Ник Перумов

Я, Всеслав (сборник)

Русский Меч

Утро. Туман живым покрывалом затянул поля, укрыл молодую поросль колосьев. Умаявшись, вздохнул, утёр честный трудовой пот старичок-домовик; ночь кончилась, пора на покой, в дальний запечный угол, отсыпаться. В хлеву доканчивали ночную работу овинник и явившийся сегодня ему на подмогу гуменник – оба тощие, патлатые, бороды словно сенные вязки.

Над землёй тучи и ветры. Небесные пастухи борзо гонят свои тучные стада к одним лишь им ведомым пастбищам. Невесомые копья света вонзаются в предутреннюю хмарь, всякий ночной зверь торопится укрыться в логовище, неважно, удачна оказалась охота или нет. Нехотя отступают, уползают в потайные ухоронки и те, кто не наделён плотью, но оттого куда опаснее любого зверя. Впрочем, этим теперь тут поживиться нечем – простые люди давно покинули здешние места. Остался один я. Ну а со мной у них едва ли что получится.

Славное сегодня утро. Редко выдаётся такое. И забывается весь хаос, царящий вокруг моей деревушки. Разруха, развал, запустение. Кое-где – так даже и голодуха. Что-то начало исправляться, правда, особенно когда на местах ни с того ни с сего осильнели попы…

С молитвами у нас теперь всё в порядке; да, видать, далека небесная канцелярия, не достигают слуха тамошних наши вопли и стенания. Оно и понятно – жизнь земная есть миг перед жизнью вечной, и чем больше претерпел ты безропотно мучений, тем светлее тебе будет «там».

Не знаю, не бывал, не видал. Таким, как я, нет ходу в занебесные пределы.

Живу я одиноко и замкнуто. Гостей не бывало давным-давно. В восьми километрах от моей деревеньки – железная дорога и полуживой посёлок-станция Киприя. Когда-то селились там мастеровитые и хозяйственные люди, и лесопилки имелись, и смолокурни, брали камень на гранитном карьере, охотились, огородничали, рыбу ловили незаконными сетями в лесных озёрах – а теперь на одной только станции ещё что-то теплится. Ушло, всё ушло, простая и честная жизнь, когда вопросами не задавались, жили от рассвета до заката, прямо смотрели в глаза каждому дню, брали немудрёные удовольствия от ночи, – а теперь? Ряды пустых заколоченных домов, никому, а особенно спивающимся в городах внукам-правнукам, не нужных. Даже даром дома эти никто не возьмёт. Правда, появился последнее лето тут новый батюшка, повертелся-повертелся, да и подвиг немногих оставшихся мужиков обновить полуразвалившуюся церквушку, в которой при коммунистах сделали что-то вроде склада, а потом и его забросили – всё разворовали, хранить нечего стало. А потом уже и воровать стало некому. Сейчас же вот и вовсе неслыханное дело случилось – приехала семья русских-бежан, заняла пустые земли, три участка в один слили, дом срубили, огород – глазом не окинешь, и работают. Пока ещё не пустили им красного петуха немногие оставшиеся пропойцы.

И в то утро – как чувствовал: беда идёт.

Бед у нас вообще-то хватает. Но то беды обычные, такому, как я, привычные: задерутся ли с горького отчаяния домовики в брошенных избах, или неприкаянно мыкающиеся полевики повздорят с лешими, каждую весну упорно пытающимися вернуть под лесную длань давно заброшенные пашни. Но с этим я умею справляться. Куда хуже, когда в мои пенаты забредают совсем другие личности.

Вот как сегодня.

Я заметил их издали. Парень и девушка, молодые, она – лет двадцати, он чуть постарше. Красивые, сильные. Над плечами чудовищными горбами вздымаются рюкзаки, а их носителям – хоть бы что. Идут легко, упруго, словно и не месили непролазную после выпавших неделю назад дождей грязь восемь вёрст от станции до Осташёва…

Парень и девушка вынырнули из-за зелёных кулис разросшегося ивняка. Там, на краю старого поля, журчал ручей. Беззаботный, он проложил себе путь прямо поперёк заброшенной дороги, не желая знать ни о людях, ни об их заботах. И верно – всем не угодишь.

Однако, непорядок, подумал я. Куда ж смотрели мои лесные доглядчики и прознатчики, коих я не один месяц приваживал, приспосабливая к делу? Почему не подняли тревогу, отчего не предупредили?

Нехорошо. Смутно стало, недобро и мозгливо, словно в тёплый июньский день со всего размаху окунуться в ледяной, ведьмой напущенный туман.

Но заведомо проиграл тот, кто с дрекольем слепо попрёт на окольчуженного витязя. То, что неведомые гости идут именно ко мне, я не сомневался. Что ещё делать в моём Осташёве тем, кто способен незамеченным проскользнуть мимо стражей, расставленных на всех дорогах, тропах, бродах и пролазах?

Встретим их, как подобает по древнему обычаю. И неважно, что о нём почти все забыли. Важно, что я не забыл.

Я откинул крышку и полез в подпол. Замотанные марлей, там стояли ряды глиняных глетчиков с молоком – домовик постарался. Гости дорогие наверняка не побрезгуют с дороги; а там и видно станет, что у них на уме. С кем хлеб преломил, с кем в путь вышел, с кем спиной к спине стоял – вспомнилось старое присловье. Нет, конечно, я понимаю: сейчас это для властей предержащих и слуг их верных – пустой звук; но того не ведают, что, садясь за стол с таким, как я, – многое можно мне рассказать, даже ни слова не произнеся.

Возился я недолго, – вылезал, собирал на стол нехитрое лесное угощение: грибы, соленья, варенья, маринады, мед опять же, – а двое путников подошли уже к самой избе. Постучались – в дверь, что открывается на улицу, хотя и видели, что не заперто. Городские, сразу видно. Деревенские стали б стучать только в сенях, перед тем как в горницу войти. Да только, почитай, и не осталось у нас в округе настоящих деревенских людей – тех, кем Русь всегда стояла, кто в любой беде, воткнув в землю-кормилицу заступ, накинув на плечи худой зипун да засунув за опояску верный плотницкий топор, бестрепетно выходил против любой иноземной силы и – рано или поздно – одерживал верх.

Заворчал Полкан, вылез из-под крыльца, но голоса так и не подал. Впрочем, я не удивился. Кто мимо лесных стражей прошёл незамеченным, на того и пёс сторожевой брехать не станет.

Я пошёл навстречу – а то ведь иначе так и не зайдут. Случалось у меня и такое, как ни дивись.

Летка, остроухая, чёрная с белой грудью породистая лайка, за немалые деньги купленная у знакомого охотника из Будогощи, даже головы не повернула к явившимся – мол, не моё это охотничье дело. Полкана прикормил – вот он и пусть тебе сторожит, а если молчит – так сам виноват; ну а я в лесу работаю.

– Ладно, ладно, лежи себе, – примирительно сказал я. – Никто тебя голос подавать и не заставляет.

Летка уронила лобастую голову на лапы, взглянула как-то грустно, с несобачьей тоскою.

– Будет, будет, – успокоил я её. И отворил дверь.

Худенькая девушка, русые волосы сострижены кругом – говорят, мода ныне такая. По словам Арафраэля, знакомого духа Аэра, – «градуированным каре» именуется. Эх, эх, забыли честные девичьи ко́сы…

Куртки-штормовки на моих гостях были самопальными, удобными, под себя шитыми, в меру потёртыми – сразу видно, в лесах эта пара не новички, хотя кто их знает, конечно, пока в деле не побываешь – за ставни век не заглянешь, как говаривали в моё время.

– Здравствуйте! – первой начала гостья. Глаза у неё большие, светло-серые, вот только какие-то блёклые. Не встретишь больше на Русской земле синеглазых красавиц. Перевелись. То ли за океан подались, кому позволили, то ли линзы контактные надели.

– И вам здравствовать, – ответил я, стараясь, чтобы мой бас не перешёл бы в совсем уж неразборчивое рычание. – Входите, гости дорогие, откушайте, что послано…

Посмотрим, что теперь скажешь, голубушка.

– А… спросить можно? – казалось, девчонка вот-вот поднимет руку, точно первоклашка-отличница. – Кем послано?

Попалась, милая. Завелась с полоборота, как теперь говорят. И даже не думает об осторожности.

– Кто собирал, чьи руки на стол ставили, да чьи слова тем рукам помогали, – спокойно ответил я.

– Неправильно то. Откушайте, чем Бог послал! Вот как надо! – Она укоризненно уставилась на меня. – Потому как всякое яство – от Бога, и радость вся, и жизнь сама…

– Да ты никак сама из обители будешь, что ли? – спокойно спросил я, стараясь, чтобы ничего из моих помыслов не отразилось в голосе. Хотя мысли лезли, признаюсь, не самые весёлые. Ведь означали эти гости только одно – выследили-таки меня, черноризцы. Выследили, как есть, – не зря по окрестным болотам осенью лазали туристы какие-то странные, что под гитару не Высоцкого с Визбором, а «духовное» пели, думали, я не услышу, что ли?

За тремя болотами хоронились, за семь вёрст почти – да только я всё равно услыхал.

– Из обители, Свято-Преображенский монастырь, что в Новгороде, – так же спокойно кивнула мне гостья. Странно – на монашку совершенно не похожа. Да и парень – бицепсы гимнасту впору. Таких в молельне да на монастырском подворье не накачаешь.

– А раз из обители, то и ладно, – свернул я опасный разговор. Не время пока их сверх меры дразнить. – Входите, не чинитесь, у порога не стойте, пятого зазывания ожидая! А зовут-то вас как, гости дорогие?

– А… Я вот – Лика, а он, – девчонка мотнула стриженой головой, – он у нас Ярослав. Правильно?

Напоминаешь ему словно, чтобы из роли не вышел, имя, на день придуманное, не забыл. Видать, плохо моё дело. Даже в мелочах норовят ущучить и уязвить. Вот как с этим именем.

– Умгу, – выдавил из себя парень, набычиваясь и опуская взгляд. Разговаривать он явно не желал. А ещё – он меня боялся. Не по-хорошему боялся, как опасается настоящий солдат сильного врага – что и помогает тому солдату не лезть на рожон, а драться с умом и толком.

Бойся, детинушка, бойся. И не таких, как ты, повидал я за немалый срок. Разные приходили, разноязыкие и разных поверий, и за глазами их раз за разом являлось мне всё то же – жгучая ненависть, густо смешанная со страхом.

И на ёлку влезть, значит, и штанов смолой не замарать. Что в конце концов всех их и губило.

Гостья моя слегка замешкалась, представляясь – имечко-то явно вымышленное. Не хотела, как видно, называть монашеское прозвание, которым нарекли в обители. Эх, эх, черноризцы, хотя и кланяетесь вы Белому Христу, а всё равно старые обряды крепко помните, хотя даже и себе в том не признаётесь, боитесь. И правильно делаете. Ведь если назвать своё подлинное имя, отдаёшься во власть его услыхавшего. Всё ты верно писала, Медведица, Урсула, – вот только для кого или для чего?

Ну, так или иначе, долго гостей на пороге не продержишь.

Вошли в горницу. Лица гостей моих разом, как по команде, обернулись к красному углу – однако на треугольной полке для образов был у меня свален всякий нужный в хозяйстве мелкий инструмент, икон же там отродясь не стояло.

И без меня достаточно у Белого Христа молельщиков.

Гости мои – ни он, ни она, похоже, ничуть этому не удивились. Даже не спросили: на что ж, мол, нам, православным, креститься, в дом входя?

Только чуть заметно дрогнули ресницы у той, что назвалась Ликой.

Спутник её быстро оглядел всё вокруг – цепко, остро, умело; похоже, уже прикидывал, чем и как здесь можно драться, коль до этого дело дойдёт.

А оно ведь, похоже, дойдёт, безрадостно подумал я. Эх, вы, иерархи черноризные, девчонок уверовавших на верную смерть ведь гоните.

Впрочем, пока ещё всё ничего, никто никому в горло не вцепился. И я продолжал играть роль радушного хозяина, усадил их за стол. Перекрестились они, бедолаги (глаз с меня не сводя!), слова свои заветные пошептали – а едят едва-едва. И видно ведь, что голодные! – а всё поставленное только попробовали, словно только что отобедали, а у меня – лишь из вежливости. И ещё – осторожничают. Ярослав этот молоко медленно-медленно тянул, точно боялся – жаба на дне окажется. Помилуйте, что вы, давно время таких шалостей прошло; да и не в моих это правилах – гостей травить. В честном бою переведаться, грудь на грудь, или в каких других умениях померяться – это могу, а вот так, ядом – этим только в Царьграде пробавлялись, было время, когда и у нас ту же напасть чуть не переняли, но – пронесло-таки.

Словно бы и через силу, однако всё же поели. Мало-мало – но честь хозяину оказали.

Пора и посерьёзнее разговор заводить. Не закусывать же тебя сюда принесло, Лика из Свято-Преображенского монастыря!

Я потянулся к пыхтящему самовару.

– Чайку?

– Это можно! – откликнулась Лика, повернув ко мне своё округлое, не без приятности лицо; и совсем хороша вышла бы дева, – но вот глаза эти блёклые… Ровно у мертвеца, убереги нас силы лесные!

Моё дело простое – налил гостям чайку. Сидим. Молчим. Закон строг – пока гость не насытится и сам говорить не начнёт, расспрашивать его невместно. Ну а мне сейчас язык за зубами держать и вовсе велено.

Ярослав-молчун сгорбился над полной чашкой – туча-тучей, словно и не чаю ему я с мёдом предложил, а конской мочи. Лика же эта вроде как ничего, освоилась. Глазками – туда-сюда, по углам, по полкам, по печке…

Смотри, милая, смотри. За погляд у нас денег не берут. Знаю, чего углядеть надеешься, но неужто ж, сюда собираясь, рассчитывала совсем умом тронувшегося застать? Далеко упрятаны мои снасти, не всякий глаз углядит, не каждая рука поднимет, редкая нога дорогу к ним сыщет. Силы лесные и заповедные к ним тропы затворили. И уж тут никого не пропустят, как ни пытайся им взор отвести.

Мельком пожалел я, что давно канула в безвестности старая моя приятельница, в незапамятные времена на страже рубежа меж Явью и Навью поставленная. Мудра, ох мудра была старая и куда поболее меня видала…

Но – вот наконец и с чаепитием покончили. Пора уже мне, как Бабе-яге, той самой подруге моей, гостей спрашивать с пристрастием: «Дело пытаешь али от дела лытаешь?»

Молчание длилось недолго. Тонкие Ликины пальчики оперлись о стол, тонкие кисти прогнулись так, чтобы почти до боли. Волнуется девка, несмотря на всю веру свою. Оно и понятно – никакими молитвами не избыть червя сомнений: а ну как «там» ничего таки нет?.. И напрасны все наши метания со стараниями?

– Мы, Михаил Андреевич, к вам специально приехали. – Ликины глаза впились в мои; нет, есть в тебе вера, девонька, что есть, того не отнимешь. – Специально… повидать вас хотели, поговорить… Братия наша в здешних краях бывали, принесли весть… Мы и решились… Отец-настоятель отпустил и благословил…

Надо ж. Всё сама выкладывает. Мол, бывали тут у вас, видели, как говорится – плавали-знаем.

– За честь спасибо, гостюшка. Давно, значит, в местах этих хаживали? Что ж раньше-то не зашли? Угостил бы не хуже нынешнего.

– Невместно нам просто так в дома стучаться, – покачала она головой, перенимая мой тон.

– Отчего ж так? Места здесь позабытые, бывает, год человека нового не видишь; это мне радоваться надо, что кто-то на огонёк заглянул, ну а вам-то уж… Так с чем же пожаловали, гости дорогие? О чём со мной говорить-то можно? Человек я лесной, дикий, который уж год из дебрей своих носа не высовываю…

– Вот про дебри-то мы вас спросить и хотели, – голос у Лики чуть зазвенел. – В смущении мы. И набольшие наши – тоже. Почему у вас такая деревня странная? Все другие вокруг – и Павлово, и Рокочино, и Дубровка – в развалинах, всё заросло-порушилось, а у вас в Осташёве все дома как новенькие? Не осели, не покривились, крыши как только что крыты…

Правильно углядела, пташка зоркая. Но не могу я, когда избы, не одно поколение помнящие, стоят в разоре.

– Огороды незаросшие, – внезапно вмешался Ярослав. Голос у него сильный, упругий – приятный голос. Девки с такого млеть должны. – Им бы давным-давно бурьяном покрыться – а тут чистая земля! Вскопанная, взрыхлённая – навозу подкинь, и сажать можно!

И это верно. Земля руки помнит едва ль не крепче, чем дома – глаза и лица. Может забыться, сном заснуть, вновь лесом покрыться; но руки, её холившие, всё равно не забудет.

– И поля такие же! – подхватила Лика. – Повсюду они лесом зарастают – а у вас словно под парами стоят. Вот мы и удивились… и братия наша удивилась…

Братия. Это что ж за монастырь у вас там такой, совместный получается, что ли? Ладно, ещё поговорим-поспрашиваем. Может, ещё и обойдётся, может, и впрямь их только за этим сюда прислали…

– Так неужто же ваш отец-настоятель так этим заинтересовался, что вас, бедолаг, погнал в эдакую даль, по нашим хлябям непролазным ноги ломать?

– Конечно! – выпалила Лика. – Что ж тут удивительного? Кто знает, может, на этом месте благословение… может, тут подвижник древний жил или даже святой и теперь заступничает за землю осиротевшую? Как же нам не выяснить?.. Тем более что обитель наша тут неподалёку, в Новограде Великом, день на поезде, а восемь километров – так это ж пустяки, коль по такому богоугодному делу идём!

– А с чего вы решили, что я об этом что-то знать должен?

– Так вы ж здесь живёте! – Вся подавшись вперёд, Лика молитвенно стиснула руки перед грудью. – Вы всё видите, всё знать должны! У вас перед глазами чудо творится – кого ж ещё, кроме вас, нам и спрашивать? Вам-то самому – неужто всё равно?! Ни в жисть не поверю!

Интересно, не интересно… А чего ж тут интересного, если я сам это всё и делаю?!

Я молчал, глядя Лике в глаза. Беспокойство в них, глубоко-глубоко, но страха нет. Уверена в себе, куда больше, чем положено пребывающей при обители. Непонятно только, в каком качестве пребывающей.

Долго ты прятался, сказал я себе, да всё без толку. Как ни хоронись, если частой бороной ведут, рано или поздно на зуб попадёшься.

Правда, зубец этот ещё есть надежда обломать.

Горячо и забыто ворохнулось в груди. Слишком долго я прятался, слишком долго следы путал, вздрагивая от каждого шороха. Сколько можно черноризцам в пояс кланяться – ну, не на самом деле, но всё равно, под их дуду приплясывая, в их игры и по их правилам играя? Себя вспомню – тошно становится. Ведь раньше-то никого и ничего я не боялся. На поле брани забрало не опускал, на медведя с одной рогатиной выходил – и ничего, поджилки не тряслись. Весело было, удаль была, молодецкий задор, даже когда бился насмерть. А монахи эти, божьи заступники…

Как упустили, как проглядели, как получилось, что оказалась власть у них, у черноризцев? Когда Священный Синод оказался над Думой и прочими властями предержащими? Почему в сём собрании только зачнут, а другие дружно, во весь голос подхватывают? Почему патриарх не церковными делами занимается, а в войска ездит, в Кантемировскую танковую или Псковскую десантную дивизии, да не проповеди читать, нравы смягчая, – а инспектируя, в сопровождении целой своры генералов, и сохрани силы лесные какого-нибудь лейтенанта-комвзвода, если в казарме красный угол не так оформлен.

Так в другие времена за «ленинские комнаты» спрашивали.

Дни протекли, власти сменились, а главное – вот оно, неизменное.

Да, нету пока инквизиции. Неверие ещё не преступление, но – осуждается. «Не может тот, кто в Бога не верует, быть нравственным и честным человеком».

Ушли в глубокие катакомбы старообрядцы, которых вроде б тоже никто не гнал. Однако нет более Белокриницкой епархии, ничего не осталось на поверхности, доступного глазу. Ушли, канули на дно, растворились в восточной тайге, хотя сейчас не то время – отыщут, если захотят. Спутники, вертолёты… если не считать иного, что ощущаю я сейчас в сидящей передо мной девчушке со странными и неприятными глазами.

Да, пока не вбивают черноризцы своё учение в головы паровым молотом, обходятся меньшим: уроки Закона Божьего только для желающих (пока), молитвы опять же только для них, на горох тоже никого не ставят. И нету насилия, нет законов и указов, но как-то уж слишком рьяно потянулся к храмам народ.

А разговоры! (Я хоть и в дебрях сижу, а что на свете делается – знаю.) Раньше о таком одни только бабушки-старушки да бездельные кумушки речи вели, а теперь не стесняются и здоровые мужики, коим в самую меру об охоте, рыбалке или даже о любострастных подвигах – всё достойнее. Разговление, неделя страстная, суббота родительская, заутреня, вечерня, а ты в какую обитель, а я такой вклад за упокой сделал, а батюшка вчера на проповеди так про муслимов этих страшно говорил…

Меня это пока не коснулось. По лесным угодьям шастали только туристы, пусть даже, как выяснилось, «из обители». Единственного обитателя позаброшенного Осташёва – меня никто не трогал.

До сегодняшнего дня.

Часта борона, рано или поздно наткнётся. Мне – не армии собирать, не мобилизации проводить, всё войско моё – это я сам; так не хватит ли прятаться? Не пора ли внятно им сказать – «сюда не суйтесь»?

Могут, конечно, двинуться против меня черноризцы со всею силой – что ж, разомну кости, разгоню застоявшуюся кровь. На войне без потерь нельзя, но доверенное мне к сохранению – стоит жизней тысяч и тысяч таких, как я.

– Здесь я живу, всё точно. За домами присматриваю. Где нужно – подправлю, починю, прикрою. Отчего ж не стоять тем домам? За полями смотрю. Где что поднялось – выпалываю, вырубаю. Есть ещё сила в руках, топором махать не разучился, – я потянулся, налил себе ещё чаю, вольно откинулся. Мол, нипочём мне все ваши намёки.

– За всей деревней? – У Лики округлились глаза. – Совсем один? Избы, поля, огороды?.. А зачем, можно спросить?

– Спросить можно, – пожал я плечами. – Всё просто – жду, когда хозяева вернутся. Что ж тут странного?

– Разве ж под силу такое одному человеку?! – выпалила Лика. – Круг полей – на пять километров! Огороды – при каждом доме! Тут надо, чтобы вся деревня жила!

– Верь, гостюшка, не верь – то дело твоё. Однако я душой кривить не привык. Один я тут всем заправляю. Не должно село умирать, пусть даже люди его и бросили.

Переглянулись – нехорошо как-то, со значением. Мол, говори-говори, мы-то знаем, с какого боку подходить. Ясно, что ни единому моему слову они не поверили.

– Ежели за домом постоянно следить, не запускать – так и трудов-то особых прикладывать не приходится… – добавил я на всякий случай, хотя и так видно было, к чему клонятся мои незваные гости.

Беседа пресеклась. Они явно не ожидали, что я вдруг выложу им всё так просто, в лоб. Интересно, что теперь станут делать…

Первой поднялась Лика – судя по всему, именно она, а не Ярослав заправляла в этой компании.

– Что ж, хозяин дорогой, благодарствуем за хлеб-соль. Спасибо этому дому, пойдём ко другому…

– Да куда же вы пойдёте? Нет здесь никаких других домов. Оставайтесь. Горниц у меня две. Не стесните…

– Невместно нам в доме без святого образа ночевать, – мрачно пробубнил Ярослав, упрямо нагибая голову и зло глядя на меня исподлобья. – Без образов и дом-то – не дом, а так, четыре стены да крыша!

Я пожал плечами.

– А по мне – так если крыша над головой имеется, то и ладно. Лишь бы не протекала.

– А ведь сказано, что не хлебом единым… – Ярослав насупился ещё больше, засопел, словно бык. Лика быстро дёрнула его за рукав, мол, молчи, глупый, не время ещё, всё испортишь мне тут.

– Спасибо-спасибо, – выпалила она скороговоркой, – так и сделаем, Михаил Андреевич, не сомневайтесь… Мы тут погулять хотели бы… Рюкзаки вот только бросим – и пойдём, можно? – А сама смотрела на меня выжидательно, словно я её отговаривать собирался, за руки хватать иль ещё как-то препятствовать.

Препятствовать я, конечно, не собирался. Деревня у меня интересная, но не особо интереснее десятков тысяч других, большей частью заброшенных. Интерес к Осташёву могли поддерживать мои дела, а не мои помощники – их-то пока ещё хватало, хотя с истаивающими деревнями уходили и те, кто некогда пришёл сюда вместе с людьми.

– Ну так и отчего же не погулять? – Я пожал плечами. – Уж раз так интересно на пустые да заколоченные избы глазеть… Я б вас лучше в лес сводил, на Омшу, там рыбалка отменная, вдоль павловской дороги б сходили, на сосновые увалы за грибами, или в сторону Мощичина – на Гусинок, или Чёрное озёрко…

– Нет, Михаил Андреевич, – Лика сощурилась, глядя мне прямо в глаза и не опуская взгляда. – Леса у нас и возле обители дивные. Мы сюда именно на деревню посмотреть приехали. На избы, пустые да заколоченные, что вашими стараниями как новенькие стоят. Кстати, спросить хотела: как это вы их в сохранности содержите, внутрь не входя?

Ты приняла вызов, молодец, Лика, уважаю. И каким только ветром тебя в невесты божьи занесло?

– Ничего сложного. Главное, чтобы сверху не прохудилось, – вот так и содержу. Когда крышу подлатаю, когда что-то ещё по мелочи сделаю… – я дразнил её, и она это чувствовала.

А ведь ты привыкла, чтобы тебя боялись, Лика, – вдруг мелькнула мысль. Что ж, раз такая смелая – пройдись-ка по окрестностям деревеньки нашей в сумерках; а то ещё на Мохово болото сходи – там, где Моховый Человек под луной бродит-вздыхает, на судьбу жалуется. Не знаю, поможет тебе тогда молитва твоя, девонька, или нет. Хотя – если пропустили тебя мои лесные сторожа, может, вера твоя у тебя и впрямь настоящая, а такие, я знаю, на многое способны. Может, ты и через Мохового Человека переступишь, головы не повернув и даже не заметив.

Что ж, проверим. Посмотрим, на что ты годишься, Лика, и зачем на самом деле сюда приехала.

Они и вправду оставили рюкзаки во второй горнице и быстро, как-то боком, словно крабы морские, шасть-шасть на улицу. Полкан проводил их тяжёлым ворчанием, не отрывая морды от лап – не в себе пёс, как есть не в себе, уж не заговор ли какой наложили?

Я за ними следить не стал – по хозяйству дел полно, да и что они такого смогут учинить-увидеть ярким днём? Только те же заколоченные избы да чистые огороды.

…Однако Лика со спутником, видать, так не думали. По деревне они лазали долго, обошли все дома, не пропустив ни одного. И чего только вынюхивали? Что тут у нас вот так, с наскоку, вынюхать можно?

Я возился с огородом, поправлял изгородь у соседней избы, сходил за водой к колодцу – и всё время краем глаза замечал две мелькавшие то тут, то там фигурки. Они перебегали от дома к дому, застывали перед ним на время, потом опять срывались с места и мчались дальше. Ничего особенного мне пока не чувствовалось, а вот беспокойство поднималось, словно ныл и дёргал внутри у меня гнилой разваливающийся зуб.

Покончив с огородом, я прихватил топор, а для вида – гвоздей и всякой другой мелочи для ремонта и тоже подался на улицу. Мои гости как вкопанные застыли аккурат перед наглухо заколоченной избой бабки Васюшки, уставившись широко раскрытыми глазами на свежий рубероид, не далее как позавчера моими усилиями появившийся на прохудившейся крыше.

Ну и что ж тут такого интересного? Подумаешь, крыша.

Правда, эта самая изба отличалась и ещё одним – донельзя любопытным домовым. Скучно ему в забитой горнице, где пыль оседает на никому не нужной утвари, лавках, древнем столе, копится в печном устье… Домовик старательно убирает опустевший дом, но порой и у него опускаются руки.

Я насторожился; запахло бедой.

Лика медленно расстегнула штормовку, рубаху, вытащила золотой нательный крестик на тонкой цепочке – словно составленные вместе искорки, – бережно сняла с шеи и высоко подняла над головой. Вытянулась струной, запрокинула голову и что-то затянула нараспев, вроде бы молитву, но какую-то необычную.

Рядом с девушкой стоял Ярослав, поминутно озираясь по сторонам, – словно ожидал, что на него вот-вот кинутся из засады.

Мои гости, в свою очередь, почуяли неладное.

Неспешным шагом, небрежно помахивая прихваченным топориком, я двинулся к Васюшкиной избе. Ещё немного – и я смогу разобрать, что там такое эта Лика творит. Обычному человеку нипочём не расслышать, но я-то – не обычный. Почему и удостоился сегодняшнего визита.

И от услышанных Ликиных слов меня пробрало до самых печёнок. Очень давно не слыхал я подобного. Знает девка своё дело, и ещё много всякого иного, не зря неведомый мне отец-настоятель поставил главной, отправляя ко мне. Умный черноризец, мозги жиром не заплыли. Хотел бы я на него взглянуть… Парень-то этот, Ярослав, – ничто, пустышка, рюкзак таскать да палатку ставить, если ночь в лесу прихватит. А вот Лика…

А изумлялся я потому, что слова Лики не имели ничего общего ни с «Отче наш», ни с «Богородицей», ни, как оказалось, вообще с какой-либо молитвой. Заклятье это оказалось, запечатлённое именем их сильномогучего Бога, Белого Христа, древнее заклятье, изгоняющее бесов. Так вот в чём оно, дело-то, значит, – смекнули где-то умные головы, что не с хоругвями да святыми образами ко мне в гости ездить надобно, а присылать вот таких, как Лика. С древним знанием и верой должной, чтобы пустить его в ход.

Так что гости у меня оказались и впрямь знатные. «Экзорцисты» – по-импортному, «бесов изгоняющие», по русскому строю. И притом из лучших – Лике ведь не требовалось ни молебствований, ни крестных ходов, ни чудодейственных образов, ни даже святой воды. Ничего ей не требовалось, кроме лишь нательного креста и её веры. Действительно, великой веры. Такая и впрямь, наверное, горы способна сдвигать.

Что ж, всё ты правильно сделал, неведомый мне настоятель Свято-Преображенского монастыря в Новограде Великом. С любым другим Изгоняющим бы справился. Шутя, не шутя – дело десятое, но справился бы. А вот с Ликой придётся драться насмерть. Так что прими мои поздравления, черноризец. Хорошо ты соображаешь, толково. Правильно меня оценил. Из пушки по воробьям, уверен, ты бы тоже стрелять не стал. Послал лучшую – к лучшему.

Что-то уж больно много ты знаешь, отец-настоятель. Или знаешь, или догадываешься. И, думаю, на самом-то деле никакого отношения к упомянутой новогородской обители ты не имеешь, черноризец. В Свято-Даниловом монастыре ты, скорее всего, обретаешься. Или в Троице-Сергиевой лавре. В сердце Московской патриархии.

…Только что ж за экзорцизм ты устроила возле Васюшкиной избы, Изгоняющая?

По-прежнему держа топор в руке, я шагал к Лике и её спутнику. Изгоняющая всё тянула и тянула на одной ноте свой жуткий заговор, ни на что не обращая внимания, а вот Ярослав заметил меня и качнулся навстречу. Не шагнул, не прыгнул, а очень плавно и мягко потёк, как двигаются только настоящие мастера боя без оружия.

– Стойте! Нельзя сюда! – Он вскинул руку, то ли стремясь задержать, то ли предупреждая. Я отшвырнул его в сторону – одним ударом, как встарь, словно в лихом кулачном бою на льду Волхова, когда стенка на стенку сходились Славенский и Плотнический концы. Хоть и обучен ты, парень, всяким новомодным штукам, может, ты и способен одним пальцем бетонную стену пробить, а против настоящей силы тебе, видать, ещё стоять не приходилось.

Ярослав отлетел шагов на пять, распластался на земле, приподнял голову, хлюпнул кровью – и вновь рухнул.

Напоследок я постарался отвести ему глаза – мол, не дед деревенский меня с ног свалил, а я сам поскользнулся. Он поверит. Такие скорее уверуют в гололёд летом, чем в собственное поражение.

Не нужна мне пока его чёрная подсердечная ненависть.

Лика, однако, не обернулась – продолжала своё тягучее песнопение; а там, в Васюшкиной избе, – я знал – катается сейчас по полу, корчась и тонко визжа от боли, мохнатый серенький клубок, и торчащие руки-ноги домового в аккуратных лапотках бессильно колотятся о доски. И мучается он сейчас не один. И в бане, и в овине, и на гумне – всюду кричат, исходят одному мне слышным воплем те, кто мне помогал. И кому помогал я. Помогал и оберегал…

Силы лесные, злодейство-то какое – жутким заклятьем изводить и мучить несчастного домовика. С каких это пор Изгоняющие снисходят до таких созданий? Или патриархии неведомо, кто ещё живёт рядом с людьми?

Я не выдержал – размахнулся топором. Сейчас я тебя аккуратно… обухом по темечку, несильно, чтобы только сознание потеряла. Зряшнее душегубство мне тоже претит.

Однако я опоздал – домовой не выдержал. Оно и немудрено – в Лике сейчас чувствовалась такая вера, что, поистине, скажи она сейчас, за неимением той самой горы, синеющему дальнему лесу: «Иди и встань рядом!» – послушаются деревья, и вся армия лесных хозяев ничего не сможет поделать.

Да, домовик не выдержал. Я не успел даже руку вознести, а он внезапно возник прямо на крыльце, напротив творящей своё дело Изгоняющей, – верно, бедняга совсем ополоумел от боли и страха. И – в последнем проблеске уже погасавшей жизни он увидел меня.

– Спаси-и-и… – только и успел выдавить он, охваченный со всех сторон яростным белым пламенем.

Огонь полыхнул, взметнулся выше застрех и тотчас опал, умирая на покосившемся крыльце. Лика не пустила его дальше.

Я крепче стиснул топорище. Вспарывая душу, по мне хлестнул бич, усаженный острыми шипами. Древняя ярость толкнулась в сердце: впусти, позволь, как раньше, врага – вмах, отомсти, не дай уйти невредимым!

Но я также очень хорошо знал, что всё это сейчас бесполезно. Нельзя было кидаться на Лику с топором, вообще нельзя было её трогать. Изгоняющие не тратят силы на домовых. А если вдруг стали – то не просто так.

Меня Лика не замечала, не видела и топора в моей опустившейся руке. Похоже, она вообще ничего не видела вокруг себя – ничего, кроме лишь пылающего круга, где среди бушующего, подобно морским волнам, пламени с воплями тонули, сгорали, расточались и распадались невесомым прахом ненавистные ей демоны.

Изгоняющая не имеет права на сомнение. И сейчас для неё безобидные домовик, банник, амбарный, гуменник, овинник и прочие – самые настоящие «бесы», явившиеся сюда на погибель человеческому роду.

И всё-таки я замахнулся. Однако, замахнувшись, я тотчас и опустил руку. Ничего сейчас не значили ни мой топор, ни вся иная моя сила. Он, Белый Христос, охранял своего верного воина лучше любых оберегов. Ударь Лику сейчас пудовым боевым молотом – железо разлетится роем осколков, сломается окованная рукоять.

За моей спиной послышалось шевеление – очухавшись, там поднимался Ярослав, сплевывая кровь. Упрям парень и упорен и боль терпеть умеет. Даже не удивлён, что оказался на земле, сбитый с ног замшелого вида мужиком. Не удивлён… не ошарашен, словом, всё идёт, как ему и следовало идти.

Ярослав, Ярослав… Проклятое имя!

Похоже, сейчас он вцепится мне в горло. Маски сброшены. Но мальчишку этого я не боюсь. Спутница его – совсем другое дело.

Стихали крики в амбаре, стихали и подле баньки. А я стоял, бессильно уронив руки, и ничего не мог сделать. Даже начни я сейчас рвать Ярослава на куски – Изгоняющую это бы не остановило. Её вообще ничего бы не остановило. Вернее, только одно.

Нет, нельзя, невозможно, немыслимо. Я запретил себе вспоминать о нём даже в мыслях! Безумная девчонка сейчас прикончит последнего обитателя Васюшкиной избы и тогда должна остановиться. Никакая Изгоняющая не способна держать наговор такой силы хоть сколько-нибудь долго. Она обязана остановиться – хотя бы для того, чтобы перейти к другому дому.

И вот тогда мы с ней поговорим по-иному.

Ярослав тем временем поднялся, нетвёрдо шагнул ко мне, решительно – как ему, наверное, казалось – взял меня за плечо.

– Я кому сказал – нельзя сюда? С ума сошёл, дед?! Твоё счастье, я стариков через дорогу перевожу, а руки на них не поднимаю. Даже на таких дурных.

Он ещё пытался удержать в узде свою ярость, но глаза уже успели сделаться совершенно бешеными. Да, братец, слабоват ты, гнев да ярость – не про Христовых воинов…

Лику по-прежнему окутывал тугой, непробиваемый кокон силы, и я вновь повернулся к мальчишке.

– Старый, говоришь? – Я прищурился. – Может, и старый, да только не слабый. Попробуй, сшиби меня с ног.

Он дёрнулся, выбросил кулак, метя мне в подбородок. Этот удар отправил бы меня наземь со сломанной челюстью; я выставил ладонь, ловя его руку.

Приём, которым хорошо ставить на место пижонов.

Пальцы мои сжимаются, хрустят кости, и парень сам опрокидывается, завывая от боли. Правую руку он ещё долго поднять не сможет.

– Славные у меня ныне гости, – сказал я, глядя ему в закатывающиеся глаза. – Вежливые и обходительные.

Ярослав отползал, смотря на меня уже с откровенным ужасом. Слаба твоя вера, парень, против Ликиной она – ничто. Так, словно вклад в банк на чёрный день – а вдруг правы попы, вдруг там и впрямь что-то будет?

Что будет там, я не знаю. Когда я родился, многие не верили ни в ад, ни в рай, а держались старых путей. Именно эти люди меня и воспитали, научив всему, что знали сами. Тогда говорили, что есть просто Навь, Явь и Правь, и загробный мир не был местом жуткого мучительства: предки, деды, оставались с нами, приглядывали за потомками, старались помогать достойным и строжить сбивающихся с пути. Вечны Навь, Явь и Правь, хотя и не неизменны. Ничего похожего на кошмар Апокалипсиса. Да и Забыть-реку зря придумали.

Прямо и честно верили мои праотцы. Оттого и жили так же прямо.

– Короче, шмотки свои забирайте – и чтоб духу вашего в деревне не было, – хотя, ясное дело, никуда они отсюда не денутся. Я могу Ярославу ремней из спины нарезать, как всё та же моя знакомая Яга порой забавлялась, – Лику это не остановит. Да и я сам едва ли сумею.

Отползший парень вдруг недобро осклабился.

– Думал, в глуши схоронишься?! Думал, не прознаем про бесовские штучки твои? – прошипел он, брызгая слюной. – Думаешь, не знаем, что с нечистым якшаешься? Не знаем, кто такие твои домовые с овинниками? Бесы то, бесы они и есть! Ну ничего, владыко-то на тебя управу найдёт… если только мы прежде не справимся.

– Грозил заяц волку да без ушей остался, – как мог спокойно ответил я. – Ты, парень, верно, в поезде перебрал. – Я повернулся к нему спиной и пошёл прочь. С Ликой сейчас всё равно ничего не сделаешь. – Рюкзаки ваши я на улицу выставлю, хотя мне и касаться-то их противно.

И тут Лика пришла в себя. Кокон силы вокруг неё угасал, завораживающая литания смолкла. Однако глаза её из бесцветных обратились ярко-зелёными, казалось, они прожигали насквозь; из них уходила беспощадность, а вместе с ней, виделось мне, Изгоняющую покидала сама жизнь.

Она повернулась ко мне, и я замер на месте. Как же щедро тебя одарило силой, Лика, и на что же ты её тратишь…

– Всё понятно, у вас тут бесов деревня полна, Михаил Андреевич!

– Скажи своему спутнику, чтобы вещи ваши забрал. Я их к забору выставлю, – лишь большим усилием мне удалось сделать шаг.

– Вещи наши забрал? – её голос звенел, не торжеством ли? – Вещи забрать несложно, а вот что вы-то станете делать, Михаил Андреевич? – Она упорно именовала меня вымышленными именем и отчеством, издевалась, что ли?

– Ну так вот и забирайте. И я бы на вашем месте здесь не задерживался.

– Почему же? Тут у вас такое творится! Нечистой силой вся деревня обсажена! Только моя молитва её и изгоняет! Бесы, бесы вокруг, вы что, не понимаете?

– Оставь его, Лика, – прохрипел парень. – Всё он понимает. Да только эти бесы – его первые дружки-приятели, пьют-едят за одним столом.

– Так вот кто деревню-то ему держать помогает, – протянула девица, словно только сейчас догадалась. Словно не с этим уже сюда приехала.

– И с чего ж ты это взяла, девонька? – Я взглянул ей прямо в глаза: словно на каменную стену нарвался.

– Пока ты беса изгоняла, он на тебя едва с топором не кинулся, – змеёй зашипел Ярослав. – Да только побоялся, силу твою учуял, верно…

– Не он силу мою «учуял», а Господь меня оборонил! – отрезала Лика. – Никто не может посягнуть на занятого богоугодным делом!

– Парень твой, Лика, явно с катушек съехал. – Я равнодушно пожал плечами. – Чудится ему невесть что…

– Чудится? Чудится?! А вы что же, сами в бесов не верите? – от возмущения она едва не задохнулась.

– Верю, не верю… моё это дело, девонька. Одним словом, пошёл я. Рюкзаки забрать не забудьте.

Они остались позади. И я услышал:

– Ну и ладно с ним. Дальше пошли. Бесовское здесь место, точно говорю. Работы до завтра хватит.

Хотел бы я знать, где еще они нашли подобное же место!

– Арафраэль!

– Здесь. Давно. Смотрю…

– Мне её не остановить.

– Это неправда. Ты можешь. И ты остановишь.

– Я не прикоснусь к нему!

– Да, спрятал ты его достойно. Наверное, даже слишком хорошо. Что, обидно теперь доставать, разрывать ухоронку?

– Нет, конечно же. Не обидно. Но если я достану его – что случится?..

– Ты прав. Если ты его достанешь, пославший их об этом немедля узнает.

– А ты? Ты ничего не можешь сделать?

– Против Белого Христа и истинно верующих в Него я бессилен, ты это знаешь. Здесь последнее место, где мы нашли приют – всё благодаря тебе. Если оно погибнет, то падём и мы.

Голос моего собеседника звучал спокойно и ровно – стихийные духи не умеют говорить иначе даже перед лицом собственной гибели. Впрочем, я до сих пор не знаю, страшит ли она духов или что ожидает это племя за порогом их странного земного бытия.

– Так что же делать? Она убивает тех малых, что остались в домах, доверившись мне!

– То же, что делал и всегда. Один. За всех. Противу всех!

– Вот уж не знал, что духи знают стихи Цветаевой! – невольно удивился я.

– Чему ж тут изумляться – она ведь давно одна из нас. В Свет её не взяли, но и Огонь она тоже не заслужила… В общем, или ты достанешь его – или нам конец, всем, кто нашёл у тебя прибежище. Тебе, впрочем, тоже. А если это случится – кто в последний час отроет спрятанное тобой сокровище?

Я умолк. Возразить на последний аргумент Арафраэля мне нечего. Но, если открыто поднять оружие на Изгоняющую, не обернётся ли это ещё большей бедой?

– Если падём мы – падёшь и ты, – ровно произнёс неслышимый для других голос Арафраэля.

Я знал, что он прав. Сам по себе я – ничто; осколок древнего острия, выкованного в забытые времена, когда, говорят, Сварог устраивал Ирий, самый первый мир. Только вместе с такими, как Арафраэль, как несчастный Васюшкин старичок-домовик, можем мы хранить доверенное мне.

…Так что же, неужто ты боишься, ты, от одного имени которого трепетали гордые киевские властители?..

Нет, я должен её остановить, пусть даже никто не в силах предугадать исход схватки; быть может, Изгоняющая возьмёт верх – и тогда тщательно укрытое в болотных мхах сокровище бесполезно и бесцельно проваляется ещё незнамо сколько столетий, до тех пор, пока не высохнет топь и не найдётся новая рука, новый и достойный хранитель.

Всё так, но если я не вмешаюсь, эта безумная монашка перебьёт всех до единого домовых, банников, овинников, запечников, гуменников, полевых, кикимор и прочих, а потом возьмётся за леших с водяными, закончив свои «бурю и натиск» сородичами Арафраэля.

И потому я не мог больше мешкать.

– Арафраэль!

– Ты решился.

– Решился. Доставь мне его. Видишь же, из деревни мне не уйти…

– Они сразу же заметят меня. И могут связать. Лучше давай я тебя туда вмиг домчу. А уж дальше – ты сам.

– Хорошо! Действуй!

Я потерял из виду Изгоняющую и её спутника. Здесь, на дальнем конце деревни, куда пока не совалась эта парочка, не боясь солнечного света, изо всех щелей выглядывали искажённые страхом лица. Лица тех, кого я поклялся защищать и оборонять.

Что ж, теперь пришла пора исполнить клятву.

Мягко толкнула в спину упругая воздушная волна.

Разогнавшись над полем, Арафраэль, дух Ветра, осторожно подхватил меня – и замелькали, сливаясь в сплошной ковёр, поля, узкие лесные языки, старые сенные сараи, серые от времени, и, наконец, потянулся сплошной, неразрывный лес. Чёрно-зелёные копья елей пробили легкомысленно шуршащую листву ольшанников и березняков – пройдёт время, на этих местах воздвигнутся мрачные торжественные еловые боры; проносились серовато-бурые мшистые болота, тёмные замки густо заросших корабельными соснами островин; чёрные прозрачные озёра среди бескрайних моховых равнин.

Сейчас, сейчас… вот уже и приметная раздвоенная береза на самом краю болотного поля…

Удар настиг нас внезапно – словно кинжал убийцы, что разит в темноте проулков, вырвавшись из-под сливающегося с мраком плаща. Молитва ли это той, что назвалась Ликой, или же она отбросила словесную шелуху, одною лишь Верой привела в действие могучие небесные легионы – мне не дано уже узнать.

Арафраэль вскрикнул – именно вскрикнул, словно человек, навылет раненный в грудь. Мхи рванулись мне навстречу… и спасли, приняв на себя всю мощь земной смертельной тяги.

Лика, Изгоняющая, или как там её звали на самом деле, дотянулась-таки до меня выкованным в горне Белого Христа незримым оружием.

…Я стоял по грудь в болоте. Всхлипывая, толща мохового одеяла сочилась бурой жижей, точно рана – кровью.

Только теперь меня начала бить крупная дрожь – давно, очень давно я не сходился в открытой схватке со слугами Белого Христа.

Арафраэля я не видел и не слышал. Попробовал окликнуть – раз, другой; молчание. Кое-как выбравшись из ямы, я потащился дальше. До заветного укрывища оставалось совсем немного. А в ушах стоял предсмертный стон – там, в брошенном мной Осташёве, расставался с жизнью ещё один из тех, кого точно и метко назвали «малым народцем»…

Грудью раздирая мох, я добрался-таки до заветной берёзы. Остановился. Болезненно корчась, сжалось сердце. Вот он. Здесь, под ногами. Моё сокровище. Моё – и не моё. Отданное мне Судьбой на хранение, когда по всей Руси пылали пожиравшие «идолов» костры, знаменуя небесную победу называемого людьми Белым Христом…

Вот оно, совсем близко. Протяни руку – и сам Перун ниспошлёт тебе силу разящих молний. Сколько раз спасало лежащее в болотной ухоронке Русскую землю, уже и не упомнишь. Во времена, от которых не осталось ни берестяных грамоток, ни даже памяти у подобных мне, когда кипели безымянные битвы на берегах молодых рек; позже, когда только растекались людские ручейки по великим лесам по-над Днепром; когда от янтарного берега к Причерноморью прорубались свирепые пришельцы; и потом, в уже описываемые времена: на берегах Невы, когда семь сотен дружинников Александра Ярославича в прах разнесли семижды более сильное шведское войско, и на чудском прогибавшемся льду, что плавился от лившейся на него человеческой крови, и под Раковором, и в злые годы Ольгердовщины (забыли её, ох забыли! а ведь ничем не лучше степной напасти!), и в аду Куликова поля, когда ничтожные двенадцать сотен Боброка по-иному повернули ход уже проигранного было сражения, и потом, в чёрные дни Тохтамышева разорения, и после, после, после…

Река Ведроша, где поражены литовцы. Москва, отбитая Мининым и Пожарским.

Я помню, как, рассечённая, горела броня крестоносных танков под Кубинкой страшным предзимьем сорок первого, и помню лицо того чумазого танкиста, как две капли воды похожего на зарубленного мной под Раковором тевтонца – когда пеший новгородский полк грудью да частоколом копий остановил смертоносный разбег орденской конницы…

И долгие века потом, после Смутного времени, не достававшийся – когда росла страна и штыки её солдат шли от победы к победе, прославленные от Босфора до Парижа, от Сан-Франциско до Кушки; извлечённый лишь в тот день, когда стало ясно – остановить немецкий танковый клин под Кубинкой спешно стянутые ополченцы (винтовка на пятерых да граната на десяток) уже не смогут.

Русский Меч.

И вот теперь – вновь достать, чтобы спасти не страну – но доверившихся мне?

Ветер, словно взъярясь от моей нерешительности, бросился вниз, раздирая незримое тело об острые пики елей. Ударил в лицо – словно дал пощёчину трусу, всё ещё надеющемуся, что дело как-нибудь да уладится…

Нет. Не уладится.

Ну, пришёл и наш черёд.

Моя рука погрузилась в землю, и зачарованные пласты Великой Матери послушно расступились. Пальцы стиснули горячую рукоять – точно она раскалилась от снедавшей Меч ненависти.

Идём же.

Раскрылись недра и лесные глубины, и мириады призрачных глаз взглянули мне в душу. Согнёшься? Или всё же выступишь против непобедимого противника?

На миг мне почудилось, что передо мной мелькнул одноглазый старик в широкополой шляпе; а за ним – иные… те, что пали.

На деревенской улице я оказался в следующий миг. Меч сам знал, где он сейчас нужен.

Стоя уже перед другим двором, Лика вновь тянула жуткое изгоняющее заклинание; слух мой обжигали тонкие стоны умирающих младших братьев.

– Стой, именем Сварога!

Меч тускло блестел в моей руке. Неказистый, железный, безо всяких украшений, однако же нигде не тронутый ржавчиной.

Лика медленно повернулась ко мне. И тут впервые в жизни меня до костей продрало свирепым морозом ужаса: на лице её я увидел довольную, можно даже сказать, – счастливую улыбку. Ярослав куда-то исчез, растворился, сгинул – словно никогда тут и не появлялся. Мы остались вдвоём.

– Как же всё оказалось просто… – услыхал я. – Ты сам вытащил бесовскую железку из тайника! Сам… Всеслав.

В глазах у меня помутилось. Она знала! Знала всё с самого начала! Или… или не она?..

– Отдай его мне. Отдай сам. – Моя противница менялась. Дрожали, расплываясь, очертания тонкой девичьей фигурки, и на месте странной монашенки Лики появлялась совсем иная женщина – высокая, статная, коронованная нимбом золотистого света, в прямых и строгих одеяниях белого льна до пят, с прижатым к груди всесильным крестом.

Так вот кого они послали за Мечом!..

– Здравствуй, Хельга. Правда, Лика мне нравилась больше.

– Узнал… – она усмехнулась. – Лика… она хорошая. А для меня важно сходство не внешнее… Но мы отвлеклись. Так отдашь ли ты его сам?

Я молчал.

Мы никогда не встречались с тобой, Хельга – или, по-русски, Ольга, Ольга Святая, первой принявшая крещение, чей внук стал Равноапостольным… Ты умерла в 969 году от рождества твоего Белого Христа, ну а я, Всеслав, жил столетием позже, сойдясь в смертельной схватке с Ярославичами. Ты ушла Наверх – а я остался.

Не так уж сложно избежать и райской тоски, и адской скуки. Нужно лишь ЗНАТЬ.

Говорят, что и не осталось уже нигде нашей Нави, куда уходили наши предки, – всё подмял под себя Белый Христос, а в его небесные кущи мне как-то не хотелось. Равно как и в раздуваемый его подручными подземный огонь адских топок.

– Я так и знала, что ты не удержишься и ринешься защищать своих бесов, – беспощадные слова падали каменными глыбами. – Это оказалось просто, очень просто… Я пошла на это, потому что один лишь этот Меч, меч из глубин времен, когда Титаны ещё не были повержены, помогает держаться здесь таящимся врагам рода человеческого. Тот, чьё сердце полно любви, просил тебя отдать Меч добровольно. Мы и без того потратили слишком много времени на поиски.

– Ты убивала домовиков, банников, полевых, гуменников. Чем они тебя прогневали?

– Забыл, что все они – нечистая сила?

– Они никому не делали зла.

– Это только ты так думаешь, – она опять усмехнулась. – Ну так что, отдашь? Сколько ж веков мы не могли его добыть…

– Вы, всесильные, всеведущие, без чьего ведома ни один волос не упадёт?

– Не повторяй глупые сказки, Всеслав, – она поморщилась.

– А может, это ваше самоуправство?

– Не твоё дело. Давай Меч, – Ольга сдвинула брови.

Наверное, мне следовало торговаться. Но, как тогда, на берегу Немиги, когда, спасая войско, шёл по истоптанному снегу, шёл к целовавшим крест – «не будет тебе никакого вреда!» – Ярославичам, Изяславу, Святославу и Всеволоду, уже зная, что обманут и схватят, не мог отступить я и сейчас. Я, Всеслав. Всеслав Полоцкий, ещё в те годы прослывший первым волшебником и ведуном славянской земли…

– Нет. – Я поднял Меч. Не на женщину – но на Того, Кто стоял за ней.

* * *

…Их так и нашли. Немолодой крепкий мужчина, по документам – Алексеев Михаил Андреевич, без определённых занятий, единственный, кто жил в брошенной деревне; крепкий парень в брезентовой штормовке и невзрачная девушка, почему-то облачённая в одеяния из чистейшего белого льна. Раны запеклись, но оружия так и не обнаружили. Парня и девушку в белом как будто бы зарубили и как будто бы даже чем-то похожим на длинный клинок – а в мужчину словно бы ударила молния.

А во многих обителях треснули образа святой Ольги Киевской.

* * *

Прошла зима, и на низкой платформе почти полностью заброшенной станции Киприя, когда отошёл остановившийся всего на полминуты поезд на Москву-Бутырскую, остался широкоплечий, кряжистый мужчина лет тридцати пяти, что не перекрестился, проходя мимо местной церквушки.

В паспорте его стояло имя – Полоцкий Всеслав Брячеславович.

Предстояло отыскать Русский Меч.

Выпарь железо из крови…

Мы – русские; и с нами – Бог.

Генералиссимус, князь Италийский, граф Суворов-Рымникский

Abudantas dispicite dissonas gentes: Indicium pavoris est societe defendi.[1]

Аттила, король гуннов, из речи на Каталунских полях

– Ты дома, пап?

Железная дверь, что сделала бы честь любому банковскому сейфу, медленно и бесшумно отворилась, повернувшись на тщательно смазанных петлях. Открылся обширный холл: морёный дуб на стенах, потолок с мозаикой, пол с выложенной среди дорогого паркета инкрустацией; в углу – ведущая на второй этаж вычурная лестница с резными балясинами, словно в купеческом терему. На стенах – несколько оригиналов Кинкайда, слащавого вида домики среди идиллического пейзажа, празднично и радостно освещённые изнутри.

В дверях стояла невысокая девушка в модных расклёшенных джинсах, спущенных на бёдрах до предела возможного, в розовой футболке с надписью «Продай мне свою Барби» и – тоже писк последнего сезона – на невозможной высоты шпильках, украшенных парой кокетливых бантиков. На сгибе локтя девушка покачивала микроскопической чёрной сумочкой от «Дольче и Габбаны». Фирменную надпись по крокодиловой коже вывели не чем-нибудь, а россыпью мелких бриллиантиков.

– Пап, ты дома-а?

– Дома, Соня, – отозвался мужской голос из глубины огромной квартиры.

– Вас сегодня весь день в новостях показывали… – Девушка с гримасой отвращения сбросила шпильки, небрежно швырнула дорогущую сумочку, босая пошлёпала на кухню, не обращая ни малейшего внимания на паркет ручной работы под ногами.

– Но меня-то, я надеюсь, нет?

– Ну что ты, только со спины. – Она вошла на кухню, в которой поместился бы, наверное, приличных размеров танцевальный зал. Плоский телевизор на стене в который уже раз за сегодня повторял:

– Благодаря бдительности специальных агентов отдела по борьбе с терроризмом… сегодня проведена точечная операция в районе Обводного канала… обнаружена явочная квартира инсургентов, склад оружия, которым пользовались боевики… предварительные данные показывают, что из одного из найденных стволов был убит в апреле сего года архимандрит Викентий, видный представитель примиренческого течения в церкви… наши зрители, конечно, помнят это громкое дело… проповеди отца Викентия неизменно собирали множество прихожан… кровавое и беспримерное по жестокости убийство совершено было прямо на пороге храма… теперь найдена снайперская винтовка, из которой был произведён выстрел…

– Удачно сработали, папа? Твой ведь отдел, как я понимаю?

Колдовавший у кофеварки мужчина обернулся. Сама кофеварка, обилием никелированных кнопок и рычажков напоминавшая стартовый ракетный пульт, немедленно зашипела, сердито и капризно, словно недовольная тем, что Хозяин отвлёкся на кого-то другого, пусть даже на собственную дочь.

– Удачно, Соня. – Отцу девушки можно было дать лет сорок пять, и, как сказал бы Карлсон, выглядел он «красивым, в меру упитанным мужчиной в самом рацвете сил». Упитанность, однако, проявлялась не в свисающем животе, а в накачанных плечах и руках, бицепсам на которых позавидовали бы многие атлеты. – Накрыли кубло. Арсенала хватит на десять терактов. Правда, оружие большей частью старенькое… – Он оборвал себя на полуслове, с усилием провёл широкой ладонью по редеющим седым волосам.

Соня едва заметно улыбнулась.

– Ну, будет, будет, доча. Давай хоть дома не про это. Ты сегодня куда-нибудь собираешься? В клуб? Тебя подбросить? Я ещё не отпускал охрану.

– Не, пап, я сегодня у себя ночую.

– А… – отец кивнул. – Ну, товарищ Корабельникова, ты у меня девочка большая, тебе лекций о морали читать не надо. Джефф небось в гости собрался? – Он понимающе усмехнулся.

– Ага, Джефф, – поспешно кивнула Соня. – Если выберется.

– Понятно-понятно. А если не выберется?

– Тогда девиш ник устроим, девчонки уже замучили… – отозвалась Соня, выделяя нарочито московское «ш» в середине слова.

– Только звякни мне тогда, ладно? – просяще проговорил отец.

– Конечно, пап. Ну когда я куда пропадала?

– Да случалось… – буркнул Корабельников-старший.

– Ну па-ап… – Соня подошла, обхватила отца, по-детски прижалась щекой.

– Знаешь, коза, какой ко мне подход нужен, – усмехнулся тот. – Ладно, тебе ведь небось опять бежать надо?..

– Ой, надо, пап, – Соня направилась к дверям ванной. Судя по размерам, там скрывался самый настоящий бассейн. – Мама не звонила?

– Нет. У них там в Париже настоящий бедлам, какие уж тут звонки…

– Понятно, – по лицу Сони прошла мимолётная тень. Она решительно вздёрнула подбородок и заперла за собой дверь душевой.

Папа ничего не знает. И не должен знать. И не должен знать, что она не только знает, чем он занимается на самом деле, но и сама положила в захваченный сегодня схрон ту самую старую винтовку Драгунова, из которой член её ячейки с простым именем Машка влепила пулю прямо в лоб тому самому архимандриту Викентию.

* * *

На Московский вокзал с оружием попрётся только последний кретин – если, конечно, у тебя нет внедрённого в тамошнюю службу безопасности агента. Но об этом пока можно только мечтать: после того, как нескольких ребят вычислили и отправили куда следует, все проверки «на вшивость» ужесточены многократно.

Нет, тащить стволы прямо к рамкам металлоискателей, туда, где до сих пор, как и в Пулково, стоят не городовые, а самые натуральные airborne rangers из знаменитой 82-й десантной дивизии, – верх глупости.

Поэтому доставить оружие Соне и её спутникам поручили Хорьку – уже после того, как вся команда слезет с поезда. Но буквально перед самым выходом Мишаня, как и положено, проверил почту: из Боровичей, где обитал Хорёк, «директом залили полтора метра мыла», если выражаться сетевым жаргоном. Полтора мегабайта всяческой чепухи, от нелепых сетевых разборок до любовной переписки; но среди этого мусора крылась одна-единственная фраза, ради которых Мишаня, собственно говоря, и держал свою ноду – до фидошников Контрольный комитет пока ещё не добрался.

«Бабушка, говоришь, приехала? Хаты не будет? Недорулез!»

И после этого – тройной «хмурник». Вот такой::-(((.

Дурацкие коды, нелепый сленг – Соня всего этого терпеть не могла. Разве так работают в настоящем подполье? Детский сад какой-то, да и только. Радовало лишь, что одним только Интернетом стало пользоваться неприлично, и оказалось, что в «сети друзей», работавшей по архаичным технологиям, с ночной «отзвонкой» друг другу её распределительных узлов-нод, можно относительно безопасно обмениваться информацией, разумеется, тщательно закапывая её в груды сухих листьев «разговоров современной молодёжи», той самой, из которой тщетно (а может, и не столь уж) пытались сотворить истинное «поколение пепси».

Ну и, конечно, вербовать новых сторонников. Но – осторожно, осторожнее и ещё раз осторожнее. Внутренний корпус не дремлет. Там тоже немало тех, кто не просто отрабатывает свой паёк и вожделенный «открытый шенген».

Дурацкими кодами или без них, но полученное Мишаней письмо означало, что Хорёк добраться до них не сможет. Сам он цел и невредим, но с оружием для команды – полный пролёт. Ну и ладно, сама Соня пошла бы на дело вообще безо всякого оружия, голой и бо́сой бы пошла, но её парней разве ж переубедишь? Упёрся Костик, заявив, что без пары стволов он в те дикие края не полезет, ибо он не старик Ван Дамм в пору его молодости и уж тем более не знаменитый Тайсон-Ухогрыз. С дезертирами, беглыми и прочим лихим людом, хоронящимся как от Внутреннего корпуса, так и от подполья, он, Костик, предпочитает разбираться посредством огнестрельного оружия, а не на кулачках.

Мишаня только кивал одобрительно.

Машка-снайпер, само собой, не отставала от них.

– Я без ствола за пазухой всё равно что в мини без трусов!

Соня только покачала головой. Машка за словом в карман не лезла и выражения не выбирала. Но разве ж это дело, когда в подполье можно перекричать, перегорлопанить командира? И что это за командир, сказал бы иной военный?.. Но тут-то как раз выбирать не приходится. Подполье, наверное, только потому ещё и существует, что нет в нём «вождей» и «лидеров», что решения принимаются совместно, хотя и способом, от которого любой выпускник Академии Генштаба грохнулся бы в обморок. Всё ведь начиналось совсем не так – и где те, первые?.. В большинстве своём далеко за Полярным кругом, а то и в питерской земле, в безымянных могилах.

В общем, «без оружия мы никуда». Думай, Соня, товарищ командир, где теперь доставать твоим капризным подчинённым их любимые игрушки.

…Шмонают теперь всюду. На всех до единого шоссе красуются уродливые блокпосты, груды бетона и железа, гнойные нарывы, вспухшие на земном теле. Не уедешь на поезде, не улетишь на самолёте, даже пешком уйти и то не сразу удастся: окраины патрулируются с особым тщанием, и не только внутренниками, а и настоящими рейнджерами.

– Выход отменяется, – железным голосом объявила Соня. – На арапа я не полезу.

Машка попробовала скандалить, кричала, размахивала руками и уверяла, что она, мол, берётся пронести через кордоны Московского хоть пулемёт, хоть базуку, ссылаясь при этом на свой, без сомнения, выдающийся опыт сексуального общения с разными гадами, состоявшими «при исполнении». Однажды Машку, по её словам, застукали на вокзале с засунутым за пояс юбки «стечкиным» и наверняка бы сдали куда следует, не обладай она, Машка, не только умом с сообразительностью, но и поистине неотразимой внешностью и не предложи уряднику тут же, в караулке, ко всеобщему удовлетворению, решить дело миром.

– Ветер у тебя в голове, Маха, – сердито оборвала Соня её излияния. – Нашла чем хвастаться. Не таскалась бы со стволом, так и не пришлось бы подол задирать.

– А чё тут такого? – не сдавалась та. – Мальчик попался миленький, прыткенький такой, весь из себя кавайный. Я аж кончила дважды!

Мишаня не выдержал – покраснел, заткнул уши и убыл в местную командировку – на кухню, ставить чай. Он до сих пор оставался девственником; Машка притворялась, что воспринимает это как личное оскорбление.

– Маха, ежели из того, что ты нам про свои похождения наболтала, – хоть десять процентов правды, то тебе лечиться впору. От того, что в народе «бешенством матки» называют, – фыркнула Соня.

– Это не лечится, – подал голос Костик, стоявший у окна. – Гляди-ка, гости к кому-то приехали…

Сонина квартирка – в «приличном» доме на углу Луначарского и Культуры, напротив больницы, из окон открывается вид на зелёную пойму ручья; возле перекрёстка долго громоздился «памятник вторжению» – перекрученные, искорёженные трамвайные рельсы, вместе со шпалами вырванные из земли. Тут взорвалась случайная ракета с «апача», не то ненароком выпущенная пилотом по неведомой цели, не то просто сорвавшаяся с пилона (такое, говорят, тоже бывает). Прошло уже три года с момента «установления международного контроля», но убрать груду металлолома сподобились только сейчас. Ну а трамваи, само собой, ходить перестали. Вместо них – бесчисленные маршрутки, отживающие свой век «Газели» разбавлены европейской рухлядью.

На перекрёстке с лихим визгом затормозил «Хаммер», пулемётный ствол тупо уставился в серое питерское небо. Шакалы, в необмятом натовском камуфляже цвета бетона пополам с асфальтом, горохом посыпались на тротуар. Несколько бабулек-коробейниц, робко выползших на перекрёсток с немудрёным своим товаром, опрометью кинулись прочь, но шакалам сегодня было не до собирания дани. Да и не вышло бы у них – Соня намётанным глазом тотчас заметила пару американцев-офицеров. При них-то шакалы тихи и смиренны, настоящие защитники прав человека и гражданских свобод, глаза б мои на них не смотрели.

Не скрываясь, шакалья свора и водительствующая ею пара волков двинулись к подъезду – по соседству с Сониным. Пугать кого-то притащились – настоящие аресты происходят совсем не так. Собираются незаметные люди в штатском, никакой формы, никакого оружия на виду, проделывают всё тихо, быстро и без суеты, после чего так же незаметно исчезают. Профессионалы из военной контрразведки. Их Соня уважала. Ненавидела, да – но уважала. Здесь же – пара армейцев, судя по чёрному ромбу на рукавах – из 5-й пехотной дивизии; да стая наших шакалов-перевёртышей, приснопамятный 104-й батальон 35-го охранного полка с гордым названием «Снежные барсы». Барсы, млин. Оскорбили благородного зверя, подумала Соня, в то время как её взгляд уже совершенно автоматически фиксировал эмблемы и номерные знаки непрошеных гостей. Сегодня же в штаб уйдёт донесение, что к показательно-психологическим операциям в городе стали привлекаться офицеры 5-й дивизии, расквартированной в районе Пулково и доселе почти не появлявшейся в городе, кроме разве что в увольнительных; что 104-й батальон так называемых «Барсов», как видно, оправился от полученной три месяца назад трёпки, когда на Сортировочной их полегло почти полсотни, и вновь участвует в «делах».

– Закрой шторы, Костя. Миша, что там с чаем? – Соня вздохнула, отошла от окна. Машка кровожадно ухмылялась, то и дело вскидывая к плечу воображаемую винтовку.

– Даже и не думай, – строго сказала Соня. Стриженая сумасбродка Маха вполне может вытащить ствол, распахнуть створки и пальнуть, не сильно заморачиваясь последствиями.

– Да я ж просто так… шуткую… – протянула Машка. – Сил моих нет – на жаб этих глядеть, на шакалов-внутренников… катком бы в тонкий блин раскатывала, и притом ме-е-едленно…

– Это не наш метод. Костя, ну хватит уже пялиться, чего ты там не видел? Мишка, где чай, ты его теплом собственного тела вскипятить пытаешься?

– Уже несу, Сонь, уже всё!..

Сели чаёвничать. Напоследок уже Соня отбила короткое сообщение – на первый взгляд ничего не значащую фразу в одном из многочисленных чатов; теперь, как часто пишут в романах, ей оставалось только ждать. Очень не хотелось задействовать и этого человека, знакомство с которым стоило Соне, кроме кучи денег, и кое-чего ещё, о чём вспоминать она себе строго-настрого запретила.

Старательный Мишка прикатил с кухни «мечту мещанина» – столик на колёсах. В другой, открытой и доступной для чужих взоров жизни Соня играла роль гламурной девочки, более того, в квартире могли побывать и без её ведома, поэтому приходилось соответствовать. Разумеется, по своей инициативе Соня никогда бы не воздрузила на стену портрет известного общественного деятеля, почётного ректора Санкт-Петербургского университета К. А. Собчак-Вулверхэмптон – однако для юной мадемуазель Корабельниковой, примерной студентки факультета международных отношений, члена Российско-Американской Лиги Друзей, комитета «Молодые за примирение» и ещё доброй полудюжины подобных же организаций, такое в самый раз. Как и розово-голубые диваны, холодильник, набитый колой и пепси, американские флажки на магнитах, микроскопическая полочка с книгами – на видном месте, само собой, православная Библия, в углу – иконы…

На них Соня старалась не смотреть.

Паршиво, что самой собою не побыть даже здесь, как бы «дома».

Разумеется, Костя с Мишаней, компьютерные знатоки, регулярно и с муравьиной дотошностью проверяли квартиру на наличие «жучков».

Куда лучше Соня чувствовала себя на старой, полузаброшенной даче Костика в Комарово, несмотря на шмоны, КПП и прочие прелести. Там по стенам тянулись древние книжные полки морёного дуба, заведённые ещё прапрадедом и прадедом сохранённые, несмотря на все войны и революции. Там стояли книги начиная с прижизненных изданий поэтов Серебряного века, сейчас ненужные даже ворам или бомжам, шарившим по запертым домам в поисках съестного. К Костику на дачу друзья-соратники отправлялись якобы на пикник; там планировали операции. Соня не слишком доверяла верхушке подполья. Как, впрочем, и любой другой. Русская Державная Партия, как бы легальное крыло сопротивления, устраивала санкционированные митинги, занималась «культурными программами» и так далее и тому подобное, в общем, примерно соответствовала ирландской Шин Фейн. Штаб тоже всё время дёргал за руку, хватал за плечи и вообще присылал приказы, каковые годились, по совокупному мнению Сониной ячейки, только для гигиенического употребления или же, в редких случаях, могли удостоиться большого почёта: послужить растопкой камину на Костиковой даче.

– Соня! Ты насчёт петард распорядилась? – барственно осведомилась Машка, словно и не к командиру обращаясь.

Соня только покачала головой.

– Будут тебе петарды, Маха.

…Хотя использовать тот контакт лишь для того, чтобы успокоить взбалмошную Машку-снайпера, всё равно что палить из сакраментальной пушки по воробьям, но единство команды важнее. Только эти трое будут слушать её, Соню, а не командование, не штаб и не московское руководство. Только так можно чего-то добиться, никого не подставляя и рискуя лишь своей шкурой. Захват, допрос? Соня не боялась. Слова «не дамся живой» с некоторых пор вплавились в костный мозг, стали второй натурой, чем-то, не подвергающимся сомнению и, собственно говоря, не вызывающим никаких вопросов. Возьмут в плен – застрелюсь. Для того, подобно многим в подполье, Соня носила на шее пистолетный патрон на верёвочке. Только многие надевали это жутковатое ожерелье исключительно для понта, покрасоваться, пусть все видят, что мне и жизнь недорога; многие, но не она. Как это объяснить, как истолковать – Соня сама не знала.

Привычно заболело, затянуло под мышкой. Как и всегда перед рисковым делом.

Но пока можно лишь пить чай.

Неслышно ступая мягкими лапками, подошёл Сонин любимец, Гоша, персидский кот с шерстью до пола и смешной плоской мордой, словно Том, нарвавшийся на подставленную садистом-мышонком Джерри сковордку. Потёрся о ноги, негромко мяукнул, поднял взгляд янтарно-драконьих глаз и как-то очень, ну очень странно воззрился на хозяйку. Не просил угощения, ничего не хотел – вывернулся, когда Соня попыталась, как обычно, подхватить его на колени. Кот степенно отступил на полметра, сел, снова мяукнул, по-прежнему глядя Соне прямо в глаза.

– Да что с тобой? – удивилась она.

Кот послал ей ещё один взгляд – укоризненный, как показалось, – и с достоинством удалился.

…Уже глубокой ночью маленький аккуратный «Делл» негромко пискнул. Пришла почта, настоящая, а не вездесущий неистребимый спам.

Сонина команда тотчас подскочила, все трое разом, словно и не сопели только что в шесть дырочек.

– Оно? Соня, пришло?

– От него, да? Со-оня, ну скажи, ну, Сонь!..

– Ша, всем молчать-бояться! – шикнула Соня. Небрежно кликнула по иконке, невидящими глазами вперилась в развернувшуюся белую таблетку с чёрной вязью букв. – А ну геть! Может, я от любовника послания жду!

– Не от любовника, а от бойфренда, всему тебя, товарищ командир, учить надо, – не удержалась Машка.

– Маха, уймись. Мишаня, сгинь. Что за любопытная публика! – Соня дружескими пинками отгоняла свою команду от экрана.

Ничего никому не говорящее имя, «анонимный» почтовый ящик на Яндексе (на самом деле там давным-давно уже нет ничего анонимного, при получении адреса требуют номер социального страхования), пустые слова ничего не значащей болтовни…

«Привет! Письмо получил, спасибо. Здоровье моё ничего, и тебе того ж желаю. Жаль, давно не виделись, хорошо бы…» – и так далее.

«…Увижу тебя сам. Всегда твой Фёдор».

Только это и имело значение.

Ёж каким-то образом намеревался доставить оружие и боеприпасы лично.

– Будет тебе белка, будет и свисток, – проговорила Соня.

– Ура! – дружно завопили Машка, Костик и Мишаня хором.

– С Хорьком сорвалось, так хоть здесь выгорело! – Они пустились в пляс.

– Тих-хо! – прикрикнула Соня. – Спать всем. Завтра поменяем билеты и в путь. Нас встретят… с гостинцами.

С одной стороны, конечно, скверно, что Хорёк, скажем прямо, провалил задание и оружие придётся добывать таким путём. А с другой – может, оно и к лучшему, что тот же Хорёк никому ничего не доложит, и штаб останется в полном неведении относительно Сониных планов.

Но народ никак не унимался. Машка потребовала песен, и Соня, поупрямившись для вида, вытащила из шкафа видавшую виды гитару. Машка немедленно устроилась рядом, свернулась клубком не хуже настоящей кошки, поблёскивая глазами.

Смуглые пальцы прошлись по струнам, беря аккорды.

Нет, не Гумилёва. И даже не Шелли. А… вот его. Противоречивого, как всякий большой поэт. Заклеймённого «сталинистом». Э-эх, была не была, споём:

В субботу, 5 апреля,

Сырой рассветною порой

Передовые рассмотрели

Идущих немцев тёмный строй.

Ребята подобрались, Машка даже сжала кулаки. Редко, очень редко Соня-Смерть исполняла это:

Был первый натиск немцев страшен,

В пехоту русскую углом,

Двумя рядами конных башен

Они врубились напролом.

Соня ощутила, как перехватывает горло. Резкие, злые аккорды: эти пальцы слишком привыкли к спусковому крючку. Но вот:

Подняв клинки из русской стали,

Нагнув копейные древки,

Из леса с гиком вылетали

Новогородские полки.

По льду летели с лязгом, с громом,

К косматым гривам наклонясь,

И первым на коне огромном

В немецкий строй врубился князь.

И, отступая перед князем,

Бросая копья и щиты,

С коней валились немцы наземь,

Подняв железные персты…[2]

…Тогда они встали и вышли на Чудское озеро. Надо думать, мало кто уцелел в пешей новгородской рати, рассечённой надвое броненосным рыцарским строем. Они не ждали, пока находники промаршируют по Славенскому концу, пока ворвутся в храм Софии. Они вышли на весенний лёд и умерли. Не напрасной смертью.

А мы? – неотступно билось у Сони.

– Всё, хватит, – хрипло сказала она – заставила себя сказать, – едва закончив песню. – Завтра день тяжёлый.

…Не сразу, не скоро, но в конце концов в квартире всё стихло. Соня поворочалась с полчаса и, не выдержав, сунула ноги в отвратного вида тапки, бессмысленно развесившие в стороны обвислые кроличьи уши. Спать не получалось. Всё-таки хорошо, что будет оружие. Без него в этих диких дебрях – Мишаня прав – будет не шибко уютно. Пусть ребята успокоятся. Кто знает, как всё сложится, – соваться на железку подполье не рекомендует. Проверки, проверки, проверки, сейчас каждый паршивый патруль – с запросчиком, сканирование, мгновенная связь с центром, опознание. Конечно, самого опознания им бояться нечего, криминальные файлы у всех чистенькие, как фата невесты, но привлекать к себе внимание тоже не стоит. Конечно, они замаскируются под туристов, но… достаточно одного взгляда на Костика и Мишаню, типичных городских хиппанов, узкоплечих и впалогрудых, чтобы понять – туристы из них никакие. На то лишь расчёт, что у амеров хватает своих чудиков, типа людей с весом под двести кэгэ, увлечённо изображающих «похудательный хайкинг».

Под окнами раскинулась сырая питерская тьма. Вечером моросило, редкие фонари нависли над чёрным асфальтом распяленными инопланетянами. Пустынно – в городе до сих пор комендантский час, введённый после памятной июньской диверсии на Сортировке. Патрулей тоже не видно – они держат в основном окраины, центр города и деловые кварталы. Бывшие «спальники» брошены на поживу шакалам, но и они стараются крутиться где посытнее. Старые Луначарка и Культуры, застроенные в основном обветшавшими «кораблями», заселённые скромными обывателями, мало кого интересовали. Новые «приличные» дома расположились чуть дальше, вдоль Гражданского и Просвещения, где и крутились шакальи «Хаммеры»: там больше вероятность застигнуть подгулявшего гражданина, решившего, что комендантский час не для него писан.

Тихо. Темно. Август над Питером. Соня отошла от окна, поплотнее задёрнула шторы. Заснуть не удастся, это факт. Слишком близка цель, много месяцев терпеливого поиска, когда с муравьиной настойчивостью она перебирала груды старых документов, отыскивала свидетелей, накапливала данные – и всё это, не покидая привычного гламурного окраса, кислотных вечеринок, показов мод, аквапарков, кегельбанов, именуемых модным словечком «боулинг», и так далее и тому подобное. Девочка не имеет права выбиться из роли. Девочку никто не должен заподозрить.

– Мяу, – к ноге прижалось что-то тёплое и мохнатое. И вновь, уже сердито: – М-ммя-а-а-у!

Кот. Встал на задние лапки, передними опёрся Соне о колено и опять – пристально глядит в глаза, ну словно вот-вот заговорит.

– Да что с тобой?

На сей раз кот позволил взять себя на руки, но тихо сидеть не стал, беспокоился, всё норовил заглянуть в лицо, наконец затих, устроился рядом, прижавшись мохнатым тёплым боком к бедру хозяйки.

– Нет, ты ничего не съел… и съесть не мог… у ветеринара позавчера были… – бормотала Соня, пропуская меж пальцев мягкую шёрстку. Кот вывернулся, вскочил, поставив лапы на плечо и тыкаясь носом Соне в ухо. Попыхтел, словно ёжик, и свернулся на коленях, подозрительно глядя снизу вверх жёлтым глазом.

Вроде бы унялся.

И тогда Соня стала вспоминать – самое режущее, самое рвущее, нестираемое.

…Всё только-только стихло – на четвёртые сутки после начала того, что в «цивилизованных странах» именуется «гуманитарной интервенцией» или «операцией по установлению международного контроля». Где-то по окраинам ещё постреливали, но вяло; воинские части, расположенные вокруг города, просто распускались по домам, организованно (или не очень) сдав (а вернее, просто побросав) оружие. Офицерам, за немногим исключением, предлагали просто «не высовываться», в гарнизоны тупорылые зелёные грузовики с белыми звёздами на бортах завозили заокеанские армейские пайки.

Те же, кто оказался тем самым «исключением», просто исчезли, в большинстве случае успев прихватить с собой более или менее внушительные арсеналы. Впоследствии из них образовался костяк первого подполья. Самого непримиримого, самого упорного – и самого недолговечного. Они хорошо умели стрелять, но не более того. А требовалась конспирация, не угрюмые плечистые мужики, а такие, как Соня, тонкие девчонки в незримой броне из импортного «гламура».

…А на четвёртый день, когда подъевшие запасы горожане волей-неволей высунулись на опустевшие было улицы, прислушавшись к постоянно передававшимся призывам «ничего не бояться и возвращаться к привычным делам», с Лиговки донёсся тяжкий рокот, теперь знакомый многим, – смешавшиеся рёв мощных двигателей и лязганье гусениц, жующих в мелкую крошку угодивший под них асфальт.

Соня сама не могла понять, что же потянуло тогда людей на Невский. Что заставило выстраиваться вдоль тротуаров, напряжённо вглядывась в поворот возле Московского вокзала? Почему люди, вышедшие в поисках хлеба и молока, услыхав злобный рёв чужого хищника, собирались именно на Невском? Предчувствовали?

Шло время, рёв не смолкал, он становился всё громче, словно неведомый зверь медленными шажками приближался к центру города. Люди стояли, вытягивали шеи, точно заворожённые; вот, наконец, пахнуло гарью, рокот и клацанье стали почти оглушающими, и с Лиговского проспекта, огибая по дуге воздвигнутый в самом центре площади Восстания памятник, появились танки.

Они двигались медленно, по четыре в ряд, занимая всю проезжую часть пустого проспекта. Низкие, с коробчатыми башнями, где красовались чёрные кресты с белой окантовкой. Нет, немного не те кресты, что двигались к этим же самым стенам осенью 41-го. Чуть другой формы; и армия называлась несколько иначе; а вот люди за рычагами «леопардов» говорили на том же самом языке.

Танки двигались с закрытыми люками, однако не все. Из башни правофлангового в первой четвёрке по пояс высунулся светловолосый офицер в чёрном комбинезоне и прищурившись глядел куда-то поверх голов собравшейся к тому времени толпы. Он не опускал взгляда: фасады домов на Невском занимали его явно больше.

За первой в смраде выхлопных газов проплыла вторая четвёрка мастодонтов, следом – третья. Бундесвер шёл по Невскому, пёр уверенно и нагло, твёрдо зная, что не распахнётся окно под крышей и оттуда не вырвется противотанковая граната, знал, что никто не направит в его ряды набитый взрывчаткой грузовичок, никто даже не кинется под гусеницы, замыкая контакты на «поясе шахида», несмотря на всю бессмысленность подобной акции. Да и от грузовичка-то, если разобраться, толку тоже немного.

Не побоялись нарушить все писаные и неписаные правила, думала Соня, невидяще глядя в стену своей отвратительно-моднявой квартирки. Ввели бронетехнику в город, в самый центр. А уж мы-то хорошо знаем, что происходит с бронетехникой, когда она вот так протискивается по узким старым улочкам.

Нет, не боялись устроители парада, ничего они не боялись, всё знали наперёд и знали твёрдо. Народ только толпился по сторонам проспекта, таращил глаза на проплывавшие мимо камуфлированные громады. Их оказалось много – не меньше двух сотен; мощнейший бронированный кулак, спешно доставленный сюда, похоже, для одной-единственной цели – этого «шествия гномов» по Невскому.

А ведь в благополучной Германии, думала Соня, забыв обо всём, наверняка ещё остались живые ветераны Второй мировой, хотя им далеко за девяносто. Ведь наверняка сидят сейчас у экранов в своих комфортабельных домах престарелых, сидят и смотрят на ползущую по Невскому колонну с такими знакомыми крестами на бортах башен, смотрят и пускают старческие слёзы, вспоминая себя, молодых, красивых и лихих, что вот так же катили на танках с крестами в сторону города с нелепым названием Leningrad, катили, да только чуть-чуть недокатились…

За танками двигалась мотопехота, кружили над городом вертолёты – а люди всё стояли, провожая взглядами серо-зелёные гробы на гусеничном ходу; и лишь когда на проспекте остались одни облака сизой гари, медленно, словно нехотя, стали расходиться. Мужчины старались не смотреть друг на друга, и даже отмороженные подростки из поколения пепси уже не так рьяно мели клешами асфальт.

Соня тогда тоже была там. «Операция по установлению международного контроля» застала её у бабушки, в старой квартире на Манежной площади; и Соня, тогда ещё школьница, не усидела взаперти. Она всё это видела. И запомнила – навсегда.

…Опять встревожился Гоша. Опять вставал, тыкался плоской носишкой, мяукал – и уже не отходил от хозяйки.

…Ночь промелькнула, истаяла, уползла, виляя чёрными хвостами, сквозь решётки питерских люков. Первым заворочался Мишаня, приподнял голову, хлопая спросонья глазами, уставился на завернувшуюся в одеяло и сидящую у окна Соню.

– Не спала, командир?

– Нет, Миш. Не могу…

Паренёк кивнул.

– Понятно. Счас я кофе организую. Термоядерный.

Соня благодарно кивнула.

* * *

На 609-й пестовский собралась изрядная толпа, заполнившая всё пространство между вокзалом и турникетами контроля. Народ большей частью тихий, трезвый, крепкий. Фермеры, приехавшие в Питер за покупками и сейчас возвращающиеся домой. Нагружены выше крыши – коробки, баулы, тюки и свёртки. По привычке – сейчас можно заказать доставку чего угодно, но люди жмутся, экономят. Так что пожалуйте бриться – коробки выше вагонной крыши.

Перед платформой высился турникет: серо-голубые арки металлоискателей, раззявившие хоботы-приёмники машины для просветки багажа, всё как в аэропортах. Разумеется, из-за этого жуткая давка, толкотня и неразбериха. Поезда подают под посадку незадолго до отправления, но народ, естественно, стремится приехать пораньше и потом, уже пройдя досмотр, кучкуется на крытых платформах, где, как и прежде, всё так же играют «Гимн великому городу», когда утром на пути Московского вокзала вкатывается уставшая от ночного бега «Красная стрела».

Конечно, пассажиры (и особенно таких поездов, как 609-й пестовский) тащат с собой чёртову пропасть разного железа, вплоть до культиваторов и тому подобных сельскохозяйственных орудий. Когда-то подполье этим тоже пользовалось, перебрасывая оружие в почтовых вагонах, где груз досматривался весьма поверхностно; до тех пор, пока какие-то идиоты не подкинули туда бомбу, рванувшую аккурат на стратегическом Мстинском мосту. Идиотов схватили, а проверки ужесточили.

Соня, Машка, Костик и Мишаня привычно скользили в плотно сжавшейся толпе, медленно сочившейся живыми каплями сквозь капилляры контрольных пунктов. Там распоряжались городовые, большей частью – немолодые лысоватые дядьки, обременённые пузами и семьями, коих кормить надо. С ними ещё можно иметь дело, это – не внутренники, с ними можно и бёдрами повилять, и глазки состроить, и поныть: «дяденька, пусти-и-те студентку, ну пожа-а-алуйста…» Обычно поезда проверяют именно они и шмонают больше так, для вида, потому что знают – наученное горьким опытом, подполье не потащит оружие на Московский; но сегодня у Сони упало сердце – за спинами городовых чёрными башнями маячила четвёрка негров-рейнджеров, несмотря на жаркий августовский день – в бронежилетах и с винтовками наперевес. Здоровенные, сытые, все – под два метра, а в ширину – не обхватишь.

И вроде б нечего бояться, совершенно нечего – её команда идёт совершенно чистенькой, ничего, кроме туристской снаряги, – а вот поди ж ты, ёкает всё внутри, потому что рейнджеры на рутинном поездном контроле так просто не появляются. Но зачем, почему? В городе последнее время тихо. С памятной диверсии на Сортировке, когда сожгли десяток новёхоньких «Абрамсов-2» и положили почти пятьдесят человек охраны.

Правда, амеров среди погибших насчитали лишь около полутора десятков. Остальное – наши, отечественные, предатели из Внутреннего корпуса, уже упоминавшийся 104-й батальон. Эти – не городовые, это – шакалы и отбросы, все они заочно приговорены подпольем и подлежат уничтожению. По Сониной шкале, разумеется. Штаб может сколько угодно призывать к «цивилизованности» и необходимости «вести контрпропаганду», может ссылаться на то, что приговорённые внутренники сами в плен не сдаются и, если их прижать, отстреливаются до последнего, потому что знают: даже подними они руки, даже выложи на допросах всё, что им известно, конец один – подвал, стенка, ствол у затылка, выстрел и тьма.

Хуже внутренников – только призывающие к «смирению и примирению» церковники. Не все святые отцы этим заняты, но хватает таких, хватает. Ну ничего. У нас найдутся и для них гостинцы. От простой и честной пули до бутылки с зажигательной смесью. Очень хорошо действует на господ примирителей.

К горлу подступил противный комок. Сколько ни повторяй себе, что нет у них на тебя ничего, нет и быть не может, а вот поди ж ты… Соня оглянулась на мальчишек – держатся молодцом, никто и бровью не повёл. Когда попал в толпу и тебя несёт к турникету – главное, не дёргаться, не рыпаться и вообще ничем не отличаться от соседа. У ниггеров на такие вещи глаз намётанный. Потому что по первости много было… всяких спринтеров. Так что станешь гоношиться – заметут «до выяснения обстоятельств», и пиши пропало.

– Тихо, тихо, граждане! – загремел в мегафон урядник, пожилой дядька с несколькими нашивками, наверняка из бывших постовых. – Не наваливайся, кому сказано! Проходи по двое с кажинной стороны. К досмотру!

Толпа ворочалась шерстистым бегемотом, вздыхала, задымливала папироски, вежливо и негромко матюгалась дозволенными в присутствии дам и рейнджеров словами. Досмотреть восемьсот человек и просветить багаж – не шутка и дело, само собой, долгое. Вот и начинается:

– С коробками – сюда! Сюда, направо, кому сказано! Да не на ваше право, а на моё право, понимать надо!

Глотки сканеров жадно заглатывали коробки, тюки и баулы, транспортёры выплёвывали их уже за турникетами, народ толкался, отдавливал друг другу ноги и ширял локтями по рёбрам. Толпа гудела и медленно перетекала, словно полуостывшая лава.

Соня, Машка и ребята со своими самопальными рюкзаками благоразумно не лезли вперёд – важно пройти в конце, когда и городовые подустанут, и негры девчонок нащупаются.

Соню несло к турникету, а в ушах стояло истошное мяуканье Гоши, с отвагой свирепого камикадзе бросавшегося ей в ноги, когда они уже стояли на пороге. Кот отчаянно не хотел, чтобы она уходила. И, когда дверь захлопнулась, жуткий плач бедняги слышно было даже в лифте.

Стало очень страшно.

Из всей троицы Соня в подполье дольше всех – полных три года, с самого начала сопротивления. Вроде бы должна командовать, но получается у неё это только в бою; от лейтенантского звания Соня упрямо отказывалась, а её команда – Машка и парни – только их и признавали. Вот и получалось, что они в подполье – год от силы, в обычной жизни выходило, что чуть ли не они командовали Соней, а не наоборот. Однако сейчас рейнджеров на контроле, коим тут находиться никак не полагалось, заметили все – и разом уставились на неё. Смотрят, ждут, что она скажет.

Лежи у них в рюкзаках оружие, выход был бы один – хлопнуть себя по лбу, изобразить страшную забывчивость и как можно скорее, пока ещё есть возможность, выбираться из плотной толпы.

Но сейчас всё в порядке. Они – чистые, придраться невозможно… только отчего ж так ёкает сердце?

– Держитесь за мной, – одними губами сказала Соня. Сдёрнула бейсболку, поправила выгоревшие за лето волосы. И – ага! – наткнулась на мокрый и жадный рейнджерский взгляд.

О-хо-хо… до чего ж достали этими своими взглядами… козлы. Ничего не поделаешь: во-первых, негры эти всегда уважали блондинок, и, во-вторых, Сонина внешность – её лучшее оружие. Никому и в голову прийти не может, что худенькая, невысокая, едва метр шестьдесят, девчонка с вечно потупленным взором, оказывается, носит при себе «узи» с полным боекомплектом, по ночам, случается, палит в патрульные «Брэдли» и «Хаммеры» из величайшего сокровища её ячейки – облупленного старого «РПГ» (их собственного, не учтённого в штабе) или деловито всаживает пулю в лоб очередному коллаборационисту прямо в его кабинете.

Соня-Смерть, как зовут её в питерском подполье.

Костик и Мишаня – типичные хиппаны. Тощие, в вечных своих банданах, латаных джинсах и поношенных кроссовках. Длинные волосы у обоих собраны в девчоночьи «конские хвосты»; предплечья разукрашены татуировками, в ушах по три серьги. Ныне больше всего подозрений вызывают как раз те, кто ничем не выделяется…

Машка – полная им противоположность. Она толстая, носит очки, а вдобавок ещё и стрижена под ноль. Экстраваганц. На серьёзные дела «большое подполье» берёт её редко – только когда надо обеспечить огневое прикрытие с дальней дистанции. Соня не знает, где Машка так выучилась стрелять, но, дай ей в руки самую разболтанную, самую расхлябанную «драгунку» или «калаш» или даже штатовскую «ар-пятнадцать» – через пару-тройку минут Машка положит в яблочко девять пуль из десяти – с предельной дистанции, когда и саму мишень-то едва видать. А ещё очкарик!

Досмотр шёл скучно. На пестовском поезде ездят благонамеренные фермеры, давно со всем смирившиеся, дозволенное им в обмен на продовольственные поставки тем же рейнджерам для обороны от дезертиров и инсургентов гладкоствольное охотничье оружие с собой не таскают. А неподакцизный самогон даже негры-десантники за нарушение не считают. Говорят, очень они в 82-й его уважают. Ну прямо как у Ильфа и Петрова.

– Уснула, красавица? Документы! – рявкнули у неё над самым ухом.

Не заметила, как и до контроля добрались.

С видом послушной пай-девочки Соня протянула усталому городовому документ – пластиковую карточку с двумя цветными фото – фас и в профиль, личным номером, фамилией, именем, отчеством – по-русски и латиницей; на обороте магнитная полоска со всеми остальными данными, включая отпечатки пальцев. Мишаня хвастался, что его знакомые хакеры якобы с полупинка ломали всю эту красоту, записывая поверх всё, что угодно, в лучших традициях классического киберпанка, но пока что всё это оставалось только рассказами.

Городовой сунул карточку в сканер.

– Руки клади, – в тысячный, наверное, за сегодня раз приказал он.

Разве ж мы можем не слушаться, дяденька? Мы девочки хорошие, университетские, послушные, ни в чем предосудительном не замешаны, члены, во время «установления международного контроля» проявили лояльность, досье у нас чистенькое-пречистенькое…

Как наутро простыня у новобрачной. Нынешней, конечно.

– Корабельникова… София Юрьевна… православная… номер социального страхования… совпадает, – забубнил городовой. – Словесный портрет… совпадает. Отпечатки пальцев… совпадают. Это ж какая-такая Корабельникова? Уж не Юрия ли Палыча Корабельникова, первого заместителя…

– Она самая, – елейно пропела Соня.

– Ишь ты! – удивился городовой. – Ну, хоть вы и дочка… а закон для всех один. Рюкзачок сюда извольте!..

Обычно городовые на шмоне всё делают сами. Оружие у них смешное – газовые пистолеты да шокеры, правда, хорошие. А вот рейнджеры – те, как обычно, вооружены до зубов. И, ежели что – польют толпу свинцом, разбираться не станут, кто там в ней, женщины, старики или дети. И чего они сейчас-то сюда выперлись? В городе всё спокойно. Лето. Август. Подполье уже три месяца сидит тише воды ниже травы – как уже говорилось, после того громкого дела, диверсии на Сортировке.

– Рюкзачок сюда извольте!.. – повторил городовой.

Соня с каменным лицом шмякнула рюкзак на конвейерную ленту, выгребла из карманов мелочь и шагнула сквозь рамку. К металлоискателям мы давно уже привыкли, на нас они не звенят…

Следом плюхнули свои рюкзаки Машка и ребята. Ничего особенного, обычный досмотр, тем более что… вот только почему ж так поджилки трясутся?..

Городовой удовлетворился осмотром, кивнул.

– Проходите… София Юрьевна. Батюшке кланяйтесь. Мол, от старшего смены Сидорова Егора Пе…

– What iz ya doin’?[3] – весело блеснув глазами, тотчас поинтересовался негр-рейнджер. Изъясняются они, кстати, все поголовно на своем «эбонике», имеющем весьма и весьма отдалённое отношение к классическому английскому Его Величества короля Чарлза. – What iz going on here, ya’ know what I’m sayin’?[4] – Его глаза вновь скользнули по Соне. – She iz uh fine ass,[5] – отметил он, поворачиваясь к другим рейнджерам.

Городовой тотчас же сник.

– Сорри, сэр… Ай ду нот интенд ту… – Лицо полицейского аж побагровело от неимоверных усилий.

– С’mon, shut up, buddy, an’ don’t make me pull mah gat![6] – решительно сказал негр, для вящего эффекта ткнув городового стволом под ребра. – Git alon’ an’ lemme see. I hafta chek diz…[7]

Негр коротко бросил своим нечто уже совершенно непонятное, наверное, на внутреннем жаргоне 82-й дивизии. Перекинув винтовку за спину, он обеими руками принялся шарить в бедном Сонином рюкзачке; руки у него оказались на удивление длинные, и орудовал он ими весьма ловко.

Что ему надо? С какой, собственно говоря, стати? Ведь стоял же себе, пялился на толпу, винтовку поглаживал, словно девушку, – вот и продолжал бы себе дальше, так ведь нет!

Соня подумала, что сейчас ей, пожалуй, стоит немедленно упасть в обморок. Или начать раздеваться на виду у всех. Или выкинуть ещё что-нибудь, столь же милое и непринуждённое, – негр с угрожающим видом копался в Сонином рюкзаке, а его соратники уже скидывали с транспортёра Машкино и Костиково барахло.

Очередь за ними терпеливо ждала. Ребята и Машка скорчили постные физиономии, всем видом своим являя оскорблённую невинность.

Что они хотят? Чего прицепились? Может, патрон подкинут? Или тяжёлые наркотики? На неё есть материал? Но тогда бы просто пришли, не стали б возиться на вокзале…

Рейнджер тем временем добрался до самого низа. Соня наскребла где-то сил посмотреть на него и слегка состроить глазки. Мол, дорогой мой, ты, конечно, душка, но поезду-то отходить через полчаса, а впереди еще вагонный досмотр…

Негр на мгновение замер. Сердце у Сони оборвалось – неужто… подбросил-таки? Но нет, рейнджер, оказывается, просто удовлетворился осмотром. Выпрямился, уперев здоровенные руки в боки, сверху вниз (причём с ОЧЕНЬ высокого верха!) взглянул на Соню. Весьма нехорошо взглянул. Настолько нехорошо, что за один такой взгляд следовало выпустить ему в брюхо целую обойму.

Взгляд был на редкость сухим. Стопроцентно. Как воздух в центре Сахары или Гоби. Коренным образом отличавшийся от первого, пойманного ею. Тот – «мокрый» – был совершенно обычен и привычен. Такие взгляды скользили по ней, не задевая. Неважно, была ли она закутана с головы до пят или, наоборот, в бикини, минимизированном до последней крайности. Эти взгляды – просто отдача от ее оружия. Но вот этот взгляд ей очень не понравился. Не понравился до такой степени, что хоть сворачивай всю операцию.

Однако против ее ожидания ничего не случилось. Негр отвёл глаза и вполне равнодушно кивнул.

– Проходите, – с явным облегчением проговорил городовой.

Порылись и в Машкином рюкзаке, и у парней, но всё так и кончилось ничем.

Они уже шли по перрону, когда Соня, высоко подняв согнутую левую руку с большими круглыми часами на запястье – так, что в стекле отразился и турникет, и толпа, и будки, и городовые, – увидела, что рейнджер пристально смотрит ей вслед. Прежним сухим взглядом.

Стало очень страшно.

Кот дома. Негр на перроне. Что пошло не так?

Но, так или иначе, загрузились в старенький купейный вагон, тронулись. Вполне благополучно прошли последний досмотр, уже в вагоне, – но он оказался, для разнообразия, полной проформой.

Правда, Соне не понравилось, что сопровождали поезд опять же рейнджеры, не меньше десятка, вместо привычной уже пары-тройки флегматичных, ко всему равнодушных норвежцев или финнов, прячущих глаза от стыда. Но такое периодически случалось – особенно если где-то на трассе кому-то из провинциального подполья удавался налёт. Подпольщиков в глубинке раз-два и обчёлся, действуют они на свой страх и риск, никаким центральным органам не подчиняются (и молодцы, про себя добавила Соня), так что в Питере вполне могли ничего не знать, если где-нибудь в Анциферово или в Хвойной сожгли бензовоз или всадили пулю в спину зазевавшемуся патрульному.

За окном поплыл с детства знакомый пейзаж, бетонные заборы, чахлые деревца вдоль путей, изнанка домов, прижатых к рассёкшему город шраму-железке; нового за эти годы тут разве что бетонные посты у мостов через Обводной да натыканные повсюду вышки. Там торчат внутренники, самая проклятая работа для шакалов: потрошить некого. После шумного фейерверка, где в роли петард выступили те самые «абрамсы», путевую охрану увеличили. Теперь тут можно встретить даже рейнджера.

В нагрудном кармане закурлыкал мобильник. Соня выключит его позже, чтобы невозможно было отследить местоположение; отрубать же сразу – может вызвать подозрения; одно из неудобств, проистекающих от занимающего высокое положение отца. Он намекал, что для таких, как они, находиться под колпаком – чуть ли не естественно; амеры подозревают в измене всех и каждого (и, надо сказать, зачастую не без оснований, с известной гордостью закончила Соня); отслеживают их самих, детей, близких родственников…

Джефф звонит. Почти идеальный бойфренд, как сказала бы Машка. Бойфренд. Между каковым и просто любимым – дистанция огромного размера.

Джефф, как легко понять, – амер. Из «временной администрации г. Санкт-Петербурга», нечто вроде куратора, чтобы туземцы не слишком активно пилили выделенные заокеанскими победителями «реконструкционные» кредиты. Поставить своих надзирателей у амеров мозгов таки хватило. В числе этих «смотрящих» оказался и Джефф, тридцатилетний выпускник Йеля, одержимый характерной для некоторых образованных амеров мыслью, что они призваны облагодетельствовать весь мир. Он весьма неплохо (хоть и с акцентом) говорил по-русски, лихо пил водку (Соня была уверена, что Джефф проходил специальные цэрэушные курсы «по повышенному потреблению алкоголя» – «фор оперативс ин Раша онли»), любил цитировать на языке оригинала не только Толстого с Достоевским, но и Булгакова со Стругацкими, часто говорил о том, как «польюбил не только тебьйа, Сонья, но и всийа твоийа страна».

Соня водила амера за нос уже почти год – потому что вся её команда дружно решила, что она, Соня, как нельзя лучше годится на роль Маты Хари и следует ей, Соне, как можно скорее улечься с Джеффом в постель, в перерывах между страстью выпытывая донельзя важные и совершенно секретные сведения. Однако Машкин, Костин и Мишин командир, как выяснилось, отличается совершенно недопустимой (по Машкиному мнению) разборчивостью и на интим с «перспективным объектом разработки» никак не соглашалась, не допуская ничего больше объятий и почти братних поцелуев в щёчку. Машка в горячке чуть не поругалась с Соней, вызвавшись «заменить её по-быстрому», однако Джефф, к полному Машкиному изумлению, к её чарам остался совершенно равнодушен. Высокий, с густой каштановой шевелюрой, в тонких стильных очках, накачанный – ну первый парень на деревне, стонала Машка, «и чего тебе ещё не хватает?! Тебе ж не замуж за него, командир, тебе ж его только вскрыть, и всё!..»

Соня только отмахивалась от неразумной.

Хотя, конечно, знал Джефф немало. Соня б не удивилась, выяснив, что пост у Джеффа – самое элементарное прикрытие, а на самом деле он пытается внедриться в «нонконформистские молодёжные круги» с той же самой целью, для чего Машка так упорно пихала Соню в Джеффову постель.

Тем не менее прогонять амера казалось просто глупым. Сердце самой Сони крепко заперто на замок, почему, отчего – никому знать не положено, а так, погулять – отчего и не погулять. Настоящие друзья – всё равно только её команда, которая пойдёт за ней в огонь и в воду. И время для настоящего любимого ещё придёт. А на войне есть место для друзей, причём из тех, с которыми потом – до самой смерти; а вот для амуров – не очень. В подобное Соня не верила, несмотря на все книги, фильмы и воспоминания.

– Джефф, – она нажала кнопку.

– Сонья! Где ты есть? Я искал…

– С ребятами прошвырнуться поехали, – невозмутимо ответила Соня. – Через два дня вернёмся.

– Why didn’t you call me? I’d like to go too,[8] – в голосе нечто похожее на обиду.

– Эти развлечения «только для русских», дорогой. Экстремальный туризм. – Машка напротив хихикнула. – Тебе не понравится. Новгородская область, леса, болота… ни тебе биг-маков, ни биотуалетов.

– Сонья, йа тьерпьеть не могу big macks, you know that!

– Неважно, Джефф. Я скоро вернусь.

Молчание.

– Возвращайся скорее. Я хотеть… I’m trying to arrange my Mom’s visit. I thought it’d be nice for you two to meet.[9]

Только мамы Джеффа нам тут и не хватало для полного счастья, мрачно подумала Соня.

– Я позвоню, как вернусь, Джефф. В понедельник.

– Mon… понедельник я буду in Moscow, – грустно сообщил Джефф.

– А что там такое? – невинно поинтересовалась Соня.

– Не телефонный разговор, – эту русскую фразу амер выучил одной из первых.

– Тогда поговорим во вторник.

– Да, да, да…

– До встречи, Джефф. – И Соня отключилась прежде, чем бойфренд перешёл к обязательным в таких случаях любовным излияниям.

Черт с ней, с осторожностью, – палец отыскал нужную кнопку, яркий экранчик телефона с легкомысленно порхающими бабочками обернулся скучной серой пластинкой.

Ребята из деликатности отвернулись, а Машка, напротив, вперилась прямо в глаза, сочувственно пригорюнившись и готовая немедля поработать большой гидрофильной жилеткой, то есть выслушать Сонины девичьи признания.

Как же. Было б в чём признаваться.

– Молчать-бояться, Машка.

– Так точно, командир, – уныло ответила Машка, в который уже раз обманувшись в лучших чувствах.

Город уплывал, втягивал щупальцы пригородов, уродливые наросты полумёртвых промзон (некогда они вообще стояли, сейчас, когда всё добро «за так» получили амерские и евросоюзные корпорации, какое-то копошение там началось – туземцев ведь лучше занять хоть чем-то, если уж не удалось решить проблему сразу и кардинально, в духе великого фюрера арийской нации), сейчас начнутся поля, а потом…

Потом придёт ночь.

609-й двигался медленно. Подолгу стоял на всех остановках, пропуская грохочущие эшелоны и грузовые составы. Перемигивались фонарики осмотрщиков, звенели их молотки; уныло пересвистывались маневровые тепловозики.

Ехали – молчали. После неудачной попытки «разговорить командира» Машка почти сразу же завалилась спать; по её утверждению, когда нечего делать, надлежит или читать, или трахаться. А поскольку второе сейчас исключалось напрочь, оставалось только самое первое, ибо «когда в поездах читаю, башка потом трещит».

Мишаня с Костиком угрюмо молчали, уставившись в тёмное окно, прижавшись к стеклу ладонями, словно надеялись разглядеть в кромешной тьме что-то важное.

Купе у них было на четверых – дочь Юрия Павловича Корабельникова никак не может ездить в плацкарте, не соответствует это образу.

Соня сидела, бездумно глядя перед собой и оживляясь только на станциях, когда приходилось струнить мальчишек, чтобы не расслаблялись, а смотрели, нет ли воинских составов и если есть, что везут. У Сони – глаз-алмаз, под любым брезентом она безошибочно определит тип спрятанной техники.

Вот только кому нужны эти сведения? В то, что верхушка подполья на самом деле готова сражаться до последней капли крови и последнего патрона, Соня давно не верила. Уж скорее хотят продать себя подороже, вот, мол, смотрите, дорогие оккупанты, какие мы крутые, какие диверсии можем организовывать; но ведь это не против дорогих американских солдат, как можно, господа, мы же цивилизованные люди! Если кого и завалим, так своих же, туземных слуг, если можно так выразиться, а их-то кровь кто вообще когда ценил или считал?

И, глядишь, кто-то в международном штабе сочтёт, что с «влиятельными полевыми командирами» лучше договориться, дать им должности, принять их «отряды» на службу отдельными формированиями во Внутренний корпус, – и готов ещё один шакал с железными зубами. А следом – провалы, провалы, провалы тех, кто ещё продолжает борьбу.

И проигрывает её, мрачно подумала Соня. Их там сотни миллионов, в Европе и Америке. Всегда можно набрать наёмников, причём таких, кто, как Джефф, будет глубоко убежден в справедливости своего дела. Всегда можно подкупить нестойких, поманить забугорным раем; запугать слабых, обмануть доверчивых, дать некую пайку неуверенным, затравленным жизнью, сказать: «теперь мы думаем за вас», а поскольку слово «Запад» у нас многие привыкли произносить с придыханием, то…

…то мы будем стрелять, взрывать и жечь до тех пор, пока эти откормленные гладкие миротворцы не будут бояться сходить в сортир без бронежилета, с яростью закончила Соня.

И рядовые подпольщики по-прежнему будут платить жизнями за информацию, которая пригодится если не штабу, то хотя бы ей, Соне. Не зря она, не жалея времени и денег, налаживала связи, искала по-настоящему злых и решительных, кто не станет трындеть, скворчать и жаловаться, кто, как и она, думает, что штаб подполья и вся Российская Державная Партия – по большому счёту, соглашатели. Сколько раз операции отменялись из-за «возможности жертв среди гражданского населения»! Ага, а когда в Отечественную шли от Москвы и Волги на запад, когда брали Киев, Ригу, Кёнигсберг и Берлин, тогда думали о гражданском населении?! Ни черта подобного, думали о победе. И тяжёлые самоходки, не раздумывая, били по жилым домам, откуда раздавались автоматные очереди, причём никто не задавался целью проверить – а не осталось ли в доме какой-нибудь случайно забытой всеми бабушки?.. Бабушку, конечно, жалко – но не останавливать же ради этого наступление?.. Иначе мы никогда б не дошли до Рейхстага.

Переговоры, уступки, «цивилизованность» – вот что мы видим.

Конечно, Соня никогда не присутствовала на серьёзных совещаниях руководства. Приказы питерского штаба до неё доводили, не спрашивая мнения mademoiselle Корабельниковой. Соня выполняла приказы, иначе её ячейку оставили бы без снабжения, необходимого для иных, куда более дерзких операций. Операций, которые она планировала сама, ну и иногда – совместные с Ежом.

Ёж слыл самым отчаянным и безбашенным командиром низовых ячеек. Даже слишком безбашенным, по мнению Сони. Манера оставлять на месте диверсий свои визитные карточки – ну что за детство? И почему его до сих пор не взяли, ведь визитка – мечта эксперта? «Господь меня хранит», – всякий раз отшучивался Ёж, он и впрямь носил золотой крестик не для блезиру.

Собственно говоря, именно ему, Ежу, и ушло недавнее сообщение насчёт оружия. Он располагал своей собственной сетью, глубоко законспирированной даже от неё, Сони, и, уж будьте уверены, штаб подполья об этой сети не знал ровным счётом ничего.

Прошлое Ежа окутывал туман; парень клялся, что Ёж – его настоящая фамилия, а вовсе не Ежов, как считали некоторые, и уж словосочетание «ежовые рукавицы» к нему никак не применимо. В отличие от многих подпольщиков, он не приписывал себе афганского или чеченского опыта, не гнушался учиться всему, что не знал, и совершенно не ведал жалости.

…Пялиться на собственное отражение в вагонном стекле и вспоминать, вспоминать, вспоминать… Потому что сейчас Соня шла на самое главное задание в своей жизни.

…Тогда они с Ежом накрыли патруль, обычную «Брэдли», медленно моловшую гусеницами дорогу в районе Ржевки. Глухая ночь, внутренники проводят облавы, амеры выдвигаются им на подмогу, но всегда – крупными силами. Они очень быстро поняли, что мелкие отряды становятся лёгкой добычей «террористов».

Что здесь делает эта «Брэдли»?

– Ёж, может, не на…

Ёж повернулся к Соне, с круглого лица взглянули совиные глаза.

– Надо, – сказал он, нажимая на спуск.

Он был прекрасным гранатомётчиком. Заряд угодил именно куда следует, сверху, где нет динамической брони – вся БМП была облеплена её квадратами. Не помогло.

Рвануло и полыхнуло так, что любо-дорого смотреть.

– Сейчас выскочат, – бросил Ёж, откладывая обшарпанную «трубу» и берясь за «калашников». – Я в мотор попал, а он у них за перегородкой. Кто-то наверняка уцелел.

…Он оказался прав, как всегда в таких случаях. Обычно при попадании кумулятивного снаряда в бронемашину внутри не остаётся ничего живого; экипажу этой «Брэдли», можно сказать, повезло. Даже боеукладка не взорвалась.

Эти выбросились. Командир, наводчик и водитель; наводчиком оказалась женщина. Белая. Совершенно очумевшие, они забыли про оружие; стояли под направленными на них стволами, не сумев даже поднять рук.

– Надо ж, – хмыкнул Ёж, – которую «брэдлину» вскрываем, а бабу там впервые нахожу. Кролик, ремни с них сними.

Пленники не сопротивлялись, они, казалось, впали в какой-то транс.

– Ну, чего вылупились? – рыкнул Ёж на свою команду. – Оружие забрали? Кончаем их, и пошли. Вертолёты вот-вот подоспеют.

– Погоди, – Соня схватила его за рукав. – Ты…

– Опомнись, Смерть. – Ёж презрительно сощурился. – Когда это они тебя так разжалобить успели? Иль на эту бабу смотришь? Так ведь тебя она пристрелит и не поморщится. Что, сомнения взяли?

Соня не успела ничего возразить. Двое мужчин, командир и водитель, остались стоять, а женщина вдруг бухнулась на колени, рванула ворот, трясущимися пальцами сорвала нечто вроде небольшого медальончика с крошечной фотографией, что там было – Соня не разглядела, потому что Ёж равнодушно пожал плечами.

– Nothing personal, milady. You know, the problem is that you are just the plague, and your humble servant is merely the cure,[10] – щегольнул он знанием цитат.

– Стой! – вновь выкрикнула Соня, и в этот миг Ёж нажал на спуск.

Короткая очередь отбросила коленопреклонённую женщину к борту подбитой «Брэдли»; грудь её превратилась в кровавое месиво. Открыли огонь и остальные из команды Ежа, мгновенно прикончив двух оставшихся пленных. Ёж сосредоточенно поменял магазин и передёрнул затвор.

– Уходим, пацаны, – он порылся в кармане куртки, извлёк оттуда небольшой белый прямоугольник с отпечатанным на нём изображением ежа и прищёлкнул пальцами, отправляя карточку порхающей бабочкой прямо на грудь убитой женщины.

– Уходим, – повторил Ёж, сильно дёрнув Соню за локоть. – Ты что, Смертушка? Неужто забоялась? Я ж их не мучаю, не насилую. Что я, садист какой? Не, я их просто давлю. Как тараканов. Быстро и без эмоций. Всё, хватит об этом, пошли.

Им и в самом деле пора было торопиться: где-то над Невой уже грохотали лопасти спешаших «апачей».

…Это правильно и хорошо – убивать сдавшихся? Правда, самой Соне пленные как-то не попадались. Те же «брэдлины» (они же «брэдлюги», «бутербрэды» или «брэддилы») после попаданий из её гранатомёта, как правило, или взрывались, или люди в них погибали, так и не успев выбраться. Считаные случаи, когда из люков всё-таки кто-то выскакивал, кончались одинаково – её ли, ребят ли очередью или Машкиным одиночным выстрелом. До пленения дело никогда не доходило.

И потом бывали у них с Ежом совместные дела, но теперь уже Соне не случалось с удовольствием приваливаться к его плечу – после того, как операция успешно или нет, но завершена и их ячейки в относительной безопасности. Нет, она не шла дальше – но вот исходило от Ежа что-то этакое, простое и грубое, древнее, тёмное – воин он, ничего больше. Воин, успевший хорошо исполнить то, что считал своим долгом. И плевать он хотел на то, как к этому отнесутся остальные.

Однако после расстрела той женщины Соня неизменно садилась поодаль. Ёж делал вид, что ничего не замечает.

А сама Соня-Смерть ругмя ругала себя за мягкотелость. Но – всё равно – выстрелить в сдавшегося не могла. В конце концов, амеры только исполняли приказ. И – признавала Соня – они не строили концлагерей, не гнали людей в газовые камеры… Это в первые дни народ боялся, а потом, когда выяснилось, что солдатиков, восемнадцатилетних мальчишек, просто разоружают и отпускают по домам, ловят и без долгих рассуждений сажают «быков»-отморозков, быстро загоняют куда следует наглую шпану, арестовывают «коррупционеров», но при этом не срывают с флагштоков бело-сине-красные триколоры и не сбивают прикладами двуглавых орлов, не вводят талоны и карточки, продуктов в магазинах становится только больше и водка не дорожает, – так очень быстро осмелел и освоился. Сначала-то надрывались: «оккупация, оккупация!» Пардон, господа, какая оккупация? Миротворческая операция в зоне повышенной нестабильности, нашпигованной ядерным оружием, древними, дышащими на ладан атомными станциями, химическими комбинатами и прочей прелестью. Обычное дело. Как в Боснии. Или в Албании. Или в Сомали. Или в Гренаде. Или в Панаме.

Нет, дальше на эту тему я думать не буду, сказала она себе. «Приказываю не думать и запрещаю думать». Лучше я порадуюсь тому, что Ёж таки поможет с оружием. Честно говоря, никогда б не подумала, что у него и в такой глуши есть свои кадры. Однако вот нашлись же… Удача. Как и то, что Машка и мальчишки мне поверили. И это – такое счастье, что и представить нельзя. И вот они уже в дороге, и кордоны позади, и неудача Хорька с оружием не привела к фатальному исходу, и можно часов на восемь расслабиться, пока поезд не дотащится до Киприи…

А Ёж молодец. Не задавал никаких вопросов, мол, зачем, для чего и куда. Ответил просто – сделаю. И всё тут. И, не сомневалась Соня, сделает. Надёжный человек Ёж. Но лют, лют непомерно, призналась она сама себе.

…Так они и ехали. И никто не задал ни одного вопроса: так куда же всё-таки путь-то держим? Неужто и впрямь всё-то ты нам всерьёз рассказывала?..

Да, всерьёз, ребята, всерьёз. Сама себе не верила, когда узнала. Перепроверила не трижды, не четырежды, прежде чем решилась кому-то поведать. Потому что современный, «цивилизованный» человек поверить такому просто не в состоянии. Рассмеётся, скажет «бабушкины сказки!» да посоветует поменьше читать на ночь героических былин. И пропишет какую-нибудь очередную «Кровавую оргию в марсианском аду», благо с pulp fiction у нас нынче никаких проблем.

У нас теперь проблем и вовсе мало. За нас думают другие.

А в Америке подешевел бензин, потому что нефть из сибирских скважин сбила цены на мировом рынке.

Раньше 609-й ходил быстрее, но сейчас слишком много дорог ремонтируется и слишком много составов гоняют туда-сюда, вот и приходится подолгу ожидать на разъездах. Впрочем, это даже хорошо, приедем не среди ночи, в четыре часа, как во времена «проклятого режима», а уже ближе к утру.

…Когда миновали Кириши, мальчишки наконец сморились и засопели. Соня, однако, не могла даже подумать о сне. Какой уж тут сон! Ведь если всё, что она узнала об этом… гм… человеке, – правда, то впору ведь задуматься, не верны ли все сказки церковников.

Леденело сердце, несмотря на всю силу воли, пресекалось дыхание. Соня привыкла жить, как все атеисты: твёрдо зная, что там ничего нет и быть не может, что за порогом бытия – просто небытие, вечный сон без сновидений. И ты ведёшь себя нравственно не потому, что боишься посмертного воздаяния, а потому, что именно в этом – отличие человека от бешеного зверя. Но – что делать с её изысканиями? Сказать себе, что всё это – не более чем дикие совпадения, причудливая игра вероятностей? Да, конечно, это соблазнительно. Во всяком случае, не ставит под сомнение самого главного – что за смертью просто темнота и покой, что там ничего нет.

Спокойно, Соня. Осталось совсем немного, и ты убедишься… процентов на девяносто девять… что тебе просто почудилось, померещилось, что твоё видение, давшее толчок всему, – просто результат болевого шока и экзальтации, что…

Найдётся множество разумных слов. И, быть может, она вернётся обратно в Питер – подрывать БМП и стрелять в шакалов, продержится ещё несколько лет, а потом даже их с Ежом сумасшедшая удача когда-нибудь кончится, и случайная пуля найдёт цель…

Соня потрясла головой, потянулась, включила лампу в изголовье и открыла Мильтона:

For this infernal pit shall never hold

Celestial Spirits in bondage, nor th’ Abyss

Long under darkness cover. But these thoughts

Full counsel must mature. Peace is despaired;

For who can think submission? War then, war,

Open or understood, must be resolved.

Да. Именно так:

Божественных ведь духов не сдержать

И даже этой инфернальной бездне;

И ей самой не вечно суждено

Скрываться под покровом мрачной ночи;

Хотя обдумать всё нам надлежит.

Отчаянья и скорби есть

Причина мира; коль так —

Кто помышлять дерзнёт о сдаче? Нет,

Война, война, открытая иль нет,

Открытая иль нет – должна начаться.

Соня, конечно, понимала – она не Лозинский и не Пастернак, не Маршак и не Райт-Ковалёва. И слово «resolved» означает вовсе не «начаться», а «твёрдый, решительный». Или прошедшее время от глагола «решать, решаться, принимать решение голосованием». Однако Соне больше нравилось тут именно «начаться». Потому что чего тут решать – с повергнувшими тебя в адские бездны надо драться, и драться насмерть. Невольно ей хотелось сделать Сатану ещё более дерзким, чем даже у великого Джона Мильтона.

Но, пусть неуклюжий, пусть даже где-то неверный – но зато её собственный вольный перевод великих строчек греет душу куда больше математически правильных и выверенных строф чужого пера. Великих надо читать в оригинале – даже твои ошибки дадут тебе больше, чем вложенная посторонним истина.

Подобно тому, как сейчас эту истину вкладывают в целую страну.

Она читала и читала, забыв о времени. Мильтоновский «Paradise lost» можно перечитывать бесконечно. И всякий раз ты отыщешь что-нибудь новенькое. Как, впрочем, и Спенсера, «Королеву волшебной страны», но там требуется крепкое знание староанглийского.

Очнулась она, только когда заспанный проводник потащился по коридору будить нескольких фермеров и лесных рабочих, что сходили в Теребутенце – последней крупной станции перед Киприей. Соня принялась расталкивать спутников.

Парни, как всегда, вскочили мгновенно и бесшумно – школа всё-таки сказывалась; Машка же, тоже как всегда, принялась браниться, посылать всех куда подальше и грозиться всякими непечатными словами, коих в её арсенале содержалось великое множество. Эх, если б их на патроны обменять… Получилось бы выгодно даже по курсу один к десяти.

…Поезд остановился довольно скоро. Проводник не показывался, но дверь оказалась отперта. Соня быстро высунулась наружу – темно, ничего не видно, только вдалеке – одинокий огонёк. Кто его знает, как должна выглядеть эта Киприя, может, так и надо?

Она спрыгнула на гравий. Не, что-то не так. Не видать никого из сопровождающих поезд вояк, а по инструкции конвой обязан выходить с мощными фонарями, следить, чтобы не случилось никаких эксцессов, даже на самой мелкой остановке.

Расслабились братки-рейнджеры, не сочли жалкий разъезд достойным своего взгляда; ну, нам это только к лучшему.

…Едва успели сбросить рюкзаки и спрыгнуть сами – ни о каких платформах тут и речь не шла, – как поезд тронулся. Проводив глазами исчезнувший вдали красный огонь последнего вагона, Соня вздохнула с облегчением. Здесь, в глуши, максимум с чем они могли столкнуться – пара поселковых (то же, что и городовые), только еще ленивее и безалабернее. На подполье им плевать с высокой колокольни. Это, конечно, не угроза.

Августовская ночь раскинулась звёздными россыпями, и ветер нашёптывал что-то совсем не подходящее к случаю.

– Х-холодно, йомть, – пожаловалась Машка, застегивая штормовку и натягивая капюшон. Машка вечно или мерзла, или умирала от жары, в зависимости от времени года, и середины не признавала.

– Веди, Соня, – серьёзно сказал Костик. В отличие от других он уже успел взгромоздить рюкзак на плечи.

Веди. Легко сказать. А куда вести, если не видно ни зги, а единственный огонь где-то у чёрта на куличках?

В руках Мишани засветился фонарь. Хороший фонарь, трофейный. Луч побежал по подступившему совсем близко к полотну лесу, по кустам, по покосившейся, серой от дождей дощатой будке возле переезда – полузаросшая лесная дорога таранила тут рельсовое полотно, тяжело переваливалась через него и уползала в заросли на противоположной стороне.

– Блин! Соня, где мы? Это что, Киприя? – осведомилась Машка из недр капюшона.

– Нет, – без тени неуверенности в голосе отрезала Соня. – Мишаня, подсвети карту. Ага… всё правильно.

Она сама ещё не совсем понимала, что именно «правильно», но ребятам её растерянность видеть вовсе не полагается.

Мишаня поднёс карту-километровку. На ней чёрный росчерк железной дороги пролёг от Теребутенца дальше, через Киприю к Анциферову.

– Мы сейчас вот здесь, – Соня уверенно ткнула пальцем в карту. Откуда взялась эта уверенность, она и сама не знала. – Остановка «184-й километр». Большая дорога. Переезд. Пять километров по рельсам до Киприи.

– Пять кэмэ! А на фига ж тогда мы тут вылезли? – спросил Костик.

Надо было срочно ответить.

– Потому что неладно дело. Во-первых, в поезде рейнджеры вместо обычных конвойных, – Соня вдохновенно импровизировала. – Во-вторых, проводник, само собой, сдал списки, кто куда едет, потому что мы у них в базе данных, слишком много народу знает про то, что мы – до Киприи. В-третьих… потому что… потому что амер, когда шмонал, уж очень нехорошо на меня смотрел потом. Вот я и решила… себя поберечь надо. Пока они разберутся, где мы сошли да зачем! А до Осташёва… – она вновь взглянула на карту, – здесь не так и далеко. Отсюда километров двадцать, если по дорогам, считая со всеми извивами. Вот смотри – на ту сторону, по этой дороге, между озёрами, Сивериком и Долгушей, и потом прямо, через Сивцево, Бакшиху, Михеевку – до Мошичина. А там дорога в Осташёво сворачивает. Крюк, конечно, изрядный… зато от хвоста избавились.

– А он был, хвост-то? – хмыкнула Машка. Перспектива тащиться двадцать километров по нехоженым лесным дорогам, где когда-то лесовозы тягали спиленные стволы, её явно не радовала.

– Командир сказала, что мог быть, – значит, мог быть, – отрезал Мишаня. – Болтаешь ты, Маха, много.

– Много… это кто измерял, сколько много, а сколько нет? – немедля ощетинилась лучший снайпер Сониной команды. – Нас вообще не спрашивали, зачем сюда тащиться нужно…

– Командир сказала, – упрямо повторил Мишаня, нагибая голову. Машка скорчила гримасу и отвернулась.

– А как же оружие? – всполошился Костик. – Командир, мы ж на Киприи сговаривались?

– Сговаривались, – вздохнула Соня. Она сама понимала, что стволы им сегодня не помогут, но… Тогда только одно – по рельсам петушком, на одиннадцатом номере.

Костик кивнул, поправил лямки рюкзака на плечах.

– Веди, Соня, – просто сказал он.

…Топать вдоль железки далеко не так просто. Прыгать по шпалам легко и весело только в детских книжках, а тащить на себе немалый рюкзак – совсем другое. Тропы у полотна не оказалось, заросли подступили к самой насыпи – видно, инструкция о расчистке «расположенных слишком близко зелёных насаждений в целях борьбы с диверсионно-террористической деятельностью» до этих всеми забытых мест пока ещё не дошла.

Волей-неволей пришлось брести по насыпи, почти на виду – если бы здесь нашлось кому смотреть. По обе стороны полотна раскинулся лес, вернее, чернолесье, как его называли здешние, – густые, почти непролазные заросли, где смешалась ель с берёзой, сосной и ольхой, и всё это перевито кустарником; нет в чернолесье троп, кроме звериных, впрочем, людям и ходить туда почти незачем – ни грибов, ни ягод. Здесь, конечно, никаких дозорных и караульных: никакой оккупационной армии не хватит расставить всюду часовых. Амеры и их союзники-европейцы жмутся поближе к городам, станциям, на худой конец – разъездам; как ни мала забытая всеми станция Киприя, а патруля там ожидать следует. Или внутренники, или украинские сечевики-западенцы, разом вспомнившие недоброй памяти дивизию «Галичина»…

Ёж, конечно, уже там. Ждёт. Не может не ждать, никогда ещё не случалось, чтобы он не явился на рандеву. Будут ребятам их игрушки, а потом…

Об этом Соня даже боялась задумываться.

Миновали мост – по счастью, неохраняемый, покосившаяся фанерная будка стояла пустой, небрежно вбитые колья с намотанной «колючкой» покосились, распахнутая дверь поскрипывала на ночном ветру. Машка примерилась было запустить в стекло будки щебнем, Костик в последний момент схватил её за руку.

– Совсем шумашошла. На фига шуметь?

Машка скривилась и, отводя душу, запулила каменюкой в кусты.

– Теперь легче стало? – осведомился Мишаня.

– Хватит, – остановила Соня грозившую вот-вот разгореться пикировку.

Пять километров шли долго, почти полтора часа, не забывая об осторожности. Перед самой Киприей местность слегка повышалась, рельсы убегали во тьму, на отполированной поверхности метался отблеск Мишаниного фонаря.

Вот замаячил вдалеке зелёный огонёк светофора; вот и стрелки; а вот и ещё одна будка внутренников, правда, на сей раз покапитальнее. Кто-то не поленился притащить сюда шесть бетонных «хренулин», как выразилась Машка, уложив их на манер бруствера с амбразурами, нехорошо смотрящими на убегавшие к Теребутенцу рельсы.

Само собой, никто не выперся туда в полный рост и с рюкзаком на плечах, хотя рисковая Машка предлагала именно это. Мол, простые туристы, не так сошли по неопытности, пешком пришлось топать…

Конечно, всеми забытая станция – это не Пулково, не база амеров или внутренников. Соня заблаговременно погасила фонарь, скинула рюкзак.

– Ждите здесь.

Ребята только кивнули.

Несложно было проползти мимо блокпоста – там таки тлел огонёк, кто-то коротал ночку, а вот большой прожектор на крыше оказался потушен в нарушение всех норм и уставов караульной службы.

«Лампочку, небось, выкрутили, спёрли и загнали, а начальству подали рапорт „о перегорении“. Или „перегорнутии“.

Во тьме Соня миновала огороды, выпрямилась, пытаясь осмотреться. Тучи разошлись, пролился лунный свет, и привычному к ночным «делам» взору открылись покосившиеся срубы, обшитые досками, тесовые крыши; среди домов петляли улочки, являвшие собой почти сплошные лужи. Кружным путём Соня пробиралась к станции, стараясь не мелькать на открытых местах; её окружало бледное селение-призрак, несмотря на то, что здесь жили – с нескольких дворов псы проводили Соню не шибко довольным ворчанием. Оно, впрочем, мигом смолкало, стоило собакам принюхаться и распознать, на кого же они дерзнули подать голос.

На кого… конечно, post hoc, ergo propter hoc, как говорили древние, но – у Сони всегда отношения с собаками не складывались. Может, потому, что сама она всю жизнь любила кошек и те платили ей взаимностью, – кто знает? Однако всё изменилось, как по волшебству, после того, как шуточный «обряд посвящения в дружину Чёрного Перуна» обернулся реальной меткой, оставленной калёным железом в подмышечной впадине, псы, едва взглянув на Соню или почуяв её, мигом поджимали хвосты, признавая в ней истинного вожака.

Станцию освещало несколько фонарей. Пустынно, длинные низкие платформы – вернее, просто песочные насыпи в бетонных бордюрах. Крошечный станционный домик, рядом – зелёный магазинчик в древнем, как сама эта земля, строении.

Минут десять Соня провела присматриваясь. Тихо. Никого и ничего. Патрульные, похоже, дрыхнут в своём бетонном блокгаузе – ну кому из подполья что может понадобиться в этой забытой всеми Киприи?

Ёж, конечно, тоже не станет торчать на виду. Как и Соня, он тоже затаился сейчас где-то в окружающей станцию темноте – Смертушка не сошла с поезда, где-то задержалась, но он всё равно не шелохнётся, будет ждать со звериным терпением скрадывающего добычу хищника.

Где-то невдалеке возле железки взревел мотор. «Хаммер», их Соня узнает даже сквозь сон. Снопы света мотнулись по избам, машина вылетела к платформе и резко тормознула. Нарочито громко хлопнула дверь.

Внутренники. 292-й батальон, расквартированный в Любытино и держащий весь север Новгородской области. Надо же, куда занесло…

Однако Соня даже не успела подумать в стиле Винни Пуха, что это «ж-ж-ж» неспроста, как из джипа выбрался человек в полной боевой форме Внутреннего корпуса, встал, облокотился о капот так, что стало видно лицо в свете ярких фар, смонтированных на верхней дуге.

Ёж. Ну, ёлки-моталки, ну и молодец!

– А вот Сме-ерть моя нейдё-от… – немузыкально протянул Ёж, старательно изображая неведомую фольклористам народную песню.

Соня осторожно шагнула из тени.

Ёж как ни в чём не бывало помахал ей рукой.

– Как добралась, Смертушка? Вижу, что с приключениями. Мне, – он кивнул на «Хаммер», – тоже скучать не пришлось. Залезай давай, посмотришь мои гостинцы. Ручаюсь – довольна останешься.

– Какой ты молодец! – вырвалось у Сони.

Ёж ухмыльнулся.

– Давненько я от тебя слова ласкового не слыхал, Смертушка. Провинился чем перед тобой, скажи?

Соня взглянула Ежу в глаза. Он улыбался, но взгляд из-под густых бровей колол ледяною иглой.

– Не место сейчас отношения выяснять. – Она сердито сдула прядку со лба.

– А где ж тогда? Где такое место? – не отступил Ёж.

– Дай в город вернуться, – выдала Соня первое пришедшее в голову. – И что, ты вот так не боишься тут шуметь, светить? Патруль на блокпосту…

– Накушался водяры и спит, – перебил Ёж. – «Здесь конец света и всем на всё наплевать», как писали классики.

– А их что, на связь не вызывают? – удивилась Соня. – Зачем тогда, спрашивается, караул?

– Нет, не вызывают. А ты что думала, внутренники как на амерскую службу пошли, так и перековались, рвением воспылали? Ни фига подобного. Халява священна и неприкосновенна. У них какая ни есть, но служба в том же Пестово, в Хвойной, даже в Анциферово наши не так давно бензовоз сожгли. А здесь отродясь никогда и ничего не случалось. Но поскольку каждая станция, согласно инструкции, нуждается в прикрытии, – на последнем слове он скорчил презрительную гримасу, – вот и отправляют их, считай, на отдых. Ну, давай добро смотреть.

Добро оказалось первоклассным, впрочем, ничего иного от Ежа и ждать не приходилось – он и его ребята всегда были упакованы по первому разряду.

– Поехали. – Ёж сел за руль. – Не таскаться ж тебе по деревне с этими игрушками.

– А ребятам ты что, покажешься?

– Не хотела контакт раскрывать? Но мы ж с ними на дело ходили, и не раз, – удивился Ёж.

– Нечего им знать, – упрямо покачала головой Соня, – что ты мне… что для меня…

– А-а, – понимающе протянул Ёж и снова усмехнулся. – Ну, Смертушка, твоё желание для меня закон, – он дурашливо отдал честь. – Тогда на краю села тебя высажу, идёт?

– Идёт, Ежище. И… ещё раз – спасибо тебе.

– Спасибо не булькает, – тоном заправского сантехника времён развитого социализма сообщил Ёж.

– А что булькает? – наивным голоском прощебетала Соня.

– Брось, – вдруг повернулся к ней Ёж. – Ты знаешь, что мне надо, Соня.

Он очень редко звал её по имени. Всё больше Смертью или Смертушкой.

«Предпочту думать, что Она и впрямь похожа на тебя. Так подыхать легче станет», – как-то раз объяснил он.

Соня помолчала. «Хаммер» мирно урчал мотором, словно сыто рыгающий доисторический динозавр, страдающий несварением желудка.

– Ёжище, ты… Я ж тебя не люблю, – вырвалось у неё. – Дружу, да, – сделала она над собой усилие, потому что перед глазами вновь встала расстрелянная женщина-водитель подбитой «брэдлины». – А когда без любви – так есть ли разница, кому меж ног свою снасть запускать?

Ёж дернул щекой, валиками выкатил губы.

– Ты мне нужна, Смертушка. Ты, и никто другой. Прости за банальность.

– Но разве этого так добиваются?

– А как? Я по-другому не умею. Деффки всякие на шею вешались, не без того, а нужна – вот ты. И не переспать, нет. Чтобы рядом была, чтобы, когда шакала на прицел беру, твоё бы плечо чувствовалось.

– Эгоист ты, Ёж! – Отчего-то Соне стало смешно. Надо ж, выслушивать признание в любви, сидя в захваченном джипе внутренников! – Что тебе нужно, ты подумал. А мне каково?

– Я старался быть полезным, – глухо ответил Ёж.

– Так думаешь, я это не ценю? Но… я не знала, что с тобой за это надо будет натурой расплачиваться.

Ёж дёрнулся, словно от пощёчины.

– Никогда я такого не… да в уме ль ты, Смертушка!

– Тогда не будем продолжать, ладно? – тихо сказала Соня. – Мы – друзья. Думаешь, для меня это ничего не значит? Думаешь, человека ценишь, только когда с ним спишь?

Ёж помолчал, нервно барабаня пальцами по рулю.

– Поехали, а? – Соня тронула его за рукав. – Мои там переживать станут. Машка с ума сойдёт…

– Поехали, – уныло согласился Ёж. – Ну хоть скажи, Смертушка, какого рожна тебя сюда понесло? И зачем в этой глуши тебе такой арсенал? Ехали б чистыми да горя не знали. Вы ж все легальники, это мне попадаться нельзя!

Не ответить было бы совсем по-гадски.

– Человека одного я искала, Ежище. И вот наконец нашла.

– Поздравляю. – Ёж кисло улыбнулся. – Так его что, причморить надо? – Он кивнул на заднее сиденье джипа, заваленное оружием и патронными цинками.

– Нет, не причморить. Поговорить только.

– Не пойму я тебя, Смерть. Ну да ладно, так оно даже интереснее. – Ёж тронул машину. – Я тут ещё покантуюсь, на Киприи-то. Погляжу, что к чему. Подстанция тут опять же имеется, глядишь, чего умное мне в голову и придёт…

– Всё равно – спасибо тебе, – Соня погладила парня по плечу. Тот слабо улыбнулся.

– Не за что, Смерть. За тобою не заржавеет – ни пулею на этом свете, ни угольками на том.

…Оружие ребята расхватали, словно детвора подарки из-под рождественской ёлки. Ёж постарался – новенькие «хеклер-кохи» G36, «коммандо» и специально для Машки – снайперская «эрна» SR-100 в придачу к старому верному «узи».

– Не тяжело тащить будет? – иронично осведомилась Соня, наблюдая Машкины восторженные кудахтанья.

– Ты что, командир! Да я с таким Волгу переплыву! Догола разденусь, всё брошу, только не «эрночку»! Сонь, а нам её насовсем дали? Или отберут?

– Насовсем, насовсем, – успокоила её Соня. – Давайте, ребята, встали и пошли. Ночь надвигается, а нам восемь кэмэ по лесной дороге топать, ноги ломать.

Деревню они обогнули по широкой дуге, выбравшись на просеку с ЛЭП. Кроссовки сменили на сапоги – и вовремя, под ногами немедленно захлюпало. Вышли на дорогу, но легче не стало – глинистая, вся в глубоких лужах, где проваливались чуть ли не по колено. Светила луна, но её застили сошедшиеся лесные стены, так что пришлось включить фонари. Узкая тропинка то и дело ныряла в придорожные заросли, огибая почти непроходимые, широко разлившиеся лужи. Сонина команда тяжело пыхтела под рюкзаками, Машка обливалась по́том, бережно, точно ребёнка, прижимая к груди тяжеленную семикилограммовую «эрночку».

Сперва Соня не могла думать ни о чём другом, кроме исполинских и вечных луж, вольготно разлёгшихся по всей ширине дороги. Надвинувшийся с боков гигантскими тисками лес казался просто тёмными неживыми стенами. Ребята старались, месили сапогами глину, и все, казалось, думали лишь о том, как бы поскорее дотащиться до этого, как его, Осташёва, чтобы сбросить груз с плеч, выпрямиться, расправить плечи.

Соня тоже колготилась по грязи, то и дело смахивая пот со лба, точно так же поддёргивала тяжёлый рюкзак, врезавшийся в плечи, считала шаги и метры – до тех пор, пока из чащи на неё в упор не взглянули два больших янтарно-жёлтых глаза.

Странно, но она не замерла, не дрогнула, не вскрикнула. Глаза смотрели без угрозы, глаза не хищника, глаза… Соня не знала чьи, но совершенно точно это существо не собиралось пообедать ни ею, ни её спутниками.

Глаза мигнули и пропали. И словно унесли с собой тяжесть рюкзака, дискомфорт от врезавшихся в плечи лямок, усталость от оттянувшего руки никчемушного оружия (прав был Ёж, конечно, следовало ехать просто так, налегке, но ребята должны увидеть всё собственными глазами).

И потом, бредя сквозь ночь, Соня чувствовала, как из чащи за ней следили внимательные чужие глаза. Чужие – но не злые и не голодные.

В глухой полночный час, потратив с непривычки на четыре километра непролазной грязи почти пять часов и выбившись из сил, Сонина команда оказалась на берегу неширокой лесной речки. Чистая и молчаливая, она струилась меж густо заросших ольховником берегов; когда-то через неё был перекинут мост, однако от него осталась лишь пара сиротливо торчащих над водою опор, сбитых из пучка собранных вместе и затянутых стальными обручами брёвен. Кто-то тем не менее этим путём ходил – над рекою протянуты два слегка провисших каната, с опоры на опору переброшены серые подгнившие и совершенно не внушающие доверия доски.

– Ну ни фига ж себе! – возмутилась Машка. – Мне что, словно птичке, прикажешь по жёрдочкам прыгать и за ниточки хвататься? А если я упаду, что тогда?

– Вытащим и выпорем, – отрезала Соня. – Не ерунди, Маха. Переберёмся.

Они и в самом деле перебрались, однако тащиться дальше смысла не имело: ребята выбились из сил, а впереди ещё оставалась половина дороги. Да и что делать в Осташёве глубокой ночью? Соня шла говорить, а не устраивать диверсию.

На высоком левом берегу реки (Рыбины, судя по карте) они и заночевали.

* * *

Память возвращалась ко мне странно, обрывками и по частям. Сколько лет прожил, сколько веков отсчитал – а погибать мне ещё ни разу не доводилось. И уж тем более – никогда не сходился я в бою со столь могучей прислужницей Белого Христа. Не знаю, какие силы сохранили моё гаснущее «я», не дали ему сгинуть в океанах эфира – уж не те ли, что выковали Русский Меч в забытых провалах времени?

Что привело в эти края неведомого человека, отыскавшего заветный клинок? Кем он был, кто направлял его шаги? Я б дорого дал за ответы; но пока что мне оставалось лишь поминать его по древнему обычаю, утвердившемуся на Русской земле, когда сам Белый Христос ещё не успел набрать полной силы, не распростёр свои крылья на всё небо, от горизонта до горизонта.

Мои глаза открылись в тот миг, когда рука – не моя, молодая, с гладкой несостарившейся кожей! – взялась за эфес зачарованного оружия. Сперва я смотрел чужими глазами, оказавшись в чужом теле, однако оно повиновалось мне, очень быстро становясь похожим на моё прежнее.

Мороз продирал меня по спине, когда я думал, что же случилось с личностью, тем самым неповторимым «я» оживившего меня парня. Ведь получалось, что меня он разбудил, а сам, похоже, заснул навечно.

Навьи, владыки подземного царства, вы цепко храните свои тайны. У Русского Меча хватило бы сил вырвать ваши секреты, но его клинок выкован не для этих дел.

Я спрашивал многих, я подступил к самому порогу, поставленному мне и моей силе, – всё напрасно. И пришлось смириться, взяться за обыденные дела, тащить на себе тяжкий долг хранителя.

Но мысль, вползшая подколодной змеёй, так и не исчезала. Да, я долголетен. Но не бессмертен же! Бессмертия вообще не бывает, оно – только за гранью этого мира, в небесных чертогах Белого Христа, во тьме, где обитает его якобы взбунтовавшийся подручный, да в тех укромных местах, где держатся ещё наши предки, те, что строили первые грады по берегам лесной Роси и других речек, впадающих в могучий Днепр. Вот и гадай, моя ли сила, обретённая в давно забытые годы у истинных учителей, сохранила мне жизнь или же кто-то прикрыл меня и поддержал?..

Ничего не изменилось за время моего «отсутствия». В избе – подзапущенной, конечно, но неразграбленной, помогли малые осташёвские обитатели, домовые, овинные, гуменники и прочие – я нашел единственный документ моего спасителя. Паспорт с двуглавым орлом. А в паспорте – имя.

Всеслав Брячеславич Полоцкий.

Моё имя.

С фотографии на меня смотрело моё лицо. Таким я был – много веков назад, когда никто и слыхом не слыхивал ни о какой Москве, а во всей красе над Днепром вечной твердыней стоял стольный Киев.

Кроме имени, фамилии и отчества, в паспорте больше ничего не было. На месте даты рождения расплылась светло-жёлтая прозрачная клякса от каких-то химикалий, выевшая напрочь все чернила. И то же самое – там, где следовало значиться «регистрации», заменившей якобы отменённую «прописку».

Сам же Меч отыскался в глухом болоте, на краю гиблого бучила – лежал, точно палка, обвитый травой, утонувший во мху; и откуда было мне знать, что случилось в Осташёве после того, как мы с Ольгой Киевской ударили разом, сразив друг друга, и сознание моё погасло? Как он, мой неведомый двойник, исхитрился отыскать величайшее моё сокровище, бережно хранимое во всех войнах и передрягах вот уже без малого тысячу лет?

У меня нет ответов на эти вопросы. И, боюсь, не скоро ещё появятся. А пока я только поминаю своего спасителя.

Так или иначе Меч остался при мне. Что-то не получилось, что-то не срослось в небесной синеве, откуда льётся золотое сияние их «благодати». Видать, есть какие-то пределы и их мощи, иначе вместе с Ольгой Киевской прибыла бы целая рать; нашлось бы кому подобрать выпавший из моей руки меч. Или – не нашлось? Меч-то неведомым образом оказался за несколько вёрст от деревни, у самого Мохова озёрка…

Ничего не оставалось делать, как, справив достойную тризну по таинственному моему спасителю, взяться за всегдашние дела – беречь и хранить тех малых, что доверились мне. После краткого визита «святой благоверной княгини Ольги» остававшиеся в Осташёве домовые, гуменники, полевики и прочая перепугались неимоверно. От меня они почти не отходили, приходилось их стыдить, чтобы не забрасывали всегдашние обязанности.

А вот Арафраэль исчез. И даже его немногословные собратья ничего не смогли поведать мне о судьбе вольного духа воздуха.

Верно разило твоё оружие, Ольга. Ты ведь и Лику не пожалела, ту несчастную, чьим телом воспользовалась, не будучи в силах сама вновь ступать по этой земле. Конечно, с вашей точки зрения, смерть – величайшее благо, она прерывает греховное земное бытие и ставит душу человеческую перед престолом Белого Христа, так что, наверное, ваша Лика теперь в раю… если миновала воздушные мытарства.

Арафраэль, друг. Ничего не осталось, даже тела, чтобы по-честному возложить на погребальный костёр, сослужить последнюю службу, очистив душу от плена отжившей плоти.

…И всё-таки они не всесильны, сколько б ни твердили об этом их священные книги. Иначе Русский Меч давно оказался бы у них. Как оказались в своё время Дюрендаль Роланда и Эскалибур Артура. Но те истории я знал. Посланцам Белого Христа с их хранителями повезло больше, хотя и там небесное воинство не обошлось без потерь. Но они не всесильны! – твердил я себе, словно заклинание. Они не всесильны, у меня всё равно есть шанс. Они меня боятся, не могут не бояться; знают, что посылать против меня обычных людей – только множить число раньше срока отправившихся на небеса с неутешительными докладами.

Я обрёл себя; дни потекли вновь; похожие и непохожие один на другой. Лето сменялось осенью, а зима – весной; и нет, никогда не будет конца вечному сему круговороту, до той поры, пока я сам не скажу себе – хватит.

Но настанет день, когда сказать это придётся.

Шло время. Русский Меч ждал.

Но, против обыкновения, теперь я часто приходил к нему. Клал чужую, до сих пор непривычную (хоть и становившуюся всё менее и менее отличимой) ладонь на холодный эфес зачарованного оружия, молча, без слов, спрашивал – и уходил, так и не дождавшись ответа.

Рукоять Меча оставалась холодна, как вечный лёд. Нет тебе ответа, это значило. Решай сам. Не спрашивай ничего.

А ведь бывали – в прошлом – дни, когда Он сам звал меня. И говорил: пришло твоё время, Всеслав.

Так было и перед побоищем у Вороньего Камня, и перед кипящим кровью адом Куликова поля, и перед битвой у московских стен в Смутное время; и лишь отправляясь к Кубинке вместе с обречёнными приказом Жукова ополченскими дивизиями, я ничего не спрашивал у Меча.

А вот сейчас…

Всё хуже и тяжелее становилось вокруг, вымирали последние жители моей округи, на десятки километров вокруг тянулись теперь лишь заброшенные поля да глухие чащобы, продёрнутые редкими нитками ржавеющих лесовозных узкоколеек.

А потом началось. «Операция по установлению международного контроля».

На сцене заплясали марионетки-политики, мировые новостные сети заполонили сообщения о полной «гуманитарной катастрофе в России», завыли сотни голосов об остающихся без присмотра в «распадающемся государстве» ядерных бомбах и запасах химической отравы, и всё это – каждый день, по всем каналам, неостановимо, непрерывно, круглосуточно…

Помню, как, сжав зубы, я стоял у околицы – а высоко в небе, невидимые для простых человеческих глаз, шли армада за армадой. Летели сытые, здоровые, отлично вооружённые, вышколенные и обученные.

Точь-в-точь как те, что хлынули через западную границу в ночь на 22-е.

Ну что же ты, говорил я Мечу. Чего ты еще ждёшь, чего? Разве ты не понимаешь, что это конец, конец всему, во что мы с тобой верили и что защищали? Не знаю, правду ли говорила Ольга – что ты выкован руками титанов ещё до начала времен, – но ты оборонял эту многострадальную землю, этот зажатый между бесплодным севером и иссушенным югом лесной предел, перевитый, точно жилами, руслами рек, глядящий в небо глазами озёр, ты берёг его, ты проливал кровь посягнувших на него, ты нарушал порядок вещей – так почему же теперь ты бездействуешь?

Или ты считаешь, что всё так и должно идти и эта угроза – не угроза?

Да, я могу взять тебя и без твоего согласия. Могу. Но лучше бы этого не делать – последствия Кубинки памятны мне до сих пор.

Меч не отвечал мне. Эфес его оставался холодным, но притом совершенно небезжизненным. Я чувствовал гнев зачарованного клинка. Медленный, звенящий, совсем, конечно же, не похожий на наш, людской. Меч жил своей жизнью. И не нуждался ни в чьих указаниях, что ему делать, как и когда.

Тяжко, почти невыносимо жить, когда твой главный бой остался позади, а ты неведомым образом продолжаешь жить и не в силах защитить свою землю от новой напасти.

Что творится там, на высоком небе, где живёт Тот, кого я никогда не узрею вплоть до Страшного Суда, если, конечно, Твой Иоанн ничего не перепутал от страха? Ты потерял Ольгу – хотя разве можно убить Равноапостольную? И что же, потерпев это поражение, Ты отказался от мысли убрать с земли Русский Меч? Непохоже на Тебя, Господи. Если Ты что-то решил, Ты доводишь дело до конца. Хотя… Ты ведь сошел в ад, Ты сокрушил железные врата, втоптал во прах гордый девиз «Оставь надежду всяк сюда входящий», Ты вывел ветхозаветных праведников… но почему-то не помиловал того же Вергилия. И великий ромей только и мог, как истинный стоик, провести Данта по всем адовым кругам.

Я воочию видел его – Данта, видел его лик, навеки опалённый подземным огнём, и отблеск того же огня в навеки безумных глазах. Страшен, поистине непереносим для простого смертного как Божественный гнев, так и Его же милость. Дант, единственный из всех живших или тех, кому ещё только предстоит жить, прошёл Его дорогой, прошёл, чтобы дать новую надежду, а вместо этого… пусть каждый судит сам, кому достанет силы прочесть ту истину, что кроется за правильным размером Дантовой поэмы.

Этого ли Ты хотел, Вечный Победитель? Или всё-таки чего-то иного, хоть как-то согласующегося с вырвавшимся у Тебя почти что в последнюю минуту Твоего земного пути, того, что впоследствии станут именовать Нагорной проповедью?

Никогда не узнать мне ответа.

И зачем, во имя всего святого – хотя откуда я знаю, что свято для Тебя? – зачем тебе Русский Меч? Разве победа Твоя неполна без этого? Разве Твои слуги, особый отряд инквизиторов, не мотаются по всему миру вот уже сколько сотен лет, отыскивая все артефакты, выкованные, вырезанные, сотканные или огранённые до Твоего воцарения над этим и другими мирами?

Ведь что такое Русский Меч? – последняя надежда нации. Или Ты уже отверз лик Свой от этой земли? Решил, как некогда Бог-отец, смести с лица её всё живое и заменить их, грешников, иными, правильными и праведными?

Может быть. Но разве Ты, объявивший себя «всеведущим», не знаешь, чем кончаются такие попытки? «Чистые», «праведные» и «добродетельные», оказавшись на очищенной от грешников земле, сами мигом становятся таковыми. Природа не терпит пустоты, как говорили древние. И были совершенно правы.

Я знаю (хотя и не видел собственными глазами), сколько древних богов пало в неравной схватке, пытаясь спасти веривших им от потопа. Гекатомбы жертв. Горы трупов. Непереносимая вонь разлагающейся плоти на обнажившемся дне отступающих морей. И Ты, взирающий на всё это. Ты, словно бы ещё «не знающий», что и эти, новые, окажутся немногим лучше старых и придётся самому принимать крестную муку, потому что никакой Бог не всесилен и не может нарушить им же самим установленные законы. Равно как и переменить их по собственному усмотрению.

Но больше Ты ведь так никого и не послал за Русским Мечом… Не послал никого из небесных воителей – ведь давно, давным-давно люди перестали охотиться за доверенным мне на хранение клинком.

Но это уже совсем другая история.

И вот я стою над тихой речкой Рыбиной, подле разрушенного, снесённого половодьем моста (восстанавливать не стал, кому надо – и так пройдут, по досточкам, по навеске), стою и слушаю чужие голоса над Русской землей, сжимая кулаки в бессильной ярости, и жду, когда же Меч проснётся.

Сколько ж ему ещё спать? Что ещё должно случиться, чтобы он пробудился к жизни? В сорок первом я тоже поднял Меч без его согласия. Он не подвёл, согласился со мной, хоть и не сразу и не без последствий, о которых мне трудно вспоминать даже сейчас, шесть с лишним десятилетий спустя. В принципе, могу и сейчас достать зачарованный клинок из схрона, пойти грудь на грудь, могу…

Но не стану. Уже в прошлый раз лекарство оказалось едва ли не горше болезни.

…С самого утра всё пошло как-то не так. Затеял чинить крышу на Васюшкиной избе – уронил молоток в заросли и потом даже вместе с амбарником и гуменником битый час не могли найти его в густом бурьяне.

Потом над деревней вдруг завис вертолёт. Старый «Ми», машина наблюдателей, что патрулируют вдоль нефтепровода. Приземлились у околицы, пилот, спрыгнув на землю, ни с того ни с сего спросил меня, не найдётся ли котла на продажу. Мол, с мужиками баньку ставим.

Нашёл дурака, понимаешь. Я вас, внутренников, насквозь вижу.

– Разве что бочка железная есть, – прикинувшись удивлённым, ответил я.

Ишь, закружились, стервятники. Впрочем, нет, не стану возводить напраслину на бедную птицу. Она не виновата, что питается мертвечиной, такая уж она от сотворения мира; а вот внутренники сами избрали себе такую стезю.

Бочка у меня имелась и впрямь знаменитая. Не поддающаяся никакой ржавчине, солидная, прочная – с одноглавым хищным орлом на боку и надписью «Вермахт, 1942» по-немецки.

Пилот, однако, бочку не взял, улетел восвояси.

Кого, спрашивается, обмануть хотел, дурилка картонная? Ясно ведь, что сели шакалы кому-то на хвост. Плотно так сели, не поленились вертолёт ко мне сгонять.

Солнце поднималось всё выше, августовский день обещал выдаться тёплым и ясным, дождь я ожидал только вечером. Несмотря на утренние неприятности, отчего-то стало спокойно и тепло на душе, словно перед праздником, хотя, если прямо сказать, какие уж тут праздники!

Бросил работу, вышел к околице. Что-то потянуло меня ближе к старой дороге на Киприю: павловская, мощиченская, та, что вела к Омше, – совсем заброшены, и лишь со станции редко-редко, но забредал кто-то в мои владения.

Не ошибся ты, старый Всеслав, Всеслав Древний, как выразились бы сказители. Ждал гостей – и вот они пожаловали.

Сердце ёкнуло, когда я увидал вынырнувшую из-за зелёных завес, из-за кустарниковых зарослей четвёрку, дружно шагавшую под немалыми рюкзаками.

А на некотором отдалении от них по следам малой сей дружинки шагал пятый.

Шакалов пока не чувствовалось.

* * *

– Ох, все ноги изломала по буеракам вашим! – громко стонала и жаловалась Машка. – Сперва по шпалам пёрли невесть зачем, потом чуть в реке не искупались, потом дрыхли, как собаки бездомные, а дороге и конца-краю не видно! И чего, спрашивается, с поезда раньше времени спрыгнули? Хвост, говорите? Да был ли ещё этот хвост, вот в чём вопрос!

– Ветер у тебя в голове, Маха, – назидательно заметила Соня. – Сама ведь знаешь – на кого следует надейся, а сам всё равно не плошай. Давай, пошли. До Осташёва уже совсем немного осталось.

Ворча и спотыкаясь, Машка потащилась следом за товарищами.

Дорога выбралась из лесных теснин, миновала старое поле – по всем правилам дикого края ему полагалось бы уже зарасти молодым лесом, однако нет – земля чистая, словно отстояв под парами, только и ждёт прилежного пахаря.

Ещё поворот – и на холме вдали показались крыши изб. У самой дороги, словно пара настигнутых врасплох бронебойным снарядом танков, застыли два комбайна, красная краска бортов почти исчезла под натиском ржавчины.

Эти края пока что никому не приглянулись под фермерство, несмотря на выдававшиеся щедрые кредиты. Да и что тут толком можно вырастить? Лето короткое, если не дождливое и холодное, так испепеляюще-жаркое. Правда, здешние места славились изобилием и грибов, и ягод, но сейчас народ к ним что-то охладел, как и к бесчисленным нарезам «садоводств». Только настоящие фанатики этого дела и остались. Прочим и так хватает на бутылку с закуской, особенно если пользовать неподакцизный самогон.

Деревенька предстала взорам «гостей» двойной ниткой выстроившихся вдоль дороги изб, всего десятка три, наверное. Дома, как и поля, – тоже в полном порядке, словно хозяева и не ушли отсюда много-много лет назад. Прополотые огороды, ровные плетни, добрые крыши, опрятные срубы над колодцами и взнесённые деревянные коромысла журавлей.

Однако дым поднимался только над одной трубой.

Соня почувствовала, как сердце дало перебой. Сразу стало жарко-жарко. Всё, пришла, девица-красавица, время сказок кончилось, настало время дело сполнять…

– Это здесь? – простонала Машка. – Ой… я себе ноги по самую задницу стёрла. Всё, если ещё хоть раз шагну – хороните меня, хороните…

– Як помру, так поховайте на Вкраине милой, – безбожно перевирая оригинал, провозгласил Костик. Он казался свежее других.

– Оружие убрали, – распорядилась Соня. – Не ровён час…

Больше всего хлопот, само собой, вышло с Машкиной снайперской винтовкой. Пока хоть как-то её разобрали, закутали, замотали и прикрыли – минул едва ли не час.

…Они едва добрались до запорного плетня, которым перекрывалась дорога – чтобы скотина не разбрелась, – когда навстречу им из-за стоявшей на отшибе кузницы вышел человек. В просторной полотняной рубахе, подпоясанный простой веревкой, в серых же, некрашеных штанах, которых так и тянуло гордо поименовать «портами», – где он только берёт такое, разве что в театральной костюмерной?

Хозяин не отличался богатырским сложением, хотя ширина его плеч заставила стыдливо потупиться и Костика, и Мишаню, узкогрудых городских выкормышей. На вид ему смело можно было дать и тридцать, и сорок лет – по лицу возраст не угадывался. И глаза, когда он подошёл ближе, оказались самыми обыкновенными, без всякой там «дремлющей мудрости бессчётных веков». И пахло от него, как и должно пахнуть от простого мужика, что весь день в поте лица машет топором.

– Здравствуйте, здравствуйте, гости дорогие, – низким голосом прогудел он. – Давненько ко мне никто не заглядывал, не захаживал… Туристы? На Омшу идёте? Давайте передых сделайте, в лесу небось ночевали? Поезд-то когда приходил, вот я и удивляюсь.

– Мы на большой дороге сошли, – вдруг сказала Соня и даже удивилась, отчего так легко выговариваются слова, хотя к щекам прилила кровь и голова слегка закружилась. – Потом по рельсам к Киприи выходили… От рейнджеров избавлялись.

– От рейнджеров? – жёстко и остро сощурился хозяин. – Ах вот оно как… ну, тогда нечего разговоры разводить, пойдёмте со мной. Тут с утра вертолёт внутренников крутился, уж не по ваши ли души?

Машка прошипела сквозь зубы что-то неразборчивое.

– Вертолёт? – переспросила Соня. – Но откуда… нет, не должны бы…

– Идёмте, идёмте, – поторопил хозяин. – Куда дальше-то направляетесь, может, я чем помогу? А сейчас давайте передохните у меня, я баньку соображу по-быстрому. Может, здесь и заночуете?

– Мы, собственно говоря, сюда и направлялись, – угрюмо буркнула Машка. – Это ж Осташёво, верно? А вас как зовут, дядюшка?

Незнакомец усмехнулся, показав крепкие белые зубы, такие, словно он только что снялся для рекламы какого-нибудь «блендамеда».

– Всеславом меня величают, «племянница», – спокойно ответил он. – По фамилии Полоцкий, ну, а по имени-отчеству Всеслав Брячеславич буду.

– Ничего себе совпадение, – выдавил из себя Костик. – Князь ведь такой был, помните? Полоцкое княжество, и в «Слове о полку…» про него тоже…

– Знаю, знаю, всякие совпадения случаются, – Всеслав Брячеславич улыбнулся и слегка пожал плечами. – Ну пойдёмте уже, хватит дорогу продавливать. Давайте, красавицы, мешки ваши. Донесу.

Деревня казалась живой, обитаемой, какой-то тёплой. Соня никогда не разделяла восторгов пасторальной идиллии, всегда была типичной горожанкой, а в её гламурной ипостаси ей и вовсе следовало верить, что булки растут на деревьях. Но старые дома так трогательно смотрели на неё окнами с голубыми и белыми занавесками, так гордо застыл журавль над колодезным срубом, над замшелой скамьёй, так по-особому перекликалась в кронах вётел птичья мелюзга, что Соня невольно загляделась. Ни одной одинаковой избы, не сыскать пары похожих друг на друга наличников или коньков на крышах. Аккуратные изгороди, смородина в палисадниках, скворечники… Идиллия.

Однако нигде ни одного человека; не мычит скотина, не залает пёс, не промелькнёт нигде кошка. Но почему ж у неё, Сони, до рези отчётливое ощущение, что на неё смотрят, почти что пялятся со всех сторон?

Всеславова изба стояла на дальнем краю деревни, четвёртая от конца, большая, с двумя горницами. Команду Сони встретил здоровенный чёрный пёс. Мяукнув, оказался возле самых ног и деловито потёрся о них хитрющего вида рыжий котяра – по всему видно, настоящий разбойник, гроза всех окрестных птичек и мышей, не то что деликатный, благовоспитанный Гоша, которого даже божья коровка запинать могла.

Входили, шагая через высокие пороги, кланялись низким притолокам. На стенах доживали своё плакаты ещё пятидесятых годов, о передовике-механизаторе Лисичкине, «чародее выращивания кукурузы», якобы ухитрявшемся получать высокие урожаи даже здесь, в непригодных для южанки прохладных краях; невольно Соне подумалось, какая судьба ждала этого Лисичкина, наверняка – фронтовика, одного из немногих, что вернулись домой с той страшной войны, вернулись в дотла разорённое Отечество, с тем чтобы в который уже раз поднять его из руин. И ведь подняли! Подняли, несмотря ни на что!

Они подняли. А мы уронили, да так низко, в такую бездну, какой не случалось со Смутного времени. Но тогда, стоило находникам и Лжедмитрию утвердиться в Москве, как поднялся Нижний, появились Минин с Пожарским, да что там они! Появились те, кто готов был умирать за нечто, чему они сами не знали точного имени, и потому говорили, что «против ляхов», или «за царя православного», или просто ничего не говорили, а брались за топоры и рогатины, чтобы двадцать четвёртого августа тысяча шестьсот двенадцатого года сойтись под московскими стенами с войском Ходкевича…

Внутри, в горнице, всё оказалось не по-мужски чисто и опрятно. Невольно Соня повела глазами, отыскивая признаки потрудившейся здесь женской руки, но тщетно. Ни брошенного цветастого передника, ни косынки или туфель у входа.

Кося зелёным глазом, мимо прошмыгнул кот, вспрыгнул на печной приступок, выразительно уставился на гостей. Всеслав широко развёл руками, приглашая к столу.

Баня оказалась замечательной. С собственным, хозяйского изготовления, квасом и ароматными вениками. Машка истошно визжала и норовила забиться под лавку, когда разошедшаяся Соня со злорадным огнём в глазах плескала на раскалённые камни очередную шайку.

Потом потянулись мальчишки, им Всеслав прочёл целую лекцию – они-то бани никогда и в глаза не видели.

А потом…

* * *

После парной они маленько оттаяли, до того глядели совершенными волками – боялись, не понимали, скрывая страх под напускной крутостью. Под туристскими куртками пряталось оружие, с ним рассталась только одна, по имени Соня, – их командир. Она, кстати, единственная, кто смотрел не со страхом, а с какой-то диковинной, жадной надеждой.

Я соорудил самовар, выставил самодельных варений, невольно вспоминая совсем другое угощение. Разговор у нас пошёл, протянулись ниточки, зазвучали правильные слова; и чем больше всматривался я в ребят, тем яснее понимал – не просто так они сюда пришли, хоть и своей волей, а кто-то помог им отыскать дорогу. Но при этом – совсем не то, что Там, Наверху.

Конечно, по первости я приглядывался чуть ли не с подозрением. Памятуя Лику, я всматривался в сидевшую прямо напротив меня Соню – но всё впустую. Чистая она была, моя сегодняшняя гостья, чистая и настоящая, каких уже давным-давно не встречалось на моём пути. Чуть смугловатая, с остреньким подбородком и большими ясными глазами, ясно, что в ней намешано немало кровей, как и во всех нас; она говорила больше всех и с настоящей страстью.

Хотя, остуживал я себя, ты ведь точно так же не распознал и Равноапостольную. Даже после того, как та начала экзорцизм. Видно, это была не просто личина: кто-то на самом деле отправил ко мне ту несчастную монашку, тот головастый настоятель, с которым я всё сулился разобраться да так и не разобрался – уже много лет я не отхожу далеко от хранимого Меча.

Пока то да сё, пока сидели обедали-чаёвничали, пока бродили-гуляли по окрестностям – вывел я их к Чёрному озерку, где фильтрованная через сфагнум вода чище лабораторной и где шагни с берега – сразу глубина выше роста, – спустился вечер. А потом и ночь наступила, и филин, давний мой знакомый, троекратно проухал над избой – мол, выходи, на звёзды полюбуемся, покалякаем. Правда, подождав маленько, понял, что я занят, никуда не пойду, и думал было обидеться – да, видно, амбарный ему вовремя шепнул, что дело серьёзное. Ухнул ещё пару раз печально и улетел в поле, мышковать.

Я не стал говорить им ничего о пятом. Может, он с ними, специально оставлен следить, как бы чего не вышло; прятался этот пятый где-то под лесом на самом краю деревни, мои мелкие помощники исправно сообщали о каждом его движении, но я не особенно напирал – если это очередной посланец оттуда, лишняя суета совершенно ни к чему. Может, конечно, он из внутренников – не зря ж сегодня вертолёт их прилетал; хотя нет, непохоже. Тех шакалов я распознаю издалека, по источаемому ими жадному страху и гложущей их неутолимой алчности.

Разговор как-то неуловимо истаивал, иссякал, как всегда бывает, когда сошлись незнакомые люди, обменялись первым, внешним, куда позволено пускать чужих, и застыли в раздумье – то ли открыться, как открываешься порой случайному попутчику, то ли попрощаться и уйти.

Правда, судя по Соне, уходить она никуда не собиралась.

* * *

Долго тянула. Невыносимо долго, весь бесконечный день, убитый на походы вокруг деревни и любование лесными красотами. Нет, конечно же, она не права – не убитый. Давно не приходилось видеть столь чистых озёр, мрачновато-торжественных боров и усеянных алым брусничников. Порой она вновь чувствовала на себе чьи-то взгляды, подобные тем, что следили за ней на пути от станции; её словно вели, передавая от одного наблюдателя другому.

И отчего-то она ничему не удивлялась и не торопилась задавать вопросы.

Соня смотрела на их провожатого.

По буреломам и чащобам он пробирался с закрытыми глазами. Не глядя, ступал по мокрым и скользким камням, переходя через ручей, где некогда стояла водяная мельница; отводил ветки ещё прежде, чем его собственные глаза могли их заметить. Сумрачная пуща для Всеслава была настоящим домом, даже больше чем домом – сам хозяин пустой деревни казался одним из древних лесных исполинов.

И всё-таки она никак не решалась заговорить. Шипела в спину потерявшая терпение Машка, бросали выразительные взгляды Костик с Мишаней, а Соня всё медлила.

Только когда они вернулись обратно, попили чаю (из настоящего, до блеска надраенного самовара) – она решилась.

– Всеслав Брячеславич… – имя далось с трудом. Щёки горели, ладони стали влажными.

– Да без отчества можно, – усмехнулся хозяин. – Не так мне и лет-то много…

Соня заставила себя поднять глаза, встретила устремлённый на неё прямой взгляд Всеслава и, выдохнув, бросилась как головой в омут:

– Ну как же, какие наши годы, только-только разменяли первую тысячу?

Сказала – и чуть не зажала сама себе рот ладонью. Получилось, если честно, не слишком-то вежливо, скорее даже вызывающе.

Всеслав снова усмехнулся, но на сей раз как-то невесело. Соня скосила глаза – мальчишки, похоже, совершенно очумели, Машка же, напротив, рассматривала хозяина холодно и деловито. Под столом, Соня знала, доставленный Ежом «узи» уже снят с предохранителя. Она была готова стрелять – решать по-иному Машка, похоже, или уже разучилась, или даже никогда не умела.

– Да вроде не тяну я пока ещё на тысячу, – попытался обратить всё в шутку Всеслав. – Сама погляди, гостьюшка! – И он даже демонстративно покосился на висевшее в углу зеркало.

– На тысячу – не тянете, нет, – Соня с усилием потёрла горящие щёки. – Хорошо, что вы – не свифтовский бессмертный.

– Я вообще не бессмертный, Соня, – он впервые назвал её по имени, а то всё больше «гостьей». – Обычный человек.

– Всеслав Брячеславич… – юлить и хитрить с ним не имело никакого смысла. – Можно я вам всё прямо скажу?

– Можно, да только что уж тут особенного говорить?

– Меч… – произнесла Соня так, словно это были её последние в жизни слова. – Меч… не знаю его имени… Русский Меч… он ведь у вас, правда?

Всеслав оцепенел. Побелели костяшки судорожно вцепившихся в стол пальцев.

Удар попал в цель.

– Немного у меня гостей бывает, – с натугой проговорил он. – А ещё меньше тех, кто задаёт мне такие вопросы.

– Ну вот я задала. – Кажется, это получается уж слишком умоляюще?

Всеслав молчал, пристально глядя на Соню. В глазах хозяина застыло странное выражение – сместь тревоги, надежды и ещё чего-то, чему питерская гостья не могла подобрать определения, но лучше всего, наверное, подошло бы слово «облегчение».

Словно Всеслав дождался того, кого и сам уже давным-давно не чаял увидеть. Правда, Соня не могла понять – к добру ли такое для здешнего хозяина или нет.

– Ежели всё так, как ты говоришь, – в полной тишине наконец проронил Всеслав, – то сама понимаешь, не могу я просто так тебе ответить, Соня.

– А что? Что мне сделать?! – вырвалось у неё, руки сами собой прижались к груди.

– Ну… хотя бы расскажи, как тебе такое вообще в голову пришло, верно?

– Как в голову пришло… – Соня потёрла виски, наливавшиеся тупой свинцовой болью. – Я вам расскажу, Всеслав Брячеславич. Знаете, как в детективе: «Я буду рассказывать, а вы поправьте меня, мисс Лора Лайонс, если я где-то ошибусь».

Наверное, впервые в жизни Соня-Смерть, командир боевой группы, за которой числилось немало «нейтрализованных целей», словно классическая гимназистка, героиня слезливых романов Чарской, не знала куда девать руки. С силой сцепила, выгнула пальцы, чуть не выворачивая фаланги из суставов.

– Расскажи. А я послушаю, – с прежним странным выражением проговорил Всеслав.

Соня ощутила гулкую, звенящую пустоту внутри. Почему так всегда бывает, что нужные слова исчезают, разбегаются прочь, как Белые Кролики от Алисы, бросаются прочь по бесконечной норе?..

– Я давно чувствовала… – начала она. Нет, не то, совсем не то! – Искала… Сама не знаю чего. Веры… знания… истины… Но – не то всё, как есть не то! Пустота. Обёртка красивая, а внутри… ну, как с новодельными храмами. По паспорту я православная, как и положено, только на самом-то деле… Я с попами всё больше пулями разговаривала или зажигалками.

– Соглашатели которые, – отчего-то счёл нужным вставить Костик.

Всеслав усмехнулся.

– Я, отрок, слуг Белого Христа люблю не больше твоего. Но давай уж не перебивать твоего командира.

Костик покраснел, поспешно закивал и умолк.

– Не получалось у меня с православием. Никогда не получалось, – продолжала Соня, метнув на Костика выразительный взгляд. – Один раз – я еще соплячкой была, лет двенадцать, не больше – зашла во храм, в Спасо-Преображенский собор, что в Питере; и только через порог – верите ли – все свечи как ветром задуло!

Всеслав беспокойно шевельнулся – видимо, не хотел и не считал нужным скрывать свои чувства.

– Бывает, – кашлянул он, – задувает свечи, когда заходишь в дом Белого Христа. И бывает, что за этим – тот, кого изгнали.

Соня осеклась.

– Постойте, Всеслав Брячеславич… Вы Сатану имеете в виду, что ли? Но ведь…

– Хочешь сказать, что их нет, ни Христа, ни его вечного противника? – взгляд Всеслава приковывал. – Скажем и об этом. Только сперва повесть-то докончи!

– Докончу… – Соня немилосердно терзала собственные пальцы. – И вот… тогда-то… ну, словом, когда совсем уже некуда деться стало… – Она ненавидела себя в эти моменты. Торопилась, сбивалась, лепетала, словно по уши влюблённая старшеклассница на первом свидании. И боялась, смертельно боялась, что хозяин не поверит. – Когда создавалось подполье… много всякого-разного было. Знаете, общества там тайные, красивые названия, страшные клятвы… молодые были, глупые…

– А многие так молодыми навсегда и остались, – сумрачно проронил Всеслав. – Знаю, чем они кончили, через смелость свою отчаянную да бесшабашность…

– Да… почти никого и не осталось, – Соня смогла наконец отвернуться. Неожиданно стало легче. Слова полились сами собой:

– И вот… Мальчишки Иванова начитались, «Руси изначальной», помните – там дружина Чёрного Перуна была… воинское братство, что превыше кровного родства… И говорят: давайте так и назовёмся… а я возьми да скажи: если уж дружина Чёрного Перуна, так надо по всем правилам… знак под мышкой калёным железом выжечь… А они мне – да ты что, девчонка, чего нас подначиваешь, сама небось красоту портить не захочешь, да и боли испугаешься… А я говорю: сами вы первее меня испугаетесь, женщины вообще выносливее, нас природа рожать предназначила и боль терпеть… Ну и… горячие головы, завелись, в самом деле железную метку сделали, был у нас тогда кузнец один настоящий… Стоим мы так, стоим, и я вижу – трусят все. А когда железо рдеющее к тебе эдак подносят… страшно ведь, ой как страшно. В общем… меня словно как подхватило что-то, подхватило да повело, я как заору: тру́сы вы все, давайте, с меня начинайте! Руку так подняла – и сама на метку… Колька-кузнец с перепугу чуть концы не отдал, прут железный едва удержал…

* * *

Она говорила, захлёбывась, в отчаянной спешке, говорила самую важную в её жизни речь, слова, после которых можно и умереть, главное – выкричаться сейчас, чтобы ничего не осталось бы потаённого, – а я любовался ею. Загорелая, стриженая, совсем не похожая не вальяжных, белотелых красавиц моей давным-давно минувшей юности, с волосами цвета льна и голубыми глазами – но огня в ней хватило бы на десятерых. Да что там десятерых! – и сотню она сумела бы воспламенить, и тысячу. Признаюсь, когда услыхал, что свечи во храме погасли, едва она вошла, – возникла на миг мыслишка, а не от самого ли Вечного Супротивника явилась ко мне эта команда? Конечно, на самом-то деле никакой он не Великий Враг, а просто «обезьяна бога», как не раз писали умные люди, но сил у него от этого не убавляется. И Белый Христос, потерпев неудачу с одним подходом, вполне может испробовать иной, похитрее, с подсадной уткой. А с чистым мраком мне доселе близко встречаться не приходилось. Хватило одного Данта.

А сейчас она торопливо, забыв об окружающих, расстегивала рубашку. Высоко подняла украшенный шрамом локоть.

В подмышечной впадине темнел выжженный калёным железом Знак Перуна, знак воинов, знак мужского оружного братства, знак, которого я не видел уже невесть сколько веков.

Ноги сами распрямились, заставляя встать. Негоже сидеть вот так вот перед братом, что приняла на себя печать моего Бога.

Трое Сониных спутников глазели на неё, разинув рты. Видно, и для них это стало откровением.

А она всё продолжала, совершенно не стесняясь ни меня, ни покрасневших, почти обратившихся в соляные столпы мальчишек:

– Завопила я тогда, помню… благим матом. А потом… потом всё куда-то поплыло, и я увидела… старика… нет, не старик он был, просто зрелый, сильный такой воин, весь седой. В чёрном доспехе, в руках – топор. Поглядел эдак на меня сурово, а потом вдруг улыбнулся и говорит: «Здравствуй, мол, отроковица, али мужей в земле Русской не стало, что таких, как ты, ко мне посылают?..» Я молчу, язык отнялся, и вообще словно и не я там стою… А воин тот потом вгляделся, брови сдвинул, нахмурился и опять говорит: «А, вижу, вижу, отроковица… ну что ж, помогу тебе в беде твоей. Ступай, ищи… Ищи Всеслава-ведуна, он нынче в новогородских северных лесах уже сколько веков обретается. У того Всеслава есть дивный меч, только он твою землю оборонить и сможет…» Сказал так – и пропал. Ну точно в сказке. Меч-кладенец сыскать… – она хихикнула, натужно и искусственно, всё ещё, видать, не до конца веря в самой глубине души. – Я, конечно, сперва решила… или нет, вру, ничего не решала, сразу, сразу поняла – так оно и есть! Мне потом ребята говорили – ты, мол, в отключке целый час провалялась, народ уже испугался, что помрёшь прямо там. Дыхание искусственное делали, массаж сердца… А потом, – она перевела дух, – потом начались сны. И в каждом сне – вы, Всеслав Брячеславич… ты, княже, Всеслав-ведун. И начала я… искать.

Да. Ни для кого я, похоже, уже не тайна. Но если и впрямь послал её ко мне мой Бог, тот, кому я служил верой и правдой, от кого пришла (и досель остаётся) моя сила?

…А Соня – это дар от него, вдруг подумал я. Второй и, наверное, последний дар за столько веков. И пусть её привёл сюда не только Меч, нет – ведь подспудно она, конечно же, как все смертные, искала доказательств того, что вечная и неизбежная для них тьма в конце пути вовсе не так уж неизбежна, – она именно Дар моего Бога. И я от него не отвернусь.

– И как же искала? – одними губами, не в силах оторваться от её глаз, проговорил я.

Она слабо улыбнулась. Забытая рубашка так и осталась расстёгнутой. Над левой ключицей я увидел еще один шрам – звёздочкой.

– В архивах искала… Необычных людей, что на одном месте живут… ну, знаете, как в тех же детективах… как там к кому дома переходили… А потом… словно как надоумил меня кто-то – стала в битвах искать… странного. И нашла. – Она в упор посмотрела на меня. – Начала с Невской битвы, с Ледового побоища… Куликово поле, конечно же. Сколько там у Боброка конницы было? Неполных тысяча двести, так? Так как они могли всю битву повернуть, а? От края до края поля – пять километров, что в одну сторону, что в другую. Пока ещё весть дойдёт!.. И на этих километрах – каша, каша человеческая, когда только и видишь, что врага, саблей замахнувшегося! Как у нас в учебниках истории пишут – мол, ударил засадный полк, остальные увидели, воспряли, следом навалились? Чушь! – Она даже скривилась, хлопнув ладошкой по столешнице. – Когда насмерть бьешься – вокруг себя ничего уж не видишь, не слышишь. Какое уж там «воспряли»! И подумалось мне… не обошлось там без тебя, Всеслав-ведун… а ещё – не обошлось там без твоего меча. Утонули бы всадники Боброка во вражьем море, и… Словом, с этого у меня всё и началось. Дальше я тоже кое-что нашла. Вот при Бородине тебя точно не было, иначе бы не так кончился этот бой, и у Самсонова тоже… а до того – под Мукденом. Хотя на Крымской войне могли бы и появиться, Всеслав Брячеславич, встать рядом с теми, кто Малахов курган защищал…

То-то и дело, что «мог бы». Однако империя сама себя оборонять должна, иначе это не империя. Впрочем, так в конце концов и оказалось.

– Очень Шипка мне была подозрительна – за святое дело дрались, Орловский полк только чудом не пустил османов за перевалы… а вот снова я твой след отыскала, ведун, знаешь где? Под Кубинкой.

Не иначе, как сам Перун твоей рукой водил, девонька. Отыскать в море старых бумаг один-единственный бой…

– Мало у нас про него пишут, всё больше Дубосеково да Дубосеково, а он ведь самый важный был, этот бой. Прорвись немцы к Кубинке – развалился бы весь северо-западный фас московской обороны, фрицы вышли бы в тыл всей звенигородской группе войск, за спины к Пятой и Шестнадцатой армиям… и что тогда? Рабочие истребительные батальоны в уличных боях за Москву?

– А вместо этого? – Я по-прежнему не мог отвести глаз.

– Вместо этого… – она вдруг жёстко, по-мужски усмехнулась. – Генерал армии Жуков в свойственном ему стиле отдал приказ ликвидировать прорыв любыми средствами. В отличие от многих своих подчинённых, предлагавших подождать, пока немцы «утонут в снегах», он-то понимал, чем всё это может кончиться. Потери его не интересовали, немцев надо было остановить, даже если для этого придётся положить вдесятеро больше, чем потеряет враг. И отвратительный кровожадный Жуков, которого теперь принято пинать в любом школьном учебнике, сделал единственное, что ему оставалось: по чудом не разбомбленной железнодорожной ветке перебросил к Кубинке две ополченские дивизии, 4-ю и 5-ю московские; конечно, одно название, что дивизии, едва два полка и наберётся. Семь тысяч человек, запас третьей очереди, как сейчас бы сказали, все старше сорока пяти лет, на ком брони не было. Интеллигенты. Около тысячи винтовок, два пулемёта и сотня гранат на всех. «Оружие добудете в бою». И всего одна ночь, чтобы окопаться. А морозы-то ого-го какие, а земля-то мерзлая, а шанцевого инструмента – с полтысячи лопат. На других участках фронта под Москвой пулемётные гнёзда из замёрзших трупов складывали. И вот бой… наступает немецкий пятьдесят седьмой мотокорпус, вводят в прорыв свежую дивизию… две сотни танков… впереди – только ополченцы, без артиллерии, без минных полей, без авиации… траншей и тех нет… Смять их должны были, пройти как нож сквозь масло… тьфу, банальность… а вместо этого немцы разгромлены, на поле боя остаётся полторы сотни танков… С флангов наваливаются две свежие сибирские дивизии… отбросили.

Не совсем так всё было, но в главном верно.

– Мало ль такого за войну было? – тем не менее сказал я. – Когда из ничего, голыми руками останавливали?

– Не было! – жёстко отрезала она. – Танки голыми руками не остановишь. Писали про соломенный вал, который ополченцы подожгли, и танки остановились. Не верю! Артиллерийским огнём проделать пару проходов – дело одного часа, с немецкой-то организованностью и взаимодействием. Что-то иное их тогда остановило, не просто огонь!

– Не так это, ну да ладно, я-то здесь при чём?

– А при том! Алексеев Михаил Андреевич – слыхали про такого?!

– Слыхал… – медленно уронил я. Надо же. До чего докопалась эта пигалица!

– Ополченцев 4-й дивизии приняла под свою руку кадровая, 32-я стрелковая. И ополченец Алексеев командиром дивизии полковником Полосухиным представлен к ордену Красной Звезды. За что? «Подручными средствами уничтожил четыре танка противника». Это какими ж такими подручными средствами, Всеслав Брячеславич?.. А в списках-то четвёртой ополченской дивизии, когда формировалась она, никакого Алексеева Михаила Андреевича-то и нет! Александрович – есть, но и только. – Она перевела дух, схватила кружку с остывшим чаем, жадно припала к краю. – А потом… потом я села сканировать Новгородчину… старые сёла на севере… и наткнулась. На него. На Алексеева Михаила Андреевича. Ну, думаю, судьба. Стала проверять… перепроверять… наконец решилась, ребят вот взяла… и поехали. В гости. К бессмертному хранителю.

– Не бессмертному, нет, – я покачал головой. – Убить меня можно… хотя и не так легко. Вот Маша это как раз и собирается, похоже, сделать…

– Да хватит вам! – внезапно крикнула та самая Маша, совсем потеряв терпение. Она с нарочитым грохотом швырнула оружие на стол – чуть самовар не опрокинула. – Соня! Не крути! Скажи прямо! И… если он… человек… русский…

– Хорошо, – глаз от меня не отводя, согласилась Соня. – Всеслав Брячеславич… простите, нам надо вас спросить… Если есть хоть капля истины в том, что я сейчас наговорила… Если всё это так… если хоть что-то так… если не зря я ребят тащила… не зря сюда поехала…

– А зачем ты сюда поехала, брат? – тихо спросил я.

Она опешила. Все остальные, похоже, тоже.

– Значит, я права, Всеслав Брячеславич, правда? Ну скажите, я права, верно?

– Верно, – губы мои отказывались произносить это слово. Словно тысячепудовая тяжесть рухнула навстречу – считаные разы за все долгие века открывался я кому-то. – Но всё равно – зачем поехала, брат?

– К-как зачем… Меч ведь… надо…

Машка смотрела на меня круглыми от ужаса и восхищения глазами. Готовый апостол новой веры.

– Соня, – слова выговаривались неимоверно медленно. – Неужто ты думаешь, что я бы дома остался, бока старые на печке грел да котяру прикармливал, если бы по-настоящему можно было в бой пойти? Да, права ты, брат, брат во Чёрном Перуне. Был я и на Неве, и у Вороньего Камня, случилось и на Куликовом поле позвенеть клинками. И под Москвой был, а ещё – под Сталинградом и Курском. Всё ты правильно поняла, Соня; и знаю, о чём подумала – мол, сидит эдакий Кощей на дивном мече-кладенце, нужно пойти, чудо-оружие взять – и вперед, за землю Русскую?

Её мгновенно залила краска, пробиваясь даже сквозь загорелую кожу.

– Нет, Соня, нет, Маша, нет, ребята мои хорошие. Не бывает такого. И Меч, что мне доверено хранить, – не просто чудо-оружие, что броню станет резать, как масло. Он вступает в бой только когда сам считает это нужным. В минуту крайней, архинаипоследней нужды, когда все прочие резервы уже исчерпаны и осталось надеяться только на чудо.

– П-погодите… – пролепетал, запинаясь, один из мальчишек, Костик. – Это что ж получается, боги есть на небе? На самом деле? Попы правду говорили?..

Да, это должно ударять.

– М-может, нам всем по монастырям надо? Может…

– Погоди, – я поднял руку. – Попы правды говорить не могли по той простой причине, что и сами её не знают. Я только одно могу сказать – Белый Христос не всесилен, не вездесущ и не всезнающ. И не всегда он властвовал над нашим миром. Были другие, до него, кому и по сю пору служу. И есть те, кто, – я кивнул на Соню, – случается, сам к ним приходит. Наши боги ослабли, что верно, то верно. Когда Перуну служили, не приходилось говорить «те беды, мол, стряслись с нами за грехи наши и по попущению Божьему». «Не учил Перун – когда бьют в щеку, подставлять другую смирнёхонько, а учил Перун – дать отпор врагу, чтобы обидчик завыл тошнёхонько!»[11] – припомнилась строчка. А что там, за чертой, за порогом, за смертью, – то никому знать не ведомо. Кто себя зовёт христианами – просто смерти боится. Боится пустоты, вот и придумывает себе сладкие сказки, чтобы каждодневная жизнь сущим кошмаром бы не казалась. Не у всех хватает твёрдости жить и знать, что в конце – ничто, вечный сон без надежды проснуться.

Ребята ошарашенно молчали.

– Меч… – наконец выдавила Соня. – Меч не хочет идти в бой? Но как же… но почему… А без его воли – нельзя? Никак нельзя?

– Без его воли нельзя, – покачал я головой. И сразу же, торопясь оспорить сам себя, чтобы не выросла меж нами стена ледяной гладкой лжи: – Но случилось раз такое, что поднял я его лишь по собственной воле.

Сонины глаза сверкнули.

– Поднял и в ход пустил именно под Кубинкой, – я не дал ей заговорить. – Не мог я больше сидеть сиднем, сидеть и смотреть. Не только за Москву тогда дрались. И не зря столицу на самолёте облетали, с иконой Казанской Богоматери на борту. Не стану на Неё лишнего наговаривать. Что было хорошего от Белого Христа – так то не от него, а от Неё шло. Встал я и пошёл ещё в июле, ещё до Смоленска. Меч нёс с собой… насмотрелся… – Я махнул рукой. Вспоминать то лето сил и по сей день не находилось. – Если сам поднимаешь Меч, есть ещё шанс, что он с тобой согласится, и тогда потребует свою цену – само собой, кровью. Ну, а если не согласится… о таком лучше и не думать, потому как тогда только и останется, что поскорее руки на себя наложить, в гнилом болоте утопиться, чтобы и следа никакого не осталось.

– Меч потребует платы? – полуутвердительно спросила Соня. – Человеческих жертв?

– Сотни тысяч жертв. Может быть – миллионы. Силами титанов так просто не забавляются. Есть и ещё одно… – я замешкался. – Может быть, даже тяжелее, чем эти жертвы.

– Что ж тогда? – взмолилась Соня.

Я вздохнул.

– Не мне нужно тебе всё это рассказывать. Ну, у кого ноги ещё ходят? Пойдёмте! Сам вас к Мечу отведу. У него и спросим. Ты, Соня, спросишь. На тебе знак Чёрного Перуна, тебе дорога ко мне указана была…

Все четверо вскочили, словно и не осталось за спиной тяжёлого перехода, глаза горят.

Заодно, подумал я, узнаем, и что здесь ваш пятый делает.

* * *

Ёж, само собой, никуда не собирался уходить с Киприи. Если Смертушка решила, что он годится только на роль подносчика патронов, то она жестоко просчиталась. Его, Ежа, использовать как куклу, как марионетку, мол, чалвэк, ну-ка, одна нога здесь, другая там, шоб нам сейчас же всё было, и шевелись, а то чаевых не заработаешь. Не-ет, с ним такие номера не проходят. Он докопается до сути. Тем более что «нутром чуял» – суть здесь имеется, и о-го-го какая.

Проследить за четвёркой оказалось делом нетрудным. Никто из них по лесам ходить не умел и хвоста за собой не почувствовал. И хотя считал себя Ёж крутым парнем, а вот мороз по коже драл его не раз, пока он пробирался лесной дорогой. Чудилась ему всякая чертовщина, злобные взгляды, недобрый шёпот, шорохи какие-то в кустах, так что рука сама ползла к висевшему на шее золотому крестику.

В отличие от Сони Корабельниковой Ёж в храмах бывал что ни воскресенье, не пропускал службы и соблюдал посты, как бабка с детства приучила.

– Не помешает, – только и отвечал Ёж, когда кто-нибудь решал пройтись по поводу его церковного рвения. – Да и с шакалами полегче. Они-то в первую голову среди атеистов или родноверов ищут.

Тем не менее Ежу ничто не мешало сообщать на исповеди только то, что он сам считал нужным.

– Пастыри недостойные тоже встречаются, – подколки товарищей парировались им совершенно спокойно. – Нечего языком трепать даже с ними и во искушение вводить.

Ячейка Ежа слыла куда более известной и отчаянной, чем даже четвёрка Смертушки. Им всегда всё удавалось. Случавшиеся же провалы (куда ж без них, неуязвимых не бывает!) никогда не затрагивали ядра; шакалам порою удавалось схватить кого-то из новичков, и без того не обременённых лишними сведениями.

И сейчас он шёл по следам за ничего не подозревавшей четвёркой, словно та самая гончая по окроплённой алым тропе.

Чего она сюда потащилась, Смертушка моя? Ну, пока-то не моя, но это, уверен, дело поправимое. Сколько было баб, а настоящего, такого как с ней, – не случалось.

Но ведь потащилась, думал Ёж, в свою очередь устраиваясь на ночлег. Что узнала, что разведала? Что может крыться в этакой глуши?..

В ту ночь, что Соня и её команда провели над тихой лесной речкой Рыбиной, Ежу снились странные сны. Наверное, самые удивительные за всю его жизнь; утром он проснулся с сильнейшей головной болью. Тем не менее подопечную Смертушку он не упустил, так и пробирался следом до самой деревни.

– Избушки на курножках, блин, – зло прошипел Ёж, едва завидев тесовые крыши. Откуда взялась эта злость, он и сам не знал.

Деревню окружали поля, где пробираться пришлось уже ползком, от одной мелкой земной складки до другой. Ближе к домам стало легче, пошли огороды, высокие завесы кустов и тому подобное.

– Так, мужика встретили… – бормотал Ёж себе под нос, не спуская глаз с творившегося в селе. – Мужичок престранный, надо сказать… Откуда только взялся? Здесь живёт? Один? Что делает? Фермер? Не похоже вроде, поля-то не тронуты. Ишь, блин, выискался! – злился Ёж всё сильнее и сильнее. Широкоплечий незнакомец отчего-то вызывал сильнейшую антипатию.

– Уж не полюбовник ли Смертушкин-то, а? – абсурдность самого предположения отчего-то не приходила Ежу в голову. – Да нет, с чего тогда ей сюда всю ораву тащить? – пытался он оспорить сам себя: всё-таки командиру удачливой ячейки полагается иметь в голове хоть что-то, кроме черепушки.

Долгий день Ёж провёл в бесплодном ожидании. Он старательно следовал за Соней и остальными, пока мужичина водил их всех по окрестностям, оставаясь, разумеется, на безопасном расстоянии. Когда же свечерело, Ёж устроил засидку невдалеке от избы здешнего робинзона. Подобраться поближе не удалось – чуткий и злой пёс, похоже, почуял чужого и недовольно ворчал, словно предупреждая, не суйся, мол.

И дождался.

* * *

– Так, значит, идёшь со мной к Мечу, брат? – спросил я Соню. Она кивнула; глаза у неё в тот миг сделались совершенно безумными. «Какие могут быть сомнения, – читал я в них. – Я была права. Сказки не лгали. Меч действительно существует».

Она не знает, что разочарование может оказаться куда сильнее радости. Сколько ни говори, сколько ни тверди, что Меч – сам себе господин и у него нет иного хозяина, кроме него самого, не поверят, пока сами не убедятся, взявшись за эфес зачарованного оружия.

Вокруг разлилась уже темень августовской ночи; но разве Всеслав-ведун среди своих чащоб может слепо блуждать во мраке.

– Отец-Лес, – сказал я, стоя на краю поля. – Помоги, Отец-Лес. Освети дорогу.

– А-ах… ага-ах… – ответили вздохом глубины.

Тропа осветилась – над ней парили сотни и тысячи светляков, в один миг созданные Отцом из ничего, а точнее – из бесчисленных гнилушек.

И, казалось, сам главный лесовик вышел нам навстречу – провести Лесным Коридором, коротким путем – от дома до самого укрывища. И никто не произнёс ни слова, как и положено, когда двое братьев во Чёрном Перуне идут к Русскому Мечу.

А заветный клинок лежал в своей ухоронке, тихий, безгласный, ничем не отличавшийся сейчас от обычной железяки.

На первый взгляд, само собой.

Незаметным движением, слитной дрожью расступившейся ночи – наш путь пролегал сейчас не только по земной тверди. И так до тех пор, пока из окружающего передо мной не осталась одна только рукоять Меча, по самую крестовину ушедшего в мох.

Да, вот так он и жил – не страшась, в отличие от простых мечей, ни влаги, ни ржавчины.

Ребята остановились.

А пятый-то отстал от нас, да… ему Лесного Коридора не открывали.

– Это… это он? – голос у Сони срывался, глаза впились в эфес.

– Возьмись за рукоять, – вместо ответа сказал я. – И слушай, что тебе Меч скажет.

Край мохового болота, вековые ели замерли, словно стража, на самом рубеже, сдерживая напирающую армию топей. Отец-Лес помогал, свет держался над Мечом; ребята замерли в благоговейном ужасе. Соня опустилась на колени. Медленно положила обе руки на эфес, запрокинула голову и закрыла глаза.

* * *

Никогда ещё бывалый, тёртый и во многих щёлоках мытый Ёж не оказывался в таких переделках. Он что, по ночным лесам не ходил никогда? Без фонарей, без карты, вообще «без ничего», как говаривали в детском саду? Сколько километров по чащобам отмерено, под тяжким грузом, сколько раз буреломами уходили от погонь – не счесть; и посейчас живы. А вот тут, поди ж ты…

Во-первых, тьма. Бывали безлунные и беззвёздные ночи, но никогда ещё Ёж не окунался в эдакие беспросветные чернила, когда не видишь вытянутой руки. Во-вторых, он готов был поклясться, что деревья меняются местами, проход за его спиной мгновенно смыкался; и, в-третьих, он очень быстро потерял направление. Ёж всегда хвалился своим «истинно лесным» чутьём, позволявшим ему никогда не сбиваться с дороги; но сейчас он понятия не имел, в какой стороне деревня, едва миновав границу полей и углубившись в заросли на пару сотен метров.

В лесу творилось что-то неладное. Что-то, заставлявшее далеко не робкого Ежа хвататься дрожащей рукой за нательный крестик и шептать молитвы, да не заученно, а, что называется, от всей души, прося защиты и обороны «от лукавого».

А что лукавый потешился тут на славу, сомневаться не приходилось. Ни тропы, ничего. Фонарик в руках Ежа едва-едва светился, слабое жёлтое пятно испуганным зайцем металось по сплошной, непроходимой стене зарослей, окружавшей подпольщика.

Соню и её спутников он потерял почти мгновенно. Успел только засечь по компасу направление, но что с него толку? Сто раз ещё свернут туда-сюда. Не, братец Ёжик, давай-ка выбираться отсюда. Ты ведь оттого так долго прожил, потому всех друзей-приятелей, с кем когда-то начинали, в землю опустил (а не они тебя), что всегда знал, когда на рожон лезть следует, а когда нет. Вот сейчас как раз не следовало. Тем более что Смертушка в деревню ещё вернётся – сейчас-то ушли налегке.

Ёж остановился, попытался сосредоточиться. Когда думаешь, что заблудился, лучше всего переждать, перевести дух – ноги сами покажут, куда идти.

Он присел на поваленную лесину, глубоко вздохнул несколько раз, стараясь успокоиться. Ну, подумаешь, потерял след. Давно не случалось с ним такого, но ведь всякое возможное событие когда-нибудь да происходит? Давай-ка, друг, не раскисай. Не раскисай, слышишь?..

Но действовало всё это плохо. Вспотевшая рука Ежа сжимала рукоять сорокапятикалиберного «кольта», ствол прыгал, словно у впервые взявшего оружие в руки новичка; сердце отчаянно колотилось, он задыхался, борясь со жгучим искушением рвануть что было сил ворот маскировочной куртки и завопить в голос от жуткой тоски и накатывающего отчаяния.

Среди сплетения ветвей прямо перед ним мелькнула пара жёлтых огоньков, и Ёж, не выдержав, подскочил на месте. Палец сам вдавил спуск, отдача швырнула пистолет вверх – а сами глаза издевательски-медленно угасли.

Этого Ежу оказалось более чем достаточно. Ужас скрутил внутренности ледяной спиралью и швырнул человека прямо на стену зарослей; Ёж с размаху прорвался сквозь кустарник, прыгнул и… очутился по колени в воде. Откуда тут могло взяться болото?!

Ёж выругался и осторожно шагнул обратно, к высокому сухому краю увала. Как он мог не заметить этого бучила?!

Он шагнул – и, нелепо взмахнув руками, провалился уже по пояс. До берега было не больше метра, но…

Сверху на Ежа издевательски глянула пара оранжевых буркал.

Хоть и по пояс в трясине, пистолета человек не выпустил. Лесная глушь второй раз огласилась выстрелом, вылетевшая гильза негромко булькнула и…

Из чёрной жижи высунулась перепончатая лапа, брезгливо потрясла пальцами, размахнулась, швырнула кисло воняющий порохом цилиндрик обратно в остолбеневшего Ежа. Тот невольно дёрнулся – и вмиг оказался почему-то уже в трёх метрах от края трясины, причём уже по шею в холодной болотной воде.

– С-сука… – прохрипел Ёж. Отчего-то пришло до рези чёткое чувство, что ему не выбраться. Он сглотнул, переложил пистолет в левую руку, а пальцами правой нашарил золотой крестик на груди.

– Господи, – взмолился он вслух, – не попусти, Господи! Коль мой час настаёт, дай в бою умереть, как мужчине положено, Господи! Что я не так сотворил, чем тебя прогневал, Господь? Спаси, не дай сдохнуть, как псу худому!

– Встань и иди.

– А? Что? – заполошно выкрикнул Ёж, отчаянно стараясь и осмотреться, и в то же время не погрузиться глубже. – Кто тут?

– Встань и иди, – повторил тот же голос.

Трясясь, как в лихорадке, Ёж осторожно двинулся – ничего, не провалился, дно болотца под ногами пружинило, но больше он не проваливался. Шаг, другой, третий – и он выбрался на сухое место. Выбрался – и рухнул как подкошенный.

* * *

Соня застыла на коленях, положив обе руки на эфес клинка. Мир вокруг перестал существовать, в нём остались только трое – она сама, Всеслав и Русский Меч. Перед её внутренним взором одна за другой проносились битвы, кровавые сечи – русские войска бились с находниками, враги менялись, в отличие от защитников Руси, хотя, конечно, и их доспехи с оружием не оставались неизменными. Соня видела белую равнину Чудского озера, какие-то другие поля, дымящиеся от крови, заваленные мёртвыми телами так густо, что не видно было травы; а потом всё вдруг исчезло, и перед ними появился тот самый старый воин в тёмном доспехе. Сейчас он стоял, опершись на ствол могучего дуба, на вершине какого-то холма, и за спиной в утренней дымке раскинулась зелёная радостная страна: Соня успела даже разглядеть какой-то городок на самом краю густого леса.

– Дошла, отроковица? – услыхала Соня густой бас.

– Дошла… Перун. Спасибо тебе.

– Хвалю, что передо мной не стелешься, что господином не величаешь. Никогда в господах не хаживал и, верю, до конца этого мира не стану. Чем помочь тебе, отроковица?

– Отче, – само собой выговорилось верное слово, – я хочу поднять этот Меч. Хватит ему в болоте спать. Пришло время в крови омыться.

Старый бог только покачал головой.

– Всеслав-ведун об этом Мече больше моего знает. Его вопрошай. Эх… – мощная длань поднялась, с усилием провела по высокому лбу. – Нет больше силы, ничем не помочь тебе, дочка, на бранном поле! Единственное, что мог, – с ведуном тебя свести. Проси Меч, не меня, отроковица. Если Меч тебе отзовётся – тогда всё сделает. Рассечёт любую броню, вот только… – Воин внезапно резко повернулся, глянул куда-то в сторону: – Уходите оттуда скорее! Уводи их, Всеслав-ведун! Охота уже близко…

Видение померкло, мир сомкнулся вокруг Сони, надвинулись ночь и лес, и самым реальным чувством остался шершавый эфес древнего Меча.

Так и не сказал, где его начало, откуда он взялся и почему, собственно, стал именно русским, а не, к примеру, немецким или французским.

– Нет, нет, нет, – горячо зашептала она. – Постой, погоди, мне надо спросить у тебя только одно – ты поможешь нам?

Вцепившиеся в эфес пальцы свело судорогой, Соня, как могла, крепко зажмурила глаза.

И едва сдержала крик от напора обжигающе-кипящей ярости Меча. Он… был готов к бою, но… она не могла разобрать. Это «но» казалось ледяной скалой в бушующем море раскалённой лавы.

– Ты пойдёшь со мной?

Нет ответа. Всё жарче и горячее становится эфес.

– Какую плату ты потребуешь?! И разве ты наёмник, что сражается за деньги? Ты требуешь крови, и это куда хуже золота!

Меч ответил.

На миг перед Соней мелькнул родной Питер, Дворцовая площадь, Эрмитаж, Адмиралтейство, но…

Но над окнами Зимнего поднимались уродливые языки чёрной копоти. Арка Генерального штаба лежала в руинах, неведомая сила сломала Александрийский столп, и обломок гранитной колонны торчал нелепым гнилым зубом. Вместо сада перед Адмиралтейством торчали одни горелые пеньки, купол провалился, шпиль со знаменитым золотым корабликом исчез бесследно…

А над Невой торчали изломанные фермы рухнувшего в воду Дворцового моста; ещё же дальше, на Стрелке, Соня успела заметить груду красноватых обломков – вместо пары торжественных и величественных Ростральных колонн.

Всё стало ясно.

Соня в отчаянии разжала руки – ладони нестерпимо жгло.

– Всеслав Брячеславич, – одними губами произнесла она, уступая место.

Её команда воззрилась на неё с ужасом и восхищением, но для Сони друзья сейчас словно бы перестали существовать. Предостережение Чёрного Перуна начисто стёрлось из её памяти.

* * *

Соня не пыталась поднять Меч, чего я втайне опасался. Просто постояла на коленях, касаясь рукояти, и так же безмолвно поднялась, едва слышно произнеся моё имя. Что она видела, что ей открылось? Быть может, сам грозный Перун из заокраинного далека смотрел сейчас её очами и давал ей неслышимые ни для кого советы?

Никто не дерзнёт нарушить беседу брата во Чёрном Перуне с нашим небесным отцом и покровителем.

– Я видела… – шепнула она мне, оказавшись вдруг рядом, – тебя, Всеслав. И… Чёрного Перуна. Однако Он слаб, Он нам не помощник. Попробуй ты. Уговори Меч. Пожалуйста.

Я ничего не ответил, в свою очередь опускаясь на колени перед чудесным клинком.

…Волна еле сдерживаемого гнева. Меч рвался в бой, он мечтал о сражении, о честной схватке грудь на грудь, казалось, он сам сейчас вырвется из своей ухоронки… но это оставалось лишь внешним. Он всё видел и всё знал. И предпочитал оставаться здесь, а не там, где отчаянные девчонки и мальчишки подполья гибли в бесплодных атаках.

Почему? Отчего? Зачем?..

Я разжал руки. Чуда не случилось. Меч не уговорить.

Соня смотрела на меня, насквозь прожигая взглядом.

– Он не тронется с места, – мне показалось, что я произношу смертный приговор. – Соня, не я решаю, обретёт ли Меч свободу, покинет ли он ножны, – тихо говорил я. – У него своя воля и свой разум. И если он сам не рвётся в бой – значит, высокие силы, вложенные в него еще до Потопа, до гибели Атлантиды и до возникновения самой человеческой расы, решили иначе. До сего дня они не ошибались… точнее, не отклонялись от раз для себя установленного. Русский Меч не стоял ни за красных, ни за белых. Ни за Петра, ни за Карла Двенадцатого. Ни за Кутузова, ни за Наполеона – под Аустерлицем. Ни за декабристов, ни за императора Николая. И сейчас… он тоже остаётся в стороне.

– Но почему, почему?! – с истовостью неофитов взмолилось три голоса разом. Соня молчала.

– Есть такая старая легенда, – медленно сказал я. – Она пришла к нам с Запада, но строчки её куда древнее, чем думают филологи. Помните детский стишок «Не было гвоздя – подкова пропала…»? Помните? Ну так вот, у этой легенды было продолжение. Жители покорённой страны вопросили жрецов… друидов, или иных посвящённых… как им обрести свободу, и получили ответ: пусть те, кто и в самом деле готовы пожертвовать жизнями за это, отдадут свою кровь, кто сколько сможет; пусть эта кровь будет собрана, и пусть будет выпарено растворённое в ней красное железо. И пусть из этого железа кузнецу выкуют гвоздь, один-единственный гвоздь, тот самый, которого не хватило, когда наступали враги. И когда у вас окажется этот гвоздь – тогда, не раньше, сможете вы одолеть врага. Нам, похоже, ещё не пришло время сковать такой.

Едва уловимое басовитое гудение – словно Меч кивнул мне, соглашаясь.

Молчание.

– Ты говорил о плате, если подъять Меч без его воли, – резко проговорила Соня.

– Говорил. Страшная это плата. Невинными жизнями – иного здесь не признают.

– Ты ещё что-то начал, Всеслав Брячеславич, да осёкся, у Меча велел спрашивать. Я спросила… увидела Питер в развалинах…

– Это значит, что помощь Меча может означать… ну, скажем, ковровые бомбардировки. Много хуже, чем в Дрездене. Тот всё-таки отстроили. А у нас может вообще ничего не остаться.

– Но Меч не откажет, ведь верно? Если им всё-таки воспользоваться?

Я вздохнул и развёл руками.

– Не ведаю. И никто не ведает.

– То есть он помогает, когда его левая пятка пожелает?! – из Сониных спутников Маша первой пришла в себя.

– Нет, не так. Но разве ты не слышала, что я говорил? О гвозде, который надо выковать?

– Ну так и что? – выпалила Машка. – Откуда мы его возьмём-то, а?! Что, надо вену вскрыть, крови напустить?! Так я согласна. И все, конечно же, согласны, верно, ребята, верно, Соня?

– Едва ли здесь всё так просто, Маха, – помертвевшим голосом ответила Соня. – Не простая кровь тут нужна. И уж, понятное дело, не через катетер откачанная. Кровь отдают те, кто погибает за правое дело, верно, Всеслав Брячеславич?

Она била безжалостно и в самую точку. Нет, не зря носила девчонка знак Чёрного Перуна, не зря…

– Верно, Соня. И нас слишком мало, чтобы выковать гвоздь. Даже если выпарить всё железо изо всей нашей крови.

– Погибнуть за правое дело… – заговорил наконец Михаил. – Ребята ведь гибнут. Надо взять Меч, пойти… на станцию…

– Нет смысла начинать, пока не накопится достаточно железа, – тихо повторил я, по-прежнему надеясь, что они поймут.

– Темните, Всеслав Брячеславич, – глухо бросила Соня, глядя на меня в упор. – Нужны смертники, герои? В них никогда не было недостатка. Сколько ребят погибло, в бою, прикрывая отход других, жертвуя собой…

– Но этого, оказывается, недостаточно.

– Почему?

– Мы не выковали недостающего гвоздя. Конь до сих пор не подкован.

– Какой конь?! – заверещала Машка. – Покажите мне его, я, гм, сама его… подкую по самое небалуйся!

– Тихо, Маха, – отрезала Соня. – Фигуру речи опознать не можешь?

– Фигура, не фигура! – отмахнулась Машка. – Может, это вообще всё враки. Может, и нет никаких чудесных мечей, а…

– А мы тут просто так оказались? – встрял Костик.

– Пусть покажет! – воинственно потребовала Машка, уперев руки в боки. – Или станешь отмазываться, мол, такое оружие на пустяки, конечно же, не разменивается?

– А ты попробуй, – сказал я, кивнув на Меч. – Возьми да попробуй!

– А что? И возьму! – воинственно сообщила Машка. Двинулась к Мечу и безо всяких колебаний потянула за рукоять что было силы.

Признаться, я полагал, что клинок даже не дрогнет; однако вместо этого он легко выскользнул из моховых ножен, Машка даже пошатнулась.

– Ну, и что дальше? – заявила она, поворачивая Меч то так, то этак. – Я такого в музеях насмотрелась.

– Дай-ка, – вдруг нетерпеливо сказала Соня. Машка пожала плечами, отдала Меч.

Соня не примеривалась, не взвешивала клинок. Резко развернулась и коротко, без замаха рубанула по торчащему сухому стволу, давным-давно обломанному чуть повыше её головы.

Клинок со звоном отлетел от сухой лесины.

– Ну и что за… – начала было Машка, однако тотчас же осеклась.

Я подобрал оброненный Соней Меч. Привычно размахнулся.

Меч снёс верхушку сушины, словно и не встретив вообще никакой преграды.

Да, и я не забыл сказать, что толщиной этот старый ствол был в целый обхват?..

Мечу захотелось покуражиться. Я не сомневаюсь, что он слышал и понимал всё, что мы тут наговорили.

Ребята застыли. Соня медленно протянула руки, приняла у меня Меч, лаская его, словно ребёнка.

– Ну что, Маха, вложила, так сказать, персты в раны? – ехидно поинтересовался Костик.

Машка молча натянула кепку ему на глаза.

– Он не хочет. Он не пойдёт, – проговорила Соня, обращаясь к ребятам. Осторожно опустила Меч на болотный мох, и клинок словно сам собой скользнул в глубину, так что торчать остался только эфес.

– Он не пойдёт, – повторила Соня. Голос её звенел, и я понял, что она сдерживается из последних сил, чтобы не расплакаться.

– Помнишь легенду о том, как король Артур доставал меч из камня? – сказал я, чтобы хоть что-то сказать. – У волшебных клинков это, похоже, распространённый обычай. Они делают только то, что сами хотят. И в руках тех, кого считают своими хранителями.

Положив Меч, Соня выпрямилась, посмотрела на него долгим взглядом: надежда в ней угасала, и теперь, похоже, действительно осталось только одно – стрелять в патрульных и подрывать фугасы на дорогах до тех пор, пока тебя саму не найдёт ответная слепая пуля.

Костик, Миша и Машка растерянно топтались рядом.

– Последствия… он пугал последствиями, – проговорила Соня. – Всё то же, всё тот же вопрос цены…

– Не только, – напомнил я. – Сейчас Меч рассёк это бревно, потому что его рассердило ваше неверие. Следующий раз он не разрубит и прутика.

– Моё неверие… – губы Сони кривились. – Какое ему, предвечному, дело до моего неверия!

– Очень большое. Разве я зря рассказывал тебе про гвоздь? Мы его не выковали.

– Я уже слышала это! – яростно бросила она, и Отец-Лес вокруг меня беспокойно поёжился.

– Значит, Чёрный Перун ошибся в тебе, если ты не поняла меня.

– Ты хочешь сказать…

– …что тем, кого ты хочешь освобождать, это вовсе не нужно, Соня Корабельникова, брат мой во Чёрном Перуне. Крови одних только героев-одиночек не хватит, чтобы выковать гвоздь.

– Но ведь… но почему…

Я опустил голову.

– Силами Титанов не играют, брат. Ты сама всё видела, Меч не пытался тебя обмануть. Ты можешь воззвать к его – и других – помощи, презрев предупреждения, – и кто знает, чем обернётся твой порыв? Какие силы, какие бедствия проложат сюда дорогу?

– Неважно! – вскинулась она. – Перед нами наш бой…

– А о тех, кому придётся взяться за автоматы – или магические посохи – после твоего поступка, ты не подумала? Невозможно не делать выбора, но принцип меньшего зла всё-таки существует. Потому что человек прежде всего хочет жить, и никто не вправе решать за него, идти ему в бой или нет. Когда он сам оставит дом и возьмёт… неважно что, дубину, топор или автомат – тогда да. Веди его на смерть, и он пойдёт с радостью. А если нет…

– Но ведь это конец… – прошептала она. – Конец всему… они же никогда не поднимутся!

Я покачал головой.

– Говорить о том, что «надо верить», любят слуги Белого Христа. Но лучшего ответа у меня сейчас нет.

«И невесть, когда будет».

– Значит, ждать? – всхлипнула Маша.

– Ждать? Нет. Каждый поступает по закону своей совести. Чёрный Перун ничего не запрещает.

– Идём отсюда, – вдруг резко бросила Соня. – Всё, что надо, мы уже узнали.

– Да, идём, – согласился я. – Что-то Отец-Лес беспокоится. Что-то не так у нас пошло…

* * *

Мокрый до нитки Ёж пробирался глухим буреломом. После того как он выбрался из гиблой трясины, дорога открылась словно сама собой. Однако чудом спасшийся Ёж не повернул к деревне, даже и не подумал остановиться, чтобы, скажем, развести огонь и обсушиться. В заплечном мешке булькало и хлюпало, единственным сухим предметом в его гардеробе (и арсенале) оставался только «кольт», но Ежа это ничуть не смущало. Оружие он сжимал в правой руке, левая судорожно сомкнулась на золотом крестике. Губы Ежа шевелились – он шептал молитвы, все, какие только знал. И одновременно – его переполняла радость. Нет, «радость» – это неправильное слово. Счастье, экстаз, достижение последнего абсолюта, за которым уже ничего не может последовать.

Вера стала знанием.

Ради одного этого стоит не то что жить, а совершить невозможное. Ради этого стоит претерпеть любые пытки, пройти сквозь любые муки. Раньше Ёж дивился первохристианам, которых бросали на поживу львам и тиграм, развлекая римскую чернь кровавыми игрищами; сейчас он их понимал. Они так же, как и он, не верили, а знали.

Нужно немногое. Сущая безделица, если быть точным. Вполне по плечу ему, Ежу.

Он не колебался и не сомневался. Всё, что он содеял, – увидено, взвешено и оценено. И прощено, потому как кто сейчас без греха?..

Лес ещё пытался сопротивляться. Корни норовили подсунуться под ноги, деревья тщились заслонить дорогу, кусты – сплести на его пути непроходимую завесу. Но разве может эта мелкая нечисть, что попущением Его ещё сохранилась в этих глухих местах, разве могут мелкие бесы встать на пути у того, кто…

Стоп, стоп, стоп. Гордыня – смертный грех. Получив прощение за старое, не стоит громоздить нового, – в лихорадочном возбуждении думал Ёж. Тем более что Он действительно всё видит и всё знает.

Ёж точно знал, куда он идёт, не требовалось ни компаса, ни карты. Огибая край болота, он углубился в самую чащу леса и совершенно не удивился, когда впереди заплясали целые полчища светляков, а прямо перед ним появилась негодная раба божия София со товарищи.

Богопротивный колдун, само собой, тоже оказался здесь.

Ёж знал, что ему не следует даже высовываться. Сейчас он не стал бы пижонить, расшвыривая повсюду свои визитные карточки. Один выстрел в затылок, и…

* * *

– Смотрите, там! – завизжала Машка.

Лицо Всеслава исказилось, лоб рассекло морщинами. Лес с тяжким не то скрипом, не то стоном боли разъялся, и все увидели застывшую человеческую фигуру с поднятым пистолетом. Облако светляков закружилось около него, и Соня едва успела хлопнуть Машку по руке, сбивая прицел – снайперская «эрна» недвусмысленно смотрела в грудь пришельцу.

– Ёж, ты? – вырвалось у Костика.

– Ф-фух, ну и напугал ты нас, – запинаясь, пробормотал Мишаня.

– Ёж, чертяка, – облегчённо вздохнула Соня. – Мы ж тебя пристрелить могли!..

Тот медленно опустил пистолет. Только сейчас Соня разглядела, что он мокр с головы до ног и перемазан тиной. В трясину провалился, что ли, нас догоняя?.. Но зачем он вообще тут остался, почему, отчего?

– Очень… интересно стало, чем это ты тут заняться решила, Смертушка, – натянуто проговорил Ёж, приближаясь мелкими, какими-то неуверенными шажками.

– Да вот, по лесам гуляю, – отозвалась Соня. Её голос тоже внезапно сделался натужным и неискренним. Не полагалось быть здесь никаким Ежам. Тем более, вдруг с ужасом вспомнила она, Чёрный Перун говорил об охоте… А Ёж ведь у нас, говорят, верует, и притом по-настоящему, а не «на удачу», как многие.

На Всеслава Ёж даже не покосился, словно его тут и не было. Соня заметила, как ведун как бы случайно сделал шаг, другой и очутился рядом со скрытым во мхах Мечом.

– Гуляешь… ну вот и я тоже решил погулять. – Ёж приблизился почти вплотную. – Не боишься, Соня, нечистой силы-то?

«Когда Ёж меня в последний раз звал по имени, а не прозвищем?»

– А чего ж её бояться? – вдруг мягко проговорил Всеслав. – Нечистую силу так только незнающие прозывают. Какая ж в леших нечистота? Или в полевых? Не говоря уж о водяных. Да и кикиморы, хоть их «болотными» и прозывают, себя в чистоте держат, иным людям в пример.

– То бесы, колдун, – холодно бросил Ёж. – Бесы, мелкие, злобные и нечистые.

– Не стоит попусту лесных хозяев задевать, мальчик, – голос Всеслава упал до опасно-вкрадчивого.

– Я тебе не мальчик, колдун, и от тебя указов не принимаю. Соня! Уйдём отсюда. Возьми вот это, – кивок в сторону Меча, хотя эфес совершенно скрывало высокое разнотравье, – и уйдём со мною вместе.

– Ежище, ты о чём? – удивление в голосе Сони казалось совершенно естественным.

– Сама знаешь, София. Бесовская игрушка, колдовской меч.

– Да ты, видать, фэнтези перечитался, – Костик встал рядом с Соней.

– Или в болоте перекупался, – поддержал его Миша.

– Кретины, – прошипел Ёж. – Болваны вы несчастные, слепцы жалкие! Подумайте, кого вы отринули, на чью сторону встали! Всем вам…

– Гореть в геене огненной? – спокойно докончил Всеслав. – Ерунда. Не все души – добыча твоего Христа. Есть и те, кто пойдут к старым богам, родноверским.

Вместо ответа Ёж резко вскинул руку.

Гром выстрела, неразличимо-исчезающий миг, пока свинец мчится к цели, – и Всеслав-ведун опрокинулся на спину, схватившись за левое плечо.

– Бери меч, Соня, – хладнокровно проговорил Ёж. – Мне было откровение. Я говорил с Ним. Ему нужен бесовский клинок как свидетельство нашего раскаяния. Возьми и пойдём!

– Сам возьми, коль нужда есть. – Соня-Смерть не сдвинулась с места.

– Вы, там, не шевелиться! Оружие бросить, и без глупостей у меня! – рявкнул Ёж на Сониных спутников.

– Не перечьте, делайте, как он сказал, – прежним мёртвым голосом проговорила Соня.

– Вот! Это дело, давно бы так, – одобрил Ёж, видя, как Миша, Костик и Маша нехотя разоружаются. – Соня! Не мешкай. Бери железку нечистого! А колдун своё получил. И так с каждым случится, кто…

– Я беру меч, Ёж, – спокойно перебила его Соня. – Вот, смотри, нагибаюсь… беру… выпрямляюсь…

В следующий миг клинок снизу вверх плашмя ударил по сжимавшей пистолет руке Ежа, он взвыл, выронил оружие, упал на колени, и тогда Соня от всей души обрушила меч (всё так же, плашмя) ему на затылок.

Былой товарищ молча рухнул лицом в мох.

Сонина ладонь раскрылась, эфес выскользнул, сама она упала на колени.

Машка, Костик и Миша бросились к ней.

– Не меня! – оттолкнула она их. – Его… ему помогите! – толчок в сторону неподвижного Всеслава.

Всю дорогу назад шли в молчании. И вроде недалёк путь, а когда пришли домой, над краем леса уже встала заря.

Ребята казались бледными тенями. Каждый из них смотрел сейчас глубоко-глубоко в себя, и один Чёрный Перун ведает, что открывалось им в тех глубинах. Молча попили чаю. Молча повозились с рюкзаками, что-то доставая и перекладывая. Молча стали готовиться к дороге.

А потом над деревней пролетел вертолет.

– «Апач»! – взвизгнула Маша. – Что они…

– По нашу душу, стало быть, – сузив глаза, процедила Соня сквозь зубы. – Не зря я вам про рейнджеров толковала… наверное, думают, у нас тут база…

Второй вертолёт. Судя по шуму, транспортник. Третий, четвёртый…

– Будут прочёсывать, – побледнел Костик.

И четыре пары глаз с отчаянной надеждой воззрились на меня. Возьми Меч. Спаси нас, мы еще так молоды, мы еще так хотим жить!

Я покачал головой.

– Не надо паники. Пока что ещё никто не стреляет. Да и непохоже, чтобы они садились.

И верно – вертолеты сделали круг над деревней и, завывая винтами, ушли дальше, за Омшу, к глухим еловым островинам среди болот, к Мохову озеру…

Я от всей души пожелал им напороться на Мохового Человека.

Ребята шумно завздыхали, хлопая друг друга по плечам, словно заведённые. Думают, что пронесло…

– Точно, те рейнджеры с вокзала… Ой, Сонька, да что ж теперь с тобой будет? Выходит, тебе ж в город возвращаться нельзя… и батька твой…

– Папа всегда к этому готов, – сухо и гордо отрезала Соня. – Всё равно надо возвращаться. В Питере спрятаться легче, чем тут. Вот только как добираться…

– Лесами пойдём, – пожал плечами Костик.

– Надо круга дать, выйти к железке, что от Неболчей к Любытину, и до Окуловки, – подхватил Миша.

О Мече они уже старательно не вспоминали.

– Ребята, – сказал я. – Ребята… вам нельзя никуда идти. Скорее всего, оцеплен уже весь район… ваши фамилии и физиономии на всех станциях, на всех сканерах. Даже если вы – лесами – и доберётесь до Питера, долго вам не продержаться. И отец твой, Соня…

– Он от меня отречётся, – пожала она плечами. – Он на хорошем счету, мы специально организовали пару провалов, чтобы ему верили. Оружие отдавали, склады, явки… только без людей, конечно. А квартира у меня своя есть. И документы добудем, нашим уже делали так. Нет, Всеслав-ведун, это наша война, и мы с неё, – она покачала головой, – в отставку не подадим.

Гордо вскинула голову.

– Понимаю, что ты сказать хочешь. Мол, оставайтесь здесь, будете в безопасности… Нет, ведун, мы уж лучше пойдём. Гвоздь выковывать. Я ведь так понимаю… чашку под рану подставлять не нужно?

Она всё схватывала с полуслова, с полумысли даже. Ах, какого воина терял, безнадёжно терял Чёрный Перун!

– Соня, Маша, мальчики… Вас убьют. Вокруг деревни – кольцо. Они будут прочёсывать всё подряд.

– Значит, если они найдут нас в деревне, шансов у нас не будет совсем, – пожала она плечами. – В лесу через цепь прорваться можно. Я знаю все приемы.

Кажется, я мог задержать их только силой.

Однако – будь прокляты и эта мудрость, и эти видения! – я словно наяву видел этот самый гвоздь, ало-ржавого цвета, словно и в самом деле состоящий из засохшей крови, медленно поворачивающийся перед моим внутренним взором; я понял, что он уже куётся, куётся не здесь, в потаённых, сокрытых даже от меня кузницах неведомыми мастерами, – чтобы им был бы подкован конь моего Бога в тот день, когда эта земля захочет стать свободной. По-настоящему захочет.

И кровь этих четверых вся, без остатка, уйдёт в этот гвоздь. И кто может сказать – не завершит ли это его?..

– Хорошо, – сказал я. – Раз так… я пойду с вами. Нас скорее всего убьют… но я всё равно иду. Я не возьму с собой Меч… И, если нас ещё не призовёт к себе Чёрный Перун, постараюсь довести до города. И потом… я тоже буду с вами. Всё, ничего не хочу больше слушать!

И, обрывая их возражения, открыл потайной ящик, где, хитро спрятанный от всей современной машинерии, лежал потрёпанный, поцарапанный, видавший виды «АКМ».

* * *

И кузнецы в сокрытой от праздных взоров кузне на окраине незримого Китежа дружно взмахнули молотами, когда тишину леса над зелёным берегом Рыбины взорвали первые автоматные очереди.

«Si quis potuerit Attila pugnante otio ferre, sepultus est».[12]

Сентябрь, 1997. Даллас

Рассказ пса

Позвольте представиться – Бертран. Кажется, именно так положено начинать рассказы у вас, людей. Я, Бертран, – русский волкодав. И не говорите мне, что такой породы не существует. Я – вот он. И беру любого волка по месту. Ну… или почти любого. Потому что есть один, Белый, с которым мне не справиться. Как, впрочем, и ему со мной. Мы оба знаем, что наш бой окончится смертью обоих соперников, и потому не слишком стремимся к встрече. Равно как и избегаем особо сильно влезать в дела друг друга.

Простите, отвлёкся. Что называется, наболело.

Мы живём за городом. Не люблю городов, там трудно охранять. Бетон мёртв, из него ушла вся жизнь, он не может говорить. Запахи – это еще не всё, что нужно нам, собакам.

Дом наш стоит на высоком речном берегу. Холм господствует над всей окрестностью, и, даже просто лёжа в теньке подле крыльца, я отлично вижу и дальний лес, и петляющую просёлочную дорогу, старые сенные сараи, амбары, риги, ныне давно позаброшенные и медленно разваливающиеся.

Опасное место, нехорошее. Это вам скажет любая дворовая шавка.

Да, и не удивляйтесь, что я умею говорить. Я ж, как-никак, не совсем простой пёс. Все, кто живёт в нашем доме, умеют говорить. Даже малышка Саша, хотя ей всего годик и она едва может ходить.

Чуть не забыл – в начале рассказа нужна же «экспозиция», то есть перечисление всех действующих лиц. Под моей охраной сейчас Хозяин (впрочем, я зову его Другом – он и в самом деле Друг, а не владелец. И может говорить со мной. По-настоящему), Хозяйка – Соня, она тоже не любит, когда ее зовут Хозяйкой; а также четверо их детей – Ратибор, Михаил, Катя, всеобщая любимица, и Саша, но она ещё слишком мала.

Это что касается людей.

Пошли дальше. Лошади – Буран и Энергия. Орка и Миг, пара борзых. С ними Друг порой охотится в полях по осени. Орка и Миг благородных кровей и знают, что такое воспитание. Мой авторитет они под сомнение не ставят, особенно Миг. В ответ я никогда не посягал и не посягну на Орку, хотя она девушка хоть куда.

Ещё пара кроликов Иван да Марья – я долго гадал, зачем они тут, пока… впрочем, обо всём по порядку.

Ворон Тимофей – в бою от него проку не так много, но когда поднаваливаются Крылатые, он просто незаменим. Видит он порой даже глубже кошек. А память его хранит все мыслимые и немыслимые бои, в которых нам и нашим предкам приходилось сходиться врукопашную с врагом.

Ну и наконец мои партнёры. Миа и Файзер. Кошка и кот. Больная тема, что называется.

Поймите меня правильно, я – пёс. Ненависть моего рода к котам идёт со столь глубокой древности, что даже способные помнить кровью не могут в точности дать ответ, когда же это началось и что, собственно говоря, послужило толчком к распре. Помирило нас только общее дело. Думаю, что без него мы, псы, успешно свели бы кошачий поганый род на нет.

Но теперь мы друг без друга не можем. Ни мы без них, ни они без нас. Вот такое смешное положение… Потому что каждый видит своё. И бороться может со своим. И всегда найдётся враг, который одолеет нас, если мы поодиночке.

Я знаю, что Хозяин долго выбирал место для этого дома. Тогда у него были другие кошки. Они старались и, ничего не могу сказать, наверное, выбрали и в самом деле лучшее. Миа со мной не согласна, но покажите мне кошку, которая бы согласилась, что её предшественница в чём-то её превосходит!

В городе мы бы, наверное, не устояли. Но и тут жизнь у нас не сахар. В пяти километрах (да-да, не удивляйтесь, мне знакомы человеческие меры), за рекой, – старые, заброшенные скотобойни. В четырёх километрах к югу и, к сожалению, на нашей стороне реки – человеческое уже кладбище с небольшой церковью, тоже покинутое. В двенадцати километрах, за лесом, начинаются чёрные гнилые топи, куда не пойду даже я. Даже вместе с Белым, и это единственное, в чём мы с ним соглашаемся сразу и без споров.

Сейчас вечер. Тихий летний вечер. Над рекой суматошно мечутся толкунцы, поплёскивает выбравшаяся на кормёжку рыба. Я лежу на высоком крыльце, уронив морду на лапы. Со стороны может показаться, что я сплю. Но, само собой, это не так. У меня недоброе предчувствие. Назовите это собачьей интуицией. Я почти что уверен, что у нас будут сегодня гости.

Хозяин тоже встревожен. Раньше обычного попросил вернуться домой мальчишек. Сказал Хозяйке, чтобы не отходила далеко от дома. О чем-то пошептался с Иваном и Марьей – кролики ужасные трусишки, но чутьё на опасность у них непревзойдённое. Буран волновался в стойле, тоже просился в бой – но его время ещё не настало. Энергия постаралась его успокоить, но куда там! Позвала меня, но я только покачал головой. Буран настолько горд и своенравен, что признаёт только хозяйские доводы.

– Бертран! – это вновь Энергия. После того, как я расправился с кикиморой, явившейся заездить кобылу насмерть, лошадь преисполнилась ко мне большого уважения. – Берт, ты тоже чувствуешь?..

Кони видят и ощущают незримый мир не хуже нашего, но почему-то очень неуверенны в своих собственных чувствах.

Да, та кикимора… каждый мне скажет – совсем ты, Берти, из ума выжил, на живодёрню, мол, пора. Конечно, обычные кикиморы к лошадям и близко не подойдут, это могут домовые озоровать, овинники там или ещё кто, а кикимора – совсем другое.

Правильно мне скажут. Только у нас тут всё неправильное. И кикиморы в том числе. Наши кикиморы пряжу не спрядут. Напротив, так и норовят украсть кого-то из девчонок. Ну а если не удаётся (и не удастся, добавлю, покуда я тут на страже стою) – так хоть на конях злость сорвать…

Я приподнял голову и вновь уронил. Ну конечно, я чувствую. Смешно было б не чувствовать. Но вот хотел бы я знать, где эти кошки?! Где эти дармоеды?..

Стоп, Берт, ты несправедлив. Нехорошо так думать о собственных боевых товарищах.

– Берт!..

– Энн, помолчи, – нехотя сказал я. Каждое моё слово далеко разносится. Куда дальше, чем мне хотелось бы. Нет нужды лишний раз давать о себе весть… тем, кому не следует.

В тот же миг я напрягся. Потому что на крыльце появился Хозяин. На меня он не смотрел, его встревожил Буран. А может, Хозяин уловил наш с Энергией разговор.

Жёсткие, сильные пальцы Хозяина мимоходом коснулись моей головы, и я позволил себе зажмуриться от удовольствия. Никакая кость, никакое лакомство с этим всё равно не сравнится. Никогда и ни за что.

– Смотри внимательно, Берт, – услыхал я. – Сегодня такая ночь… хотя вроде бы и не с чего.

– А меч, Хозяин? – осторожно напомнил я. Само собой, не слышимыми обычному человеческому уху словами. – Меч, что Ратибору вырезали да заклинали на ясном солнышке?

– Умный ты… не по годам, – Хозяин усмехнулся, но вовсе не зло и не обидно. – Конечно, после такого обряда должны прийти. Но – не те и не в таком числе; так что смотри в оба, друг. На тебя я только и полагаюсь.

Я понял, что хочу немедля умереть за Него.

– Нет, вот этого, пожалуйста, не надо, – рука словно вновь коснулась моего затылка. – Что я без тебя делать стану? Кто дом в руках держать будет? Кто Соне и детям опорой будет? Кто их защитит-оборонит? А? Ладно, не будем… надо эту ночь простоять-продержаться…

Хозяин сбежал с крыльца, направился к конюшне – успокоить мятущегося Бурана. Я остался лежать.

Мой Хозяин сильнее всех на свете, но с некоторых пор не может, увы, видеть всё так хорошо, как прежде. Его ранили, когда меня ещё не было с ним – уж я-то, будьте уверены, подобного бы не допустил. Скорее бы сам погиб. И вот приходится ночью выходить нам. Псам и кошкам.

– И, ка-ар, воронам!

– Опять? – рыкнул я на Тимофея. – Сколько раз тебе говорено, птица дерзкая, – не смей меня читать! Я тебе не человек. Соображение иметь надобно!

– Ладно тебе, ка-ар, кар! Уж и не пошути. Мне вас, юнцов, и читать не надо. Всё как под крылом.

– Кому сказано, прекрати! Вот ужо погоди, прорежу тебе хвост! Гляди в оба, Тимофей, сегодня весёлая нам ночка предстоит…

– Кого учить вздумал, молодой? Да я всё это, если хочешь знать, насквозь вижу. Всё и так знаю!

Я не стерпел. Тимофей, конечно, всем воронам ворон, но порой и его тоже заносит.

– А коли знаешь, – медленно сказал я, глядя ему прямо в глаза, – тогда скажи, где мне засесть? Так, чтобы сразу по месту и за глотку взять? Чтобы никто не добрался бы ни до Ратибора, ни до Кати? Молчишь, вещун? Что, язык проглотил?

– Ка-ар, кар, нанялся я тебе засидки указывать! – с деланой обидой прокаркал Тимофей и взмахнул крыльями. – И вообще недосуг мне с тобой тут болтать. Ты по сравнению со мной вообще что мошка-однодневка. Полечу в дозор, кто ж иначе вас, сирых, предупредит!..

– И за что только хозяин такого кормит, – не удержался я. – От кошек и то больше толку…

– Мррр, спасибо, Берт, – промурлыкал рядом со мной томный голосок. – Рада, что наконец-то заслужила столь высокую оценку из клыкастых твоих уст. Какая честь, подумать только!

– Миа, только ты не начинай, пожалуйста, – вздохнул я. – Что с нами сегодня со всеми сделалось?..

– Вот именно, собачимся как… как собаки, – она, конечно, не упустила случая подпустить шпильку.

– Миа!

– Ну хорошо, хорошо. Молчу. Тем более что я с тобой согласна, Берт, – ночка предстоит весёлая. Файзер с тобой обходом пойдёт. Мне от Кати нельзя отходить. Лягу у неё в ногах…

– Вот даже так? – Я поднял глаза на кошку. Миа – никакая не сиамская, а самая обыкновенная дворовая кошка – сидела и невозмутимо умывалась. Всё-таки, наверное, правду болтают, что женщины макияжу у кошек научились…

– Так, Берти, – язычок Мии ни на миг не прекращал работы. – Не знаю, кто придёт, но что придут – точно. У Ивана не спрашивал?

– Нет пока…

– А ты спроси. Пока они окончательно язык от страха не проглотили. Кролики такое лучше нас чувствуют.

– А Катя…

– К ней сегодня придут, Берт. Я уверена. Семь лет, самое то утащить. Сам ведь знаешь, какой за неё выкуп попросят.

– Знаю. Но Хозяин скорее сам себя им отдаст, чем такой выкуп.

– Кате это не поможет, – возразила кошка. – Смотри, гляди в оба, Большой Брат. На тебя вся надежда.

Я изумленно воззрился на Мию. Редко, ох редко удостаиваемся мы, псы, этих слов – Большой Брат – из кошачьих уст!

– Верно ты всё услышал, – серьёзно, без обычного своего сарказма сказала Миа. – Нам сегодня на тебя надеяться надо.

– Не каркай, тут Тимофей уже пролетал, откаркал своё…

– Я не каркаю, – возразила кошка. – Так просто всё неудачно сложилось. Меч Ратибора в заповедном бору вырезали? – вырезали. Обряды творили, слова тайные говорили? – говорили. Так чего ж хотите? Раньше думать надо было, – закончила она. Надо сказать, высокомерно.

– Умна ты больно, воротник на лапах, – проворчал я. – Сама ведь знаешь – наш Хозяин от раны не оправился ещё. Счастье, что вообще жив остался и себя помнит.

– Знаю. Могла бы сама справиться – будь уверен, никого не позвала. Мы, кошки, может, и не самые сильные, но зато самые…

– Знаю. – Я поднялся. Лежать больше мочи не было. Растревожили, разбередили, эх… пойти на самом деле к кроликам?

Муторно на душе было. Тягостно и противно. Нам, собакам, так нельзя. Мы должны чётко знать, что и как делать. Брать, к примеру, по месту и валить с последующим загрызанием. Или без оного. Уж как Хозяин скажет.

Сбежал с крыльца, тронулся в обход. Солнце опускается, краешком уже коснулось заречного леса. Благодать несказанная, развалиться бы сейчас, покататься по травке, или – напротив – с Хозяином в ночное отправиться, потому как я не только по волку, я и по птице боровой запросто работать могу…

Извините, расхвастался. Да и на охоту в августе по ночам не ходят. Только по весне, на ток, но туда собак не берут.

Двор у нас большой. Обнесён прочным и крепким забором. Раньше, Хозяин говорил, он жил совсем не так. Когда дружил со всеми, кого нынче только я да кошки видят, а кролики с Тимофеем и лошади чуют.

Конечно, раньше нас защищал бы не только забор. А теперь…

Я сунул морду в траву и неспешно затрусил вдоль череды серых штакетин.

Запахи. Запахи. Запахи. Мелкие зверюшки, разные пахучести, есть полезные, есть вредные, есть…

Я замер, словно вкопанный.

Дыра. Дыра под забором. Небольшая, землеройка и то едва протиснется. Но тут прошла – вернее, тут прошли – отнюдь не землеройки.

Геббеты. Я их не увижу, я могу только учуять их след – разглядеть их в силах только Миа или её толстый дружок Файзер.

Не сдержался, зарычал. Вовремя опомнился. И сделал так, что мой рык услыхали все. И Хозяин. И Соня. И мальчишки, Ратибор со Святославом, не расстающиеся с новеньким деревянным мечом, и Катя, и кролики, Иван с Марьей, и нахал Тимофей высоко над полями, и кони в специально не запертой конюшне, и выдержанные, хладнокровные Орка с Мигом…

Услышали все.

Тревога! Враг у ворот! Тревога!

Да еще и геббеты. Ненавижу геббетов. Отвратительные твари, не имеющие даже толкового места, по которому их можно взять. Прошли, пролезли, проскользнули!

А кошки тоже хороши – куда, спрашивается, смотрели?! Я геббичий ход не учую и не усмотрю, пока уже поздно не станет. Вот как сейчас, например. И длинноухие туда же – они-то просто обязаны были углядеть эту дырку!

От гнева я даже вновь зарычал.

Дорожка незримого для человечьих глаз серого пепла, окружённая пожухлыми стеблями травы, вела прямо к дому.

Я ощутил, что шерсть у меня на загривке встаёт дыбом. Геббеты проникли в сад задолго до заката. Когда никто не ожидал их прорыва. И теперь затаились где-то в сумраке, ожидая, пока не взойдёт Волчье Солнце, Солнце Мёртвых, и мерзкие твари, как и сотни, тысячи собачьих жизней назад, займутся любимым делом – кражей детей.

И хорошо, если проскочили только геббеты…

Я рванулся так, словно передо мной возник во плоти тот самый Белый Волк. Чёткие следы шли, никуда не сворачивая, прямо к узкому продуху подпола.

Да ну что же это такое – они уже внутри?! Где Миа, где Файзер, где все?!

От конюшни уже бежал Хозяин, за ним следом – Орка и Миг.

Это уже серьёзно. Обычно борзые в наших битвах появляются, когда врагу уже сломали спину и требуются свежие силы довершить разгром. Значит, дело на самом деле плохо, если их позвали в самом начале…

– Бертран! – крикнул мне Миг. – Веди, Берт!..

Легко сказать – веди. Знать бы только – куда.

– Где они, Берт? – это уже Хозяин.

– В подполе, – ответил я. – Геббеты.

У него дернулась щека.

– Много?

– Судя по следу – дюжина. Кагал.

– Кагал… – повторил он, зло прищурившись. – На Мию вся надежда…

Мы все четверо ворвались на крыльцо. Над головой у меня захлопали крылья Тимофея. Толку от тебя теперь, всезнайка хренов…

Выстрел наверху. Второй. Третий. Миг тишины.

И тут в уши рванулся отчаянный вопль Сони.

Чтобы Хозяйка закричала – небо должно было начать рушиться на землю. Сколько я себя помню – Хозяйка никогда не повысила ни на кого голоса, никогда не лишилась самообладания; ее хладнокровию позавидовал бы и сам Белый Волк.

Дверь распахнулась сама – кажется, это постарался кто-то из кошек; значит, мельком подумал я, живы. И то, как говорится, косточка.

Мы всей гурьбой бросились по широкой лестнице на второй этаж, откуда раздался крик. Уже на ступенях я почувствовал, как глаза начинает заливать красным, а дыхание пресекается. Геббеты не теряли времени даром.

Вот начали змеями извиваться под лапами ступени, вот выгнулись стены, вот чудовищные морды полезли прямо из них – дом вспухал от рвущейся в него со всех сторон нечисти. Геббеты – не самые сильные бойцы, но они открывают проход остальным. И потому мы не имели права пропускать их внутрь.

Не имели – а всё же пропустили…

Мускулы мои, казалось, разорвутся, когда я молча вытянулся в последнем прыжке.

Я уже видел всё. Распахнутую дверь Катиной комнаты. Замершую Хозяйку Соню с пистолетом в руке – но на геббетов не действуют даже серебряные пули, это, в конце концов, не вампиры. Она не могла ничего сделать. Но и стоять тоже не могла. Предпочитала погибнуть, сражаясь.

А на пороге детской катались, свившись в дикий клубок, Файзер и три змеевидных серо-зелёных тела, длиной и толщиной в руку взрослого человека, но с карикатурными морщинистыми личиками, четырьмя верхними и четырьмя нижними конечностями. Из-под толстых вывернутых губ торчали снежно-белые иголки клыков; но геббеты опасны отнюдь не клыками…

И Орка, и Миг опередили Хозяина. Но, разумеется, не меня. Я опустился прямо на дерущихся, и мне хватило одного мига, чтобы понять – дело нашего котяры плохо.

Впрочем, тут справятся без меня. Прости, Файзер, надеюсь, это будет означать просто пару лишних ран…

Я не мог терять ни секунды. Файзер и Миа, молодцы, сделали геббетов видимыми. Сделали, сцепившись с ними.

Дверь! И яростное, отчаянное шипение Мии оттуда.

Мне потребовался второй прыжок. Мимоходом полоснул одного из подвернушихся геббетов когтями.

Детская была битком забита геббетами. Их тени сновали по потолку и стенам, совершенно независимые от своих хозяев, и казалось, что вся комната кишмя кишит серыми отвратительными змеями. Ненавижу змей. Почти так же сильно, как и кошек. Ни одной гадюке ни разу не удалось меня зацепить – как, кстати, и ни одной кошке, даже коронным их и подлым приёмчиком – лапой с выпущенными когтями по носу.

Катя забилась в самый угол кровати, судорожно прижимая к себе насмерть перепуганного крольчонка. У ног девочки застыла Миа – с поднятым, подрагивающим хвостом и оскаленными зубами. Она собиралась драться насмерть. Она приготовилась умирать за свою маленькую хозяйку, и я в тот миг не мог не почувствовать уважения к этой наглой и бесцеремонной особе. Меховому воротнику на лапах.

Шерсть на Мие встала дыбом, спина выгнулась. От подрагивающего хвоста медленно растекались тёмные волны Силы.

Предел кошачьей магии. Магии, которую не переживёшь.

Геббеты так и не дерзнули напасть на приготовившуюся к смерти. Они растерялись, потеряли драгоценную секунду-другую, которых как раз хватило мне, чтобы ворваться в самую их гущу и пустить в ход зубы с когтями.

Да, мы, собаки, не можем видеть или чуять самих геббетов. Только их след и то не слишком свежий. Но зато именно наши клыки – самое действенное оружие против этих детокрадов.

Я знал, что времени у меня очень мало. Геббеты уже успели сделать своё чёрное дело. Кто-то жутко завывал на чердаке, и с проседающего потолка сыпалась штукатурка. Словно дом, подобно большому псу, истекал белой кровью.

Р-раз – и мои челюсти сомкнулись поперёк спины сдавленно вякнувшего геббета. На вкус эти твари отвратительны и больше всего напоминают печную золу. Бррр.

Тело геббета развалилось надвое.

Раз.

И два. И три. И четыре…

Трупы истаивали чёрным вонючим дымом.

Перед дверью клацнули зубы Орки. Надеюсь, что за Файзера больше не надо бояться.

– Берт! – Миа взвыла не хуже подруги Белого Волка.

Геббеты сегодня казались гораздо резвее. Они бросились на меня сзади. И притом все разом. Они сами и их тени. Я присел, оттолкнулся, оказавшись у них сбоку. Полоснул зубами, удачно, захватил сразу двоих. У меня на боку повисла целая гирлянда геббетов, острые иголки их клыков впились мне в шкуру; упал, перекатился через спину, раздавив гадов.

В комнату ворвались Орка и Миг, и мне стало полегче. Уцелевшие геббеты заверещали, стены и потолок заколебались, воздух наполнился красной дымкой.

Я сообразил, кого они пытаются вызвать. Вызвать, жертвуя собой, и мне стало плохо.

Мы прыгнули все разом. Я, Орка и Миг. Через порог перевалился окровавленный Файзер, что-то зашипел, махнул лапой с выпущенными когтями, взмяукнула от боли Миа – кажется, коты сообразили наконец, что псы сделали, как обычно, всю грязную работу и настала пора поработать им – не дать геббетам открыть сюда дорогу по-настоящему крупной нечисти.

Где же Хозяин и Хозяйка? Хотя им сейчас не до нас. Их бой – там, где наши клыки и когти ничего не значат. Где ничего не значит даже кошачья магия, и эта мысль отчего-то доставляет мне определённое наслаждение.

Втроём мы расшвыряли геббетов, как котят. Стремительная, точно коршун, Орка перехватила последнего, попытавшегося улизнуть по собственному следу. Мы остановились – но за нами кот и кошка отчаянно шипели и били лапами по воздуху, словно сражаясь с кем-то невидимым.

И всё гуще становилась алая дымка.

Только теперь я заметил, что Катя лежит на кровати неподвижно, лицом вниз, волосы рассыпались в беспорядке, а крольчонок лижет язычком её щёку, словно пытаясь привести в чувство.

– Берт! – отчаянно закричала Миа. – Мы… не удержим…

Стена и потолок лопнули, словно кожа перезревшей дыни. Я увидел нечто ярко-алое, чешуйчатое, увенчанное короной внушительных рогов над отвратительно свиной рожей.

Геббеты таки погибли не напрасно…

Файзер, шипя, бросился твари под копыта – и отлетел в сторону, шмякнувшись о стену, точно меховой мячик. Миа прыгнула, метя когтями в маленькие заплывшие глазки, – взмах когтистой длани отмёл её в сторону.

Существо расхохоталось. И шагнуло к Кате.

– Никогда!

Кажется, мы взвыли все трое вместе. Пришла пора умирать, псы. В честном бою за нашу маленькую хозяйку. И не только.

– Собаки, – сказало существо, с усмешкой глядя на нас. – Верные псы. Преданные до смерти своим хозяевам. Не умеющие и не могущие ничего другого. Я могла бы уничтожить вас в один миг. Но я уважаю смелость, даже если это смелость врагов. Предлагаю вам выбор – уйти отсюда и быть свободными. Не служить ни мне, ни людям, никому. Жить, как тот Белый Волк, которого страшишься даже ты, Бертран.

Я никого не страшусь. Ты лжёшь.

– Три секунды на размышление, – равнодушно сказало существо.

Ни я, ни Орка, ни Миг не колебались и доли мгновения. Мы – псы. Мы не предаём Хозяев. Если нам суждено умереть, умрём с честью. Мы не поворачиваемся спиной к смерти. Мы всегда смотрим ей в глаза и берём за глотку. До последнего мига, за который мы сражаемся.

Мы ринулись одновременно. Орка – на одно запястье, Миг – на другое. Я прыгнул на грудь. У меня был только один шанс – вцепиться твари в глотку. Потом пусть хоть рвут на куски.

Ледяная колючая стена встретила меня в воздухе. Боль мириадом свирепых игл впилась в каждую клеточку моего тела, я отлетел в сторону, ударился спиной и боком о стену, не чувствуя боли, вскочил, видя, что окровавленная Орка уже распростёрлась на полу, а Мига отшвырнуло к самому порогу.

– Умрите, идиоты, – бросило нам существо.

Оно повернулось к Кате… и в тот же миг взвыло от жгучей, невыносимой боли так, что на меня посыпалась дранка.

Ратибор.

Ратибор с новеньким, только сегодня вырезанным по всем древним правилам деревянным мечом. Мечом не простым, а с зачарованного дуба, посвящённого…

Остриё вошло твари под правое нижнее ребро, пробило насквозь и, окровавленное, высунулось из левого бока.

Воя, тварь повернулась. Тёмная кровь хлестала из раны, дымилась, вскипала пузырями.

Надо встать, подумал кто-то внутри моей головы. Надо встать, Берт, и взять её по месту. Мальчик не выдержит.

Однако Ратибор стоял. Не отпуская рукояти своего деревянного меча, несмотря на то, что руку заливала горячая, почти что кипящая нечистая кровь. Держал оружие и смотрел твари прямо в глаза.

– Ты не пройдёшь.

Существо дёрнулось. Потом ещё раз. Оно уже не думало о том, чтобы кого-то похищать. Оно помышляло только о спасении. И на это сил у него должно было хватить.

Не знаю, как я поднялся. Задних лап я вообще не чувствовал. Не знаю, какая сила подняла меня в воздух и швырнула, словно камень, вперёд – на горло моего врага.

На сей раз ледяного щита уже не было. Мои клыки вонзились в неподатливое жёсткое мясо, покрытое сверху плотной костяной чешуёй. Я прокусил жилу, рот наполнился кислой жгучей кровью, уши раздирал вой, но это было сладко – предсмертный вой врага. На глотке которого сомкнуты твои зубы…

Но бестия оказалась слишком сильна. Отпихнула Ратибора. Взвыв от боли ожога, вырвала из раны и тотчас отбросила деревянный меч. Стряхнула меня, вместе с изрядным куском мяса и чешуи из собственной шеи. И, завывая, шагнула прямо в гнущуюся, раздающуюся в стороны стену.

Клак. Стена сомкнулась. Я лежал рядом с Мией и, кажется, наяву видел тот самый коридор, пройти которым предстоит всем псам. Кто-то из нас верит, что в конце его тебя будет ждать Хозяин, и ты уже не расстанешься с ним никогда.

Не знаю. Боюсь, что это не так. Но, само собой, держу подобные мысли при себе.

Кажется, настала пора проверить это самому, Берти…

Наплывала темнота, нарастала в чистом небе низкая грозовая туча, несла бесчисленные молнии и громы, и в самом сердце этой тучи плыл я, чтобы стать тем самым громом и той самой молнией, готовой поразить врагов моего Хозяина, и уже я приготовился и перестал чувствовать боль, и серая воронка на самом деле закружилась передо мной, и я приготовился двинуться туда, к самому её центру, где – всё-таки хочется верить – меня будет ждать Хозяин, но…

– Берт!

Это был его голос. Я знал, что он зовёт. Но нет, слишком поздно. Я уже ухожу, Хозяин. Жди меня по ту сторону тёмного коридора. Я постараюсь не задерживаться.

– Нет, Берт! Соня, парни! Ты, Миа! Держите его, все вместе, все!

Прости, Хозяин. Я понимаю, ты рассердишься. Я не могу явиться на твой зов. Но я уже слишком далеко. Геббеты открыли врата врагу, с которым я не смог справиться.

– Берт! Не уходи! Не уходи, слышишь!

Это Хозяйка Соня. Ты тоже прости меня. Я старался быть хорошим псом. Ты всегда хвалила и ласкала меня. Я любил класть голову тебе на колени, когда ты читала ваши людские книжки, и тогда ты медленно почёсывала меня за ухом.

И тут из тумана передо мной, тумана, что покрывал вход в тот самый туннель, из которого нет возврата, вынырнула маленькая тень. Тень с парой длинных прижатых к голове ушек.

Я невольно вгляделся.

Крольчонок. У него не было ещё даже имени. Тот самый, с которым возилась Катя.

– Дядя Берт! – пропищал он. – Дядя Берт, мне страшно. Я… потерялся. Где мама? Хочу к маме. Ты можешь меня отвести?..

Я? Я бы с радостью, малыш. Но по этой дороге идут только «туда».

– Дядя Берт? Почему ты молчишь? Ой, ой, мне страшно…

– Хорошо, малыш, – я ужасно удивился, что у меня получилось это произнести. – Я… попробую.

Он прижался ко мне. Пушистый весь такой и тёплый. Дрожащий комочек, который уместится на моей лапе. Я осторожно взял его зубами за загривок, поднял. Попытался повернуть голову. И увидел вдали, далеко-далеко, неярко мерцающий свет. Головы. Лица.

Хозяин, Хозяйка. Ратибор и Святослав. Миа. Файзер. Орка. Миг. Они ждали меня. А я должен был, обязательно должен был донести этого несчастного крольчонка. Потому что я – русский волкодав. И этим всё сказано.

Мы шли, и я не видел того, что стлалось мне под лапы. Свет медленно приближался, я приближался к нему, ко мне возвращались чувства, и в первую очередь возвращалась боль.

Каждый шаг давался так, словно на мне висела чёртова дюжина геббетов. Но всё-таки я шёл и не разжимал зубов, в которых неподвижно, словно тряпочка, висел тот самый злополучный крольчонок.

Я не мог не идти, потому что надо же вытащить бедолагу из этого жуткого места! Да и Марья с Иваном небось мучаются. Враки это всё, будто у них, кроликов, столько детей, что они их и не различают. Различают, и еще как…

И мы дошли.

Примечания

1

Презрите эти собравшиеся здесь разноязыкие племена: признак страха – защищаться союзными силами (лат.).

2

Стихи Константина Симонова.

3

Чем ты тут занят? (англ. сленг)

4

Что тут происходит, понимаешь, о чём я? (англ. сленг)

5

У неё классная задница (англ. сленг).

6

Заткнись, приятель, и не раздражай меня! (англ. сленг)

7

Отвали и дай мне посмотреть. Я должен это проверить… (англ. сленг)

8

Почему ты мне не позвонила? Я бы тоже хотел поехать (англ.).

9

Я пытаюсь организовать приезд моей мамы. Я думал, было б хорошо, если б вы с ней увиделись (англ.).

10

Ничего личного, миледи. Знаете, проблема в том, что вы – это болезнь, а ваш покорный слуга – всего лишь лекарство (англ.).

11

Строчка Игоря Кобзева из поэмы «Витязи».

12

«Кто может пребывать в покое, если Аттила сражается, тот уже похоронен» (лат.). – Аттила, король гуннов, из речи на Каталунских полях.

Content

Ник Перумов
Я, Всеслав (сборник)

Русский Меч

Выпарь железо из крови…

Рассказ пса

Примечания