чувствуя собственное превосходство.

Елена отошла от стола, и Соня тут же сменила тон:

– Она совсем не похожа на Дмитрия. Он такой интересный мужчина! И взгляд у нее недобрый. Лучше бы наследство досталось Константину.

– У Константина деньги не задерживаются, а Елена расчетливая, – пояснил всезнающий Давид. – Ирэна только вчера расстраивалась, что Константин ходит вечно без денег и клянчит. Она ему бронирование доверила – так он опять все перепутал. Кому-то большой дом сдал по цене как за маленький, даты напутал так, что одним гостям пришлось переезжать, другим ютиться впятером в одной комнате. Ирэна, бедная, расселяла всех, как могла, успокаивала. Только эту проблему решили, как новые гости приехали. И Константин один дом сдал дважды на одинаковый срок! Вместо двух гостей приехали четверо. И устроили битву за дом, кто первый приехал, кто первый чемодан поставил и так далее. И ладно бы злой умысел был или денег хотел заработать, так нет – по безалаберности. Кавардак, в общем. Он и скидку может просто так дать, и налить за счет заведения.

Елена не такая. Она и курсы организации гостиничного бизнеса окончила, и бухгалтерские курсы. Знаний много, а души нет. Она считает быстрее калькулятора, торговаться умеет так, что все равно в выгоде останется, а рука у нее тяжелая. Одно лето она здесь работала, так никто из гостей не вернулся в следующий сезон. А Константина всегда добрым словом вспоминают. И уж те, кого он встретил, обязательно приедут еще раз. Тут одна пара есть – уже пять раз приезжали. Здесь познакомились, здесь же свадьбу сыграли и с ребенком вернулись. Говорят, примета хорошая. Так что Елена со своим бизнесом гостиницу точно угробит. Наверное, она и с мужчинами такая же – чересчур разборчивая да расчетливая. Да и цену себе сложить не может. Поэтому и одна.

– Не поэтому, – сказала вдруг грустно Соня, и Владимир понял, что она его может удивить. – Иногда хочешь замуж, и все складывается, а внутри что-то останавливает, не пуская. А иногда и человек не нравится, и все внутри восстает, а люди вместе. И жить могут долго. А зачем ей гостиница?

– Недвижимости много не бывает, – пожал плечами Давид.

– Но ведь это несправедливо… ставить условия, чтобы выбрать наследника. Это какой-то шантаж, получается. Так нельзя! – воскликнула Соня.

– Нельзя. Но каждый год хозяйка приезжает с ревизией и составляет новое завещание. Ирэна после этого еще месяц успокаивается – то подносы расписывает, то мебель реставрирует.

– Бедная, но почему она не отпустит Константина? Пусть занимается, чем хочет! Тем, что любит! – Соня добавила голосу оттенок праведного гнева.

– А вы бы, как мать, хотели, чтобы сын остался ни с чем? Разве вы бы не думали о его будущем? – спросил Давид.

– Не знаю. У меня нет детей. Но так все равно нельзя. Если Елене нужно выйти замуж, чтобы получить наследство, а Константину бросить музыку, путешествия и заниматься тем, что он ненавидит, то это ужасно! Просто ужасно!

– Ну а какой выход, по вашему мнению?

– Они же семья! Можно ведь договориться! – У Сони в глазах сверкали слезы, такие искренние и наивные, чистые, промытые сердцем, что Владимир невольно ею залюбовался. – Они все равно не будут счастливы!

– А вы счастливы? – ухмыльнулся Давид.

– Я? Конечно, – слишком поспешно ответила Соня.

Владимир хмыкнул. Давид улыбнулся.

Музыкант снова вышел на поляну и начал играть. Ирэна зажгла новые свечи и расставила их вдоль тропинок, ведущих от домов на поляну, а потом вышла за ворота и вернулась с пожилым мужчиной с палочкой, которого Владимир уже видел дважды. Ирэна подвела старика к столу и бережно усадила. Дмитрий молниеносно вытащил из печи уже готовую пиццу, как будто она ждала именно этого гостя. Ирэна порезала пиццу на маленькие кусочки и пододвинула тарелку поближе, чтобы старику было удобно дотянуться. Тот слушал музыку, как будто не замечая ни Ирэны, ни Дмитрия, ни гостей. Закрыл глаза, оперся подбородком о палку и слушал музыку. Потом так же молча съел кусочек пиццы и пошел в сторону ворот. Ирэна кинулась его провожать, но он ее отстранил, прижав ладонь к лицу. Могло показаться, что мужчина закашлялся и прикрыл рот рукой, но это был воздушный поцелуй. Такой, какой умеют делать маленькие дети, прижимая к губам всю ладошку и так же искренне выставляя ее тому, для кого поцелуй предназначен. Ирэна вернулась к столу. К ней подсел Дмитрий, сжал ее руку и приобнял. Саксофонист играл красивую мелодию, и никому не хотелось говорить, обсуждать и нарушать эту вдруг возникшую непривычную тишину, эту передышку от людской болтовни, в которой музыка – тоже тишина.

Владимир думал, что Александра сейчас наверняка сидит дома – смотрит кино или читает. Или делает и то, и другое одновременно. У нее была такая особенность: она читала сразу несколько книг одновременно, смотрела телевизор, слушала музыку, на плите в этот момент что-то булькало в кастрюле – ей было очень удобно делать мелкие домашние дела по собственному распорядку. Сначала поставить бульон на суп, потом пойти в душ, включить стиральную машину, переодеться и вернуться к бульону. Кинуть мясо на сковороду, посмотреть сообщения в почте, развесить выстиранное белье, почитать… Владимир вел жаркие споры с Александрой, убеждая ее в том, что нельзя читать несколько книг сразу, без разбора. Его раздражала гудящая стиральная машина, фыркающая пароварка и крышка на сковородке, которая подпрыгивала и плевалась соусом. Да еще музыка, звучащая фоном. А как можно оставить на включенной плите кастрюлю и уйти, он вообще не понимал. Даже если Владимир варил яйца, он застывал над кастрюлей, гипнотизируя воду взглядом.

В Соне же, напротив, раздражала сосредоточенность на одном занятии, что бы она ни делала – красила ли ногти или жарила яичницу. В этом смысле она была похожа на него, и Владимир, глядя на Соню, которая сидела, глядя в одну точку, и ждала, когда высохнет лак, раздражался. Она просто выводила его из себя, когда стояла над яичницей и буравила взглядом сковородку.

– Быстрее она не приготовится, – как-то пошутил Владимир. Соня шутки не поняла.

Он встал и пошел на террасу, откуда открывался вид на пляж и море. Там стало даже прохладно. Море шумело. Стало уже так темно, что невозможно было разглядеть ни лодку, так любимую Дмитрием, ни волны. Только услышать. И от этой темноты хаотично горевшие вдалеке фонари, словно натыканные волей осветителя-безумца, светили чересчур ярко. Дорога была не освещена, зато на заросшем бурьяном поле стоял одинокий фонарь, бросая тень на кустарники-чудовища, репейник, похожий на монстра, и оливковые деревья, казавшиеся живыми существами – со скрюченными ногами, длинными руками. Наверняка у местных детей есть страшилки про этот пустырь.

Владимир посмотрел налево, туда, где стоял недостроенный дом, застывший на финальной стадии – красивая бездушная коробка с черными пустыми окнами, казавшимися бойницами. Где-то за домом горел еще один фонарь, освещая пустые и оттого страшные внутренности никому не нужного жилища. И там, рядом с домом он увидел фигуру старика, который карабкался во тьму, наверх, где уже не было ни дороги, ни света. Это был тот самый пожилой мужчина с палкой, плохо слышавший, бродивший по округе. И вот сейчас он легко шел наверх. Туда, где не было ни домов, ни других строений. Он шел, освещенный последним фонарем, который приткнулся где-то сбоку – между обрывом, крошечной дорогой и бесхозным полем. Шел своей дорогой, съев крошечный кусочек пиццы и послав воздушный поцелуй Ирэне. Владимиру показалось, что мужчина уходил в черное небо.

Владимир вернулся к столу, стараясь избавиться от увиденной картины, которая его потрясла. Куда шел старик? Как он взбирался в гору? И как находил путь в этой кромешной тьме?

– Кто этот мужчина с палкой, вы не знаете? – спросил он у Давида.

– Хранитель этого места, – ответил тот. Давиду льстило внимание и то, что он может рассказать больше, чем знают все остальные.

– Что значит хранитель? – Владимир не верил в хранителей, целителей, прорицателей и прочих «-лей».

– Он обходит окрестности. Гуляет. Заходит, куда хочет. Его везде кормят. Говорят, что он был здесь всегда, что это – его земля. И пока он ходит, все будет хорошо. Такая легенда. В нее все верят. Поэтому он всегда желанный гость. Если он появился здесь – значит, добрый знак, беда обойдет это место стороной. Если не появляется – плохо. Очень плохо. Ну, не хотите называть его хранителем, называйте домовым. Поэтому его подкармливают, ублажают и просят о помощи. Сохранить и уберечь, разрешить конфликт, помирить, дать силу и спокойствие. Но его нельзя вызвать специально. Он приходит только туда, где нужна его помощь. Ирэна наверняка успокоилась. Мужчина сюда уже несколько месяцев не заходил. А сейчас по два раза на дню проходит.

– А что может случиться? – спросила Соня, увлеченная новой историей.

– Все может. Говорят, что несколько лет назад этот старик пропал. То ли заболел, то ли еще что-то. И вода ушла. Море ушло. Вы же видели ступеньки. Раньше с них можно было прыгнуть в воду. А потом вода отступила. И больше не вернулась.

– Но ведь это хорошо, разве нет? Пляж появился. В конце концов, этому явлению можно найти научное объяснение – роза ветров, течения, отливы, приливы, глобальное потепление или что там еще может происходить. – Владимир не собирался верить в домовых в обличие старика.

– Никто не знает, что хорошо, а что плохо. Но пока старик здесь, беды не будет, – ответил Давид, давая понять, что просто пересказывает местное пророчество.

– И кто в это верит? – спросил Владимир.

– Все верят.

Владимир хмыкнул, но промолчал. Соня, как зачарованная, смотрела на Давида, словно он рассказывал ей сказку на ночь – увлекательную и страшную одновременно.

– Я устал, пойду спать, – сказал Владимир Соне.

– Я тоже пойду, наверное, – Соня выглядела уставшей.

В этот момент из кухни вылетел Макс, и, как будто специально, музыкант-саксофонист взял последнюю ноту. Так что повара услышали все.

– Все, я ухожу! Прямо сейчас! – кричал Макс.

Ирэна, приходя в себя после редких минут спокойствия и удовлетворения, нехотя, очень нехотя повернулась.

– Что опять случилось? – спросила она.

Владимир обнаружил, что на краю поляны, стараясь оставаться незамеченной, стояла хозяйка. Успела переодеться. Хозяйка застыла и наблюдала за происходящим.

– Елена! – кричал Макс, сдирая с себя фартук. – Она требует, чтобы я написал таблички или как она их там называет. Рецепты. Чтобы любой повар мог приготовить мои блюда. Она не понимает, что все рецепты у меня здесь! – Макс постучал пальцем по лбу. – Я не могу писать рецепты, таблички, справочники. Как я могу знать, сколько класть базилика? Кто-нибудь знает, сколько нужно класть базилика? Никто не знает. Это зависит от настроения, от чувства. Я повар, а не «Макдональдс»! Мои рецепты умрут вместе со мной! Все, я уезжаю, и не уговаривайте меня остаться! Я открою собственный ресторан! Чтобы какая-то соплячка указывала мне, что делать на моей, моей кухне! Я работал в лучшем ресторане, когда она сидела на горшке, и я варил ей кашу! И теперь она смеет мне указывать!

– Хочешь – уходи, – обреченно проговорила Ирэна. – Если тебе так будет лучше. Мне тоже все надоело. И вы все мне надоели. Делайте что хотите.

Ирэна встала и ушла, не замечая ни опешившего Макса, ни Константина, который уже наливал виски в два стакана – себе и повару, ни злорадно улыбавшуюся хозяйку.

– Увольняйтесь, только отработайте две недели, положенный срок! – Из кухни появилась не менее разъяренная Елена.

– Кому положенный? Мне положенный? Тобой положенный? – Макс хлебнул из стакана, услужливо поданного Константином.

– Рабочий день еще не закончился! Стоимость виски я вычту из вашей зарплаты! – крикнула Елена.

Константин тут же спрятал бутылку за спину.

– В твоем возрасте, дорогая моя, подобная категоричность уже кажется странной. У тебя от нее появятся преждевременные морщины. И это все потому, что ты до сих пор не замужем. Был бы с тобой мужчина, была бы мягче и терпимее, – гордо заявил Макс, демонстративно забрал у Константина бутылку и налил себе еще виски.

– Господи, лучше бы я не приезжала! – Елена вдруг отступила, и было видно, что она на грани срыва, вот-вот расплачется. – Уже повар советует мне, как жить дальше. Почему никто не оставит меня в покое?

Елена ушла на кухню, прихватив из бара бутылку вина.

Макс огляделся и подсел к столику Сони, Владимира и Давида – там оставались два свободных стула. И повару требовались собеседники. Или зрители. Константин, замешкавшись на минуту, не зная, куда кидаться – к Максу или к сестре, предпочел повара. Не только из мужской солидарности, но еще из-за того, что Макс не выпускал из рук бутылку виски.

– Меня никто не понимает. Здесь меня не ценят. Не уважают. Здесь мне не место. Я хочу уехать и начать новую жизнь. Вы меня понимаете? – Макс налил себе и Константину виски и с нежностью посмотрел на Соню.

– Новую жизнь? Но ведь вы уже не так молоды, – сказала в кои-то веки искренне Соня.

Владимир оценил эту искренность, а повар обиделся.

– Женщины сегодня сошли с ума. Как сговорились. С цепи сорвались. Что сегодня, магнитная буря? Полнолуние? Неблагоприятный по звездам день? Или всем не хватает мужского внимания? – Макс многозначительно посмотрел на Владимира. – Если бы некоторые не плавали не пойми где, а уделяли больше внимания своим женщинам, то они бы не орали тут, как резаные. Истерички!

– Я тоже хочу уехать, – сказал Константин, и Макс тут же переключился.

– Так давай уедем вместе. Прямо сейчас. Надо вырываться из этого болота! Или они нас сведут с ума!

– Я уже выпил. За руль нельзя, – Константин сумрачно налил себе еще.

– Тогда мы сядем на велосипеды и уедем! – Макс был готов к подвигам. – Ты будешь свидетелем на моей свадьбе! И мы откроем новый ресторан! Я тебе говорил, что моя невеста – богатая вдова? Она мне не откажет в средствах. Ведь она так любит мои десерты! Ты не представляешь, как она красиво ест! И ты станешь управляющим моего ресторана!

– Мама расстроится, – сказал Константин тихо.

– Покрасит ворота и успокоится, – фыркнул повар, – Подумай, у Дмитрия хоть лодка есть, а у нас ничего нет! Хотя его тоже жалко.

– Елена всех тут изведет. Хоть бы она замуж вышла, тогда бы мама оставила меня в покое, и все бы решилось. Но ее мужу я не завидую.

– А я себе не завидую. Меня ждет женщина моей мечты, а я тут сижу! Такая женщина! И одна! Вот с кем она сейчас? С кем? Дай мне телефон, я ей позвоню!

– Сейчас не надо, – ответил Константин.

– Да, ты прав. Давай еще выпьем.

На поляне опять воцарилась тишина. Саксофонист собирал аппаратуру и тихо перешептывался с девушкой Константина, оказавшейся той самой Элиной, которая помяла помидоры. Она держала поднос, невольно прикрывая им открытый живот. Саксофонист таращился на этот поднос, как будто под ним Элина была голой.

Вдруг с другой стороны кухни появилась хозяйка. Она спокойно начала раскладывать на столе новую порцию товаров для продажи и перекладывать те, что уже были выложены.

– Вот что она делает? – Макс очнулся от мыслей о женщине своей мечты и снова обратился к Владимиру, Соне и Давиду. – Этот стол предназначен для моих трав и специй, а не для ее побрякушек! Скажите мне, громко скажите, чтобы все слышали: вам важнее свежий орегано, который я вот этими руками собираю, и каждый листочек отрываю, как будто раздеваю женщину? Или вам нужны эти чудовищные полотенца? А вам, – Макс схватил Сонину руку, как хватает руку спасателя утопающий, – вам важнее масло, которое я сам отжимаю из свежайших оливок, вот с этих самых деревьев, или крем для загара? Не молчите! Ответьте мне!

– А и то, и другое нельзя? – буркнул Владимир.

– Масло очень полезно, но крем тоже нужен, – Соня, хоть и смущенно, но не без интереса рассматривала, что раскладывала на столе хозяйка. – А какой крем?

– Оливковое масло! Вот лучший крем! И внутрь и наружу! – воскликнул Макс. Владимир отметил, что повар переигрывает, как иногда переигрывают театральные актеры. – Я всем своим женщинам это говорил, и ни одна не посмела мне возразить! А у меня было много женщин! Нет ничего лучше оливкового масла!

Саксофонист, кивнув Константину, принялся тихо сматывать шнуры, а Элина подошла к их столику. Стояла рядом, удивляясь, что никто не обращает на нее внимания.

– Что-нибудь еще желаете? – спросила она тоном официантки не без опыта работы.

– Собери тарелки со столов, – сказал Константин достаточно резко.

– Она требует от меня рецептов, а я должен думать о костюме на свадьбу. И кольца! Нужны кольца! И торт. Я испеку самый лучший торт, чтобы он был шедевром! Три яруса, не меньше! – Макс опять переключился на мысли о своей женщине.

– Свадьба? Вы сказали «свадьба»? А кто женится? Мы? – Элина задышала полной грудью. – Ты делаешь мне предложение?

– Я? Нет! – Константин чуть не выронил стакан.

– Но ты же хотел познакомить меня со своими родителями! Я и с работы отпросилась, – Элина, как любая девушка, услышав слово «свадьба», не хотела даже думать, что оно относится не к ней.

– Ты с ними знакома! – возмутился Константин.

– Да, но я думала, что ты познакомишь нас по-другому, – Элина надула и без того пухлые губки.

– Я тебе говорил, что нужно есть мой салат для мозга? Говорил? Если бы ты ел мой салат, то сначала думал, а потом говорил! – Макс отвесил Константину достаточно увесистый подзатыльник.

– Ой, больно! – Константин потер больное место.

– Ты говорил, что любишь меня, обещал, что мы будем вместе, и говорил, что я нравлюсь твоей маме! – Элина все еще с надеждой смотрела на Константина, что не мешало ей поглядывать на саксофониста, слишком уж медленно собиравшего аппаратуру.

– Дорогая моя, – повар схватил Элину за руку и прижал ее к губам, – с вашей внешностью пора бы усвоить, что мужчинам нельзя верить на слово!

– Господи, мало ли что я говорил! Сейчас просто собери тарелки, – рассердился Константин.

– Если ты не собираешься на мне жениться, зачем мне собирать тарелки? – удивилась Элина.

– Логика железная, – кивнул Макс и захохотал. – Дорогая, а я собирался и для вас приготовить свой фирменный салат, который усиливает мозговую деятельность! Но теперь вижу, что вы в нем не нуждаетесь!

– Константин! Почему ты молчишь? – Элина с вызовом посмотрела на повара. – Почему ты позволяешь ему говорить мне гадости? Между прочим, он весь вечер пялился на мою грудь!

– Никуда я не пялился! – возмутился Макс.

– Макс шутит, – сказал Константин.

– Я не понимаю таких шуток! – возмутилась Элина. – Он что, хотел сказать, что я дура?

– Не кричи, ты не дура, просто у тебя нет чувства юмора, – сказал Константин.

– У меня есть чувство юмора. Только не для ваших дурацких шуток!

– Кстати, есть одна специя, очень способствует… э… – начал говорить Макс.

– Вы пожилой мужчина! Как вам не стыдно? – накинулась на него Элина. – Константин, он мне проходу не дает – то приобнимет, то целоваться лезет. Фу, противно.

– Кто? Я? – Макс аж задохнулся от возмущения. – Нет, это невозможно! Я этого не выдержу. Сначала Елена, а теперь эта стриптизерша будут портить мне настроение! Деточка, чему вас учили родители?

– Я не стриптизерша! – заорала Элина. – Константин, почему ты молчишь?

– Хорошо, это останется нашим маленьким секретом. Я никому не скажу, что вы танцевали вокруг шеста и только потом взяли поднос в руки. И Ирэне этого не скажу, – Макс злорадствовал и наслаждался местью. Он говорил так громко, чтобы слышали все.

– Константин, если ты сейчас же не сделаешь мне предложение, то больше меня не увидишь! Я уйду! – крикнула Элина.

Константин кивнул и налил себе виски. Саксофонист, упаковавший аппаратуру, уже поджидал Элину около калитки. Ушли они вместе.

– У нее красивые ноги, – сказал Константин, сделав очередной глоток.

– Зато грудь не настоящая. Я сразу это понял. Меня-то не обманешь, – хмыкнул Макс.

– Мне она нравилась…

– Ресницы у нее нарощенные, – не смогла удержаться от замечания Соня, – между прочим, это очень неудобно. Я знаю. Делала. Спать невозможно. Очень мешают.

Все промолчали.

– Ты же понимаешь, что твоя мать никогда бы на нее не согласилась, – примирительно сказал Макс.

– Почему? Она хорошая официантка, – ответил Константин, – а ты правда пялился на ее грудь?

– Да за кого ты меня принимаешь? Неужели ты ей поверил? – возмутился Макс.

– Значит, пялился. И не ты один, – сказал Константин.

– Не расстраивайся, если бы Ирэна узнала, что ты собираешься жениться на бывшей стриптизерше, она бы и тебя лаком покрыла, как мумию, – хохотнул Макс.

Владимир дремал, прикрыв глаза. Ему нравился легкий бриз, уже ночная прохлада. Нравились свечи. Понравился виски, который он пил уже безо льда. И Соня, которая не была в центре внимания, не старалась понравиться и произвести нужное впечатление ему тоже нравилась. Когда ушел Давид, Владимир не заметил. Впрочем, когда ушла Соня, он тоже не помнил. Видимо, все же уснул прямо на стуле. Чувствовал, что кто-то трясет его за плечо, но глаза не открывались.

Проснулся он от темноты. Неожиданной. Так просыпаются от яркого, слепящего света, а Владимир проснулся от мрака. Домработница Надя ходила по саду – задувала и собирала свечи. Все гости давно разошлись. Владимир нехотя встал, кивнул Наде и пошел к своему домику. Но сонливость вдруг исчезла, как и не было. Сколько он спал? Пятнадцать минут, двадцать, полчаса? Этого времени хватило, чтобы вновь почувствовать себя бодрым. Соня оставила ему включенной лампу над входом. Или это не Соня, а Надя, которая позаботилась, чтобы Владимир не сломал себе шею на ступеньках. И опять ему не захотелось заходить в дом. Как будто там, с Соней под одной крышей, он мог лишиться этого удивительного ощущения – свободы, спокойствия, неожиданного прилива сил, эмоций, которых не было уже очень давно. Владимиру вдруг захотелось остаться ночевать на улице, в палатке, как в детстве. Смотреть на звезды, светить фонариком на лицо, строить страшные рожицы, слушать цикад, ловить светлячков, рассказывать страшилки.

Ничего из этого он в детстве не делал. И теперь очень жалел об этом. Как и о том, что не сохранил с детства и юности ни одного друга. Уже в сознательном возрасте у него были приятели, коллеги, но друзей, которые бы помнили, как он списывал математику на перемене, как дрался во дворе, у него не было. Он всегда был замкнутым и одиноким. Мальчиком, с которым никто не хотел дружить. Однокашники его не обижали, не третировали, он не был изгоем. Просто всегда держался в стороне. И даже в студенческие годы он ни за что не согласился бы спать в палатке на сырой земле. Туристы с рюкзаками, пешие марш-броски, велосипедные походы и прочие развлечения однокурсников вызывали у него искренний ужас.

Один раз он ходил в такой поход и понял, что с него достаточно. Ему было девятнадцать, и он решил, что должен преодолеть себя, должен научиться общаться, работать над собой. И пошел – взвалил на плечи рюкзак и встал в цепочку. Сразу почувствовал, что все будет плохо. Не пройдя даже половины маршрута, начал задыхаться.

Много лет спустя психолог ему сказал, что у него была паническая атака. Но тогда этого термина никто не знал. Владимир начал судорожно вдыхать воздух, как делают астматики без ингалятора. Никакой астмы у него не было, лишь дикий страх – задохнуться, умереть от нехватки кислорода. Группе пришлось вернуться, чтобы доставить Владимира в больницу. И он знал, что испортил всем поход, стал помехой. Больше его никуда не звали – ни на посиделки в общаге, ни на институтские мероприятия, ни в экспедиции, да и он бы не пошел, не поехал.

Никто, даже Александра, не знал, что у Владимира есть фобия – куда-то далеко идти. Считалось, что он не любит пеших прогулок, ни по лесу, ни по городским улицам. Даже когда у него не было денег на машину, он мог по сорок минут ждать автобуса, хотя до дома оставалось пройти всего пару остановок. Если девушка просила проводить до метро, он тут же прекращал с ней всякие отношения. На первую зарплату он купил себе дорогие ботинки, потратив почти все деньги, и у него появился аргумент против условных проводов – тонкая кожа и неудобная колодка не выдержат испытания улицей. В этих туфлях он ходил и зимой, давая понять, что просто замерзнет. Девушки попадались сердобольные, что он тогда совсем не ценил, и входили в положение. Бывали случаи, когда девушки сами платили за такси, и Владимир, в первый раз проверив мужскую гордость на прочность, принял этот факт как данность. И не испытывал никаких угрызений совести. Позже, когда появились деньги, Владимир даже за сигаретами в киоск предпочитал ездить, а не ходить. Объяснить свой страх он не мог – просто не любил ходить пешком. И не мог понять, зачем нужно куда-то идти, если можно доехать.

Сегодняшний день его просто потряс – он гулял, пусть и вынужденно, но с удовольствием. И хотел идти еще и еще. Хотел подняться на гору, как тот старик с палкой – хранитель этого места. Идти вверх, по темной, освещаемой одним фонарем дороге, не зная, что ждет впереди. Владимир, чувствовавший себя комфортно и уверенно только в замкнутом пространстве – кабинете, квартире, не хотел сейчас заходить в дом.

На полянке, почти прямо перед их дверью, стоял шезлонг, совершенно неуместный и никчемный с практической точки зрения. Только мешал, заставляя гостей свернуть с тропинки на газон. Еще утром Владимир запнулся об него и ощутимо ударился. Впрочем, передвинуть шезлонг в другое место или даже отставить подальше он бы не рискнул. Но сейчас обрадовался, что может прилечь. Над входом в дом горела лампа. Прямо под ней, привлеченная светом, сидела ящерица. А рядом ползла божья коровка, только не красная, а желтая. И с пятнышками. Ящерка сидела неподвижно и ждала ужина. Ужин в виде божьей коровки ее не устраивал. Во всяком случае, она поднимала одну лапу, потом как-то приподнимала брюшко, потом задирала вторую, а божья коровка ползла под ней.

От этого зрелища он чуть не расплакался. И виски тут был ни при чем. Он бы еще долго наблюдал за передвижениями божьей коровки, если бы над домом вдруг не выключился свет. Ящерка шмыгнула в щель под крышей. Владимир встал и обреченно пошел домой.

До спальни он опять не дошел и рухнул на диване в гостиной. Соня, конечно же, не включила кондиционер, но, по всей видимости, забыла закрыть окно. Владимир лежал и чувствовал над своим лицом занавески, которые надувались от порывов ветра. И это было настолько приятно, что он даже не подумал, что давно не стиранные занавески наверняка были пыльными. Владимир засыпал с мыслями об Александре, о том, что нужно ей позвонить, попросить прощения или просто поговорить.

Утром он встал раньше Сони – она спала, разметавшись по всей кровати. Слегка подхрапывала. Владимир сходил в душ, переоделся, ничуть не заботясь о том, что может ее разбудить, и вышел из дома. Открыл ворота, предусмотрительно оставив дверь приоткрытой, и пошел к помойке. Там лежала кошка и кормила котят. На появление чужака она среагировала, приподняв голову, но осталась лежать неподвижно, рассудив, что кормление в данный момент важнее, чем самооборона. Один котенок никак не мог приткнуться к соску, и Владимир отодрал от материнского пуза самого наглого, завоевавшего наиболее удобное место детеныша и приткнул туда этого, слабенького. Кошка смотрела на него с недоумением. Владимир подумал, что кошка смотрит на него с «недоумением», и тут же себя оборвал: откуда у кошки может быть недоумение во взгляде?

Владимир посмотрел на часы и не ошибся – на краю дорожки появился старик с палкой. Он шел, глядя не под ноги, а вперед.

– Доброе утро, – поздоровался Владимир как можно громче и приветливее.

Мужчина его не услышал и не увидел. Он шел к ведомой только ему цели, конечной точке ежедневного путешествия, как идут те, у кого есть собственный путь. Владимир выждал некоторое время и, поддавшись порыву, пошел следом. Ему нестерпимо захотелось узнать, куда идет этот мужчина, где его ждут, куда он так стремится попасть.

Поначалу он шел прячась, стесняясь этой детской, неприличной для взрослого мужчины слежки, а потом, поняв, что старику нет до него никакого дела, просто пошел следом, не таясь. Ему казалось, что старик ведет туда, где Владимир должен непременно оказаться, где разберется с самим собой. Уже через некоторое время, задыхаясь от жажды, он почувствовал, что не может вернуться, а должен идти за хранителем, чтобы познать истину. Это было смешно, странно, ненормально, он уже дышал старику в спину, но считал, что должен дойти до конца, несмотря на тянущий болью бок и ватные чугунные ноги, как всегда с ним случалось в школе на уроках физкультуры.

Они взобрались на пригорок, на заросшую поляну, где в одиночестве пасся бык, и пошли дальше. Дорога оказалась круче, чем представлялось снизу. Тропинка ползла вверх, полого, на склон, и Владимир, карабкаясь, откашливаясь с хрипами, мечтая о глотке воды и короткой передышке, удивлялся, что старик идет ровно, спокойно, без видимого напряжения, без усилий, как будто дорога была ровная и гладкая. Пару раз Владимир чуть не упал, зацепившись за корни какого-то растения, а мужчина продолжал идти, нимало не заботясь о том, что у него под ногами.

В какой-то момент Владимир почувствовал себя ослом, которого тянут за веревку. Ему было настолько плохо, что даже непонятно, где именно – болело все, ноги, руки, голова, даже иссушенное горло. В темечке звенел колокол. Он уже не мог ни злиться, ни страдать. Никаких чувств, кроме животного желания лечь в тени и не двигаться, не осталось. Когда перед ними возник маленький домик, скрытый бурьяном, позади заросшей поляны, у Владимира не осталось сил даже радоваться. Напротив, он был разочарован, что долгое мучительное путешествие окончилось именно здесь. Старик вошел внутрь, а Владимир, обойдя дом, упал на теплые камни, которыми был выложен крошечный пятачок земли. Там же стояла скамья и ведро с водой. Владимир, отдышавшись, подполз к ведру и приложился к нему, как к святому источнику. Вода показалась сладкой, с ванильным привкусом. И если бы кто-нибудь в тот момент сказал ему, что вода – недостаточно чистая, некипяченая, предназначенная для хозяйственных нужд, он бы решил, что так может рассуждать только сумасшедший.

Напившись, он вылил себе на голову остатки и только после этого смог сесть и оглядеться. С этого места открывался восхитительный, завораживающий вид на море. Дом стоял в опасной близости к склону, нависая над водой, в любой момент готовый рухнуть вниз. Владимир подошел почти к самому краю, забыв, что боится высоты. Не то чтобы боится, но никогда раньше он так не рисковал, наклоняясь вперед, и никогда раньше его не посещало столь острое желание кинуться вниз. Так было только однажды, в студенческие годы, когда он стоял на мосту, свесившись по пояс через ограду. И его манила Москва-река, черная, непривлекательная. С тех пор реки у него вызывали брезгливость – мутная вода, илистое дно, по которому страшно ступать, болотистые заводи, куда любители рыбалки сбрасывают остатки пиршества. А еще оводы, зудящие над ухом, привязчивые и кусающие так, что место укуса раздувалось и болело, как открытая рана.

– Ну, подумаешь, укусила мушка, – успокаивала маленького Володю бабушка.

Она любила водить внука на берег реки, расстилать покрывало и непременно есть. Есть нужно было обязательно – фрукты, бутерброды, вареные яйца. И Володя страдал. Он убегал в реку, холодную, с сильным течением, в которой невозможно было плавать – вода не держала. Он барахтался у берега, захлебываясь от ужаса, окружавшего его со всех сторон. Внизу, под ногами, которые немедленно утопали в противной черной жиже. В самой воде, коричневой и грязной настолько, что не видно было руки, если ее опустить под воду. В оводах, которые облепляли его, безошибочно определяя легкую жертву. И в бабушке, которая ждала его на берегу, выкладывая на хлеб колбасу. Володя не мог сказать, что не может, не хочет есть. И покорно заглатывал бутерброд всухую, потому что от каждого глотка воды его начинало тошнить. И по ночам расчесывал укусы, которые бабушка смазывала маслом чайного дерева (этот запах въедался во все – в подушку, в одеяло, в пижаму…).

Владимир мог четко перечислить, что не любит, но когда Александра спросила, что он тогда любит, не смог ответить. И в этом была его ошибка – он рассказал Александре про реку, про оводов, про воду, про подмосковное лето, сшибающее то жарой, то незапланированным холодом. Он пытался объяснить ей, что предпочитает предсказуемость, которую нельзя ждать от гидрометцентра, и это выводит его из себя. Он даже рассказал про бутерброды с колбасой, которые с того самого лета, проведенного с бабушкой, даже видеть не мог. Но Александра только смеялась и говорила, что Владимир никак не повзрослеет и не избавится от детских страхов. Но позже, размышляя, что же он все-таки может «любить», он так и не смог ответить на этот вопрос. Горы, равнины, озера, море?.. Он любил собственную квартиру, с кондиционером, в котором регулярно чистил фильтр, с собственным душем с фильтрованной водой, запасом воды в стеклянной таре, сквозняком, которым научился управлять, и машиной, которая стояла около подъезда. Даже когда появилась возможность купить гараж, Владимир не стал этого делать. И мог подолгу стоять около мусорного контейнера, ожидая, когда освободится место около его подъезда, даже если другие места, в двух-трех метрах, были свободны.

– Ты странный, – иногда говорила Александра, всячески подчеркивая, что шутит.

Да, он был странным. Даже в том, что пытался разобраться, почему Александра мирится с его причудами и так хочет создать с ним семью, почему Соня с такой легкостью и готовностью согласилась с ним жить.

От неожиданной физической нагрузки, от нелепого поступка у него закружилась голова. Головокружений в анамнезе не было, в обмороки Владимир никогда не падал, считая это внутренней распущенностью и несдержанностью. Но сейчас он сел на траву, почувствовав слабость, озноб, тошноту и тоску. Такую тоску, раздирающую душу, что ему стало по-настоящему страшно. Посидев на траве, он решил войти в дом – там наверняка будет прохладнее, найдутся люди, которые ему помогут.

Об этой фобии он не рассказывал ни психотерапевту, ни Александре.

Тем же летом, которое он провел с бабушкой, ему стало плохо. Вечером он лежал в кровати и задыхался. Тело зудело от укусов. Он боялся встать и открыть окно, потому что считал, что под кроватью живет домовой и если он встанет, то домовой схватит его за ногу. Сказку рассказала бабушка, чтобы он поскорее угомонился. И хотя Володя был в том возрасте, когда вера в сказки уже не бывает такой слепой, в домового он верил. Поэтому лежал и тихонько стонал. Бабушка в соседней комнате смотрела телевизор и не слышала стонов. Она не пришла ему на помощь. Не заглянула в комнату. Он заплакал, описался, но так и не встал.

Утром бабушка на него сильно рассердилась, ведь ей пришлось не только стирать белье, но и сушить матрас. Володя, проснувшийся совершенно здоровым, чувствовал себя обманутым, преданным и брошенным. Во взрослой жизни он вывел для себя свод правил и привычек, которые не допускали никаких нежелательных реакций. Он жил в рамках, которые установил себе сам, для спокойствия. И когда делал ремонт в квартире, сразу же отверг высокую кровать, предпочтя низкую тахту – там, внизу, не мог жить домовой.

Владимир зашел в дом, в котором скрылся старик. И в первый момент, оказавшись в темном помещении, решил, что его состояние – тот самый обморок, потеря сознания или что-то в этом роде. Внутри стояли в ряд стулья. Обычные, деревянные стулья, выстроенные ровно, ножка к ножке. Старые, разнокалиберные, будто собранные по соседям для внезапного торжества. Владимир сел на один из них и увидел рядом с собой старика, который сидел, опершись подбородком о палку и внимательно глядя прямо перед собой.

– Что это за дом? – спросил Владимир, не рассчитывая на ответ.

Владимир посмотрел по сторонам и догадался, что дом – церквушка. К какой конфессии она относилась, по убранству было непонятно. С одной стороны, стулья, выставленные, видимо, вместо скамеек, как в католических соборах. С другой – иконы, похожие на детские рисунки, висевшие на стенах. И тут же – домотканые ковры, свечки из ближайшего супермаркета, точно такие же, какие горели на гостиничном участке. Посередине комнаты стояла икона, украшенная разноцветными лентами. На полу выстроились блюда то ли с едой, то ли с каким-то другим подношением, украшенные ветками, живыми цветами, и лежал ковер. То ли буддийский храм, то ли мечеть. На окнах висели занавесочки, кухонные, домашние, в тон ковру, что вообще не укладывалось в голове.

– А вы не знаете, здесь вода есть? – спросил у старика Владимир, поскольку нестерпимо хотел пить.

Старик посмотрел куда-то в сторону, и буквально через мгновение к ним вышла молодая женщина, неся две запотевшие, только из холодильника, бутылки с водой. Женщина была одета в летний халатик, не прикрывающий колени и, для столь специфического места, слишком открывающий грудь.

Владимир выпил воды, кивнул мужчине и женщине и вышел на улицу. Он чувствовал себя уставшим и разочарованным. Даже обманутым. Не этот дом он ожидал увидеть, не на такое завершение прогулки рассчитывал. Сейчас он чувствовал то, что, наверное, переживали его товарищи по походу, которые вместо вершины горы оказались в местной больнице. Ничего, кроме разочарования и досады. И еще злости. Владимир невольно злился на старика, заведшего его в странный дом, где даже не могли определиться с религиозной ориентацией.

Дорога назад показалась Владимиру в несколько раз короче. Он на удивление быстро дошел до комплекса, прихлебывая воду из бутылки. Пейзажи уже не завораживали, окрестности не впечатляли, хотелось только спать – утренняя прогулка его даже не утомила, а вымотала, высушила, истрепала. Подойдя к поляне, где были накрыты столы для завтрака, он понял, что поспать ему не удастся. За одним из столов сидела Соня. Владимир решил, что скажет ей правду – рано проснулся, ушел гулять, но Соня, к его удивлению, даже не поинтересовалась, где он был. Она была взволнована, что поначалу Владимир принял на свой счет и даже почувствовал вину, но оказалось, что волновалась Соня совсем по другому поводу.

– Уже полчаса сижу, не могу позавтракать, – сообщила Соня, не спросив, отчего Владимир такой потный и уставший, – наверняка что-то случилось!

– Я следил за стариком с палкой, – сказал Владимир, которому хотелось поделиться с кем-нибудь своими ощущениями. – Там наверху церковь. Представляешь?

– Константин сегодня один с утра. Не справляется, – сказала Соня. Владимира она как будто не слышала; его утренние прогулки ее мало заботили, в отличие от проблем гостиницы. – И никто ему не помогает!

– А вчера я видел ящерицу, которая не ела божью коровку. Сидела под лампой и поднимала лапы, чтобы букашка могла проползти, – Владимир не оставил надежды переключить Соню на себя.

– Макса нет, и Нади нет. Никого. Ни Елены, ни хозяйки, – сказала Соня обеспокоенно.

На столе стоял кофейник, вода, и Владимиру для полного счастья этого было вполне достаточно. Запах яичницы вызвал у него приступ тошноты. Большими глотками Владимир выпил чашку кофе и откинулся на стуле, прикрыв глаза. Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, успокоился, приступ тошноты прошел, и он приоткрыл глаза. Соня улыбалась. Но не ему. Владимир оглянулся и увидел Давида, который шел к ним. Владимир кивнул и опять прикрыл глаза, договариваясь сам с собой – если Соня так увлечена новым знакомым, значит, он не должен чувствовать себя виноватым за мысли об Александре, уже ставшие навязчивыми. Об Александре Владимир думал все время, каждую минуту и уже принял решение позвонить ей сегодня же. Неважно, что он ей скажет. Позвонит, услышит ее голос, и все. Они с Соней в некотором смысле квиты – он думает о другой женщине, она интересуется другим мужчиной.

Владимир открыл глаза и ревниво отметил, что Давид долил себе в чашку остатки кофе из кофейника. Соня заботливо предлагала ему молоко и сетовала, что Константин не справляется с яичницей. Давид ушел к стойке бара и вернулся с бутылкой вина. Соня не отказалась. Владимир ограничился водой.

Константин вынес им порцию яичницы – подгоревшую, с витками бекона, который, судя по виду, был несколько раз подогрет и несколько раз успел остыть. Соня положила себе кусок яичницы, а остальное блюдо передала Давиду. Владимир, хоть и не претендовал на порцию, был уязвлен. Чтобы не сказать лишнего, он отхлебнул воды.

В этот момент на тропинке появилась Ирэна. Она была в купальнике и парео, а в руках держала ласты и маску. Подошла, огляделась и присела за их столик.

– Доброе утро! – излишне радостно воскликнула Соня. – Что-то случилось? Где все? Мы не можем позавтракать! Константин совсем один и не справляется!

– Да? – Ирэна не удивилась и осталась равнодушна. – Я хочу поплавать. И позагорать. Что-то я устала. Хочу просто лечь и загорать. А то я неприлично бледная.

– А как же завтрак? – ахнула Соня.

– Завтрак? – Ирэна мечтательно улыбалась, уже ощущая себя в море, а не здесь.

Она кивнула и встала из-за стола, решив, что исполнила роль вежливой хозяйки.

– Мама! Мама! – закричал из кухни Константин. – Мне нужна твоя помощь!

Ирэна рассеянно обернулась и обратилась к Соне:

– Он никогда не вырастет. Я все ждала, что ему исполнится шестнадцать и он повзрослеет. Потом думала, что в восемнадцать возьмется за ум. Сейчас ему тридцать два, а все такой же. Маму зовет, как маленький. Правда, он красивый? Это он в меня. А характер – отцовский. Вот чем он занимался на кулинарных курсах, которые я ему оплачивала? Его там даже яичницу не научили готовить! Господи, когда же он женится и остепенится?

Ирэна оставила ласты и маску на стуле и нехотя пошла на кухню, откуда немедленно донесся ее уже знакомый крик хозяйки и строгой матери. Оставалось только удивляться тому, как быстро она переключилась.

– Кто так жарит яичницу? И где Элина? Почему она тебе не помогает? Мы же договорились, что она отработает три дня! Что? Вы расстались? Опять? Она уехала с саксофонистом? Какая свадьба? Что она подумала? Не смеши меня. При чем здесь работа? Все, отойди, не мешай мне! Не стой над душой, я сказала! Свари кофе, пока я тебя не убила! И где Дмитрий? Почему все опять на мне? Что ты застыл? Неси тарелки!

Благодаря Ирэне гости получили прекрасный завтрак – омлет, гренки, свежесваренный кофе, оладьи с медом. Константин только успевал бегать с подносом. Владимир, у которого после утреннего моциона не было никакого аппетита, съел все и даже вымазал хлебом тарелку с растекшимся джемом. Константин подлил кофе и с намеком делал знаки Владимиру. Не зная, на что соглашается, тот кивнул, и уже через мгновение рядом с кофе у него стоял стакан с виски.

– Ты будешь пить утром виски? – ахнула Соня.

Недоумение на ее лице сменилось ужасом. Она не знала, чего еще ждать. Ведь никогда он не вел себя настолько странно и непредсказуемо. Ладно, истерика на серпантине, утренние исчезновения и ее вынужденное одиночество, но виски с утра – это было чересчур даже для него. Но Соня тут же заулыбалась, получив из рук Константина бокал белого вина, который немедленно и выпила.

– Очень вкусно, – сказал Владимир Константину.

– Да, мама прекрасно готовит. А когда у нее есть настроение, она делает такое овощное рагу! Попросите, ей будет приятно, да и я люблю ее рагу, тоже поем. Мама готовит лучше Макса, только ему об этом не говорите! – гордо сказал Константин.

– Я люблю рагу, – признался Владимир.

– Ты мне никогда этого не говорил, – надула губки Соня, но тут же успокоилась, получив еще один бокал вина.

Ирэна, закончив с завтраком, вышла из кухни – она повязала фартук поверх купальника и парео и сейчас развязывала тесемки.

В этот момент на поляне появился Дмитрий. Ирэна его заметила раньше, чем он ее, и с интересом наблюдала, как он будет выкручиваться. Дмитрий огляделся в поисках благовидного предлога и схватил шланг, который так и валялся под ногами.

– Я поливал, – сказал он, оправдываясь.

– Так, я иду плавать и загорать, – заявила Ирэна, освобождаясь от фартука. – А когда вернусь, чтобы у меня была банка краски. Поговори, наконец, с Константином как мужчина с мужчиной. Да, и если я увижу, что пропала бутылка виски, вы знаете, что будет. И пока я на пляже, чтобы тут все было в порядке! Вы меня поняли? Константин! Тебя это тоже касается! И верни Элину – она мне нужна. Или найди другую официантку. Все, я ушла.

– Конечно, поплавай, отдохни, только не волнуйся, – заверил ее Дмитрий.

– Да, мамуля, – ласково сказал Константин.

Ирэна ушла на пляж. Дмитрий, выждав несколько минут, тоже направился к пляжу, но другой дорогой – через детскую площадку, грядку с помидорами, приговаривая: «Моя ласточка, ты меня ждешь? Сейчас. Уже иду. Моя красавица…»

Константин, не смутившись ни на минуту, взял из бара бутылку виски и обратился к Владимиру:

– Все нормально. Виски – за счет заведения. Мама покрасит что-нибудь и успокоится.

На пляж Соня и Владимир шли уже в легком подпитии. На часах было одиннадцать. Владимир боролся с противоречивыми желаниями: ему хотелось позвонить Александре, но он не решался звонить в не совсем трезвом виде, тем более с утра. Он хотел обнять Соню и поговорить с ней по душам, но боялся, что разговор обернется слезами и скандалом. Он хотел окунуться в прохладную воду и в то же время нестерпимо хотел спать. Он хотел пойти в другую сторону, узнать, что находится справа, изведать окрестности и хотел лечь на шезлонг и смотреть на море. Он хотел всего и сразу.

На пляже они увидели странного мужчину, который, судя по всему, с прошлого вечера не переодевался – та же грязная футболка, те же порванные шорты. Он играл с собакой, бросая ей в воду мяч. Собака залезала в воду, доставала мяч, потом отфыркивалась и снова бежала в море. Ирэна расположилась здесь же и наблюдала за игрой, что подтверждало версию Давида: этот странный мужчина – ее муж, в этом уже можно было не сомневаться. Мужчина бросал мячик в сторону Ирэны, собака неслась за игрушкой, обдавая порцией песка, мужчина хохотал и строил смешные рожи. Ирэна улыбалась.

– Ты меня любишь? – вдруг спросила Соня.

Владимир не ответил.

Им навстречу шла заплаканная домработница Надя и несла в руках пляжные полотенца.

– Здравствуйте, – Соня немедленно сделалась приветливой, но требовательной гостьей. – А вы не могли бы убрать у нас в доме до обеда?

– Нет, не смогу сегодня. Завтра уберу, – Надя утерлась краем полотенца. Видимо, использовать гостевое белье вместо платков вошло у нее в привычку.

– Почему? – Соня опешила от такой дерзости домработницы.

– Макс. Ему плохо, – Надя обтерла лицо полотенцем. – Сердце. Невеста его распрекрасная, вдовушка богатая, уехала и даже не попрощалась. Он переживает, язва обострилась. Мне ему кашу сварить надо и бульон на обед. Так каждый раз. Ему нельзя нервничать. И пить нельзя. А он выпил. Я недоглядела. Знаете, он хоть и повар, а любит мои каши. Говорит, что такие каши даже в ресторанах готовить не умеют. Конечно, не умеют. Я и ванили не жалею, и мед добавляю, а потом блендером взбиваю, как ребенку, чтобы вкуснее было. Он никак секрет мой не раскроет. Очень ему плохо. Страдает. Все понять не может, почему она уехала. А я его лечу, кормлю, таблетки даю. Жалко его, дурака старого. Завтра у вас все уберу. Пойду, а то он ждет. Другим готовить может, а себе нет. С голоду помрет, а даже бутерброд не сделает. И меня не отпускает – хочет, чтобы я с ним рядом сидела, за руку держала. Вот насилу вырвалась хоть полотенца разложить…

Домработница ушла, продолжая всхлипывать.

– Она его очень любит, – сказала Соня с завистью. То ли к Наде, которая способна на такую безответную любовь, то ли к Максу, который удостоился такого чувства.

– Соня… – начал Владимир, не зная, как подступиться к главному. Что не может, больше не в состоянии, находиться рядом с ней. Что она ему чужая.

– Почему мужчины не видят дальше своего носа? – вдруг вспыхнула она. Гнев не очень шел ее хорошенькому личику, но Владимира поразила страсть, с которой говорила Соня, так ей не свойственная. – Почему так жестоко поступают?

– Обычная ситуация. Зачем Максу домработница? Наверняка та женщина и моложе, и интереснее… Ему женщина нужна, а не сиделка.

– Что ты такое говоришь?

Соня посмотрела на Владимира с ненавистью. Он никогда, ни разу не видел ее такой. Не девушкой с кукольным личиком и ментальной незрелостью, а женщиной, у которой за плечами прожитые годы – и не самые счастливые годы. Соня в утреннем свете, бледная, со стершимися со щек ямочками, выглядела старше своих лет. Она не была красивой. Она была женщиной, добившейся, вырвавшей у судьбы шанс. Такую женщину нельзя было любить.

– Соня…

– Скажи, ты меня любишь? – перебила она.

– Ну что ты от меня хочешь услышать?

– Я хочу знать, почему мы вместе, зачем ты со мной живешь, если думаешь о другой?

Владимиру будто дали под дых. Он и предположить не мог, что Соня что-то замечает, что он настолько громко думает, что его внутренние монологи с Александрой слышит даже Соня.

– Я для тебя пустое место, – сказала она спокойно, констатируя факт.

– Неправда, – ответил он.

– Правда! Мы вообще чужие люди. Ты такой же, как все! Такой же, как Макс! Ты уходишь, оставляешь меня одну. Ты испортил мне отдых! Я видеть тебя не могу!

Соня вдруг заплакала, развернулась и пошла в сторону дома.

– Что я сделал-то? – крикнул вслед Владимир.

Он и вправду не понимал, с чего вдруг она так завелась. Обиднее всего было, что он так и не сказал ей главного и скандал случился раньше, чем он рассчитывал. И теперь он оказался в глупом положении, не зная, куда податься: на пляж – купаться и загорать или за Соней – успокаивать, убеждать и просить прощения не пойми за что.

Откровенно говоря, ему не хотелось ни плавать, ни возвращаться в дом. Он поднялся на террасу с видом на море. Только там ему было спокойно. Балдахины создавали ощущение защищенности. Правда, место, которое он считал своим тайным убежищем, уже было занято – там сидел Давид. Уходить было невежливо, и Владимир присел за стол. Давид смотрел не на море, а на детскую площадку, где играл маленький мальчик. Он скатывался с горки, забирался и снова скатывался. Методично, без видимой радости, как будто отрабатывал положенное время катания.

– Что-то случилось? – Давид переключился на Владимира.

– Да нет, все в порядке, – ответил тот.

– Видите того мальчика? – Давид указал на малыша, который продолжал свое занятие. – Это внук.

– Хорошо, – ответил Владимир без особого интереса. – Я, знаете, не очень люблю детей. То есть, конечно же, люблю, но у меня их нет, и пока не собираюсь… сами понимаете.

Давид посмотрел на Владимира с удивлением и даже обидой. Его сообщение не произвело ожидаемого впечатления.

– Вы не поняли! Это внебрачный внук! – Давид хмыкнул и перешел на интригующий шепот: – От сына. Мальчика привозят сюда на каникулы.

– Да, замечательно, – пожал плечами Владимир, не понимая, почему Давид так увлечен этой темой. – Ребенок проводит лето на море.

– Но дети-то ни в чем не виноваты, правильно? – Давид все еще сидел с видом человека, который только что раскрыл страшную тайну.

– Конечно.

Владимир уже подумывал сбежать. Он бы предпочел смотреть на море, а не на играющего мальчика.

Александра заводила речь о ребенке. Она очень хотела детей. Но Владимир был не готов. Не то чтобы не готов. Он вообще не представлял себе детей – рядом с собой, в своей квартире, в соседней комнате. Нет, когда-нибудь он, конечно же, будет не против, но не сейчас. Не было в нем такого страстного желания обзавестись наследником, продолжателем рода. Если бы Александра забеременела, то он бы принял этот факт как должное. Но вот чтобы решать когда, в какой момент, готовиться, думать, планировать, покупать, обустраивать и жить всем этим, нет, он не хотел, не представлял. О чем честно и сказал Александре. Она тогда не обиделась, не расстроилась. Просто перестала улыбаться. Потом Владимир забыл об этом разговоре и даже не думал на эту тему. Видимо, для Александры тогда что-то изменилось, а он и не заметил. Не придал значения своим словам, ее словам. А надо было. Наверное, тогда она решила для себя, что ей нужен другой мужчина, и начала отдаляться от него. Или он начал от нее отдаляться, подспудно чувствуя ловушку. Или они оба отшатнулись друг от друга, пусть и не так явно, без скандалов – но что-то было потеряно, точнее, не приобретено, не дополнено. Владимир и Александра застыли в безвременье. Требовалось сделать шаг вперед, а они топтались на месте. Александра по-прежнему была мила, готовила, ждала его с работы, они ходили в кино, в театры, ужинали, ложились спать, завтракали – но в этом не было ничего, кроме размеренности и рутины. Пустота. Вернись все назад, Владимир бы согласился на ребенка. И сделал бы все, что положено в таких случаях – волновался, бегал в магазин, планировал, покупал кроватку и коляску.

Он уже собирался откланяться и пойти купаться, но на тропинке появилась Соня в компании домработницы. Обе заплаканные, что не предвещало ничего хорошего. Надя держала в руках утюг, видимо, забыв поставить его на гладильную доску. Давид, увидев женщин, вжался в стул.

– Вы-то мне и нужны! – заявила Соня, нависая над Давидом. Владимир на всякий случай отошел к краю террасы и принялся разглядывать цветочный горшок. – Почему вы все врете? Зачем? Или это тоже мужское качество?

– Я? – Давид опешил.

– Да, вы! Вы аферист? Признайтесь! Зачем вы вводите людей в заблуждение? Сознательно? Вы шантажист? Или извращенец? Откуда у вас такая больная фантазия? Как вы могли? Или вам хотелось посмеяться? Или это такое изощренное издевательство? Ну? Что вы молчите? Или не думали, что вас выведут на чистую воду? А ведь я вам поверила! И даже думала о вас!

– О чем ты говоришь?

Владимир посмотрел на подругу с удивлением и некоторым облегчением. Он ожидал, что Соня набросится с упреками на него, и обрадовался, что она переключилась на Давида. И что такого сделал Давид, если обе женщины готовы его растерзать? В любом случае его можно только поблагодарить – Владимир не хотел бы оказаться на его месте.

– А ты вообще молчи!

Такой тон Соня вообще никогда себе не позволяла. И подобные выражения – тем более. В этом тоже заключалась загадка Сони: если она от кого-то зависела, будь то начальник, мужчина, с которым она живет, она никогда, ни разу не позволяла себе перечить, сколь абсурдным бы ни было замечание или просьба. Соня соглашалась на все с готовностью марионетки. Эта покорность плюс пустоты в голове, которые тот, от кого Соня зависела в данный момент, мог заполнить по собственному усмотрению, привлекали и завораживали. Она была универсальным солдатом, умеющим выполнять команды. Если бы ей сказали броситься вниз головой с обрыва, она бы ни секунды не раздумывала.

Такая пугающая готовность на все, во всех смыслах слова, ни единого слова поперек, никаких, даже невинных возражений, отталкивала от нее с такой же силой, с какой поначалу привлекала. Владимир убеждал себя в том, что в Соне, как в любом человеке, должны быть хотя бы базовые чувства – самосохранения, самозащиты, достоинства, порядочности. Сонина кукольная внешность обещала еще и невинность, искренность, бесхитростность. И вот сейчас, когда он решил, что ошибся в ней с самого начала, что бывают такие удивительные женщины, пластилиновые, податливые, она вдруг окриком заставила его замолчать. В этом было все, чего ему не хватало, – и сила, и возмущение, и призыв к порядочности. Соню возмутила ложь – грех, который, как ему казалось, был заложен в ней природой.

Он мог живо представить себе маленькую Соню, которая улыбается воспитательнице в детском саду, сверкает ямочками и напропалую врет, ничуть не смущаясь. Впрочем, за недолгую совместную жизнь Владимир убедился, что Соня органически не способна сказать правду. Если она ходила по магазинам, то ни за что бы в этом ни призналась. Сказала бы, что встречалась в кафе с подругой. А если бы встречалась с подругой, соврала, что ходила по магазинам. В логику он даже не пытался вникнуть. Соня, не моргнув глазом, могла сказать, что уснула днем, хотя смотрела телевизор. А когда спала, говорила, что смотрит кино. Ложь была по большому счету невинной, но своей бессмысленностью и регулярностью раздражала чуть ли не до истерики. Когда он призывал ее к ответу, Соня начинала плакать, не понимая, что ему не нравится и чем он недоволен. Но до последнего стояла на своем – врала до конца, хотя никакого смысла в этом не было. Владимир смирился и предоставил ей возможность обманывать тогда, когда ей этого хотелось. Но с другой стороны, Соня была верной. Она бы не стала скрывать интрижку на стороне или предательство. Соня не врала по-крупному, и Владимир это знал. В силу собственных представлений о порядочности и ценностях, она была не способна вести двойную жизнь, идти по головам или делать больно близким. Она не знала, что такое ложь во спасение. И если она молчала или умалчивала о чем-то, это совсем не означало, что держать язык за зубами ей подсказывает интуиция или женское чутье. Нет. Возможно, она просто не знала, что сказать. Но сейчас за словом в карман не лезла.

– Пусть он скажет, зачем врет! – ткнула Соня пальчиком в Давида. – Пусть объяснит!

Домработница стояла рядом, готовая подтвердить или опровергнуть каждое сказанное Давидом слово. С утюгом наперевес Надя выглядела как богиня правосудия – ведь только она знала, что правда, а что нет.

Владимир же, совсем не к месту, рассмеялся – Соня вспыхнула и тут же отреагировала.

– Ты мне тоже потом все объяснишь! – заявила она.

Владимир стер с лица улыбку, но продолжал думать, как она изменилась за это короткое время. Совсем недавно они гуляли в парке, где стоял традиционный уличный аттракцион – «уста истины». Соня наотрез отказалась проходить этот «детектор лжи» и засовывать руку в рот Тритона.

– Да не бойся, не откусит, – смеялся над ней Владимир, – это же уличный цирк.

– Нет, не буду, – серьезно ответила Соня и отдернула руку.

Сейчас ее лицо, побелевшее, разъяренное, тоже походило на маску. И Владимир не посоветовал бы Давиду лгать. Соня вполне могла откусить ему руку.

– Простите. Я не хотел никому причинить вреда, – сказал Давид. – Я не шантажист и не извращенец. Если хотите, я все объясню.

– Да, хотим! – воскликнула Соня, а домработница потрясла утюгом.

Давид, обойдя застывшую Соню, дошел до бара, взял из холодильника бутылку вина, бокалы и вернулся за столик. Пока он открывал бутылку и разливал по бокалам вино, Соня с Надей молчали. Впрочем, от вина не отказались.

– Я не хотел врать.

Соня смотрела на него с недоверием.

– Знаете, как писатели придумывают героев, ситуации, чужие жизни и судьбы… вот так и я.

– А вы писатель? – Соня хмыкнула.

– Что-то не похож! – заметила Надя.

– Вы правы. Не писатель. Я художник. Когда-то, наверное, был неплохим. Не знаю.

– Ничего не понимаю, – сказала Соня. – Почему вы нас обманывали? Это такая шутка?

– Нет. Я никого не хотел обидеть. Просто придумывал людям другие судьбы. Вот вы знаете, что я про вас рассказывал?

– А вы и про нас врали? – ахнула Соня.

– Еще как, – подтвердила Надя. – Говорил, что вы – известная актриса, а ваш муж – продюсер.

Соня немедленно изменилась в лице – ей льстила такая версия, но быстро взяла себя в руки.

– Какой он продюсер? – Соня с изумлением посмотрела на Владимира. – Совершенно не похож ведь!

– Он говорил, что очень влиятельный, – Надя тоже с некоторым изумлением разглядывала Владимира, удивляясь, что могла поверить в такую чушь.

– А мне приятно, – хмыкнул Владимир, – могу побыть и влиятельным продюсером.

– Все равно непонятно. Зачем рассказывать про людей небылицы? – Соня требовала от Давида объяснений.

– До тридцати пяти лет я ездил отдыхать с мамой. Мы даже жили в одном номере. Понимаете? Я, взрослый мужчина, жил с мамой в одном номере, спал на двуспальной кровати, если раздельных не было. Я всегда хотел писать, но мама была против. Она всю жизнь проработала в конструкторском бюро и… В общем, я делал все, чтобы ей было спокойно, чтобы она не нервничала. Художник из меня никакой, говоря откровенно. Подрабатывал в разных творческих студиях – знаете, где взрослые люди вдруг обнаруживают в себе талант и начинают малевать на бумаге, думая, что они гении. А сейчас я один. Мама умерла, семьи у меня нет, детей тоже. У меня никого нет. Раньше я маме был нужен, а сейчас никому не нужен. Писать я не умею, не получается. Пробовал. Тяжело очень. Нет у меня таланта. А на словах все легко, гладко получается. Я как будто дарю людям новую жизнь, ту, о которой они мечтали. Понимаете?

– Нет, – сказала Соня, но уже спокойнее, даже с жалостью, – зачем на людей наговаривать? Это же некрасиво. Вы думали, никто не узнает?

– Я ничего не думал, – Давид подлил всем вина и говорил тихо, спокойно, – я чувствовал, что у вас не все в порядке, и решил сделать вас известной актрисой, которая исполнила свою мечту – вышла замуж за продюсера. Разве вам плохо, что вас теперь все считают знаменитостью? А вашего мужа уважают.

– Лично мне приятно. И, если честно, все равно, – улыбнулся Владимир, почувствовав солидарность с Давидом. – Могли бы из меня генерала какого-нибудь сделать или профессора философии. Я не против. Всегда мечтал быть философом.

– Вы не похожи на генерала, – грустно заметил Давид. – Вы просто очень одинокий человек, который не знает, как жить дальше.

Владимир понял: Давиду, этому одинокому мужчине, которому не хватало ощущений в собственной жизни, удалось почувствовать то, чего не удавалось никому. Возможно, только Александре, которая считала его, Владимира, бесконечные запреты самому себе, его фобии, выдуманные и реальные, категоричность к себе и другим – наносными, защитными. И видела в нем… ну, наверное, такого же одинокого, не очень успешного, не самодостаточного и очень уставшего от жизни мужчину, каким был и Давид. Владимир с легкостью представил себе, как так же сидит один на террасе и придумывает посторонним людям другие судьбы. Просто так. Ведь придумал же он себе Соню, такую, какой она никогда не была.

Реальная Соня, несмотря на выпитое вино, однако все еще полыхала гневом и требовала Давида к ответу:

– Все равно я не понимаю, зачем лгать? Вы же создаете проблемы другим! Вы уедете и оставите после себя сплетни, скандалы!

– Нет, нет, вы все неправильно поняли! – Глаза Давида блестели, как будто он и вправду был писателем, объясняющим замысел, идею, которую старался донести и которую никто не понял. – Я ведь только намекаю. Даю пищу для размышлений. А люди уже сами все придумывают. За меня. Маленький, совсем крошечный слух обрастает подробностями. И я никогда не знаю, какими они будут. Сам удивляюсь. Людям ведь много не надо – один сказал, другой дополнил, третий заявил, что все было по-другому. А пока докапываются до истины, живут настоящей жизнью. Переживают – такие страсти кипят! Многие начинают разбираться в себе и, возможно, меняют жизнь на корню. Разве с вами получилось не так?

– Со мной? А что со мной не так? – Соня немедленно приняла оборонительную позу.

– Вы же тоже задумались о своей жизни… Признайтесь, за эти дни вы думали больше, искали ответы чаще, чем за весь последний год. Дома ведь что – рутина, привычка, ушел, пришел. А здесь… Здесь вы можете быть самими собой. Быть откровенными. И понять, что рядом с вами – чужой человек. Или что нужно менять работу. Или больше внимания уделять детям. Позвонить кому-то, поговорить, попросить прощения.

Владимир лихорадочно вспоминал, не наболтал ли он лишнего Давиду прошлым вечером.

– Нет! – воскликнула Соня. – Я абсолютно довольна своей жизнью. А вы – просто извращенец! Какое вам вообще до меня дело? – Она была уже вне себя от злости.

Давид улыбнулся, как улыбаются, когда слова достигают цели.

– Да что вы его слушаете? Развел тут болтовню! – вступила в разговор Надя. – Болтать они все горазды! Язык без костей. Все мужики одинаковые. Как трепаться, так они могут, а как дело сделать, так в кусты. Вы, – Надя, устав держать, поставила утюг на стол перед Владимиром, – вот вы знаете, что делает этот сказочник?

– Что? – спросил Владимир не без интереса.

Домработница обвела всех торжествующим взглядом, собираясь выдать сенсацию:

– Он уходит на пляж, а карточку от кондиционера не вынимает! Он ее специально с ключа снял!

Домработница говорила это так, как будто обвиняла Давида в преступлении против всех гостей комплекса. Оставить включенный кондиционер, сознательно, с умыслом, отцепив карточку для электричества от ключа, с ее точки зрения, было самым тяжким из грехов.

– Хорошая идея, – тихо сказал Владимир, – конечно, надо просто снять с ключа.

Он с уважением посмотрел на Давида – хорошо ведь возвращаться с жары в прохладное помещение и не ждать, пока старенький кондиционер наберет мощность и обдаст холодным воздухом. Но Владимиру даже не пришла в голову такая простая и очевидная идея: снять карточку с общей связки с ключами.

– Ну разве так можно? – продолжала возмущаться домработница. – А если все начнут карточки с ключей снимать? Так у нас тут все замкнет! А электричество? Знаете, сколько стоит электричество? Ирэна и так с ума сходит от этих счетов. Не могла понять, почему вдруг они возросли, а я узнала. Поймала его с поличным! Правила для всех одни. Почему он считает себя исключением? И зачем, объясните мне, кондиционер, когда он на пляже? На кой ляд?

Владимиру было что сказать по этому поводу, но он воздержался. Надя и так убирала из рук вон плохо, точнее, даже не убирала, а смахивала пыль и проходилась тряпкой, не заглядывая в углы. Меняя постель, небрежно подтыкала простыню под матрас, и, конечно же, уже наутро ее приходилось возвращать на место, закрывая прогалины матраса. Но домработнице лучше не перечить, а то «забудет» поменять полотенца.

– Надо же не только о себе думать, но и о других! – Надя говорила громко, уверенная в своей правоте. – Вот если все начнут мыться, сколько захотят, или песни петь в душе, так воды на всех не хватит. Тогда и в душе на пляже воды не будет. Насос-то тоже на это не рассчитан. А он встанет и стоит. Я специально проверяла! Что он там себе моет? И песни поет! Ополоснись и иди себе песни петь в комнату. На эту воду и постирать можно, и я не знаю что еще сделать! Пятерым помыться! А он один! Так я должна молчать! Он же гость! А если другие гости жалуются, что напор слабый, то я тоже должна молчать?

Но ни Соня, ни Владимир не оправдали ожиданий Нади, рассчитывавшей на бурную поддержку. Они молчали. Давид тоже не чувствовал себя преступником. Он сходил в бар и принес еще вина. Спокойно открыл и разлил по бокалам. Никто не отказался. И если Владимир думал о кондиционере, то Соня, любившая постоять в душе и даже попеть под водой, размышляла о том, что домработница, оказывается, подглядывает и подслушивает.

Надя же была возмущена до крайности; схватила утюг со стола, собираясь уйти, остановилась, снова водрузила утюг на стол и уперла руки в боки. Она поняла, что первая сенсация не сработала, но сдаваться без боя не собиралась.

– Вот вы только приехали, – начала она издалека. – А я-то за ним давно наблюдаю. И побольше вашего знаю. Что здесь неделю назад было! Такой скандал, что мы чуть все сквозь землю не провалились, а ему – хоть бы хны! Отряхнулся и пошел! Ирэна все столы лаком покрыла, так перед людьми было неудобно.

– А что было? – спросила Соня, но уже без особого интереса. Упрек в неразумном расходовании воды относился и к ней.

– Женщина у нас тут отдыхала с ребенком, мальчиком. В вашем доме жили, кстати. Мальчик – совсем маленький, только годик исполнился. Ходил тут, такой сладкий! И женщина приятная, вежливая. Ничего особого не требовала, сама постель застилала, мне спасибо говорила. Я ей и клубнику приносила, и сливы – для малыша. Она ему пюре фруктовое крутила. А в соседнем домике мужчина поселился. Тоже очень приятный, вежливый, ничего плохого сказать не могу. Жену ждал, которая должна была со дня на день приехать. Уж как он ее ждал! Машину напрокат взял, чтобы ей достопримечательности показать. И попросил у меня букет к ее приезду в гостиной поставить. Да не розы какие-то, а полевые цветы. Говорил, что жена очень любит полевые. Шампанское заказал специально. Какое-то фирменное шампанское, я в нем не разбираюсь, но Константин специально в город ездил. Одна бутылка как вся моя зарплата стоила!

Ну, женщина с ребенком без мужа, он один. Сидели вместе, обедали, ужинали. Мужчина тот очень детей любил. Это ж какая редкость в наши дни, чтобы мужик детей любил! Своих у него не было, вот он к чужому и прикипел душой. Да кто бы не прикипел! Я сама как на этого ангелочка смотрела, так чуть не плакала. Бывают же такие детишки! И глазки умные, и сам послушный, и кушал хорошо. А уж как он мои ягоды ел! Женщина коляску в сад выставляла днем, пока он спал, так я лишний раз пройду, загляну, как там малыш. Ну, у кого сердце не дрогнет? И что этот сказочник учудил? Рассказал всем, что мужчина – настоящий отец ребенка. Жена, конечно же, не в курсе. И у него есть всего три дня, чтобы побыть с сыном. Жена, дескать, у него влиятельная, состоятельная, но бездетная и вроде даже больная. Бросить он ее не может, поскольку очень порядочный. А тут вот такое счастье – любовь и ребенок. Вырвался, чтобы побыть с малышом до приезда жены. И вроде как жениться на матери ребенка не отказывается, мальчика на себя записал, деньги дает, только с женой хочет по-хорошему расстаться, без скандалов. И чуть ли не здесь решил ей все рассказать, под цветы полевые и шампанское. Кто, мол, его осудит?

– Банальная история, – сказал Владимир, но его, по счастью, никто не услышал.

– Так вот, приезжает жена, – продолжала Надя, – и что она узнает? У ее мужа есть внебрачный ребенок! Вот прямо перед носом! Сначала она, конечно, не понимала, что происходит, почему люди косятся. Притом что муж вокруг нее круги нарезает, шампанским поит и весь такой заботливый и нежный. А потом я ей все рассказала. Да, я. Потому что женщина переживала. Кто-то ей должен был раскрыть глаза и всю правду выложить. Она отдыхать приехала. А тут такое!

– Смешно, – сказал Владимир, но его опять никто не услышал.

– И что было дальше? Вы можете себе представить? Жена в истерике, муж вообще ничего не понимает. Та женщина в шоке, поскольку к ней заявилась жена соседа и устроила скандал, ребенок плачет. А этому, – Надя ткнула пальцем в Давида, – все нипочем. Сидел и наблюдал. Еще ухмылялся.

– Я только сказал, что они, эта женщина с ребенком и мужчина, могли бы стать прекрасной парой, – улыбнулся Давид, – остальное вы сами придумали.

– Я? Я придумала? – Надя чуть не огрела его утюгом. – То есть это я во всем виновата?

– Получается, что да, – пожал плечами Давид.

– Неправда! Я от Макса все узнала! – Надя вытерла пот со лба.

– Ну, про любовь, страдания и мучения – это точно Макс придумал, – заметил Давид. – Он в этом все понимает.

– А что было дальше? – спросила Соня.

– Что было? То и было! Скандалы такие, что на пляже слышно. Вроде разобрались: женщина с ребенком объяснила, что сосед никакого отношения к их семье не имеет. Ну, посидели несколько вечеров вместе, а до этого и знакомы не были! Да толку-то. Жена все равно не поверила. Тем более что законного мужа у женщины не было, а малыш тянулся к мужчине – привык уже, что тот с ним играет. Не оттолкнешь же ребенка, да и перед женщиной неудобно. Так что он и ребенка на руки взял, и женщину приобнял. Жена, естественно, собрала чемодан и уехала.

– А мужчина?

– Мужчина остался. Они потом вместе с той женщиной уехали. Он ей помогал – тяжело одной с ребенком путешествовать. Коляска, чемоданы. Да и малыш капризничал, на ручки просился.

– Все сложилось так, как должно было, – заметил Давид.

– Да как же так можно? Ему плюнь в глаза, а все божья роса! – возмутилась Надя. – Он семью своим языком разрушил и еще радуется!

– Ну, не я, а вы, уважаемая Надежда. И не разрушил, а создал, – сказал Давид.

Соня вдруг захохотала. Чуть ли не до истерики. Не могла остановиться. Все смотрели на нее, не понимая, почему она заходится лающим смехом.

– Все правильно! – хохотала Соня. – Вы делаете так, как должно быть! Вот и мне показали, что делать. Мне нужно было найти себе генерала или профессора! А не сидеть здесь. С ним! Он ведь думает о другой женщине. Вы не в курсе? У него была женщина, много лет. Он на ней не женился. Бросил. Уж не знаю, чем она ему не угодила. Вот раз вы так в людях разбираетесь, то объясните мне, зачем я ему понадобилась? Он ведь меня ни во что ни ставит! Считает, что я дура бесчувственная. И почему я с ним живу? Между прочим, у меня нет недостатка в мужском внимании! А он меня только в пол мордой тычет, как котенка, который нагадил там, где не положено. Я все время себя куклой безмозглой рядом с ним чувствую. Он ведь такой умный, такой начитанный, а я никто! Знаете, как это тяжело? Когда ты никто! Пустое место! Клумба для украшения. Жить так невозможно. Я не понимаю, чего ты хочешь от меня, – Соня теперь обращалась к Владимиру, – ты не хочешь семьи, детей, ты ничего не хочешь. Мы никуда вместе не ходим, у нас нет друзей. Мы даже спим отдельно! А твои фобии и аллергии мне уже поперек горла! То он говорит, что не любит гулять, а здесь, пожалуйста, по горам скачет. Аллергия у него! Это у меня аллергия на его кондиционеры! А что он устроил по дороге сюда? Вот и объясните мне, он придуривается и специально надо мной издевается? И почему я его до сих пор терплю?

Надя ахнула и прижала к груди утюг, как будто он мог защитить ее от этого мира.

– Почему ты молчишь? Почему ты все время молчишь? И кстати, твое бурчание под нос меня просто бесит! Ненавижу!

Соня вскочила (на ногах она держалась уже не очень твердо) и пошла к дому. Надя нехотя двинулась следом, хотя ей было интересно, что ответит Владимир. Но тот молчал. Давид с интересом смотрел на Соню, которая зацепила ногой валявшийся шланг и едва не упала.

– Вот об этом я и говорю, – сказал Давид, когда они с Владимиром остались одни. – Нужно только намекнуть, дать толчок, и останется только два варианта – или все рухнет, или люди будут счастливы.

– Первое бывает чаще, – ответил Владимир.

Давид пожал плечами. Мол, от него это уже не зависит.

Владимир отправился на пляж. Вытащил шезлонг и лег прямо у кромки моря. Лодки Дмитрия в зоне видимости не наблюдалось. Мальчишки вытащили байдарку и с криками бесились в воде, радуясь, что урвали несколько минут развлечений. Они по очереди садились в байдарку и гребли руками, да так ловко, что весла, которые хранились у Константина в каморке и выдавались только жильцам, были ни к чему.

Владимир закрыл глаза и представил Александру. Он уже тысячу раз пожалел, что никогда не предлагал ей обычный пляжный отдых, хотя Александра любила море. Владимир же утверждал, что предпочитает озера, а море, тем более теплое в самые жаркие месяцы, вызывает у него отвращение. Александра ездила с ним на озера, но было видно, что она не просто не получает удовольствия, а по-настоящему страдает. Вспомнить хотя бы последнюю поездку – в первый же день она простудилась и остаток недели провела, закутавшись в одеяло – с насморком и кашлем. И без конца извинялась, что испортила Владимиру отпуск.

Сейчас он хотел, чтобы Александра была рядом – лежала на шезлонге и смотрела вдаль. Он так и не смог ей позвонить, хотя очень хотел. Позвонить, чтобы сказать, что он о ней думает, вспоминает. И все вокруг напоминает ему о ней.

Вот даже утром он услышал, как на дороге перед гостиничным комплексом остановилась машина, старая развалюха. Рыбак развозил рыбу – контейнеры стояли в багажнике. Рыбак стоял и выкрикивал названия рыб – монотонно, не рассчитывая на новых покупателей. Несколько минут – и он поехал дальше, колеся по окрестностям, срывая голос в слабой надежде, что утренний улов не пойдет на корм кошкам и чайкам. Соня даже головы не повернула на этот крик. Александра же, тогда, на озерах, с температурой и насморком, ходила на пристань и специально договорилась с рыбаком, который продавал ей рыбу. Она вставала к крохотной плитке и жарила рыбу. А Владимир отказывался есть – форель ему казалась излишне костлявой. Сейчас он был готов сам пойти к рыбаку, купить рыбин, сидеть и смотреть, как его любимая женщина потрошит, чистит и жарит.

Тогда они поругались. Так, как никогда не ругались раньше. После этого Владимир закрылся, да и Александра начала отдаляться. Владимир думал, что причина – в ее болезни, в месте, куда он ее повез, но все дело было в нем, и только в нем.

Александра всегда была очень спокойной. Иногда казалось, что нет такого события, которое способно выбить ее из колеи. Владимир называл ее «самураем» – она могла выстоять в любых ситуациях, не теряла разума, не впадала в истерику. Стойко воспринимала любые проблемы. Даже в момент, когда Владимир сказал ей, что они должны расстаться, что у них нет будущего, что он не готов к семейной жизни и не очень понимает, что такое «люблю, не люблю», она только кивнула. За все годы, что они жили вместе, он ни разу не видел, чтобы она плакала. Даже слез в ее глазах не видел. Только в момент, когда она кивнула, спокойно собрала вещи, спокойно обулась и оделась, вышла, придержав дверь, чтобы ее не захлопнул сквозняк, Владимир не сдержался. Он бросился следом, спустился на следующем лифте и увидел, что Александра сидит в машине и плачет. Горько и безутешно. Он к ней не подошел, не смог. Но понял, очень отчетливо представил себе, как она выплакивает все, что может, в машине, а потом поднимается в квартиру, к нему – с улыбкой, спокойная, такая, какой он привык ее видеть. Она всегда смеялась его шуткам, улыбалась тогда, когда он ждал от нее улыбки, была серьезной, когда это ему требовалось. И только один раз, один-единственный раз она позволила себе пошутить.

Опять же там, на озерах. Они сняли маленький домик, одиноко стоявший на отшибе. Владимир давно мечтал о таком отпуске – жить на хуторе, ходить в лес, собирать ягоды и грибы. Рыбачить, жарить рыбу. Правда, на рыбалку так ни разу и не выбрался. Впрочем, как и в лес. Он просто гулял по округе, стараясь не уходить далеко от дома, спал, читал, подолгу сидел на улице, укутавшись в плед, предоставляя Александре возможность ездить на велосипеде с корзиной для продуктов в ближайший магазинчик и вести нехитрое хозяйство. Она тогда заболела, но все равно ездила в магазин, шмыгая носом и кашляя. Владимир один раз вызвался ей помочь, но привез совсем не то, что она просила. Забыл молоко и яйца, зато привез редьку и зеленый лук, при том, что не ел ни то, ни другое.

Александра, сморкаясь каждую секунду, пошла на пристань и вернулась с рыбой. Живой. Рыба дергалась на разделочной доске и била хвостом. Александра спокойно распорола рыбине брюхо и принялась чистить. Владимира тогда поразили ее спокойствие и отсутствие эмоций. Он любил рыбу только в готовом виде, стейками. Даже запеченную целиком, с головой, он есть не мог. Не говоря уже о том, что вид рыбьей требухи вызвал у него приступ тошноты. Чтобы не видеть, как Александра аккуратно вырезает жабры, он вышел во двор. Но она его позвала.

– Нужно голову отрезать. У меня сил не хватает, – сказала Александра и протянула ему нож.

Она была спокойна. К тому же выглядела совсем больной, едва на ногах стояла. И Владимир, переборов отвращение, взял нож и пошел отрезать голову рыбине.

Когда он начал резать, рыба ударила хвостом, и Владимиру стало нехорошо. Александра засмеялась. Так, как смеются дети, когда их шалость удалась. Владимир порезался, выронил нож и отбросил рыбину на пол, как будто она могла его укусить.

– Ты это специально сделала? – заорал он.

– Ну да, – ответила Александра, продолжая хохотать. – У тебя было такое лицо!

Вот тогда они и поругались. Александра не чувствовала себя виноватой – она не извинялась, не просила прощения. Она просто пошутила. Владимир кричал, что таких шуток не понимает, что она над ним издевается. Александра тогда легла и сказала, чтобы он сам готовил себе ужин. Владимир сел на велосипед и уехал в деревню, где поел в какой-то забегаловке. И специально не купил ничего с собой, прекрасно зная, что Александра не ела и лежит больная и голодная.

Остаток отдыха они провели молча. В буквальном смысле слова. Владимир уезжал в деревню, не желая больше есть дома, уговаривая себя, что так создает меньше проблем Александре. Что и где ела она, он не знал и знать не хотел. После этого они и расстались. Владимир считал, что так будет лучше для всех.

И вот сейчас ему стало стыдно за себя, за свое поведение. Он был готов купить рыбу, почистить ее, отрезать голову – но не было рядом женщины, которая могла бы ее пожарить. И ведь и вправду тогда было смешно. И он вел себя как последняя сволочь – Александра болела, а он и пальцем не пошевелил, чтобы о ней позаботиться. Неужели он мог так поступить? Разве это был он? И она его ни словом не попрекнула. Нет, она его никогда не простит. И будет права.

Владимир смотрел на резвившихся в воде мальчишек и чувствовал, что не имеет права на этот отдых, на это море, на этот лежак. Ведь и сейчас он с Соней поступает неправильно. Так же, как с Александрой.

Он встал, убрал за собой шезлонг и пошел домой, подбирая слова, которые скажет Соне в извинение. Она лежала на диване в гостиной и переключала телевизионные каналы. Владимир открыл холодильник и выпил воды. В комнате было жарковато, но кондиционер работал. Значит, Соня выставила температуру под себя.

– Ты знаешь, тут мужчина странный ходит, пожилой, совсем старик, с палочкой. Я за ним пошел. Оказывается, на горе есть церквушка, – Владимир не знал, как начать разговор, и решил объяснить, где пропадал все утро.

Соня по-прежнему переключала каналы.

– Не сердись на Давида. Мне кажется, он не со зла все это говорил, – сделал еще одну попытку Владимир, но Соня не реагировала.

– А ты знаешь, что у Константина есть сын? – выложил Владимир последний козырь. – Мальчик, который играл на детской площадке.

– Как сын? – Соня вскочила с дивана, как будто речь шла о ее сыне, которого подменили в роддоме и теперь нашли. – Кто тебе сказал?

– Давид, – признался Владимир.

– Опять наврал. – Соня снова легла на диван и сосредоточилась на пульте.

– Ну почему? А вдруг правда? Мальчика привозят сюда, чтобы провел лето на море. Получается, что Ирэна – бабушка.

– А она об этом знает? – Соня не могла скрыть интерес.

– Наверное, знает, если мальчик здесь проводит каждое лето.

В этот момент в дверь постучали – зашла для уборки Надя.

– А правда, что мальчик, который на детской площадке играл, здесь каждое лето проводит? – спросила Соня.

– Правда, а что? Он вам помешал? Он не специально. Очень хороший ребенок. Ласковый. Только шебутной. Его все очень любят. И Константин, и Ирэна, и Дмитрий.

– Значит, это правда? – спросила Соня.

– Что, правда?

– Что Константин – его отец?

– Отец? Как? Нет, мальчик – племянник, – опешила домработница.

– Значит, так специально всем говорят, что племянник, – заявила Соня, – хотят скрыть правду.

– А кто об этом знает? – спросила Надя.

– Да все знают! – воскликнула Соня.

– Я спрошу у Макса. Хотя он все равно мне ничего не скажет… Бедный мальчик, такой удар для ребенка. А зачем им скрывать? Наверняка это Ирэна придумала. А кто мать мальчика тогда? Неужели та женщина, в которую Константин был влюблен? Лет пять назад это было…

– Тогда точно сын! – неожиданно для себя воскликнул Владимир. – Подходит!

– Да, подходит, – согласилась домработница. – Та женщина была старше. Даже непонятно, что он в ней нашел, – Константин же только ноги да грудь видит. А там такая любовь была! Он ведь и жениться хотел, против матери готов был пойти. Но Ирэна не позволила. Бедная, она так натерпелась в то лето! Ремонт во всех домах сделала, все успокоиться не могла. Да, так и есть. Как я раньше не догадалась? И где были мои глаза? Мальчик – копия Константина. Такой же активный, на месте усидеть не может. Теперь я понимаю в кого. Константин ведь тоже с шилом в одном месте… – Домработница взяла ведро с тряпками и вышла из дома в полном смятении, так и не сделав уборку.

– Какой кошмар! – воскликнула Соня. – А такая с виду милая семья! Кто бы мог подумать!

– Почему ты так разволновалась? – удивился Владимир. – Это их жизнь, их решение, к тебе это не имеет никакого отношения.

– Какой ты черствый!

Соня подскочила с дивана, и если бы у нее под руками была тарелка, она бы ее разбила об голову Владимира. В этом он не сомневался. Глядя не без интереса на Соню, он подумал, что в ней есть и ненависть, и презрение, и обида – глубокая, ранящая, не дающая дышать.

– Ко мне это имеет отношение! – закричала она. – Я не знаю, как ты себя поведешь завтра! Да что завтра, через минуту! Может, я тоже хочу замуж, и детей хочу, и семью хочу. Мне даже твою Александру жалко! Столько лет ждала, надеялась, а ты ее бросил! Нет, конечно, теперь я все понимаю! Ты эгоист, думаешь только о себе, сосредоточен на своих фобиях, мыслях, переживаниях. Поэтому с тобой и жить никто не может! И я не могу! Не хочу!

– Ты же говорила, что должна работать, а не быть домохозяйкой…

– Я говорила так, чтобы тебе понравиться!

– Какая теперь разница?

– Такая! Я верила, что ты не такой, каким хочешь казаться. Что в тебе есть и сострадание, и нежность. Мне казалось, что ты хотя бы не будешь меня унижать. Что мы будем жить пусть и без особой любви, но спокойно. Я думала, что ты меня уважаешь. Тебе известно такое слово? За то, что просто рядом. Я – живая! Ты слышишь?

– Тебя не только я слышу, но и соседи, – буркнул Владимир.

Настроение у него окончательно испортилось. Соня прижала его к стенке. Он был вынужден признать, что она права.

Соня расплакалась. Владимир поднялся в спальню, открыл ставни и вышел на крошечный балкончик, где даже стулу не нашлось места. Там, на стене, сидела ящерка, возможно, вчерашняя. Она не двигалась, считая себя частью стены. Он не знал, что делать дальше. Еще несколько часов назад он хотел добраться до дома и позвонить Александре. Сейчас необходимость отпала. Владимиру казалось, что это будет предательством. Не может он так поступить с Соней. Но как жить, оставаясь с ней, он тоже не знал, не представлял. Он не сможет забыть ее слова, сказанные в угаре ссоры. Обидные слова, как обычно, засядут в голове, и он будет обмусоливать их то так, то эдак.

Владимир очень любил быть дома – находиться в четырех стенах. Он вообще не понимал людей, которым непременно нужно всегда пребывать в движении – ехать, бежать, смотреть, звонить. Он мог целый день пролежать на диване, листая книгу. Или перебирать семейный архив – поздравительные открытки неведомых ему тетушек, фотографии незнакомых ему детей, коротенькие записки бабушки со списком дел на день. Владимир все собирался придать архиву хоть какой-то вид, систематизировать, разобрать фотографии, выбросить ненужные, но просто перекладывал бумаги из одной кучи в другую. Ему было хорошо – одному, в тишине, без звонков, без друзей, без чужих проблем. Но сейчас он задыхался в совсем не душной, прохладной спальне. Хотя все было именно так, как он любил – тихо, очень тихо. Он всегда просил Соню сделать потише звук телевизора – она обижалась. Сам он мог смотреть телевизор и вовсе без звука, на единице. Соня же не понимала, зачем делать тихо, когда можно сделать громко.

Владимир спустился вниз. Соня дремала на диване. Или сделала вид, что дремлет. Он вышел, осторожно прикрыв дверь, тоже сделал вид, что не хочет ее будить.

В гостинице появились новые гости, которыми занималась Надя, – душ на пляже, видимо, опять сломался. Надя озабоченно кивала. Гладильная доска переместилась на новое место – на террасу с видом на море. На крошечном огородике над грядками с помидорами колдовал Дмитрий. Он не без удивления рассматривал шланг, тот даже не брызгал, а плевался водой. Повар Макс сидел за столом и перебирал траву, которую складывал в два пластмассовых тазика. Он что-то напевал и даже не поднимал головы. Все были заняты своими делами.

Владимир спустился к пляжу – там, спрятавшись за скалой, лежала Ирэна. Рядом с ней сидела хозяйка гостиницы. Ирэна прикрыла лицо шляпой, а хозяйка, замотанная в причудливое парео, что-то возбужденно рассказывала.

Владимир пошел дальше по пляжу, рассчитывая пройти столько, сколько возможно. Но уже совсем скоро песок сменился камнями – скользкими, поросшими водорослями. Он разглядел крошечную тропинку, ведущую наверх, к дороге, и поднялся. Прошел еще немного, удивился, что тропинка ведет вниз, опять к морю, и вышел к кафе, точнее, забегаловке на несколько столиков, стоявших у самой кромки, на камнях. Увидеть кафе с дороги было невозможно, а тропинка, уходя за дверь, петляла уже в кустах за домом.

Он сел за один из столиков, грязных, покрытых одноразовыми бумажными салфетками, не единожды использованными, и поразился тому, что вода буквально подкатывает к ногам, застывая в полуметре, чтобы не смыть столы и стулья. Вид из-за столика открывался потрясающий – на гору, на крошечную рощицу. Было шумно – волны плескались справа и слева, оберегая сам дом и кафешку. И под этот шум Владимир готов был сидеть, пока не выгонят.

Кроме него, посетителей не было, что ему показалось тоже странным – такой вид, такое уникальное расположение и, судя по обстановке, настоящая домашняя еда. Меню также не подвело – написанное аккуратным детским почерком с рисунками, которые тоже выполнил ребенок. Собственно еда была простая: мясо (напротив детская рука нарисовала корову с тремя ногами), рыба (рыба была похожа на рыбу, правда, она улыбалась), домашнее вино (неизвестный художник изобразил бутылку, какую изображают на уроках живописи – с попыткой положить тени), пирог (тут оформитель не сдержался и нарисовал торт со свечками).

Владимир осмотрелся. Когда-то кафе процветало; во всяком случае, интерьер создавался не на скорую руку, а вдумчиво, профессиональным дизайнером. К потолку с разномастными балками – деревянными, необработанными, состаренными не искусственно, а временем – были подвешены затейливые украшения в виде рыб, бусин, керамических плиток. Ставни на окнах, добротные, расписанные цветами, давно требовали лака и краски. Но цветы были выписаны мастерски. И краски подобраны со вкусом. Да и сами ставни с вырезанными сердечками, птичками производили впечатление произведения искусства.

Рядом с кафе, чуть правее, разместилась собственная стоянка для машин, где торчал один-единственный велосипед. И не было бы в этом ничего удивительного, если бы не то, что парковка разместилась на пирсе, уходящем в море. И велосипед гордо стоял посередине, но с наклоном, как и положено, следуя парковочной разметке. К немалому изумлению, Владимир увидел и кнехты, и понтон, свидетельствовавшие, что кафе могло принять и гостей с яхт и лодок. Владимир поразился роскоши и шику, от которых сейчас остались лишь воспоминания.

Он задумался, как на пирсе парковались машины – три или четыре. Как они выезжали, каждую секунду рискуя свалиться в воду или, не соблюдя дистанцию, сбросить с пирса другую машину. Сам он не любил водить в незнакомых местах, не получал никакого удовольствия, и от необходимости общаться с другими участниками дорожного движения испытывал только дикую усталость. Но здесь он хотел бы оказаться на машине, хотя бы ради того, чтобы припарковаться посреди воды.

В кафе было по-прежнему тихо, не считая безумолчного гудения моря и успокаивающего плеска волн. Владимир встал и пошел на пирс, где немедленно оглох от обрушившегося на него крика. Там оказалось прибежище чаек. Они кружили над камнями, стараясь перекричать шум моря. Внизу, около подножия волнореза, на самых камнях, люди устроили мусорку – сваливали остатки рыбы, хлеба. Чайки хватали еду, обмениваясь истошными «ай, ай, ай, ай!», будто жалуясь на судьбу, и уходили на новый круг.

Владимир вернулся в кафе и снова сел за столик. Но теперь он был уже не один. За дальним столом устроился старик с палочкой, тот самый, за которым Владимир следил. И тут же из кухни вышла молодая женщина, беременная, на приличном сроке. Она несла лепешки, рыбу, вино… Молча поставила все перед стариком и ушла на кухню.

Владимир хотел ее позвать, раздражаясь по столичной привычке – где это видано, чтобы официантки, пусть и беременные, игнорировали клиентов, которых и так немного? Из двери, которая вела и на кухню, и, судя по всему, в жилые помещения, вышел еще один мужчина, с аккордеоном и трубкой в зубах. Он сел за столик у стены и поставил аккордеон рядом с собой.

Наконец, снова появилась беременная официантка и нехотя направилась к Владимиру. Следом за ней по пятам шла женщина лет пятидесяти. Владимир не был врачом, но ему показалось, что женщина больна. С ней явно что-то было не так – она улыбалась, как улыбаются дети, и цеплялась рукой за блузку беременной девушки, словно могла потеряться. Оказавшись рядом с Владимиром, женщина засмеялась и прикрыла ладонью рот, застеснявшись собственного смеха. Потом протянула руку и дотронулась до него, погладила его часы и втянула носом воздух, чтобы почувствовать посетителя.

Владимир сидел, боясь даже пошевелиться. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким незащищенным, будто голым. Ему было страшно оттолкнуть руку женщины, страшно произнести хоть слово. Поэтому он умоляюще смотрел на беременную, производившую впечатление нормальной. Но она терпеливо ждала, когда женщина потрогает Владимира за волосы, погладит его по щеке и снова спрячется у нее за спиной. Женщина подергала за блузку официантку, и та, вздохнув, кивнула: мол, да, я тебя поняла.

– Это меню мама нарисовала, – сказала официантка, и женщина, счастливо смеясь, снова прикрыла рот ладонью.

– Очень красиво, – выдавил из себя Владимир.

Он очень хотел уйти, но не мог. Ноги стали ватные, голова гудела, как будто он выпил молодого дешевого вина, которое быстро ударяет в голову и подкашивает на месте.

– Что вы будете? – спросила официантка, невольно облокотившись рукой о спинку стула.

Ей было тяжело стоять. Она положила блокнот на стол и другой рукой массировала себе поясницу.

– А что быстрее? – спросил Владимир.

– Рыба. У нас ее много – рыбак сегодня привез, спасибо ему. А за мясом надо ехать. Завтра не сможем. Возьмите рыбу, а то она пропадет, чайкам придется выбросить.

– Хорошо, давайте рыбу.

– Салат порезать? – спросила девушка. – Только у нас обычный. Помидоры и огурцы. Огурцы немного горчат. Жарко было, насос сломался, и поливали мало. Но есть можно. Если с маслом и солью. Мы едим. Будете?

– Буду.

Владимир искренне обрадовался. Он очень хотел салат с горчащими нечищеными огурцами. Сколько он их не ел? Да тысячу лет, с самого детства. Александра всегда чистила огурцы, считая, что в кожуре содержатся пестициды. Да и он сам чистил огурцы, потому что… Он не знал почему. Потому что чистил яблоки, груши и даже ошпаривал помидоры, чтобы избавиться от кожуры. Везде, и дома, и в ресторанах, и в кафе, куда он заходил на бизнес-ланч, все чистили, снимали, убирали, придавая любому блюду вид, далекий от натурального. Даже петрушка не имела права выглядеть естественно, а служила украшением в виде пыли или добавкой, которую не под силу оказывалось распознать во многообразии вкусов.

Бабушка Владимира бросала петрушку в суп вместе со стеблями. Не специально, конечно, а сослепу. Маленький Володя называл стебли «палками» и капризничал, отказываясь есть. Он вылавливал палки, лук, морковь, у которой всегда оставались недочищенные бока. И те самые огурцы, горьковатые, с колючими пупырышками, бабушка тоже давала ему есть просто так.

– Ну, откуси жопку и ешь, – уговаривала она внука, но Володя морщился.

Даже бабушкина солонка вызывала у него отвращение. Бабушка макала в соль буквально все – зеленый лук, помидоры, редиску. И откусывала, смакуя лакомство. Володя терпеть не мог соль, слипшуюся, грязноватую и сероватую. Впрочем, не любил он и сахар, и горчицу, и хрен, изматывал бабушку за столом. А вот сейчас хотел и горьких огурцов, и горчицу, и соль, и остро пахнущее оливковое масло, которое напомнило бы ему то самое, нерафинированное масло из детства, со вкусом жареных семечек.

Женщина с признаками душевной болезни захлопала в ладоши и побежала на кухню.

– Мама, не надо, я сама пожарю! – взмолилась беременная и пошла следом. – Не включай плиту, пожалуйста. Ты можешь обжечься!

Сидевшие за столиками мужчины никак не отреагировали. Старик – хранитель местности – так и не притронулся к еде. Облокотившись подбородком на свою палку, он смотрел на воду, на чаек, которые продолжали пиршество. Мужчина с аккордеоном отложил трубку и курил сигареты, такие же ядреные, вонючие, как и трубка. Море плескалось под ногами. Владимир решил было, что нужно привести сюда Соню, показать ей столь удивительное место – она наверняка никогда такого не видела, но тут же себя одернул. Соня не оценит, не поймет, еще и обидится, что он затащил ее в грязную забегаловку. А вот Александре бы здесь понравилось. Она любила такие места – заброшенные, невидимые посторонними, населенные странными обитателями. Александра умела завести разговор, немедленно узнать все о местных жителях, о погоде, об истории места, о соседях, достопримечательностях.

С ней было удобно ездить. Александра служила ему и гидом, и проводником, и сказочницей – пересказывала ему услышанное от соседей, от сплетников, прочитанное в путеводителях, в Интернете. Да, его это раздражало. Ему не нравилась общительность Александры, которую он считал излишней, вызывающей, выходящей за рамки нормы. Но сейчас ему очень хотелось, чтобы она оказалась рядом, чтобы спросила у беременной официантки, кого та ждет – мальчика или девочку, что случилось с ее матерью и кто этот мужчина с аккордеоном. У нее была удивительная особенность слушать и спрашивать так, что в вопросах не чувствовалось неловкости или беспардонности. Александра ощущала границу дозволенного, давала возможность собеседнику выговориться. Владимир жалел, что Александра не увидит то, что видит он. Жалел, что не может ей позвонить. Потому что для нее это будет оскорблением, болью, а не радостью. Ведь он сейчас с другой женщиной, в месте, о котором мечтала Александра, а он все отказывался туда ехать.

Была еще одна причина. Так же решительно, одним махом, как отделяла рыбью голову от хребта или вырезала жабры, Александра рвала отношения – сразу, а не по частям. Она не умела «оставаться друзьями». Уходила из жизни человека, которому стала не нужна, и никогда не возвращалась. И ждала от него, чтобы тот поступал так же. Не напоминал о себе. В этом они с Владимиром были похожи. Но сейчас с ним происходило то, что происходит с женщиной, которая становится матерью, как бы смешно ни звучало подобное сравнение. В нем появились мягкость, доброта и способность прощать, снисходительность и в некотором роде вера – в ангела-хранителя, в судьбу, в провидение… Владимир вдруг успокоился, перестал нервничать и отпустил себя – он сидел в забегаловке, смотрел на море и покорно ждал. И вынужденное бездействие и ожидание не выводили его из себя.

Беременная официантка, тяжело ступая, принесла Владимиру корзинку хлеба, вино и салат. Хлеб был серый, порезанный крупными ломтями, с уже зачерствевшей коркой, которая свидетельствовала, что его испекли утром, здесь же, в соседней комнатушке. Хлеб был таким же домашним, как и салат.

Владимир налил себе вина, дешевого и пьяного, и с удовольствием принялся за салат, поданный в миске с отбитыми краями. Огурцы действительно горчили. И тут Владимир сделал то, чего не делал никогда. Он накрошил хлеб в салат, долив масла, сделал тюрю и щедро добавил соли. Хлеб размок, салат дал юшку, которую Владимир ел ложкой, запивая вином, едва не умирая от удовольствия. В салате было столько соли, столько горечи, столько масла и лука, сколько Владимир не съедал и за год жизни. В этой тарелке, которую давно пора было выбросить, чудом не разбившейся, оказалось столько жизни, столько вкуса, что в голове снова зашумело, ноги опять стали чугунными. Зачем он отказывал себе в таком удовольствии? Почему считал, что бессолевая диета – залог его здоровья? И почему все чистят огурцы?

Салатом и вином он насытился и откинулся на стуле. Сил на прочее уже не осталось. Но из кухни потянуло запахом прогорклого масла и жареной рыбы. Владимир подумал, что у него может случиться приступ аллергии, не говоря уже об ударе по печени – жареное ему давно запретили из-за повышенного холестерина. Да, собственный холестерин его занимал куда больше, чем желания Александры. Соню он тоже приучил всегда носить в сумочке таблетки – принять после еды. И вот сейчас он сидит в грязной забегаловке и ждет жареную рыбу. И у него нет ни женщины, которую он бы любил и с которой бы хотел жить, ни таблеток.

Владимир решил, что сегодня же позвонит Александре; пусть она бросит трубку, откажется с ним говорить, но он позвонит. Но сначала объяснится с Соней, отпустит и ее от себя, и себя от нее, скажет, что их скоропалительная совместная жизнь была порывом, помутнением, чем угодно, но не искренним желанием.

Когда он принял для себя столь важные решения, мужчина, сидевший за столиком, взял аккордеон, взвалил на себя, как будто инструмент был неподъемным грузом, и начал играть. Играл плохо, нажимая три, от силы четыре аккорда и выводя нехитрую мелодию на клавишах. При этом делал это без радости, без энтузиазма, в силу неведомого долга.

Беременная вынесла из кухни тарелку с рыбой и поставила перед Владимиром. За ней стояла женщина и улыбалась.

– Это мама пожарила, – сказала официантка, и женщина засмеялась.

– Спасибо, очень вкусно, – ответил Владимир, хотя еще даже не попробовал явно пережаренную рыбу.

Мужчина запел. Он играл и пел. Женщина вдруг заткнула уши руками, замотала головой и кинулась назад, на кухню. Беременная подсела к мужчине и начала ему что-то шептать. Но мужчина продолжал играть и петь. Пел он так же плохо, как и играл. Без желания, даже с отвращением.

Официантка вернулась к столику Владимира.

– Вам нравится музыка? – спросила она.

– Да, все замечательно, – ответил он.

Женщина тяжело вздохнула. Видимо, стоять ей было уже совсем невмоготу, она взяла стул и присела между столиками. Сбросила рабочие туфли на плоской подошве, и Владимир заметил, что ноги у нее в отеках, раздутые, с выпиравшими венами. Ей не то что стоять – ходить было тяжело. И работать ей было нельзя. Категорически. Только сейчас Владимир заметил пигментные пятна на ее щеке – солнце стремительно садилось, и этот междусвет никого не красил, высвечивая последними проблесками все недостатки. Женщина была молодая, но рано, слишком рано постаревшая, как бывает с деревенскими жителями, выросшими на открытом солнце и с раннего детства измученными физическим трудом.

– Вам плохо? – спросил Владимир.

– Да, сегодня что-то нехорошо. Ноги болят, спина ноет, – совсем по-простому призналась девушка. – И мама не в настроении. Опять спать не будет из-за музыки. Она не любит, когда папа играет. Ей плохо становится. Она по ночам стонет. А папа все равно играет. Говорит, что гостям так лучше. Он так свой хлеб отрабатывает. Когда мама заболела, я стала хозяйкой. Маме это кафе в наследство досталось, а она мне его передала. Ну, когда заболела. Папа очень обиделся, вот маму и доводит. Он ее давно хочет в больницу отдать, но я не разрешаю. Ей здесь хорошо, в больнице она умрет. Ей ласка нужна, как ребенку. Это только поначалу кажется, что тяжело с таким человеком, а оказалось, что у меня на руках дочка. Мы с ней местами вроде как поменялись. И совсем не тяжело. Когда у нее хорошие дни, она рисует. Вот меню нарисовала и написала.

А с папой тяжело. Он все время злится. Уже изнутри его злость съела. Поставил мне условие: будет играть для клиентов, чтобы не быть нахлебником. Он всегда маму попрекал тем, что она хозяйка кафе, а не он. Ему вроде как стыдно, что он от жены зависит. Теперь на меня перекинулся. Из-за мамы. Раньше мы хорошо жили, у нас много людей было. А потом все сразу покатилось. Одни проблемы, голову поднять некогда. Да я еще беременна. Ой, не знаю, как я еще два месяца прохожу. Ноги не держат. Устаю быстро. Врачи говорят, ребеночек слишком крупный для меня. И рожать боюсь. А пока я в больнице буду, как тут мама одна? Отец ведь за ней не присмотрит. На что жить все будем – тоже не знаю. Даже думать об этом не хочу. Хорошо, еще рыбак нам почти даром отдает то, что не смог продать. А так бы вообще с голоду померли. На мясо не всегда хватает. Мамин хлеб спасает. Клиентов совсем мало стало. Один раз приходят, но больше не возвращаются. Может, из-за еды – я совсем стала плохо готовить, из рук все валится. Да и не знаю я эту высокую кухню. Что сама ем, то и гостям предлагаю. Мама хорошо готовила, когда здорова была. Она тут главная повариха. А сейчас может газ включить, а спичку не зажжет. Или зажжет плиту и забудет зачем. А папа на аккордеоне играет, душу изматывает. Хотя он в молодости хорошо играл. Мама каждое утро встает и хлеб печет – руки помнят, привычка осталась. И когда она с тестом возится, то сразу нормальная становится, даже не скажешь, что больная. Как будто в тесто ее душевная болезнь уходит. И что я могу сделать? На все деньги нужны – ремонт сделать, дорогу расширить, а то совсем бурьяном заросла, вывеску повесить, щит у дороги поставить. А откуда такие деньги взять? Конечно, я понимаю, почему клиенты не возвращаются… Я бы тоже не вернулась в такое место.

– Я обязательно приду к вам еще, – пообещал Владимир.

– Спасибо, – серьезно ответила официантка. – Ну, вы ешьте, я пойду маме таблетки дам. Может, уснет.

Она ушла. Из кухни доносились тяжелые стоны и тихий успокаивающий голос. Все это заглушал звук аккордеона. Владимир не мог сказать мужчине, чтобы тот прекратил играть. Ему было неловко, особенно после откровений его дочери, которая наверняка рассказывала историю их семьи не раз и не два, объясняя посторонним людям, чем болеет мать. И делала это, не желая вызвать жалость, а просто так. Как знакомым, которые зашли в дом. Да, Владимир чувствовал себя именно неловко – то состояние, которое он никогда не мог для себя определить. Некомфортно, непривычно – это он понимал, но как можно чувствовать себя неловко? Даже слово такое – девичье, чересчур женское. Именно от Александры он часто слышал это «неловко» и, наконец, узнал, каково это.

Аппетит пропал, да и рыба остыла. Владимир ковырнул вилкой зажаристую кожицу и поморщился. Выдавил лимон и осторожно попробовал кусок. Рыба была переперчена, но недосолена. На столе стояла солонка, и Владимир без особой надежды потряс ею над рыбиной. Рыба стала соленой, горькой и кислой. Даже чтобы не расстраивать девушку, он не смог проглотить ни куска. Хотя как говорила в таких случаях бабушка, если тебе не нравится еда, значит, ты или недостаточно голоден, или уже сыт. И была права.

Владимир терпеливо ждал, когда из кухни появится официантка. Она, наконец, пришла, осторожно ступая, уже обеими руками держась за спину.

– Мне, к сожалению, пора, – сказал Владимир. – Можно счет?

Она с тоской посмотрела назад – ей предстоял обратный путь до кухни и кассового аппарата.

– Мне не нужен чек. Просто скажите, сколько я должен, – предложил Владимир.

Официантка назвала сумму, такую ничтожную, такую смешную, что ему стало опять неловко. Но она спокойно объяснила:

– Когда мама была здорова, она брала только плату за основное блюдо – рыбу или мясо. А салаты, хлеб – за счет заведения. Она считала, что неправильно брать с людей деньги за нарезанные помидоры или огурцы. Или хлеб. Нельзя же брать с людей деньги за хлеб. Вот я поддерживаю эту традицию.

– Но ведь вы нуждаетесь! – возмутился Владимир. – Сейчас все берут деньги за салат. Это отдельное блюдо. А салат у вас отличный. И за воду берут, и за хлеб тем более!

– Но рыба вам не понравилась, – улыбнулась она, – в дорогом ресторане вы бы вернули это блюдо, а повара бы уволили в тот же день.

– Просто у меня на рыбу аллергия. И я наелся салатом. Вот, возьмите, – он положил на стол купюру.

– Это много.

– Считайте, что это – чаевые. Вы меня прекрасно обслужили.

– Спасибо. Я возьму. Знаю, что не должна, мама бы не одобрила, но я возьму. – Женщина как будто уговаривала сама себя.

– Еще раз спасибо. Пусть у вас все будет хорошо, – искренне пожелал Владимир.

Он уходил так же, как пришел, – пробираясь по тропинке, потом по берегу моря, и, наконец, добрался до поляны своего комплекса, где все было накрыто к ужину и обнаружилось неожиданно много народу.

– Мама встала к плите! – его едва не сшиб с ног пробегавший Константин. – Она приготовила свое фирменное рагу!

– И я должен сказать, что обожаю рагу, – тут же понял намек Владимир.

Константин поднял вверх большой палец. Владимиру совсем не хотелось есть, а вот выпить он бы не отказался – во рту остался горький привкус рыбы. К своему облегчению, он увидел, что Соня сидит за столом в компании Давида и разодетой женщины, считавшейся хозяйкой. На Соне были новые бусы, по всей видимости, только что приобретенные из неиссякаемых запасов хозяйки. Она опять поразила Владимира внешним видом – не изменила своему стилю «всего слишком». Укладка сверкала лаком и стояла колом, если так можно сказать о волосах. Макияж немного поплыл. Запах парфюма легко забивал запах специй. Давид сидел немного с краю, через стул от женщин, как бы деликатно отстраняясь от дамских разговоров. За угловым столом с новыми гостями сидел странный мужчина, на этот раз с головоломкой в руках. На нем были другие шорты и другая футболка, которые по качеству не уступали тем, что он носил накануне, – такие же вылинявшие и застиранные до дыр. Нынче он и вовсе ходил в одном шлепанце, что его совершенно не смущало, и предлагал новым гостям разгадать головоломку – соединенные между собой железные скобы. Гости пытались крутить скобы то так, то эдак, но ничего не выходило. Мужчина был счастлив. Секрет фокуса оказался прост – нужно просто дернуть посильнее. Гости удивились, что головоломка требовала применения не логики, а силы, но за старания им предложили приз: маленькую бутылку оливкового масла, шоколадку, колокольчик, мешочек с благовониями. Гости радовались неожиданному развлечению и пустяковому, но приятному подарку и в хорошем настроении ждали фирменного рагу.

За одним из столов Владимир увидел старика с палкой, который вместе с ним сидел в кафе у моря. Это казалось совершенно неправдоподобным – старик не мог добраться из одного места в другое так быстро. Хотя за разговором с беременной девушкой Владимир упустил его из вида и не заметил, в какой момент он ушел. Но даже если бы старик ушел раньше, Владимир наверняка догнал бы его по дороге.

Он налил себе вина, которое стояло на столе, перелитое из бутылки в графин; вино оказалось, конечно, лучше, чем то, что подали в кафе, но сейчас ему не было никакого дела до качества напитка. Владимир пытался понять, как мог старик, не выпускавший палку из рук, оказаться здесь. Хранитель сидел в той же позе, что и в кафе, опершись подбородком о палку, смотрел вперед и никого не видел. Перед ним уже стояла тарелка с рагу – первая порция. Почему его кормили первым, игнорируя гостей? Кем был этот старик?

Пока Владимир думал, что, вернувшись в Москву, сразу же купит легкое успокоительное, Соня переключилась с разговора о бусах на другую тему. Повод нашелся тут же, под рукой, точнее, перед глазами. Константин играл с маленьким мальчиком, который днем катался с горки на детской площадке.

– Какой милый мальчик, – сказала Соня хозяйке.

– Да, – ответила та, но тут же встала и пошла раскладывать на столе товары для продажи.

Константин отвлекся от мальчика и побежал на кухню – его звала Ирэна. На столах появились порции с рагу. Владимир не стал говорить Соне, что уже ел салат в кафе, чтобы не вызвать лишних вопросов, поэтому покорно принял тарелку. Рагу было вкусным. Да что говорить, просто отличным. Так готовила бабушка Владимира – единственная женщина, которую он любил, и единственная женщина, которая любила его. Рагу было таким же простым, как салат, как хлеб, как дешевое вино. Горячим, с грубо порезанной картошкой, на которую не осталось сил, местами пережаренное, местами сыроватое, так что можно было отличить, какая часть блюда перележала на середине сковороды, на самом жару, а какая – по бокам. Владимир, распробовав, ел с удовольствием, а вот Соня ковырнула вилкой и отодвинула тарелку.

Из кухни вышла Ирэна. Следом за ней семенил Константин. Управляющая подходила к гостям и спрашивала, как им понравилось блюдо. Рядом стоял ее сын и подливал гостям в бокалы вино. Гости улыбались и благодарили. Ирэна дошла до их стола и сразу увидела, что тарелка Сони почти не тронута.

– Вам не понравилось? – Ирэна улыбнулась вежливо, но угрожающе.

Константин быстро налил в бокалы вино, выудив откуда-то из-за спины новую бутылку.

– Я на диете, а здесь картошка, – ответила Соня.

– А мне очень понравилось, – признался Владимир, но не для того, чтобы сгладить бестактность Сони.

Он показал тарелку, на которой ничего не осталось, – так он делал в детстве, для бабушки, показывая, что все съел, до последней крошки.

– Как вы провели день? Все в порядке? – Ирэна оставалась любезной хозяйкой.

– Я гулял, дошел до кафе на берегу, – признался Владимир.

– Как там София? – Ирэна сняла фартук и присела.

– София?

– Хозяйка кафе. Мы были подругами. Вместе выросли. Она меня не помнит сейчас, – сказала Ирэна.

– Она разрисовала меню. Ее дочь беременна.

Соня слушала Владимира, раскрыв рот.

– Бедная София. За что ей такая судьба? А муж ее так же мучает гостей аккордеоном?

– Да, отрабатывает свой хлеб. Так дочь сказала.

– Про хлеб – это в точку. В болезни Софии ее муж виноват. И все из-за этого кафе… – вздохнула Ирэна и задумалась.

– Там красивые ставни, – сказал Владимир, поскольку хотел узнать больше.

– Это я их расписывала. И интерьер создавала. София считала, что я должна писать картины или реставрировать мебель. Ругала меня, что я не стала развиваться, учиться… – улыбнулась Ирэна, – она всегда считала меня талантливой. Надо будет зайти к ним, лаком все покрыть. Давно собираюсь, но сил не хватает. Не могу Софию видеть в таком состоянии.

– Я вас понимаю. К ним мало кто ходит. Клиентов совсем нет.

– Они вас накормили?

– Да, я съел отличный салат. И хлеб.

– Хлеб София сама печет. Она меня не узнает, Дмитрия не узнает, а руки помнят, как хлеб печь. Каждое утро встает и печет. Только хлеб ее и держит. Не дает сойти с ума окончательно. Хорошо, что вы к ним сходили. Вы вернитесь туда. Им будет приятно.

– Да, я обещал.

Соня повела себя предсказуемо. Не понимая, откуда у него появилась общая тема с Ирэной, кто такая София и о каком кафе идет речь, она вспылила.

– Ирэна, а я хотела спросить, – начала Соня, улыбаясь, как будто снималась для рекламы зубной пасты. – Правда ли, что у вашего брата есть дочь? И он хочет, чтобы наследство досталось ей? А вы делаете все, чтобы наследство досталось Константину?

– У него есть дочь? Откуда? – Ирэна чуть не упала со стула. – Почему я узнаю обо всем последней?

– Мы, женщины, всегда узнаем обо всем последними. – Соня гневно посмотрела на Владимира, как будто у него тоже только что обнаружился внебрачный ребенок. – Да, у вашего брата есть дочь, и она претендует на наследство. И шансов, между прочим, у нее больше, чем у вашего сына! Так и знайте! – Соня обвела всех торжествующим взглядом.

– У тебя есть дочь? – Ирэна вскочила, подошла к странному мужчине, который в это время за соседним столом складывал из бумаги самолетик.

– У меня? Где? Я хочу ее увидеть!

Мужчина обрадовался и начал оглядываться по сторонам. Ирэна застыла в недоумении.

В этот момент на поляне появилась Елена с блокнотом в руках.

– Нет, я что, прошу невозможного? – обратилась она к Ирэне и ко всем остальным. – Я попросила Макса составить технологические карты блюд. И что? Он сделал вид, что вообще не понимает, о чем идет речь!

– Да! Не понимаю и отказываюсь понимать! – Макс вышел из кухни. – Я шеф-повар. Я готовлю так, как чувствую. У меня уникальные блюда! А технологические карты пусть составляет какой-нибудь дилетант! И я не собираюсь дарить свои рецепты каждому, кто вообразил, что может держать в руках нож! – Макс явно намекал на Елену.

– Ну вот, пожалуйста, – развела руками Елена. – С ним невозможно работать.

– Скажите, – Соня была недовольна, что центр внимания сместился, – Елена, вы претендуете на наследство? А Ирэна хочет, чтобы все это досталось вашему брату. Вы должны это знать! – Соня решительно собралась покончить со всеми тайнами.

– Да, я знаю, – удивилась Елена. – Так что делать с технологическими картами?

– Вы знаете? – ахнула Соня. – И так спокойно об этом говорите?! Решается ваше будущее, ваша судьба, вы это понимаете?

– Ну, вообще-то, мы давно так решили. – Елена не могла взять в толк, с чего вдруг гостья полыхает от гнева. – Мам, что-то случилось? Что тут у вас происходит?

– Мама? – Соня перестала владеть лицом.

– Да, мама, – ответила Елена. – А что вас удивляет? Мам, кстати, а где отец?

– Когда он нужен, его никогда нет! У него, видите ли, нервы. Это у меня нервы! Я сейчас сойду с ума!

– Подождите, я ничего не понимаю. – Соня предприняла еще одну отчаянную попытку разобраться в происходящем. – Если Елена – ваша дочь, то она – сестра Константина? А этот мужчина – ваш брат, а не муж.

– Да, а что? – удивилась Ирэна.

– Мама, что происходит? – Елена все еще не понимала, почему ее технологические карты никого не волнуют, в отличие от родственных связей.

– Но тогда получается, что у вас есть родной племянник! – сказала Соня.

– У меня есть племянник? – Теперь уже Елена недоуменно оглядывала гостей.

– Какой племянник? – Ирэна присела на первый попавшийся стул. – Значит, я бабушка? Елена, немедленно скажи мне! Ты не могла не знать! Почему ты молчала, что у твоего брата есть ребенок? Знала и молчала?

– Ирэна, а где моя дочь? – спросил странный мужчина, оказавшийся братом Ирэны. – Ты сказала, что у меня есть дочь. Это правда?

– Подожди, – отмахнулась от него Ирэна. – Елена, ты знала о ребенке?

– Нет, – сказала та. – Но от кого? Неужели от… – Елена замолчала.

– Ты могла мне сказать! Значит, ты знаешь, кто мать! – Ирэна схватила дочь за руку. – Ты обязана была мне сказать. Почему я узнаю о том, что стала бабушкой, от посторонних людей? У вас есть хоть какое-то понятие о чести семьи? Обо мне вы подумали?

– Но я не знала! – оправдывалась Елена. – А где ребенок? Мальчик или девочка? А где, кстати, Константин?

– Ирэна, а где моя дочь? – снова подал голос странный мужчина.

– Да нет у тебя дочери! – гаркнула на него Ирэна.

– Я думала, что Елена – ваша дочь, – подала голос Соня.

Мужчина кивнул, успокоившись, и принялся складывать из бумаги кораблик.

– Где твой брат? Он только что был здесь. Под ногами крутился, – Ирэна стала собирать грязные тарелки, чтобы чем-то занять руки, – а сейчас его нет! Весь в отца! Я эту лодку продам! Или сожгу!

– Неужели я тетя? За это надо выпить! Мама, ты не против?

Елена уже стояла с бутылкой вина. Оказавшийся тут как тут Давид перехватил бутылку и разлил всем по бокалам. Ирэна выпила вино одним махом, как воду, и Давид тут же налил еще. Ирэна выпила еще один бокал, но уже спокойнее.

– А все-таки мальчик или девочка? Если ребенок от… ну, той, о ком я думаю, – щебетала Елена, которая тоже осушила свой бокал, – то ему должно быть года четыре.

– Какая разница, мальчик или девочка? Лишь бы здоровый был, – сказала Ирэна. – Ты понимаешь, что я теперь бабушка? Ты думаешь, я готова стать бабушкой? Нет, конечно, готова. Я давно хотела, чтобы ты вышла замуж и у тебя были дети, но вот чтобы так… Передай своему брату, чтобы он не показывался мне на глаза. Я его убью. Нет, сначала я убью твоего отца. Он-то наверняка все знал! И Макс! Макс! Ты знал?

– Ирэна, дорогая! – Макс припал губами к руке Ирэны. – Тебе не кажется, что давно пора покрыть лаком барную стойку? Совсем облупилась.

– Да, конечно, точно, но мне нужны новые кисти.

Ирэна быстро переключилась с мыслей об убийстве на любимое хобби. Макс вздохнул с облегчением.

– Я завтра привезу тебе кисти, – поддержала повара Елена, – ты только не нервничай. Это ведь хорошая новость, правда?

– Если бы ты сказала, что выходишь замуж, это была бы хорошая новость. Если бы твой брат привел девушку, у которой были бы не только ноги, но и мозги, – это была бы хорошая новость! – Ирэна опять запаниковала, и Давид быстро наполнил бокалы. – А сейчас что мне делать? Я узнаю, что у меня есть внук, которого я ни разу не видела! Что скажут родственники? И я даже не знаю, кто мать этого несчастного ребенка! Хотя нет, я догадываюсь! Это та женщина! Ну конечно! Что обо мне подумают? Что я вас неправильно воспитала? Ты до сих пор не замужем. Когда мы с вашим отцом ездили на свадьбу дочери троюродной сестры, я чуть сквозь землю со стыда не провалилась – все спрашивали меня, когда ты выйдешь замуж! Я чувствовала себя прокаженной! И теперь я узнаю, что мой сын скрывает от меня моего собственного внука. А мой собственный муж называет ласточкой не меня, а свою лодку! В гостинице все держится на мне. Да, надо покрыть лаком трюмо из твоей бывшей детской. Я совсем забыла про трюмо. Но как Константин мог со мной так поступить? Почему скрыл? От меня, собственной матери. Неужели он думал, что я не приму ребенка? А мать? Как она могла так поступить? Ладно, у Константина нет сердца и мозгов, но женщина должна понимать, что ребенку нужны бабушка с дедушкой?! У меня есть внук, ты это понимаешь? Да где твой отец, в конце концов? Если он сейчас появится, я его убью.

– Я всегда хотела, чтобы у меня была племянница, – сказала Елена.

Владимир посмотрел на Соню. В начале их знакомства его умиляло, как Соня «думает» – хмурится, невольно сутулясь. Он видел в этой прозрачности очарование – на Сонином лице отражался весь мыслительный процесс. Впрочем, ее привычка шевелить губами, читая книгу или журнал, тоже восторгала Владимира, как родителя восторгают первые попытки чтения ребенка. Сейчас он видел, что Соня напряженно размышляет, не в силах понять, кто кому кем приходится. Для нее это было важно. Он это знал. И знал, что Соня не умеет быстро переключаться, перескакивая с одного сюжета на другой. Поэтому следующий ее шаг был для него вполне очевиден. Соня подошла к странному мужчине, выхватила из его рук головоломку, разодрала ее и строго спросила у Ирэны:

– То есть он вам не муж?

Ирэна от неожиданности даже потеряла дар речи.

– Конечно, нет, – ответила она, собирая остатки вежливости. – Как вам такое в голову могло прийти?

– А кто он? – Соня не собиралась оставлять тему не закрытой.

– Он мой брат. Родной, – терпеливо объяснила управляющая. – А что он опять натворил? Я же просила тебя не допекать гостей. – Ирэна обращалась уже к брату. – У меня и без тебя проблем хватает. Не могу же я следить еще и за тобой! Господи, у меня голова идет кругом от последних новостей. И что мне делать? Разве что столы еще покрасить? Или подушки сменить? Нет, надо сделать ремонт. Да, здесь все нужно изменить. Сделать детскую для моего внука. Елена, завтра отвезешь меня в город: надо будет выбрать кровать, шкаф, детский стол, ну и все, что требуется. А у меня внук или внучка, я так и не поняла? Какую мне краску покупать? И шторы. Ведь нужно подобрать шторы, текстиль. А если делать детскую для девочки, то она может жить в твоей бывшей комнате. И трюмо тогда не нужно убирать. А если мальчик? Что любят современные мальчики? Елена, надо купить журналы по интерьеру и дизайну. Я совершенно отстала от жизни. За это время столько всего изменилось! Мне нужно быть в курсе!

– Мамуль, мы все купим, ты только не нервничай. – Елена погладила мать по плечу.

– И найди, наконец, своего отца, где бы он ни был! И позвони своему брату. Скажи ему, что я хочу видеть своего внука.

– Или внучку, – подсказала Елена.

– Да, или внучку! Все-таки лучше девочка, как ты считаешь? Тогда я нарисую цветы на стене. Помнишь, как у тебя были? И балдахин над кроватью сделаем! Ты обожала в детстве спать под балдахином! – Ирэна опять отвлеклась на любимую тему.

– Помню, мамочка, – поддакнула Елена.

– Только никаких Барби и розового цвета! Терпеть не могу розовый!

– Конечно, мамочка. – Елена пыталась набрать номер на телефоне.

– И скажи своему брату, что я хочу видеть здесь мать ребенка. Кем бы она ни была. Сегодня же!

Елена убежала на кухню звонить. Над поляной повисла тишина, особенно прозрачная и оглушительная после громких споров. Владимир взял кусок хлеба и вымазал коркой оставшийся на тарелке соус. Давид молча разлил всем вино. Соня задумалась. Ирэна разносила свечи, расставляя их на столах и на тропинке – видимо, так она успокаивалась и думала о будущем семьи. Сколько длилось это молчание, временная передышка перед очередной вспышкой эмоций, выдох перед новым вдохом, никто не знал. Но все думали об одном: хорошо бы, чтобы тишина длилась как можно дольше.

На поляне появилась женщина, которую считали хозяйкой. Никто не заметил, как она ушла, но ее появление означало, что сейчас начнется новое действие. А драма это будет или мелодрама, предположить никто не мог. Хозяйка, имени которой Владимир не знал (так за глаза и звал – «хозяйка»), за это время успела сменить наряд и подправить макияж. Впрочем, до прически руки не дошли и сейчас, в обманчивом вечернем свете – при свечах, но еще не полном закате, с проблесками желтого, красного, – все заметили, что прическа не настоящая. Накладные пряди уже не удерживал лак для волос. Места «приколов» высвечивались, и хозяйка выглядела той, настоящей, какой и была – пожилой женщиной, излишне накрашенной и чересчур броско одетой. Даже ее многочисленные палантины выглядели как застиранные тряпки и сияли многочисленными затяжками на ткани и стежками штопки.

Хозяйка достала из сумки новую порцию кремов и начала расставлять их на столе. Но никто не захотел купить даже тюбик – было очевидно, что волшебные составы «не работают». И их владелица – тому подтверждение. Даже бусы и браслеты, которыми хозяйка была увешана как новогодняя елка, час назад казавшиеся прекрасным образчиком бижутерии, сейчас смотрелись дешево и старчески. Как будто бабушка выудила из шкатулки нанизанные на леску камни и стекляшки и вышла в свет, выдавая их за бриллианты. Серьги – большие, массивные, оттягивающие мочки, которыми восторгалась Соня, принимая их за семейные бриллианты, антикварные, с историей, сейчас сверкали задорным циркониевым блеском.

– Что-то случилось? – Поймав на себе взгляды гостей, женщина отвлеклась от занятия.

– Дорогая, – к ней подошел странный брат Ирэны, который так и держал в руках разодранную Соней головоломку, – а у меня есть дочь. Ты представляешь? Правда, это хорошо?

Мужчина улыбался и говорил так, как будто ему подарили новую игрушечную машинку, о которой он давно мечтал, но даже не надеялся получить.

– У тебя? Дочь? Это невозможно! – Она дернулась и порвала браслет, который тут же обнажил и дешевую леску, и стекляшки, которые звонко рассыпались по каменному полу бара. – Я так и знала! Я чувствовала! Всегда чувствовала! – воскликнула женщина. – Как ты мог? Когда? Как это случилось? Почему я узнаю обо всем последней?

– Мы, женщины, обо всем узнаем последними, – сказал Соня. Видимо, эта фраза ей очень понравилась.

– Только я не понял, кто моя дочь, – сказал мужчина задумчиво.

Владимир поймал себя на мысли, что он чем-то похож на Соню (или она – на него). Гости смотрели на него с жалостью и сочувствием.

– Да какая разница! – воскликнула женщина, которую считали хозяйкой. От такого известия она начала складывать только что разложенный товар в сумку. Видимо, это было семейное: в минуты стресса этим женщинам нужно было занять делом руки. – А кто ее мать? Ответь мне! Когда это случилось?

– Я не знаю. – Мужчина пожал плечами и улыбнулся. – Но мне хочется, чтобы ребенок был от… хотя нет, возможно, это была… она ведь так хотела детей. Или нет, точно не она… Это наверняка… я ведь ее так любил.

Тут гости дружно начали двигать на столах рюмки, подливать вино, доедать недоеденное, изображать активность, чтобы скрыть эмоции. Представить, что у этого мужчины, одетого в драную одежду, который играет с собакой и делает из бумаги самолетики, могли быть женщины, да и не одна!.. У сумасшедшего, говоря откровенно, больного. Конечно, было чему удивляться. Мужчины посмотрели на него с уважением и долей зависти, женщины – с интересом. Настолько неприкрытым, что мужчина смутился и начал возиться со своей головоломкой, снова вставляя скобы одну в другую.

– Ты понимаешь, что говоришь? – Хозяйка, выронила сумку. – Значит, все эти годы ты мне изменял? И не один раз? И ты сейчас спокойно перечисляешь всех своих любовниц? Прямо мне в глаза?

Она смотрела на мужа с ужасом. Она, женщина, которая несла свой крест – больного супруга, тронувшегося рассудком, закрывала глаза на его странности, делала вид, что все в порядке, заботилась, ухаживала, во многом себе отказывала, стирала его драные футболки, с которыми он не мог расстаться, поскольку очень тяжело привыкал к новой одежде. Она, которая не отдала его на лечение, не положила в стационар, что ей советовали много раз. Сейчас оказалась обманутой, преданной, ненужной. Такой же футболкой в дырках, столь необходимой ему для внутреннего спокойствия. И больше ничем.

Женщина тяжело дышала. Давид поднес ей бокал с вином. Напрасно. Бокал полетел в стену.

– Но как такое может быть? Кто с тобой мог? – Женщина оглядывалась на гостей, ища поддержки. – Ты же ненормальный, сумасшедший, это все знают. Ты же не можешь даже до города доехать без меня. Ты – больной человек!

– Я – больной? – удивился мужчина. – А чем я болею?

Женщина подошла к шезлонгу, который Ирэна выставила на просушку, тяжело села и прикрыла глаза.

Мужчина подошел к ней, присел рядом и попытался обнять.

– А дай мне монетку, – сказал он, как ребенок, который просит у матери деньги на мороженое, – я еще фокус с монетой сегодня не показывал.

Женщина посмотрела на него так, словно видела впервые в жизни. Рядом с ней сидел тот, кто мучил ее последние годы, после душевного срыва, объяснения которому никто найти не мог. Большой ребенок, который любил делать кораблики, показывать фокусы и играть с мячиком. Мужчина, целовавшийся с собакой и кормивший бродячих кошек из помойки. Ее муж, которого она не могла бросить, потому что у нее никого, кроме него, не было. Ни детей, ни домашних животных, о которых можно было бы заботиться. В их большой семье именно они не смогли продолжить фамильную ветвь. Значит, так и должно было быть. Она приняла это покорно, как данность, как испытание, которое ей выпало, – судьба. И нервное расстройство, которое превратило его сначала в овощ, потом в младенца, и вот теперь, благодаря врачам и ее, жены, усилиям, в подростка, было лишним тому подтверждением. Правильно, что Бог не дал им детей – нельзя, чтобы такая судьба передавалась по наследству. Она смирилась. Но как смириться с тем, что муж мог вести двойную жизнь и был не настолько беспомощным, как она считала? И как смириться с тем, что у него есть ребенок?

– Я подам на развод, – сказала тихо женщина.

Ее услышали все, кроме странного мужчины.

– Так ты не дашь мне монетку? А хочешь я тень сделаю руками? Смотри, кто это? – Мужчина растопырил пальцы и пытался поймать свет от свечи, чтобы изобразить птичку.

– Это птичка? – Она смотрела на мужа, как на ребенка, который мог заплакать в любой момент.

– Да, это птичка! – обрадовался он.

И отправился к другим столам показывать фокус с тенью. Казалось, его память тут же вычеркнула и дочь, и болезнь, оставив только птичек, кораблики, самолетики и другие радости.

– Я ничего не понимаю! – громко воскликнула Соня. На самом деле она не кричала, просто ее голос, звенящий, надрывный, услышали все. – Кто кому кем приходится? Я совсем запуталась!

Теперь внимание гостей переключилось на нее. Такую же, в сущности, несчастную женщину, как и странный мужчина. Которая никак не могла понять очевидного. Гости заклацали столовыми приборами, снова разлили вино по бокалам и с энтузиазмом принялись узнавать животных, которых изображал руками странный мужчина.

В этот момент на поляне появился Дмитрий. Он нес в руках рыбу – улов оказался хорошим. Дмитрий улыбался, здоровался с гостями, насвистывал и был очень доволен жизнью. Наверное, в тот момент он был самым счастливым из собравшихся на поляне людей.

– Добрый вечер! – Дмитрий отвесил связкой рыбы всем собравшимся шутовской поклон. – Ирэна, дорогая, я хочу пожарить рыбу! Смотри, сколько я поймал! Там такое место, туда я еще не заплывал. Даже не думал, что там столько рыбы! Пусть Макс приготовит свой фирменный салат. Даже я его съем! Я голодный, как собака! У нас сегодня много гостей? Тогда рыба на гриле будет готова через пять минут! Макс не успеет порезать овощи!

– Я приготовила рагу, – тихо сказала Ирэна.

– Рагу? Ты приготовила? Ну и отлично! Никто же не собирается расходиться! Сейчас будет рыба! Где Константин? Пусть мне поможет!

Над поляной опять нависла тишина.

– Что-то случилось? – Дмитрий оглядел гостей. – Ирэна, если это по поводу сломанного душа на пляже, то я завтра же его починю! Обещаю! А сегодня вечером – всем гостям вино за счет заведения по случаю удачного улова! А почему у вас так тихо? Константин не вызвал гитариста? Он же обещал вечер гитары! Хотя бы включите диск! Почему все такие мрачные? Дорогая…

Дмитрий не стал ждать ответа. Он зашел на кухню, включил музыку, и по поляне немедленно распространился запах рыбы – свежей, приправленной лишь лимоном, вкусной настолько, насколько может быть вкусной рыба, не требующая никаких специй. На поляне появилась кошка с помойки. Она подошла к странному мужчине и уселась у его ног, ожидая своей порции с хозяйского стола. Брат Ирэны взял ее на колени и начал играть, как с котенком. Кошка, распластавшись, отдыхала – от котят, от необходимости ковыряться в мусорном баке, от животного желания прятаться и скрываться. Она потягивалась худющим, изможденным телом, изъеденным блохами, с отвисшими сосками, и урчала под руками сумасшедшего человека, которому была обязана жизнью. Не только своей, но и жизнью своих котят. Если бы не он, помогавший доставать лакомые куски из помойки, принесший картонную коробку, которая худо-бедно укрывала от непогоды, она бы не выкормила потомство. И если бы не было таких вечеров, когда кошка сама могла полакомиться вкусными кусками, она бы давно ушла отсюда, в поисках лучшей доли и пропитания. Но осталась – ради этого мужчины, который каждое утро вытаскивал ее котят из коробки и приучал к человеческой ласке.

Казалось, прошло минут пять, не больше, как Дмитрий появился на поляне с огромным подносом, устланным рыбой. Гости воодушевились – от рыбы шел такой аромат, что можно было забыть о рагу. Дмитрий прошел по столам, раскладывая рыбу, раздавая порезанный дольками лимон. Гости сосредоточились на тарелках, желая за вечер испытать все, о чем мечтали долгие месяцы, – нарушить все диеты, наесться вволю, до отвала, до тошноты, напиться вина и стать невольными свидетелями чужих откровений.

– Наконец-то, – сказала Ирэна, когда Дмитрий принес ей на подносе тарелку с рыбой. – Где ты был? Я чуть с ума тут не сошла!

– Что случилось? – заботливо спросил Дмитрий. – У тебя плохое настроение? Ну, прости меня за этот душ на пляже! Обещаю, завтра все будет работать!

– Да при чем здесь душ! Ты знаешь, что мы стали с тобой бабушкой и дедушкой? У нас есть внук!

– Елена выходит замуж? Дочка! Где ты? Дай я тебя поздравлю! – Дмитрий подскочил и оглядывался, не понимая, почему не видит дочь. – А где мой будущий зять? Он здесь? Подожди, какой внук? Елена беременна? Но этого не может быть!

– Да при чем тут Елена? – ахнула Ирэна. – Константин! У него есть сын! Или дочь! И не говори мне, что ты не знал! Не поверю!

– И вы еще за это не выпили? Это же отличная новость! Тогда у нас точно есть повод потанцевать! Завтра же нужно устроить вечеринку! И пусть Константин зовет гитариста, саксофониста и кого угодно. Макс испечет торт, а Надя украсит поляну цветами! Ты не рада? Почему ты не рада?

– А у меня есть дочь, и я болею. – К Дмитрию подошел странный мужчина.

Дмитрий посмотрел на Ирэну. Потом на гостей, которые замерли в ожидании очередной сенсации.

– Почему вы мне не позвонили? – спросил Дмитрий. – И где Елена и Константин?

– Я буду разводиться, – сказал женщина, которую считали хозяйкой.

– Ты с ума сошла? Да что тут у вас происходит? – Дмитрий, наконец, забыл о своей рыбе и понял, что случилось что-то из ряда вон выходящее. – Ты не можешь сейчас разводиться! У нас ведь появился внук! И это надо отпраздновать.

– Ты не понимаешь! Он мне изменял много лет! – воскликнула женщина и заплакала.

– На самом деле, у него нет дочери, это ошибка. И я не знаю, кто у нас – внук или внучка. Константин сбежал, а Елена не признается, – начала объяснять Ирэна.

– Мне уже все равно, есть у него дочь или нет! Я услышала то, что услышала, – он признался, что у него были женщины. Не одна, а много! – кричала Дмитрию женщина, считавшаяся хозяйкой.

– А я вообще не понимаю, кто кому кем приходится, – не смогла смолчать Соня. – Вы говорили, что у вас семейная гостиница, а кто хозяин, непонятно! И никто не может объяснить!

Тут заговорили все сразу. Ирэна что-то объясняла Дмитрию, гости переговаривались друг с другом. Соня что-то бурно обсуждала с хозяйкой. Брат Ирэны, воспользовавшись суматохой, кормил рыбой кошку, которая уже даже есть не могла, но из последних сил жевала, наслаждаясь неожиданным пиром.

Владимир буквально на минуту, нет, на секунду прикрыл глаза, чтобы отгородиться, отпустить от себя этот гвалт, людей, сидевших рядом, Соню, как стало очевидно, уже совсем чужую. Когда он снова открыл глаза, Давида рядом уже не оказалось. Не было и старика с палкой. И странного мужчины. Из кухни доносился голос Ирэны, шумела вода. Остальные гости тоже расходились.

Владимир встал и пошел домой. И только сделав несколько шагов, сообразил, что не подумал о Соне. Не искал ее глазами, хотя ее тоже не было за столом. И даже был этому рад. Дома ее тоже не оказалось. Но этот факт никак его не встревожил. Владимир лег в спальне и тут же уснул.

Утром он проснулся и долго пытался понять, где находится и что произошло вчера. Голова гудела. Сони рядом не было – Владимир спал посередине кровати и точно один. Такие утренние минуты всегда его беспокоили и, сказать больше, тревожили. Помимо других фобий, страхов и поводов для дискомфорта был и такой: по утрам Владимир не мог сразу вспомнить, где находится и что было вчера вечером, до того, как уснул. Чтобы восстановить события в памяти, требовалось минут пять. Когда Владимир признался в этом страхе очередному врачу, тот спросил:

– А сколько выпили накануне?

Тогда Владимир понял, что эту мини-фобию лучше держать при себе, хотя эти пять минут, в которые он по крупицам собирал воспоминания, приносили ему настоящие страдания. И ладно бы выпил. Так нет. Как раз после возлияний он прекрасно все помнил. Здесь с ним такого еще не было. Только сегодня. Несмотря на вчерашнее вино, что совершенно не соответствовало клинической картине. Или дело было в Соне, при которой фобия усилилась? Когда он открывал глаза и видел рядом спящую Александру, ему было легче. Намного легче. Если она была с ним, становилось спокойнее, и он приходил в себя за минуту-две. Особенно тяжело было первое время – после того, как Соня к нему переехала. Владимир просыпался, поворачивал голову, видел ее рядом, и его прошибал холодный пот. Ему было плохо до такой степени, что пульс зашкаливал до ста ударов в минуту, а давление скакало – проверял несколько раз на домашнем тонометре. Он видел Соню и пытался понять, как она оказалась рядом с ним. Где Александра? Ведь она должна была быть рядом, а не эта, малознакомая, точнее, совершенно незнакомая женщина. Александра сразу стала ему родной. Он дотрагивался до нее, она его обнимала, и становилось легче. Так, как и должно быть. Одно время этот страх его даже оставил. Ну, почти оставил. А с Соней проявился с неожиданной яркостью; Владимир не мог вспомнить, как оказался дома, как уснул, принимал ли душ, звонил ли кому-нибудь, смотрел ли телевизор. Нет, потом он все вспоминал, пошагово, поминутно, но на это требовалось уже семь минут – он специально засекал время.

И вот сейчас снова накатил этот страх. Почему он один? Почему оказался в душной спальне, а не в гостиной, где так приятно дуло от окна? Где Соня? Или они накануне поругались? Или она спит внизу?

Владимир встал и спустился вниз. Сони в гостиной тоже не было. На столе лежал его мобильный телефон – ни одного пропущенного звонка, ни одного сообщения. Он хотел набрать номер Александры, но не стал. Слишком рано. Или уже поздно? Владимир не помнил, перевел ли часы на телефоне на местное время. Он включил телевизор, чтобы узнать время, прощелкал ток-шоу, прогноз погоды, сериал, еще один, но который час, так и не узнал. Пришлось подняться наверх и ползать по полу, собирая одежду – значит, раздевался он самостоятельно. Часы нашлись в нагрудном кармане рубашки. Как и зачем он туда их положил, Владимир не помнил. Он уставился на циферблат – стрелки показывали двенадцать тридцать пополудни. Он потряс часы и зачем-то постучал ими по матрасу, в надежде сдвинуть стрелки. Никогда, ни разу в жизни он не спал так долго. Как такое вообще возможно, он не знал. Ему даже будильники были не нужны. Много лет подряд он просыпался в четыре утра, потом в пять тридцать, в семь сорок и, выждав еще пять минут, вставал. Этой особенностью организма он тоже делился с врачами, которые прописывали ему легкие снотворные, расслабляющие ванны, успокоительные, антидепрессанты и даже коньяк в медицинских дозах. Но организм оказался сильнее: Владимир, сквозь таблетки, сквозь коньяк и ванные, принятые иногда по отдельности, иногда вместе, продирался сквозь сон, и в четыре утра смотрел на часы, после чего закрывал глаза, чтобы опять очнуться в пять тридцать. И так далее, согласно странному графику пробуждения. Не то чтобы он боялся опоздать или не проснуться. Да, наверное, боялся проспать слишком долго. Но что означало это слишком? Владимир был убежден, что вставать надо рано. Придумал для себя, что он жаворонок. И не мог себе позволить расслабиться и проспать до одиннадцати, даже в выходной день. Считал, что это неприлично. Хотя для чего неприлично? Для кого?

Подумав об этом, Владимир сделал то, чего не делал никогда, – снова лег спать. И тут же уснул. Уже спокойно, без пробуждений, без снов, с открытыми ставнями, в духоте и полном согласии с самим собой. Проснулся от того, что в комнате изменился свет. Он это почувствовал, еще находясь в дреме. Свет стал глуше, как будто кто-то выключил слепящее солнце. Даже стало холодно, до озноба. Владимир встал, на ощупь нашел одеяло в шкафу и лег снова. Он испытывал блаженство. Настоящее, как в детстве, когда бабушка разрешала не ходить в детский сад, и можно было еще поспать, завернувшись в одеяло. Но сон уже слетел. Владимир нехотя встал, посмотрел на часы и не поверил собственным глазам – шесть вечера. Значит, он проспал целый день. Не было потребности в еде, в туалете, хотелось только залезть под одеяло и проспать следующие сутки. Но он заставил себя встать и пойти в душ – и только там очнулся, вспомнил все, что было вчера, и удивился, что Сони нет рядом. Вспомнил, что так и не позвонил Александре, что засыпал, думая о ней.

Переодевшись в свежее, он вышел из дома, на поляну, где шли приготовления к ужину.

Макс выставлял на витрине торт и затейливые десерты. Домработница Надя наглаживала платье, водрузив гладильную доску рядом с баром и следя за действиями повара. Дмитрий колдовал над мангалом. Константин под руководством Елены убирал просохшие шезлонги, расставлял новые стулья и раскладывал подушки в новых ярких наволочках. Элина, девушка Константина, раскладывала на столах приборы и салфетки. Или это была другая девушка, как две капли воды похожая на Элину? За одним из столов сидела женщина, считавшаяся хозяйкой. Владимир ее даже не узнал – она оказалась в домашнем платье-халате, без привычной прически и макияжа. Она выглядела моложе и… добрее, домашнее. Странный мужчина, которого Владимир тоже не узнал, напротив, был одет в льняной костюм, причесан и выглядел как профессор университета – милый, не без чудинки, но умный, вполне привлекательный, с живым взглядом.

Гости еще не собрались, и Владимир не знал, куда себя деть. Поэтому спустился на пляж и прошел уже знакомой дорогой – до кафе, утопавшего в море. И первой, кого он там увидел, оказалась Ирэна, которая покрывала лаком ставни на окнах. На столах сушились подносы, сверкавшие яркими цветами и гранатами, пол был чисто вымыт, а на столах появились новые, домотканые салфетки.

– Не успеваю, – вместо приветствия сказала ему Ирэна, – давно нужно было все здесь привести в порядок.

Владимир неловко, стесняясь, что пришел не вовремя, присел за один из столов.

– Вы вернулись! – К нему навстречу, как к родному, давно не приезжавшему родственнику, кинулась беременная официантка.

– Да, – улыбнулся Владимир. – Я же обещал.

– Вы есть будете? – с надеждой спросила она, и Владимир почувствовал, что очень голоден.

– Да. Сделайте мне салат и хлеба побольше, – попросил он.

– А вино?

– И вино, конечно, – согласился Владимир.

Официантка кинулась исполнять заказ.

– Я тоже люблю ее салаты, – сказала Ирэна, не отрываясь от работы. – Вроде бы и овощи одни и те же, и масло одинаковое, но так вкусно! И горчит, и пересоленое, а умрешь, если не доешь. У меня никогда так не получается. А хлеб? Макс не может испечь такой же. Сколько ни пробовал, не получается. Да никто не может, кроме Софии. У нее в руках что-то есть. Я Максу и рецепт давала, и закваску Софии приносила, а не то. Вот в чем секрет? Никто не знает. Макс говорит, что не любит возиться с тестом, но я ему не верю. Даже жалкое подобие у него не выходит. София с детства пекла. Мы когда еще девчонками были, любили на кухне возиться. Так София всегда плюшки какие-то, крендельки, улитки придумывала. От нее всегда, как от горячей булочки пахло. Вот до сих пор печет. И слава богу. Хоть что-то у нее осталось от прошлой жизни, хоть какой-то интерес. Я уже тут целую корзину хлеба съела, а для моей талии это очень вредно. А у дочери ее такой же талант к салатам. Ну вот как она их делает? – Ирэна улыбнулась.

– Я проспал сегодня целый день, – признался Владимир.

– Да, так здесь бывает. Некоторые гости по двое суток спят. Это вы еще долго продержались. Значит, отпустило. Значит, все будет хорошо. Будете хорошо себя чувствовать. Надо было отоспаться.

Из кухни вышла беременная девушка с тарелкой, а за ней – София. Она с улыбкой кинулась к Ирэне обниматься, как кидаются дети к матери, пришедшей вечером с работы. Ирэна тоже ее обняла.

– Ну, покажи, – сказала ласково она, обращаясь к Софии.

Та застеснялась.

– Покажи, пожалуйста, наверняка очень красиво получилось!

И женщина, пекущая удивительный хлеб, как маленькая девочка, побежала опять на кухню и вынесла то, что так хотела и одновременно боялась показать – новое меню. Ирэна начала разглядывать, Владимир тоже невольно заглянул под обложку. Левая часть осталась такой же – аккуратно выписанные старательным, круглым почерком названия блюд. А справа – картинки, вырезанные из журнала.

– Очень красиво! – похвалила Ирэна. – Хочешь, я тебе еще журналов принесу?

София кивнула, довольная похвалой и тем, что ей пообещали подарок за старание.

Беременная смотрела на мать, и нет, не плакала. Она держалась. И взглядом благодарила Ирэну и Владимира.

– Мне тоже очень нравится, – сказал он, и женщина смутилась и быстро ушла в дом.

– Она и в детстве любила из журналов вырезать картинки, – объяснила Ирэна Владимиру. – Как я про это забыла? Вот принесла сегодня…

– Мама в хорошем настроении, – сказала девушка.

– Ну и хорошо, – Ирэна положила кисти. – Все, я сегодня больше не успею. Приду на следующей неделе. Все докрашу. А то мне еще надо переодеться. Дмитрий решил праздник устроить.

– Какой праздник? – спросил Владимир.

– У нас сегодня годовщина. Тридцать четыре года вместе. Не круглая дата, но все же. Дмитрий каждый год отмечает. И мне приятно, – улыбнулась Ирэна.

– Неужели тридцать четыре? – Владимир так искренне удивился, что Ирэна засмеялась.

– Да, так бывает. Янтарная свадьба. Так что быстро доедайте свой салат, особо не налегайте на хлеб и возвращайтесь – у нас сегодня и живая музыка, и танцы.

– Спасибо.

– Я пошла. – Она поцеловала дочь Софии. – Я передам тебе кусочек торта! – крикнула она в кухню. – Береги себя, девочка.

Ирэна собрала кисти, тряпки, банки, аккуратно поставила в угол и прикрыла, чтобы не бросались в глаза. Еще раз осмотрела работу и, видимо, осталась довольна. Она уже собиралась уходить, как из кухни появился мужчина с аккордеоном. Он сделал вид, что не заметил Ирэну, сел за стол и начал пристегивать ремни к инструменту. По стоявшей на столе пепельнице, давно не мытой, с битыми боками, по драной сидушке, которая лежала на скамье, Владимир понял, что это место хозяина дома. Он, наконец, приладил ремни, взвалил на себя инструмент и начал играть.

– Только не сейчас, мама только успокоилась, – прошептала его дочь.

Ирэна замерла и медленно повернулась к мужчине.

– Прекрати немедленно, – тихо сказала она.

Мужчина поднял голову, гадливо улыбнулся и заиграл громче.

– Маме сейчас плохо будет. – Официантка кинулась в дом, чтобы дать матери лекарство до того момента, как она закричит.

– Ты меня не слышишь? – Ирэна подошла к мужчине и нависла над ним.

– У нас гость, – ответил он, показывая на Владимира, – а я играю для гостей. Отрабатываю свой хлеб, чтоб он у нее поперек горла встал. Я же тут прихлебатель, пустое место, так что я должен работать.

Он захохотал и снова растянул меха инструмента.

Из кухни донесся стон Софии и успокаивающий голос ее дочери. Владимир хотел вмешаться, но не знал, что делать. Говоря откровенно, он боялся вмешиваться и вставать между разъяренной Ирэной и этим пожилым мужчиной, который носил в себе душевную боль.

– Прекрати, – повторила Ирэна.

– А то что? – ухмыльнулся мужчина.

– Если у тебя осталась хоть капля совести, прекрати издеваться над Софией и дочерью. Ты и так достаточно натворил. Скажи спасибо, что сидишь здесь, а не в тюрьме, – прошипела Ирэна.

– И ты тоже веришь этой симулянтке? Да она придуривается! А получила за грехи свои, шалава! И дочурка тоже в нее пошла, брюхатая не пойми от кого. Вся в мамашу! – Мужчина с новой силой растянул меха.

– Закрой свой поганый рот. – Ирэна все еще говорила тихо.

– Да кто ты такая, чтобы мне в моем доме указывать? Своему муженьку диктуй, а здесь – я хозяин!

Владимир был в двух шагах от стола, за которым сидел мужчина. В следующий момент произошло то, чего он не мог предположить. И даже не успел пошевелиться. Ирэна сорвала с плеча мужа Софии инструмент и грохнула его об пол. И тут же схватила глиняный кувшин для вина и со всего маху, наотмашь, обрушила ему на голову. Тихо, без звука, тот сполз со скамьи и сжался, прикрывая голову руками. По полу растеклась черная лужа. Владимир, словно впавший в ступор, подумал, что это кровь, что мужчина умер. Но запах свидетельствовал, что разлилось вино.

– Давно хотела это сделать, – довольно сказала Ирэна, – прямо руки чесались, да повод не появлялся.

Валявшийся на полу инструмент издал жалобный стон. Ирэна одной рукой подняла аккордеон, как будто он ничего не весил, и зашвырнула в море.

– Все, допелся, – сказала она мужчине. – И если я узнаю, что ты доводишь Софию, то приду и перережу тебе горло. Понял?

Мужчина на полу заскулил.

– Тварь. – Ирэна подошла к столу Владимира и выпила вина из его бокала. У нее тряслись руки. – Пойдемте домой. Проводите меня.

Владимир послушно встал, оставил на столе деньги и подал Ирэне руку. Она тяжело облокотилась, он вывел ее из кафе и повел по тропинке.

Ирэна шла тяжело, ей было плохо.

– Рука болит, – призналась она. – Это он виноват в том, что София заболела. Она рано вышла замуж за этого изверга, дочку родила. Терпела его ради дочери. А потом влюбилась, по-настоящему, и хотела уйти. Все знали, что у Софии роман, но никто не проболтался. Радовались за нее, счастья желали. Муж ее поколачивал регулярно, да еще и не работал – трутнем всю жизнь прожил. Когда он узнал, сильно избил. После этого у нее и стало плохо с головой. Она тогда еле выжила, живого места на ней не было. Ну и все покатилось. Он хотел ее в психушку отправить, чтобы кафе ему досталось, но не получилось. София давно все дочери отписала. Такая вот судьба ей выпала.

– А тот мужчина, с которым у Софии был роман? – спросил Владимир.

– Исчез, естественно. Как и тот, от кого дочь Софии ждет ребенка. Мужчины бегут от неприятностей. А женщины терпят. Мой брат, он не всегда такой был. Странный немного, замкнутый, стеснительный. Тоже рисовал, кстати. Лучше меня. Все было хорошо, а потом он сломался. Как будто надорвалось все внутри. После одной выставки критики на него обрушились. И он не выдержал. Это я так думаю. Врачи руками разводят. И шизофрению ему ставили, и аутизм. Но я знаю, что он нормальный. Только ранимый очень, слабый. А его болезнь – защита, кокон, в который он завернулся. Господи, за что ему такое? Софии за что? И мне? За какие грехи? Я в бога давно не верю. И молиться не могу. Я в работу верю, в труд. Только это держит. В семью верю, в близких. Бог может оставить, а родные будут рядом.

– Обычно бывает наоборот. Родные предают, остается только верить в Бога.

Остаток дороги они прошли молча. Ирэна немного успокоилась. Когда они добрались до поляны, там уже шли последние приготовления: Константин помогал установить колонки и микрофон, его девушка ставила в вазы свежие цветы.

– Извините, что все это произошло на ваших глазах, – сказала Ирэна, – пожалуйста, ничего не говорите Дмитрию. Он будет очень переживать.

– Конечно, – пообещал Владимир.

– Знаете, у нас ведь правда удивительное место. Не знаю, как уж так получается. Люди отсюда уезжают другими. Хоть немножко, но другими. И не переживайте из-за Сони. Все делают ошибки. Мне кажется, вы это уже поняли, и все еще можете исправить. Вам нужна семья и дети. Все устроится само собой. Все пройдет, все проблемы уйдут. Вы поймете, что такое настоящая радость и настоящее горе. Поверьте мне.

– Да, – ответил Владимир.

– Спасибо за поддержку.

Ирэна кивнула, пожала ему руку. Рукопожатие оказалось не по-женски крепким, а рука – тяжелой.

Владимир отправился к себе, думая о том, что должен был вмешаться с самого начала, заступиться за Софию, за ее дочь, но он предпочел остаться в стороне. Поступил так же, как те мужчины – убежал от неприятностей. И сейчас он ничем не помог Ирэне. Наверняка Дмитрий на его месте сам бы выбросил в море аккордеон и нашел способ приструнить мужчину. Владимир чувствовал себя предателем. Особенно гадко было от того, что Ирэна поблагодарила его за поддержку, а ведь он не сделал ничего из того, что должен был. И еще он хотел оказаться рядом с Александрой – больше никуда ее от себя не отпускать.

Он пошел к дому другой дорогой – обходной, через крайний от пляжа домик, где жил Давид. И нисколько не удивился, что оттуда доносился смех Сони. Владимир даже не остановился, хотя мог бы постучать в дверь и спросить, что она там делает. Двинулся дальше, не останавливаясь, зашел в дом, включил кондиционер на полную мощь, принял душ, чтобы смыть с себя чувство вины. Несколько капель вина из разбитого кувшина попали на рубашку и брюки, и он с облегчением переоделся.

В холодильнике осталась всего одна бутылка простой воды, зато обнаружилось шампанское. На столе появилась корзина с фруктами. Видимо, гостям сделали подарок по случаю общего праздника. Владимир открыл холодное шампанское и выпил с тем же удовольствием, с которым ел обычный салат из помидоров и огурцов. Взял из корзины яблоко и вышел на поляну.

Соня с Давидом уже сидели за столом. Они тоже пили шампанское. Соня все же была плохой актрисой – она смутилась и изобразила радостную улыбку.

– А где ты был? – спросила она настолько ласково, насколько могла.

– Спал, потом гулял по окрестностям, – ответил Владимир.

Она явно нервничала, ожидая вопросов с его стороны, но Владимир пожал руку Давиду, как давнему другу, и стал рассматривать стоящие на столе закуски.

– Я нашла твои таблетки от аллергии, – сказала Соня заботливо.

– А у меня нет аллергии. Даже странно. Отлично себя чувствую. Ну, как тут обстановка? – спросил он.

– Все хорошо, – быстро ответила Соня. – Константин представил Элину родителям.

Владимир оглянулся и увидел, как Ирэна мило беседует с избранницей сына, проворно расставлявшей тарелки, раскладывавшей приборы и ставившей на поднос бокалы. Ирэна следила за действиями Элины не без удовольствия, отмечая и ловкость, и расторопность.

А потом он обратил внимание на взгляд Давида, обращенный к Соне. Наверное, так же он сам смотрел на нее в первые дни знакомства. Давид не сводил с нее глаз ни на секунду. Не мог насмотреться. Отчего был слегка не в себе. Поправлял рубашку, одергивал манжеты, старался усесться поудобнее. Он не знал, что делать с красотой, которая находилась с ним рядом и до которой он мог дотянуться рукой в любой момент.

На лице Давида читалось все, что произошло с ним ночью и сегодня днем. Это было настолько очевидно, что Владимир даже испытал к соседу жалость. Он знал, что этот морок, это очарование Сониными ямочками скоро пройдет. Так быстро, что будет даже обидно. Но не хотел говорить об этом Давиду. Каждый имеет право быть обманутым. Пусть даже на короткое время.

Соне внимание требовалось не меньше – от взгляда Давида она расцвела и казалась такой невинной, такой искренней, такой прекрасной, что заходилось сердце. Владимир уже давно так на нее не смотрел. Ведь красота оставалась единственным и неоспоримым ее богатством. Больше Соня ничем не обладала. Она не смогла бы стать ни хорошей женой, ни хорошей матерью, ни хорошей любовницей. Но она была красивой женщиной, и слепое обожание было ей необходимо как воздух. Пройдет еще немного времени – и Соня лишится и этого, оставшись наедине со своей пустой душой.

Он решил отойти от этого сколоченного впопыхах нового мирка – ошарашенного чувствами Давида и Сони, наслаждавшейся триумфом, – и подсел к другому столику.

Там расположились домработница Надя и повар Макс. Домработница была хороша как никогда – в вечернем платье, накрашенная. Ей очень шел макияж, а платье обозначало достойные формы. Интересная женщина, которая в молодости наверняка слыла красавицей. Макс, хоть и в поварском фартуке, тоже выглядел иначе – ласковее, спокойнее, благодарнее. Рубашку он украсил галстуком-бабочкой и выглядел как шеф-повар роскошного ресторана. Теперь Владимир поверил, что у Макса за плечами осталось блестящее прошлое, что своими соусами он принес ресторану славу и звезды, что его салаты из двадцати ингредиентов действительно улучшают потенцию, мозговое кровообращение, нормализуют давление и являются панацеей от всех болезней. Владимир был готов съесть любое блюдо из рук этого великого человека. Именно так и выглядел Макс – достойно, скромно, немного застенчиво.

Надя заботливо поглаживала Макса по руке. Тот смотрел на нее с нежностью и не без мужского интереса. Они казались красивой парой, счастливыми людьми, подходящими друг другу как нельзя лучше. Владимир закашлялся, почувствовав тяжесть в груди и зависть. Обычную человеческую зависть, добрую, без тени злости. Зависть к чужому счастью, чужой судьбе, такому удивительному согласию.

– Знаете, что он сделал? – спросила Владимира Надя.

– Даже боюсь предположить, – ответил он.

– Он повесил мою фотографию на защитный козырек от солнца в машине! – воскликнула Надя. – И теперь все время смотрит только на меня.

– Замечательно, – ответил Владимир.

Макс поморщился и потер левую сторону груди.

– Что, опять прихватило? – обеспокоенно спросила Надя.

– Она опять переборщила с орегано, – буркнул Макс, ковыряя вилкой в закуске, стоявшей на столе. – Как можно класть столько орегано?

– Ну, не придирайся к девочке. Она же старалась, – ласково успокаивала его Надя, – Елена сегодня готовила закуски по рецептам Макса. Он ей все продиктовал, а она обещала сделать все точно по его рекомендациям, – объяснила она Владимиру. – Попробуй, по-моему, вкусно, конечно, не так, как ты делаешь, но очень похоже.

Надя положила овощную пасту на кусочек хлеба и всем своим видом демонстрировала, что это можно есть.

– Я не собираюсь ничего пробовать. Мне достаточно на это, – Макс ткнул пальцем в закуску, – посмотреть. Девчонка все испортила орегано! Я же ей говорил, что нужно чувствовать! Ну как можно определить, сколько класть – пол-ложки, ложку? Невозможно!

– Ну, перестань, пожалуйста. Сегодня такой хороший вечер, – Надя принялась снова гладить Макса по руке, – праздник, Елена старалась, в том числе для тебя, чтобы ты отдохнул. Она за тебя переживает. И я переживаю.

– Если она так переживает, пусть не заходит на мою, МОЮ кухню! И не портит мои рецепты! – заявил Макс.

– Конечно, без тебя тут все как без рук. Ты это знаешь, и все знают. Ты же гений. Кстати, ты разве не знаешь? Ирэна решила включить в меню твой фирменный салат из двадцати ингредиентов! Разве ты не рад?

– Не нужно мне делать одолжение, – все еще бурчал Макс, но было видно, что он очень доволен.

Повар сделал знак Константину, пробегавшему мимо, и тот без лишних слов поставил перед ним стакан с виски. Потом Константин подумал и тут же вернулся еще с одним – для Владимира.

На поляне появилась Ирэна и позвала Надю – та извинилась, поцеловала Макса и побежала.

– А ваша невеста? – спросил Владимир после того, как они чокнулись.

– Она меня бросила, – ответил Макс. – То есть я ее бросил. Она меня обманывала. Ей не нужны были серьезные отношения. А я ведь чуть не сделал ей предложение! Где были мои глаза? О чем я думал? Как я, с моим опытом и знанием женщин, мог так ошибаться? Ведь я что думал? Она – богатая вдова. Предлагала мне уехать. В Англию. Или в Австралию, не помню. Или Германию? Но не в этом дело. Я думал, открою собственный ресторан и буду там хозяином. Строил такие планы! Так надеялся! И что оказалось? Она не вдова и у нее нет денег!

– Может, у нее и муж имелся?

– Естественно! Он – рогоносец, а я – идиот! Ну почему мне все время встречаются порочные женщины? А как она врала! Так красиво, что даже я поверил! Нет, это была выдающаяся женщина! Роковая! Другие, увы, меня не привлекают.

– Может, вы ей тоже рассказали то, чего не было? – осторожно спросил Владимир.

– Конечно! Я же должен был себя подать! В блюде подача имеет немаловажное значение! Мужчине это позволительно! Конечно, я ей сказал, что у меня собственный бизнес – гостиница и ресторан. И что я работаю исключительно из любви к искусству. А разве вы бы сказали другое, если бы хотели произвести на даму впечатление? Мне же нужно было ее завоевать! Но про свои прошлые заслуги я не врал! Не мог же я предположить, что она настолько корыстна! Что ей нужны были мои деньги, а не я?!

– Деньги?

– Хорошо, не деньги, а гостиничный комплекс. Да какая разница? Главное, все кончено. И я опять здесь.

– Надя вас очень любит.

– Да, она меня боготворит, – Макс приосанился и поправил бабочку. – А ведь она еще ничего, правда? Очень даже.

– Очень даже, – повторил Владимир.

– Ну а ваша подруга тоже успела посмотреть в другую сторону? Женщины – они все такие. Особенно красивые.

– Я даже рад, что так случилось, – признал Владимир. – И что, все уже в курсе?

– Естественно! Я могу поминутно рассказать, где вы сегодня были и что делали и чем в это время занималась ваша спутница, – фыркнул Макс. – Тоже мне тайна!

– У меня есть женщина, которую я люблю.

– Я так и знал! Я чувствовал, что вам не нужен десерт для романтического ужина! – воскликнул Макс. – А вот мой салат вам все же стоит попробовать. Очень способствует мужской энергетике. И кто та дама? Она хорошенькая? Наверняка моложе?

Владимира спас Дмитрий, который подошел к микрофону и начал говорить. Все расселись по местам и подняли бокалы. Владимир тоже вернулся за столик к Соне и Давиду.

– Дорогие гости! – сказал Дмитрий. – Сегодняшний вечер я хочу посвятить своей любимой жене. У нас не круглая дата – тридцать четыре года совместной жизни. Янтарная свадьба. Дорогая, подойди, я хочу сказать, что люблю тебя! И этот танец – для нас!

Дмитрий сделал знак музыканту-саксофонисту, тот заиграл красивую мелодию. Ирэна подошла к Дмитрию, и они начали танцевать. Гости сидели зачарованные, восхищенные этим счастьем, настолько реальным, что его можно увидеть своими глазами.

– Я так и знала, я чувствовала! – зашептала Соня, утирая салфеткой глаза. – Они – муж и жена! Столько лет вместе!

Музыка закончилась, Дмитрий снова взял микрофон.

– Я очень рад, что сегодня с нами наши дети. Елена, подойди. Константин!

Елена и Константин подошли к родителям и обнялись.

– Я тоже мечтала иметь мальчика и девочку. Чтобы мальчик был старше, – продолжала всхлипывать растроганная Соня.

Давид смотрел на нее с такой любовью, страстью, слепым обожанием, что Владимир почувствовал себя лишним. Соня, видимо, отрабатывала новую программу, рассчитанную на другого мужчину. Ему она никогда не говорила о желании иметь детей.

Елена, а потом и Константин пожелали счастья родителям и преподнесли подарок – краски и кисти для матери и новый спасательный круг для лодки отца.

– Знаете, мне кажется, Макс сделает мне предложение, – за стол подсела Надя, взволнованная, как невеста перед обручением.

– Господи, как я за вас рада! Поздравляю! – воскликнула Соня и кинулась обниматься с Надей. – Какой сегодня замечательный вечер!

В это время к микрофону вышла женщина, считавшаяся хозяйкой.

– Дорогие мои, я хочу сказать вам спасибо! – сказала она. – За все то, что вы делаете для семьи, для всех нас.

Она подошла к Ирэне и надела ей на запястье янтарный браслет, символизирующий прожитые годы.

– Конечно, она будет благодарна! – фыркнула Соня. – Еще бы! Еще хватает наглости такие тосты произносить!

Надя с изумлением посмотрела на Соню.

– Кому она наследство в результате оставила? Константину или Елене? Или так и не решила? – спросила Соня.

– Какое наследство? Кто оставил? – искренне не понимала Надя.

– Хозяйка! – воскликнула Соня и показала на женщину.

– Кто хозяйка? Какая? Ирэна здесь хозяйка, – ответила домработница.

– А эта женщина? – Соня нахмурилась, приготовившись к сложным семейным схемам, в которых собиралась непременно разобраться.

– Жена брата Ирэны, – ответила терпеливо Надя. – Они сюда каждый год приезжают. На пару недель, как говорится, бедные родственники.

– Но ведь говорили, что она хозяйка! – возмущенно воскликнула Соня.

– Кто говорил? – Надя посмотрела на Давида. – Он?

Давид улыбался.

– И чему вы радуетесь? Опять заморочили всем голову! Что вы еще придумали? – вспыхнула домработница.

– Люди приезжают на отдых, чтобы получить впечатления, – ответил Давид, – и они их получили, разве нет?

– Ой, я этот отдых точно никогда не забуду! – воскликнула Соня. – Столько всего произошло, голова кругом! – Сердиться на Давида она не могла в силу последних событий.

– От его вранья голова кругом! – ответила Надя.

– Всем нужно было разобраться в себе. Я только создал условия, – пожал плечами Давид.

– А если бы у кого-нибудь случился сердечный приступ? А если бы ваша ложь причинила кому-то боль? Вы об этом подумали? – Надя не желала прощать Давида.

– А я поверила, – тихо сказала Соня.

– Даже я поверила! Хотя давно ничему не верю! – Надя испепеляла взглядом Давида.

– Люди всегда верят в то, во что хотят верить, – ответил он.

– Ох, опять сплошная болтовня, – отмахнулась Надя. – Даже слушать вас не хочу!

– Я очень рад, что сегодня с нами наши близкие – подойдите сюда, я хочу вас обнять! – Дмитрий обращался к женщине и странному мужчине. – Спасибо вам за то, что вы рядом были и есть. Наш дом – всегда ваш дом. И, надеюсь, вы хорошо отдохнули.

Гости зааплодировали.

– Она вообще не похожа на хозяйку, – заявила Соня.

– У нас есть еще одна замечательная новость, – продолжал Дмитрий. – Сегодня, в этот вечер, наш повар Макс, которого мы все так любим, решил сделать предложение своей возлюбленной. Они работали вместе, бок о бок, много лет, их любовь проверена временем. И сегодня эта песня для вас – Надя и Макс. Давайте их поздравим и пожелаем счастья!

Гости зааплодировали и закричали «горько». Макс поцеловал смущенную Надю.

– А теперь давайте веселиться! – объявил Дмитрий. – Вино – за счет заведения!

Заиграли музыканты, гости вышли танцевать. Давид пригласил Соню на танец; она буквально светилась от счастья и удовольствия.

Когда пары вернулись на свои места, Соня, глотнув вина, спросила у Давида:

– Только я не поняла, кто этот ребенок, что здесь играет? Ну, мальчик, которого считали сыном Константина?

– Племянник соседей. Приходит поиграть на детскую площадку.

Давид сказал правду, но Соня не поверила и засмеялась.

– Нет, не может быть! – воскликнула она.

Давид пожал плечами.

Было уже поздно. Владимир ушел так тихо, что его отсутствия никто не заметил.

Content

Маша Трауб
Соня и Александра